Басов Александр Юрьевич

Союз Верных — Остгренц (СИ)

БАСОВ

Александр Юрьевич.

ПОТУСКНЕВШАЯ ЖЕМЧУЖИНА

Книга вторая.

СОЮЗ ВЕРНЫХ

том второй.

ОСТГРЕНЦ

© Басов А.Ю, 2017.

© «СамИздат», 2017.

® Все права защищены.

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

.

Биение о стекло крыльев маленькой ночной бабочки прогнало и без того неглубокий сон. Человек приподнялся на подушках и взглянул на прикроватный столик, где стояла зажжённая свеча. Она не догорела и до половины, а значит, до рассвета оставалась ещё уйма времени. Человек вздохнул, принялся рассматривать остов над кроватью, где должен был крепиться балдахин. Остов напоминал стропила крыши, на которые ещё не успели уложить черепицу. Балдахины человек не любил. Он приказал его снять в тот самый день, когда впервые занял апартаменты первосвященника.

Слугам это показалось обычной прихотью, но такое желание имело под собой вполне реальную почву — человек не переносил замкнутых пространств. Он отдавал себе отчёт в том, что это изъян, и знал как называется слово, определяющее подобную разновидность людских страхов. Жить это не мешало, разве что, приходилось иногда вести переговоры в тесных помещениях. Но из этого человек, со временем, научился извлекать выгоду. Находясь там, где стены, казалось бы, давят со всех сторон, вызывая противную нервную дрожь, он начинал мыслить быстро, безошибочно и рационально, всегда добиваясь нужного результата.

Человек протянул руку к прикроватному столику, где по ночам всегда стоял кубок с водой. Напившись, он не глядя вернул кубок на место и сшиб со столика одну из многочисленных склянок с лекарством. Стоило один раз неосторожно признаться в мучившей его бессоннице, и теперь он являлся обладателем целой коллекции успокаивающих снадобий для улучшения сна.

"Сон слишком расточительная вещь", — подумал человек, поднимаясь с постели. Поднял упавшую склянку, перенёс свечу на конторку и достал оттуда письменные принадлежности. Открыв заранее припасённую толстую книгу для записей с чистыми листами, человек обмакнул перо в чернила и старательно вывел на первой странице:

Я, милостью Богов, архиепископ Остгренцский Берхард, глава Церкви Двуединого и опора Союза Верных, пишу эти строки для своего преемника, с назначением которого определюсь в ближайшее время. Непросто подобрать подходящего кандидата, способного нести тяжёлый груз ответственности не только перед людьми, но и перед Великими Богами. Вокруг меня много достойных, и каждый из них мог бы претендовать на пост первосвященника. Все они по-своему хороши, но глава Церкви Двуединого должен обладать разносторонними талантами, которые редко встречаются у одного человека.

Есть несколько причин, побудивших меня перенести на бумагу историю своей жизни, финал которой, благодаря милосердным Богам ещё не наступил. О людях, оставивших заметный след в истории, зачастую судят по воспоминаниям современников, не способных в полной мере оценить их деяния. Я хочу, чтобы тому, кто придёт мне на смену, были понятны мотивы моих поступков, какими бы странными они ни казались на первый взгляд. Даже если всего несколько человек будут знать правду, её не сможет захлестнуть мутный поток лжи, впитавший в себя слова врагов, завистников, а то и просто недалёких людей, бездумно разносящих сплетни.

Я постараюсь быть честным, как на исповеди и расскажу всё без утайки, хотя, в моей жизни случались поступки, за которые потом бывало стыдно. Эти грехи мною искуплены давно и с лихвой, поэтому говорить о них я могу с чистой совестью. Надеюсь, что мой преемник, кем бы он ни был, распорядится полученным знанием во благо.

Читая мои воспоминания, ты — мой преемник — пройдёшь вместе со мной путь взросления и осознания своего места в жизни. Ты поймёшь, через что мне пришлось пройти, прежде чем моё сердце открылось для восприятия Божественной Мудрости.

Последнее время я стал замечать, что память, на которую я никогда ранее не жаловался, начала давать сбои. Возможно, это первый признак того, что необходимо вновь пройти цикл регенерации. Раньше такого никогда не случалось, но я не исключаю возможности, что неизбежные побочные эффекты могут накапливаться. Трудно сказать, когда могут начаться необратимые изменения, но то, что они рано или поздно возникнут, у меня сомнений нет. По этим причинам, я опасаюсь проходить полный цикл регенерации…

Архиепископ отложил перо в сторону, несколько раз перечитал написанное, потом вырвал из книги этот лист. Он наскоро переписал весь текст заново, кроме последнего абзаца. Поставив точку после слова "Мудрости", Берхард начал писать дальше с новой строки:

Скажу сразу, что возраст мой не соответствует официальным данным. Я старше более чем вдвое и сохранил здоровье вместе с бодростью духа в результате применения медицинских технологий Древних. Когда ты, мой преемник, достигнешь преклонного возраста, тоже сможешь воспользоваться регенерационной камерой для поддержания здоровья. Про это устройство известно далеко не всем нашим братьям. А история обретения регенерационной камеры совсем не отражена в летописях Ордена Зрячих. Это сделано намеренно. Я постараюсь излагать события в хронологическом порядке и попробую обстоятельно осветить и этот вопрос.

Я несколько раз проходил курс омолаживающих процедур и, благодаря этому, чувствую себя относительно здоровым даже в столь преклонном возрасте. Почти никто не знает, что предыдущие три архиепископа, занимавшие пост главы Церкви Двуединого до меня, это не три разных человека. В историю они вошли под именами: Адалстан, Максимилиан и Стефан. Эти священники были не похожи друг на друга, но руководили Церковью без разногласий с политикой предшественника. И это не удивительно, потому что каждый из этих людей являлся, всего лишь фрагментом одной очень длинной, по меркам обычного человека, жизни. Моей жизни.

Регенерационная камера позволяет корректировать внешность человека и это дало возможность менять свой облик. Я четвёртый раз подряд проживаю жизнь архиепископа Остгренцского и на этот раз выступаю под своим настоящим именем. Когда-то давно я принял на себя обязанность заботиться о судьбе нашего мира и до сих пор несу это тяжкое бремя. Груз ответственности не сломил меня, а стал точкой опоры, позволившей осуществить свои самые смелые планы.

Безжалостное время не щадит никого, и я начинаю ощущать в себе признаки старости, которые уже не исправить омолаживающими процедурами. Взглянув на себя со стороны, вынужден признать, что постепенно утратил чувство азарта, и очередной успех больше не заставляет сердце биться чаще. Это плохой признак. Я уже не тот и чувствую, что пора уступать дорогу молодым. Мне нужен преемник, который не побоится трудностей и сможет продолжить мои начинания.

Чтобы узнать человека получше, нужно иметь представление о его жизни с самого раннего детства. Рассказ хочу начать с самых первых воспоминаний, запечатлевшихся в моём сознании. Воспоминания очень яркого, навсегда врезавшегося в память совсем недавно научившегося самостоятельно ходить ребёнка. Тогда я не был в состоянии понять сути происходивших событий и смысла слов, произносимых разными людьми, в том числе моими родителями.

Впоследствии, опираясь на свой жизненный опыт, рассказы очевидцев и летописи, я сумел мысленно реконструировать те события. Не сразу, конечно. Для этого понадобились годы напряжённой работы мысли. Оговорюсь, что в своём повествовании буду применять такой термин, подразумевающий полный оборот нашей планеты вокруг светила, вместо примитивного выражения "длинный сезон". Многим из новопосвящённых братьев Ордена Зрячих сложно привыкнуть к новым словам и понятиям, но их трудно в этом винить. Из повсеместно использующейся календарной системы нами употребляется только понятие "декада".

С летоисчислением путаницы не было. Оставшиеся после Древних компьютеры работоспособны до сих пор и бережно хранят для нас дату высадки первых людей на планету. Древние оставили адаптированный для этой планеты календарь, деливший год на десять равных отрезков, а не на двенадцать, как это было в ходу на нашей общей прародине Земле. Видимо, для упрощения, названий месяцам давать не стали, ограничившись простыми порядковыми номерами.

Так вот, событие, с которого мне хочется начать свой рассказ, произошло сто тридцать шесть лет тому назад в третий день второй декады восьмого месяца. Армия одного из воинственных баронов штурмом овладела Энгельбруком, бывшим в те времена столицей не только для нынешнего Западного герцогства, но и остальных земель тоже. Сопротивление защитников было сломлено, и сквозь разрушенные ворота в город хлынула орда наёмников, предвкушавшая грабежи и убийства. Город почти одновременно подожгли с разных концов, и жители стали спешно покидать свои дома, которые больше не могли служить им убежищем. Толпы людей метались по улицам, в разных направлениях, пытаясь разминуться с опьяневшими от крови и чувства безнаказанности победителями.

Я помню всю эту суету, кричащих людей, разрывающихся между желанием остаться в живых и сохранить имущество. Меня, как самое ценное, нёс на руках отец. Он пробирался через толпу, выставляя вперёд то одно плечо, то другое, прикрывая сына от обезумевших людей, способных растоптать любого, кто попадётся на их пути. Следом шла мама и ещё несколько человек из отряда Хранителей Знаний. У тебя, мой преемник, может возникнуть законный вопрос: что это за Хранители и откуда они взялись? Чуть позже я обстоятельно отвечу на этот вопрос, тем более что он напрямую связан с моим происхождением.

Когда Хранители поняли, что просто так из города не выбраться, было принято решение уходить через подземные коммуникации, которыми всегда изобиловал Энгельбрук. Попасть туда можно было из нескольких мест, и ближайшим из них оказалось здание Ратуши, к тому моменту уже пустое. Самые наивные из горожан искали убежища в церквях, полагая, что захватчики испугаются гнева Богов и не рискнут бесчинствовать в храмах. Находившийся неподалёку от Ратуши собор был полон народа, но люди всё равно продолжали прибывать, даже когда на площадь вышли завоеватели. Несколько стрел, выпущенных в спины бежавших в сторону собора людей, дали понять, что пощады не будет никому.

Мужчины из числа Хранителей заперли входные двери Ратуши и принялись искать вход в катакомбы, а женщин и немногочисленных детей отправили на второй этаж. Мой отец передал меня маме, а сам занялся спасением уцелевшего оборудования, стаскивая в общую кучу всё, что смогли захватить с собой Хранители Знаний.

Когда со стороны площади раздались крики людей, находившиеся в Ратуше, прильнули к большим витражным окнам. Мне не хватало роста, чтобы дотянуться до нижнего края рамы, и я не мог видеть того, что творилось снаружи.

— Даниель!, — позвала отца мама. — Нужно что-то делать. Они убьют их всех…

Подошедший отец взглянул в окно, покачал головой и произнёс:

— Мы не в состоянии защитить даже своих, Трис, не говоря уж об этих людях, — и добавил, обращаясь к остальным: — Отойдите от окон, вас могут заметить!

Совет запоздал. Захватчики разделились, и часть из них направилась к Ратуше.

— Что там с задвижкой?, — крикнул отец, обращаясь к людям, пытавшимся открыть проход в подземелье.

— Подъёмный механизм повреждён!, — ответил кто-то из Хранителей. — На открытие уйдёт много времени. Взрывать мы не рискнём. Трудно сказать, выдержат ли тоннели.

— Даниель, их нужно остановить, — сказала мама. — Если они дойдут до дверей…

Отец на мгновение закрыл глаза, потёр виски пальцами и принялся что-то искать среди ящиков с оборудованием.

— У нас есть квантовый генератор, — сообщил он, вынимая из упаковки непонятную вещь. — Можно попробовать с помощью него.

— Он только для развлечения и годится, — с отчаянием всплеснула руками мама. — Ты врагам лазерное шоу показывать собрался?

— Нет. — буркнул отец. — Долой регулятор… для фокусировки используем вот это… Не стой без дела, Трис! Это наш единственный шанс!

— Хорошо… Что я должна делать?

— Питание, Трис, прежде всего питание! Всё, что сможешь подключить в общую сеть.

— Мы же почти ничего не брали с собой…

— Знаю!, — повысил голос отец. — Куда девался твой энтузиазм, Трис? У нас мало времени!

Мама принялась рыться в коробках и стала доставать оттуда предметы разного размера и цвета, раскладывая их перед собой на полу.

— Всё, что есть, — растерянно сказала она. — Не больше, чем на пять минут работы…

— Я постараюсь выжать из этого максимум, — пообещал отец и, выбив кусок витража, высунул наружу замысловатого вида трубу.

— Даниель… Пообещай, что не отдашь им меня живой…

— Прекрати, Трис! Следи за индикацией. Тебе придётся вручную корректировать параметры, слишком уж разношёрстным вышел источник питания. Готовься! На счёт три!

Отец подсел под трубу, вскинул её на плечо и стал напряжённо всматриваться через дыру в стекле.

— Один! Два! Три!, — скомандовал он, и в следующее мгновение отчаянно крикнул: — Дырявая голова! Я забыл снять рассеиватель! Картинка получилась красивая, но вряд ли это их впечатлит настолько, чтобы прекратить грабежи. Трис, сообщи мне, как только можно будет повторить!

— Можно!, — крикнула мама, спустя некоторое время, и в тот же миг отец радостно засмеялся.

— Отлично! Вон тому парню без шлема теперь понадобятся новые глаза… Враги остановились! Они, наверное, решили, что их слепит свет заходящего солнца, отразившийся от витражей… Что там с задвижкой?

— Мы почти закончили! Нужно ещё немного времени!

— Можно, Даниеэль!

— Проклятье!, — выругался отец. — Второй импульс оказался слабее первого. Сюда направляется какой-то смельчак на лошади. Трис приготовься! Один… два… три! О-о-о! Я промахнулся! Нужно повторить! Он близко!

— Если сейчас повторить, потом больше уже…

— Делай, как я сказал, Трис! Другого шанса может не быть! Один! Два! Три!

— Вот и всё, — вздохнула мама, — элементы питания выжаты досуха. Не заискрит, даже если закоротить. Что там, Даниель? Не молчи! Они идут сюда?

— Нет! Я случайно попал по лошади. Она сбросила седока и теперь беспорядочно носится по площади. Как минимум трёх человек уже сшибла! Хоть какая-то передышка.

Отец вынул из окна трубу, опустился на пол рядом с мамой и сдвинул в сторону прядь волос на её лбу. Он хотел что-то сказать, но снизу уже кричали:

— Мы открыли задвижку! Срочная эвакуация! Брать с собой только самое необходимое!

Можно только догадываться, какие чувства переполняли людей, только что сумевших избежать верной гибели. Я тогда не мог осознать опасности, нависшей над нами. Происходящее казалось забавной игрой, участники бегают туда-сюда, перекладывают из одной кучи в другую разные интересные вещички и громко разговаривают между собой. А вот тоннель мне не понравился. Помню, что заплакал, попав в тёмную сырую дыру.

Потерь среди Хранителей не было. Дождавшись ночи, группа смогла незамеченной покинуть Энгельбрук.

* * *

По официальной версии, я происхожу из семьи, в традициях которой было отдавать своего старшего сына в монастырь, чтобы он посвятил свою судьбу служению Богам. На самом же деле, никто из моих родных никогда не имел отношения к Церкви, более того, никто из них не был верующим. Хранители Знаний, к числу которых принадлежали мои родители, принадлежали к потомкам Древних людей, заселивших нашу планету почти пять тысяч лет назад.

Мы до сих пор ничего не знаем о том, что же с ними случилось, и почему высокотехнологичная цивилизация сменилась отсталым обществом, прозябающим в невежестве. Древние исчезли из нашего мира навсегда, оставив после себя небольшую группу людей, именовавших себя Хранителями знаний. Вернее сказать, таких групп было несколько, но к моменту моего появления на свет, осталась только одна. До меня доходили непроверенные слухи, что изначально такие группы назывались "Наблюдателями", но подтверждений этим сведениям найти так и не удалось. Почти ничего неизвестно о далёких предках моей семьи, знаю только имя женщины, прямым потомком которой я являюсь. Её звали Жаклин.

Похоже, смысл деятельности Хранителей знаний со временем оказался утрачен, потому что я никогда не мог получить внятный ответ на вопрос: зачем это было нужно? Тысячи лет они жили среди прочих людей, не выдавая своей тайны. Из поколения в поколение передавались знания и уцелевшие технологии, но никогда ими не делились с другими людьми. Впрочем, кого могла заинтересовать математика, физика, или тайны строения вещества? Крестьян, духовенство, или воинствующую знать? Хранители и сами почти не пользовались наследием Древних, ну, если не считать мастерского подделывания монет, ведь, жить на что-то было нужно. Экономику общества, постоянно испытывавшего недостаток в наличных деньгах, это подорвать не могло, поэтому угрызений совести никто не испытывал. В остальном же, все устройства и механизмы, которые хранились у Хранителей, лежали мёртвым грузом и были впоследствии утеряны при спешной эвакуации из Энгельбрука. Всё, чем сейчас обладает Орден Зрячих, собрано со всей страны, буквально по крупицам.

Хранители понимали, что в измученной войной стране невозможно найти пристанище для двух десятков мужчин, женщин и нескольких детей. Было принято решение уходить в горы и, поселившись в пещерах, дождаться окончания междоусобиц. Несмотря на то, что в горном хребте Объятия Ангела пустот не меньше, чем в куске сыра, доступ в эти пещеры не так прост, как может показаться. Судя по всему, до нас там кто-то жил, но покинул это место, оставив после себя кострища, иссушенные временем человеческие останки и несколько сгнивших козьих шкур. Разведав дорогу в пещеры, мы стали обитателями гор.

Сразу скажу, что к той разношёрстной банде, которую сейчас именуют "горцами", Хранители никакого отношения не имеют и никогда не имели. Когда эти бродяги впервые появились в наших горах, мы попробовали мирно с ними договориться, но они действовали по принципу "всё или ничего". Пытаясь убегать от войны, Хранители неожиданно столкнулись с ней лицом к лицу. Об этом я обязательно расскажу, а пока хочу поведать о своей жизни в пещерах.

Не знаю, кому из наших пришла в голову мысль поселиться в горах, основав там небольшую колонию первопоселенцев. Поначалу эта идея нашла немного сторонников, жаждавших найти тихий уголок подальше от войны и сопутствующих ей невзгод, но не горевших желанием навсегда остаться в холодных мрачных пещерах, отгородившись от внешнего мира высокой горной цепью. Переселение считалось временной мерой, и Хранители не торопились обживать каменные норы, в которые их загнали обстоятельства. Но время шло, а междоусобные войны продолжались, превращая деревни в пепелища, а города в руины.

Непривычные к суровому быту Хранители очень скоро пришли к выводу, что для их комфортного существования требуется увеличить количество жителей колонии. Проще говоря, завести прислугу, которая будет заботиться о них, обеспечивая всем необходимым. По просторам разорённой страны скитались толпы беженцев, готовых работать просто за возможность иметь крышу над головой в стороне от боевых действий. Так среди Хранителей появились совершенно посторонние люди, по большей части, бывшие когда-то жителями городов. Приглашали в основном семейных, с детьми. Считалось, что такие люди больше заботятся о безопасности и должным образом оценят великодушие хозяев, позволивших им остаться.

Небольшой мирок, где все знали друг друга, внезапно увеличился раза в три. С приходом беженцев жизнь обитателей пещер стала налаживаться. Самую тяжёлую работу по благоустройству пещер стали выполнять крепкие мужчины, для которых подобный труд в диковинку не был. Они вырубали в камне ступени, ровняли пол в пещерах, засыпали непригодные для обитания каверны. Их жёны занимались стиркой, готовкой и присматривали за детьми, как за отпрысками Хранителей, так и за своими собственными. А их было немало.

По пещерам стайками носились разновозрастные сорванцы, и не было уголка, куда бы ни совали они свои любопытные носы. Воспитанные совершенно по-другому дети Хранителей оказались среди очень активных сверстников, больше приспособленных к суровой жизни в условиях гор. Детишки беженцев были физически сильнее, хитрее и обладали другими полезными навыками, поэтому быстро стали верховодить. С одной стороны, это было неплохо, привыкшие к узкому кругу общения дети Хранителей были вовлечены в совместные игры со сверстниками. С другой стороны, они сразу почувствовали свою ущербность, во всём уступая детям беженцев.

Ты, мой преемник, наверное, уже догадался, что мои родители были не последними людьми среди Хранителей. И мама, и отец занимались сохранением той малой части знаний, что осталась от предыдущих поколений. Но даже эта малая часть отнимала у них столько времени, что его совсем не хватало на то, чтобы уделить внимание единственному сыну. Конечно же, я был всегда накормлен, одет, обут, а детьми это всегда воспринимается, как должное. Может показаться, что меня лишили родительской любви, но это было бы прегрешением против истины. Наверное, всё дело в том, любви этой никогда не бывало много. Безмерно любящий своих родителей ребёнок вправе ожидать от них того же, и настоящим потрясением может оказаться открытие, что у родителей есть и другие приоритеты. С раннего детства я чувствовал некоторую отстранённость со стороны близких людей, и совсем не ощущал того, что называют родительской опекой. То, что я был предоставлен сам себе, так или иначе, сослужило хорошую службу, научило быть самостоятельным и сформировало многие другие полезные черты характера.

* * *

В компании ребятишек, которым исполнилось восемь-десять лет, заводилой был светловолосый мальчуган по имени Ник, предпочитавший, чтобы его называли как взрослого — Клаус. Своё право на главенство он завоевал прежде всего при помощи кулаков, наглядно продемонстрировав твёрдый и неуступчивый характер. Любимым развлечением Клауса была военная игра с немудрёным названием "Атака". Подозреваю, что он сам её и придумал, взяв за основу обычные детские игры с предметами, имитирующими оружие. Проще говоря, это были разнокалиберные палки, которым не нашлось применения в хозяйстве. Игра, придуманная Клаусом, отличалась повышенным травматизмом участников, и редко кто обходился без синяков, шишек и ссадин.

Начиналось всё ранним утром, когда позавтракавшие мальчишки покидали жилые помещения и разбредались в разные стороны, чтобы не путаться под ногами у взрослых. У каждой компании было своё место для игр, как правило, в самых дальних пещерах, в которые ещё разрешалось заходить без сопровождения старших. Для проведения "Атаки", Клаус облюбовал широкую, достаточно светлую каверну с низким потолком, куда никто из взрослых без особой надобности не заглядывал. Здесь и собирались мальчишки, желавшие принять участие в игре. Её правила были просты, но роли Клаус распределял лично.

Он как-то сумел раздобыть десяток старых кожаных вёдер, сшитых из толстых выделанных шкур. Такие применялись в каждом хозяйстве для переноски воды из горных источников. Видимо, старые вёдра где-то долго лежали, потому что подгнили и нестерпимо воняли. Клаус использовал их в качестве шлемов. Перед началом игры, он окидывал взглядом собравшихся мальчишек и принимался делить участников на две группы. По правую руку от себя Клаус ставил всех своих друзей, а по левую остальных ребят, большинство из которых составляли дети Хранителей. Вот им и выдавались пресловутые вёдра, которые приходилось надевать на голову. Прошло столько лет, а я до сих помню это ощущение. Отвратительное сырое дурно пахнущее ведро так давило на макушку, что заставляло приподнимать плечи, чтобы тяжесть гнилой кожи пришлась на них. Никаких отверстий для глаз в таком "шлеме" не предполагалось, в нём и дышалось-то с трудом. Вместо оружия были гладко оструганные палки, которые участники приносили с собой.

Раздав "шлемы", Клаус громко кричал, подавая сигнал к началу игры:

— Атакуем вражеских ублюдков!

С воплями и улюлюканием, бойцы его команды кидались на противника и начинали колошматить палками по кожаным вёдрам. Тяжёлая сырая кожа значительно смягчала удары, но раззадорившиеся мальчишки промахивались и попадали по плечам, рукам и спине. Но больше всего травм наносили друг другу сами "шлемники", пытавшиеся вслепую отбиваться от нападавших. Игра заканчивалась довольно быстро, как только последний "враг" падал на землю, оступившись во время очередной попытки увернуться от удара. Хорошо, хоть, Клаус не давал бить упавших. Собрав вёдра, он предлагал:

— Давайте заново!

Соглашалось, как правило, не больше половины от первоначального состава, да и то, с тайной надеждой, что Клаус не станет надевать им на голову "шлемы". В числе таких наивных оказывался и я, веривший, что справедливость должна восторжествовать, и в следующем раунде "Атаки" мне не достанется гнилое ведро. Но у Клауса на этот счёт было другое мнение, и на мою голову в очередной раз водружался "шлем". Разумеется, это было не честно, но восставать против мнения нашего лидера было опасно. Несогласным Клаус отвешивал затрещину, а потом выгонял, наподдав напоследок под зад ногой. Сейчас подобные игры могут показаться дикостью, но в те годы гуманизм не был приоритетным направлением в воспитании детей. Те, кто раскисал после несильного удара палкой, едва могли бы выжить, окажись они за пределами безопасных горных пещер.

Во мне постепенно зрел протест, оформившийся в немудрёную идею: "если Клаус играет нечестно, то я тоже имею на это право". И однажды я схитрил, подложив под ведро туго свёрнутую накидку, которую захватил с собой. "Шлем" больше не защищал шею, но я имел возможность видеть хотя бы ноги нападавших. Помогло это отчасти, тяжёлое ведро не позволяло быстро уклоняться от палок, и первый раунд "Атаки" я закончил как всегда, на земле. Ударов в тот раз досталось гораздо меньше, и эта маленькая победа придала уверенности.

Во втором раунде я поступил точно также, но уворачиваться не стал. Дождался, когда в поле зрения покажутся ноги противника и ткнул вперёд концом своей палки, нанося колющий удар в живот. Нападавший охнул и сложился пополам. Не мешкая, я сдёрнул со своей головы ведро, нахлобучил его на побеждённого врага, которому и такого толчка хватило, чтобы свалиться на пол. В носу ещё ощущалась вонь от гнилой кожи, но даже это не омрачило моей радости. Никто не обратил внимания, что в рядах сражающихся произошла рокировка. План сработал! Собирая вёдра, Клаус остановился рядом, посмотрел на поверженного мною противника, потом на меня. Похоже, у него возникли подозрения, и он уже собирался что-то сказать, когда потиравший солнечное сплетение "враг" заныл:

— Эй, Ник! Так нечестно! Это он должен быть в шлеме. Не по правилам!

Такие речи всегда действовали на Клауса одинаково. Вмиг посуровев, он приподнял за шиворот недовольного и отвесил ему увесистого пинка под зад.

— Проваливай, плакса! Здесь тебе не место.

Повернувшись ко мне, Клаус спросил:

— Тебя, кажется, Берко зовут?

— Да, — ответил я.

Клаус хлопнул меня по плечу и сказал:

— Пойдём, приятель, поможешь мне раздать шлемы.

С тех пор я неизменно попадал в команду атакующих.

Клаус никогда не рассказывал о том, что довелось пережить его семье, прежде чем их приютили Хранители. Подозреваю, что воспоминания об этом периоде жизни и послужили основой для игры "Атака". Когда я впервые оказался с ним рядом напротив шеренги мальчишек с вёдрами на голове, то поразился, как изменилось лицо Клауса после того, как прозвучал сигнал к началу игры. Он стал напоминать оскалившегося пса, готового зарычать в любое мгновение. Видя, с какой злобой Клаус колотит по вёдрам, я понял, почему его палка была самой тонкой, в противном случае, он просто кого-нибудь бы покалечил.

Уже много позже, мне довелось узнать, что шлемы, своей формой напоминавшие вёдра, в те времена носила тяжеловооружённая пехота, входившая в состав армии герцога Энгельбрукского.

* * *

Для мальчишек жизнь в горных пещерах была одним увлекательным приключением. Все ранее исследованные области таили в себе много интересного, чего уж говорить о неизученных местах. В горах иногда случались обвалы, и тогда открывался доступ в другую сеть пещер, порой труднопроходимых даже для опытных первопроходцев-разведчиков. Мальчишки просто бредили этой профессией, требовавшей отваги и незаурядных навыков ловкости. Смысл работы разведчиков был не в том, чтобы находить новые пещеры, пригодные для обитания. Недостатка в свободном пространстве никто не испытывал, если, конечно не вспоминать, откуда мы пришли в эти горы.

Разведчиков, прежде всего, интересовали два вопроса. Во-первых, они проверяли, не имеет ли вновь открытая сеть пещер выхода на поверхность у подножия гор. Небезопасные с этой точки зрения направления отмечались и тщательно потом заваливались камнями на максимально возможную глубину. Увеличение количества путей, сообщающихся с внешним миром, в планы Хранителей не входило. Во-вторых, разведчики изучали осыпи горной породы, образовавшиеся в результате очередного обвала. В камнях можно было отыскать вкрапления драгоценных металлов, маленькие, как зёрнышки пшеницы, или даже мельче. В стенах неразведанных пещер попадались целые россыпи золота и серебра, но добывать их никто не решался после того, как несколько разведчиков отдали свои жизни за обладание этими драгоценными крупицами.

Ни для кого из членов Ордена Зрячих сейчас не является секретом происхождение таинственных Стражей, прозванных големами. Переустраивавшие мир Древние позаботились о том, чтобы их творение ремонтировалось и охранялось созданиями, не требующими пищи или воды. Вкрапления драгоценных металлов составляли единую коммуникационную сеть, пронизывавшую всю толщу гор. Она являлась частью грандиозного замысла Древних и была подобна нервной системе живого организма. Но организмы стареют и дряхлеют. Точно так же обветшали горы, а происходившие в них обвалы и разрушения говорили о том, что даже творения Древних не щадит время.

Всё это я узнал много лет спустя, когда смог получить доступ к одной из сокровищниц знаний, оставленной Древними в нашем мире. А тогда, обитатели пещер очень встревожились, узнав, что трое разведчиков не вернулись из поиска. Совсем недавно они обнаружили путь в богатые золотом места, и должны были вернуться с богатой добычей. Отправленные на их поиск люди возвратились с дурными известиями. Найденные мёртвыми разведчики выглядели так, словно побывали под обвалом. В их телах сложно было найти хоть одну кость, которая не была бы сломана. Никаких следов от воздействия оружия обнаружилось, а все их вещи, и даже добытое золото остались в неприкосновенности.

Столкнувшись с такой загадкой, Хранители на время прекратили деятельность разведчиков, до выяснения причин гибели людей. Никакого внятного объяснения произошедшему предложить не удалось, но кто-то вспомнил, что у найденных в пещерах человеческих останков кости были раздроблены схожим образом. А следы металлического инструмента на стенах позволяли предположить, что те, кто искал здесь золото до нас, сталкивались со схожими проблемами. Возможно, именно поэтому они покинули пещеры.

Вскоре удалось выяснить, что людей убивают странные создания, выраставшие прямо из камня неподалёку от места, где была нарушена целостность золотой россыпи. Каменные великаны охраняли сокровища гор и никому не позволяли на них покушаться. Несмотря ни на что, добыча драгоценных металлов снова возобновилась, но только среди осыпавшейся горной породы. Золото и серебро были крайне необходимы для выживания наших людей.

Вести в пещерах хозяйство не представлялось возможным, поэтому все продукты питания покупались за пределами гор. В разорённой войной и грабежами стране ещё оставались крестьяне, находившие излишки сельскохозяйственной продукции, чтобы продать их любому, кто предложит достойную цену. А цены взлетели настолько, что в мирное время на те деньги, которые сейчас просили за одного гуся, удавалось купить пару-тройку овец. Крестьян можно было понять — они и так страдали от непосильных налогов, подвергались риску расстаться со всем имуществом, а то и с жизнью.

Мечтавших о подвигах мальчишек напугать не могло ничто, даже рассказы об ужасных големах. Я, как и большинство четырнадцатилетних сверстников, дни напролёт лазил по пещерам и был бы не против увидеть самого настоящего каменного Стража. О том, чем могла закончиться такая встреча, никто из нас не задумывался. Когда ты молод и полон сил, кажется, что с тобой не может произойти ничего плохого. Случай, о котором я сейчас расскажу, как раз и научил меня быть осторожным.

* * *

— Ты пойдёшь со мной, Берко?, — спросил Клаус. — Джерд и Алоис сразу отказались. Лопочут про какие-то важные дела, но толком ничего не объясняют. Руди подвернул ногу, а Фалко просто струсил. Сам признался, что у него поджилки трясутся, когда он думает о моём предложении. Мне больше не к кому обратиться.

За годы, прошедшие с нашей первой встречи, Клаус вырос и выглядел гораздо старше своих лет. Он уже давно не стучал палкой по надетым на голову "врагов" старым кожаным вёдрам. Но в нашей компании был безоговорочным лидером.

Клаус мечтал добыть сердце каменного Стража. Кто ему сказал, что у каменных великанов есть сердце, я не знаю, но мой приятель был просто одержим этой идеей. Он не говорил напрямую, зачем оно понадобилось, но у меня на этот счёт свои предположения имелись. Похоже, Клаус хотел произвести впечатление на одну девчонку, внимание которой всячески старался привлечь.

В частично уцелевших архивах Хранителей мой отец отыскал упоминания о самособирающихся антропоидных роботах, охранявших и обслуживавших коммуникационные сети внутри гор. К сожалению, в архивах не сохранилось никаких сведений об управлении роботами, поэтому отец строго-настрого наказал избегать любых контактов с ними. Рассказать Клаусу правду я не мог, как бы сильно ни хотел это сделать, и дело было вовсе не в том, поверил бы он, или нет.

Хранители не ставили своей целью распространение информации об окружавшем нас мире среди всех обитателей пещер. Что-либо рассказывать беженцам и их потомству запрещалось, ведь, им необязательно было знать больше, чем требовалось для повседневной работы. Мои родители сетовали, что и среди своих не многие отличались тягой к наукам. Хранители постепенно теряли интерес к сохранению той частицы знаний, которая у них осталась. Неудивительно, что их юные отпрыски больше времени проводили, без дела болтаясь по пещерам, нежели занимались с учителями. Мой отец не одобрял такого подхода к воспитанию детей, поэтому следил за тем, чтобы я осваивал не только базовые знания.

* * *

— Ты твёрдо решил?, — в свою очередь спросил я, немного знавший об истинной природе каменных Стражей.

— Конечно, — с уверенностью ответил Клаус. — Я придумал, как ослабить Стража. Кто-то рассказывал, что один из великанов случайно прошёл через костёр и после этого двигался медленнее. Значит, огонь способен причинить им вред. Мы разожжём костры, вызовем Стража и сделаем так, чтобы он прошёл через пламя. А потом я разобью его и достану из каменной груди сердце. Ну, как, согласен?

Сказав это, Клаус с лёгкостью перебросил из ладони в ладонь увесистую кувалду.

На мой взгляд, план граничил с безумством. Клаус не так уж часто генерировал идеи, но, придумав что-либо, отстаивал это с невероятным упорством. Отговаривать его было бесполезно, даже если бы сейчас ему предъявили поверженного каменного Стража, у которого отсутствовал искомый орган. Если Клаус убедил себя, что сердце у Стража есть, значит, оно должно у него быть. Я понимал, что если сейчас откажусь, то он всё равно отправится в одиночку претворять в жизнь свой план. Просчитать последствия было нетрудно, поэтому кивнул головой и подтвердил:

— Согласен.

— Спасибо, Берко! Я был в тебе уверен. Ты, ведь, никогда меня не предавал. Жду тебя завтра с утра на нашем месте.

Не дав мне вставить слово, Клаус, махнул рукой на прощанье и, не оглядываясь, припустил к выходу из пещеры. Наверное, побежал готовиться к завтрашнему походу. А я остался наедине с нерадостными мыслями. Согласившись на предложение Клауса, я становился соучастником совершенно безнадёжного мероприятия, которое, без всякого сомнения, должно будет закончиться нашей гибелью. Значит, чтобы спастись самому, и уберечь от смерти друга, требовалось создать условия, при которых исполнение плана Клауса станет возможным. Возникшая в моей голове мысль была не менее безумна, но, в тот момент, мне казалось, что я нашёл способ спасти нас обоих. Но, для начала, требовалось получить кое-какую информацию у знающего человека.

* * *

— Папа, а каков максимальный срок существования каменных Стражей?

Большую часть дня отец проводил за восстановлением старых записей. Архивы Хранителей были повреждены и порой на экране монитора появлялись совершенно невообразимые комбинации цифр и букв. Всё что удавалось разобрать, отец записывал в другой файл, а остальное помечал, как "нечитаемое". Моему воспитанию он уделял не слишком много времени, ограничившись преподаванием научных дисциплин. Любознательность отец поощрял, и я решил этим воспользоваться.

— С чего это ты ими заинтересовался?

— Мальчишки только о них и говорят, — честно сообщил я.

— Сведений очень мало, — признался отец. — Роботы-ремонтники должны функционировать в пределах десяти дней. Роботы-секьюрити, которых довольно точно прозвали "стражами", в два раза меньше. Есть ещё упоминание о роботах-проходчиках, в задачу которых входило создание искусственных тоннелей. Про них мы почти ничего не знаем.

— Которые из них наиболее опасны?

— Неужели трудно догадаться? К тому же, секьюрити единственный вид роботов, который автономно реагирует на повреждения датчиков.

— Получается, что ремонтник сам не появится?

— Нет. Древние инициировали специальную программу с какого-то неизвестного нам устройства.

— А как секьюрити определяет, что повреждение произвёл человек? Ведь при обвалах Стражи не появляются.

— Ты же имеешь представление об иммунитете, свойственном живым организмам. Если представить, что гора является биологическим объектом, то появление секьюрити, своего рода, иммунный ответ на вторжение чужеродного вещества.

— Понятно. А что-нибудь может ограничить время функционирования робота?

Мой отец не очень любил вопросы, выходившие за рамки его компетенции, поэтому нахмурился и сказал:

— Лучше бы ты с подобной дотошностью интересовался квантовой физикой.

— Хорошо, папа, — немедленно согласился я, чувствуя, что дальнейшие расспросы могут вызвать подозрения.

Разумеется, я раньше слышал о существовании роботов-ремонтников и втайне надеялся, что отец знает способ вызова безопасного для людей голема. После получения отрицательного ответа стало ясно — блестящая, на первый взгляд идея, не осуществима. Чтобы обезопасить себя и Клауса, придётся задействовать некоторое техническое средство, пользоваться которым мне не очень хотелось. Остатки спасённого имущества Хранителей хранились у моего отца, и некоторые из этих забавных вещичек мне удалось стянуть. Я не был порочным, склонным к воровству ребёнком, а делал это просто из любопытства. К тому же, обладание такими "сокровищами", как неработающий аккумулятор, или сломанный оптический преобразователь, значительно повышало мой авторитет среди сверстников.

Несколько лет назад мне под руку попались небольшие, в ладонь длиной, металлические цилиндры. Помню, что я выстроил их на полу жилой пещеры в ряд, словно кегли, и прицельно бросал в них мяч. Цилиндры весело звякали по каменному полу, а я сопровождал каждый удачный бросок радостными восклицаниями. Всё было прекрасно до тех пор, пока не пришла мама. Ни до, ни после этого я не видел у неё такого взгляда. Она отобрала у меня "кегли", закатила отцу грандиозный скандал, и с тех пор он стал держать свой скарб под замком. Я подозреваю, что отец и сам не знал, сколько цилиндров у него было, потому что двух штук, закатившихся в неглубокую расселину, он так и не хватился.

Я отличался запасливостью, мигом прибрал их к рукам и спрятал подальше, добавив к остальным своим безделушкам. Возможность узнать, что же это такое, появилась у где-то за полгода до описываемых событий, когда к отцу за советом пришёл один из разведчиков. Требовалось закрыть довольно крупный тоннель, который, как выяснилось, имел выход к подножию гор. Засыпать его камнями не представлялось возможным, требовалось подыскать более радикальное средство. Отец достал сундук с припасами и попросил меня выйти. Ему было невдомёк, что я давно нашёл способ слышать всё, что происходило в этом помещении, даже если сам находился в соседнем. Пустоты в смежной стене позволяли это делать без всякого труда. Не скажу, что я злоупотреблял этим, но некоторые из разговоров между родителями и их гостями меня крайне интересовали. Вот и в тот раз, я вынул из отверстия в скальной породе моток шерсти, препятствовавший прохождению звука, и прислушался.

— …применять с максимальной осторожностью, — сказал отец. — Только после того, как убедишься, что обрушение произойдёт в нужном месте.

— Понял. — ответил разведчик. — Как этим пользоваться?

— Поворачиваешь до щелчка вот с этой стороны. Другая сторона предназначена для дистанционного взрывателя. К большому сожалению, у нас его нет. После щелчка из торца выдвинется выступ, напоминающий шляпку гвоздя. Для активирования заряда ударяешь выступом о камень. После этого раздастся звуковой сигнал обратного отсчёта. Сначала сигнал будет одиночным, спустя некоторое время — двойным, а перед самым взрывом станет тройным. Тройной сигнал прозвучит не более пяти раз. У тебя будет всего минута, поэтому рассчитай всё заранее и постарайся покинуть зону разрушения заблаговременно.

— Понял. Я отправляюсь немедленно.

"Вот бы мне такую штуковину", — подумал тогда я и поспешил к выходу, чтобы успеть сказать "до свидания" гостю.

Каково же было удивление, когда в руках у разведчика я увидел тот самый металлический цилиндр, который когда-то использовал вместо кеглей. Первым порывом было сдать опасные предметы, и я даже попытался деликатно намекнуть отцу об имевшейся у меня взрывчатке, но он сослался на занятость и попросил разговор отложить. Этот порыв улетучился довольно быстро, уступив место желанию опробовать цилиндр в деле. Мне хватило благоразумия, чтобы не швырнуть взрывчатку в ближайший колодец, хотя подобные мысли и приходили иногда в голову. С одной стороны, взрывать что-либо одному было не слишком интересно, а с другой, я понимал, что демонстрировать детям беженцев подобные вещи нельзя. Пока я разрывался между этими противоречивыми чувствами, желание устроить большой бум постепенно сошло на нет, и цилиндр был вновь помещён в тайник до лучших времён.

Думаю, что ты, мой преемник, уже догадался, каким способом я решил уничтожить голема. Может показаться удивительным, но я сам прекрасно осознавал, что выбрал крайне опасный и не слишком надёжный метод.

* * *

— Привет, Берко!, — Клаус крепко пожал мне руку и указал на одну из двух больших вязанок дров. — Хватай. Нужно торопиться, пока нас никто не заметил.

Тут он был прав. Древесина в пещерном поселении очень ценилась, и объяснить, куда мы несём столько дров, было бы очень непросто. Не желая рисковать, Клаус сразу же спустился в пещеры нижележащего яруса и дальше пошёл по оставленным ранее меткам. Передвигаться по этим пещерам приходилось почти в полной темноте. Клаус берёг дрова и не соглашался запалить даже один единственный факел.

— Тут не опасно, Берко, — успокаивал он меня. — Пол достаточно ровный, ни трещин, ни провалов. Я проверял. Скоро начнётся подъём, и мы выйдем туда, где света будет достаточно.

Мне оставалось только вздохнуть и снова взвалить на себя ставшие совершенно неподъёмными дрова. По словам Клауса, мы едва миновали половину пути, а вся его затея, не особо привлекательная изначально, начинала казаться невыполнимой. Чувствуя моё настроение, Клаус стал делать привалы чаще, но вязанка дров легче от этого не становилась. Обещанный ранее подъём я преодолел кое-как, глухо рыча и согнувшись под тяжестью ноши. Настолько устал, что, не осматриваясь по сторонам, уселся прямо на каменный пол и закрыл глаза. Единственная мысль, которая меня сейчас занимала:

"Чтобы я ещё раз позволил втянуть себя в подобную авантюру… никогда больше…".

— Посмотри, Берко, какая красота!, — раздался рядом восхищённый голос моего приятеля.

Я нехотя открыл один глаз и поразился увиденному. Каверна, в которой мы сейчас находились, была освещена ярче, чем любое из помещений, где мне доводилось до этого бывать. Но это ничуть не походило на дрожащий свет факелов или масляных светильников. Сквозь пролом над головой я видел настоящее небо, и таких проломов вокруг было несколько. Судя по всему, потолок пещеры состоял из совсем тонкого слоя горной породы. Местами настолько тонкого, что, впитавший в себя солнечный свет камень сам начинал издавать неяркое золотистое свечение.

— Здесь светло, как и было обещано, — самодовольно произнёс Клаус, — а самое главное, что здесь очень подходящее место для того, чтобы костёр хорошо горел. Пламя будет высоким, и не станет стелиться понизу. В этой пещере и жить было бы неплохо. Светло, просторно. Ночью видно звёзды. Красота! Как ты думаешь, что бы на это сказал твой отец?

— Сказал бы, что свод ненадёжен и кругом сквозняки, из-за которых расход дров для отопления увеличится в несколько раз. — мрачно подытожил я, думая о том, что взрыв, наверняка, вызовет полное обрушение потолка каверны.

— Да уж, никакой романтики, — вздохнул Клаус и потащил вязанки дров к противоположной стене пещеры. — Отдыхай, пока, Берко. Мне будет не трудно самому разложить костры.

Отдохнуть мне действительно очень хотелось, но ещё больше хотелось вникнуть во все детали плана, озвучивать который мой приятель не торопился. Оказалось, что для охоты на голема Клаус облюбовал длинный узкий коридор, заканчивавшийся тупиком. Вот в нём и находилась довольно крупная россыпь золотых и серебряных крупинок, наискось пересекавшая стену. Клаус разложил из принесённых дров пять костров на расстоянии в пару ярдов друг от друга. Видимо, результат не произвёл на него должного впечатления, потому что он один костёр убрал, распределив составлявшие его дрова по четырём остальным. Меня эти приготовления не слишком заинтересовали, и я спросил Клауса о главном:

— Как же ты собираешься вызвать каменного Стража, находясь так далеко от россыпи?

В ответ он хитро улыбнулся и достал из мешка старую кирку, кувалду и разной длинны мотки верёвки.

— Я всё придумал. Нам не нужно будет находиться в опасной близости от золота. Гляди.

Увидев, что изобрёл Клаус, я стал лучше думать об его умственных способностях. Он вбил в стену над россыпью длинный металлический крюк и привязал к нему короткую верёвку, конец которой закрепил на рукояти кирки. Самую длинную верёвку Клаус крепким узлом затянул на ударной части кирки, а свободный конец протянул мимо костров вдоль стены ярдов на пятнадцать.

— Всё очень просто, Берко. Я зажигаю костры и встаю позади них с кувалдой наготове. Ты дёргаешь за верёвку, и кирка начинает выколачивать из стены золото. Как только появится каменный Страж, он бросится к нам через пламя, и тут я его хорошенько приласкаю кувалдой.

— Ты уверен, что пламя на него подействует?

— Уверен. Помнишь, что рассказывал Велтен? Ну, единственный выживший из тех, кто встречал Стража. Он говорил, что голем как будто сделан из сырого песка, только очень твёрдого. Сырого! Понимаешь? Огонь его высушит, а я ударом кувалды разрушу, как глиняный горшок.

"Вроде бы всё логично, — подумал я, — но взрывчатку нужно держать наготове".

На вид, потолок здесь был покрепче, чем в пещере, и это меня немного успокаивало. Клаус, тем временем, разжёг костры и, взяв в руки кувалду, изготовился встретить голема в трёх ярдах впереди меня.

— Начинай, Берко!

Я потянул за верёвку, отпустил и услышал, как остриё кирки врезалось в камень. Ничего не произошло.

— Продолжай!, — крикнул Клаус. — Надо не пропустить момент, когда жар от огня будет самым большим.

Кирка вновь ударила по камню, потом ещё раз. Пламя поднялось довольно высоко, и несколько огненных языков лизнули верёвку. Опасаясь за её целостность, я несколько раз дёрнул посильнее, стараясь отодвинуть верёвку в сторону, и в этот момент раздался странный хруст. Звук доносился со стороны золотой россыпи, но пламя мешало нам рассмотреть, что же там происходит. Верёвка в моих руках утратила натяжение и упала на пол, похоже, что огонь всё-таки до неё добрался. В следующий момент над головой Клауса со свистом пролетела кирка, и я понял, что мы здесь уже не одни. Рука сама собой скользнула в карман, вынув оттуда цилиндр со взрывчаткой.

— Дерьмо. — хрипло выругался Клаус. — Сейчас Страж на нас кинется.

В тот миг я не сомневался, что от смерти нас отделяет всего полтора десятка ярдов. Дрожащими пальцами стал дёргать торцевую часть взрывчатки, ожидая появления активирующего выступа. Цилиндр в моих руках задрожал, но вместо шляпки гвоздя появилось небольшое углубление. Я облизнул пересохшие губы и вспомнил, что так и не узнал, с какой именно стороны нужно поворачивать. Результатом торопливых обратных действий явилось исчезновение углубления и, в конце концов, мне удалось выдвинуть активирующий выступ.

— Ты его видишь, Берко?, — спросил мой приятель.

— Нет, — ответил я, — костры мешают.

— Чего он ждёт…

Клаус дёрнул плечами и взмахнул кувалдой. Мне показалось, что он уже видит голема, и моя управляемая страхом рука впечатала активирующий выступ в стену.

— Что это?, — Клаус едва не подпрыгнул, услышав писк, который начал издавать цилиндр.

— Может, Страж ушёл отсюда?, — с надеждой произнёс я, так как понимал, что взрывчатку уже пора куда-нибудь бросить. Желательно подальше от того места, где мы стояли.

— Вряд ли. А пламя уже начало гаснуть.

Мой приятель метко пустил длинную струйку слюны в ближайший костёр и шагнул вперёд с кувалдой наперевес. Тотчас же каменный пол содрогнулся, послышался оглушительный грохот, а мне показалось, что это обрушился потолок. Голем беспрепятственно прошёл через все костры, преодолев разделявшее нас расстояние так быстро, что я даже не успел испугаться. Ещё мгновение назад видел Клауса на фоне костра, а теперь пламя загораживала здоровенная фигура, похожая на тех жутких уродцев, что лепил из глины соседский мальчишка. Ему почему-то нравилось создавать кривобоких созданий с толстыми ногами и растущими откуда-то из области шеи длинными корявыми руками.

Не то — всхлипнув, не то — вздохнув, Клаус выронил из рук кувалду, и она непременно брякнулась бы на каменный пол, если бы её не подхватил Страж. Он протянул вперёд свою длинную ручищу и ловко поймал падавший инструмент. Я замер, ожидая, что голем сейчас применит оружие против человека, но он аккуратно опустил кувалду на пол. Двойной писк таймера обратного отсчёта сменился тройным, и мне стало ясно, что время вышло. Наступил момент для принятия решения.

— Прыгай в сторону!, — крикнул я Клаусу и метнул цилиндр в направлении того места, где у каменного великана должна находиться голова.

* * *

Архиепископ так увлёкся, что не сразу заметил наступление рассвета. Только когда заглянувший в окно солнечный луч коснулся чернильницы, Берхард прекратил писать.

"Забавный способ избавления от бессонницы, — подумал он, — как это мне сразу не пришло в голову коротать ночь до рассвета таким образом".

Перенося на бумагу воспоминания, он нисколько не утомился, скорее наоборот, чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Берхард с сожалением закрыл книгу и убрал письменные принадлежности. Со сменой календарной даты стали актуальными очередные проблемы, решение большинства которых требовало от архиепископа личного участия. Он не слишком надеялся на компетентность помощников и предпочитал держать все бразды правления в своих руках. Это было утомительно, временами раздражало, но он привык трудиться с утра до позднего вечера и редко делал себе поблажки.

Берхард взял колокольчик и позвонил, вызывая слуг. Для этих целей он мог бы пользоваться различными устройствами, посылавшими дистанционный сигнал на пульт дежурного, но выбрал такой старомодный способ по другой причине. Много лет назад он ввёл строгое правило: "высокотехнологичное оборудование Древних не должно использоваться для создания дополнительного комфорта". Ни один из братьев Ордена Зрячих не мог нарушить это правило, в том числе и сам архиепископ. Будучи Командором созданного им Ордена, Берхард не требовал для себя никаких особенных привилегий, и в этом служил примером для остальных братьев.

Двери опочивальни отворились, пропустив троих послушников в серых рясах, торопливо принявшихся за уборку помещения. Двое занялись перестиланием постели, в задачи третьего входила замена кубка для питья, а также инспекция ночной вазы. Чтобы не мешать уборке, архиепископ отошёл к окну. Со стороны казалось, что он наблюдает за игрой солнечных бликов на крышах и куполах городских строений, но это было не так. Коснувшись рукой створки витражного окна, Берхард направил встроенное туда зеркальце так, чтобы видеть происходящее за спиной.

Пережив за свою долгую жизнь несколько покушений, он всегда настороженно относился к людям, с которыми делил одно помещение, даже если их пребывание там было кратковременным. Степень знакомства с этими людьми играла вторичную роль. Предать могли и те, кто до этого служил верой и правдой долгие годы. Если бы самому архиепископу кто-либо задал вопрос: "А не является ли его настороженность обычной трусостью?", то получил бы ответ: "Нет, не является". Берхард не боялся смотреть в лицо опасности, но считал, что только безрассудные глупцы попадают в ситуации, требующие от них беспримерной отваги. По его глубокому убеждению, здравомыслящий и тонко чувствующий обстановку человек способен распознать ничтожные признаки грозящей ему беды и, сделав соответствующие выводы, избегнуть угрозы.

Вот и сейчас Берхард заметил, как один из послушников проявляет избыточный интерес к ящикам прикроватного столика. Пару раз он коснулся поверхности полированного дерева, вероятно проверял, заперт ли на ключ верхний ящик. Для того чтобы просто перестелить постель, подобные действия не требовались. Архиепископ пригляделся к послушнику, запоминая приметы, по которым сможет его описать в дальнейшем, и отметил, что парень слишком уж тщательно разглаживает морщинки на простыне. На его руки мог быть нанесён токсичный состав. Такое очень легко проделать без вреда для собственного здоровья, если предварительно покрыть ладони тонким слоем воска.

"Нужно проверить простыню на предмет пятен, — подумал Берхард, — следы воска просто так не скрыть. Интересно, кто из моих недругов способен проявить подобную изобретательность?".

Послушники удалились. Архиепископ приблизился к кровати, прежде чем взяться за покрывало, внимательно изучил ткань, сделал несколько взмахов ладонью возле лица, принюхиваясь к доносившимся запахам. Свежие простыни благоухали мятой, которая, по мнению врачей должна была способствовать крепкому и здоровому сну. Не заметив каких-либо подозрительных оттенков в мятном аромате, Берхард двумя пальцами взялся за покрывало и рывком откинул его в сторону. На первый взгляд, простыня была идеально чистой, но архиепископ давно перестал считать беглый осмотр надёжной процедурой для выявления скрытых угроз.

Он достал из ящика стола увеличительное стекло и стал подробно изучать каждый квадратный дюйм простыни. Следы ладоней он обнаружил достаточно быстро и мысленно похвалил себя за неутраченные с годами навыки. Пятна на ткани были едва различимы, но они вполне соответствовали положению рук послушника в тот момент, когда он разглаживал складки на простыне. Следствие можно было считать закрытым, оставалось только определить, какое вещество было использовано.

"В химической лаборатории так и не могут пока отладить Универсальный хроматограф, — недовольно подумал Берхард. — Восстановить получилось, а заставить стабильно работать — никак. Жаль. Сэкономили бы кучу времени. А так придётся действовать по старинке, применяя различные реактивы. Хотя… В этом нет никакой надобности. Факт злого умысла можно считать доказанным".

Он снова позвонил в колокольчик, подавая сигнал секретарю. Рабочий кабинет архиепископа располагался над опочивальней. Чтобы пройти туда, достаточно было подняться по отдельной лестнице, пользовался которой только сам первосвященник. Берхард подошёл к двери кабинета и, прежде чем войти, приложил палец к малозаметному выступу на стене. Дактилоскопический датчик считал папиллярный узор его пальца и разблокировал замок. На техническом оснащении комнаты, где принимались решения, от которых зависела судьба мира, архиепископ не экономил. Помимо охранной сигнализации, в кабинете был установлен монитор, ведущий видеозапись всех посетителей. Если беседа оказывалась особенно интересной, в свободное время Берхард внимательно пересматривал запись, изучая реакцию собеседника на те, или иные вопросы.

Архиепископ отдёрнул закрывавшую окно портьеру и перед ним открылась панорама утреннего Остгренца. По улицам уже спешили пешеходы, направлявшиеся в ближайшую церковь на утреннее богослужение. Торговцы открывали витрины своих магазинчиков и выносили на улицу прилавки. Между столбами уличного освещения сновали с шестами и лестницами фонарщики, проворно гасили фонари, свет которых уже не мог конкурировать с лучами восходящего солнца. Только в полосе длинной тени, отбрасываемой высокими башнями монастырского замка, масляные фонари ещё могли выполнять свою задачу по освещению улиц. Перечеркнувшая город тень делила его на две неравных половины. В меньшей из них, активность населения по утрам была выше, и за долгие годы наблюдений, Берхард так и не смог выяснить причину этого странного явления.

Он любил смотреть из окон своего кабинета на Остгренц в разное время суток, но утреннее пробуждение целого города было сродни некоему мистическому действу. Спящие в своих домах жители были подобны зародившейся внутри мёртвого камня жизни, покидая дома, они символизировали победу живой природы над мёртвой материей. Вечером люди возвращались в свои жилища, чтобы наполнить жизнью камень, и цикл преображения завершался. Берхарда интересовали циклические процессы, как в природных явлениях, так и в сложных общественно-политических объединениях людей. Сделанные в результате этих исследований выводы были интересны сами по себе, и даже иногда помогали в разрешении сложных дипломатических проблем.

Архиепископ сел за рабочий стол и открыл блокнот с записями, где делались пометки о наиболее важных делах. С сегодняшнего дня начиналась декада, предшествовавшая празднику Заступничества Великой Матери. В это время высшее духовенство уединялось в молельнях, соблюдало строгий пост и на богослужениях не присутствовало. Берхард традиции чтил, поэтому никогда не назначал встречи и совещания в предпраздничную декаду. Но это не означало, что он устранялся от дел и больше не контролировал ситуацию в стране. Архиепископ зачитывал все докладные записки, решения по тем или иным вопросам принимались оперативно и передавались им через секретаря. Он даже находил время для уединения и молитвы, хотя, при подобном ритме жизни, делать это непросто.

Под номером один в списке стоял доклад секретаря. Обязательное мероприятие, которое можно было и не вносить в список дел, но оно всегда вписывалось туда под первым номером, чтобы подчеркнуть особую значимость. Доклад содержал самую оперативную информацию о состоянии дел в государстве, и даже плохое самочувствие архиепископа не являлось поводом для отмены доклада. Впрочем, один раз его пришлось отложить, да и то, по причине внезапной смерти человека занимавшего должность секретаря. Далее в списке следовал не слишком существенный пункт: "донесения от приоров Западного герцогства".

У Ордена Зрячих было несколько подразделений в подконтрольных Энгельбруку землях. Они никак не афишировали свою деятельность, фактически, находясь, на нелегальном положении. Это давало возможность избежать пристального внимания со стороны местной феодальной знати, не любившей вмешательства Церкви в свои дела. Самые ценные сведения, включая копии секретных документов, агенты Ордена пересылали при помощи передатчиков широкополосного цифрового сигнала. Мощность устройств была невелика, дальности не хватало, поэтому донесение проходило по цепочке сравнительно маломощных ретрансляторов. Из того, что агенты присылали в письменном виде, аналитический отдел составлял сводки, периодически попадавшие на стол первосвященника.

Донесения могли подождать, и Берхард этот пункт вычеркнул. Далее оказался вычеркнутым пункт "Разбор споров и жалоб". Архиепископ не любил этим заниматься, но был вынужден, поскольку представлял высшую инстанцию, и его решение по любому вопросу являлось окончательным. Стилус в руке Берхарда остановился напротив следующего пункта, но через несколько мгновений опустился на бумагу, проведя жирную черту через слова "Финансовый отчёт".

"Всё это может подождать, — подумал архиепископ. — Сразу после доклада буду писать дальше свои воспоминания. Надо было захватить их сюда".

Позвонив в колокольчик, он вызвал секретаря. Последние десять лет эту хлопотную должность занимал человек, о чьей расторопности и предусмотрительности ходили легенды среди братьев Ордена Зрячих. Брат Изидор славился тем, что за всё время своей секретарской деятельности ни разу не испытал на себе гнев архиепископа, беспощадного к людям некомпетентным или ленивым. Такие моментально лишались должностей, и никакие протекции не могли им помочь восстановить свою репутацию в глазах Командора Ордена. Брат Изидор умел так выстроить свой доклад, что у архиепископа почти не возникало вопросов для уточнения отдельных моментов. Кроме этого, секретарь всегда имел наготове необходимую справочную информацию, как по теме доклада, так и по текущим проблемам Ордена. Но, самым главным было то, что брат Изидор не претендовал на роль советника, чем окончательно завоевал доверие Берхарда, не любившего, когда ему навязывают какие-либо идеи. Завершая перечень достоинств секретаря, можно упомянуть, что он никогда не лебезил перед всемогущим шефом.

Временами, у архиепископа возникали мысли о том, что один человек не может быть средоточием всех возможных положительных качеств. Какая-нибудь червоточина должна была отыскаться. Он даже поручил установить тайное наблюдение, в том числе с применением технических средств, но ничего подозрительного выявлено не было. Точнее, ничего особо подозрительного. Брат Изидор не имел склонности соблюдать целибат, и это очень быстро выяснило наружное наблюдение. На стол Берхарда легли неопровержимые доказательства прелюбодеяний секретаря, совершаемых с теми из жительниц Остгренца, кого отягощали высокие моральные устои.

Перед архиепископом возникла дилемма. С одной стороны, секретарь с такими профессиональными качествами служил у него впервые, а с другой стороны, брата Изидора требовалось примерно наказать. В конечном итоге Берхард собрался принять окончательное решение после того, как лично исповедует провинившегося священника. Для любого из братьев Ордена это была великая честь, и брат Изидор с радостью согласился. На исповеди он без утайки рассказал о своём грехе, покаялся и сам попросил наложить на него строгую епитимью.

Архиепископ знал, что целибат не входил в число строго соблюдаемых ограничений, и что монахи втайне бегают в город к продажным девицам. О таких похождениях было не принято говорить даже духовнику, в шкафу у которого вполне мог пылиться точно такой же скелет. Раздумывая над епитимьей, которую следовало наложить на брата Изидора, Берхард задал вопрос, готов ли он впредь избегать плотских отношений с женщинами, и был потрясён ответом. Нет, сказал ему тогда священник, я человек из плоти и крови, дух мой пока ещё слаб и не одержал верха над греховной по своей сути человеческой природой. После таких слов архиепископ велел убрать наружное наблюдение и больше не фиксировать каждый шаг своего секретаря, а компрометирующие видеоматериалы были стёрты из всех архивов.

— Монсеньор, — произнёс вошедший в кабинет брат Изидор и склонил голову в полупоклоне. — Дозволено ли мне будет начать сразу?

— Нет. Сначала решим вопрос с одним из послушников. У меня возникли серьёзные основания для подозрений. Даже больше, чем подозрений: я уверен в его предательстве. Вы знаете, что делать, брат Изидор.

— Разумеется. — едва заметно кивнул секретарь. — Мне нужны его приметы.

— Один из тех, что перестилал постель. — принялся вспоминать Берхард. — Тот, который пониже ростом. Был одет в новый, по-моему, даже не стиранный ни разу балахон послушника.

— Этого достаточно. Я справлюсь у брата-кастеляна, кого сегодня отправляли к вам в услужение, и проведу собственное расследование.

— Думаю, расследование ничего не даст. — скептически покачал головой архиепископ. — Это очень хитрый пройдоха. Он, наверняка прикинется невинной овечкой и станет всё отрицать. Сделайте так, чтобы я больше никогда его не видел.

— Как прикажете, монсеньор. Устроить несчастный случай, или это будет смерть по естественным причинам?

— Сколько за последний год в обители зафиксировано таких смертей среди молодых послушников? — осведомился Берхард. — Одна или две?

— Две, монсеньор.

— Многовато. Пускай, будет несчастный случай. Желательно, за пределами монастырских стен. Не мне вас учить.

— Слушаюсь. — поклонился секретарь. — Больше распоряжений не будет?

— Пока нет. Я готов заслушать доклад.

Хорошо изучивший привычки архиепископа Изидор догадался о его намерении побыстрее закончить с текущими делами, и стал подавать информацию в предельно сжатой форме:

— В Энгельбруке обостряется противостояние между элитой дворянства и наиболее состоятельными представителями купеческого сословия. И те и другие позиционируют себя как оппозицию его светлости, герцогу Кэссиану. Дворянские круги говорят об этом открыто, критикуя герцога за соглашательскую позицию с политикой Остгренца, которую напрямую ассоциируют с вами, монсеньор. Купечество постепенно осознаёт свою силу, основанную на значительных денежных средствах, и мечтает о передачи власти в Энгельбруке Городскому Совету. Дворянство Западного герцогства считает своей задачей смещение герцога Кэссиана и пересмотр границ сложившихся после окончания Войны Сеньоров.

Сословные противоречия не дают объединиться обеим оппозиционным партиям, и это играет нам на руку. Однако, если предположить, что представители дворянской партии начнут переговоры с купечеством о финансировании военного переворота, очень возможна ситуация, когда старые враги смогут найти друг с другом общий язык. В этом случае вероятен скоротечный, но кровопролитный конфликт, в результате которого значительная часть Западного герцогства станет нестабильным регионом в течение нескольких длинных сезонов. Прямой угрозы для Остгренца не предполагается, но на авторитете верховной власти этот конфликт, безусловно, отразится. — Изидор сделал паузу, чтобы дать архиепископу время на осмысление услышанного.

Ничего нового для себя Берхард не почерпнул. Ситуация в Энгельбруке не менялась последние полвека, с тех пор, как архиепископу удалось внедрить своих людей в ближайшее окружение герцога Сандалфа — отца нынешнего властителя Западных земель. Позже, когда пришло время обучать его наследника грамоте и придворному этикету, эти люди стали учителями и наставниками юного Кэссиана. Настойчиво и незаметно для окружающих, они привили ему отвращение к военным играм и заинтересовали поисками мирных способов решения политических проблем.

Воспитание принесло плоды, когда Кэссиан принял герцогскую корону отца. Для того чтобы наследник получил власть в нужный момент, агенты Берхарда аккуратно устранили Сандалфа с политической арены. Несчастный случай на охоте был смоделирован и разыгран как по нотам. Предназначавшееся кабану копьё вошло отцу Кэссиана в шею и пробило гортань, лишив возможности вымолвить хоть слово. Одновременно с этим была серьёзно скомпрометирована невеста наследника, происходившая из древнего рода, всегда служившего опорой трону западных герцогов ещё со времён основателя нынешней династии — Герберта.

В итоге Кэссиан получил в жёны дочь сочувствующего политике Остгренца вельможи. Не в пример придворным девицам, способным рассуждать лишь о нарядах и сплетничать со своими подругами, она отличалась пытливым умом, что позволило ей пройти курс подготовки в Энгельбрукском отделении Ордена Зрячих. Герцогиня Белинда умело направляла политику мужа, в том числе, подав ему идею о сближении с Остгренцем. Она в совершенстве владела искусством плетения интриг и умело использовала свою показную религиозность, чтобы изменить крайне негативное отношение Энгельбрукской знати к служителям Богов. "Красива, как ангел, сладкоречива, как поэт и лжива, как торговка несвежей рыбой", — в кулуарах сказал о Белинде кто-то из придворных.

Десятилетие спустя удалось заключить союзный договор с Западным герцогством. Видимость паритета обеих частей единого государства создавалась тем, что светским главой Союза Верных становился герцог Запада, а духовным наставником объединённого государства — архиепископ Остгренцский. Не без влияния жены, Кэссиан добровольно передал часть управленческих функций администрации Церкви Двуединого, чем вызвал негодование своего дворянства. Столицей Союза Верных формально считался Энгельбрук. Со всех концов государства в город начали приезжать поэты, художники, ювелиры, кутюрье, постепенно ставшие законодателями моды среди дворянства обоих частей страны. Зато Остгренц стал пристанищем для авторитетнейших философов, учёных и богословов, которые почитали столицу Восточного герцогства в качестве духовного центра Союза Верных.

"Секретарь неспроста поднял эту тему, — подумал архиепископ, — значит, появились какие-то новые сведения. Видимо, решил сообщить их после краткого обзора ситуации".

— В последнее время, — продолжил брат Изидор, — наши агенты стали доносить о том, что герцог Кэссиан всё больше теряет контроль над ситуацией и постепенно устраняется от обязанностей по управлению государством, передавая полномочия своим приближённым. Дворянская оппозиция активизировалась и начала охоту за нашими агентами. Три человека уже погибли при загадочных обстоятельствах, поэтому глава миссии Ордена решил временно приостановить разведывательную деятельность на территории Энгельбрука. Очень скоро мы не сможем получать информацию о происходящем в городе. Если в ближайшее время не вмешаться, то события могут перейти в неуправляемую фазу.

— Для вмешательства нужен более серьёзный повод, чем смерть нескольких человек, которых мы не станем официально признавать нашими сотрудниками. — сказал архиепископ. — Вы можете отыскать какую-нибудь вескую причину?

— Есть одно интересное донесение. Сегодня ночью в окрестностях Энгельбрука было совершено нападение демона на мирную жительницу. Женщина погибла. Власти назначили расследование, но огласки происшествие не получило.

— Демон?, — недоверчиво переспросил Берхард. — Сбежал из личного зверинца какого-нибудь эксцентричного барона?

— Больше никакой дополнительной информации. У нас будет повод предложить властям Энгельбрука помощь в расследовании данного инцидента. Мы пошлём подготовленных людей, они разведают обстановку и предоставят развёрнутый отчёт.

— Если они решат провести закрытое следствие, то наше предложение помощи, отправленное по официальным каналам, во-первых — запоздает, а во-вторых — будет отклонено. И это несмотря на то, что преступления с участием слуг сатаны подлежат расследованию с привлечением священников. — недовольно заметил архиепископ. — Действовать нужно быстро, пока они ещё не успели замести все следы. Активируйте ведущую к горам ветку подземной транспортной магистрали Древних. Отправим трёх… нет, пожалуй, группы из двух человек будет достаточно. От горной станции до Энгельбрука они доберутся верхом. Агентам придётся действовать без прикрытия, самостоятельно, полностью исключив контакт с резидентской сетью Ордена. Явный интерес проявлять только к расследованию происшествия с участием демона. Очень важно знать, какие силы будут привлечены для противодействия работе наших агентов. В том, что им тайно, а возможно и в открытую, станут мешать, я не сомневаюсь. Для солидности придать группе статус личных представителей архиепископа, надеюсь, это даст им защиту и повысит авторитет в глазах городской власти. Нужно организовать утечку информации из нашего пока ещё действующего в Энгельбруке отделения Ордена по поводу приезда представителей архиепископа.

— Осмелюсь спросить, зачем?

— Внезапный приезд высокопоставленных лиц может вызвать панику и послужить поводом к необдуманным поступкам со стороны городских властей. Я собираюсь дать им небольшую фору по времени, достаточную для того, чтобы слегка успокоиться, но слишком малую для заметания следов и увода наших людей по ложному пути. Днём позже мы тем же способом отправим в Энгельбрук ещё двоих человек. Их задание будет заключаться в наблюдении за раскладом политических сил в столице Западного герцогства, который может измениться в результате действий первой группы. Я уверен, что дворянская и купеческая партии захотят воспользоваться случаем, чтобы усилиться самим, а если не выйдет, то серьёзно ослабить конкурента.

— Считаю своим долгом напомнить, монсеньор, что ресурс магистрали почти выработан ещё Древними. Если возникнет необходимость в переброске войск, то мы можем столкнуться с проблемами отказа техники.

— Для войск у нас всё равно недостаточно единиц подвижного состава. Пускай магистраль работает сейчас, пока это ещё возможно. А то получится, как с орбитальными спутниками. Они, вроде бы есть, но использовать их мы не можем по причине отсутствия кодов к системе управления.

— Этим занимается целый отдел, монсеньор. Пока результатов нет.

