Тринадцать

Сергей Ковальчук

Пролог

Основной владелец федеральной сети розничных магазинов «Камень притяжения» миллиардер Валерий Магницкий, сидя на заднем сидении роскошного лимузина, сделал глоток минеральной воды и аккуратно поставил стакан в бар. Если не считать водителя, то в машине он был один. Помощник и охрана следовали сзади, на двух машинах сопровождения. Откинувшись назад, Валерий Николаевич вытянул ноги, скрестил на груди руки и погрузился в тяжкие думы.

Знающие Магницкого люди, по этой позе, а также по хмурому, сосредоточенному лицу олигарха легко могли бы определить, что это означало крайнюю степень его озабоченности.

На встречу с другом детства самого Хозяина, миллиардером Брахтенбихером, Магницкий ехал с тяжелым сердцем. Ничего хорошего он от нее не ждал. Братья Брахтенбихеры слыли безжалостными рейдерами. Они использовали все, что доступно хищнику для того, чтобы настигнуть свою жертву и беспощадно впиться ей в горло. «Отжимая» чужие бизнесы, братья-олигархи использовали правоохранителей, суд, надзорные и проверяющие органы, домашний арест, заключение под стражу и много чего еще, о чем Валерию Николаевичу даже думать не хотелось.

Встреча была назначена Брахтенбихером-старшим на нейтральной территории, в одном из ресторанов центра Москвы. С этой целью заведение было арендовано и закрыто на весь, как в старые добрые советские времена, «на спецобслуживание».

Поздоровавшись с Магницким, невысокий седой Артемий Брахтенбихер попросил всех посторонних, включая охрану, оставить их наедине и предложил своему гостю составить ему компанию при трапезе.

Мужчины прошли в центр небольшого, но уютного ресторанного зала для vip-персон и сели за большой, заставленный продуктами и напитками стол. Не притрагиваясь к еде, хищно сощурив серые холодные глаза, Брахтенбихер, глядя на собеседника, голосом, не терпящим возражения, произнес:

— Не буду ходить вокруг да около, а сразу озвучу то, для чего вас пригласил. — Он выдержал небольшую паузу, оценивающе глядя на своего собеседника, и продолжил. — Я хотел бы, чтобы ваша сеть магазинов стала жемчужиной в короне моей финансовой империи.

— Простите, не понял, — заледенев изнутри, но оставаясь внешне спокойным, уточнил Магницкий. — Выражайтесь яснее.

— Хорошо, — Брахтенбихер, продолжал сверлить его взглядом. — Я решил приобрести у вас все весьмьдесят процентов акций «Камня притяжения», которыми вы владеете. Скажем, за полмиллиарда долларов. И, предвидя ваши возражения, сразу хочу дать добрый совет: соглашайтесь, иначе я заберу их бесплатно.

В ожидании ответа, он взял белое полотенце, аккуратно завязал его на шее, и как ни в чем не бывало, начал с наслаждением есть.

За столом повисло тягучее напряжение. Магницкий лихорадочно соображал.

«На что он надеется? Неужели думает, что я сейчас возьму и соглашусь на его ультиматум? Это неслыханно! Но мой отказ автоматически означает войну».

Чтобы потянуть так необходимое ему время, Валерий Николаевич севшим от волнения голосом произнес: — Но мои акции стоят даже по самым скромным оценкам пять миллиардов. В десять раз больше, чем вы мне предлагаете. К тому же, я не собирался их никому продавать.

То, что он совершил ошибку, Магницкий понял поздно. Это «не собирался» означало для агрессора, что тот на полпути к успеху. Следовало бы сказать: «не собираюсь». Но слабина уже была дана, что ставило его в положение оправдывающегося, и его визави не замедлил воспользоваться своим преимуществом.

— Дорогой друг, — жестко усмехнувшись, глянул ему в глаза Брахтенбихер. — Я не знаю, чего вы там собирались или не собирались, но я озвучил вам свое предложение. Другого не будет. Даю вам на размышление два дня. И если вы вдруг решите ответить мне отказом…

Зря он так с ним. В этот момент Валерий Магницкий решил, что не позволит себя разорить никому, кем бы тот ни был. Он принимает вызов.

— Я уже решил, — перебил совладелец торговой сети на полуслове ставшего ему в одночасье врагом человека. Он встал со своего места, подошел к держащему на весу вилку и нож хаму, и, нагнувшись, негромко произнес: — А не пошел бы ты?!

После этого он, как солдат по команде: «кругом», резко развернулся и с достоинством зашагал к выходу.

Часть первая

Глава 1

7 сентября 2016 года, среда.

1.

Судья Московского городского суда Иван Игнатьевич Стеклов, сорокапятилетний гренадерского роста брюнет с благородной проседью у висков шикарной, нетронутой облысением шевелюры, со вчерашнего дня находился в отпуске. А уже сегодня утренним рейсом он вылетел из Москвы в Грецию. Лететь он мог бы и в бизнес-классе регулярного рейса какой-нибудь западной кампании, материальное положение позволяло, но природная скупость все же взяла верх, и трехчасовой перелет пришлось провести в чартере. Правда, что удивительно, и самолет попался довольно сносный, и в полете он чувствовал себя хорошо, почти не устал. Самолет стал снижаться, заходя на посадку. Пристегнувшись, Стеклов достал из кармана аккуратно сложенный вдвое лист белой офисной бумаги, развернул его, и еще раз вчитался в распечатанное письмо, полученное несколько дней назад по электронной почте:

«Здравствуй, милый Ваня! Столько лет прошло, нам уже немало этих самых лет, а я помню то наше с тобой первое лето так, как будто это было вчера. Ты был тогда такой влюбленный, такой смешной, серьезный мальчик. Сколько нам тогда было? Тебе двадцать два, мне — семнадцать. Да, первая любовь! Я помню, как красиво ты за мной тогда ухаживал. Мне было так хорошо с тобой! Жаль, что у нас не сложилось. А в двухтысячном, когда мы снова встретились, и все закрутилось с прежней силой? Я знаю, ты по-прежнему меня любишь. Извини меня. Я тогда солгала тебе. Ты знаешь, о чем. Просто не хотела уводить тебя из семьи, лишать твоего сына отца. Детей у меня нет, а твой сын уже взрослый. Мой муж, если ты не знаешь, недавно умер. Вот я и решила написать тебе. Я сейчас в Греции, на маленьком, почти необитаемом острове Гавдопула. Сюда можно добраться с Крита, через остров Гавдос. Если хочешь, приезжай. Я буду очень тебя ждать. 7 сентября, потому что потом мне нужно будет улетать. Нам надо о многом поговорить. Да, чуть не забыла, не бери, пожалуйста, с собой никакой электронной техники. Айфон, смартфон, ноутбук — все это содержит программы слежения за своим владельцем, а я не хочу, чтобы о нас с тобой узнала твоя жена и чтобы у тебя из-за меня потом были неприятности. На Гавдосе тебя встретит один грек, которого я попросила, чтобы он тебя привез ко мне. Твоя Анна Лучкович!»

Он вспомнил, как заколотилось сердце, когда он прочел это письмо в первый раз. Найдя в своей электронной записной книжке номер ее мобильного телефона, Стеклов позвонил, но абонент оказался вне зоны обслуживания. Тогда он в нетерпении отправил ответное письмо по электронной почте о том, что не может ей дозвониться. Но получил второе письмо. В нем сообщалось, что мобильная связь на острове отсутствует, а Вотсапп, Вайбер и другие мессенджеры почти не работают, поэтому она, его Анна, просит сообщить, полетит ли он к ней.

Сердцебиение участилось. Она еще спрашивает? Да он на край света готов лететь ради нее. И не только лететь. Надо будет, и поползет.

Стеклов пробил себе еще неиспользованные в этом году две недели отпуска, и сразу же заказал билет на самолет. Своей обрюзгшей за годы совместной жизни жене он объяснил, что должен срочно лететь в командировку. В составе делегации, состоявшей из судей Верховного и Московского городского суда.

По прилету на Крит, пройдя все необходимые досмотровые процедуры, судья Стеклов на такси добрался до побережья Палеохоры.

«Ну и духота здесь» — думал он, расплачиваясь с маленьким и пузатым греком в видавшей виды рубахе, за всю дорогу прожужжавшим ему уши на плохом русском, описывая местные достопримечательности.

Паром — небольшой теплоход на сотню мест пришлось ждать несколько часов, проведя время в местной прибрежной кафешке. До острова Гавдос ему в компании почти сотни туристов предстояло идти почти сорок километров. Сидя за отдельным столиком внутри судна, (наверх он из-за жары подниматься не хотел, а тут работали какие-никакие, а кондиционеры), судья нехотя, из трубочки, посасывал «кровавую мэри», с нетерпением ожидая встречи с таким дорогим его сердцу человеком, которого судьба по недоразумению, разлучила с ним на нестерпимо долгие годы.

2.

Петр Семенченко, тридцатилетний толстяк с испитым лицом, сидя в корме просторной моторной лодки, больше похожей на небольшой катер, с грустью посмотрел назад. Они отплывали с пологого песчаного берега острова Гавдос, держа курс на маленький островок под названием Гавдопула. Этот островок находился в четырех километрах от Гавдоса, но ощущение было таким, будто они собирались переплыть целое море. Он перевел взгляд вперед. Гавдопула, несмотря на отличную ясную погоду, был еле заметен на фоне бескрайних водных просторов и почти сливался с горизонтом. Семенченко явственно ощутил какое-то беспокойство, которое все время нарастало с того самого момента, когда он получил это в высшей степени странное предложение.

Кроме него в лодке находилось еще шесть человек, пятеро из которых были такими же, как и он, туристами из России, если можно так выразиться, а один — местный рыбак, нанятый этими ребятами с телевидения для их перевозки на остров. Следом за ними от берега отчалила вторая моторка с еще шестью путешественниками из Москвы.

Двенадцать человек, три женщины и девять мужчин, все коренные москвичи, на двух лодках шли навстречу неизвестности. Друг друга они не знали и никогда раньше их пути не пересекались.

Несколько дней назад Семенченко, работавшему бригадиром дорожных рабочих, позвонил незнакомый мужчина, представившийся журналистом телеканала НТВ. Мужчина сообщил, что их канал решил запустить телепроект «Стань артистом». Это реалити-шоу должно было освежить приевшуюся зрителям сетку программ подобного рода и стать чем-то средним между проектами «Фабрика звезд» и «Последний герой», так полюбившимися зрителям несколько лет назад. Как сообщил этот телевизионщик, съемки телешоу будут проходить на маленьком необитаемом греческом острове и продлятся около двух недель. За это время Петру и другим счастливчикам, которых отобрал компьютер, придется в комфортных условиях обучиться профессии актера, а лучшие из них обязательно станут звездами отечественного телевидения.

Поначалу Петр решил, что его так разыгрывают друзья, но вскоре убедился, что был не прав. Говоривший с ним незнакомец сообщил, что его предложение очень серьезно и предложил подписать договор на пятьдесят тысяч долларов, двадцать пять из которых Семенченко должен был получить сразу, а остальные после съемок.

Медленно сглотнув, Петр поинтересовался, откуда у незнакомца номер его мобильного телефона, но тот только рассмеялся, и повторил, что Семенченко несказанно повезло, что его отобрала система путем случайной выборки из базы их данных.

«Деньги-то нешуточные», — размышлял Петр. — А если вдруг что не так, то ведь первую половину я получу сразу. Если получу». И он решил попробовать.

3.

Вера Артемовна Андриевская чувствовала себя неважно. Видимо, сказывался длительный перелет из московского аэропорта Внуково до Крита, а потом еще этот морской переход до Гавдоса. И хотя погода стояла великолепная, а качка на том пароме почти не ощущалась, к горлу то и дело подкатывала тошнота, а в затылке ломило и крутило так, что от разыгравшегося внутричерепного давления пришлось принять сразу двойную дозу убойного лекарства. Плюс еще лишний вес, этот ее вечный спутник по жизни.

Она достала из косметички зеркальце и внимательно себя осмотрела. Так и есть, под большими карими глазами отчетливо вырисовывались внушительных размеров темные мешки, полное лицо оплыло, покрывшись, к тому же, красной коркой. «Аллергия, наверное», — подумала Андриевская, — ощущая, как понемногу ее начало отпускать.

Она еще раз осмотрела себя в зеркальце. Сорок пять ей, хотя выглядит, надо признаться, гораздо старше. Темные вьющиеся волосы почти достают до плеч. Длинное, ниже колен, цветастое платье, на голове легкая светлая шляпка.

Пряча зеркальце в косметичку, Андриевская перехватила взгляд сухопарого мужчины лет пятидесяти, сидевшего рядом. Он смотрел на нее с явной неприязнью.

Ей снова стало плохо с сердцем. Губы посинели, руки задрожали, а в уголке рта она ощутила тонкую струйку слюны, начавшую стекать по подбородку. Вера быстро достала из сумочки еще одну таблетку и быстро проглотила, а уже потом запила водой, бутылку с которой достала из походной сумки.

В жизни бы не согласилась поехать на этот остров. С сердцем у нее проблемы, причем серьезные. Если бы не долги по банковским кредитам и не ежедневные, изнуряющие своей навязчивостью звонки коллекторов, которым банки продали ее обязательства перед ними. Мужа у Веры не было. Ушел к другой, десять лет назад. Мол, перестала следить за собой. Вместе с Верой в одной квартире жил ее взрослый сын, который недавно сошелся с одной разбитной девицей. Девушка была красивая, но приехала в столицу издалека. И вот ее Лешка на днях поставил мать перед фактом, что они с Соней (так звали его избранницу) решили жить вместе. А чтобы не стеснять мать, он снял для них собственную однокомнатную квартиру в Жулебино. Ну не дурак ли? А деньги, спрашивается, откуда? И у нее, парикмахерши, по финансам завал полный… Словом, едва получив предложение поучаствовать в телевизионном шоу, Вера согласилась, почти не раздумывая.

4.

Подполковник в запасе, Олег Викторович Изместьев, сегодня был не в духе. Последнее время он вообще стал отмечать за собой резкие перепады настроения, чего ранее с ним никогда не случалось. «Наверное, старость помаленьку подкрадывается», — невесело думал он, поглядывая на соседку, Веру. «Эта-то толстушка куда собралась? Потеет сидит, за сердце хватается. Сидела бы дома, да пирожные жрала. Воняет еще от нее чем-то противным. Зубы что ли не чистит?» — Он брезгливо отодвинулся от нее, что не укрылось от внимания остальных сидевших в лодке вместе с ними.

Изместьев был боевым офицером, прошедшим Афган, Приднестровье и первую чеченскую, многое в жизни повидал. Казалось, удивить его чем-либо в этой жизни было невозможно. Но ребятам с телеканала НТВ это удалось. Неделю назад ему позвонили и пригласили поучаствовать в съемках телешоу «Стань артистом». Он сразу отказался, но разговаривавший с ним мужчина совершенно серьезно предложил за две недели съемок, которые должны были проходить почему-то на греческом острове, целых пятьдесят тысяч долларов.

Объектом для «развода» Олег Викторович становиться не собирался, но озвученная сумма, как, собственно, и само предложение, его заинтриговали. Еще интереснее ему стало, когда на следующий день по прибытии в офис некоего туристического агентства у него в руках оказалась не какая-то там мифическая, а самая что ни на есть настоящая денежная сумма в размере полутора с лишним миллионов рублей. Он получил эти деньги после подписания контракта с компанией «Системз-групп», которая, как им пояснили, была дочерней компанией телеканала. Когда же Изместьев сообщил, что у него для поездки в Грецию нет не только визы, но даже загранпаспорта, миловидная женщина в белоснежной сорочке улыбнулась, и со словами: «Наша фирма веников не вяжет», попросила его пройти в соседнее помещение, где его сфотографировали, заполнили анкету и попросили подписать несколько бумажек. Спустя три дня, тот же мужчина, который связывался с ним по телефону в первый раз, позвонил снова, попросив прибыть в восемь часов утра сегодня, 7 сентября (как это было оговорено в контракте), на место общего сбора участников шоу возле станции метро «Юго-Западная». Там же ему вручили новехонький загранпаспорт с открытой греческой визой.

Однако эйфория от предстоящего приключения сразу же улетучилась, едва всем двенадцати прибывшим было объявлено, что по условиям подписанного ими дополнения к контракту, каждый из них должен сдать имевшиеся при нем мобильные телефоны, планшеты и прочие средства связи на хранение до возвращения в Москву. Изместьев почувствовал неладное, но возмущаться, в отличие от сидевшей сейчас рядом с ним Веры и еще двух человек, не стал. Эти трое заявили сопровождавшему их в автобусе юристу, что сдавать свои телефоны не намерены. И тут же получили от него неожиданно жесткий ответ.

— Не будете? — мягко, но со скрытой угрозой в голосе осведомился молодой человек. — Пожалуйста. Но только тогда будьте любезны вернуть полученные в качестве задатка деньги в двойном размере!

Видя, как округлились от удивления глаза не только у взбунтовавшейся троицы, но и у остальных участников съемок, он таким же спокойным голосом пояснил:

— В приложении к контракту, указано, что при отказе исполнять какие-либо требования администрации, предъявленные в рамках подписанного контракта, участник обязуется возвратить полученный ранее задаток в двойном размере. Вы хотите вернуть компании три миллиона рублей?

Сказанное подействовало отрезвляюще, и уже никто в дальнейшем никаких требований администрации проекта не предъявлял.

5.

Екатерина Милютина, стройная красавица с длинными черными волосами, легким движением руки подняла солнцезащитные очки на лоб и с немым вопросом уставилась на Изместьева.

«Интересно, почему этот самодовольный старый гусь с таким презрением отодвинулся от своей соседки?» — подумала она, отвлекшись от своих мыслей, одолевавших ее всю последнюю неделю.

Однако, в отличие от других приглашенных на остров, Катя не слишком анализировала ситуацию, в которой оказалась, воспринимая ее как замечательное приключение, нежданно-негаданно свалившееся на голову. По ее разумению, что-то подобное обязательно должно было с ней произойти, ведь она была очень красива. А красивым женщинам, как известно, в жизни достается самое лучшее. И не беда, что к своим тридцати четырем, Катюша, чье воспитание и взросление пришлось на девяностые годы прошлого столетия, ничего особенно хорошего в жизни не видела. Ее гражданский муж, третий по счету, был старше ее на пятнадцать лет. Но, несмотря на это, отчаянно от нее гулял. Он был музыкантом, играл на гитаре в одном известном всей стране музыкальном коллективе. Однако, вопреки расхожему мнению, что музыканты зарабатывают горы денег, не сумел скопить себе даже на квартиру, живя у нее.

Сама Милютина была воспитана матерью в том духе, что девушке, особенно такой красивой, как ее дочь, совсем необязательно получать образование и делать карьеру. Ее должен обеспечить богатый и успешный муж, к выбору которого нужно было отнестись со всей серьезностью. Вот только не везло Кате с таким. Первый ее благоверный, студент политехнического института, через несколько дней знакомства заделав ей ребенка, стал спиваться. И ладно бы сам, так нет же. К этой пагубной страсти он пристрастил и свою легкомысленную жену. Однажды, когда их дочери было только полтора года, Катя с мужем была в гостях и упилась так, что хозяева квартиры вынуждены были вызвать ее родителей, живших в далеком Подмосковье, чтобы те забрали оголодавшего, брошенного мамой и папой ребенка, к себе. Через год беспробудного пьянства муж, чтобы не сгинуть, ушел в монастырь. В течение последующих десяти лет Екатерина кодировалась каждый год, но всякий раз снова погружалась в страшное алкогольное болото.

Второй ее муж женился на ней в период ремиссии ее болезни. Надо сказать, что, несмотря на постоянные запои, продолжавшиеся порой до вызова наркологической «неотложки», Екатерина не только не растеряла свою красоту, но внешне представлялась вполне хозяйственной женщиной. Она умела хорошо готовить, была общительной, а главное, у нее была своя двухкомнатная квартира, подаренная папой, где она проживала совсем одна. Ее дочь, Полину, после того памятного случая, дедушка и бабушка забрали жить к себе. На эту-то удочку и попался второй муж, мелкий банковский клерк, решивший, что вытащил счастливый билет. Однако вскоре, когда жена «развязалась», устав вызывать благоверной врачей, по-тихому свалил к другой.

Три года назад Милютина, оставившая себе фамилию второго мужа, больше месяца отлежав в больнице, раз и навсегда «завязала». Она вновь стала следить за собой, подтянула кожу лица, надула ботексом тонкие от рождения губы, став походить на вполне успешную леди. Пока ее гражданский муж ездил по гастролям, она выучилась на специальных курсах, и стала на дому оказывать косметологические услуги. Дела шли хорошо, но иногда на нее наваливалась депрессия.

«И все же, странно все это, — думала Милютина, сидя в моторной лодке, на всех парах идущей к острову. — Почему это шоу решили снимать именно на острове, да еще и в далекой стране? Чем там думают эти телевизионщики? Хотя, если вдуматься, она сама ничегошеньки в этом не понимает. Наверняка они знают, что делают. А пятьдесят тысяч долларов еще никому лишними не были… А еще ее могут заметить и предложить сниматься. Хотя бы в рекламе…».

6.

«Как же хороша, чертовка», — тайком поглядывая на красивые стройные ноги Милютиной, думал сидящий рядом с ней Максим Коробченко, двадцативосьмилетний атлет с лысой, как будто лакированной головой, накачанной, как у Майка Тайсона шеей, и широченными плечами. — «Бедра белые, почти нетронутые загаром, крепкие, такие, как я люблю. Под красной майкой довольно внушительного размера холмы. Наверное, еще упругие». — Облизав взглядом девушку и остановив его на пальцах ее рук, Макс с удовлетворением отметил, что обручальное кольцо у нее отсутствует. — «Даже если она и замужем, — продолжал думать он, — что с того? Баба что надо, зрелая, умелая и, наверняка, охочая до секса. А на острове мы будем минимум две недели. Что ж теперь, держать себя на голодном пайке? Ну уж нет, нужно будет активно за ней приударить. Тем более, что и конкурентов особо не видать.

Нужно будет, коль выпала такая возможность, — размышлял Максим, — не только на халяву отдохнуть и посветиться в телеке, но и заработать, использовать ее на всю катушку». Полотенце, маску, ласты он уже взял, а вот известное лекарство ему ни к чему. Оно ему не пригодится, у него с этой функцией все в порядке. А в том, что ему удастся охмурить красотку, Короб, как его называли друзья в фитнес-клубе, где он работал инструктором, даже не сомневался.

7.

Захар Викторов, сидевший у борта лодки, нагнулся и смачно, никого не стесняясь, высморкался в зеленую, почти прозрачную морскую воду. Не обращая внимания на брезгливые взгляды соседей, он зачерпнул руками теплой солоноватой воды, и умылся. Блаженно отфыркиваясь, натянул козырек своей белой парусиновой кепки на глаза и стал размышлять.

Это был высокий и стройный, несмотря на чуть выпирающий живот, шестидесятилетний мужчина. Большая, аккуратно подстриженная голова с седыми висками, спереди широкие залысины, чуть растопыренные борцовские уши, под густыми кустистыми бровями маленькие водянистые чуть навыкате серые глаза, крупный нос. Внизу жесткими вертикальными бороздами по обе стороны ото рта залегали глубокие морщины.

«А что, местечко вполне себе, — думал Викторов, который в своей жизни никогда за границей не был. — Нужно будет отдохнуть здесь, как следует, на солнышке понежиться, покупаться. Не думаю, что эти съемки будут продолжаться круглые сутки».

Когда-то, в молодости, Захар работал в милиции. Был сержантом патрульно-постовой службы. А сейчас он работал охранником в торговом центре, благо, что выглядел он максимум на пятьдесят и был вполне спортивного телосложения. Хотя, если честно, начальство уже потихоньку намекало ему, что пора бы, дескать, уже и честь знать, годы-то какие. Пора на пенсию, на даче огород вскапывать, которой у него никогда не было. Жил Викторов в однокомнатной квартире с сорокапятилетней женой и восемнадцатилетней дочерью. Жена работала лифтером и еще подрабатывала уборщицей, дочь — студентка, а у него, кроме смешной пенсии и такой же зарплаты в охране, других источников дохода не наблюдалось. Зато долгов было выше крыши: и банковских кредитов, и денег, что он должен был соседям и товарищам. Кому по распискам, а кому и без них, по устной договоренности.

Но, несмотря на плачевное финансовое состояние, Захар, отчего-то, свято верил в то, что не сегодня-завтра ему улыбнется Фортуна, и откуда ни возьмись, на голову свалятся халявные деньги. Поэтому заморачиваться тем, чтобы думать, где ему взять эти самые деньги, он не спешил.

И точно. Как показало время, он был прав. Деньги свалились к нему на голову буквально с неба, при подписании контракта с энтэвэшниками, да еще какие! И все долги раздал, и еще осталось. Лишних вопросов он никому не задавал и в душе только посмеивался над остальными. — «Вот уж неймется людям, — думал он, когда в самолете началась дискуссия между другими участниками телешоу, — деньги платят, на курорт за свой счет везут, а они еще недовольны. Вопросы все какие-то друг другу задают.

«А в каких условиях мы будем жить? А как нас будут снимать? А почему сопровождавший нас молодой человек с нами не полетел? Все это как-то странно! А вдруг это какая-то ловушка?..» Эти и еще множество вопросов задавали себе и друг другу эти обыватели, не находя ответов. А ему, Захару, плевать на все это хотелось, лишь бы с оставшимся гонораром за съемки передачи не кинули».

По прилету на выходе из здания аэропорта острова Крит их встречал пожилой жилистый грек с большими черными усами, державший в руках табличку «Съемки телепередачи НТВ «Стань артистом». Когда они собрались вокруг него, выяснилось, что русским языком тот не владеет. Провожатый, бормоча что-то на греческом, пересчитал их, и, убедившись, что все в сборе, повел на автобусную площадку, располагавшуюся неподалеку. Там их ждал небольшой автобус, оборудованный кондиционером. Протресясь в нем почти два часа, путники оказались на берегу моря. Еще три часа на пароме, — и они на Гавдосе. Сопровождал их все тот же грек, встречавший их в аэропорту водитель автобуса. На острове он передал эстафету другому греку, выходцу из бывшего СССР, грузину по национальности. Но тот, несмотря на хорошее знание русского языка, отвечать на их вопросы отказался, сообщив, что ничего не знает. Мол, в его задачу входит лишь их доставка к месту переправы на Гавдопулу.

Высадив их около пологого берега, уходившего в море, автобус вместе с грузином уехал, а их встретили два грека, предложившие жестами проследовать за ними и сесть в катера, на которых они сейчас шли. Их провожатые тоже по-русски ни бум-бум. Что ни говори, а странно это как-то. Он представлял себе все по-другому. Солидная, богатая, близкая к власти медиагруппа. Могли бы и по-другому к месту съемок сопроводить…

8.

В это время сидевший на корме во второй лодке Артем Алексеевич Шкандыба, пятидесятитрехлетний невысокий, полный мужчина с усами, докурив сигарету, бросил ее за борт. Он думал, что лодочник не заметит. Но находившийся в носовой части грек, громадина с длинными сильными ручищами, в этот момент как раз обернулся.

— Не можно, — покачав головой, с сильным акцентом крикнул он, исподлобья вперив в Шкандыбу недобрый взгляд. Видимо, это слово входило в его небогатый лексикон русского языка.

— Извините, — опустив голову, пробормотал Артем Алексеевич.

Нет, трусом он себя не считал, но когда на него так вот смотрели, ему становилось не по себе.

Вот уже почти тридцать лет Шкандыба работал в московском театре «Современник» в качестве завхоза. Жил он с женщиной на пять лет младше себя, которая родить ему не могла. Зато Рита была успешной бизнес-вумен, владела сетью магазинов по торговле косметикой и даже имела ученую степень кандидата психологических наук. Проживал с ней Шкандыба в ее пятикомнатной квартире почти в центре города. Это был второй его брак. А первый…

Первый, как он считал, был крайне неудачен. Хотя от своей первой жены, Алевтины, у него было две взрослые дочери. Одну из них, младшую, впрочем, он своей не считал. Ему казалось, что жена нагуляла ее на стороне. Это-то и явилось основной причиной их развода. Да еще его мать, покойница, Царство ей Небесное, постоянно нашептывала ему: «Ты погляди, Алька-то, сучка, Маринку нагуляла. Не от тебя ведь, бьюсь об заклад! Да и не похожа она на тебя. Гляди, красавица какая растет. Не иначе, от Андрюшки Алябьева, школьного друга твоего».

Начались ссоры, Артем стал поднимать на жену руку. Но только до тех пор, пока та однажды ночью не приставила ему, спавшему, к горлу острый кухонный нож и не прошептала: «Еще раз, сучий потрох, руку на меня поднимешь, зарежу!»

При воспоминании об этом Артема передернуло. Он вспомнил, какой ненавистью дохнуло тогда от жены, и заново пережил весь тот ужас. Глядя тогда в ее бешеные глаза, вспоминая перекошенный дикой злобой змеящийся рот, изрыгавший ругательства вместе с летевшей на него слюной, Шкандыба испугался так, что чуть не обмочился. Дрожащим голосом заверив благоверную, что подобное больше не повторится, он решил уйти. Сделал это он на следующий же день, оставив двухкомнатную квартиру в пятиэтажной «хрущобе» Алевтине с дочерьми…

Вернулся мыслями в окружающую действительность он только тогда, когда мимо них метрах в сорока на большой скорости пронесся катер с одним человеком на борту. Катер шел со стороны Гавдопула.

«Наверное, телевизионщиков привез», — подумал Шкандыба и настроение его стало улучшаться.

9.

Олеся Казанцева, симпатичная двадцатитрехлетняя медсестра, работающая в неврологическом отделении одной из московских больниц, откинулась на спинку и блаженно зажмурилась. «Какой же сегодня все-таки сказочный день, — подумала она, — и как здорово будет оказаться на этом острове. После шумной, жаркой, насквозь пропитавшейся газами Москвы очутиться на солнечном берегу греческого острова — это прекрасно. А заработать такую сумму, какую она еще в своей жизни даже не держала в руках — это полезно. Разве не сказка совместить прекрасное с полезным»?

Несколько дней назад Олеся подписала договор с одной из энтэвэшных компаний и получила на руки немыслимую для медсестры сумму, целых полтора миллиона. На работе она решила про это никому не говорить, а просто попросила трехнедельный отпуск. Казанцева была твердо убеждена, что до поры до времени никому ничего рассказывать нельзя, а то, что называется, «спугнешь фишку». Сколько раз в своей недолгой еще жизни она убеждалась в истинности этого принципа. Порой ей всерьез казалось, что получив волю, произнесенные человеком слова начинают играть против него, и задуманное летит в тар-тарары. По этой же причине она не стала делиться «сенсационной новостью» и с мамой, с которой проживала в одной квартире, а незаметно собрала вещи, чиркнула напоследок пару строк и была такова.

«Нужно будет обязательно искупаться в этой изумительной теплой и прозрачной воде. А, впрочем, наверняка для этого времени будет навалом и к концу пребывания здесь купание успеет еще надоесть сто раз.

И все же, почему этот суперкомпьютер выбрал именно ее?»

10.

Сорокачетырехлетний бухгалтер Дмитрий Афиногенов, сидевший напротив Олеси, непривычно щурился на солнце. Ветра почти не было, а солнце жарило довольно сильно, да и брызги морской воды нет-нет, а попадали на его обширную плешь, благо, что сидел он у края лодки спиной к медленно надвигавшемуся острову Гавдопула. Щуплый, невысокий, с дурацкой, похожей на козлиную, бороденкой, но тем не менее добродушный и покладистый, он не вызывал у окружающих симпатии, но и не отталкивал их. Очки он снял еще тогда, когда садился в лодку, аккуратно уложив свои «вторые глаза» в замшевый футляр, а без них чувствовал себя не совсем уверенно.

Это был классический «ботан» и, как часто это случается, неудачник по жизни. Скованный, закомплексованный, вечно чего-то боявшийся. Маму, начальство и, особенно, женщин. Поэтому к своим преклонным годам женат он ни разу не был. Жил Дмитрий в однокомнатной квартире, находившейся около Московской кольцевой автодороги, приобретенной для него недавно компанией, где он работал вот уже 15 лет кряду. Удивительно, но Афиногенов как-то ухитрялся все время попадать в зависимость от всех и от всего.

На работе у него была кличка «Дебет», над ним часто подшучивали, но даже несмотря на то, что к своим годам он так и не сумел стать главным бухгалтером, уважали за профессионализм, аккуратность и исполнительность. А главным он еще станет, не все же блатным бездарям с опытом без году неделя ими становиться.

Тем более, что недавно его жизнь круто развернулась в лучшую сторону. Дмитрий попал на телепроект и своего он теперь не упустит, будет стараться изо всех сил. Хватит его жизни находиться в кредите, пора начать плавно перетекать в дебет, тем более, что и прозвище у него такое. А в том, что в жизни человека должен быть баланс, Афиногенов был уверен. Ведь он же до мозга костей бухгалтер.

11.

Игорь Бобков — высокий, сухощавый, уверенный в себе блондин, сегодня отмечал свои тридцать четыре года. Вернее, пока еще не отмечал, но обязательно намеревался это сделать с новыми друзьями. Бобков работал экономистом в крупной торговой фирме, хорошо зарабатывал, был веселым и общительным молодым мужчиной. Жил он в своей собственной квартире в подмосковном Одинцове с молодой красавицей женой. И все бы ничего, но была у Игоря одна непонятная никому, кроме его друзей, привычка. Он практически ежедневно по вечерам слушал у себя дома музыку. Но вот закавыка, слушал он ее всегда только на полной громкости. Причем подолгу. Жизнь с ним рядом для соседей сбоку, сверху и снизу была настоящей пыткой и ни на какие просьбы, жалобы и неоднократные вызовы полиции Игорь не реагировал. Дважды за нарушение тишины его штрафовал мировой судья, но все продолжалось в прежнем ключе.

А еще Игорек любил большие и веселые компании. И нет, чтоб гульбанить в ресторане, так он их звал к себе. Напьются, натанцуются, и давай прикалываться. Один раз даже в усмерть пьяного друга раздели догола и выставили на площадку перед квартирами. Так соседка, молодая виолончелистка, проживавшая одна, чуть с ума не сошла, пока он к ней полночи в дверь долбился. Перепутал в коматозе с квартирой друга. Что ж бывает. А жена у Бобка на отдыхе была в это время. Вот такой он этот Игорек — человек-праздник.

Сейчас он находился в отпуске, и приглашение на остров в качестве участника съемок телешоу пришлось для него очень даже к месту. Друзья-собутыльники с курортов еще не вернулись, и «начинать сезон» было не с кем. А красавица жена устала от него и его дружков, и поехала с родителями в США к родственникам. Один дома, совсем один! Так, глядишь, и спиться недолго. А тут бац, и это приглашение. — «Ништяк, браток, банкуем»! — сказал он сам себе и, получив полтора ляма, отправился навстречу приключениям.

А соседи? Пусть, бедолаги, отдохнут без него! Он еще вернется, наплачутся еще с ним. Наверное.

12.

Юрист по земельным вопросам, Андрей Молодавченко, с неприязнью поглядел на сидевшего перед ним блондина, из наушников «дебильника» которого доносились истерические вопли гениальной песни: «Это не шутки, мы встретились в маршрутке!»

«Взрослый вроде мужик, а ведет себя как полный придурок», — подумал Андрей. Сам он считал себя серьезным и вдумчивым «решальщиком» по судебным земельным вопросам. Он имел связи везде: в судах, регистрационной службе, в службе судебных приставов и еще много-много где. И кормился за счет этих связей. Но в естественную для этих дел корпорацию под названием «адвокатура» вливаться не торопился. Незачем ему пока это — контроля много, а толку мало. Хотя, все идет к тому, что скоро в судах простых юристов уже не останется. Всех загонят в адвокатскую монополию…

Жил Андрей, припеваюче, и это дурацкое приглашение поначалу его смутило. Позвонило какое-то «разводило» и на остров пригласило. Он же не Буратино какой, чтобы разводить его. Но, как говаривал приснопамятный Дон Корлеоне, «ему было сделано предложение, от которого он не мог отказаться». Вернее, мог. Но, как говорится, «жадность фраера…». Впрочем, пока еще не погубила.

Подумав, Молодавченко решил согласиться, тем более, если ему дадут полтора миллиона в качестве некоей компенсации за бесцельно потерянное время. Артист из него, конечно, как из Путина адвокат, но проветриться не помешает. Тем более, что в отпуске он еще в этом году не был. А творчество — это штука тоже полезная. Вот друг его близкий, Серега, тоже, кстати, «решала», и тот хобби имеет. Стихи пишет, в каких-то конкурсах участвует, на большой сцене даже выступает. А Андрей что, хуже?

Вон уже и остров. Скорее бы! Дорога эта уже утомила. Не терпится поскорее помыться и отдохнуть. А дальше видно будет.

13.

Степан Емельяненко — владелец трех обменных пунктов в столице, а в недавнем прошлом капитан милиции из отдела по борьбе с экономическими преступлениями, глядя, как их лодка подплывает к пологому песчаному пляжу острова Гавдопула, удивился.

Он ожидал, что их будет встречать толпа телевизионщиков во главе с ведущим программы. Надутые шарики, хлопки от шампанского, видеокамеры, красавица телеведущая или известный шоумен в качестве встречающих. Но… на острове ровным счетом никого не наблюдалось.

Сидевший на корме лодки, рядом с двигателем, грек заглушил его, и лодка, двигаясь по инерции, мягко подошла к берегу. Рядом, метрах в десяти от них, из второй лодки на берег уже высаживались их земляки.

Худой и жилистый Степан, подхватив свою единственную ношу — большую спортивную сумку с вещами, не снимая шлепок, аккуратно спрыгнул в теплую морскую воду, не забыв при этом галантно подать руку единственной в их лодке женщине.

Олеся, благодарно приняв помощь симпатичного брюнета средних лет, с которым она так и не успела познакомиться, тоже оказалась по колено в воде. Впрочем, спустя несколько мгновений они оба уже стояли на мягком песчаном покрывале.

Небольших размеров кусок суши, куда были высажены двенадцать жителей столицы России, представлял собой сплошной песчаный пляж, изредка прерываемый невысокими скалами, выходящими прямо в море. Кроме подушкообразных кустарников и громадного камня, установленного недалеко от места их высадки, на острове ничего не наблюдалось.

В самом его центре, на возвышенности, метрах в двухстах от места их высадки, в окружении нескольких невысоких деревьев находился двухэтажный красавец особняк из белого камня с большими пластиковыми окнами. Дом был довольно большим и стоял несколько боком к ним. Казалось, он был необитаем, как и весь этот остров, на котором они оказались при таких странных обстоятельствах. Тишина и оторванность этой частички суши от прочего мира заставляли почувствовать здесь настоящую отрешенность от времени и мирской суеты.

Впрочем, вскоре они убедились, на острове они были не одни. Выйдя из особняка, к ним навстречу неспешно направлялся высокий, ладно скроенный мужчина на вид лет пятидесяти или чуть моложе с сединой на висках. Мужчина был в длинных белых шортах, майке и шлепанцах. В зубах он по-пижонски держал дорогую сигару.

— Русские? — коротко, безо всякого приветствия поинтересовался он, подойдя к участникам проекта.

— А ты сам-то кем будешь, мил человек? — не очень дружелюбно, но и без агрессии в голосе уточнил Коробченко, — неужто ведущий?

— Ведущий чего? — удивился мужчина. — Я сам тут минут пятнадцать всего нахожусь. Только и успел, что дом осмотреть.

— И как? — с насмешкой спросил Бобков. — Бабы есть? Водка, музыка? Я не понял, это что за прием такой, где все?

Однако не все прибывшие разделяли его веселый, беззаботный настрой. «Странное все-таки место» — такая мысль посетила большинство из них. — «И странный какой-то прием».

В этот момент лодки за их спиной синхронно взревели моторами, и, выбросив в воздух клубы вонючего дыма, развернувшись, на всех парах рванули в обратный путь. Но уже без гостей из России.

Если бы они только знали, что всех их ждет на этом проклятом, Богом забытом острове…

Глава 2

— Судя по всему, ни в доме, ни на острове никого нет, — прищурившись, серьезно ответил незнакомец. — В столовой два холодильника до отказа набиты едой и спиртным. На столе лежит записка. Хозяева дома просят прощения за опоздание. Мол, какие-то телевизионщики приедут завтра, а на сегодня никаких мероприятий не запланировано. Кто мне объяснит, что все это значит?

— А вы сами кто такой и как сюда попали? — выйдя вперед, задал незнакомцу напрашивающийся сам собою вопрос Изместьев.

— Моя фамилия Стеклов, я — судья Московского городского суда, — сверху вниз посмотрел на него мужчина. — И, честно говоря, я не привык, чтобы меня допрашивали, но все же скажу. Мне написала письмо и попросила сюда приехать одна моя знакомая. — Видно было, что говорить об этом с незнакомыми людьми ему не хотелось. — Она написала, что будет ждать меня здесь. Однако, ее тут нет.

— Видимо, вы прибыли на той лодке, что встретилась нам по дороге? — подал голос Шкандыба.

— Так точно, — по-военному подтвердил судья.

— Да хватит уже стоять, давайте пройдем в дом, — с нетерпением предложила Андриевская. Подняв свои вещи, путники двинулись к дому.

Перед домом располагалась просторная терраса. Входная дверь была распахнута. Внутри особняк напоминал собой небольшой отель эконом класса, которые русские туристы во множестве могут наблюдать в том же Сочи или Крыму.

На первом этаже, прямо от входа находилась бетонная лестница с деревянными перилами, ведущая на второй. По обе стороны от входа, тянулся длинный и широкий коридор. Справа Екатерина насчитала шесть дверей. Две — с противоположной от входа стороне, одну в торце и три по входной стене. Слева еще четыре. По две почти напротив друг к другу.

Зайдя в дом первым, судья Стеклов, повернул налево, и предложил новым знакомым сначала пройти в столовую, находившуюся в конце коридора по правой стороне.

Столовая представляла собой прямоугольное помещение примерно четыре на шесть метров, вытянутое вперед от входа из коридора. В центре располагался длинный стол, составленный в одну линию из четырех обычных кухонных столов. Он быт накрыт скатертью, но не сервирован. Слева от входа стоял большой холодильник, его брат-близнец находился напротив него, тоже в углу, но противоположном. А между ними, словно вырубленный посередине огромного панорамного окна, располагался второй вход в помещение с улицы. Он был прикрыт обычной сеткой от насекомых, прибитой сверху, так, чтобы можно было почти беспрепятственно зайти в это помещение и выйти из него.

Напротив этого второго входа, в другой части столовой, располагалась стойка, за которой было еще какое-то небольшое помещение, закрытое черного цвета портьерой.

На краю стола лежал обычный лист офисной бумаги с текстом.

— Вот, полюбуйтесь. — Судья взял его в руки и прочитал: Здравствуйте, уважаемые участники проекта! От имени всего нашего коллектива приносим вам свои извинения. Мы вынуждены были отлучиться с острова до завтрашнего дня. Так сказать, наступили некие форс-мажорные обстоятельства, из-за которых мы вынуждены были срочно выехать на материк. Не волнуйтесь, ничего страшного не произошло, завтра же мы должны вернуться и начать знакомство с вами, а, возможно, и сам съемочный процесс. А сегодня предлагаем вам как следует отдохнуть. В доме для этого есть все необходимое. К сожалению, в силу вышеописанных обстоятельств, заселяться вам придется самостоятельно. Для этого на первом и втором этажах к вашим услугам 13 современных комфортабельных номеров. Остальные помещения вспомогательного назначения.

На двери каждого номера находится табличка с фамилией соответствующего участника, ключ от номера находится в замке. Заходите, располагайтесь, отдыхайте. В столовой, в холодильниках, к вашим услугам еда и напитки. Все продукты свежайшие. С любовью к вам, ваши друзья с телеканала НТВ!»

* * *

Когда судья закончил читать текст послания, Семенченко открыл холодильник и присвистнул: тот был напичкан едой, водкой, вином, шампанским, коньяком, фруктами, водой и соками.

— Ну, что, по номерам? — спросил Викторов, закидывая свою сумку на плечо.

— А я предлагаю сначала выбрать из нас старшего, — предложила Казанцева. — Того, кто бы мог собирать нас и управлять процессом пребывания на острове. Естественно, пока не приехали хозяева.

— И кого вы предлагаете, мисс? — дурашливо поинтересовался Бобков. — Уж не себя ли?

— Лично у меня почему-то больше доверия вот к этому мужчине, — не обращая внимания на колкость, произнесла Олеся, указав на Изместьева.

Прибывшие зашумели. Кто-то был с нею солидарен, а кто-то предлагал судью, мотивируя это тем, что тот занимает большую должность в органах власти и наверняка умеет неплохо руководить людьми.

— Ха, други моя, — стал куражиться Бобков, — а кто вообще может поручиться, что это судья? Он что, показал нам свое удостоверение? У вас есть удостоверение? — спросил он Стеклова.

— Нет, удостоверения у меня нет. Когда я летел в Грецию, оно мне было без надобности.

— Ну вот, что я говорил, — заблажил Игорек, — я тоже могу представиться замом Путина, с таким же успехом.

— А я никому свою кандидатуру и не навязываю, — веско произнес Стеклов, зло глянув на Бобкова. С этой минуты между ними зародилась личная неприязнь. — Пусть нами руководит тот, кого предложили вы, — сказал он Олесе.

Голосования не было. Остальные приняли волю высказавшихся.

— Тогда позвольте представиться, — начал выбранный вожак. — Изместьев Олег Викторович, пятьдесят лет, офицер запаса. — Предлагаю каждому коротко представиться: назвать свою фамилию, имя и отчество, возраст и род деятельности.

Когда все поочередно представились, Изместьев предложил проследовать в свои номера, переодеться, сделать свои дела, и через полчаса собраться здесь же, в столовой.

* * *

Вера Андриевская поднялась на второй этаж последней. Две ее сумки как бы в знак примирения (хотя никакой ссоры и не существовало) ей помог донести Изместьев, комната которого располагалась также на этом этаже. Номер Веры находился справа от входа на этаж. С ней на этаже должны были жить шесть человек. Другие шестеро разместились внизу.

Комната ей понравилась. Напротив входа располагалось большое, почти во всю стену, окно, вид из которого открывался на море. Она зашла и огляделась. Сумки внутрь занес Изместьев. Поблагодарив его и дождавшись пока он выйдет, Андриевская присела на край застеленной кровати. Чувствовала она себя довольно сносно. Однако ощущение какой-то опасности, чего-то плохого, страшного и неотвратимого засело у нее глубоко внутри. И сколько она себя не уговаривала выкинуть все это из головы, ничего не помогало.

Взявшись за высокую изящную спинку широченной двухместной кровати, стоявшей в центре комнаты и примыкавшей к стене, она тяжело поднялась. Ноги отекли и болели. Стыдно было признаться даже самой себе, но факт налицо: она превращалась в больную старуху. А еще говорят, что в сорок пять баба ягодка опять…

Она прошлась по своему новому жилищу. Свежий, отдраенный до блеска паркетный пол, большая красивая люстра. Массивная итальянская спальня, которая, помимо кровати, включала в себя две прикроватные тумбочки, стоявшие по обе стороны от изголовья, на одной из которых стоял торшер, большой платяной шкаф, мягкий пуф. У противоположной кровати стены массивный широкий комод с большим овальным зеркалом, над которым в углу располагался мощный кондиционер. Пульт от него валялся на кровати. Ванная комната с кафелем цвета морской волны и дорогой душевой кабиной Вере тоже понравилась. Жаль, конечно, что тут не было самой ванной. Ладно, она и так обойдется. Чай не королева. Обойдя свои новые владения, Андриевская прилегла на кровать, включила кондиционер и задумалась. Механические часы с маятником, висевшие на стене, показывали, что до времени общего сбора в столовой оставалось еще пятнадцать минут.

* * *

Едва судья Стеклов пересек порог своего номера, также находившегося на втором этаже, как его мысли вернулись к Анне. Но ненадолго. Довольно быстро он взял себя в руки и приказал себе не думать о любимой. Нужно было понять, что делать дальше. Ведь ясно же, что этот остров пуст и Лучкович здесь нет и в помине.

Иван Игнатьевич прибыл сюда незадолго до остальных гостей и успел за это время осмотреть дом. На втором этаже было двенадцать помещений, семь из которых представляли собой однотипные номера для гостей. Во входной двери каждого номера торчал ключ, а наверху висела табличка с фамилией гостя, которому следовало в нем поселиться. Его собственный номер располагался в торце, справа от входа на этаж. Рядом с номером Стеклова, друг напротив друга, находились номера Изместьева и Андриевской. Остальные четыре, предназначавшиеся для заселения Афиногенова, Шкандыбы, Викторова и Молодавченко располагались в левой от входа части этажа. Другие комнаты были абсолютно пусты. Ключи от них также торчали в замочных скважинах дверей, ведущих в эти помещения.

Стеклов успел осмотреть и первый этаж. В его левой части, практически напротив столовой, располагался номер Казанцевой. Рядом с ним был номер Коробченко, а напротив него номер Емельяненко. Оставшиеся трое — Милютина, Семенченко и Бобков, должны были поселиться в другой части этажа. Два помещения, расположенные рядом со входом в дом, слева, друг напротив друга, тоже пустовало. Как и во всех остальных помещениях этого странного особняка, ключи от входа в них тоже находились в замочных скважинах их входных дверей.

Иван прилег на кровать и задумался. Кто эти люди? Как долго он с ними будет тут находиться? И зачем ему все это было нужно? Сидел бы сейчас в своей Москве. Но нет же, примчался сюда ради нее. Анна, Анечка, Анюта! Волна воспоминаний снова накатила на него…

* * *

Игорь Бобков, наскоро обследовав свое новое жилище, остался им доволен. Сумку разбирать он не стал. Он сделает это вечером, когда станет готовиться ко сну. А сейчас он немного поваляется на кровати и пойдет купаться. Этот судья, Стеклов, который их встречал, доверия не вызывал. Да и на острове он оказался раньше остальных. Может, эти съемки уже начались и их решили просто разыграть? Все очень просто: понатыкали камер в каждый номер, как в передаче «За стеклом» или «Дом-2» и решили посмотреть, как прибывшие на остров москвичи поведут себя в такой ситуации. Тут все ясно и к гадалке не ходи.

Бобков вообще был человеком действия, и относился к той категории людей, которые не особо любят анализировать ситуацию, в которой они оказались. Он решительно поднялся с кровати, и, достав из сумки маску для подводного плавания, захлопнул дверь, мягко повернув ключ в замке.

«Интересно, есть ли в этом доме музыкальный центр? Нужно будет хорошенько поискать.

Четыре негритенка пошли поплавать в море,

Один попался на крючок, и их осталось трое».

Ха-ха-ха, — улыбнулся Игорек своим мыслям, вспомнив этот дурацкий стишок, запомнившийся ему, когда в детстве он читал книгу Агаты Кристи «Десять негритят». А что, в этом что-то есть…»

* * *

Пройдя в свой номер и осмотрев его, Изместьев подумал: «Если эти ребята с телевидения решили снимать современную версию «Необитаемого острова» или российский вариант сериала «Остаться в живых», то это действительно подходящее место». Однако что-то подсказывало ему, что это не так. Но что именно, он никак не мог уловить. Так бывает, мысль которая должна расставить все на свои места постоянно куда-то исчезает, оставляя того, кому она предназначалась, в тяжелых раздумьях.

На остров стремительно наползала темнота. Нет, купаться сегодня он уже не пойдет. Сейчас нужно подготовиться к ужину и обсудить за ним происходящее с другими. И нужно обязательно осмотреть весь дом. Что-то в нем не так. Хотя, уже поздно. Они сейчас поужинают, выпьют с дороги и никому это уже будет не нужно. Но завтра, если организаторы их пребывания здесь, не появятся, нужно будет это сделать в первую очередь.

Он открыл кран в душевой и пощупал воду. Есть и горячая, и холодная. Это хорошо. Не идти же, в конце концов, на званый ужин не помывшись. Скинув с себя надоевшую за день, пропитавшуюся потом одежду, Олег Викторович залез под упругие струи долгожданной влаги.

* * *

Олесе Казанцевой искать свои апартаменты долго не пришлось. Первое, что она увидела, выйдя из столовой, была табличка на двери с ее фамилией. Дверь была не заперта, хотя и закрыта. Ключ находился в единственном внутреннем замке, располагавшемся под красивой золотистой дверной ручкой.

— Ва-у! — она вскрикнула от восторга, увидев большое окно, смотревшее прямо на море. От входа слева открытая дверь показывала ванную комнату с кафелем небесного цвета. Спальня была просто изумительна. Она походила по номеру. Вроде все необходимое есть. Девушка проверила выключатель торшера, стоявшего у изголовья широкой массивной кровати. Работает. Настроение резко улучшилось. Она стала готовиться к выходу в люди.

* * *

И все же это было не совсем то, что он ожидал. Нет, это не про номер. Он-то как раз был выше всяких похвал. Впрочем, еще посмотрим. Ровно в оговоренное время Андрей Молодавченко вышел из своей комнаты и стал спускаться вниз. Он усмехнулся своим мыслям. Две недели говорите? Все случится гораздо быстрее. Или он ошибается? Поглядим!

* * *

Екатерина готовилась к выходу. Она надела свое любимое маленькое черное платье и теперь крутилась перед огромным зеркалом. Чистые, еще слегка влажные после душа волосы, которые она успела вымыть, высушить и даже немного подвить снизу. Длинные ресницы и умело наложенный макияж подчеркивали красоту лица. Средних размеров золотой крестик на изящной тонкой цепочке из драгоценного металла. Голые плечи. Платье сидело на ней идеально, а модные туфли на высоком каблуке после шлепок непривычно, но приятно облегали ступню.