— И не скоро будут, — досадливо поморщился Берхард. — А спутники, тем временем, постепенно сходят с орбиты и медленно сгорают в плотных слоях атмосферы. Мне сообщили, что в Западных землях ходят легенды о летающих над вершинами гор огненных ангелах. Ересь, конечно, но это не стоит наших усилий по искоренению заблуждений.

— Прикажете подобрать кандидатуры для тайной миссии?

— Да, подготовьте расширенный список кандидатов для первой группы. Нужно дать возможность отличиться кому-нибудь из молодых братьев. Вторым отправим специалиста из технического отдела с соответствующей аппаратурой для проведения исследований в полевых условиях. Комплектованием второй группы займётся агентурный отдел.

— Как вам будет угодно, монсеньор. С вашего позволения я перейду к следующей теме. Сообщение поступило из Кифернвальда. Среди местного населения ходят слухи, что возвратилась пропавшая длинный сезон тому назад наследница баронского титула Милена. Несколько человек утверждали, что видели её своими глазами. К сожалению, репутация этих людей не позволяет сделать выводы о достоверности слухов.

— Они убийцы или воры?

— Насколько мне известно — нет.

— Патологические лгуны?

— Нет, монсеньор. Один из них просит милостыню на церковной паперти, другой — сильно пьющий ремесленник, третий — повар в захудалой таверне.

— Не вижу повода им не верить. Непрофессиональная работа… напомните, как зовут служителя Богов в Кифернвальде?

— Дело в том, что сообщение пришло не по нашим каналам. Преподобный отец Иаков об этих слухах не упоминает вовсе. Мне почти случайно удалось обнаружить эту информацию. Согласно вашему указанию, я собираю любые сведения, касающиеся пропавшей баронессы фон Кифернвальд.

— Интересно.

По губам Берхарда скользнула едва заметная улыбка, словно по неподвижной поверхности воды промелькнула лёгкая рябь. Если бы при этом присутствовал другой человек, он мог бы удивиться реакции архиепископа, но брат Изидор слишком хорошо знал, что скрывается за такой улыбкой шефа. Глава Церкви Двуединого прекрасно владел собой и не позволял эмоциям неконтролируемо вырываться наружу. Улыбка свидетельствовала о том, что Берхард был близок к состоянию, которое у обычных людей называлось негодованием.

— Похоже, отцу Иакову пора на повышение. Подготовьте соответствующее распоряжение о его переводе в Остгренц вместе со списком возможных кандидатур на освободившуюся должность.

— Будет сделано, — сказал секретарь и, сделав пометку у себя в бумагах, подумал:

"Бедняга, наверняка обрадуется. Откуда ему знать, чем обернётся такое "повышение". Наивный провинциальный священник…"

— Что у нас дальше?

— Донесение из Западного герцогства, из Мораста. Там проживает некто Витус. В прошлом — мастер Цеха красильщиков, где занимался составлением рецептур красителей для придания тканям различных оттенков. Накопил достаточно денег и отошёл от дел, чтобы всецело посвятить себя химическим экспериментам. Называет себя естествоиспытателем. Недавно закончил научный труд, где обосновал принципы изготовления, я цитирую: "смесей моментального воспламенения, способных производить значительное разрушение за счёт чрезвычайно быстрого расширения газообразных продуктов сгорания". Иными словами, он изобрёл…

— Понятно, что он изобрёл. — архиепископ повёл бровями и шумно выдохнул. — Этого нам только не хватало. Мораст*… Недаром говорят, что тихие воды глубоки**… Насколько близко он подошёл к созданию взрывчатого вещества?

__________________________________________________________________________________________________________

* Morast (нем.) — болото, топь, трясина.

** тихие воды глубоки — немецкий аналог русской пословицы: в тихом омуте черти водятся.

— Фотокопию трактата я передал в научный отдел для изучения. Судя по их первым отзывам, Витус — грамотный химик, проделавший серьёзную работу по данной теме.

— Какая легенда у внедрённого в окружение Витуса агента?

— Дело в том, монсеньор, что аналитический отдел никогда не считал Витуса достойным своего внимания и по его поводу заявку в агентурный отдел не подавал.

— Ве-ли-ко-леп-но!, — по слогам произнёс архиепископ. — Наши аналитики приготовили для меня очередной милый сюрприз. Давно я не беседовал с ними о высоких материях… Черкните у себя пометку и, как только в моём рабочем графике найдётся свободное время, соберём аналитический отдел, всем составом, для серьёзного разговора.

— Я уже записал, монсеньор. Вам угодно узнать, каким образом была получена копия трактата?

— Сделайте одолжение.

— Витус отдал черновик своего научного труда в мастерскую переписчика-каллиграфиста. Он является нашим агентом и всегда снимает фотокопии с наиболее значимых, по его мнению документов.

— Агента наградить. Что касается Витуса… Он уже пытался предложить кому-нибудь результаты своих исследований?

— Точной информации нет. По-видимому, ещё не пытался. Такая вероятность существует. Отойдя от дел, он продолжает консультировать бывших коллег по Цеху, а также специалистов в области металлургии.

— Консультирует бесплатно? В качестве дружеской помощи?

— Да. Хотя, с его стороны были случаи продажи других своих изобретений.

— Например?

— Недавно он передал красильщикам новый закрепитель, улучшающий стойкость цвета окрашенных тканей, получив за это неплохие деньги.

— Ясно. Не бедствует, но и от заработка не отказывается. Витус набирает учеников?

— У него есть помощники, делающие за него всю грязную работу. Теоретические основы им не преподаются, поэтому учениками их назвать нельзя.

— Нужно внедрить к нему в лабораторию нашего человека. — сказал Берхард. — Придумайте соответствующую легенду. Пускай это будет недоучившийся студент из Остгренцского университета, желающий получить знания, которые позволят ему зарабатывать себе на жизнь.

— С факультета естественных наук?

— Нет. Тогда Витус может насторожиться и отнестись к нему с подозрением. Насколько я знаю, не все мастера-практики доброжелательно настроены к людям, имеющим университетское образование. Законченное или нет, им неважно. Агент должен представиться философом, или медиком… Пускай будет философ из богатой семьи, недавно бросивший надоевшую до смерти учёбу. Найдите ответственного неофита, основательно проинструктируйте, снабдите деньгами, которыми он сможет расплатиться за обучение. Его задача — втереться в доверие, узнать, каковы дальнейшие планы Витуса относительно изобретённой им взрывчатки. Если наши худшие опасения начнут сбываться, то учёного придётся ликвидировать, как бы прискорбно это ни звучало. Я буду лично молиться за упокой его души, умоляя Несотворённого Отца проявить милосердие к несчастному представителю рода человеческого, в своей беспечности открывшему людям ужасающее по своей силе оружие. Мы обязаны вмешаться, иначе военные Энгельбрука сразу же заинтересуются "смесями моментального воспламенения" и могут использовать их отнюдь не в мирных целях. Тогда жертвы будущих войн увеличатся в десятки, если не сотни раз. Стоит ли это жизни одного единственного человека? Думаю, да. Благая цель всегда оправдывает средства для её достижения, не так ли?

— Вы совершенно правы, монсеньор. Я законспектировал все ваши рекомендации. Можно переходить к следующему пункту доклада?

— Надеюсь, это не про то, как один из сумасшедших учёных создал оружие на основе деления ядер тяжёлых металлов?

— К счастью, нет, монсеньор. Донесение от нашей службы безопасности. В последнее время среди младших братьев Ордена появилась группа недовольных. Они распространяют нездоровые идеи, дурно влияющие на остальных братьев.

— Нездоровые?, — заинтересовался архиепископ. — Как мило. Продолжайте.

— Мне неловко об этом говорить, — смутился секретарь, — но они активно критикуют руководство Ордена, включая…

— Договаривайте, брат Изидор, договаривайте.

— …включая вас, монсеньор.

— И чего же хочет молодое поколение?

— Они обвиняют руководство Ордена в том, что проводимая по отношению к Западному герцогству политика ослабляет позиции Востока. Планы реализуются плохо, принятые меры запаздывают, инициатива безвозвратно упущена. Из всего этого они делают вывод, что… — секретарь закашлялся и не договорил.

— …Командора Ордена Зрячих нужно сменить, — закончил за него Берхард.

— Простите, я не смог произнести это вслух, монсеньор.

— Приятно узнать, что среди нас есть люди, переживающие за состояние дел в Ордене, и желающие сделать более эффективной проводимую им политику. Когда вы сказали про "нездоровые идеи", я уж было решил, что речь пойдёт о требовании отменить целибат. Не нужно краснеть, брат Изидор, мы сейчас обсуждаем не ваш случай. Пожалуй, мне следует побеседовать с этими, как вы выразились, "недовольными". Старикам не грех иногда поучиться у молодых. У вас есть соответствующий список?

— Да, монсеньор. Зачитать?

— Не сейчас. Впрочем… — архиепископ задумался. —  У меня возникла мысль. Эти юноши хотят посодействовать Ордену в борьбе с его врагами. Что ж, такую возможность я могу им предоставить. Сколько имён в вашем списке?

— Пять, монсеньор. И они не совсем юноши…

— Значит, выберем троих, самых достойных. — сказал Берхард, не обращая внимания на последние слова секретаря. — Завтра с утра пригласите их всех ко мне на беседу. Я буду разговаривать с каждым в отдельности. Если они будут убедительны и окажутся верны своим идеалам, то кандидатов для выполнения заданий, о которых мы с вами сегодня говорили, искать больше не придётся.

— Мой завтрашний доклад отменяется?, — с беспокойством в голосе проговорил брат Изидор.

— Только основные тезисы в письменном виде.

— Как прикажете, монсеньор. У вас есть ко мне вопросы по докладу?

— Нет. Можете быть свободны.

* * *

Архиепископ вернулся в свою опочивальню за книгой, в которую записывал воспоминания, потом снова поднялся в рабочий кабинет. Удобно устроившись за столом, он перечёл последнюю страницу и стал писать дальше:

Не помню от кого, мне приходилось слышать высказывание: с нами непременно случается то, чего мы изо всех сил стремимся избежать. Я не сразу понял заложенный в него смысл, а когда осознал, стало гораздо легче преодолевать трудности, в том числе те, которые сам для себя создал. Со временем стало легче контролировать страх, а для этого нужно признаться самому себе, что в этом чувстве нет ничего постыдного. Страх лишь обостряет инстинкт самосохранения, и если отбросить его в сторону, заменив никчёмной бравадой, это неминуемо приведёт к катастрофе. Но если страху поддаться, то он парализует волю, превращая человека в жертву обстоятельств. Всё это я постиг гораздо позже, а в момент взрыва было так страшно как никогда в жизни. Меня настигли страхи, сформировавшиеся в тот момент, когда я впервые увидел выбранное Клаусом место для охоты на голема. Тонкий, просвечивавший на солнце потолок казался таким ненадёжным, готовым рухнуть от малейшего сотрясения, не говоря уж о взрыве.

Едва бросив цилиндр, я прикрыл голову руками, но обрушение произошло совсем в другом месте. Обвалился пол. Возможно, это было связано с тем, что прежде чем взорваться, цилиндр отлетел под ноги Стражу. Когда взрывчатка сработала, под каменным великаном разверзлась бездна, он свалился туда и, падая, пробил потолок, а также пол нижележащей каверны. Клаус стоял на самом краю пролома, но не ему было суждено туда упасть. От провала в разные стороны поползли моментально расширявшиеся трещины, а самая длинная из них разверзлась прямо подо мной.

Внезапные падения всегда неприятны, а внезапное падение в глубокую яму неприятно вдвойне. Наверное, стоит считать везением, что поглотившая меня трещина оказалась не слишком широкой, иначе свободного падения с такой высоты я мог бы не пережить. А так моё тело швыряло из стороны в сторону по узкой расселине, и дело ограничилось трещинами полудюжины рёбер и одной сломанной ногой, не считая пары десятков разного размера синяков. Свалившись на кучу мелкой щебёнки, я было решил, что пролетел, чуть ли не милю, но позже выяснилось, что высота падения составила всего около тридцати футов. На моё счастье, Страж грохнулся уровнем ниже. Было слышно, как он копошится среди крупных кусков породы, стараясь выбраться из-под обвала.

— Клаус!, — громко позвал я, но запорошённое пылью горло отказалось повиноваться, исторгнув какой-то хриплый стон, сменившийся длительным кашлем.

В тот момент я не знал, что произошло с моим приятелем, и пребывал в полной уверенности, будто и он свалился вниз. Причина, по которой Клаус не отзывался, могла быть только в том, что ему досталось гораздо сильнее, чем мне. Мрачное местечко, в которое "посчастливилось" попасть, скудно освещалось выпавшим из костра поленом, и пока я приходил в себя, оно успело догореть. Отсутствие освещения всегда производило на меня тягостное впечатление. После такого падения даже шевелиться не было никакого желания, но мысль о том, что здесь темно как в могиле, придала сил, заставив начать обследование пещеры. Сам не знаю, что я тогда искал, наверное, просто хотел выбраться из ограниченного замкнутого пространства, ведь, трещина уже заполнилась обломками камня, и обратный путь был отрезан. Наиболее доступным способом передвижения было ползание на четвереньках, а единственным ориентиром служила куча щебёнки. Оттуда я и начал изучать место, едва не ставшее для меня последним пристанищем.

Размышляя о том случае, я позже проанализировал своё поведение и пришёл к выводу, что больше всего в тот момент боялся обнаружить на полу пещеры бездыханное тело Клауса. Наверное, поэтому из моей груди вырвался такой пронзительный вопль, когда под руку попалась неровность с характерными очертаниями человеческой руки. Ещё страшнее стало, когда выяснилось, что плоти на руке нет, а кости рассыпаются в прах даже от несильного давления на них. Понадобилось некоторое время для понимания, что так быстро истлеть Клаус не мог, а значит, помимо меня в пещере находился скелет человека, умершего очень много лет назад.

Немного осмелев, я стал осторожно ощупывать находку, и пальцы нащупали тяжёлый широкий браслет на руке скелета. Мертвец был одет в странную, нисколько не пострадавшую от времени одежду, представлявшую собой сшитые вместе куртку и брюки. Я собирался обследовать содержимое карманов, как вдруг почувствовал сотрясение каменного пола под ногами. Судя по всему, голем смог выбраться из-под заваливших его камней и теперь прокладывал себе путь наверх. Трещина на потолке заново разошлась, и если бы я оставался на прежнем месте, то был бы неминуемо засыпан камнями. Бросив взгляд наверх, увидел склонившегося над провалом целого и невредимого Клауса с горящей головнёй в руках.

— Берко!, — жалобно прокричал мой приятель, и по интонациям стало ясно, что повторяет он это не в первый раз.

— Здесь!, — откликнулся я, понимая, что заметить человека на такой глубине не так-то просто.

— Живой!, — завопил Клаус и на радостях уронил пылающую деревяшку прямо мне на спину. — Оставайся на месте! Сейчас я спущу верёвку!

Кисти рук не пострадали, поэтому Клаус вытянул меня наверх без особого труда. При подъёме несчастное тело моталось из стороны в сторону и пару раз шмякнулось сломанными рёбрами об камень так, что потемнело в глазах от боли, но верёвку из рук я не выпустил.

— Уходим, Берко! А то он выберется оттуда и нам несдобровать!

С моей стороны возражений не последовало, но идти я не мог, и Клаусу пришлось тащить меня на себе до самого дома. Он был крепким парнем и мог двигаться без остановки, но мне самому приходилось просить его об остановках, чтобы хоть немного отдышаться. От боли в сломанных рёбрах я невольно задерживал дыхание, и это продолжалось до тех пор, пока нехватка воздуха не заставляла сделать глубокий вдох. Последнюю передышку Клаус сделал, не доходя полсотни ярдов до обитаемых пещер.

— Спасибо за всё, Берко, — сказал он, укладывая мне под голову свой мешок. — Даже не представляю, чем ты приложил Стража… Спрашивать не стану, чувствую, что лучше мне этого не знать. Спасибо, друг.

Я попытался устроиться поудобнее, но содержимое мешка было твёрдым, словно камень.

— Что ты туда запихал, Клаус? Тебе здешних камней мало?

Мой приятель ухмыльнулся и, распустив горловину мешка, достал оттуда странной формы камень размером с большую сырную голову.

— Узнаёшь?

— Что-то напоминает, но точно не сердце.

— Какое там сердце! Хорошо, хоть сами ноги унесли. Когда ты кинул в Стража ту штуковину, он почти поймал её у самого пола. Потом загрохотало так, что провалился пол, а у Стража отвалилась кисть руки. Она ему уже ни к чему, а мне не хотелось возвращаться домой без добычи.

— Не очень это похоже на руку. — Засомневался я.

— Скорее, на латную рукавицу, — уточнил Клаус, — у голема нет таких пальцев, как у человека.

— И что ты собрался с ней делать?

— Покажу нашим парням, пока она не рассыпалась. А то кое-кто не верил, что я отважусь выйти против Стража. Ну и про тебя, Берко, тоже расскажу. Это будет честно.

Мне и так нужно было как-то объяснять родителям, откуда взялись многочисленные травмы. Я представил, как ужаснётся мама, когда до неё дойдут слухи о моих приключениях и произнёс:

— Будет лучше, если ты скажешь, что был один, а меня вытащил из глубокой расселины, когда возвращался домой. Не хочу волновать родителей.

— Как знаешь, Берко. — Клаус подумал немного и спросил: — А если спросят, как я справился с големом?

— Скажешь… Скажешь, что на Стража рухнул потолок, а ты потом врезал кувалдой ему по руке и отломил её.

— Годится.

* * *

Увидев, в каком состоянии находится сын, мама без лишних вопросов принялась оказывать медицинскую помощь, и мне не пришлось врать про разработку нового способа скалолазания. Отец тщательно осмотрел все повреждения, потом нахмурился, стал принюхиваться и внимательно разглядывать мою одежду. Он тоже ничего не спросил, но в тот день перетряхнул все свои запасы и устроил полную опись имущества Хранителей. Я понял, что он уловил слабый запах едкого дыма, впитавшийся в одежду после того, как произошёл взрыв. Отец ничего не знал о моих личных запасах, поэтому отбросил свои подозрения, решив, что ему просто показалось.

Подлечившись, я первым делом достал из тайника браслет, который нашёл возле скелета. Браслет, вне всякого сомнения, был предметом, созданным Древними. На это указывало наличие плоского прямоугольного экрана, подобные которому приходилось видеть на других приборах. Панели управления под экраном не оказалось, возможно, он был сенсорным. Оставалось только пожалеть, что его поверхность пребывала в очень плохом состоянии, отличаясь обилием царапин и трещинами. На внутренней стороне браслета виднелась типичная крышка аккумуляторного отсека. Застёжка браслета оказалась расплющена, и открыть её не получилось. У моего отца не было ничего подобного, а это означало, что в мои руки попала чрезычайно редкая вещь. Я разочаровался, когда выяснилось, что аккумуляторов нужного размера у Хранителей нет. Строго говоря, у нас осталось ни более десятка источников питания, и почти все они очень экономно использовались в медицинских диагностических приборах. Нечего было и думать, чтобы стащить хотя бы один аккумулятор, и с его помощью запитать таинственный браслет. Мне ничего не оставалось, как поместить находку в свою сокровищницу до лучших времён.

Назначение этой вещи удалось узнать три года спустя. Я уже почти не вспоминал про браслет, да и про оставшийся цилиндр со взрывчаткой тоже. В то время меня занимали совсем другие мысли. Детские игры и приключения в неисследованных пещерах были заброшены как старая рубашка, которую уже не натянуть на раздавшиеся вширь плечи. Отец подарил мне на день рождения острую бритву и научил соскабливать со щёк и подбородка редкие пока волоски. Клаус уже пару лет как брился, и его крепкая шкура легко выдерживала соприкосновение с бритвой любой степени заточки. Я же, пока осваивался с маленьким острейшим лезвием, ни дня не обходился без порезов, чем изрядно веселил своего приятеля.

— Ты, Берко, скоро будешь похож на дикаря, — засмеялся Клаус, в очередной раз заметив кровоточащие царапины, — говорят, они специально наносят себе разнообразные порезы, да ещё втирают в них всякую дрянь, чтобы шрам потом уродливый получился.

— Зачем?, — икренне удивился я.

— Дикари, — пожал плечами Клаус. — Думают, что становятся от этого красивее.

— А ты сам, хоть одного видел?

Мой приятель воровато огляделся по сторонам и произнёс, понизив голос:

— Одного видел. Издалека, правда. Да и темно было. Короче, говоря, не разглядел ничего.

У Клауса была тайна, посвящены в которую были очень немногие, и в том числе я. Он и ещё двое парней совершенно случайно узнали про не учтённый выход из пещер на равнину. Одна из стекавших с гор речек имела подземное русло, проходившее через толщу горы. Благодаря этой речке, питавшей небольшое озеро, наше поселение не знало недостатка в чистой воде. Никого особо не интересовало, куда впадает этот горный поток, и какой путь проходит вода, прежде чем попасть на равнину. Так бы продолжалось и дальше, если бы бедолага Вольф, перебравший хмельного напитка, не свалился бы в это озеро.

Надо сказать, что пьяницам в пещерах жилось туго. Руководившие закупками провизии Хранители избегали покупать слабоалкогольные напитки, которые, хоть и стоили дёшево, но транспортировать их в пещеры было непросто. Для медицинских нужд приобретался продукт кустарной перегонки вина, отвратительно пахнувший и содержащий невероятное количество вредных примесей. Хранители прекрасно умели очищать это жуткое пойло, получая из него чистый спирт, идущий потом на приготовление лекарственных настоек. Те же, кто не мыслил свою жизнь без алкогольного дурмана, либо добывали золото, на которое и покупали вожделенную выпивку, либо готовили хмельное в домашних условиях.

Отец Вольфа прославился тем, что отказался получать за свои труды хлеб, а стал брать эквивалентное количество муки, из которой научился делать брагу. С малолетства помогавший отцу Вольф очень быстро пристрастился к выпивке, поэтому трезвым его почти не видели. В тот знаменательный день он свалился в озеро, попал в водоворот, где чудом выжил, и проделал долгий и опасный путь до равнины по подземному водотоку. Обезумевший от ужаса парень на ночь спрятался среди высокой травы, а затем в течение всего дня метался у подножия гор, надеясь отыскать путь домой. На своё счастье, он встретил крестьян, везущих продукты для продажи жителям пещер. Крестьяне, хоть и не поняли, откуда взялся этот странный парень, взяли с собой путешественника поневоле.

Клауса и нашего общего знакомого по имени Франц, в тот день отправили к подъёмнику, помогать на погрузке припасов. Они очень удивились, когда среди свиных туш вдруг обнаружили грустного и совершенно трезвого Вольфа. Выслушав рассказ незадачливого первопроходца, парни мигом сообразили, что можно использовать этот путь для вылазки на равнину. Возвращаться было гораздо сложнее, но Франц предложил хитроумный план. За день до того, как предполагались поставки продуктов, один человек покидал пещеры через подземный водоток. На следующий день двое парней сами вызывались идти работать на подъёмник и поднимали наверх своего вернувшегося с прогулки приятеля. У меня тяги к подобным приключениям не было, а побывавшие на равнине друзья взахлёб рассказывали о том, как там всё замечательно, при этом каждый старался извлечь из похода какую-нибудь выгоду.

Самый старший из нас — Франц спускался на равнину не ради новых ощущений. Он заказывал у кузнеца особые инструменты для добычи драгоценных металлов, расплачиваясь пригоршней золотых крупинок. Третьим посвящённым в тайну горного озера был Одо, которого настолько очаровало плотницкое ремесло, что он спускался в долину только ради того, чтобы поглазеть на работу мастеров по обработке дерева. Что же касается Клауса, то единственным интересовавшим его на тот момент объектом были женщины. Известный в пещерах ловелас вскружил голову нескольким девицам сразу, и они порой соперничали между собой за его внимание. У Клауса было большое сердце, в котором хватало места им всем, даже деревенским девушкам с равнины.

— Если бы это была дикарка, то ты её и в темноте разглядел бы. — решил подшутить я над приятелем.

— Точно!, — согласился Клаус и спросил: — Ты сегодня свободен, или папаша снова будет целый день забивать тебе голову учёными премудростями?

— Свободен.

— Отлично! Вечером у здешних девчонок намечается особенный праздник. С песнями и гаданиями. Ты со своей исцарапанной физиономией будешь главным украшением.

— Неохота быть посмешищем… — начал я, но Клаус меня прервал:

— Ладно, я пошутил. Не поверишь, Берко, но польза от этих порезов есть. Ты сам говорил, что твоя матушка мажет их каким-то пахучим лекарством, чтоб заживали быстрее. Я вчера возле тебя немного совсем постоял, так Битти вокруг меня весь вечер увивалась и спрашивала, чем это так чудесно пахнет?

— Правда?

— Друзей не обманывают, Берко. Пойдём, познакомишься с хорошей девчонкой, а то, кроме учёбы ты больше ничего в жизни не видишь. Так и молодость пройдёт.

— Пойдём. — согласился я. — А кто ещё с нами?

— Вообще-то, меня одного приглашали, — ничуть не смущаясь, произнёс Клаус, — но я сказал, что у меня есть приятель, который очень душевно поёт песни, и они сами попросили, чтобы ты пришёл.

— Песни? Ты в своём уме? Да, скорее Вольф станет трезвенником, чем я научусь пению!

— Не боись. Поют они обычно сами. От тебя требуется немного — изредка добавлять мужское звучание к их нежным голосам. Только и всего.

— Вот сам бы и пел.

— Однажды попытался, но они сказали, что лебёдка на подъёмнике и то мелодичнее. А у тебя голос не в пример моему. Пойдём, неудобно заставлять хорошеньких девушек ждать.

— Ладно, но если что…

— Всё будет хорошо, не волнуйся.

* * *

Мой опыт общения с девушками ограничивался тем, что во время совместных посиделок, которые иногда устраивались только для Хранителей, меня усаживали рядом с кем-нибудь из дочерей наших знакомых. Мы весь вечер мило улыбались друг другу, несколько раз танцевали вместе, и на этом всё заканчивалось, потому что основную часть дневного времени я проводил за изучением научных дисциплин. Чем больше отца разочаровывали инертность и безразличие к наследию Древних со стороны других Хранителей, тем интенсивнее он нагружал учёбой сына. Мои сверстники ограничились базовыми курсами в паре-тройке отраслей знания и не утруждали себя углублённым изучением наук. Мне же приходилось штудировать всё, в чём разбирался отец, а он среди Хранителей слыл главным интеллектуалом.

У тебя, мой преемник, может создаться превратное впечатление, что я жалуюсь, но это не так. Мне достался самый лучший преподаватель из всех, которых я встречал за почти полторы сотни лет жизни. А желающих учить меня чему-либо, или просто поучать всегда было предостаточно. Всеми знаниями, которые отложились в голове, я целиком и полностью обязан отцу. Мне всегда нравилось учиться, это увлекательное занятие составляло большую часть тогдашней моей жизни, но я имел представление, что за пределами класса существовала и другая жизнь. Она вызывала интерес ещё и потому, что олицетворением этой жизни был мой друг Клаус — весельчак и бабник. Его рассказы о своих приключениях были очень забавны и поначалу вызывали любопытство, сравнимое с интересом к художественной литературе, рассказывавшей о взаимоотношениях вымышленных персонажей. Потом наступил момент, когда я понял, что жизнь Клауса гораздо насыщеннее и разнообразнее моей собственной, кажущейся блёклой тенью на фоне написанной яркими красками картины.

Клаус долго вёл меня кружными путями, которыми я уже не пользовался несколько лет, и в конечном итоге мы оказались на дальней окраине жилых пещер, занимаемых семьями беженцев. В центре обширной каверны с высоким потолком горел костёр. Должно быть, дрова были чем-то пропитаны, потому что пламя приобрело удивительный синий цвет. Поначалу мне показалось, что сидевшие вокруг огня девушки были одеты в одинаковые голубые платья простого покроя. Но, увидев, как пламя окрашивает их лица, догадался, что и сам выгляжу схожим образом.

— Смотрите, кого я вам привёл, девчонки!, — объявил мой приятель.

— Добрый вечер. — произнёс я, смущаясь под пристальными взглядами красавиц.

Девушки, как по команде, улыбнулись, а одна из них подбежала и водрузила на мою голову большой венок, сплетённый из цветов и трав.

— Сам на равнине собирал. — шепнул мне Клаус. — Травинка к травинке. Полночи на это потратил.

Пока я соображал, за что мне оказана такая честь, девушки затянули протяжную песню и, взявшись за руки, стали танцевать вокруг костра. Их движения были плавными и очень гармонировали с нежными голосами, наполнявшими пещеру чарующими звуками. Выросший среди детей беженцев, я свободно говорил на их языке, но слов этой песни, как ни старался, понять не смог.

— О чём они поют?, — тихо спросил я у Клауса.

— Не знаю, — беспечно ответил он. — Слова, как будто знакомые, но смысл не слишком ясен. Это очень старая песня.

— Ну, а всё-таки?

— Они обращаются к этим… как сказать… духам земли… и ещё кому-то.

— Духам?

— Не смотри на меня так, Берко. Это всё девчоночьи поверья.

— Чушь какая-то.

— Согласен. Только им не говори, а то обидятся.

Заканчивая песню, девушки приблизились к костру, воздели вверх руки и низко поклонились пламени. Когда они выпрямились, Клаус подтолкнул меня в спину и сказал:

— Рядом с костром круг из нескольких корзин. Иди туда и встань в центр.

"Хорошо, что отец не видит в каких глупых обрядах приходится участвовать его сыну", — подумал я, но выполнять указание пошёл.

— Дружочек! Дружочек!, — послышались вокруг меня ласковые голоса. — Мы долго ждали тебя, дружочек!

Круг из закрытых крышками корзин был диаметром около трёх ярдов. Смеющиеся девушки окружили меня со всех сторон и приветливо махали руками, словно пытались привлечь внимание. Вдруг показалось, что одна из них смотрит на меня так, что я физически чувствую этот взгляд, будто меж нами протянулась тонкая искрящаяся нить. Трудно было оторваться от созерцания прекрасных ярко-синих, как пламя костра, глаз… Наверное, я выглядел в этот момент очень глупо, потому что все девушки разом засмеялись, захлопали в ладоши и покинули круг из корзин. Рядом со мной осталась только обладательница пленительных синих глаз. Её голос оказался таким же очаровательным, а понять текст незатейливой песенки не составило труда.

Прошло столько лет, а я всё ещё помню, как она пела:

Мой милый дружочек,

Устала я ждать,

Когда ты меня позовёшь.

В погожий денёчек,

Пойти погулять,

Туда, где высокая рожь.

Нас солнце согреет,

Обнимет земля,

Колосья нам песню споют.

И ангелы в небе,

По каплям дождя,

Хорошую весть понесут.

Я жду, мой любимый,

Скорей приходи,

Пусть даже дорога длинна.

Огонь негасимый,

Пылает в груди,

Тебе одному я верна…

Песня закончилась, а я всё стоял с открытым от восторга ртом и не знал, что делать дальше.

— Теперь, ты наш Король!, — громко сказала одна из девушек. — Нам очень нужен твой совет. Чтобы рассудить правильно, необходимо быть беспристрастным, поэтому тебе завяжут глаза.

Чьи-то нежные руки повязали вокруг головы свёрнутый в несколько раз тонкий платок. Я успел заметить ухмылку Клауса, но по выражению его лица понял, что мне ничего не угрожает.

Несу я в корзине,

Муку и шалфей,

Горчицу, малину,

Колючий репей.

Собачью печёнку,

Скорлупки яиц,

И хвост поросёнка,

Для милых сестриц.

Я наслаждался звучанием уже знакомого мне голоса и не особо прислушивался к словам. Судя по движению воздуха, вокруг меня что-то происходило, какое-то непонятное действо. Пение внезапно оборвалось.

— Мы просим твоего совета, Король! Что нам положить в начинку праздничного пирога?

— Протяни руку, — послышался слева чей-то шёпот, — и выбери одну из двух корзинок.

Я послушно нащупал перед собой корзины и легонько хлопнул по одной из них.

— Король выбрал!, — хором воскликнули девушки. — Благодарим тебя, Король!

Вновь зазвучала песня. Я не слишком хорошо запомнил, какие ещё продукты перечислялись, но с каждым новым куплетом ингредиенты становились всё более диковинными. Несколько раз приходилось выбирать из двух корзин, и каждый раз меня благодарили за это. После упоминания козлиной крови стало как-то не по себе. По счастью, на этом всё и закончилось, а повязку с моих глаз сняли.

Я огляделся и увидел, что неподалёку от костра девушки готовят тесто для пирога. В этом не было ничего особенного, но когда я бросил взгляд на блюдо, в котором лежала начинка, то начал беспокоиться за душевное здоровье собравшихся здесь людей. Всех, включая себя.

— Ты чего тут застыл, Берко?, — спросил подошедший Клаус. — Пойдем, присядем. Для нас припасли другое угощение.

— Ты тоже это видишь, Клаус?, — спросил я, нервно, сглотнув. — Они будут класть в пирог это?

— Конечно, будут. — на полном серьёзе ответил мой приятель. — Видел бы ты, что выбрал я два длинных сезона тому назад, когда стал королём.

— Это же невозможно употреблять в пищу.

— Посмотрим, что там. Ага. Яичная скорлупа… сажа… что там ещё… подорожник, кажется…

— Там ещё отвратительные червяки!

— Где?, — Клаус вытянул шею, приглядываясь. — Нет. — успокоил он меня. — Всего лишь кишки рыбьи. Ничего особенного.

— Скажи мне честно, они здесь все сумасшедшие?

— Тише, Берко! Нет, конечно. Просто… так принято… в этот праздник.

— И как он называется?, — спросил я, подозревая какой-то подвох.

— Называется он "ведьмина ночь". — не очень охотно ответил Клаус. — Но, ты же в такую чепуху не веришь, правда?

— Не верю.

— А они верят. Вот и не порть девчонкам праздник. Пускай поиграют в ведьм. Тебя-то этот пирог никто есть не заставляет.

— Зачем им такая, — я несколько мгновений подбирал нужное слово, — вкуснятина?

— Сегодня особенная ночь, — принялся объяснять Клаус. — Если незамужняя девушка отведает такого пирога, то ей обязательно должен присниться будущий жених.

— Что?, — давясь хохотом, спросил я. — С ума сойти! Попроще способа нет?

— Способов несколько. Этот, хорош тем, что годится для всех сразу.

— Впору записать всю эту чушь и поместить в энциклопедию людских заблуждений.

— Чего?

— Неважно. Нам что теперь делать?

— Сейчас девчонки пристроят пирог на угли, и пока он не испечётся, будем веселиться. Ты, ведь, сегодня король, а значит, все должны тебя слушаться. Советую устроить танцы.

— Кстати, а почему на роль короля пригласили меня?

— Ты с девчонками когда-нибудь целовался?

Клаус и так всё обо мне знал, поэтому врать не было смысла:

— Нет.

— Вот поэтому и пригласили. Не спрашивай, зачем им это нужно.

— Скажи, Клаус, а как зовут ту девушку, которая…

Мой приятель понял всё без слов. Подмигнув, он хлопнул меня по плечу и сказал:

— Её зовут Скай.

"Himmel*. — Мысленно перевёл я с языка беженцев. — Какое прекрасное имя. Ей очень подходит. Как раз небо эти глаза мне и напомнили".

___________________________________________________________________________________________________________

*небо (нем.)

* * *

Домой я пришёл только под утро, поэтому выспаться, просто не успел. Не знаю, приснился ли кому-нибудь из тех девушек предназначенный судьбой жених, а мне скоротечный утренний сон явил образ синеглазой Скай. Это было трудно объяснить при помощи рационального мышления, которое воспитывали во мне родители, и я счёл, что всему виной слишком яркие впечатления от "праздника ведьм". Когда Скай приснилась мне на следующую ночь, рациональное мышление отступило в сторону, а потом и вовсе сдалось. Я не понимал, что со мной происходит, потому что мыслями постоянно возвращался в ту пещеру, где горел ярко-синий костёр. Достаточно было просто подумать о Скай, чтобы вызвать у себя бурный эмоциональный всплеск, который можно охарактеризовать простым словом "радость". На этом фоне никакие другие идеи в голову не проникали, что сильно сказалось на усвоении учебного материала.

— Берхард!, — строгим голосом произнёс отец. — Ты меня совсем не слушаешь? Я только что сказал, что у тебя сегодня идиотская улыбка, а ты кивнул так, словно находился в тот момент на седьмом небе от счастья.

Услышав знакомое слово, я сказал:

— На языке беженцев слово "небо" звучит гораздо красивее.

— Спорный вопрос, — хмыкнул отец. — Мы сегодня начинаем новую тему: "Взаимодействие с ментально-ориентированными устройствами", так что оставь филологию в покое. Изучай это в свободное от основной учёбы время. Итак. На чём мы остановились?

— Берхард, ты меня совсем не слушаешь… — вздохнув, ответил я, так как не запомнил, что было сказано до этого.

— Изумительно. — отец всплеснул руками и уставился на меня с крайне недовольным выражением лица. — Я, конечно, могу предположить, что ты переутомился, но у тебя было два свободных дня, в течение которых я посоветовал не забивать себе голову посторонними мыслями, а готовиться к освоению сложнейшей темы. Чем ты занимался всё это время?

— Ничем, — сказал я, не особо покривив при этом душой.

Не рассказывать же отцу про то, как с моей лёгкой руки, в начинку для пирога попала сажа и рыбьи внутренности. Воспоминания о той ночи вызвали в памяти ряд образов, и, сам не понимая, зачем это делаю, я вдруг спросил:

— Папа, ты веришь в ведьм?

Отец нахмурился, потом его брови поползли вверх от удивления, потом он задумался, и вопреки ожиданиям, на столь странный вопрос отреагировал не совсем обычно:

— Видимо, тебе пока сложно освоить предложенный мной урок. Пожалуй, поговорим сегодня о ведьмах. Тема интересная.

— Так ты веришь в ведьм?, — удивился я.

— Не совсем корректная постановка вопроса. Правильно было бы спросить, верю ли я в то, что женщины, именующие себя ведьмами, владеют какими-то особыми силами и могут посредством их воздействовать на других людей и животных. Мой ответ: верю.

Это было гораздо удивительнее, чем начинка для пирога. Я и предполагать не мог, что такой рьяный материалист, как мой отец, способен на такое признание. Сказать подобное, всё равно, что полностью отказаться от научного мировоззрения.

Словно прочитав мои мысли, отец произнёс:

— Может показаться, что я вступил в противоречие с собственным тезисом о необходимости строгого научного подхода к любой проблеме. Думаю, что к ведьмам никто и никогда не применял методов научного анализа, отсюда громадное количество сумбурной и откровенно нелепой информации, сопровождающей их деятельность. Все эти ритуалы, заклинания, таинственные предметы и снадобья из невообразимых компонентов убеждают легко внушаемых людей в том, что ведьма обладает некой особой силой, и с её помощью может совершать недоступные другим действия.

— Разве это не так?, — спросил я.

— Нет, — улыбнулся отец. — В любом явлении нужно уметь выделять главное. Причину. Представь ситуацию: охотник стреляет из лука в кабана и убивает его. Какова причина смерти животного? Стрела? Нет. Стрела всего лишь кусок дерева с острым наконечником. Сама по себе она не способна причинить вред. Для того чтобы стрела стала опасной, её нужно разогнать до определённой скорости. Тут необходим лук. Значит ли это, что он является причиной смерти кабана? Тоже нет. Лук — кусок дерева с тетивой и сам по себе никакой опасности не представляет. А если оба этих предмета берёт в руки охотник, то создаются необходимые условия для достижения результата. Охотник выслеживает кабана, кладёт стрелу на тетиву, натягивает лук и производит выстрел. А что явилось начальным толчком, запустившим эту цепь событий?

Я внимательно слушал отца, но не отказал себе в удовольствии и сострил: — Наверное, охотник очень хотел кушать.

— Не исключено. Так вот, начальным толчком послужило желание добыть зверя. Мысль. Понимаешь, о чём я? Можно сказать, что кабана убила мысль охотника. А лук и стрела были всего лишь орудием. Именно они помогли мысли материализоваться. Неожиданный вывод, правда?

— Выглядит всё слишком просто. Подумал и сразу же добыл кабана.

— Не стоит утрировать. Чтобы мысль охотника могла материализоваться, он должен овладеть разными навыками, включая ориентирование в лесу, выслеживание добычи, стрельбу из лука. Только тогда ему обеспечен успех. Но мысль всегда первична.

— Согласен. А как быть с ведьмами?

— Та же схема, хотя, решающее значение имеет концентрация мысли. Любая деятельность ведьм направлена на материализацию желаний, не всегда добрых и полезных для окружающих. Вокруг ведьмовских обрядов всегда циркулирует масса эмоционально окрашенных слухов, которые превалируют над фактами, что маскирует истинную природу ведьм. Ритуалы и снадобья действуют, как это ни парадоксально, на саму ведьму, что способствует достижению наивысшей концентрации мысли, и усиливает общий эффект. Ведьму и любой объект, на который направлена её деятельность, роднит вера. Ведьма должна верит в то, что она способна осуществить задуманное, а её жертва должна верить в то, что уязвима. При отсутствии этого ключевого условия — ничего не произойдёт.

Если отставить в сторону яд и другие вещества химического происхождения, тогда у ведьм останется только один единственный способ воздействия — подавление собственной воли объекта и навязывание ему определённой программы действий. Это может быть примитивный гипноз, или более высокоуровневое внедрение в сознание на информационном уровне. У внушаемых людей, на которых влияют их собственные страхи и предрассудки, свойственные социальной группе, к которой они принадлежат, организм способен чутко реагировать на изменения психического статуса. Лабильный психоэмоциональный фон создаёт условия для резких колебаний гормонального баланса организма, выводя его из равновесия. Отсюда недалеко до проявления симптомов скрытых заболеваний, либо заболеваний, которые человек сам себе придумал под воздействием собственных страхов. Втрое случается даже чаще первого, но и то, и другое одинаково опасно для здоровья. Поэтому, когда говорят, что ведьма способна навредить одним только взглядом, доля истины в этом утверждении есть. Это работает не со всеми людьми, но в народе запоминаются наиболее успешные случаи, именно на их базе и создаются легенды.

Гораздо серьёзнее, когда ведьма способна влиять не только на психику человека, но также вносить изменения на информационном уровне. Обладающие сознанием биологические объекты связаны между собой теснее, чем это может показаться несведущему человеку. Дистанционное воздействие через изменение информационных свойств объекта — это сложно, но вполне осуществимо. Каждый мыслящий человек подобен радиостанции, излучающей волны определённой частоты, но быть приёмником этих волн дано не каждому. И лишь единицам доступно декодирование мысленного сигнала другого человека. Для этого желательно обладать врождёнными способностями, хотя некоторые химические соединения, получаемые из форм жизни, которых принято называть "демонами", могут проявить скрытые таланты и значительно их усилить. Отмечено, что женщины открывают в себе новые способности гораздо чаще, чем мужчины. Подумай над тем, что я сказал, Берхард, а после небольшого перерыва продолжим.

Отец, как всегда, излагал учебный материал в доступной форме, но мне понадобилось время, чтобы осмыслить услышанное, которое я успел прозвать "теорией ведьм". Я решил применить её к Скай, а также остальным девушкам, участвовавшим в празднике. После чего пришёл к заключению, что начинка для пирога едва ли способствовала концентрации мысли. К тому же я был уверен, что подавлять мою волю никто из них не пытался. В конечном итоге, Клаус оказался прав: девушки всего лишь играли в ведьм.

После перерыва отец сказал:

— В любом случае, каждая ведьма, если конечно она достойна этого звания, представляет собой мощного ментального оператора, потенциально способного взаимодействовать с ментально-ориентированными устройствами Древних.

— То есть, бывают сильные и слабые операторы?

— Точнее будет сказать, бывают ментальные операторы и сильные ментальные операторы. Чисто теоретически, не существует предела для концентрации мысленной энергии. Математические уравнения это подтверждают. Достигший наивысшей точки сосредоточения человек способен локально изменять фундаментальные законы физики. Возможно даже телепатическое общение между людьми наподобие радиосвязи. Но это в теории. На практике подобное осуществить нереально.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что концентрация мысленной энергии свыше определённого уровня начинает отрицательно сказываться на физическом здоровье оператора. Пока оператор задействует только кору головного мозга, ему почти ничего не угрожает. Если человек сумел использовать более шестидесяти процентов нейронов коры головного мозга, его можно считать сильным ментальным оператором. Предвидя твой вопрос, добавлю, что более восьмидесяти процентов нейронов использовать не получится — наступит неизбежная потеря сознания. Существует способ улучшить способности оператора. Способ опасный, доступный совсем немногим, и поэтому Древние запретили его массовое использование. Если энергию, накопленную в коре головного мозга сфокусировать через подкорковые центры, то можно получить многократное усиление. Проблема в том, что подкорковые скопления серого вещества управляют физиологическими процессами в организме. Если заставить их работать не по назначению, человек просто не сможет существовать дольше нескольких минут. Потом неизбежно наступит смерть.

— Получается, что в эти несколько минут человек становится по-настоящему всесильным?

— Может быть. Я знаю, что Древними проводились исследования с участием добровольцев. Результаты этих экспериментов до нас не дошли. Твоё любопытство удовлетворено?

— Да.

— Тогда продолжим по теме занятия. Для взаимодействия с простейшими ментально-ориентированными устройствами достаточно упорядочить работу десяти-пятнадцати процентов нейронов серого вещества коры головного мозга. Это очень просто. Нужно, всего лишь подавить спонтанное хаотическое мышление, неизбежно присутствующее в сознании у каждого. После этого мозг способен осуществлять приём и распознавание сигнала от устройства. Чтобы сгенерировать сигнал нужной силы, необходимо задействовать порядка сорока процентов нейронов. Среднестатистический человек вполне может этому научиться, для чего существует ряд развивающих упражнений. Чем мы сейчас и будем заниматься.

* * *

Отец очень ловко перекинул мостик между моими интересами и наукой, заставив на время позабыть о том, что происходит за пределами учебного помещения. Несколько дней я изучал технику мысленной фокусировки, а также методику защиты от обнаружения ментальными сканерами, под названием "пустая голова". По словам отца, я делал успехи, хотя он сокрушался, что у Хранителей не осталось ни одного устройства, на котором можно было бы проверить мои способности. Плотный график занятий способствовал тому, что образ Скай отодвинулся куда-то на периферию сознания, но совсем не исчез. Видимо поэтому в день, когда отец позволил отдохнуть от учёбы, появилось острое желание снова увидеть девушку. Оказавшийся на задворках памяти образ Скай постепенно терял яркость и детализацию, перестав подпитывать тлевший в душе огонёк радости, отчего стало совсем тоскливо. Помочь мне увидеться с ней мог только Клаус, который, как выяснилось, в тот день крутил тяжёлое колесо подъёмника. Увидев меня, он присвистнул и сказал:

— Привет, Берко! Ты выглядишь так, будто с той самой ночи ни разу не сомкнул глаз.

— Привет. Занятия были очень напряжёнными… — начал я, потом махнул рукой и сознался. — В целом, ты прав. Спал действительно плохо.

— Я уж подумал, что ты по Скай так сохнешь, извёлся весь.

Меня частенько удивляла проницательность Клауса, которую сам он так и не мог ничем объяснить. Тем не менее, в вопросах человеческих отношений мой приятель редко когда ошибался. Пришлось признать его правоту и на этот раз.

— Я же видел, как ты на неё смотрел. — Клаус расплылся в довольной улыбке. Такие взгляды говорят о многом. Подожди, скоро сменюсь, и тогда пойдём навестить твою подружку.

— Не смейся, Клаус! Когда она успела стать моей подружкой?

— Может стать, если ты приложишь для этого хоть какие-нибудь усилия. Кот в перчатках не поймает ни одной мышки. Соображаешь?

— Да.

— Молодец. Не вздыхай так тяжко. Сейчас последний поддон с зерном поднимем, я переоденусь, и двинем в пекарню.

— Зачем?

— Затем, что Скай трудится там. Это же ты у нас умник, которому положено учиться. А остальные своими руками добывают себе пропитание.

— Клаус! Ты же знаешь, что отец готов обучать всех желающих!

— Не злись. — мой приятель вытер пот со лба и застопорил лебёдку. — Подначивать тебя я не собирался. У меня мозгов не хватит, чтобы понять и десятую часть того, что известно тебе. Каждый должен заниматься своим делом. Кому — на подъёмнике стоять, а кому-то — думать головой. Пойдём, я ненадолго заскочу домой, чтобы переодеться.

По пути в пекарню я пытался моделировать будущий разговор со Скай, но из этого ничего не вышло, потому что мне так и не удалось представить, что она скажет в ответ. Я хотел рассказать ей о многом, но облечь все свои переживания в словесную форму не получалось. В жизни не считал себя косноязычным, но дальше банального "привет" продвинуться не смог, как ни старался. Шедший рядом Клаус всю дорогу что-то говорил вполголоса и ободряюще похлопывал меня по плечу. Я был благодарен ему за поддержку, но внутренний диалог с самим собой занимал все мои мысли. Это была развёрнутая полемика, посвящённая моему нелепому поведению, и я постепенно убедил себя, что глупо так переживать, всё образуется само собой, как только увижу Скай. Создав в своём сознании точку опоры, я закрепился на ней и стал ждать дальнейшего развития событий.

В пещерном поселении, постоянно ощущался недостаток топлива для обогрева жилых помещений. Все к этому давно привыкли и не обращали особого внимания на холод и сквозняки. Всегда жарко было только в одном месте — в круглосуточно работавшей пекарне. Я заглянул в приоткрытую дверь… вернее, это Клаус ткнул кулаком мне в бок и одним движением плеча пододвинул к двери. В озаренной красноватым светом пекарне суетилось несколько женщин, одетых в простые балахоны из неплотной грубой ткани, больше напоминавшей мешковину. Видимо, только в такой одежде и можно было находиться возле пышущих жаром печей. Ткань просвечивала, нисколько не скрывая особенностей фигур работавших в пекарне женщин. Ближайшая из них стояла ко мне спиной в нескольких футах от двери и складывала в корзину свежевыпеченный хлеб.

— Эй, — несмело позвал я, — послушайте…

Голова женщины была повязана платком, и мне стало ясно, что нужно говорить громче. Пару раз кашлянув, я открыл рот, чтобы позвать работницу пекарни, но стоявший позади Клаус шлёпнул ладонью по двери. Женщина обернулась, а моя точка опоры покачнулась и медленно растворилась в её синих глазах.

— Привет…

— Привет, Король!, — Скай засмеялась и поправила выбившуюся из-под платка чёлку. — До сих пор вспоминаю выбранную тобой начинку для пирога.

После этих слов я совершенно растерялся и ждал, что стоявший позади Клаус придёт на помощь, но мой приятель, ещё совсем недавно теснивший меня к двери, успел незаметно улизнуть.

— Поторопись, Скай!, — крикнул кто-то из работниц пекарни.

— Уже иду!, — ответила девушка и, улыбнувшись мне, сказала: — Извини, на разговоры нет времени. Придешь сегодня вечером к дальнему водопаду?

Кивнул, и в тот же миг понял, что именно должен ей сейчас сказать. Слова сами сложились в изысканную фразу, которая уже рвалась с моих губ…

— Я поняла, — прошептала Скай. — До встречи.

Она подхватила корзину с хлебом и поспешила вглубь пекарни.

* * *

Здесь мне нужно прервать своё повествование, чтобы рассказать о том, что произошло в пещерном поселении за полгода до описываемых мною событий. Однажды в горах произошёл особо мощный обвал, сотрясший, казалось самое основание горного хребта. Обрушилось несколько жилых пещер, но серьёзно никто не пострадал. После этого происшествия стали пропадать люди. Это случалось и раньше, но почти никогда обитатели пещер не исчезали бесследно. Жизнь в горах нельзя было назвать лёгкой, и несчастные случаи со смертельным исходом считались вполне обычным делом. Тела невнимательных и не слишком ловких поселенцев нередко доставали из глубоких трещин в скальной породе.

Внезапно исчезновения участились, и никто не мог отыскать ни самих людей, ни их тел. Среди жителей пещер поползли слухи — один нелепее другого, как обычно происходит при столкновении с необъяснимым явлением. Одни говорили о массовом самоубийстве людей, уставших жить в горах, другие заявляли о том, что люди просто сбегают на равнину в поисках лучшей доли. Кое-кто утверждал, что видел в пещерах странных незнакомцев, и после разговора с ними кто-нибудь обязательно пропадал. Никого из распространителей слухов не смущало, что большинство исчезнувших были молодыми девушками и женщинами, с хорошим здоровьем и крепкими нервами. Они не выделялись среди прочих обитателей пещер и никогда ни о чём подобном не помышляли.

Поиски в смежных пещерных лабиринтах ни к чему не привели — никто из разведчиков не смог обнаружить никаких следов пропавших людей. Встревоженные Хранители собрались на совет. Рассматривались различные варианты дальнейших действий, в том числе связанные с исходом из пещер. Но голоса разделились, и такое решение принято не было. Чтобы хоть как-то обезопасить людей, на окраинах жилых пещер постоянно дежурили патрули, в составе которых успело побывать почти всё взрослое мужское население. Эта простая мера помогла, и таинственные исчезновения прекратились, что вызвало всеобщее ликование. Радовались мы недолго. Прошло всего два месяца, и люди снова стали пропадать. Первой исчезла женщина по имени Дебра. На следующий день пропала Скай.

Я долго ждал её на условленном месте, слушал шум падавшей с потолка пещеры воды и повторял про себя слова, которые так и не успел сказать при встрече в пекарне. Ожидание не казалось слишком долгим, ведь, мне вновь предстояло увидеть девушку с небесным именем и глазами.

— О! Да это сам Берко. Привет, венценосной особе!

Пока я предавался мечтаниям, к водопаду, в сопровождении Франца пришла одна из участниц "праздника ведьм". Её кавалер протянул для рукопожатия ладонь, но моя неподвижно застыла на полпути после того, как девушка произнесла:

— Ты так быстро отпустил от себя Скай? Что-то не заладилось?

— Она ещё не приходила, — забеспокоился я. — Ты давно её видела?

— Да. Мы перекинулись всего несколькими словами. Она торопилась на свидание, и даже не остановилась со мной поболтать.

— Как бы чего не случилось, — озабоченно произнёс Франц. — Побудь здесь немного, Мелани, а мы с Берхардом пробежимся по окрестностям. Может, помощь какая-нибудь понадобится.

— Я одна не останусь. — Мелани зябко повела плечами, потом вдруг охнула и прикрыла рот ладошкой. — Вчера же Дебра пропала! Вы слышали об этом?

— Нет. — ответил я, и Франц со мной согласился.

— Это опять началось!, — испуганно закричала Мелани. — Скай тоже исчезла!

Безысходность, звучавшая в её голосе, была просто невыносима. Я старался гнать от себя дурные мысли, предпочитая думать о том, что Скай где-то случайно задержалась по пути.

— Не кричи, — Франц обнял дрожавшую от страха девушку и, повернувшись ко мне, сказал: — Первым делом найди Клауса. Пусть соберёт парней, и сразу же начинайте прочесывать соседние пещеры. Я провожу Мелани до дома и вернусь потолковать с патрульными. Может, они видели чего.

Клаусу не понадобилось долго объяснять ситуацию. Он покачал головой, витиевато выругался и отправился собирать людей. На призыв о помощи сразу же откликнулись пять человек из числа давних друзей Клауса. Добровольцев могло быть гораздо больше, но чтобы собрать их, требовалось время. К дальнему водопаду я возвратился даже быстрее, чем ожидал. Нас встретил Франц и сразу же предложил пройти к ближайшему патрулю.

— Что-то странное творится с ребятами, — сказал он. — Язык у всех троих заплетается. Думают долго, прежде чем на вопрос ответить. Вроде бы не пьяные, а ведут себя так, словно в подпитии.

— Они сказали, кто проходил мимо них в ближайшее время?, — спросил Клаус.

— Если бы… — с горечью ответил Франц. — Никто из них не помнит, когда они на пост заступили.

— Скай должна была мимо них пройти, если направлялась сюда. Пойдём, спросим.

— Бесполезная затея, Клаус. Они свои имена с трудом вспомнили.

— Хватит терять время!, — сказал я. — Всё это пустые разговоры. Нас здесь восемь человек. Разделимся на четыре группы и обследуем все окрестные каверны.

Возражений не последовало. Кто-то догадался захватить с собой факелы, и это сослужило нам хорошую службу. Пещерная сеть в районе дальнего водопада не отличалась большой разветвлённостью. Узкие, в основном закольцованные каверны были не намного шире обычных скальных проходов. Обыскать их особого труда не составило, что мы и сделали за рекордно короткое время. Ничего не нашли. С одной стороны, это было плохо, а с другой, ещё сохранялась надежда, что Скай по каким-то причинам задержалась в тех местах, где её встретила Мелани.

Позже всех к месту общего сбора подошёл Клаус. Дождавшись, когда выскажутся остальные, он отозвал меня в сторону и негромко произнёс:

— Есть там одно странное место, Берко. Будет лучше, если ты взглянешь сам.

— Где именно?

— Развилка неподалёку от патрульных.

— И что там необычного?, — я уже был готов перенести поиски ближе к жилым пещерам и не совсем понимал, что же хочет показать мой приятель. — Какие-нибудь следы?

— Нет. — Клаус нервно дёрнул плечом и сплюнул себе под ноги. — Я пока не ходил в тот коридор. Лучше, сам посмотри.

Честно говоря, меня это здорово разозлило. Захотелось сказать Клаусу что-нибудь резкое, напомнить о том, что мы здесь все с ног сбились, ищем Скай, а он не может осмотреть один единственный проход. Ещё мгновение и я произнёс бы всё это, но вовремя остановился, сообразив, что мой приятель ведёт себя очень подозрительно и чего-то не договаривает.

— Что случилось, Клаус?

Он вздохнул и сказал:

— Я думал, ты сейчас наорёшь на меня, Берко. Не сдерживайся. Я этого заслуживаю.

К нам подошёл Франц.

— Пора расширить зону поисков. — сказал он. — Здесь больше делать нечего.

— Погоди немного. — ответил я. — Мы с Клаусом кое-что проверим и вернёмся.

— Только недолго, — предупредил Франц.

Я кивнул в ответ и двинулся в указанном Клаусом направлении. Мой приятель шёл следом, но по мере приближения к развилке, стал отставать. На первый взгляд, ничего особенного в этом проходе не было. В дрожащем свете факела стены и пол стали казаться ещё более неровными. Потолок выглядел совершенно ненадёжным, и при одном взгляде на него, стало понятно, что он готов рухнуть от малейшего толчка. Заставив себя сделать пару шагов вперёд, я убедился, что проход настолько узкий, что в нём не хватает воздуха для дыхания, стены стискивают со всех сторон, наваливаются каменными глыбами…

Немедленно выскочил оттуда и облегчённо вздохнул, оказавшись рядом с Клаусом. Он сочувственно на меня посмотрел и спросил:

— Ты тоже их видел? Мерзкие, правда?

— Душно там, воздуха не хватает.

— И они ещё ползают.

— Кто ползает?, — не понял я.

— А то ты не видел?, — скривился Клаус. — Там их несколько десятков, не меньше.

Я снова заглянул в проход, но заходить туда не стал.

— Там, конечно, отвратительно. С этим не поспоришь. Но я никого не вижу.

* * *

— Да ты ослеп что ли, Берко?, — вскричал Клаус. — Там полный коридор крыс! Я с детства этих тварей терпеть не могу. Я не трус, ты же знаешь. Мы вдвоём выходили против Стража, помнишь? Но эти мелкозубые хвостатые…

— Так вот почему ты хотел, чтобы я сам обследовал проход?

— Конечно! А теперь ты надо мной издеваешься, заявляя, что там никого нет!

— Кроме тебя кто-нибудь крыс видел?

— Нет. Со мной был Герд, но он обыскивал другой коридор. Не буду же я говорить ему, что… что меня мутит, как только я их вижу. Ты — другое дело. Тебе признаться могу.

Кажется, я начал понимать. Клаус боится крыс, а я боюсь тесных помещений и ненадёжных потолков, и мы оба не можем зайти в этот заурядный с виду проход. У меня возникли серьёзные подозрения, что всё это неспроста. Требовалось, как минимум ещё одно подтверждение.

— Нужно позвать кого-нибудь из наших. — сказал я Клаусу.

— Если он будет более зорким, чем ты, то я согласен, — съязвил мой приятель.

Идти никуда не пришлось. Нас отыскал Франц. Он был очень недоволен и сразу же стал возмущаться по поводу того, что мы всех задерживаем.

— Здесь остался необследованный проход, — сказал я ему и предложил свой факел. — Можешь сам посмотреть.

— А сами-то вы, что здесь столько времени делали?, — проворчал Франц. — Сплетничали, что ли, как бабы?

— Вроде того. — мрачно подтвердил Клаус.

Франц зашёл в проход и сразу же остановился. Некоторое время он стоял неподвижно, потом сделал шаг вперёд, громко выругался и бросился наутёк.

— Бегите!, — крикнул он нам. — Бегите, пока ещё можно спастись!

Я нагнал его почти у самого водопада.

— Стой! Что случилось, Франц?

Он обернулся и, увидев позади себя только нас с Клаусом, шумно выдохнул:

— Повезло, что он за нами не погнался. Надо уходить отсюда.

— Что ты видел?, — поинтересовался Клаус.

— Не видел. — сознался Франц. — Но слышал, как из стены вылезает Страж. Вы разве не чувствовали, как дрожало всё вокруг?

— Там никого нет. — сказал я.

— Не шути так, Берхард. Мне приходилось видеть Стража. Хорошо, хоть издали. Жуткое создание.

— Там никого нет. — твёрдо повторил я. — Подходя к тому месту, каждый из нас испытывал только ему одному свойственный страх. Если мы сейчас позовём ещё кого-нибудь, то он увидит или услышит в проходе нечто, чего боится больше всего в жизни. Нас намеренно не пускают в этот проход. Совсем недавно отец рассказывал про устройства, способные влиять на сознание людей. Скорее всего, в проходе установлен широкополосный ментальный излучатель.

Я не учёл, что к восприятию таких терминов мои друзья подготовлены не были. По их враз погрустневшим лицам стало ясно, что даже долгие и пространные объяснения вряд ли помогут. Вместо этого я сказал:

— Отец научил меня обманывать такие устройства. Идёмте назад.

— Это поможет найти Скай?, — осторожно спросил Франц.

— Наверняка.

* * *

С факелом в руке я остановился перед проходом и закрыл глаза. Отец говорил, что ментальные излучатели наиболее эффективно воздействуют на вербальную составляющую мыслительного процесса. То есть в том случае, когда мысль оформлена в виде фразы, состоящей из слов. Если человек не прошёл специальную подготовку, помогающую защищаться от излучателя, то ему можно внушить совершенно постороннюю мысль. В основном, так действует узконаправленный излучатель, требующий настройки на конкретного человека или ограниченную группу людей. Широкополосный излучатель усиливает эффект при помощи воздействия на эмоциональном уровне. Здесь избирательность отсутствует, и такое устройство обмануть гораздо проще. Достаточно избегать вербального мышления и одновременно сосредоточиться на каком-либо простом предмете или явлении, полностью переключившись на мышление образное. Эмоциональное воздействие никуда не денется, но контролировать себя станет легче.

Я представил перед мысленным взором первое, что взбрело на ум — картофелину и сосредоточился на выбранном образе. Образ должен быть чисто зрительным, ярким, самодостаточным, чтобы сознание не пыталось дополнить его словесными эпитетами. На тренировках мне удавалось подобное, хотя, проверить это можно только в реальной ситуации.

Шаг вперёд. Ещё один. И ещё… В какой-то момент картофелина показалась мне совершенно отвратительным объектом, страшным, представляющим смертельную угрозу.

"Какая гадость", — подумал я, пытаясь отогнать от себя видение нависшего над головой гигантского грязного клубня.

В тот же миг я понял, что заживо погребён в скале, и воздуха осталось всего на пару вздохов. Инстинкт самосохранения заставил потянуться вперёд, чтобы вырваться из сходящихся над головой стен. Энергичные движения локтями привели к тому, что факел угодил прямо в лицо, начисто спалив брови и часть волос на голове. Видимо, сознание не выдержало несоответствия страхов и болевых ощущений. Сразу вспомнил, где я, в чём причина парализующего волю страха и побежал вперёд. Хватило нескольких шагов, чтобы вырваться из зоны действия излучателя. Мысли вдруг стали ясными и простыми, как та картофелина, а на смену смертельному страху пришло полное безразличие к происходящему.

— Вы меня видите?, — крикнул я в ту сторону, откуда пришёл.

— Конечно. — ответил Франц. — До тебя не более двенадцати ярдов.

— Ясно. Сейчас попробую вернуться.

Обратный путь вышел гораздо проще. Я не стал напрягать мозги и сосредоточился на факеле в своих руках. Реальный зрительный образ не требовал такой концентрации и самоконтроля. Удивительно, но боль от настоящего ожога помогла легче перенести наведённый излучателем страх, связанный с огнём.

— Пройти можно. — сказал я, дойдя до начала развилки. — Франц, зови остальных. Не знаю, что нас ждёт дальше, но будет лучше, если со мной пойдут ещё несколько человек.

— Я тоже пойду, — мрачным тоном сообщил Клаус, — ты, главное, научи меня.

Идти вызвались все. Когда я рассказал, что и как нужно сделать, один из парней отказался. Выяснилось, что он когда-то пострадал на пожаре и едва ли теперь сможет нейтрально реагировать на пламя факела. Его отправили в поселение сообщить о случившемся. Ещё одного парня Франц сам попросил остаться возле прохода, чтобы не оставлять это место без присмотра.

Коридор страха кроме меня прошли ещё трое: Клаус, Франц и Руди. Причём на последнего, как вскоре стало ясно, излучатель почти не оказал никакого воздействия.

— Не так уж было и страшно, — спокойно ответил на мой вопрос Руди. — Я не слишком люблю темноту, а с факелом в руках её можно совсем не бояться.

— Сколько я в мыслях крыс сжёг, — шепнул мне Клаус. — Даже вонь чувствовал от их палёной шерсти.

Франц свои страхи комментировать отказался. Сказал, лишь, что справился.

— Серьёзное препятствие, — произнёс он, вытирая пот со лба. — Как думаешь, Берхард, сколько здесь ещё таких страшилок?

— Не знаю. — честно ответил я. — Меня беспокоит другое. Ментальные излучатели — это устройства, созданные Древними. Ими никто не пользовался с давних времён. Их и не видел никто уже много длинных сезонов. То, что мы наткнулись на один из них, говорит о том, что здесь побывали очень непростые люди. Они специально закрыли этот проход.

— Со времён Древних он не мог остаться?, — спросил Руди.

Я вспомнил, как обнаружил полуистлевший скелет во время охоты на голема.

— Мог, конечно… Но излучатель не сохранил бы работоспособность без участия человека. В проходе темно, поэтому возможностей для подзарядки нет никаких. Ему нужно периодически менять элементы питания.

— Чем же он питается?, — Руди нахмурился и, с подозрением стал оглядываться по сторонам.

Насколько я помню, он никогда не интересовался устройствами, которые имелись у Хранителей. Просвещать его было поздно, и я ограничился шуткой:

— Не бойся, кусаться ему нечем.

— А нельзя ли эту штуковину сломать?, — предложил Клаус. — На камешек положить и другим сверху прихлопнуть.

— Слышал бы тебя сейчас мой отец, — усмехнулся я. — Представляю, что бы он сказал о таком отношении к наследию Древних.

— Хорошая же идея, — не унимался мой приятель. — Ты только покажи, где он здесь находится.

— Если бы я знал. Судя по радиусу действия, излучатель средней мощности. Отец говорил, что его размеры должны быть невелики. Такой прибор можно тайком вмонтировать в стену или замаскировать подо что угодно. Под камень, например.

— Надо идти. — вмешался в разговор Франц. — Запас факелов ограничен.

* * *

Ты, мой преемник, без сомнения, сочтёшь нас безрассудными авантюристами. Так, в сущности, оно и было. Среди нас не оказалось ни одного здравомыслящего человека, способного оценить весь риск подобной вылазки. Даже Франц — самый старший и рассудительный — не попытался отговорить остальных от поспешных шагов. Мы просто пошли вперёд, не имея ни оружия, ни снаряжения, ни конкретного плана дальнейших действий.

Я бесконечно признателен своим друзьям за то, что они не оставили меня одного и разделили на всех тяготы экспедиции по спасению Скай. Трудно сказать, какова моя персональная доля вины за то, что случилось с некоторыми из них потом. Я до сих пор задаю себе этот вопрос и не нахожу ответа.

Перед нами простирался достаточно ровный скальный коридор со слабо выраженным уклоном. Чем меня сразу удивил этот проход, так это полным отсутствием каких-либо ответвлений, что встречалось чрезвычайно редко. Идти здесь было очень удобно, пока через полусотню шагов мы не наткнулись на вырубленную прямо в скале лестницу, ведущую вниз.

—  Осторожнее, — сказал шедший впереди Клаус. — Нужно пригнуться, а то голову расшибёте.

Подсвечивая себе факелом, он стал спускаться и вскоре сообщил всем остальным:

— Здесь всего восемь ступеней. Дальше вроде бы ровно.

Замыкавший процессию Франц задержался немного на лестнице, погладил ладонью ступени и задумчиво произнёс:

— Гладко вытесано. Это сколько ж нужно потратить труда и времени, чтобы заровнять все выбоины от инструмента. Да и зачем…

Если кого-нибудь из нас заинтересовали особенности обработки камня на лестнице, то ненадолго, потому что главные чудеса подземного прохода ещё только начинались. Никакого прямого и ровного коридора больше не было. Нам предстояло двигаться по сложному, со сменой направления и перепадами высот тоннелю, больше похожему на червоточину в яблоке, нежели на обычные пустоты внутри гор. Неплохо ориентировавшийся в подземных пещерах Франц качал головой и цокал языком, глядя на это странное место:

— Никогда ничего подобного не видел. И вода не могла такой путь проложить. Кругом какая-то мешанина из кусков различной по твёрдости породы. Как будто эта дыра проложена внутри огромного оползня, что после обвалов остаются. Но оползень достаточно рыхлый, в нём прокопать тоннель нельзя, а здесь стенки твёрдые везде.

— Может, старый очень обвал, — высказал предположение Руди. — Слежались камушки, пустот между ними меньше стало.

— Не похоже. — Не согласился с ним Франц. — Взгляни. Камни, как будто сплавлены между собой. Даже совсем мелкие невозможно из стены вынуть.

— Ты что-то про Древних говорил, — обратился ко мне Руди. — Они могли такое построить?

— Не знаю. Наверное, могли. — Яя хотел добавить, что отец считал Древних всемогущими, но нас снова остановил возглас Клауса:

— Впереди пустота!

Мы отправились смотреть, что же он там обнаружил, после чего Клаусу пришлось всех сдерживать:

— Эй, не напирайте сзади! Здесь начинается довольно крутой склон, усыпанный камнями. Факел ещё один дайте, кто-нибудь, я посвечу.

Он поднял факелы в вытянутых руках, но потолка пещеры мы не увидели. Судя по гулкому эху, подземная каверна имела впечатляющие размеры.

— Ведь, и вправду здесь был обвал, — пробормотал Франц после изучения каменистого склона. — Не такой уж давний. И не сверху обвалился потолок, а вон с того края оползень пошёл и частично эту каверну заполнил.

— Могли бы и в этом месте ступеньки сделать, — проворчал Клаус, когда мы начали спускаться вниз. — А то камешки слишком ненадёжные.

Похоже, что один я обратил внимание на то, в какую сторону отклоняется пламя факелов. Склон оказался не настолько протяжённым, как думали вначале, но быстро преодолеть беспорядочное нагромождение камней было непросто. Чем ближе мы подходили к тому месту, тем явственней ощущалось движение воздуха с противоположного края. Вскоре факела высветили из темноты чётко очерченный край другого прохода. Сомневаться в его рукотворном происхождении не приходилось. Идеально ровные стены вверху плавно переходили в арочный свод, а внизу сопрягались с полом под прямым углом.