Она не слышала, как он открыл дверь.

— А вы красавица! Вам никто об этом не говорил? — волнующим баритоном произнес Коробченко.

Милютина от неожиданности вскрикнула и обернулась. Перед ней стоял молодой красавец с липким взглядом, который плыл с ней вместе в одной лодке. На нем был легкий летний костюм песочного цвета и черные туфли.

— Давайте знакомиться, я — Макс, — просто сказал он.

Глава 3

Ужин был в самом разгаре. Готовить его не пришлось, все было приготовлено и разложено по столовым принадлежностям чьей-то заботливой невидимой рукой заранее. Изместьев и другие мужчины доставали еду и спиртное из холодильников, а женщины заправляли салаты и сервировали стол. Газовой или электрической плиты в доме не было, поэтому гостям пришлось довольствоваться не разогретой пищей. Хотя еда была выше всяких похвал, а спиртное просто отличным. Настроение у всех стало подниматься. Шкандыба рассуждал, что поскольку еда была отменного качества и свежей, то хозяева особняка действительно покинули остров совсем недавно, возможно, перед самым их прибытием. Следовательно, у них и вправду могла случиться какая-то накладка, и завтра съемки все-таки начнутся.

Слегка захмелевший от хорошего виски Коробченко, стал более раскован и решителен, нашептывая что-то Екатерине на ушко. Та тоже раскраснелась от дорогого шампанского и весело хохотала. В глазах ее появились бесенята. Она очень боялась снова сорваться в алкогольный штопор, но отказать Максу было просто нереально.

Емельяненко и Викторов, несмотря на разность в возрасте, нашли общий язык, вспоминая годы милицейской службы. У них нашлись даже общие знакомые.

Молодавченко и Афиногенов обсуждали грядущую реформу рынка юридических и бухгалтерских услуг, попивая при этом прекрасное итальянское вино.

Четвертая, самая многочисленная группа гостей, сосредоточилась вокруг Изместьева и Стеклова. Первый на правах старшего расспрашивал второго о том, что тому удалось узнать о доме и острове до их прибытия. Стеклов, прихлебывая великолепное красное вино, охотно отвечал.

Когда гул столовых приборов почти стих, а сытые и заметно захмелевшие гости непринужденно болтали друг с другом, их умиротворенный настрой нарушил громкий женский голос.

Высокий, отрывистый, резкий…

— Внимание, тишина! Слушайте все!

Голос был словно гром среди ясного неба. Прибывшие от неожиданности вздрогнули, замолчали, и стали оглядываться по сторонам. Кто это говорит?

Голос тем временем продолжал — громко, четко, ясно:

Вам предъявляется следующее обвинение:

Олег Викторович Изместьев, — ваша жена, Анастасия Петровна Изместьева;

Артем Алексеевич Шкандыба, — ваша жена, Маргарита Федоровна Шкандыба;

Петр Михайлович Семенченко, — ваш отец, Михаил Петрович Семенченко;

Олеся Григорьевна Казанцева — ваша мать, Александра Антоновна Древко;

Екатерина Сергеевна Милютина, — ваш отец, Сергей Серафимович Вершинин;

Игорь Семенович Бобков, — ваша мать, Светлана Александровна Бобкова;

Максим Андреевич Коробченко, — ваша сестра, Зоя Андреевна Голенихина;

Андрей Александрович Молодавченко, — ваш брат, Сергей Александрович Молодавченко;

Дмитрий Ильич Афиногенов — ваша мать, Валентина Евграфовна Чувилина;

Степан Валерьевич Емельяненко — ваша мать, Ольга Матвеевна Емельяненко;

Захар Демьянович Викторов, — ваша жена, Наталья Алексеевна Викторова

Вера Артемовна Андриевская, — ваш сын, Алексей Фомич Андриевский

13 декабря 2015 года, являясь присяжными заседателями коллегии присяжных заседателей Московского городского суда, вынесли неправосудный обвинительный вердикт невиновному двадцатидвухлетнему Магницкому Антону Валерьевичу, обвиняемому в совершении убийства двух женщин с особой жестокостью и сопряженного с их изнасилованием.

Голос зазвенел металлом, почти срываясь на крик:

А вы, Иван Игнатьевич Стеклов, являясь судьей этого суда и председательствующим по данному делу, на основании обвинительного вердикта названных присяжных, приговорили означенного невиновного Магницкого Антона Валерьевича к пожизненному лишению свободы с содержанием в колонии особого режима, в результате чего, 13 мая 2016 года, незаконно осужденный Магницкий был убит в местах лишения свободы.

В какой-то момент, в голосе говорившей появились плаксивые нотки, но она быстро с этим справилась. Зато в нем проявилась лютая, нечеловеческая злоба:

… Вы все умрете! Все тринадцать. Один за другим, испытывая жуткий страх и отчаяние от безвыходности того положения, в котором оказались. Я хочу, чтобы перед смертью каждый из вас понял, кто именно и за что мстит вам и вашим родственничкам за безвинно убиенного по закону мальчика.

А ваши близкие, те, что, будучи судьями, сотворили этот беспредел, после того, как ваши трупы обнаружат, испытали то же самое, что испытала я после гибели своего единственного и любимого сына.

Будьте вы все прокляты и горите в аду. Ваша Анна Магницкая, в девичестве — Лучкович.

* * *

Голос умолк.

В течение нескольких мгновений стояла гробовая тишина, после чего Андриевская, закатив глаза и издав какой-то клокочущий звук, схватилась за сердце, и стала заваливаться на левый бок.

Держите ее! — крикнул находившийся напротив Веры Изместьев Шкандыбе и Молодавченко, сидевшим слева и справа от нее. Женщину подхватили, не давая ей упасть. К ним на помощь подоспели Афиногенов и Коробченко. Следом подошла Казанцева.

— Положите ее на диван и плесните ей немного коньяку, — попросила она мужчин.

— Откуда доносился этот голос? — мертвенно-бледными губами прошептала Вера, когда очнулась. — Это… это было так страшно… — Она снова потеряла сознание.

Олеся нащупала ее пульс и озабоченно покачала головой:

— Молодые люди, — обращаясь к Коробченко и Молодавченко, попросила Казанцева. — Я работаю медсестрой в Первой Градской больнице. У женщины все симптомы острой сердечной недостаточности. Мне нужно осмотреть ее, чтобы привести в чувства. Отнесите ее, пожалуйста, в номер, а я пойду с вами.

Когда Веру унесли, бледный как полотно Шкандыба трясущимися руками плеснул себе виски:

— Что это было? Это шутка? Дурацкий розыгрыш? Кто мне скажет, что это было?

— Не думаю, — растерянно пробормотал судья Стеклов. После услышанного, он находился в глубоком ступоре. Его Анна, его любимая? Она заманила его в числе прочих на этот остров, чтобы отомстить? Чтобы убить его? А тот нахальный молодой мажор, как его там? Антон Магницкий? Это был ее единственный и любимый сын, ее мальчик?

Остальные присутствующие сидели молча. Викторов вытирал платком взмокшие лоб и шею, Семенченко, сидя у края стола, весь ссутулился, его руки подрагивали мелкой дрожью и, чтобы другие это не заметили, он сцепил их в замок, наклоня корпус тела вперед.

Емельяненко откинул сетку, закрывавшую вход. Казалось, что он надеялся обнаружить за ней источник голоса. В столовой повеяло свежим морским воздухом. Звук набегавших волн стал слышен отчетливее. Остров окутала непроглядная тьма.

Изместьев расхаживал по кухне. Внешне он был спокоен, хотя на самом деле испытывал… нет, не страх, скажем так — дискомфорт. Бывший боевой офицер очень не любил, когда его враг сидел где-то в засаде и с какой стороны мог прилететь удар, было непонятно.

Милютину колотило от страха. Ей хотелось спрятаться за мощную, словно каменную, спину Макса. Но увы, его сейчас рядом не было. Она взяла в руки бутылку виски и плеснула себе в стакан от души, после чего, залпом, никого не стесняясь, махнула сразу граммов сто.

Изместьев наконец остановился и произнес:

— Нам нужно понять, кто включил эту запись, и где находится источник трансляции.

— Он доносился вон оттуда, — махнул в сторону стойки ресепшн Семенченко.

Судья Стеклов отодвинул ширму и зашел за нее. Там находился стоявший на столике музыкальный центр. Он был включен. Рядом с ним лежал пустой футляр от диска. Сам диск был внутри центра.

— Там музыкальный центр. Кто из вас его включил? — строго посмотрел на них судья Стеклов, — переводя тяжелый испытующий взгляд с одного присутствовавшего на другого. Его взор остановился на Бобкове, который почему-то находился за стойкой. — Это были вы? — с обличительной вежливостью, не предвещавшей ничего хорошего, поинтересовался он.

Бобков уже успел отойти от того потрясения, которое он испытал слушая тот страшный голос, и натянул на лицо привычную нагловатую маску. Он выглядел как школьник, разбивший мячом окно, которого схватили за руку соседи.

— Я не знал, что там стоит этот диск, — нервно улыбнулся он, — а просто хотел поставить музыку и объявить, что у меня сегодня День рождения, чтобы продолжить гульбан с танцульками. Кстати, я требую продолжения банкета, — пьяно осклабился Игорь.

— Ты что, придурок? — глядя на него как на редкое животное, осведомился Стеклов. — Впрочем, — он осекся и примирительным тоном произнес, — поздравляю вас.

— Не нужно мне твоих поздравлений, сам ты придурок, — огрызнулся Бобков, но продолжать конфликт не стал. Тем более, что его довольно бесцеремонно отодвинули в сторону Изместьев и Викторов, пройдя к ширме, за которой и находился музыкальный центр.

— Удивительно, как это мы его не заметили сразу, — пробормотал Олег Викторович, щелкнув выключателем света. Через пару мгновений оттуда донесся удивленный возглас Изместьева.

* * *

— Здесь еще одна записка, какие-то стихи, — он зашелестел листом бумаги. — И игральные карты. Раздвинув шторы, Изместьев проворно вынырнул из кладовки и выложил на стойку ресепшн свою добычу.

Стоявшие рядом со стойкой с интересом его обступили. Наморщив лоб и щурясь, Олег Викторович почти неслышно стал шевелить губами, читая написанное

— Эх, забыл очки в номере? — сокрушенно качая головой, наконец, произнес он. — А без них…

— Дайте мне, я прочитаю, — нахально, выхватив из его рук листок с посланием, заявил именинник. Изместьев проводил его недобрым взглядом, но ничего не сказал.

Громким сиплым голосом Игорек загундосил:

«Тринадцать было их сначала.

Одна вдруг жутко закричала,

Перепугав других немало.

И на одну их меньше стало.

Осталось их двенадцать

Пошли они купаться.

Вдруг одного унес дельфин,

И стало их меньше еще на один.

Одиннадцать их было.

Один среди них Чикатило.

С другою пошалил он малость,

И десять их осталось.

Десять судей друг над другом

Решили суд затеять,

Тщетны были их потуги,

И их осталось девять.

Ночь наступила,

Пришел Чикатило.

Милости просим, —

И стало их восемь.

Стоял погожий теплый день,

И вдруг один из них упал.

Глядь, а в груди его кинжал,

И их осталось семь.

Шесть трупов, семеро живых,

У одного схватил живот

От двух ранений ножевых,

И стало все наоборот.

Один из шестерых — маньяк,

Он вместе с ними пьет коньяк,

Легли они поспать,

И их осталось пять.

Пятеро сели покушать,

Стали друг друга слушать,

Один подавился из них,

И четверо стало их.

Преступник одного убил,

А двух в ловушку заманил,

Бах-бах, и нету их,

И подошел к концу мой стих.

Убийца трупы посчитал,

Раскаяние испытал,

Пересчитал и прослезился,

Пошел, и с горя утопился!»

Следом, также напечатанная на компьютере, шла приписка:

«P.S. Рядом с этим листом лежит тринадцать игральных карт. Двенадцать из них — красные, и одна черная. Все как в знаменитой игре «Мафия». Один из вас — ваш гробовщик. Он будет беспощадно убивать вас везде, где бы вы ни были. Один труп — одной картой меньше. И так до конца, пока он не перебьет вас всех. Этот остров станет вашим последним пристанищем на грешной Земле. Ну что, поиграем?»

Когда Бобков дочитал и поднял глаза, в столовой были все в сборе, за исключением Андриевской. Несмотря на всю его браваду, противный липкий холодок пробежал у Игоря по спине. Каким-то шестым чувством он понял, что это не шутка и их действительно собрались убивать. Казалось, это понимали и остальные.

— Не знаю как вы, а я, пожалуй, выпью, — обескураженно пробормотал Емельяненко, и потянулся за бутылкой.

— Пожалуй, я составлю вам компанию, — принял его предложение Викторов, делая то же самое. Все без исключения последовали за ними. Большинство предпочитало виски и коньяк. Казанцева попросила Афиногенова налить ей вина. Все хотели взбодриться и снять стресс.

— С этой женщиной, Верой, должно быть все нормально, — закашлявшись от попавшего не в то горло вина, сказала Олеся. — Я дала ей убойную дозу лекарства, понижающего давление и сердцебиение, которое было при ней, и она уснула.

Все молча, словно по команде, налили по второй. Однако Изместьев поднял руку.

— На правах избранного вами старшего, я бы хотел, чтобы мы провели бы сейчас с вами некое подобие расследования того, что только что случилось, — сказал он. — А поскольку среди нас находится человек, который представился нам судьей, и его слова подтвердил тот женский голос, который всех нас так испугал, то думаю, что логично было бы предоставить слово ему. — Олег Викторович вопросительно глянул на сидевшего рядом с ним Стеклова. — И прошу Вас, расскажите нам о том судебном процессе, над Антоном Магницким.

* * *

Судья Стеклов вздохнул, подал корпус тела немного вперед, и начал свое повествование.

— Этот процесс начался в начале осени прошлого года. Антон Магницкий, как сказала только что Анна, обвинялся в убийстве и изнасиловании двух молодых женщин.

— Вы знали эту женщину, я имею ввиду Анну, ранее? — поинтересовался у него сидевший во главе стола Изместьев.

— Да, знал, — отвел в сторону глаза Стеклов. — Говорить на эту тему ему было неприятно. — Это именно та женщина, которая пригласила меня на этот остров письмом.

— Это письмо у вас сохранилось? — жестко глянул ему в глаза бывший офицер.

— Да, но я не уверен, что его нужно сейчас демонстрировать, — поморщился Стеклов. — Оно очень личного характера. Тем более, что оно осталось в номере. Скажу только, что Анна, когда-то в юности была моей любимой женщиной, но у нас не сложилось. Мы расстались. А то, что Магницкий был ее сыном, я узнал только что.

— Хорошо, давайте дальше.

— Свою вину в содеянном Магницкий категорически отрицал. Но лично я, а как оказалось, и присяжные, были уверены, что убийца и насильник именно он. Очень уж убедительны были доказательства, представленные стороной обвинения. — Вспоминая, он немного помолчал. — Тела двух несчастных потерпевших были обнаружены с интервалом в несколько дней в Измайловском парке, причем недалеко друг от друга. По заключениям судебно-медицинских экспертов, женщины перед тем, как их убили, были изнасилованы. Рядом с телами полицией были обнаружены презервативы с имевшейся в них спермой. Она, как было указано в экспертных заключениях, принадлежала подсудимому. Оснований не доверять этим экспертам у меня не было. Комиссия состояла из трех уважаемых медиков со стажем экспертной работы от десяти до тридцати пяти лет. По-моему, если мне не изменяет память, и я ничего не путаю, двое из них были кандидатами медицинских наук.

Алиби у Магницкого не было. Ни в первом, ни во втором случае. Никто из допрошенных по делу свидетелей подсудимого в момент совершения преступлений не видел. Следствие запросило распечатки телефонных переговоров Магницкого. Выяснилось, что определить его место нахождения в момент совершения преступлений тоже не представилось возможным. Я для себя сделал вывод, что идя на дело, он оставлял телефон дома или в другом месте, чтобы его невозможно было вычислить по биллингу.

— И вы дали ему пожизненно? — с уважением спросила уже достаточно пьяная Милютина.

— Да, дал, — посмотрел на нее судья. — Я и сейчас уверен, что преступником был именно он. — К тому же, что бывает нечасто, присяжные признали его виновным единогласно, и посчитали, что он не заслуживает снисхождения.

— И правильно сделали, — поддержал судью Викторов. — Нечего таким уродам землю-матушку топтать, туда ему и дорога. А то, что этот Магницкий погиб в колонии, вина не ваша, Вы все правильно сделали. Лично я так считаю.

Он хотел еще-то что-то сказать, но Изместьев его прервал:

— Ладно, думаю, что нам нужно ложиться спать, время уже позднее. Все посмотрели на часы. По местному времени была уже полночь.

— Да, Вы правы, нужно идти спать, — поддержал его Емельяненко.

Остальные тоже были согласны с ними.

— А кто будет убирать со стола? — спросила Казанцева.

— Утром уберем, — икнув, ответила ей Милютина, прижавшись к Коробченко.

— Олеся, — обращаясь к Казанцевой, попросил Изместьев, вы не посмотрите, как там себя чувствует наша сердечница? — И, видя, появившийся на лице девушки страх, подбодрил ее: — Не бойтесь, я вас потом провожу.

Остальные, задвигали стульями, встали, и, посматривая друг на друга, разошлись по своим номерам.

Игральные карты и послание со стихами остались лежать на стойке ресепшн.

Коридоры первого и второго этажей заливал свет. Дом был просторный, удобный и современный. Никаких потайных помещений в нем, судя по всему, не было. Никаких посторонних звуков или скрипов слышно не тоже было. Чердака или подвала, либо хотя бы погреба тоже не наблюдалось. Вряд ли в этом доме мог притаиться посторонний.

Но именно это и пугало.

В коридоре первого этажа все пожелали друг другу приятных снов и разошлись.

Убедившись, что с Андриевской все в порядке, и она досматривает десятый сон, Изместьев проводил Казанцеву до ее номера на первом этаже, и поднялся к себе.

Оставлять входные двери в свои комнаты незапертыми никто не решился.

* * *

Плотно прикрыв дверь и повернув ключ в замке, судья Стеклов разделся, залез в душевую кабину и встал под упругие струи душа. Он осмысливал произошедшее. Этот Магницкий. Да, он возненавидел подсудимого на том процессе. Как же, сын олигарха. Новенький с иголочки дорогой костюм-двойка на стройном, подтянутом, знавшем толк в спортивных упражнениях теле. Короткая стрижка, симпатичное лицо. Дорогие очки. Наглая, самоуверенная рожа. А как он позволял себе вести себя в зале суда! Перебивал каждого свидетеля, пытался вставлять свои комментарии при оглашении материалов дела… И это ее сын? Он попытался убедить Антона, что свою вину тот должен признать, неоднократно повторяя, что доказательства свидетельствуют именно о том, что эти деяния совершены именно им. Но Магницкий не слушал. Признай тот вину, и наказание наверняка было бы мягче. Что ж, это было его право. А он… он ни в чем не виноват.

Выйдя из душа и наскоро вытерев тело полотенцем, он закрыл открытое окно, включил кондиционер, выключил свет и, разобрав душистую чистую постель, лег спать.

* * *

Милютиной не спалось. Лежа в постели, она то и дело прислушивалась к окружающим звукам. Но звуков не было. Все было тихо. Тишина была для нее непривычна и по телу поползли мурашки.

Этот голос. Он очень сильно ее напугал. О том, что ее отец участвовал в суде присяжных, Кате было неизвестно. Папа ничего ей не рассказывал. Да и, если честно, родителей она видела крайне редко. Жили они достаточно далеко, и если даже и приезжали, то лишь для того, чтобы убедиться, что она еще жива и здорова. Иногда даже оставляли ей дочь.

Она уже стала засыпать, как вдруг услышала какой-то шорох у двери и негромкий мужской голос, который звал ее по имени. Сердце бешено заколотилось, но спустя мгновение она поняла, что это голос Максима.

Екатерина встала с кровати, включила свет, и на цыпочках подошла к двери.

— Катя, это я, — опять послышался тихий шепот из-за двери, — открой мне!

Она уже потянулась к ключу, для того, чтобы его повернуть и впустить Коробченко к себе, но внезапно ее осенило: «А вдруг тот загадочный убийца — это Макс?» В памяти сразу всплыл тот дурацкий стишок:

…Одна вдруг жутко закричала,

Перепугав других немало.

И на одну их меньше стало.

Ну, уж нет, она не такая дура, чтобы так рисковать. Что она вообще о нем знает? Кто он такой, этот Максим. Смазливый качок? А по совместительству маньяк-сообщник поехавшей на своем горе Анны?

— Максим, я плохо себя чувствую, — мягко, чтобы не обидеть понравившегося ей мужчину, сказала она. — Иди спать, завтра обо всем поговорим.

Он что-то еще говорил, но она уже отошла от двери. Выключив свет, Катя подошла к кровати, чтобы лечь, и в этот самый момент раздался этот приглушенный, но от того не менее ужасный, леденящий душу женский крик. Он доносился со второго этажа.

— Помогите! А-а-а! Помогите же, хоть кто-нибудь!!!

Милютину затрясло, как в приступе лихорадки. Не прошло и минуты, как она, накинув халат, выскочила из своего номера в освещенный коридор первого этажа. Вместе с ней из своих комнат уже выходили заспанные Семенченко, Казанцева и Емельяненко.

— Что это было? Что случилось? — спрашивали они друг друга.

Спустя еще полминуты все четверо стояли около открытой настежь входной двери номера Андриевской, где уже толпились остальные гости, жившие на втором этаже.

— Докторшу, сестру эту позовите скорей! — донесся из номера Веры голос Изместьева.

— Я тут, уже иду, — ответила ему Олеся, протискиваясь через находившихся в номере мужчин.

Казанцева подошла к кровати Веры, на которой поверх одеяла безжизненно, с мертвенно бледным лицом, лежала ее хозяйка. Прикроватный торшер был включен. Олеся пощупала ей пульс. Андриевская была жива, но находилась без сознания.

— Что здесь произошло? — спросила она стоявших рядом Изместьева и Стеклова.

— Когда мы выбили ее дверь, мне показалось, что в тот угол, под шкафом, что-то юркнуло, — вдруг сказал Стеклов.

— Юркнуло? — удивленно вытаращились на него остальные.

— Да-да, именно. Туда что-то заползло, — волнуясь, сказал судья.

— Пакет какой-то лежит полиэтиленовый, — осторожно подойдя к тому месту, куда показывал рукой Стеклов, произнес Викторов. Он наклонился и взял пакет в руки, но в ужасе отшатнулся. Под пакетом перед расщелиной, имевшейся между полом и стеной, свернувшись в клубок, притаилась сероватого цвета змея.

Она была длиной около метра с рисунком из охристой полосы вдоль хребта, по бокам которой шли крупные ярко-охристые пятна с черной окантовкой.

Викторов в страхе попятился назад и чуть не упал. Из его уст непроизвольно вырвалось грязное ругательство.

Остальные окаменели от ужаса. Увидев людей, змея стала грозно шипеть, и, быстро распрямившись, стремительно поползла в сторону выхода из номера, вызвав среди стоявших на ее пути настоящую панику.

Едва грозная рептилия покинула пределы номера Андриевской, как Милютина, молниеносно, заскочившая после нее из коридора в комнату и захлопнувшая за собой дверь, спросила:

— Она ее ужалила, да?! — Женщина была близка к истерике. Не на шутку напуганы и встревожены были и остальные. — А вдруг тут есть еще змеи? Или ядовитые пауки?

Каждый из них опасливо осмотрелся, но в номере было пусто.

— Я думаю, что больше тут змей нет, — спокойно сказал Стеклов. — Мне кажется, что если бы они тут были, то уползли бы вместе с той. А вот поймать ее и убить или изолировать нужно обязательно, чтобы она больше никого не потревожила. А укусить Веру змея не могла. Андриевская, скорее всего, просто жутко перепугалась, когда та, шумя пакетом, ее разбудила

Другие с ним были согласны. Изместьев, Стеклов и Бобков двинулись на поиски пресмыкающегося гада. Остальные, кроме Коробченко, добровольно взявшегося починить выбитый замок, опасливо озираясь, отправились к себе.

Олеся, дав пришедшей в себя Андриевской какие-то таблетки, попросила ее не волноваться и ложиться спать. Впрочем, какое-то время ей понадобилось, чтобы окончательно успокоить и уложить спать испытавшую второй раз за вечер большой стресс хозяйку. К этому времени Макс закончил свою работу, и они вдвоем с чувством выполненного долга покинули номер Андриевской.

Глава 4

8 сентября 2016 года, четверг.

Боевому офицеру, подполковнику Изместьеву, снился сон… Вот он в окружении своих старых друзей, которых уже на этом свете нет, сидит за столом у себя дома, в двухкомнатной квартире на первом этаже панельной многоэтажки. Они выпивают, смеются, что-то друг другу говорят. Одеты все в обычную гражданскую форму одежды, оружия ни у кого нет.

Он бросает взгляд через большую застекленную лоджию на улицу и видит, что от леса к его дому бегут «духи». Бородачей человек двести, не меньше. Все в военной форме цвета хаки, у кого в руках пулемет, у кого «калаш», а у кого — граната. Все, кто находится между ними и домом Изместьева, подростки, женщины, дети в панике разбегаются и кричат от ужаса.

Их всего пятеро: Олег и его четыре друга и однополчанина. Один хватает кухонный нож, остальные тоже вооружаются, кто чем может.

Изместьев вспоминает, что в соседней комнате, на ковре, висящем на стене, хранится его боевой офицерский кортик. Это шанс, хотя и призрачный. Тут любому ясно, что он и его друзья — покойники. Помощь подойти просто не успеет. Но они давали воинскую присягу, и будут стоять до последнего!

Олег срывает кортик и несется к друзьям. В коридоре лежит труп… Нет, этого не может быть, откуда он здесь… Но нет, все верно, это труп Бобкова. У него прострелена грудь. Внезапно Игорь открывает глаза и, нагло скалясь, произносит: — Ну что, начальник, включай музыку! — Его мертвые губы изгибаются… Что он делает? Хохочет? — Включай траурный марш Шопена!..

Сердце сейчас выпрыгнет из груди. Что? Он так и думал — та комната, где он оставил друзей, сплошь завалена трупами. Стеклов, Афиногенов, Казанцева…

«Боже, Боже мой! Они здесь все, все, кто был с ним на острове, их ровно двенадцать! А он что, тринадцатый?»

Вдруг его взгляд падает на лоджию. Окно выбито и через него в квартиру лезет боевик. Длинная борода, хищный взгляд. У него пулемет «РПК». Все, он уже в комнате, но Олега, спрятавшегося за хлипкой стенкой в коридоре, пока не видит.

Медлить нельзя. План таков: Олег ждет, пока враг замешкается или отвернется и подойдет ближе. Тогда он выскочит из своего укрытия и ударит противника кортиком в живот. А после, завладев трофейным пулеметом, дает бой…

Моджахед, идет в его сторону. Он отворачивается назад. Все, пора!

Крепко сжав кортик, Олег бросается вперед. Три шага, всего три…

Раз, два… «Дух» оборачивается. Три. Он и враг оказываются лицом к лицу. Изместьев бьет его кортиком в живот, тот сгибается и… смеется?

Он хохочет ему в лицо. У него бронежилет. Последнее, что Олег слышит и видит — это то, как из пулемета моджахеда вылетает сноп пламени, и раздаются выстрелы: бах-бах-бах…

Изместьев проснулся от того, что кто-то долбил кулаками в его дверь. Комната была залита солнечным светом.

— Командир, открывай, беда! — донесся до него знакомый мужской голос. Но разобрать спросонья, кто это мог быть, Изместьев так и не сумел.

Когда он открыл, перед ним стоял Коробченко.

— Что случилось? — как можно спокойнее спросил Олег Викторович, хотя сердце его колотилось с дикой силой. Уж слишком экстремальным было его пробуждение после такого же беспокойного сна.

— Медсестра. Она не дышит. Ее задушили у себя в номере.

— Олеся?! — Олег посерел. Мгновенно одевшись, словно по боевой тревоге, он и сопровождавший его Короб поспешили вниз.

Изместьев склонился над кроватью, на которой лицом вверх с широко раскрытыми, буквально выпученными от предсмертного ужаса глазами, неподвижно лежала Казанцева.

Большинство из гостей острова ко времени их с Максом прихода, уже находились здесь. Следом за ними в комнату вошли Стеклов, Андриевская и Молодавченко.

— Выведите ее отсюда, — показав на Веру, попросил он. Женщину молча взяли под руки Коробченко и Молодавченко, и вывели ее в коридор.

— Что это у нее зажато в руке? — Изместьев поднял левую руку жертвы, кисть которой была сжата в кулак. Разжать его было не так просто, рука окоченела и никак не поддавалась. Наконец, Олегу это удалось. В его руках оказалась… карта. Это была дама червей.

* * *

— Кто и когда ее обнаружил? — спросил судья Стеклов у присутствующих.

— Я, — испуганно ответила заплаканная Милютина, стоявшая рядом с ним. — Я завела будильник на семь часов, хотела встать пораньше, чтобы убрать со стола и помыть посуду. Андриевскую беспокоить я не хотела. — Она всхлипнула, — а к Олесе решила зайти. Ну, чтобы она мне помогла. Дверь была закрыта. Я постучала, но мне никто не ответил. Я думала, что она спит, хотела уже идти начинать сама, но решила дернуть за ручку. Дверь была не заперта и открылась. Я зашла и… и остолбенела…

Видя, что она сейчас снова расплачется, Стеклов быстро спросил:

— Обстановка здесь, когда вы обнаружили Казанцеву мертвой, была такой же, как сейчас? Вы ничего не трогали, не передвигали? Все осталось, как было?

— Да. То есть, нет. — Она вытерла слезы. — Я не пойму, что вы у меня спросили?.. Ах да… Нет, все осталось так, как было.

— Что было потом? — пристально глядя на нее, осведомился судья.

— Я очень сильно испугалась! Я… я выбежала отсюда в коридор и стала звать на помощь. Потом побежала к Максу… э-э, в смысле Коробченко. Потом все стали выходить… В общем, вот так.

— А чем ее задушили? Веревку или что-нибудь еще вы не видели? — уточнил Стеклов, осматривая труп.

— Нет, — я же говорю, все было именно так, как сейчас, никакой веревки не было, — всхлипывая и отворачиваясь от страшного зрелища, ответила женщина.

— Я, конечно, не эксперт, — выдал свое заключение Стеклов, — но, думаю, что девчонка была задушена этой подушкой. — Он показал на лежавшую у изголовья перину. — Следов насилия на теле вроде бы нет, странгуляционной борозды на шее тоже. А положение тела потерпевшей и ее рук свидетельствуют о том, что она сопротивлялась. Возможно, — он покосился на стоявшего рядом Изместьева, — преступник зашел в номер за ней следом. Или уже поджидал ее здесь.

Присутствующие оживились.

— Ясно одно, — продолжал судья, — девушка, возвратившись от Андриевской, не успела даже раздеться.

— Точно, — серьезно сказал Бобков, — ночью, там, наверху, она была в этом полосатом халате…

— А под ним, — закончил его мысль Емельяненко, — находится ночная рубашка. Ночью, выходя из номера, чтобы подняться к Андриевской, Олеся накинула халат, а снять его не успела, потому что на нее напал убийца.

— А где ключ от номера? — подал голос молчавший до этого Изместьев.

— Вот он, в замке, — ответил стоявший ближе всех к выходу Афиногенов.

— Значит, туда его сунул преступник! Или он все же ждал ее тут? — Олег задумался. — А после убийства взял у Олеси ключ и вложил в ее руку карту?

— Следовательно, — подал голос Шкандыба, — он должен был сначала пройти на кухню, взять там карту, а уже потом напасть на девчонку. Не собирался же он снова возвращаться сюда только ради этого?

— Вам бы следователем работать, — похвалил его Стеклов. — Правильно. — Глаза судьи загорелись азартом ищейки, напавшей на след дичи. — Нужно обыскать весь этот номер, перевернуть тут все вверх дном, вдруг что-нибудь обнаружится. И неплохо было бы тщательно осмотреть весь дом, но это потом. Для начала нужно оперативно допросить абсолютно всех, включая Андриевскую. Нужно узнать, кто и что делал после того, как ушел ночью от нее. И еще. Давайте найдем место для трупа и отнесем его туда. А карты? Посмотрите, сколько их осталось? Двенадцать?

* * *

Труп Олеси решено было положить в одном из пустовавших помещений на первом этаже, что незамедлительно и было сделано. После осмотра ее номера и всех пустующих помещений дома, который ничего не дал, оставшиеся двенадцать собрались в столовой.

— Может, сначала привести себя в порядок, а потом уже продолжить? — спросил Молодавченко, попеременно переводя взгляд то на Изместьева, то на Стеклова.

— Я тоже так думаю, — поддержала было его Милютина, но осеклась, вспомнив широко раскрытые мертвые глаза Казанцевой.

— Неплохо бы убраться здесь, да и завтрак собрать не помещало бы, — предложил в свою очередь Семенченко.

Стеклов покачал головой.

— Я думаю, что все это мы сделать еще успеем. Сейчас важно четко понимать, кто и где из нас находился этой ночью до того, как труп девушки был обнаружен в ее комнате.

— Давайте с вас и начнем, — предложил Стеклову Изместьев, чувствовавший стремительную потерю своих позиций как старшего. — Что делали вы после того, как змея уползла из номера Андриевской?

— Хорошо, — спокойно ответил судья. — Я вместе с вами, уважаемый Олег… э-э… Викторович и вот этим молодым человеком, — кивком головы он указал на Бобкова, сидевшего на небольшом диванчике, рядом с холодильником, — убил и выбросил из дома змею. После чего…

— Кстати, расскажите, как это было, — перебила его Милютина.

— Охотно, — кивнул ей судья. — Змея уползла в дальний угол этажа, к номеру вот этого мужчины, извините, не помню, как вас?

— Захар Демьяныч, — ответил Викторов.

— Поскольку между полом и дверьми номеров никаких щелей нет, а по лестнице, как вы понимаете, ползти ей было не резон, то она была загнана в угол, а потому крайне опасна. Это уже потом я понял, что, скорее всего, она была не ядовитой.

Я попросил его, — кивнул он на Бобкова, — принести из столовой деревянный табурет, взял его и несколькими ударами размозжил змее голову.

— Подтверждаю, — ухмыльнулся Бобков, — это было захватывающее зрелище.

Живущие на втором этаже и видевшие все это своими глазами, согласно закивали.

— Ну, а потом, — закончил свой рассказ судья, — я спустился вниз, выбросил убитую змею, поставил разбитый стул сюда, и пошел спать. До утра из своего номера я больше не выходил.

— Да, со змеей было именно все так, как рассказал судья, — подтвердил Изместьев. — После этого я тоже пошел спать и не выходил из номера, до того, как меня разбудил Максим. — А теперь давайте будем высказываться по порядку, слева направо. Начнем с Екатерины.

— Когда змея выползла, — сообщила Милютина, — я сразу спустилась в свой номер, закрылась и залезла в кровать. Остальное я уже рассказывала.

— Я починил замок в двери Веры и пошел спать, — пожал плечами Максим, сидевший рядом с Екатериной. — Проснулся утром от крика и стука в дверь Кати.

— Что до меня, — заговорил Афиногенов, — то я тоже после происшествия сразу пошел спать.

Остальные поведали примерно то же самое.

— Но ведь кто-то же ее убил! — стал горячиться Изместьев, — и никто ничего не видел? Быть этого не может.

Стеклов нервно забарабанил пальцами по столу:

— Номер Казанцевой обыскали. Ничего, что могло бы дать хоть малейшую зацепку, кто из нас является убийцей, обнаружено не было. У меня складывается впечатление, что инцидент со змеей был специально придуман преступником, чтобы отвлечь наше внимание. И пока мы за ней гонялись, он, возможно, спрятался в номере убитой.

Он откашлялся и полез за портсигаром и зажигалкой. Вынув короткую толстую кофейного цвета сигару, и размяв ее, судья прикурил и, глубоко затянувшись, спохватился:

— Никто не возражает, что я тут курю?

— Давайте уже продолжайте, не обращая внимания на это, попросил Изместьев. — У нас тут труп. Вполне возможно будут еще. Если мы не найдем эту гниду. Не до церемоний.

— Конечно, гипотетически это мог быть и я, — продолжал Стеклов. — Ведь я выбрасывал змею и заносил стул, которым ее убил в столовую. Я мог бы взять карту и прокрасться в номер Олеси, благо, что он рядом. Но дело в том, что я этого не делал, поскольку, поднимаясь на второй этаж, я встретил на лестнице саму Казанцеву и сопровождавшего ее Коробченко. Они как раз спускались вниз. Не так ли? — он пристально глянул в глаза Максиму.

Коробченко спокойно выдержал его тяжелый, гнетущий взгляд и подтвердил:

— Да, это действительно так. Но Олесю я не провожал. Едва спустившись, мы разошлись. Она к себе, а я к себе.

— Кто это может подтвердить? — быстро уточнил Изместьев.

— Наверное, никто, — растерялся спортсмен.

— Таа-к, — прищурился Олег Викторович, — значит последним, кого видели с Олесей, были вы?

— Да вы чо, — меня подозреваете, — вскинулся Короб.

— А кого еще можно подозревать, — ядовито осведомился Бобков. — Ты — качок. Здоровый, как бык. Прокрался потом сюда, взял карту, постучал к ней в дверь, якобы забыл что-то сказать или еще что-нибудь, заткнул ей рот, повалил на кровать и задушил. Силы в тебе немерено, дури тоже…

— Слышь, ты за словами следи! — окрысился Макс. — У тебя, что доказательства есть, что так все было?

— Пока нет, — нервно ответил Игорь, — но я за тобой присмотрю, уж больно ты мне не нравишься, паря.

— Цыц! — шикнул на обоих Изместьев. — А ну успокоились, и давайте без эмоций. — Максим, а вы не обижайтесь, но, действительно, вам это было сделать проще всего, не так ли?

— Послушайте, — внезапно Коробченко оживился. — Мне кажется, я знаю, что нужно сделать.

— И что же? — поинтересовался Стеклов.

— Эта Анна Лучкович и ее сообщник, ну, тот, что среди нас, кое-что не приняли во внимание.

— Что именно?

— А то, — огрызнулся подозреваемый. — Я тут подумал… я же спортсмен, хорошо плаваю, дыхалка — что надо, выносливость тоже. — Он поднялся со своего места и прошелся по кухне, — опять же, маска с трубкой для подводного плавания у меня с собой и ласты. Можно еще для подстраховки деревяшку какую-нибудь взять, и поплыть на Гавдос. Вызвать там полицию, пусть пришлют сюда людей, найдут убийцу, а вас эвакуируют.

Остальные присутствующие молчали, осмысливая сказанное.

— Ага, чтобы ты смылся отсюда? — глумливо хохотнул Игорек. — Совершил убийство и тикать? А потом друзей своих, бандитов, сюда приведешь, чтобы они нас всех тут постреляли?

Как ни странно, но Максим промолчал. К тому же, на говорившего тут же зацыкали со всех сторон. Было видно, что идея спортсмена всем понравилась.

— Ну, допустим, — подал голос Афиногенов, — Максим удерет. Все равно его документы останутся здесь. А, в случае чего, полиция рано или поздно выйдет на его след, даже если он сделает потом фальшивый паспорт.

— К тому же, — поддержал его Емельяненко, — если убийства на этом прекратятся, мы поймем, что это был он. А если он сюда никого не вызовет, а нас всех тут убьют, то на него быстро выйдут. Ведь пропадет-то он один.

— Ладно, хватит, вы меня уже достали, — вращая от злости глазами, почти крикнул Коробченко. — Как хотите, а я поплыл. Тут плыть-то километра четыре от силы, к тому же, море сегодня спокойное, солнышко светит. К вечеру полиция будет здесь.

— Это да, — согласно кивнул Изместьев. — Вот тут Анна дала маху, не подумала, что ты можешь спокойно преодолеть это расстояние. — Он глянул на Стеклова, размышляя, а не избавиться ли от конкурента на власть среди остающихся островитян. Он обратился к судье: — А что, Иван Игнатьевич, может, составите компанию Максиму? Вдвоем-то все легче.

Ответить Стеклов не успел. Коробченко яростно запротестовал.

— Ни в коем случае! Я поплыву только один. — Он пояснил: — Напарник мне не нужен, я хороший пловец и у меня есть ласты, а у него нет. Следовательно, он, как минимум, сильно от меня отстанет. А что будет, если он начнет тонуть? Ну, уж нет, я спасать никого не буду, да и лет-то дяденьке уже сколько!

Логика в сказанном явно присутствовала и Изместьев настаивать на своем не стал. «А то, чего доброго, еще меня заподозрят» — думал он. А вслух произнес:

— Ну, тогда будем считать, что порешали. Можете приводить себя в порядок и надо здесь убраться и позавтракать.

* * *

Однако убираться и завтракать никто не спешил. Приведя себя в порядок, умывшись и почистив зубы, гости оторванного от земли острова, не сговариваясь, выходили на улицу, чтобы прогуляться и собраться с мыслями. А заодно и посмотреть, как молодой спортсмен отправится в плавание.

Почти у самого входа, немного в стороне, лежала растерзанная змея с разбитой головой. Возле нее стояли Стеклов, Семенченко, Афиногенов и Емельяненко.

— Не берусь утверждать точно, — щурясь от раннего утреннего солнца, авторитетно говорил Стеклов, но мне кажется, что это полоз. Змея совсем не ядовитая, типа нашего ужа.

— А мне кажется, что наоборот. Вовсе она не так безобидна. Посмотрите, какой окрас, — возражал ему бухгалтер. Видно было, что он панически боялся ползучую тварь, даже мертвой, внутренне содрогаясь от представшего зрелища. Но виду не подавал. Впрочем, каждый из них провел ушедшую ночь отнюдь не спокойно и перед тем, как лечь, исследовал свой номер на предмет возможного нахождения представителей отряда пресмыкающихся досконально.

Наконец, из дома уверенной походкой вышел Коробченко. Он был в одних плавках. На его широкой и накачанной волосатой груди красовался большого размера золотой крест на такой же цепи. В одной руке Максим держал маску с трубкой. Другой обнимал Милютину, на которой из одежды был лишь довольно откровенный купальный костюм. В руках она держала большие резиновые ласты. Парочка о чем-то мило ворковала.

Через какое-то время все двенадцать были в сборе. Каждому хотелось верить, что сегодня же их кошмар закончится. В этот страшный особняк, от которого веяло смертельной опасностью, возвращаться не хотелось.

Они дошли до того места, где вчера высадились на остров. Было уже девять часов. Солнце светило ярко, на море наблюдался почти полный штиль, и, если бы не ужасные события прошедшей ночи, лучшего места для тихого и мирного отдыха невозможно было бы себе и представить.

Надев ласты, и зайдя в воду, Максим помахал всем на прощание рукой, натянул на лицо маску и грациозно поплыл брассом, делая мощные симметричные гребки руками, одновременно отталкиваясь от воды ногами.

Та скорость, с которой он это делал, настроила оставшихся на острове людей на позитивный лад.

— Ну вот, — улыбнулся Изместьев, — каких-то полтора-два часа, и наш герой достигнет цели.

— Не зарекайтесь, — противно прошепелявил Бобков. — Это он сейчас с места в карьер так рванул. Посмотрим, что будет дальше, — с сомнением подлил он порцию дегтя в бочку меда.

Игорь снял футболку и шорты и зашел в воду, его примеру последовали и остальные. Даже Андриевская, хотевшая таким образом снять стресс от накопившегося за последнее время негатива.

Минут через десять Олег Викторович Изместьев, блаженно отфыркиваясь, вышел на берег, и наскоро обтерев тело полотенцем, сказал:

— Предлагаю позавтракать и обсудить возникшую ситуацию за столом. У меня нет сомнений в том, что наш уплывший товарищ в скором времени появится тут в сопровождении греческой полиции, но опасность пока что никуда не делась.

— Я тоже так думаю, — отозвался судья Стеклов, следом за ним выйдя из воды и беря лежавшее на песке полотенце. — И вот еще что. Всем нам отныне придется следить друг за другом, чтобы не один человек ни на минуту не оставался наедине. Только так мы сможем обезопасить и себя, и не дать убийце снова совершить свое черное дело. Ни на секунду нельзя забывать о том, что он сейчас по-прежнему здесь, среди нас.

Видя, что Изместьев направился по направлению к дому, Стеклов, как бы подтверждая только что сказанное, не спеша двинулся за ним.

В воде и на берегу оставались десять.

* * *

Примерно через полчаса они все снова собрались в столовой. К слову сказать, все уже было готово и стояло на столе еще до того, как они отправились провожать в плавание Коробченко. Просто тогда есть им еще не хотелось. Зато сейчас, после плавания, каждый из них не прочь был угодить своему желудку.

Когда завтрак подходил к концу, Олег Викторович, сидевший, как старший, во главе стола, сказал:

— Друзья, у меня есть предложение. Пока Максим плывет и вызывает сюда подмогу, мы должны с вами находиться здесь, в столовой, на виду друг у друга. По номерам расходиться не надо, мы сделаем это тогда, когда за нами приедут.

В ответ раздался недовольный многоголосый ропот.

— А вот лично я никому ничего не должен, — обиженно поджал губы Афиногенов. — И доказывать, что я не убийца, не собираюсь. Вот приедет полиция и во всем разберется. А сейчас я хочу пойти к себе и отдохнуть.

— Я тоже, — поддержал его Викторов, — и нечего тут свои порядки устанавливать, кто вы такой, чтобы нас неволить?

— Я, конечно, вам не начальник, хотя вы на эту роль меня выбрали сами, — разозлился Олег Викторович, — но позволю вам напомнить, что, насколько мне помнится, следующей жертвой должна стать женщина, а у нас их всего две, — процедил он, поочередно переводя жесткий взгляд с одного на другого из присутствующих. — Или я ошибаюсь?

Бобков встал из-за стола и юркнул за стойку ресепшна. Послышался шорох раздвигаемых портьер.

— Что там у нас дальше по стихам? — не вставая со своего места, осведомился у него Изместьев.

— Странно это все как-то, — неуверенно прошептал Игорь.

— Что именно, — спокойно спросил главный.

— Карты. Их осталось всего одиннадцать.

— Вы ничего не путаете? — Изместьев встал из-за стола и подошел к нему. Вдвоем они разложили все карты. Их действительно оставалось лишь одиннадцать. Изместьев растерянно хмыкнул:

— Он что, хочет нам сказать, что Максима уже нет в живых?

Присутствующие от этих слов впали в оцепенение.

— Да ладно, — продолжал вожак с недоверием. — Никто из нас не поверит, что такому сильному, молодому и уверенному в себе мужчине грозит какая-то опасность. А ну-ка, прочитайте, что там в этих стишках идет далее. Может быть, этот маньяк задумал, пока наш друг не вернулся с полицией, укокошить кого-то, и уже взял для этого себе карту?

Осталось их двенадцать,

Пошли они купаться.

Вдруг одного унес дельфин,

И стало их меньше еще на один.

Одиннадцать их было.

Один среди них Чикатило.

С другою пошалил он малость,

И десять их осталось.

Когда Игорь дочитал, Олег Викторович поднял ладонь вверх, давая понять, что дальше продолжать не надо.

— С другою пошалил он малость, — задумчиво повторил он.

— Плохи дела, — неутешительно констатировал Стеклов, посмотрев на двух оставшихся дам.

Обе были бледны, как смерть.

— Я наверное пойду к себе, — просяще глянула на Изместьева Андриевская. — Что-то мне опять становится плохо.

Идите, — махнул рукой тот. — Но я вас очень прошу: закройтесь изнутри на ключ и никому не открывайте. Вы слышите — никому!

Вера вяло кивнула. Ее начало трясти от резко повысившегося давления. Но ничего, в сумке у нее таблетки. Сейчас она придет, примет их и завалится спать. Замок в двери прочный, как, впрочем, и сама дверь. Ничего с ней не случится.

А всех остальных я попрошу остаться здесь, — мягко, но настойчиво произнес Олег Викторович. — Вера, — снова обратился он к уходящей женщине, — давайте условимся, что из номера вы выходите либо по своей воле и, разумеется, с соблюдением всех необходимых мер предосторожности. Либо после того, как в дверь постучу я, и только если я буду в сопровождении еще кого-либо. Договорились?

Женщина кивнула, и вяло поплелась к себе. Лицо ее было очень бледным. По-хорошему, ей срочно требовалась медицинская помощь, которую остававшиеся с ней люди предложить не могли.

* * *

С того момента, как ушла Андриевская, прошел еще час.

— Ну, и долго мы еще сидеть будем? — спросил Семенченко. Несмотря на то, что он явно был трусоват, это чувство неопределенности его злило. К тому же, жертвой, судя по стишкам, в случае чего, должна была стать женщина. Значит, пока ему лично бояться было нечего.

Судя по одобрительному ропоту среди присутствующих, которым максимум что дозволялось, так это покурить с выходом на улицу минуя москитную сетку, их терпение подходило к концу.

Ладно, — глянув на часы, смилостивился Изместьев. — Я вижу, особого смысла, ожидая у моря погоды, сидеть нет. Я предлагаю проводить Катю до ее номера, а мужчинам прогуляться по острову. Только всем и так, чтобы каждый мог видеть остальных.

Когда Милютина закрылась, мужская часть населения острова вышла из особняка и стала разбредаться по группам кто куда.

Внезапно судья Стеклов, показав рукой туда, где они купались, произнес:

— Смотрите! Похоже, это человек, его вынесло на берег.

Не сговариваясь, все бросились к этому месту.

Прибежавшим открылась ужасная картина. На берегу лицом вниз лежало тело мужчины. Мужчина был в ластах и с лысой головой, в теменной области которой зияла большая вдавленная рана от удара чем-то тяжелым. Крови видно не было, возможно ее смыла морская вода. К тому же, из мертвого тела, в котором нет давления, кровь перестает идти очень скоро. Предчувствие беды не покидало никого из присутствующих.

Когда тело перевернули лицом вверх, сомнений не оставалось. Это был Максим Коробченко. Золотой цепи и креста на нем не было. Зато на том месте, где они еще недавно висели, на капроновой веревке красовался… да-да, это был черный пластиковый дельфин.

* * *

Давно ей не было настолько плохо. И главное, что ее тревожило, это то, что видимых причин для такого состояния не было. Ночью после выпитого лекарства спала она хорошо, проснулась бодрой и здоровой. Казалось, что все потрясения, связанные с этим противным, страшным голосом, приговорившим их всех к смерти, и со змеей, происходили как бы не с ней. Но обнаружение утром трупа этой милой девочки, медсестры Олеси, которая так трогательно за ней ухаживала, словно за родной матерью, снова выбило Веру из колеи. Южное утреннее солнце и купание в море ее взбодрили, но сейчас она опять чувствовала себя отвратительно. Как будто хлебнула лошадиную дозу адреналина, категорически ей противопоказанного, как страдающей артериальной гипертензией и сердечной аритмией.

«Ничего, — успокаивала себя Вера, медленно преодолевая последний лестничный пролет. — Вот сейчас окажусь у себя, закроюсь на ключ, выпью таблетки и лягу спать без задних ног».

Она открыла дверь, зашла внутрь и заперлась, оставив ключ в замочной скважине. Странно, но сумка, где были таблетки, почему-то лежала на кровати, хотя она точно помнила, что на кровати ее не оставляла. В висках бешено стучало, сердце колотилось, ноги предательски подрагивали. Она знала это состояние. Если сейчас не принять лекарство, то все может закончиться очень печально. Раздумывать о том, как именно сумка оказалась здесь, на кровати, времени не было. Она взялась за собачку молнии.

Но что это там, за подушкой? Что там торчит? — Она потянулась и откинула ее в сторону.

«Боже, Боже, о нет, этого не может быть!»

Внезапно ее сердце ухнуло куда-то вниз. Чьи-то невидимые руки, обхватив ее грудную клетку, словно хлипкую оконную решетку, резко рванули ее на себя, вырывая вместе с ней и саму жизнь.

«На волю, теперь я на воле, здесь так хорошо, а я и не знала!» — Все куда-то провалилось.

«Это конец!» — напоследок пронеслось в голове у Веры. «Привет, ты меня здесь встречаешь? Это все — таки была ты?..».

* * *

Едва первое потрясение от увиденного миновало, Изместьев, никого не стесняясь, выругался.

— …Твою мать, как это могло случиться? Ведь мы же все были тут, на острове? — Он был не на шутку взволнован.

Остальные топтались в нерешительности, поглядывая в ту сторону, где находился довольно ясно различимый отсюда остров Гавдос. На горизонте не было ничего, — ни корабля, ни даже лодки.

— Второй труп за считанные часы, — мрачно изрек Стеклов. — Не думал я, что она такая.

— Какая такая? — переспросил его Олег Викторович. — Вы про эту маньячку, Лучкович?

— В другое время я начистил бы тебе рожу! — озверев, судья схватил Изместьева за грудки, — даром, что я судья, но теперь, — он понемногу успокаивался, — теперь… я делать этого не буду. — Он выпустил майку старшего из рук. — Потому, что это правда, да, она действительно маньячка. — Самообладание потихоньку возвращалось к нему.

— Я, конечно, все понимаю, нервы у всех не железные, — встрял в их разговор Молодавченко, — но все же, не надо так напрягаться друг на друга, — с укоризной посмотрел он на Стеклова. — На мой взгляд, человек, тем более женщина, не должен так поступать с невиновными людьми. Ведь мы даже не присяжные по делу ее сына.

— Кстати, — оживился Бобков, — а действительно, почему на этот остров она пригласила не наших родственников, которые судили ее сына, а нас с вами?