— Глядите, — сказал вдруг Клаус. — Да, не туда! Вот здесь какая-то тряпка между камнями.

Это был клочок простой одноцветной ткани, платья из которой носили многие женщины пещерного поселения. Неровные грани двух камней, вплотную расположенных друг к другу, словно ножницы выхватили из одежды полоску ткани. Каменные зубья цепко держали свою добычу и расстались с нею неохотно.

— Не знаю, как насчёт Скай, — проговорил Франц, рассматривая лоскут, — но одна из наших женщин здесь точно проходила.

— Трудно представить, что она отправилась сюда добровольно. — сказал я.

— Её могли чем-нибудь одурманить, как тех патрульных. — предположил Франц. — Надо быть настороже. Чтобы врасплох не застигли.

— Ничего, — ухмыльнулся Клаус, — если эти подонки к нам сунутся, то отведают моих кулаков сполна. Двинулись дальше. Я снова пойду первым.

* * *

В прямом, как натянутая верёвка, искусственном тоннеле мы двигались довольно быстро, хотя опасавшийся ловушек Франц призывал не торопиться. Но ходить по ровному полу мне лично настолько понравилось, что заставить себя двигаться медленнее, было трудно. Думаю, что и остальные разделяли это мнение.

Перемену в окружавшем нас воздухе первым почувствовал Руди. Принюхавшись, он сказал:

— На поверхность горы скоро выйдем.

— С чего ты взял?, — Поинтересовался я.

— Ветер подул холодный. Дышать стало приятнее. Свежесть в воздухе особенная.

Я готов был согласиться с первым утверждением, но по поводу второго и третьего ничего определённого сказать не мог. Таких нюансов мой нос выявить не сумел, а глаза отметили, что в тоннеле стало заметно светлее. Это вскоре подтвердил шедший впереди Клаус:

— Вижу выход наружу! Светает. Скоро взойдёт солнце.

Тоннель вывел прямо на каменный карниз, ярдах в тридцати над землёю. Отсюда, как на ладони, была видна небольшая вытянутая долина, которую со всех сторон обступали высоченные горы. Этакая зелёная грядка посреди нагромождений холодного мёртвого камня. Из-за вершин показалось солнце, и я, не избалованный зрелищем рассвета в горах, залюбовался восхитительным пейзажем. Вид этого места подействовал успокаивающе и вернул к жизни тлевшую где-то очень глубоко надежду отыскать Скай живой и невредимой. Пробираясь по подземному проходу, больше всего боялся, что эта дорога приведёт нас к некоему препятствию, преодолеть которое не сумела ни одна из пропавших женщин. Я никогда не славился буйным воображением, предпочитая прагматичный подход пустым мечтаниям, но видение погибшей Скай не отпускало меня ни на миг, пока мы не оказались на этом каменном карнизе.

— Ты заснул, что ли, Берхард?, — Франц дёрнул меня за рукав и указал вниз. — Смотри. Вон там, за деревьями, похоже дом, а рядом с ним ряды каких-то насаждений на склоне.

— Точно. — согласился смотревший вдаль из-под ладони Клаус. — На крестьянский не слишком похож. Пойдём, глянем?

— Пошли. — кивнул я. — Если здесь живут люди, то они должны знать, куда подевалась Скай.

Вниз вела лестница, состоявшая из ровных гладких ступеней, таких же, как в подземном проходе. От подножия скалы начинался грунтовый склон, на котором ровными рядами росли замеченные сверху кусты. Никаких плодов я не заметил, но это, бесспорно, была плантация культурных растений. Прикрываясь кустарником, мы стали осторожно продвигаться в сторону дома. Выстроенное из каменных блоков одинакового размера здание покрывала высокая двускатная крыша из резных деревянных планок.

— Богатенький домик, сразу видно, — шепнул мне Клаус, — крестьяне из пилёного камня не строят. Очень уж дорого.

— Ты на равнине подобные видел?, — спросил я.

— Нет. На церковь не похож, да и господские дома совсем другие.

— Останемся пока здесь, — предложил Франц, усаживаясь на землю, — понаблюдаем за домом. Может быть он пуст.

— Поесть бы чего-нибудь, — громко вздохнул Руди. Он сорвал с куста парочку листьев, пожевал и с отвращением выплюнул. — Может пойти поискать амбар или склад?

— Ты воровать, что ли собрался?, — возмутился Франц. — Не нужно ни с кем здесь ссориться.

— А придётся. — передразнил его Клаус. — Они у нас девчонок похищают. Забыл?

— Никого не обвиняй, не разобравшись… — начал поучать Франц, но тут находившийся ближе всех к дому Руди издал губами тихий свист и мотнул головой в ту сторону.

Дверь отворилась, и оттуда показались люди, с головы до ног закутанные в белое. Сначала я решил, что это участники какого-то ритуального действия, но люди взяли в руки мотыги и принялись обрабатывать землю вокруг кустов. Мы с Клаусом переглянулись, и он пожал плечами в знак того, что был не прав. Руди осторожно раздвинул ветви куста, понаблюдал немного за местными крестьянами, потом перебрался поближе к нам и шёпотом сообщил:

— Лиц не видно, но я уверен, что это женщины. Походка характерная. И работают так… как это объяснить…

— …по-женски, — с усмешкой подсказал Франц.

— Точно!, — Руди обрадовался столь точной формулировке. — Мужики даже мотыгу не так держат!

— Тише, — предостерёг я и обратился к Клаусу: — женщины это по твоей части.

— Я готов, — не раздумывая, согласился он. — Оставайтесь здесь, а то, увидев всех нас сразу, они могут испугаться.

Клаус прополз между двумя соседними кустами в следующее междурядье и короткими перебежками отправился на очередное свидание. Прикинув, куда направляется мой приятель, я понял, что он подбирается к одиноко маячившей в стороне от остальных крестьянке. Клаус подкрался со спины и, видимо, окликнул женщину, потому что она резко обернулась. Дальше произошло нечто странное — замотанная в бесформенные белые одеяния фигура покачнулась и стала медленно оседать на землю. Хорошо, что Клаус не дал ей упасть. Он аккуратно усадил женщину, немного пообщавшись с ней, замахал рукой, подзывая нас.

— Не думаю, что за такое время можно выяснить что-нибудь дельное, — проворчал Франц. — но он машет так, что с той стороны ветер усиливается. Ладно, распределяемся по разным междурядьям и вперёд.

Взрыхлённая мотыгами сухая почва вокруг кустов нещадно пылила при каждом неосторожном движении, и нашей основной заботой была скрытность.

— Парни!, — громким шёпотом воскликнул Клаус, когда мы приблизились. — Это же Мари! Вы её помните?

— Помню, — ответил Франц. — Она пропала одной из первых.

— И я помню, — сказал Руди. — Мы были соседями.

Клаус медленно снял с головы Мари капюшон, и нашим взорам открылось её присыпанное пылью лицо, на котором слёзы проложили несколько неровных дорожек. Девушка попыталась отвернуться, но скрыть, таким образом, ссадины и синяки не удалось, даже пыль не помогла. Судя по всему, Мари была одних лет с Францем, но перенесённые страдания её состарили. Я попробовал представить, как она могла выглядеть раньше, и не слишком в этом преуспел.

— Что здесь происходит, Мари?, — спросил Франц. — Расскажи нам.

Девушка содрогнулась всем телом, склонив голову на плечо Клауса, заплакала в голос. Понадобилось некоторое время, прежде чем рыдания стали стихать, и она смогла говорить.

Рассказ Мари не изобиловал подробностями о том, как она попала в эту долину. Девушка не помнила, что предшествовало похищению, и утверждала, что и остальные пленницы остаются в неведении по этому поводу. Мари очнулась уже здесь и была очень удивлена тем, что вместо пещер оказалась под открытым небом. Она лежала на траве рядом с двумя другими девушками, а вокруг толпились странные люди в нелепых одеяниях, представлявших собой обёрнутые вокруг тела широкие полосы белой ткани. И общались они между собой на непонятном языке. Сказав это, Мари украдкой взглянула на меня, дав понять, от кого она слышала подобную речь.

— Когда они решили заговорить с нами, — сказала девушка, — то мы их смогли понять. Поначалу с трудом. Слишком уж запутанно эти люди говорили. Мудрёно, как-то.

— Чего они от вас хотели?, — спросил Франц.

— Что ещё мужики от девок могут хотеть?, — вздохнула Мари. — Раздели нас силой, и давай разглядывать со всех сторон, будто и не видели ни разу. С головой у них, по-моему, не всё в порядке.

— А потом?, — нахмурился Клаус.

— Не догадываешься? Попользовались нами все, кто там был, да посадили под замок. Через три дня ещё двух наших девчонок туда бросили.

— Свои жёны, значит, им надоели, — подвёл итог Руди. — Решили кем-нибудь посвежее полакомиться.

— Нет у них своих женщин. Я за всё время ни одной не заметила.

— Ты Скай не видела?, — задал я мучивший меня вопрос. — Вчера пропала. Она здесь, с вами?

— Скай?, — встрепенулась Мари. — Та, что в пекарне работала? Значит, и она тоже… Бедняжка…

— Так видела, или нет?

— Нет. Тех, кого они похищают, отдают в общий дом не сразу, а только на следующий день.

— Где она?

— Не торопись, Берхард. — вмешался Франц. — Пусть Мари расскажет всё, что знает. Тогда мы попробуем им помочь.

— Это вряд ли, — покачала головой девушка. — Хозяева долины сущие звери и запросто убьют всякого, кто воспротивится их воле. Здесь выжили только те из нас, кто всегда отличался покорностью. Таких просто бьют. Бывает, что не очень сильно.

— Зачем?, — спросил Руди.

— Не знаю. Подозреваю, что просто так. Я же говорила, что с головой у них не всё в порядке. То, что их вчера веселило, сегодня может вызвать гнев. Угадать невозможно.

— Сколько здесь этих хозяев?, — задал вопрос Клаус. — Где они находятся?

По его тону я догадался, что мой приятель настроен очень серьёзно. Поняла это и Мари.

— Что ты, — испуганно замахала она руками, — вы тут ничего сделать не сможете! Даже не стоит пытаться! Хозяева долины очень опасные колдуны! Вы знаете, кто построил вон тот дом? Сначала нас держали в другом помещении, а потом, когда там стало тесно, хозяева сказали, что выстроят нам новый. Они призвали на помощь огромное каменное чудовище, немного похожее на человека. Оно вылезло прямо из скалы, я сама это видела! Чудовище стало резать камень, валить деревья, и построило этот дом за один день!

Мы с Клаусом переглянулись, а потом я спросил:

— Куда оно потом делось?

— Целый день оно стояло неподвижно, а потом распалось на мелкие кусочки.

— Хозяева могут управлять Стражами!, — поразился Франц. — Как такое возможно?

— Возможно. — сказал я. — Древние это умели. Есть у меня дома кое-какое средство против големов. Жаль, не знал, что может здесь пригодиться.

— Ты так и не ответила, где можно найти хозяев долины?, — повторил вопрос Клаус.

— Уже дня четыре они сидят в комнате без окон внутри скалы, — сказала Мари. — Я слышала, что там эти люди лечатся.

— Голову лечат?, — съязвил Руди.

— Они очень быстро утомляются, даже когда просто проводят день на ногах.

— А вас, значит, работать заставляют, — презрительно сплюнул Руди.

— Мы совсем не против, — попыталась улыбнуться Мари. — Никто не пристаёт и не издевается. Нас отправляют на работу в том случае, когда хозяева запираются в комнате без окон.

— Пока они все там, вам следует бежать отсюда. — предложил Франц. — Если вы не знаете путь домой, то…

— Знаем, — грустно сказала Мари. — Невозможно дойти по лестнице до самого верха — голос в голове просто прикажет умереть. Тех, кто пытался бежать, хозяева бросают под лестницей, и хороним мы их обычно сами. Выжила только одна Берта, когда оступилась и свалилась с лестницы на несколько ступеней ниже. Она и рассказала нам про голос, после которого начинаешь чувствовать, как останавливается сердце. А в комнате без окон все хозяева одновременно никогда не остаются. Двое или трое всегда находятся снаружи в доме из белого камня.

— Вот с ними и нужно потолковать, — недобро ухмыльнулся Клаус. — Я задам всего пару вопросов, и в голове у них долго будет звенеть, если не ответят.

— Лучше уходите, пока не поздно. — Мари покачала головой. — Никого из нас не спасти.

— Это мы ещё посмотрим. — сказал Руди. — Мы ребята не из трусливых. Показывай, куда идти.

* * *

Здание из белого камня, казалось, вырастало прямо из отвесной скалы, будто было построено не людьми, а птицами. Мне, большую часть жизни прожившему в пещерах, мало что довелось повидать, но это здание больше напоминало кружевной чепец, который надевали по праздникам женщины. Искусные мастера так виртуозно обработали камень, что тени на поверхности строения создавали свой собственный узор. Должно быть, он менялся в зависимости от положения солнца над горизонтом, но у меня не было времени, чтобы проверить это предположение.

Мари проводила нас до ведущей наверх лестницы, но уходить не торопилась. Я заметил, что она стала чувствовать себя увереннее, хоть и пыталась отговорить нас активных действий, предлагая немедленно покинуть долину и навсегда забыть об этом ужасном месте.

Занятый совсем другими мыслями, я слушал девушку невнимательно, и почти ничего не запомнил из того, что она тогда говорила. Больше всего меня беспокоили хозяева долины, о которых рассказывала Мари. Живущие в затерянной среди гор долине люди, использовавшие ментальные излучатели и умевшие управлять роботом-ремонтником не могли не вызвать подозрения. Проще всего было предположить, что хозяева долины получили эти технологии и устройства в наследство от Древних, как и Хранители. Но это не объясняло, что они делали в долине столько лет и почему начали похищать людей.

— Берко!, — окликнул меня Клаус. — Ты опять паришь в облаках? Мы тут сговариваемся, как будем нападать на их логово.

Мой приятель успел где-то подобрать увесистую древесную ветку и явно собирался использовать её в качестве дубины. Нечто подобное также заимел себе Руди, а у Франца нашёлся не очень длинный, но острый нож.

— Извините, я задумался. Что вы решили?

— Неплохо бы сначала узнать, где именно они могут держать Скай, — сказал Франц. — Не подскажешь, Мари?

— Я не знаю, — ответила она. — В доме из белого камня я была всего пару раз. Там несколько просторных светлых помещений, а в глубине проход в комнату без окон. Её закрывает очень тяжёлая, наверное, из железа, дверь.

— Другие не рассказывали, что с ними там происходило?, — спросил Руди, поигрывая дубиной.

— Нет. Никто не помнил. Но у всех целый день болела голова, и мысли были спутанные, будто после тяжёлого сна.

Меня вдруг осенило: "спутанные мысли… провал в памяти… если подняться вверх по лестнице, то голос в голове прикажет умереть… Это несомненно ментальный излучатель, но действующий по другому принципу. Узконаправленный. Требующий настройки на конкретного человека. Для этого нужно провести сканирование. Отец говорил, что оно занимает немало времени".

— Я понял, что они делают с пленницами в здании из белого камня. — сказал я. — Именно после такой процедуры становится невозможным покинуть долину.

— Не объясняй, — поморщился Франц. — Всё равно не поймём.

— Хорошо, — согласился я. — Мне представляется, что, не дав хозяевам долины закончить сканирование, мы убережём Скай от приказывающего умереть голоса.

Мари вдруг взяла меня за руку и, с надеждой глядя в глаза, произнесла:

— Если есть шанс спасти её, сделайте это. Пусть хотя бы Скай сможет отсюда выбраться.

— Надо спешить. — сказал Клаус. — А то поздно будет строить планы. Предлагаю вот что: ворвёмся в здание и дадим по башке каждому говнюку, который встретится на нашем пути. Обыщем все комнаты и найдём Скай.

Больше идей не возникло, поэтому мы так и поступили.

* * *

Любой мало-мальски смыслящий в военном деле человек назвал бы нас самонадеянными болванами и был бы абсолютно прав. Ринуться в бой практически безоружными, без всякой разведки и предварительного согласования действий могли только очень наивные люди. Четверо едва вышедших из ребяческого возраста парней вряд ли были способны поступить как-нибудь иначе.

Мы беспрепятственно проникли в здание из белого камня, благо дверей на пути не встретили — только арку. Внутри оказалось не менее красиво, чем снаружи, но глазеть по сторонам времени не было — возглавлявший наш маленький отряд Клаус уже спешил дальше. Ворвавшись в следующее помещение, он наткнулся на одного из хозяев долины и ни слова не говоря, угостил его крепким ударом по голове. Невысокого роста тщедушный человек с абсолютно лысым черепом молча рухнул на разноцветный мозаичный пол, по которому сразу же начала растекаться кровавая лужа.

— Ты же ему голову проломил. — неодобрительно покачал головой Франц.

Клаус сердито сплюнул, дёрнул плечом, чем выражал, обычно, крайнюю степень досады. Похоже, что он просто не рассчитал силы, но показывать, что сожалеет о своём поступке, не стал. Я неплохо знал приятеля и не мог представить, чтобы Клаус намеренно лишил кого-нибудь жизни.

— А мы зачем, по-твоему, сюда пришли?, — с явно преувеличенной грубостью поинтересовался он. — Доброго дня им пожелать?

— Спросил бы сначала, где сейчас Скай, а уж потом…

— Сами найдём!, — оборвал его Клаус. — Вперёд!

— Куда именно?, — спросил Руди.

В стенах круглого помещения оказалось целых три двустворчатых двери, не считая той, через которую мы сюда попали. Пока Клаус соображал, куда направить свой атакующий потенциал, Руди открыл одну из них, а в следующее мгновение раздался низкий протяжный звук. Парень выронил дубину и стал заваливаться набок, цепляясь дрожащими пальцами за одну из створок. Мы не сразу поняли, что же с ним случилось, настолько быстро всё произошло. Опомнившийся первым Франц бросился вперёд, проскочил через дверной проём и скрылся из виду.

— Руди!, — позвал я.

Парень молчал и, предчувствуя недоброе, мы с Клаусом склонились над ним. Руди не дышал, пульс на руке тоже не прощупывался. Мы не заметили на его теле никаких повреждений, но сердце не билось, и это заставило поверить в то, что он покинул нас навсегда.

— Как же так, Берко… — растерянно произнёс Клаус и вопросительно посмотрел на меня.

— Не знаю, что это могло быть. Не слышал о таком оружии.

— Там был какой-то человек за дверью. Я успел заметить, как он убегает.

Только сейчас я осознал, что мы с Клаусом остались здесь вдвоём. Видимо, его посетила та же мысль, потому что несколько мгновений мы смотрели друг на друга, а потом одновременно воскликнули: — Франц!

Опасаясь потерять ещё одного товарища, перенесли тело несчастного Руди от дверного проёма к стене, и отправились искать Франца. Следующее помещение оказалось совсем небольшим и служило, наверное, чем-то вроде спальни. Вдоль стен были расставлены застеленные тканью лежанки с приподнятыми изголовьями, на которых лежали совсем маленькие подушечки. Дверь здесь была только одна, а значит, Франц мог покинуть комнату только через неё. Мой приятель, как и следовало ожидать, решил продолжить штурм здания, но я не согласился и, осторожно приоткрыв дверь, заглянул внутрь. И едва не закричал, увидев неподвижно лежавшего на полу Франца, но, к счастью, парень был жив.

— Как там Руди?, — первым делом спросил он, пока Клаус помогал ему подняться. Сделать это не получилось, потому что парень попросту не держался на ногах. Пришлось усадить его на пол у стены.

— Мёртв, — ответил я. — С тобой что произошло?

— Что-то со мной странное случилось, — сказал Франц. — Левую половину туловища почти не чувствую. На ногу ступить не могу, подгибается. И рука, как тряпка, повисла.

— Это хозяин долины устроил, не иначе, — сердито произнёс Клаус. —  Где он, кстати?

— Сбежал. Эта дверь ведёт наружу. Он туда и выскочил. Я вслед ему нож свой метнул. Похоже, попал… Как же он смог так Руди уделать… — Франц тяжело вздохнул и покачал головой.

— Хозяин долины к чему-нибудь здесь прикасался?, — спросил я, рассматривая лежанки вдоль стен.

— Прежде чем убежать, вон по той штуковине рукой хлопнул. Меня сразу же подкосило. Очнулся уже на полу.

Франц указал на толстую шестигранную колонну, подпиравшую потолок в центре комнаты. Я подошёл поближе, но руками трогать её не рискнул. Колонна была сделана не из камня, это точно. На её блестящей, молочного цвета поверхности не отражался ни один предмет в комнате, и это вызывало подозрения. Мне приходилось видеть оставшиеся от Древних предметы, устройства, приборы, и вероятность того, что передо мной один из них, была очень высокой.

— Что скажешь, Берхард?

— Нам лучше держаться от этого подальше.

— Беглеца нужно найти, — сказал Клаус, — пока он тревогу не поднял. Берко, останься здесь, а я пойду хозяина долины выслеживать.

— Идите, лучше, вместе, — предложил Франц. — Вдвоём будет больше шансов выжить. А то Руди один отправился дверь открывать, я в одиночку побежал. Вот к чему это привело.

— Тоже верно, — согласился Клаус. — Пойдём, Берко.

Мой приятель отворил ведущую наружу дверь и сразу же склонился к земле, рассматривая что-то возле самого выхода.

— Кровь, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Франц действительно зацепил этого недоноска. Теперь, мы его точно найдём.

От дверей начиналась узкая тропинка, проложенная вдоль края обрыва. Я взглянул вниз и увидел у подножия лестницы Мари. Девушка, сгорбившись, сидела на первой ступеньке и вверх не смотрела. Клаус нашёл ещё несколько капель крови и продвигался по тропинке дальше, внимательно разглядывая камни.

— А вот и ножик, — сказал он, подбирая оружие Франца. — Пригодится.

Впрочем, навыков следопыта нам не потребовалось, тропинка привела к небольшой площадке между скал, чуть в стороне от обрыва. Кровавый след заканчивался возле большого продолговатого предмета, размерами и очертаниями больше всего напоминавшего гроб. Наверное, у Клауса возникли те же мысли, потому что он издал смешок и глумливо произнёс:

— Видать, со страху в штаны наложил хозяин и сам в гроб залез. Упростил нам задачу. Жаль, не поквитаться мне с ним за Руди.

Материал, из которого был сделан "гроб", чем-то походил на ту гранёную колонну. Подойдя ближе, я заметил сбоку тонкую горизонтальную щель, как если бы это действительно была плотно подогнанная крышка.

— Эй, покойник!, — громко позвал Клаус и заколотил кулаком по боковой поверхности. — Если ещё не помер, то вылезай — проводим на тот свет со всеми почестями!

Я не успел предупредить приятеля, что прикасаться к подобным находкам опасно, и, затаив дыхание, стал ждать какого-нибудь опасного ответа. Ничего не произошло. Клаус обошёл вокруг "гроба", пару раз пнул ногой, потом неожиданно поднажал плечом и сдвинул тяжёлую, с виду махину с места.

— Помоги, Берко. Вдвоём мы легко сбросим ящик с обрыва. Тому хмырю внутри точно конец придёт.

— Не торопись. — ответил я. — Непростая это коробочка. Если не смогу разобраться, так и быть, сбросим вниз.

Мне не верилось, что найденный нами объект служил хозяевам долины усыпальницей. Следовало внимательней к нему приглядеться, что я и сделал, принявшись, дюйм за дюймом обследовать "гроб". Вскоре мои старания были вознаграждены — на поверхности крышки обнаружился углублённый участок с нанесёнными на него знаками. Эти символы представляли собой инструкцию по подключению и обмену информацией с ментально-ориентированным устройством. Это меня нисколько не удивило. Похоже, техника Древних встречалась здесь на каждом шагу. Выполняя инструкцию, я сосредоточился, вгляделся в изображения трёх первых символов, потом закрыл глаза и мысленно совместил их. Далее требовалось вращать получившуюся фигуру, после чего и должна была произойти синхронизация с устройством. Пришлось несколько раз повторить последовательность действий, прежде чем я услышал звуки незамысловатой мелодии, а в голове раздался голос:

"Статус: выполняется программа первичного обследования. Осталось шесть минут".

"Назначение данного устройства", — послал я мысленный запрос.

"Мобильная автономная регенерационная камера предназначена для лечения и оздоровления".

"Кто находится в камере?".

"Пациент мужского пола с ранением задней поверхности бедра левой ноги. Резано-колотая рана длиной тридцать шесть и глубиной четырнадцать миллиметров. Повреждение кожных покровов, частичное рассечение мышечных волокон, незначительное кровотечение. Данные об инфицировании раны опасными микроорганизмами отсутствуют. Время полной регенерации: один час стандартного времени".

"Отменить программу регенерации возможно?".

"Отсутствие должной медицинской помощи может привести к трудно предсказуемым последствиям. Прогнозируется инфицирование раны, ухудшение самочувствия и снижение работоспособности пациента. Если вы по-прежнему настаиваете на отмене, повторите приказ".

"Отменить программу регенерации".

"Выполняется. Спасибо, что воспользовались изделием "МАРК дабл ю-эйч-зироу" компании "Феникс". Для выхода из режима ментального интерфейса воспользуйтесь командой "точка". Для входа в меню настроек воспользуйтесь командой "пунктир".

Я не знал, что такое "точка", поэтому мысленно представил, как ставлю на бумаге жирную точку в конце строки, и в то же мгновение ментальный контакт разорвался. Ещё находясь с закрытыми глазами, услышал шипение, а когда открыл их, то увидел, что щель на боковой поверхности медленно расширяется. Крышка стала открываться, смещаясь в сторону. В регенерационной камере лежал человек, очень напоминавший первого встреченного нами хозяина долины. Тогда внимание отвлекала кровавая лужа, а сейчас я сумел рассмотреть человека получше. На обнажённом теле полностью отсутствовали волосы, сквозь очень светлую кожу просвечивали голубые прожилки венозных сосудов.

— Отлично, Берко!, — обрадовался Клаус.

Протянув свою ручищу, он схватил хозяина долины за горло и одним движением выдернул из камеры. Человек пришёл в себя, захрипел, вцепился тощими, не знавшими тяжёлой работы ручонками в предплечье моего приятеля, пытаясь вернуть себе возможность дышать.

— Осторожно, Клаус! Он нужен нам живым!

Парень выждал несколько мгновений, а когда увидел, что тело хозяина долины обмякло, бросил его на землю.

— Не волнуйся, Берко, он жив. Мне очень хочется придушить говнюка, ведь, я помню, что он сделал с Руди. Сейчас попробую привести его в чувство.

Клаус несколько раз хлопнул пленённого нами человека по щекам, отчего лишённая волос голова с шелестом проелозила по мелкому каменному крошеву. Хозяин долины с трудом отдышался и открыл глаза. Некоторое время мы молча рассматривали друг друга. Не знаю, какие выводы сделал этот человек, но глядя на его бледную физиономию с красными отпечатками ладоней Клауса, я понял, что он гораздо старше, чем выглядит. Кожа на лице и шее выглядела совершенно гладкой, без единой морщинки, но выражение глаз напомнило мне одну вредную старушку из числа беженцев. Она постоянно была чем-то недовольна и ворчала по каждому поводу. Несколько лет назад та старушка долго и занудно отчитывала меня и ещё двух ребят за какую-то шалость. Мне хорошо запомнились её глаза, особенно их цвет — водянистый, словно бы разбавленный мутной слезой.

— Сколько лет вы живёте здесь, в долине?, — спросил я. — С тех самых пор, как Древние изменили этот мир?

Взгляд человека скользнул по открытой регенерационной камере, а когда он вновь посмотрел на меня, то в его глазах мелькнуло что-то, похожее на заинтересованность.

— Помоги ему подняться, Клаус, — попросил я, почувствовав, что именно этого и хочет пленник.

Не особо церемонясь, мой приятель схватил хозяина долины за плечо, поставил его на ноги. Человек покачнулся и отступил на пару шагов в сторону.

— Даже не думай о том, чтобы сбежать, — угрюмо посоветовал Клаус. — У меня и так руки чешутся переломать твои бараньи рёбра, ублюдок. Я, ведь, могу и не сдержаться.

— Чего вы хотите?, — сдавленным голосом спросил хозяин долины, глядя на меня.

— Не так уж много. — ответил я. — Прекратить сканирование женщины по имени Скай, если оно ещё не закончено. Отключить ментальные излучатели и дать всем нам возможность спокойно уйти отсюда.

— И попробуйте только кого-нибудь ещё украсть, — добавил Клаус.

Человек подошёл к краю обрыва, окинул взглядом долину, произнёс на моём родном языке, который большинство беженцев понимало плохо:

— Ты доказал, что интеллектом значительно превосходишь обыкновенных скудоумных громил. Не знаю, сколько вас сюда проникло, но говорить я буду только с тобой. Убеди своих бестолковых друзей покинуть нашу святую землю, а сам оставайся. Ты достоин жить среди нас и будешь принят здесь, как равный. Ты не представляешь, что сможешь получить кроме доступа к неисчерпаемому источнику знаний. Впрочем, можно выбрать и другую судьбу. Помоги нам подчинить живущий в горах сброд и это будет началом нашего общего пути по завоеванию мира. Слишком долго мы пребывали в изоляции. Настало время вернуть себе власть, которая должна принадлежать нам по праву.

— Что там бормочет этот блёклый выродок?, — вмешался Клаус. — Не похоже, чтобы он молил о пощаде.

Не отвечая приятелю, я сказал:

— Пока не могу понять, каким образом вы смогли достичь такого преклонного возраста, но не в этом суть. Вы из тех, кто создал наш мир, не так ли? Во мне с детства воспитали уважение к людям, кто сумел видоизменить планету, кто владел знанием высшего порядка. Что же такого случилось с вами, что истязание и убийство женщин стало обычным явлением?

— Ты говоришь о тех существах, работающих сейчас на чайной плантации?, — в голосе человека послышалось удивление. — Они, по-твоему, достойны называться людьми? Единственное, на что годятся эти прямоходящие животные, это немного развлечь нас.

— Девушка, которую похитили последней. Где она?, — спросил я, начиная испытывать чувство гадливости к хозяину долины.

— Вот, значит, кому мы обязаны счастьем лицезреть посланцев из внешнего мира, — не скрывая иронии, произнёс человек. — Привязанность… любовь… Сильные чувства вели тебя сюда и помогали преодолевать препятствия. Ты не задумывался о том, мальчик, что у силы, которую даровали тебе эти чувства, может быть и другая сторона? Ты становишься зависимым, уязвимым и, в конечном итоге, слабым. Послушай умудрённого опытом…

— Сканирование девушки нужно прекратить. — твёрдо сказал я. — Ведите нас к ней.

— Хорошо. — согласился хозяин долины. —  Но для начала я оденусь.

Он подошёл к регенерационной камере, достал откуда-то изнутри кусок белой ткани и ловко обернул вокруг своего тощего тела. Пока он крепил на ногах завязки лёгких сандалий, Клаус задал мне вопрос:

— Хоть что-то этот задохлик тебе сообщил?

— Обещал показать, где они держат Скай.

— Всё это время ты только и делал, что уговаривал его?, — рассердился мой приятель. — Надо было дать ему ещё раз по роже, тогда он стал бы посговорчивее.

Я не стал уточнять, что это меня уговаривали переметнуться в стан врагов. В другой ситуации с радостью принял бы известие о том, что где-то в нашем мире ещё остались люди, которых Хранители Знаний называли Древними. Повстречать их было бы настоящим чудом. Предложение жить среди них, черпать из их источника мудрости стало бы величайшим счастьем. Отец всегда с таким восхищением отзывался о Древних, что я перестал воспринимать их как простых людей. В моём понимании они были высшими существами, вроде тех, которым поклонялись пришедшие с равнины беженцы.

* * *

Архиепископ поставил точку, отложил перо в сторону и встал из-за стола. Затёкшая от долгого сидения спина отозвалась хрустом в позвоночнике и неприятными ощущениями в области шеи. За окном уже темнело, один за другим вспыхивали фонари на городских улицах. Самые широкие и длинные из них расходились в стороны от монастырского замка, будто нити, составлявшие основу паутины. Залюбовавшись панорамой вечернего Остгренца, Берхард открыл створку окна. Ветерок метнул ему в лицо струйку дыма, пропитанного запахами немудрёного, но обильно приправленного специями жаркого. Архиепископ вытер заслезившиеся глаза и почувствовал острый приступ голода. Можно было вызвать слуг и заказать себе горячие блюда на ужин, вместо тех, что уже давно лежали на подносе и успели остыть, но Берхард не стал этого делать.

"Перепугаются повара, — подумал он, — решат, что я проверяю их работу".

Архиепископ знал, какие чувства вызывал в окружавших его людях. Большинство из них откровенно боялись первосвященника и старались как можно реже попадаться ему на глаза. Тех, кто мог оценить по достоинству стиль руководства Берхарда, было немного, и примерно половина из них, не без оснований, опасалась за свою должность. Они понимали, что не соответствуют предъявляемым к ним требованиям, и каждый день с дрожью в коленях ожидали гнева архиепископа.

А он никогда не стремился к тому, чтобы авторитет главы Церкви Двуединого держался только на страхе. Более того, Берхард прекрасно отдавал себе отчёт в том, что от основной массы людей нельзя требовать больше, чем они способны дать. За свою долгую жизнь он только и делал, что искал людей, готовых разделить с ним ответственность за судьбы мира. Окружавший архиепископа человеческий материал, в подавляющем большинстве, мало на что годился без соответствующего воспитания и обучения. Найти человека, готового сразу приступить к выполнению сложных и ответственных заданий, было сложнее, чем отыскать самородок золота на берегу горной речки.

"Не буду никого пугать, — усмехнулся про себя Берхард, сделал глоток остывшего чая и принялся хрустеть засохшими бутербродами. — Вкусно. Давненько я так поздно не ужинал".

Архиепископ задумался над тем, чего же ещё он давно не делал, и снова оказался во власти воспоминаний. Перед внутренним взором стали проноситься лица, события, давно ставшие историей. Все эти люди были уже давно мертвы, от некоторых не осталось ни потомков, ни могильных камней. Единственным, кто мог поведать миру об их жизни, был он — архиепископ Остгренцский — свидетель давно ушедшей эпохи.

"Надо зайти перед сном в склеп, проведать старых друзей, — подумал Берхард, отправляя в рот последние крошки, — давно я там не был".

Больше ста лет назад Берхарду пришлось принять под своё руководство пострадавшую во время Войны Сеньоров обитель. Монастырское хозяйство было полностью разрушено, и его пришлось создавать заново, попутно решая множество других проблем. Одной из них являлись подземные ходы, которыми, буквально был испещрён холм под монастырским замком. По слухам, в подземных кладовых могло сохраниться имущество обители, основную часть которого разграбил бандитские шайки. Учитывая неприязнь к узким проходам, Берхард не стал лично туда спускаться, приказав составить подробный план катакомб, и вскоре убедился, что хаотично расположенные, прорытые без какой-либо логики ходы невозможно рассматривать, как единую систему.

Похоже, что Берхард был первым, кто решился разобраться в этом запутанном лабиринте и отделить полезное от бесполезного. Последнее явно преобладало, вызывая в молодом архиепископе глухое раздражение. Узкие, извилистые норы, в прямом смысле этого слова, были прорыты в не слишком надёжном грунте. Там, где свод не укрепляли досками, подземные ходы успели обвалиться, что затрудняло их обследование. В монастыре всегда хватало помещений под кладовые, поэтому казалось странным использование для этих целей тесных плохо проветриваемых земляных нор. Берхард никак не мог понять, зачем было нужно прокладывать новые подземные пути, если старые не задействовались должным образом.

После тщательного изучения катакомб, стало ясно, что их назначение не всегда было связано с хозяйственными нуждами. Самые старые и самые глубокие из них представляли собой подземный некрополь, где покоились замурованные в стены останки сотен монахов. И сразу стал понятен принцип использования подземных помещений. Люди во все времена имели дурную привычку умирать, или гибнуть в результате войн и несчастных случаев. Как только становилось мало места для захоронений, монахи прокладывали новые ходы, в стороне от прежних.

Для новых погребений требовалось место, и чтобы не нарушать давнюю традицию, Берхард приказал обустроить просторный подземный склеп. В отличие от запутанных подземных ходов — надёжный, с хорошо укреплённым сводом и полом. Единственное, в чём архиепископ пошёл наперекор существовавшей практики — это отказ от обезличенных захоронений в стенах. Для каждой могилы выделялось отдельное место, где устанавливался надгробный камень с именем усопшего.

Не все, похороненные в склепе, имели прямое отношение к Церкви Двуединого, что вызывало у монахов недоумение. Однажды архиепископу намекнули, что этим людям оказана слишком высокая честь — быть погребёнными на территории монастыря. На что Берхард ответил:

— Это самое малое, что мы можем для них сделать.

* * *

Архиепископ спустился на первый этаж и направился в сторону лестницы, ведущей в склеп. В своё время, когда монастырь оправился после военной разрухи и стал процветать, Берхард пригласил лучших резчиков по камню, чтобы обустроить подземное кладбище. На это ушло много времени и денег, но глава Церкви Двуединого умел ждать и средств не жалел. Стены и потолок склепа декорировали природным камнем, для имитации горной пещеры. Каменные блоки были так искусно подогнаны, что создавалось полное впечатление естественной стены без швов и стыков. Выложенный каменными плитами пол имел ровную поверхность, из которой, будто сталагмиты, вырастали могильные камни. Только надписи на них отличали произведение резчицкого искусства от природных образований, встречающихся в некоторых пещерах.

Войдя в склеп, Берхард хлопнул в ладоши, и спрятанные в каменных складках потолка лампы осветили подземный некрополь неярким красноватым светом. На самом ближнем ко входу могильном камне было высечено: "Ричард, герцог Востока". Здесь архиепископ не стал задерживаться и прошёл немного дальше, остановившись перед надписью: "Маркус, граф Остгренцский". Наплывы искусственного сталагмита рядом с могилой образовывали некое подобие стула, которым и воспользовался Берхард. Ещё раз прочитав надпись, он закрыл глаза и словно продолжил неоконченный когда-то разговор:

"Жаль, что всё так получилось, Маркус. Вместо того чтобы задавать вопросы, тебе нужно было просто поддержать меня. Ты же когда-то поверил мне, совсем неопытному юнцу, и я не подвёл. Маркус… Всё могло быть иначе… До сих пор не могу понять, что тебя заставило встать у меня на пути. Ни о каком расколе я не помышлял. Мне нужна была сплочённая группа единомышленников среди орды карьеристов, приспособленцев и бездарей, поэтому и был создан Орден Зрячих. Ты не захотел понять… Прости…".

Архиепископ ещё немного посидел в каменном кресле, будто надеялся на ответ, потом поднялся и пошёл дальше между рядами могил. "Рыцарь Ландеберт", "Рыцарь Хейлгар", "Эберт, барон фон Мюштайн" — гласили надписи на камнях. Берхард кивал им как старым друзьям и улыбался застенчивой улыбкой двадцатилетнего юноши, впервые попавшего из деревни в большой город. В самом дальнем углу склепа, в стороне от других могил располагалось захоронение, где надписи отсутствовали. Посещавшим склеп монахам оставалось только строить догадки по поводу таинственной могилы, где архиепископ любил задерживаться дольше всего.

Обычно он гладил рукой поверхность искусственного сталагмита, касался лбом холодного камня и долго стоял неподвижно. Затем брал в руки прислонённую к сталагмиту толстую палку, чтобы шевельнуть ею лежавшее здесь же полусгнившее кожаное ведро. Никто не знал, зачем здесь находились эти странные предметы, к которым Берхард относился с большим почтением. Такие вёдра обычно использовали в хозяйстве простые крестьяне, а палкой, похоже, раньше выколачивали пыль из ковров. Монахи, совершающие на подземном кладбище обряды в дни поминовения усопших, приближаясь к безымянной могиле, зажимали свободной рукой носы. Тогда вместо песнопений в склепе раздавался нестройный хор гнусавых голосов, но, невзирая на такой конфуз, никто из монахов не рисковал убирать с могилы ведро и палку.

Архиепископ направился в сторону выхода, задержавшись по пути возле одного из захоронений. Первосвященник преклонил колени перед сталагмитом, прочёл вслух молитву, а потом сказал:

— Мне хочется верить, что я всё делаю правильно, отец Готтард. Боги нашли путь в моё сердце и просветили мой разум, как вы и говорили когда-то. Думаю, что стал тем, кто я есть сейчас, только благодаря встрече с вами.

Берхард поднялся с колен, поклонился могильному камню и покинул место последнего пристанища людей, оставивших след в его долгой беспокойной жизни. За спиной архиепископа погас свет, и темнота скрыла надписи на могилах, давая понять живущим, что только смерть окончательно уравнивает людей. И нет никакого разделения на тех, кто правит, пашет землю, или служит в церкви. После посещения склепа Берхард чувствовал себя очищенным и умиротворённым, как будто только что исповедовался. У него был свой духовник, пожилой подслеповатый монах, которого остальные братья почитали за праведника. Но первосвященник слишком хорошо знал историю его жизни, чтобы разделять всеобщее заблуждение. Он не мог открыть свою душу этому человеку, поэтому таинство исповеди превращалась в пустую формальность.

— Добрый вечер, сэр, — послышалось из бокового прохода.

— Здравствуй, Тай, — ответил Берхард. — Чем занимаешься?

— Тай подметает, — с гордостью сообщил парень в балахоне послушника.

Он не имел никакого отношения ни к Ордену, ни к монастырю и жил здесь только благодаря милости архиепископа. Где-то с полгода тому назад командир конного патруля привёз в Остгренц избитого до полусмерти шпиона горцев. На вопрос архиепископа, какие тому есть доказательства, командир ответил, что шпиона выдали крестьяне из окрестностей Кифернвальда. Молодой парень, которого раньше никто никогда не видел, пришёл в их деревню через три дня после нападения на дочь барона Трогота. Вёл себя тихо, с удовольствием нанялся на подённую работу, денег за это не просил, довольствовался только едой и ночлегом в сарае. Предлагали ему оставаться в доме, но вскоре поняли, почему парень не соглашался. Был он чем-то сильно напуган, поэтому спал плохо, кричал во сне, от того будил всех, и до рассвета никто уже не мог заснуть.

Парня выдал властям один жадный крестьянин, который завидовал соседям, чудесным образом, заполучившим такого выгодного батрака. Командир патруля, задав несколько вопросов предполагаемому шпиону, сразу уловил акцент и убедился, что парень совершенно не осведомлён об элементарных вещах, знакомых каждому. Желая побыстрее выбить из задержанного показания, командир с ним не церемонился, использовав все возможные методы физического воздействия. Парень стойко вынес два дня непрерывного избиения и только на третий день потерял сознание, так и не успев толком ничего рассказать. Впрочем, увлёкшиеся мордобоем патрульные, его ни о чём и не спрашивали. Когда командир патруля понял, что шпион может попросту умереть, то приказал везти его в Остгренц. О том, что архиепископ проявляет особенный интерес к горным бандитам, было известно всем, поэтому пленного шпиона, прежде всего, показали ему.

— И на что мне этот полуживой кусок мяса?, — брезгливо поморщившись, спросил тогда Берхард. — Где протокол допроса?

Командир патруля молчал, потупив взор, а его более расторопный заместитель сунул в руку архиепископа бумагу, где записывал всё, что говорил в бреду пойманный шпион. Никто из присутствующих и предположить не мог, что главе Церкви Двуединого известны слова, которые вслух не принято произносить в приличном обществе. Высказав всё, что думает об умственных способностях командира патруля, и о его пригодности к воинской службе, архиепископ распорядился:

— Пленного к врачам, немедленно!

Медики, осмотрев находящегося при смерти пациента, вынесли неутешительный вердикт: жить ему осталось не более суток. То, что он ещё не умер, следовало поставить в заслугу крепкому здоровью шпиона. Берхард ещё раз пробежал глазами записи заместителя командира патруля и решил задействовать для лечения регенерационную камеру. Если бы аппаратура обладала эмоциями, она, наверное, ужаснулась бы состоянию пациента. Поначалу диагностический модуль рекомендовал отправить его в специализированное учреждение. Понадобилось выбрать в меню раздел "лечение без ответственности за последствия".

Пациент выжил. Физические функции восстановились почти полностью, частичная потеря памяти была неизбежна, но она оказалась не настолько серьёзной, как ожидалось. Хуже всего, что нервное потрясение привело к необратимым изменениям психики. Повторная диагностика выявила прогрессирующую деменцию, проще говоря — слабоумие, и это осложнило последующее общение со шпионом. Тем не менее, Берхард смог выяснить, что Тай действительно был свидетелем атаки демона на конвой, в котором ехала баронесса фон Кифернвальд. Здесь он не добавил ничего нового к тому, что смогли узнать люди архиепископа по следам, оставшимся на месте преступления. Зато удалось узнать, что же произошло позже. Со слов Тая, откуда-то появилось огромное каменное страшилище и унесло с собой его товарища Вистана и инструктора по имени Харди.

В отчёте следователей упоминались странные вмятины в почве, обнаруженные в сотне ярдов от нападения, но никакого объяснения им найти не удалось. Берхард тогда не стал забивать себе голову этим фактом, а сейчас вдруг выяснилось, что это были следы голема. В сознании Тая прочно запечатлелся страх, который вызвало у него каменное страшилище, поэтому стоило больших трудов выведать у несчастного парня всё, что он знал. Реконструируя события по крупицам, Берхард предположил, что горских шпионов атаковал робот-секьюрити, шедший за ними от самых пещер.

Это переворачивало с ног на голову всё, что архиепископ знал о големах. До сих пор не попадалось сведений о возможности перепрограммирования секьюрити, или управления ими, а то, что тот голем действовал не в автономном режиме, было очевидно. Значит, где-то до сих пор существовали могущественные потомки Древних, как в той затерянной посреди гор долине. Если секьюрити сразу не убил людей, то он куда-то должен был их доставить. Архиепископ снова отправил следователей в тот район для осуществления расширенных поисков. Но времени с тех пор прошло немало, и определить направление движения голема не получилось. Больше ничего осмысленного шпион рассказать не смог. Проведя столько времени в обществе Тая, Берхард настолько привык к нему, что оставил при монастыре в качестве уборщика.

* * *

— Тебя никто не обижает?, — спросил архиепископ.

— Нет… — Тай сделал короткую паузу, чтобы посмотреть, нет ли рядом кого-нибудь ещё — …сэр.

Берхард знал, почему он так поступил. Монахов сильно раздражало, что уборщик никак не мог запомнить, какими словами следует титуловать особ духовного звания. Поначалу он честно пытался это делать, но постоянно путался, вызывая неудовольствие окружающих. Кончилось всё тем, что Тай стал обращаться просто "сэр" ко всем без исключения.

— Как здоровье, Тай? Голова часто болит?

— Нет, сэр. Уже не болит.

— Лекарства помогли. Это хорошо.

— Нет, сэр. —  скривился уборщик. — Лекарства невкусные. Тай их не пил.

— Ай-яй-яй, — покачал головой архиепископ. — Ты же мне обещал.

— Тай обещал, — грустно вздохнул парень. — Лекарства горькие…

— Зато полезные. Чтобы голова у тебя не болела.

— Голова не болит, сэр. Тай пожаловался Вистану. Он помог.

— Что? Какой Вистан? Тот парень, которого… — Берхард вовремя вспомнил, что уборщик не любит вспоминать о каменном страшилище — …э…твой товарищ…

— Да, он хороший.

— А где он сейчас?

— Тай не знает. Голова болела, Тай плакал и жаловался Вистану. Вистан сказал: не болей. Голова больше не болит.

— Интересно. Почему ты думаешь, что с тобой говорил именно он?

— Тай может видеть глазами Вистана.

— Даже так. — удивился архиепископ. — Расскажи мне, что ты видел.

— Вистан разговаривал с Харди и ненастоящей женщиной. Они ругались.

— Харди, это ваш инструктор?

— Да, сэр.

— А женщина? Кто она?

— Тай не знает. Она просто ненастоящая.

— Объясни мне, что значит "ненастоящая"?, — нужно было предложить какой-нибудь стимул, и архиепископ вспомнил о пристрастии парня к сладкому. — Я тебе дам за это мёду. Ты же любишь мёд?

— Тай любит мёд, — обрадовался уборщик. — Вкусно. Лекарства горькие. Мёд сладкий.

— Пойдём. Я дам… — тут он вспомнил, что уже поздний вечер.

"Пока принесут лакомство для Тая, пройдёт время, и он может забыть обо всём, что сейчас говорил мне. Что же ему предложить? В опочивальне стоит ваза с засахаренными фруктами и орехами. Думаю, это подойдёт".

Увидев угощение, парень позабыл про мёд и запустил в засахаренные фрукты обе руки сразу, выхватив оттуда по пригоршне яблок и груш. Берхард дождался, пока уборщик опустошит вазу, после чего усадил его в кресло и сказал:

— Расскажи мне, что ты видел глазами Вистана.

— Вкусная еда, сэр, — блаженно улыбнулся парень. — Тай расскажет.

— Отлично! Как выглядела женщина?

— Она ненастоящая.

— Ты уже говорил. Мне нужно знать, почему ты так решил?

Было видно, что уборщик пытается сформулировать какую-то мысль. Он вытянул пред собой ладонь с растопыренными пальцами, которые стали мелко подрагивать.

— Она такая. Дрожит вся.

Берхард вдруг отчётливо понял, о чём пытается сказать слабоумный парень.

"Мерцание голографического изображения! Потрясающе! Он утверждает, что видел это глазами другого и смог отличить живого человека от голограммы! Надо ему показать информаторий".

Архиепископ достал из ящика комода шар на подставке и, прежде чем активировать ментально-голографический интерфейс, сказал:

— Сейчас ты увидишь женщину, Тай. Не бойся.

Внимательно наблюдая за выражением лица парня, Берхард отметил, что изображение Великой Матери большого впечатления на парня не произвело. Тай ткнул пальцем в голограмму:

— Ненастоящая. Другая женщина тоже была ненастоящая.

— Ты, разве не узнал эту женщину?, — спросил архиепископ и очень удивился, когда уборщик отрицательно помотал головой.

— Нет. Тай видел другую женщину. Одежды мало. Красивая. Злая.

— Почему злая?

— Женщина ругалась с Харди. Инструктор сказал, что она плохая. Харди хороший, значит женщина плохая. Плохие бывают злыми.

— Ясно. — выдохнул удивлённый архиепископ. Ему не встречались упоминания о других устройствах, кроме информаториев, где использовался анимированный голографический интерфейс. Тем более, интерфейс, способный "ругаться" с человеком. — А что говорила женщина инструктору?

— Сказала: ты жив, благодаря Вистану. Уходи, не гневи меня.

— Так и сказала?

— Да. Тай помнит. Женщина приказала Вистану убить Харди. Это плохо.

— И он сделал это?

— Тай не видел. Инструктор сказал: умру вместе с вами.

— Так, а дальше, что было?

— Харди взял в руку… — парень огляделся по сторонам и, схватив свою метлу, показал её архиепископу — …вот!

— Метлу?

— Нет, сэр. Тут ручка длинная, — уборщик показал длину черенка, на который были насажены прутья. — У Харди кусочек ручки. Вот такой. Инструктор сделал так.

С этими словами Тай ударил черенком метлы по стене.

"Не может быть! Неужели?" — воскликнул про себя архиепископ, а вслух стал имитировать писк таймера:

— Пи… пи… пи… пи…

— Да, сэр!, — обрадовался парень. — Так было!

— А потом?

— Женщина закричала: убей! Тай увидел Харди совсем близко.

— Взрыв ты видел?, — хриплым голосом спросил Берхард. — Такой большой бабах!

Для усиления эффекта он раскинул руки в стороны, придал лицу страшное выражение и выпучил глаза.

— Какое плохое лицо, сэр. — уборщик заёрзал в кресле и постарался отодвинуться от архиепископа. — Тай боится.

— Извини. Что случилось дальше?

— Тай не помнит, сэр…

— Я не хотел тебя испугать, прости. Расскажи, что было дальше, пожалуйста!

— Тай больше не помнит, — виновато покачал головой парень.

— Пожалуй, нет смысла спрашивать тебя, когда и где всё это происходило. Так, ведь?

— Да, сэр!, — радостно отозвался Тай.

* * *

Представленные секретарём основные тезисы утреннего доклада не содержали ничего интересного.

"Определённо, следует серьёзно поговорить с персоналом аналитического отдела, — думал Берхард, просматривая текст. — Вся эта писанина годится, разве что для раздела светской хроники в газете, которую вывешивают на площади для всеобщего обозрения".

— Брат Изидор, — обратился он к секретарю, — я вчера давал вам поручение по поводу братьев, недовольных политикой Ордена.

— Они ждут, монсеньор. Прикажете пригласить?

— Вы не сообщали им, по какому поводу я их позвал?

— Нет, монсеньор, такого распоряжения вы не давали.

— Приглашайте их по одному. Очерёдность значения не имеет. Сами останьтесь.

— Вот досье на каждого из них. — секретарь положил на стол папки с бумагами.

— Хорошо. — архиепископ взял в руки самую верхнюю папку с именем "Джочим". — Начните с этого.

Секретарь отворил дверь и пригласил в кабинет первого из недовольных. Зашёл высокий монах в рясе, отличавшейся покроем и качеством ткани от простых одеяний младшей братии. Берхард мельком взглянул на его холёные руки и, не заглядывая в досье, понял, с кем имеет дело.

"Очередная богатая семейка отправила своего отпрыска делать карьеру. Сразу видно, что, будучи послушником, от работы отлынивал. Наверное, родственники внесли немалую сумму на благотворительные цели. Что там про него написано? Теософский отдел. Понятно. Где же ещё можно найти себе применение молодой человек из хорошей семьи. Языком у нас каждый бездельник горазд работать. Безукоризненное поведение… Строгое соблюдение монастырского устава… Интересно. По девкам, значит не бегает. Карьера превыше всего. Отчего ж в смутьяны подался?".

Архиепископ задал Джочиму несколько незначительных вопросов, главным образом, для того чтобы проверить его сосредоточенность и степень волнения. Монах отвечал, не задумываясь, в одном из вопросов уловил скрытый смысл и дал весьма своеобразный ответ, к месту процитировав Священное Писание.

"Неплохо подготовлен, — отметил Берхард, — и, похоже, чувствует себя недооценённым. В теософском отделе добиться повышения не так уж просто, вот и решил обратить на себя внимание. Если хочет повышения — пусть заслужит".

Когда монах вышел из кабинета, архиепископ обратился к секретарю:

— Брата Джочима направим в Кифернвальд на замену отцу Иакову. Подготовьте соответствующие бумаги.

— Слушаюсь, монсеньор. Прикажете пригласить следующего?

Берхард кивнул, думая о том, что не позднее завтрашнего дня к нему придёт кто-нибудь из высокопоставленных братьев Ордена Зрячих просить за брата Джочима.

"Наверняка скажут, что молодого, подающего надежды богослова не стоит отправлять в захолустье, что это может поставить крест на его карьере. Заодно я выясню, насколько простирается влияние его семьи на умы и кошельки членов Совета Ордена".

Следующим вошёл суетливый, нервно шевелящий пальцами монах, поприветствовавший архиепископа дрогнувшим голосом. Берхард взял досье на имя "Эдзард", но открыть его не успел.

— Прошу прощения, монсеньор, — шепнул ему на ухо секретарь, — произошла ошибка. Возьмите следующую папку.

— Почему?

— Это досье на его брата-близнеца.

— О! Может, и второго сразу пригласим?

— Как скажете, монсеньор. Осмелюсь заметить, что они слишком разные. Рекомендую сначала поговорить с Эрхардом.

— Хорошо. Приглашайте его.

Секретарь был прав, говоря о том, что характеры у братьев отличались. Эрхард был спокоен, казалось, даже внешне отличался от своего нервничавшего близнеца. В его досье значилось: "Работа среди мирян". Так именовался сбор пожертвований в пользу церкви. Самая низшая степень в иерархии ордена Ордена Зрячих. Разговор с монахом выявил у него немало положительных черт — умение слушать собеседника, наблюдательность, хорошее знание жизни простого народа. Архиепископ стал постепенно понимать, почему брат Эрхард примкнул к недовольным. Обладая обострённым чувством справедливости, он не мог не обращать внимания на то, как многие из монастырских братьев относятся к священным обетам во славу Двуединого. Эрхарда раздражали поблажки, которые регулярно устраивали себе монахи, вкушая в пост скоромную пищу, не говоря уж о прелюбодеяниях и попойках.

"Честен, — подумал про него Берхард, — но чересчур прямолинеен. Посмотрим, как поведёт себя в дальнейшем. Если преодолеет в себе нетерпимость к людским слабостям, то, со временем можно перевести в наставники, или в службу безопасности".

— Можете идти, — сказал ему архиепископ.

Дойдя до двери, Эрхард остановился, потом развернулся и направился обратно.

— Прошу прощения, ваше высокопреосвященство, — произнёс он. — Вместе со мною сюда вызвали Эдзарда. Полагаю, что это из-за моей ссоры с братом-экономом. Эдзард всего лишь присутствовал при разговоре и никоим образом не мог вызвать его неудовольствия. Я прошу ваше высокопреосвященство пощадить брата, пусть вся тяжесть наказания падёт на меня.

Что и говорить, таким поведением монах нарушал основные правила этикета, предписывающие вежливость и уважение по отношению к старшим братьям Ордена. Младшие монастырские братья не должны были первыми заговаривать без позволения. Краем глаза архиепископ заметил рассерженное лицо секретаря и знаки, которые брат Изидор подавал Эрхарду. Открыв досье на его брата-близнеца, Берхард удивился практически полному отсутствию сведений. Кроме как "Хозяйственные работы", "Трудолюбив", "Исполнителен", другие записи в папке отсутствовали. Это говорило о том, что за время послушничества у Эдзарда не было выявлено никаких талантов или наклонностей. На хозяйственные работы отправляли монахов, которые больше ни на что не годились.

— Ступайте с миром, брат, — сказал архиепископ, — и забирайте с собой брата Эдзарда.

После того, как закрылась дверь, секретарь выждал несколько мгновений и просил:

— Наказание за дерзость вы определите сами, монсеньор, или оставите на усмотрение брата-наставника?

— Это не дерзость, брат Изидор. Молодой человек простоват и с трудом осваивается в монастыре. Ему нужно помочь, а не наказывать. Иначе он решит, что страдает за свою прямоту и честность, а это полностью исковеркает его личность. Кто там у нас дальше?, — Берхард открыл следующее досье и прочёл вслух: — "Клеменс. Аналитический отдел". Уже интересно. Их деятельность меня в последнее время не радует. Вот, здесь написано: "Недоволен работой отдела". Тут наши мнения совпадают полностью… Что ещё… "Скрытен". "Предпочитает работать в одиночку". Не самые плохие качества. Приглашайте.

Разговаривая с Клеменсом, архиепископ попросил его оценить деятельность аналитического отдела. Монах смутился и ответил осторожно, тщательно выбирая выражения. Общий смысл его слов сводился к тому, что анализ поступающей в отдел информации происходит по слишком примитивному алгоритму, слабо учитывающему вероятность наступления тех или иных событий в будущем.

— Если я правильно понял, брат, — сказал Берхард, —  вы больше тяготеете к прогнозированию?

— Да, — подтвердил Клеменс. — Хороший аналитик должен предоставить несколько вариантов развития событий, а не пересказывать вкратце донесения агентуры.

— Не могу не согласиться. Кстати, по поводу агентуры. Как вы относитесь к такой работе?

— Мне это всегда нравилось, ваше высокопреосвященство. Считаю, что агентам просто необходимо аналитическое мышление. Это позволит сделать их работу максимально эффективной.

— Неплохие идеи. Можете идти, брат.

— Если я правильно понял вашу заинтересованность, монсеньор, — сказал после ухода монаха секретарь, — то в лабораторию к Витусу вы хотите внедрить именно этого молодого человека.

— Почему бы и нет, брат Изидор. Мне не нужно напоминать о полном отсутствии у него опыта агентурной работы. В данном случае это не слишком большое препятствие. С придуманной мною легендой должен легко справиться любой неглупый человек. Пускай Клеменс пройдёт ускоренный курс обучения в агентурном отделе. Если у него, ко всему прочему, окажутся крепкие нервы, то и устранение Витуса, в случае крайней необходимости, ему можно будет поручить.

На столе осталось последнее досье с надписью "Йохан. Научный отдел".

"Как причудливы пути, которые выбирает судьба, — подумал Берхард. — Только вчера я посещал могилу его деда. Видимо, Боги неспроста свели нас сегодня в моём кабинете".

Последний из приглашённых для разговора монахов был старше остальных, но выглядел, словно мальчишка. Тому виной был курс полной регенерации, который пришлось пройти брату Йохану после тяжёлых травм, полученных во время экспедиции Ордена по Дикому лесу. В то время монах был приписан к Исследовательскому отделу, изучавшему чуждые человеку формы жизни. Та экспедиция почти в полном составе погибла, пресекая массированную атаку демонов, внезапно вырвавшихся через пролом в Белой Стене.

Брата Йохана, получившего отравление и обширные химические ожоги, сумели спасти солдаты из гарнизона Кифернвальда. Монаха и ещё двоих, находившихся в тяжёлом состоянии членов экспедиции незамедлительно отправили в Остгренц. Выжил брат Йохан только благодаря вмешательству Берхарда, позаботившегося о том, чтобы его первого поместили в регенерационную камеру. Тех двоих спасти при помощи обычного медикаментозного лечения не удалось. Под благовидным предлогом архиепископ перевёл брата Йохана в Научный отдел, где работа была не связана с риском для здоровья. По всему выходило, что спокойная жизнь не пошла ему на пользу, послужив причиной возникновения критических замечаний в адрес руководства Ордена.

"Регенерация не в лучшую сторону изменила черты лица, доставшиеся ему от деда, — думал Берхард, разглядывая стоявшего напротив него монаха, — а крепким телосложением он и так не отличался, видимо, пошёл в мать. Что-то не припомню, как её звали. Папаша Йохана был большим специалистом по женской части. Доподлинно неизвестно, сколько отпрысков осталось после него по всему Восточному герцогству. В этом он мог дать фору даже своему отцу — Клаусу, да смилуются над ним милосердные Боги. А интересно, что бы сказал мой приятель, глядя сейчас на собственного внука? Скорее всего, решил бы, что Йохан рос чересчур болезненным ребёнком и поэтому остался таким хилым".

— До меня дошли слухи, брат, — обратился к монаху Берхард, — что у вас есть собственные соображения по поводу внешней политики Ордена. Можете ли вы их здесь озвучить?

— Я не скрываю своих взглядов, — ответил брат Йохан, — если вам будет угодно меня выслушать, извольте.

Архиепископу понравилось, что он сразу перешёл к делу, принявшись критиковать и его самого и весь Совет Ордена Зрячих. Брат Йохан считал, что Орден должен отойти от пассивно-созерцательной позиции по отношению к Западному герцогству.

— Насколько я знаю, мы контролируем каждый шаг герцога Кэссиана, — сказал монах. — Это большая заслуга Ордена и умалять её значение с моей стороны было бы неуместно. Но этого явно недостаточно.

— Боюсь, что вы преувеличиваете наше влияние на правителя Западных земель, — заметил Берхард. — Если бы это было действительно так, то перед нами не стояло бы столько проблем.

— Проблем действительно хватает. Это потому, что Орденом не предпринимается никаких активных действий, которые могли бы обострить конфликт между нашими политическими противниками, и направить его в нужном направлении.

"Нагловатый молодой человек, — подумал секретарь. — И как монсеньор всё это терпит? Я помню его скучающее лицо во время вчерашнего доклада. Ситуацию на Западе он представляет себе лучше, чем кто-либо другой. Мне не совсем понятно, зачем монсеньору Аналитический отдел, работой которого он никогда не бывает доволен. А тут один из младших братьев осмеливается высказывать свои собственные суждения. Такое впечатление, что я не всё знаю об этом Йохане".

— У меня вопрос, брат Йохан. — сказал архиепископ. — Как вы себе представляете нужное направление?

— Конфликт необходимо локализовать, чтобы он не выплеснулся за пределы Западного герцогства. Среди тамошнего дворянства очень сильны сепаратистские настроения. Если позволить событиям развиваться бесконтрольно, то мы можем получить в итоге ещё одну Войну Сеньоров.

— Не только дворянская знать желает развала Союза Верных. Если вы ослабите придворную партию, то значительно усилятся торговые и ремесленные гильдии, бороться против которых будет очень непросто. У них достаточно средств, чтобы снарядить несколько армий. Их сдерживает только отсутствие серьёзных властных полномочий.

— Вы совершенно правы, ваше высокопреосвященство. Мой план как раз и заключается в том, чтобы постепенно ликвидировать пережитки в виде сословного неравенства. Это будет способствовать прогрессу общества в целом, ограничит власть воинственного дворянства и позволит торговцам заниматься их любимым делом — получением прибыли. Война всегда рискованное мероприятие, и они, скорее выберут мирную торговлю, чем финансирование боевых действий против Востока.

— Допустим, меня заинтересовали ваши идеи, брат. Что конкретно вы хотите сделать?

— Найду слабое место у каждого из моих противников, своеобразную болевую точку. Надавлю на неё, а потом заставлю думать, что они слабее, чем есть на самом деле. Пытаясь защититься, противники позабудут об атаке. Они станут искать для себя союзников. Часто это делается по принципу "враг моего врага — мой друг".

— А враг каждого из них — герцог Кэссиан.

— Вы поняли меня с полуслова, ваше высокопреосвященство! С каждым длинным сезоном он теряет авторитет среди своих подданных, но к активным действиям они пока не готовы. Нужно настроить соответствующим образом влиятельных энгельбрукцев из обеих политических партий. Они должны найти в себе смелость объединить усилия и потребовать от своего правителя перемен. Тогда введение реформ, снимающих часть сословных ограничений, пройдёт гораздо быстрее и легче к обоюдной выгоде обеих партий. Дворяне реализуют свою воинственность, которую куда-то всё равно нужно было направить, и приобретут больше самостоятельности, о которой давно мечтали. Многих из них тяготит обязательная служба при дворе, которой они всеми силами пытаются избежать. Дворяне — индивидуалисты, которые сплотились только для достижения своей цели, и они станут гораздо менее консолидированы, как только получат желаемое. Поводов для совместных действий у них больше не будет долго. Чтобы успокоить торговцев достаточно пересмотреть в сторону увеличения сроки, на которые избираются ратманы. Если герцог Запада на это пойдёт, то заслужит полную преданность торгового сословия. В итоге нас ждут несколько десятков длинных сезонов процветания и всеобщего благоденствия.

— Всё, о чем вы нам поведали, любезный брат, весьма интересно и заслуживает внимания. — сказал Берхард. — Вы неплохо осведомлены о ситуации в Энгельбруке, но эти знания всё же недостаточно глубоки, что и отразилось на сделанных вами выводах. Я могу помочь со сбором фактического материала, который прекрасно дополнит предложенную вами новую стратегию Ордена. Что скажете на моё предложение отправить вас в столицу Западных земель для выполнения ответственной миссии?

— Вы проникли в мои самые сокровенные мечты, ваше высокопреосвященство, — с поклоном произнёс брат Йохан. — Признаться, кабинетная работа стала меня утомлять своей однообразностью. Я мог бы принести больше пользы в другом качестве.

— Прекрасно. Брат Изидор введёт вас в курс дела и позаботится об экипировке и техническом оснащении. До встречи, брат Йохан. Да хранят вас милосердные Боги.

"А парень совсем заскучал в Научном отделе, — усмехнулся про себя архиепископ, глядя в спину удаляющемуся монаху, —  не смог убедить себя, что перелистывание книжек тоже является достойным занятием. Тяга к приключениям у него от деда".

— Прошу прощения, монсеньор, — деликатно напомнил о своём присутствии секретарь, — у вас будут распоряжения относительно напарника для брата Йохана?

Берхард догадался, что имел ввиду Изидор. Молодой монах в качестве командира едва ли вызовет доверие у опытного технического специалиста, отвечающего за аппаратурное обеспечение миссии. Если в группе возникнет борьба за лидерство, то ни к чему хорошему это не приведёт. Дабы избежать подобной ситуации, можно было послать кого-нибудь не из Технического отдела. В Остгренце проживала малочисленная община Хранителей Знаний, из числа тех, кто сумел уцелеть после атаки на пещерное поселение. Орден Зрячих давно прибрал к рукам всё техническое наследие Древних в Восточных землях, и не разорил скудные запасы общины только потому, что ей покровительствовал сам архиепископ.

Временами кто-либо из Хранителей изъявлял желание строить свою карьеру в Ордене. В этом случае в монастырь приходил уже готовый специалист, обладающий высоким уровнем знаний. Благодаря стараниям Берхарда, удалось даже обойти правило, по которому в послушники брали только из тех семей, в роду которых были священнослужители. Архиепископу пришлось немного сжульничать, объявив, что нашёлся некий древний документ, согласно которому, каждый человек мог стать послушником. Для этого требовалось пройти испытание, состоявшее в соблюдении строгого трёхдневного поста и последующей вигилии,* во время которой молитвы читались наизусть. Стоит ли говорить, что только единицы могли справиться с таким испытанием. Пользуясь своей властью, Берхард сделал исключение для Хранителей, которым достаточно было выполнить задание по техническому обеспечению.

— Вместе с братом Йоханом отправим кандидата в послушники. — сказал архиепископ. — Список у вас есть.

___________________________________________________________________________________________________

* вигилия — ночное бдение — богослужение, которое проводится от захода солнца до рассвета

* * *

Читая эти строки, ты должен понимать, мой преемник, что встреча с жестокими циничными извращенцами стала для меня тяжёлым ударом. Первый же Древний предстал совершенно ничтожным человеком с больной психикой. Я подозревал, что и другие были ничуть не лучше него, и от этого становилось ещё тоскливее. Сейчас догадываюсь, что это вызвано многочисленными циклами регенерации, искалечившими сознание хозяев долины. Пьедестал, на который Древних вознесли Хранители, за долгие годы вырос настолько, что невозможно было различить, как же на самом деле выглядит изваяние. Теперь этот пьедестал начал разваливаться на мелкие кусочки, а стоявший на вершине сияющий идол покачнулся и упал на землю. При ближайшем рассмотрении он оказался всего лишь тусклой подделкой.

Мы вернулись в здание из белого камня через другой вход. Хозяин долины не стал подходить к тому порогу, где его настиг нож Франца, а свернул налево и прошёл вдоль стены несколько ярдов. Мне не удалось заметить, какие действия он совершил, чтобы открыть дверь. Я и саму дверь обнаружил только тогда, когда часть стены стала смещаться в сторону, открыв проход в здание.

Интерьер комнаты был мне уже знаком, включая шестигранную колонну в центре.

— Следи, чтобы он не касался руками этого столба, — шепнул я Клаусу.

— Бить можно?, — так же шёпотом поинтересовался мой приятель.

— Можно, — согласился я и в тот же миг заметил лежавшую на кушетке Скай.

Девушка была накрыта светлой однотонной тканью до самого подбородка. На первый взгляд она спала, но мгновенно возникшие сомнения уже вызвали у меня поток панических мыслей. Видимо, Клаус думал схожим образом, потому что спросил у хозяина долины:

— Она точно жива?

— Разумеется, — на доступном моему приятелю языке ответил пленённый нами человек. — Если бы вы оба были внимательны, то заметили бы, как колышется ткань в такт движениям грудной клетки. Заметить это сложнее, чем бить людей по голове куском дерева…

— Заткнись, — оборвал его Клаус. — Сейчас проверю.

Он пристально вгляделся в накрытую тканью девушку. Я же наоборот — отвёл глаза в сторону, боясь того, что слова хозяина долины не подтвердятся. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мой приятель произнёс:

— Действительно. Она дышит. Надо же, не соврал, плешивый.

Только тогда я рискнул посмотреть на Скай и почти сразу же позабыл, чем ей может грозить продолжение сканирования. Мне хотелось, чтобы она прямо сейчас открыла свои прекрасные глаза и улыбнулась, как тогда, на "празднике ведьм".