Нужно подумать об этом, — сказал Изместьев. — Но сначала давайте отнесем тело нашего погибшего товарища в дом, к Олесе. И, кстати, нужно подумать о том, как и где предать их земле. Иначе трупы начнут смердеть, ведь стоит жара.

Они подняли тело Коробченко за руки и за ноги, и понесли в дом.

Когда же мужчины, оставшиеся на острове, зашли в пустую комнату, где находился труп Казанцевой, их охватил ужас. Тело девушки было грубо обезглавлено.

* * *

— Это не человек! — вращая глазами, бешено заорал Изместьев, давая волю чувствам. — Кто бы это ни был, я убью его! — На его и без того влажных глазах появились скупые слезы. — Мы будем находиться здесь, на первом этаже, пока не вычислим этого негодяя. Расходиться я не позволю…

— По ходу дяденька поехал, — пробормотал Бобков, выходя из покойницкой и в страхе озираясь по сторонам. Остальные следом за ним один за другим торопливо покинули страшную комнату.

— Для начала нужно понять, — произнес Степан, не обращаясь ни к кому конкретно, когда все, кроме Изместьева, оказались в коридоре, — зачем этот кто-то это сделал. И где находится голова погибшей.

— У меня есть предложение, — спокойно сказал Стеклов. Было видно, что он, в отличие от Изместьева, уже окончательно успокоился и снова начал мыслить трезво. Нам всем необходимо пройти сначала к Милютиной и узнать, все ли с ней в порядке. А потом то же самое проделать с Андриевской. Только повторяю: всем вместе, чтобы каждый из нас мог контролировать стоящего рядом с ним. Кстати, для начала, давайте-ка обыщем друг друга на предмет наличия ножей и иных опасных предметов. Ведь жертва была обезглавлена ножом или топором.

Остальные закивали в знак согласия. Однако никакого оружия или каких-либо вообще колюще-режущих предметов ни при ком из мужчин не было.

Подойдя к двери Екатерины и постучав, Изместьев крикнул:

— Катерина, вы здесь?!

За дверью послышалась возня, и Милютина испуганно проворковала:

— Да, я тут, все нормально.

— Тогда можете выходить. — Он обернулся и поискал глазами Молодавченко.

— Молодой человек, — попросил его старший, — я вас попрошу, как можно мягче сообщите ей о том, что Максим убит.

Едва Екатерина вышла, как все они направились наверх. Ей рассказали о смерти ее нового друга и страшной находке в покойницкой. Молодая женщина тихо плакала, размазывая по лицу тушь. Взглянуть на трупы она не решилась.

Когда в дверь к Андриевской постучали, из ее номера не донеслось ни звука. Наконец, старший дал команду выбить ее дверь.

То, что их ждало, было не менее ужасно, чем то зрелище, которое предстало им внизу.

Вера была мертва. Она лежала лицом вниз на своей постели. А рядом с подушкой, измазав простыню кровью, лежала мертвая женская голова.

— Не пускайте сюда Катю, — запоздало распорядился Олег Викторович, но было поздно. Девушка все увидела и, рыдая, выбежала в коридор. Изместьев распорядился ее успокоить.

Когда третий труп и голова первого были доставлены в покойницкую, на лицах оставшихся в живых читался тихий ужас.

— Еще немного, и мы с вами сойдем тут с ума, — мрачно пробормотал бывший офицер. — Предлагаю пройти на кухню, где у нас отныне будет штаб по расследованию чрезвычайных происшествий на острове, и попытаться успокоиться. Нам нужно это сделать, чтобы не впасть в панику и отчаяние. Все это, если взглянуть на ситуацию здраво, может быть логически объяснимо. По крайней мере, я в этом уверен.

— К тому же, — поддержал его Стеклов, — нам с вами ничего другого и не остается. Судя по всему, ошалевший от крови и безнаказанности убийца, теперь не остановится и будет убивать нас как ягнят — один за другим, фанатично следуя к тому же своей дурацкой считалочке.

* * *

Собравшись в столовой, они расселись за свои места за столом. Со стола никто не убирал и остатки пищи уже успели заветриться. Катя убирать со стола и мыть посуду не спешила. К тому же выглядела она подозрительно. Неужели она уже успела выпить? Впрочем, оставшихся мужчин это нисколько не заботило. Отныне каждый был за себя и подозревал всех.

— Если честно, то я ошарашен, — начал Изместьев. — Нет, для меня вовсе не впервой видеть трупы. Но чтобы за одно утро три убийства один за другим — это неслыханно. Давайте без эмоций выскажемся на этот счет и выработаем дальнейший план действий.

— Лично я уверен, что у убийцы среди нас есть сообщник или даже несколько сообщников, — сказал Бобков. — Мы все с вами все это время, пока наш качок плавал, находились здесь. — Он откашлялся, руки его дрожали, сам он был бледен. От обычной бравады не осталось и следа. Взгляд у Игоря был внимательный, но, как ни странно, не испуганный. — Поэтому, — продолжал он, — никто из сидящих здесь этого сделать не мог. Скорее всего, Максима ударили по голове веслом или каким-то другим предметом, но сделал это тот, кто сам был на борту лодки или катера.

— Согласен, так оно, скорее всего и было, — кивнул Шкандыба. — В воде с ним никто бороться бы не стал, слишком уж опасно, учитывая его силу.

Остальные сидели молча, внимательно поглядывая друг на друга.

— А это значит, — сказал судья Стеклов, — что у преступника, орудующего на острове, должна быть связь с этим сообщником. Ведь должен же он был предупредить подельника о том, что Максим плывет к Гавдосу.

— А посему, у меня есть предложение, — вмешался Изместьев, — провести обыск во всех номерах. По порядку и методично, одного номера за другим. Вполне возможно, что убийца не успел спрятать орудие своего злодеяния и средства связи. — Олег Викторович внимательно наблюдал за реакцией сидящих за столом. Вдруг преступник себя как-то выдаст. Но никто подозрительным поведением себя не выдал.

— Обеими руками «за», — оживился Стеклов. — Будем этот вопрос ставить на голосование или как?

Ставить предложение Изместьева на голосование никто не собирался. Все с надеждой уцепились за эту возможность.

— И чтобы не терять драгоценное время, — подвел итог судья, — пока в номере обыскиваемого будет проводиться обыск, сам этот человек должен по секундам рассказать, где он был и чем занимался в период с семи тридцати до одиннадцати часов. То есть в то время, когда были убиты наши товарищи.

* * *

Первым по счету номером, который подвергся обыску, был номер Степана Емельяненко. Пока остальные выворачивали его наизнанку, жилец объяснил, что после утреннего собрания в столовой, проходившего после обнаружения трупа Олеси, он пришел сюда, почистил зубы и принял душ. Немного повалявшись, он оделся в пляжный костюм и вышел на улицу, где какое-то время обсуждал события прошлой ночи в кругу Стеклова, Семенченко и Афиногенова, после чего вместе со всеми направился провожать Коробченко и купаться. В дом он вернулся вместе со всеми и в номер или еще куда-либо не заходил. Шел он с пляжа последним вместе с Викторовым и Шкандыбой, которые могут подтвердить его слова.

Потом были номера Милютиной и Семенченко, в которых, как и в комнате Емельяненко, ничего интересного обнаружено не было. Оба обыскиваемых, каждый в отдельности, поведали примерно то же самое, что и Степан.

Зато в номере Бобкова их ждала удача. Едва Семенченко открыл нижнюю полку в его прикроватной тумбочке, как все присутствующие оцепенели. Лицо самого Игоря вытянулось от изумления, перемешанного с ужасом. Там находился окровавленный тесак. Его лезвие было выплавлено из стали. Длиной оно было не меньше тридцати сантиметров, шириной, в той части, что примыкала к синей плексигласовой ручке, около четырех.

Какое-то время все молчали, а когда первый шок от находки прошел, Изместьев скомандовал:

— Держите его! Свяжите ему чем-нибудь руки, не давайте завладеть оружием!

— Это не я, меня подставили! — отчаянно заорал Игорь и попытался прорваться в коридор, но на него навалились Стеклов, Изместьев, Викторов и Емельяненко. Сзади за шею его схватил Семенченко. Они повалили его на кровать, а Милютина подала главному неизвестно откуда взявшуюся капроновую веревку.

Когда руки Бобкова были связаны за спиной, а ноги чуть ниже щиколоток, запыхавшийся от борьбы Изместьев у нее спросил:

— Откуда у тебя эта веревка?

— Нашла вот тут, в шкафу, — сказала девушка, отодвинув одну из створок единственного шкафа.

— Сейчас я вытрясу из тебя все твое дерьмо, сученок, — не предвещавшим ничего доброго голосом произнес Изместьев, глядя на Бобкова не мигая, как змея на кролика. — Ты пожалеешь, что родился на Божий свет, — добавил он. — Я буду резать тебе пальцы, один за другим, пока ты не расскажешь нам все, от начала и до конца!

— Это не я! — раненым зверем взвыл Игорь. — Убийца не я. Он среди вас, а меня он подставил.

— Откуда у тебя веревка и зачем она тебе была нужна? Отвечай, — замахнувшись, заорал страшным голосом Изместьев.

— Я… я не знаю, — нервно зашепелявил Игорек. — Я же сказал, меня подставили, это не мое!

Пока он лежал лицом вверх на своей кровати и пытался оправдываться, остальные с большим энтузиазмом продолжали обыскивать его комнату и ванную. Искали мобильный телефон, при помощи которого он мог держать связь с подельником.

— Да включите же голову, — продолжал тем временем подозреваемый. — Какой резон мне вас всех убивать? Да и как я бы мог это сделать. Вспомните, ведь первым, кто пошел с пляжа сюда, был наш уважаемый подполковник. Именно он мог предупредить по телефону своего друга на Гавдосе, взять нож, оттяпать трупу башку, принести его в номер к Вере, а нож и веревку подкинуть мне.

— Секундочку, — рывшийся до этого в шкафу Изместьев, прекратил поиски и подошел к кровати. — Ты еще смеешь предъявлять мне такое? — Он был в бешенстве. Остальные тоже невольно остановили поиски и посмотрели на них. — Да, я ушел с берега первым, — зловеще прошипел бывший офицер. — Но, как вы все могли в этом убедиться, за мной по пятам шел судья. А теперь скажите, пожалуйста, Иван Игнатьевич, видели ли вы нечто подобное тому, что утверждает этот, — он кивнул подбородком на Бобкова, — с позволения сказать, человек?

Стеклов подошел к кровати и встал рядом с Изместьевым.

— Полагаю, что настало время расставить точки над «и», — произнес он, — Не скрою, что к вам, Олег Викторович, я отношусь безо всякой симпатии. Более того, я вас подозреваю, как и всех. Но, справедливости ради, надо признать, что за этим человеком, — кивнул он на Изместьева, — я следил больше всех. И не давал ему возможности оказаться вне поля моего зрения. По крайней мере, все сегодняшнее утро.

Едва обыск был завершен, настало время решать, что делать со связанным Бобковым. Мнения были разные, но все же победила точка зрения, что его нужно оставить связанным здесь, а к двери его номера приставить караул в виде одного из мужчин, который должен был сменяться один раз в два часа. Игоря оставили наедине с собой, а к двери его номера в качестве первого часового приставили Семенченко.

* * *

Едва они вышли из номера Бобкова, оставив связанного хозяина лежать на кровати, как Олег Викторович предложил продолжить обыски в номерах тех, кого этой процедуре еще не подвергали.

Видно было, что эти оставшиеся, а именно: Семенченко, Стеклов, Афиногенов, Шкандыба, Викторов и Молодавченко восприняли такое предложение без энтузиазма, но роптать не стали. Это нужно было сделать. И для чистоты эксперимента, и для того, чтобы снять с себя возможные подозрения. Ведь в том, что убийца именно Бобков, большинство из них все же сомневалось, полагая, что его действительно мог подставить настоящий преступник. К тому же, мобильный телефон по-прежнему найден не был, несмотря на то, что помещения, где жил Бобков, были исследованы буквально по миллиметру.

Обыски ничего нового не дали. Ни одной зацепки.

Было уже четыре часа дня.

— Ну, командир, чего делать-то будем? — зычным басом прогрохотал Захар Викторов. — Может, отдохнем чуток, а? Результат-то какой-никакой, а есть. Даже если Игорь и не убийца, вряд ли этот маньяк после таких поисков рискнет нарисовать нам четвертый трупешник за день.

— Я тоже так считаю, — подхватил его мысль Афиногенов. Было заметно, что он был сильно вымотан таким развитием событий. Слипшиеся волосы, которые он не успел вовремя расчесать, смешно торчали во все стороны, лицо раскраснелось, глаза от усталости и переживаний впали. Остальные смотрелись не лучше. Следовало дать людям отдых. Да и самому не мешало бы помыться и хоть немного вздремнуть. Сон освежает и приводит мысли в порядок. Для того, чтобы найти того, кто олицетворял собою черную карту, нужно было придерживаться фактов, но навалившаяся на них от нервного перенапряжения усталость, не давала трезво и бодро мыслить, оперируя этими самыми фактами. Кстати, о картах. Ведь они совсем забыли о них. Сколько их там осталось?

* * *

Все, кроме Семенченко, оставшегося на первом этаже караулить связанного и лежащего в своем номере Бобкова, спустились вниз, в столовую. Как и следовало ожидать, карт оставалось лишь десять.

— Может, сжечь их или выбросить? — спросил присутствующих Изместьев, — чтобы глаза дальше не мозолили, да ужас не нагоняли?

— Мне кажется, что это будет глупо и неосмотрительно, — возразил ему судья Стеклов.

— А вы предлагаете все оставить как есть? — с нескрываемым раздражением уточнил у него отставной офицер.

— Я предлагаю оставить их здесь, на столе, — ничуть не смутившись, ответил судья. — Если вы помните, — продолжал он, — следующей жертвой должен стать мужчина. Но, если преступник попробует реализовать свой умысел на убийство одного из нас, его по-прежнему будет неволить то обстоятельство, что очередная красная карта должна исчезнуть. Следовательно, убийца, поскольку сюда невозможно проникнуть иным путем, как только через коридор, либо обязательно будет замечен караульным, либо…

— Что либо? — округлив глаза, спросил Афиногенов.

— Либо ему придется убить этого самого караульного, — закончил свою мысль Стеклов.

— А если он на этот раз проигнорирует собою же установленное правило? — недоверчиво глянул на судью Изместьев. — Я имею в виду карту, и заберет ее, скажем, когда совершит два убийства?

— Это вряд ли, — неуверенно ответил Стеклов, — впрочем, кто его знает, но в любом случае нашему часовому следует быть крайне внимательным и не подпускать к себе никого.

Карты были оставлены на столе, а оставшиеся восемь человек разошлись по своим номерам.

Перед тем, как подняться по лестнице к себе на второй этаж, Изместьев попросил Семенченко, взявшего из своего номера стул и сидевшего в коридоре рядом с номерами Милютиной и Бобкова, быть крайне внимательным и наблюдать не только за номером Бобкова, но и вообще просматривать коридор.

— Если что, кричите, мы мгновенно придем к вам на помощь, — ободряюще закончил он и поднялся наверх. Петр, вооружившись деревянной ножкой от сломанного ночью в битве со змеей стула, продолжил нести свою вахту, чуть ли не поминутно поглядывая на часы. Через полтора часа его на этом посту должен был сменить Шкандыба.

* * *

Минуло еще тридцать минут. Внезапно Семенченко ощутил предательский позыв внизу живота. Спустя две минуты он уже точно знал, что до того, как наступит время его сменять, он не дотерпит. По большому хотелось так, что сводило скулы. Выбора не было, и он влетел в туалет своего номера. Это всего две-три, от силы пять минут. Никто и не заметит, тем более, что все наверняка спят.

Однако едва он приступил к освобождению желудочно-кишечного тракта, как входная дверь в его номер плавно закрылась, а в замочной скважине повернулся ключ.

От страха Петр продолжил начатое с двойным энтузиазмом…

Освободиться от стягивающих руки и ноги пут ему не удавалось. «Вот же гнида, небось на войне научился так вязать!» — думал Бобков об Изместьеве. Он еще немного подергался, но понял, что все его усилия напрасны. Постепенно он стал засыпать, сказывалась навалившаяся усталость от пережитого стресса.

Внезапно он ощутил шорох и понял, что в комнате кто-то есть.

— Ну чего, решили-таки меня освободить? — радостно осклабился он. — А что ж тебя прислали?..

Договорить он не успел. Лежавшая рядом подушка оказалась на его лице, а вошедший всей тяжестью тела на подушке.

— Помо… Помогите! — попытался крикнуть Игорь, но воздуха не хватало, а руки и ноги были связаны намертво.

«До чего же все глупо, — подумал Бобков, — умирать вот так, особенно тогда, когда, наконец, знаешь, кто убийца». Это была его последняя мысль. После нее он превратился в легкий дымок, который тут же стало засасывать в темную бездну.

* * *

В половине шестого вечера девять оставшихся в живых на этом острове собрались в номере Бобкова.

— Царствие ему Небесное, — перекрестился Захар Викторов, со страхом глядя на бездыханное тело Игоря.

Стоявшая здесь Екатерина, как ни странно, истерик не закатывала и даже не плакала. Она… икала. Катя была достаточно сильно пьяна и еле держалась на ногах.

— О, еще один жмурик, — пьяно хохотнула она. — Скоро мы все будем такие. Они нас в живых не оставят. Никого! — Она развернулась и, покачиваясь, пошла к себе. Никто ее не остановил.

— Когда это она уже успела? — удивился Стеклов.

— Когда уходили, я видел, как она взяла с собой в номер бутылку коньяку и пару бутербродов, — махнув рукой, сказал Изместьев. — Пусть. Так она хоть мешаться под ногами не будет и истерить.

В это время Молодавченко и Емельяненко втолкнули в комнату Петра, дверь в номер которого была выбита минутой ранее.

— Вот оно, пугало огородное, — с презрением окинул труса ледяным взглядом Степан. — Рассказывай, как все было?

Семенченко обступили со всех сторон.

Выслушав его слезливый рассказ, Изместьев почесал затылок и неожиданно обратился к Шкандыбе:

— Где был ключ от номера Петра, когда вы обнаружили, что его в коридоре нет, а номер Бобкова открыт и на кровати лежит его труп?

— Его не было, — без запинки ответил тот.

— Ну да, не было, — подтвердил Степан. — Иначе чего бы мы стали вышибать замок?

— А вдруг это он меня закрыл, — показав на Шкандыбу, озвучил пришедшую ему в голову мысль Семенченко. — А потом убил Игоря.

— Да ты что, совсем охренел? — взвился Артем.

— А что, очень удобно, — ничуть не смутившись, продолжал обвинять его Петр. — Тебе проще всех было тут оказаться. А если что, то можно все объяснить, дескать, помилуйте, люди добрые, я ж на смену ему пришел, да вот не отдыхается что-то, потому и пришел раньше положенного.

— Спокойно, — прикрикнул на него Изместьев. — У вас что, доказательства есть, что это был именно он?

— Нет, — как-то сразу сник и опустил голову Семенченко.

— А если нет, и хочется высказать свою версию, то нужно не обвинять, а просто сказать по-человечески, — обиженно глянув на Петра, поджал губы Артем Шкандыба. — Кстати, — он решил вернуть Петру должок. — А что, если это он убил Бобкова? Все сходится. Ключ от двери Игоря торчал в замке снаружи. Он мог задушить его, а потом закрыться изнутри у себя, дескать, в туалет ходил, а его взяли и закрыли там.

Семенченко побледнел. От такой наглости он просто не мог ничего сказать.

— Да уймитесь вы, — обеспокоенно произнес Захар, стоявший ближе всех ко входу. — Вот он, ваш ключ, целехонек, торчит себе в двери.

Собравшиеся, не поверив, вышли в коридор и встали около двери, ведущей в номер Семенченко. Ключ действительно торчал в замке снаружи.

Из номера Петра вывели двое. Следовательно, он просто не смог бы его успеть вставить, да еще так, чтобы это не заметили. А значит… значит, в скважину его вставил убийца.

* * *

Восемь мужчин, уложив труп Бобкова туда. где лежали остальные, зайдя помыть руки, пришли в столовую, и расселись каждый на свое место. Милютина осталась у себя. Она была сломлена и деморализована. Очевидно, что женщина сорвалась в штопор. Оставшихся на столе карт было девять.

— Забавно, но мне это и вправду напоминает игру в «мафию», — нервно хохотнул Молодавченко. — Наступило утро, мафия вернулась с тропы войны, все открывают глаза. — Кажется, так там говорят? Ну что, начнем первый круг обсуждения? Он глянул на Изместьева: — Ведущий, с кого начинать?

— Нам всем для начала нужно успокоиться, — неодобрительно покачал головой Олег Викторович. Настроение присутствующих его не радовало. Оно было подавленным, никто не видел выхода из создавшейся ситуации. А она действительно была патовой. От Гавдоса они отрезаны, провизия кончается и совершенно ясно, что никакой помощи не предвидится.

— Кстати, а где находится нож, которым был обезглавлен труп Казанцевой? — спросил судья.

— Был в тумбочке в номере Бобкова, его оттуда никто не вытаскивал, — ответил Афиногенов.

— Его там уже нет, — произнес Стеклов. — Я только что смотрел. Видимо, его захватил с собой преступник.

Остальные промолчали, лишь поежившись от страха.

— У кого какие предложения? — спросил Изместьев. — Может снова обыскать номера?

— А смысл? — пророкотал Викторов. — Искали уже.

— Будем сидеть, сложа руки и ждать, пока нас всех тут грохнут? — презрительно глянув на своего коллегу по службе в органах, уточнил Емельяненко. — Давайте организуем мозговой штурм, что ли?

— Опять будем каждого пытать, кто и где был? Так ясно уже, что на этом убийцу не поймать, — ответил Афиногенов.

— А что ты лично предлагаешь, — разозлился на него Степан.

— Я предлагаю поискать мотив действий того, кто среди нас. Того, кто нас убивает, причем так изобретательно. Для этого нужны причины и очень веские. — Он глянул на Стеклова. — Я долго молчал, но каждый раз мои подозрения все усиливались. Смотрите, — он положил руки на стол и посмотрел судье в глаза. Казалось, что на пороги смерти бухгалтер перестал бояться и начал говорить то, что думал.

Единственный, кто не был с нами в дороге, и кто прибыл на остров раньше нас, были именно вы, уважаемый Стеклов. Вы нам объяснили, что сюда вас заманила некая Лучкович, которая была любовью всей вашей жизни. Письмо от нее вы, кстати, так нам и не показали. Это раз. Ваших документов мы так и не видели — это два. Конечно же, сама Лучкович, записав свое обращение к нам, упомянула вас и так же, как и всем, пригрозила гибелью. И вы очень даже убедительно рассказали нам историю про то, как был осужден этот Антон, ее сын. Но беда в том, что кроме ваших слов, эта сказочка ничем не подтверждается. А я верю только фактам. Меня так приучили. Фактам, так сказать, хозяйственной жизни. А в вашем случае фактов-то никаких и нет, одни слова.

Все изумленно уставились на щуплого и тихого, до сей поры, клерка. Кто со страхом, а кто и с восхищением. Вот так. Этот человек смог озвучить то, что у некоторых из них тоже витало в головах, но что они боялись озвучить.

Глаза Стеклова вспыхнули злыми огоньками, но сказанное практически не оказало на него никакого воздействия.

— Пойдемте, — только и произнес он. — Пойдем ко мне в номер, и я покажу вам и письмо, и свой загранпаспорт.

Интрига закручивалась, и все поспешили за судьей, поднявшись к нему в номер.

Пока Афиногенов, получив требуемое письмо, зачитывал его остальным, Стеклов обеспокоенно рылся в своих вещах, сидя на кровати. Наконец он, заметно побледнев, произнес:

— А паспорта нет, его нет нигде, я перерыл все. — Было видно, что он лихорадочно размышляет.

— Таа-ак! — недоверчиво протянул Изместьев, взглянув на судью по-новому. — Вы хотите сказать, что кто-то мог пробраться сюда без ключа?

— Я ничего сказать не хочу, — подавленно произнес Иван Игнатьевич, — вернее, я хочу сказать, что тут творится настоящая бесовщина. Кто-то из нас делает из всех нас дураков, словно в насмешку над нашей беспомощностью.

— Но видимый мотив мог быть только у вас, — настаивал Афиногенов. — Мы все летели из Москвы вместе и предъявляли свои паспорта при пересечении границы, причем дважды. Мы все видели, что являемся именно теми, за кого себя выдаем. И только вы, уважаемый, доказать нам фактами ничего не можете…

— Давайте проведем тут повторный обыск, может, и пропавший нож найдем? А с этого, — Изместьев презрительно кивнул на Стеклова, — глаз не спускать. — Было видно, что такой поворот событий устраивал его как нельзя лучше.

* * *

— Я, кажется, понял еще кое-что, — заинтриговал остальных Афиногенов. — Помните, как покойный уже теперь Бобков, когда мы тащили труп Максима, задался вопросом, а почему на остров пригласили именно нас, а не наших родственников, тех, кто участвовал в суде присяжных? Так вот, меня посетила мысль, а не потому ли, что присяжные знали судью в лицо? А этот-то как раз и не судья, — он посмотрел на Стеклова.

Его вопрос повис в воздухе.

— Дорогой друг, — спокойно, но каким-то запредельно ледяным голосом осадил его Стеклов, — а, может, это как раз вы убиваете здесь наших товарищей?

Остальные зашумели. Это было уже слишком, и походило на какую-то нелепую месть за высказанную в глаза правду.

Судья взбесился. Он вскочил на ноги и стал сбрасывать постель, вынимать из тумбы полки, вывернул наизнанку свою сумку.

— Ну, ищите, давайте, ищите, — бесновался он. — Найдите тут нож, мобильный…

Внезапно он остановился как вкопанный и улыбнулся каким-то своим мыслям.

— Кстати, — произнес он вкрадчиво, — а может, это правда вы меня так подставляете? — Он глядел на Афиногенова. — А давайте пройдем к вам и тоже проведем там обыск, а?

— Не вопрос, — нахохлился Дебет, — давайте.

Другие, словно завороженные, проследовали в противоположный конец коридора, к номеру Дмитрия.

Однако когда тот уже хотел открыть дверь своим ключом, Стеклов его остановил. Он попросил пропустить его к двери, и к удивлению других вставил свой ключ в ее замок. Как ни странно, но замок подчинился и дверь отворилась.

— Что это значит? — вытаращил на него глаза Изместьев, — у вас есть ключ от его номера?

Не отвечая на его вопрос, Стеклов молча прошел к двери Молодавченко и сделал то же самое.

— Он хочет сказать, что ключ от двери каждого из нас подходит к дверям всех остальных номеров, — поразился этому открытию Афиногенов.

— А теперь давайте искать, — зайдя в комнату Афиногенова, мстительно предложил Стеклов.

После того, как Емельяненко открыл верхнюю полку прикроватной тумбы, у всех кругом пошла голова. Там находился пропавший из номера Бобкова нож.

* * *

Глаза Афиногенова были широко раскрыты. Он ничего не мог понять.

— Нет-нет, друзья мои, — покачал головой Стеклов, — эта находка еще ни о чем не говорит. — Он подошел к окну и задумчиво посмотрел на волнующееся море. — Но обыск нужно продолжить. Мы просто обязаны перевернуть вверх дном номер каждого из нас.

Больше у Афиногенова ничего найдено не было. Окровавленный нож решено было оставить в покойницкой.

Надо ли говорить, что и в последовательно обысканных комнатах Молодавченко, Викторова, Шкандыбы, Изместьева и Семенченко ничего того, что бы имело отношение к убийствам, найдено не было. Зато в комнате Емельяненко, в шортах, висящих на вешалке в шкафу, Изместьев обнаружил загранпаспорт на имя Ивана Игнатьевича Стеклова, который полистав, передал владельцу.

Настенные часы в столовой показывали десять часов вечера.

Еда на острове подходила к концу, и ее нужно было экономить. Зато спиртного было по-прежнему вдосталь. Разговор не клеился. Каждый что-то обдумывал про себя. Настроение царило похоронное, и никто лишний раз старался даже не смотреть на кого-либо. Все подозревали всех. Карт оставалось девять.

— Следующей жертвой, судя по стишкам, должна стать Катя, — тяжело вздохнув, произнес Олег Викторович. Он как-то нехорошо посмотрел на Семенченко, чей номер располагался прямо напротив девушки.

— Что вы так на меня смотрите? — побледнев и отодвинув от себя тарелку с нарезанной колбасой, спросил тот.

— А я вот смотрю, — недобро прищурился Изместьев, — испугаешься ты или нет, когда ее сегодня ночью придут убивать? А, может, это все-таки ты нас всех тут мочишь?

Семенченко вскинулся, но его остановил Стеклов.

— Послушай ты, офицеришка гребаный, — сверкнув недобрым взглядом, подступил он к Изместьеву. — Ты чего здесь авторитета непререкаемого из себя строишь? Всех нас тут опорочить пытаешься? Ты думаешь, я забыл, как ты мне в душу плюнул, когда не нашли мой паспорт в номере?

— Ах ты сучонок, — взвился Олег, — схватил Стеклова за грудки, но в их конфликт вмешался Викторов.

— А ну хорош, ша, я сказал, — оттаскивая старшего от Стеклова, рыкнул он. Остальные тоже вскочили со своих мест, за исключением Емельяненко, который спокойно отправился курить на улицу.

Когда страсти улеглись и все успокоились, Изместьев предложил всем налить.

— Ладно, извини, погорячился, — примирительно глянул он на Семенченко. — День сегодня был трудный, столько трупов. Все чокнулись рюмками. — За то, чтобы пережить эту ночь.

Когда все выпили, Олег Викторович снова строго посмотрел на Петра.

— А девчонку нам не проморгай. Если завтра мы найдем ее труп, я шкуру с тебя спущу. Лично.

Когда столовую покинул последний из них, карт на столе оставалось только восемь.

* * *

Судья Стеклов никак не мог заснуть. Он ворочался с боку на бок и обдумывал возникшую ситуацию. После обеда, когда был найден труп Бобкова, они с Изместьевым зашли к изрядно пьяной Екатерине, чтобы ее успокоить. Та находилась в почти невменяемом состоянии. Она то хохотала, то плакала и все время повторяла:

Ночь наступила,

Пришел Чикатило, —

Милости просим,

И стало их восемь.

— Меня убьют, да? Меня изнасилуют, порежут на куски? Что еще со мной сделают? — заходилась она в полупьяной истерике. — А вы ничего не сможете сделать? Мне никто, никто не поможет в этом мире. Меня убьют…

— Отставить истерику! — ударив ее ладонью по лицу, заорал Изместьев. — Послушай, девочка…

Тот план, что изложил Изместьев далее, Ивану, понравился. Вот только вопрос, способен ли этот план остановить убийства на острове и сохранить жизнь самой Екатерине?..

Он уже задремал, когда откуда-то снизу послышался громкий отчаянный женский крик:

— Мама, мамочки, помогите! Помогите же кто-нибудь! А-а-а!!!

Иван подскочил с кровати, и, подхватив на ходу рубашку, выбежал в коридор.

Почти одновременно с ним в коридор вышел Изместьев, чей номер был напротив. Они бегом бросились к лестнице, на которой уже находились Викторов, Афиногенов, Шкандыба и Молодавченко.

Быстро спустившись, около номера Екатерины они увидели Емельяненко. Семенченко нигде не было.

Дверь в номер Милютиной была приоткрыта.

— Вы туда входили? — с подозрением спросил запыхавшийся от бега Изместьев стоявшего у двери Емельяненко.

— Нет, — ответил тот. Он был встревожен.

— А где Семенченко? Вы к нему стучались?

— Нет, — ответил озадаченный Степан.

Вшестером мужчины вошли в комнату Милютиной. Свет был потушен. Екатерина лежала на кровати со сложенными на груди руками. Глаза ее были закрыты. Изместьев, а за ним и Стеклов, нащупали пульс девушки. Его не было. Рядом лежала подушка.

В этот момент дверь, ведущая в номер Семенченко, открылась, и на пороге появился его обитатель. По виду он был заспан, но другие ему не поверили.

— Держите его, это он ее убил! — заорал Изместьев, и все, кроме него и Стеклова, бросились ловить убегающего от них Семенченко, который, что было сил, рванул на улицу.

Догнали его только у большого камня и стали избивать, вкладывая в удары всю накопившуюся за последнее время ненависть и страх.

Петр сначала закрывался руками и орал, что это не он. Потом он упал и стал извиваться на песке, как змей, чтобы избежать попадания ударов в жизненно важные органы.

Наконец, Викторов всех остановил.

Избитого и умывшегося кровью Семенченко волоком притащили к покойницкой, куда к тому времени Изместьев и Стеклов уже принесли труп последней остававшейся на острове женщины.

— Что будем с ним делать, — спросил Викторов у Изместьева, когда еле живого Петра бросили на пол в коридоре.

— Я думаю, что его нужно будет пока закрыть здесь, с покойниками, — а утром разберемся.

Остальные, морщась от трупного запаха, вышли, а Викторов и Молодавченко затолкали избитого Семенченко в островной морг.

Едва дверь за ними закрылась, как ключ снаружи повернулся и остался в замочной скважине.

Глава 5

9 сентября 2016 года, пятница.

На следующее утро, едва в его комнате прозвенел заведенный на семь часов будильник, Олег Викторович вскочил на ноги и, одевшись, спустился вниз.

Подойдя к двери импровизированного морга, где вчера вместе с покойниками они оставили Семенченко, он повернул торчащий снаружи в замке ключ, и осторожно открыл дверь.

Нужно было держать ухо востро. И хотя он считал, что Семенченко вряд ли является убийцей, слишком уж невероятным виделся жестокий, продуманный и хладнокровный преступник в его обличье, нужно быть настороже. Ведь большой нож, которым был убит Бобков, по-прежнему оставался в покойницкой, вместе с Семенченко, а, как известно, и швабра раз в год, но стреляет.

Впрочем, опасения его не оправдались. Избитый Семенченко в окровавленной одежде выглядел жалко, как бомж на площади Трех вокзалов в Первопрестольной. Он мирно посапывал в правом ближнем ко входу углу комнаты. Подальше от покойников, которые, напротив, находились в левом дальнем углу, как и лежащий там же нож со свернувшейся, оставшейся на лезвии кровью.

Запах чуть не сбил Изместьева с ног. Признаться, если бы он не был боевым офицером, много раз хоронившим своих товарищей, то мог бы с непривычки и потерять сознание. Однако, как видно, человек может привыкнуть ко всему. Семенченко же как-то выжил, не задохнулся и даже спит вон себе спокойно, посапывает.

Он растолкал ничего не понимавшего Петра и помог ему встать и выбраться в коридор. Поставив его у стены, Олег Викторович закрыл на ключ дверь и помог Семенченко, опиравшемуся на него, дойти до моря.

От вчерашнего волнения не осталось и следа. На море стоял полный штиль. Искупавшись, мужчины вылезли на берег и легли на песок.

— Признайтесь, — закрыв лицо от солнца, спросил Изместьева Семенченко, — почему вы мне помогаете? Ведь все считают, что это именно я убил вчера Катерину?

— Я так не считаю, — спокойно ответил ему Олег Викторович.

— Но почему? — проблеял раздавленный событиями прошедшей ночи толстяк.

— Потому, что вы вряд ли могли провернуть такую операцию. К тому же, я не вижу мотива, который мог бы сподобить вас совершить нечто подобное, да и трусоваты вы слегка для этого, друг мой. Не обижайтесь, но это именно так. Я так считаю, а если я считаю себя в чем-то правым, то меня трудно переубедить.

Изместьев приподнялся, опершись на согнутый локоть. — Скажите мне лучше, друг мой, что вы видели вчера до того, как Екатерина стала кричать и звать на помощь. Ведь вы не спали, верно? Вы испугались и наблюдали за ее номером через замочную скважину, не так ли? Вы боялись убийцу, ведь он мог зачистить и вас, как свидетеля. Но вы боялись и моего вчерашнего предупреждения, что я лично вас убью за трусость, если что-нибудь случится с девушкой. Поэтому вы не могли спать. Вы должны были что-то видеть, — сделав ударение на слове «должны», жестко давил на него старший.

Немного поразмыслив, Петр стал говорить:

— Я видел, что Екатерина… — и он поведал своему собеседнику о том, свидетелем чего он стал этой ночью.

— Что ж, — задумчиво произнес Изместьев, — это любопытно. Я бы даже сказал, чрезвычайно любопытно. — С минуту поразмыслив, он поглядел на своего собеседника:

— Тогда предлагаю нам действовать заодно. А план у нас будет такой…

* * *

Спустя час все оставшиеся на этом острове в живых восемь мужчин сидели в столовой особняка, уже ставшего последним пристанищем для их пятерых товарищей. Напряжение и недоверие между ними росло. Тем обстоятельством, что Семенченко снова оказался среди них, причем на равных с ними правах, возмутились многие, хотя и не все. И Изместьеву, как старшему, пришлось убеждать и даже увещевать некоторых особо рьяных, среди которых выделялись Стеклов и Емельяненко, не пороть горячку и выслушать его здравые доводы.

— Да послушайте же вы меня, наконец! — подняв голос, нервно расхаживая по помещению, говорил Олег Викторович. — Вы на него только посмотрите. Мог человек такой наружности и склада характера хладнокровно и расчетливо убить пятерых из нас? Лично я в этом сильно сомневаюсь.

— Но именно его номер, а не кого-либо еще, находится напротив комнаты Екатерины, — парировал Стеклов. — К тому же, лично я пока еще из ума не выжил и своим собственным глазам пока доверяю. Кроме Семенченко и Емельяненко все остальные из нас живут на втором этаже. После крика Екатерины о помощи, я оказался в коридоре через считанные секунды. И все: вы, уважаемый Олег Викторович, а также Викторов, Афиногенов, Шкандыба и Молодавченко. Все мы оказались там примерно в одно и то же время. Плюс-минус несколько секунд, за которые убийца явно не смог бы завершить свое черное дело и подняться на второй этаж. Следовательно, преступником может быть только один из двоих. Это либо Емельяненко, либо все тот же Семенченко.

— Однако, я хочу вам напомнить, — посмотрел на судью Изместьев, — что первый, кого мы увидели у номера Милютиной, когда спустились по лестнице, был именно Степан, а не Петр.

— Скажите прямо, вы подозреваете меня? — сделав ударение не последнем слове, спросил Емельяненко, стоявший около выхода из столовой, ведущего на улицу.

— Я подозреваю каждого. Но дело даже не в этом.

— А в чем же, — вскинулся Степан.

— В фактах, мой друг, да и только. А они таковы, что у номера последней нашей женщины мы застали вас. И при всем при том, — спокойно продолжал Изместьев, глядя прямо в глаза своему оппоненту, — вы сказали нам, что не успели в номер Екатерины даже зайти. Вы что же, ждали всех нас, чтобы узнать у нее, в чем дело? Или это вы убили ее!? — свирепо заорал Олег Викторович.

— Не ори на меня, полкаш вонючий! — в ответ на это обвинение сорвался Степан. — И не заставляй оправдываться за то, чего я не делал! А впрочем, — стал он потихоньку успокаиваться, — я расскажу, как было дело. Проснувшись от крика Кати, я сразу же, накинув рубашку и шорты, выбежал в коридор. Не скрою, я опасался вооруженного убийцу, и поэтому не побежал, сломя голову, а аккуратно подошел к ее номеру, дверь в который была открыта. Я окликнул Катю, но она мне не ответила. Тогда я стал топтаться у ее двери, не осмелившись туда зайти, ибо, если бы я это сделал, то «а» — мог нарваться на удар ножом и «б» — если она была убита, быть застигнутым на месте преступления в качестве убийцы. Возможно, на это и надеялся настоящий преступник.

— Отмазка, конечно, классная, — шепелявя разбитыми губами, подал голос, сидевший напротив него за столом Семенченко. — Однако так сказал бы каждый, застигнутый на месте преступления.

— Ты чего-то там прохрюкал, хряк? — окрысился на него Степан.

— Продолжай, — подняв руку и строго посмотрев на Емельяненко, кивнул его оппоненту Изместьев.

— Я совершенно точно видел через замочную щель, что Екатерина сама открыла дверь и выглянула в коридор, — сказал Семенченко.

Это заявление вызвало чрезвычайное оживление среди находившихся в столовой мужчин, примерно такое же, как вызывает сенсационное заявление какого-нибудь политика в журналистской среде.

— Мне было очень интересно, что произойдет дальше, — потупил взор Степан, но меня снова сильно прихватило по большому, да так, что терпеть я больше не мог.

— Этим-то все и объясняется, — торжествующе вскинул подбородок Изместьев.

— Что именно? — в один голос переспросили его Стеклов и Викторов.

— Все сходится, — отвечал им старший. — Я предполагаю, что в обед преступник просто-напросто подсыпал Семенченко сильное слабительное средство, от которого наш «герой», оставшись охранять связанного в своем номере Бобкова, побежал к себе в туалет. Преступник точно знал, что это случится и терпеливо ожидал этот момент. Когда же он, наконец, наступил, убийце не было ничего проще запереть Петра в своем номере, после чего убить беспомощного Игоря.

— Вот это да-а! — пронеслось сразу несколько возгласов присутствующих.

— Вспомните, — продолжал тем временем Олег Викторович, — когда мы после обеда проводили эти многочисленные обыски, Семенченко все время порывался сходить в туалет. И мы даже отпускали его туда в сопровождении Шкандыбы и Молодавченко.

— Теперь вы поняли, почему я не вышел вовремя из номера, когда раздались эти крики? — смотрел на них Петр. — Ну, и если быть до конца честным, — стыдливо опустил он глаза, — то я опять испугался. Я очень боюсь этого человека. Это просто мистика какая-то…

— И поэтому ты нагнал на себя заспанный вид, когда все же решился выйти, — хохотнул Афиногенов.

Ответить Петру не дали. Изместьев в свойственной ему авторитарной манере снова поднял руку и произнес:

— А поэтому, предлагаю, во избежание новых смертей, разделиться на пары. Каждый в паре должен будет неотступно следить за своим напарником. И каждый будет нести персональную ответственность за то, что упустит из виду своего второго номера хотя бы на секунду.

— А спать вместе тоже будем ложиться, — хохотнул все тот же Афиногенов, но никто его веселого настроения не разделил.

— Да, вместе и на одной кровати, — серьезно глянул на него офицер запаса.

Как ни странно, но озвученное предложение протеста не встретило, и было воспринято с пониманием, учитывая сложившиеся чрезвычайные обстоятельства.

— А состав пар озвучьте, — попросил его Стеклов.

— Пожалуйста, — с некой местью произнес Изместьев. — Учитывая наши с вами «дружеские» отношения, предлагаю вам, уважаемый судья, составить пару мне. Надеюсь, что мы с вами будем присматривать друг за другом с особым рвением.

Стеклов, пожав плечами, промолчал. Видно было, что такое предложение восторга у него не вызвало, но в то же время он понимал, что так будет лучше всего.

— Также, учитывая «добрые» отношения Семенченко и Емельяненко, — продолжал старший, — предлагаю им также составить пару. — Остальные пусть делятся сами, исходя из своих личных симпатий или антипатий. Но, думаю, в данном случае следует руководствоваться, прежде всего, антипатией.

Третьей парой стали Викторов и Афиногенов, а четвертой — Шкандыба и Молодавченко.

Карт оставалось по-прежнему восемь.

* * *

Спустя некоторое время в столовой остались лишь двое: Семенченко и Емельяненко. Остальные разошлись по своим делам.

— Ну и что вы обо всем этом думаете? — чтобы хоть чем-то заполнить возникшую неловкую паузу, спросил своего напарника Петр.

— Ладно, давай на «ты» что ли, — протянул ему руку Емельяненко. — И еще, — он чуть покраснел, — извини меня за «хряка». Не думаю, что этот убийца кто-то из нас с тобой, просто мы тут уже все очумели от этих убийств. Скоро глотки друг другу рвать начнем, как звери.

— Или как пауки в банке, — поддакнул ему Петр. — Давай на «ты».

Он тяжело отдуваясь, встал из-за стола и, чтобы растрястись, стал ходить по столовой взад-вперед. Степан непроизвольно сморщился. Вонь, которой Петр пропитался за время вынужденного заключения с трупами, никак не выветривалась.

— Ладно, Степан, — сказал Семенченко подойдя к курившему Емельяненко, который выпускал дым на улицу, приоткрыв для этого москитную сетку, закрывавшую вход. Он огляделся по сторонам и, убедившись, что их никто не слышит, заговорщицким тоном произнес: — Ты, наверное, мне не поверишь, но это твое дело. А я тебе точно говорю…

— Да не тяни ты, говори по существу, — сморщился как от зубной боли заинтригованный Степан.

— Короче, — снова стал нашептывать ему Петр, — Катерина, это, ну не совсем, чтобы мертва.

— В смысле? — не знал, как на это реагировать бывший милиционер.

— Ну, в смысле, живая она, короче. Когда вы меня с ней заперли в покойницкой, я чуть от страха в штаны не наделал, когда она встала и поприветствовала меня. — Он разволновался. — Короче, рассказала она мне, что это кто-то из нас уговорил ее притвориться мертвой. Ну, чтобы, мол, на время из игры выйти и посмотреть, кто же нас всех мочит. Мы с ней, чтобы не задохнуться от вони, даже окно там приоткрыли…

— И чо дальше? — очумело глядел на него Емельяненко.

— А ничо, — в тон ему ответил собеседник. — Может того, навестим ее?

— Зачем это? — растерялся Степан.

— Ну, чтобы ты не подумал, что я фуфло какое тебе впариваю.

Расчет Петра был тонок. Он действовал по плану, который они разработали с Изместьевым. Ведь если Степан был убийцей, то он наверняка захочет убедиться, что Катя на самом деле жива. Для того, чтобы потом ее убить. Или сейчас? И его с ней за кампанию? От страха у Петра тряслись поджилки, но к его чести, он своему страху наружу просочиться не давал.

Ведь зачем-то Милютина ночью открыла дверь? Он не соврал, когда рассказал об этом. Следовательно, она могла знать убийцу. Все произошло так быстро. А что, если…

— А пойдем! — как-то странно глянул на него Емельяненко. Или это Петру показалось?

В коридоре никого не было. Они осторожно подошли к двери своеобразного морга. Петр достал ключ, сунул его в замочную скважину, открыл дверь. Поток ужасной вони чуть не заставил его снова ее закрыть, но Семенченко выдержал (все-таки полночи ее вдыхал) и, пропустив вперед напарника, тихо позвал:

— Катя, Катенька, вставай, это я, Петя!

Степан чуть не поседел от этих слов. Он подошел к лежащим у окна рядком вперед ногами ко входу трупам, один из которых был обезглавлен. Милютина лежала справа от него. Едва взглянув на нее, он сразу понял, что Семенченко его обманул. Девушка лежала, широко раскрыв большие красивые глаза. Ее поза была неестественна для живого человека. Красивое, словно кукольное, личико как будто вопрошало: — Эх, мужчины, мужчины, что ж вы нас не уберегли?

Степан развернулся и в этот момент дверь захлопнулась, оставив его наедине с умершими. Ключ повернулся снаружи.

— Э, жирный, чо за дела? — вне себя от злости, прохрипел он. — Выйду отсюда, рожу тебе за такие шутки в щепки разобью! — уже громче прорычал он.

В этот момент Степан отчетливо услышал за дверью какой-то клокочущий звук, а за ним с интервалом в несколько секунд глухой звук падающего на пол тела. Спустя еще несколько мгновений он увидел маленькую лужицу крови, которая становилась все больше, проникая в комнату из коридора.

Степана прошиб пот. Взгляд его заметался в поисках собственного спасения. Было ясно: убийца Семенченко находился в этот момент за дверью. Емельяненко стоял в центре комнаты, когда взгляд его уперся в уже знакомый, с окровавленным лезвием, нож, который лежал на бетонном полу слева от него. Не раздумывая, Степан в два прыжка оказался рядом с ним. Еще мгновение, и его правая рука до боли в суставах сжала драгоценное оружие. В этот момент ключ в замке повернулся. Что ж, если это его последний час, он готов сразиться за свою жизнь. Терять ему было нечего, а приемы ножевого боя, когда-то давно преподанные ему в школе милиции, тело вспомнит автоматически, когда дело дойдет до смертельной схватки.

Степан вышел на середину комнаты и приготовился к бою.

Прошла минута, другая, ничего не происходило. Степан был до крайности возбужден. Наконец, он перекрестился, смело подошел к двери и, резко нажав ручку вниз, рванул ее на себя.

Еще секунда и он выбежал в коридор, перепрыгнув труп Семенченко, не забыв при этом выкинуть руку с ножом вправо, в сторону возможного нахождения противника. Оказавшись у противоположной стены, он мгновенно развернулся и уже снова стал выкидывать руку с ножом вперед, когда понял, что в коридоре никого нет.

Он встал спиной к номеру Бобкова, а лицом в сторону столовой, чтобы быть уверенным, что противник не подойдет к нему незамеченным.

Только сейчас он ощутил, что его майка насквозь пропиталась потом и ужасным трупным запахом, а кисть правой руки была в свернувшейся крови убитой преступником жертвы.

Труп Семенченко лежал на полу прямо перед покойницкой лицом вниз. Из-под него обильно текла кровь, просачиваясь в комнату, откуда только что выбежал, как угорелый, Степан.

Где-то рядом раздались голоса.

«О Боже!» — пронеслось в голове у Степана. Напротив него в коридоре стояли шестеро мужчин, не зная, что им делать с ошалевшим убийцей в руках которого был окровавленный нож.

— Нет! Это не я! — бросая им под ноги нож, отчаянно закричал Степан. Он понял, что теперь никакие оправдания не способны убедить шестерых в его невиновности.

* * *

— В комнату, быстро! — выпучив глаза, заорал Изместьев, показывая Степану на открытую дверь покойницкой.

— Говорю же вам, это не я…, — Емельяненко пытался объясниться, но никто его не слушал. Всем было все предельно очевидно, и Степан покорно прошел в помещение, в котором находиться можно было с трудом. От страшной вони разлагающихся тел сводило скулы и накатывала такая тошнота, что сдержать содержимое желудка было почти невозможно. Следом за ним внесли труп Семенченко, уложив его рядом с Екатериной. Стеклов захлопнул дверь, оставив Емельяненко внутри с мертвецами, и закрыл ее на ключ, торчащий в двери снаружи.

Викторов, глядя на окровавленный нож, брезгливо поморщился и спросил:

— А с этим тесаком что делать будем?

— Может, выбросим его в море? — наивно захлопал глазами Афиногенов.

— Не-ет, — протянул Стеклов, — выбрасывать орудие убийства мы не имеем права. Когда сюда приедет полиция, это будет доказательством вины преступника. А иначе, на каком основании мы с вами закрыли человека с покойниками? А вдруг у него слабое здоровье и он того, кони там двинет?

— Да, я как-то не подумал, — озадаченно произнес Дмитрий. — А что тогда с ним делать?

А действительно, что? Выбрасывать нож было нельзя, подкинуть его убийце в покойницкую — мысль самоубийственная. Положить в любое иное помещение особняка, значит, получить риск того, что преступник снова до него доберется. Пока шестеро раздумывали, как им быть, изнутри помещения для хранения трупов забарабанили кулаками.

— Выслушайте же меня, наконец! Говорю вам, что это не я убил Петра. Он закрыл меня здесь, как и вы сейчас, а потом его убили!

Мужчины замерли.

— А как же вы оказались в таком случае в коридоре, — со скепсисом осведомился у него Изместьев.

— Дело в том, — волнуясь, прокричал Степан, — что убив Петра, преступник открыл замок этой двери и был таков. А я выбежал с ножом, который находился здесь, в коридор, и в этот момент вы меня обнаружили.

— Нормальный ход, — хохотнул Шкандыба, — оказывается, когда тебя с трупешниками закроют, это так проясняет мысли, что можно выдумать и такую правдоподобную версию.

— А что, если это правда? — усомнился Афиногенов. — Да и повел он себя как-то странно, не похоже, чтобы убийцы себя так вели. Закричал, что это не он, бросил нож, сам без сопротивления пошел в карцер.

— А может, — ехидно поддел его Викторов, — ты пойдешь к нему в пару и будешь следить за ним день и ночь?

— Предлагаю не ссориться, а все же решить сначала вопрос о том, как быть с ножом, — предложил Олег Викторович.

— Я думаю, — сказал судья, — его необходимо завернуть в какой-нибудь полиэтиленовый пакет и отнести к большому камню, где мы вчера купались. Пусть лежит там до того момента, пока его не изымет полиция.

— Разумно, — немного обдумав это предложение, выдал свое заключение Изместьев. — Если ни у кого возражений нет, предлагаю сделать это прямо сейчас. А для этого обыщем-ка мы повторно номер Емельяненко. Может, и пакет у него позаимствуем, а, — подмигнул он стоящим рядом с ним.

Пакет у Емельяненко и вправду был. Маленький и прозрачный, в котором он хранил мыльные принадлежности.

Стеклов аккуратно, через пакет взял нож в руки и опустил его внутрь, завязав его сверху на узел. После этого все шестеро проследовали к большому камню, рядом с которым и оставили нож в пакете.

Вернувшись в столовую, они пересчитали лежавшие на стойке ресепшна карты. Их было всего семь.

* * *

— Ну что, начальник, разбивка на пары отменяется? — открыв холодильник и вынув оттуда тарелку с нарезанной копченой колбасой, уточнил у Изместьева Шкандыба.

— Я думаю, что да, — ответил ему тот, сидя во главе стола и задумчиво перебирая карты.

— Вы считаете, что то, что сказал нам Степан, это бред? — подал голос сидевший рядом с ним Стеклов.

— А вы? — поднял на него глаза главный.

— Да я вот думаю, что убийство Семенченко как-то не очень встраивается в прежнюю блестящую манеру, если хотите, почерк нашего убийцы. — Он нервно забарабанил пальцами по столу. — Я ничего сказать не хочу, — оговорился он, — но как-то очень уж нелепо оно произошло это убийство, вот что.

— Не тяните кота за одно место и говорите по существу, — попросил судью офицер.

— Я буду очень рад, если с изоляцией Емельяненко убийства прекратятся. Кстати, нам нужно подумать, куда его переселить, потому что ясно, что долго он там не протянет, а лично я не сторонник самосуда. К тому же, по возвращению в Москву, мне бы хотелось продолжить судейскую карьеру.

Так вот, — продолжал Стеклов, — мне кажется очень странным такое поведение убийцы, если это он. Оказавшись под пристальным вниманием своего напарника, он не придумал ничего лучшего, чем убить его посреди коридора, да к тому же прямо у выхода. Подобное поведение отнюдь не характерно для нашего очень продуманного преступника, который до этого выверял все свои убийства с гроссмейстерской точностью.

— Мне тоже это показалось странным, — согласился с ним Викторов, стоявший около навесной сетки, прикрывающей вход на улицу. — На крайняк, он мог бы заманить Петра в комнату для покойников и тихо порешить его там. А потом спокойно выйти, пройти к себе, вымыть руки и озаботиться поисками напарника, которого «случайно» выпустил из виду.

— В таком случае подозрения все равно неминуемо пали бы прежде всего на него, — заметил сидевший на противоположном от Изместьева и Стеклова краю стола и что-то жующий Афиногенов.

— Но, по крайней мере, это не то же самое, что быть взятым с поличным у трупа человека, за которым ты обязался наблюдать. Он же мент, в конце концов, а менты бывшими не бывают, — возразил ему Викторов.

— Ладно, будем иметь в виду, но замнем для ясности, — подвел итог разговору Изместьев. — Это пусть греческие правоохранители потом выясняют. А пока все свободны. Парами вас ходить я не заставляю.

— Остался еще нерешенный вопрос, — снова напомнил о себе Стеклов.

— Какой? — уточнил у него Олег Викторович.

— Кто будет присматривать за нашим арестованным, и водить его в туалет?

— Давайте это обсудим, — растерялся офицер.

— Предлагаю пока переселить его в номер Семенченко, — сказал судья, — чтобы не выставлять ему конвой, для чего одного человека будет мало. А на ночь поселим его на втором этаже вместе со всеми, и придется выставить караул.

Среди присутствующих прокатился недовольный ропот, но возражать напрямую никто не стал. Все понимали, что это на самом деле необходимо. К тому же, такой поворот событий был гораздо привлекательнее, нежели перспектива спать всю ночь на одной кровати с себе подобным.

* * *

Сначала Степан был в бешенстве от того, что его, офицера милиции и респектабельного коммерсанта, провели, словно какую-то сявку. Он барабанил кулаками по двери, что-то выкрикивал, пытаясь доказать этим болванам, что он не верблюд. Позднее на него навалилась полная апатия, и он обессиленно опустился на свободное и чистое место на бетонном полу.

Смердило невероятно, но он, как ни странно, казалось, уже привык к этому рвотородящему сладковатому запаху гниющей мертвой человеческой плоти.

«Еще немного — обреченно подумал он, — и я превращусь в такого же жмурика, как и все, кто здесь находятся». Он тяжело поднялся, вынул из кармана ключ от своего номера и вставил его в замок, пытаясь открыть его изнутри. Однако ключ не поворачивался. Он глянул в замочную скважину на просвет и понял, что снаружи торчит ключ. Из коридора двери во все помещения открывались внутрь, от себя. Поэтому выбить дверь ногами, а она была очень прочной, возможным не представлялось.

«Что же делать?» — в который раз лихорадочно думал он. На него накатила дремота, было душно. Степан подошел к приоткрытому окну, взялся за ручку, потянул на себя. Окно распахнулось, обдав его волной свежего морского воздуха, но фокус был в том, что за ним находилась прочная, из кованой стали, решетка, намертво приваренная к окну. О том, чтобы вылезти на улицу не могло идти и речи. Видимо, такие же решетки были установлены на окнах всех помещений первого этажа, потому, что в его номере была точно такая же.

«А что, если попроситься в туалет?» — подумал он. — Должен же он когда-нибудь туда захотеть? «Не заставят же они меня гадить прямо здесь!?» — со злостью решил он.

Степан подошел в двери и стал яростно в нее долбиться. Однако ни сейчас, ни через пять минут никто не подошел.

Минут через пятнадцать ключ в замке повернулся и дверь открылась. На пороге стояли все шестеро. Увидев его, они молча расступились, и он, выйдя в коридор, увидел, что дверь, ведущая в номер, некогда занимаемый Петром Семенченко, открыта.

Степан все понял. Он пересек коридор и уже хотел войти в предназначенный для него номер, но внезапно его остановил грозный окрик Изместьева:

— Стоять! Ключ сюда и выверни карманы.

Емельяненко молча подчинился. Ключ от его номера перекочевал в руки старшего. В карманах у него ничего не было.

— Вперед, — указал ему рукой на номер Изместьев.

Когда он вошел, дверь за ним закрылась на замок, а ключ остался снаружи в замочной скважине.

* * *

Едва оказавшись в своей новой «камере», которая в сравнении с предыдущей была словно президентские апартаменты по отношению к карцеру штрафного изолятора, Степан принялся стаскивать с себя насквозь пропахшую трупным запахом одежду. Делал он это с чрезвычайной даже для него быстротой, одновременно испытывая при этом два чувства. Омерзения и радости. «Все-таки, что ни говори, а все познается в сравнении», — думал он, бросая снятую одежду на пол и залезая в душ. Сейчас он с великим наслаждением отмоет свое тело от пота, грязи и вони, а потом… Потом будет видно.

Он не видел, да и не мог видеть того, что в это время происходило снаружи. Тем временем, трое из шестерых вышли на улицу. Один из них не спеша стал прогуливаться недалеко от дома, а двое решили искупаться. Оставшиеся трое поднялись по лестнице на второй этаж, и закрылись у себя, боясь поверить тому, что убийца наконец-то обезврежен, а им теперь не нужно следить за своей парой.

Однако выждав некоторое время, один из этой троицы неслышно покинул свой номер и, ступая как можно тише, спустился вниз, в столовую. Там он осторожно взял одну из семи красных карт, вышел через второй вход на улицу и из искусно замаскированного тайника изъял финский нож.

После этого, он, стараясь не шуметь, по коридору дошел до парадного входа и так, чтобы его нельзя было заметить, выглянул наружу. Убедившись, что остальные находятся на безопасном для него от дома расстоянии, преступник, а это был именно он, подкрался к двери номера Семенченко и прислушался. До него донесся звук журчащей воды.

— Вот и отлично, — пробормотал убийца, аккуратно поворачивая в замке ключ. Он вошел в номер, неслышно прикрыл дверь и притаился, натянув на руки легкие черные лайковые перчатки.

Долго ждать ему не пришлось. Дверь распахнулась, и ничего не подозревавший Степан шагнул вперед, навстречу своей гибели. Первый удар финки вошел ему в пупок, погрузив лезвие внутрь по самую рукоятку.

Он согнулся, не в силах от боли произнести ни слова. Второй удар окровавленного лезвия пришелся точно в сердце.

Несмотря на то, что крови было много, убийца не позволил уже мертвому телу упасть, чтобы не наделать шума. Он аккуратно сопроводил падение, уложил на пол то, что еще несколько мгновений назад было Степаном Емельяненко, и осторожно вытер о мертвое тело лезвие ножа.

Быстро, но безо всякой суеты, преступник зашел в ванную комнату, где аккуратно вымыл перчатки, на которых были следы от крови и нож. Он внимательно осмотрел себя в зеркале и, убедившись, что кровавых следов на нем нет, также неслышно, как и вошел, покинул место преступления, не забыв закрыть дверь снаружи и оставить в замке ключ. Карту на месте происшествия он оставлять не стал.

* * *

К вечеру погода испортилась. На море начался шторм, поначалу слабый, но после того, как ветер усилился, и небо заволокло свинцом, набегавшие на берег волны покрылись белыми барашками и приняли угрожающие размеры. Чаек видно не было, а небо то и дело раздирало молниями, после чего раздавался оглушительный грохот грома. Спустя некоторое время хляби небесные окончательно разодрались, и на остров хлынул сильный ливень.

Находиться в столовой, где собрались шестеро мужчин, было неуютно. Порывами ветра сетку, прикрывавшую вход в столовую с улицы, постоянно забрасывало внутрь, а теперь и вовсе заносило дождевую влагу.

Изместьев, сидевший во главе стола, глянул на часы. Было начало девятого.

— Предлагаю перенести ужин на второй этаж, в мой номер. Возражений нет?

Его предложение было одобрено, но оставался один чисто технический момент: в номере Олега Викторовича, как и в других номерах, не было ни стола, ни стульев.

Однако это недоразумение было быстро преодолено и через несколько минут один из столов, находившихся на кухне, как и стулья были перенесены в его комнату. Туда же из холодильников перекочевали спиртные напитки, вода и закуска.

Когда они стали занимать места за столом, Афиногенов поинтересовался:

— А что мы будем делать со Степаном?

— Мы позовем его сюда, — как ни в чем не бывало, ответил Изместьев, — А когда выпьем и поедим, то ляжем спать здесь все вместе. Тогда не нужно будет ставить никакой караул. В любом случае убийца не сможет убить никого из нас, поскольку оружия тут нет, а, чуть что, мы повяжем его с поличным.

— Мудро, — отозвался Захар, с уважением глядя на старшего. — Решились все-таки?

— Я думаю, что мы все же не следователи и не судьи, чтобы без суда и следствия лишать человека свободы. Тем более, что не раз мы уже с вами ошибались.

— Кто пойдет его звать? — спросил Стеклов.

— А все вместе и пойдем, — отозвался главный.

То, что они увидели внизу, их ошеломило.

Степан лежал в коридоре своего номера в луже свернувшейся крови, а в животе и сердце у него зияли две большие дыры.

— Отнесите его в комнату напротив, — только и смог вымолвить Олег Викторович, у которого перехватило от увиденного дыхание. — И… и посмотрите, сколько осталось карт?

В начале десятого шестерка собралась за столом. В воздухе повисла гнетущая тишина. Каждый старался не смотреть в глаза другим.

Наконец, тяжело вздохнув, Изместьев попросил наполнить рюмки коньяком и, встав, произнес краткую поминальную речь.

Все молча и не чокаясь, осушили свои рюмки.

— Давайте мы все-таки попытаемся вычислить убийцу? — предложил Афиногенов. — Я отказываюсь верить в то, что это невозможно сделать. Логика — штука сильная, лично я в этом уверен.

— Давайте, — поддакнул ему Шкандыба. — А то в последнее время я нахожусь словно в каком-то летаргическом сне. Как будто все это происходит не со мной, а с кем-то другим.

— Предлагаю сделать вот что, — без особого энтузиазма подал голос судья. — Каждый из нас сейчас подробно расскажет, что он делал с момента заточения Степана в номер Петра. А потом можно будет сопоставить эти новые данные с тем, что мы уже слышали ранее.

— Тогда я начну с себя, — произнес офицер. — Самообладание и прежняя выдержка постепенно возвращались к нему после пережитого шока. — Я практически сразу поднялся сюда, в этот номер, и находился тут до самого вечера, никуда не выходя, пока час назад не спустился вниз, в столовую.

— И что вы тут делали? — недоверчиво уточнил Стеклов.

— Спал, — совсем просто и буднично отозвался старший.

— Странно, — покачал головой судья. Было видно, что он не верит Изместьеву. Остальные ему тоже не поверили, но обострять и так непростую обстановку не стали.

— Да мне, если честно, все равно, странно вам или нет, — беззлобно и как-то устало ответил судье Олег Викторович. Было такое ощущение, что смерть Емельяненко окончательно выбила его из колеи, а, возможно, даже надломила психологически.

Однако странности на этом не закончились. Выяснилось, что точно также как Изместьев, поступили Викторов и Молодавченко. Они тоже спали в своих номерах и спустились вниз лишь к ужину.

Стеклов пояснил, что сначала гулял вокруг особняка, после чего поднимался в свой номер, а потом ходил купаться.

Афиногенов и Шкандыба сначала купались, а потом, как и остальные, отдыхали в своих номерах.

Пока очередной выступающий бил себя в грудь, доказывая, что он ни при чем, рюмки присутствующих наполнялись и опустошались.

Наконец, все застолье сползло в банальную русскую пьянку. Люди устали подозревать всех и каждого и старались забыться.

Первым не выдержал Афиногенов.

— Можно, я пойду к себе? Что-то усталость так навалилась, что сил больше терпеть нет, так спать хочется.

Однако это лишь разозлило Изместьева.

— Мы все будем спать здесь, в этом номере, это даже не обсуждается, — авторитарно заявил он.

— Да, но мы даже не поместимся на этой кровати все вместе, — начал было возражать Викторов, но напоролся на жесткий, и, как ему показалось, совершенно трезвый взгляд подполковника запаса. — Я сказал, что мы будем спать тут, — медленно, почти по слогам повторил тот. — Иначе утром мы обнаружим очередной трупешник!

Больше ему никто не возражал. Все так устали, что буквально валились с ног. Через десять минут шестеро мужчин вповалку, словно бойцы после тяжелого боя, даже не успев раздеться, лежали на одной кровати. Пятеро из них под действием сильного снотворного спали тяжелым глубоким сном.

Спустя еще примерно полчаса один из них осторожно вышел из номера и спустился в столовую. Там он открыл холодильник и некоторое время колдовал с его содержимым, после чего взял со стола очередную красную карту.

Поднявшись обратно в номер, он хищно ухмыльнулся и, стараясь не шуметь, подошел к лежащему с краю щуплому мужчине.

Убийца молниеносно сел верхом на свою спящую и ничего не подозревающую жертву, одновременно бросив ей подушку на лицо…

Еще один из них был мертв, не издав ни одного предсмертного звука. Убийца мог собой гордиться. Ему оставались лишь презрительно бросить трупу на грудь десятку бубей и аккуратно, чтобы никого не потревожить, лечь спать. Спал он, как всегда, крепким сном младенца.

Глава 6

10 сентября 2016 года, суббота.

Они могли бы спать еще долго, но ровно в семь часов их сон был бесцеремонно прерван громкой трелью будильника механических часов, стоявших на прикроватной тумбе. Его звук вторгался в сладкую утреннюю дрему, заставляя открывать глаза и приходить в себя, медленно осознавая, где он находится, и почему лежит одетым на чужой кровати в компании таких же, как и он сам.

Пятеро из шестерых, кряхтя, и морщась от повисшего в затхлом воздухе давно не проветриваемого помещения запаха спиртного, смешанного с запахом заветрившейся вчерашней закуски и немытых тел, поднимались с кровати. Лежать остался лишь один. Это был бухгалтер Афиногенов. Глядя на него со стороны, никто не заметил в его позе ничего особенного. Странным показался лишь предмет, лежавший у него на груди. Это была перевернутая игральная карта.

И тут все увидели его лицо — бледное, бескровное, словно маска, с синими губами и выпученными глазами.

— Мама моя родная, да он же мертв! — пораженно воскликнул Захар Викторов.

Остальные молчали. Они словно оцепенели, не в силах поверить в случившееся.

— Его отравили? — ни к кому конкретно не обращаясь, негромко спросил Шкандыба, в страхе глядя на так нелепо закончившего свои земные дни бухгалтера.

— Хрена с два, — пробормотал Изместьев, ощупывая, скорее для порядка, запястье левой руки погибшего. — Мне кажется, его задушили вот этой подушкой, — показал он на одну из двух подушек, которые были на этой кровати. Ту, что лежала рядом с головой трупа. Другая валялась на противоположной стороне кровати, там, где коротали эту ночь Изместьев и Викторов.

— Этот гад нас усыпил, — устало констатировал Викторов, — я еле глаза разлепил. — Он подошел к неразобранному с вечера столу, взял в руки бутылку с коньяком, в которой оставалось граммов сто, открыл ее и понюхал. Покачав головой, он произнес: — Снотворное, вероятно, было подмешано в эту бутылку с коньяком. Давайте постараемся вспомнить, кто из нас вчера его не пил.

Ему никто не ответил. Каждый думал, что ему делать дальше.

Первым не выдержал Шкандыба:

— Я не знаю, как вы, а мне это все надоело! — выкрикнул он, подходя к двери.

— И что же вы намерены предпринять? — вскинув брови, посмотрел ему в глаза Изместьев.

Не знаю, пока не знаю! — В голосе Артема появились истеричные нотки. — Но я знаю точно, что кто-то из вас убийца, и пока я не узнаю, кто именно, — он сделал еще один шаг к двери, — я… — внезапно, он резким движением открыл входную дверь, и побежал по коридору к лестнице.

Оставшиеся четверо в немом изумлении посмотрели друг на друга.

— Оставьте его, пусть бежит, — махнул рукой Олег Викторович. — Вряд ли он и есть тот самый убийца. Уж поверьте мне, этот тип людей я хорошо знаю. Это трусы. Трусы и паникеры, которые в самый тяжелый момент бегут с поля боя, как корабельные крысы.

Они вчетвером, за руки и за ноги подняли труп своего товарища с кровати и потащили его на первый этаж. Вонь гниющих мертвых человеческих тел, дохнувшая на них из островного морга едва они открыли туда дверь, заставила их положить тело Дебета прямо у порога, после чего они спешно ретировались, плотно затворив за собой дверь.

Когда Изместьев, Стеклов, Викторов и Молодавченко двинулись по коридору в сторону столовой, намереваясь по дороге зайти в номер покойного Емельяненко, чтобы ополоснуть руки, они услышали донесшийся со стороны столовой звук разбивающейся посуды и какой-то приглушенный звук, похожий на звук падающего человеческого тела.

Вбежав в помещение столовой, все четверо увидели лежащего на полу возле одного из холодильников Шкандыбу, чье тело корчилось в предсмертных конвульсиях. Изо рта умирающего выходила коричневатая пена.

Спустя несколько мгновений все было кончено. На лице у Артема, нижняя часть которого была залита рвотными массами, читался неописуемый предсмертный ужас. Видимо, несчастный перед смертью осознал, что отравлен и отчаянно боролся за жизнь. Но, увы, уже ничто в этом мире не могло ему помочь ее сохранить.

На полу рядом с телом валялась разбитая тарелка с вывалившейся из нее порезанной кусками копченой колбасой. Ею-то несчастный видимо и отравился.

— Один поперхнулся из них, и четверо стало их… — вспомнил дурацкие стишки Изместьев и вдруг захохотал. Он смеялся как сумасшедший, вытирая лицо рукавом. Оставшимся вместе с ним троим мужчинам стало не по себе. Раньше своего старшего они в таком состоянии не видели.

— Я на улицу, — отойдя, наконец, от истерики, заявил Изместьев, — мне нужно проветриться и привести мысли в порядок. Отныне я вам не старший, и каждый из вас волен поступать так, как подскажет ему чувство собственного самосохранения.

После этих слов он, вытирая лицо, медленно вышел через второй выход из столовой на улицу. Когда зеленая марлевая накидка за ним плавно опустилась, судья Стеклов повернулся и, не спеша, зашагал по первому этажу в сторону парадного выхода из особняка.

Переглянувшись, Викторов и Молодавченко последовали за ним, наблюдая друг за другом, и готовясь в случае чего, перегрызть своему врагу глотку.

* * *

На берегу, рядом с большим камнем, они оказались почти одновременно, хотя и пришли туда разными путями. Олег Викторович Изместьев и Иван Игнатьевич Стеклов.

На этот раз офицер был предельно серьезен. Смеялся лишь судья:

— Ну, господин Изместьев, мы можем гордиться собой, не так ли, друг мой? Со времен Агаты Кристи никто не планировал, а главное, не осуществлял подобного. Никто и никогда! Да и в книжке ее — все сплошная выдумка. В отличие от нас. Это ж надо так все продумать и так блистательно провести! Тебе что больше всего понравилось? Мне операция, которую мы провернули с этой Екатериной Милютиной. Вот это — высший пилотаж!..

Олег Викторович улыбался и согласно кивал, однако глаза его смотрели на подельника холодно и настороженно.

— Скажи-ка мне, — усмехнувшись своим словам, спросил он судью, — а правда ли, что…

— Правда, мой друг, состоит в том, — перестав смеяться, прервал его Стеклов, — что Антон Магницкий — это твой родной сын. Именно так мне сказала Анна.

В воздухе повисла тишина. Подполковник Изместьев всегда умел сохранять выдержку. Но только не в этот раз. Лавина эмоций прорвала плотину его самообладания, и он сорвался:

— Ты уверен?! Ты уверен в том, что только что сказал? — вращая глазами, он стал подступать к Стеклову. — Антон — мой сын? И ты, ты…

Договорить он не успел. В пылу эмоций он не заметил, как Стеклов откуда-то из-под камня достал полиэтиленовый пакет, вынул оттуда промасляную серую тряпку и развернул ее.

Спустя еще пару мгновений в живот Изместьеву смотрел зрачок дула пистолета «ТТ».

— Ты чего? — ошалело уставился он на судью, осклабившего в хищной усмешке рот.

— А ничего, Олежа, — спокойно ответил тот. — Ты забыл, чем заканчивается наша считалочка?

— Какая считалочка, — не понял Изместьев. Ему вдруг вспомнился тот самый, последний сон, приснившийся ему позапрошлой ночью.

— А та самая, которую придумал я!

«Преступник одного убил, а двух в ловушку заманил…».

Олега Викторовича вмиг прошиб холодный пот.

— Ты хочешь сказать, что… — прошептал он.

— Именно это я и хочу сказать, — хладнокровно ответил его подельник, нажимая на спусковой крючок.

«Три шага. До него всего три шага. Раз-два-три. Господи, помоги мне грешному!» Олег Викторович успел сделать всего один. Это был его последний шаг в жизни. Раздался выстрел. Пуля разворотила ему кишечник, но боли он уже не чувствовал. Еще один выстрел прозвучал двумя мгновениями позже. Вторая пуля вошла в череп уже мертвого к тому времени тела.

«Третий лишний!» — опустив пистолет, подумал Стеклов, прячась за большой камень. Сейчас он разыграет спектакль, финалом которого станут еще две смерти. А что потом? А потом все по плану. От придуманного им же самим стишка он отходить не собирался. Ни на йоту.

* * *

Выйдя на террасу, они осмотрелись. Судья Стеклов подходил к большому камню, до которого от них было метров двести. Интересно, что он там делает? Через некоторое время к Стеклову присоединился Изместьев. Они о чем-то беседовали. Стеклова за камнем практически не было видно, потом за ним скрылся и Изместьев.

— Странно все это, вы не находите? — настороженно произнес Молодавченко. — Такое ощущение, что один из них — убийца, который заманил очередную свою жертву, чтобы с ней расправиться.

— А вам не кажется, — напряженно заговорил Захар, — что убийц все-таки двое?

— Двое? — поразился его догадке Андрей.

— Ну да, — пожал плечами Захар. — Вспомните, когда погибла Андриевская, первыми, кто ушел с пляжа, были именно они.

— Точно так же, как и с Милютиной, — продолжил за ним цепь его размышлений Молодавченко. Ведь когда мы побежали за Семенченко, чтобы ему вломить, в доме остались только судья и офицер. Нас изначально ввели в заблуждение, и сделала это Анна, чтобы сбить нас с толку. Я только сейчас понял, что все эти убийства стали возможны, если…

Его монолог прервал выстрел. Громкий, четкий щелчок. За ним, с небольшим интервалом второй. Из-за камня вывалился труп Изместьева. Или он претворяется?

— Ребята, помогите, я ранен! — донесся до них голос Стеклова. — У него был пистолет!

— Это ловушка, — прошептал Андрей.

— Давай подойдем ближе, — предложил Захар, — но так, чтобы он, если что, не смог нас расстрелять с близкого расстояния.

— Да мы и так на этом проклятом острове как на ладони.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю, чтобы он выбросил из-за камня ствол. Как можно дальше. Тут песок и. если он забьется в дуло, то пистолет стрелять не сможет.

— Дело говоришь. — Эй, Стеклов! — что было сил, крикнул Викторов. — Мы тебе не верим. Выбрось ствол! В нашу сторону, чтобы мы могли его контролировать!

Время тянулось мучительно долго. Наконец, из-за камня, за которым скрывался судья, вылетел пистолет, и, описав дугу, приземлился метрах в двадцати от него.

— Да помогите же мне, наконец! — снова раздался хриплый голос раненого.

Не сговариваясь, они бросились к Стеклову. Подбежав к пистолету, Захар взял его в руки. В этот момент из-за камня вышел судья. Он был абсолютно здоров и спокоен. В руке он держал пистолет Макарова.

— Ну, вот и все, — усмехнулся он, поднимая пистолет.

Викторов молниеносно направил оказавшийся у него в руках «ТТ» на судью и нажал на спусковой крючок. Но прозвучал лишь холостой щелчок.

— А ты думал, я такой дурак, и оставил тебе обойму с патроном в стволе? — недобро прищурился Стеклов. — Эта тэтэшка должна была оказаться у Изместьева, а «макар» у меня. Это был наш запасной вариант, на тот случай, если все пойдет наперекосяк, и вы нас вычислите.

Викторов растерянно крутил в руках ставший бесполезным пистолет. Молодавченко потрясенно молчал.

— Жаль, что в конце немного смазано получилось, — спокойно продолжал судья, поглядывая на последних двоих островитян, которым было суждено стать его жертвами. — Но это уже форс-мажор. Кто ж мог знать, что этот придурок, Шкандыба, с утра пораньше дернет по лестнице вниз. Но все равно он должен был отравиться и он отравился.

— Скажи, Стеклов, — медленно проговорил Андрей, — зачем тебе все это было нужно? И еще, мы правильно поняли, что твоим подельником был Изместьев?

— Зачем, не скажу, а то, что одному такое провернуть было не по силам, вы должны были догадаться и раньше. Да, он был со мной заодно. Еще есть вопросы?

— Расскажи нам, как вы это провернули, с Екатериной, — Захар пытался выиграть время.

На мгновение судья отвлекся и Викторов, с силой запулив в него пистолетом, бросился со всех ног к особняку. — Беги! — не своим голосом заорал он Молодавченко, который от неожиданности замялся и стал разворачиваться очень медленно. Слишком медленно, для того, чтобы оставить себе хоть малейшую возможность выжить.

Бах! — И Захар, словно споткнувшись на ровном месте, упал, схватившись за кровоточащую левую ногу.

Бах! И на земле оказался уже Андрей. У него было прострелено левое бедро.

Оба, хрипя от боли, корчились метрах в десяти друг от друга.

— Вас интересует эпизод с Екатериной? — как ни в чем не бывало, переспросил Стеклов. — Я расскажу вам. Как же не исполнить последнее желание.

Согласно предварительной договоренности, достигнутой между нами и ею накануне ее гибели, позавчера вечером она открыла дверь своего номера и стала громко кричать, зовя на помощь. На самом деле на нее никто не нападал, просто так было задумано изначально, а она повелась на нашу с Изместьевым нехитрую уловку.

Вдоволь наоравшись, она легла на свою кровать и претворилась мертвой. Войдя в ее номер, Изместьев и я, пощупав ей пульс, заявили, что девушка мертва. После того, как из своего номера вышел Семенченко, Изместьев крикнул вам схватить его. И все вы, как стадо тупых баранов, бросились за невинным толстяком, принявшись месить его ногами. Пока вы отводили на нем душу, нам с Олегом не оставалось ничего, как задушить ничего не подозревавшую Екатерину, и отнести ее в морг. Я удовлетворил ваше любопытство?

— Да! — скрежеща зубами от боли, горечи и бессилия, заорал Захар.

— Вот и прекрасно, — закончил судья, разрядив остаток обоймы в свои последние жертвы.

«Как же я устал! — думал убийца, отворив дверь островного морга. — Ну ничего, теперь ведь все позади. Хотя нет, не выполнена еще последняя, самая важная и ответственная часть моей миссии. Впрочем,… сколько там до нее осталось? Часы? Минуты?».

Он скинул с себя надоевшую одежду и поднялся к себе в номер. Достав предмет, который он захватил с собой от большого камня, он произвел с ним некоторые манипуляции, после чего стал убирать следы своих преступлений. Медленно и методично он стирал свои отпечатки пальцев с тех мест, где, по его мнению, они могли остаться.

Карты, стихи и диск с голосом Анны он решил не уничтожать. Пусть они станут добычей греческой полиции. А впоследствии, возможно, и российской. Тогда ей крышка, тогда ее посадят хоть и не пожизненно, но на двадцать пять лет точно. Пожизненное лишение свободы для женщин в нашей стране не предусмотрено, а жаль.

Он в последний раз зашел в столовую и взял со стойки ресепшн отпечатанные на бумаге стихи.

…Убийца трупы посчитал,

Раскаяние испытал,

Пересчитал и прослезился,

Пошел, и с горя утопился!»

Сначала он громко и безумно смеялся. Однако, по прошествии некоторого времени, испытал настоящее раскаяние.

«За что? Зачем?» — задавал он сам себе вопросы, и не находил на них ответы.

Наконец, он вышел наружу через парадный вход и через несколько минут уже находился возле того самого камня. Скрупулезно обыскав все вокруг него, он нашел все патроны, гильзы, а также два пистолета, забросив все свои находки далеко в море.

Спустя еще некоторое время последний оставшийся на острове в живых человек разделся, зашел в воду и поплыл…

Через десять дней после описанных событий, на остров Гавдопула высадился десант, состоящий из представителей греческих правоохранительных органов и экспертов в различных областях криминалистики. Часть из них высадилась на остров из патрульных катеров, а часть из приземлившегося недалеко от особняка вертолета.

На острове они обнаружили тринадцать трупов, один из которых вынесло на берег недалеко от единственного на этом острове большого камня. Это был труп высокого и статного сорокапятилетнего брюнета с благородной проседью у висков шикарной, нетронутой облысением шевелюры, в котором знавшие его люди без труда смогли бы опознать судью Московского городского суда, Ивана Игнатьевича Стеклова.

(Конец первой части).

Часть вторая

Глава 7

05 декабря 2016 года, понедельник.

Почти трехчасовая утренняя Литургия была закончена и высокого роста худощавый послушник с внимательным, цепким взглядом вышел из храма. После Литургии братии предстояла трапеза и порядка ста человек: монахи и паломники уже находились возле дверей трапезной.

Он поднял собачку молнии своей теплой куртки повыше. С утра было свежо, градусов пять, не больше и ощущался довольно холодный, с порывами, ветер.

В этот момент его окликнули: — Брат Серафим!

Оглянувшись, бывший следователь по особо важным делам Следственного комитета России, Серафим Мирутин, увидел спешащего к нему молодого послушника, готовившегося на днях принять монашеский постриг. Как его звали, Мирутин не помнил, хотя жил в монастыре уже три месяца.

— Я весь внимание, — остановившись и с теплом пожав руку брата, доброжелательно улыбнулся бывший важняк.

— Игумен обители, архимандрит Евмений, после трапезы хочет с вами побеседовать, просит вас зайти к нему.

— Хорошо, — поблагодарив взглядом посыльного, ответил Мирутин. — После трапезы непременно буду.

Спустя примерно двадцать минут он осторожно, но настойчиво постучал в дверь находившегося на втором этаже кабинета игумена.

В просторном помещении, увешанном иконами, за столом для совещаний находились двое. Во главе стола, под иконами Иисуса Христа и Пресвятой Богородицы — сам настоятель, высокий и кряжистый, лет пятидесяти пяти, с густой и длинной бородой на широком, чуть полноватом лице игумен. Перед ним, спиной к Мирутину, за приставным столом сидел крепкий и статный пожилой мужчина в строгом сером пиджаке. Когда он обернулся, Серафим с удивлением узнал в нем своего бывшего начальника, генерала Рымова.

— Присаживайся, Серафим, — звучно пророкотал наместник обители, показав рукой на стул напротив себя. — Думаю, представлять вас друг другу будет лишним.

Молча кивнув и пройдя к предложенному месту, Мирутин пожал протянутую ему руку генерала и присел.

— Не буду скрывать, что Илья Геннадьевич, — настоятель кивнул на генерала, — мой давний хороший знакомый. А, поскольку времени у нас не так много, предлагаю перейти прямиком к делу.

Внимательно поглядев послушнику в глаза, игумен отчего-то заерзал на своем месте, и продолжил:

— Серафим, — его голос из рокочущего баса превратился в мягкий баритон, — я, конечно, не имею права вам приказывать и даже настаивать на том, что сейчас предложу. Но все же, я вынужден просить вас со всем вниманием отнестись к тому, что сейчас поведает генерал. Батюшка сцепил руки в замок. По тому, как накалилась атмосфера в кабинете настоятеля, с удивлением фиксируя волнение, с которым с ним разговаривал отец Евмений, Серафим понял, что случилось нечто экстраординарное. Он напрягся, весь превратившись в зрение и слух.

— И прошу вас, перед тем, как принять окончательное решение оставаться у нас в обители и принимать монашеский постриг или нет, принять предложение вашего бывшего начальника и поучаствовать в одном расследовании. Я не просил бы вас об этом, если бы дело не было таким серьезным.

Поведя от удивления бровью, Мирутин молчал, будучи заинтригованным словами настоятеля.

Его Высокопреподобие продолжал:

— Со своей стороны, хочу вас заверить, что если вы примете предложение генерала, то после завершения этой миссии наша обитель будет рада как родная мать принять свое чадо обратно в свое лоно. И еще, — он откашлялся, — я лично буду вам благодарен за выполнение этой просьбы.

В воздухе повисла тишина, которую, впрочем, довольно быстро нарушил Рымов.

— Серафим, — не поднимая глаз, обратился он к одному из лучших в недавнем прошлом своих сыщиков. — Не знаю, слышал ли ты об этом громком деле, но в сентябре на маленьком греческом острове Гавдопула были обнаружены тринадцать тел наших граждан. Все москвичи. Когда их обнаружила греческая полиция, никого из людей на острове не было.

Генерал поднял голову и посмотрел Мирутину в глаза.

— Но самое удивительное то, что, судя по всему, никого, кроме них на этом острове больше и не было. То есть один из них, а мы склоняемся к тому, что это был судья Московского городского суда Стеклов, убил всех остальных, после чего утопился сам.

Мирутин продолжал молчать, хотя был очень удивлен тому, что поведал генерал. Он был опытным следователем и знал, что не стоит прежде времени перебивать человека, ведущего свободный рассказ. Все свои вопросы он задаст позднее, когда Рымов закончит повествование.

В единственном на этом острове доме, в котором проживали погибшие, был обнаружен музыкальный центр и диск, на котором было записано обращение к погибшим некой Анны Лучкович, вдовы олигарха Магницкого. Из обращения следовало, что всех погибших ждала смерть от руки одного из них, который явился их палачом.

Дело в том, что двенадцать из них, вернее, одиннадцать, являлись близкими родственниками присяжных заседателей, приговоривших ее единственного сына, Антона Магницкого, к пожизненному лишению свободы, а тринадцатым был судья Стеклов.

— Как я понимаю, — уточнил Мирутин, — этот Стеклов был председательствующим по этому делу?

— Ты правильно понимаешь, — поморщился генерал, не любивший, когда его перебивали. Впрочем, он тут же вернулся в прежнее русло своего рассказа:

— Разумеется, Лучкович была немедленно задержана и помещена под стражу, хотя незадолго до этого она родила ребенка.

Будучи допрошенной, она созналась в содеянном, пояснив, что таким образом мстила присяжным за сына, который, оказавшись в камере для осужденных, был убит. Еще она рассказала, что в молодости крутила шуры-муры со Стекловым, от которого у нее и родился Антон. Олигарх Магницкий, разумеется, об этом не знал, считая Антона своим родным сыном. Не знал, с ее слов, о том, что он отец подсудимого, и судья Стеклов.

Брови Мирутина от удивления поползли вверх, но перебивать бывшего начальника он не стал.

— Поэтому мы полагаем, что Стеклов мог мстить родным заседателей за осужденного и убитого впоследствии сына…

На этот раз Мирутин не выдержал.

— Товарищ генерал, лично мне кажется, что это вряд ли. Во-первых, судья, да еще Мосгорсуда и с таким стажем судейской работы вряд ли стал бы изощренно убивать двенадцать человек и после этого кончать жизнь самоубийством. Мотив не тот. Во-вторых, он сам осудил его на пожизненно, хотя, как я понимаю, мог бы и лет двадцать дать. И, наконец, в-третьих, он не стал бы убивать совсем уж невиновных людей. Ведь убиты родственники заседателей, а не они сами. Это изуверство какое-то.

— Да, ты прав, — задумчиво протянул Рымов, — но вместе с этой версией нами рассматривается и другая.

— Хотите, угадаю, какая? — рот Мирутина тронула хитрая улыбка, а в глазах блеснул азартный огонек ищейки, почуявшей скорое начало охоты.

— Попробуй, — без особого удовольствия разрешил генерал, который за несколько месяцев отсутствия Мирутина успел отвыкнуть от его беспардонной манеры перебивать начальство.

— Вы обмолвились, что лишь одиннадцать погибших были родственниками заседателей. Кем тогда являлся двенадцатый?

— А вот это еще одна загадка, — сцепив кисти рук, лежащих на столе в замок, ответил генерал. — Двенадцатым оказался некий военный, подполковник в запасе Олег Изместьев.

Мы запросили в Главном управлении кадров Министерства обороны, копию его личного дела, допросили кое-кого из его сослуживцев и выяснили, что, будучи в Чечне, офицер Изместьев отличался садистскими наклонностями. Военная прокуратура подозревала его в издевательствах над мирными жителями и даже убийствах нескольких чеченцев, в том числе двух девушек.

Я лично наведался в главное военно-следственное управление, ознакомился с уголовным делом в отношении Изместьева и выяснил, что все доказательства его вины в уголовном деле имеются. Однако начальство ГВСУ мне поведало, что после скандала с полковником Будановым предавать огласке дело Изместьева, направив его в суд, было политически нецелесообразно. Поэтому по команде сверху оно было положено под сукно.

Однако родственники убитых Изместьевым чеченцев не унимаются, и продолжают бомбардировать следствие жалобами. Так что была велика вероятность возобновления дела Изместьева и привлечения его к уголовной ответственности за военные преступления. Тем более, что глава Чечни пользуется большой поддержкой Президента, а дело полковника Буданова общественностью уже подзабыто.

— То есть из этого можно сделать вывод, что этот Изместьев оказался на острове не случайно, — скорее утверждая, нежели задавая вопрос, заключил Мирутин, в котором окончательно утвердилось желание принять самое живое участие в раскрытии этого загадочного преступления.

— Что ж, я готов, — переводя взгляд с генерала на настоятеля монастыря, произнес Серафим, и, поднявшись со своего места, вышел из-за стола. Он подошел к игумену:

— Благословите, батюшка!..

* * *

В келлии, находившейся на втором этаже монашеского общежития, где Серафим проживал еще с одним послушником, было чисто и уютно. Она располагалась в углу этажа напротив умывальной комнаты, туалета и душевой. Василия — так звали его соседа, не было. Видимо, он, не дождавшись Серафима, решил отправиться на послушание без соседа. А, может, услышал, что его вызвал игумен.

Мирутин собрался очень быстро. Последний раз, прощаясь, с любовью обвел взглядом свое жилище, к которому за три месяца пребывания в обители уже успел привыкнуть. Две простые деревянные кровати, две тумбочки, два шкафа, небольшой деревянный стол с двумя стульями и… больше ничего.

В своей машине его ждал генерал, но воспоминания о том, как он впервые пересек порог этого помещения, и как оказался в монастыре накатили на него, перенеся во времени на три месяца назад.

Август 2016 года

Старший следователь по особо важным делам Главного управления по расследованию особо важных дел Следственного Комитета, сорокатрехлетний полковник юстиции Серафим Дмитриевич Мирутин, находясь в своем служебном кабинете, собирался домой после ночного дежурства. Прошедшая ночь выдалась на удивление спокойной, и ему даже удалось пару часов вздремнуть, что обычно на ночных дежурствах никогда не удавалось. Только внутреннее состояние, в котором он пребывал, казалось ему каким-то странным и необычным. С одной стороны, сегодня суббота, впереди выходные, на которые они с семьей собираются махнуть на дачу под Звенигородом, искупаться, порыбачить со старшим сыном. А с другой, его не отпускало какое-то глубокое внутреннее беспокойство, ожидание чего непоправимого и ужасного. Раньше с ним такого никогда не случалось, и это тягостное чувство напрягало, давило на нервы.

Серафим прекратил нервно вышагивать по кабинету и сел за стол, чтобы попытаться разобраться в себе, когда прозвучал этот звонок. Он всмотрелся в цифры номера телефона, с которого он исходил. Номер был ему незнаком.

— Здравствуйте, мне нужен Серафим Дмитриевич Мирутин, — ровным официальным тоном прозвучал незнакомый мужской голос в динамике его мобильного телефона.

— Я вас слушаю, — севшим от волнения голосом ответил он.

— С вами говорит старший следователь следственного управления по ЗАО капитан Масляков. — В трубке повисла пауза.

— Говорите, — заледеневшим от предчувствия беды голосом крикнул в динамик Серафим.

— Ваша жена, сын и дочь погибли в ДТП на Кутузовском проспекте сегодня утром…

Голос еще продолжал что-то говорить, но Мирутин его уже не слушал. Он впал в ступор. С ним случилось то, чего он боялся больше всего в жизни. Он потерял свою семью. В одно мгновение его жизнь потеряла для него всякий смысл.

Последующие события ему вспоминать не хотелось. Слишком тяжело это было. Выезд на место происшествия, машина всмятку, окровавленные, обезображенные трупы тех, кого он любил больше всего в жизни, похороны, скорбные, сочувственные речи и лица сослуживцев.

Серафим написал рапорт об увольнении. Больше работать он не мог. Хотел, очень хотел, но не видел в этом никакого смысла. Он был человеком верующим, часто посещал храм, постился, бывал в святых местах и знал, что это испытание, данное ему Богом. А Он, как известно, не дает людям испытаний, которые они вынести не могут. Мирутин долго думал, решал, взвешивал все «за» и «против». Наконец, он решился уйти в монастырь, чтобы стать монахом.

Нет, он не сломался, не ушел в себя и не сошел с ума после страшного горя. Но ему показалось, что Господь, забрав его родню к Себе на Небеса (а он твердо верил, что погибшие попали в рай), показал Серафиму путь дальнейшего служения Ему. И этот путь, как ему казалось тогда, отныне должен начаться с послушания в одном из мужских монастырей Подмосковья.

Начальник главного управления, генерал Рымов, переубеждать его не стал, хотя уход Серафима был для него чувствительной потерей. Очень чувствительной. Чего греха таить, большую часть следователей его управления составляли блатные сынки и племянники больших чиновников, другая часть — его собственные ставленники и протеже руководства комитета. И отнюдь не все из них обладали не только талантом сыщика, но даже элементарным желанием работать. А вот Мирутин был настоящим сыщиком, что называется, от Бога.

С выражением видимого неудовольствия генерал подписал его рапорт и, внимательно глядя ему в глаза, поинтересовался:

— Ну и куда ты теперь, если не секрет?

— Илья Геннадьевич, Вы удивитесь, но я собрался уйти в монастырь, — спокойно ответил бывший сыщик.

Казалось, Рымов такому заявлению вовсе не удивился. Только на мгновение взлетевшие вверх брови выдали его душевное смятение.

— В какой монастырь пойдешь, решил? — уточнил он.

— Пока нет, — честно признался Мирутин.

Он уже поднялся со своего места, но тот вдруг его огорошил.

— Могу посоветовать тебе одну обитель, в которой настоятелем служит мой давний знакомый, игумен Евмений…

Спустя два дня после этого разговора на пороге Николо-Берлюковского мужского монастыря с двумя спортивными сумками стоял его новый послушник. После беседы с игуменом, Серафим постучался в свою келлию, из которой теперь, по воле Божией и благословению отца Евмения, отправлялся на поле брани. Отправлялся, чтобы дать бой силам зла. Зла, сосредоточенного в людях, прервавших жизненные пути других тринадцати ни в чем не повинных людей. И без их разоблачения и предания суду человеческому возвращаться в обитель он не имел морального права.

* * *

Перекрестив комнату и закрыв ее на ключ, Мирутин со спортивной сумкой на плече прошел по коридору, спустился по лестнице вниз и нос к носу столкнулся со своим соседом по келлии, Василием. Высокого роста, стройный послушник лет пятидесяти с длинными черными волосами, умными, внимательными глазами и длинной густой бородой, казалось, совсем не удивился, увидев покидающего обитель брата во Христе и друга по монастырской жизни.

— Уезжаю вот, — передавая ему ключ от келлии, буднично сообщил Серафим.

— Насовсем, или еще вернешься? — с надеждой посмотрел ему в глаза Василий, — который за то время, что они прожили вместе, успел привыкнуть к Серафиму и по-настоящему с ним сдружиться.

— Пока не знаю, — уклончиво ответил Мирутин. На этот вопрос он сам ответить пока не мог.

— Тогда давай, с Богом! — напутствовал его друг. Они крепко обнялись.

«Странно, — подумал Серафим, когда попрощавшись с Василием, шел по территории монастыря к выходу, где его ожидал генерал Рымов. — Я думал, что Василий хотя бы спросит, куда и зачем я направляюсь. Но он вел себя так, как будто про это знал. А если так, то интересно, откуда?»

Дорога от обители до центра Москвы, где находилось здание главного управления по расследованию особо важных дел, заняла чуть больше часа. Мирутин провел это время на заднем сидении служебного «Вольво» Рымова. Сам генерал находился на переднем пассажирском сидении.

Подъезжая к месту назначения, Илья Геннадьевич, повернувшись к нему вполоборота, сказал:

— Материалы уголовного дела находятся сейчас у старшего важняка Оловянного, ты его знаешь. Чтобы не было лишних вопросов, мы пройдем сейчас в мой кабинет, где ты с ними ознакомишься, я распоряжусь. Ночевать-то где будешь, определился? У себя или номер в гостинице снимешь?

— Пока не решил, — угрюмо отозвался сыщик. Возвращаться туда, где все ему напоминало о прежней счастливой жизни, когда были живы его супруга и дети, не хотелось. И это обстоятельство не укрылось от внимательного взгляда генерала.

— У тебя деньги-то хоть есть? — спросил он.

— Деньги есть, все нормально, — заверил его Серафим, после чего в салоне машины до ее прибытия к зданию комитета воцарилось молчание.

* * *

Пропуск ему не понадобился, ведь он был с самим начальником управления. К тому же, охрана еще помнила недавно уволенного следователя в лицо.

— Когда будет выходить из здания, возьмет, — имея в виду пропуск, обратился к охраннику Рымов, показывая рукой в сторону бюро пропусков и одновременно кивая на Мирутина.

— Так точно, — вытянулся в струнку молодой полицейский прапорщик, махнув рукой напарнику, чтобы тот пропустил бывшего следователя.

Вдвоем они зашли в служебный лифт, поднялись на третий этаж, прошли по широкому и длинному, хорошо освещенному коридору и, повернув направо, оказавшись сначала в приемной, а затем и в просторном кабинете Рымова.

Когда они разделись и повесили верхнюю одежду на вешалку, генерал предложил Серафиму пройти в его комнату отдыха, а сам вызвал секретаршу и приказал пригласить к нему полковника Оловянного со всеми материалами дела об убийстве тринадцати россиян на греческом острове, а также две чашки чая и сладости.

Мирутин никогда раньше не был в генеральской комнате отдыха. Большое, метров на двадцать, помещение с невысоким круглым полированным столом, уютным кожаным диваном, тремя креслами, холодильником и высоким, во всю стену деревянным шкафом, заставленным книгами.

Мирутин с удовольствием опустился в одно из кресел, ощущая его приятно скользящую кожаную поверхность. Спустя примерно пять минут симпатичная генеральская секретарша по имени Вера поставила на столике чайник, чашки, печенье и вазочку с фруктами. А, спустя еще несколько минут Серафим услышал густой и зычный голос своего бывшего сослуживца, Никиты Оловянного, принесшего по приказу Рымова ему дело.

Серафим прекрасно понимал, что привлечение его к расследованию этого дела было чисто генеральской самодеятельностью, и Илья Геннадьевич не хотел, чтобы лишний раз у его подчиненных возникал вопрос, на каком основании с материалами дела должен знакомиться посторонний. Пусть даже и их бывший сослуживец. Поэтому он дождался, пока Оловянный покинет кабинет, после чего генерал вернулся в комнату отдыха.

Допивая свой чай, начальник управления внимательно наблюдал за своим гостем, словно пытаясь понять, насколько глубокие изменения произошли в нем после пережитой трагедии и пребывании в монастыре. Наконец, придя к каким-то своим выводам, Рымов поставил чашку на стол, поднялся и, глянув на наручные часы, произнес:

— Сейчас половина одиннадцатого. Я должен ехать на совещание к председателю комитета, потом на проверку в одно из подчиненных подразделений. В общем, меня не будет часов до семи вечера. Вера и мой кабинет в твоем полном распоряжении. Ручки, бумага — все у меня на столе, материалы дела тоже. Где находится туалет, ты знаешь. Обед Вера тебе принесет. Дерзай, и очень тебя прошу, отнесись к этому делу со всей ответственностью. Всем, что в моих силах, я тебе помогу, ты только найди мне подельников этой Лучкович. Если нужно будет ехать в Грецию, я это организую, сделаю тебе визу, деньги тоже изыщу.

Он вышел из комнаты отдыха, Серафим последовал за ним следом.

— Найди мне их, сыщик, — с нажимом произнес генерал еще раз, покидая кабинет, — мне это очень нужно. Лично мне!

* * *

Когда Серафим садился за стол изучать материалы дела, он все еще продолжал находиться под впечатлением от последних слов Рымова. «Это нужно лично мне, найди их мне» — такое он слышал от столь высокого начальника впервые. Интересно, какую истинную цель преследует генерал?

Томов дела было двенадцать. В бытность своей службы следователем, когда ему передавали уголовные дела для дальнейшего производства от других следователей, Мирутин всегда начинал знакомиться с ними с конца. Как это предпочитают делать опытные адвокаты. Оловянный — педант и чистюля. Все тома одинакового объема, аккуратно сшиты и пронумерованы.

Первый же процессуальный документ, который он прочитал, поразил его. Это был протокол объявления обвиняемой Лучкович и ее защитнику об окончании предварительного следствия.

«Выходит, дело фактически закончено, — растерянно размышлял Мирутин. — И обвиняемая проходит по нему одна. Но зачем тогда Рымову привлекать к этому делу меня, да еще на стадии его окончания и передачи в суд? Каковы его мотивы? Ведь даже если этих людей убили Стеклов или Изместьев, оба они мертвы».

Он с большим интересом углубился в изучение дела.

Первые пять томов дела содержали в себе материалы, собранные греческими правоохранителями и их заверенный перевод на русский язык. Для того, чтобы сделать по ним определенные выводы, Мирутину хватило двух с половиной часов. Часть из этих материалов он сфотографировал на айфон. Кое-какие детали пришлось кропотливо записать на бумаге.

Некоторые из этих деталей сыщик счел весьма любопытными. Например, при осмотре тела судьи Стеклова греческий судебно-медицинский эксперт указал, что в затылочно-теменной области головы трупа имеется небольшая вдавленная рана, которая получена при жизни. Подтверждение этому Мирутин обнаружил и на фотографии трупа судьи, вид сзади.

Еще одним открытием для него стало то, что трое мужчин, включая Изместьева, были убиты из пистолетов «ТТ» и «ПМ». Однако ни стреляных гильз, ни самих пистолетов на острове найдено не было. Зато их обнаружили водолазы на дне моря, недалеко от того места, где покоились убитые.

Отметил для себя Серафим и то, что осмотр места происшествия проводили почти два десятка профессионалов в течение двух суток, но заграничный паспорт или вообще какой-либо документ, удостоверяющий личность Стеклова обнаружен так и не был. А ведь если он шел топиться, то почему бы ему не оставить свои документы на острове?

После небольшого отдыха он снова приступил к ознакомлению с делом. Из материалов усматривалось, что судья Стеклов за день до прилета в Грецию в спешном порядке взял отпуск и утром следующего дня прибыл чартером из Москвы на остров Крит. Факт пересечения им государственной границы был установлен. Кроме того, греки нашли и допросили таксиста, который вез Стеклова до побережья. Тот уверенно опознал судью по фотографии. Нашла полиция и паром, на котором судья добрался до острова Гавдос, а с ним и трех свидетелей, видевших его сходящим на сушу.

А вот дальше следы судьи терялись. Оперируя этими фактами можно было предположить, что на острове Гавдос настоящего судью Стеклова могли похитить и держать в плену несколько дней, пока его двойник и Изместьев не выполнят свое гнусное дело. После чего, Стеклова могли привезти к острову Гавдопула, ударить чем-то тяжелым по голове, сбросить с лодки и утопить. А его двойника спокойно эвакуировать. Но почему же к таким выводам не пришло следствие? Это непрофессионализм или нежелание вешать на управление громкий «висяк»? В этом предстояло разобраться.

Бывший «важняк» глубоко задумался. Он отодвинул от себя том дела, который читал, взял ручку и лист бумаги и сосредоточенно стал чертить схему. Главное, саму суть он ухватил. Механизм совершения преступления, хотя пока это ничем не подтверждено, мог быть именно таким. Теперь осталось включить логику и понять, кто мог быть этим «двойником» Стеклова, и каков был у него мотив.

Мозговой штурм начался. Мысли и умозаключения словно прорвало. Ручка лихорадочно забегала по бумаге, то записывая очередное предположение, то безжалостно его перечеркивая.