— Давай, разбуди её, — приказал Клаус хозяину долины, ткнув его, для убедительности, в бок дубиной.

Пленник проигнорировал моего приятеля и обратился ко мне на понятном нам обоим языке:

— Ты хочешь остановить сканирование?

— Да.

— Я сделаю это, потому что признал тебя равным себе. Считай это комплиментом.

— Давайте побыстрее закончим.

— Хорошо. — сказал хозяин долины и приблизился к кушетке вплотную.

Протянув руку к изголовью, он совершил ряд быстрых касаний кончиками пальцев по боковой панели. Я ожидал каких-то перемен, но ничего не произошло. Скай по-прежнему лежала на кушетке и не шевелилась.

— Когда она очнётся?, — спросил я, начиная терять терпение.

— Сделано лишь то, о чём ты просил. Про то, что она очнётся, разговора не было.

Это прозвучало, как плохая шутка, хотя в голосе хозяина долины я не уловил никакого намёка на иронию.

— Не совсем понял… Что происходит?

— Ещё раз напоминаю, что я признал тебя равным себе, а это значит, что должен уважать твоё мнение. Я привёл вас сюда не потому, что испугался громилы с куском дерева в руках. Ты просил меня прервать сканирование, и это сделано.

Было не совсем понятно, почему он взвалил всю ответственность за принятое решение на меня. Показалось, что коварный хозяин долины попросту схитрил и теперь пользуется ситуацией, чтобы выдвинуть свои условия. Опасаясь, как бы случайно не навредить Скай, я спросил, как можно более миролюбиво:

— Хорошо. Что нужно сделать, чтобы вы помогли девушке прийти в себя?

— Может быть, тебе стоит сформулировать вопрос по-другому? Например, так: Что я ещё должен сделать, чтобы избавиться от иллюзий? Первый шаг уже сделан. Избавление от ослаблявшей тебя привязанности прошло успешно. Нужно, лишь осознать сей факт, а дальше всё будет гораздо проще.

Я вдруг понял, к чему он клонит. Мне не хотелось в это верить, но изгнать из своей головы внезапно возникшее подозрение не удавалось.

— Что происходит при внезапной остановке сканирования?

— Удивительно, что ты этого не знаешь. — немедленно откликнулся хозяин долины. — Сканирование можно прервать только в определённые промежутки времени. Если это сделать внезапно, то необратимые изменения в головном мозге объекта гарантированы. Когда остановка происходит на ранних этапах, то может наступить перманентная кома, а на поздних — летальный исход. В данном случае мы имеем дело со вторым вариантом. Ты принял правильное решение. Так будет гораздо лучше для вас обоих.

Я не поверил ему и вгляделся в лежавшую на кушетке Скай, считая мгновения до того момента, когда покрывавшая её ткань шелохнётся. Боялся моргнуть, чтобы не пропустить это событие и совершенно перестал воспринимать окружающую действительность. Весь мир сузился до размеров кушетки, на которой сейчас находилась девушка с глазами небесного цвета. Отсчитываемые мною отрезки времени растянулись до невероятных размеров, казалось, что каждое из них вмещает в себя не меньше десятка ударов сердца. В глубине души я уже понял, что хозяин долины не обманул, но глаза отказывались признать, что Скай больше с нами нет.

— Берко! Берко!

Громкий крик вывел меня из оцепенения. Что-то загородило собой кушетку, и я попытался сдвинуться в сторону, чтобы не расставаться со Скай. Глаза, лишившиеся возможности видеть милый сердцу образ, не выдержали напряжения, и я первый раз за всё это время моргнул. Мне почудилось, что послышался скрежет, когда веко опустилось на пересохшую роговицу глаза.

— Что случилось, Берко? Почему ты плачешь?, — в самое ухо прокричал трясший меня за плечи Клаус.

— Оставь его, громила. — произнёс негромкий ироничный голос. — Мальчик просто взрослеет. В такие моменты всегда больно.

— Эй! Стой на месте!, — угрожающе рявкнул Клаус и отшвырнул меня в сторону.

В комнате раздался глухой стук, а следом за ним шелест и мягкий шлепок, какой издаёт падающее на пол тело.

— Хлипкий-то какой, — словно оправдываясь, проговорил мой приятель. — Так и знал, что этим всё закончится. Берко! Слышишь меня? Если он не успел разбудить Скай, то нам придётся искать другого задохлика.

— Не придётся… — я вытер струившиеся из глаз слёзы и подошёл к девушке. — Он её убил.

* * *

Архиепископ вздохнул, отложил перо в сторону и промокнул платком вспотевший лоб. Прошло столько времени, а он так и не смог забыть девушку с глазами небесного цвета. Берхард в очередной раз мысленно спросил себя: можно ли было спасти Скай, если бы он чётче сформулировал свой приказ хозяину долины? В очередной раз вопрос остался без ответа, потому что утешать себя архиепископ не хотел, а гадать, выбирая один из двух возможных исходов, не собирался.

Клаус недоверчиво на меня посмотрел, потом наклонился к девушке и приложил ухо к груди. Вслушиваясь, он продолжал на меня смотреть, и я увидел, как стало меняться его лицо. Сначала мой приятель выглядел озабоченным, затем он нахмурился, а когда всё понял, то помрачнел. Выпрямившись, Клаус закрыл тканью лицо Скай, коснулся правой ладонью своего лба, живота, затем прижал к сердцу.

— Упокой с миром невинную душу, Великая Мать, — сказал он.

Было ясно, что мой приятель произнёс это искренне, но подобные ритуалы, которые постоянно практиковали беженцы, вызывали у меня только насмешку. В данной же ситуации, ничего, кроме раздражения я не ощутил.

— Клаус… зачем… это ей не поможет…

— Ты умный человек Берко, а простых вещей не понимаешь. — назидательно произнёс он. — Все мы как песчинка на ладони у милосердных Богов. Бывает, слетит такая песчинка с божественной руки — и нет человека. У каждого своя судьба и каждому намерен свой срок.

— Замолчи, Клаус!, — закричал я в отчаянии. — Где ты видишь милосердие?! В чём оно?! В том, что хозяева долины ухитрялись на протяжении тысяч длинных сезонов поддерживать свои никчёмные жизни, а девочка, которая только начала жить, умерла в одно мгновение? Где были твои боги, когда этот тип прерывал сканирование?

— Ты же сам его об этом попросил, Берко. Разве не так?

Этим он добил меня окончательно. Ничего не соображая, я в гневе кинулся на приятеля и получил увесистым кулаком в ухо.

Придя в сознание, обнаружил, что лежу ничком на полу в той же самой комнате. Было невыносимо стыдно от того, что сорвался и накинулся на Клауса. Он не сделал ничего плохого, когда произнёс над телом Скай слова, которые у них принято говорить в таких случаях. И он был прав, сказав, что это мне пришло в голову решение прекратить сканирование.

"Это я её убил… Тот лысый был всего лишь орудием… Как стрела из лука… Цепь событий замкнулась… Я почему-то захотел её убить… Этого не могло случиться, но… случилось… Невероятно… Я же ничем не лучше хозяина долины".

Последняя мысль показалась мне настолько ужасной, что я застонал.

— Вижу, что ты очнулся, Берко. — послышался рядом голос Клауса. — Извини, что пришлось тебя ударить, просто…

— Ничего не надо говорить. Ты правильно сделал, что встряхнул мне мозги. Было за что…

— Не вини себя, Берхард. — раздался с другой стороны голос Франца. — Клаус помог мне сюда перебраться и всё рассказал. От местных нам нельзя ждать ничего хорошего. Так могут поступать только бесчестные люди, которые любой договор обратят в свою пользу. Тебя просто обманули.

Я перевернулся на спину и уставился в потолок.

— Слабое утешение, Франц. Это же я притащил тебя, Клауса и Руди в долину. Мне казалось, будто знаю и умею много, и этого хватит, чтобы решить все проблемы. Я самонадеянный глупец…

— Не раскисай, Берхард! Это я уже не боец. Вы с Клаусом единственная надежда наших девчонок. Если кто-то и сможет придумать, как им отсюда выбраться, так это ты.

Только сейчас я вспомнил, что случилось с Францем. Вскочив на ноги, увидел, что он сидит на полу, прислонившись к стене.

— Как ты себя чувствуешь?

— Без изменений. — усмехнулся он. — Хороший лекарь мне бы не помешал.

— Где ж его тут взять?, — вздохнул Клаус.

— На этот счёт идея есть. — сказал я.

* * *

Франц очень недоверчиво отнёсся к предложению лечь в регенерационную камеру. Даже упоминание факта, что раненый хозяин долины залез туда для лечения, не слишком его убедило.

— Может, оно только на них и действует?, — спросил он.

— Нет. Этот аппарат создан Древними. — убеждал его я. — Регенерационная камера предназначена для всех людей.

— Ладно. — неохотно согласился Франц. — Помню, мой дедушка мечтал, чтобы его похоронили в красивом гробу, словно дворянина. Придётся осуществлять его мечты.

— Хватит сегодня о грустном, — сказал Клаус. — Давай, я помогу тебе туда забраться.

Я не знал, как должен вести себя пациент, поэтому предупредил Франца:

— Постарайся лежать смирно, не разговаривать. Если вдруг услышишь в своей голове голос, то не пугайся и делай всё, что он скажет.

Крышка закрылась автоматически. Выждав некоторое время, я подключился к ментальному интерфейсу и запросил общий статус вместе с диагнозом.

"Обратимые очаговые поражения коры головного мозга. Вероятно в результате несоблюдения техники безопасности при проведении ментального сканирования. Общий прогноз благоприятный. Прогнозируется восстановление двигательных функций до девяноста двух процентов. Время лечения составляет восемь стандартных часов. Рекомендовано воздерживаться от взаимодействия с ментально-ориентированными устройствами в течение ближайших суток".

— Что там?, — стал теребить меня за рукав Клаус, едва я открыл глаза.

— С ним всё будет в порядке. Придётся только подождать, — я взглянул на садящееся за горы солнце, — почти до середины ночи.

— Хоть, какая-то хорошая новость за день, — обрадовался мой приятель. — Главное, вылечить Франца и поскорее отсюда свалить.

— Побыстрее не получится. Нам придётся снова проходить мимо ментальных излучателей, а Францу можно будет это делать не ранее, чем через сутки. И девушек как-то нужно отсюда выводить. Я пока не знаю способа отключить излучатель на выходе из долины.

Клаус кивнул, соглашаясь, потом добавил:

— Есть ещё кое-какое дело. Мари сказала, что большинство местных задохликов сидит в комнате без окон. Стоит их поискать, пока они сами оттуда не повылазили. Я их не слишком боюсь, но этих двух мы застали врасплох. А вот если остальные хорошенько подготовятся, то могут нам и навалять.

— Могут. Не знаю, какая ещё техника есть у них в запасе.

— Вот и я о чём. Пойдём, обследуем всё здание.

Клаус подал мне дубину, которая раньше принадлежала Руди, а к своему вооружению добавил нож Франца. Находясь в комнате, я избегал смотреть в сторону кушетки, где покоилось тело Скай, а пройдя следом за Клаусом через двери, не удержался и оглянулся. Захотелось сказать что-нибудь значимое, наподобие того, что произнёс мой приятель, когда узнал о смерти девушки. Но, по сравнению с его словами, всё, что я смог придумать, показалось неуместным в данной ситуации, поэтому оставил бесплодные попытки.

Вскоре выяснилось, что в здании из белого камня комнат гораздо меньше, чем нам казалось вначале. Мы не успели обследовать всего три, и в одной из них нашли коридор, ведущий прямо вглубь скалы. Он мало чем отличался от того, который вывел нас в долину, а я уже начал подозревать, что и этот проход имеет большую протяжённость. Но стоило нам туда зайти, и оказалось, что длина полутёмного коридора не превышает семи-восьми ярдов. Проход перегораживала внушительного вида двустворчатая дверь, сделанная из неизвестного мне материала. Пока я ощупывал массивные петли, Клаус уже заглядывал в маленькое застеклённое оконце в верхней части двери.

— Ты только посмотри на это, Берко, — свистящим шёпотом произнёс он.

Оконце было размером с ладонь, и пришлось потеснить приятеля, чтобы увидеть так поразившую его картину. За дверью обнаружилось просторное помещение, стены, пол, и потолок которого излучали слабое желтоватое свечение. Но не это служило главной достопримечательностью. Я уже догадался, что перед нами пресловутая "комната без окон" и не особо удивился, заметив внутри хозяев долины. Их там было не меньше двух десятков. Сидели на полу, со скрещенными ногами на равном расстоянии друг от друга. Мне показалось, что все хозяева долины спали, несмотря на позу, в которой делать это было не слишком удобно. Безмятежное выражение на лицах и закрытые глаза подтверждали мою версию.

— Змеиное гнездо, — прошипел Клаус. — Как есть, змеиное гнездо. Отдыхают, говнюки. И дверь себе надёжную соорудили, чтобы никто не потревожил. Что делать будем, Берко?

— Пока не знаю. Мари говорила, что в комнате без окон хозяева долины лечатся. Возможно, это огромная регенерационная камера.

— Ещё Мари сказала, что задохлики сидят взаперти уже четыре дня, — напомнил Клаус.

— Тогда пойдём, спросим её, сколько дней они обычно там проводят.

— Пожалуй, — не сразу ответил мой приятель. Видимо, взвешивал свои шансы на успешный взлом двери.

* * *

Всё это время Мари терпеливо ждала известий у подножья лестницы. Увидев только нас двоих, она охнула и печально склонила голову, почувствовав, наверное, что без потерь не обошлось. Немало натерпевшаяся за время своего плена девушка спокойно восприняла весть о смерти Скай, а узнав о судьбе Руди, расплакалась.

— Уходите, пока не поздно, — сказала она. — Все уже смирились с такой жизнью. А если станет невмоготу, всегда можно пойти туда, где голос в голове прикажет умереть.

— Не плачь, — стал успокаивать её Клаус. — Теперь мы вас в обиду не дадим. Двоих гадов уже на тот свет спровадили, а до остальных пока добраться не можем. Дверь у них крепкая.

Мари испуганно отпрянула от Клауса и недоверчиво посмотрела на меня. Я кивнул, подтверждая слова приятеля:

— Мы обыскали всё здание из белого камня. Других хозяев долины там нет. Похоже, остальные сидят в комнате без окон. Ты знаешь, сколько времени они могут там пробыть, прежде чем выйдут?

— Ещё около трёх дней, — подумав, ответила Мари. — Или даже больше. Всякое бывало.

— Значит, у нас будет время подготовиться, — подытожил я.

— И Франц успеет вылечиться, — добавил Клаус. — Втроём что-нибудь придумаем.

— Вы, поди, оба есть хотите?, — спросила девушка. — Пойдёмте, наши будут рады вас накормить.

Встретили нас как героев. Видя вокруг себя улыбающиеся женские лица, мой приятель действительно в это уверовал и вёл себя так, будто все проблемы были уже решены.

— Всё будет хорошо, — ободрил Клаус собравшихся вокруг него пленниц долины. — Теперь мы вас в обиду не дадим. Берко обязательно найдёт способ, как убрать голос, что приказывает умереть, и вы вернётесь домой. А я дождусь того дня, когда хозяева долины вылезут на свет из своей норы и устрою им хорошую взбучку. Те, кто выживут, навсегда зарекутся соваться к нам в пещеры.

Ответом ему были восторженные крики и аплодисменты.

Я и наполовину не разделял оптимизма приятеля, но не стал разубеждать женщин в том, что полной уверенности в подобном ходе событий нет. Клаус твёрдо пообещал, будто я запросто смогу отключить узконаправленный излучатель, и ничего не оставалось, как подтвердить его слова. Лишать пленниц последней надежды было нельзя.

Нам принесли по большой чашке с едой, и собравшиеся вокруг девушки принялись с умилением наблюдать, как двое парней поглощают ужин.

— Вкусно как, — причмокнул от удовольствия Клаус. — Баранина с бобами. Моё любимое.

— Это мы назло им сегодня барашка прирезали, — сообщила Гвенда. — Нам не разрешают для себя готовить мясо.

— Чем же вы питались?, — спросил Клаус.

— Всё, что выращивали, они сразу себе забирали, — наперебой заговорили пленницы. — А нам какую-то муку давали, чтобы хлеб печь. Привкус у него странноватый. А так ничего — есть можно.

Мой приятель успел умять ещё одну чашку рагу, пока я неторопливо расправлялся со своей порцией — сегодняшние события напрочь отбили аппетит. Наверное, еда действительно была вкусной, но ел я, главным образом для того, чтобы не обижать девушек. Клаус каким-то образом успел их всех оповестить о пережитой мною трагедии, и куда бы я ни посмотрел, везде встречал сочувственные взгляды.

"Это же я должен им сочувствовать, — подумалось мне, — я могу беспрепятственно покинуть долину, а они — нет. Даже если Клаус выполнит своё обещание и разобьёт головы всем, как он выражается, задохликам, девушки останутся пленницами. Хозяева долины давно сошли с ума, и никто из них не станет сознательно нам помогать. Нужно искать другой способ вывести отсюда всех, кого они похитили".

* * *

От раздумий меня отвлёк женский смех и голос Клауса:

— Я бы тоже никогда не поверил, что гроб может разговаривать и кого-нибудь лечить! Берко не даст мне соврать. Он сам с этой штуковиной разговаривал… Не вслух, конечно… Да, не сойти мне с этого места! Сами спросите у Франца, когда он выздоровеет… Уверен, что вылечится! Не буду же я сомневаться в словах Берко.

Кто-то из девушек спросил, могут ли они сейчас увидеть Франца, и мой приятель ответил:

— Нет. Нужно подождать до середины ночи. До него пока не докричаться и не достучаться.

И тут меня осенило:

"Точно! Как же я не догадался сразу! Регенерационная камера должна полностью экранировать излучение в любом диапазоне, иначе лечение не может быть успешным! С помощью неё мы можем спасти всех пленниц долины. Каждую девушку придётся проносить мимо излучателя в регенерационной камере. Будет тяжеловато таскать этот ящик, да ещё с человеком внутри. Нас всего трое, но Клаус стоит двоих, а то и троих, таких как мы с Францем. Справимся".

Я не мог проверить своего предположения, пока до конца не будет выполнена программа лечения, но интуиция подсказывала, что проблема решена. На душе стало легко и спокойно от того, что умирать никому больше не придётся.

"Может быть, этим удастся искупить хоть малую часть своей вины перед Скай. Клаус говорил, что она сейчас смотрит на меня с небес. Хотелось бы в это верить".

Мои глаза обратились к ночному небу, чтобы вобрать в себя рисунок, сотканный из множества звёзд. Все они смотрели только на меня и… улыбались. Я готов был поклясться, что это так, чувствовал на своём лице свет далёкой улыбки даже с закрытыми глазами…

— Берко… Просыпайся, пора наведаться к ящику, который обещал вылечить Франца.

— Да-да… — показалось, что глаза закрылись всего мгновение назад. — Конечно. Ещё нужно перенести сюда Руди и…

— Не беспокойся, — сказал Клаус, — я сделал это, пока ты отдыхал. Девчонки хотят схоронить их на рассвете. Идём.

* * *

Франц, не дожидаясь нас, сам выбрался из регенерационной камеры и теперь пытался самостоятельно определить, насколько успешным оказалось лечение. Он неуверенно переминался с ноги на ногу, подбрасывая на ладони камень, сравнивал ощущения в левой руке с ощущениями в правой. Я не стал говорить ему о прогнозе, надеясь, что "МАРК дабл ю-эйч-зироу" намеренно занизила предполагаемый результат лечения. Но Франц смог сам разобраться, что у его левых конечностей наблюдается функциональная недостаточность.

— Что-то со мной не так, — сказал он, увидев меня и Клауса. — Хожу нормально, а когда пробежался, почувствовал, что левая нога не поспевает за правой. Начинает заплетаться. И рука левая тоже странно себя ведёт. Я раньше так хорошо чувствовал вес, что мог с точностью до унции что-нибудь взвесить, просто пару раз подкинув на ладони. А сейчас не очень получается.

— Ну и привереда же ты!, — притворно возмутился Клаус. — Уже забыл, в каком виде тебя сюда принесли? Только сидеть, и мог, да и то с трудом.

— Со временем состояние должно улучшиться. — я не знал, произойдёт ли это на самом деле, но решил немного подбодрить Франца. — Главное, не теряй надежду.

— Хорошо, —  вздохнул парень.

— Помнишь, что было с Барри?, — спросил его Клаус. — Ну, тем, который под обвал угодил? У него, помимо того, что ноги почти не двигались, ещё и с головой стало нехорошо. Видно, камнями славно приложило. Так он весь последний длинный сезон ноги свои тренировал и совсем недавно начал ходить без костылей. Вот и ты не раскисай. Если захочешь, только сильно, по-мужски, то наладишь свои руки и ноги.

— Как у вас дела?, — сросил решивший сменить тему Франц. — Узнали, где остальные хозяева долины?

— Узнали, — недовольным тоном произнёс Клаус. — Не добраться до них пока. Подождать несколько дней придётся.

— Прежде всего, нужно отправить всех девушек обратно в пещеры, — сказал я, — но это будет непросто.

Моё предложение использовать для этого регенерационную камеру, заставило парней задуматься. Клаус ещё раз попробовал сдвинуть её с места и скептически покачал головой:

— Уволочь эту штуковину мы сможем, но такая работа не для троих. Кому-то придётся идти за подмогой.

— Лучше тебя, Берхард, это никто не сделает. — сказал Франц. — Приведёшь двоих-троих крепких ребят, и тогда мы легко осуществим твой план.

— Согласен, — ответил я. — Отправлюсь сразу после погребения.

Живущие в пещерах люди не знали понятия "похороны". Устраивать некрополь в пещерном поселении было невозможно, поэтому родные и близкие усопших проводили ритуал прощания, после чего тело отправляли на равнину. Работавшие на подъёмнике парни рассказывали, что им несколько раз приходилось спускать вниз тела умерших людей. Местные крестьяне за отдельную плату устраивали погребение на своём кладбище и ухаживали потом за могилами.

Кладбище в долине представляло собой небольшой пятачок земли неподалёку от лестницы. Я насчитал восемь холмиков, на каждом из которых был установлен плоский камень с криво нацарапанным на нём именем. Клаус загодя выкопал ещё две могилы, но не рядом, а на расстоянии друг от друга. Девушки затянули протяжную грустную песню, от которой понизилось и без того тягостное настроение. Я избегал смотреть на завёрнутые в белую ткань тела, не желая запоминать Скай и Руди такими. Совершенно случайно взгляд коснулся полоски неба между горными вершинами, и оно уже не казалось таким, как и прежде. Что-то неуловимо изменилось, словно закрывшиеся навсегда глаза Скай отняли у небесной синевы былую яркость.

А потом я отправился вверх по лестнице, к выходу из долины. Нужно было торопиться. Предстояло отыскать нескольких добровольцев, способных преодолеть барьер излучателя. Кроме этого собирался достать из тайника взрывчатку. Для хозяев долины, так широко использовавших технологии Древних, следовало приготовить особое, достойное только их угощение.

* * *

Оказавшись в тоннеле с наводящим страх устройством, я услышал шум со стороны пещерного поселения. Крики людей, скрежет, шуршание и множество других непонятных звуков. Это могло оказаться масштабной поисковой операцией, но какое-то шестое чувство подсказывало, что такие звуки ничего хорошего означать не могут. Я почти бегом преодолел расстояние до того места, откуда начинало ощущаться воздействие излучателя и прислушался.

Внезапно в проход заскочил человек и бросился бежать в мою сторону.

— И здесь тоже тупик!, — закричал он, развернулся и со всех ног пустился обратно.— Мы все умрём!

Факелом я не запасся, зато имел острое желание сжать в руке цилиндр со взрывчаткой. В какой-то момент возникло опасение, что пройти будет сложно, но эта секундная слабость тут же растворилась под напором другого чувства. Вмиг страха не стало, со мной была лишь искрящаяся, ничем не затенённая ярость. Возникшее не на пустом месте чувство стало и целью, и средством для её достижения. В таком состоянии вербальное мышление отключилось само, и дальше меня вело желание действовать. Я преодолел расстояние до выхода в спринтерском темпе и, оказавшись в знакомом коридоре, погрузился в настоящий хаос.

Вокруг беспорядочно сновали люди. Их было очень много, никогда ещё, наверное, не собиралось в одном месте столько жителей пещер одновременно. Я словно окунулся в свои детские воспоминания и теперь взирал на происходящее со странным ощущением уже виденного. С той лишь разницей, что сейчас меня никто не держал на руках. Крики людей, не особо заботившихся о том, чтобы быть услышанными, подхватывало эхо и делало звуки совсем неразличимыми. Мало-помалу я приспособился и стал различать отдельные слова, которые не смогли бы дать целостное представление, если бы не повторённое несколько раз слово "бандиты".

Среди мечущихся вокруг людей мелькнуло знакомое лицо. Протянув руку, я рывком остановил человека и, не здороваясь, спросил:

— Что здесь происходит?

— Ты только что на свет появился, Берхард? Подъёмник захвачен какими-то проходимцами! Настоящая бандитская шайка. Они держат там круговую оборону и поднимают сюда всё новых и новых головорезов. Нас уже оттеснили от резервного выхода и постепенно выдавливают в сторону водопада.

Проходивший мимо нас мужчина с окровавленной повязкой на плече остановился и сказал:

— Нас попросту перебьют, как цыплят. Они стреляют из луков во всех без разбора, включая детей. Пленных не берут.

— Родителей моих не видели?, — спросил я, но оба собеседника ответили отрицательно.

Мне не верилось, что отец сдастся без борьбы и пустится наутёк. Значит, искать его следовало среди тех, кто ещё пытался сдерживать напор захватчиков. Определив, с какой стороны движется больше всего народа, я устремился туда, интенсивно работая локтями. Меня оскорбили, толкнули и прокляли столько раз, что, наверное, хватило бы и на пару жизней, но своего я добился, выйдя в тыл отряду защитников пещер.

Горстка людей заняла позицию в небольшой каверне, своеобразном перекрёстке, в котором сходились пути, по которым можно было попасть в любой конец пещерного поселения. Против луков защитники смогли выставить сделанные из подручных материалов пращи, что, конечно же, никак не могло уравнять их силы с нападавшими. Мне в детстве доводилось метать камни из пращи, но никогда не удавалось добиться в этом деле сколько-нибудь значимого успеха. Похоже, что мастерство оборонявшихся обитателей пещер было сродни моему, потому что большая часть их камней летела куда попало.

То один из защищавшихся, то другой, выскакивал из-за угла с раскрученной над головой пращой и пытался послать камень в противоположный конец прохода, ведущего к жилым пещерам. Оттуда летели стрелы. Длинные, тяжёлые, с чёрным оперением, незаметные во время полёта по плохо освещённому проходу, они возникали словно бы ниоткуда. Те стрелы, что не находили жертв, высекали каменную крошку из стены напротив выхода из коридора и падали на пол. Там их скопилось уже на пару больших охапок, а стрелы все летели из тёмного зева прохода, и начинало казаться, что запасы нападавших бесконечны.

— Берхард!, — окликнули меня из бокового ответвления. — Сюда!

В том коридоре вдоль стен лежали раненные. Несколько женщин оказывали помощь тем, кому она ещё могла понадобиться. Раненым, которым удавалось извлечь застрявшие в теле стрелы, накладывали тугие повязки, чтобы уменьшить кровопотерю. Здесь всё вокруг было пропитано болью и кровью. Боль заставляла раненых стонать, скрежетать зубами и кричать в голос, когда из тел вытаскивали наконечники стрел. Фонтанчики крови из разорванных острыми наконечниками артерий оставляли брызги на стенах и потолке, пропитывали бинты и одежду тех, кого лечили и тех, кто лечил.

— Несносный мальчишка, — проворчала перепачканная кровью женщина, едва взглянув на меня. — Где ты был всё это время? Твои родители не знали, что и думать, когда ты пропал! Ступай по левому проходу, там найдёшь свою мать.

— Спасибо, — пробормотал я, вспомнив, наконец, где видел эту сердитую женщину. Это была портниха, шившая одежду многим нашим знакомым и мне в том числе. Теперь она занималась тем, что штопала раны.

Мама сидела на полу спиной к выходу и сразу же обернулась, как только я отдёрнул полог, занавешивавший грот. Я с облегчением вздохнул, когда увидел, что она жива и невредима. Сразу же захотел задать вопрос о том, где сейчас находится отец, но спрашивать не пришлось. Он лежал на ворохе какого-то тряпья, постеленного прямо на каменный пол.

— Стрела в левое подреберье, — сказала мама, и устало протёрла ладонями лицо. — Я не видела, кто выдёргивал наконечник, но сделано это было очень грубо. Внешнее кровотечение удалось остановить, но, похоже, имеется внутренне кровоизлияние.

— Что-нибудь можно сделать?, — спросил я, отметив, что никогда не видел такой бледности на отцовском лице.

— Я — физик, а не биолог, и уж тем более не медик. Всё, что наши врачи смогли сделать, они сделали. Даниель сильно ослаб. Сейчас он снова без сознания. — сказав это, она взглянула на меня, будто только что заметила и сказала:

— Как ты меня напугал, Берхард. Тебя никто не видел в течение ближайших суток. Я бы не пережила, если бы и ты, как Даниель…

Мама притянула меня к себе, обняла, и я почувствовал, что она вымотана до предела. Хуже всего было то, что в её голосе сквозила обречённость, полностью убивавшая надежду на благополучный исход.

— Мама, я знаю, как помочь отцу.

Ответом мне был такой горестный вздох, что у самого на глаза навернулись слёзы.

— Знаю… — горло перехватило, и я закашлялся — … где есть регенерационная камера.

Она отстранилась и стиснула пальцы на моих плечах так, что стало больно.

— Ты серьёзно, Берхард? Предыдущим поколениям Хранителей Знаний, за всю историю попадалось всего две регенерационных камеры, но ни одна из них не была работоспособной. Починить их не удалось. Впоследствии и они оказались утеряны. Ты уверен, что это не одна из них?

— Не знаю, мама. Та, которую я видел, действует. Она называется "МАРК дабл ю-эйч зироу".

— Интерфейс голографический?, — в маме тут же проснулся исследователь, и в голосе зазвучали совсем другие нотки.

— Нет, ментальный.

— Значит, с искусственным интеллектом. Это шанс, Берхард! Где камера?

— Далековато отсюда. Я не знаю, можно ли отца транспортировать в таком состоянии.

— Можно, — раздался за моей спиной слабый голос, — подозреваю, что выгляжу гораздо хуже, чем есть на самом деле.

— Даниель!, — в мгновение ока мама оказалась рядом с ним. — Лежи! Если ты пришёл в себя, то это не значит, что можно вставать.

— Рад тебя видеть, Берхард.

Я опустился на пол рядом с отцом и пожал протянутую руку. Холодную, будто он только что вынул её из горного ручья.

— Взаимно, папа. Как ты себя чувствуешь?

— Паскудно, если честно. На наше счастье бандиты не стали смазывать наконечники стрел ядом. Видимо, они не рассчитывали встретить здесь серьёзное сопротивление.

— Так, ведь, оно и есть, Даниель. — горько усмехнулась мама. — Почти треть наших раненых пострадала от неумелого обращения с пращой.

— Я много пропустил, пока был в отключке, Трис? Как там наши? Ещё держат оборону?

— Держат, — кивнула мама, — вроде бы даже попали в кого-то.

— Прогресс, — с иронией прокомментировал отец. — Меткость возрастает.

— Я так понял, что пещеры придётся оставить?, — спросил я.

— Мы были бы рады это сделать. — сказала мама. — Они отрезали нас от всех выходов. Уйти отсюда не удастся.

— Есть один выход. Через русло реки у дальнего водопада. Узкий извилистый желоб ведёт в озеро у подножия гор. Не самый комфортный вариант, конечно, но попробовать можно.

— Я всегда говорил, что мальчишки знают эти места лучше нас, — улыбнулся отец. — Как ты о нём узнал?

— Рискованно, — первое, что сказала мама, когда услышала мой рассказ, — особенно для маленьких детей.

— Лучше, чем ничего, Трис. Надо начинать эвакуацию.

— Представляешь, сколько займёт времени такая эвакуация, Даниель? Вряд ли захватчики будут столь любезны, что согласятся подождать, пока последний из нас не покинет пещеры.

— Об этом тоже стоит позаботиться, — сказал отец. — Мне тут пришла в голову одна идея. Нас и бандитов разделяет длинный прямой проход. Обходного пути нет, разве что, через сеть пещер другого уровня. Если проход обрушить, то у нас будет время для эвакуации. Берхард, у меня есть взрывные заряды… — отец встретился со мной глазами и улыбнулся уголками губ: — Полагаю, что ты знаешь, как с ними обращаться.

Отпираться не было смысла, и я признался:

— Знаю.

— Вот и отлично. Никому другому свои запасы я бы не доверил. Есть, правда, одна проблема. Взрывчатка осталась в нашей пещере. Тайник под моей кроватью.

— Ты хочешь отправить мальчика под стрелы?, — возмутилась мама.

— Обрати внимание, Трис, бандиты стреляют не ниже колена, чтобы бить наверняка. В проходе нет освещения. Нужно проползти всего ярдов десять и свернуть налево. Оттуда проще всего добраться до нашей пещеры.

— Это опасно, Даниель.

— Я собирался идти сам, Трис, но зазевался напротив прохода и, как результат, получил стрелу в брюхо. Увы, прожитые годы не добавили ловкости.

— Отец прав, мама. Если мы не выиграем время, то погибнут все. Я буду осторожен.

— Ты так и не сказал, где находится камера.

— Коридоры в той стороне заполнены людьми. Нам не донести отца до нужного места без помех. Сначала нужно эвакуировать оттуда всех, кого только можно.

— Хорошо, — сказала мама после паузы, во время которой напряжённо размышляла, — ступай.

Она привстала на цыпочки и, поцеловав меня в лоб, словно маленького, подтолкнула к выходу.

— Удачи!, — услышал я вслед слова отца. — Не повторяй моих ошибок!

* * *

Отец был прав насчёт того, что бандиты не целили ниже колена. В этом легко можно было убедиться, взглянув на отметины, которые оставили на стене наконечники стрел. Решив досконально всё проверить, я немного понаблюдал за происходящим и убедился, что иногда стрелы летят очень низко. Требовалось придумать план, позволявший проскочить опасный участок до того, как бандиты выстрелят снова. Один я с этим справиться не смог бы, поэтому попросил помощи у пытавшегося командовать пращниками мужчины. Услышав, что я собираюсь проникнуть в жилые пещеры, он посмотрел на меня, как на безумного и пожал плечами:

— Как хочешь. Нас всех тут рано или поздно насадят на вертел, как свиней. Если есть желание умереть быстро, то препятствовать в этом не стану.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил я. — Буду признателен, если вы мне немного поможете.

Он понял меня по-своему и отрицательно покачал головой:

— Не думаю, что кто-нибудь рискнёт отправиться вместе с тобой.

— Не об этом прошу. Бандиты пускают стрелы сразу после того, как вы метнёте свои камни. Я убедился, что стреляют они не прицельно, значит нас оттуда видно плохо. Чтобы не насторожить их заранее, прыгну в проход одновременно с выходящими на позицию пращниками. Тогда у меня будет возможность проползти вперёд хотя бы пару ярдов, прежде чем со стороны нападавших полетят стрелы. Шансы уцелеть будут больше.

Видимо, поставленная задача превышала умственные способности командира пращников, потому что он долго на меня смотрел, а затем спросил:

— От нас-то что требуется?

— Выйти вперёд по моей команде.

— И всё?

— Да.

— Эй, обормоты, — обратился пращник к оставшимся в строю защитникам, — вот этот парнишка хочет разведать обстановку в районе жилых пещер. Поможем ему проскочить под стрелами. Как только он скомандует, выходим вперёд и швыряем камни. Раскручиваем заранее, а не так, как в прошлый раз, кода вы двое вышли, еле-еле помахивая тряпочками. Всё понятно!

Пращники вложили камни в свои метательные приспособления и, в ожидании команды, уставились на меня, а кое-кто начал уже раскручивать пращу над головой. Помня о высоком проценте потерь от неумелого обращения с оружием, я решил долго не тянуть, поэтому изготовился к прыжку и крикнул:

— Вперёд!

Наверное, я недооценил командира пращников, потому что он сразу же понял — бесшумно передвигаться по усыпанному камнями и прочим мусором полу будет сложно.

— Выстраиваемся, обормоты!, — послышался его зычный голос. — Не толпимся! Каждый дожидается своей очереди! Заряжай!

Бандиты тоже это услышали и без промедления дали ещё один залп в сторону защитников пещер. Нужно было торопиться, но я не удержался и оглянулся, беспокоясь, что добровольные помощники могли пострадать. Опасения были напрасны. Никто из пращников и не думал выходить вперёд, а к голосу командира добавились крики других бойцов. Приободрившись, я довольно быстро достиг нужного поворота, где не стал таиться и двинулся вперёд пригнувшись. Поспешное бегство жителей нарушило обычный порядок, и в извилистом узком проходе горел всего один факел, который пришлось потушить, дабы привлекать чужого внимания.

* * *

Ты, мой преемник, можешь решить, что меня вела жажда приключений и желание совершить героический поступок. В юном возрасте это свойственно многим, но я всегда отличался от сверстников, и привитый родителями прагматизм довольно рано вытеснил юношеский авантюризм. Несмотря на то, что моя тогдашняя жизнь представляла собой одно сплошное приключение, и не раз приходилось, образно говоря, находиться в тисках, готовых расплющить в любой момент. Вот и это опасное задание я воспринял, словно некое экзаменационное испытание, а не как опасную игру со смертью. Хотя сердце и колотилось сильнее, чем обычно, разум был сосредоточен на выполнении задачи с наименьшими потерями для себя и доверившихся мне людей. Для этого необходимо было выжить и получить доступ к взрывчатке.

Орудовавшие в жилых помещениях люди не жаловались на недостаток освещения. Чувствовалось, что в деле грабежа у них накопился колоссальный опыт. Пожитки пещерных жителей тщательно осматривались на предмет ценностей, которые тут же изымались, после чего из общей кучи забирали наиболее понравившиеся вещи. Бандиты почти не общались между собой, но и того, что мне удалось услышать, хватило, чтобы понять — пещерное поселение им очень понравилось, и они не прочь устроить здесь свою базу. Судьба мирных жителей была предрешена. От них захватчики собирались избавиться после того, как закончат грабить пещеры и спустят вниз самое ценное.

"А наши пращники возомнили, что им удалось остановить нашествие и закрепиться в той каверне, — подумалось мне, — оказывается, бандиты просто выжидают и пока не собираются нападать".

Издали наблюдая за тем, как мелькают в свете одиноких факелов тени бандитов, приходилось ждать момента, когда можно будет совершить перебежку до следующего укрытия. Так мало-помалу я продвигался вперёд и вскоре оказался перед входом в пещеру, где раньше обитала наша семья. Полог из толстой ткани обычно хорошо приглушал любые звуки, поэтому я долго прислушивался, перед тем, как войти, и всё же, чуть не столкнулся с находившимся в пещере бандитом. В последний момент меня насторожил раздавшийся по ту сторону завесы тихий звон, и рука, уже потянувшая за край полога, моментально отдёрнулась.

В образовавшуюся между тканью и камнем щель я заглянул внутрь и увидел сидевшего вполоборота грабителя, деловито перебиравшего содержимое моего собственного тайника. Выглядел этот представитель преступного мира, как грязный небритый оборванец, и вполне мог сойти за безобидного бродягу, если бы возле него не лежал забрызганный кровью топор на длинной рукояти. Негодяй очень быстро побросал на пол милые моему сердцу вещички и стал внимательно изучать тот самый таинственный браслет, когда-то найденный возле скелета.

Я затаил дыхание, ожидая, что главное сокровище вот-вот перекочует в карман к грабителю, но тот, видимо решил, что у браслета слишком потрёпанный вид. После ряда неудачных попыток открыть застёжку, браслет присоединился к куче выброшенных предметов, после чего бандит взял в руки цилиндр со взрывчаткой. Вещица его явно заинтересовала, он даже силился понять её назначение, для чего несколько раз ударил цилиндром по полу и прислушался к раздавшемуся звуку. На всякий случай, бандит пару раз стукнул цилиндром себе по голове, после чего окончательно эту вещь забраковал и выбросил за ненадобностью. Мне крупно повезло, что грабитель направился к дальнему выходу из пещеры и не воспользовался ближайшим, возле которого прятался я. Со стороны комнаты родителей снова раздался звон, и стало ясно, что тайник отца постигла та же участь.

— Эй, Отис!, — пслышался оттуда же гнусавый голос. — Здесь какие-то придурки жили! Бросай это барахло! Если мы это принесём, над нами все долго будут ржать! Бросай, говорю!

Бандиты воспользовались другим выходом, оставив в покое жилище, в котором им нечем было поживиться. После чего, выждав паузу, я осмелился пробраться в собственное жилище. Первым делом забрал браслет и цилиндр, окинул взглядом распотрошённый тайник и пришёл к выводу, что бандит в чём-то оказался прав. Мои "сокровища" в значительной степени были совершенно ненужным хламом, от которого давно следовало избавиться. Путь в спальню родителей был свободен, и я поднял с пола все цилиндры, которые попали в поле зрения, завернув их в кусок ткани, чтобы не звенели при переноске. Отец не сообщил, сколько всего взрывчатки у него оставалось, поэтому пришлось довольствоваться тем, что удалось найти.

С теми же предосторожностями я выбрался из жилых пещер и отправился в обратную дорогу. Удача не покидала меня, позволив остаться незамеченным на протяжении всего пути до каверны, где держал оборону отряд пращников. Выглянув из бокового ответвления, я попытался оценить ситуацию и услышал, как громко ругается их командир:

— Слепые ублюдки! Да вы и в корову с трёх ярдов не попадёте! Снимите тетивы со своих вонючих луков и удавитесь!, — сказав это, он понизил голос и обратился к своим бойцам с другими словами: — Сидим тихо, парни! Нас и так мало осталось! Выскакиваем только в том случае, если они поднимутся в атаку!

Я порадовался, что защитники пещерного поселения ещё живы и подготовил к взрыву пару цилиндров, запустив отсчёт времени. Мне удалось зашвырнуть их в самый конец коридора, и оттуда донёсся чей-то вопль:

— Это ещё что?!

Очень хотелось поглядеть на взрыв, но благоразумие пересилило и, в последний момент я спрятался в боковом проходе. Промчавшаяся мимо ударная волна несла с собой пыль и кучу камней, которые неминуемо поранили бы меня, если бы вздумал понаблюдать за действием взрывчатки. Следом раздался шум, который уже приходилось слышать — это был звук, с которым осыпается масса камней. Чувство самосохранения заставило выждать некоторое время, так как имелись опасения, что верхний свод обрушится на всём протяжении, но этого не произошло. Чтобы обезопасить всех нас от бандитов, следовало запечатать и тот проход, через который удалось проникнуть в жилые помещения и добыть взрывчатку. Я поспешил вернуться на рубеж обороны и встретил там совершенно обескураженных пращников.

— Чтоб мне сдохнуть от чрезмерного отдыха и сытной еды!, — восхищённо проговорил их командир, протирая запорошённые пылью глаза. — Знатно шибануло. Наверное, у кого-то из этих стервятников скопились газы после обильной трапезы. Весь коридор, должно быть, дерьмом заляпало.

— Отойдите за угол и не высовывайтесь, — сказал я и метнул цилиндр в сторону бокового ответвления.

На сей раз, ударная волна затерялась в многочисленных поворотах извилистого узкого прохода, и взрыв не был таким эффектным.

— Теперь скажи, зачем ты это сделал, парень?, — поинтересовался командир пращников. — Мы с ребятами только-только пристрелялись и уже готовы были надрать им задницы.

— В другой раз, — усмехнулся я, довольный тем, что всё получилось. — А пока радуйтесь, что не пополнили собой лазарет.

* * *

Я не мог рассказать ничего вразумительного о выходе на равнину, который когда-то обнаружил пьянчужка Вольф. Клаус с Францем остались в долине, а Одо, как мне сообщили позже, погиб во время самой первой атаки бандитов. Не все уцелевшие жители пещер поверили, что через русло подземного потока можно спастись, но других вариантов у них просто не было. Нырять с задержкой дыхания могли далеко не все, поэтому кто-то предложил отвести часть воды из озера, чтобы водоток обнажился, хотя бы частично. Это удалось сделать, и эвакуация пошла быстрее.

Раненного отца доставили на носилках двое дюжих парней. Мама принялась инструктировать их по поводу прохождения через зону действия ментального излучателя, а я подошёл к отцу, чтобы узнать о его самочувствии.

— Пока держусь, — сообщил мне отец. — Не хотелось бы потерять сознание, когда вы меня понесёте мимо сторожа.

— Сторожа?, — удивился я. — И почему тебе нельзя терять сознание?

— Так называют подобного рода излучатели. Если находящийся в отключке человек попадает под их воздействие, то наведённые страхи способны очень глубоко проникнуть в его сознание. Это как шпион, засланный в тыл врага для того, чтобы вести подрывную деятельность. В самый неподходящий момент возможно изменение устоявшихся поведенческих реакций, и в результате возникает неадекватный ответ на, казалось бы, стандартную ситуацию. Это всё равно, что споткнуться на ровном месте и недоумевать потом, почему всё так получилось.

— Уверен, что ты справишься.

— Конечно, справлюсь. — попытался улыбнуться отец. — Существует несколько методик блокировки наведённого ментального воздействия. На занятиях мы с тобой начали разбирать самые простейшие из них.

— Я пока попробую потренировать ребят, заодно и факела на стенах закрепим, — сказала подошедшая к нам мама. — Мне нужно быть уверенной, что они не бросят носилки и не побегут прочь. Берхард, останься с отцом. Как только мы будем готовы, то вернёмся за вами.

— Как скажешь, Трис, — согласился отец и, обратившись ко мне, спросил: — Ты забрал всю взрывчатку?

— Нашёл одиннадцать цилиндров. Три использовал. — С гордостью ответил я, ожидая услышать похвалу в свой адрес.

— У меня оставалось двенадцать. Не хотелось бы, чтобы такие вещи попадали в чужие руки.

Я засмеялся, вспомнив, как бандит стучал взрывчаткой по свое голове:

— Если они и прихватят цилиндр, то будут, в лучшем случае, колоть им орехи или толочь варёный картофель. Не стоит так волноваться.

Однако отец не разделял моего оптимизма:

— У Хранителей Знаний есть закон, гласящий: Не давать без надобности опасные предметы или устройства неподготовленным людям. Сделавший это берёт на себя большую ответственность. Ты ещё не достиг возраста, чтобы считаться Хранителем, но это не значит, что наши законы на тебя не распространяются. Пора привыкать. — видя, что мне не терпится вставить слово, отец улыбнулся и сказал. — Я понимаю, что у тебя не было возможности отыскать и забрать всю взрывчатку. В сложившейся ситуации нельзя требовать, чтобы все цилиндры были возвращены.

Вернувшаяся мама избавила меня от необходимости оправдываться. Парни шли следом за ней с таким видом, будто им пришлось целый день без передышки крутить тяжёлый ворот подъёмника. Пот с них катился градом, волосы взъерошены, а нервная походка выдавала нереализованное желание перейти на бег и рвануть отсюда куда подальше.

— Это вам не камушки из тряпочек метать, — сказала им мама, видимо продолжая начатый ранее разговор. — Здесь нужны крепкие нервы и самообладание.

— Как они, Трис?

— Для начала, неплохо. У меня, ведь, это тоже первое практическое занятие. Сейчас ребята немного передохнут, и тронемся в путь.

* * *

Возможности одного из парней мама явно переоценила. Едва носилки с отцом миновали рубеж, за которым ментальное воздействие "сторожа" возросло до максимума, как идущий впереди носильщик дико завыл сквозь зубы. Он начал выписывать ногами невообразимые пируэты и чуть не уронил носилки, не упавшие только благодаря моей поддержке. Понимая, что говорить ничего нельзя, я перехватил ручки носилок и сильно толкнул плечом парня, вынуждая его отступить в сторону.

— Спасите!, — заорал он во весь голос. — Я сейчас умру!

Не слушать это было невозможно. Сознание распознало слова, запустив, тем самым, процесс вербального мышления. Мне вдруг стало совершенно ясно, что дальнейшее продвижение по проходу неминуемо убьёт отца, которому и так осталось жить считанные мгновения. Возникло острое желание вернуться. Сейчас. Немедленно.

Я вдруг отчётливо осознал, что необходимо сейчас сделать и не стал сопротивляться наведённому страху. Нужно дождаться, когда поток панических мыслей достигнет максимума, потом он неминуемо ослабеет, и тогда станет легче восстановить контроль над своим сознанием. Это было не просто, ведь меня буквально трясло от противоречивых команд, которые мозг посылал мышцам, заставляя бежать со всех ног туда, откуда пришёл. Затем страх отступил, а я смог перейти к пассивному созерцанию окружающей действительности, сделав сначала один шаг вперёд, потом ещё один.

Никто этот порыв не поддержал, носилки за моей спиной качнулись, оставшись на месте. Оглянулся и в дрожащем свете факела увидел выпученные от страха глаза другого носильщика. Он был полностью дезориентирован, но не выпустил из рук носилки, и только за это ему можно было отдать должное. Я легонько потянул на себя рукояти, но парень не обратил на это никакого внимания. Требовалось хоть как-то вывести его из ступора, но самому мне было не справиться. Обеспокоенная состоянием отца мама склонилась над носилками и не могла видеть никаких знаков, которые я пытался ей подавать. Если сейчас позвать её вслух, то, мы оба оказались бы под воздействием излучателя.

Сознание, полностью лишившееся облачённых в словесную форму мыслей, с жадностью вбирало в себя свет, звуки и чувства окружающего мира. Я слышал, как учащённо колотится мамино сердце, как хрипло дышит парень-носильщик, как сместился кровяной сгусток в ране отца, и кровь стала толчками выплёскиваться из перебитой вены. Я сконцентрировался на маме и почувствовал её мысли. Она была во власти наведённого страха и боялась, что отец не перенесёт транспортировки, а малейшее движение носилок его убьёт. Прикоснувшись к её сознанию, я и сам получил слабый ментальный удар от "сторожа", но легко с ним справился, и принялся успокаивать маму.

Отчасти это получилось, но ей нужен был какой-нибудь толчок, чтобы окончательно сбросить с себя оцепенение. Наши умы соприкасались, и мне удалось увидеть в её сознании спрятанное очень глубоко сожаление по поводу того, что она так и не решилась родить ещё одного ребёнка. Немедля ни мгновения, я мысленно воспроизвёл отчаянный младенческий плач, и это сработало. Мама вздрогнула, удивлённо посмотрела на меня, и по её глазам стало ясно, что она окончательно сбросила с себя пелену наведённого страха. Я кивком указал ей на парня и легонько дёрнул носилки, дав понять, что нам нужно идти…

* * *

— Спасибо тебе, Берхард, — устало произнесла мама, — когда коридор страха остался позади, и мы смогли немного передохнуть. — Даниель может тобой гордиться.

— Как он? По-прежнему без сознания?

— Да. Ты уверен, что кровотечение действительно возобновилось?

— Не знаю. Мне так показалось.

— Это объясняет его нынешнее состояние. Надо спешить. — мама похлопала по плечу парня-носильщика и сказала. — Поднимайся, Генри, мы идём дальше.

— Там такое же… будет?, — тоскливо спросил парень.

— Нет, — твёрдо пообещал я. — Но коридор впереди очень извилистый. Твоя силёнка нам пригодится.

Путешествие по подземному проходу с носилками в руках вымотало меня до предела. Устал даже привычный к тяжёлой работе здоровяк Генри, ведь ему приходилось выносить основную нагрузку. Отец так и не приходил в сознание, и это заставляло нас ускорять шаг, чтобы добраться до регенерационной камеры как можно быстрее.

Мы вышли из подземного прохода, когда солнце уже скрылось за вершинами гор. На площадке перед спуском в долину горел костёр, возле которого сидел Клаус. Увидев нас, он не стал задавать лишних вопросов и сразу же сменил меня в качестве носильщика. Мама взяла в руки горящие сучья из костра и пошла вперёд, освещая дорогу. По пути я коротко рассказал Клаусу о нападении бандитов на пещерное поселение.

— Моих не видел?, — сразу же спросил Клаус. — Мать и сестрёнку.

— Видел. Должны были уйти на равнину одними из первых.

— Хвала Богам, — облегчённо вздохнул мой приятель. — Было у меня предчувствие, что случилась какая-то беда. Если бы все было в порядке, ты бы вернулся гораздо раньше.

— А здесь как обстановка?, — спросил я. — Хозяева долины не вылезли из комнаты без окон?

— Нет. За ними Франц приглядывает. Если что, сообщит.

— Как только вылечим отца, сразу нужно уходить отсюда. Наши уже переселяются на равнину. У бандитов пока нет доступа в район дальнего водопада, но если мы задержимся в долине, то рискуем застрять здесь надолго.

— Кто бы мог подумать, что потайной выход спасёт столько жизней, — задумчиво проговорил мой приятель. — Ты вовремя вернулся в пещеры.

Начался подъём на лестницу, ведущую к зданию из белого камня, и Клаус замолчал, чтобы не сбивать дыхание. Мама периодически проверяла пульс отца, выражение её лица при этом нельзя было назвать оптимистичным. За всё время пути отец ни разу не пришёл в сознание, и я начал подозревать, что его худшие опасения могу сбыться.

Со всеми возможными предосторожностями мы переместили его в регенерационную камеру, после чего мама сразу же подключилась к ментальному интерфейсу. Я рассчитывал, что она вот-вот сообщит мне, сколько времени понадобится на лечение раненого, но мама неожиданно покачнулась, будто потеряла равновесие. Её ноги подогнулись, и только вмешательство Генри спасло маму от падения.

— Мама! Что случилось?

Она что-то тихо проговорила, но я ничего не расслышал и сам решил всё выяснить.

"Статус".

"Состояние пациента критическое. Немедленно обратитесь к вашему лечащему врачу или к официальному представителю компании "Феникс".

"Запуск программы диагностики". — мысленно скомандовал я.

"Диагностика невозможна".

"Запуск команды диагностики!!!".

"Диагностика невозможна".

Проклятый аппарат в очередной раз отказался лечить отца. Какие-то причины для этого были, и я, поразмыслив немного, подал такую команду:

"Обоснование отказа".

"Мобильная регенерационная камера "МАРК дабл ю-эйч-зироу" не способна производить диагностику и лечение без полного контроля над высшей нервной деятельностью человека. Диагностический сканер не в состоянии наладить резонансную связь с данным пациентом. Из чего следует предположение, что пациент самостоятельно осуществил частичную блокаду функций своего головного мозга. Рекомендуется применить полевой реанимационный набор для приведения пациента в сознание, или воспользоваться устройством более высокой категории. Список сертифицированных устройств можно найти в приложении ╧2. Если такое устройство недоступно, то обратитесь к вашему лечащему врачу или к официальному представителю компании "Феникс". Благодарим вас за то, что вы пользуетесь нашей продукцией".

Я отключился от ментального интерфейса и опустился на камни рядом с мамой. Некоторое время мы неотрывно смотрели друг на друга, а потом её глаза наполнились слезами. Всё во мне протестовало против такого исхода. Не для того мы с таким трудом доставили сюда отца, чтобы он умер в этом говорящем ящике. Нужно было что-нибудь придумать. В голове крутились самые разнообразные, подчас совершенно безумные идеи, которые отметались с такой же скоростью, с какой и создавались. Внезапно меня осенило:

"…устройством более высокой категории… Не исключено, что комната без окон, в которой засели хозяева долины, и есть такое устройство".

Нужно ли говорить о том, как я относился к людям, лишившим жизни Скай и ещё несколько девушек, похищенных из пещерного поселения? Хозяева долины были достойны самой худшей доли, и мне не терпелось устроить им взбучку.

— Клаус! Пора вышвырнуть задохликов из их убежища!

— Хорошо. — согласился мой приятель. — Только как это сделать?

— Есть способ, — недобро ухмыльнувшись, сказал я. — Пойдём.

* * *

— Не нравится мне всё это, — сказал Клаус, глядя, на мои приготовления. — Помнится, ты однажды использовал подобную штуковину, и случился такой обвал, что мы едва выбрались. А сейчас решил взорвать сразу четыре?

— Нет. Сначала две. Если дверь выдержит, то потом ещё две.

— Может, и получится, — задумчиво проговорил Франц. — Если потолок не рухнет.

— Выбора у меня нет. Да и времени тоже. На всякий случай выйдите за пределы здания из белого камня. Я швырну взрывчатку и присоединюсь к вам.

Возражать никто не стал. Я активировал оба цилиндра одновременно и катнул их один за другим по гладкому полу в сторону двери. Небольшой уклон способствовал тому, что взрывчатка окажется в нужном месте.

Взрыв был сильным. По белой стене здания поползли трещины, но оно устояло. Прихватив с собой дубины и нож, мы двинулись в сторону убежища хозяев долины, но оружие не пригодилось. Дверь оказалась цела и, на первый взгляд, нисколько не пострадала. При ближайшем рассмотрении я обнаружил, что она всё же немного сместилась, и это был успех.

— Поддаётся, — удивился Клаус. — Ещё разочек рвануть, может и слетит с крепления.

— Уходите. — приказал я. — Попробуем снова.

Взрыв ещё двух цилиндров наполовину разрушил здание, и нам пришлось разбирать завал, прежде чем стало возможно попасть в коридор, ведущей к двери. Я ожидал увидеть, если не распахнутые створки, то хотя бы полуоткрытые, и был сильно разочарован, когда обнаружил, что исчезло даже вызванное первым взрывом смещение. Дверь выиграла уже второй раунд, и сдаваться не собиралась.

— У меня осталось четыре цилиндра, — сказал я. — Думаю, нужно увеличить силу взрыва вдвое.

— Рискованно, — засомневался Франц. — Гляди, какие трещины в скале. Как бы ни рухнуло это всё.

— Мне любой ценой надо открыть эту дверь. Тогда у отца будет шанс, пускай небольшой, но это лучше, чем ничего.

— Поступай, как знаешь, Берко.

— Взрываю все четыре сразу. По полу их уже не катнуть, всё камнями завалено. Было бы хорошо, если бы удалось связать цилиндры вместе…

У Клауса нашёлся обрывок верёвки, с помощью которого я закрепил взрывчатку в единую связку и попросил друзей в этот раз отойти как можно дальше.

— Погоди немного, мы тебе путь расчистим, чтобы никакой задержки не возникло, когда убегать будешь, — предложил Франц. — Как закончим, свистнем.

— Хорошо, — мне было приятно, что друзья заботятся обо мне. — Буду ждать сигнала.

Они ушли, а через некоторое время раздался пронзительный свист. Я швырнул связанные вместе цилиндры и пустился наутёк, ожидая особо сильного взрыва. Парни постарались, убирая с дороги крупные куски камней, поэтому удалось быстро миновать развалины, бывшие когда-то зданием из белого камня. Скала содрогнулась, вздыбилась на большой площади, остатки постройки покачнулись и стали медленно сползать вниз по склону, а сверху уже падали отколовшиеся от скалы громадные камни. В мгновение ока каменная осыпь погребла под собой всё, что не рухнуло в долину, и стало невозможно определить, где начинался проход, который вёл в комнату без окон.

Я в очередной раз потерпел неудачу и теперь уже ничем не мог помочь отцу.

— К тому и шло, — произнёс за моей спиной подошедший Франц. — Ты сделал всё, что мог. Даже если бы использовал только два цилиндра, то без обрушения не обошлось бы.

Мне и самому было это понятно, но так хотелось надеяться на чудо, которое непременно должно случиться, если будешь очень-очень стараться. Я чувствовал себя обманутым ребёнком, которому пообещали сладкое за хорошее поведение и самым подлым образом обманули. Наверное, тогда мне стало ясно, что справедливость — это всего лишь мечта, и никакого отношения к реальной жизни она не имеет.

— Берко!, — окликнул меня Клаус. — Тебя мама зовёт! Она возле камеры.

Я, молча, кивнул и поплёлся туда, где истекали последние мгновения жизни моего отца.

У мамы было печальное лицо, но ни единой капельки слёз я не заметил. Она уже смирилась с неизбежным и готовилась встретить удар судьбы. За моей спиной ещё катились потревоженные взрывом камни, но в их громыхание начал вплетать совершенно другой звук, словно на ветру вибрировала тончайшая полоска стали. Звучание нарастало и внезапно оборвалось, будто лопнула тонкая струна на музыкальном инструменте. Я поздно сообразил, что являлось источником странного звука, и понял, когда мама сникла и закрыла лицо руками. Ещё не веря в случившееся, подключился к ментальному интерфейсу регенерационной камеры, и в голове зазвучала тихая печальная мелодия.

"Компания "Феникс" приносит вам искренние соболезнования в связи с кончиной пациента в результате невозможности осуществления медицинского вмешательства. Официальное медицинское заключение и свидетельство о смерти вы можете оформить, перейдя в главное меню и выбрав раздел "документы". Если вам потребуется психологическая помощь, обратитесь к штатному психологу компании "Феникс". Для организации похорон вызовите специального представителя нашей компании. Чтобы облегчить его работу, заранее сообщите подробную информацию о месте рождения, национальной принадлежности и особенностях вероисповедания усопшего".

Музыка зазвучала громче, и мне стало нехорошо от протяжной заунывной мелодии, каждый аккорд которой терзал мою душу, выворачивая её наизнанку. Траурная мелодия ещё какое-то время звучала в моей голове, даже когда прервал контакт с интерфейсом "МАРК дабл ю-эйч-зироу"…

Рассвет мы встретили вдвоём с мамой. Парни деликатно оставили нас одних возле регенерационной камеры. Этот первый рассвет без отца запечатлелся в моей памяти очень хорошо, и по прошествии стольких лет помню всё, вплоть до мелких подробностей. Мама долго смотрела на восходящее над вершинами гор солнце и вдруг сказала:

— Очень жаль, что Даниель так и не увидел, как же здесь красиво.

— Какое это сейчас имеет значение?

— Имеет. Я всегда смеялась над верой в заранее предначертанную судьбу, определяющую жизнь человека, а сейчас сама начинаю в судьбу верить.

— С тобой всё в порядке, мама?, — осторожно спросил я, подозревая, что смерть мужа стала для неё более сильным потрясением, чем казалось вначале.

— Успокойся, Берхард. Понимаю, что тебе удивительно слышать такое от меня, но с ума я пока не сошла. Просто вспомнила об одной мечте Даниеля.

— Насколько знаю, папа мечтал о сохранении наследия Древних в полном объёме.

— Не только. Твой отец всегда хотел жить и умереть в таком месте, как это. Даниель не любил сырые пещеры с их сквозняками и полутёмными кавернами. Он мечтал жить там, где много солнца и чистого воздуха. Где, как не здесь, можно их найти?

Я попытался не думать о том, сколько боли и страдания мне пришлось испытать в этом месте, и окинул взглядом долину. Маленький уютный мирок среди скалистых гор вдали от войны выглядел по-своему притягательно, и жить здесь было бы неплохо. Мне представился аккуратный домик на берегу стекавшей с гор речки, ухоженный садик, в котором росли большие и вкусные яблоки…

— Как ты думаешь, папу можно было спасти?, — ответ на этот вопрос был очень важен. За пару дней я пережил вторую потерю и начал подозревать, что мои неумелые действия стали причиной обоих трагедий.

— Даниель очень гордился тем, что мог обмануть любой ментальный излучатель, — с горечью произнесла мама. — Он и представить не мог, чем для него обернётся это умение.

— Почему ты так считаешь?

— Он потратил много сил на борьбу со "сторожем". Поэтому малейшего толчка носилок оказалось достаточно, чтобы он впал в бессознательное состояние.

— Отец не хотел попасть под излучатель, когда находился в отключке, он говорил…

— Я знаю, что он тебе говорил. — особо выделив слово "знаю", произнесла мама. — Он всегда слишком преувеличивал последствия, которые может вызвать ментальный излучатель у человека, не контролирующего свой разум.

— Его слишком ослабило ранение. — я вздохнул и, сжав правую руку в крепкий кулак, добавил: — Надеюсь, у меня появится возможность отомстить бандитам.

— Не нужно озлоблять себя местью, Берхард. — мама скривила губы, дав понять, насколько противна ей эта мысль. — Нам уже не вернуть Даниеля. Чего ты добьёшься, пытаясь причинить вред этим людям? По образу жизни они недалеко ушли от стайных животных и вряд ли способны осознать, что человек так поступать не должен.

— Значит, я должен смириться с тем, что бандиты убили моего отца и ещё множество мирных людей? Мы должны покинуть наш дом, а они будут торжествовать и праздновать победу?

— Мы живём в несовершенном мире, Берхард. Я уверена, что и напавших на пещерное поселение людей кто-то выгнал из их домов, и они вынуждены были стать бандитами. Они пытаются выжить и делают это так, как умеют. И они, и мы — жертвы чудовищного и несправедливого устройства нашего общества. Люди должны стать лучше, и тогда никому не придёт в голову устраивать свою жизнь за счёт других.

— Я же не об этом…

— Пообещай, Берхард. — мама строго посмотрела на меня. — Что ты не станешь искать ссоры с этими людьми. Если использовать их методы решения проблем, то это уравняет тебя с бандитами. Ты же не хочешь стать одним из них?

— Нет… — Одна только мысль о том, что между мной и этими убийцами может быть что-то общее, приводила в ужас.

* * *

Мама не захотела, чтобы отец покоился на общем кладбище неподалёку от лестницы, и попросила Клауса и Генри возвести вокруг его тела пирамиду из камней на самом краю обрыва.

— Вот я уже и в загробную жизнь начинаю верить, — грустно пошутила мама, пристраивая последний камень на вершине пирамиды. — Но мне кажется, что с этого места Даниелю будет лучше видна вся долина.

Чтобы отвлечь маму от подобных мыслей, я рассказал свой план спасения похищенных девушек, и поначалу она сочла его вполне осуществимым.

— Идея хорошая, Берхард. Даже несмотря на то, что на это понадобится уйма времени и усилий. Рада, что ты не бросаешь людей в беде, но у меня возникла вот какая идея. Направленный излучатель потребляет очень много энергии и не может обходиться автономным питанием. Разрушив здание, в котором, судя вон по тем обломкам, находилась управляющая аппаратура и генераторы энергии, ты, скорее всего излучатель обесточил. Нужно, чтобы кто-нибудь из девушек рискнул это проверить. Знаю, что это опасно, но я могла бы помочь. Правильно подготовленный человек способен выжить даже в том случае, если излучатель окажется в рабочем состоянии. Конечно, Даниель натренировал бы девушек гораздо лучше, но и моих умений должно хватить.

Мамина идея испугала многих, но добровольцы всё-таки нашлись. Сначала вызвалась одна Гвенда, а чуть позже к ней присоединилась девушка по имени Пэм. Предполагалось, что тренировка продлится почти до захода солнца, а пока мама предложила мне и остальным парням заняться регенерационной камерой.

— Хранителям очень пригодилось бы медицинское оборудование, Берхард. Камеру обязательно нужно взять с собой. Попробуй поискать в главном меню интерфейса позицию "демонтаж". Для удобства, всё мобильные устройства Древние делали разбираемыми на несколько частей. Если камеру удастся разделить на части, то её легче будет нести по подземному проходу. Стоит также покопаться в руинах здания. Там могут отыскаться весьма интересные вещицы. Я уверена, что Даниель многое отдал бы за то, чтобы обследовать оставшееся после хозяев долины имущество.

Мама в который раз вспомнила о муже, но без всякого намёка на слёзы и причитания. Он остался жить в её памяти, и уже ничто не могло их разлучить.

В главном меню регенерационной камеры не оказалось пункта "демонтаж", зато обнаружился раздел "транспортировка", в котором можно было выбрать полную и частичную разборку устройства. На всякий случай, я выбрал частичную, и автоматические крепления камеры раскрылись, разделяя её на четыре части размером с обычную дверь. Три детали оказались достаточно лёгкими, а нижний фрагмент — самым тяжёлым и объёмным. Но и его можно было, не особенно напрягаясь, переносить вдвоём.

Чтобы транспортировать детали камеры, требовались помощники, и я отправился искать Клауса или Генри. Мой приятель нашёлся среди развалин здания из белого камня, где вытаскивал из-под завалов уцелевшее оборудование хозяев долины. Вряд ли мама имела представление о назначении и принципах действия повреждённых при обвале устройств, но исследовать их было необходимо. Не став мешать Клаусу, я решил разыскать Генри и успел отойти от развалин на пару десятков шагов, как услышал за спиной испуганное восклицание. В первый момент подумал, что послышалось, так как моего приятеля было трудно чем-либо напугать. Разве что, крысами. Возглас повторился, и стало слышно приглушённо бормотание.

Возвратившись, я застал странную картину. Клаус стоял на коленях посреди обломков камней, а прямо перед ним висело в воздухе изображение, явно созданное голографическим проектором. Голографические картины не были для меня в новинку. У Хранителей имелось несколько проекторов, но ими пользовались только в образовательных целях, да и то редко — берегли драгоценные источники энергии. Поэтому больше удивила реакция моего приятеля, нежели сама голографическая проекция. Клаус вёл себя так, будто увидел нечто невообразимо священное, читал молитву и производил какие-то ритуальные жесты рукой. Анимированная голограмма изображала женщину приятной наружности в свободных одеждах белого и голубого цветов. Проектор закрывала широкая спина Клауса, и было не ясно, что он собой представляет. Понаблюдав немного, я кашлянул, стараясь привлечь к себе внимание и, видя, что это не помогло, негромко свистнул.

Клаус вздрогнул, оторвался от своего странного занятия и уставился на меня совершенно безумным взглядом.

— Тише, Берко! Это сама Великая Мать спустилась с небес в ответ на мои молитвы.

Кланяясь, он попятиться назад, и голограмма исчезла. Это не помешало Клаусу улыбнуться от уха до уха и провозгласить:

— Я нашёл священный алтарь! Я — счастливейший человек, Берко!

Мне захотелось самому взглянуть на устройство, выдающее голографические изображения божества, потому что, на мой взгляд, более бессмысленного применения для проектора найти было трудно. С этими мыслями подошёл ближе и увидел то, что мой приятель назвал священным алтарём. Такой предмет я видел впервые, но сразу же его узнал, потому что отец часто об этом рассказывал и несколько раз рисовал его очертания.

— Информаторий — самое большое сокровище, которым когда-либо обладали Хранители Знаний, — говорил он мне. — Когда-то, задолго до моего рождения, он у нас был, но, к сожалению, впоследствии утерян. Никто точно не знает, сколько Информаториев оставили после себя Древние. В них записано громадное количество справочных сведений о нашем мире. Хранители сумели сохранить едва ли тысячную часть этих знаний. Источник энергии информатория настолько сложен, что никто из нас не представляет, как он устроен. Подозреваю, что не каждому из Древних было доступно это знание.

— Ты здесь это нашёл?, — спросил я Клауса, рассматривая тёмный невзрачный шар на подставке.

— Да. Я коснулся рукой алтаря, и Великая Мать явилась мне.

— Она ничего тебе не сказала?

— Лицезреть Богиню уже огромное счастье, — прошептал мой приятель. — Я и не надеюсь, что она снизойдёт до разговора.

Меня позабавили обороты речи, которые стал употреблять Клаус, обычно, он никогда не выражался столь вычурно. Похоже, на него так повлиял проповедник, который совершал религиозные обряды для верующих из числа беженцев. Мне был необходим предлог, чтобы самому прикоснуться к "алтарю" для вызова ментально-голографического интерфейса. Отец говорил, что некоторые информатории могут быть защищены паролем, без знания которого невозможно получить доступ к базе данных. Пока я ломал голову над тем, как, не затрагивая религиозных чувств Клауса, дотронуться до шара, мой приятель торжественно произнёс:

— Я знаю, Берко, что ты не разделяешь нашей веры, поэтому предлагаю тебе испытать себя. Если Великая Мать согласится признать в тебе возлюбленное чадо, то явит свой светлый образ.