«Преступник, если он все же был, должен быть похож на настоящего Стеклова! Нет, не обязательно, ведь на острове с ним находились не сами присяжные заседатели, а их родственники, которые в лицо судью не знали. Нет, все-таки он должен быть похож, поскольку отсутствие у него загранпаспорта могло вызвать подозрение у других. А сличить фотографию в паспорте с оригиналом, жертвы могли легко. Следовательно, его сообщники, похитив настоящего Стеклова, забрали у него паспорт и передали его двойнику. Тогда — а) степень схожести этих двоих должна быть чрезвычайно высока и б) ненастоящий судья Стеклов прибыл на остров позже остальных двенадцати. Или же паспорт похищенного Стеклова двойнику передал Изместьев уже на Гавдопула, а «судья» наоборот прибыл туда раньше остальных?..»

Хозяин кабинета, как и обещал, вернулся к девятнадцати часам. Серафим к этому времени успел не только прочитать все дело, но и набросать черновой план своих действий и тех средств, которые ему требовались для расследования.

— Ну что, нарыл что-нибудь? — с нетерпением спросил генерал.

— Да, кое-что есть, — уклончиво ответил Мирутин. Ему очень не хотелось делиться с Рымовым своими наблюдениями и новой версией, поскольку генерал вел себя очень подозрительно. Но и не рассказать о том, что удалось найти, он не мог. Ему требовалась помощь.

Выслушав сыщика, начальник управления нахмурился.

— Видимо, зря я поручил это дело Оловянному, — он поморщился как от зубной боли. — Этот мальчик с полковничьими погонами явно не справляется со своими обязанностями. Он выдержал небольшую паузу, решая как ему быть дальше. — И что ты предлагаешь?

— Для начала, я попрошу вас, Илья Геннадьевич, организовать для меня три вещи. Первое: я хотел бы поприсутствовать на ознакомлении обвиняемой Лучкович и ее адвоката с материалами дела. Второе: я бы попросил вызвать одновременно всех потерпевших, имеется ввиду судебных заседателей по делу Антона Магницкого. Хочу с ними побеседовать. И третье: я хочу, чтобы мне дали ознакомиться с делом Антона.

Мы с вами профессионалы и понятно, что в суде могут заартачиться. Мол, я не участник процесса и мне не положено читать даже архивное уголовное дело. Тогда попросите сделать с него копию. Мне кажется, что столь уважаемому человеку судейские вряд ли откажут. И еще, это уже четвертое, — Серафим невесело улыбнулся, — у меня должны быть фотографии судьи Стеклова, прокурора, который поддерживал по этому делу обвинение и адвоката Антона Магницкого.

— А это-то тебе для чего, — ошарашенно уточнил Рымов.

— Нужно, — неопределенно мотнул головой Серафим.

Видя, что он что-то задумал, генерал покачал головой:

— Все это я постараюсь тебе организовать. Надеюсь, ты знаешь, зачем все это нужно. А вот насчет фотографии адвоката не обещаю. У судьи и прокурорского есть отделы кадров, где хранятся личные дела, в которых есть и их фотографии. В адвокатской палате тоже есть личные дела, но соваться туда с такой просьбой себе дороже. Ну, ты понимаешь, о чем я.

— Тогда я сам постараюсь его сфотографировать, когда буду наблюдать за ним и Лучкович на ознакомлении с делом.

Помедлив, генерал кивнул:

— Хорошо, фоткай, только осторожно.

Спустя несколько минут Мирутин оделся, положил в сумку свои письменные наработки, попрощался с генералом и вышел.

Он спустился вниз, взял в бюро пропусков свой пропуск и, вызвав через интернет-приложение такси, вышел на улицу.

К вечеру на улице похолодало, ощущался небольшой минус, но ощущение дискомфорта усиливали начавшийся снег, рискующий перерасти в метель, и резкий, порывистый, холодный ветер.

Серафим решил ночевать в своей квартире. Такое решение далось ему непросто. Он долго думал, ехать туда, где воспоминания о былой счастливой жизни с детьми и любимой женой, как бы он этому не сопротивлялся, захлестнут его и, возможно, отвлекут от расследования жестокого массового убийства в Греции. Или все же снять номер в гостинице. Деньги у него были, к тому же завтра нужно будет получить пенсию за три прошедших месяца, которые он отсутствовал в миру. Но рассудил, что убегать от себя не стоит, ведь рано или поздно он должен посетить свой дом. Это нужно было и для того чтобы убедиться, что с квартирой все нормально, и постираться, и сделать смену одежды. А свою вину за гибель родных он собирался искупить, раскрыв преступление и наказав жестокого хищника в человеческом обличии. В машине он попытался успокоиться и расслабиться, перебирая четки и нашептывая молитву. Но мысли сами уносили его в начало августа. Он винил в этом проклятом ДТП себя. Конечно, то, что должно случиться, случится непременно и человек лишь инструмент в руках Божиих, а обстоятельства — Его слуги, но…. Но все же, Серафим имел возможность предотвратить случившееся. Мы порою так невнимательны к своим близким, так черствы, горделивы, мечтательны. Нас заботит работа, карьера, которая, как утверждает некое заблуждение, — главное для мужчины. И где теперь эта его работа, карьера? Все в одночасье стало ненужным, призрачным, нелепым.

Как выяснилось уже после трагедии, Марина, его жена, которой было всего тридцать два года, взяла с собой детей, чтобы утром заехать за ним на работу, а потом всем вместе отправиться на дачу. Хотела сделать ему приятный сюрприз, видя, как зашивается ее любимый муж и отец ее детей. Последнее время она была с ним очень откровенна. Такого он не видел уже давно. Она твердила, что любит его. Видимо, что-то предчувствовала, а он, глупый и самодовольный болван, полагал, что жена подозревает, что за долгие годы брака наскучила ему и у него, возможно, кто-то есть на стороне.

Его непоседливые и любознательные детишки, — десятилетний Герасим и пятилетняя Люба, за несколько дней до того рокового дня тоже стали вести себя по-другому. Как-то посерьезнели и наперебой задавали ему одни и те же вопросы: не сердится ли на них отец и любит ли их.

Вот уже и его дом, детская площадка, слегка заметенная снегом. На улице из детворы никого, но это не мешает памяти предательски подбросить ему воспоминания о том, как еще недавно они с сыном играли на этой закрытой площадке с соседскими пацанами и их отцами в футбол, а маленькая Люба с мамой, болея за них, кричала так, что сорвала голос…

Глаза предательски подернулись слезной пеленой, но Серафим сильным усилием воли смог подавить в себе эти воспоминания. Расплатившись, он вышел из машины такси и вошел в родной подъезд.

* * *

Дома все было так же, как и в тот день, когда он уезжал отсюда в монастырь. Только добавился затхлый запах жилья, в котором долгое время никто не жил.

Проветрив помещение и переодевшись, Серафим сходил в соседний супермаркет, где купил поесть. Он поужинал, принял душ и, взяв стул, полез на антресоль, откуда, порывшись, извлек деревянную шахматную доску с находившимися внутри нее фигурами.

Эти шахматы он перевез пять лет назад из квартиры матери после смерти отца. Сам он когда-то в юности посещал шахматную школу в местном доме офицеров, но никаких особых успехов не добился, хотя играть в эту игру умел и любил.

Потом ему было не до них. Сначала он окончил Московский юридический Университет, после которого пошел работать в прокуратуру одного из районов Москвы. Дослужился там до должности заместителя прокурора, потом работал в следственном отделе прокуратуры Москвы, а оттуда, когда из прокуратуры выделили следственный комитет, перешел на службу туда.

Однако в монастыре, после послушаний и служб они с соседом по келлии, Василием, по вечерам частенько садились за эту игру. Играл он с переменным успехом, но заметил, что шахматы помогают ему сосредоточиться и разложить хаотичные мысли в голове «по полочкам», мыслить четко и ясно, не теряя логических цепочек в размышлении и не отвлекаясь на посторонние вещи.

Серафим помнил запах дерева и лака этой доски и фигурок еще с советских времен. Он не поленился тщательно протереть влажной тряпкой не только доску, но и каждую фигурку в отдельности, настраиваясь на предстоящий кропотливый мыслительный процесс.

Он сел за свой рабочий стол, поставил на него доску, расставил фигуры. Играть он начинал белыми. Сделав свой первый ход (традиционный Е2 — Е4), Мирутин глубоко задумался. В этом деле он тоже играл белыми и уже успел сделать свой первый ход. Не нужно быть наивным, полагая, что его появление в стенах следственного комитета осталось незамеченным. Наверняка его противник уже осведомлен о его существовании или узнает об этом в ближайшие дни. И сделает ответный ход. Но пока у Серафима есть определенная фора, и он владеет инициативой. Сейчас он составит подробнейший план своих действий, а завтра утром приступит к его воплощению в жизнь.

Сыщик отодвинул от себя шахматную доску, достал из письменного стола бумажный блокнот и ручку и стал составлять этот план.

Помимо тех пунктов, что он озвучил генералу, он решил проверить, кто именно, пока Анна Лучкович находится под стражей, заботится о ее ребенке, а заодно и присматривает за бизнесом ее покойного мужа. Узнать при каких обстоятельствах погиб олигарх Магницкий. Проверить заподозренных лиц на факт пересечения ими государственной границы России и возможного пребывания в Греции минимум за неделю до и после убийства потерпевших, а также побывать в самой Греции, чтобы увидеть все своими глазами. Вполне возможно, что ему удастся найти и опросить ценных свидетелей, которых не нашло следствие. С визой ему мог помочь Рымов, он же мог дать контакты с греческими правоохранителями. А вот кто ему поможет с переводчиком греческого языка? Этот вопрос был очень актуален, но пока оставался открытым.

Около одиннадцати вечера он перестал задумчиво переставлять белые и черные фигуры. Партия в шахматы с самим собой нужна была ему лишь для того, чтобы спроецировать игру на реальность, посмотреть на ситуацию в целом, являясь как бы одновременно и игроком, и сторонним наблюдателем.

Сложив фигуры в доску, Серафим закрыл ее на специальный металлический крючок и положил в верхний ящик стола, после чего включил компьютер. Подсоединив к системному блоку айфон, он скачал на компьютер фотографии материалов дела. Несмотря на то, что фотографировал в деле он только самое необходимое, фотографий получилось почти четыреста штук. Еще час ушел на их распечатку.

Усталость давала о себе знать, глаза стали слипаться и, чтобы взбодриться, он сделал себе двойной эспрессо. Прихлебывая маленькими глотками ароматный горячий кофе, Мирутин стал перечитывать некоторые протоколы следственных действий.

Из протоколов допросов обвиняемой Лучкович следовало, что Анна Владимировна до того, как была задержана по подозрению в организации убийств двух и более лиц, являлась рантье. То есть, попросту говоря, нигде не работала, живя на проценты от бизнеса покойного мужа, который получила в наследство, хотя формально числилась Президентом торговой сети «Камень притяжения». Эту должность она заняла сразу после смерти мужа, Валерия Николаевича.

Руководили торговой империей наемные менеджеры. Часть из них были теми, кто пришел в этот бизнес, когда еще был жив Валерий Магницкий, а часть она поставила на должности по совету знакомых, которые были профессионалами в торговом бизнесе.

Когда полиция задержала ее единственного сына, Антона, по обвинению в изнасилованиях двух женщин и их убийствах, она не могла в это поверить. Антон был очень умным парнем, он закончил с золотой медалью частную школу с углубленным изучением английского языка и факультет международного бизнеса и делового администрирования МГИМО. Потом он стал работать на должности топ-менеджера в торговой сети отца, готовясь одновременно к поступлению в Кембриджский Университет в Великобритании.

Одну из якобы изнасилованных и убитых им потерпевших женщин, трупы которых были обнаружены в Измайловском парке, ее звали Кристиной, Антон не только знал, но и имел с ней любовные отношения. Анна, как мать, желала сыну только добра, и именно поэтому была против этих отношений. По ее сведениям, эта молодая особа была, мягко говоря, легкого поведения. До Антона Кристина сменила массу поклонников, среди которых был даже такой, который из-за расставания с ней пытался покончить с собой. Словом, была роковой женщиной в плохом смысле этого слова. К тому же корыстной и расчетливой. И Антон, и Кристина были совершеннолетними молодыми людьми, регулярно встречались, надо думать, были и сексуальными партнерами. Поэтому насиловать Кристину Антону не было никакого резона, а тем более, убивать, везти ночью ее труп в Измайловский парк, и оставлять рядом с трупом свой использованный презерватив. Вторую потерпевшую, со слов Антона, он вообще не знал и никогда с ней не встречался. Хотя объяснить то, каким образом рядом с ее трупом оказался презерватив с его спермой, тоже не мог. Он рассказал это матери уже после приговора, когда ей удалось встретиться с ним в следственном изоляторе…

Стоп! А вот это уже любопытно. Антон что, насиловал свою девушку и вторую потерпевшую с использованием презервативов, которые были найдены рядом с трупами потерпевших? Но зачем? Допустим, в приступе гнева после полового акта с Кристиной, он убил ее, возможно, случайно или умышленно, пока это не важно. Допустим, выследил понравившуюся ему незнакомку, заманил куда-то, изнасиловал. Среди этих молодых мажоров, сынков богатых родителей, встречается и такое. Мог он при этом пользоваться и презервативом, чтобы не оставить своих биологических следов. Допустим, даже привез их трупы ночью в Измайловский парк, чтобы скрыть содеянное. Но зачем же везти с собой и оставлять при трупах свои использованные презервативы? Чтобы дать следствию убойные доказательства против себя? Эти обстоятельства несомненно требовали проверки. А как в такую несуразицу мог поверить судья Стеклов и коллегия присяжных? Неужели у них не зародились на этот счет сомнения? Странно.

Удивительно, но получилось так, что на суде, где судили ее сына, Анна ни разу не была. Не смогла она приехать даже на оглашение приговора. Лучкович, будучи беременной, в это время то лежала на сохранении, то чувствовала себя очень плохо и по настоянию врачей не имела права оказаться в психотравмирующей ситуации. Ведь это было чревато прерыванием беременности. В ее-то годы.

О том, что Антона судил Стеклов, она узнала уже после приговора. Парадокс и трагизм ситуации состоял в том, что этот самый судья Стеклов, являлся биологическим отцом осужденного Антона, о чем даже не догадывался. Каким образом звезды сложились так, что отец осудил своего сына на пожизненное лишение свободы для нее остается загадкой по сей день. Но факт остается фактом.

Дело в том, что в молодости она встречалась со Стекловым, с которым училась в одном Университете, и случайно забеременела от него. Когда она была на небольшом сроке, в нее влюбился Валерий Магницкий, тоже учившийся с ними, но уже в аспирантуре. Он был старше и Стеклова, и Анны. Отношения развивались очень бурно, и Валера так и не узнал, что отцом Антона был вовсе не он. Анна и Валерий сыграли свадьбу, и жизнь потекла рекой.

Узнав, что Стеклов осудил ее сына, она его возненавидела. И его, и тех присяжных, которые вынесли неправосудный вердикт. А, узнав о том, что Антон убит сокамерниками в тюрьме, она просто обезумела от ярости и отчаяния. Анна решила отомстить, причем всем, кто судил сына. Она стала подыскивать киллера, но быстро поняла, что это очень опасно для нее, увидев по телевизору передачу о том, что вместо киллеров с такими как она заказчиками, порой, имеют дело оперативники спецслужб.

Поняла она и то, что убивать людей в Москве поодиночке означает очень быстро и до конца жизни загреметь на нары. Нужно было придумать что-то такое, чтобы собрать их вместе, желательно не в России, и, внедрив к ним убийцу, избавляться от них относительно безопасно для себя и одновременно сея среди жертв почти мистический ужас.

Тогда-то она и вспомнила про приобретенный незадолго до своей смерти мужем маленький греческий остров Гавдопула, на котором был отстроен дом для их отдыха. Ей пришла мысль заманить всех потерпевших на этот остров и устроить им там казни в духе ее любимой книги Агаты Кристи «Десять негритят». К организации этих убийств она подошла очень творчески. Добавила, с целью еще больше запугать жертв и посеять среди них предсмертную панику, карты — компонент игры «Мафия». Придумала трюк со змеей (который в протоколе ее допроса был подробно описан). Кроме того, она придумала и стишки, как в «Десяти негритятах» и четкий сценарий действий убийц-исполнителей. Да-да, убийц должно было стать двое, потому, что одному такую задачу выполнить было не под силу. Но жертвы должны были думать, что сумасшедший маньяк, убивающий их одного за другим, присутствует на острове в единственном числе. И лишь в конце, к еще большему своему ужасу и отчаянию, оставшиеся жертвы должны были осознать, что их палачей двое.

Используя свою службу безопасности (естественно, ребята ничего не знали о ее действительных намерениях), Анна разыскала еще одного своего знакомого из студенческого прошлого, Олега Изместьева, и предложила ему за большую сумму денег стать исполнителем того убийства, которое она задумала.

Этот Изместьев, когда она только поступила в Университет и пошла однажды на дискотеку, познакомился с ней, напоил и отвез в общежитие военного училища, в котором учился. Там он и два его дружка надругались над ней. Заявлять на них она не стала, но злобу затаила на всю жизнь.

Однако перед тем, как сделать Изместьеву это предложение, Лучкович навела о нем справки. Оказалось, что садистские наклонности и жажда насилия, которое он продемонстрировал с ней, будучи еще курсантом, никуда не делись, но лишь окрепли и проявились с новой стороны. Уже в военных преступлениях по отношению к мирному населению в ходе первой чеченской кампании. Поэтому, использовав Изместьева в качестве исполнителя, Анна решила потом его убрать, посредством судьи Стеклова.

Она пришла к Стеклову на прием и попросила встретиться с нею в ресторане напротив Московского городского суда. При встрече с ним, Анна рассказала судье о том, что Антон их сын. Стеклов всегда был от нее без ума. Он продолжал ее любить, и поэтому согласился убить родственников заседателей, а напоследок, и Изместьева. Она обещала ему, что после этого выйдет за него замуж, и он станет миллиардером. Но случилось так, что Стеклов после совершения всех убийств на острове решил покончить с собой. А перед смертью не уничтожил, как это было оговорено, улики против нее. Видимо, решил напоследок ей отомстить.

На вопрос следователя, зачем понадобилось заманивать на остров не самих заседателей, а их родных, обвиняемая Лучкович пояснила, что основным мотивом для этого было то, что настоящие заседатели знали судью Стеклова и своего старшину, который скончался после суда, в лицо. А вместо покойного вызвать на остров Изместьева — значило автоматически его разоблачить, так как тот был чужаком. Кроме того, Анна действительно хотела (о чем и заявила еще живым родственникам заседателей на острове посредством обращения к ним через аудиозапись), чтобы настоящие присяжные всю оставшуюся жизнь оплакивали своих невинно убиенных родных и таким образом оказались с нею «в одной шкуре».

Мирутин оторвался от чтения. Он вспомнил, что послушать изъятую в особняке на острове запись голоса Лучкович, приговорившей убитых к смерти, так и не смог, хотя в деле диск с этой записью был. Он обнаружил конверт с этим диском и на одной из сделанных им фотографий.

Усталость наваливалась беспощадно, и он решил лечь спать. На часах было два часа ночи, а в монастыре они ложились спать в восемь часов вечера. Через полтора часа в обители уже должен был начаться подъем.

Выключив компьютер и раздевшись, он поймал себя на мысли, что Анна врет. Она выгораживает настоящего убийцу. Ведь Стеклов быть им не мог, он сам его жертва. Но почему? Ответа могло быть только два. Первый — она ужасно боится убийцу. И второй — … К объяснению всего произошедшего именно этим ответом сыщик склонялся больше.

Глава 8

06 декабря 2016 года, вторник.

Он проснулся в десять часов утра, одновременно со звонком генерала Рымова.

— Доброе утро. Ты чего, еще спишь?

— Никак нет, — машинально ответил Мирутин, и только после этого вспомнил, где он находится и что генерал не действующий, а его бывший начальник.

— Значит так, — бодро зарокотал в динамик голос Ильи Геннадьевича, — обвиняемую Лучкович из следственного изолятора уже доставили. Прибыл и ее адвокат. Удивительно, но защитник заявил, что они готовы подписать протокол ознакомления с материалами дела хоть сегодня. А следователь пусть хоть завтра отправляет дело в суд. Причем они не хотят идти в суд присяжных, настаивают на тройке профессиональных судей. Но подписывать протокол они согласны при условии, если Оловянный изготовит и передаст им все копии материалов. Я распорядился сделать им такую копию. Так что поспеши, а то рискуешь их больше не увидеть. Это первое. Теперь второе. Я дал команду Оловянному вызвать всех потерпевших, заседателей по уголовному делу Антона Магницкого, на 14 часов в наш актовый зал. Те, кто придет, будут в твоем полном распоряжении. И третье, вечером я договорился встретиться с председателем Московского городского суда, чтобы забрать у нее уголовное дело по обвинению Антона Магницкого и личное дело судьи Стеклова. Фотографию государственного обвинителя по делу Магницкого я тоже заберу сегодня из Мосгорпрокуратуры. Мой доклад исчерпывающий? — шутливо осведомился Рымов?

— Я понял, спасибо, — удовлетворенно ответил Серафим. — Часам к двенадцати буду.

— Давай. Заходи прямо к Оловянному, я его предупредил. А потом ко мне. — Генерал отключился.

Мирутин, быстро умылся, собрал портфель, оделся и вышел из дома. Минут через десять он уже стоял перед иконами в местном храме, исполняя утреннее Правило Серафима Саровского. Без молитвы он обходиться теперь не мог. Еще час ушел на завтрак в местном кафе и на дорогу в машине такси до здания главного управления по расследованию особо важных дел.

Кабинет Никиты Ивановича Оловянного находился на одном этаже с кабинетом генерала Рымова. Выйдя из лифта, Мирутин прошел по коридору метров тридцать и стал внимательно всматриваться в таблички на дверях. Какой точно кабинет у Никиты он не помнил. Вдруг дверь, у которой он остановился, открылась, и на пороге появился высокий толстяк с тремя подбородками, огромным пузом и луженым голосом. Это и был Никита Иванович Оловянный, который, выходя из кабинета, громче, чем нужно, давал указания девушке-стажерке присматривать за обвиняемой и ее адвокатом и начинать готовить план по делу о нападении на инкассаторов. Серафим всегда поражался, насколько точно фамилия Никиты подходила его глазам. Большие, чуть навыкате, когда он был чем-то возмущен, они как бы начинали предъявлять собеседнику претензии еще до того, как их хозяин начинал говорить. А если прибавить сюда тембр его голоса и извечное раздраженное состояние, то впечатление на людей этот человек производил отталкивающее, особенно на тех, кто видел его впервые.

Узнав Серафима, Оловянный, который получил указание генерала разрешить Мирутину присутствовать при ознакомлении с делом, с явной неохотой пожал ему руку. Он почему-то Серафима недолюбливал, хотя тот относился к нему ровно.

— Проходи, присаживайся. Извини, я сейчас вернусь.

В кабинете, помимо помощницы следователя, юной симпатичной блондинки с прической каре, одетой в белую сорочку и черный модный жакет, сидевшей на небольшом кожаном диванчике, находились еще трое. Прямо у входа в кабинет на стуле лицом к своей подопечной, располагался дюжий сержант полиции с широкой грудью, в руках которого находились расстегнутые наручники, холеная красивая шатенка лет сорока в изящном и дорогом коротком платье синего цвета, видимо обвиняемая Лучкович, и ее защитник, высокий и статный блондин в дорогом костюме. Последние двое сидели друг напротив друга за длинным приставным столиком, примыкающим к столу хозяина кабинета, за которым располагалось большое, на всю стену, окно.

Серафим, поздоровавшись, прошел и сел на диван рядом с девушкой. Адвокат, который сидел к нему лицом, и вяло, без особого интереса, листал том уголовного дела, степенно кивнул и сделал вид, что внимательно изучает материалы. Обвиняемая отреагировала более живо. Она повернулась к Серафиму вполоборота, окинула его внимательным, оценивающим взглядом, и ни к кому не обращаясь, красивым грудным голосом игриво протянула:

— О, у нас новый следователь? Извольте представиться?!

За три месяца в мужском монастыре Мирутин отвык от общения с женским полом и поэтому поначалу слегка растерялся, что не укрылось от внимания всех присутствующих. Однако он тут же взял себя в руки.

— Меня зовут Серафим Дмитриевич Мирутин. Я — бывший старший следователь по особо важным делам этого управления, — выдержав взгляд дерзкой хищницы, погубившей невинных людей, с достоинством ответил он.

— А что здесь делает бывший следователь? — стремясь спровоцировать скандал и заработать себе очки в глазах клиентки, поднял от бумаг глаза адвокат. — Тогда я попрошу Никиту Ивановича внести вас в протокол ознакомления с материалами дела. Вы не против?

«Интересно, зачем ему нужно провоцировать конфликт, если он собрался, не читая, подписывать дело?» — удивился Серафим, а вслух с нажимом произнес:

— Вообще-то, господин адвокат, я здесь по приглашению хозяина этого кабинета. А если вы хотите заявить ему какое-то ходатайство, то обращайтесь непосредственно к нему.

Они встретились глазами, и сыщик подумал, что где-то он этого человека уже видел. Вот только где именно, вспомнить не мог. Возможно, этот адвокат защищал кого-то из его «клиентов» по бывшим в производстве Мирутина делам. Впрочем, если бы это было так, такую колоритную личность Серафим бы точно запомнил.

В этот момент вернулся Оловянный.

Когда он заполнил кабинет своим присутствием, «умник» в дорогом костюме никаких ходатайств ему заявлять не стал. Он сделал вид, что загадочное присутствие бывшего следователя его не интересует. Таким же образом поступила и его подзащитная.

Спустя некоторое время в кабинет зашли трое молодых практикантов, которые принесли само уголовное дело и его копию для стороны защиты.

Адвокат погрузил откопированные материалы в принесенную с собой спортивную сумку, расписался в протоколе, попрощался со следователем и своей подзащитной, и, заверив ту, что навестит ее на днях в следственном изоляторе, ушел. Однако когда он подписывал протокол, сыщик достал свой айфон и, улучшив момент, так, чтобы адвокат это не заметил, его сфотографировал.

Это не укрылось от внимания конвойного и помощницы следователя, но они, естественно, промолчали, хотя и удивились.

Вслед за адвокатом помещение покинула и обвиняемая, одарив напоследок Мирутина неприязненным взглядом.

Мирутину тут делать было тоже нечего и, сдержанно попрощавшись с полковником юстиции и его обворожительной помощницей, он вышел в коридор и направился к приемной генерала Рымова.

* * *

Закинув свою довольно тяжелую спортивную сумку с откопированными материалами дела на плечо, адвокат Прохоренко прошел по коридору, вышел на лестничную площадку рядом с лифтами и стал спускаться вниз. На лифте он ехать не хотел. Константин Яковлевич бросил взгляд на свои наручные часы «Vacheron Konstantin Harmony», было без двадцати два. Ознакомление с делом Лучкович прошло гладко, как и договаривались. Его смутило только одно. Этот бывший следователь, Мирутин. Что он делал в кабинете Никиты? Пришел по какому-то своему, не связанному с делом Лучкович делу? На рожон Костя лезть не стал, можно было испортить всю операцию. Но Серафим Мирутин ему не понравился. От него веяло опасностью. Нужно будет навести о нем справки. А, впрочем, волноваться пока не о чем, все идет как по маслу. Только вот чуйка у Кости сработала, нехорошо это, она его редко подводила. Так, бывает, хищник еще не понимает, откуда исходит опасность и не видит врага, а шерсть на загривке у него уже стоит дыбом.

Подойдя к гардеробу, адвокат взял свою новую дубленку и уже повернулся, чтобы идти к выходу, когда его взгляд выхватил из нескольких человек, идущих от бюро пропусков, двух присяжных заседателей, которые судили его подзащитного, Антона Магницкого, в прошлом году.

Это была пожилая женщина, лет шестидесяти, в потрепанном красном пуховике и видавшей виды шерстяной шапке, и высокий седой мужчина в добротной дубленке с меховым воротником. Они тоже узнали адвоката, защищавшего убийцу их близких.

— День добрый! — с деланным радушием улыбнулся Константин Яковлевич, когда они приблизились к нему. Но протягивать руку для рукопожатия мужчине не стал.

— А вы здесь какими судьбами? — поинтересовался он, будучи заинтригованным их появлением в стенах следственного комитета уже после того, как сторона защиты ознакомилась с делом. Дело в том, что согласно уголовно-процессуальному кодексу, потерпевшие должны знакомиться с уголовным делом до обвиняемого и его защитника. А поскольку после подписания им и Лучкович протокола дело должно быть немедленно направлено прокурору для утверждения обвинительного заключения и направления в суд, визит потерпевших к следователю противоречил закону.

— Здравствуйте — сдержанно поприветствовали его бывшие присяжные. — Вообще-то мы не обязаны перед вами отчитываться, — начал было мужчина, но его спутница его остановила.

— Нас вызвали сюда к какому-то новому следователю, который хочет с нами пообщаться по этому делу, — сообщила она. — Извините, но больше нам с вами говорить не о чем.

— Я вас понял, спасибо, — вежливо поклонился им защитник и направился к выходу.

«Вот так новость», — напряженно размышлял он.

Выйдя на улицу, адвокат Прохоренко прошел пешком два квартала, до двора жилого дома, где у него был припаркован автомобиль. Сев за руль, он позвонил некому Андрею Станиславовичу.

— Добрый день! У меня есть не очень хорошие новости, нужно срочно встретиться…

Запомнив адрес и положив мобильный телефон на пассажирское сиденье, Прохоренко аккуратно вырулил на оживленную московскую улицу и до упора вдавил педаль акселератора в пол. Встреча была назначена через тридцать минут и довольно далеко от того места, где он находился сейчас. А этот человек очень не любил, когда на встречу с ним кто-то опаздывал.

Едва за Мирутиным закрылась дверь, полковник Оловянный в мягкой, несвойственной ему манере, обратился к своей помощнице:

— Людочка, будь любезна, спустись в архив, возьми третий том дела братьев Войновичей. Это дело девяносто пятого года.

Когда девушка вышла, он снял трубку внутренней связи и доложил генералу Рымову о том, что дело об убийстве тринадцати русских туристов в Греции готово для направления прокурору, адвокат и обвиняемая протокол ознакомления с ним подписали.

— Скажи на милость, Никита, а почему у тебя в деле нет фотографии и личного дела судьи Стеклова? — задал неудобный для него вопрос генерал.

— Так это, — начал отдуваться и потеть Оловянный, — я думал, зачем связываться с Мосгорсудом, все равно по нему и по Изместьеву я в возбуждении дела отказал ввиду их смерти…

— А по Изместьеву-то я надеюсь, ты копию личного дела из Минобороны истребовать не забыл?

— Нет, что Вы, товарищ генерал. Это в деле имеется.

— Последнее время, Никита, ты меня что-то стал разочаровывать, — упрекнул его Рымов. — Может мне дать тебе хорошую характеристику и направить на повышение, куда-нибудь в регион? К примеру, в Хабаровске есть должность заместителя начальнику ГСУ.

Бедный толстяк взмок от макушек до пят.

— Никак нет, — привстал он со своего места, — Илья Геннадьевич, я… я исправлюсь, прошу вас…

— Ладно, но это в последний раз, — смягчился генерал. — Ты ведь пойми, на твое место желающих пруд пруди, а ты как лейтенант молодой. Почему не доложил мне, что на затылке у трупа Стеклова имеется вдавленная рана? — снова сменил он милость на гнев. — Ты что, решил покрывать настоящего убийцу этих людей?

— Никак нет! — Оловянный переполошился не на шутку. — «Вот гнида, этот Мирутин, докопался-таки. Теперь генерал с меня стружку снимать будет долго». Но самое страшное было не это. Страшно то, что он получил большие деньги за то, чтобы «закрыть глаза» на некоторые обстоятельства этого уголовного дела, а теперь, если Мирутин начнет рыть, все для него может кончиться очень плохо. Это очень серьезные люди.

— В общем, так, — резюмировал Рымов, — я вечером поеду в Мосгорсуд, к председателю, чтобы доделать за тебя твою работу, и возьму у нее личное дело Стеклова. А ты выкручивайся перед адвокатом как хочешь, но к делу оно должно быть приобщено. — После этого генерал отключился.

Положив трубку, полковник лихорадочно схватил мобильный телефон и сделал звонок. Когда в динамике послышался голос, «важняк» поздоровался:

— Здравствуйте, Андрей Станиславович, это…

— Я знаю, кто это, — жестко осек его собеседник. — Мы, кажется, договаривались без имен и названий.

— Извините, бога ради, — полковник второй раз за десять минут взмок, поняв, что совершил ошибку.

— Не томи, говори по существу.

— В общем, все прошло нормально. Дело на этой неделе направим в суд. Но есть одно «но». Думаю, что наш общий друг вам расскажет об этом. А я скажу, возможно, это важно, что генерал Рымов собрался сегодня ехать к председателю Мосгорсуда, чтобы забрать у нее личное дело Стеклова.

В трубке послышалось напряженное сопение:

— Еще что-нибудь?

— Никак нет, остальное доложит наш друг.

— Молодец, — похвалил его собеседник, — будешь дальше верно мне служить, — получишь конфетку. — Он расхохотался. — Все, на связи и по пустякам мне не звони.

* * *

Сидя напротив начальника управления в его кабинете, Мирутин дождался, пока генерал Рымов закончит по телефону «воспитывать» Оловянного. Когда хозяин кабинета положил трубку, Серафим сообщил:

— Адвоката я сфотографировал. Аккуратно, он не видел. Теперь очередь за прокурором и судьей, — напомнил он Илье Геннадьевичу его обещание.

— С этим проблем не возникнет. Я же уже тебе сказал, — не успел он отойти от своего прежнего раздраженного состояния, — что фотографии обоих у меня будут сегодня вечером. — Он немного перевел дух. — Ладно, извини, никак не могу привыкнуть, что ты уже не мой подчиненный.

— Ничего, — спокойно посмотрел на него сыщик, — бывает.

— Ладно. Ты скажи мне лучше, о чем ты собрался говорить с потерпевшими?

— Так, поспрашиваю кое о чем, — неопределенно ответил Мирутин.

— А если конкретнее? — не унимался его бывший начальник.

— Хочу попросить вас, Илья Геннадьевич, вернее, напомнить, — вместо ответа на его вопрос сказал Серафим. — Мне как можно быстрее нужно ознакомиться материалами дела в отношении Антона Магницкого. Я хотел бы понять, кто и с какой целью решил его «подставить».

Серафим спокойно выдержал взгляд генерала и продолжил.

— И еще, я попрошу вас, чтобы члены следственно-оперативной бригады, осуществляющие оперативное сопровождение уголовного дела в отношении Лучкович, проверили, кто именно сейчас руководит торговой империей супругов Магницких и нянчит ребенка Лучкович.

Он сделал небольшую паузу и продолжил.

— Из того, что я увидел в деле, так и непонятно, когда и при каких обстоятельствах пропал или погиб олигарх Магницкий. И, самое главное, от кого у Лучкович родился второй ребенок: от мужа или… — Он не стал продолжать, и, попрощавшись с генералом до вечера, покинул его кабинет. Его ждали бывшие присяжные заседатели по делу Антона Магницкого и одновременно потерпевшие по делу его матери.

* * *

У Людмилы Карамзиной, студентки пятого курса Московской государственной юридической академии, проходившей следственную практику в Следственном комитете, сегодня был особый день — День рождения любимого мужчины. Ее любимым был ее однокурсник, Матвей Кутасов, с которым они вместе были уже два года. Он тоже был на практике, но работал, хотя и поблизости от нее, но в другом здании. Через два часа влюбленные уже должны были прибыть в ресторан, где для них и их друзей был заказан стол, а Людмиле нужно было еще доехать до дома, переодеться, накраситься и не опоздать на праздник. Кутасов ей уже позвонил и сообщил, что у руководителя своей практики он отпросился.

«Хорошо ему, — думала Люда, — а у меня руководитель просто ужас ходячий. Рожа толстая противная, характер дурной, орет чуть что, как истеричка». К тому же все чаще полковник Оловянный стал без стыда, пока, правда, лишь сальным похотливым взглядом нагло рассматривать ее скрытые под одеждой женские прелести. Чего доброго, от взглядов этот противный тип, не приведи Господи, еще перейдет к действиям. Она даже лишний раз опасалась остаться с ним наедине в кабинете.

Сегодня Никита Иванович с утра был не в духе. Орал на нее благим матом, мол, Людмила женщина, а навести в делах порядок не может. Сам он педант, аккуратист. Но сейчас вроде отошел, ласковым даже стал и послал ее зачем-то в архив дело какое-то со времен Царя Гороха ему принести. Сказал бы лучше, чтобы просто вышла из кабинета, она же не дура совсем, понимает.

Поднимаясь на лифте с делом братьев Войновичей — отморозков и бандитов девяностых, Карамзина напряженно раздумывала, чем бы задобрить шефа, чтобы отпроситься у него пораньше.

Она так и не поняла, для чего сегодня к ним в кабинет приходил бывший коллега Оловянного. Вот в этом человеке она бы с удовольствием хотела видеть своего наставника. Симпатичный, высокий, стройный, с красивым спокойным голосом. Да и не конфликтный вовсе, совсем не такой, как Свиникита (как его прозвали она и еще два студента, стажировавшиеся у Оловянного).

Мысли о Мирутине привели ее к тому моменту, когда, воспользовавшись тем, что его никто, кроме Люды и сержанта полиции, не видит, бывший «важняк» зачем-то сфотографировал адвоката.

Она этому, конечно, удивилась, но особого значения не придала. А теперь, когда ее, что называется, прижало, эта информация могла ей помочь. Ведь в наблюдательности Люде не откажешь, а по поведению своего шефа она поняла, что тот не особо любит Мирутина.

— Никита Иванович, — улыбнулась девушка, передавая Оловянному дело.

— Чего тебе? — угрюмо процедил тот, склонившись над блокнотом и аккуратно внося туда ручкой какую-то информацию.

— Я хотела сообщить кое-какую информацию. Мне показалось, что это будет вам интересно.

— Чего? — удивился толстяк, отрываясь от своего занятия. Это было что-то новое. — Выкладывай, что ты хочешь мне поведать, только быстро и четко, я тороплюсь, — заинтригованно повел он бровью.

— Никита Иванович, — занервничала девушка и оттого, раскрасневшись, стала еще красивее. — Я только хочу у Вас попросить отпустить меня сегодня пораньше. Мне очень надо, — выпалила она, прислушиваясь к бешено колотящемуся, словно готовому выпрыгнуть от волнения наружу сердцу.

— Выкладывай, сказал! — что есть силы рявкнул Никита. И чуть погодя, добавил: — Если скажешь что-то действительно важное, отпущу.

Девушка повеселела. Когда она рассказала о том, что Мирутин незаметно сфотографировал адвоката Прохоренко, Оловянный застыл в одном положении, словно зависнувший комп.

— Никита Иванович, ау, вы меня слышите! — звонким голосом уточнила Карамзина.

— Да, — очнувшись, ответил следак. — Можешь убираться, на сегодня свободна!

Когда радостная девушка буквально выбежала из помещения, полковник юстиции Оловянный снова достал свой мобильный и набрал прежний номер.

* * *

Ровно в четырнадцать ноль-ноль Серафим Мирутин вошел в помещение актового зала управления, располагавшегося на четвертом этаже.

Вместе с людьми, признанными по делу Лучкович потерпевшими, в зале находился один из оперативных работников полиции, входивших в следственную группу, которого генерал Рымов попросил их встретить и поприсутствовать при разговоре с Мирутиным. Это был высокий и худой, как палка, подполковник Самохвалов. Сыщик его знал как грамотного и немногословного профессионала. Увидев Самохвалова, сидящего в сером мохеровом свитере и джинсах на первом ряду перед сценой президиума, Серафим внутренне поаплодировал Рымову. Этот человек болтать о том, что слышал, не будет.

Пришедших на встречу с ним потерпевших было семеро. Все они сидели на первом ряду.

Поздоровавшись с подполковником за руку. Серафим поднялся на сцену. Микрофона не было, да он и не был нужен и сыщик, достав из портфеля блокнот и ручку, представился:

— Добрый день, меня зовут Серафим Дмитриевич Мирутин. Я — бывший следователь этого управления, которого попросили разобраться во всех хитросплетениях дела. Думаю, что долго вас не задержу. А работу мы построим так. Сначала я попрошу каждого из вас представиться и сообщить, чей он родственник из погибших, после чего приступлю к постановке своих вопросов. Договорились? Присутствующие закивали.

Тогда начнем с Ввас, — обратился он к пожилому седому мужчине в сером шерстяном свитере и черных брюках, сидевшему с самого края. Его аккуратная короткая стрижка, ястребиный нос и отутюженные брюки позволяли сыщику сделать предположение, что это бывший военный, причем вышедший в отставку в немалом чине.

— Вершинин Сергей Серафимович, — поднявшись со своего места громким голосом, четко доложил он. — Полковник в отставке, проживаю в городе Чехове Московской области, отец Екатерины Милютиной.

Сидевшей рядом с Вершининым женщиной, примерно его ровесницей, в видавшей виды длинной белой шерстяной кофте, оказалась мать Олеси Казанцевой — Александра Антоновна Древко.

За ней следовали жена Захара Викторова — Наталья Викторова, мать Дмитрия Афиногенова — Валентина Евграфовна Чувилина, жена Артема Шкандыбы — Антонина Федоровна, сестра Максима Коробченко — Зоя Голенихина и, наконец, сын судьи Стеклова — Георгий. Последний сидел отдельно от других потерпевших и Серафим сделал вывод, что другие его товарищи по несчастью знают, что убийства их родных на острове совершал его отец.

— Можно вопрос? — не поднимаясь, спросил Мирутина Вершинин. — Скажите, а зачем вы нас тут собрали? Мы все уже давали свои показания и не раз. Что даст это вот наше собрание?

— Ваш вопрос мне понятен, — ответил Серафим, вытянув вперед положенные на стол руки и сцепив их в замок. — Дело в том, что ваши показания я прочитал. Но, во-первых, у меня остались к некоторым из вас вопросы. А, во-вторых, когда каждый из вас дает показания следователю один, он рассказывает ему свое субъективное видение того или иного момента. Но когда вы собраны вместе, то, возможно, остальные смогут поправить говорящего, обратить его внимание на то, что тот в чем-то заблуждается. Однако, несмотря на то, что коллективный допрос действующим законодательством не предусмотрен, он остается очень эффективным способом расставить все точки над «и». При этом, преимуществом коллективного допроса является то, что свидетели сообща приходят к единому мнению и, что немаловажно, очень быстро. Я удовлетворил ваше любопытство?

— Вполне, — осмысливая услышанное, произнес старый полковник.

— А теперь перейдем к делу.

Серафим включил диктофон и в течение часа задавал присутствующим вопросы и записывал в блокнот их ответы. Первые полчаса его интересовали обстоятельства дела Антона Магницкого и его слушания под председательством судьи Стеклова. Вторая часть беседы была посвящена обстоятельствам дела о гибели их родственников. Мирутина интересовало все: кто и каким образом предлагал погибшим участвовать в программе НТВ «Стань артистом», что им рассказывали невинно убиенные жертвы перед отправкой в Грецию, кто организовывал получение ими виз и их отправку и много чего еще.

Наконец, прочитав все свои записи, Серафим, поднял глаза и задал еще один вопрос. Этот вопрос он всегда задавал в свою бытность работы следователем по всем делам, совершенным в условиях неочевидности.

— Это будет мой последний вопрос к вам. Пожалуйста, подумайте и скажите, не было ли каких-то странных обстоятельств или совпадений в обоих уголовных делах. Может быть, таковые каким-либо образом связывали эти дела между собой. Я вас не тороплю, подумайте и скажите. Если нет, то большое всем спасибо и все свободны.

Бывшие присяжные заседатели стали подниматься со своих мест, намереваясь покинуть помещение зала, но в этот момент, сидевший до этого в глубоких раздумьях Вершинин, вдруг встал и громко произнес, заставив остальных со своим уходом немного помедлить.

— Не знаю, насколько это имеет значение, но лично мне показалось достаточно странным то, что оба дела: и в отношении Магницкого, и по факту убийства наших родственников вел один и тот же человек — следователь Оловянный. Я точно это помню, поскольку, когда мы в совещательной комнате выносили вердикт Антону Магницкому, я брал это дело и видел, что следственные действия были проведены Оловянным. Фамилия, знаете ли, редкая, к тому же и инициалы, если мне не изменяет память, были такими же, как у Никиты Ивановича, который меня допрашивал по этому делу.

— Спасибо, — кивнул ему Мирутин, стараясь не выдать своего волнения. А про себя подумал: «вот это новость, неужто, невнимательность к столь важным обстоятельствам дела, как явная непричастность к убийствам судьи Стеклова и другие странности могут объясняться чем-то большим, чем низкая квалификация следователя, ведущего дело?»

— Тогда у меня к вам будет еще одна просьба, — снова обратился к собиравшимся выйти из зала людям сыщик. — О содержании нашей с вами беседы, и даже о том, что у нас с вами вообще была эта встреча, не должен узнать никто. Вообще никто, — с нажимом сделал акцент на этих словах сыщик.

— Так об этом уже знает адвокат Прохоренко, — произнесла стоявшая рядом с Вершининым мать Олеси Казанцевой. — Не о содержании разговора, но о том, что мы пришли на встречу с вами.

— Так точно, — подтвердил ее слова Вершинин. И добавил: — мы только что встретились с ним внизу, у гардероба.

— Спасибо вам, — протянул озадаченный сыщик. В этот момент в его мозгу зародилась четкая версия того, как все могло быть на самом деле. Оставалось только ее проверить. Но для этого требовалось еще очень много времени и усилий.

— Георгий, — обратился он к собиравшемуся покинуть актовый зал сыну Стеклова. — Можно вас на минуточку?

Эта минута потребовалась Мирутину для того, чтобы заверить собеседника в том, что он не верит в причастность его отца к убийствам на острове и попросить у него фотографию отца. Георгий обещал принести ее Серафиму завтра.

Немного побеседовав с оперативником, Мирутин напоследок попросил того не рассказывать Оловянному о том, что он слышал сегодня в этом зале.

— И генералу Рымову тоже, — внимательно посмотрев в глаза Самохвалову, который был с ним примерно одного роста и возраста, попросил он.

— Серафим, — твердо заверил его человек, с которым они, работая бок о бок не один год, раскрыли множество преступлений. — Ты что, забыл, я же до мозга костей опер. Оловянный не узнает об этом никогда, а генералу я скажу, что никакой важной информации от потерпевших ты не получил.

— Спасибо, — пожав ему руку и похлопав по плечу, сказал Мирутин. — Я всегда тебе доверял и ценил нашу дружбу. Андрей, у тебя случайно, нет человека, который бы знал греческий язык? — вдруг обратился он к оперативнику.

— Навскидку не скажу, но могу поспрашивать, — ответил тот. — Собираешься посетить этот остров?

— Да, — очень серьезно сказал бывший следователь. — И без переводчика мне там не обойтись.

В шестнадцать часов, как он и договаривался с председателем Московского городского суда, Александрой Егоровной Ольгиной, генерал-лейтенант юстиции Рымов вошел в ее приемную. Однако секретарь, миловидная брюнетка лет тридцати пяти, сидевшая за компьютером, видя, что он прямиком направляется к двери кабинета, сообщила, что Александра Егоровна сейчас занята, и попросила подождать, пока та освободится. Генерал подошел к кожаному дивану, стоявшему здесь же, чтобы присесть, но в этот момент дверь кабинета Ольгиной открылась, и на пороге появился улыбающийся высокий и совершенно лысый мужчина лет сорока пяти с атлетической фигурой и в дорогом костюме. Увидев генерала Рымова, мужчина победно вскинул подбородок и с явным превосходством посмотрел на него «сверху вниз». Было видно, что они друг друга знают, и отношения между ними отнюдь не самые добрые.

Прикрыв за собою дверь в кабинет, посетитель, проходя мимо Рымова, усмехнулся и, показав рукой на дверь Ольгиной, с сарказмом осведомился:

— Вы туда?

Когда же генерал, недобро сощурившись, кивнул, его холеный и нагловатый визави произнес:

— Ну-ну, Бог вам в помощь, — после чего покинул приемную.

Настроение у Ильи Геннадьевича было испорчено. К тому же, он стал ощущать непонятную тревогу, которая была связана с визитом этого упыря, Аналитика, являвшегося правой рукой олигарха Брахтенбихера, к главному судье Москвы.

Он с тяжелым сердцем открыл дверь в кабинет Ольгиной и попросил разрешения войти.

Александра Егоровна была очень невысокого роста и очень худой женщиной лет шестидесяти. Белые крашеные волосы, прическа каре, большие, чуть навыкате светло-голубые глаза. Взгляд внимательный, пронизывающий, тонкие губы сжаты. На шее цепочка из крупного жемчуга, белый расстегнутый пиджак. Она сидела в кожаном кресле за огромным массивным столом из ценных пород дерева в конце своего необъятного кабинета. Выходить из-за стола, чтобы встретить своего гостя она не стала, как, впрочем, даже приветствовать его. Царственным жестом руки она молча показала Рымову на место за приставным столом напротив себя и только после того, как он прошел к столу и сел, спросила:

— Товарищ генерал, вы, кажется, ко мне за личным делом Стеклова и уголовным делом в отношении Магницкого?

Начальник Главного управления Следственного комитета таким приемом был ошарашен. Он, конечно, знал о крутом нраве председательши, но даже представить себе не мог такой «теплой» встречи. Конечно, Ольгина была его лет на десять старше, и под ней находилось все правосудие столицы, но ведь и он не рядовой посетитель, пришедший просить «ее высочество» сделать ему одолжение.

— Да, я, как договаривались, хочу забрать у вас эти материалы. Вот мой официальный запрос. — Он открыл папку и стал доставать лист формата А4 с угловым штампом своего ведомства.

— Запрос? — удивилась Ольгина. — И ыы хотите, чтобы я выдала вам уголовное дело по запросу?

Илья Геннадьевич смутился. Он не знал, чем было вызвано такое поведение Ольгиной. Ведь он заранее по телефону обговорил с ней этот вопрос, получив обещание «организовать все в лучшем виде». Он догадывался, что такой прием ему организован по просьбе Андрея Станиславовича Хмелевского, которого вся деловая и криминальная Москва знала под кличкой «Аналитик». «Но как он узнал о моем предстоящем визите к Ольгиной?» — размышлял генерал.

— Я очень уважаю наш Следственный комитет, а тем более, одного из его руководителей, но есть требование закона и не мне вам объяснять, как нужно в таких случаях действовать, — жестко выговаривала ему словно проштрафившемуся школьнику директор школы Ольгина.

— Хорошо, я вас понял, — ледяным голосом произнес Рымов, поднимаясь со своего места.

— Ничего вы не поняли, — уже мягче заметила председатель. — Мы с вами не последние люди. Я в судебной, вы — в правоохранительной системе. Мы должны друг друга понимать. Надеюсь, я понятно выражаюсь?

— Не совсем, — поймав ее неприязненный взгляд и выдержав его, ответил Рымов.

— У меня есть информация, что вы хотите забрать у меня это дело, чтобы ознакомить с ним своего бывшего подчиненного следователя, — продолжала его собеседница. — То есть, фактически разгласить служебную тайну, что, естественно, недопустимо. Опять же, у меня есть информация, что производство по делу об убийстве наших граждан в Греции завершено. Следовательно, это дело не будет, как это положено по закону, приобщено к уголовному делу, направляемому нам. А, значит, это ваша чистая самодеятельность. Так чего вы добиваетесь, можете прямо сказать?

— А знаете что, Александра Егоровна, — не выдержал Рымов. Он снова сел на свое прежнее место, успокоился и в течение десяти минут терпеливо рассказывал ей о том, что удалось выяснить Мирутину при ознакомлении с материалами дела в отношении Лучкович.

— Я, конечно, ответственности с себя за отсутствие контроля за расследованием дела Лучкович не снимаю, это лично моя вина. И, по большому счету, официальное расследование стоило бы продолжить. Нужно установить возможных сообщников этой женщины и предать их правосудию. К тому же я лично уверен в том, что Стеклов не совершал этих страшных преступлений. Но вы же знаете, что на меня давят. И не только Председатель Комитета, но и из Администрации Президента. Требуют направить дело в суд в кратчайшие сроки, чтобы успокоить общественность. А этот бывший следователь, Мирутин. Он же настоящий сыщик, и если бы не ДТП, в котором погибла вся его семья, он ни за что не оставил бы службу. Именно Мирутин установил, что Стеклов убить людей не мог, потому что сам был убит неизвестными преступниками. Я убежден, что там была целая организованная преступная группа и если Мирутин, ведя свое негласное расследование, вычислит всех фигурантов этих особо тяжких преступлений против наших граждан, то тем самым он докажет непричастность вашего судьи к их совершению. Надо ли говорить, что и вам, Александра Егоровна, и всей судебной системе Москвы это пойдет на пользу. Особо рьяные «борзописцы» уже стали позволять себе чернить Мосгорсуд в прессе. Мол, там убийцы работают, людей судят.

Напряженно размышлявшая над словами генерала, Ольгина вдруг его перебила:

— Я вас поняла и готова вам посодействовать. Но оригинал дела выдать не могу. Давайте сделаем так. — Она взяла ручку и, оторвав листок бумаги, стала на нем писать. — Это телефон моей помощницы. Пусть ваш Мирутин с ней созвонится, а я дам ей команду откопировать все это дело в отношении Магницкого-младшего и передать ему. Договорились?

— Да, — стал оттаивать Рымов.