Мне стоило больших усилий, чтобы не улыбнуться. Пришлось склонить голову, якобы для осмысления важности момента, и только после этого ответить:

—  Для меня это честь, Клаус.

—  Тогда сделай это.

Я прикоснулся к шару, и он стал испускать мягкое приятное свечение. Ввысь взметнулся столб света, в котором проявилось изображение женщины, названной Клаусом Великой Матерью.

"Информаторий открытого доступа", — сообщил мелодичный женский голос, как только я подключился к ментально-голографическому интерфейсу. — "Для создания личной страницы пользователя сообщите ваш идентификационный номер. Если таковой отсутствует, вам следует пройти тест, с помощью которого программа создаст необходимые пользовательские настройки".

"Великолепно!" — восхитился я, быстренько ответив на предложенные системой вопросы. Оставлять эту бесценную вещь моему приятелю было никак нельзя, но чтобы выманить у него информаторий, требовался какой-нибудь хитрый ход. Звуковое сопровождение у системных сообщений отсутствовало, и это натолкнуло меня на мысль, как сделать так, чтобы Клаус сам отдал "алтарь".

"Воспроизвести текст, который будет создан пользователем, на частоте, доступной для аудиовосприятия".

"Для определения параметров голоса пользователя следует пройти тест".

"Воспроизвести текст с голосовыми параметрами системы".

"Команда принята".

— Я обращаюсь к тебе, Берхард, — произнесла Великая Мать.

Услышав её голос, Клаус рухнул на колени. Этого ему показалось мало, и он низко склонил голову, едва не впечатав лоб в обломки камней.

— Я вижу, что ты достоин быть хранителем моего алтаря, Берхард, — информаторий продолжал озвучивать заготовленный мною текст и даже добавил к нему эмоциональную окраску. — Кроме тебя и Клауса никто не должен видеть алтарь. Настанет время, и о нём узнают все, но пока нужно держать это в тайне.

При упоминании своего имени, Клаус вздрогнул всем телом и, не смея поднять голову, стал читать молитву. Он был настолько впечатлён, что даже не заметил, как "богиня" сказала:

— Конец воспроизведения.

Я не думал, что информаторий это тоже произнесёт, и мысленно завопил: "СТОП!".

"Рекомендуется пользоваться стандартными командами. Для создания пользовательских команд перейдите в раздел настроек".

"Ограничить доступ к информаторию". — скомандовал я. — "Реагировать только на команды пользователя с ником Берхард".

"Запрос отклонён. Доступ к информаторию ограничить невозможно".

Помучившись немного с настройками, мне удалось добиться, чтобы голографическая составляющая интерфейса запускалась только после создания мысленного запроса на поиск информации. Для этого нашлось вполне правдоподобное объяснение — экономия энергии.

* * *

В тот момент я ещё не осознавал, что удивительная находка полностью изменит мою жизнь. Это начало происходить почти сразу же. Клаус всегда относился ко мне с некоторым превосходством, теперь же он старался сохранять между нами дистанцию, не позволяя себе фамильярностей. Единственное, что осталось прежним в наших отношениях, это уменьшительное имя — Берко, которым он продолжал меня называть.

Восхищение от обладания бесценным сокровищем настолько завладело моим сознанием, что все прочие проблемы отступили на задний план. Нечаянный подарок судьбы после нескольких кошмарных дней, состоявших из одних потерь и неудач, отрицательным образом сказался на мне. Измученный разум не выдержал напряжения, и я оторвался от реальности, погрузившись в собственный мир, в котором не могло быть места трудностям. Проблема, стоявшая перед пленницами долины, уже не казалась такой уж сложной, поэтому тестирование излучателя на работоспособность плохо отложилось в моей памяти. Помню, лишь, как подтвердилась мамина теория о том, что направленный излучатель перестал функционировать. Это вызвало у девушек бурный восторг, и они, не став дожидаться утра, стали собираться в дорогу. Ничем, кроме как кратковременным помрачением рассудка, я не могу объяснить тот факт, что абсолютно спокойно отреагировал на мамины слова:

— Я пока останусь здесь, Берхард. Хочу побыть одна. Можешь не беспокоиться, вернусь завтра.

— Хорошо, мама, — ответил я и пошёл вместе с остальными парнями за деталями регенерационной камеры.

Мне до сих пор неизвестны причины, побудившие её так поступить. Как, впрочем, неизвестна и дальнейшая мамина судьба. Как только нам удалось провести девушек через коридор перед выходом в пещерное поселение, события стали развиваться со скоростью катящегося с горы камня. Мы вклинились между наступавшими бандитами, каким-то способом сумевшими отыскать обходной путь, и последними защитниками пещер.

Эвакуация населения почти закончилась, и по руслу реки уже спускали вещи, которые удалось сберечь от разграбления. Пришлось долго убеждать грузчиков, что регенерационная камера представляет собой огромную ценность и её нужно отправить в первую очередь. К сожалению, никого из Хранителей среди оставшихся возле дальнего водопада людей не оказалось, а меня никто не захотел слушать. В результате Клаус, Франц, Генри и я покидали пещерное поселение последними. Уже скользя по подземному каменному желобу в туче водных брызг, я вспомнил о том, что мама так и осталась в долине. Пелена, застилавшая разум, рассеялась, и во всей своей неприглядной сущности передо мной явилось осознание того, что маму я тоже потерял.

Точно не знаю, как сложилась её жизнь дальше, и сколько ещё лет ей было отмеряно судьбой. Спустя половину столетия, когда я уже стал тем, кем являюсь сейчас, меня ознакомили с протоколом допроса пойманного лазутчика. Он был представителем криминальной группы людей, называвших себя горцами. Вероятно, это были потомки тех самых бандитов, навсегда оставшихся жить в пещерах. Выяснилось, что горцы заселили ту самую долину и теперь возделывают в ней землю, производя продукты питания. Кроме этого они освоили добычу золота и других полезных руд, научившись выплавлять из них металлы.

В протоколе допроса не было ничего особенного, но мне показалось интересным, что лазутчик производил впечатление человека образованного. Я встретился с ним лично, долго беседовал и убедился в его эрудированности. Особенно меня поразило то, что среди горцев принята система исчисления времени, с которой были знакомы только Хранители Знаний. Я решил выяснить, откуда к горцам попала подобная информация, но лазутчик сказал, что такой календарь не в диковинку среди народа гор. Им пользуются все и даже гордятся, что этим отличаются от живущих на равнине крестьян. Мне стало ясно, что мама не погибла при встрече с бандитами и каким-то образом сумела оказать влияние на шайку безжалостных захватчиков. Она стала той ветвью культурного растения, которую опытный садовод прививает на дичок, навсегда изменяя его природу. Мама была убеждена, что люди могут стать лучше, надо только помочь им это сделать. Тогда и мир станет лучше. Мне хочется верить, что у неё не появился со временем повод для разочарования.

Несмотря на тот вклад, который моя мама внесла в формирование горцев как самостоятельного народа, я никогда не забывал, что по их вине лишился родителей. Даже если горцы и стали лучше, никакого мира между нами быть не могло. Никогда.

* * *

Когда архиепископ поставил точку, наступила глубокая ночь. Он дождался, пока на странице просохнут чернила жирно обведённого слова "никогда" и убрал свои записи в стол.

"Пожалуй, пора отдохнуть, — зевая, подумал Берхард, — вот уж не рассчитывал, что написание мемуаров меня и от бессонницы заодно вылечит".

К дверям опочивальни была пришпилена записка. Архиепископ огляделся по сторонам, но в коридоре никого заметил. Не прикасаясь к свёрнутому вдвое клочку бумаги, он ненадолго заглянул в опочивальню, вышел оттуда с горящей свечой и увеличительным стеклом. Осмотр булавки ничего не дал. Такую обычно использовали модники обоего пола для фиксации различных украшений на одежде и сложных причёсках.

— Неужели любовная записка?, — пробормотал Берхард, и сам же ответил с деланным возмущением:

— Как вы могли такое подумать, ваше высокопреосвященство?

Архиепископ негромко присвистнул и, продолжая сам с собой разговор в лицах, сказал:

— Не знаю… Первое, что пришло в голову…

Он поднёс свечу настолько близко к записке, что в свете пламени проступили буквы рукописного текста.

"Действительно записка. Жаль, сгорит, прежде чем я смогу таким способом её прочесть".

Бумага успела нагреться, начала издавать едва уловимый аромат парфюма. Точно такой же, но более слабый витал по всему коридору, и архиепископ не придал этому значения, пока не обнаружил записку.

"Знакомый запах. Отто любит с ног до головы обливаться таким пахучим составом. Все эти светские дамы и кавалеры жить не могут без своей парфюмерии. Будто насекомые-опылители… с цветочка на цветочек… Хорошо, что в монастырь заходит только Отто. Стоит здесь появиться кому-нибудь из дам, и они одними запахами вскружат головы всей монастырской братии".

Из потайного карманчика на поясе сутаны архиепископ достал тонкий стилет, просунул лезвие между сложенными вдвое листочками. Булавка оказалась достаточно длинной, чтобы можно было раскрыть записку, не снимая её со стальной иглы. Теперь стал виден весь текст, гласивший:

"Добрый день, дядюшка! Ваш строгий секретарь запретил мне Вас тревожить, поэтому приходится обращаться письменно. Я мечтаю увидеть Вас завтрашним утром, чтобы обсудить одно очень важное дело. С нижайшим поклоном Ваш племянник Отто".

Чуть ниже было ещё что-то дописано совсем мелкими буквами. Используя увеличительное стекло, Берхард прочёл: "Кстати, бумага не отравлена".

"Вот шельмец, — беззлобно ругнулся про себя архиепископ, — пошутил по поводу моей осторожности. Если милосердные Боги отмерят тебе столько же, сколько и мне, тоже станешь дуть на воду, обжёгшись на молоке".

Никаким племянником главе Церкви Двуединого Отто не доводился, как впрочем, и любым другим родственником тоже. Бойкий молодой человек с неунывающим характером обратил на себя внимание архиепископа пять или шесть лет назад, когда только появился среди светского общества Остгренца. Отто был нахален настолько, что сразу же объявил себя племянником "самого архиепископа" и усердно эксплуатировал этот образ, обзаводясь различными нужными знакомствами.

Когда Берхарду доложили о самозванце, он только пожал плечами и приказал завести на того подробное досье. Вскоре стало известно, что Отто сын каких-то мелкопоместных дворян и никоим образом состоять в родстве с первосвященником не может. Наблюдение отметило, что молодой человек вёл разгульный образ жизни, но ни разу не замечался в действиях, способных серьезно повредить репутации. У архиепископа было не так уж много доверенных людей среди светского общества, поэтому он заинтересовался "племянником". Для начала Отто завлекли в хитроумную ловушку, из которой существовало только два выхода: либо дуэль, либо публичное признание своего самозванства.

Молодой человек предпочёл драться и с честью вышел из этого испытания. Тогда, по прямому указанию Берхарда, к Отто направили дух агентов Ордена, игравших роль шпионов с Запада. Они предложили ему совершенно сумасшедшие деньги за пустяковую услугу, обставив дело так, что Отто пришлось бы предать "дядюшку". Молодой человек согласился, как позже выяснилось — для вида, а сам обратился в канцелярию архиепископа с заявлением, где подробно охарактеризовал сложившуюся ситуацию. Подписывая заявление, он ни словом не упомянул о своём высокопоставленном "родственнике", и это окончательно убедило Берхарда в том, что Отто можно доверять.

При личной встрече, молодой человек вёл себя скромно и сказал, что очень хотел быть похожим на Великого человека — архиепископа Остгренцского. Однако церковная карьера Отто не прельщала, о чём он сразу сообщил Берхарду в ответ на предложение стать послушником. Ценивший честность архиепископ не обиделся и отправил "племянника" на службу в городской Магистрат. Когда возникла необходимость ввести должность управителя церковных земель Ордена, Берхард выбрал Отто.

Через занимавшего такую должность человека проходили денежные потоки, стекавшиеся в монастырскую казну. Соблазнов было, хоть отбавляй, но регулярная негласная проверка ни разу не обнаружила серьёзных нарушений финансовой отчётности. Чтобы не вызывать лишних вопросов у жителей Остгренца, Отто было позволено называть себя племянником архиепископа. Чем молодой человек активно пользовался, но у него хватало ума не величать Берхарда "дядюшкой" при разговорах наедине. В этих случаях он обращался к главе Церкви Двуединого согласно этикету, то есть, "ваше высокопреосвященство".

Фамильярность, которую Отто допустил в записке, говорила о желании общаться без свидетелей.

"Завтра праздник Заступничества Великой Матери. Уделю ему время сразу после утреннего богослужения, — решил Берхард. — По пустякам племянничек беспокоить не станет".

* * *

Архиепископ не любил пышные торжества. Чем веселей и разгульней люди отмечали праздники в честь Великих Богов, тем меньше они задумывались над смыслом, заложенным в каждой памятной дате. Праздник был хорошим поводом встретиться с друзьями за одним столом, туго набить живот вкусностями и запить их хорошим вином. И всё. Мало кого интересовало, с какими молитвами должен обратиться к Богам каждый из Верных завету Двуединого.

Одно время Берхард занимался просветительской деятельностью, для чего по большим торжествам в город выходили монахи из Теософского отдела. Они в доступной форме пытались донести до жителей Остгренца текст Священного Писания и с удовольствием отвечали на возникавшие у людей вопросы. Обычно слушателей было мало, а вопросов и того меньше. Люди хотели веселиться, а не читать молитвы; пьянствовать, а не размышлять над вечными вопросами бытия. Наблюдая из окон своего рабочего кабинета праздничную суету на городских улицах, Берхард с грустью думал о том, что день Заступничества Великой Матери мало чем теперь отличается от любого чисто светского праздника.

Может быть, поэтому архиепископ под любым предлогом старался уезжать из Остгренца и проводить праздничные богослужения в провинциальных городках. Там ещё оставались люди, по-иному относящиеся к вопросам веры. Он бы и сейчас с превеликим удовольствием уехал, но, поразмыслив немного, решил остаться. Мемуары отнимали много времени, а в дороге заниматься ими не было никакой возможности.

Среди собравшихся в Центральном Соборе Остгренца Берхард заметил Отто, по случаю торжеств, вырядившегося в невообразимо пёстрый костюм. Вознеся молитву Богам и призвав собравшихся в церкви людей последовать его примеру, архиепископ покинул амвон. Слыша, как прихожане искажают и путают слова Священного Писания, он привычно поморщился. На лицах людей явственно читалось желание поскорее закончить с нудным ритуалом и начать праздновать по-настоящему.

"И чем они отличаются от стада овец?, — с неприязнью подумал Берхард. — Если я решу закончить прямо сейчас, то никто не удивится, все будут только рады".

С трудом найдя в себе силы продолжить, он существенно сократил богослужение, чем вызвал недоумённые взгляды остальных священников. Не став смотреть, как шумная толпа радостно покидает Собор, архиепископ сразу же направился в келью первосвященника — небольшое помещение, предназначенное для главы Церкви Двуединого. Отто уже ждал его там, и Берхард едва сдержал улыбку, увидев одежду "племянника" вблизи.

— Такое действительно модно?, — спросил архиепископ, рассматривая пёстрый, сшитый из кусков ткани разного цвета наряд.

— Да, ваше высокопреосвященство. Это костюм в стиле балаганного шута.

— Заметно. Твой портной, должно быть, скроил его из сэкономленных обрезков.

Отто не заметил иронии в голосе архиепископа, или сделал вид, что не заметил.

— Портной создал неповторимый ансамбль одежды, отражающий мой внутренний мир. — сказал он. — Цвета подобраны со смыслом, а их расположение подчёркивает…

— Не трудись объяснять, — прервал его Берхард, — боюсь, мне не постигнуть глубокого смысла философии цветных заплат. Я так понимаю, что твой траур по невесте уже закончился?

— Ради этого вопроса и назначена встреча, ваше высокопреосвященство, — тоскливо вздохнул Отто. — Срок траура истекает через две декады. Это время могло бы пролететь незаметно, если бы не новая любовь, которая зажглась в моём многострадальном сердце.

— Новая? Значит не та, что была декаду назад?, — решил уточнить Берхард. — Блондинка, кажется… Как её звали?

— Ах, ваше высокопреосвященство, — всплеснул руками молодой человек, — сейчас всё настолько серьёзно! Мы жить не можем друг без друга и две декады — это настоящая пытка для двух влюблённых сердец, которые не могу воссоединиться из-за каких-то глупых предрассудков!

— Понятно. Её родители — люди строгих правил и требуют соблюдения всех условностей. Так?

— Вы как всегда проницательны…

— Позволь полюбопытствовать, почему же на тебе шутовской наряд, а не траурный плащ?

— Возникла сложная ситуация. Родители моей дорогой Элеонор настаивают, что я должен носить траур по баронессе фон Кифернвальд положенное время. Мне подумалось, что единственным человеком, который может избавить от этого тяжкого бремени, является её отец, барон Трогот. На днях я заходил к нему для разговора. Оделся подчёркнуто строго, был чрезвычайно внимателен к мелочам. Мой портной пошил для этого новый траурный костюм. Там такая вышивка серебром на обшлагах. Это просто произведение искусства…

— Ближе к делу.

— Простите, ваше высокопреосвященство. Когда барон увидел меня в траурном платье, он пришёл в ярость и стал ругаться ужасными словами, которые ранили как острые стрелы. Я был потрясён, из головы мигом улетучились фразы, которые заготовил по такому поводу. — Отто разволновался и достал флакон с нюхательной солью. — Трудно винить господина барона в том, что он упорно не желает признавать смерть своей единственной дочери. Эта ужасная потеря помутила его разум.

— Не без того, — согласился архиепископ. — А от меня что требуется?

— Если сам барон Трогот не признаёт траура, надо ли мне его соблюдать?, — с надеждой во взгляде спросил Отто. — Одно только ваше слово — и я буду счастливейшим из смертных…

— Не ему решать. — ответил Берхард. — И даже не мне. Наследница титула официально признана мёртвой по истечении срока, в течение которого считалась пропавшей без вести. Это и было занесено в документ, составленный нашими лучшими юристами. То, что Трогот бумагу не подписал, ровным счётом ничего не меняет.

— А траур?

— И траур не отменяет.

— Это ужасно… — горестно вздохнул молодой человек. — Я так надеялся.

— Две декады, Отто. — напомнил архиепископ. — Всего две декады.

— Каждый миг ожидания мучителен, как если бы он длился вечность!

"Что ты знаешь о вечности, мальчишка?" — мысленно усмехнулся Берхард. С "племянником" он уже хотел попрощаться, но всё же решился задать беспокоивший его вопрос:

— Трогот не спрашивал обо мне?

— Элеонор, — тихо скулил Отто, — моя Элеонор…

Он безвольно прислонился к стене и выглядел нелепым и жалким в своём пёстром наряде.

"Переигрывает, конечно, — отметил архиепископ, — но совсем немного. Человек, знающий его хуже, чем я, решил бы, что видит перед собой проявление совершенно неземной любви".

— Я повторяю свой вопрос, — повысил голос Берхард, — Трогот не спрашивал обо мне?

— Простите, — встрепенулся молодой человек, — он спрашивал. Вернее, просил передать, что хотел бы вас увидеть.

— Зачем? Чтобы снова бросаться в меня необоснованными претензиями?

— Я не знаю, ваше высокопреосвященство.

— Перед тем, как уйти, я хочу дать тебе совет, Отто. Если хочешь произвести хорошее впечатление на родителей Элеонор — смени свои шутовские одежды на траурный костюм. Сойдёт любой, даже тот, с расшитыми обшлагами.

— Каждый миг ожидания и так отравляет мою жизнь, словно яд!, — горестно воскликнул Отто.

— Подозреваю, всё дело в том, что девица не упала в твою кровать на следующий день после знакомства. Насколько мне известно, в подобных ситуациях тебе бывать ещё не приходилось. Неудовлетворённые желания ударили в голову, и в ней совсем не осталось разумных мыслей. Подобная любовь никогда не выдерживает испытания временем и проходит быстрее, чем ты можешь себе вообразить.

* * *

"Совпадение, или нет?, — думал архиепископ, возвращаясь в рабочий кабинет. — Совсем недавно мне доложили о том, что юная баронесса была замечена в Кифернвальде, а сегодня узнаю, что её отец отрицает смерть дочери яростнее, чем обычно. Сомневаюсь, что у Трогота есть способы общения с внешним миром. Пожалуй, стоит с ним поговорить. Прямо сейчас".

С некоторых пор барон фон Кифернвальд постоянно проживал в монастырском замке Остгренца на правах… Здесь мнения Трогота и архиепископа расходились. Берхард считал барона своим личным гостем, а Трогот был убеждён в том, что его незаконно посадили в тюрьму без права переписки и общения с близкими друзьями. Каждый из них был по-своему прав.

Ограничение свободы действительно имело место, но ни о каком тюремном заключении речи шло. Барона поместили в просторное помещение на вершине одной из башен замка, возвышавшейся над самой настоящей подземной темницей. По меркам тюрьмы, апартаменты гостя были просто роскошными и насчитывали целых три комнаты. Гостиная с камином, служившая одновременно столовой, небольшая библиотека с письменным столом и спальня с кроватью, не уступавшей лучшим образцам мебельного искусства.

Троготу предоставили даже маленький двор для прогулок, огороженный высокой зубчатой стеной в два человеческих роста. Сквозь небольшие зарешёченные окошки открывался потрясающий вид на город и его окрестности. Личный гость архиепископа имел возможность заказывать для себя любые кушанья и вина, не считаясь с постными днями, которые периодически соблюдали другие обитатели монастыря. Специально для барона составлялись сводки новостей по Восточному герцогству, чтобы он был в курсе текущих событий. Единственное, чего он делать не мог по собственной воле — это покинуть монастырский замок.

Не став пользоваться грузовым лифтом, Берхард поднялся по нескончаемой винтовой лестнице на предпоследний этаж башни, где размещалась охрана его личного гостя. Четверо вооружённых людей день и ночь стерегли недовольного монастырским гостеприимством барона. Однажды он сумел соорудить некоторое подобие верёвки из разорванной на полосы простыни и решил спуститься вниз с верхней площадки башни.

Импровизированная верёвка не выдержала, и барон едва не свалился, чудом зацепившись за выступ в каменной кладке. Он висел на высоте третьего этажа, держась только кончиками пальцев. Каким-то образом Трогот сумел запрыгнуть на балкон, находившийся в нескольких ярдах в стороне от него. Этот невероятный прыжок надолго запомнился всем, кто наблюдал за происходящим. Все эти люди потом утверждали, что совершить подобное не под силу даже цирковому акробату.

Увидев архиепископа, караульные засуетились, сразу же предложив уставшему первосвященнику стул.

— Спасибо, — поблагодарил Берхард. — Как там ваш подопечный? Не буянит?

— Никак нет, ваше высокопреосвященство. — отрапортовал командир охраны. — Последнее время ведёт себя спокойно. Мебель больше не ломал, столовыми приборами не бросался. В последнее время прекратил громко петь песенки непристойного содержания.

— Нам забот меньше, — подытожил архиепископ. — Высказывал ли господин барон личные просьбы или пожелания?

— Так точно. Каждый день предлагает немалые суммы за возможность передать письмо для командующего гарнизоном Кифернвальда.

— Надеюсь, никто ему не сообщил, что прежний командующий давно снят со своей должности?

— Мы службу знаем, — с достоинством ответил командир охраны. — С пленником в разговоры вступать запрещено.

— Постарайтесь впредь избегать слова "пленник", — посоветовал Берхард, — в данном случае оно не слишком уместно. Барон фон Кифернвальд мой личный гость, который нуждается в охране и повышенном внимании с нашей стороны. Ясно?

— Так точно, ваше высокопреосвященство!

— Прекрасно. Что-нибудь необычное за последние дни происходило?

— Вот письменное донесение охранника, в обязанности которого входит патрулирование территории у подножия башни. В основном, он занимается тем, что собирает записки, брошенные сверху плен… вашим личным гостем. Сегодня ночью охранник обнаружил арбалетный болт с прикреплённой к древку небольшой металлической брошью.

— Показывайте.

Командир открыл ящик стола и достал оттуда оперённый арбалетный болт с помятым от удара о камень наконечником из мягкого железа. Посредине древка нитками была примотана жестяная брошь, которые тысячами продают по деревням бродячие торговцы. Архиепископ взял в руки болт и стал пристально разглядывать дешёвое украшение. Изображение на нём напоминало веточку хвойного дерева с двумя шишками.

— Интересно, — прошептал Берхард, — сосна. Похоже, что намекали на Кифернвальд.

Он царапнул ногтем по туго намотанной нити, с помощью которой брошь плотно прижималась к древку. Достав свой стилет, архиепископ перерезал нить, и жестянка упала в подставленные ладони командира охраны. На том месте древка, где крепилась брошь, было выжжено клеймо в виде дракона.

— Почему не доложили о случившемся раньше?

— Донесение я составил и сразу же отослал в службу охраны. Там мне сказали, что склонны считать происшествие мелким хулиганством.

— Вам раньше встречался подобный символ?, — спросил архиепископ.

— Так точно. Это герб господина барона. Он присутствует на его одежде.

— Скажите, это обычное дело, маркировать, таким образом, снаряды для метательного оружия? Я в этом не слишком хорошо разбираюсь.

— Если кузнец делает наконечники болтов на заказ, — со знанием дела ответил командир охраны, — то иногда ставит на них клеймо заказчика. Древки никто специально не клеймит. Чаще всего оперение особого цвета делают. Оперение заметнее, а древко и сломаться может.

— А здесь никаких меток на наконечнике я не вижу. — сказал архиепископ, повертев в руках болт. — Что вы вообще про него скажете?

— У военного болта форма наконечника совсем другая. И железо покрепче. Хороший наконечник так не сомнётся от удара в камень. Это тренировочный болт. С такими иногда соревнуются на дальность выстрела.

— Понятно. А как, по-вашему, он попал в монастырь?

— Наверное, хотели плен… вашему личному гостю знак подать. — предположил командир охраны. — Стрелять могли с крыши какого-нибудь высокого здания, чтобы на вершину башни было проще болт закинуть.

— Это сложно сделать с первого раза?

— Если стрелок опытный, и ветер учтёт, то можно и с первого.

— Ходить по городу с таким оружием — значит привлекать к себе лишнее внимание, — произнёс архиепископ, задумчиво водя пальцем по контуру клейма в виде дракона.

— Вовсе нет. Болт лёгкий. Достаточно небольшого арбалета с прочной дугой. Его под плащом или накидкой нетрудно спрятать.

— Спасибо. — поблагодарил Берхард, поднимаясь со стула. — Вы мне очень помогли. Я собираюсь пообщаться с господином бароном. Велите отворить дверь.

От посетителей апартаменты отделяло зарешёченное с обеих сторон пространство в четыре фута. Со стороны личного гостя архиепископа, прутья решётки располагались чаще, чтобы просунуть сквозь них руку было невозможно. На этом настоял сам Берхард, знавший, что в гневе господин барон подобен раненому вепрю и в попытках вырваться, легко мог получить травму. Приходилось учитывать и его физическую силу, так как менее частая решётка могла не выдержать мощного натиска. Предусмотрительность оказалась не лишней. Стремясь обрести свободу, Трогот ломал стулья и обломками ножек пытался расшатать прутья решётки.

Архиепископ был уверен в преданности охраны, но попросил закрыть за собой дверь. Взяв в руки лежавшую здесь же кочергу, он провёл ею по прутьям решётки со своей стороны, что вызвало противный металлический звук. В самый первый день, для привлечения внимания Трогота пытались использовать колокольчик, но барон оскорбился, сказав, что он не прислуга, которую вызывают подобным образом.

Ждать пришлось недолго. Со стороны апартаментов послышались шаги и негромкое мелодичное пение. Увидев лицо посетителя, Трогот хмыкнул, и следующий куплет песенки пропел во весь голос, немного изменив первую строку:

— Меня сам дьявол захватил,

Йо хилле, йо хо хо!

И в ад с собою потащил,

Йо хилле, йо хо хо!

— Доброго дня, — вежливо поздоровался архиепископ. — Да оградит тебя Великая Мать от всех невзгод этого мира.

Это фраза, которой Верные поздравляли друг друга с праздником Заступничества Великой Матери. Барон должен был ответить соответствующим образом, но не стал этого делать. Выразительно глядя на архиепископа, он сказал:

— Передо мной всего одна проблема, от которой Боги ╜— увы — защитить не смогли.

"Не получится разговор, — понял Берхард, — зря я надеялся, что он осознал свои ошибки".

— Вы пришли проведать домашний зверинец, святой отец?, — издевательским тоном поинтересовался Трогот, намеренно игнорируя титул первосвященника. — Спешу сообщить, что ваш питомец в добром здравии, но в прескверном расположении духа. Такая зверушка как я очень плохо переносит неволю.

Понимая бессмысленность дальнейшего разговора, архиепископ решил устроить небольшую провокацию. Достав из кармана жестяную брошку, он неожиданно бросил её Троготу сквозь прутья решётки. Барон был хорошо тренированным воином, и реакция у него оказалась соответствующей. Он схватил брошь, словно пролетавшую перед лицом муху, одной рукой и немедленно раскрыл ладонь для осмотра пойманной добычи.

"Так-так, — мысленно улыбнулся Берхард, внимательно наблюдавший за реакцией Трогота. — Эту вещицу он видит не в первый раз. Актёр из барона никудышный. Всё на лице написано, только успевай читать. Теперь мне ясно, что таинственный стрелок не стал рисковать, и для гарантии, сделал несколько выстрелов промаркированными болтами".

— Забавная вещица, не так ли?, — спросил архиепископ. — Мелкие ремесленники наделали столько таких брошек, что на земле им больше не нашлось места, и они начали валиться прямо с небес.

Сказав это, он развернулся, делая вид, что уходит.

— Постойте, ваше высокопреосвященство, — взволнованно произнёс Трогот. — Это всё, что вы хотели мне сообщить?

— Разумеется. — кивнул Берхард. — Заходил поздравить с праздником. А сейчас меня ждут дела. Всего доброго.

— Постойте. — барон занервничал, нагловатое выражение покинуло его лицо, уступив место озабоченности. — Вы чего-то недоговариваете.

— Это потому, что я и сам не всё пока знаю, — радушно улыбнулся архиепископ. — Когда настанет время, вернусь для проведения очной ставки. Там всё и выясним. Всего доброго.

Слова "очная ставка" заставили Трогота едва заметно вздрогнуть.

— Вина только на мне и больше ни на ком, — сказал он. — Я, в любом случае, первым должен ознакомиться с обвинением, предъявленном моим людям. Таков закон.

— Какая вина?, — вкрадчивым голосом осведомился Берхард. — А-а, ты всё же признаёшь, что не должен был тогда вламываться в монастырь? Не должен был крушить здесь всё, что попадётся под пьяную руку? Не должен был святотатствовать и богохульствовать?

— Я… был… неправ, — выдавил из себя помрачневший Трогот. — Тот, кто хоть раз бывал на моём месте, сможет понять горе отца, потерявшего единственную дочь.

— Кто, как не слуги Богов способны понять и разделить душевную боль. Но ты не этого искал в обители. Ты пришёл сюда с обвинениями, с желанием совершить некое извращённое правосудие, идея которого сформировалась в твоём измученном вином и бессонницей мозгу. Ты почему-то решил, что именно я повинен в пропаже твоей дочери, а заодно и в смерти твоей жены.

— А разве не так, ваше высокопреосвященство?, — низким, срывающимся на рык голосом спросил барон. — Не вы ли увезли с собой мою девочку и не обеспечили ей должной защиты? Не вы ли посадили в тюрьму меня только потому, что я требовал справедливости! Не вы ли втянули несчастную Эрну в какие-то дурацкие… у меня даже слов нет, чтобы описать то, чем она занималась с вашей подачи!

Архиепископ прекрасно знал всё, что скажет ему Трогот, но сегодня ему захотелось ответить на оскорбительные нападки:

— Откуда у тебя могут взяться такие слова, необразованный феодал? Что ты можешь понимать в биологии, биохимии, иммунологии? Ты помнишь, что я говорил тебе, благословляя на брак с Эрной? Я просил тебя беречь её, как самую великую драгоценность. Я предупреждал, что это, прежде всего, брак по расчёту. От тебя требовалось уважать жену и заботиться о ней. Наследников мог бы наплодить где-нибудь на стороне, как это делают остальные безмозглые феодалы. Эрна была специалистом высочайшего уровня. Всей твоей никчёмной жизни не хватит, чтобы понять, чем она занималась в вашем занюханном курятнике!

— Неправда. — тихо сказал Трогот. — Эрна мне рассказывала. Я знаю, что она хотела сделать лекарство, облегчающее боль от ран, нанесённых демонами. Это была благородная миссия.

— Это же благородство её и сгубило!, — рассерженно крикнул архиепископ. — Не иначе, как от тебя набралась таких идей, что решилась испробовать на себе не прошедший испытания препарат. О, Боги! Какая глупая смерть!

— Не смейте!!!

Казалось, от крика барона задрожали стены. Позади Берхарда заскрипела дверь, оглянувшись, он заметил в проёме обеспокоенное лицо командира охраны. Тому хватило одного взгляда, чтобы оценить обстановку, после чего дверь закрылась.

— Не смейте рассуждать о благородстве. — хрипло повторил сорвавший голос Трогот. — Вам не дано этого понять. Я любил Эрну, и она отвечала мне взаимностью. У нас родилась прекрасная дочь. И только сегодня я узнаю, что должен был оставить жену ради сомнительных связей на стороне. И это мне говорит сам архиепископ Остгренцский — первейший радетель за святость и чистоту семейных уз? В своё время я был горд, что глава Церкви Двуединого лично подыскал мне невесту, а что должен думать сейчас? Вы интриган и лицемер, ваше высокопреосвященство!

— Да. — ответил успевший справиться с эмоциями Берхард. — Ты верно заметил, что я интриган и лицемер. Кому-то же надо делать всю грязную работу. Никто не хочет испачкать руки в чужой крови, и отмывать их потом в чьих-то слезах. Это слишком неблагородное занятие для таких, как ты. А я один несу на себе все грехи этого мира, потому что заниматься этим больше некому.

* * *

В скверном настроении покидал башню архиепископ. Он уже и не помнил, когда он в последний раз терял над собой контроль. Даже в тот день, когда почерневший от горя и безуспешных поисков дочери Трогот ворвался в монастырь с обнажённым мечом, Берхард был спокоен. Во многом, благодаря его самообладанию удалось арестовать мятежного барона и не допустить кровопролития.

"Ещё один довод в пользу того, что мне пора на покой, — думал архиепископ, возвращаясь в кабинет, — нужно быстрее заканчивать с воспоминаниями и вплотную заниматься поиском достойного кандидата на своё место".

Он достал из стола книгу с записями и приготовился писать дальше, но мыслями постоянно возвращался к разговору с бароном. Берхард не успел спросить его о сообщнике, закинувшем болт на башню, и теперь перебирал варианты дальнейшего развития событий. Едва услышав об очной ставке, Трогот слишком быстро взял на себя всю вину. Ему даже удалось увести разговор в сторону от опасной темы. Это позволяло предположить, что барон знал человека, пославшего ему знак, или догадывался о том, кто это мог быть.

Архиепископ не боялся, что Трогот сумеет совершить побег. Без тщательной подготовки и сложного снаряжения сделать это было трудно. Сомнительной представлялась возможность пронести в монастырь подобное снаряжение минуя охрану. Берхард прекрасно знал, как должна быть устроена тюрьма, из которой нельзя убежать. Его смущало другое. Таинственный арбалетчик каким-то неведомым образом узнал о местонахождении Трогота. Либо этот стрелок обладал совершенно фантастическими средствами, позволявшими подкупить нужных людей, либо он сумел проникнуть на территорию монастыря. Достаточно было просто услышать пение барона, чтобы понять, где он в данный момент находится.

"Все попытки вторжения на охраняемую территорию соответствующим образом фиксируются. — подумал Берхард. — Если мне ещё не доложили об этом, значит пока всё тихо. Завтра потребую отчёт по техническим средствам защиты периметра. Нужно оставить записку для секретаря, чтобы он успел подготовиться".

Успокоив себя таким образом, он вернулся к своим воспоминаниям:

Оказавшиеся на равнине бывшие обитатели пещер в полной мере вкусили прелести существования в охваченной беспорядками стране. Не было никакой возможности отыскать спокойное местечко, хотя бы отдалённо напоминающее то, что пришлось покинуть. Возвратившиеся на равнину люди не знали, куда им идти, чем заняться, чтобы прокормить свои семьи. Годы изоляции от остального мира сказались даже на беженцах, у которых возникли трудности с возвращением к тому укладу жизни, что был до переселения в пещеры.

Написав это, я поймал себя на мысли, что термин "беженцы" стоило бы распространять в равной мере и на Хранителей Знаний. Будучи неспособными защитить свой дом, мы все были вынуждены бежать, спасаясь от неминуемой смерти.

Окрестные крестьяне не горели желанием приютить несколько десятков не приспособленных к сельскому труду людей. Поэтому бывшие обитатели пещер, не сговариваясь друг с другом, пришли к единому решению — двигаться в сторону города. Покинутое нами пещерное поселение находилось в границах нынешнего Восточного герцогства, вдали от крупных населённых пунктов. Ближе всего находилась крепость Кифернвальд, где располагался гарнизон, охранявший границу с диким лесом. Там всегда подозрительно относились к каждому новому человеку, не носившему военную форму.

Пришлось продвигаться дальше вглубь страны в сторону Остгренца, менее всего пострадавшего во время Войны Сеньоров. У нас не оказалось единого руководства, способного сплотить людей, предпочитавших устраивать свою судьбу самостоятельно. Они покидали общую группу поодиночке и семьями, делая выбор в пользу брошенных жителями домов или небольших крестьянских хуторов, где требовались батраки для самой тяжёлой работы. До города добралось не более полутора десятков человек, в основном, оставшиеся в живых Хранители и трое парней, бывших вместе со мной в долине. Семья Франца погибла во время атаки бандитов, и ему попросту не с кем было идти дальше. Родные Клауса покинули пещерное поселение одними из первых, и он так ничего не смог выяснить об их дальнейшем маршруте. Генри шел с нами только потому, что пообещал донести до места порученную ему деталь регенерационной камеры.

Более ста лет назад Остгренц совсем не был похож на то прекрасное творение человеческих рук, которое является сейчас столицей Восточного герцогства. Захолустный городок на окраине монастыря, посвящённого Несотворённому Отцу не привлекал внимания ни купцов, ни знати. Запершееся в монастыре высшее духовенство в столкновения феодалов не вмешивалось, предпочитая рассылать враждующим сторонам призывы о примирении. Единственное, что заботило архиепископа и его окружение, так это выплата мирянами церковной десятины, осуществлявшаяся нерегулярно и с большими задержками. Однако не все святые отцы проявили себя стяжателями в годы, когда поддержка Церкви Двуединого как никогда была нужна верующим. С одним из таких священников мне посчастливилось встретиться во время своего первого дня пребывания в Остгренце.

Отец Готтард был попечителем одного из приютов для пострадавшего от военных действий населения. Когда-то давно, как рассказал один местный житель, в этом трёхэтажном здании располагалась гостиница для паломников. В мирные времена, в Остгренц приезжало много людей, желавших побывать на праздничных богослужениях, которые традиционно проводил сам архиепископ. Во время Войны Сеньоров паломничество сошло на нет, зато резко возрос поток беженцев, значительная часть которых стала оседать в городе.

Чтобы толпы бездомных людей не слонялись по округе, было принято решение организовать в зданиях бывших гостиниц приюты. Таких заведений в Остгренце, формально находившемся на осадном положении, существовало несколько. Содержались они на средства Церкви, предоставляя нуждающимся ночлег, кусок хлеба на завтрак и миску горячей похлёбки на ужин. Взамен требовалось внести свой вклад, поделившись деньгами, или тем, что удалось с собой прихватить из покинутых домов.

Я и мои товарищи несли с собой только разобранную на части регенерационную камеру. На неё стража на входе в город никакого внимания не обратила. Один из монастырских послушников в приюте даже похвалил меня и остальных парней за предусмотрительность:

— А вы бывалые ребята, сразу видно. Не знаю, откуда вы такие дверные панели раздобыли, но они вам ещё пригодятся. У нас на всех не хватает спальных мест, а эти странные доски могут служить вам постелью. Только на день убирайте их куда-нибудь, чтобы под ногами не путались.

Я догадывался, что моментально лишусь камеры, стоит мне заявить о возможностях, которые есть у этого устройства, поэтому решил, что утаить его будет наилучшим выходом.

Днём обитатели приюта занимались хозяйственными работами, в основном, это уборка городских улиц и возделывание грядок с овощами. Кроме этого, при каждом приюте был госпиталь, где облегчали страдания раненым и пытались лечить больных. Я написал "пытались" потому, что уровень медицины не поднимался выше самого примитивного уровня. Наилучшим средством лечения считалась молитва, строгий пост и настои каких-то трав, больше напоминавших обычное сено.

В первый день меня отправили на работу в госпиталь, и я был потрясён тем, какие методы были в ходу среди монахов, исполнявших обязанности лекарей. Медицина не входила в перечень дисциплин, которые мне приходилось изучать, однако и тех поверхностных знаний было достаточно, что бы понять, насколько неэффективно лечили в здешнем госпитале. Переживая за больных, я, насколько позволяла ситуация, стал сам ставить диагнозы, проводить некоторые медицинские процедуры и давать рекомендации пациентам. Это не укрылось от глаз остального персонала, и на следующее утро меня пригласили в келью отца Готтарда.

Вид у священника был столь суровым, что в первый момент я подумал, будто меня сейчас станут распекать за какую-то провинность. Позже узнал, что такое мнение о святом отце сначала складывалось у всех, кто видел его в первый раз. Возможно, всё дело в шраме, проходившем через переносицу отца Готтарда. Рубец не давал векам открыться полностью, из-за чего казалось, будто святой отец строго щурится.

— Доброе утро, сын мой, — произнёс священник звучным голосом, плохо подходившим к его внешности. — Проходи, будь гостем.

Не зная, как себя вести в присутствии духовной особы, я поздоровался и присел на краешек указанного мне стула. Губы отца Готтарда тронула улыбка:

— Не стесняйся, я не придаю значения формальностям, и не считаю твоё поведение вызывающим. Сразу видно, юноша, что ты не привык общаться со слугами Богов. Я ценю в людях искренность и считаю, что она гораздо лучше притворного благочестия. Не буду спрашивать, откуда ты пришёл в Остгренц. В наше неспокойное время многим приходится скрываться от невзгод в таких местах, где нет возможности посещать церковь. К моему великому сожалению подрастает поколение людей, для которых такая жизнь стала нормой. Это очень печально. Однако я пригласил тебя по другому поводу. Мне сообщили, что в нашем приюте появился молодой человек по имени Берхард, который, несмотря на юный возраст, весьма сведущ в вопросах врачевания. Это так?

— Вы преувеличиваете, святой отец. Мои знания поверхностны и не систематизированы. Я никогда ранее не занимался медициной.

— Забавно, сын мой. Ты изъясняешься, прибегая к оборотам речи, больше принятым среди убелённых сединами учёных мужей, нежели среди твоих сверстников. Могу ли я осведомиться о здоровье твоих достопочтенных родителей?

— Отец умер на моих руках от раны, а о судьбе мамы ничего не известно. Подозреваю, что и её больше нет в живых.

— На всё воля Богов, — вздохнул Готтард и осенил себя ритуальным знаком Двуединого. — Прости, что мой вопрос вызвал воспоминания, которые могли причинить тебе боль. Я уверен, что твои родители были достойными людьми, раз они воспитали такого сына. Да будет благосклонен к ним суд Несотворённого Отца. Да пребудет с ними всегда благодать Великой Матери.

Он сказал это искренне, и я почувствовал, что священник действительно переживает о смерти двух совершенно незнакомых ему людей.

— Спасибо вам, святой отец, — вырвалось у меня.

— Не благодари. Это я должен выразить свою признательность за то, что ты успел вчера сделать в нашей лечебнице. Послушники доложили, что твоё вмешательство облегчило состояние некоторых больных. И это всего за один день. Было бы хорошо, если бы ты, Берхард, согласился присматривать за нашими пациентами на постоянной основе. С моей стороны было бы очевидной глупостью отправлять такого человека на работы, где требуется только грубая сила.

— Это большая ответственность. Не думаю, что я готов…

— Ни слова больше!, — перебил отец Готтард. — Скромность делает тебе честь, но у нас нет лекаря лучше, уж поверь мне. Никто не станет требовать от тебя невозможного.

* * *

Так я стал лекарем при госпитале. Справиться с такой ответственной должностью помог информаторий. Обширная база данных по заболеваниям дала возможность ставить точные диагнозы. К большому сожалению, описываемые там методы диагностики и лечения применить было невозможно. Зато я тщательно проштудировал раздел "лекарственные растения", и под моим руководством монастырские травники стали готовить целебные отвары и настои. Мне выделили отдельную келью, где мы любили по вечерам собираться с друзьями. Выполняя различные работы за пределами приюта, парни за несколько дней успели ознакомиться с городом и его окрестностями, кроме самого монастыря, куда пускали только своих.

Я находился при госпитале с утра до вечера и понятия не имел, что творилось в Остгренце. Посиделки, бывало, продолжались до полуночи, после чего строгие правила приюта запрещали всяческую активность до восхода солнца. Парни расходились по своим помещениям, а я доставал информаторий, чтобы изучать описание нашего мира, составленное Древними несколько тысяч лет назад. Сведениям не хватало полноты, особенно той части, где должны содержаться данные о начальном периоде преобразования планеты. Раздел "терраформирование" присутствовал, но информация в нём отсутствовала. Пару раз я натыкался на сноски, которые упоминали об "информатории для служебного пользования", где все данные должны быть представлены в полном объёме.

Мне хотелось больше узнать о Древних, и я тщательно просматривал архивы в поисках новых данных. Файл с названием "Техника безопасности при проведении горнопроходческих работ в условиях модифицированного рельефа" я поначалу изучать не собирался, но, пересилив себя, открыл и обнаружил описание снаряжения, входящего в стандартную комплектацию специалиста. Большинство терминов ни о чем не говорило, но когда в тексте стали встречаться изображения, в одном из предметов я узнал найденный несколько лет назад браслет. Это, без сомнения, был он, только не такой потрёпанный и с целым дисплеем.

Поясняющая надпись гласила, что браслет представляет собой мобильный пульт вызова роботов-ремонтников и программирования их функций. Технические характеристики устройства, кроме параметров элемента питания мне ни о чём не говорили. Далее следовал текст из нескольких пунктов с рекомендациями по безопасной активации роботов, называемых ремботами. В частности, там говорилось о том, что "использовать пульт можно только в условиях модифицированного рельефа", а также: "запрещена активация без возможности визуального контроля рембота". Более подробная инструкция отсутствовала.

Я был в восторге от того, что сумел разгадать тайну браслета, но мог только мечтать о возможности использовать его по назначению. Для этого требовалось соблюсти несколько условий. Во-первых, найти необходимые элементы питания, а во вторых понять, что означает понятие "модифицированный рельеф". Аккумулятора с нужными параметрами у меня не было, но я собирался поспрашивать о нём у оставшихся в живых Хранителей. Возможно, кто-нибудь смог захватить с собой из пещер часть оборудования.

По поводу второго пункта у меня были некоторые сомнения, но просмотрев то, что мог предложить информаторий, я пришёл к выводу, что "модифицированным рельефом" назывались горы. Оставалось загадкой, почему необходимо поддерживать визуальный контакт с ремботом, но после долгих размышлений, я сумел найти ответ и на этот вопрос. Самособирающийся робот-ремонтник изначально ориентирован на активировавшего его человека. Если между ними существует преграда, препятствующая визуальному контакту, рембот вынужден её разрушить. В условиях гор это может привести к обвалу.

* * *

К чему я первые дни не мог привыкнуть, так это к обязательному посещению церкви три раза в день. Присутствие на службе вменялось всем, и монахи следили, чтобы обитатели приюта по сигналу колокола собирались в церкви. Впрочем, никто отлынивать и не стремился, ведь во время молебна можно было отдохнуть от работы. Поначалу я решил, что должность лекаря позволит обойти строгие правила, но не тут-то было. Помогавший мне послушник после удара в колокол заторопился в церковь и отставил в сторону посудину с целебным отваром.

— Подождите, святой брат, — попытался остановить его я, — у нас ещё трое больных, которые сами не смогут принять лекарство.

— На всё воля Богов, — проговорил послушник, направляясь к выходу, — отец Готтард обратится к Великой Матери с молитвой, и она будет покровительствовать нашим больным, покуда мы не вернёмся.

"Потрясающе!, — подумал я про себя и продолжил раздачу целебного отвара. — Очень удобно переложить все свои проблемы на богов, а самому отлынивать от работы".

Я успел дать отвар тяжелобольному, когда в дверях появились два послушника, во взглядах которых ясно читалось, что они прибыли за мной. Пришлось подчиниться, и на следующий день я пересмотрел график раздачи лекарств, чтобы никакие молебны не смогли помешать уходу за больными.

Сама церковная служба показалась донельзя скучной и однообразной. Я не особо интересовался происходящим и не пытался вникнуть в суть ритуальных действий, совершаемых священниками возле алтаря. Песнопения в честь Богов понравились больше; хор исполнял их проникновенно, с чувством. По окончании службы отец Готтард обратился к присутствующим с проповедью. Он начал с чтения отрывка из книги, которую верующие именовали священным писанием. Малопонятный текст со сложными оборотами речи навевал тоску, и мне стоило больших усилий сдержать зевоту.

"Сейчас засну, — подумал я, украдкой поглядывая на людей вокруг себя. — Как они ухитряются выслушивать всю эту ерунду?".

Тем временем, священник закрыл книгу и обратился к присутствующим, разъясняя смысл прочитанного. Благодаря его комментариям, даже мне стало ясно, о чём говорилось в тексте. Отец Готтард продолжал развивать тему и постепенно перешёл от священного писания к обсуждению житейских вопросов. Я позабыл про зевоту и слушал его с большим интересом, восхищаясь умением священника выстраивать фразы и так расставлять акценты в нужных местах, чтобы аудитория сделала правильные выводы из его слов. Отец Готтард всецело завладел вниманием всех присутствовавших в церкви, и с ним не могли конкурировать никакие ритуалы и песнопения.

До того дня я с усмешкой относился к религии и к верящим в сверхъестественные силы людям. Казалось странным, что люди дают себя обманывать, ведь никаких Богов нет и в помине. Послушав отца Готтарда, я уже не был в этом так твёрдо уверен. Религия больше не казалась сказочкой для малообразованных людей, не склонных развивать свой интеллект. Внимая речам священника, я ощущал тесную, почти родственную связь с окружающими людьми. Думаю, что и они чувствовали то же самое. Почти позабытое чувство, которое я испытывал последний раз во время празднования своего дня рождения. Похоже, с тех пор прошла целая вечность…

Посещение богослужений больше меня не тяготило. Было несложно выучить молитвы и правила поведения в церкви, одинаковые для всех верных завету Двуединого. Вера помогла найти ответы на многие вопросы, хотя, в глубине души я осознавал, что никаких Богов не существует. Воспитали меня материалистом, что не позволяло принять концепцию сверхсуществ, вершащих судьбы людей. Со стороны я должен был казаться образцовым верующим, но отец Готтард заметил гложущее меня сомнение.

— Ты привык всё постигать умом. Это полезное качество для человека, изучающего премудрости науки. Но оно же мешает тебе понять, что истинно верующий человек не стремится взвесить, обмерить или пощупать объект своей веры. Боги обитают на совершенно другом плане бытия, который соприкасается с миром людей только в сердце Верных Завету Двуединого. Не пытайся разглядеть солнце сквозь облака в пасмурный день. Даже если, не видя светила, ты перестанешь в него верить, это нисколько не изменит существующего порядка вещей. Пойми, Берхард, не нужно заставлять себя поверить в Богов. Когда ты будешь готов, они сами найдут путь к твоему сердцу и прояснят твой разум. Только тогда из добросовестного прихожанина церкви ты превратишься в истинно верующего.

В самом начале рассказа о своём первом дне в Остгренце, я упоминал о том, что город формально находился на осадном положении. Постараюсь объяснить, что же имелось ввиду. Хоть междоусобицы и называли Войной Сеньоров, это не значит, что передел мира осуществляли только крупные землевладельцы, способные снарядить и выставить друг против друга целые армии. Мелкое дворянство в желании пограбить не уступало герцогам и графам. Разумеется, какой-нибудь рыцарь, имевший в качестве ленного владения захудалую деревеньку, не мог тягаться с бароном в численности войска. Всё, на что могло хватить его усилий — это организовать отряд, отличавшийся от обычной банды разбойников только тем, что состоял из конных бойцов.

Таких мобильных отрядов промышляло в окрестностях Остгренца великое множество. Ни у кого из них по отдельности не хватало сил для захвата города целиком, не говоря уж о хорошо укреплённом монастыре. Жители пригородов регулярно подвергались нападениям бандитствующей конницы и молились только о том, чтобы главари вооружённых отрядов не сговорились выступить на Остгренц сообща. В этом случае город неминуемо должен был пасть. Руководство Церкви Двуединого располагало возможностями собрать войска и навести порядок в округе, но вместо этого решило стравить воюющих феодалов друг с другом.

Совершенно утративший влияние архиепископ Сигард пытался налаживать контакты с некоторыми из них, для чего использовал банальный подкуп и обещания. То ли переговоры велись слишком неумело, то ли предложенные суммы оказывались слишком маленькими, но никаких особых успехов достигнуто не было. Рыцари не торопились вставать на защиту Остгренца, продолжая грабить пригороды и притеснять мирное население.

Люди постепенно привыкли к такому положению вещей и не роптали на судьбу, ведь по слухам, возле Энгельбрука постоянно происходили сражения гораздо серьёзнее, чем набеги разбойничьих отрядов. Слухи обычно подтверждали беженцы, поток которых увеличивался после наиболее кровопролитных баталий, в результате которых случался очередной передел мира и под контроль победителя попадали новые регионы. В подобные дни в приютской больнице было особенно много работы.

* * *

Событие, вновь коренным образом изменившее мою судьбу, произошло на исходе первого года пребывания в Остгренце. Где-то в Западных землях произошло крупное сражение, после которого в наши края пришли остатки разбитой армии. Нерядовое событие для наших мест вызвало повышенный интерес среди населения. Я и сам с интересом наблюдал, как с утра в город входила тяжёлая кавалерия, сплошь состоящая из рыцарей в сопровождении многочисленных оруженосцев. Мало кому из местных доводилось видеть разом столько гербов и разноцветных знамён, а знатоки утверждали, что перед нами элита западного дворянства.

Чуть позже маршем прошли полки пешего строя, и не какие-то наспех вооружённые ополченцы, а закалённые в битвах воины. К вечеру потянулись обозы с ранеными, охраняемые лёгкой кавалерией. Армия была изрядно потрёпана в столкновениях с противником, но боеспособность не потеряла. По здешним меркам она представляла собой серьёзную силу, поэтому местные дворянчики попрятались вместе со своими бандами кто куда. Позже рассказывали, что предводитель войска на аудиенции у архиепископа попросил для своих людей разрешения остаться в городе.

Сигард быстро сообразил, каковы должны быть возможности победителя, если побеждённые располагали столь впечатляющей армией, и очень вежливо дал понять, что предпочитает нейтралитет вмешательству в чьи-то дела. Чтобы не показаться совсем уж бессердечным, он согласился принять раненых, причём разместили их не в монастыре, а по пригородным приютам наравне с гражданскими беженцами. Приютские больницы сразу оказались переполнены, и наша была не исключением. Не знаю, когда западные рыцари успели навести справки, но к нам в приют определили большую часть раненых кавалеристов и офицеров пехотных соединений.

—  Мне сообщили, что у вас очень хорошо заботятся о больных, святой отец, — сказал Готтарду один из предводителей армии, лично сопровождавший раненых соратников. — У меня нет денег, чтобы заплатить за лечение, так что возьмите это.

Он снял с шеи тяжёлую золотую цепь и подал священнику.

— Благодарю тебя, сын мой. — произнёс отец Готтард, не торопясь брать дорогое украшение. — Мы просим поделиться имуществом только тех, кто пользуется гостеприимством приюта. С больных у нас ничего не требуют.

Рыцарь сам вложил цепь в руку священника, сказав:

— Это моё добровольное пожертвование на нужды госпиталя. Надеюсь, что теперь вы сможете предложить гораздо лучшее лечение всем без исключения больным. Примите в знак глубокой признательности.

Только после этих слов отец Готтард согласился взять золотую цепь и, посмотрев на меня, задумчиво проговорил:

— Не знаю, насколько наш лекарь Берхард силён во врачевании ран, оставленных мечом. Возможно, на первое время ему понадобится помощь кого-нибудь из ваших армейских докторов.

Видимо, рыцарь не ожидал, что лекарем окажется человек столь юного возраста. Несколько мгновений он рассматривал меня, словно решая, можно ли доверять жизнь своих соратников мальчишке:

— Не извольте беспокоиться, святой брат. Раны моих воинов обработаны полевым хирургом. Всё, что можно зашить, он зашил, а что пришлось отрезать, то уже не вырастет.

Его ввело в заблуждение, что во время работы в больнице я надевал балахон, мало чем отличавшийся от рясы послушника.

— Простите, но я не…

— С вашего позволения, брату Берхарду нужно спешить к больным, — поспешно произнёс отец Готтард. — Сейчас самое время осмотреть раненых.

— Да-да, конечно, — согласился рыцарь. — Мне тоже не следует задерживаться. К утру мы должны покинуть город.

— Да будут милосердны к вам Боги. — на прощанье благословил предводителя армии священник.

Он долго смотрел вслед уходящему рыцарю, а когда перестал слышаться звон его шпор по каменным плитам пола, спросил:

— Ты, наверное, хочешь что-то сказать, сын мой?

— Я хотел исправить неловкую ситуацию, но вы почему-то…

— В чём же ты видишь неловкость?

— Меня спутали с послушником. Я никак не могу именоваться "святым братом".

— Только потому, что ты не давал обета послушания? Мне часто приходится видеть молодых людей, желающих посвятить свою жизнь служению Богам. Многие из них не скрывают, что стремятся сделать карьеру и были бы рады побыстрее пройти период послушничества. Они не понимают, что послушание готовит их к самому главному событию в их жизни — обету служения Богам. С виду они трудолюбивы, исполнительны, но никогда не сделают больше необходимого. Я наблюдаю за тобой, Берхард, на протяжении последнего длинного сезона. Ты трудишься много больше и добросовестнее, чем некоторые послушники. Ты не пользуешься своим положением, чтобы искать выгоды или чьей-либо протекции. Врачуя больных людей, ты, сам того не подозревая, давно и бескорыстно служишь Богам. Разве после этого тебя нельзя назвать святым братом? Делами доказавший свою верность завету Двуединого, скорее угоден милостивым Богам, чем тот, кто лишь на словах дал обет послушания. — священник вздохнул, потом добавил: — Очень надеюсь, что настанут такие времена, когда происхождение перестанет быть препятствием для тех, кто решил стать служителем Богов.

— Происхождение?, — переспросил я, не совсем понимая, о чём идёт речь.

— Да. Обет послушания могу дать только те, у кого в роду были священники. Издавна повелось, что здешние семьи в монастырь отдавали младших сыновей. В основном для того, чтобы не кормить лишние рты. К тому же, хозяйство родителей наследовал обычно старший сын. Чтобы не делить наследство, от младших избавлялись. Способный и расторопный паренёк мог далеко пойти и заслужить высокое положение в церковной иерархии. Тогда он имел возможность покровительствовать своим родственникам. Так сформировалась традиция, существующая и поныне. Посторонний человек никогда не сможет стать священником.

* * *

Новые пациенты добавили хлопот приютской больнице. Часть легкораненых воинов пришлось разместить в мансарде, где в основном находились служебные помещения. Очень скоро выяснилось, что лекарственные отвары, которые стали потребляться с утроенной скоростью, не слишком эффективны при серьёзных ранениях. К тому же, в качестве болеутоляющего средства, раненые рыцари признавали только вино, или что-нибудь покрепче. Спрос на алкоголь в Остгренце моментально вырос, а следом за ним поползли вверх и цены.

Несмотря на это, запасы качественных напитков были опустошены за пару дней. На третий день избалованные хорошими винами жители западных земель, с тоскливым выражением на благородных лицах, стали потреблять продукцию местных виноделов. Наиболее расторопные торговцы отправили своих приказчиков в соседние деревни за ходовым товаром. В каком-то из сёл, на расстоянии дня пути от Остгренца ,с одним таким приказчиком разговорились несколько общительных молодых людей.

Поддержав беседу, он сообщил, откуда приехал, и кому это внезапно понадобилось столько вина. А через две декады к Остгренцу подступила ещё одна армия. Поначалу её спутали с той, что проходила здесь ранее, но эти войска вели себя по-другому. Несколько мобильных подразделений обошли город с разных сторон и стали сужать кольцо блокады, приближаясь к пригородам. Их численность была не слишком велика, и это стало причиной того, что архиепископ Сигард не счёл осаждающую город армию угрозой. К ним даже не стали направлять посла для выяснения причин проявления враждебности.

Очень быстро выяснилось, что эти люди и не думали нападать на сам монастырь. Их, в первую очередь интересовали больницы, где предыдущая армия оставила на излечение раненых. Их тут же арестовывали и уводили с собой под конвоем. Участь тех, кто не мог передвигаться самостоятельно, была печальна — в живых никого не оставляли. Весть о кровавых расправах быстро разнеслась по городу, и сердобольные жители начали прятать у себя в домах обречённых на смерть людей. Насколько я знаю, многих, таким образом, удалось спасти, потому что местное население напавших на город не интересовало.

Почти сразу наш приют блокировали со стороны всех прилегающих улиц, и вывести кого-либо тайком не представлялось возможным. Вместе с отцом Готтардом и ещё несколькими послушниками я наблюдал из окон мансардного этажа за передвижением отрядов врага по городу. Отсюда было хорошо видно, что в приют, который находится через улицу от нас, уже ворвались, и теперь выводят всех его обитателей во внутренний двор.

— Не нравится мне, что они нас только окружили, а в здание проникнуть не пытаются, — сказал священник. — Значит, ничего хорошего ждать не придётся.

— Что же делать?, — плаксиво проскулил кто-то из послушников.

— Будем спасать оставленных на наше попечение людей. — спокойно проговорил отец Готтард. — Это наш долг, и не только перед Богами. Попробуем переодеть раненых в одежду персонала больницы. Идея не самая хорошая, но это лучше, чем просто сидеть, сложа руки.

Несмотря на простоту, идея оказалась даже хуже, чем предполагалось вначале. Во-первых, не все раненые могли передвигаться самостоятельно, а во-вторых, наряженных в лекарские балахоны воинов спрятать среди прочего персонала было невозможно. И дело даже не в том, что их мощные фигуры с трудом помещались в лекарскую одежду. Достаточно взглянуть на лица новоявленных "лекарей", чтобы заподозрить в них людей, больше привыкших держать в руках меч, нежели склянку с микстурой.

Отец Готтард быстро это понял, но запасной план действий придумывать было поздно. Через двор к зданию приюта уже спешил отряд копейщиков, возглавляли который два конных рыцаря. О том, что враги вошли в здание, возвестил звон железа и грохот древков копий, донёсшийся с нижнего этажа.

— Не можем же мы просто ждать, когда нас всех перебьют, — не выдержал один из раненых. — Святой отец, у вас же должны быть здесь хирургические инструменты? Выдайте нам по большому острому скальпелю, и эти собаки на своей шкуре испытают, на что способны настоящие мужчины. Мы просто так не сдадимся!

— Я нисколько не сомневаюсь в вашей доблести, — сказал священник. — К сожалению, у нас есть только ножницы для бинтов и несколько кухонных ножей. Правда, и до них уже не добраться. Судя по доносящимся снизу звукам, ваши враги пока обыскивают первый этаж. В соседней комнате есть потайная лестница, ведущая сразу в подвальное помещение. Постарайтесь без лишнего шума спуститься туда и переждать в заброшенном винном погребе.

— Предлагаете нам бросить своих товарищей и спасаться самим? Это недостойно дворянина…

— Помнится, вы недавно говорили мне, что готовы отдать жизнь за дело, которому служите, — отец Готтард обвёл взглядом всех собравшихся вокруг него раненых. — Человек, живущий ради идеи, себе уже не принадлежит. Если сейчас геройски умереть, то ваша победа не приблизится ни на дюйм. Тот, кто может спастись — просто обязан это сделать ради того, чтобы продолжить борьбу. Времени на раздумья нет, решайте.

Спрашивавший про скальпели раненый досадливо поморщился, на его небритом лице заиграли желваки.

— Показывайте лестницу в подвал, святой отец, — произнёс он с тяжёлым вздохом после незначительной паузы. Услышав чей-то недовольный ропот, раненый скрипнул зубами и добавил: — Едва ли нам будет предоставлен шанс, умереть с честью. Я не хочу ждать, когда меня прирежут, как барана. Уходим!

— Накиньте на головы капюшоны, — посоветовал им на прощанье священник. — В подвале темно, будьте осторожны.

— Погреб нетрудно будет обыскать, — негромко сказал я, удивляясь, как эта мысль до сих пор никому не пришла в голову.

— Подвал не простой, — улыбнулся отец Готтард. — Винный погреб, в котором я решил спрятать наших пациентов, не соединяется с другими подвальными помещениями. И знают про него не так уж много людей. Видимо, прежние владельцы здания таким способом решали задачу сохранности своих винных запасов. Если милосердные Боги услышат мои молитвы, то всё пройдёт как нужно. А пока, на правах хозяев пойдем и узнаем, чего хотят ворвавшиеся сюда незваные гости.

"Гости" даром времени не теряли. Мы едва успели спуститься с мансардного этажа на второй, как двери больничного помещения распахнулись, впустив вооружённых людей.

Не дав им вымолвить ни слова, отец Готтард произнёс:

— Прошу прощения, но наша лечебница переполнена и больше не может принимать больных. Извините.

Он произнёс это предельно вежливым тоном, без всякого намёка на обеспокоенность, как будто к нам каждый день вламываются военные с оружием в руках. Возглавлявшие отряд рыцари переглянулись, было заметно, что слова священника сбили их с толку. Не услышавшие никаких команд пехотинцы опёрлись на древки своих копий и стали переминаться с ноги на ногу. Витавшая в воздухе напряжённость начала постепенно рассеиваться, и не начавшийся конфликт тихо умирал в зародыше. Я мысленно восхитился самообладанием священника, сумевшего одно фразой лишить противника инициативы, но в это время один из рыцарей сделал шаг вперёд, снял шлем и сказал:

—  Мы не нуждаемся в лечении. Насколько мне известно, в этом здании скрываются бунтовщики, посмевшие устроить заговор против его светлости, герцога Герберта, объединившего под своей властью западные земли от границы с Диким лесом до спорных территорий. Я уполномочен требовать выдачи изменников.

Он замолчал, ожидая ответа, а стоявший за моей спиной послушник прошептал, обращаясь к кому-то из своих знакомых:

— Гляди, на его нагруднике герб сбит до неузнаваемости. К чему бы это?

— Может, доспехи чужие?, — предположил другой послушник.

— Не похоже. Подогнаны идеально, даже начищены. А по гербу, будто бы молотком прошлись.

Подробности его снаряжения я оставил без внимания, мне был любопытен сам рыцарь. Прожив большую часть жизни в тесном мирке пещер, где все друг друга хорошо знали, я теперь с интересом изучал внешность каждого встреченного мною нового человека. Рыцарь обладал правильными, но не особо запоминающимися чертами лица, и единственное, на что я обратил внимание, был высокий лоб, на котором остались отметины от ремней подшлемника. Перешёптывающиеся послушники охарактеризовали его двумя словами: "благородный господин". Не знаю, что уж они такого выдающегося обнаружили в его облике, ведь, находившиеся в приюте раненые тоже принадлежали к дворянскому сословию.

Если бы на тот момент я обладал хотя бы четвертью своего нынешнего жизненного опыта, то для описания этого человека не стал бы использовать слово "благородный", подразумевающее помимо происхождения ещё и наличие соответствующих черт характера.

Священник ответил тем же спокойным тоном, что и раньше:

— Мы здесь не укрываем преступников. По вопросам выдачи лиц, обвиняемых в нарушении закона, вам следует обратиться в администрацию его высокопреосвященства, архиепископа Сигарда. Как только от него придёт ответ, вы можете забрать любого человека, чья вина будет частично или полностью доказана на предварительном следствии.

— Может, нам исповедоваться вначале?, — с издёвкой осведомился другой рыцарь. Он был явно старше своего товарища, шлема не носил, предпочитая капюшон кольчужного плетения.

Сквозь прорехи в его старом дорожном плаще виднелась длинная кольчужная рубаха. По правде говоря, найти подходящие доспехи на столь массивную, если не сказать — расплывшуюся фигуру — задача не из лёгких. Главной достопримечательностью его лица были покрытые рыжей щетиной отвисшие щёки, среди которых совершенно терялся нос, не говоря уж про глаза. В целом, он имел изрядное сходство с собакой, как шёпотом отметил один из послушников. Рыцарь сделал небрежный жест рукой, и копейщики тут же взяли оружие наперевес.

— Вы, святой отец, — надменно произнёс рыцарь со сбитым с доспехов гербом, — похоже, не понимаете, что всё здесь очень скоро будет принадлежать его светлости, герцогу Герберту. Дни правления вашего главного чернорясника сочтены. Если вы человек неглупый, то сообразите, что нам стоит помогать добровольно. Иначе вас просто раздавят, как букашку.

— Исповедоваться никогда не помешает. — заметил отец Готтард, словно бы не замечая только что прозвучавших оскорблений. — Это помогает очистить душу от дурных помыслов…

— Хватит!, — грубо оборвал священника рыцарь в кольчуге. — За оградой я видел стадо овец. Идите и проповедуйте им, а мы займёмся своим делом.

По его команде копейщики вышли вперёд и при помощи длинных древков оттеснили к стене отца Готтарда и стоявших рядом с ним послушников. Оба рыцаря зашли в ближайшую палату и принялись рассматривать лежавших на кроватях больных. Очень скоро я убедился, что они искали конкретных людей, большинство из которых знали в лицо. Пройдясь по палатам второго этажа, рыцари без особого труда обнаружили всех раненых в боях воинов.

— Мне известно, что здесь на излечении находилось больше людей, чем нам удалось выявить, — сказал рыцарь без герба, обращаясь к священнику. — Куда подевались остальные?

— Скрылись, — не раздумывая, ответил отец Готтард. — Как только ваши войска вступили в пригороды Остгренца.

— То есть, помещения под крышей осматривать смысла нет?, — спросив, рыцарь пристально вгляделся в лицо священника, видимо надеясь, что сможет на глаз оценить, насколько честен служитель Богов.

— Можете обыскать, — равнодушно произнёс отец Готтард. — У нас ещё есть подвал со старым тряпьём и запасами крупы для кухни. Не желаете полюбопытствовать?

Рыцарь без герба обвёл задумчивым взглядом персонал больницы, потом приказал:

— Выводите раненых бунтовщиков во двор.

— Что вы хотите с ними сделать?, — забеспокоился священник. — Проявите милосердие, эти люди не в состоянии самостоятельно передвигаться. До меня дошли слухи, что ваши люди очень плохо обращаются с тяжелоранеными.

— Тогда, выносите. Мы заберём их с собой и препроводим в Энгельбрук. Там они предстанут перед справедливым судом, от вердикта которого будет зависеть их дальнейшая участь.

— Но…

— Заткнитесь и выполняйте!, — брызгая слюной, рявкнул рыцарь в кольчуге. — И молите Богов, чтобы они ниспослали мне ещё немного терпения! От ваших слов здесь ничего больше не зависит! Запомните это и не раздражайте нас пустой болтовнёй!

Отец Готтард подал знак, и послушники стали перекладывать раненых на носилки. Меня он послал собрать все запасы медикаментов, которыми располагала больница на данный момент. Поднимаясь по лестнице на третий этаж, я слышал, как рыцарь в кольчуге ругал послушников, требуя, чтобы они поторопились с выносом раненых из здания.

— Эй, чернорясник!, — угрожающе крикнул он, видимо, обращаясь к священнику. — В вашей богадельне полно праздношатающихся вполне здоровых бездельников. Отправляйте их сюда!

Ответ отца Готтарда потонул в очередном потоке ругательств, где самыми безобидными словами были "гнилые кабаньи потроха". Второпях я набил две большие корзины бинтами и настойками для обработки ран. Микстуры брать не стал, тем более что раненные пить их категорически отказывались.

Выглянув в окно, заметил обитателей приюта, помогавших транспортировать раненых. Многим из них не хватило носилок, поэтому людей приходилось переносить на руках. Способ не самый лучший, что и говорить, и в другой ситуации никому бы не пришло в голову так поступать. У некоторых пациентов открылось кровотечение, но руководивший всем этим безобразием рыцарь в кольчуге сменить им повязки не разрешил. Постепенно, с помощью обитателей приюта всех раненых воинов переместили во двор, где их пришлось положить прямо на лужайку возле центрального входа. Рыцарь без герба прошёлся вдоль лежавших на траве людей, подошёл к отцу Готтарду:

— Если вы сами убедите прячущихся в здании бунтовщиков сдаться добровольно, то никто не пострадает.

— Не понимаю, о чём вы говорите.

— Всё вы понимаете, святой отец. Ваш приют находился под наблюдением со вчерашнего дня, и каждый человек, покидавший его стены, нами задерживался и допрашивался. Местные жители сообщили, что подземных коммуникаций в этой части города нет. Какой отсюда следует вывод? Бунтовщики до сих пор находятся в здании. Вы сейчас пойдёте к ним и примените всё своё красноречие, чтобы они поняли, что сопротивляться не имеет смысла. Им всем сохранят жизнь и отправят обратно на родину. Думаю, что вам, как и мне, не доставит удовольствия наблюдать за бессмысленной гибелью людей.

— Я пока отдам распоряжения персоналу, — дрогнувшим голосом произнёс священник и повернулся ко мне. — Берхард нужно обязательно взять перевязочный материал.

В первый момент я удивился, ведь две наполненные бинтами корзины стояли в паре ярдов от отца Готтарда, и он не мог их не видеть. Потом, когда я заметил, как исказилось, словно от боли его лицо, то понял, что священник не хотел демонстрировать перед чужаками свои чувства.

— Не хотите идти сами, тогда отправьте мальчишку, — посоветовал рыцарь без герба. — Мне всё равно, кто пойдёт к бунтовщикам в качестве парламентёра. Но, помните, если они не выйдут сами, я передам командование барону Арману, а он ни с кем церемониться не станет. Тем более что к вам, святой отец, у него успела возникнуть стойкая неприязнь. Так вы сделаете так, как я сказал?

— Да, — покорно кивнул отец Готтард.

Возникло предчувствие, что покинув сейчас приют, я очень долго не смогу туда вернуться. В моей келье остались лежать информаторий и браслет, которые не хотелось оставлять без присмотра надолго.

— Вы сказали, что нужно принести бинты, святой отец, — напомнил я священнику. — Мне не составит труда вернуться в больницу и собрать всё необходимое.

— Благодарю тебя, сын мой, — ответил он. — Если встретишь кого-нибудь из недавно поступивших раненых, передай им слова… Простите, господин рыцарь, вы так и не представились…

— Вам моё имя ничего не скажет, — ухмыльнулся рыцарь без герба, — к тому же я отрёкся от своей семьи и более не ношу родовой герб. Бунтовщики должны помнить битву, в которой наголову были разгромлены. Пусть знают, что будут арестованы командиром кирасирской роты, действовавшей против их войск на правом фланге.

Взглянув на большие солнечные часы перед зданием, рыцарь без герба добавил:

— Сейчас должны дать сигнал малого колокола после первого полуденного звона. До второго сигнала у бунтовщиков время есть обдумать моё предложение.

— А что будет потом?, — спросил я.

В ответ рыцарь без герба улыбнулся одними уголками губ и ничего не сказал.

Первым делом я посетил свою келью, намереваясь забрать из сундука браслет и информаторий. Тяжёлый шар на подставке взять с собой так не решился, поэтому просто сунул в дальний угол комнатки, подперев им расшатанные доски пола, да ещё и привалил сверху всяким хламом. Браслет можно было надеть на руку, но так он привлёк бы к себе внимание, а этого мне не хотелось. Поразмыслив, закрепил его на щиколотке левой ноги и поверх туго обмотал бинтом. Получилось не ахти как изящно, но балахон скрывал повязку от посторонних глаз. Только после этого отправился в старый винный погреб.

Скрипучая совсем рассохшаяся лестница уходила вниз почти вертикально до самого подвала. Хорошо, хоть, строители гостиницы предусмотрели естественное освещение в виде большого люка на крыше здания. На моё счастье, он был открыт, иначе, здесь легко можно было оступиться и переломать себе все кости при падении.

"Засевших внизу людей, иначе, как измором, взять не получится, — думал я, когда под ногами перестали скрипеть ветхие ступени, — они настроены решительно, и едва ли выйдут сами, даже если им пообещали сохранить жизнь".

Дальнейшее продвижение могло стоить жизни. Нужно было предупредить о том, что я не враг.

— Это я, Берхард! Отзовитесь кто-нибудь!

Из-за двери винного погреба послышался шёпот:

— Ты один?

— Да.

— Подойди ближе.

Дверь приотворилась, высунувшаяся оттуда рука схватила меня за плечо и одним движением зашвырнула внутрь. Через мгновение дверь снова захлопнулась.

В старом винном погребе было совсем темно, но я почувствовал, что меня со всех сторон обступили люди.

— Он действительно похож на нашего лекаря, — произнёс кто-то, предварительно пройдясь пальцами по моему лицу. — Рассказывай, что там происходит.

Не вдаваясь в подробности, я поведал им об обыске, учинённом вооружёнными людьми в приюте, и о том, что лежачих раненых вынесли из больницы. Сразу же со всех сторон посыпались вопросы:

— Что эти ублюдки с ними сделали?

— Точная численность неприятеля?

— Кто там командует?

Я начал с ответа на последний вопрос:

— Их двое. Мне известно только одно имя — барон Арман. Второй не назвался. Сказал только, что в последнем сражении командовал конницей на правом фланге. У него сбит герб с доспехов.

— Жив, значит, сукин сын… — сказал, словно сплюнул, человек справа от меня и, не найдя подходящих слов, глухо зарычал. — У многих в этой комнате есть с ним личные счёты.

Его поддержали другие:

— Что ещё ожидать от убийцы собственного брата!

— Командовал конницей. Нашёл, чем гордиться! Бездарно положил там всех своих людей и сам еле ноги унёс.

— Потому и отправил его Герберт начальником конвойной команды. На это большого ума не надо!

— Не успел сказать вам самого главного!, — пришлось повысить голос, чтобы вновь завладеть их вниманием. — Они знают, что никто из вас приют не покидал, и хотят, чтобы вы сдались добровольно. Рыцарь без герба обещал, что всем бунтовщикам сохранят жизнь.

— Ни чести, ни совести у этого ренегата нет.

— Ни одному его обещанию верить нельзя!

— Запомни, мальчик, — назидательно произнёс кто-то, — мы не бунтовщики. Герберт не имеет никаких прав на титул, который присвоил. Мы подняли восстание против его тирании, но потерпели поражение. Можешь называть нас повстанцами, но никак не бунтовщиками.

— Мне ещё было велено передать, что, если никто из вас не выйдет до того, как малый колокол прозвонит ещё раз, то… — я замолчал, вспомнив, что рыцарь без герба никаких угроз так и не озвучил.

— То что?, — немедленно откликнулся один из повстанцев. — Они обидятся и уйдут?

Следом раздался одобрительный смех.

— А вот пусть попробует нас отсюда выгнать!

— Мы уж постараемся продать свои жизни подороже!

На моё плечо легла невидимая в темноте рука, другая рука подтолкнула в сторону двери:

— Ступай, парень. Передай этому презренному червю, что мы готовы драться. Если понадобиться, то в ход пойдут зубы, чтобы сомкнуть их на вражеских глотках.

Я вышел из пропахшего плесенью и прокисшим вином погреба, понимая, что говорил с эти храбрыми людьми в последний раз. Они предпочли смерть в драке позорному пленению и теперь готовились встретить врага лицом к лицу.

"Им суждено умереть в тёмном сыром подвале, куда даже солнце не заглядывает", — подумал я и взглянул вверх, где в открытом люке виднелся кусочек синего неба и часть диска перевалившего за полдень солнца. Наверное, впервые со дня гибели Скай я так пристально смотрел на небо, отсюда из подвала, казавшееся невероятно далёким. Внезапно, моё внимание привлекло движение на краю люка. На фоне облаков мелькнула быстрая тень, и в следующее мгновение вниз полетел какой-то предмет. С глухим стуком он ударился о лестницу, отскочил в стену и, прокатившись по нижним ступеням, остановился у моих ног.

Из всех воспоминаний, это до сих пор кажется наиболее ужасным. Долгое время оно преследовало меня даже во сне. Солнечный луч пробился сквозь облака и высветил лежавшую на земляном полу отрубленную человеческую голову.

* * *

Вышедшим из приюта повстанцам солдаты из конвойной команды сразу же связывали руки и определяли в колонну по двое.

— О! Вижу, что моя весточка попала по назначению. Вы сделали правильный выбор, решив присоединиться к нашей компании, — произнёс рыцарь без герба, оглядывая покинувших винный погреб людей, —  как и было обещано, сохраню ваши никчёмные жизни.

— Расскажи об этом Рикерту!, — крикнул один из раненых. — Или ему ты ничего не обещал?

— Молчать, морды арестантские!, — рявкнул барон Арман и прошёлся вдоль строя пленных, лично проверяя крепость узлов на связывавших их руки верёвках. — Какая разница, когда было подыхать вашему Рикерту? Он всё равно был плох, и не перенёс бы дороги до Энгельбрука.

Рыцарь без герба подошёл к бледному отцу Готтарду:

— Возвращаясь к нашему спору об искусстве дипломатии, святой отец, хотел бы добавить, что слово далеко не самый сильный аргумент. Поступки гораздо убедительнее. Вы согласны?

Священник бросил взгляд туда, где лежало на траве обезглавленное тело, и пробормотал в ответ:

— Какая же это дипломатия…

— Очень эффективная, как вы смогли убедиться. Надо отдать должное сообразительности бунтовщиков. Они поняли, что дальнейшее промедление будет стоить жизни ещё кому-нибудь из их товарищей.

— Вы задумывались о том, что скажете Несотворённому Отцу, когда ваша душа покинет бренное тело?, — внезапно спросил священник. — Чем оправдаете совершённые злодеяния?

Рыцарь без герба перестал улыбаться:

— Мои грехи найдётся кому отмолить, уж поверьте. Когда его светлость, герцог Герберт объединит под своей властью всю страну, то очень многое изменит. В том числе подыщет достойного претендента на пост главы Церкви Двуединого.

— Чем это вам поможет?

— Неужели не знаете, что исповедовавшийся у самого архиепископа получает отпущение всех грехов?

Отец Готтард, в отчаянии схватился за голову и с надрывом произнёс:

— Вы циник! Нет, скорее душевнобольной человек! Вас спасёт только искренне раскаяние, иначе…

— Меня спасут острый меч и верный конь, как уже случалось не раз, — перебил его рыцарь без герба, которому, похоже, надоело общение со священником.

— Нужен лекарь для присмотра за пленными, — сообщил подошедший барон Арман, —  наш господин предупредил, что мы не можем позволить им умирать от ран по дороге.

— Я могу сам позаботиться о раненых, — поспешно произнёс отец Готтард и даже сделал шаг в сторону, становясь между мной и начальниками конвойной команды.

— Ну, уж нет!, — возмутился Арман. — Видеть каждый день эту постную рожу выше моих сил!

— Мои шпионы донесли, что здешнего лекаря зовут Берхард, — сказал священнику рыцарь без герба. — Потрудитесь отыскать и привести его сюда.

Стало по-настоящему страшно, когда этот безжалостный человек назвал моё имя. Сначала я решил не отзываться, но подумал, что он вполне был способен немедленно кого-нибудь убить, если только не увидит меня перед собой. Мысленно попрощавшись со всеми своими знакомыми, я вышел вперёд и, стараясь унять дрожь в голосе, выговорил:

— Не нужно никого искать.

— Когда мой покойный папаша давал мне отцовское напутствие, то, помимо всего прочего, говорил: бойся молодого лекаря и старого брадобрея, — глумливо проговорил барон Арман, разглядывая меня с ног до головы. — А этот сопляк только в ученики аптекаря и годится.

— Известно, что лекарь Берхард молод, — сказал рыцарь без герба, — но я не предполагал, что настолько.

— Надо его испытать, — предложил Арман. —  Я и сам немного смыслю во врачебном искусстве… Что ты будешь делать при ранении скакательного сустава?

— У человека нет такого анатомического образования, — ответил я. — вы, наверное, ошиблись.

— Всегда добавляй "ваша милость" когда обращаешься к господину барону, — недовольным тоном произнёс рыцарь без герба, — а то придётся поучить тебя вежливости, мальчишка.

— Ну, ошибся немного, — фыркнул Арман, и его толстые щёки пришли в движение. — Я раньше только лошадей лечил. Чего бы у тебя ещё спросить? Ага! Что дают выпить при желудочной хвори?

Вопрос был совершенно идиотским, но уточнять подробности болезни мне не хотелось. Вкратце назвав классификацию желудочно-кишечных заболеваний, я стал рассказывать рецептуры настоев и особенности их приготовления. Самым сложным было перевести медицинские термины на доступный для этих людей язык, и показалось, что в этом я преуспел. Оба рыцаря слушали очень внимательно, потом барон тряхнул головой и, нахмурившись, рявкнул:

— Чтоб мне сдохнуть, если я понял больше, чем два слова! Ты у кого учился, парень?

— С вашего позволения, — вмешался отец Готтард, — лекарскому делу Берхард обучался у дикарей с восточных границ. Тамошние шаманы очень сильны в приготовлении разных снадобий.

— А, ну тогда всё ясно, — успокоился Арман. — Я про дикарей слышал много разных историй.

— Мы заберём с собой ещё нескольких человек из приюта, — сказал рыцарь без герба. — Они будут грузить раненых бунтовщиков на телеги. Как только необходимость в помощи отпадёт, они вернутся обратно. Это окончательное решение, святой отец, и ничего больше обсуждать с вами я не стану.

Священник молча кивнул и посмотрел на меня виноватым взглядом, словно просил прощения за то, что не смог оградить от выпавших на мою долю испытаний.

* * *

Я не буду описывать подробности нашего путешествия в Энгельбрук. Скажу только, что оно оказалось утомительным. Легкораненым пленникам пришлось проделать весь путь пешком, а ехавшие верхом конвоиры не слишком заботились о том, что людям трудно поспевать за лошадьми. Транспорт, на котором перевозили лежачих пациентов, ранее использовался для заготовки дров, поэтому любой проезд по мощёной дороге заставлял раненых мучиться от невыносимой тряски. Тем более, что вино в качестве болеутоляющего им никто не предлагал.

Мне, по мере возможностей, удавалось облегчить участь пленников. Выражалось это в следующем: на правах лекаря, я пытался убедить конвоиров, что людям требуется больше времени на отдых. Услышав это, барон Арман сразу начинал ругаться и замолкал после тонкого намёка с моей стороны, что раненые могут и не дотянуть до Энгельбрука. Только тогда он разрешал использовать больше времени на отдых и сон. На следующий день всё повторялось сначала, и мне снова приходилось его убеждать.

За время путешествия я неплохо изучил повадки Армана и пришёл к выводу, что в его крошечных мозгах с трудом могут ужиться две взаимоисключающие друг друга идеи. С его стороны требовалось невероятное усилие мысли, чтобы совместить в своей голове какие-либо понятия. Совсем иное дело рыцарь без герба. Понаблюдав немного за ним, я выяснил, что формально конвойной командой командовал барон, но стоило рыцарю высказать своё мнение, как Арман немедленно с ним соглашался и отдавал соответствующий приказ. Что характерно, рыцарь без герба своим правом не злоупотреблял и не особо вмешивался в руководство конвойной командой.

Людей, которых воины герцога Герберта забрали из приюта, отпустили после того, как все раненые были погружены на подводы. Задержались только Клаус и Генри. Клаус не захотел бросать меня одного и, недолго думая, присвоил себе должность помощника лекаря. Генри оставил при себе сам Арман, и теперь парень помогал дородному барону спешиваться, а также подставлял спину, чтобы тот мог сесть в седло.

Пятнадцатое по счёту утро со дня выезда из Остгренца мы встретили в пределах прямой видимости Энгельбрука. Признаться, мне очень хотелось увидеть свой родной город, о котором имел представление только со слов родителей. Меня ждало некоторое разочарование, потому что столица Западных земель мало походила на прекрасный город, о котором любила вспоминать мама. Энгельбрук переживал один их самых продолжительных периодов упадка в своей истории. Не разрушенные хотя бы частично здания можно было сосчитать по пальцам, оборонительный ров вокруг крепостной стены превратился в смрадное болото.

Энгельбрук стал слишком небезопасным местом, и его покинули большинство ремесленных цехов, а оставшиеся торговцы обстряпывали свои тёмные делишки и в купеческие гильдии объединяться не желали. Раздробленность, разобщённость и разногласия — вот основные проблемы, которые стояли перед населением Энгельбрука. Фактически, город был разделён на несколько районов, не имевших единого руководства. Войска герцога Герберта заняли дворец Мост Ангелов и его окрестности, не успев навести порядок в остальных городских кварталах.

Пленных повстанцев препроводили на Ратушную площадь, где, как обещал рыцарь без герба, и должен состояться суд. По всему периметру площадь окружали солдаты, за спинами которых были видны пришедшие поглазеть жители города. Моё внимание привлекла отдельно стоявшая группа, которую, составляли хорошо одетые женщины. Стоявшие в первом ряду пленники сразу же заметили их и, насколько могли позволить связанные руки, стали подавать знаки, а находившиеся в задних рядах, выкрикивали свои имена. Женщины принялись махать руками, каждая пыталась что-то прокричать, но ничего понять было невозможно, звуки слились в звенящий высокими нотами гомон.

Находившийся неподалёку от меня повстанец ухитрился освободиться от верёвки и теперь вскинул обе руки над головами своих товарищей.

— Хвала Богам, она жива, — сказал он дрогнувшим голосом, — я уже не надеялся на встречу. Пусть, даже такую.

— Про кого вы говорите?, — спросил я, догадываясь, что по ту сторону оцепления стоят не случайные зеваки.

Повстанец обернулся, и показалось, что на его глазах блеснули слёзы.

— Моя жена. Видите тех людей? Среди них жёны, невесты и другие родственники моих соратников.

— Опустите руки, — прошептал я, заметив, что к нам уже направляется кто-то из конвоиров.

— Нет, — отказался повстанец и засмеялся радостным смехом. — Видите, как она машет мне в ответ? Мне наплевать, что сейчас сделает этот ублюдок. Главное, что мы с ней можем пообщаться, хотя бы так…

Конвоир молча врезал древком копья по рукам пленного, заорав на остальных:

— Прекратить галдёж! Живо захлопнули пасти!

Его никто не стал слушать, и тогда вперёд выехал рыцарь без герба. Он привстал на стременах и зычно крикнул:

— Если сейчас же не наступит тишина, то судебное заседание будет перенесено в Ратушу, и уже без зрителей! Всем понятно?

Эти слова возымели действие на повстанцев, и они замолчали, но все взгляды были прикованы к тому краю площади, где над толпой, словно стайка птиц, мелькали руки их женщин. Тем временем на площади появились несколько важных господ в смешных длинных одеяниях, которые один из повстанцев назвал судейскими мантиями. Возглавлял процессию сурового вида старик с толстой книгой в руках. Это оказался председатель суда, принявшийся приводить к присяге остальных членов судебной коллегии. Всё это мне объяснял тот самый повстанец, получивший удар по рукам древком копья.

— Я очень удивлён, что Герберт решил соблюсти все формальности, —  сказал он, потирая ушибленное предплечье, — даже повелел собрать коллегию шеффенов. Судя по возрасту, их избирали ещё до моего рождения. Я-то думал, что нам просто перережут глотки, а тут настоящее судебное заседание.

— Может быть, вас всех помилуют?, — предположил я.

Повстанец удивлённо на меня посмотрел и засмеялся так, будто услышал необычайно смешную историю.

— Герберт, конечно, отъявленный негодяй, но совсем не дурак. Ему не придёт в голову оставить на свободе столько врагов. Скорее всего, этот суд он устроил для того, чтобы придать своей власти вполне законный вид. Глядишь, и начнут люди забывать, каким путём он эту власть добыл.

— А каким?, — поинтересовался я, но собеседник ответить не успел.

* * *

Прозвучали звуки горна, и на широкий балкон Ратуши вышел герцог Герберт со своей свитой. По рядам пленников пронёсся едва слышный ропот, но явно недовольство никто высказывать не стал. Со своего места мне было плохо видно происходящее. В попытках разглядеть человека, печально прославившегося далеко за пределами Западных земель, я упустил момент начала судебного заседания. Председатель суда стал зачитывать длинный список злодеяний, в которых обвинялись пленные повстанцы. Перечень оказался внушительным, и в нём перечислялись практически все виды преступлений, которые только существовали.

— А я уж думал, что нас и в колдовстве обвинят, — ухмыльнулся тот же повстанец.

— Подожди, старый Улрич ещё не дошёл до конца списка. — заметил другой повстанец. — Ого! Слышали? Нам ещё и конокрадство приписали! И потраву посевов!

— Действительно, странно, — произнёс кто-то за моей спиной, — судя по всему, на нас хотят повесить изрядную сумму материального ущерба.

— А смысл?, — послышалось справа. — Наши поместья и всё имущество наверняка уже конфискованы в пользу герцога. Мы давно уже нищие.

Между тем, судья Улрич закончил оглашать обвинительный список и сразу перешёл к оглашению приговора. Повстанцы переглянулись, а некоторые даже рассмеялись.

— Милое у них правосудие…

— А ты рассчитывал на адвоката?

— Комедианты…

— Все бунтовщики и лица, оказывавшие им тайное или явное содействие, приговариваются к смертной казни. — Произнёс председатель суда и сел на своё место, давая понять, что судебное заседание подошло к концу.

На мгновение, стало совсем тихо, а потом раздался пронзительный женский крик. Какая-то женщина прорвалась сквозь оцепление и бросилась в сторону Ратуши. Солдаты попытались её догнать, но через несколько шагов остановились и не стали дальше преследовать беглянку. Она бежала очень быстро, подхватив подол длинного платья, и было совершенно непонятно, как ей удаётся не наступать на волочившуюся по мостовой ткань. Оказавшись напротив балкона Ратуши, женщина с размаху упала на колени, протянула трясущиеся руки и надрывно воскликнула:

— Проявите снисхождение, государь! Умоляю вас! Будьте великодушны!

Герцог Герберт вышел вперёд к ограждению балкона, сделал жест, призывающий к вниманию. На площади и так не было шумно, поэтому каждое его слово я слышал отчётливо:

— Безусловно, эти люди заслужили суровое наказание, и приговор им вынесли в строгом соответствии с судебным уложением города Энгельбрука. Мы должны уважать традиции наших отцов и дедов, хорошо понимавших, что такое правосудие.

При этих словах женщина издала горестный вопль, упала ничком на камни мостовой. Двое гражданского вида людей подхватили её под руки и увели. Герцог долго провожал их взглядом, потом снова обратился к собравшимся на площади:

— Я не могу ни прислушаться к мольбам, исходящим от простых людей и не желаю, чтобы начало моего правления омрачилось казнью. Но преступление нельзя оставить без наказания, и я приказываю заменить смертный приговор тюремным заключением.

Он говорил ещё что-то, но слова потонули в гомоне голосов — повстанцы стали живо обсуждать услышанное.

— Я чувствую себя, словно на представлении в дешёвом балагане! Кто эта истеричка, беспрепятственно выбежавшая сюда из толпы?

— Речь явно заготовлена заранее.

— Хуже всего другое. Люди и вправду начнут думать, что он хороший правитель, а мы шайка проходимцев.

— Да лучше бы он нас прикончил! Я не хочу гнить в тюрьме!

— Тише! Он что-то говорит про наши земельные владения!

Повстанцы замолчали, и я услышал окончание речи герцога:

— …не желаю мстить родственникам преступников и лишать их средств к существованию. Конфискаций не будет. На семьи бунтовщиков будет наложен штраф, компенсирующий военные расходы. Всем родственникам осуждённых, кто докажет свою непричастность к военной компании на стороне мятежников, штраф будет снижен вдвое. Кроме этого, с сегодняшнего дня жёны преступников могут считать себя свободными от уз брака, а невесты имеют полное право разорвать помолвку. Мои слова может подтвердить его преосвященство, епископ Лиутберт.

— Умён, сукин сын, — процедил сквозь зубы один из повстанцев.

— Вот теперь можно считать, что мы проиграли, — вздохнул другой. — За нас даже мстить будет некому.

— Опасаетесь, что семьи сразу же предадут вас?, — спросил я. — Ради возможности снизить штраф?

— Дело не в этом. Я уверен, что моя Каролайн не потребует для себя развода. И многие думают о своих жёнах так же. Для продолжения борьбы с тиранией нужны недовольные правлением Герберта, а таковых скоро совсем не останется. Он всё очень хитро рассчитал. И нас решил сослать куда подальше и большинство родственников наших против себя не настроил.

Конвоиры стали выстраивать повстанцев в колонну. Мимо быстрой походкой прошёлся человек из свиты герцога. Поискал глазами ближайшего конвоира, потом, ткнув в меня пальцем, поинтересовался:

— Это кто такой?

Услышав ответ, сказал:

— На общих основаниях, — после чего пошёл дальше по своим делам.

Подошедший конвоир ловко скрутил мне руки верёвкой и подтолкнул к остальным пленникам.

— Его-то за что?, — крикнули сразу несколько голосов.

— Вы что, не слушали приговор, бездельники?, — прозвучал ответ. — Сказано же было: "все бунтовщики и лица, оказывавшие им явное или тайное содействие". Значит, и он такой же преступник, как и вы все.

— А вот это вполне в духе Герберта, — невесело засмеялся оказавшийся рядом со мной повстанец, а потом добавил: — гордись парень, тебя причислили к лучшим представителям дворянства Западных земель.

Та же участь постигла Клауса. Единственным, кого не связали, был Генри, но завидовать ему ни я, ни мой приятель, не спешили. Постоянно находиться при бароне Армане — едва ли не худшее наказание.

* * *

Местом нашего заключения был выбран Замок-на-Острове — причудливые развалины посреди начавшего зарастать болотной травой озера. Люди рассказывали, что в прежние времена здесь стоял удивительной красоты замок, построенный каким-то очень богатым вельможей. Война Сеньоров не пощадила прекрасное творение человеческих рук, и от замка остались одни руины, которые предприимчивый герцог решил переоборудовать под тюрьму.

За основу было взято сохранившееся кольцо внутренних стен, которое продлили и полностью замкнули, образовав огромный овал. Внутри него, в два этажа выстроили камеры, двери которых выходили во внутренний двор тюрьмы. В итоге камер оказалось гораздо больше, чем узников, что косвенно свидетельствовало о том, что врагов у герцога было предостаточно. Как обмолвился один из конвоиров, строительство помещений для заключённых началось ещё до того, как войска Герберта отправились в погоню за разбитой армией повстанцев.

На момент нашего появления, тюрьма ещё не была полностью закончена, и предполагалось, что часть её помещений будут достраивать сами заключённые. Когда пленные прибыли к месту заключения, команда плотников навешивала тяжёлые, укреплённые железными полосами двери. Нам оставалась работа по разравниванию пола в камерах нижнего яруса и выносу за пределы внешней стены накопившегося после строительства мусора.

С высоты прожитых лет, могу сказать, что многое повидал в своей жизни, но более мрачного места, буквально пропитанного безнадёгой и отчаянием, видеть никогда не доводилось. Мне, выросшему в пещерах, было гораздо легче освоиться в каменном кольце, а многим повстанцам приходилось очень тяжело.

— Когда вокруг тебя каменные стены, — как-то сказал один из них, — невольно закрадывается мысль, что ты уже умер, а вся эта тюрьма представляет собой огромную братскую могилу.

Я забыл упомянуть, что начальником тюрьмы герцог поставил барона Армана, который с большим воодушевлением принял это назначение. Похоже, Герберт неплохо разбирался в людях, ведь, по словам повстанцев, лучшего кандидата на должность сторожевого пса ему было не найти. Барон старался изо всех сил, чтобы сделать нашу жизнь в тюрьме как можно более отвратительной. Не знаю, получал ли он на этот счёт какие-либо распоряжения от герцога, но и его собственной изобретательности хватало с лихвой.

Начал Арман с того, что отменил свидания с родными, которые не запрещались внутренним распорядком тюрьмы. Затем была введена система наказаний, предусматривающая изоляцию провинившегося в карцере на несколько дней без еды и питья. Ну и последним шагом стал перенос прогулки заключённых со светлого времени на сумерки. Сказать, что этот человек у всех у нас вызывал недовольство, значит, ничего не сказать. Его ненавидели не только повстанцы, но и охранники, к которым Арман относился с чуть меньшим презрением, чем к заключённым. За какую-то пару декад барон ухитрился настроить против себя абсолютно всех, и не скрывал удовлетворения этим фактом.

Не нашлось бы среди заключённых ни одного человека, который не мечтал бы как-нибудь насолить начальнику тюрьмы. Наивысшим достижением мог бы стать побег, но сделать это было совсем непросто. Охрана патрулировала внешний периметр каменного кольца и постоянно находилась на крышах верхнего яруса камер. Попытки незаметно пробраться наверх предпринимались с самого первого дня, но ни одна из них успеха не имела. Каменный пол в камерах нижнего яруса не позволял соорудить подкоп и таким образом выбраться на волю. Казалось, что никакой возможности вырваться на свободу не существует, но благодаря счастливой случайности, способ нашли. Но, рассказ об этом ещё впереди.

В тюрьме я был обычным заключённым, но продолжал выполнять обязанности лекаря. Сперва на общественных началах, а после того, как несколько повстанцев едва не умерли, отравившись некачественной пищей, Арман своим приказом утвердил меня в должности. Это избавило от необходимости выполнять тяжёлую работу и немного прибавило свободы передвижения. Что касается Клауса, то барон решил, что тюремный лекарь вполне может обойтись без помощников, и оставил моего приятеля среди пленников.

Безропотный исполнительный Генри ни разу не навлёк на себя гнев раздражительного и вспыльчивого начальника тюрьмы. За это барон оценил парня, назначив его кем-то вроде десятника над бригадой заключённых. Генри мог свободно передвигаться по территории и жил в особом помещении для надзирателей. Тому, кто плохо его знал, могло показаться, что он неплохо устроился и вполне доволен жизнью. С одной стороны, Генри был рад, что имеет возможность находиться подальше от барона, с другой стороны, тяготился этой должностью, считая, что помогает тюремщикам угнетать своих друзей.

Телесные недуги подрывали здоровье заключённых, но не они были главным врагом попавших в тюрьму людей. Уныние и начавший угасать интерес к жизни, ставили на колени, казалось бы, самых закалённых бойцов. Привыкшие сражаться, каждый день, рискуя головой, они плохо переносили однообразный быт заключения. Я был очень удивлён, когда узнал, насколько религиозны повстанцы. Суровые воины, не раз смотревшие смерти в лицо, во время молитвы напоминали кротких ягнят. Они остро нуждались в пастыре, который мог бы поддержать их душевное здоровье, помочь советом и удержать от опрометчивых шагов. По иронии судьбы, на роль такого пастыря выбрали меня, считавшегося среди повстанцев монастырским послушником. Все мои робкие попытки развеять это заблуждение ни к чему не привели. А один из повстанцев сказал так:

— Даже если ты действительно не являешься служителем Богов, Берхард, это ничего не изменит. Когда люди считают кого-либо достойным говорить от имени Вершителей человеческих судеб, значит, так тому и быть. Пойми, нам и так здесь тяжело. Многим кажется, что сами Боги отвернулись от них. Своим отказом ты перережешь последнюю ниточку, связывающую их с жизнью.

— Но, ведь, это грех… — я надеялся, что это окажется решающим аргументом.

— Дать людям надежду, помочь, излечить душевные раны. Всё это теперь называется грехом?

Возразить было трудно, но я боялся ответственности, которая готовилась на меня свалиться. Я, который сам до сих пор не смог обрести Богов в своей душе, должен был говорить от их имени. Сразу вспомнились слова из Священного писания о "ложных пастырях", ведущих в пропасть доверившихся им людей. И о том, что "сомневающийся подобен шаткому столбу, и неверие легко повалит его наземь".

— Среди этих каменных стен, — продолжал повстанец, — мы подобны самым первым людям, перед которыми Боги открыли мир. "Избрали они себе пастыря, и Боги отверзли его уста и дали через него людям Завет". Так, кажется, говорится в писании?

— Так, — согласился я.

— Вот и мы тебя избрали, Берхард. Ты — наш пастырь. Не подведи, иначе Боги действительно нас оставят.

Так я стал тюремным священником. Общение с отцом Готтардом не прошло для даром. Отсутствовали проблемы с тем, как должна быть организована церковная служба, и каковы обязанности проводящего её священнослужителя. С этим никаких сложностей не было, но я совершенно терялся, когда возникала необходимость кого-нибудь исповедовать. Выслушивать сокровенные признания от повстанцев, вдвое, а то и более, старших чем я, порой было совсем не просто. Зачастую люди рассказывали о себе такие вещи, что становилось по-настоящему страшно. Первые две ночи меня мучили кошмары, не давая ни на мгновение погрузиться в сон. Совета или помощи просить было не у кого, и приходилось самому искать ответы на вопросы, которые ставила передо мною жизнь.

Я осознавал, что не могу предложить повстанцам и десятой доли того, что они могли бы получить, общаясь с отцом Готтардом. Пришлось стать чисто символическим пастырем, к которому тянулись потому, что не имели возможности выбирать. Сами повстанцы оценивали мою деятельность положительно, и даже надзиратели признали во мне священника. Поначалу очень беспокоило, как к моей новой роли отнесётся Клаус. Уж он-то прекрасно знал, кем я являюсь на самом деле. Но мой приятель пришёл на первое же богослужение и, после того, как молебен закончился, одним из первых подошёл для благословения.

— Благословите, отец Берхард.

Я едва не бросил всё и, с трудом нашёл в себе силы, чтобы завершить все положенные обряды. В тот же вечер отыскал своего приятеля и с пылающим от стыда лицом произнёс:

— Прости меня, Клаус.

— За что?, — удивился он.

— Я же не священник. Пришлось согласиться на эту роль. Тебе совсем необязательно мне подыгрывать.

— Ты должен неплохо меня знать. Так, Берко?, — улыбнулся мой приятель.

— Какой разговор? Мы же выросли вместе.

И тут он произнёс слова, после которых я перестал сомневаться в правильности своих действий:

— Вот и я тебя хорошо знаю. Поэтому и подошел просить благословения.

— Ты меня очень смутил тогда. Пожалуйста, вне богослужений, не называй меня отцом Берхардом.

— У тебя что-то с ушами, Берко?, — засмеялся Клаус. — Наверное, прихожане слишком громко пели гимны Богам!

* * *

Барон Арман не оставил без внимания мой новый статус. На следующий день после того памятного богослужения, две надзирателей привели меня в его кабинет. Тогда я впервые вышел за пределы тюремного кольца и был удивлён, насколько неуютными и мало приспособленными для обитания были помещения, занимаемые охранниками.

"Да эта тюрьма ничуть не лучше нашей", — решил я, разглядывая неумело нанесённую штукатурку, которая скорее подчёркивала, чем скрывала кривизну стен.

Кабинет начальника был обставлен скудно, даже по меркам приюта в Остгренце. Приличного кресла там не оказалось. Арман восседал на сколоченном из толстых досок стуле, покрытом звериными шкурами. Единственным украшением кабинета были приколоченные к стене большие оленьи рога.

— А ты даже здесь ухитряешься сделать карьеру, — произнёс барон, оглядев меня с ног до головы. — Ещё недавно был простым лекаришкой, а стал божьей прислугой. Глядишь, и до архиепископа когда-нибудь дорастёшь.

Собственная шутка настолько понравилась начальнику тюрьмы, что он долго не мог унять смех, тряс головой от восторга и утирал выступившие на глазах слёзы. Смеяться он прекратил так же внезапно, как и начал, после чего вперил в меня тяжёлый взгляд и сказал:

— Значит так. Слугой господним, тебя пускай считают бунтовщики, а для меня ты такой же отвратительный ублюдок, как и все остальные. Понятно?

— Да, ваша милость.

Я не собирался с ним дискутировать на эту тему, тем более что сам не считал себя истинным служителем Богов.

— В твоих интересах быть со мной откровенным и ничего не утаивать. Иначе твоя никчёмная жизнь может очень сильно осложниться. Понятно?

— Да, ваша милость.

— Хорошо. Тогда рассказывай, о чём тебе рассказывают бунтовщики на исповеди.

Я подозревал, что рано или поздно этот вопрос всплывёт, поэтому был готов отвечать, не задумываясь, но на всякий случай, спросил:

— Что именно интересует господина барона?

— Всё!, — рявкнул Арман.

"Похоже, он думает, будто застал меня врасплох. Ошибаетесь, господин барон".

Для начала я взялся перечислять все любовные похождения повстанца по имени Макс. Любвеобильный молодой человек не столько исповедовался, сколько с упоением вспоминал о времени, проведённом с очаровательными девушками. На память я тогда не жаловался, поэтому вывалил в уши начальника тюрьмы весь рассказ без каких-либо сокращений. Другой повстанец признался в том, что перед боем испытывает неодолимый страх быть проткнутым пикой. Он очень натурально описывал свои ощущения, с дрожью в голосе говоря о холодном и остром наконечнике, скользящем между рёбер к сердцу. Стараясь передать все интонации, я приукрасил, как мог, эту жуткую историю, и барона, кажется, проняло.

— Хватит!, — остановил он меня. — Что это за бред?

— Это содержание исповеди, — с серьёзным лицом ответил я. — С вашего позволения, я продолжу?

— Нет. — мрачно отказался Арман. — В следующий раз будешь докладывать только самое важное. Не злоумышляет ли кто-нибудь против его светлости. Понятно?

— Да, ваша милость, — снова ответил я, а потом не удержался и добавил: — Осмелюсь напомнить господину барону, что все, кто у меня исповедовался — бунтовщики. Они не могут не злоумышлять против его светлости.

Арман долго обдумывал эту глубокую мысль, после чего согласился:

— Действительно… Они все злоумышляют… Так, скажи мне, что они хотят сделать?

— Они хотят свергнуть его светлость —  кротко сообщил я.

— А сбежать они хотят?

— Нет. Только свергнуть его светлость.

Мозг начальника тюрьмы очень долго пытался переварить содержавшееся в ответе противоречие. Наконец, Арман сдался, вяло махнул рукой и произнёс:

— Пошёл прочь.

* * *

У тебя, мой преемник может сложиться впечатление, будто на тяготы тюремного заключения меня не коснулись. Да, я не занимался тяжёлой работой, не ворочал неподъёмные камни, не копал землю. Я, всего лишь, облегчал людям телесные и душевные страдания, сопереживал каждому узнику, и личное горе каждого из них становилось и моим горем тоже. Это было нелегко. Мне оставалось только молиться и надеяться на лучшее. Хочется верить, что все мы с честью выдержали ниспосланные свыше испытания. И тогда Несотворённый Отец дал нам шанс покинуть узилище.

В тот ничем не примечательный день охранники позвали меня помочь получившему травму заключённому. Произошло это в одной из камер нижнего яруса, где Арман намеревался оборудовать ещё один карцер. Их и так в тюрьме было два, но ни один не пустовал даже полдня. На нижнем ярусе пленным повстанцам приходилось ворочать тяжёлые камни, чтобы выровнять поверхность пола. Ежедневно кто-нибудь получал различные повреждения, и я едва успевал готовить примочки и целебные мази.

Охраннику было не положено заходить в помещение, где находилось более одного заключённого, поэтому он остался снаружи, оставив открытой дверь. Оттуда раздавались чьи-то протяжные стоны, заставившие меня поспешить внутрь. И без того небольшое окно было наполовину закрыто горой строительного мусора, так что я не сразу разглядел лежащего возле груды каменных блоков заключённого. Он снова застонал, и в этих звуках почудилось что-то знакомое.

— Берко, — едва слышно прошелестел голос моего приятеля в промежутке между стонами, — со мной всё в порядке.

— О! Да у вас здесь серьёзное повреждение!, — громко сказал я, пока глаза привыкали к сумраку. — На ногу наступить можете?

— Ой, как больно!, — дурным голосом заверещал Клаус и сказал на ухо: — Я кое-что здесь нашёл.

— Похоже на вывих. Здесь больно?

Мой приятель весьма натурально изображал нечеловеческие страдания, а сам потихоньку показал мне чашеобразное углубление в полу, выложенном из больших обтёсанных камней. В центре углубления находилось отверстие не более десяти дюймов диаметром. Мне оно не показалось интересным, но Клаус взял маленький камешек и бросил туда. Раздавшийся звук позволил предположить, что под полом камеры находится пустота. Я приблизил лицо к отверстию и почувствовал движение воздуха, сырого, пахнущего болотной водой. Клаус подвинул плоский каменный блок, закрывая отверстие, и шепнул:

— После поговорим.

Тем же вечером я воспользовался свободой передвижения и отправился навестить "больного".

— Нам крупно повезло, — сказал Клаус, убедившись, что дверь камеры закрыта, и нас никто не подслушивает. — Я наткнулся на какую-то подземную полость. Надеюсь, удастся через неё сбежать из этого весёлого местечка.

— Каким образом?

— Надо попробовать расширить дыру в полу. Может быть, получиться вынуть часть камней.

— Допустим. С чего ты решил, что из подземной полости мы попадём за пределы тюрьмы?

— Оттуда гнилой водицей тянет, Берко. Значит, где-то есть выход к озеру. Смекаешь?

— Допустим…

— Чего ты заладил: "допустим, допустим", — передразнил Клаус. — Не нравится, так предложи что-нибудь сам!

— Не сердись. Идея неплохая. Но есть несколько спорных моментов. Первое: это помещение планируется под карцер, поэтому там не будет постоянного обитателя. Придётся вести себя так, чтобы регулярно получать наказания, либо посвятить в наш план ещё нескольких человек. Второе: нужны инструменты для расширения дыры. Они все на учёте, поэтому добыть их будет непросто. И третье: расширение дыры — слишком шумное дело, и скорее всего, привлечёт ненужное внимание.

— Умеешь ты испортить настроение, — проворчал мой приятель, но возражать не стал.

— Предлагаю поговорить с повстанцами. Одним нам с тобой всё равно не справиться, а их наверняка заинтересует дыра в полу.

— Ладно, поговори, — согласился Клаус. — Они, конечно, не без спеси по отношению к простым людям. Но не посвятить их в наш план было бы нечестно.

* * *

Первым делом я рассказал о находке Маркусу. Этот человек пользовался авторитетом среди остальных заключённых и был одним из немногих, на кого никогда не повышал голос барон Арман. Маркус внимательно меня выслушал, но вопросы задавать не торопился. Прежде всего, он попросил уточнить, где находится это место, затем под надуманным предлогом взобрался на верхний ярус камер и провёл там немало времени. Мне показалось, что он что-то вычисляет, сверяя своё местонахождение с уцелевшими постройками замка и положением солнца в небе. Я предположил, что это информация его не заинтересовала, и поделился своими выводами с Клаусом.

— Сами справимся, — заявил мой приятель. — Не маленькие. Мне бы только инструмент подходящий раздобыть. Я запомнил, куда они его складывают после работы. Постараюсь что-нибудь стащить.

К нашему разговору Маркус вернулся только через день. Как бы невзначай подошёл ко мне во время обеденного перерыва.

— Извини, что не доверял тебе Берхард, — негромко произнёс он, — хоть, мы и признали тебя в качестве нашего духовного отца, но в таком деле проверка никогда не бывает лишней. Всё-таки речь идёт о жизнях людей.

— Я не понимаю.

— Видишь ли, нам было нужно убедиться, что ты действуешь не по наущению Армана. Приходиться быть осторожным, потому что на нашей грядке уже завёлся червячок. Похоже, что начальник тюрьмы стал знать о нас гораздо больше, чем раньше. Если бы здесь верховодил Фастред, то я бы нисколько не удивился. Барон не слишком расторопен, и едва ли это его инициатива.

— Простите, а чьё имя вы сейчас назвали?

— Я рад бы никогда не слышать этого имени, — при этих словах Маркус скривился и сплюнул, словно на его языке скопилась горькая слюна, — не то, чтобы произносить. Так зовут одного из самых отвратительных негодяев, когда-либо рождённых женщиной. Ты уже имел счастье с ним свидеться. Не думаю, что такая встреча может хоть у кого-нибудь оставить приятные воспоминания.

— Так это он… — перед мысленным взором мелькнули доспехи со сбитым гербом, и я непроизвольно коснулся того же места на одежде.

— Именно, — подтвердил Маркус, проследив за моим жестом.

— А что же он такого совершил?

— Лучше спроси, каких гнусных преступлений он не совершал, и я буду испытывать затруднения с ответом. Чтобы ты знал, с кем имеешь дело, я вкратце поведаю историю его жизни. Когда-то он был нашим товарищем по борьбе с узурпатором Гербертом. Вместе со своим старшим братом, наследником графского титула одной из старейших и уважаемых в Западных землях семей. Никто и не предполагал, насколько Фастред завидует брату и сам мечтает о титуле. Герберт постоянно пытался через оставшихся в стороне от восстания дворян вносить в наши ряды раздор и смуту. Ему удалось убедить нескольких рыцарей сложить оружие и прекратить борьбу.

Но самой его крупной победой было привлечение на свою сторону Фастреда. Я не знаю, что было обещано этому тщеславному негодяю, но, похоже, что речь шла о графском титуле. Иначе трудно объяснить, почему вдруг отряд под командованием его старшего брата внезапно угодил в хорошо подготовленную засаду. Не уцелел никто. Прямых доказательств предательства у нас не было, но кое-какие слухи из стана врагов просочились. Отец братьев, старый граф Болдер, видимо, знал своего младшего сына как никто другой, и поэтому слухам поверил сразу. Он лишил Фастреда родительского благословения и проклял его имя перед церковными вратами. Такой обряд не даёт возможности передачи титула от отца к сыну. Со смертью графа их древний род будет считаться прерванным.

— Я помню, что рыцарь без герба сказал, что сам отрёкся от своей семьи.

— Теперь-то ты знаешь правду. Возможно, Герберт уже предложил ему что-нибудь взамен графской короны, иначе бы Фастред так рьяно не относился к службе. Подозреваю, что именно он внедрил сюда соглядатая.

— И вы думали, что это я?

— Нет. Скорее всего, это кто-то из недавно прибывшей партии заключённых. Поначалу мы решили, что поймали кого-то из наших. Вскоре выяснилось, что к повстанцам они не имеют никакого отношения. Какие-то проходимцы и даже один фальшивомонетчик.

Мне сразу стало понятно, о ком он говорит. Недавно в тюрьме появился странный тип. Любое его перемещение по территории сопровождалось тихим мелодичным звоном. А дело обстояло так, что на его одежду было нашито множество монеток. Надзиратели сразу предупредили остальных заключённых о невозможности использования этих монет в качестве платёжного средства. Все фальшивки изготовил ушлый паренёк — подмастерье Цеха медников, чьим промыслом была выплавка различных сплавов.

Он ухитрился выделить из руды металл, очень похожий на серебро и наделал из него денег с профилем герцога Герберта. Они тогда только-только стали входить в оборот. Фальшивомонетчика отловили и отправили в тюрьму, а монеты закрепили на его одежде, чтобы все видели, в чём состояло преступление. Каждое утро один из надзирателей занимался тем, что пересчитывал металлические кругляши. Качество подделки было очень высоким, поэтому тюремные власти опасались распространения фальшивок в тюрьме и за её пределами.

— Возможно, вместе с ними в тюрьму отправили шпиона для тайной слежки. — продолжал лидер повстанцев. — Или даже не одного. На твой счёт тоже были опасения. Неопытным молодым людям легко задурить голову. Арман мог использовать тебя втёмную.

— Это как?

— Не раскрывая своих истинных намерений, — усмехнулся Маркус. — Хочу сразу тебе сообщить, что ты и твои друзья вне подозрений. Только передай тому крепкому парню, Клаусу, кажется, что пытаться своровать лом на виду у охраны очень неразумно.

— Вы и об этом знаете?, — удивился я.

— Ещё бы. Мои ребята едва успели отвлечь стражу. Так что, пусть Клаус не гордится своей ловкостью, так ему и скажи.

— Вы за нами следили…

— Пришлось. Теперь о деле. Твои сведения подтвердились. Под нами действительно есть целая сеть тоннелей, проложенных под замком на разной глубине. Часть из них отыскали люди Герберта и засыпали во время строительства тюрьмы. Я не знаю, что за дыру обнаружил Клаус, надеюсь, она действительно связана с уцелевшими тоннелями. Мне даже удалось опустить туда грузик на нитке и измерить глубину. Судя по всему, толщина верхнего свода тоннеля не менее трёх футов, а диаметр самого тоннеля около пяти футов.

— Можно пройти, пригнувшись.

— Я был бы рад и гораздо меньшему. Если для того, чтобы обрести свободу, нужно ползти, как змея, то выбирать не приходится. Согласен?

— Да.

— Вот и славно. Но есть одна проблема.

— Вы не знаете, куда ведёт тоннель?, — предположил я.

— Это не самое главное. После тщательного осмотра дыры выяснилось, что она пробита в монолитном каменном блоке. Размеры его таковы, что выворотить без применения больших рычагов и конной тяги практически невозможно. Сам понимаешь, что нам здесь такого не добыть.

— Что же делать?

— Кое-кто из наших знаком с горным делом. Они предложили забить в дыру деревянный кол и поливать его водой до тех пор, пока дерево не набухнет и не разломит камень.

Мне сразу стал ясен недостаток этого плана.

— Вряд ли. Давление от разбухающей древесины будет передаваться равномерно во все стороны и едва ли достигнет значений, способных разломить камень.

Не скрывая удивления, Маркус оценивающе на меня посмотрел и сказал:

— А ты получил хорошее образование, Берхард. Я интуитивно почувствовал, что такой способ не сработает, но не мог внятно объяснить почему. Можешь подкинуть свежую идею?

— Попробую немного видоизменить вашу. Надо сделать пропилы в стенках дыры и забить туда деревянные клинья. Тогда будет шанс, что после поливания водой, они расколют камень.

— Было бы еще, чем пилить, — вздохнул Маркус. — Ладно. Будем пока копить идеи. Мои ребята замаскируют дыру, а ты предупреди Клауса, чтобы вернул лом на место. Не стоит давать Арману повод устраивать внеплановый обыск среди заключённых.

На том и расстались. Маркус отправился грузить на подводу камни, вынесенные из камер, а я пошёл искать своего приятеля. К моему удивлению, он легко согласился вернуть украденный лом. Зная его упрямый характер, я предположил, что Клаус что-то не договаривает. И он сознался, что уже попробовал выломить камень с пробитой в нём дырой, но потерпел неудачу.

— Слишком тяжёлый, — вздохнул Клаус. — Одному не справиться, а ещё один лом вряд ли удастся стащить. Хотел было попробовать долбить…

— Не вздумай!, — возмутился я. — Если стража узнает, то не видать нам свободы.

— Нам и так её не видать. — уныло произнёс мой приятель. — С этим камнем ничего нельзя поделать.

— Не отчаивайся, я что-нибудь придумаю. Обещаю.

— Хорошо бы…

* * *

Выполнить данное Клаусу обещание оказалось нелегко. Я перебрал множество вариантов и, в конце концов, пришёл к выводу, что Маркус прав. Мускульной силы даже нескольких человек не хватит на то, чтобы сдвинуть с места камень. Но сдаваться не хотелось, и в голову лезли совершенно фантастические идеи по поводу побега из тюрьмы. Пару раз я встречался с Маркусом, который не переставал надеяться, что у меня возникнет реально осуществимый план, но обрадовать его было нечем.

Тем временем помещение, в котором находилась дыра, очистили от камней, и Арман объявил об открытии нового карцера. Он очень любил сообщать заключённым обо всех нововведениях, касавшихся, главным образом ужесточения тюремного режима. Первым, кому "посчастливилось" угодить в новый карцер, был ни кто иной, как мой приятель. Подозреваю, что проштрафился он нарочно, лишь бы снова попасть туда. Эта дыра в полу оказывала на него такое же воздействие, как кусок мяса на голодного пса. Однажды Клаус признался, что исходящий из дыры запах гниющих растений стал у него ассоциироваться с воздухом свободы.

Чтобы в тайну нового карцера не смогли проникнуть посторонние, повстанцы регулярно нарушали тюремный режим, и кто-нибудь из них постоянно там находился. Не исключено, что здесь не обошлось без подкупа стражи, потому что повстанцев сажали исключительно в этот карцер. Когда туда попадал Маркус, он сразу же жаловался на ухудшение здоровья и требовал, чтобы к нему привели лекаря. Арман разрешал, и это позволяло мне поговорить с лидером повстанцев без свидетелей.

— Мы спросили совета у знающих людей, — сказал однажды Маркус. — Они предлагают не трогать этот камень, а попытаться по одному доставать более мелкие, расположенные рядом с ним. Таким образом, можно будет разобрать верхнюю часть свода тоннеля. Как тебе такая идея?

— Снова красть лом?

— Можно и не красть. — улыбнулся Маркус. — За очень большие деньги, один из надзирателей согласился пронести в тюрьму два небольших удобных лома. На днях они будут у меня.

Я прошёлся по карцеру, прикинул размер камней, окружающих тот, в котором была дыра, и согласился, что подобный вариант осуществить возможно. План не отличался безупречностью, о чём я и поведал Маркусу:

— Трудность состоит в том, что вынутые каменные блоки придётся куда-то прятать. Каждое утро карцер осматривают надзиратели. Либо придётся всех их подкупить, либо научиться делать камни невидимыми.

— Умеешь ты испортить настроение, — протянул лидер повстанцев, не догадываясь, что именно это я как-то раз слышал от своего приятеля.

— Извините, не хотел вас расстроить.

— Ничего… Вот поэтому я и приношу тебе на экспертизу все наши идеи. — Маркус задумался. —  А если мы будем сразу же дробить вынутые камни на части и сыпать куски в эту дыру?

— Тогда уж лучше укладывать куски на место вынутого блока, чтобы создать видимость ровного пола.

— Можно и так.

— Не боитесь, что из карцера будут доноситься подозрительные звуки?

— С этим как-нибудь справимся, — отмахнулся Маркус. — Чуть ли не треть надзирателей и так получает немалые суммы за то, что они закрывают глаза на некоторые нарушения с нашей стороны. Достаточно будет приплатить паре-тройке стражников, заступающих в ночное дежурство, чтобы они не обращали внимания на посторонний шум.

— Тогда может сработать.

— Вот и я так думаю.

* * *

Спустя несколько дней, вопреки обычному распорядку, Арман приказал собрать всех заключённых во внутреннем дворе. Никто не догадывался, с чем это связано, но зная характер начальника тюрьмы, можно было предположить, что нас ждут очередные неприятности. Узникам приказали выстроиться в несколько рядов в той части внутреннего двора, которая была максимально удалена от ворот. На крышах второго яруса камер рассредоточился отряд лучников. Похоже, барон опасался каких-либо организованных действий со стороны заключённых.

Сам он находился на балконе одной из полуразрушенных башен, примыкавших к тюремным постройкам. Вместо барона, общим построением сегодня командовал старший надзиратель Олберик. По слухам, он был потомственным тюремщиком. Несколько поколений мужчин его семьи посвятили свою жизнь служению в разного рода тюремных учреждениях. Олберик имел влияние на вспыльчивого и не слишком образованного Армана. Именно благодаря старшему надзирателю, барону удалось решить проблемы, с которыми он никогда не смог бы справиться самостоятельно.

Надзиратели вывели в центр двора связанного человека с надетым на голову мешком. Когда его сняли, взорам присутствующих предстал хорошо знакомый тюремщик. Не помню точно, в чём состояли его обязанности, да это и не важно. Сам факт, что в тюремной администрации возникли какие-то разногласия, вызвал оживлённый интерес у заключённых.

Старший надзиратель Олберик дождался, когда схлынет первая волна разговоров по поводу увиденного, вышел вперёд и громко произнёс:

— С сегодняшнего дня этот человек больше не принадлежит к охране тюрьмы. Отныне он будет считаться таким же преступником, как и вы.

— А чего он натворил?, — выкрикнул кто-то из заключённых.

— Наверное, пиво господина барона выхлебал. — послышалось из толпы.

Все знали о пристрастии Армана к выпивке, и по рядам тут же пронёсся смех.

Олберик поднял руку, требуя внимания:

— Этот человек оказался пособником злоумышленников, решивших организовать побег. Для осуществления дерзкого плана, он пытался пронести через пост охраны не предназначенные для использования в тюрьме инструменты.

Стоявший чуть поодаль тюремщик продемонстрировал всем небольшой, всего пару футов длиной ломик, один конец которого был изогнут и расплющен.

— Вы все и так должны благодарить его светлость, герцога Герберта за оказанную милость. Все смертные приговоры были заменены на тюремное заключение. Возможно, его светлость когда-нибудь помилует всю вашу гнусную шайку, но для этого у него должны быть веские основания. Смирение, признание своей вины и полное раскаяние способны вернуть вам свободу, а никак не попытки подкупа должностных лиц и подготовка к побегу. Но один из вас уже сейчас сможет обрести долгожданную свободу. В моих руках приказ о помиловании и восстановлении в правах. Здесь оставлено пустое место для имени. Тому, кто изобличит злоумышленников, его милость, барон Арман позволит собственноручно вписать туда своё имя. Пускай, этот человек выйдет сюда, к нам, и докажет, что и среди преступников есть честные люди.

При упоминании начальника тюрьмы, почти все присутствующие посмотрели в его сторону, и барон с важным видом кивнул. Вполголоса обсуждавшие ситуацию повстанцы замолчали, а стоявшие отдельно заключённые, попавшие сюда по другим причинам, наоборот, оживились. Едва ли не половина из них замахали руками, стараясь изо всех сил обратить на себя внимание, засвистели. Всем им очень хотелось сорваться с места и броситься вперёд, но вооружённая стража не торопилась их пропускать.

Я заметил, как внимательно разглядывает старший надзиратель ряды повстанцев. На какое-то мгновение его взгляд остановился на мне, а потом скользнул дальше. Он, словно бы нащупывал малейшие, только ему одному известные признаки, по которым можно было судить о желании сотрудничать. Закончив осмотр, старший надзиратель повернулся в сторону башни и покачал головой. Наверное, Арман подал какой-то знак, потому что стража сместилась от повстанцев в сторону остальных заключённых и стала оттеснять их к камерам.

— Очень жаль. — произнёс старший надзиратель, когда двор покинули выкрикивавшие просьбы и проклятия люди. — Никто не нашёл в себе мужества выдать грызуна, собиравшегося рыть себе нору. Этот мелкий вонючий зверёныш должен знать, что мы следим за каждым из вас. Рано или поздно его трясущиеся от страха лапки угодят в капкан. Один из вас мог сегодня выйти на свободу, но не сделал этого. Возможно, что его просто обманули, или запугали. Не нужно бояться. Шанс вернуть себе свободу ещё есть.

После этого всем приказали разойтись по камерам. Я опасался за судьбу Маркуса и был несказанно удивлён тем, что его ещё не схватили. В несговорчивость бывшего надзирателя, не выдавшего заказчика, верилось плохо.

"И если лидера повстанцев не взяли под стражу сразу же после общего построения, — подумалось мне, — значит, тюремные власти хотят выяснить, с кем из узников он наиболее тесно общается".

Я подавил в себе желание немедленно переговорить с Маркусом и отправился совершать ежедневный обход числившихся больными заключённых. Так как отдельного лазарета в тюрьме не было, то им разрешалось постоянно находиться в своих камерах. На общих построениях больные не присутствовали, но новостями интересовались живо, поэтому мне каждый раз приходилось пересказывать речь старшего надзирателя следующему пациенту.

Произнося, в очередной раз "мелкий вонючий зверёныш", я вдруг понял, что эти слова не могли адресоваться Маркусу. Даже барон Арман, большой любитель сквернословить, разговаривал с ним вежливо и не допускал фамильярного обращения. Тем более, этого не мог себе позволить старший надзиратель. По всему выходило, что тюремная администрация не знала, для кого предназначалась "посылка", которую так и не доставил нерасторопный тюремщик. Сам по себе, такой вариант развития событий был вероятен.

Второпях завершив обход, я поспешил к Маркусу. Внешне он был спокоен, даже улыбался, но по голосу я понял, что сильно раздосадован неудачей.

— Жаль, что всё так получилось, Берхард. Подобный шанс нам выпадет ещё нескоро.

— Я так понял, что про вас тюремщикам ничего не известно.

— Да. Я не настолько глуп, чтобы общаться с тем кретином напрямую. У нас был посредник, тоже из тюремного персонала. Он вовремя отсюда скрылся, когда почуял опасность. Тоже большая потеря для нашего дела. Через этого человека мы передавали письма на волю.

— А как так получилось, что надзиратель не смог пронести ломики в тюрьму? По-моему, их несложно было спрятать в одежде.

— Сколько-нибудь мыслящему человеку, несложно, — с иронией произнёс Маркус. — Я не знаю подробностей, но кто-то из тюремщиков обмолвился, будто бы он проносил их через пост охраны, просто держа в руках.

— Идиот, — вырвалось у меня.

— Так и я о чём говорю. Он даже внятного объяснения своим действиям не смог придумать. К сожалению, только таких людей и можно использовать. Больше никто не согласился, ни за какие деньги.

— И многим предлагали?

— Были несколько кандидатур. Но у каждого из них инстинкт самосохранения пересилил жадность. Больше всего я сожалею о посреднике. Его очень трудно будет заменить.

— Вы же сказали, что кандидатуры были.

— Нет, Берхард, они не годятся. Недостаточно изворотливы и умны.

— Может, Генри сможет нам помочь? Он надёжный друг, я его хорошо знаю.

— Может быть, — задумчиво произнёс Маркус. — Пускай, пока побудет в резерве. А мы будем по-прежнему сторожить тайну карцера и ждать удобного случая, чтобы заполучить нужный инструмент.

— Да, — согласился я, — без инструмента нам те камни не выворотить.

— Ещё бы нам пригодился какой-нибудь сказочный великан, — усмехнулся лидер повстанцев.

* * *

Доклад, подготовленный братом Изидором, суммировал отчёты нескольких человек, ответственных за аппаратную охрану периметра. Архиепископ начал со сводки ложных срабатываний охранной сигнализации. По каждому такому случаю назначалось следствие, результатом деятельности которого становилась отдельная объяснительная записка, подробно описывавшая ситуацию. Бегло просмотрев стопку объяснительных за интересующий его период времени, Берхард принялся сортировать бумаги по территориальному признаку.

Получившаяся в итоге карта ложных срабатываний, на первый взгляд, не могла дать никакой пищи для размышлений. Если бы не одно обстоятельство. В одном из районов монастыря ложные срабатывание отсутствовали полностью. Это был участок стены со стороны обрывистого склона холма и прилегающая к стене внутренняя территория. Там находились склады с запасами продовольствия на случай неурожая или длительных военных действий.

Представить, что кто-то из монастырской братии полезет воровать со склада мешки с зерном, или копчёные окорока, архиепископ не мог. Тем не менее, системами охраны на складах существовала, и, хотя бы раз в год она должна была сработать. Просто так, без всякого повода, как это случалось в других частях монастыря. Берхард вызвал секретаря и потребовал поднять архивы за последние несколько лет. В прошлом году на складах ничего не происходило, как и в позапрошлом, а вот три года назад ложные срабатывания сигнализации имели место. Их количество даже превышало средний показатель по всему монастырю раза в три.

— Что же такого произошло?, — вслух удивился Берхард. — Можно предположить, что аппаратура была неисправна, и её починили. Тогда число ложных срабатываний должно вернуться к среднему уровню, но не исчезнуть вовсе. Если, конечно, у нас не завёлся гениальный специалист по сигнализациям.

Архиепископ открыл штатное расписание и выяснил, что последние три года сигнализацией на территории складов ведал один из младших братьев Ордена по имени Фарамонд.

"Впечатляющие успехи, — подумал Берхард, — и всего за три года. Такой бесценный опыт следует распространить на весь монастырь. Неплохо бы навестить этого кудесника. Но не сразу. Для начала я пройдусь по верхнему краю стены".

Возвышавшиеся над обрывом фасы монастырского замка всегда считались неприступными, и по этой причине большого внимания охране данного участка стены не уделялось. За всю историю монастыря, неприятель ни разу не пытался вести осаду с этого направления. Удобная позиция для лучников позволяла оборонявшим монастырь воинам беспрепятственно обстреливать осаждающих. Ни одна штурмовая лестница не смогла бы достать до верхнего края стены, а размещение осадных машин среди тесно застроенных городских кварталов представлялось очень затруднительным. В мирное время стена над обрывом охранялась патрулём, который проходил вдоль верхнего края шесть раз в сутки. Это считалось вполне достаточным для обеспечения безопасности данного участка периметра. Технические средства сигнализации там не применялись вовсе ввиду дефицитности оставшегося со времён Древних оборудования.

Архиепископ поднялся на стену и прошёлся вдоль её края, обратив свой взгляд на лежавший у подножия холма город. Отсюда, почти с высоты птичьего полёта, Остгренц напоминал витрину лавки пекаря. Там по большим праздникам предлагались десятки разнообразных пряничных домиков. Каждый из них был украшен узорами из глазури и разноцветными конфетами. Особо изобретательные кондитеры ухитрялись собирать из пряников копии монастырского замка, пользовавшиеся большим спросом у детей.

Берхард наклонился над краем стены, рассматривая каменную кладку. Не обнаружив ничего подозрительного, он достал небольшой лазерный дальномер и принялся измерять расстояние до земли. Ведя прибор вплотную к верхнему краю стены, архиепископ внимательно следил за его показаниями. Он не знал, что именно ищет, но крайне редко подводившая интуиция заставляла вновь и вновь делать измерения. Внезапно дальномер показал половину расстояния до земли. Берхард сделал отметину на камне и стал изучать поверхность стены с помощью мощного бинокля.

"Всего лишь выступ камня, ничего особенного. Пойдём дальше".

Наткнувшись ещё на несколько неровностей, он заметил нечто интересное. На высоте пятнадцати футов над землёй, между каменными блоками в стене торчал странный металлический предмет. Достав бинокль, архиепископ выставил максимальное увеличение, зная, что в этом случае придётся пожертвовать чёткостью. Больше всего подозрительная находка напоминала помятое и согнутое ушко гигантской швейной иглы.

— Никогда такого не видел, — произнёс вслух Берхард. — Металл без ржавчины, поверхность матовая, не блестит. Подозрительная вещица. Паутина какая-то на ней висит.

Вскоре обнаружилось ещё одно "игольное ушко". Оно находилось чуть выше и в стороне от первого. Местонахождение третьего архиепископ вычислил самостоятельно и удовлетворённо улыбнулся, когда нашёл его с помощью дальномера. От напряжённого всматривания, у Берхарда стали слезиться глаза, после чего он убрал надоевший бинокль в футляр. Всего в поверхности стены оказалось семь металлических предметов. Последний из них прятался от посторонних глаз на стыке стены и одной из малых башен. При желании, его можно было даже потрогать руками. Сквозь проушины проходила тонкая нить, вид которой не внушал доверия.

"Видимо, нить служит для продергивания веревки, обеспечивающей подъем наверх. Скорее всего, для этого "игольные ушки" и вбиты в стену. И в том, что изготовил их не деревенский кузнец я готов поклясться чем угодно. Без специальных приспособлений сделать такое невозможно. У того, кто хоть раз видел созданные Древними предметы, сомнений по поводу их происхождения не возникнет. Как ни пытается Орден взять под контроль всё, что осталось после Древних, рано или поздно всплывают технологии, о которых нам не приходилось слышать раньше. Хуже всего то, что я не знаю, когда и кем на стене было закреплено приспособление для подъёма. И воспользовались ли им по прямому назначению? Будем исходить из худшего — в монастырь проник весьма искусный в своём деле шпион. Как бы хитёр и осторожен он ни был — всё равно должен остаться какой-нибудь след. Будем искать".

По пути на склады архиепископ зашёл в Технический отдел к Главному специалисту по охранным системам.

— Скажите мне, брат Каспар, возможно ли полностью исключить неполадки в нашей сигнализации, в том числе её самопроизвольное срабатывание?

— Я же принёс извинения за тот ночной переполох, монсеньор, — вздохнул монах, — вины своей не отрицаю и готов понести наказание.

— Дело не в этом, брат Каспар. Просто ответьте на вопрос.

— Система, отслеживающая проникновение на охраняемую территорию, собрана из разнородных элементов, что не может не сказываться на её надёжности, — грустно произнёс монах, — возникающие в общем контуре помехи неизбежно вызывают самопроизвольные срабатывания сигнализации. Полностью исключить это мы не в состоянии.

— А если я вам скажу, что в монастыре есть место, где сигнализация не включается внезапно посреди ночи.

— Боюсь, что такое возможно только в случае её поломки. — сказал брат Каспар и, немного подумав, добавил: — или занижения чувствительности датчиков. Но это не может остаться незамеченным. Я периодически запускаю общий тест контура и ни разу не обнаружил ничего подобного.

— Я приглашаю вас прогуляться вместе со мной до продовольственных складов, — предложил архиепископ. — Именно там находится уникальная сигнализация, последние три года не дающая сбоев. Этот подозрительный факт нуждается в тщательном изучении. Вы, да я — вот уже и комиссия по проверке охранных систем. Возьмите с собой необходимую аппаратуру.

Обслуживающий персонал на складах был невелик — два кладовщика и брат Фарамонд, кроме сигнализации отвечавший также за вентиляцию. К нему и направились комиссия, состав которой по инициативе брата Каспара увеличился до трёх человек. Третьим стал приписанный к Техническому отделу послушник. Ему доверили нести сумку с измерительными приборами.

Выглядел брат Фарамонд заспанным, как будто только что встал с постели, хотя время было самое, что ни на есть рабочее. Увидев, кто пожаловал в его комнатушку, он моментально стряхнул с себя остатки сна и едва не впал в ступор, когда услышал вопрос о сигнализации. Отвечал брат Фарамонд невпопад, с трудом вспоминал параметры доверенной ему системы, чем вызвал неудовольствие Берхарда. На помощь вконец запутавшемуся монаху пришёл брат Каспар, решивший сам ввести архиепископа в курс дела:

— Монсеньор, на складах мы используем охранный контур на основе датчиков объёма и детекторов движения. Учитывая большую площадь помещения, это представляется оптимальным решением. В дневное время система постоянно определяет количество людей, находящихся внутри охраняемого контура. По умолчанию, в помещении не должно находиться больше трёх человек. Если это происходит, сигнализация включает режим тревоги. На время погрузки или выгрузки продовольствия охранный контур отключается. Ночью используется другой режим охраны — на складах никого не должно быть, поэтому основными становятся датчики движения. Таким образом, система сразу реагирует на любое проникновение.

— Понятно, — сказал Берхард. — теперь продемонстрируйте мне, как срабатывает сигнализация. Что для этого нужно сделать?

— Проникнуть внутрь охранного контура. — ответил брат Каспар. — Пойдёмте.