Передавая ему исписанный листок, Ольгина, перегнувшись через стол, положила ладонь своей руки ему на запястье:

— И не обижайтесь на меня, ведь вы сами были не правы. Не хочу, чтобы у вас остался неприятный осадок от такой моей встречи. Поэтому обращайтесь ко мне в любое время. Если это не будет противоречить закону и интересам нашего государства, я всегда пойду навстречу. Вы меня поняли?

— Да, спасибо.

— И не сочтите за то, что я вас поучаю. Я не знаю, что там у вас произошло с Хмелевским, но советую не ссориться с такими людьми. Потому что, если отношения с ними не складываются, то тем хуже это может кончиться для вас самого.

* * *

После встречи с родственниками погибших Мирутин спустился вниз, взял в гардеробе свою куртку и вышел на улицу. Ему необходимо было где-то скоротать время до возвращения генерала, и он решил провести его в одном из ближайших ресторанов. Он знал три. В каждом из них Серафим, в бытность своей работы следователем, побывал не раз. Уютнее всего он себя чувствовал в «Урюке». Туда и зашел. Сдав верхнюю одежду в гардероб, он прошел на веранду и занял место за большим столом, расположившись на уютном кожаном диванчике. Здесь можно было совместить приятное с полезным — и вкусно поесть, и поработать. Шума тут не было, в зале веранды были заняты всего три стола, за которыми, степенно беседуя, обедала солидная публика. В воздухе висел ароматный запах кофе, смешанный с манящим ароматом жареного мяса и дымом от кальяна. Приняв у него заказ, официант ушел, а Мирутин достал свои записи и погрузился в чтение.

Следующим пунктом его плана расследования было изучение уголовного дела Антона Магницкого, и он с нетерпением ждал возвращения Рымова. После заключения Анны Лучкович под стражу складывалась очень интересная ситуация. Сначала пропал миллиардер Валерий Магницкий. Потом был обвинен в совершении двух убийств, а затем убит его сын. И, наконец, в следственный изолятор была помещена жена олигарха. Сам собой напрашивался вопрос: кому все это было выгодно?

Что, если Лучкович тоже убьют? В местах лишения свободы это случается довольно часто. Кто в таком случае станет наследником огромного состояния? И кто им будет управлять?

У Анны есть грудной ребенок, и он наследник. Но ведь кто-то может оформить над ним опекунство и получить в руки ключ к управлению огромной финансовой империей. И, если такой человек есть, то именно у него имеется мотив для всех этих убийств.

Конечно же, его долг как можно быстрее собрать обо всем этом как можно больше информации. Но первым шагом должно стать изучение дела Антона. Сын Валерия Магницкого и Анны Лучкович стал жертвой неведомых пока ни официальному следствию, ни ему, Серафиму Мирутину, людей, организовавших ему «подставу» и последующую посадку с убийством.

Если это так, то нужно, прежде всего, задаться вопросом: а зачем стоило «городить огород» с посадкой Магницкого-младшего? Не легче ли было Антона просто убить? Но ведь незадолго до этого то ли погибает, то пропадает его отец. Серафим помнил, сколько этому инциденту было посвящено внимания СМИ. Даже ток-шоу этому случаю посвятили. А что, судебный процесс привлек меньше внимания? Нет, не меньше, но…

В это время официант — молодой парень азиатской внешности в черной фирменной рубашке и таких же брюках принес заказанные Серафимом блюда. Когда он их расставил и ушел, сыщик, отломив большой кусок от ароматной, еще горячей лепешки и пододвигая к себе дымящуюся жареную рыбу, продолжил размышлять.

Конечно же, судебный процесс привлек большое внимание общественности. Но ведь Антон был убит уже после того, как вынесенный ему обвинительный приговор вступил в силу. А это значило, что связь между убийством или пропажей его отца и убийством сына не была столь очевидна, как если бы суда над Антоном не было. Более того, если вдруг сейчас с Анной Лучкович что-то случится, то широкая общественность особо горевать по этому поводу тоже не станет, а совсем даже наоборот. Многие будут удовлетворены таким исходом для организатора массового убийства родственников судебных заседателей по делу ее сына.

Серафим надеялся, что люди Рымова узнают, кто именно стал опекуном грудного сына Лучкович. А сам он должен получить информацию о том, при каких обстоятельствах исчез или был убит Магницкий-старший. Ведь этим делом обязательно должен был заниматься Следственный комитет. То его подразделение, на территории которого это произошло. И хорошо было бы побеседовать со свидетелями.

В этот момент завибрировал его мобильный телефон, звук которого он забыл включить после того, как работал с имевшимся в нем диктофоном при разговоре с потерпевшими.

Это был генерал, сообщивший, что получить материалы дела Магницкого сегодня ему не удалось, но завтра же Мирутин должен по телефону, который он сейчас ему продиктует связаться с помощницей Ольгиной и получить у нее копии дела.

— А фотографию судьи Стеклова тоже добыть не удалось? — уточнил бывший следователь.

— Тоже не удалось, — раздраженно ответил Рымов, — попросишь ее, думаю, она тебе не откажет. Серафим, извини, меня сегодня не будет, нужно смотаться за город. Скажи мне, что от меня потребуется в ближайшее время в плане помощи тебе?

— А про ту просьбу, что я озвучил сегодня днем, вы не забыли?

Сыщик имел в виду, чтобы генерал поручил оперативникам собрать информацию, в чьем управлении сейчас находятся акции торговой сети «Камень притяжения», принадлежавшие Валерию Магницкому, на чьем попечении остался грудной сын Анны Лучкович и кто явился биологическим отцом этого дитя.

— Все твои поручения приняты к исполнению. Надеюсь, в ближайшее время ребята это узнают.

— Тогда у меня есть еще три просьбы. Первая: мне нужно ознакомиться с материалами дела или доследственной проверки по факту то ли убийства, то ли пропажи олигарха Валерия Магницкого.

— Хорошо, я постараюсь тебе организовать копии этих материалов, — ответил генерал без особого удовольствия.

— Вторая: я бы хотел после ознакомления с делом Антона Магницкого и этими материалами слетать в Грецию.

— Тебе нужны контакты в местной полиции? — догадался Рымов.

— Не совсем, — удивил его сыщик. — Прежде всего, мне понадобится переводчик.

— Понятно, — задумчиво пробормотал генерал. — А третья?

— Вы только не удивляйтесь, но я попрошу проверить, выезжали ли защитник Антона Магницкого и государственный обвинитель по его делу за границу как минимум за неделю до убийств на острове, и, если да, то куда именно и когда вернулись обратно в Россию.

— Вот это новость, — опешил Рымов, — ты подозреваешь кого-то из них?

— Пока я никого не подозреваю, — сдержанно пояснил Серафим. — И еще… — несколько мгновений он раздумывал, озвучить ли генералу эту просьбу сейчас или повременить, но все же решил сделать это как можно быстрее. — Я бы попросил вас, Илья Геннадьевич, проверить, не было ли за последние десять лет преступлений, аналогичных по почерку тем, которые совершил Антон Магницкий. В том числе с использованием презервативов.

— Ты полагаешь, что следователи московского управления, обвинив Магницкого-младшего, не проверили и эту версию? — с недоверием уточнил у него Рымов.

— У меня есть основания так полагать.

— И какие же? — с изумлением спросил генерал.

— Дело в том, что Никита Оловянный, кроме дела Лучкович, вел еще и дело в отношении ее сына. А, видя, как он работает по делу об убийствах на острове, можно предположить, что он таким же образом вел следствие и по тому делу.

— Я этого не знал, — анализируя сказанное его собеседником, пробормотал Рымов. — Хотя последнее время я не слышал, чтобы в Москве или Подмосковье орудовал такой маньяк, который не оставляет своих следов в жертвах. А с Оловянным…

— Только очень вас прошу, Илья Геннадьевич, — перебил его Мирутин, — не нужно до поры до времени ничего говорить Никите. И продиктуйте мне, пожалуйста, номер телефона помощницы председателя суда.

— Хорошо, — согласился генерал и продиктовал ему номер телефона и имя девушки. — Позвони ей прямо сейчас, чтобы она до завтра успела тебе отксерить копию дела. Там же наверняка не один том.

Рымов отключился, а Мирутин последовал его совету. Договорившись с девушкой, имевшей приятный грудной голос, о том, что он прибудет за копией дела завтра к двенадцати часам, Серафим вспомнил, что ему неплохо было бы получить свою пенсию. Доев и расплатившись, он вызвал такси.

Глава 9

07 декабря 2016 года, среда.

Звонок от генерала Рымова прозвучал, когда Серафим доглаживал рубашку. Он поставил утюг на гладильную доску, глянул на настенные часы, показывавшие пять минут десятого, и нажал на зеленую клавишу с трубкой своего айфона.

— Привет, — поприветствовал его Илья Геннадьевич.

— Здравия желаю, — в тон ему ответил Мирутин.

— У меня для тебя есть новости. Первая. Мне удалось пробить для тебя финансирование на твои оперативные и накладные расходы. Деньги небольшие, полмиллиона рублей, но, если будешь экономить, то должно хватить. Вторая новость. В одиннадцать часов ты должен подъехать к визовому сервисному центру посольства Греции, на Никитском бульваре. Там тебя будет ждать мой посыльный, студент-практикант, с комплектом необходимых для визы документов. От тебя потребуется только заграничный паспорт. Ты должен безо всяких талонов подойти к окошку номер двадцать один, тебя там будут ждать. Все понял?

— Да, — с сосредоточенным видом подтвердил Мирутин.

— Обещали, что если сегодня сдашь, то в пятницу получишь визу. И третье, мне на электронную почту вчера сбросили материалы доследственной проверки по факту пропажи Валерия Николаевича Магницкого. Сейчас наша молодежь мне их откопирует, и можешь забирать.

Серафим набрался наглости.

— Товарищ генерал, а вы не могли бы сами сбросить мне на электронную почту эти материалы?

— Ну ты наглец, — добродушно хмыкнул начальник главного управления. Видно было, что настроение у него сегодня было превосходным. — Хорошо, диктуй адрес своей электронной почты.

Догладив, отключив утюг и убрав гладильную доску, Серафим включил компьютер и уже через несколько минут распечатывал копии материалов, которые ему прислал Рымов.

«Оперативно генерал реагирует на мои просьбы. И финансирование где-то умудрился пробить. Вряд ли это его личные деньги. Но и не государственные точно. Дело-то завершено. Да и сроду наше государство не было столь щедрым спонсором расследования уголовных дел, даже таких резонансных». Это еще раз подчеркивало непонятную пока Мирутину заинтересованность Рымова в этом деле.

К десяти часам он закончил распечатывать материалы проверки.

Пока шел процесс распечатки, он успел поверхностно ознакомиться с наиболее важными, по его мнению, процессуальными документами.

«А вот и очередное открытие, — думал он, отбирая объяснения охранников Магницкого-старшего и кладя их в портфель. Оказывается, миллиардер утонул, купаясь на Крещение Господне, 19 января этого года, в проруби на Оке». Из обобщенной информации, которую сыщик успел почерпнуть, читая объяснения свидетелей, следовало, что в обеденное время 19 января олигарх с кортежем своих помощников и охранников прибыл в районный центр дальнего Подмосковья, чтобы проверить один из своих магазинов, расположенных там. Пробыв в магазине некоторое время, Магницкий приказал возвращаться в Москву. Однако, проезжая по мосту через Оку, дал команду остановиться сразу за ним, и, взяв с собой пятерых наиболее приближенных к себе людей, решил искупаться в проруби.

Далее из показаний этих пятерых, которые сопровождали Магницкого на реку, следовало, что олигарх, дважды окунувшись в прорубь, нырнул в нее третий раз и больше его никто не видел. Начальник его личной охраны со своим заместителем немедленно разделись и стали нырять в эту прорубь в поисках шефа, но все было тщетно. Видимо, Магницкого унесло подводное течение. Все бывшие с миллиардером (за исключением водителей машин), были подняты по тревоге и обследовали с фонариками ледовую поверхность почти до середины реки (дальше льда не было), а также эту поверхность и берег в радиусе примерно километра. Но ни живого олигарха, ни его тела обнаружить не удалось. Кроме проруби, куда погружался Валерий Николаевич, никаких прорубей и даже лунок во льду не было.

На месте происшествия весь вечер и всю ночь работали водолазы и правоохранители, но результатов не было.

В течение нескольких дней шла поисково-спасательная операция, на поиск были мобилизованы огромные силы и средства, но тело обнаружено так и не было.

Выйдя из дома, Серафим направился в сторону храма. «Странно, — подумал он, — почему никто из проводивших проверку не задал себе вопрос, что делал Магницкий, владевший более чем двенадцатью тысячами магазинов по стране, в районном городке далекого Подмосковья. И почему финансовый магнат вдруг так неожиданно принял решение искупаться в проруби на далекой Оке? Там, где кроме него в это время никого не было. Да еще и точно подгадал это купание под наползавшие сумерки»? Это было еще одной загадкой, которую ему предстояло разгадать.

После исполнения своего утреннего Правила тезка святого Серафима Саровского вышел из храма и кинул взгляд на наручные часы. Было двадцать минут одиннадцатого. Он позвонил в такси и, узнав, что у них существует такая услуга, как почасовая оплата, если клиент заказывает машину не менее, чем на три часа, вызвал машину прямо к центральному входу на территорию церкви. Своего автомобиля у Мирутина не было, он разбился вместе с его семьей, а ехать на метро означало терять время. К тому же машина ему была нужна сегодня на целый день, а вчера он получил сто пятьдесят тысяч рублей пенсии. Радовало и то, что генерал все-таки нашел деньги на проведение его частного расследования. Словом, пока недостатка в средствах сыщик не испытывал.

Ровно в одиннадцать часов он подъехал к зданию, в котором располагался визовый сервисный центр греческого посольства. Встретив посыльного и взяв у него комплект документов, Мирутин сделал все, как его инструктировал Рымов, и, сдав документы со своим загранпаспортом полноватой блондинке средних лет, снова сел в ожидавшее его такси.

В пятнадцать минут первого его такси припарковалось в квартале от комплекса зданий Московского городского суда, расположенного недалеко от станции метро «Преображенская площадь». Через несколько минут, пройдя на входе главного здания суда необходимые досмотровые процедуры, и поднявшись на второй этаж, Мирутин прошел по длинному широкому коридору и вошел в просторное помещение перед входом в зал заседаний Президиума. Людей в этом помещении не было. Видимо, сегодня заседания Президиума не проводились. Приемная председателя находилась метрах в двадцати правее. Он вошел в приемную. Слева находился кабинет Ольгиной, справа кабинет ее заместителя. Рядом с обоими кабинетами располагались небольшие кожаные диванчики для посетителей. Окон в помещении не было. В дальнем левом углу за столом, лицом к нему, сидела приятной наружности женщина лет тридцати пяти. Копна густых вьющихся темных волос аккуратно повязана высоким узлом, большие красивые аккуратно подведенные глаза, маленький носик, полные чувственные губы. Он ее узнал. Узнала его и она.

— Здравствуйте, Дарина, — вежливо поздоровался сыщик. Сегодня он был в строгом черном костюме, темно-синей рубашке, сером в темную полоску галстуке и длинной коричневой дубленке. Надо же, он даже не забыл ее имя, хотя встречались они лишь однажды.

— Это вы? — удивленно хлопая длинными ресницами, спросила помощник председателя суда. Неужели к нам пожаловал тот самый следователь, который так блестяще раскрыл столь запутанное дело с убийством в «Восточном экспрессе»? Вы ведь тогда знакомились у нас с материалами дела того человека, которого оправдали наши присяжные, а потом убили в поезде. Говорят, что раскрыв это преступление, вы даже докопались до того, что до вас его раскрыл, но не захотел поделиться его истинными обстоятельствами с правоохранительными органами сам великий сыщик по кличке… — Она на секунду задумалась… — Дронго? Или нет, Коломбо?

— Пуаро, — чуть не расхохотавшись, весело ответил ей Мирутин. — Но не знаменитый Эркюль, который умер много лет назад, а наш российский детектив, присвоивший себе фамилию маленького бельгийца Агаты Кристи в качестве прозвища.

— Да, он просто не знал, что кроме него есть и другие сыщики, способные вывести на чистую воду не только умных и изобретательных преступников, но и его самого, — улыбнулась женщина, набирая телефонный номер.

Уже через минуту в приемную вошел высокий молодой парень в джинсах и белой водолазке, принесший четыре пачки с копиями материалов уголовного дела в отношении Антона Магницкого.

— И еще, — обращаясь к помощнику председателя, спросил Серафим. — Александра Егоровна не говорила, что мне нужна фотография судьи Стеклова?

— Нет, — чуть помедлив, произнесла та. — Я сейчас распоряжусь…

В этот момент у него зазвонил телефон. Это был сын Стеклова, Георгий.

— Спасибо, не нужно, мне сейчас ее передадут, — произнес Мирутин после того, как обменялся со своим собеседником по телефону несколькими фразами.

Переложив копию дела в свой портфель и в два прочных полиэтиленовых пакета, которые он принес с собой, Серафим сделал в адрес Дарины пару комплиментов. После этого, пожав на прощание руку молодого человека, который помогал ему сложить материалы, Мирутин удалился.

* * *

Когда Серафим с портфелем через плечо и двумя пакетами в руках вышел из здания суда и двинулся в направлении выхода, его айфон ожил. Переложив пакет в левую руку, он достал из кармана телефон и посмотрел на высветившийся на экране номер. Звонил подполковник полиции Андрей Самохвалов, тот самый оперативный сотрудник, который вчера присутствовал при встрече Серафима с бывшими присяжными заседателями.

Поскольку на улице начиналась небольшая метель, Мирутин поднял воротник, после чего нажал клавишу приема звонка и поднес аппарат к уху.

— Привет, Шерлок Холмс, — с добродушной иронией поздоровался полицейский.

— Да уж не Пуаро точно, — вспомнив недавний разговор с помощницей Ольгиной, весело отозвался Мирутин, — Привет! — Он ждал этого звонка.

— Есть кое-какая информация по нашему делу. Когда и где встретимся?

— Давай в «Урюке» около управления. Минут через сорок.

Сыщик отключился и сунул айфон в карман. Он с удовольствием натянул на руки тонкие, из лайковой кожи, перчатки, поскольку руки на морозе начинали коченеть.

Примерно на то же время и в этом же ресторане он несколько минут назад по телефону назначил встречу Георгию Стеклову.

Несмотря на обычные в это время автомобильные пробки, ко входу в ресторан Серафим прибыл без опоздания. Оставив таксиста подыскивать место для парковки, он зашел внутрь теплого помещения и, оставив дубленку в гардеробе у высокого молодого кавказца, прошел внутрь. Миновав большой полупустой зал, благоухавший ароматами экзотических приправ, и оказавшись на веранде, он увидел ожидавшего его за столиком Самохвалова. Мельком глянув на него, Мирутин отметил красные от недосыпа глаза и всклокоченные волосы, а также не совсем свежую рубашку под серым, немного мятым пуловером. Зная, что оперативник был не склонен к употреблению и являл собою образец супружеской верности, сыщик сделал вывод, что тот, видимо, всю ночь не смыкал глаз на службе.

Аккуратно поставив сумку и пакеты на небольшой диванчик, стоявший рядом с их столиком и поздоровавшись, Серафим огляделся. Было обеденное время и поэтому все большие столы с длинными, удобными диванами, стоявшие по другую сторону от их столика, были заняты. Как всегда в воздухе висел густой ароматный запах кофе и жареного мяса, основательно сдобренный кальянным дымом.

Мирутин сел на предложенный ему стул спиной к окну, а лицом ко входу на веранду. В ресторанах Москвы, как, впрочем, и всей России, курить, в том числе кальяны, было запрещено. Однако в этом уютном заведении с ненавязчивым восточным сервисом и далеко не самыми низкими ценами, где собиралась в основном состоятельная публика, курение кальяна не возбранялось.

Пока офицер полиции ел, Серафим сделал заказ подошедшему к их столику официанту и тут же ответил на телефонный звонок. Это был Стеклов-младший, который прибыл и ожидал его у гардероба. Пришлось выйти и вежливо предложить Георгию составить им кампанию. Но тот, передав ему фотографию отца и листок с определенной информацией, которую его по телефону попросил представить сыщик, отказался, сославшись на занятость.

Вернувшись к Самохвалову, Серафим устроился на своем месте, и в ожидании заказа спросил:

— Ну, не томи, рассказывай, что удалось узнать?

Прожевав шашлык, который он отрывал зубами прямо с деревянной шпажки, Андрей ответил:

— Информация, значит, такая… Он, не торопясь, стараясь не упустить подробностей, рассказал своему собеседнику о том, кто в настоящее время контролирует бизнес пропавшего миллиардера Магницкого и кто оформил опекунство над его грудным, сыном. Это был один и тот же человек.

— Ты знаешь, а я совсем этому не удивлен, — признался сыщик. — Кое-какие обстоятельства этого дела позволили мне сделать подобное предположение. Но сам по себе этот факт очень интересен и представляет для нас большую ценность.

— Ты хочешь сказать, что заинтересованным лицом в посадке Анны Лучкович мог быть именно он?

— Думаю, да, — отозвался его собеседник. — Не только в ее посадке, но и в устранении перед этим ее сына, а также родственников присяжных.

Брови опера удивленно взметнулись вверх. — Даже так? И что, у тебя есть доказательства?

— Пока нет, — уклончиво ответил сыщик, — но я уверен, что они обязательно появятся. Кстати, нужно как можно быстрее пробить этого человека, вылетал ли он за границу…

— Обижаешь, начальник, — с полным ртом ответил ему подполковник. — Уже. — Он проглотил перемолотую мощными челюстями пищу, взял салфетку, вытер ею губы, и, положив ее на пустую тарелку, продолжил: — За три дня до приезда наших потерпевших на Гавдопула он прилетел в Салоники для того, чтобы побывать на Святой Горе Афон с паломнической поездкой. А улетел обратно в Москву из тех же Салоников примерно на третий день после смерти последнего из тринадцати.

Сыщик внимательно посмотрел на своего собеседника.

— Это точная информация?

— Серафим, — наливая себе в стакан минеральную воду, глянул на него опер, — ты меня сколько знаешь? Я когда-нибудь озвучивал тебе непроверенную информацию?

Мирутин ничего не ответил. Он смотрел куда-то мимо сидящего напротив него офицера полиции.

«Итак, мой план немного меняется, — думал он, — лететь в Грецию придется не на остров Крит, а в Салоники. Нужно будет проверить, действительно ли человек, о котором шла речь, посещал Святую Гору».

— Андрей, а ты про мою просьбу о переводчике с греческого не забыл? — уточнил Мирутин.

— Не забыл, — грустно посмотрел на него Самохвалов, — но и только. Я поспрашивал и еще спрошу, но пока что глухо все, как в танке.

— Не переживай, я сам что-нибудь придумаю, — попытался сгладить неловкую ситуацию бывший следователь, хотя сам слабо представлял, где найдет такого нужного для его поездки в Грецию человека.

— Не знаю, пригодится ли тебе эта информация, — вынимая зубочистку, продолжал Самохвалов, — но с сегодняшнего дня начальник службы безопасности Валерия Магницкого, его зам и все остальные мало-мальски значимые фигуры в этой структуре, включая водителей, уволены. А ведь эти люди после исчезновения олигарха продолжали охранять его жену, Анну.

— Этого следовало ожидать, — сделал вид, что не удивился Мирутин. — Андрей, а ты не мог бы устроить мне с ними встречу. Хочу побеседовать на предмет того, при каких обстоятельствах пропал их шеф.

Конечно, у Серафима были копии всех объяснений этих людей, полученных при проведении проверки, и в этих объяснениях были номера их мобильных телефонов. Но позвонить и попросить встретиться означало почти наверняка получить отказ, ведь проверка давно завершена, а он не официальное лицо. А поговорить с охранниками, присутствовавшими при столь странном исчезновении одного из капитанов российского бизнеса, ему было необходимо. Сыщик чувствовал, что разгадка этой тайны способна пролить свет и на мотивы всех совершенных преступлений. По своему богатому следственному опыту Серафим знал, что тело утопшего рано или поздно должны были найти. Но труп Магницкого обнаружен не был. Убить его по дороге к проруби или утопить в ней собственные охранники тоже не могли. Значит это означало только одно…

— А ты знаешь, — прервав его размышления, оживился Самохвалов, — один из этих уволенных, водитель Магницкого, муж подруги моей жены. — Он достал телефон и набрал номер. — Сейчас я у него спрошу, — глядя на Мирутина, заговорщицки подмигнул ему опер.

— Алло, Геннадий, добрый день, это… Представляться не надо? У вас записан мой телефон? Отлично, у вас есть пару минут?… Самохвалов встал из-за стола и отошел к торцу веранды, где имелся свободный столик и не было так шумно, как здесь.

Спустя пару минут он с довольной улыбкой вернулся.

— Ну, с тебя поляна. Он согласился. Сегодня в пять вечера в ресторане на улице Радио.

— Тогда давай так, — подзывая официанта, сказал Серафим. — Я сейчас отвезу свои вещи домой, и туда. Встречаемся на месте без пятнадцати пять.

На том и порешили.

* * *

Они встретились на входе в ресторан в оговоренное время. Оба были одеты в костюмы-двойки темного цвета. Ресторан был достаточно респектабельный и просторный. Пройдя в зал, сыщик и опер заняли небольшой столик в углу.

Ровно в назначенное время к ним подошел среднего возраста и такого же роста мужчина с большими залысинами, круглым лицом с небольшой, аккуратно подстриженной бородкой и заметным животом.

— Добрый день, — вежливо поздоровался мужчина, внимательно глядя на Серафима.

— Серафим, — приподнявшись и пожав руку незнакомцу, представился Мирутин.

— Очень приятно, Башкирцев Геннадий. Я один из личных водителей Валерия Николаевича, — открыто и бесхитростно улыбнувшись, ответил новый знакомый.

Какое-то время мужчинам понадобилось, чтобы сделать заказ. Украдкой изучая свидетеля, сыщик отметил дорогой темный в полоску костюм, идеально сидящий на мужчине, несмотря на его заметную полноту, кремового цвета рубашку и голубой фирменный галстук, отлично подходящие к костюму. Наручные часы тоже были недешевые. Такие Серафим видел год назад в vip-ломбарде на Кутузовском проспекте, где за них просили двенадцать тысяч долларов. Наконец, обращаясь к свидетелю, он сказал.

— Геннадий, мне бы хотелось, чтобы все то, о чем мы с вами тут будем говорить, не стало достоянием других людей…

— Можете не продолжать, — посерьезнел их собеседник. — Вы же знаете, где я работаю… — он осекся, — вернее, работал до сегодняшнего дня. Привык держать язык за зубами.

— Хорошо, — примирительно улыбнулся Мирутин. — Тогда у меня к вам будет еще одна просьба. Прошу вас максимально внимательно отнестись ко всем моим вопросам и постараться вспомнить любые подробности событий, о которых у нас пойдет речь.

Собеседник кивнул. От взгляда бывшего следователя не укрылось его нетерпение поскорее перейти к сути разговора.

Им принесли два больших прозрачных чайника с облепиховым и малиновым чаем на специальных подставках, внутри которых находились горящие свечи. Пока Самохвалов разливал по чашкам благоухающий напиток, Серафим приступил к неформальному допросу.

— Расскажите, когда именно и при каких обстоятельствах пропал Валерий Магницкий?

— Это было на Крещение, 19 января этого года. В тот день шеф решил съездить в Дальнемосковск. Приехали мы туда где-то в два часа дня. Вообще-то там несколько наших магазинов, но Валерий Николаевич решил посетить тот, который в центре.

Башкирцев взял переданную Самохваловым чашку с чаем, поблагодарил его, и, отхлебнув маленький глоток, продолжил:

— Пробыл шеф там часа полтора. Я в это время находился в машине. Где-то в половине четвертого он вернулся. Я заметил, что он какой-то не такой в этот день был. Поминутно смотрел на часы, как будто чего-то ждал. Нервничал. В дороге молчал все время, хотя обычно мы с ним разговаривали, он интересовался, как у меня дела, расспрашивал о семье, иногда просил анекдот какой-нибудь смешной рассказать. А тут молчит и о чем-то напряженно размышляет. Приказал ехать в Москву. Когда проезжали мост через Оку, он попросил не гнать, а остановиться там, где скажет. Остановились мы сразу за мостом.

— Сколько машин, и каких марок было в кортеже Магницкого? — задал уточняющий вопрос Мирутин.

— С той, что вел я, всего пять. В тот день мы ехали на «Хаммере», хотя обычно шеф ездит либо на «Майбахе», либо на «Бентли». Плюс четыре джипа сопровождения.

Серафим кивнул, давая понять рассказчику, чтобы он продолжал.

— К тому времени уже стемнело. Я помню, что мы ехали уже с включенными фарами. Когда кортеж остановился, Магницкий вылез из машины и приказал мне его ожидать. Я думал, что он захотел в туалет и решил спуститься под мост, но начальник охраны, его зам и еще трое телохранителей перешли с шефом дорогу и стали спускаться вниз, к реке. Я вышел покурить и увидел, как они начали спуск. Это потом уже рассказали, что Валерий Николаевич решил искупаться в проруби…

— Скажите, — перебил его сыщик, — а какая тогда была погода? Мороз или оттепель?

— Нет, холодно было, — уверенно ответил Геннадий. — Мороз был достаточно сильный, минус пятнадцать минимум. Я когда курил у меня пар изо рта шел и ветерок был ощутимый, пронизывающий такой.

— А Магницкий, когда спускался к реке, в чем был одет?

— В пальто и шапке, — удивился такому вопросу бывший водитель олигарха.

— Точно?

— Точнее не бывает.

— А полотенце у него с собой было? Чтобы обтереться после купания? — спросил Мирутин.

— Да нет, — удивленно повел бровью Геннадий. Стало ясно, что этот вопрос он себе раньше не задавал.

— Хорошо, продолжайте.

— Ну вот, значит, — озадаченно почесал Геннадий свою бороду, вспоминая, на чем он остановился. — В общем, покурил я и сел в машину. Ждал минут пятнадцать или двадцать. Совсем уже темно стало. Гляжу, а сзади движуха какая-то началась. Наши люди из машин вылазят, дорогу переходят и спускаются вниз по той тропинке, по которой до них спускался шеф. Я тоже вылез, спросил что случилось. Последним шел Алексей Малахов. Он мне и сказал, что вроде как Валерий Николаевич то ли утоп, то ли пропал. У него, ну, в смысле Алексея, рация ожила. Начальник охраны приказал ему передать, чтобы я и Паша Феоктистов, водитель одного из джипов, оставались на месте. Алексей передал и ушел. А минут через пять Феоктистов подошел к моему окошку и стал мне говорить, что его посылают в Дальнемосковск, в местный следственный комитет, чтобы написать заявление о пропаже Магницкого. Ну, чтобы они организовали его поиск.

— А почему в следственный комитет, а не в МЧС или полицию?

— Не знаю. Я хотел выйти из машины, чтобы покурить с ним, но он сказал, чтобы я сидел в машине, холодно, мол, мороз. А вообще, если честно, припоминаю сейчас, мне поведение Феоктистова показалось тогда странным.

— Почему, — тут же ухватился за это Мирутин. — Что именно вам показалось странным?

— Ну, я точно сказать не могу, но мне показалось, что он меня отвлекает, что ли.

— Отвлекает? От чего? — с интересом подал вперед корпус Серафим.

— Не знаю. Тогда не придал этому значение, а вот сейчас вспоминаю и…

— Скажите, а как далеко от моста стояла ваша машина?

— Ну, мост был позади метрах в тридцати-сорока.

— А джип Феоктистова где стоял, и каким по счету в кортеже?

— Он стоял последним практически рядом с мостом.

— Та-ак, — возбужденно протянул сыщик. В этот момент в его мозгу окончательно сформировалась версия того, как все могло быть на самом деле. — Что было потом?

— Феоктистов развернулся и поехал в город…

— Он проезжал мимо вас?

— Нет, он развернулся на месте.

— То есть, прямо перед мостом?

— Да, перед мостом.

— Он так спешил? — удивился Серафим. — Почему тогда он, получив указание начальника, не рванул в город сразу, а пошел поболтать с вами?

— Я и говорю, странно себя человек вел.

— Что было дальше?

— Отсутствовали все долго. Я потом спрашивал, что там произошло, сказали, что Валерий Николаевич не вынырнул из проруби.

— А его пальто и шапку к вам в машину положили?

— Нет.

— А куда ж они делись?

— Не знаю, — нахмурился Геннадий.

— Во сколько, примерно, Феоктистов поехал в Дальнемосковск?

— Думаю, что около половины пятого.

— Это все?

— Да. Потом приехали все: следователи, полиция, МЧС, даже местная пресса. Уехал я оттуда только под утро.

Серафим внимательно посмотрел на своего собеседника.

— Геннадий, у меня к вам будет просьба. Не могли бы вы завтра утром съездить со мной в Дальнемосковск? Эта поездка будет оплачена вам в том размере, в котором вам оплачивался рабочий день у Магницкого. Я хочу, чтобы вы показали мне место, где все случилось. Ну и еще заедем в город. Хочу пообщаться с коллегами из следкома.

— Хорошо, — немного подумав, согласился водитель Магницкого. — На моей машине поедем или на вашей?

— Если вас не затруднит, то на вашей. Бензин, разумеется, за мой счет.

Они обговорили детали предстоящей поездки и размер гонорара, после чего Геннадий, допив свой чай, откланялся.

— И что ты об этом думаешь? — спросил Мирутина Самохвалов, когда Башкирцев покинул зал.

Серафим изложил ему свои соображения, которые, впрочем, завтра надлежало проверить.

Они рассчитались и вышли на улицу.

— Серафим, я к твоим услугам в любое время, — напоследок сказал другу подполковник. — И это… Ты посмотри по поводу переводчика с греческого в Интернете. Там сейчас можно брать местных греческих носителей языка в каждом городе. Хоть на переговоры, хоть гидом, хоть куда. Платить, правда, придется каждый день и немало. Но это лучше, чем брать постороннего человека из Москвы. Хотя, смотри сам.

— Спасибо за совет, ты настоящий друг.

Они пожали друг другу руки. Самохвалов пошел к своей машине, а Мирутин сел в ожидавшее его такси и попросил отвезти его домой.

* * *

Серафим приехал домой в половине восьмого и остаток вечера провел за компьютером. В Интернете он нашел несколько русскоязычных сайтов, на которых предлагались услуги переводчика греческого языка, оказываемые непосредственно в Греции его носителями. В среднем день работы переводчика стоил от тысячи до полутора тысяч евро. Сыщик прикинул, что если он полетит в Салоники в пятницу, то основная работа выпадет на выходные. К тому же, стоимость услуг переводчиков наверняка увеличится. Но терять время было нельзя.

Поначалу Мирутин решил посетить город Уранополис, откуда отправляются паромы на Святую Гору Афон. Он хотел проверить алиби заподозренного им человека, который якобы провел на Афоне девять дней. Серафим знал, что для посещения Афона паломнику требуется получить специальное разрешение, которое называется диамонитирион. Эту информацию он получил, когда еще жил в монастыре, откуда местные монахи периодически ездили в паломнические поездки на Святую Гору. Разрешение это именное, но должна ли на нем быть фотография паломника Серафим не знал. В любом случае при получении в Уранополисе диамонитириона, паломник должен предъявить свой загранпаспорт, а получить реквизиты такого паспорта подозреваемого проблемой не было.

После Уранополиса Мирутин планировал вернуться в Салоники, откуда добраться до острова Крит. Этому вопросу пришлось посвятить целых два часа. Он посетил не один десяток сайтов и форумов, прежде чем определил, что из Салоников на Крит можно добраться тремя способами. На самолете, на пароме, и по суше — сначала на поезде, автобусе или автомобиле, после чего, все на том же на пароме. Первым делом следовало проверить, не заказывал ли подозреваемый билет на самолет. В то, что он допустит такую оплошность, верилось слабо, потому что сам факт покупки билета на самолет автоматически рушил алиби. Ведь при приобретении авиабилета обязательно указываются реквизиты паспорта. Впрочем, как и при покупке билета на поезд. Но и оставить эти обстоятельства без проверки было нельзя.

Далее следовало установить, переправлялся ли подозреваемый на Крит сразу на пароме, или же добирался до него сначала по суше. Через всю Грецию.

Серафим глубоко задумался. Самому провести такую проверку ему было не под силу. Здесь необходимо было задействовать силы греческой полиции. Следовательно, завтра он обратится с такой просьбой к генералу Рымову. А стоит ли игра свеч? И так ли ему необходима помощь генерала? Официальное следствие закончено, и обращение Ильи Геннадьевича к руководству греческой полиции вне его рамок будет выглядеть как личная инициатива. Если что, генерала по голове за это не погладят. А что Серафиму даст сам способ, которым преступник попал на остров Крит? Ведь если сыщик установит, что заподозренное им лицо действительно из Уранополиса не поехало на Афон, а вместо этого оказалось на Крите, то в дальнейшем, когда следствие получит новый импульс, греки очень быстро это установят сами.

Серафим вбил в поисковую строку «Остров Крит, пятизвездочные отели». Вряд ли этот человек, оказавшись на Крите, стал бы снимать номер в дешевом отеле, а тем более, довольствоваться квартирой или кемпингом. Этот тип привык к определенному уровню комфорта. К тому же, то, что он проделал со своей внешностью, прежде чем предстать перед двенадцатью, требовало от мастера, который над ним поработал, большого профессионализма. А такие мастера обычно творят не там, где много туристов, а там, где останавливаются богатые и притязательные клиенты. Хотя, почему он решил, что убийца мог сделать это только в Греции? А, может, все-таки в Москве?..

Всего на Крите пятизвездочных отелей было четырнадцать. Он должен будет посетить их все. Однако сначала ему следовало посетить отели района Ханья. Этот район острова Крит находился возле побережья Палеохоры, откуда ходили паромы на остров Гавдос. Судя по туристическим сайтам, отелей с пятью звездами в Ханья насчитывалось шесть штук.

В сентябре на Крите высокий туристический сезон. Но, в отличие от других, в пятизвездочных свободные номера найдутся всегда. Поэтому преступник вряд ли бронировал номер заранее. Скорее всего, прибыв на остров, он определился с отелем уже на месте.

Его размышления прервал звонок генерала Рымова.

— Серафим, не спишь еще? — уточнил Илья Геннадьевич.

— Нет, не сплю. В Интернете изучаю карту Греции.

— Тогда отвлекись и послушай меня, — добродушно пророкотал в трубку начальник следственного главка. — Найти тебе переводчика греческого языка я не смог. Но у меня есть друзья в центральном аппарате МВД. И у одного из них в подчинении находится национальное центральное бюро Интерпола. Как ты знаешь, оно является подразделением этого Министерства. Так вот, как раз послезавтра, в пятницу, несколько сотрудников НЦБ вылетают в командировку в Грецию для экстрадиции одного задержанного там нашего бандитского авторитета. Лететь они должны в Афины и пробудут там несколько дней. Я попросил, чтобы один из этих сотрудников полетел с тобой и сопровождал тебя в твоей поездке. Естественно, что он отлично владеет греческим языком. И, как ты понимаешь, отказать мне не смогли. Что скажешь?

— Вот за это спасибо, Илья Геннадьевич! Это для меня настоящий подарок, — почти восторженно поблагодарил генерала Серафим.

— Правда есть один нюанс, — продолжал Рымов. — Это не совсем сотрудник, вернее, даже совсем не сотрудник… Это сотрудница. Причем очень красивая.

После этих слов сыщик испытал противоречивые чувства. Да, он боялся. Боялся на подсознательном уровне начинать общаться с женщинами. Боялся, что кто-то из них может ему понравиться настолько, что он влюбится. Или женщина влюбится в него. Что тогда? Ведь с того момента, как погибла его семья не прошло еще и четырех месяцев. Но жизнь продолжалась. Серафим решил отбросить эти мысли хотя бы на какое-то время. Да, он знал, что они неизбежно придут к нему снова. Ведь ему только сорок три. И тогда придется решать — либо навсегда уходить в монастырь, либо, с Божьей помощью, создавать новую семью и жить в этом грешном, но таком прекрасном мире.

— Как мне с ней связаться? — чуть дрогнувшим голосом спросил он своего бывшего начальника.

— Ее зовут Дарья. Капитан полиции Дарья Александровна Куракина. Записывай ее мобильный телефон.

Мирутин записал информацию, которую ему продиктовал собеседник, и, попрощавшись, отключился. Его сердце заныло от предчувствия того, что впереди его ждет какое-то невероятное приключение. Что ж, всему свое время. И, самое главное — на все Божья воля.

Едва коснувшись щекой подушки, Серафим уснул. Но перед тем, как отключиться, его голову посетила мысль: «Где же ты, мой любимый «доктор Ватсон»? Твой «Шерлок Холмс» тебя ждет»!

Глава 10

08 декабря 2016 года, четверг.

Как они и договаривались накануне, ровно в 11 часов Башкирцев на своем «Тойота Рав-4» остановился рядом со входом на территорию храма, где как и в предыдущие дни, Мирутин исполнял свое утреннее молитвенное Правило. Ожидавший его Серафим сел рядом с водителем, на переднее пассажирское сиденье. Сыщик продумал все заранее. Как ему любезно подсказал Интернет, сегодня закат Солнца должен был состояться в 15 часов 57 минут, тогда как 19 января, когда пропал Валерий Магницкий, он был в 16 часов 35 минут. Поэтому, где-то сразу после половины четвертого вечера им с Башкирцевым для чистоты эксперимента нужно было оказаться на том самом месте, рядом с мостом через Оку в Дальнемосковске, где на Крещение Господне олигарх приказал остановить свой кортеж.

Стокилометровый путь до центра Дальнемосковска они одолели за два часа. В десять минут второго черный «Тойота Рав-4» припарковался у одного из универсамов сети «Камень притяжения».

Серафим попросил Башкирцева подождать его в машине, а сам прошел в зал. По правде говоря, сыщик не особо надеялся на то, что заведующий магазином согласится ответить на его вопросы. Тем более, вспоминать, о чем у него шел разговор 19 января 2016 года с его самым главным начальником. Но попытаться стоило. Серафим подошел к полной молодой кассирше с белыми крашеными волосами, обслуживавшей покупателей, и спросил, где ему можно найти заведующего.

— А вам он зачем? — на мгновение отвлекшись от привычной рутины сканирования и перекладки выбранных покупателями товаров, глянула она на сыщика.

— Нужно поговорить, — глядя ей в глаза, негромким, но твердым голосом, ответил Мирутин.

Под гипнозом его взгляда и мужественного приятного голоса женщина решила, что продолжать незнакомца донимать вопросами не стоит.

— Леша, — крикнула она, обернувшись к молодому черноволосому парню в форменной куртке, подошедшему к соседней кассе, чтобы вставить ленту в контрольно-кассовый аппарат. — Тут к Игорю Евгеньевичу мужчина пришел. Говорит, разговор у него к нему.

— Пойдемте со мной, — позвал Серафима молодой человек.

Они прошли через зал и оказались в плохо освещенном коридоре. Сопровождавший Мирутина молодой мужчина постучал в третью дверь, располагавшуюся по правой стороне. Когда за дверью крикнули: «зайдите», парень толкнул дверь и Серафим увидел сидящего за заваленным бумагами столом полного черноволосого мужчину средних лет, в белой рубашке с бейджем на груди. У него было усталое обмякшее лицо и красные от недосыпа глаза, которыми он, щурясь и часто моргая, что-то выискивал на мониторе компьютера. Несмотря на свой усталый и сосредоточенный вид, настроение у хозяина кабинета было хорошим.

— Игорь Евгеньевич, это к вам, — указав на сыщика, отрапортовал парень и вышел.

— Чем могу быть полезен? — отвлекшись от своего занятия, спросил заведующий магазином, разглядывая посетителя.

Высокий, крепкий, атлетически сложенный мужчина располагающей внешности. Под длинной дубленкой серый с отливом костюм не из дешевых, приличные наручные часы, хорошие ботинки.

— Меня зовут Серафим Дмитриевич, — представился Мирутин. — Прибыл из Москвы, чтобы поговорить с вами об обстоятельствах посещения вашего магазина 19 января этого года Валерием Николаевичем Магницким. Меня попросили об этом его близкие.

— Вы адвокат, частный детектив? — напрягся заведующий.

— Ни тот и не другой, — спокойно ответил Серафим. — Скажем так, я близкий друг его семьи.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — показал ему на стул напротив себя хозяин кабинета. — Что именно вас интересует?

— Скажите, — спросил Мирутин, присев на предложенное место, — в тот день Магницкого встречали вы или кто-то другой из руководства?

— Валерия Николаевича встречал я лично.

— А вас предупреждали о его визите заранее или его приезд стал для вас неожиданностью?

— Если честно, то приезд владельца всей нашей сети именно в мой магазин вызвал тут форменный переполох. Конечно, меня никто о его визите не предупреждал. Я до сих пор теряюсь в догадках, почему он решил проверить именно нас.

— Он сам это как-то объяснил? — с интересом спросил сыщик.

— Нет, конечно. Кто мы такие, чтобы такой человек нам что-то объяснял? Он как вихрь, как ураган сюда влетел, я даже опешил, когда его увидел. Сразу стал просматривать бумаги, потом, в сопровождении меня, отправился инспектировать торговый зал, осмотрел склад, поприсутствовал при разгрузке и оформлении товара. В общем, проверил нашу работу…

— А сколько времени он у вас находился?

— О, — наморщил лоб заведующий, — точно не скажу, но, думаю, что час, это как минимум. А то и все полтора.

— А вы потом с другими заведующими магазинов вашей сети общались? Больше он ни к кому не наведывался?

— Общался, конечно. Нет, так повезло только нам.

— И что по результатам проверки? — продолжал допытываться сыщик у вспотевшего от таких воспоминаний хозяина кабинета. — Понравилась ему ваша работа или как?

— Да ничего особенного, — сцепил его собеседник пальцы рук. — Магницкий как вихрем влетел, так и вылетел, ничего не объясняя. Сказал только напоследок: «Хорошо, работайте».

— А у вас самого есть какое-то объяснение тому, что из двенадцати тысяч магазинов сети ее владелец выбрал именно ваш? Вам это странным не показалось?

— Показалось, конечно. Тем более, как я слышал, он в тот день, чуть ли не сразу после посещения нашего магазина, бесследно пропал. Вроде как купаться в крещенскую прорубь полез и все, больше его никто не видел.

— Спасибо вам большое за разговор. — Серафим кинул взгляд на свои часы, показывавшие половину второго, поднялся со своего места, пожал руку собеседнику и вышел.

Следующим пунктом его посещения должен был стать местный следственный отдел Следственного комитета.

* * *

Если быть честным, Серафим особых надежд на этот визит не возлагал. Он допускал даже то, что его просто не пустят внутрь самого здания. Ведь, по сути, он был лишь бывшим сотрудником этого ведомства, а генерал Рымов даже не знал о том, что сыщик отправится сегодня в этот город.

Тем не менее, каждый пункт его собственного плана по расследованию убийств должен быть отработан. Вне зависимости от результата. Привычка — вторая натура, а у Серафима была одна хорошая привычка. Он умел и любил планировать расследования своих дел и никогда не пропускал ни одного пункта в своем плане. Возможно, отчасти в этом крылся результат. Мирутин мог похвастать тем, чем не смог бы, наверное, ни один его коллега. За все годы своей работы в качестве следователя у него не было ни одного не раскрытого преступления.

Местный следственный отдел занимал одно здание с городской прокуратурой. С четырнадцати часов начался прием граждан работниками надзорного ведомства. Поэтому на первом этаже было многолюдно. Мирутин подошел к стойке, за которой находился дежурный сотрудник полиции.

— День добрый, — поздоровался он. — Мне к начальнику следственного отдела.

— Он вам назначал? — оторвавшись от своего журнала и мазнув по нему равнодушным взглядом, невозмутимо уточнил старшина полиции, лысый детина средних лет в синей форменной рубашке.

Понимая всю бесперспективность дальнейшего диалога, Серафим уже хотел извиниться и покинуть здание, как вдруг услышал знакомый голос:

— Серафим Дмитриевич?

Рядом с ним у стойки, доставая из внутреннего кармана пальто служебное удостоверение, стоял его бывший стажер, который проходил у него следственную практику лет пять назад. Высокий, худощавый, вихрастый… Как же его имя?..

— Я — Кудрявцев Константин, — видя напряженный мыслительный процесс, отразившийся на лице бывшего учителя, напомнил молодой мужчина.

— Костя? Привет! А ты здесь какими судьбами? — приятно удивился сыщик. Он уже знал ответ, понимая, что это удача.

— Я — тут работаю. Следователем по особо важным. — Он показал удостоверение старшине. — Ладно, пойдемте ко мне, — обращаясь к Мирутину, предложил он. — А потом пойдете к начальнику, его все равно пока на месте нет. — Это со мной, — посмотрел он на дежурного, и когда электронное табло охранной вертушки сменило красное перекрестие на зеленую стрелку, они прошли внутрь. Поднявшись на второй этаж и пройдя по длинному коридору, мужчины оказались у двери кабинета Кудрявцева.

— Проходите, — открыв замок и распахнув перед ним дверь, — предложил бывший стажер.

Кабинет был пуст, на столах дежурный беспорядок. Стопки томов уголовных дел, две немытые чашки, перед монитором компьютера вразнобой лежало несколько визиток и ручек.

Предложив гостю стул, хозяин кабинета сел на свое место и, радостно разглядывая Мирутина, спросил:

— Ну, рассказывайте, зачем прибыли к нашему начальнику? Я слышал, что вы уже не в нашем ведомстве трудитесь?

— Что верно, то верно, — не собираясь углубляться в свою историю, дружелюбно ответил Серафим. Он помнил этого смышленого парня и еще тогда решил, что он далеко пойдет. Юноша был сообразителен, деловит и, что называется, целеустремлен, «заточен на успех». Он брался за любую работу, с радостью выполнял все его указания. Но, насколько Серафим помнил, Костя имел одну не очень хорошую для сыщика черту. Он был чрезвычайно многословен, даже болтлив. Однако сейчас эта особенность его бывшего ученика могла стать очень даже полезной. Для его собственного расследования.

— Я, Костя, решил в адвокатуру податься, денег заработать. А здесь по одному делу, переданному вам из областного ГСУ. Оно у начальника должно сейчас быть, — выдал Мирутин первое, что ему пришло в голову. И сразу же, вспомнив о Боге, пожалел о том, что соврал, тем более, когда мог и не лгать.

Некоторое время они вспоминали о минувших днях, после чего Серафим, опасаясь, что его собеседника могут отвлечь, аккуратно перешел на интересующую его тему.

— Кстати, я слышал, что у вас тут год назад олигарх пропал. Как же его?..

— Магницкий, — вспомнил Кудрявцев. — Это вообще детективная история. Его тут дня три все пожарные и полиция искали, чуть ли не с вертолетами…

— И ты тоже в этом участвовал? — с уважением глянул на Костю бывший руководитель его следственной практики.

— Ну, — замялся следователь, — принимал участие — это сильно сказано, но некоторых очевидцев опрашивал.

Серафим дал ему рассказать то, что знал и сам. Как говорят разведчики, чтобы завербовать человека, нужно уметь его слушать, не перебивая. Кроме того, рассказ следователя был ему полезен и в плане возможного появления неких новых обстоятельств и фактов, о которых он не знал из материалов самой проверки и из объяснения Башкирцева.

Однако ничего нового он не услышал. Поняв, что, скорее всего, и не услышит, Серафим, поглядывая на часы, уже собирался вежливо откланяться, чтобы не опоздать на место происшествия, как вдруг его собеседник оживился:

— Да, я еще главное не сказал. Удивительно, но в тот день нас с проверкой посетил сам генерал Рымов. И, что самое интересное, как только все наши следователи рванули на выезд после исчезновения Магницкого, генерал сразу уехал. Хотя странно, правда? Такое происшествие, вроде бы должен на месте организовать поиски, а он раз, и исчез. Начальник наш потом плевался. Говорит, как на проверку приезжать ни с того, ни с сего, так пожалуйста, а как какое резонансное происшествие, так сам отдувайся.

Кудрявцев продолжал вдохновенно рассказывать, но сыщик его уже не слушал. Он уже услышал то, ради чего сюда приехал. И даже больше.

На часах было пять минут четвертого. До заката солнца оставалось пятьдесят минут, а нужно было еще по городским пробкам добраться до моста через Оку и, желательно, с временным запасом. Делая вид, что он продолжает внимательно слушать то, что ему говорит Кудрявцев, Серафим стал думать, как ему выбраться из ситуации, в которой он оказался благодаря своей собственной лжи. Ведь его собеседник думает, что он приехал к начальнику, и будет его ожидать.

«Сколько не живи в монастыре, не постись, не молись, а если продолжаешь врать, нет у тебя Бога в душе, — испытывал он угрызения совести. — Соврал в начале разговора, придется врать и в конце. Одна ложь влечет за собой другую. Врать, изворачиваться, а ради чего все это? Ложь во благо? Нет, он бы сказал, ложь ради результата».

Он достал свой айфон, и, сделав озабоченное лицо, якобы после прочтения смс-сообщения, обратился к Константину:

— Кость, я ждать твоего начальника не буду. Мне тут коллега прислал сообщение, что дело из ГСУ к вам еще не передали…

— Выходит, вы зря к нам приехали? — разочарованно протянул Кудрявцев.

— Зато тебя повидал, — то ли в шутку, то ли всерьез ответил на его вопрос Серафим. — И надо признать, ты мне, парень, очень помог, — поднявшись и пожав своему ученику руку, поблагодарил он.

Покинув кабинет Кудрявцева Мирутин подумал:

«Ну вот, хотя бы напоследок не соврал и парня поблагодарил, хотя тот так ничего и не понял. Ладно, опыт — дело наживное». А информация про генерала Рымова действительно ценна. Хотя насколько, он себе еще пока не представлял.

На то место, где 19 января этого года, олигарх Валерий Магницкий последний раз вылез из своей машины, они прибыли за десять минут до заката Солнца.

— Вот тут, именно на этом месте я остановился тогда по просьбе Валерия Николаевича, — сообщил Мирутину Башкирцев, заглушив мотор.

Серафим вышел из машины, попросив водителя остаться в салоне.

Проезжавших автомобилей было немного. Сыщик перешел на другую сторону дороги и по натоптанной снежной тропинке спустился вниз. В отличие от прошлой зимы, когда реку сковало льдом почти до середины, сейчас нагромождение льдин наблюдалось лишь у самого берега. Не было видно ни одного человека. Под не толстым слоем наста прошлогодняя трава, грязь. Он немного постоял, что-то тщательно обдумывая. Стремительно наползали сумерки. Серафим повернул налево, под мост. Постояв под мостом еще минут десять, когда наступила полная темнота, он поднялся к месту стоянки Башкирцева с другой стороны нежели с той, откуда спустился.

Когда он открыл дверь машины, водитель от неожиданности вздрогнул.

— А я не видел, как вы переходили через дорогу, — удивленно сказал он, выбрасывая в окно окурок.

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно отметил Мирутин.

* * *

В семь часов вечера Серафим находился у себя дома. Обратно добираться пришлось почти три часа, что с учетом вечных московских пробок было довольно неплохим результатом. Несмотря на то, что после плотного завтрака он весь день ничего не ел, ужинать Мирутин не стал. А то так и распуститься недолго. Человек, он такой. Стоит только дать себе поблажку, позволить лишнего, особенно, что касается еды, и вот уже ты не замечаешь, как начинаешь метать в себя все, что окажется в холодильнике или на столе. В обители с этим было строго: нигде, кроме монастырской трапезной поесть было нельзя. Да и не принято это у монахов — чревоугодничать. Все-таки один из семи смертных грехов. Зато «на воле» никто, кроме его самого, не способен ограничить человека в употреблении вкусной и, порой, не совсем здоровой пищи.

Мирутин порезал мелкими дольками два небольших зеленых яблока, положил их в тарелку и поставил ее рядом с монитором компьютера. Он включил компьютер, и зашел на свою страничку в одной из социальных сетей.

Нужно было звонить девушке из Интерпола по имени Дарья. Но он на подсознательном уровне оттягивал этот момент, убеждая себя в том, что пока еще рано. Что она может стоять в пробке, задержаться на службе, забирать ребенка из детского сада или быть занятой чем-либо еще.

Наконец, он решился. Дальше оттягивать было бессмысленно, ведь назавтра нужно было определяться с поездкой в Грецию.

Молодая женщина ответила после третьего гудка.

— Я вас слушаю, — прозвучал в динамике приятный девичий голос.

— Дарья Александровна, добрый вечер, — поздоровался со своей собеседницей Серафим. — Меня зовут Серафим Дмитриевич Мирутин, и я тот самый сыщик, в компании которого вас попросили съездить в Грецию.

— Добрый вечер, — немного растерялась девушка. — А вы что, уже получили визу?

— Пока нет, но, надеюсь, с ней проблем не будет, — уверенно ответил сыщик. — Завтра в середине дня я ее заберу. Но я решил позвонить вам сегодня, чтобы познакомиться и определиться со временем убытия.

— Куда именно мы полетим? — деловито осведомилась его собеседница.

— Сначала в Салоники. Оттуда мы должны будем добраться до города Уранополис. После чего отправимся на остров Крит. А вот на чем именно мы туда будем добираться, нужно будет определиться уже на месте.

— Вы — старший группы, вам и решать, — отдала девушка инициативу в его руки. — Если вы хотите моего совета, то предлагаю сначала все-таки получить греческую визу. Вдруг что, сами понимаете, всякое бывает. А когда получите, сразу же наберите мне, и мы с вами определимся на какой рейс и откуда полетим. Так пойдет?

— Принимается, — весело отозвался сыщик. Его напарница начинала ему нравиться еще до встречи. Это было хорошим знаком.

Глава 11

09 декабря 2016 года, пятница.

Ровно в час дня, получив свой заграничный паспорт, внутри которого находилась долгожданная греческая виза, выданная всего на полтора месяца, Мирутин покинул здание сервисного центра на Никитском бульваре и сел в машину такси.

— Куда едем? — спросил у него худощавый бородатый таксист примерно его возраста.

— Давайте обратно, домой, на тот адрес, откуда меня забирали, — задумчиво пробормотал Мирутин, набирая номер своей напарницы.

— День добрый, — мягким голосом поздоровался сыщик, когда женщина взяла трубку. — Дарья, я получил визу и купил страховку. Сейчас приеду домой и постараюсь приобрести нам билеты…

— Давайте это лучше сделаю я, — перебила его девушка, беря инициативу в свои руки. — Я все равно сейчас рядом с компьютером, и мне будет это сделать удобнее и быстрее.

— Хорошо, — согласился Серафим. — Если вас это не затруднит.

— Не затруднит, — засмеялась девушка. — Я правильно понимаю, что мы летим сегодня вечером в Салоники?

— Да, именно так. Когда и откуда мы полетим обратно, пока не знаю.

— Понятно. Тогда давайте возьмем билеты из Домодедова в восемнадцать пятнадцать. Успеете?

— Да, успею, — подтвердил сыщик, поражаясь, с какой скоростью его молодая спутница нашла нужную информацию. Возможно, она готовилась к его звонку и заранее открыла сайты агентств, предлагающих соответствующие услуги.

— Диктуйте свои данные, — попросила его сотрудница Интерпола.

Когда билеты были приобретены, они договорились о том, что встретятся у стойки регистрации в пять часов вечера.

На часах было семнадцать ноль пять, когда Серафим с большой спортивной сумкой на плече подошел к восьмидесятой стойке, за которой происходила регистрация на рейс до Салоники. Фессалоники — так правильно назывался этот второй по величине город Греции, получивший свое название в честь сводной сестры Александра Македонского.

Мирутин вспомнил Первое и Второе Послание Святого Апостола Петра к Фессалоникийцам. Эти Послания входили в Новый Завет. Даст Бог, если с ними ничего не случится в полете, он со своей спутницей побывает уже сегодня на этой благодатной земле, где проповедовал великий Христов Апостол. Камень, на котором Спаситель, как и обещал, построил Свою Святую Церковь.

Вспоминая Святое Писание, Серафим рассеянно шарил глазами в поисках своей напарницы, когда услышал чуть сзади и справа насмешливый женский голос:

— Серафим Дмитриевич?

Прежде чем повернуть голову, он успел мысленно сделать себе выговор. Недопустимо для сыщика, ведущего такое серьезное расследование, отвлекаться и погружаться в свои мысли, не замечая, что происходит вокруг него.

А рядом с ним находилась такая женщина, глянув на которую, Серафим внутренне замер, ощущая как его сердце заколотилось. Перед ним, обворожительно улыбаясь, стояла худощавая длинноволосая брюнетка с большими темно-синими глазами, заглянув в которые, можно было быстро потерять голову. Молодая женщина была достаточно высокой, примерно метр семьдесят сантиметров. Она была одета в легкую темную спортивную куртку на молнии, джинсы и длинные черные вельветовые сапоги. Рядом с ней, стояли две дорожные сумки, одна из которых была на колесиках. Мирутин обратил внимание на ее красивые ухоженные руки с длинными пальцами, на которых при помощи специального геля она нарастила ногти, покрытые лаком. Также сыщик отметил то, что у девушки отсутствовало обручальное кольцо.

— Да, это я, — ответил Серафим, изобразив на своем лице некое подобие улыбки. Он неловко сделал шаг назад и почувствовал, что наступил на что-то мягкое. В этот момент за его спиной раздался громкий собачий визг и, оглянувшись, сыщик понял, что наступил на лапу служебной овчарке, патрулировавшей зал аэропорта в сопровождении двоих сотрудников полиции.

— Извините, — пробормотал Мирутин, густо покраснев, словно мальчик, случайно наступивший на ногу однокласснице.

Дарья заразительно расхохоталась, а он клял себя за неловкость. Полицейские, покачав головой, удалились. Преодолевая смущение, Серафим помог девушке докатить ее сумки до стойки и поставить на весы, откуда лента транспортера отправила их для загрузки в багажное отделение самолета. Свою сумку он сдавать в багаж не стал, оставив ее с собой в качестве ручной клади.

Пройдя регистрацию, они на эскалаторе поднялись на второй этаж, где прошли паспортный контроль и досмотр вещей и ручной клади. До посадки оставалось еще время и они, заказав поесть, сели за уютный столик в кафе, принадлежавшем одной из известных сетевых кофеен.

— А вы действительно в совершенстве владеете греческим языком? — заглянув своей спутнице в глаза, спросил Серафим. Он все еще стеснялся свою напарницу и злился на себя за это. Однако ничего пока с этим не мог поделать.

— В совершенстве — это сильно сказано, — улыбаясь, уверенно ответила сотрудница Интерпола, — но думаю, что нам с вами моего знания греческого должно хватить. — Молодая женщина знала, как реагируют на нее мужчины, видевшие ее впервые. Многие из них при первой с ней встрече глупели, некоторые терялись. Видимо, к этой категории она отнесла и Мирутина. Но она была достаточно умной женщиной, чтобы понимать, что перед ней умный и опытный сыщик, а также красивый и обаятельный мужчина, который лишь по недоразумению так быстро подпал под ее женские чары. Скоро у него это пройдет. А вот если она попытается играть в их паре первую скрипку, ничего хорошего из этого не выйдет. Поэтому она решила вести себя скромнее и быть покладистее. Она потупила глаза и принялась ковыряться в своей тарелке.

— Скажите, Дарья, вы имеете связь со своими коллегами, вылетевшими сегодня в Афины? Нам будет необходимо связываться с греческим отделением Интерпола, чтобы запрашивать у них нужную информацию.

— Не беспокойтесь, Серафим Дмитриевич, меня обо всем проинструктировали. К тому же в Греции я бываю достаточно часто, и знаю, к кому именно из тамошних коллег можно обратиться.

— Хорошо, — цепляя на вилку большую креветку из салата, удовлетворенно протянул Мирутин. Он сунул ее в рот, прожевал, проглотил и, взглянув на девушку, сказал: — Предлагаю начать обращаться друг к другу по именам. А то как-то неудобно получается — я вас зову по имени, а вы меня — по имени-отчеству.

— Принимается, — доброжелательно глядя на своего нового начальника, согласилась девушка.

Салон самолета, на котором они должны были лететь, был заполнен людьми лишь наполовину. Их места находились в хвосте. Сидели они почти в полном одиночестве. Места вокруг пустовали, не считая находившихся от них на два ряда впереди трех девушек-гречанок, о чем-то оживленно беседующих друг с другом на родном языке.

Серафим и его напарница сняли с себя верхнюю одежду и положили ее на свободное место, которое было между ними. Дарья предпочла сесть рядом с иллюминатором, а Серафим расположился ближе к проходу, положив свою сумку в багажный отсек над пассажирским креслом. В руках девушки была купленная в аэропорту книга. Серафим предпочел ничего из своей ручной клади не брать, намереваясь сосредоточиться в полете на своих мыслях.

Все три часа полета он размышлял. Перед тем как приехать в Домодедово, Мирутин заехал к генералу Рымову, чтобы поблагодарить его за свою спутницу, а также получить добытую Ильей Геннадьевичем фотографию прокурора, поддерживавшего обвинение по делу Антона Магницкого, и обещанные деньги. Большую их часть Серафим разменял на евро в первом же обменном пункте по дороге в аэропорт. После этого недавний послушник связался с отцом Евмением, настоятелем монастыря, множество раз бывавшем на Святом Афоне, и выяснил у него некоторые особенности заказа и получения диамонитириона — визы в монашескую республику на Святой горе Афон.

От настоятеля своей родной обители Мирутин узнал, что диамонитирион можно было получить лишь двумя способами. Либо за несколько месяцев до поездки заказать его в паломническом бюро в Салониках, выслав туда факсом или электронной почтой необходимую информацию о себе. Либо за несколько дней до приезда связаться непосредственно с одним из двадцати расположенных на Святом Афоне монастырей.

Первый способ получения диамонитириона возможным преступником отпадал. Потому что, используя его, нужно было ждать разрешения до полугода, тогда как у убийцы времени не было. Так что о получении монашеской визы он договаривался, скорее всего, с одним из монастырей. Однако проверить, с каким именно монастырем убийца тринадцати человек договаривался о разрешении посетить Святую гору, у Серафима возможности не было. Поэтому сразу по приезду в Грецию им с Дарьей надлежало ехать в город Уранополис, откуда ходят паромы на Афон и где паломникам непосредственно выдаются на руки заказанные обоими способами диамонитирионы. Отец Евмений сообщил ему адрес выдачи монашеских виз в этом городе, а также поведал, что они выдаются по утрам с четырех до девяти часов. Также он сообщил Серафиму, что диамонитирион фотографию паломника не содержит, но при его выдаче реквизиты паспорта вносятся в специальный журнал.

По прилету в Салоники они взяли такси и через два часа вселялись в одноместные номера одной из недорогих местных гостиниц Уранополиса, условившись встретиться в пять тридцать утра в гостиничном холле.

Глава 12

10 декабря 2016 года, суббота.

В пять пятьдесят Серафим и его спутница уже находились в помещении конторы, где представители святогорской Эпистасии — несколько греков молодого и среднего возраста, выдавали диамонитирионы. Помещение было просторным, примерно восемьдесят квадратных метров, и чем-то напоминало небольшое российское почтовое отделение. Визы на Афон выдавались в пяти окошках за специально оборудованными стойками. Народу в этот ранний час было не так много — человек пятнадцать-двадцать. Все мужчины, трое из которых были облачены в черные монашеские одеяния. Мирутин и Куракина подошли к одному из окошек, перед которым в это время никто не стоял. По просьбе Серафима Дарья на греческом языке обратилась к сидевшему за окошком полноватому лысому греку лет сорока, одетому в светлую рубашку с длинным рукавом в синюю полоску.

— Добрый день, я — представитель российского отделения Интерпола, Дарья Куракина, — девушка раскрыла свое служебное удостоверение и показала его греку в окошко. — А это, — она кивнула на стоявшего рядом с ней сыщика, — мой напарник, Серафим Мирутин.

Грек поднял лицо от своих бумаг и молча уставился на нее.

— Мы ведем расследование убийств российских граждан на острове Гавдапула в сентябре этого года, — продолжала офицер российской полиции. — Так получилось, что мы прибыли в Уранополис поздно вечером и не успели связаться с местной полицией…

— Что вы хотите? — прервал ее грек.

— Мы бы хотели, — перевела девушка просьбу Мирутина, — чтобы нам дали посмотреть журнал учета выдачи диамонитирионов за седьмое и восьмое сентября этого года. Возможно, убийца, которого мы ищем, получил у вас диамонитирион в один из этих дней, чтобы обеспечить себе алиби, а сам, вместо поездки на Святую гору, отправился на Гавдопулу.

— Это невозможно, — отрезал грек, — если вы из Интерпола, к нам должен поступить официальный запрос. А мы сами проверим эту информацию и дадим письменный ответ в отделение Интерпола в Афинах. Или пусть наша криминальная полиция приходит и проводит у нас выемку.

— Но нам необходимо всего лишь просмотреть записи в вашем журнале за эти дни. Это займет всего несколько минут, — разволновалась девушка.

— Я вам уже ответил, — с досадой поморщился ее собеседник, — если вам что-то непонятно, идите к председателю отделения полиции Уранополиса. Если он даст добро, то мы, возможно, и покажем вам наши записи. — И он вновь погрузился в свои бумаги, давая понять, что разговор окончен.

Сыщик и его напарница озадаченно вышли на улицу.

— Во сколько начинает работу отделение Интерпола в Афинах? — спросил Куракину Мирутин.

Ответить она не успела. К ним подошел рослый и статный мужчина в священническом облачении. Большие умные темно-голубые глаза, худощавое, чуть вытянутое лицо с длинной черной бородой с заметной проседью. Священнику на вид можно было дать лет шестьдесят, а ростом он был даже немного выше Серафима, рост которого составлял метр восемьдесят восемь сантиметров.

— Добрый день, — обратился он к гостям из России на хорошем русском языке. Открытый доброжелательный взгляд, широкая, искренняя улыбка. — Я — отец Нектарий из святогорского монастыря Ватопед, — представился их новый собеседник.

— Здравствуйте, батюшка, — почтительно поздоровался с ним Серафим. Дарья улыбнулась и кивнула в знак приветствия.

— Слышал ваш разговор с представителем нашей Эпистасии. Вы действительно ищете убийцу?

— Да, ищем, — кивнул Серафим.

— Это то самое убийство русских туристов на острове Гавдопула, которое недавно потрясло всю Грецию? — поинтересовался священник.

— Да, именно так, — односложно ответил Мирутин. Он старался проявлять к священнослужителю максимум почтения, но не верил, что тот сможет им чем-то помочь. Зря они в такую рань пришли в эту контору без предупреждения. Он поступил глупо и неосмотрительно. Нужно было еще накануне связаться с отделением Интерпола в Афинах и попросить содействия у полиции Уранополиса. А он решил действовать наобум, как всегда, понадеявшись на русский «авось».

— Подождите меня тут и никуда не уходите, — попросил их отец Нектарий. — Постараюсь вам помочь.

Через пять минут Мирутин и Куракина стояли около того же окошка и листали тот самый журнал, который им был необходим. Серафим по тому, насколько учтиво лысый грек, который в довольно невежливой форме им отказал, обращается к Нектарию, понял, что тот пользуется здесь непререкаемым авторитетом и вознес хвалу Господу, со стыдом вспомнив, что с утра забыл прочесть свое утреннее Правило.

Вот так, с Божьей помощью, выразившейся в том, что им был послан отец Нектарий, сыщик и его напарница удостоверились, что тот человек, которого Серафим подозревал в преступлениях на острове Гавдопула, действительно, утром седьмого сентября получил диамонитирион. Мирутин аккуратно переписал в свой блокнот данные загранпаспорта подозреваемого и, сердечно поблагодарив отца Нектария, вместе со своей спутницей отправился на главный причал города, откуда в скором времени должен был отходить паром на Святую гору.

— Желаю вам разоблачить преступника, забравшего столько человеческих жизней, — прощаясь с ними, напутствовал их священнослужитель.

— Спасибо вам, святой отец… молитесь о нас Богу, — растроганно произнес сыщик, поворачиваясь к своей напарнице.

* * *

В темноте на причале, откуда на Святую гору отходил паром, было не протолкнуться. И это несмотря на зимнее время. На паром грузили три легковых автомобиля, среди которых Серафим разглядел «Ниву». Мужчины, получившие свои диамонитирионы, стояли на вход в паром плотной и длинной очередью. Примерно половину из них составляли люди в монашеских одеяниях. Кто-то из мужчин-мирян прощался перед визитом на Гору с женой, кто-то принимал от просивших их незнакомых женщин записки на требы и молебны с просьбами передать их в монастырь.

Мирутин, попросив Дарью его подождать, не без труда пробрался ко входу на паром, где трое мужчин среднего возраста продавали билеты. На его счастье один из них довольно хорошо говорил по-русски. Серафим ему представился и попросил уделить ему всего одну-две минуты.

— Только давайте быстрее, — с легким раздражением и почти без акцента попросил его плотного телосложения грек с большими внимательными глазами и крупным с горбинкой носом. Он был одет в короткую кожаную куртку и джинсы.

— Скажите, сверяют ли на паромах, идущих на Святую гору, паспорта пассажиров с их диамонитирионами?

— Э, вы что, не видите? Конечно, никто ничего не сверяет, нам это не нужно. Наше дело — это продажа билетов и порядок на посадке.

— А вы не знаете, в монастырях и скитах это делают?

— Как правило, да, особенно в больших монастырях. В скитах я сам не знаю, проверяют или нет. Вряд ли. А почему интересуетесь?

Уклонившись от пространных объяснений, сыщик задал свой следующий вопрос:

— Подскажите, а можно ли жить на Горе, не останавливаясь в монастырях или скитах?

— Вообще-то это странный вопрос, — на секунду задумался моряк, — но, я думаю, что можно. Другое дело, зачем это нужно. Но можно. Например, подняться на Гору мимо Скита Святой Анны и заночевать в Панагии. Это почти у вершины Горы. Там есть все необходимое для паломников: камин, столы, лавки, молельная комната и даже что-то типа казармы с двумя десятками металлических кроватей армейского типа с подушками и одеялами…

— А, скажем, неделю там жить можно? — перебил его Серафим.

— Неделю? — с недоумением уставился на него собеседник. — А почему нельзя? Можно, наверное. Никто вас оттуда гнать уж точно не будет. Тем более, что редко кто там остается больше чем на одну ночь. Контролировать никто не будет.

Поблагодарив любезно согласившегося с ним побеседовать моряка, Серафим вернулся к Куракиной, и они вдвоем вернулись в свой отель.

Сидя со своей напарницей в салоне автобуса, следующего из Уранополиса в Салоники, Мирутин напряженно размышлял. Тот человек, которого он подозревал в убийствах на острове, действительно получил свой диамонитирион. И действительно вылетел из Салоников обратно в Москву спустя девять дней. Однако данные обстоятельства пока никак не свидетельствовали о причастности этого человека к преступлениям. Как удалось узнать, диамонитирион не содержал в себе фотографию того лица, на имя которого он был выдан. Следовательно, проверить, был тот или иной человек на Святой горе или нет, не представлялось возможным. Ведь даже если во всех монастырях и скитах ведется строгий учет прибывающих туда паломников, в чем он сильно сомневался, подозреваемый мог объяснить, что на ночевки он останавливался в той же Панагии или еще где-то на Горе, а в пути ни с кем не общался. И опровергнуть это будет невозможно.

Поэтому единственным выходом для того, чтобы разоблачить преступника, сыщик считал обнаружение его следов на острове Гавдос. Или, если это будет возможно, по пути к нему.

Сыщик обратился к сидящей с ним рядом Куракиной:

— Дарья, пока мы в дороге, свяжись, пожалуйста, с отделением Интерпола в Афинах. Нужно, чтобы пока мы будем лететь на остров Крит, полиция проверила, не останавливался ли наш потенциальный убийца в пятизвездочных отелях этого острова в интересующий нас период.

Девушка удивленно посмотрела на своего нового руководителя, очевидно, пытаясь понять, серьезно он говорит или это шутка. Однако, не увидев на его лице и тени юмора, поинтересовалась:

— Серафим Дмитриевич, а ты хоть представляешь, сколько таких отелей на Крите? Я думаю, что несколько десятков. Проверка их всех займет достаточно большое время…

— Тогда сделаем по-другому, — поняв свою оплошность, — примирительно глянул на нее Мирутин. — Насколько мне известно, побережье Палеохоры, откуда ходят паромы на остров Гавдос, находится в районе Крита под названием Ханья. В этот город мы собственно сейчас и полетим. Поэтому думаю, что логично будет начать поиски следов нашего потенциального убийцы с отелей района Ханья. Не думаю, что пятизвездочных там много. Набирай.

— Хорошо, — покорно, снизу вверх, глянула на него Куракина, доставая телефон и набирая номер. Этот загадочный мужчина девушке нравился, ее тянуло к нему как магнитом. Он производил впечатление серьезного и вдумчивого профессионала. Но одновременно она чувствовала, что он ведет себя с ней как-то не совсем естественно, словно стесняясь ее. Она вспомнила вчерашний инцидент с собакой при их первой встрече в аэропорту Домодедово и чуть не прыснула со смеху…

Ровно в двенадцать часов дня их самолет взмыл ввысь с летной полосы аэропорта Салоники, а через три часа приземлился в аэропорту острова Крит под названием Соуда. Еще полчаса сыщику и его спутнице понадобилось, чтобы на такси добраться до центра города Ханья. Они решили довериться везущему их таксисту, который довольно хорошо говорил по-русски, и остановиться в недорогом трехзвездочном отеле, который он порекомендовал. Когда они с сумками подходили к стойке портье, у Дарьи зазвонил телефон.

— У аппарата, — бодро, несмотря на ранний подъем и неблизкую дорогу, ответила девушка, оставив Мирутина у стойки и отойдя к ближайшему окну, чтобы лишний раз полюбоваться открывающимся из него видом приморского города и подставить лицо ярким лучам ласкового южного солнца.

Спустя несколько минут, когда они, получив карточки-ключи от своих номеров, поднимались по лестнице на второй этаж, капитан юстиции Куракина делилась полученными по телефону новостями со своим начальником:

— Значит так. Всего в Ханья шесть пятизвездочных отелей. — Они вышли от лестницы в холл второго этажа, где находились лифты, повернули налево и по широкому коридору прошли почти до его конца в поисках своих номеров. Серафим тащил все три сумки, одну из которых забросил на плечо, а две держал в руках. Куракина шла налегке. — Местная полиция приступила к обзвону всех шести этих отелей, чтобы установить, останавливался ли наш фигурант в них в сентябре или нет. Думаю, что вечером у нас будет эта информация.

Найдя свои номера, они договорились встретиться через пятнадцать минут в холле отеля на первом этаже. Серафим галантно помог девушке занести ее сумки в номер, после чего пошел к себе, для того, чтобы умыться с дороги и переодеться.

В десять минут пятого по местному времени Мирутин и Куракина стояли у стойки портье. По просьбе Серафима девушка уточнила у молодого грека в белой рубашке, который выдавал им ключи от номеров, есть ли у него расписание паромов от побережья Палеохоры до острова Гавдос. Получив отрицательный ответ и рекомендацию проехать к месту отправки парома, чтобы узнать расписание на месте, Дарья взяла на стойке визитку местного радиотакси, потому что, по ее разумению, те машины, которые находились на парковке отеля, стоили дороже. Через десять минут вызванная ею по телефону машина такси стояла рядом со входом в гостиницу.

Дорога туда заняла больше часа. На пирсе, откуда завтра в час дня должен был отходить паром на Гавдос, Серафим и его спутница узнали, что он ходит два раза в неделю. Следующий раз, если не сесть на него завтра, паром отправится на остров только в среду, 14 декабря. Купив два билета на завтрашний рейс, напарники вернулись и сели в ожидавшую их машину такси. Когда они тронулись, сыщик, сидевший на переднем пассажирском сидении, повернул голову к офицеру полиции и озадаченно произнес:

— Даже не знаю, что мы будем делать на этом острове целых четыре дня. За это время его можно исходить вдоль и поперек, и не один раз. Хорошо еще, если нам удастся там снять какой-нибудь домик.

Девушка ничего ему не ответила, делая вид, что внимательно разглядывает из окна машины изумительного вида морские пейзажи. На самом деле внутри ее кипело раздражение.

«Ну что он там хочет найти, на этом острове, этот чертов сыщик? Там и так греческая полиция перевернула все вверх дном. Сам не понимает? А если не понимает, то зачем меня туда тащить? Нет, я, конечно, все понимаю, но четыре дня на острове без гарантии, что нам, как Робинзону Крузо и его Пятнице не придется самим строить себе шалаш. Ну, ладно, если бы сейчас еще было лето. Жара, дикий пляж…»

Однако вслух она, не отрываясь от окна, произнесла:

— Сколько денег мы можем потратить в Греции?

— Думаю, что тысячи четыре евро еще можем, — нахмурившись, ответил не понимающий, к чему она клонит, Мирутин. — Но это уже предел.

— А я думаю, что нам хватит гораздо меньших денег заказать катер, чтобы он забрал нас оттуда раньше, чем через четверо суток, — удивляясь его тугодумству, обиженно поджала губы девушка, машинально поправив при этом волосы.

Внутренне ругая себя за отсутствие должной смекалки, Серафим попросил ее перевести водителю его вопрос. Однако молчавший до этого всю дорогу грек, на хорошем русском языке ответил, что за тысячу евро их на Гавдос и обратно в любое время может отвезти его брат, у которого есть свой катер.

«Хитер молчун! — подумал Серафим. — Наверняка доставить их на остров и забрать оттуда стоит гораздо дешевле. Но, услышав, что у его пассажиров есть кругленькая сумма, решил подзаработать сам и дать заработать брату. Вот только брату ли». Он повернул голову к греку и окинул его внимательным взглядом. На вид лет пятьдесят, чуть полноват, невысок, на голове большие залысины. Коричневый шерстяной свитер, легкая ветровка черного цвета, джинсы… Ничего особенного. На бандита, коих он на своем веку повидал достаточно, вроде не похож.

— Хорошо, — Серафим, наконец, решился, — дайте нам его номер телефона и скажите, как его имя.

— Зачем? — удивился такому вопросу таксист. — Дайте мне номер своего телефона и скажите, когда ему вас забрать. А я оставлю вам свой номер. И все.

Спорить Серафим не стал. Взяв визитку, на которой было указано имя и мобильный телефон таксиста, он решил поискать альтернативу его брату, и, на всякий случай, запасной вариант, завтра. А пока нужно было решать, что делать дальше. Информации по отелям из местного отделения Интерпола пока не было.

— Мы можем сейчас с вами объехать все пятизвездочные гостиницы Ханьи? — поинтересовался у водителя сыщик.

— Конечно, — удивился тот, бросив быстрый взгляд на сидящего рядом пассажира. — Только это займет несколько часов и будет стоить достаточно дорого.

— Я заплачу, — успокоил его Серафим.

— В какую из них поедем сначала, — спросил заметно повеселевший грек.

— В ту, что ближе, а потом — как будет быстрее и удобней, — ответил его собеседник.

На часах была половина десятого вечера, когда они подъезжали к четвертому по счету отелю. К удивлению Серафима, который был готов к тому, что портье гостиниц в даче нужной ему информации будут отказывать, этого не произошло. Во всех трех отелях удостоверение сотрудницы Интерпола Куракиной, подкрепленное соответствующей купюрой, заставляло портье идти им навстречу. Даже вопреки служебной инструкции и наличию в гостиницах такого уровня серьезной службы безопасности. Только вот купюры были довольно высокого номинала. Женщины-портье первых двух отелей вынуждены были довольствоваться двадцатью евро. Видимо, кризис не тетка, заставлял соглашаться и на такое вознаграждение за плевую, в общем-то, услугу — проверить по компьютерной базе, вселялся ли к ним в сентябре этого года один русский. А вот портье мужского пола третьей пятизвездочной гостиницы за аналогичную услугу потребовал целых пятьдесят евро.

Отрицательный результат — тоже результат. Следов пребывания нужного им человека в этих трех отелях они не нашли. И вот на очереди был четвертый.

Их автомобиль выруливал на улицу, где находился этот отель, когда сумочка Дарьи завибрировала от телефонного звонка на лежащий в ней телефон. Вынув его, она нажала кнопку принятия входящего звонка и выслушала, что ей говорили.

— Да… да, поняла…все поняла…

— Ни в одном из шести отелей наш фигурант в сентябре не останавливался, как, впрочем, и вообще никогда, — показательно нейтральным голосом сообщила она Серафиму, закончив разговор по телефону.

«Стоило только тратить время и деньги на получение той информации, которую можно было получить и так, дожидаясь ее в каком-нибудь ресторанчике в городе или, на худой конец, в нашем отеле!» — присовокупила она мысленно к своим словам. А вслух, не без иронии, произнесла:

— Ну что, господин Шерлок Холмс, мы едем в наш отель?

За сутки, прошедшие с момента их знакомства, девушка определила, что ее напарник и начальник в одном лице относится к тому типу мужчин, которые снаружи мягки и податливы, но внутри — кремень. Такого можно было до определенного момента безбоязненно поддевать, подшучивать над ним. Ведь она все-таки женщина. И красивая, знающая себе цену, хотя и с известной долей стервы. Но так себя вести с Серафимом можно было лишь до определенного момента. И она очень надеялась, что к этому моменту она не подойдет. Ведь этот мужчина ей нравился. И чем дальше, тем больше.

«А ты — стервочка, мой доктор Ватсон», — беззлобно, но с заметкой на будущее, подумал Мирутин. Но, посмотрев вперед, на приближающийся к ним по мере движения автомобиля отель, у которого стояли три полицейские машины с включенными проблесковыми маячками и толпу зевак, ответил:

— Да, поедем. Но сначала мы посмотрим, что тут произошло.

* * *

Оставив машину такси за пятьдесят метров до отеля, ближе припарковаться было невозможно, Мирутин и Куракина подошли к обнесенному сигнальной лентой месту происшествия. На асфальте они увидели обведенный мелом человеческий силуэт. Видимо в такой позе лежал убитый. Рассмотреть они не успели. Перед ними выросли двое полицейских. Старший из них, высокий, худой грек лет тридцати с копной черных волос в звании лейтенанта 2 класса, на греческом языке поинтересовался, кто они такие и что им здесь нужно.

Когда Куракина, предъявив служебное удостоверение сотрудника Интерпола, спросила, что здесь случилось, он связался со своим начальством по рации. А второй — полный блондин с ямочкой на подбородке в звании сержанта, объяснил, что полтора часа назад тут был расстрелян дежурный администратор отеля.

— Мой начальник спрашивает, что вы хотите? — оторвавшись от рации, уточнил у Куракиной лейтенант.

Дарья хотела объяснить ему цель их визита, но Серафим, нахмурившись, быстро проговорил:

— Переведи им, что о цели своего визита мы сообщим непосредственно его начальнику. А для этого нам нужно, чтобы нас пропустили.

Объяснив ситуацию, лейтенант получил указание пропустить гостей внутрь.

Сыщик и его спутница прошли мимо трех полицейских, дежуривших у входа в отель, в задачу которых входило никого не впускать туда и не выпускать оттуда.

В просторном, хорошо освещенном холле, с восемью массивными цилиндрической формы колоннами и выложенным светлым гранитом с причудливым орнаментом полом, было многолюдно. Имевшиеся там кресла и диванчики были заняты сотрудниками полиции, опрашивавшими обитателей заведения на предмет получения информации о совершенном убийстве.

Серафим и Дарья прошли к стойке портье, у которой стоял высокий и жилистый комиссар полиции лет пятидесяти с продолговатым морщинистым лицом. Он был в синей полицейской форме, которая очень напоминала чиновничий мундир российского прокурора. Рядом с ним находился представитель туристической полиции, которую было легко узнать по белой фуражке и такого же цвета ремню. Это был полный мужчина лет сорока с круглым лицом и чуть надменным выражением лица.

— Это вы представители Интерпола? — чуть хрипловатым, прокуренным голосом поинтересовался у подошедших к ним незнакомцев комиссар на греческом языке.

— Да. Меня зовут Дарья Куракина, я офицер российской полиции, — чуть волнуясь, ответила девушка. — А это Серафим Мирутин. Он следователь по особо важным делам, — немного слукавила она, забыв уточнить, что сыщик уже несколько месяцев носит приставку «бывший». Она посчитала, что так будет лучше.

— А почему говорите вы, а не он? — проницательно глянул комиссар сначала на Мирутина, а потом перевел взгляд на девушку. — Я правильно понимаю, что ваш коллега является вашим начальником, но не говорит по-гречески?

— Да, — вспыхнула Куракина, которую смутило то, что комиссар сразу определил, кто в их паре является главным.

— Что вам угодно? — внимательно глядя на Мирутина, на хорошем русском языке спросил у него офицер туристической полиции.

Серафим, попросил Дарью переводить комиссару полиции то, что он будет говорить, и коротко рассказал о цели их визита в Грецию.

— Если вы поделитесь с нами тем, что вам удалось узнать об обстоятельствах произошедшего здесь убийства, возможно, и мы сможем дать вам информацию, которая будет вам полезна, — закончил он свой рассказ.

— Полезна для чего? — немного свысока, недоверчиво уточнил у него туристический полицейский, — для раскрытия этого убийства?

— Возможно, — уклончиво ответил Серафим.

Комиссар полиции нахмурился, достал из кармана брюк мобильный телефон и набрал несколько цифр. Переговорив со своим собеседником из Афин, он попросил гостей предъявить свои удостоверения. Убедившись, что офицер Куракина является представителем российского отделения Интерпола, он рукой показал взмокшему от напряжения Мирутину, что ему доставать свое удостоверение не требуется, и стал рассказывать.

— Примерно в десять минут девятого дежурный портье Полидор Феодоракис по окончании своей смены переоделся и направился к выходу. — Говоривший кивком головы показал на выход, откуда только что пришли сыщик и его напарница. — Он прошел пару десятков метров, направляясь к парковке, где находилась его машина. В этот момент к нему подъехала синяя «Тойота», пассажир которой попросил его подойти. Когда Феодоракис выполнил его просьбу, раздались три выстрела, после чего нападавшие скрылись. Вот, в принципе и все.

— Его одежду, которая осталась здесь, обыскали? — деловито осведомился Мирутин.

— Естественно, — ответил комиссар. — В ней ничего того, что могло бы нас заинтересовать, обнаружено не было. Зато в кармане брюк трупа мы нашли целых двенадцать тысяч евро.

— Ого, — присвистнул Серафим. — И что, вы выяснили, что это за деньги и как они оказались при убитом?

— Пока нет, — поморщился как от зубной боли его собеседник. — Однако его напарница, которая не успела уйти после смены, сообщила, что последнее время Феодоракис жаловался на нехватку средств.

— Странно. А где сейчас эта напарница? — спросил Мирутин.

— Хотите пообщаться? — Комиссар удивленно вскинул вверх брови. — Но это вряд ли. Ее продолжают допрашивать мои люди. — Он повернулся назад, где за стойкой, метрах в пяти от них возле компьютера находились двое полицейских и высокая чернявая женщина лет тридцати в белой форменной сорочке. Женщина была бледна и взволнована. Она стояла, опершись спиной на стену, на которой над ней висели трое настенных часов, показывавших местное время, а также время в Берлине и Нью-Йорке. Внимательно посмотрев на нее, Мирутин заметил у нее на лице еле заметные следы от слез. Один из офицеров с сосредоточенным видом зачитывал женщине протокол с ее показаниями, а второй, склонившись к компьютеру, щелкал мышью. Видимо пытался обнаружить там информацию, которая могла иметь отношение к убийству.

— Комиссар, э-э… — Серафим запнулся, не зная фамилии своего собеседника.

— Димитриадис, — спокойно отреагировал тот.

— Комиссар Димитриадис, разрешите мне коротко пообщаться с девушкой, — попросил сыщик. — Даю вам слово, что наше с нею общение долго не продлится.

— Не темните, говорите прямо, что именно вы хотели у нее уточнить? — нахмурив брови, повысил голос комиссар.

— Я хотел, чтобы она посмотрела компьютерную базу отеля на предмет того, останавливался ли в нем в сентябре этого года некий… — Сыщик назвал фамилию человека, которого он подозревал в убийствах на Гавдопула. После этого он кратко объяснил своему собеседнику, в чем именно подозревается этот человек.

Комиссар ненадолго задумался, после чего, хитро глянув на Мирутина, проговорил:

— Хорошо. Я разрешаю вам это сделать. Но не могу не напомнить ваше обещание оказать нам помощь в раскрытии сегодняшнего убийства. Я правильно понимаю, что вы видите некую связь между тем, что произошло сегодня и тем, что случилось с русскими туристами на Гавдопула в сентябре?

Серафим хмыкнул. Этот начальник местной криминальной полиции, что называется, припер его к стенке, ловко манипулируя его словами. Ведь Серафим в начале разговора всего лишь намекнул ему о возможном содействии в раскрытии убийства Феодоракиса. Но делать было нечего, нужно было идти ва-банк.

— Я согласен. Но прошу понять меня правильно. Смогу я вам помочь или нет, зависит только от того, обнаружим ли мы в базе отеля интересующие нас с офицером Куракиной сведения или нет.

Не дожидаясь реакции комиссара Димитриадиса, Мирутин зашел за стойку ресепшн и подошел к девушке-портье.

Не слышавшие разговора своего босса с подошедшим к свидетельнице сыщиком офицеры полиции с удивлением глянули на Мирутина, после чего перевели взгляды на подошедших Димитриадиса и Куракину, остановившихся возле стойки с внешней стороны.

— Пусть этот человек задаст ей свои вопросы, — строго глянул комиссар Димитриадис на подчиненных. Начальник туристической полиции их покинул, направившись в сторону выхода из отеля.

Серафим с помощью своей очаровательной переводчицы быстро объяснил девушке, что от нее требуется. Она села за компьютер и стала просматривать интересующую его информацию. Спустя несколько минут Мирутин уже просил Димитриадиса немедленно вызвать эксперта и произвести выемку электронной клиентской базы гостиницы. Причем выемка должна была проводиться тайно. Сыщик всерьез опасался, что об этом узнают те, кто организовал убийство портье.

Он попросил распечатать и передать ему скрин той страницы базы, где фигурировали данные подозреваемого в убийстве гостей Греции на Гавдопула.

— А теперь, если вы не возражаете, — удовлетворенно произнес Мирутин, обращаясь к женщине-портье, — я задам вам несколько вопросов.

Свидетель поведала, что Полидора Феодоракиса она знала чуть больше года. Он пришел работать в это место задолго до нее. Это был молодой и энергичный, чрезвычайно амбициозный человек, который с самого начала стремился сделать карьеру в гостиничном бизнесе. Однако, несмотря на все старания, начальство его не привечало. На днях Полидор с ней поделился, что собирается отсюда уходить. У него была жена и двое маленьких детей и тот уровень заработка, который ему тут предлагали, перестал его устраивать. К тому же, брат Полидора, сделавший карьеру в строительной компании в Афинах, звал его к себе, предлагая значительно большую компенсацию, чем та, которой он довольствовался здесь.

Примерно в три часа дня зазвонил телефон, и Феодоракис снял трубку. О чем и с кем он разговаривал, свидетельница не знает, но сразу после этого разговора он, поискав в компьютере какую-то информацию, отправился к владельцу отеля. Спустя некоторое время Полидор вернулся. Он был очень доволен. Когда она поинтересовалась причиной смены его настроения, Феодоракис, который всегда любил прихвастнуть и покрасоваться, показал ей пачку денег, которую достал из кармана брюк. Победно глянув на девушку, он сказал, что нужно уметь выжимать по максимуму из любой ситуации и скоро он за свои знания получит еще больше.

— За какие знания он собирался получить деньги, не говорил? — быстро переспросил ее Мирутин.

— Нет, — хлюпнув носом, ответила девушка.

— А сколько денег было в пачке, которую он вам показал? — пророкотал комиссар Димитриадис.

— Я не знаю, сумму он не назвал. Но он сказал, что собирается доработать свою смену и больше на работу сюда вряд ли вернется.

— Вам это не показалось странным? — спросила у нее Куракина.

— Показалось. — Девушка стала часто всхлипывать, и стало понятно, что еще немного, и она разрыдается.

Подойдя к стойке, Мирутин спросил у Димитриадиса:

— Вы можете узнать, во сколько и кто именно из сотрудников полиции сегодня звонил сюда, чтобы поинтересоваться, проживал ли интересующий нас человек в этом отеле в сентябре? Моя спутница просила об этом отделение Интерпола в Афинах. — Дарья перевела.

Когда его просьба была выполнена и интересующая информация получена, комиссар Димитриадис спросил:

— Так кто и зачем, по-вашему, организовал сегодняшнее убийство этого Феодоракиса?

После короткого монолога сыщика комиссар приказал находившимся с ними офицерам полиции задержать владельца отеля.

— Вы действительно думаете, что так все и было? — с сомнением переспросил он у Мирутина.

— Теперь я в этом уже не сомневаюсь, — ответил ему Серафим.

Глава 13

13 декабря 2016 года, вторник.

Сидя в салоне самолета, вылетевшего из Крита в Москву, Серафим посмотрел на спящую рядом с ним в кресле Дарью. Иллюминатор, рядом с которым она сидела, был закрыт и молодая женщина, прислонившись к нему головой, о чем-то разговаривала во сне.

На Серафима вдруг нахлынула волна нежности. Его душевный порыв был настолько сильным, что он не сдержался и аккуратно, так, чтобы не разбудить девушку, погладил ее по волосам. Куракина во сне что-то пролепетала, и вдруг, не открывая глаз, улыбнулась и, подавшись к нему, положила голову на его плечо. Это было так неожиданно, что сыщик замер, боясь пошевелиться, чтобы ее не разбудить. Дыхание девушки было чистым и ровным, а недавно вымытые волосы благоухали запахом лаванды, к которому примешивался какой-то давно забытый, но такой родной запах трав из его далекого детства.

Мирутин правой рукой приобнял свою напарницу. Сделал он это не потому, что хотел воспользоваться ситуацией и форсировать события. Просто ему было некуда эту руку деть. Не протягивать же ее к спинке впереди стоящего кресла, чтобы голова девушки соскочила с его плеча. Куракина во сне довольно всхрапнула и смешно наморщила лоб.

Серафим погрузился в воспоминания. В воскресенье вечером, когда они возвратились в свой отель, он не стал искать альтернативу брату таксиста, который их возил. На это не было ни времени, ни желания. Позвонив по номеру телефона, указанному на визитке, он договорился, что тот будет ждать их с Дарьей рано утром у причала, возле которого швартовался паром, идущий на остров Гавдос. Грек оказался покладистым, не жадным и веселым человеком лет сорока, который, к тому же, весьма неплохо владел русским языком. И катер у него был довольно новый с хорошим форсированным движком. Серафим еще подумал, что в России такие обычно используют браконьеры для того, чтобы отрываться от преследующих их рыбинспекторов.

На Гавдосе, едва они ступили на сушу, им сразу улыбнулась удача. Среди нескольких греков, которые в ожидании парома с Крита, коротали время в небольшой, на три столика, кафешке под открытым небом оказался важный свидетель. Этот человек был местным жителем, отправлявшимся по делам своего небольшого бизнеса на Крит. Его данные Серафим аккуратно внес в свою бумажную записную книжку. Свидетель рассказал, что в день прибытия на Гавдос москвичей, чьи трупы потом были обнаружены на острове Гавдопула, он видел, как к судье Стеклову, чью фотографию ему показал Серафим, подошли трое. Двое из них были русскими. Во всяком случае, славянами точно. а третий — его соотечественник, но не из местных, поскольку всех местных он знает. Встретившие российского судью мужчины, коротко с ним переговорив, сели с ним в машину и отправились в сторону центра Гавдоса.

Настойчивость в достижении поставленной цели — одно из главных качеств успешного сыщика. К тому же результат был налицо. Подозреваемый, создав себе алиби в Уранополисе, инкогнито прибыл на Крит, и поселился в отеле района Ханья. А Стеклова встретили и увезли вглубь Гавдоса неизвестные. Поэтому пока что версия Мирутина подтверждалась. А, следовательно, нужно было рыть дальше, не считаясь ни с какими преградами на своем пути.

Несмотря на то, что остров Гавдос оказался намного больше, чем это представлял себе Серафим, и им с Дарьей пришлось остановиться на ночевку в одном из домов, а также оплатить ночлег доставившего их с Крита грека, они сумели обойти каждое строение, имевшееся на этом острове.

И их терпеливый труд окупился с лихвой. В одном из домов, больше похожих на хижину, престарелые местные жители — дед и бабка, поведали им, что в августе этого года их соседи продали или сдали в аренду свое домовладение каким-то русским, которые своим внешним видом напоминали бандитов, хотя и вели себя прилично.

Оставив Куракину со стариками и попросив у нее выведать у них как можно больше информации, Серафим перелез через забор и оказался на территории заброшенного домовладения. Пробравшись в дом, двери в который держались на честном слове и небольшом навесном замке, Мирутин обнаружил в нем погреб, обследовав который, нашел замусоленный лист бумаги с текстом, распечатанном на принтере. Это было письмо судье Стеклову от Анны Лучкович.

Узнав у стариков, с которыми осталась Дарья, их адрес и записав их данные, напарники со своим сопровождающим покинули остров и прибыли на Крит, после чего почти сразу вылетели в Москву.

Серафим не в первый раз подумал, что столь успешный итог их визита в Грецию не мог быть случайным. Ему помогал сам Господь Бог, в которого он свято верил и которого любил всем своим сердцем. И постепенно складывающиеся в четкую мозаику события и факты медленно, но неуклонно вели к разоблачению убийцы и его скорой расплате за содеянное уже здесь, в этом мире.

Дарья во сне стала моститься к его плечу, чтобы удобнее было спать, но вдруг открыла глаза и, отстранившись от него, непонимающим взглядом уставилась на сыщика.

— Привет, — мягко улыбнулся ей мужчина. — Ты выспалась?

— Ага, — продирая глаза, которые не хотели открываться, проворковала молодая женщина.

Объявили о том, что самолет начинает снижение, и они должны прибыть в аэропорт Шереметьево через тридцать минут.

— А чего это ты так на меня смотришь? — спросила Куракина.

— Любуюсь, — ответил сыщик. — Я тебя провожу до дома? — задал он вопрос, который не мог не задать. Эти несколько дней, проведенных вместе, их сблизили, и ему хотелось прояснить вопрос их дальнейших отношений.

— Я думаю, что это будет лишним, — посмотрела на него Дарья и загадочно улыбнулась.

— Мы еще увидимся? — напрягшись в ожидании ее ответа, спросил Серафим. После ее последней фразы он внутренне уже готовился к отказу.

Но девушка застала его врасплох. Она вдруг резко подала корпус тела вперед и, обвив своими руками его шею, впилась губами в его губы. Они целовались долго и страстно, никого не стесняясь. Впервые за долгое время Серафим почувствовал, как сердце зашлось в груди от радости, а эндорфины — гормоны счастья, вперемешку с адреналином широкой рекой хлынули в кровь. Он был влюблен, влюблен по-настоящему. Отныне он без этой женщины не мог.

Дарья отстранилась от него также неожиданно. — Чертов сухарь, самодовольный болван!.. — Она шептала ему на ухо всякие гадости, а он был счастлив и только глупо улыбался, глядя перед собой. Он знал, что на них устремлены несколько пар глаз сидящих неподалеку людей, но ему было все равно. Серафим благодарил Бога за эту поездку и эту встречу. Теперь он был не один.

* * *

14 декабря 2016 года, среда.

Утром следующего дня Серафим сидел напротив генерала Рымова в его кабинете и докладывал о результатах своей поездки в Греции.

Прочитав письмо Анны Лучкович к судье Стеклову и скрин из компьютерной базы отеля, Илья Геннадьевич снял трубку телефона и попросил секретаря никого с ним не соединять и в кабинет не пускать.

— Я не знаю, как тебе это удалось, — признался генерал, — но ты, Серафим, превзошел все мои надежды. — Он встал из-за стола и стал прохаживаться по кабинету. — Мы можем задерживать подозреваемого хоть сегодня.

— Я бы советовал пока не торопиться, — спокойно произнес сыщик. — Во-первых, убийство Феодоракиса, как я понимаю, еще не раскрыто. Во-вторых, однозначно, за нашим подозреваемым стоит чья-то могущественная фигура, мотивы которой нам пока не известны. И в-третьих, судя по всему, на подозреваемого работала целая организованная преступная группа. А иначе кто заманил наших убитых сограждан на Гавдопулу, пробил им визы, организовал перелет в Грецию и последующую доставку на остров? Кто завез в дом Магницкого на этом острове провизию, воду и спиртное? Кто, наконец, организовал их блокаду там до того, пока их не перебьют? Все это нужно выяснять и отследить, как наш убийца тринадцати человек добрался до Крита из Уранополиса.

— Что ты предлагаешь? — остановившись у Серафима за спиной и взявшись руками за спинку его стула, спросил Рымов. — У тебя есть план на этот счет?

— Когда по делу Лучкович состоится первое судебное заседание уже известно? — спросил Мирутин.

— Пока нет. — Генерал прошел к своему месту и сел в кресло. — Прокурор отправил ее дело в суд только в понедельник. Но я сейчас постараюсь узнать. — Он снял трубку телефона и позвонил в прокуратуру.

— Сейчас в прокуратуре начинается годовой отчет, — закончив разговор со своим собеседником и положив трубку на аппарат, пояснил Рымов. — Поэтому они так быстро утвердили обвинительное заключение для Лучкович и отправили ее дело в Мосгорсуд. Чтобы включить себе это дело в статистику за год. А поскольку Лучкович под стражей, то согласно Постановлению Конституционного суда в течение двух недель со дня поступления дела в суд должно быть проведено первое судебное заседание. На нем, в числе прочего, тройка должна решить вопрос о ее мере пресечения.

— Значит, это заседание состоится до Нового года, — скорее констатировал, чем задал вопрос Мирутин. — Тогда поделюсь с вами моим планом.

С первых же слов сыщика брови генерала удивленно взлетели вверх.

— Ты хоть понимаешь, что подобная выходка будет противоречить всем процессуальным нормам и регламенту суда? — перебил Серафима Рымов.

— А вы обратитесь к Ольгиной. Может, она все-таки разрешит? Это единственный шанс разоблачить сладкую парочку, когда они будут находиться в одном месте. В этом случае Анна может «поплыть» и сдать своего подельника прямо в зале суда. А подобный оборот дела подействует на убийцу шокирующе, и он может выдать такое, чего при других обстоятельствах не сказал бы никогда. К тому же я сыграю на их противоречиях…

— Хорошо, я подумаю, — задумчиво протянул генерал. — Что еще?

— Еще я бы хотел, чтобы вы попросили отца Евмения и моего соседа по монастырской келлии, Василия, также приехать на это судебное заседание.

— А это-то еще зачем? — ошарашенно вытаращился на сыщика его бывший начальник.

— Нужно, — упрямо мотнул головой Серафим, давая понять, что откровенного ответа на свой вопрос генерал не получит.

— Ничего обещать не могу, — прохладным тоном проговорил хозяин кабинета, — но твою просьбу им озвучу.

— Кстати, а что с моей просьбой о том, совершались ли в последние десять лет преступления, аналогичные тем, за которые Антон Магницкий получил пожизненный срок? — перевел Серафим разговор в другое русло.