Он отворил двери в складские помещения и, повернув голову так, чтобы видеть стоявшего в двух шагах архиепископа, принялся ждать сигнала тревоги. Вместо пронзительной сирены раздался глухой стук — это рухнул на колени брат Фарамонд. Никто не ожидал, что из его глаз хлынет поток слёз, как у пойманного на воровстве конфет мальчишки. Истеричные рыдания сопровождались выкриками: "Моя вина" и "каюсь". Он повторял ещё какое-то слово, но разобрать его было невозможно.

* * *

— Похоже, сирены мы не дождёмся, — мрачно подытожил Берхард. — Чем это можно объяснить, брат Каспар?

— Я пока не готов ответить на ваш вопрос, монсеньор. Сейчас запустим экспресс-проверку, после чего у меня будут данные о целостности и работоспособности охранного контура.

Проверка не отняла много времени. Брат Фарамонд ещё плакал и каялся, а Главный специалист по охранным системам уже объяснял архиепископу причины отказа сигнализации:

— Систему перенастроели. Я и не догадывался, что датчики движения можно отрегулировать так, чтобы они не реагировали на объекты, масса которых превышает десять грамм. Видимо, новые параметры были введены в ночное время, когда датчики движения имеют приоритет. Разница в восприятии объектов обоими видами датчиков привела к тому, что сигнализация совсем перестала воспринимать информацию от датчиков объёма. До сих пор мне ничего не было известно о такой возможности.

— Это ваших рук дело?, — спросил Берхард у брата Фарамонда.

Стоявший на коленях монах энергично кивнул, едва не врезавшись головой в пол, и снова принялся каяться.

— Прекратите нытьё. Встаньте с колен. — строгим голосом приказал архиепископ. — Что заставило вас перенастроить систему охраны?

— Грызуны. — убитым голосом произнёс провинившийся монах.

— Не понял. — признался Берхард. — А вы, брат Каспар?

— Я, кажется, догадываюсь. Занимавшие эту должность до брата Фарамонда жаловались на частые ложные срабатывания, вызванные тем, что датчики движения засекали мышей и крыс. Мы пытались изменить настройки, чтобы сигнализация не реагировала на мелких зверьков, но тогда резко падала чувствительность датчиков. Технический отдел рекомендовал снизить приоритет датчиков движения в ночное время, чтобы срабатывание сигнализации происходило только после того, как вторжение подтвердят датчики объёма.

— Вы у себя в отделе мастера давать бесполезные советы, — включился в разговор прекративший рыдать брат Фарамонд. — Никто из вас не подумал, что простое снижение приоритета датчиков движения не помогает. Да, сигнал с них не проходит, но он никуда не исчезает! Как только сменяется календарная дата, система автоматически возвращается к исходному алгоритму. И тогда старый сигнал с датчиков движения моментально вызывает срабатывание сигнализации. Я чуть с ума не сошёл, пытаясь отладить работу системы. Писал докладные записки в ваш отдел, но получал оттуда только глупые рекомендации.

— И после этого вы перенастроили систему охраны. — уточнил Берхард.

— Я просто устал. Бессонные ночи выматывают. Это не должность, а какое-то проклятие. Мне очень хотелось сменить род занятий, но все мольбы остались без ответа.

Архиепископ посмотрел на брата Каспара и тот понял, что сейчас последует вопрос.

— Не буду оправдываться, монсеньор, о проблемах с охранным контуром на складах нам известно давно. Каждый, кто занимал должность смотрителя сигнализации, рано или поздно подавал прошение о переводе в другое место. Больше одного длинного сезона здесь никто не задерживался. Мы были уверены, что брат Фарамонд воспользовался нашими рекомендациями и смог отрегулировать систему охраны. Тем более, что удалённое тестирование всегда подтверждало работоспособность сигнализации. Кто же знал, что настройки могут быть изменены столь хитроумным способом.

— Выходит так, что один человек целых три длинных сезона водил за нос всё ваше ведомство, брат Каспар.

— Монсеньор, речь идёт о сознательной порче оборудования, — стал оправдываться Главный специалист по охранным системам. — Мы раньше не сталкивались ни с чем подобным. Никто из нас не обучен распознавать саботаж.

— Перед вами готовый специалист в этой области, — сказал Берхард, указывая на Фарамонда. — Он серьезно усилит ваш отдел.

— Вы предлагаете…

— Совершенно верно. Он же смог произвести на вас впечатление, брат Каспар.

— Да, но… — Каспар растерянно посмотрел на архиепископа, потом перевёл взгляд на смотрителя сигнализации и недовольно поморщился. — У нашего отдела безупречная репутация, а здесь налицо серьёзный проступок.

— У него есть хорошие рекомендации. — парировал Берхард.

— От кого?

— Будем считать, что от меня.

Брат Фарамонд громко поперхнулся воздухом и выпучил глаза, то ли от кашля, то ли от слов архиепископа. Главный специалист по охранным системам помрачнел и с надеждой спросил:

— Вы, верно, шутите, монсеньор?

— Ничуть. Считайте, что с этого момента у вас появился новый сотрудник. После будете благодарить, брат Каспар, — отмахнулся архиепископ, заметив, что тот намеревается вмешаться, — сейчас меня интересует другое. Брат Фарамонд, как быстро вы сможете привести сигнализацию к исходному состоянию? Я лично хочу убедиться, что она не повреждена.

— Прямо сейчас, ваше высокопреосвященство, — засуетился провинившийся монах. — Только она сразу же сработает. Грызуны постоянно здесь бегают.

— У меня с собой тестовое оборудование. Если переключим систему на него, то обойдёмся без сигналов тревоги, — предложил брат Каспар и, высокомерно посмотрев на своего нового сотрудника, добавил: — Справитесь?

— Конечно!

Фарамонд с помощью послушника подключил аппаратуру к системе охраны складов, повозился немного с настройками и сообщил:

— Всё готово. Стоит сейчас открыть дверь, как система распознает наше присутствие. Брат Каспар разрешил мне воспользоваться переносным дисплеем, на котором будут отображаться объекты, обнаруженные датчиками объёма. Я немного подправил настройки, поэтому метки от быстро перемещающихся объектов система выводить на экран не будет.

Архиепископ распахнул дверь, и на тёмной поверхности дисплея тотчас же возникло несколько ярких пятнышек.

— Смотрите, — обратился к присутствующим Фарамонд, — вот эти четыре метки — мы с вами.

— А вон те?, — спросил Берхард, указав на группу пятнышек в дальнем углу склада.

— Грызуны, ваше высокопреосвященство.

— Вы же сказали, что система не будет их отмечать.

— Они двигаются слишком медленно, — сказал смотритель сигнализации, сверившись со своими расчётами, — наверное, нашли какую-то еду. Мы довольно далеко, поэтому они не встревожились.

— Вы уверены, брат Фарамонд, что смогли настроить систему на избирательное распознавание объектов, не повредив датчики?, — засомневался Каспар.

— Уверен. Более того, если бы нам удалось подобраться к грызунам поближе, то написанная мною программа измерила бы размеры каждого грызуна в сантиметрах и вес в граммах. К сожалению, они издали чувствуют приближение человека и моментально убегают. Единственное, что я вам продемонстрирую, так это исчезновение меток с экрана после того, как возрастёт их скорость передвижения.

С этими словами Фарамонд отлучился в свою каморку и почти сразу же вернулся, держа в руках несколько некрупных картофелин.

— Следите за дисплеем, — сказал он и метнул одну картофелину в сторону предполагаемого нахождения грызунов.

Сочный звук удара о стену совпал с пропажей почти всех пятнышек в дальнем конце склада. Через несколько мгновений они возникли в других местах. Следующая картофелина снова заставила их переместиться. После пятой, или шестой картофелины, на дисплее осталось только пять меток.

— Вот видите, — довольным голосом произнёс Фарамонд, отряхивая руки, — я их всех разогнал. Грызуны испугались и вернутся только через некоторое время. Я доказал свою правоту, брат Каспар?

— Да, — ответил Главный специалист по охранным системам. — Но без сбоя в работе датчиков не обошлось, потому что вот здесь я вижу метку, которая ни разу не пропадала с экрана.

— Где?, — заинтересовался архиепископ, до этого момента пытавшийся увидеть в полутёмном помещении разбегающихся в разные стороны грызунов.

— Да, вот она, — Каспар ткнул пальцем в дисплей. — Сомневаюсь, что мы имеем дело с бесстрашной крысой.

— Может, она дохлая, — предположил Берхард, — или объелась так, что не в состоянии сдвинуться с места.

— Не знаю. — пожал плечами Фарамонд. — Я бы попытался бросить картофелину ближе к ней, но вряд ли попаду.

— У вас есть возможность показать нам измерение размеров и веса грызуна, — сказал брат Каспар, — приступайте. Будем надеяться, что крыса останется на месте, и система вас не подведёт. Если, конечно, там действительно крыса.

— Я был бы не против это увидеть, — присоединился к его мнению Берхард. — Если ваши слова подтвердятся, то качество наших охранных систем можно будет улучшить.

— Как скажете, — не очень уверенно произнёс Фарамонд. — Раньше я только один раз производил измерения и потратил на это половину ночи. Думаю, с вашей тестовой аппаратурой всё будет гораздо проще.

Он выкатил вперёд тележку для перевозки мелких грузов, установил на неё оборудование, к которому подключил несколько своих устройств.

— В длину складское помещение около двадцати пяти ярдов. — Сказал смотритель сигнализации, взявшись за ручки тележки. — Объект для измерения находится у дальней стены. Я буду медленно двигать тележку вперёд. У меня пока нет точных данных, с какого расстояния удастся определить параметры объекта. Заодно и проверим.

— Темновато здесь, — поморщился брат Каспар. — Неплохо бы добавить освещения.

— Нет, — сразу же отверг эту идею архиепископ. — Не знаю, чем уж занята крыса, но свет её точно спугнёт. Начинайте, брат Фарамонд. В том месте, где вы получите достоверный результат, проведём на полу черту, чтобы позже измерить расстояние мерной лентой. Чтобы вы не отвлекались от приборов, тележку с аппаратурой повезёт послушник. Проинструктируйте его сами по поводу скорости передвижения.

Послушник медленно покатил тележку вперёд, смотритель сигнализации пошёл рядом с ним, а не занятые в эксперименте архиепископ и Главный специалист по охранным системам остались на своих местах.

— Как думаете, брат Каспар, у него получится?

— Не знаю, монсеньор. Не хочется даром терять здесь время. Он же упоминал, что первое измерение заняло половину ночи.

— С такими помощниками, как мы, всё должно получиться быстро и точно.

— Хотелось бы надеяться. Я склонен признать, что вы оказались правы насчёт брата Фарамонда, монсеньор. Моё первое суждение было несколько предвзятым. У него нешаблонное мышление и способности к изобретательству.

— Я рад, что вы пришли к такому выводу. Даже, если у него сейчас ничего не выйдет…

— Постойте, — брат Каспар стал всматриваться в проход между стеллажами, — там мелькает что-то светлое. Похоже, нас просят подойти ближе.

Пришлось пройти вдоль стеллажей ярдов пять, прежде чем стало ясно, что в проходе стоял послушник и размахивал белым носовым платком. Едва они приблизились, послушник прижал указательный палец к губам и поманил их за собой. Архиепископ надеялся отыскать оборудование по рассеянному свечению дисплеев, но тележка оказалась втиснута между какими-то ящиками и была почти незаметна в темноте.

— Ваше высокопреосвященство!, — зашептал ему на ухо Фарамонд. — Это не крыса!

— Я ничуть не удивлён, — сказал оказавшийся рядом брат Каспар. — Иногда система отслеживает несуществующие объекты. Мы называем их призраками.

— Посмотрите сами, — продолжил смотритель сигнализации, — длина тела объекта — сто шестьдесят сантиметров, ориентировочный вес — сорок девять килограммов.

— Какой упитанный призрак, — усмехнулся архиепископ. — Оно и понятно, живёт на продовольственном складе.

— Я уверен в своих вычислениях, — обиженно зашептал Фарамонд, — этот объект материален!

— Сейчас пойду и посмотрю, кто это там, — решительным тоном произнёс Каспар.

— Погодите, — придержал его за рукав Берхард. — Для чистоты эксперимента нужно сначала посмотреть издали. Брат Фарамонд, у вас должен здесь быть электрический фонарь на аккумуляторах.

— Конечно, ваше высокопреосвященство. Что бы я без него делал, когда возился по ночам с датчиками.

— Отлично. Потрудитесь принести. Или отправьте за ним послушника.

— Он не найдёт. — отказался от помощи смотритель сигнализации. — Я принесу сам.

— Мы теряем здесь время, монсеньор, — сказал Главный специалист по охранным системам, после того как Фарамонд отправился за фонарём. — У него неплохие идеи, но реализовать их в одиночку не представляется возможным. Потребуется коллективная работа всего отдела, чтобы отладить новую схему работы сигнализации.

— С моей стороны было бы нечестно лишать его возможности завершить эксперимент. Если брат Фарамонд неправ, то он сам должен в этом убедиться. Вспомните себя в молодости, брат Каспар. Вы всегда напористо отстаивали собственное мнение. Спор о том, призрак перед нами, или реальный объект можно разрешить только при помощи освещения.

— Как вам будет угодно, монсеньор. Моя позиция изменений не претерпела.

— Какой здесь тугой переключатель, — удивлённо отметил архиепископ, когда фонарь оказался у него в руках. — С трудом смог выставить максимальный режим.

— Мне он был без надобности, — пожал плечами Фарамонд, — вот и не включал ни разу.

— Понятно. Укажите куда светить, и я направлю туда фонарь.

— Светите немного правее середины прохода между стеллажами, ваше высокопреосвященство. Вот так, можно чуть ниже.

Яркий луч высветил стеллажи с коробками, мешками и ящиками, прошёлся по торцевой стене склада и остановился в месте, на которое указал Фарамонд.

— Что и следовало ожидать, — раздался за их спинами голос Каспара. — Вы собрали интересное устройство, брат, но оно слишком плохо защищено от внешних помех. Отдаю должное вашей изобретательности, но…

В этот момент архиепископ выключил фонарь.

— О, Великая Мать!, — выдохнул смотритель сигнализации и закричал, вытянув вперёд руку: — Вы это видите!

У самого основания стены был хорошо заметен светящийся контур лежащего на полу человеческого тела. Через несколько мгновений контур исчез. Берхард снова включил фонарь и почти сразу же выключил. Светящийся контур уже стоял на обеих ногах в позе приготовившегося к бегу человека.

— Стробоскоп!, — крикнул Фарамонд и бросился вперёд по проходу.

— Понял!, — откликнулся архиепископ. — Сейчас сделаю!, — И на ощупь переключил фонарь в стробоскопический режим.

В целом освещение ухудшилось, но повторяющиеся яркие световые импульсы не давали светящемуся контуру гаснуть. Было видно, как человек метнулся между стеллажами и побежал влево. Берхард припустил следом, стараясь удерживать таинственную фигуру в поле зрения.

"Только бы не зацепиться ни за что, — думал он, огибая очередной ящик, — а то под ноги глядеть некогда".

Светящийся человек добежал до длинной стены склада и внезапно исчез. Вскоре этого места достиг Фарамонд. Чуть позже появился запыхавшийся Главный специалист по охранным системам. Архиепископ по пути обшаривал лучом фонаря тёмные закоулки склада, поэтому подошёл последним.

— Здесь отверстие для сброса отходов. — пояснил смотритель сигнализации. — Щель не слишком широкая, но проворный человек худощавого телосложения пролезть сможет. Я обычно не закрываю отверстие крышкой, чтобы в дыру падали грызуны. Обратно на склад они пролезть уже не могут.

— Что это вообще было?, — задал вопрос брат Каспар.

— Вы же сами сказали, что призрак, — ответил Берхард. Он вытянул из воротника своей сутаны тонкий проводок с миниатюрным наушником. Пристроив наушник, архиепископ прижал два пальца к гортани и произнёс: — Эрнест! Тревога! Тройной красный код!

— Понял вас, монсеньор, — пискляво ответили в наушнике, — куда отправить вашу личную охрану?

— К тюремному сектору, Эрнест. Ганс на месте?

— Так точно, монсеньор!

— Пускай займётся охраной периметра. Полный карантин до моего особого распоряжения. Будь готов выключать охранные системы отдельных секторов по моей команде.

— Я вполне серьёзно спрашиваю, монсеньор. — Сказал Главный специалист по охранным системам, дождавшись окончания переговоров архиепископа с представителем службы безопасности.

— Есть на этот счёт некоторые соображения, брат Каспар, но я пока не стану их озвучивать.

— Я знаю, кто это был, — дрожащим голосом произнёс послушник, про которого все уже успели забыть. — Это призрак умершего в катакомбах монаха, жившего здесь в стародавние времена. Тот монах заблудился в подземельях среди старых могил и не смог найти выхода. Так и умер от голода и жажды. С тех пор его призрак ищет выход из катакомб.

— Странные маршруты у призрака, — хмыкнул брат Фарамонд, — из катакомб на склад, со склада в мусорную яму.

— Зря вы мне не верите, — зловещим шёпотом продолжал послушник. — Призрак отомстит тем, кто плохо отзывался о нём…

— Прекратите, — поморщился Каспар. — Откуда вы набрались этой дурацкой мистики, Удо? Неужели это интересней, чем электротехника, изучение которой вызывает у вас такие проблемы?

— Я приглашаю вас поохотиться вместе со мной на призрака, братья, — предложил архиепископ. — Скоро у нас будут ответы на все вопросы.

* * *

К своим воспоминаниям Берхард вернулся только через три дня, когда в монастыре улеглись страсти, вызванные охотой на призрака. Сей занимательный эпизод следовало зафиксировать в отдельном тексте воспоминаний, но первосвященник решил, что время для этого пока не настало.

"Давно не было известий от отправленной в Энгельбрук группы, — подумал архиепископ, наливая в чернильницу, свежую порцию чернил. — Если брат Йохан проявит себя достойным образом, то читать эти строки будет именно он".

Я вместе с Маркусом посмеялся над его предложением и почти сразу же забыл о нём. Через несколько дней, занимаясь уборкой своей камеры, проверил целостность тайника, где хранил браслет, и слова "сказочный великан" моментально всплыли у меня в памяти. В считанные мгновения в голове возникла идея, которая сразу же оформилась и приобрела чёткие очертания. Я догадался, каким образом можно покинуть тюрьму.

"Нужно всего-навсего активировать робота-ремонтника вне визуального контакта с ним, и он разломает любую преграду. Если активация произойдёт в тоннеле, рембот пробьёт его свод и пол карцера".

Когда восхищение собственной находчивостью потихоньку схлынуло, я подверг идею критическому переосмыслению и нашёл в ней пару уязвимых мест. Во-первых, требовалось найти, или изготовить элемент питания для браслета. (О том, что он может оказаться нефункционирующим, я старался не думать вовсе). Во-вторых, окажется ли в тоннеле, или составляющих его стенах в достаточном количестве микроскопических ячеек, из которых сформируется робот-ремонтник?

Первое критическое замечание зарубить идею было не способно. Я давно собирался собрать самодельный элемент питания, для чего долго изучал принципы его работы в соответствующих разделах информатория. Ничего сложного в изготовлении примитивного гальванического элемента не было, достаточно иметь в нужных количествах медь и цинк. Медь содержалась в монетах, цинк, насколько я знал из информатория, использовался, как покрытие, предохраняющее железные изделия от коррозии.

Я очень надеялся, что повстанцы смогут раздобыть какую-нибудь оцинкованную пластину, тарелку, или что-то подобное. Потом вспомнил, что несколько отдельных элементов потребуется соединить в один для получения достаточной силы тока. Здесь нельзя обойтись без тонкой проволоки. Где её взять, пока было неясно, но мне представлялось, что эта задача вполне решаема. Гораздо сложнее справиться со вторым критическим замечанием. Определить приблизительное место активации голема я смог бы только при работающем браслете. Не очень верилось, что судьба будет милостива ко мне и любезно предоставит возможность вызвать робота-ремонтника в требуемом месте. Значит, нужно самому позаботиться о том, чтобы создать необходимую концентрацию микроячеек в тоннеле.

"Нужно добыть и переправить в тюрьму немалое количество грунта из горных пещер, — решил я, перебрав до этого множество разнообразных вариантов. — Вот только как это сделать? С одной стороны, россыпь песка и мелких камней не вызовет подозрения. А с другой, придётся как-то объяснять свою идею Маркусу, ведь, только он в состоянии доставить все необходимые компоненты".

Я обдумывал план всю ночь и находился в таком нервном возбуждении, что спать просто не мог. Словно наяву, видел перед собой этапы изготовления источника постоянного тока и уже подключал питание к браслету. Это навязчивое видение крепко засело в голове, будто вбитый в стену гвоздь и не давало думать ни о чём другом. Воочию представлял, как беру в руки медные монеты, как добавляю к ним… Начав уставать от напряжённой мыслительной деятельности, я вдруг понял, что не имею чёткого представления о том, как будет выглядеть цинковая деталь гальванического элемента. Первоначальная идея о куске покрытого цинком железа показалась малопродуктивной. Требовалось нечто совсем другое. Информатория под рукой не было, и, сожалея об этом, я стал выуживать из памяти отрывочные сведения о цинке.

"В основном, цинковую руду используют как добавку при производстве сплавов меди, в частности латуни. На текущем этапе развития металлургии, в чистом виде его никто не выделяет, потому что особой необходимости в этом нет. Процесс получения металлического цинка достаточно трудоёмкий и не способен оправдать затраты, даже если из получившегося продукта наделать денег".

Когда я в первый раз изучал эту статью, то не обратил особого внимания на последнюю фразу. Теперь же, слова "цинк" и "деньги" переключили мои мысли на того несчастного фальшивомонетчика, ходившего в увешанной монетами одежде. И всё сразу стало на свои места. Парень работал подмастерьем в Цеху медников, занимавшимся выплавкой меди и латуни. Светлый металл, очень похожий на серебро, который он выделил из руды, был ничем иным, как цинком. И я очень нуждался в этих фальшивых монетах.

"Нельзя же прийти к лидеру повстанцев и сказать: мне известно, как привлечь на нашу сторону сказочного великана. Он решит, что я свихнулся и перестанет мне доверять. Интересно, как бы я сам на его месте отнёсся к подобному заявлению? Скорее всего, просто рассмеялся".

Как ни крути, едва ли Маркус смог бы понять концепцию самособирающегося робота-ремонтника, и уж тем более не поверил бы в историю о сказочном великане. Тем не менее, утром я решил с ним переговорить и, не вдаваясь в подробности, начал разговор с предметов, необходимых для создания гальванического элемента.

— Мне понадобятся деньги. Я пока не могу сказать, для чего.

Лидер повстанцев окинул меня беспокойным взглядом и сказал:

— У тебя усталый вид, Берхард? Что-то случилось?

— Есть одна идея, но для её осуществления нужны деньги.

— О какой сумме идёт речь?

— С десяток монет.

— Хорошо. Десять золотых немалые деньги, но ты можешь на это рассчитывать.

— Мне нужны медные деньги. Желательно самые крупные монеты, которые только удастся найти.

Я внимательно следил за реакцией Маркуса и очень боялся, что он не воспримет меня всерьёз.

— Считай, что они у тебя есть. — помедлив, произнёс лидер повстанцев. — Что-нибудь ещё?

— Да… Ещё мне нужно несколько фальшивых монет, которые украшают одежду одного заключённого. Его отправили в тюрьму за подделку денег.

Лицо Маркуса осталось невозмутимым, но брови, едва заметно дрогнули. Он вгляделся в меня пристальней. Я не выдержал этого взгляда и, опустив голову, пробормотал:

— Понимаю, о чём вы сейчас думаете… Мне трудно объяснить зачем всё это… Боюсь, что вы не поймёте… Простите, не то говорю… Только не обижайтесь…

На моё плечо опустилась рука, заставив вздрогнуть и тут же вскинуть голову. Маркус улыбался. От этого я растерялся ещё сильнее, но он ободряюще похлопал меня по плечу.

—  Мне приходилось видеть сумасшедших, Берхард. Хочешь знать, чем они отличались от тебя? Они всегда были уверены в собственной непогрешимости и могли найти любое объяснение своим бредовым идеям. Ты не похож на тронувшегося умом, Берхард.

— Может, мне рассказать вам…

— Не трудись. Подозреваю, что это выше моего понимания. Скажи, больше тебе ничего не нужно?

— Нужно. — вздохнул я и только сейчас почувствовал усталость от бессонной ночи. — Около трёх футов тонкой проволоки. Где её взять, не знаю.

Маркус задумался и ответил не сразу.

— Фальшивые монеты мы тебе добудем. Их пересчитывают, но это не проблема. С тем парнем договоримся. Заменим подделки на настоящие. Никто и не подумает проверить. А вот проволока… Возникла у меня одна мысль. Есть среди надзирателей олух, который щеголяет в придворном мундире барона фон Фернфельда. Не иначе, как принимал участие в разграблении брошенного нашей армией обоза. На том мундире золотое шитьё… Золотая проволока тебя устроит?

— Устроит. С надзирателем вы тоже договоритесь?, — недоверчиво поинтересовался я.

— А как же!, — засмеялся лидер повстанцев. — Среди нас есть признанные мастера ведения беседы. На выполнение твоего заказа понадобится два-три дня. Подождёшь?

— Конечно. Постарайтесь сильно не рисковать.

— Есть у меня ощущение, что ты, Берхард, не всё мне рассказал.

— Да, — признался я. — Не всё. Мне понадобится ещё кое-что. Но это в том случае, если моя затея с монетами увенчается успехом.

— Понял. Будем надеяться, что у тебя всё получится.

* * *

Медные монеты принесли на следующий день. Их было ровно десять. Гораздо позже я узнал, что большие медные кругляши с гербом города Энгельбрука были не совсем монетами. Они имели хождение только в столице Западных земель, где использовались в качестве знака, дававшего право торговли на городском рынке.

Фальшивые монеты я получил через день. Их передал сразу после вечернего богослужения пришедший на исповедь повстанец.

— Спрячь, как можно лучше, — предупредил он. — Если их у тебя найдут, то у Армана будет хороший повод для ужесточения условий заключения.

— А тот парень, фальшивомонетчик, не пострадает?

— Нет. Он славный малый и с готовностью нам помог. Мы уже заменили поддельные деньги настоящим серебром. Если приглядеться, то отличить можно, а посему подменили монеты в самом нижнем ряду. Надзиратели только пересчитывают их, но ленятся наклониться ближе и ощупать. Будем надеяться, что никто ничего не заметит.

— Разве их можно отличить на ощупь?, — удивился я.

— Можно. — подтвердил повстанец. — Парень так старался, что изображение на его изделиях гораздо лучшего качества, чем способен отчеканить монетный двор его светлости.

На следующий день я узнал, что повстанцы сумели добыть золотую проволоку. Причём узнал гораздо раньше, чем смог её заполучить в свои руки. Где-то около полудня в мою камеру зашёл надзиратель. Он попросил взять с собой лекарскую сумку и пройти вместе с ним в помещение охраны. Мне и раньше приходилось оказывать медицинскую помощь тюремщикам, поэтому ничего удивительного в этой просьбе не было.

Надзиратель провёл меня через тщательно охраняемые ворота за пределы тюремного кольца и самолично распахнул дверь караульной комнаты. Собравшиеся там тюремщики что-то живо обсуждали и громко делились впечатлениями. Особенно усердствовал стоявший спиной ко входу человек в разодранной одежде. Приглядевшись, я заметил, что одно его ухо приобрело пунцовый оттенок и превышает в размерах другое.

— Совсем страх потеряли сучьи выродки!, — орал он, потрясая кулаками. — Среди дня начали нападать на охранников! Того и гляди укокошат нас всех по одиночке!

— Ты, хоть, запомнил кого-нибудь?, — раздался чей-то вопрос.

— Да, сколько можно рассказывать!, — возопил побитый надзиратель. — Не успел я никого разглядеть. Едва пристроился за углом, чтобы отлить, как слышу: чьи-то шаги за спиной. Я только стал поворачивать голову, как сразу — бац мне в ухо! Я ещё и язык прикусил. Больно-то как! Потом под дых врезали и с ног сбили.

— Надо было на помощь позвать!

— Ишь, ты умник, какой выискался! Полный рот крови от прокушенного языка, в голове гудит, вздохнуть не могу. Где уж тут на помощь звать.

— Хорошо, что до смерти не забили.

— Да, чудом жив остался. — признался потерпевший. —  Я давно говорил его милости, что нам посерьёзнее оружие надо иметь, чем эти дубинки.

— А сколько их было?

— Не считал. Думаю, четверо, не меньше. С троими я бы точно справился. — надзиратель вздохнул и расправил остатки некогда роскошной одежды. — Испортили мне мундир, висельники. Рукав начисто оторвали. Я этот мундир в бою добыл… Жизнью рисковал…

— Отомстили тебе за что-то, — предположил кто-то из надзирателей.

— Эти отщепенцы из благородных всех нас люто ненавидят! Вот увидите, если не дадут нормальное оружие, то всем нам тогда могила.

— Эй, Уотан!, — воскликнул сопровождавший меня надзиратель. — Вот тебе лекарь.

Побитый тюремщик повернулся в нашу сторону, и я увидел, что его левый глаз совсем заплыл после хорошего удара кулаком.

— Что же это творится, святой отец, — плаксиво протянула жертва нападения. —  Вы, хотя бы урезоньте преступников. Нельзя же кидаться на людей просто так, без причины. Ничего я им плохого не сделал. И службу несу, как и остальные, не притесняю заключённых попусту.

Он выглядел весьма комично, и пришлось прилагать усилия, чтобы не рассмеяться. Я даже нахмурился и стал кивать головой, будто соглашался с его нытьём. Моя молчаливая поддержка воодушевила Уотана, и в нём неожиданно проснулось красноречие:

—  Люди должны жить друг с другом в мире по завету милостивых Богов, а не бить в ухо первого встречного. Вы согласны, святой отец? Преступники должны искупать здесь свою вину, а они мало того, что не раскаялись, так ещё и новые злодеяния совершают. Вы согласны, святой отец? Их осудил справедливый суд, а они творят беззаконие!

— Давайте, обработаю ваши раны, — предложил я, чтобы не слышать истеричных возгласов.

— Хорошо, — почти всхлипнул надзиратель. — Спасибо за вашу доброту.

В тот же вечер мне передали рукав от мундира. На нём были узоры, выложенные из золотой проволоки, и её хватало для реализации моей идеи.

— Мне почудилось, или ты действительно ожидал увидеть этот рукав?, — поинтересовался Маркус.

— Ожидал. Я сегодня оказывал помощь тому надзирателю. Он был очень огорчён случившимся и уверял всех, что не заслужил подобного обращения.

— Это он-то не заслужил?, — вступил в разговор повстанец по имени Хейлгар. — Гадкий тип. Верный пёс Армана. Выслуживается, аж из кожи вон лезет. Доносит даже на своих. Я уверен, что если бы кто-нибудь из тюремщиков увидел, что его бьют, то помогать бы не стал.

— Уотан говорил, что на него напали четверо, — сказал я, вспомнив слова надзирателя.

— Что?, — засмеялся Маркус. — Четверо? Ты слышал, Хейлгар?

— Жаль, нельзя рассказать ему, как всё было на самом деле, — произнёс повстанец. — Этого дурачка сбил с ног и слегка потрепал Малыш Эб. Нам даже пришлось предупредить его, чтобы сильно не усердствовал.

Я знал повстанца с таким прозвищем. Невысокого роста, щуплый с виду мужчина, состоял, казалось из одних мускулов, и мог двигаться с необыкновенным проворством. Малыш Эб неизменно выходил победителем любой драки, даже против людей, превосходивших его по росту и весу. Своему кулаку он добавлял движение всего тела и в результате получал ощутимый прирост силы удара. Казалось, ничего сложного в этом не было, но повторить подобный трюк удавалось единицам из десятков пытавшихся.

— Спасибо, — сказал я Маркусу. — Теперь у меня есть всё необходимое. Осталось только собрать нужное приспособление.

— Ты так и не расскажешь, что мы ещё должны достать?, — спросил лидер повстанцев.

— Не сейчас.

* * *

Добравшись до своей камеры, я сразу же принялся за изготовление источника питания для браслета. Для этой цели предполагалось использовать небольшие глиняные горшочки из-под лечебных мазей, сохранившиеся у меня ещё с приюта. С помощью толстой штопальной иглы проковырял дырочку в каждой монете. Затем соединил каждый медный кругляш с цинковым отрезками золотой проволоки, после чего получилось десять пар соединённых между собой монет. Глиняные горшочки наполовину наполнил землёй и погрузил туда медно-цинковые пары таким образом, чтобы соединённые проволокой монеты оказались в разных горшочках. Осталось только заполнить ёмкости землёй доверху и провести два длинных отрезка проволоки от крайних горшочков для подключения к браслету. В последний момент я вспомнил, что землю не мешало бы увлажнить, и желательно солевым раствором. Соли под рукой не оказалось, да и в это позднее время взять её было негде. Пришлось использовать содержащую различные соли жидкость, которую ежедневно выделяет из организма любой человек.

— Ух, ты!, — раздалось за спиной. — Я тоже хочу поглумиться над изображениями герцога Герберта.

Я вздрогнул, и струйка предательски вильнула в сторону, оставив последние три горшочка неорошёнными.

— Как ты меня напугал, Клаус!

— Двери надо закрывать, — посоветовал мой приятель.

— И давно ты здесь стоишь?

— Успел заметить, как ты похоронил монеты и принялся на них мочиться. — усмехнулся Клаус и подмигнул. — Хорошо, что сюда зашёл я, а не кто-нибудь из тюремщиков. За такое легко можно схлопотать обвинение в чёрном колдовстве, или того хуже — оскорблении его светлости.

— Клаус, разве меня можно принять за колдуна?

Мой приятель вмиг перестал улыбаться и стал совершенно серьёзным.

— Ты всегда был особенным, Берко, — без тени улыбки произнёс он. — Не таким, как все остальные люди, которых я знаю. Великая Мать отмечает только особенных. Я пойду за тобой, куда ты скажешь и сделаю всё, что в моих силах, чтобы тебе помочь.

Я не ожидал от него такое услышать и в первый момент не нашёлся, что сказать в ответ. Произнесённые Клаусом слова напоминали присягу на верность, хотя необходимость в этом отсутствовала. Внезапно я сообразил, что он так и не ответил на вопрос, можно ли меня принять за колдуна. Приятель дал понять, что это ему совершенно безразлично и обсуждать мои действия он не собирается.

— Спасибо, Клаус.

— Так мне можно поучаствовать в глумлении над физиономией его светлости?

— Участвуй, — разрешил я. — Надо, чтобы в этих горшочках земля хорошенько увлажнилась.

Клаус быстро и качественно справился с задачей, попутно пройдясь и по остальным ёмкостям. После этого я столкнулся с проблемой, о которой не задумывался перед тем, как взялся за изготовление источника постоянного тока. Конструкция получилась громоздкой и, к транспортировке за пределы камеры, малопригодной. Взять в руки батарею из горшочков так, чтобы не повредить золотую проволоку и не выдернуть монеты из земли оказалось невозможно. Клаус это тоже понял и предложил свой путь решения проблемы:

— Недавно смотрел, как тюремщики развлекаются, играя с каменными шарами. Такие, размером с кулак. Бросают их на землю, и те катятся, пока в ямку не упадут. Ты, наверное, тоже видел это, Берко.

— Видел, — невесело подтвердил я, — только как нам это может помочь?

— Может, — расплылся в улыбке мой приятель. — Для шаров есть подставка. В длинном полене выдолблены углубления, и в них перед игрой кладут шары. Туда твои горшки хорошо должны поместиться.

— Интересная мысль. А как ты собираешься эту подставку… Украсть, что ли её решил? Не стоит рисковать. Придумаем что-нибудь другое.

— Красть не нужно. Сами выкинут. И закажут себе новую. — невозмутимо произнёс Клаус. — Самый большой любитель этой игры, надзиратель Эрдмут, всегда сам расставляет на подставке шары. И каждый раз ворчит, что она неудобная и нужно сделать другую. Я втихаря углубления расширю, и тогда Эрдмут точно разозлится и откажется хранить шары в старой подставке. Лишь бы он сломать её не надумал. Тогда подставку на дрова пустят без всякого сожаления.

— Точно получится?

— Думаю, да. Играют они обычно во второй половине дня. Значит, рано утром испорчу подставку. Потом сам вызовусь работать на уборке территории. Там заодно приходится подметать площадку, на которой катают шары. Постараюсь быть неподалёку, когда Эрдмут заметит, что подставка стала ещё хуже.

— А он заметит?

— Конечно. Он каждый шар норовит погладить, прежде чем на место поставить. В углубление установит, да ещё несколько раз поправит. Обязательно заметит.

— Лишь бы ничего не заподозрил.

— Надеюсь, что всё получится. До завтра, Берко!

Мне очень хотелось опробовать браслет с новым источником питания в карцере, но раз такой возможности не представилось, решил испытать устройство прямо у себя в камере. Соблюдая полярность, подсоединил концы золотой проволоки к контактам, и на тёмном до сего момента дисплее возникло зеленоватое свечение. Замигали какие-то символы, видимо микропроцессор запустил программу проверки основных функций. Часть символов на экране я рассмотреть так и не сумел — мешали трещины и сколы стекла, основательно портившие видимость.

Символы прекратили свой бег по дисплею, и в его центре высветилась картинка, очень напомнившая детский рисунок, на котором несколькими неуклюжими штрихами пытались изобразить человечка. Я стал поворачивать дисплей под разными углами, рассчитывая получше разглядеть изображение, а потом потёр пальцем стекло, будто это могло помочь ему стать прозрачнее. Изображение внезапно увеличилось в размерах и заполнило собой весь экран браслета. Только тогда я сообразил, что у "человечка" слишком маленькая голова и отсутствует лицо. Браслет издал негромкий писк, после чего по краю дисплея вновь побежали мелкие символы.

Закончилось тем, что изображение стало мигать, и ниже его появились две надписи: "can not initialize" и "low concentration". Я как раз и предполагал увидеть нечто подобное. Мне не был известен радиус действия браслета, но первичные предположения полностью подтвердились. Едва ли на территории тюрьмы нашлось достаточное количество исходных компонентов для самособирающегося робота. Экспериментируя с браслетом, я коснулся одной из пиктограмм, и на экране замигала крупная надпись "search". Не зная, что делать дальше, немного подождал, пока дисплей не показал несколько пронумерованных квадратов.

В результате нажатия на первый из них высветилась надпись "mар", после чего на экране появилось какое-то сложное изображение, состоявшее из прямых и ломаных линий. Двигая пальцем по дисплею, удавалось перемещать изображение, изменять его масштаб, но я пока не мог сообразить, что конкретно оно обозначает. Кроме линий там отмечались несколько точек разной яркости, беспорядочно разбросанных среди хаоса линий. Обнаружив, что эту странную картинку можно вращать по кругу, я понял, что же символизируют линии.

Оказывается, браслет показал схематичное изображение той части тюрьмы, в которой находилась моя камера. Именно она была центральной точкой и осью вращения. Путём несложных подсчётов я определил, что дальность действия браслета составляет около семнадцати-восемнадцати ярдов. Что означают другие яркие точки на схеме, оставалось только догадываться. Ближайшая из них находилась где-то в районе камеры, находящейся через одну от моей. Я осторожно открыл дверь и выглянул наружу.

Солнце уже село, а значит, любые перемещения заключённых по внутреннему двору тюрьмы запрещались. Мне очень хотелось узнать, какие такие объекты отметил браслет на схеме. Можно было придумать убедительный предлог для выхода из камеры, надеясь на то, что статус лекаря и священника будет служить достаточным поводом. К сожалению, в этом случае не удастся избежать повышенного интереса охраны. А он обязательно возникнет, если выйти из камеры с браслетом и питавшим его гальваническим элементом. Так и не решившись покинуть камеру, я взял в руки уголёк из очага и тщательно вычертил на стене схему, расставив точки в тех же местах, что и на экране.

* * *

На следующий день я дождался, когда охрана уйдёт обедать, и направился к нужной камере, с целью её тщательного обследования. Во внутреннем дворе тюрьмы никого из надзирателей не осталось, но времени на исследование было не так много. Всего лишь до следующего удара малого колокола. Заглянув к себе, ещё раз вгляделся в схему, запоминая, где расположена ближайшая точка.

"Где-то чуть правее двери той камеры. На схеме нет никаких пояснений. Жаль. Мне так и не ясно, что же нужно искать".

На первый взгляд, выходившая во внутренний двор стена камеры ничем не отличалась от других. Та же грубоватая каменная кладка из блоков разного размера и качества обработки, скреплённых между собой связующим раствором. На одних камнях сохранились остатки орнамента, другие представляли собой довольно сложные геометрические фигуры. Должно быть каменщики, строившие тюрьму, обладали немалым опытом, потому что стены вышли относительно ровными.

Я ходил взад-вперёд мимо стены и совершенно не понимал, на какое особенное место мог указывать браслет. Ничего определённого, подозрительного или странного мне обнаружить не удалось. Дошло до того, что стал простукивать камни, в надежде отыскать скрытые пустоты.

Дверь камеры отворилась, и оттуда выглянул заключённый. Им оказался один из повстанцев. Я мог с уверенностью это сказать, потому что регулярно видел его среди прихожан нашей тюремной церкви.

— Чем обязан, отец Берхард?, — спросил повстанец.

Пока я придумывал ответ, он распахнул дверь шире и предложил:

— Заходите, будьте моим гостем.

— Охотно, — согласился я, тем более что уже прозвучал удар малого колокола, и надзиратели скоро должны будут вернуться на свои посты.

— Жаль, что мы с вами сейчас не в моём родовом замке, — грустно улыбнулся повстанец. — Я показал бы вам коллекцию доспехов и оружия, которую мои предки собирали в течение сотен длинных сезонов. Там есть очень редкие экземпляры рыцарских мечей.

— Боюсь, мне было бы трудно оценить их по достоинству. Я плохо разбираюсь в оружии…

— Тогда вам точно нужно их увидеть!, — воскликнул повстанец. — После такой экскурсии любой станет знатоком.

— Считайте, что ваше предложение принято. — улыбнулся я и, желая его подбодрить, добавил: — Если Боги не останутся глухи к нашим молитвам, то вы обязательно сможете показать свою коллекцию.

— Спасибо, — обрадовался повстанец. — Так что вас привело ко мне?

— Я… проходил мимо… — лгать ему не хотелось, но никакие разумные объяснения придумать не получалось, — и увидел…

Только сейчас обратил внимание, что обычное скудное освещение в этой камере имеет некоторую странность. Похоже, за моей спиной должен был находиться ещё один источник света, помимо крохотного оконца слева от двери. Повернув голову, я заметил неяркий желтоватый свет, испускаемый одним из камней в стене. Мне не пришлось долго вспоминать, где встречаются подобные камни. Этот блок явно выпилили из породы, встречающейся в горах, где я провёл своё детство. И сразу всё стало ясно.

"Браслет отметил камни, в которых концентрация исходных элементов самособирающегося робота была значительно выше, чем в других местах. Значит, для строительства Замка-на-Озере, часть каменных блоков привозили из горных районов. Самое важное, что такой камень здесь не один…"

— Что же вы замолчали, святой отец?, — внезапно раздавшийся голос повстанца прервал поток моих мыслей.

— Какой интересный камень, — сказал я. — Он как будто бы сам светится. Очень красиво.

— Да, — согласился повстанец. — Прямые солнечные лучи делают его почти прозрачным. И это несмотря на изрядную толщину. В ясный солнечный день он даёт почти столько же света, сколько и окно. Я не перестаю им любоваться с тех пор, как попал сюда.

— Кто-то мне говорил об этом чуде, и захотелось взглянуть собственными глазами.

— Это, наверное, Диерет, или Фед. Больше я никому не рассказывал.

— Уже и не помню, кто это был. На этом, спешу откланяться. Спасибо, что показали чудо природы.

— Всегда к вашим услугам, отец Берхард. Заходите в любое удобное время.

Оказавшись снаружи, первым делом принялся осматривать каменный блок и при ближайшем рассмотрении легко смог найти ряд отличий от остальных камней в стене. Жаль, что никто не позволил бы вынуть его из стены.

"После расчистки помещений первого яруса осталась большая груда камней. Их уже начали постепенно выносить за пределы тюрьмы. Не знаю, есть ли среди них куски горной породы, но проверить нужно обязательно".

Дальность действия браслета не позволяла проанализировать камни прямо из своей камеры. Оставалось только ждать, что Клаус выполнит обещание и раздобудет деревянную подставку, в которой можно будет переносить источник питания для браслета. Пока же я решил пройтись по территории и посетить все места, указанные на схеме. Мне удалось отыскать ещё несколько камней, вставленных в стены тюрьмы. В трёх случаях блоки из пропускающего свет камня располагались в перегородках между смежными камерами и там прямые солнечные лучи их не достигали.

Ещё пара камней оказалась раздроблена на несколько мелких частей, которыми строители выложили дорожку, ведущую к помещению надзирателей. Ни один из них нельзя было использовать, и я уже начал сомневаться, что поиски дадут результат. На схеме оставались необследованными ещё две точки. На одну из них у меня были особые надежды, ведь это был самый дальний угол хозяйственной постройки, куда охрана заглядывала редко. Я провёл там очень много времени, несколько раз возвращался к себе в камеру, чтобы свериться со схемой, но камень отыскать не смог, судя по всему, он находился где-то ниже уровня земли.

Какова же была моя радость, когда в последнем месте, на которое указывал браслет, обнаружился большой кусок горной породы, свободно лежащий рядом с одной из камер. Он выглядел слишком большим, чтобы быть вставленным в стену, и на нём не было никаких следов обработки. Вероятно, создатели Замка-на-Озере вообще не использовали это камень в строительстве.

Пока я рассматривал драгоценную находку, из камеры вышел заключённый и уселся прямо на камень. Этот человек был не из числа повстанцев и смотрел он на меня не слишком дружелюбно.

— Чего уставился, святоша? Я сегодня не подаю на нужды церкви. За десятиной вчера надо было приходить. — Неприятным голосом произнёс он и скрипуче засмеялся, видимо решив, что очень удачно сострил.

Видя, что с ним не хотят разговаривать, грубиян отпустил ещё несколько реплик подобного же содержания, а потом затянул какую-то разбойничью песню. Тотчас же к его голосу присоединилось ещё несколько, и они все вместе стали горланить непристойности, стараясь перекричать эхо. Всё это сопровождалось шуточками такого содержания, что, окажись здесь воспитанная в приличной семье девушка, у неё непременно случился бы обморок. Делать мне здесь было нечего, поэтому отправился обратно, пытаясь не обращать внимания на несущиеся вслед комментарии.

Результат моя первая вылазка дала скромный, но он был, и это не могло не радовать. Обследована только небольшая часть тюрьмы, а наиболее перспективные, с моей точки зрения места оставались пока неизученными.

* * *

Вечером ко мне пришёл Клаус. Едва мой приятель переступил порог, камеры, как по выражению его лица я понял, что известия он принёс хорошие.

— У меня всё получилось, Берко! Я…

— Тише, Клаус! Зачем так кричать?

— Хорошо. — он понизил голос, но восторженный блеск в глазах давал понять, что его просто распирает от желания сообщить мне радостную новость. — Я добыл подставку, Берко!

— Отлично. А где она?

— Пока у меня. Я завтра немного её обработаю, чтобы уменьшить общий вес, а то таскать её тебе будет не очень удобно. И оставлю… Сколько у тебя горшочков?

— Десять.

— Там четырнадцать углублений под шары. Ненужные отпилю.

— Расскажи, как тебе удалось её заполучить?, — спросил я, понимая, что он только и ждёт этого вопроса.

— О!, — Клаус поднял вверх указательный палец и хитро прищурился. — Я сделал так, что Эрдмут сам отказался от подставки. И мне помогли в этом птицы!

— Птицы?, — недоверчиво переспросил я.

— Наши прикормили хлебными крошками стайку лесных птиц. Не помню, как они называются. Курлычут смешно. Сначала их хотели поймать и съесть, а потом пожалели и решили, пускай живут. Теперь стоит выйти с пригоршней крошек и посвистать немного, как они слетаются. Людей уже совсем не боятся, прямо возле ног крошки клюют.

— И как они тебе помогли?

— Я им корм насыпал прямо на подставку, — ехидно ухмыльнулся Клаус. — Они поклевали, и прямо на подставку же дело своё справили. Эрдмут как увидел, во что они превратили его любимый кусок деревяшки, аж завопил с досады. Я в это время мимо пробегал, как бы невзначай поинтересовался, чем, мол, помочь господину надзирателю? Убери, говорит, с глаз моих, и на подставку показывает. Я её схватил и к себе в камеру. Вот так.

— Признаться, зрелище птичьего помёта мне тоже не доставит удовольствия.

— Ладно, тебе, Берко. Нечего нос морщить. Он свежий, легко счищается. Я к подставке ещё лямку приделаю, тогда её можно будет через плечо носить. Как раз для твоих горшков. Завтра к вечеру доделаю.

* * *

Криво обтёсанная деревянная плашка с лямкой из старых вожжей выглядела донельзя глупо. Она прилично весила, была громоздкой, издавала не самые приятные запахи, но в моём положении выбирать не приходилось. Увидев это чудо плотницкого искусства, я вздохнул, сдержанно поблагодарил Клауса и, с его же помощью принялся устанавливать горшочки в подставку. В углубления они встали идеально, и это немного повысило градус моего настроения. Куском рогожи я обернул верхние края горшочков, оставив их бока на виду. В тюрьме все знали, что именно такие ёмкости лекарь использует для хранения снадобий. Это давало шанс, что никто из надзирателей не полезет проверять мою поклажу.

"Лишь бы Эрдмуту на глаза не попасться", — подумалось мне перед выходом из камеры.

Стараясь не думать о том, насколько нелепый предмет висит у меня через плечо, я неторопливо двинулся в сторону груды камней. Начинать надо было именно с неё. Все эти камни администрация намеревалось убрать с внутреннего двора за пределы тюремного кольца.

Двое встреченных мною по пути надзирателей прервали беседу и, с любопытством уставились на подставку с горшочками. Я вежливо с ними поздоровался и осведомился о здоровье их коллеги Уотана.

— Только что куда-то в ту сторону похромал. — ответил надзиратель, не спуская глаз с подставки. — Если поторопишься, то быстро нагонишь.

— Спасибо.

Указанное направление частично совпадало с конечной точкой маршрута, что меня вполне устраивало. Каждое мгновение можно было ожидать, что сзади раздастся голос, приказывающий остановиться и предъявить для досмотра переносимые вещи. Спиной я чувствовал взгляд, ощупывающий подставку, и готов был поклясться, что слышу мысли надзирателя, раздумывающего, остановить меня или нет. Время тянулось невыносимо долго, и я поймал себя на мысли, что считаю шаги, каждый из которых отдаляет меня от тюремщиков.

— И зачем этого пса шелудивого лечить?, — недовольным тоном спросил один надзиратель другого, и сам же себе ответил: — Плохо, что ему все рёбра не переломали. Тогда, может, свалил бы отсюда насовсем.

На негнущихся от напряжения ногах я доковылял до камней и только тогда позволил себе оглянуться. Никто в мою сторону не смотрел, те двое тюремщиков куда-то успели уйти. Вытер пот со лба, подключил питание к браслету и, затаив дыхание, стал ждать появления схемы с яркими точками. Схема незамедлительно возникла, а вот с точками случился конфуз. Их попросту не оказалось.

"Такая большущая куча камней, — с тоской подумал я, — и всё без толку. Казалось бы, вот они, валяются здесь мёртвым грузом. Ну почему среди обычных камней не затеряться парочке тех, которые мне нужны? Пускай бы они лежали в самом низу, под грудами никчёмного мусора. Их всё равно, рано или поздно, можно было достать и припрятать. Жаль…".

* * *

Неудача повергла в уныние. Ещё утром, ожидая, когда Клаус принесёт подставку, я представлял, как буду рассказывать Маркусу о своём плане побега из тюрьмы. Хорошо, что хватило ума ничего заранее не говорить лидеру повстанцев, иначе сейчас ощущал бы себя наподобие той подставки. То есть глупо. Браслет был всё ещё подключён и показывал схему окрестностей. Я поднялся на ноги, сделал пару шагов и увидел, как на самом краю экрана загорелась яркая точка.

"Попробую просканировать местность на ходу, может, что и выйдет из этого".

До захода солнца оставалось мало времени, поэтому двинулся вдоль тюремного кольца по длинной дуге, завершая обход периметра. По моим расчётам, возле своей камеры должен оказаться как раз в тот момент, когда в тюрьме дадут сигнал о прекращении свободного передвижения заключённых. Времени для обследования точек на дисплее совсем не было, и пришлось ограничиваться беглым осмотром.

Удивительно, но мой "улов" оказался гораздо более интересным, чем ожидалось вначале. В остатках разрушенного фундамента башни отыскались два камня приличных размеров. Их нетрудно было вынуть, разбить на куски помельче и унести. Ещё один камень служил одной из опор импровизированной скамейки, сделанной из старой широкой доски. Эту скамейку смастерили сами повстанцы, а, значит, никаких особых проблем с изъятием камня не предвиделось.

Сигнал об общем сборе всех заключённых застал меня неподалёку от своей камеры. Я едва успел занести внутрь подставку и поспешил на построение. Тюремные законы очень сурово карали тех, кто не успевал выйти на специально отведённое место до следующего удара малого колокола. Такие построения устраивались один-два раза в декаду, в основном для того, чтобы объявить о наказаниях или об ужесточении тюремного режима. Однажды нас собрали по поводу дня рождения герцога Герберта и зачитали его обращение к подданным. Подданные должны были реагировать бурными проявлениями восторга, что и сделали те, кто сидел в тюрьме за уголовные преступления. Повстанцы встретили обращение узурпатора гробовым молчанием, и, видимо за это, тюремное начальство на три дня урезало им всем рацион, переведя политических заключенных на хлеб и воду.

О целях сегодняшнего построения никто заранее не объявил. Я поискал глазами Маркуса, знаком дал ему понять, что хотел бы поговорить. Он кивком указал, куда подойти, и стал смещаться туда же, в самый последний ряд строя. Прямо перед нами встали несколько рослых повстанцев, полностью закрыв обзор со стороны стражи.

— По поводу чего сбор?, — спросил я Маркуса.

— Не знаю. Возможно, это связано с побитым надзирателем. Или с тем, что сегодня утром население тюрьмы уменьшилось на одного заключённого.

— Что с ним случилось?

— Ничего особенного. Подавился своим грязным исподним. Сей факт самым отрицательным образом сказался на его здоровье.

— В каком смысле?, — не понял я.

— В прямом. Мы вычислили и ликвидировали человека, поставлявшего информацию Арману. Им оказался один из уголовников, как и предполагалось ранее.

— А как они восприняли вмешательство повстанцев?

— Забитые в рот до отказа подштанники — знак очень хорошо знакомый в преступном мире. Именно так наказывают стукачей. Уголовники должны быть нам благодарны за то, что мы выявили и казнили шпиона. Следов исполнители приговора не оставили. Подозревать повстанцев, у тюремных властей повода нет. Хватит об этом. Что у тебя нового?

Я рассказал ему о камнях, которые мне необходимы для совершения побега. В подробности вдаваться не хотелось, поэтому инструкции были лаконичны: камни раздробить на куски и высыпать их в тоннель, проходивший под карцером.

— Если я правильно понял, — сказал лидер повстанцев, — ты хочешь этот тоннель засыпать. Так?

— Да, — честно признался я. На первом этапе это необходимо.

Я понимал, что рискую. Маркус уже говорил, что я не похож на сумасшедшего, но судя по его взгляду, мог передумать в любой момент.

— Очень необычный план, Берхард. Не знаю, что и думать…

— Просто поверьте мне, и всё.

— Допустим. Хотя, логики в твоих словах нет никакой.

— Да, логики нет. Более того, этих камней, скорее всего, будет недостаточно. Наверняка, недостаточно. Придётся дополнительно проносить в тюрьму камни с гор.

Я сказал то, что должен был сказать и теперь ожидал какой угодно реакции со стороны лидера повстанцев. Его ответ меня удивил.

— Я очень хочу отсюда выбраться, Берхард. Снова увидеть жену, обнять своих сыновей… — голос Маркуса дрогнул и он впервые за время нашего разговора отвёл взгляд. — Даже если сейчас появится дьявол и предложит продать ему душу в обмен на побег, не задумываясь, соглашусь. Меня воспитали воином. Это значит сражаться самому и уметь командовать другими. Я никогда не задумывался о том, как устроен наш мир. Подозреваю, что даже простой камень гораздо сложнее, чем выглядит. Ты знаешь об этом больше. Не прошу доказательств, Берхард. Прошу о другом — вытащи нас отсюда. Любым способом. Пусть даже ценой сделки с дьяволом.

— Ничего не получится без вашей помощи, — ответил я, впечатлённый его эмоциональной речью.

— Да, конечно. Сколько тебе нужно привезти камней?

— Не знаю. Чем больше, тем лучше.

— Почему я не удивлён такими словами?, — невесело хмыкнул Маркус. — Хорошо, что-нибудь придумаем. Попробуем сыграть на том, что Арман жаждет сделать наше пребывание здесь невыносимым, но строго в рамках дозволенного.

— Это как?

— Видишь ли, Берхард, я гораздо старше тебя и за свою жизнь повидал немало тюрем. Не в качестве заключённого, конечно. Хотя, пару суток на гарнизонной гауптвахте Энгельбрука я однажды отсидел, было дело. Так вот. Наша тюрьма, далеко не самое худшее место среди заведений подобного рода. Даже питание вполне сносное. Догадываюсь, что здесь не обошлось без добровольных пожертвований наших родственников. Даже учитывая, что часть этих денег осядет в карманах интендантов. Если бы Герберт захотел сгноить нас заживо как можно быстрее, то, поверь мне, он не постеснялся бы в средствах, и условия содержания были бы гораздо хуже. Мы здесь, своего рода, заложники, живое напоминание тем, кто не торопится присягнуть на верность герцогу. Вряд ли кому-нибудь придётся по вкусу такая судьба. Теперь по поводу Армана. Он верный пёс Герберта и действует строго в рамках данных ему инструкций. Думаю, что он не вполне понимает их смысл. Как любой пёс, барон мечтает выслужиться перед хозяином, и делает это единственно доступным для него способом — ужесточает тюремный режим в рамках дозволенного герцогом. Он как бы намекает хозяину: "Гляди, как я тебе предан. Всё будет так, как ты захочешь, и даже немного больше. Посмевшие покуситься на твой трон негодяи будут страдать и мучиться".

* * *

Как я и предполагал, повстанцы быстро заменили опору скамейки и аккуратно вынули из старого фундамента нужные мне камни. Когда же я указал на лежащую возле камеры уголовника глыбу, Маркус заметил:

— Этот камушек служит чем-то вроде трона для местного авторитета. Поговаривают, что на воле он верховодил бандой, и здесь по привычке собрал вокруг себя такое же отребье. Все уголовники их боятся и подчиняются беспрекословно. Один раз эта шайка решила доказать нам, что они способны контролировать всех заключённых в тюрьме. Получили отпор и теперь соблюдают нейтралитет.

— Значит, камень забрать не получится?

— Почему же? Заберём. Придётся немного испортить с ними отношения. Ничего страшного. Пускай считают, что мы сделали ответный ход.

Я повторно обошёл всю доступную для изучения территорию и смог отыскать ещё один, ранее не замеченный мною камень. Повстанцы прибрали его к рукам и раздробили на мелкие кусочки. В том месте, где не удалось отыскать обозначенный на схеме камень, люди Маркуса провели раскопки и с глубины в два фута достали искомый объект. После того, как повстанцы тщательно изучили структуру горной породы и научились по свежему сколу наощупь её идентифицировать, в моё распоряжение поступили два камня, вынутые из пола камер первого яруса.

Таким образом, я получил для продолжения работы над планом побега довольно приличный объём горной породы, содержащей компоненты самособирающегося робота. Когда последняя горсть измельчённых камней отправилась в дыру, я включил браслет. Через несколько мгновений на экране появилось уже знакомое "low concentration", что неудивительно. Мне приходилось видеть голема, и его размеры были внушительнее, чем все вместе взятые камни, которыми мы располагали. Я ещё раз напомнил Маркусу о необходимости организовать доставку горной породы в тюрьму.

— Я работаю над этим, Берхард. Не всё сразу. К тому же, пришлось доказывать оставшимся на воле друзьям, что я не сошёл с ума. А первая их мысль была именно такой.

— Так, они нам помогут?

— Да. Но пока не получается придумать убедительный повод для того, чтобы притащить сюда эти камни. Сначала мы обратились к Арману с просьбой, разрешить каждому из повстанцев иметь у себя кусок камня из родового замка. Он отказал. Затем попросили заказать камни для надгробных плит, мотивируя это тем, что рано или поздно мы все здесь умрём. Наши родственники соглашались полностью оплатить доставку, но барон не разрешил.

— Говорят, искусные камнерезы могут изготовить в камнях малозаметные тайники. Возможно, поэтому начальник тюрьмы не захотел рисковать.

— Может быть.

— А если проносить в тюрьму камни сразу в измельчённом виде?, — предложил я. — Подозрений будет меньше

— И под каким соусом это блюдо подавать?, — насмешливо спросил лидер повстанцев.

— Соусом… Можно смешать горную породу с землёй и насыпать в мешочек. Этот мешочек должен напоминать каждому повстанцу о том, что в борьбе с герцогом он лишился всех своих земель.

— Интересно… — задумчиво произнёс Маркус. — Сожаление… Раскаяние… Осознание вины… Мешочек с землёй, как символ утраченных владений… Хорошая идея, Берхард. Это потребует времени. Придётся сделать вид, будто мы признали наказание справедливым. Напишем коллективное обращение к Герберту, в котором дружно повинимся и попросим прощения. После этого можно будет осторожно подкинуть ему идею про мешочки с землёй.

— А шанс на помилование действительно есть?

— Ни единого. — поморщился лидер повстанцев. — Никто нас отсюда не выпустит, и не будет пересматривать сроки заключения. Узурпатору выгодно держать здесь организаторов и наиболее активных участников восстания. Насколько я знаю Герберта, ему должна понравиться мысль о том, что каждый из повстанцев будет страдать, глядя на мешочек с землёй. Такую идею нужно пустить по двум каналам одновременно. Если инициатива будет исходить только от наших родственников, то этого будет недостаточно. Необходимо подключить Армана. Только его поддержка обеспечит нам успех.

— Вы так говорите, будто наперёд знаете каждый его шаг.

— Это нетрудно. — небрежно махнул рукой Маркус. — Нам нужно заручиться поддержкой человека из окружения Армана. Например… Что ты можешь сказать о своём знакомом, который раньше гнул перед бароном спину, а теперь служит у него на побегушках?

— Вы про Генри?

— Да. Я заметил, что Арман ему доверяет. Наверное, оттого, что парень простоват и едва ли способен вести двойную игру. Это и достоинство, и недостаток одновременно, но выбирать особо не из кого. У нас есть на примете люди из тюремного персонала, которые способны справиться с задачей лучше Генри. За деньги эти люди готовы сделать всё, что угодно. Денег у нас предостаточно, но в таком серьёзном деле полагаться на продажных сообщников опасно.

— Генри не слишком рад своей нынешней роли. Мы не часто общаемся, но мне известно о его настроениях.

— Он согласится помочь?

— Да, — не раздумывая, ответил я. — Могу с ним поговорить.

— Нет. Давай сделаем так. Ты найдёшь повод познакомить его с кем-нибудь из моих людей. С кем, я сообщу завтра. Будет лучше, если по интересующей нас теме, Генри не будет напрямую общаться ни с тобой, ни со мной.

* * *

Я так никогда не узнал, какие указания получил от повстанцев Генри. Соблюдая осторожность, он ни разу не обмолвился о своём задании, даже если рядом с нами не было посторонних людей. Помощники Маркуса почти ежедневно давали парню новые инструкции, направляя его деятельность.

Понадобилось почти четыре декады, прежде чем удалось осуществить предложенный мною план. За это время с территории тюрьмы вывезли все лишние камни, полностью закончили обустройство камер первого яруса. Работы у заключённых не стало, и это весьма огорчало тюремное начальство. Стремясь нагрузить узников, Арман придумал для них совершенно бессмысленное занятие — выворачивать из мостовой камни и снова укладывать на место нижней стороною вверх.

Надзиратели придирчиво следили за тем, чтобы ряды были ровными, а стыки не превышали допустимого предела. Уголовникам такая работа сильно не понравилась, и они открыто высказывали своё возмущение. Повстанцы, наоборот, работали молча, расторопно, чем заслужили доверие надзирателей, которые стали уделять им внимания меньше. В результате, удалось умыкнуть ещё несколько мелких камней и переправить их в карцер.

Моей основной задачей, в течение этих трёх декад, являлось поддержание в рабочем состоянии источника питания для браслета. Нельзя было допускать избыточного окисления металлов, что могло сказаться на качестве работы гальванического элемента.

День нашего освобождения приблизился, когда во время очередного общего построения, барон Арман зачитал специальное сообщение из Энгельбрука:

— Его светлость, герцог Герберт рассмотрел коллективное прошение о помиловании, поданное от имени заключённых в тюрьму бунтовщиков. Учитывая тяжесть содеянного ими, непризнание своей вины во время судебного процесса и запоздалое раскаяние, его светлость отказал в помиловании всем без исключения преступникам. Не исключая смягчения наказания в будущем, его светлость повелевает выдать каждому бунтовщику по три фунта земли с его бывших владений. Бунтовщики всегда должны помнить, чего лишились, восстав против своего законного правителя.

Арман закончил читать, махнул рукой, и по его сигналу, со стороны ворот в центр внутреннего двора тюрьмы въехал обоз из двух подвод, гружённых мешочками с землёй. Охранники по одному выводили из строя повстанцев, старший надзиратель вручал им мешочки, после чего приказывал отойти в сторону.

Это действо вызвало живой интерес уголовников, немало развеселившихся от такого способа раздачи земли. Хохот, доносившийся из их рядов, заглушал голоса надзирателей, которых нисколько не озаботило наглое поведение заключённых. В другое время, за разговоры в строю можно было схлопотать сутки карцера, но сегодня лояльность охраны просто поражала.

Тем временем почти все мешочки обрели своих хозяев, и в строю остались только мы с Клаусом и ещё трое повстанцев. Насколько я знал, у них не было земельных владений. Арман посмотрел на оставшиеся на подводе мешочки и спросил у старшего надзирателя:

— А эти для кого?

— Они предназначались для бунтовщиков, которые умерли от ран при перевозке. Прикажете отослать землю обратно?

— Таких указаний не было, — сказал барон. Он подошёл к подводе, пересчитал мешочки, потом повернулся в нашу сторону и крикнул: — Эй, нищета безземельная! Сюда все!

Когда мы подошли, он издал короткий смешок, сообщив:

— Хватайте оставшееся. Я сегодня добрый. Раздаю землю без всяких вассальных обязательств и присяги на верность.

На этот раз засмеялись все присутствовавшие надзиратели. Мы взяли по мешочку каждый, а Клаусу, который подошёл последним, досталось даже два.

Мне было очень трудно скрыть ликование. Я встретился с глазами с Маркусом и увидел, что он корчит гримасы, пытаясь придать своему лицу скорбное выражение. Получалось у него плохо. Нет-нет, да и проскальзывала довольная улыбка.

— И что с этим делать?, — шепнул мне Клаус, взвешивая на ладонях два туго набитых мешочка.

— Весь этот груз надо будет потихоньку пронести в карцер, — ответил я. — Кто у нас завтра получает наказание, не помнишь?

— Не помню. Я там позавчера был.

— Когда вновь настанет твоя очередь, не забудь захватить с собой мешочки.

На следующий день, провинившийся повстанец, отправился в карцер, держа в руках мешочек с землёй. Охрана, на всякий случай, заставила его развязать тесёмку и предъявить содержимое. В карцер запрещалось брать посторонние предметы, включая еду. Увидев только землю, надзиратели успокоились и разрешили взять её с собой. Нужно ли говорить, что обратно повстанец вышел с пустым мешочком. И так повторялось ежедневно.

Мне приходилось подавлять в себе желание ежедневно проверять степень концентрации исходных элементов самособирающегося робота. Казалось, что горной породы в тоннеле уже достаточно, стоит высыпать туда всего один мешочек, и мечта о побеге будет осуществлена. Кончилось это тем, что я не выдержал и сказал Маркусу:

— Думаю, можно уже пробовать ломать пол карцера.

— Ты уверен?

— Мы туда почти всё высыпали.

— Давай сделаем так, — предложил лидер повстанцев. — Через шесть дней я постараюсь сделать так, чтобы попасть в карцер. За эти дни в дыру отправится содержимое пяти мешочков. Когда я сяду в карцер, ты, как обычно придёшь меня лечить. Вот тогда и попробуем.

— Почему именно через шесть дней? По моим прикидкам, осталось не меньше десяти мешочков. Они, конечно, не сыграют никакой роли… Но, почему через шесть?

— Я получил известие от наших друзей. Через шесть дней ожидается большое событие — бракосочетание герцога Герберта. Для заключённых послаблений не предвидится, а вот тюремщики, наверняка будут праздновать. Внешний периметр без охраны не останется, на это надеяться не стоит. Внутри тюрьмы, скорее всего надзирателей останется меньше, чем обычно. Мы позаботимся, чтобы у них была возможность произнести тост за здоровье герцога и его благочестивой супруги. Тогда и настанет время действовать.

* * *

После разговора с Маркусом я процарапал на стенке своей камеры шесть коротких вертикальных линий, и на следующий день зачеркнул первую из них. Всего лишь пять дней отделяло меня от и моих друзей-повстанцев от освобождения. В том, что план их лидера по нейтрализации охраны сработает, я не сомневался. Горной породы, из которой должен появиться самособирающийся робот, по самым приблизительным расчётам, было вполне достаточно. У меня даже стали возникать идеи по дальнейшему использованию голема:

"Стоит показать его надзирателям, и они от ужаса разбегутся по всей округе. Жаль, что я плохо представляю себе принципы управления таким роботом, иначе можно было бы направить его на ворота тюрьмы и попросту выломать их. Тогда вонючие тоннели никому не понадобятся".

Каждое утро я старательно отмечал на стене дни, оставшиеся до дня свадьбы герцога, и даже молился Богам, чтобы он, чего доброго, не передумал жениться. Тебя, мой преемник, наверное, рассмешат эти строки. Я и сам улыбаюсь, когда сейчас пишу их, но тогда мне было совсем не до смеха.

Вечером того дня, когда не зачёркнутыми оставались две линии из шести, в дверь моей камеры постучали. Дело было уже после заката солнца, когда свободное перемещение заключённых по территории тюрьмы запрещалось. Недоумевая по поводу позднего визитёра, я отворил дверь и увидел на пороге Генри. Ни слова не говоря, он проскочил внутрь, метнулся в самый тёмный угол камеры, где устроился прямо на полу. При одном лишь взгляде на его лицо, можно было догадаться о каких-то крупных неприятностях.

Генри виновато на меня посмотрел и ничего не сказал. Я так же молча протянул кружку воды, которую он немедленно осушил, и только после этого тихо произнёс:

— Перед тобой глупый баран…

Учитывая ситуацию, я был вполне с ним согласен, но решил немного смягчить формулировку:

— Гулять после захода солнца, по меньшей мере, неразумно.

— Знаю, — вяло отмахнулся Генри. — Сказал страже, что у меня прихватило живот, и они разрешили к тебе зайти. Больше обратиться не к кому.

— Что-то мне совсем не нравится твоё настроение, приятель. Выкладывай, что случилось.

— …глупый баран…

— Дальше. — требовательно произнёс я.

Генри вздрогнул и зажмурился, словно ожидал удара с моей стороны. Он выглядел таким жалким, что я невольно сбавил тон:

— Успокойся, Генри, что случилось?

— Арман… Я его очень боюсь, Берхард. Когда он смотрит на меня… таким взглядом… я… я не могу ему соврать. Совсем не могу… У него глаза такие колючие, прямо внутрь меня…

— Что случилось?, — ещё раз повторил я спокойным голосом.

Генри помолчал немного, а потом разом высказался:

— Арман знает, что заключённые носят в карцер мешочки с землёй. Это произошло случайно. Мне когда-то тоже выдали такой мешочек. Я через несколько дней отдал его Хейко, тому парню, с которым ты меня познакомил, помнишь? А сегодня Арман вдруг спросил, где мой мешочек с землёй. Я не подумал, и сказал, что отдал людям, которые знают, что с ним делать. И тогда Арман посмотрел на меня такими глазами… Ты не представляешь, Берхард, какое у него бывает страшное лицо…

— Что ты ещё ему сказал?, — я с трудом выдавил из себя эти слова, и, вытирая вспотевший лоб, невольно скользнул взглядом по зачёркнутым линиям на стене. Две оставшихся почему-то показались похожими на виселицы, и от этого стало ещё гаже.

— Сказал, что заключённые ходили с мешочками в карцер. И мой, скорее всего там же… Ох, глупый баран. Прости меня, Берхард. — Генри совсем сник и едва не плакал. — Арман хочет завтра сам проверить карцер. Не хотелось никого подводить…

— Завтра… — Я задумался. Время для подготовки к визиту начальника тюрьмы в карцер ещё было. — Ты же его привычки хорошо знаешь. Он не слишком рано встаёт?

— Поспать любит. — согласился Генри. — Особенно если с вечера крепко выпьет.

— А сегодня он выпил?

— Так он каждый день выпивает.

— Ясно. Вот, что Генри. Завтра с утра встретишься с Хейко и скажешь ему, чтобы все повстанцы заполнили свои мешочки землёй. Любой. Какую найдут. Если о чём-нибудь спросит, сошлись на меня. Я постараюсь решить вопрос с карцером.

— Ты не сердишься, Берхард?

— Нет. — искренне ответил я. — С таким типом, как Арман тяжело иметь дело. Не унывай, Генри. Не всё ещё потеряно.

Полночи я провёл в мучительных раздумьях по поводу выхода из сложившейся ситуации.

"Дыра в карцере до отказа забита камнями, и обнаружить, что она куда-то ведёт, нелегко. Даже если они ничего не найдут, то подозрения всё равно останутся. Последствия могут быть непредсказуемыми, вплоть до очередного ужесточения внутреннего распорядка. Ради этого Арман вполне способен лишить своих надзирателей праздника. Тогда план Маркуса разбивается вдребезги. Даже если я вскрою тоннель, выйти через него удастся не всем. Свободное передвижение будет запрещено, тем более, группами из нескольких человек. Надзиратели сразу среагируют, и большинству повстанцев придётся принять бой с охраной внешнего периметра тюрьмы. Голыми руками против мечей, копий и луков. На нашей стороне будет голем, но заставить его сражаться, точно не получится. Такие действия не входят в программу роботов-ремонтников. Надзирателей он наверняка испугает, а вот поднятая по тревоге охрана периметра быстро сообразит, что голем для них не опасен. Тогда всем нам конец".

Мне стало совестно за свои же недавние мечтания о том, как руководимый мною робот выносит ворота, охрана в панике разбегается, и все заключённые выходят из тюрьмы на свободу. Стоило здраво поразмыслить, как тут же повылазили на поверхность все нестыковки и шероховатости этого безумного плана. Требовалось найти способ усыпить бдительность Армана. В этом был ключ к успеху всей нашей затеи. Я перебрал множество разнообразных идей, но так и не смог придумать ничего приемлемого. Усталый мозг потребовал отдыха, и ничего не оставалось, как лечь спать, лелея в душе надежду, что новый день принесёт с собой новые хорошие идеи.

Звон колокола прервал сон, в котором я впервые за долгое время увидел Скай. Это было так чудесно, что просыпаться совсем не хотелось. Не сразу открыл глаза, сохраняя в глубине себя её образ. Содержание сна ускользнуло от меня, да и не было в том особой важности. Помню, что я снова был на празднике ведьм и выбирал начинку для ритуального пирога. Какие-то травы, цветы, ещё что-то…

Воспоминания о вчерашнем вечере требовательно ворвались в сознание и моментально вернули к действительности. Пришлось отправиться в карцер, не имея в запасе никакой стоящей идеи, чтобы на месте сообразить, каким образом усыплять бдительность барона. Взяв в руки корзинку с лекарствами, я вышел из камеры. Утро было ярким, наполненным голосами птиц и принесёнными ветром ароматами лесных цветов. Короткий сон не принёс отдыха, голова была забита обрывками разнообразных мыслей, но обострившиеся органы чувств жадно впитывали ощущения.

Ветерок ещё раз донёс до меня цветочный запах, и я пошёл в ту сторону, не осознавая, зачем и куда иду. Источник аромата обнаружился в нескольких шагах от меня. На стыке верхнего и нижнего ярусов камер, вниз склонилась плеть ползучего кустарника с мелкими лилово-розовыми цветочками. Эти растения каким-то образом ухитрялись прорастать там, где почти не было земли, в трещинах между камнями. В какое-то мгновение показалось, что подобные цветочки я выбирал во сне для начинки пирога. Они были такие же невзрачные, но Скай, глядя на них, улыбалась своей неповторимой улыбкой…

Решение пришло внезапно. Я в один миг понял, что должен сейчас сделать, вернулся в свою камеру и разгрузил корзинку, оставив только кувшинчик с водой. Мне удалось очень аккуратно и почти незаметно для окружающих вынуть из расселины кустик вместе с корнями и теми крохами земли, которые его питали. Гибкие веточки легко поместились в корзинке и были тут же накрыты тряпицей. Внимания заключённых можно было не опасаться. Они и раньше замечали, как я собирал на территории тюрьмы различные травы для своих лекарств. Другое дело — надзиратели. Им не стоило видеть, что лилово-розовые цветочки попали в мою корзинку только сегодня. По счастью, всё обошлось, и я продолжил путь к карцеру.

Дежуривший ночью охранник имел заспанный вид и откровенно скучал, ожидая смены. На мою просьбу проверить состояние здоровья заключённого, он сделал небрежный жест рукой, разрешая зайти в карцер.

— Жалобы на здоровье имеются?, — громко спросил я находившегося там повстанца.

Он понял меня с полуслова и так же громко ответил:

— Хвала Богам, вы пришли, господин лекарь! Я не спал половину ночи. Жутко болела спина.

— Давайте проведём осмотр!

Повстанец плюхнулся на пол и, охая, стал стягивать с себя рубаху.

— Мешочек твой где?, — шёпотом спросил я. — Всё высыпал?

— Конечно. Вчера туда загнали остатки дроблёного камня, как велел Маркус, и дыра заполнилась почти до краёв. Там больше нет места.

— Отгреби немного земли в сторону. — Я достал из корзинки кустик и аккуратно переместил его в образовавшееся углубление. Затем повстанец вернул на место пару пригоршней земли. Ни о чём спрашивать меня он не стал.

"Хорошая дисциплина у людей Маркуса", — подумал я, поливая растение водой из кувшинчика.

По ту сторону двери раздались голоса, среди которых мне почудился голос барона. По тому, как громко и чётко отрапортовал дежурный надзиратель, я понял, что не ошибся. Дверные петли заскрипели, и в проёме появился старший надзиратель Олберик. Не переступая дверной порог, он огляделся и только тогда отступил в сторону, пропуская вперёд начальника тюрьмы. Лежавший на полу повстанец хотел вскочить, как того требовали правила внутреннего распорядка, но моя рука надавила на его плечо, оставив лежать. Я поднялся на ноги и поклонился:

— Доброго утра вашей милости. Заключённые слышали, как ночью из карцера доносились стоны. Поэтому я здесь.

Олберик покосился на дежурившего ночью надзирателя, тот бросил быстрый взгляд на меня и подтвердил:

— Точно так, господин старший надзиратель. Ночью были стоны.

— Почему сами не отправили кого-нибудь за лекарем?

— Не успел, господин старший надзиратель!

Тем временем Арман вышел на середину карцера, и его правая нога едва не раздавила посаженный мною кустик.

— Что это?, — раздался сиплый голос барона. — Что за дрянь, я спрашиваю!

Он тут же зашёлся в приступе кашля, и по карцеру распространился удушливый запах перегара.

— Для этого, что ли, землю сюда таскали?, — поинтересовался Олберик.

— Да, — одновременно ответили мы с повстанцем.

Старший надзиратель присел перед кустиком, потрогал влажную землю, провёл пальцем по камням и быстро обнаружил края дыры. Достав небольшой тонкий стилет, он ткнул им в землю. Лезвие ушло вниз не больше, чем на ширину ладони, после чего упёрлось в камень. Олберик пару раз ткнул в другие места, и везде получил одинаковый результат.

Арман наконец справился с кашлем и выдохнул:

— Убрать… из карцера… немедленно…

— Обязательно уберём, господин барон, — согласился старший надзиратель, — но пока не стоит этого делать. Иначе, можно навлечь на себя беду.

Я впервые видел у Армана такие выпученные глаза, что, вероятно, символизировало высшую степень удивления.

— Объяснись.

— Извольте. Вам известно название этого растения?

— Вот ещё!, — фыркнул барон. — Я же не корова!

— Оно называется вереск, — сообщил старший надзиратель.

— Ну и что с того? Да, пускай хоть щавель!

Арман стал проявлять признаки нетерпения, и Олберик тоже это заметил:

— Дело в том, господин барон, что невесту его светлости зовут Хизер. Как известно, значение этого женского имени…

— Всё, не продолжай! Я понял. — Арман сделал шаг назад, ещё раз поглядел на чахлый кустик и сказал, обращаясь ко мне: — Слушай внимательно, лекарь! Если уж эта трава здесь растёт, то пускай растёт и дальше. И чтобы не завяла! Сам будешь за ней ухаживать! Лично проверю! Понятно?

— Да, ваша милость. — смиренно ответил я и добавил: — Тогда мне понадобится свободный доступ в карцер, чтобы регулярно её поливать.

— Может, тебя здесь и поселить?, — предложил Арман, хрипло захохотав.

О таком счастье я мечтать не осмеливался, но просить не рискнул, опасаясь новых подозрений.

— Будет тебе доступ, — сквозь смех пообещал начальник тюрьмы и вышел из карцера.

* * *

О предстоящих свадебных торжествах в Энгельбруке, заключённым сообщили на общем построении. К моему удивлению, часть повстанцев, вслед за уголовниками, принялась громко восхвалять герцога Герберта. Остальные, пытались одёргивать своих товарищей, призывая к молчанию, но так ничего и не добились. Где-то в задних рядах даже возникла небольшая потасовка между орущими приветствия, и теми, кто призывал "не позорить свою честь". Это было настолько необычно, что барон, зачитывавший текст обращения герцога к подданным, прервался и с интересом наблюдал за развитием событий.

В тот день карцер занял Маркус. Выполняя поручение Армана, я отправился поливать кустик вереска, а заодно и обсудить с лидером повстанцев план дальнейших действий.

— Как тебе спектакль, который мы разыграли специально для начальника тюрьмы?, — спросил Маркус. — Пускай думает, что в наших рядах возникли разногласия. Хорошо, когда враг считает тебя слабее, чем есть на самом деле.

— Это было неожиданно для всех, включая меня.

— Значит, сюрприз удался. — улыбнулся лидер повстанцев, наблюдая, как я брызгаю водой на слегка увядшие листочки вереска. — Скажи мне, Берхард, как тебе пришла в голову идея, посадить здесь такой замечательный куст? О нём уже легенды складывают.

— Случайно. — ничего другого я ответить не мог. — Просто повезло.

— Может, быть… — улыбка Маркуса погасла, и стало заметно, насколько у него усталое выражение лица. — Я и забыл уже, когда нам в последний раз по-настоящему везло. Удача просто так не приходит. Она сопутствует тому, кого сами Боги отметили и через кого они вершат судьбы людей. Сегодня наша судьба в твоих руках, Берхард.

— Я, в отличие от Богов, не всесилен…

— А как, по-твоему, Боги влияют на судьбы Мира? Они обратят свой взор на достойного, и как там, в Писании говорится: "слову его будет покорна вода текущая, ветер летящий и камень лежащий". И…

— "…пойдут за ним люди, и он выведет их из Тьмы к Свету". — продолжил я вместо Маркуса.

— Всё верно. — сказал лидер повстанцев. — Именно это и хотел от тебя услышать. В связи с чем, у меня есть вопрос, Берхард. Что ты намерен делать дальше, когда мы перестанем быть постояльцами этой милой гостиницы? Есть ли где-нибудь место, где тебя ждут, и куда ты изо всех сил стремишься вернуться?

Я мысленно повторил вопрос, и перед внутренним взором промелькнуло пещерное поселение. Такое, каким оно было до нападения бандитов. Там я вырос и учился познавать мир. Обрёл друзей и повстречал девушку, одна мысль о которой заставляла учащённо биться сердце. Там же впервые столкнулся с людьми, для которых убийство было вполне естественным способом решения своих проблем. Уютного пещерного поселения, где все жили в мире и согласии, больше не существовало, о нём остались только воспоминания. Возвращаться туда, словно ворошить давно угасший костёр. Согреться не удастся, а глаза засыплет пеплом, и никакими слезами его потом не смоешь.

Затем мне вспомнилась долина, в которой осталась мама. В очередной раз пожалел о том, что согласился с её решением не идти вместе со всеми. Увы, прошлого не возвратить, как и проникнуть в долину, минуя обосновавшихся в горах бандитов. Оставалось, лишь одно место, которое я мог назвать домом — монастырский приют в пригороде Остгренца. У меня остались самые тёплые воспоминания об отце Готтарде. Наверное, туда стоило возвратиться. Едва ли в приюте стало меньше больных и раненых, а компетентность тамошних лекарей оставляла желать лучшего.

— Пожалуй, вернусь в приют, буду помогать отцу Готтарду. — Ответил я на вопрос лидера повстанцев. — Больше идти некуда.

— Я так и предполагал, —  кивнул Маркус. — За то время, которое мы провели за решёткой, в мире очень многое изменилось. Мне регулярно присылают донесения оставшиеся на свободе друзья, так что информацией владею. Похоже, что повстанческое движение в Западных землях понемногу сошло на нет. Протесты, направленные против Герберта больше некому поддерживать. Да и герцог, надо отдать ему должное, проводит политику, позволяющую завоевать доверие тех, кто раньше был настроен против него. Другими словами, повстанцы потерпели поражение, Берхард. Если, попав на свободу, мы снова развяжем боевые действия, уставшие от войны люди нас просто не поймут. Без поддержки населения повстанческая армия не продержится и нескольких декад. Если, конечно, эту армию ещё удастся собрать.

— И что вы намерены предпринять?

— У повстанцев не остаётся выбора, как перебираться в Восточные земли, поближе к Остгренцу. Я долго совещался с остальными повстанческими командирами, прежде чем мы пришли к этому непростому решению. Придётся полностью распроститься со своим прошлым и начать жизнь с чистого листа. На Востоке сейчас творится полнейшая неразбериха. Не осталось никакой централизованной власти, разбоем занимаются все, кто может держать в руках оружие.

— То же самое там творилось и полтора длинных сезона тому назад, когда я впервые туда попал.

— Сейчас ситуация осложнилась тем, что на днях пал Остгренц. Несколько крупных банд сумели договориться и объединили свои усилия. Монастырская крепость не смогла оказать достойного сопротивления. Нашему лазутчику не удалось выяснить, что стало с архиепископом Сигардом, но шансов уйти живым у него было немного.

— А как же городские жители? Приюты? Там столько беспомощных людей… — мне стало страшно за отца Готтарда и работавших в больнице послушников.

— Бандиты вполне удовлетворились разграблением монастырской сокровищницы. Не думаю, что кто-нибудь из мирных жителей серьёзно пострадал при штурме крепости. Теперь обитателям Остгренца стоит опасаться мелких разбойничьих шаек, которые побегут собирать объедки с пиршества объединённого бандитского воинства. Объединённым оно, скорее всего, останется недолго. Впереди делёж добычи и бандитские главари наверняка перегрызутся друг с другом, когда буду требовать для себя самые лакомые кусочки. К чему я всё это говорю, Берхард. Если мы перенесём повстанческое движение на Восток, сохранив присущую нашей армии дисциплину и боевую выучку, то легко сможем справиться с беспорядками. Уставшее от беззакония население окажет необходимую поддержку. Мы построим себе новый дом, где сможем сами устанавливать законы и вершить правосудие. И когда-нибудь, я очень надеюсь, наши потомки отвоюют то, что мы сейчас потеряли.

— У герцога тоже были планы по поводу Восточных земель.

— Это всего лишь планы, и не более того. Герберт не рискнёт в ближайшие несколько длинных сезонов организовать поход для завоевания Восточных земель. Для этого не хватит ресурсов даже у него. Пока он будет копить силы, нам хватит времени, чтобы вымести из окрестностей Остгренца весь мусор в виде разбойничьих отрядов и установить там свою власть.

— А какое место во всей этой затее вы отводите мне?

— Своевременный вопрос. Верхушка Церкви Двуединого полностью разгромлена. Храмы разграблены, службы в них не проводятся. Авторитет священников постепенно падает. Необходимо вернуть Церкви былое величие и восстановить её роль в жизни общества. Без этого невозможно будет поддерживать порядок и традиционные нормы морали, делающие людей людьми, а не стаей диких животных. Ты согласен со мной?

— Разумеется.

— Прекрасно. Новой Церкви нужен новый архиепископ, который сможет воплотить в жизнь то, что я сейчас тебе рассказал. Это должен быть не дряхлый заплесневелый догматик, неспособный подстроиться под изменившийся мир. Церкви нужен молодой, энергичный, хорошо образованный лидер, который поможет нам выстроить на руинах Восточных земель новое государство свободных от деспотии Герберта людей.

— Вы намекаете…

— Намекаю? Да я тебе открытым текстом говорю: возглавь Новую Церковь Двуединого, Берхард! Мы поможем тебе это сделать, а ты поможешь нам строить новое государство. И не начинай опять говорить, что ты даже послушником не успел стать. В новой реформированной Церкви ты сразу станешь архиепископом, и в этом нет ничего греховного. Выражаясь образно, ты начнёшь возводить здание Нового Храма не с фундамента, а сразу с купола, которым сам и являешься. Это не привилегия, Берхард, это такая ответственность, потянуть которую способен не каждый человек… Не понимаю, что тебя так развеселило?

— Забавно, — сказал я, перестав смеяться. — Два бесправных узника сидят в тюремном карцере и рассуждают о будущем устройстве мира.

— Как раз сейчас об этом и нужно думать, когда времени для размышлений предостаточно. Когда мы отсюда выйдем, то наступит время действовать. Я предлагаю тебе не почётную сытую должность. Быть главой Церкви — тяжёлый труд. Такое можно доверить только проверенному человеку, надёжному товарищу по борьбе.

— Я плохо себе представляю, как это, создавать Новую Церковь…

— Процедурные вопросы, пускай тебя не беспокоят. Твоя задача будет заключаться в формировании идей, которые священники донесут потом до населения.

— А с чего мне нужно будет начать?

— Для начала мы придумаем тебе новое имя. Что-нибудь такое, монументальное. Например, Адалстан. В значении "благородный камень". Не без намёка на твои же собственные усилия по вызволению нас из тюремного плена.

— Ещё не вызволил.

— Учись строить долгосрочные планы, Берхард. Будущему архиепископу это очень пригодится. Что же касается текущих задач, то нам нужно немного выждать. Мои агенты среди надзирателей понемногу спаивают оставшийся в тюрьме персонал. Думаю, ещё до темноты можно будет начинать.

— Тогда я пойду, соберу всё, что нужно, и вернусь позже.

* * *

Мне стало понятно, что время вскрывать тоннель пришло, когда пост возле карцера занял совершенно пьяный охранник. Он едва держался на ногах и неразборчиво мурлыкал себе под нос какую-то песенку. На меня тюремщик не обратил никакого внимания, словно и не карцер охранял, а общедоступное для всех заключённых место.

Маркус, до сегодняшнего дня браслет не видел и теперь с интересом наблюдал, как я подсоединяю к нему провода от источника питания. Убедившись, что гальванический элемент работоспособен, я коснулся дисплея. На нём высветилось схематичное изображение рембота, после чего зажглась надпись "initialization".

"Получилось!" — мною овладело чувство, возникающее у любого человека, одержавшего победу в трудной и напряжённой борьбе. Я сделал шаг в сторону лидера повстанцев, намереваясь сообщить ему радостную новость, и уже открыл рот, когда услышал исходивший от браслета писк. На экране замигали знакомые мне надписи "can not initialize" и "low concentration". Наверное, первый раз в жизни я грязно выругался и в сердцах тряхнул рукой с браслетом. Вновь на экране возникло "initialization", и тут же сменилось на "low concentration".

Браслет пищал почти непрерывно, надписи мигали, и ни одна из них не задерживалась надолго. Внезапно возникшая проблема требовала немедленного решения. Резервов горной породы у нас не осталось, гальванический элемент имел ограниченный ресурс, и в любой момент напряжение могло снизиться до критического уровня. Я находился на некотором отдалении от дыры в полу и не придумал ничего лучшего, как подойти к ней ближе. Надписи на дисплее мигать не перестали, но "initialization" теперь горело дольше, чем "low concentration". Улучив момент, я нажал на изображение рембота. Браслет перестал издавать писк, на нём погасли все прежние надписи, и возникла новая: "execution".

Пол под ногами сначала мелко задрожал, а потом мощный толчок снизу едва не сбил с ног. Неподъёмные для человека каменные плиты вздыбились, словно ничего не весили. Я едва успел отскочить в сторону и краем глаза успел заметить, как замешкавшийся Маркус падает на пол и откатывается в угол. Поднявшийся из разлома голем отличался от того робота-секьюрити, которого мы с Клаусом когда-то намеренно вызвали. Рембот был ниже ростом и его верхние конечности не отличались массивностью. Тем не менее, голем упёрся в потолок карцера, чем вызвал ощутимое сотрясение стен. Это смог заметить даже подвыпивший тюремщик, немедленно завопивший:

— Эй, в карцере! Вы чего там устроили, сукины дети?!

Встреча с надзирателем в наши планы не входила, но помешать этому было невозможно. В замке со скрипом повернулся ключ, дверь распахнулась, и на пороге возник недовольный тюремщик. Стремительно ворвавшийся в карцер надзиратель пробежал несколько шагов вперёд, прежде чем осознал, что перед ним находится нечто совершенно невообразимое. Несчастный икнул, потом рухнул на колени, не отрывая взгляда от голема. От страха у тюремщика перехватило дыхание, я видел, как он силится сделать вдох и не может этого сделать. Наконец, ему удалось втянуть в себя воздух и даже выдохнуть обратно вместе с хриплым воплем:

— Дьявол!!!

В это время браслет на моей руке издал короткую мелодию, а на дисплее возникла надпись: "load the program". У меня не было ни малейшего представления о том, что и как нужно делать в этой ситуации. Надпись несколько раз мигнула, затем погасла, и на её месте стали появляться сменяющие друг друга цифры. Судя по всему, они представляли собой обратный отсчёт до некоего события, которое должно наступить, как только на дисплее высветится ноль.

Ждать пришлось недолго, вместе с обнулением счётчика экран браслета перестал светиться. Я перевёл взгляд на рембота и увидел, как начало разрушаться его тело. Сначала отвалились руки, затем с просевшего туловища брызнули во все стороны струйки песка и мелких камушков. В считанные мгновения, голем превратился в немалых размеров песчаный холм, сдобренный кое-где чёрной землёй. С вершины холма скатилась песчаная волна и медленно поползла к моим ногам. Песка оказалось столько, что он мог заполнить собой добрую треть карцера, если бы не пробитое в своде тоннеля отверстие, куда хлынула основная масса останков рембота. Снаружи остался, лишь тонкий песчаный слой, покрывавший выломанные из пола каменные плиты.

"Получилось, — снова подумал я, но уже без прежнего восторга, — мы в вечном долгу перед Древними за их удивительные технологии".

— Берхард!, — тихо позвал Маркус. — Куда он подевался?

— Что?, — до меня не сразу дошёл смысл его вопроса.

— Каменный монстр. Где он? Сбежал в тоннель?

Голос лидера повстанцев дрожал. Чувствовалось, что Маркус напуган, но старается выглядеть спокойным. Пока я наблюдал за разрушением рембота, он не терял времени даром, успев связать тюремщика и затолкать ему в рот кляп.

— Монстра больше нет. — ответил я. — От него остался только песок.

— Что это было, Берхард?

— Самособирающийся робот-ремонтник.

— Понятно, — кивнул Маркус. — Зарекался же задавать тебе вопросы, на которые возможен подобный ответ, да вот опять не сдержался.

— Доступ в тоннель открыт, — напомнил я.

— Да, конечно. Нужно подать сигнал.

Лидер повстанцев перешагнул через пленённого надзирателя и вплотную придвинулся к оконцу в стене карцера. Несколько раз он заливисто свистнул и, через некоторое время до нас донёсся ответный свист.

— Сейчас подойдут наши с лопатами и прочим инструментом. Ты не представляешь, Берхард, как я ждал этого момента.

* * *

В тоннеле было почти по колено мерзкой, отвратительно пахнущей болотной жижи. При каждом шаге, со дна поднимались на поверхность куски гниющих корней, водорослей и непонятные тёмные комки, в которых кто-то из повстанцев опознал разлагающиеся трупы мелких животных. Маркус предлагал мне остаться в карцере и подождать результатов разведки тоннеля, но я пожелал идти вместе с передовой группой. Кроме меня лидер повстанцев взял с собой ещё двоих человек. Одним из них был небезызвестный Малыш Эб, которому почти не приходилось нагибаться в низком тоннеле. Он шёл впереди, освещая дорогу факелом, а другой повстанец двигался следом, неся на своих широких плечах пару лопат и лом. Мне, как замыкающему шествие, тоже вручили факел, и в его свете я имел возможность наблюдать во всей красе взбаламученную болотную грязь.

Хорошо, что мой желудок был пуст, как карман нищего, иначе бы его содержимое вмиг прибавилось бы к наполняющей тоннель неаппетитной жиже. Один только запах сводил с ума и заставлял жалеть о принятом решении пойти с передовой группой. Я даже перестал замечать, что нахожусь в помещении с низким потолком, один вид которого в прежние времена вызывал противную нервную дрожь. Не знаю, какое расстояние мы прошли, когда Малыш Эб остановился и сообщил лидеру повстанцев:

— Дальше пути нет, господин граф. Всё забито землёй.

Маркус взял из его рук факел и принялся изучать преграду.

— Грунт влажный, — сказал он, закончив осмотр, — в нескольких местах сквозь эту земляную пробку просачивается вода. На самом дне сучья и ветки деревьев. Они и удерживают запруду. Карл, начинай копать. Эб, пробуй вытягивать сучья, как только они будут высвобождаться из грунта.

Повстанцы принялись за работу, а мы с Маркусом стали им подсвечивать факелами.

— Есть надежда, что этот тоннель выведет нас наружу?, — спросил я.

— Всё зависит от толщины земляной пробки. Хорошо, если мы не натолкнёмся на древесный ствол или на что-нибудь похуже. Тогда придётся долго пробивать себе дорогу.

Он едва успел договорить, как Малыш Эб, поднатужившись, выдернул откуда-то снизу охапку толстых сучьев. Плотность преграды оказалась нарушена, сквозь неё в тоннель брызнуло несколько струек воды, ставшей активно размывать землю. За несколько взмахов лопатой Карл проделал в запруде большую дыру, из которой сразу же полился мутный грязевой поток. Вода наполняла тоннель с угрожающей скоростью, но Маркуса, казалось, это нисколько не волновало. Когда я не выдержал и предложил возвращаться обратно, он отрицательно покачал головой:

— Не думаю, что тоннель заполнится доверху. Если бы он сообщался со значительным по объёму водоёмом, то за долгие длинные сезоны, оказался бы давно затопленным. Подождём.

Словно в ответ на его слова, поток ослабел, и вскоре мы перестали замечать движение воды. Карл обрушил и быстро расчистил остатки земляной пробки, оказавшейся толщиной ярда четыре, не более.

— Тяга, — сказал немногословный Малыш Эб, указывая на дрогнувшее пламя факела.

Через некоторое время я почувствовал, как всколыхнулся неподвижный воздух, и в тоннеле стало свежее. Навстречу задул лёгкий ветерок, унося прочь отвратительные миазмы, которыми щедро делилась с нами болотная жижа.

— Ветер свободы, — мечтательно произнёс Маркус. — Дальше двигаемся очень осторожно. Старайтесь не шлёпать ногами. Над водой звук разносится очень далеко. Соблюдаем тишину. Факелы придётся погасить. Эб и Карл — вперёд, Берхард позади меня.

* * *

Темнота казалась такой же вязкой и липкой, как болотная грязь. Мы медленно брели друг за другом, и, если бы кто-нибудь мог увидеть нас со стороны, то он предположил бы, что мимо следует процессия слепцов, каждый из которых опирается рукой на плечо идущего впереди. Удерживать равновесие было нелегко, на дне тоннеля то и дело попадались сучья и толстые ветки деревьев, сильно затруднявшие передвижение.

Соскальзывая с очередной подводной коряги, моя нога потеряла под собой опору, и только вмешательство лидера повстанцев спасло от купания в болоте.

— Осторожнее, Берхард, — прошептал он. — Эб обнаружил впереди заросли тростника. Похоже, тоннель закончился. Дальше дно может быть топким. Оставайся пока на месте. Мы разведаем дорогу и вернёмся за тобой.

— Хорошо, — согласился я, понимая, что толку от меня, как от разведчика, будет мало.

Пропуская повстанцев, зашелестели невидимые в темноте листья тростника. Лишившись опоры в виде надёжного плеча Маркуса, я осторожно сместился в сторону и нащупал рукой боковую стенку тоннеля, чтобы не чувствовать себя так одиноко. Впереди снова зашелестел тростник, кто-то схватил меня за руку и потянул на себя. От неожиданности, я едва не вскрикнул, сдержавшись только в последний момент, когда услышал рядом с собой голос Малыша Эба.

— Глубоко там. — проворчал он, забираясь обратно в тоннель. — Ждём.

Назад вернулся только Маркус. Я уже начал подозревать самое худшее, но он быстро внёс ясность:

— Твёрдый берег совсем недалеко отсюда. Вдали виден костёр. Похоже, что это один из постов внешнего пояса охраны тюрьмы. Карл сейчас за ними наблюдает. У меня есть карта окрестностей Замка-на-Озере. Пока трудно определить на ней своё местоположение. Как только это удастся сделать, сразу станет ясно, в какой стороне нас ждут друзья. Желательно сориентироваться до восхода солнца. Жаль, небо затянуто тучами, совсем не видно звёзд.

Карла пришлось ждать долго, но принесённые им вести помогли преодолеть усталость и прибавили всем оптимизма:

— Видел два поста по обеим сторонам дороги, — зашептал он, как только оказался снова в тоннеле, — такое на карте отмечено только в одном месте.

— Понял, — сказал Маркус. — Знаю, где это находится. Мы вышли за пределами рубежей охраны. Впереди постов больше нет. Чтобы добраться до того лесочка, где нас ожидает отряд Альбрехта, нужно пересечь дорогу. Она не патрулируется, хотя, курьеры из Энгельбрука там иногда проезжают. Это не проблема, но осторожность не помешает. Эб, возвращайся к Хейлгару, пускай даст команду насыпать в мешки песок, которого полно в тоннеле под карцером. Нужно около двух десятков мешков для укрепления дна в наиболее глубоких местах. Карл, бери себе мою карту и отправляйся прямиком к Альбрехту. Передашь ему от меня вот эту монету. Смотри не потеряй, иначе на слово тебе не поверят.

— Как же он в темноте карту разглядит?, — Удивился я.

— Ничего, — ответил Маркус. — Карта воспроизведена на лоскуте выделанной кожи методом тиснения. Там все ориентиры выпуклые. Найдёт на ощупь.

* * *

К рассвету все повстанцы покинули тюрьму через тоннель. Небольшими отрядами они перебирались через дорогу и по оставленным Карлом отметинам направлялись в сторону лагеря Альбрехта. Там нас ждали осёдланные лошади, смена одежды, которая ни у кого не вызовет подозрений, деньги и оружие. Подготовительная работа, проделанная оставшимися на свободе противниками герцога Герберта, была проделана колоссальная.

Второй этап побега продумывался до мелочей, чтобы никакие случайности не могли оказать влияния на успех мероприятия. Прибывавшие в лагерь повстанцы немедленно переодевались купцами, ремесленниками, или небогатыми дворянами. Предполагалось покидать окрестности Замка-на-Озере группами по четыре-пять человек, используя все возможные направления. Маркус лично встречал прибывающих соратников и распределял, кто, с кем и по какой дороге будет уходить. Группа, в которую включили меня, была уже сформирована, но я, дождавшись появления Клауса и Генри, упросил лидера повстанцев оставить их при мне.

— Ты всё сделал, как договорились?, — спросил Маркус Генри. — Надзиратели спят крепко?

— Да. Но некоторым подсыпать порошок в питьё не удалось. За весь вечер ни разу не выпустили кружку из рук.

— Тогда они должны были достаточно выпить, чтобы заснуть естественным образом.

— Так и есть.

— Отлично, Генри!

— Я старался, — смущённо улыбнулся парень. — Не хотелось подвести вас снова.

— Забудь! Не будем ворошить прошлое.

Клаус первым делом подошёл ко мне и задал вопрос:

— Это ты разломал пол карцера, Берко?

— Почти. Тоннель вскрыл голем.

— Откуда он там взялся?!, — выпучил глаза мой приятель. — Ни одной горы в округе нет.

— Я его вызвал.

— Ты разве умеешь?

— Умею. Но управлять им не могу.

— Так вот почему вокруг дыры полно песка… А кто тогда разрушил каменного Стража?

— В этом не было надобности. Там действовал совсем другой голем. Он не нападает на людей.

— Не нападает? Странно… — недоверчиво произнёс Клаус.

— Помнишь, девушки в долине рассказывали нам, как голем выстроил дом. Я вызвал такого же.

— И он сделал всё, как надо. Ты молодец, Берко!, — восхитился мой приятель и, понизив голос, добавил: — вызови как-нибудь Стража ещё раз. Очень уж охота на него посмотреть.

— Я, наверное, тебя разочарую. Ничего интересного. Тот, на которого мы охотились, был гораздо крупнее и страшнее. К тому же, вызвать его можно не в любом месте. Нужно иметь в запасе огромную кучу камней, привезённых с гор.

— Жаль…

— Поторапливайтесь с подгонкой одежды. Все должны выглядеть естественно, — в очередной раз напомнил Маркус, — скоро наша очередь отправляться. Ты когда-нибудь ездил верхом, Берхард?

— Нет.

— А твои друзья?

— Про Генри не скажу, — ответил я, — а Клаус…

— Ездил пару раз, — сказал мой приятель.

По его лицу я сообразил, что эти воспоминания были не самыми приятными. Маркус об этом тоже догадался:

— Тогда нет смысла сажать вас всех на лошадей. Пойдёте пешком. Будете изображать учеников Цеха каменщиков. Хейлгар постарше, он сойдёт за мастера. Я буду подмастерьем. Карл напустит на себя суровости и сыграет роль цехового казначея. Остальные прикинутся наёмными охранниками. Главное — поменьше болтайте в присутствии посторонних. Ученик — существо бесправное и в его жизни не так уж много радостей. Поэтому вид у вас должен быть такой же, как после трёхдневного пребывания в карцере на хлебе и воде. Ясно?

— Вполне, — ответил за всех Клаус. — Когда отправляемся?

— У тебя ещё есть время, чтобы прочесть молитву о ниспослании удачи путешествующим. — посоветовал ему лидер повстанцев. — Поторопись сделать это сейчас. Недостойно истинно верующего обращаться к Богам на ходу, не так ли, Берхард?

— Отец Готтард всегда говорил, что идущая от сердца молитва преодолевает все препятствия. И неважно, где и при каких обстоятельствах прочтёт её верующий.

— Хорошие слова, — согласился Маркус. — Тогда не будем терять времени. В путь!

Нам выпало ехать в южном направлении. Дорога в Остгренц от этого становилась длиннее, но затеряться среди путешествующих ремесленников и торговцев сложности не представляло. Южный тракт слабо контролировался войсками Герберта, и поэтому представлял собой весьма перспективный маршрут. В тех краях было относительно спокойно, если не считать разбойников, для которых набеги на Южный тракт стали чем-то вроде похода на рынок за покупками.

В отличие от остгренцских банд, организованных и снаряжённых представителями мелкого дворянства, на Южном тракте промышляло разное отребье. Дезертиры, бродяги, скрывавшиеся от правосудия уголовники, встречались и крестьяне, решившие подзаработать разбоем. Вооружены они были, чем придётся, в основном дубинами, кистенями, да баграми, с помощью которых всадников стаскивали с лошадей.

Бандиты сновали по обеим сторонам дороги, словно стая одичавших собак, выбирая в качестве жертв малочисленные невооружённые группы. Грабители чувствовали себя хозяевами положения, совершая нападения даже при свете дня. Единственной надеждой несчастных путников был армейский патруль, или отряд наёмных охранников. Едва они появлялись на дороге, как разбойники сразу же исчезали в лесу, чтобы снова появиться в другом месте.

Наша "делегация Цеха каменщиков" лесной тропой пробралась в район постоялого двора. Выждав момент, когда на дороге было пустынно, мы вышли на Южный тракт. Прогнозы Маркуса оправдались отчасти. В нас никто не заподозрил беглых заключённых, а вид у "каменщиков" был настолько внушительным, что вскоре к нам стали присоединяться другие путники. Происходило это совершенно естественным образом, просто, в какой-то момент, общее число путешествующих вместе с нами людей перевалило за два десятка. С одной стороны, это было неплохо — меньше шансов подвергнуться нападению бандитов, да и армейские патрули не обращали внимания на большие скопления людей. С другой стороны, нам приходилось очень точно отыгрывать свои роли, чтобы не вызвать подозрения у попутчиков. Никто не ожидал подвоха, когда к Хейлгару, изображавшему цехового мастера приблизился какой-то человек, с целью передать привет главе Цеха каменщиков.

От разговорчивого попутчика избавиться было нелегко, и Хейлгару пришлось вести с ним беседу. Человек, представившийся Ксейвром, оказался подмастерьем дружественного каменщикам Цеха каменотёсов. Он знал всех мастеров в обоих цехах, поэтому Хейлгару пришлось на ходу выдумывать правдоподобные истории, объясняющие его звание мастера-каменщика.

— Так это вас избрали мастером после кончины старика Эдсэля?, — сделал вывод Ксейвр. — Своеобразный он был человек.

— Да, — решительно подтвердил Хейлгар, — таких благочестивых людей в наше время не осталось.

— Кто? Эдсэль?, — захохотал каменотёс. — Вы большой шутник, мастер! Невыносимый брюзга и скряга, каких свет не видывал, вот кто он был. Говорят, что наследники никак не могли дождаться его смерти и придушили старика подушкой.

— Это только слухи, — присоединился к разговору Маркус. — Старик надорвался…

— Знаем мы, где он надорвался!, — ещё сильнее развеселился Ксейвр. — Золотишко своё то у одного ювелира хранил, то у другого. Никому не доверял. Сам таскал тяжеленные ларцы с деньгами. Немудрено надорваться.

— Но мастером он был искусным. — не к месту вставил Хейлгар. — Такие дома строил.

— Наверное, — согласился попутчик. — Трудно сказать, когда это было, потому что в последнее время Эдсэль дальше своего кривого носа ничего не видел. Как-то раз мои ребята сплоховали, и продукция вышла совсем не сортовая. А заказ был на пилёные калиброванные блоки. Так Эдсэль никакого изъяна не обнаружил и всю эту партию камня принял. Скандал, правда, потом случился. Деньги возвращать пришлось.

— Да, — подтвердил Хейлгар. — Нехорошо вышло.

— Это мелочи по сравнению с испорченной свадьбой дочери мастера Ламмерта. В прошлом длинном сезоне, помните?

Повстанцы переглянулись, и Хейлгар осторожно ответил:

— Я был в отъезде и на свадьбе присутствовал только подмастерье Маркус.

— Каким образом?, — удивился Ксейвр. — Она же не состоялась.

— В смысле, в городе он присутствовал, — поспешно добавил Хейлгар. — В Энгельбруке.

— Что-то вы оба путаете, — недоумённо произнёс попутчик. — Венчание должно было состояться в церкви Святой Урсулы, а это в шести милях от города. Этот упрямец Ламмерт задумал выдать дочь замуж в той же церкви, где когда-то венчались его родители. Ему и в голову не приходило, что с тех пор многое могло измениться. Церковь давно лежала в руинах, и службы там не проводились. Не знаю, с кем Ламмерт заранее договаривался, он утверждает, что с церковным старостой. Короче говоря, облапошили его, словно несмышлёное дитя.

Хейлгар потом признался, что больше всего беспокоился, как бы словоохотливый подмастерье не перешёл к вопросам о текущем состоянии дел в Цехе каменщиков. Может, позже так бы оно и вышло, но случиться этому было не суждено. Первыми опасность почуяли кони. Сразу несколько из них вышли из повиновения и попытались ускакать с дороги в заросли кустарника. Возникла заминка, конные пытались обуздать лошадей, пешие стали разбегаться в разные стороны, чтобы ненароком не попасть под копыта.

— Ой, плохо дело, — запричитал оказавшийся рядом со мной пожилой крестьянин, — не иначе, как дьяволово племя почуяли.

Я не придавал его словам значения до тех пор, пока из леса не побежали укрывавшиеся там разбойники. Кто-то из путников предостерегающе крикнул, но грабителям было не до метавшихся по дороге людей. Побросав мешавшие убегать дубинки, они за считанные мгновения пересекли Южный тракт и скрылись в зарослях по левую сторону от дороги. Глядя им вслед, я упустил момент, когда на путников обрушилась первая волна атакующих демонов. Чей-то пронзительный вопль оповестил о том, что слуги сатаны прорвали барьер вокруг дьявольского леса и ринулись уничтожать всё живое на своём пути.

Над верхушками деревьев взметнулись вверх бесформенные пятна, раскачивавшиеся на казавшихся тонкими ниточках. Деревья гнулись, будто древки луков и, распрямляясь, придавали демонам дополнительное ускорение. Полчища слуг сатаны приближались к нам с пугающей скоростью, а первые из них уже спрыгивали с веток и пробирались сквозь кустарник к дороге. Охваченные паникой люди бросали свою поклажу и пытались налегке перегнать вырвавшихся на простор демонов.

Я никогда раньше не видел адских созданий, но сразу же понял всю тщетность подобных поступков. Слуги сатаны догоняли бегущих людей всего за несколько быстрых движений мерзкого вида туловища. Затем в ход вступало длинное щупало, которое плетью обрушивалось на несчастную жертву и валило её с ног одним ударом. Обхватив человека более короткими щупалами, демон без особых усилий разрывал его на части и бросался в погоню за следующим. В оцепенении я наблюдал за разворачивавшейся на моих глазах кровавой драмой и не сразу услышал голос Маркуса:

— Оборонительный круг! Не разбегаться! Все в круг! Оружие наизготовку!

Его почти никто не слушал, и в оборонительный круг встали только повстанцы и ещё несколько храбрых людей, решивших до последнего сражаться с сатанинским отродьем. Подбежавший Клаус схватил меня за руку и потащил за собой со словами:

— Чего ты на них уставился, Берко? Пошевеливайся!

— Его в центр!, — приказал Маркус, ткнув в меня пальцем.

Люди расступились в стороны, и, получив от своего приятеля хороший толчок в спину, я влетел в середину круга. Там, прижимаясь, друг к другу сидели две зарёванные девчонки и тот самый пожилой крестьянин, раньше других заподозривший неладное. Вокруг нас плечом к плечу стояли те, кто не поддался панике и не бросился убегать от опасности. Люди вооружились баграми, которые побросали разбойники, у кого-то были вилы, а изображавшие охранников повстанцы остались со своими короткими копьями. За спинами оборонявшихся стояли Карл и Хейлгар с мечами в руках.

— Внимание!, — скомандовал Маркус. — Встречаем справа!

С той стороны к нам метнулся демон, которого очень ловко поддели баграми и опустили прямо под ноги вооружённых мечами повстанцев. Слаженно, взмахнув клинками, они рассекли чудовище на части. В разные стороны полетели брызги и отрубленные щупала.

— Глаза берегите, сынки!, — закричал крестьянин — У них нутро шибко ядовитое!

— Внимание! Слева!

Повторилась та же история, и на земле остался ещё один труп демона, истекающий противной тягучей слизью. Атаки следовали одна за другой. На наше счастье, слуги сатаны свои действия никак не координировали. Если бы они вздумали напасть все разом, оборона людей не выдержала бы такого натиска. Но и без того, защитники едва справлялись с наседавшими с разных сторон тварями. Маркус прекратил отдавать команды и вернулся в круг помогать мечникам.

Напряжение боя сказалось на людях, они стали уставать, их реакция притупилась, чем немедленно воспользовались демоны. Одного из них недостаточно ловко прихватили баграми, и дьявольское отродье сумело перепрыгнуть через кольцо обороняющихся. Девчонки испуганно вскрикнули, бросившись наутёк. Места внутри круга было мало, обезумевшие от страха девочки очень быстро наткнулись на спины защитников.

— Туда!, — крикнул им Маркус, показывая, в какую сторону нужно бежать.

Они не поняли, или не услышали, двигаясь в противоположном направлении, приблизились к демону на дистанцию удара щупалом. Не преминув пустить в ход своё оружие, он подсёк ноги, бежавшей впереди девочке. Другая успела остановиться, и завизжала настолько пронзительно, что верхние ноты я расслышать просто не смог. Её голос очень впечатлил сатанинскую тварь, уже собиравшуюся прыгнуть на упавшую жертву. Демон на мгновение замер, а подоспевшим мечникам хватило этого краткого мига, чтобы распороть клинками его шкуру.

Постепенно за спинами обороняющихся скопилось невообразимое количество разрубленных на части слуг сатаны. Вытекавшая из их трупов слизь образовала огромную лужу, по которой приходилось перемещаться мечникам. Они были забрызганы с ног до головы и уже почти не обращали внимания, когда слизь попадала на открытые участки тела. Я успел лично убедиться в том, что биологическая жидкость из организма демона оказывает повреждающее действие на кожные покровы человека.

На меня попало достаточное количество брызг, чтобы почувствовать вызываемый слизью эффект. Поначалу ничего не происходило, но в дальнейшем, в месте контакта со слизью начинался мучительный зуд, мягкие ткани отекали, а кожа покрывалась волдырями. Как я узнал позже, токсическое воздействие на этом не заканчивалось, и при обширных повреждениях следом наступал частичный паралич мышц. Если человеку удавалось выжить, он заболевал тяжёлой формой лихорадки, которая и сводила его в гроб.

Пожилой крестьянин настоятельно советовал смывать попавшую на тело слизь собственной мочой, но делать это в присутствии девчонок я постеснялся. Пришлось собрать в кулак всю свою волю и терпеть. Казалось, по коже бегают тысячи мелких насекомых, у которых вместо лапок раскалённые иголки, беспрестанно вонзающиеся в кожу… Терпевшие рядом со мной девчонки, не выдержали, принявшись отчаянно тереть повреждённые места. Волдыри лопнули, и раневая поверхность под ними стала причинять девчонкам совершенно невыносимые страдания.

Спасти обречённую на гибель горстку людей могло только чудо, и оно случилось. Пошёл дождь. Великие Боги решили пощадить нас и сделали это просто и эффективно. Пожилой крестьянин после говорил, что по всем приметам дождя сегодня быть не должно. Облачный покров не содержал достаточного количества влаги, чтобы пролить её на землю, но это всё же случилось. Дождь, в буквальном смысле этого слова, охладил наступательный пыл сатанинских тварей. Они замедлились настолько, что стали передвигаться ползком, и больше не помышляли об атаке. Демоны постепенно уползали с дороги, направляясь в густую траву, росшую сразу за обочиной. Передышка была, как нельзя кстати, люди повалились на землю, прямо там, где стояли. Разгорячённые схваткой, они не замечали своих ран, но сейчас нестерпимый зуд и жжение дали о себе знать.

Лившаяся с неба вода смывала с тел свежую слизь, но облегчить боль на повреждённых участках кожи была не в состоянии. Боеспособность защитников упала, практически до нуля, едва ли не любая атака оказалась бы для них смертельной. Хорошо, что нападать на нас уже никто не стремился. Демоны расползлись по зарослям, все как один углубились в землю своими щупалами и больше не представляли никакой угрозы.

Обессиленные люди с трудом добрались до ближайшего постоялого двора, где пришлось сделать длительную остановку для отдыха и лечения. Из всех выживших в той передряге, лихорадкой заболел только Генри и те самые девочки. Они не получили значительных повреждений, а их раны были обработаны мною по всем правилам врачебного искусства.

Первые признаки лихорадки обнаружились той же ночью, а к утру состояние заболевших значительно ухудшилось. Я пытался приготовить снадобье, облегчающее течение болезни, но так в этом и не преуспел. Было очень неприятно осознавать свою некомпетентность в вопросах лечения подобного недуга. Два дня больные пробыли в полубессознательном состоянии, после чего скончались. Хорошо хоть у остальных выживших серьёзных последствий для здоровья не возникло.

— Славные вы ребята, каменщики, — сказал нам на прощанье Ксейвр, принявший решение вернуться в Энгельбрук. — Не думал, что у вашего Цеха так хорошо налажена военная подготовка. Мечами машете, как заправские вояки. А наши недотёпы даже для городской милиции не годятся. Чем я могу вас отблагодарить?

— Вы тоже неплохо сражались, — ответил Маркус. — А благодарностью станет ваше молчание о том, что произошло на дороге. Остальные мастера Цеха ничего не знают о нашей поездке, и будет лучше, если они останутся в неведении.

— Как скажете, — ответил каменотёс. — Хотя, про таких героев, как вы, нужно слагать песни.

* * *

Местом общего сбора бывших заключённых был выбран заброшенный постоялый двор в половине дня пути от Остгренца. Когда-то здесь останавливались купцы, и действовала своего рода биржа, где устраивались оптовые торги. Не каждый провинциальный торговец имел возможность продавать свои товары в городе. Для этого требовалось заплатить пошлину, арендовать склады, не говоря уж о взятках и прочих расходах. Гораздо проще было сдать весь свой товар оптом городскому перекупщику и получить за это сразу неплохие деньги.

Теперь редкие торговые караваны обходили это место стороной, а жители находившейся неподалёку деревни никакого интереса к полуразрушенным зданиям не имели. Привыкшие к суровой походной жизни повстанцы за комфортом не гнались и под прикрытием длинного ряда складских помещений обустроили палаточный городок. Наша группа добралась туда в числе последних.

Позже появились лишь несколько повстанцев, которых отправляли проследить за обстановкой в районе Замка-на-Острове. Маркус всерьёз опасался, что войска с внешнего кольца охраны могут быть немедленно посланы в погоню. При таком раскладе наши шансы быстро и без потерь покинуть Западные земли резко сокращались.

— Суета и неразбериха — вот что творилось в тюрьме наутро, — рассказывал один из лазутчиков. — Уголовники каким-то образом разнюхали, через какую нору мы оттуда улизнули, и, расталкивая друг друга, полезли в тоннель. Когда в тюрьму прибыла утренняя смена надзирателей, они увидели, как в открытые двери карцера заходят последние заключённые. Тюремщики мигом смекнули, что их ждёт за проявленную халатность. Половина из них сразу же скрылась в неизвестном направлении. Остальные для виду устроили охоту за беглецами, но очень быстро вернулись. Они, похоже, опасались засады и не рискнули пройти через подземный тоннель.

— Что в это время делал всеми нами любимый барон Арман?, — поинтересовался Хейлгар.

— Опустошил все свои запасы спиртного, — ответил лазутчик, — а на следующий день залез с пустой бутылкой в руках на балкон башни, откуда раньше наблюдал за нашими построениями. Ругался, говорят, так, что птицы в округе замолкли. Махал бутылкой и грозил небесам кулаком. Закончилось для него всё плохо. Свалился с балкона вниз и расшибся насмерть.

— Весть о кончине этого достойного дворянина должна меня опечалить, — сделав притворно-скорбное лицо, произнёс один из повстанцев, но потом добавил под дружный хохот собравшихся: — но почему-то не смогла!

— Теперь ясно, почему войска не получили указаний начать преследование, — сказал Маркус. — Отдавать приказ было некому. Странно, что старший надзиратель не занялся этим вопросом.

— Олберик не мог командовать по той же причине.

— Он тоже свалился с балкона?

— Нет. Вы же все знаете, что служил он не столько за деньги, сколько из-за любви к ремеслу тюремщика. У него это чувство в крови, и оно же его погубило. Наш побег старший надзиратель воспринял, как собственное поражение. Долго стоял посреди внутреннего двора, а потом вогнал себе в грудь кинжал по самую рукоять.

— Подумать только, — удивился Хейлгар. — У тюремщика, оказывается, были правильные представления о чести. Я считаю, что он достойно окончил свою жизнь. Смыл позор кровью.

Пока повстанцы делились впечатлениями от услышанного, Маркус отозвал меня в сторону:

— Берхард, я хочу, чтобы завтра ты совершил торжественный молебен по поводу освобождения из плена. Сегодня вечером сюда прибывают наши соратники, которым удалось остаться на свободе после разгрома повстанческой армии. Их ведёт сюда граф Ричард — один из лучших наших командиров. Я уже дал команду расчистить площадь и соорудить на ней помост. У нас есть даже каменный алтарь. Здесь неподалёку какие-то негодяи разграбили и осквернили церковь. Мы заберём оттуда алтарь и установим на помосте. Будем молиться под открытым небом, как подобает воинам перед битвой.

— Мне бы одежду соответствующую.

— Не беспокойся. Праздничное одеяние священника привезут завтра утром.

— Я и повседневному был бы рад.

— Никакого повседневного! Завтра у нас праздник!

* * *

Прибывший в тот же день граф Ричард показался мне излишне высокомерным человеком, подчёркнуто выдерживающим дистанцию между собой и подчинёнными. Он не шёл ни в какое сравнение с Маркусом, являвшим собой пример подлинного вождя восставших против тирании герцога Герберта. Тогда я слабо разбирался в дворянских титулах и званиях, поэтому никак не мог понять, почему Маркус сразу же передал командование Ричарду.

Тот с большим удовольствием объявил себя Главнокомандующим объединённой армией повстанцев и принялся назначать на ключевые посты своих людей. Бывшие заключённые не остались обделёнными его вниманием, но в основном довольствовались второстепенными должностями. С их стороны я ожидал разочарования или даже протеста и был крайне удивлён, когда видел вполне довольных своей участью людей.

Произведя все назначения, Ричард вспомнил обо мне уже глубокой ночью. Его устное приглашение было доставлено двумя адъютантами в блестевших от золотого шитья мундирах. Пока они перечисляли все его титулы и звания, которые он сам же себе и присвоил, я раздумывал над тем, как себя вести дальше. Ричард имел большое пристрастие к внешним эффектам, исходя из чего и следовало строить разговор с ним. К сожалению, для этих целей у меня не было ничего подходящего. Накинув потрёпанный дорожный плащ, я вышел из палатки.

— Простите, святой отец, — обратился ко мне один из адъютантов, — вы хотите отправиться на приём к Главнокомандующему в таком виде?

— Да. В этом рубище я вывел из тюрьмы своих собратьев по несчастью.

Второй адъютант подошёл ко мне ближе, принюхался, после чего смешно дёрнул носом и брызнул на мою одежду несколько капель жидкости из стеклянного флакона. В воздухе распространился аромат незнакомых цветов и ещё чего-то терпкого.

— Я бы рекомендовал вам вымыть голову и уложить иначе волосы, — сказал первый адъютант, — к сожалению, на это нет времени, поэтому воспользуйтесь гребнем, чтобы просто их расчесать.

"Придётся играть по правилам этих чистоплюев, — подумал я. — Отправить бы их на декаду в тюрьму, на перевоспитание. Впрочем, они бы и трёх дней не прожили в Замке-на-Острове, если бы им пришлось там оказаться. Померли бы сразу, как только закончилось чистое бельё и парфюм".

Взяв предложенный мне красивый резной гребень из полированного дерева, я провёл им несколько раз по волосам и протянул обратно. Адъютант ухватил изящную вещицу двумя пальцами и с вежливой улыбкой указал в сторону палатки Ричарда. Не скрывая своих действий, он опустил гребень в небольшой полотняный мешочек и тщательно вытер пальцы о траву.

"Представляю, каков тогда их командир".

Забегая вперёд, скажу, что я совершенно не представлял себе каков Ричард на самом деле. Мало того, что он придавал внешности человека первостепенное значение, он встраивал людей в свою систему ценностей исключительно по тому впечатлению, которое они производили при первой встрече. Исключений не было, да и быть не могло. Только после личного знакомства с ним, стало ясно, почему некоторые повстанцы, включая Маркуса, так тщательно готовились к приезду Ричарда, приводя в порядок свой внешний вид.

Адъютанты довели меня до палатки и оставили у входа, сказав, что пригласят внутрь, как только Главнокомандующий закончит с другими делами. Я остался стоять между двумя вооружёнными охранниками в круге света, отбрасываемом ярко горевшими факелами. Не знаю, чем был занят в это время Ричард, но он долго не вспоминал о назначенной встрече. Наконец, полог палатки распахнулся, бросив мне в лицо букет запахов, состоявший из цветочного парфюма, вина и жареного мяса.

В глубине палатки послышался женский смех и плеск воды. Я дождался, когда адъютанты снова перечислят все регалии Главнокомандующего и преступил порог, оказавшись во владениях Ричарда. В палатке стоял стол с остатками пиршества, на котором в беспорядке громоздились тарелки, блюда, перевёрнутые кубки. На испачканной вином скатерти в лужах из пролившихся соусов плавали помятые фрукты. Под столом лежала собака и с упоением отгрызала куски мяса от здоровенной кости. Адъютант прошмыгнул за ширму, откуда вскоре раздался недовольный голос Ричарда:

— Что? Откуда он здесь? А-а, ну тогда, пускай заходит.

Следуя за приглашающим взмахом руки, я оказался за ширмой. Открывшаяся картина менее всего соответствовала моему представлению о поведении полководца накануне торжественного смотра его армии. Нетрезвый Главнокомандующий возлежал в наполненной до краёв большущей ванне, обнимая ещё менее трезвую девицу. Оба были совершенно раздеты и не испытывали при этом ни капли смущения, находясь в обществе постороннего человека.

— А-а-а, священник, — вместо приветствия произнёс Ричард. — Я как раз хотел на тебя посмотреть.

— Ещё вина!, — дурашливым голосом завопила девица и стала трясти пустым кубком.

— Тебе хватит! А ему, — тыкая в меня пальцем, сказал Ричард, — предлагать не буду. Что святошу поить хорошим вином, что свинью — всё едино. Не оценит ни тот, ни другой.

Осушив свой кубок, Главнокомандующий коротко свистнул, и на зов прибежал слуга с новой бутылью хмельного напитка. Немалых размеров кубок был снова наполнен.

— Какой хорошенький, — глядя на меня, заплетающимся голосом пробормотала девица.

Пошло улыбнувшись, она начала медленно подниматься из воды, старательно выставляя напоказ все свои прелести.

— Я тебе нравлюсь, красавчик?

— Куда, потаскуха?!, — злобно крикнул Ричард и рванул девицу за мокрые волосы, в результате чего она плюхнулась обратно в ванну, подняв огромную тучу брызг.

— Чего я хотел сказать?, — обратился ко мне Главнокомандующий. — Ах, да! Не люблю, когда у меня под ногами путаются всякие мутные типы, включая таких, как ты. Я святош насквозь вижу. Вам нельзя доверять. Никому из вас. Завтра ты будешь молиться своим богам, чтобы укрепить боевой дух моего войска. Я вместе со всеми приму участие в этом балагане. Но ты должен знать, как я в действительности отношусь ко всей подобной ерунде. И если ты не сможешь произвести должного впечатления, то пеняй на себя. Клянусь своим фамильным гербом, лично вышвырну тебя из лагеря, что бы там не говорил Маркус. Теперь ступай, я хочу перед сном половить рыбку.

Ричард прямо в ванне принялся лапать девицу, которая восторженно заверещала и впилась ему зубами в ухо. Мне ничего не оставалось, как покинуть палатку. Мокрые пятна на одежде от выплеснувшейся из ванны воды источали нежный аромат благовоний, но этот запах едва не вызвал у меня рвотные спазмы.

* * *

Архиепископ отложил перо и задумался. Тень неприятных воспоминаний пробежала по его лицу, оставив после себя, кислую гримасу. Он вырвал из книги только что законченный лист и тщательно вымарал несколько предложений на предыдущем, продолжив писать дальше после слов "Завтра у нас праздник!":

Ночь прошла без сна. Не давали покоя мысли о предстоящем торжественном молебне, где мне отводилась главная роль. Утро я встретил совершенно разбитым, полным мрачных предчувствий, первые из которых начали сбываться, едва откинул полог своей палатки. Двое повстанцев поставили возле входа сундук, где лежало обещанное Маркусом облачение священника.

Мне ни разу не приходилось видеть праздничное одеяние, даже во время пребывания в приюте, поэтому я и подумать не мог, насколько сложным окажется ритуальный наряд священника. Все эти рубахи разной длины, накидки и перевязи нужно было надеть в правильной последовательности, о которой я не имел ни малейшего представления. Немного отступая от темы повествования, хочу заметить, что нынешние священники должны сказать мне спасибо за то, что их современное праздничное одеяние не требует таких сложностей. Став архиепископом, я много что изменил, в том числе значительно упростил наряды священнослужителей, несмотря на отчаянное сопротивление ревнителей традиций.

Сгорая от стыда, сообщил об этом Маркусу, и он, войдя в моё нелёгкое положение, прислал в помощь незнакомого повстанца по имени Вилли. Высокий седовласый мужчина был, наверное, раза в три старше меня. В тюрьме он вместе с нами не сидел и, похоже, совершенно не воспринимал меня в качестве служителя Богов. Когда Вилли разъяснял назначение каждого предмета одежды, в его голосе проскальзывало лёгкое удивление по поводу того, что человек, представленный ему в качестве священника, не знает элементарных вещей. Тем не менее, с его помощью я облачился и был готов начинать богослужение.

Пред помостом собрались все, кто олицетворял повстанческое движение в Западных землях. Тех, кто целый год просидел в Замок-на-Острове, легко можно было отличить от их более удачливых товарищей, не испытавших всех тягот плена. Глядя на суровые лица бывших заключённых, я видел на них отражение всех чувств, которые эти люди испытывали ко мне. Здесь было доверие, уважение, восторг, плоть до полного обожания. Совсем иначе смотрели на молодого священника повстанцы, прибывшие с графом Ричардом. Со смесью любопытства и лёгкой иронии, граничащей с недоумением. Я понимал, что выгляжу несолидно для такой ответственной роли, и с этим приходилось мириться. Оставалось только собраться с мыслями и произнести такую проповедь, чтобы её запомнили надолго.

Дождавшись, когда солнце на небосклоне займёт нужное положение, я приготовился начинать, как вдруг, со стороны дальних рядов послышался шум. Стоявшие там повстанцы больше не смотрели на помост, их вниманием завладели какие-то люди, невидимые мне из-за угла старого торгового склада. Их появление было встречено радостными криками, непрерывно повторялось имя, расслышать которое мешал шум. Наконец, я смог разобрать, что люди выкрикивали:

— Эрих!

Из-за склада показались трое всадников. Двое мужчин и женщина в красивом белом платье. К ним со всех ног уже бежал какой-то человек. Наверное, тот самый Эрих, потому что его шумно подбадривали, продолжая скандировать имя. Мужчины помогли женщине спешиться, и она тут же упала в объятия Эриха под неистовые крики собравшихся.

— Это Изольда, его невеста, — перекрикивая шум, сообщил мне на ухо Маркус. — Они собирались пожениться перед решающей битвой с войсками Герберта, но не успели. Новой встречи пришлось ждать целый длинный сезон.

Эрих подхватил на руки свою избранницу и понёс её прямо к помосту. Не доходя нескольких шагов, он осторожно поставил невесту на землю и попытался что-то сказать. Маркусу вместе с Ричардом пришлось затратить немало усилий, чтобы успокоить своих людей. Когда на площади настала тишина, Эрих заговорил снова:

— Святой отец, — начал он, — я понимаю, что моя просьба покажется вам дерзкой. Не могли бы вы, перед тем, как начнёте молебен, обвенчать нас?

Я посмотрел на девушку, но она, будучи не в силах говорить, только кивнула. Слёзы радости катились по лицу, и насквозь промокший платочек с ними уже не справлялся.

— Это будет хорошим началом нашей новой жизни в Восточных землях. — сказал выступивший вперёд Ричард. — Как главнокомандующий объединённой армией повстанцев, я засвидетельствую ваш брак. Думаю, второго свидетеля долго искать не придётся. Им станет граф Маркус.

— Разумеется. — согласился Маркус и, обратившись ко мне, добавил: — Отец Берхард, не откажите влюблённым молодым людям. Посмотрите на них. Перед нами тот случай, когда желания людей и Богов совпали.

— Да будет так. — сказал я, вспоминая, что надлежит делать священнику при обряде бракосочетания. Я всего один раз видел, как отец Готтард венчал молодую пару и порядком подзабыл последовательность действий. Очень не хотелось опозориться на глазах у такого скопления людей. Волнение заставило сердце колотиться с утроенной скоростью, тяжёлое неудобное одеяние стесняло движение и не давало вздохнуть полной грудью. Стараясь успокоиться, я сделал приглашающий жест, и обрадованные жених с невестой поднялись на помост, чтобы опуститься на колени перед алтарным камнем. Они просто светились от счастья, и его вокруг них витало столько, что должно было хватить на всю повстанческую армию. Глядя на Изольду и Эриха, я испытал мощнейший прилив нежности, вмиг ощутив себя прожившим невероятно долгую жизнь старцем, досконально знающим человеческую натуру во всех её проявлениях. Захотелось сказать напутствие молодым людям, попросить их сохранить свою любовь, которая и привела их к алтарю…

Мне так и не удалось вспомнить ни единого слова из той напутственной речи. Знаю, только, что придумывать ничего не пришлось, всё происходило естественно и без всякого усилия. Моё тело осталось на земле, а сознание воспарило в неведомые дали и окунулось в бездонный колодец Божественной Мудрости. Я мог бы сказать, что видел самого Несотворённого Отца, если бы человеческому зрению был бы доступен его сияющий лик. Он открыл мне Истину, которую требовалось донести до собравшихся здесь людей. Это было легко и сложно одновременно. Легко потому, что Истина проста и незамысловата, сложно потому, что словарный запас человека скуден и не способен в полной мере передать величие данного мне откровения. Казалось, что я ничего не говорю, а с губ сами собой слетают фразы, которые вместо меня проговаривает кто-то другой. Как только было произнесено: "Аминь", всё закончилось.

Наваждение растворилось, и я вновь осознал себя на помосте перед алтарным камнем. Вокруг меня все, без исключения, стояли на коленях и молились. Это было настолько необычно, что сначала я даже испугался, а потом понял, что переданное через меня послание попало по адресу. Оно предназначалось не мне, его должны были услышать, и услышали собравшиеся на площади повстанцы.

* * *

Верю, что послание изменило не только их судьбу. На единый миг став проводником божественной воли, я избавился от ненужных сомнений, страхов и колебаний. Боги указали путь, по которому нужно идти и дали мне возможность узнать своё место в их великом замысле. Отныне и навсегда моё предназначение состояло в том, чтобы быть посредником между Богами и людьми. Я стал величайшим из ныне живущих людей. Скажу более — перестал быть человеком в обычном понимании этого слова.

Тебе, мой преемник, нелегко будет приблизиться к той вершине, которую я сейчас символизирую. Путь к ней лежит через тяжёлые испытания и потери. У человека, прикоснувшегося к источнику Божественной Мудрости, неизбежно появляются враги. Ты должен будешь уничтожить их, или обратить в свою веру, третьего не дано. Враги хитры и могут скрываться под масками близких тебе людей. Не верь всему, что они говорят, даже тогда, когда клянутся тебе в вечной любви и преданности. Только настоящий избранник Богов способен изобличить коварные планы врага и не поддаться искушению оставить свой путь.

На этом я заканчиваю свой рассказ. Дальнейшие события моей жизни изложены в трёх биографических книгах, посвящённых архиепископам Адалстану, Максимилиану и Стефану. Все эти книги были написаны разными людьми, но редактировались лично мною. Для того чтобы тебе, мой преемник, было проще отличать правду от литературного вымысла, в книгах сделаны пометки. Абзацы, посвящённые исторически достоверным событиям, начинаются с букв, окрашенных в лиловый цвет. Всё остальное можешь даже не читать.

Да, хранят тебя Великие Боги!

Архиепископ поставил восклицательный знак, дождался, пока высохнут чернила и закрыл книгу с воспоминаниями. Позвонив в колокольчик, он вызвал в кабинет секретаря.

— Эту рукопись, брат Изидор, я передаю вам на хранение. Мой преемник обязательно должен ознакомиться с текстом после того, как вступит в должность. О чём-то я хотел спросить… Ах, да. Моё распоряжение относительно барона Трогота было выполнено?

— В точности. Как вы и приказывали, монсеньор. Можете не сомневаться.

— Хорошо.

—  Вы неважно выглядите, монсеньор, — озабоченно произнёс секретарь. — Осмелюсь сообщить, что Медицинский отдел, в который раз напоминает вам о необходимости пройти обследование.

— Им бы напомнить о том, кто создал этот отдел и подготовил первых специалистов, — усмехнулся Берхард. — Неужели они смогут сказать о моём здоровье нечто особенное, чего я до сегодняшнего дня не знал?

— И, тем не менее, монсеньор…

— Хорошо, брат Изидор, я прямо сейчас туда отправлюсь.

— Вас проводить?

— Я не настолько одряхлел, — протестуя, вскинул руки архиепископ, — дойду сам. Позаботься о рукописи.

— Как будет угодно монсеньору.

* * *

Секретарь вернулся на своё рабочее место, открыл шкаф для особо ценных бумаг и, прежде чем положить туда рукопись, достал ещё три точно такие же книги. Выборочно сравнив тексты в каждой из них, он подумал:

"Сдаёт потихоньку старик. В последнем варианте воспоминаний много зачёркнутых мест, и в целом объём текста меньше. Дальше будет только хуже. С каждым циклом регенерации его память ухудшается, и здоровье до прежнего уровня не восстанавливается. Он почувствовал, что с памятью начинаются проблемы, поэтому и стал вести записи. Медики говорили, что это вроде защитной реакции на частичное стирание информации в его мозге. Они пытаются вытравить из него мысли о преемнике, но сделать этого пока не в состоянии. Скорее бы Совет Ордена определился с выбором кандидата на пост архиепископа и перестал мучить старика. Хорошо, что он не догадывается, что сегодня будет подвергнут процедуре регенерации уже в пятый раз за текущий длинный сезон. Для очередной промывки мозгов. Зачем всё это нужно Совету Ордена, не понимаю. Опасаются за легитимность своего решения, если оно будет принято без участия старика? Вряд ли, его и так почти отстранили от обсуждения важнейших вопросов, мотивировав это прогрессирующим психическим расстройством Берхарда. Пока старик считает себя кем-то вроде полубога, он плохо воспринимает реальное положение вещей. А вдруг… — едва сформировавшаяся мысль показалась Изидору настолько крамольной, что он тут же её отверг: — Нет-нет, зачем Совету Ордена доводить архиепископа до невменяемого состояния. Впрочем, недавние события показали, что старик всё ещё силен и его стоит опасаться. Если я прав, то беднягу ждёт незавидное будущее".

Конец второго тома второй книги.

Content

Басов Александр Юрьевич Союз Верных — Остгренц (СИ)

БАСОВ Александр Юрьевич. ПОТУСКНЕВШАЯ ЖЕМЧУЖИНА Книга вторая. СОЮЗ ВЕРНЫХ том второй. ОСТГРЕНЦ

.