— А вот с этим-то как раз все нормально. Я сам хотел тебе об этом сказать, но ты меня опередил. Все подобные дела мною истребованы и находятся сейчас у нас, в этом здании. Если ты готов работать, то я распоряжусь, и можешь начинать их изучать прямо сейчас.

— А вот за это спасибо, — оживился Мирутин. — Давайте так и поступим.

Отдав по телефону необходимые распоряжения, Илья Геннадьевич хитро прищурился и вдруг спросил:

— Ну а как тебе офицер Куракина? Она действительно так красива, как об этом ходят легенды? — И, видя, как опытный сыщик покраснел словно юнец, громко расхохотался.

* * *

За изучением уголовных дел прошлых лет Серафим провел до четырех часов дня. Он знакомился с материалами на втором этаже, в отдельном кабинете, специально выделенном для него по распоряжению генерала. Просмотрев сделанные выборочно на айфон фото самых важных документов и свои записи, убедившись, что он ничего не упустил, сыщик поднялся в кабинет Ильи Геннадьевича.

— Ну, как успехи? — с интересом посмотрел на него начальник главка.

— Я изучил все материалы, — ответил Мирутин, — и пришел к однозначному выводу, что почерк всех этих нераскрытых преступлений прошлых лет и преступлений, в которых обвинялся покойный Антон Магницкий, идентичен.

Грузить вас сейчас деталями я не буду, вот моя аналитическая записка, — он протянул генералу несколько исписанных синей шариковой ручкой листов бумаги. — Но то, что до сих пор гуляющий на свободе маньяк, насиловавший и убивавший женщин и несовершеннолетних девушек и маньяк, за чьи преступления получил пожизненно Магницкий-младший — одно и то же лицо, лично у меня сомнений нет.

Скажу больше. У меня так же нет сомнений и в том, что этот маньяк, а также убийца, совершивший преступления в отношении тринадцати наших граждан на острове Гавдопула, также один и тот же человек. И его имя вам, Илья Геннадьевич, уже известно.

В кабинете воцарилась тишина. Спустя некоторое время Рымов набрал номер председателя Московского городского суда.

— Александра Егоровна? — вежливо начал он. — Это генерал-лейтенант Рымов Илья Геннадьевич. Да-да, тот самый. У меня к вам очень важный разговор, я бы хотел немедленно к вам подъехать… Да, у нас появилась новая информация по этому делу. Уверяю, что она вас заинтересует. И у меня будет к вам просьба… Хорошо. Думаю, что в течение часа я буду у вас. — Он положил трубку на аппарат и весело глянул на Мирутина.

— Илья Геннадьевич, для того, чтобы устранить последнюю неясность в этом деле и поставить в нем жирную точку, я хотел вас попросить дать указание следователю, который будет вести это новое дело, чтобы он сделал вот что. — Серафим заглянул в свои записи. — Нужно сделать запрос в учреждение, где работает наш подозреваемый. Там должен вестись специальный журнал учета… Сыщик подробно объяснил, что нужно сделать. И еще. Нужно будет сделать запрос тому сотовому оператору связи, услугами которого пользуется заподозренный, чтобы узнать, звонил ли он второй убитой по делу Антона Магницкого накануне ее убийства. Полагаю, что если первый запрос даст тот результат, о котором я думаю, то и ответ на второй тоже будет положительным.

После этого Мирутин пожал руку Рымову, и откланялся. Ему нужно было спешить, ведь его ждала любимая женщина, с которой сегодня он собирался пойти в театр.

Серафим и Дарья сидели в партере. Сегодня в театре «Современник» шел спектакль «Юнона и Авось». Девушка наклонилась к своему кавалеру в строгом черном костюме-двойке чтобы что-то шепнуть ему на ухо, когда у него в кармане брюк завибрировал стоящий на беззвуке айфон.

— Серафим, я только что от Ольгиной, — голосом Рымова проговорил динамик. — Заседание по делу Лучкович по моей просьбе экстренно перенесено на вторник, 20 декабря. Так что готовься. И еще. Могу тебя порадовать. Ты настолько заинтриговал Александру Егоровну, что она пошла на известные нарушения, и разрешила тебе выступить прямо на этом заседании. Она сама и руководство суда будет присутствовать при твоем разоблачении. А запросы, о которых ты просил, уже сделаны. Их адресаты обещали держать это в тайне и дать по ним исчерпывающий ответ уже к пятнице.

Поблагодарив своего собеседника, сыщик отключился и шепотом обратился к своему «доктору Ватсону»:

— Ты что-то хотела сказать?

— Только то, — улыбнулась молодая женщина, которая сегодня была в изумительном коротком черном платье, — что я хочу, чтобы ты сегодня проводил меня до дома. Обещаю напоить тебя настоящим кофе и… — Она многообещающе ему подмигнула. — То, что случится потом, будет зависеть только от тебя.

Глава 14

20 декабря 2016 года, вторник.

Судебное заседание по уголовному делу Анны Лучкович было назначено на 10 часов 30 минут и должно было проходить в главном здании Московского городского суда.

В десять часов, пройдя через арку металлодетектора, Мирутин спустился по лестнице на цокольный этаж, где располагался гардероб. Он сдал свое длинное кожаное пальто, получил номерок, окинул взглядом свое отражение в огромном, во всю стену, зеркале, и направился к лестнице. Сегодня он был в темно-синем в узкую полоску костюме, голубой рубашке и светло-сером галстуке. В руке у него была заполненная бумагами черная кожаная сумка от «Baldinini». Он хорошо выспался и находился в прекрасном настроении.

Поднявшись на лифте на третий этаж, он прошел к кабинету под номером 325, где располагался зал судебных заседаний. До начала заседания оставалось еще десять минут, когда конвой с подсудимой Лучкович прошел в зал и завел ее в застекленное помещение на несколько квадратных метров, внутри которого находилась скамья подсудимых.

Помощник судьи пригласил в зал участников процесса и публику, среди которой Серафим заметил бывшего в генеральской форме Илью Геннадьевича Рымова, а также настоятеля подмосковного монастыря отца Евмения и послушника этой обители Василия. Его борода была настолько длинной и густой, что если бы не старенькая видавшая виды теплая кожаная куртка и джинсы, в которые он был облачен, его можно было принять за монаха или священника. Хотя он был всего лишь скромным мирянином, решившим со временем принять монашеский постриг. Прибыли на суд и подполковник Самохвалов, державшийся ото всех несколько особняком, а также все без исключения потерпевшие, включая сына судьи Стеклова, Георгия. С некоторыми из присутствовавших Серафим здоровался за руку, кому-то просто вежливо кивал, но в разговоры ни с кем не вступал. Большинство из присутствующих прибыли на это, в общем-то, формальное заседание только потому, что были предупреждены работниками следственного комитета о том, что сегодня должно было состояться нечто такое, что прольет свет на обстоятельства, при которых были убиты тринадцать москвичей на заброшенном греческом острове Гавдопула.

Несмотря на то, что представителей средств массовой информации сегодня не было, поскольку Ольгина распорядилась в известность их не ставить, все места в зале суда оказались заняты.

Мирутин в ожидании Куракиной, которая обещала прибыть вовремя, но почему-то задерживалась, занял два места с краю во втором ряду.

В зал вальяжно вошел спокойный и улыбающийся адвокат Прохоренко, который, коротко пообщавшись со своей подзащитной, сел на свое место перед клеткой с Лучкович и, поставив портфель на стол, начал вынимать из него и раскладывать бумаги.

За ним прошел в зал и устроился за столом напротив государственный обвинитель — высокий и тучный, с большими обвислыми щеками и густыми черными волосами, старший советник юстиции Щеглов. Он занимал должность старшего помощника Генерального прокурора России и был назначен в этот процесс для поддержания обвинения.

Без двадцати одиннадцать в помещение, негромко переговариваясь между собой, вошли и расположились на первом ряду Александра Егоровна Ольгина и два ее заместителя — мужчина и женщина. Ольгина была в светлом брючном костюме, мужчина в гражданском костюме-двойке темного цвета, а женщина в строгом черном пуловере и таких же брюках. На шее у нее были жемчужные бусы, а на ногах туфли на высокой шпильке. Ее длинные, выкрашенные в темно-коричневый цвет волосы были заколоты сзади, на затылке.

Спустя еще несколько минут секретарь судебного заседания, высокая блондинка лет двадцати, испуганно косясь на Ольгину, попросила всех встать. В этот момент в зал в длинных черных судейских мантиях, словно лебеди, вплыли две женщины и высокий мужчина лет пятидесяти. Они прошли на свои места. Единственный из трех служителей Фемиды представитель мужского пола занял место по центру, а его спутницы мягко опустились на соседние с ним кресла с высокими спинками.

Председательствующий открыл судебное заседание, проверил явку участников процесса, выяснил, имеются ли составу суда отводы, которых, разумеется, ни у стороны обвинения, ни у стороны защиты не было, и разъяснил права подсудимой.

После этого возникла легкая заминка. Естественно, судьи были предупреждены о том, что должно быть, но неожиданно защитник Лучкович заявил суду ходатайство об удалении всех посторонних из зала и проведении закрытого слушания этого дела. Основания для этого были и судьи начали переговариваться, беспокойно посматривая на председателя суда.

И в этот момент, отключив айфон, со своего места поднялся сыщик.

Он вышел на середину зала и, обращаясь к суду, произнес:

— Если вы позволите, я бы хотел немного пролить свет на обстоятельства преступления, по поводу которого все мы здесь сегодня собрались. Но для начала представлюсь. Меня зовут Серафим Дмитриевич Мирутин. Я — бывший следователь по особо важным делам Следственного комитета.

В зале воцарилась мертвая тишина, которую, впрочем, очень скоро нарушил адвокат Прохоренко.

— Я протестую! — Он встал со своего места и, апеллируя к тройке, возмущенно пророкотал: — На каком основании этот человек выступает в суде? Он не участник процесса и не официальное лицо. Уголовно-процессуальный закон не дает ему права выступать перед вами, уважаемые судьи. Поэтому я прошу вас удалить его из зала судебных заседаний. — Он сел на свое место. Его щеки порозовели, а на лбу выступил пот.

После его слов стоявший у дверей пристав вопросительно глянул на председательствующего судью, но тот никак не отреагировал, а перевел взгляд на Серафима и попросил:

— Мы вас слушаем, продолжайте.

Заложив руки за спину, немного взмокнув от нервного напряжения, Серафим стал медленно прохаживаться между столами, за которыми находились прокурор и адвокат, попеременно поворачиваясь то к суду, то к публике.

Поначалу его слегка охрипший голос немного дрожал, но, видя, что никто его перебивать не собирается, приобрел обычную уверенность.

— Начну с того, что для завладения чужими миллиардами, а тем более совершения убийств на пути к своей цели тринадцати ни в чем не повинных людей, нужно быть поистине настоящим демоном.

Отнюдь не каждый способен хладнокровно расправиться с таким количеством людей. И не каждый готов кардинально изменить свою жизнь, поставив ее на кон в такой опасной игре. Очень многие из нас находятся, как сейчас принято выражаться, в зоне комфорта. У нас есть своя работа, семья, привычки, круг общения, устоявшийся быт и многое другое, что терять.

Тому же, кто совершил эти преступления, терять было нечего. Я это понял сразу. А еще я понял, что человек, вернее, как оказалось, люди, безжалостно истребившие столько людей на острове Гавдопула, должны были совершать такие преступления ранее. У них должен быть опыт истребления себе подобных. Ведь одно дело прочитать книгу «Десять негритят» или быть любителем кровавых драм, сидя в кинотеатре или перед телевизором, а совсем другое быть готовым резать, топить, душить и травить живых людей самому. И, что немаловажно, безвинных людей. На такое способен только террорист, отпетый бандит, убийца по найму или маньяк.

Террористов, бандитов или киллеров, среди тех, кто был на острове, точно не было. А вот маньяк… Ни одна из трех убитых на острове женщин изнасилована не была. Но у преступника и не было времени их насиловать. Повторяю, слишком многое было поставлено на кон.

Серафим, как заправский адвокат, выступающий в суде присяжных, подошел ближе к судейской трибуне. Говорил он громко и четко.

— Заподозренный следствием в совершении этих злодеяний судья Стеклов ни под одну из этих категорий людоедов не подходил. И не только потому, что этот человек почти двадцать лет проработал судьей по уголовным делам. Ведь, если присутствующие помнят, убийцей в книге Агаты Кристи «Десять негритят» был именно судья. А сходство нашей ситуации с ситуацией, описанной в этой книге, налицо.

Дело в том, что в материалах уголовного дела есть протокол осмотра трупа Стеклова. А в нем указано, что на голове трупа имеется вдавленная рана, полученная при жизни. Конечно, можно допустить, что она была причинена ему в процессе схватки с кем-либо из остальных двенадцати погибших. Но при получении подобной раны образуется много крови, которая должна была остаться на одежде судьи. Однако крови на одежде Стеклова обнаружено не было. Кроме того, оставшись один, имея подобную рану, он не стал бы кропотливо выискивать стреляные гильзы от пистолетов, из которых он убил Изместьева, Захарова и Молодавченко и забрасывать их вместе с самими пистолетами и мобильным телефоном в море. Ведь тому, кто решил напоследок утопиться, не нужно заметать следы. Это бессмысленно.

Следовательно, судья Стеклов не был убийцей, но являлся жертвой настоящего преступника, как и другие, включая бывшего подполковника Изместьева.

Я стал размышлять, должен ли убийца, выдававший себя за судью Стеклова, быть на него похож. И пришел к выводу, что несомненно. Дело в том, что преступник прибыл на остров Гавдопула отдельно от остальных двенадцати своих будущих жертв. Следовательно, когда начались убийства, он не мог не попасть под подозрение других, как, впрочем, и все остальные. Полагаю, что когда на острове разыгрались первые трагедии, все оставшиеся в живых стали подозревать всех остальных. ЛжеСтеклов должен был иметь при себе загранпаспорт Стеклова с отметками о пересечении границ России и Греции. Поскольку в загранпаспорте есть фотография, а подделать его с таким количеством отметок нереально, тем более за считанные часы, следовательно, внешнее сходство этих людей должно было быть достаточно сильным.

Кроме того, загранпаспорт судьи этому преступнику должен был кто-то доставить. Ведь повторяю, на остров он прибыл отдельно от других россиян, что подтверждается всеми имеющимися в деле доказательствами. И этим «кто-то» был Олег Викторович Изместьев. Но, по порядку.

Из протоколов допросов туристов, найденных и допрошенных греческой полицией, усматривается, что они видели, как Иван Игнатьевич высадился из парома на острове Гавдос. Далее его следы теряются.

Это обстоятельство навело меня на мысль о том, что Стеклов мог быть похищен на Гавдосе неизвестными и удерживаться там до того, как лжеСтеклов не завершит свое страшное дело.

В ходе своей поездки в Грецию я побывал на острове Гавдос и пообщался там с его местными жителями. Их там совсем немного, всего около трехсот человек. Конечно, удалось пообщаться не со всеми, — сыщик улыбнулся.

— Один из свидетелей, пока я не буду называть его фамилию и имя, поскольку еще не все сообщники Лучкович и лжеСтеклова следствием выявлены, пояснил мне вот что.

В тот день, когда на остров Гавдос прибыли москвичи, он видел, как к Стеклову, вышедшему из парома, подошли трое мужчин, двое из которых, по внешнему виду, славянской национальности, а третьим был грек, но не из местных, поскольку всех местных свидетель знает. То, что это был Стеклов, несомненно, поскольку с собой у меня была фотография судьи, по которой грек уверенно его опознал. Мужчины о чем-то поговорили с судьей, и сели вместе с ним в их машину, которая поехала в сторону центра острова.

На острове Гавдос не так много домов, и я не поленился наведаться в каждый. Двое местных рассказали, что в конце лета их соседи то ли продали, то ли сдали в аренду свое домовладение каким-то русским. Они почему-то уверены, что это были бандиты, хотя вели те себя достаточно спокойно. Мне удалось пробраться на территорию этого домовладения, в котором никого не было, и попасть в дом, в котором я обнаружил погреб. Обследовав этот погреб, я нашел в нем замусоленный лист бумаги с текстом, распечатанном на принтере.

Серафим достал этот листок из папки, которая была при нем, и в полной тишине зачитал его текст:

«Здравствуй, милый Ваня! Столько лет прошло, нам уже немало этих самых лет, а я помню то наше с тобой первое лето так, как будто это было вчера. Ты был тогда такой влюбленный, такой смешной, серьезный мальчик. Сколько нам тогда было? Тебе двадцать два, мне — семнадцать. Да, первая любовь! Я помню, как красиво ты за мной тогда ухаживал. Мне было так хорошо с тобой! Жаль, что у нас не сложилось. А в двухтысячном, когда мы снова встретились, и все закрутилось с прежней силой? Я знаю, ты по-прежнему меня любишь. Извини меня. Я тогда солгала тебе. Ты знаешь, о чем. Просто не хотела уводить тебя из семьи, лишать твоего сына отца. Детей у меня нет, а твой сын уже взрослый. Мой муж, если ты не знаешь, недавно умер. Вот я и решила написать тебе. Я сейчас в Греции, на маленьком, почти необитаемом острове Гавдопула. Сюда можно добраться с Крита, через остров Гавдос. Если хочешь, приезжай. Я буду очень тебя ждать. 7 сентября, потому что потом мне нужно будет улетать. Нам надо о многом поговорить. Да, чуть не забыла, не бери, пожалуйста, с собой никакой электронной техники. Айфон, смартфон, ноутбук — все это содержит программы слежения за своим владельцем, а я не хочу, чтобы о нас с тобой узнала твоя жена и чтобы у тебя из-за меня потом были неприятности. На Гавдосе тебя встретит один грек, которого я попросила, чтобы он тебя привез ко мне. Твоя Анна Лучкович!»

Складывая лист с письмом пополам, сыщик задержал взгляд на подсудимой, которая, не выдержав его, отвела глаза в сторону.

— Забегая вперед, — продолжил Серафим, обращаясь к коллегии судей, — скажу, что текста этого письма в материалах рассматриваемого уголовного дела вы не найдете. Хотя следователем из дома Стеклова был изъят системный блок компьютера, принадлежащего судье, а также описаны все электронные письма, пришедшие ему за несколько дней до трагедии.

Вместе с тем, сын Стеклова, Георгий, любезно предоставил мне логин и пароль от электронной почты отца, и я нашел там это письмо.

Из разговора с Георгием Стекловым я узнал, что следователь Оловянный уговорил его и его мать подписать протоколы, согласно которым они не настаивают на продолжении ведения дела в отношении отца и мужа. Ведь согласно недавним поправкам в законодательство, в отношении умершего обвиняемого дело может продолжаться вестись, если родственники погибшего на этом настаивают в целях возможной реабилитации покойного.

После произнесения этих слов, Серафим ощутил, как по залу пронесся неодобрительный шум.

— Итак, из текста письма мы узнали, что подсудимая Лучкович вызвала настоящего судью Стеклова, влюбленного в нее с далекой молодости, на остров, где его должен был встретить какой-то грек и привезти к ней.

Однако это не стыкуется с показаниями самой Лучкович, данными на предварительном следствии, где она говорила, что Стеклов — ее сообщник.

Это обстоятельство также подтверждает, что покойный Иван Игнатьевич никого не убивал.

Я думаю, Стеклов, после того, как лжеСтеклов убил последнюю из своих жертв, был доставлен сообщниками его двойника к Гавдопула на катере, после чего его ударили по голове чем-то тяжелым, а потом утопили и выбросили труп на берег.

А теперь мы подходим к самому интересному вопросу. Кто же этот двойник — лжеСтеклов?

В этот момент дверь в зал открылась и, прервав сыщика на полуслове, на пороге появилась… Да, это была обворожительно красивая Дарья Куракина. Сегодня она была в великолепно сидящей на ней форме капитана полиции.

* * *

Осторожно прикрыв за собой дверь, немного покраснев от устремленных на нее взглядов, она тихонько прокралась параллельно стене, и устроилась на одном из двух свободных мест во втором ряду, которое Серафим занял для них.

Ее появление придало Серафиму уверенности. Он встал напротив стола Прохоренко, и бесцеремонно разглядывая адвоката, продолжил:

— Желая проверить возникшую у меня догадку, я побеседовал с некоторыми родственниками погибших, которые присутствуют сегодня в этом зале. Меня интересовало, был ли похож кто-то из участников судебного разбирательства по делу Антона Магницкого на судью. Некоторые, подумав, сказали, что такой человек был. И это… адвокат Прохоренко.

После этих слов Прохоренко подскочил со своего места и закричал:

— Я протестую! Что здесь вообще происходит? Это беззаконие и полное нарушение процедуры судебного разбирательства!..

Но председательствовавший по делу Анны Лучкович судья прикрикнул на него:

— Немедленно сядьте на свое место!

После этого судья, глянув в сторону Ольгиной, и получив на свой немой вопрос такой же утвердительный ответ, обратился к сыщику:

— А вы, пожалуйста, продолжайте.

— Бывшие присяжные по делу Магницкого-младшего указали на Прохоренко, как на единственного из участников процесса, кто был очень похож на судью.

Он немного помолчал.

— Только с тем отличием, что, как вы видите, адвокат является блондином, а судья был брюнетом с заметной проседью на висках. Признаться, поначалу это обстоятельство меня смутило. Конечно, Прохоренко мог перекрасить волосы. Но все это было как-то очень уж сложно. Но на что не пойдешь ради нескольких миллиардов долларов.

— Немедленно прекратите порочить честного человека! — вскочив со своего места на скамье в клетке, завизжала подсудимая. — Как вы смеете утверждать такое?! Я требую прекратить этот балаган…

После того, как судьи призвали ее к порядку, и она опустилась обратно на свою скамью, Серафим продолжил.

— А вы, не уважаемая мною Анна Владимировна, меня не перебивайте. Я еще не закончил. Уверен, что дальнейшее мое повествование вызовет у вас неподдельный интерес.

— Так вот, — он снова обратился к судьям. — Представим пока, что все сказанное, правда. Тогда возникает закономерный вопрос: а кому именно была выгодна такая ситуация, при которой за небольшой промежуток времени сначала бесследно пропадает миллиардер Магницкий, потом его единственного сына приговаривают к пожизненному лишению свободы и он гибнет в колонии, и, наконец, под стражу попадает жена Валерия Николаевича. Причем, с гарантией того, что за организацию убийств она получит лет двадцать пять колонии строгого режима.

Эта ситуация выгодна только одному человеку. Тому, в чьем распоряжении сейчас находится весь бизнес олигарха Валерия Магницкого. И этот человек, — Серафим кивком головы показал на адвоката, — Вы, Константин Яковлевич Прохоренко.

Откинувшись от стола на спинку стула, Прохоренко окинув сыщика волчьим взглядом, заледеневшим голосом ответил.

— Действительно, в моем доверительном управлении находятся акции компании «Камень притяжения». И, наверное, вам известно, что я в настоящее время оформил опекунство над ребенком подсудимой. Но как вы смеете обвинять меня, да еще в присутствии стольких людей и в суде, в столь ужасающих преступлениях? Вы хоть понимаете, что после этого цирка, который вы тут изволили устроить, я прямиком отправлюсь писать на вас заявление о привлечении к уголовной ответственности за публичную клевету?

— Никуда вы уже не отправитесь, — будучи полностью уверенным в себе, Серафим торжествующе посмотрел ему прямо в глаза. — И вот почему.

Перед поездкой в Грецию вы очень хорошо подготовились. Используя службу безопасности олигарха Магницкого, что называется, втемную, не ставя их в известность о своих истинных мотивах, вы, Прохоренко и ваша сообщница, Лучкович, собрали сведения о близких родственниках присяжных заседателей по делу Антона Магницкого. Вы выбрали тех, кого планировали на заклание и досконально изучили их биографии, привычки, все, что было известно об их здоровье, увлечениях и тому подобное.

После этого вы подготовили контракты от имени вымышленной компании «Системз-групп», которая якобы имела отношение к телеканалу НТВ. После этого через подставных лиц наняли юристов, которые уговорили этих людей за немалые для них деньги принять участие в выдуманном вами телешоу «Стань артистом» и турагентство, оформившее им визы и необходимые для поездки документы.

Одновременно ваши пока еще не установленные следствием помощники связались в Греции с представителями тамошней организованной преступности для того, чтобы приготовить на острове все необходимое, чтобы иезуитски расправиться с людьми, доставить будущих жертв на Гавдопула и организовать блокаду острова на несколько дней, требовавшихся для расправы.

Кроме того, эти люди имели прямое отношение и к похищению, и к удержанию на острове Гавдос судьи Стеклова.

За три дня до того, как вы, Прохоренко, прибыли на остров Гавдопула, вы вылетели из аэропорта Домодедово в Салоники. Предполагаю, что свои волосы, под стать Стеклову, вы перекрасили еще в Москве. К этой версии я склоняюсь больше. Впрочем, учитывая ваши связи в Греции, перекраситься вы могли и там. Не сомневаюсь, что следствие в этом разберется.

Из Салоников вы отправились в город Уранополис, поскольку вам необходимо было обеспечить себе алиби. Ведь вы решили «посетить» Святой Афон, и именно в этом городе выдаются специальные разрешения на посещение Святой Горы — диамонитирионы, а утром из Уранополиса идет паром на Афон.

Вы получили свой диамонитирион, отдали его неустановленному мною сообщнику, который и должен был вместо вас посетить святые места, ведь паспорта там не спрашивают. Впрочем, допускаю и то, что никто вместо вас туда и не ездил. Сами же вы отправились на остров Гавдопула, чтобы подготовиться к приезду своих будущих жертв.

С этой целью вы вернулись в Салоники, откуда до острова Крит можно добраться тремя способами: по суше — на арендованном автомобиле или с пересадками на междугородних автобусах; на самолете, что проще всего и по морю — на пароме. На самолете вы, естественно, не полетели, слишком опасно, так как для полета нужно предъявить свой собственный паспорт, а, значит, поставить свое алиби под угрозу.

Я так и не сумел точно установить, каким именно из двух оставшихся способов вы добрались до острова Крит. Думаю, что все-таки на пароме, если у вас не было сообщников, которые могли вас доставить на автомобиле. Однако повторяю, способ не столь важен.

Однако на самом Крите вы совершили роковую ошибку. Вы, Прохоренко, уже успели привыкнуть к большим деньгам, которых до этого у вас никогда не было. И я учел эту психологическую особенность. Вы поселились в одном из лучших пятизвездочных отелей этого острова.

В этот момент по залу прокатился возмущенный ропот.

— С Крита на остров Гавдос, — чуть повысив голос и не обращая внимания на ропот в зале, продолжил сыщик, — вы, Прохоренко, отправились в день прилета потерпевших, то есть 7 сентября. Однако отправились вы туда не на пароме, на котором ехали потерпевшие, и который ходит на Гавдос всего дважды в неделю. Вас отвезли туда неустановленные пока что следствием сообщники. Они же доставили вас из Гавдоса на Гавдопула. И они же, как я уже говорил, приготовили все необходимое для встречи жертв в особняке, а также похитили настоящего судью Стеклова.

Вы не учли одно маленькое обстоятельство, которое могло бы разрушить ваши планы. А именно: то, что судья Стеклов шел с Крита на Гавдос на одном пароме с двенадцатью. Если бы он завязал разговор с кем-либо из них и представился или просто им запомнился, план мог провалиться. Думаю, об этом вы вспомнили, когда уже было поздно и ничего изменить было нельзя.

Однако, вам помогал сам сатана. Иначе это не объяснить.

Как именно и в какой последовательности вы убивали потерпевших на Гавдопула, я сказать не могу. Ответ на это даст следствие.

Но это еще не все. Дело в том, что мне удалось раскопать кое-что еще. И это кое-что не менее интересно, чем то, о чем я уже поведал.

Мирутин остановился и посмотрел сначала на Прохоренко, после чего перевел взгляд ему за спину. Туда, где в клетке находилась Анна Лучкович.

— Я не знаю, когда точно и как именно вы, Прохоренко, познакомились с Лучкович. Но эта встреча была отнюдь не случайна. По крайней мере, для вас. Вы знакомились с подсудимой, уже имея полный план того, что должно случиться далее.

Сначала вы должны были влюбить в себя Анну и стать ее любовником. Но не просто любовником, а отцом ее ребенка.

По залу снова прокатился шум.

— И вы добились этого. Ребенок Лучкович, опекунство над которым вы оформили, — это и ваш ребенок.

Поскольку кроме жены и сына у миллиардера Магницкого родственников не было, вам необходимо было сначала устранить самого олигарха, а затем и Антона Магницкого. Как вы хотели расправиться с Магницким-старшим, для меня осталось загадкой. Ведь того охраняли так, что вряд ли у вас нашлись бы денежные и людские ресурсы для проведения подобной операции. Но тут случилось нечто. Валерий Николаевич Магницкий бесследно исчез.

К этому я еще вернусь в конце своего повествования. Когда олигарх пропал, да еще при таких обстоятельствах, которые дают основания полагать, что он погиб, вы взялись за его сына, которого решили посадить. Ведь убить Антона почти сразу после пропажи его отца-олигарха означало, что поднимется шумиха, а вам это было совсем невыгодно. Тогда следственный комитет начал бы серьезно «копать» и бог знает, что вообще могло произойти.

Не могу сказать, какой компромат вы нашли на девушку Антона, но вам удалось сделать ее своей сообщницей. Вы приказали ей заманить Антона Магницкого к себе домой, украсть его телефон, чтобы лишить парня алиби при проверке биллинга, а после секса с Антоном передать вам презерватив с его спермой и телефон.

Тем временем вы, Константин Яковлевич, с «левого» телефона позвонили своей клиентке, Анастасии Плетневой, которая была не замужем, и проживала одна, и куда-то ее пригласили. Наивная молодая женщина согласилась. Видимо, она считала, что вы решили за ней поухаживать. Ведь вы, Прохоренко, представляли ее интересы в суде по гражданскому делу и могли ей приглянуться. Кстати, соглашение с ней было зарегистрировано в журнале регистрации соглашений адвокатской коллегии, где вы работаете. Странное совпадение, не правда ли?

Однако вместо свидания, вы изнасиловали женщину, используя презерватив, после чего ее убили и отвезли труп в Измайловский парк. После этого вы взяли у девушки Антона Магницкого презерватив с его следами, вымыли его, вернулись в парк, ввели его во влагалище убитой, и бросили недалеко от трупа. Так, чтобы не найти его было невозможно.

Следующей вашей жертвой стала сама девушка Антона. Вы уговорили ее провернуть с ним все то же, что и в первый раз, а так как следы полового акта с Антоном, имеются ввиду влагалищные выделения девушки на поверхности презерватива, уже были, вам оставалось лишь вызвать ее ночью к Измайловскому парку и задушить. После этого вы сняли с трупа трусики и бросили рядом переданный ею же презерватив со спермой Антона.

Естественно, что когда трупы обеих потерпевших были обнаружены, следствие достаточно быстро пришло к выводу, что к этим преступлениям мог быть причастен Антон Магницкий. Его заключили под стражу. Наша подсудимая и мать Антона, Анна Лучкович, права выбора адвоката для сына была практически лишена. Ведь к тому времени вы с ней стали очень близки.

Читая материалы дела по обвинению Антона, я был очень удивлен его показаниями о том, что последние два раза он ездил на свидания к своей девушке один, без охраны. Он пояснял это просьбой своей пассии и отмечал, что такое ее поведение казалось ему странным.

Не менее странным Антону казалось и то, что Кристина почему-то приглашала его в тесную и неприглядную квартиру, расположенную в пятиэтажной «хрущевке», хотя снимала просторную и светлую квартиру в новом доме. Думаю, такое поведение девушки было продиктовано единственным обстоятельством — отсутствием в старой хрущевке видеокамер, записи с которых однозначно могли бы подтвердить алиби подсудимого.

Кроме того, меня удивило и то, что свидетели стороны обвинения, давшие показания о том, что видели Антона перед смертью его девушки вместе с ней на территории Измайловского парка, в суд присяжных, несмотря на вызовы, не являлись. А вы, Прохоренко, на том, чтобы доставить их приводом не настаивали. Хотя это было сильнейшим доказательством вины Антона. Их показания были оглашены. Я думаю, что следствие обязательно установит, кто эти люди, и кто именно способствовал тому, чтобы их показания оказались в деле Антона.

— Костя, это правда? — негромко, но так, что эти слова слышали все, кто присутствовал в зале суда, спросила Лучкович. Она обращалась к Прохоренко, но тот к ней не повернулся и ничего не ответил, сделав вид, что не слышит.

— Да, Анна Владимировна, это правда, — взглянув на нее, ответил на ее вопрос сыщик. — Как правда и то, что адвокат Прохоренко умышленно подставил вас и сделал так, чтобы на скамье подсудимых сейчас сидели вы, а он прибрал бы ваш с мужем бизнес к своим рукам.

Думаю, что перед тем, как вас разоблачили благодаря оставленному им на вас компромату в виде аудиозаписи угроз погибшим, Прохоренко имел с вами разговор, не так ли?

Анна Лучкович потрясенно молчала, скрестив руки на груди и опустив голову. Из ее глаз катились слезы.

— И в процессе этого разговора, — спокойно продолжал Мирутин, — ваш Костя убедил вас, если ваше преступление будет каким-то образом раскрыто, не сдавать его, а взять все на себя, оговорив заодно настоящего судью Стеклова, не так ли?

А мотивировал он это тем, что если вы выдадите его, как своего подельника, то ваш с ним ребенок будет помещен в детдом. При этом, на том, кто будет распоряжаться вашими миллиардами, он внимания не заострял, не так ли?

Расчет сыщика был прост. Он выявил страшное противоречие между преступниками разного пола. Такое, которое никому не прощается и бил в одно место женщины, используя один и тот же раздражающий оборот речи. И это сработало.

— Да, вы правы, — ровным голосом произнесла подсудимая. Глядя на то, каким испепеляющим взглядом она смотрит в спину своего адвоката, можно было подумать, что она пытается прожечь в ней дыру.

— Я расскажу абсолютно все, — тем же голосом продолжила она, — дам любые показания, которые у меня потребует следствие. Терять мне больше нечего. Так, как этот подонок, меня в жизни еще никто не обманывал. Больше двадцати пяти лет мне все равно не дадут, а он пусть сядет на пожизненно! Сына я ему никогда не прощу!

— Это ваше право, — удовлетворенно отметил Серафим. — Надеюсь, что эти показания прольют свет на многие обстоятельства, до которых я не докопался. Однако прошу вас еще немного помолчать, я еще не закончил свой рассказ.

Теперь я перейду к тайне исчезновения миллиардера Магницкого. Не скажу, почему именно, но моя интуиция мне подсказывает, что без могущественных и богатых покровителей провернуть все то, о чем я рассказал, Прохоренко было бы не под силу. И дело тут не в том, как быстро этот адвокат наладил связи с греческой организованной преступностью или как именно собирался устранить Магницкого-старшего. Разумеется, без огромных связей и ресурсов тут не обошлось. И даже не в том, что уголовное дело Антона каким-то удивительным образом при рассмотрении в Московском городском суде попало именно к судье Стеклову, а не к кому-то другому.

При последних словах сыщика, Ольгина беспокойно заерзала на своем месте, вспоминая ту свою встречу с Аналитиком.

— Дело в том, — продолжал Мирутин, — что в начале своего рассказа я не зря отметил, что убийца людей на острове Гавдопула — маньяк.

Убедившись, что двух женщин, в убийстве которых обвинялся Антон Магницкий, на самом деле убил его защитник, я задался вопросом, а не совершал ли чего-либо подобного Прохоренко и в прошлом.

Я проанализировал ряд нераскрытых уголовных дел прошлых лет об убийствах и изнасилованиях женщин с использованием презерватива, которые мне любезно предоставили мои бывшие коллеги из Следственного комитета. Скажу сразу, первые из этих преступлений были совершены еще в то время, когда Антон Магницкий еще ходил в школу. Но вот что удивительно. Почерк этих преступлений был идентичен почерку расправы над Кристиной и Анастасией, которых якобы убил Антон. А в одном из уголовных дел я даже нашел фоторобот возможного преступника, сделанный по показаниям одного свидетеля, который столкнулся с ним на лестнице, ведущей с чердака дома, где была изнасилована и убита несовершеннолетняя Евгения Данилова.

Он жестко глянул прямо в глаза Прохоренко.

— Как вы думаете, Константин Яковлевич, на кого похож человек с того фоторобота?

После этих слов Прохоренко опустил глаза и потрясенно молчал.

— Но я обещал раскрыть тайну загадочного исчезновения Валерия Николаевича Магницкого, — хладнокровно переводя свой взгляд с разоблаченного преступника на людей в зале, как ни в чем не бывало, продолжил Мирутин. А дело было так.

Валерий Магницкий каким-то образом узнал о готовящемся на него покушении. Кто готовил это покушение никто, кроме него, думаю, не знает. И он решил сработать на опережение.

Удобный случай представился 19 января, на Крещение Господа нашего Иисуса Христа. В этом случае тоже было все продумано и спланировано заранее. Съездив для отвода глаз в город Дальнемосковск, якобы с целью проверки тамошнего магазина сети «Камень притяжения», Валерий Николаевич, когда уже темнело, проехав мост через Оку, дал команду остановиться. Я не могу сказать, была ли имевшаяся в том месте, рядом с мостом через реку, прорубь заранее прорублена по указанию Магницкого или ее там проделал кто-то из местных жителей, но Валерий Николаевич, якобы внезапно, решил туда окунуться. С этой целью он взял с собой пятерых наиболее надежных людей из своей охраны и, оставив остальной кортеж стоять за мостом, спустился к реке.

После этого, согласно объяснениям этих пятерых, которые его сопровождали, олигарх разделся и трижды окунулся в прорубь. Вынырнул же он только дважды. После того, как их босс исчез в ледяной воде, начальник его охраны и его заместитель разделись и нырнули вслед за ним, пытаясь отыскать Магницкого, но тщетно. Была поднята тревога и почти все, кто следовал с Магницким в кортеже, по рации были вызваны к реке для его поиска. В кортеже, состоявшем из пяти автомобилей, включая машину самого олигарха, остались только водитель Магницкого и водитель еще одного джипа, который спустя некоторое время, по рации от начальника охраны получил команду следовать в Дальнемосковский отдел Следственного комитета и сообщить о пропаже шефа.

Однако это лишь официальное объяснение того, что случилось. На самом же деле все было так.

Магницкий покинул машину, будучи в пальто и шапке. Однако этих вещей никто в его машину не возвращал, и на берегу, у проруби, их тоже не было. Как не было даже полотенца для того, чтобы обтереть такого уважаемого человека после купания. Эти обстоятельства позволили мне прийти к такому выводу.

Все пятеро заранее вступили в сговор с Магницким. Когда они спускались к реке, Валерий Николаевич спрятался под мостом. Благо, что уже было достаточно темно, а с того места, где находилась его остальная свита, этого его маневра заведомо никто обнаружить не мог. Ему нужно было переждать минут пятнадцать-двадцать, пока окончательно не стемнеет, чтобы покинуть свое убежище. Для этого и понадобились пальто и шапка. Ведь в тот день стоял мороз минус 20 градусов, я проверял. Когда стемнело и все, кроме двух водителей, были вызваны на берег Оки, олигарх вылез из-под моста, улучшив момент так, чтобы его не увидел собственный водитель, и сел в джип сопровождения. Водитель этой машины был его доверенным человеком. Вот этот джип и отправился в город Дальнемосковск по команде начальника охраны.

Но самое интересное состоит в том, что именно в тот день следственный отдел Следственного комитета по городу Дальнемосковску с проверкой посетил один очень высокопоставленный чиновник центрального аппарата этого ведомства, о чем мне в дружеской беседе поведал один местный следователь.

Серафим бросил очень короткий, но многозначительный взгляд на генерала Рымова. Затем, повернувшись к судейской трибуне, он продолжил:

— Так вот, сразу после заявления водителя о пропаже босса высокий чиновник, не попрощавшись, исчез, и в тот день, да и вообще больше там не появлялся. Из чего я сделал вывод, что якобы пропавший Магницкий пересел в машину чиновника, и они уехали в неизвестном направлении.

После этих слов Серафим подошел к сидящим рядом в пятом ряду генералу Рымову и послушнику мужского монастыря Василию. Сыщик попросил Василия выйти с ним. Едва оказавшись в центре зала, Мирутин, показав на своего спутника, произнес.

— А теперь я хочу представить вам человека, с которым я прожил в одной монастырской келлии три месяца. Знакомьтесь, это послушник Василий, а в миру — миллиардер Валерий Магницкий.

Все присутствующие были потрясены. В зале стояла мертвая тишина. Все смотрели на сцену, которая разыгрывалась между тремя людьми — Магницким, Прохоренко и Лучкович.

— Ты-ы-ы? — изумленно протянула Лучкович, не в силах поверить тому, что перед ней находится ее умерший муж.

— Да, Анечка, это я! — спокойно ответил Валерий, внимательно глядя на нее. — Все было в точности так, как это только что поведал Серафим. Я поражен, до какой степени точно. Он настоящий сыщик, талант, каких мало. И я с разрешения уважаемого суда, — он перевел взгляд на трибуну, — закончу повествование своего друга.

Незадолго до того, как пропасть и оказаться в монастыре, я по совету своего личного врача прошел обследование и узнал, что бесплоден. И был бесплоден всегда. Это изменило всю мою жизнь. Моя жена оказалась изменницей, а мой сын стал посторонним мне человеком. Вторая беременность жены окончательно выбила меня из равновесия. Ведь я знал, что она тайно встречается с любовником, которым был адвокат Прохоренко. Я понял, что мне нужно исчезнуть и посмотреть, как будут развиваться события в мое отсутствие. Кроме того, мне нужен был этот год, который я провел в монастыре, чтобы переосмыслить собственную жизнь и повернуться, наконец, к Богу лицом. Мне нужно было пройти все эти испытания.

В это время по команде генерала Рымова в зал судебных заседаний вошли бойцы национальной гвардии и, надев на Прохоренко наручники, повели его к выходу. Следом за ними по распоряжению председательствовавшего судьи из зала была выведена подсудимая Лучкович.

Когда в зале суда остались только Мирутин и офицер полиции Куракина, к Серафиму подошел Георгий Стеклов. Сегодня он был в темном пиджаке, водолазке и джинсах.

Он проникновенно глянул в глаза сыщику и протянул ему руку.

— Спасибо вам. Если бы не вы, моего отца так бы и считали убийцей этих людей. — Нервно сглотнув, он продолжил:

— Как хорошо, что я отговорил свою мать прийти сегодня сюда. Связь отца с подсудимой, о которой вы здесь рассказали, могла бы навсегда очернить ее память о нем. Еще раз, спасибо вам.

Молодой мужчина с навернувшимися на глаза слезами, не прощаясь, быстро вышел из помещения.

Сыщик внимательно посмотрел на любимую женщину и первый раз за долгое время улыбнулся:

— А, может, ну ее к черту, твою службу? Может, уволишься, и мы с тобой откроем частное бюро по расследованию таких вот преступлений?

— Я подумаю над твоим предложением, — серьезно ответила ему капитан полиции, после чего они покинули зал судебных заседаний

* * *

Примерно через два часа после вышеописанных событий по вызову генерала Рымова порог его кабинета переступил полковник юстиции Оловянный. Помимо хозяина кабинета в нем присутствовало еще двое мужчин в полковничьих мундирах. Это были представители службы собственной безопасности Следственного комитета.

Выслушав рапорт подчиненного, и молча показав ему на свободное место напротив себя, Илья Геннадьевич открыл лежавшую перед ним кожаную папку, взял оттуда несколько листов с текстом, скрепленных между собой посредством степлера и передал следователю. Это было Постановление Председателя Следственного комитета России о возбуждении уголовного дела в отношении следователя по особо важным делам, полковника юстиции Оловянного.

Пока покрасневший и пребывающий в полуобморочном состоянии полковник дрожащими руками молча листал документ, генерал произнес:

— Не думал я, Никита, давая тебе рекомендацию в мое управление, что ты нарушишь присягу следователя и предашь. А знаешь ли ты, что Валерий Магницкий, в отношении сына которого ты расследовал дело, и который, будучи невиновным, из-за тебя, твоей алчности и беспринципности был осужден и погиб в колонии, мой близкий друг? А судья Стеклов, который по твоей милости чуть не был обвинен в убийствах на острове Гавдопула? Ты хоть знаешь, что твой друг, адвокат Прохоренко, оказался маньяком — серийным убийцей и насильником, и что это именно он убивал в Греции наших людей? А ты с ним и его подельницей Лучкович дела делал! Молчишь? Ну, молчи-молчи.

— Забирайте его, ребята, — обращаясь к присутствующим, сказал генерал. Спустя минуту из кабинета Рымова в наручниках вывели Оловянного, а еще спустя двадцать минут об этом говорило все управление.

Эпилог.

Год спустя.

— Здравствуй, сыщик, — едва нажав кнопку приема звонка, услышал он голос генерала Рымова из динамика своего айфона.

— Здравия желаю, Илья Геннадьевич, — радостно ответил Серафим, который не видел Рымова и не разговаривал с ним по телефону с того самого дня, когда они втроем, вместе с Валерием Магницким последний раз посетили свою родную монастырскую обитель.

Серафим и Валерий получили тогда благословение настоятеля монастыря, отца Евмения, на возвращение в мир, а сыщик еще и благодарность за раскрытие множества убийств.

— Понимаю, что ты сейчас человек занятой, открыл свое собственное частное бюро сыска, поэтому к старику на чай не приглашаю. Кстати, возможно, ты этого не знаешь. Полиция острова Крит раскрыла убийство известного тебе портье гостиницы, Феодоракиса. Как ты и предполагал, к нему оказался причастен владелец этого отеля. Мне об этом рассказал мой друг, генерал МВД, курирующий наше отделение Интерпола.

Когда Феодоракис сообщил владельцу гостиницы о звонке из полиции и о том, что интересующий тех Константин Прохоренко в начале сентября заселился в их отель, начальник Феодоракиса приказал ему ничего не предпринимать. Дескать, он сам сообщит об этом в полицию. Однако, вышедший из его кабинета Феодоракис, подслушал его телефонный разговор с фигурантом, имя которого владелец отеля назвать полиции отказался. Феодоракис, узнав о том, что визит к ним Прохоренко имеет отношение к убийствам тринадцати русских на острове Гавдопула, решил шантажировать своего начальника. Он вошел к нему в кабинет и рассказал, что все слышал. Портье потребовал за свое молчание сто тысяч евро. Получив от него на месте двенадцать, Феодоракис дал шантажируемому два дня на то, чтобы передать ему оставшиеся восемьдесят восемь. Как ты понимаешь, это требование стало последним в его жизни, поскольку владелец отеля сообщил об этом своему прежнему собеседнику. Увы, но тот среагировал очень оперативно и подослал ко входу в отель двух киллеров.

Генерал перевел дыхание:

— Кстати, эти киллеры, исполнившие Феодоракиса, были убиты в перестрелке с полицией. Жаль, но на свободе остался заказчик этого преступления. Подскажи-ка мне адрес своего офиса. Я пришлю к тебе нарочного с письмом. Оно пришло в наш адрес из колонии особого режима в Оренбургской области. Вскрывать его мы не стали, потому что на конверте стоит надпись: «Серафиму Мирутину. Лично в руки».

Продиктовав генералу адрес, спустя час, сыщик уже держал в руках большой конверт, вскрыв который он прочел нижеследующий текст.

Письмо:

«Ну, здравствуй, сыщик!

Если бы ты только знал, как я тебя ненавижу! Ведь это ты сломал мою жизнь, жизнь, которая могла бы стать прекрасной, богатой и счастливой. И только благодаря тебе я никогда не выйду из этого проклятого каменного мешка под названием «Черный дельфин». Смешно, но судьба распорядилась так, что я оказался в том самом черном дельфине, который, по моему настоянию, был надет трупу Максима Коробченко на шею.

Здешние двуногие, коротающие, как и я, пожизненный срок, наивно тешат себя надеждой, что лет через двадцать пять кое-кому из них все же позволят выйти на свободу условно досрочно.

Но я, как бывший адвокат и следователь прокуратуры (да-да, не удивляйся, ведь мы с тобой когда-то были коллегами), прекрасно понимаю, что уже никогда не увижу свободы.

И поэтому я решил рассказать тебе, как все было на самом деле. Уверен, что несмотря на всю твою гениальность и проницательность, многие детали моего дела, а, самое главное, кто за всем этим стоит, остались тебе неизвестны.

А было все так:

Я рос в самой обычной московской семье. Отец — военный прокурор, мать — учитель в школе. После школы собирался поступать на юриста. У меня была любимая девушка. Таня, Танечка, Танюша…

Все парни сходили по ней с ума, такой красавицей и умницей она была у нас в школе. И всем им она предпочла меня. Однажды летом, поздним вечером, гуляя с ней в Измайловском парке, мы встретили кампанию отморозков чуть старше нас. Мне тяжело это вспоминать… Она кричала, звала меня на помощь. Ее повалили, держали за руки и за ноги, и насиловали, насиловали, насиловали. Они были ненасытны ею, эти ублюдки. А меня заставляли смотреть, приставив к горлу нож… Я сумел вырваться и убежать. А утром узнал, что Таню убили. Ее задушили.

Было следствие, поначалу даже подозревали меня, но потом их нашли и все они получили большие сроки. Я участвовал в суде, давал показания. Это чувство полного бессилия, беспомощности, когда ты ничего не можешь сделать, чтобы остановить гнусное издевательство над твоей любимой с тех пор следовало за мной неотступно. Я перестал себя уважать. Пить я не хотел, колоться тоже. Я поступил на юрфак и всю свою энергию направил на учебу. Но ненависть к самому себе меня не отпускала. Нужно было с этим что-то делать. Вскоре к этому чувству стало примешиваться дикое сексуальное возбуждение при воспоминании о том изнасиловании. Я стал как бы раздваиваться. С одной стороны я был жертвой, потерпевшим, трусливым зайцем, который во что бы то ни стало, желал реванша, мести. Но, с другой, я стал оголодавшим самцом. Я хотел ощутить ту власть над беспомощной жертвой, получить то вожделенное сексуальное удовлетворение от соития с ней, которое получали те подонки, и одновременно насладиться своим абсолютным доминированием над слабой и такой желанной самкой.

Эти бесплодные мечты, разжигающие во мне страстного онаниста, продолжались несколько лет. Я стал следователем районной прокуратуры и встретил свою будущую жену. После первого раза с ней она хохотала мне в лицо. Наверняка она рассказала о моем фиаско и подругам. Я ничего не смог. Во второй раз я ее изнасиловал. Потом я привык, привыкла и она. Она стала меня бояться, говоря, что я ненормальный, маньяк, но держала язык за зубами. Вскоре она не выдержала моих издевательств, и мы развелись.

На работе я любил расследовать изнасилования. Особенно с убийствами. Когда эти преступления раскрывали, я часами беседовал с насильниками и убийцами, получая от их рассказов удовольствие. Я делал вид, что скрупулезно собираю доказательственную базу (отчасти, так оно и было), чтобы засадить их надолго. Но на самом деле я упивался их рассказами о том, какое удовольствие они при этом получали.

И вот настал тот день, когда я понял, что бездействовать дальше просто не могу. Первой моей жертвой стала шестнадцатилетняя школьница. От ее свежести и красоты у меня захватило дух. Я выследил ее и напал в подъезде дома. Оглушил, затащил на чердак и долго-долго получал мучительное удовольствие. Она была очень похожа на мою Таню, и я буквально сходил с ума от этого секса. Как опытный следователь я знал, что оставлять в жертве свои биологические следы не стоит. Поэтому я использовал презерватив. Так было и последующие одиннадцать раз. Когда я с ней наигрался, то задушил. Точно также я душил всех своих любимых (как я их называл сам).

Большинство из них были молоденькие девушки, но три были женщины постарше, лет тридцати.

Через десять лет работы в прокуратуре мне надоело чувствовать себя нищебродом, и я ушел в адвокатуру. Но о своем любимом хобби не забывал, регулярно тренируясь и получая удовольствие.

Второй раз я жениться не стал (у меня и так было много молодых и красивых невест). Детей у меня нет, родители после отставки отца купили дом в Сочи и переехали туда, коротать старость у моря.

Время шло, а успехов в моей адвокатской практике не наблюдалось. Клиенты почему-то меня сторонились. Наступило время суровых испытаний. Я стал брать кредиты в банках, занимать у знакомых, а зарабатывать и отдавать вовремя не получалось. Мне было за сорок, а у меня не было своей собственной квартиры. Я даже начал подумывать о том, чтобы начать грабить своих жертв (раньше я такого себя не позволял, боясь попасться на сбыте похищенного).

Но все разрешилось само собой. В подмосковном лесу я изнасиловал и задушил грибницу. Я уже вырыл яму и собирался ее закопать, но в этот момент был застигнут с поличным.

Сначала я подумал, что меня выследила полиция и теперь я сяду пожизненно. Меня избили несколько крепких мужчин и приказали зарыть убитую. Все это они снимали на камеру. Потом они закрепили на дереве веревку и накинули мне петлю на шею, обещая, если я не расскажу о всех своих злодеяниях, привести в исполнение смертный приговор. Я рассказал все. А они сняли это мое признание на видео.

Потом меня привезли в какое-то место, где со мной встретился один из наших олигархов. По-моему, он сейчас входит в десятку самых богатых людей России. Я узнал его, так как не раз видел его фото в журнале «Форбс».

Этот человек сделал мне предложение, от которого я не смог отказаться. Отныне я должен был негласно работать на него. В случае успеха нашего с ним совместного предприятия, он обещал мне выплатить много денег и посодействовать в получении вида на жительство в США или в любой стране по моему выбору. Отказать ему я не смел, поскольку сразу бы оказался в тюрьме или в могиле. Я дал согласие.

Он говорил со мною недолго, всего несколько минут. Но тот страх, что я испытал при общении с этим человеком, я испытываю до сих пор. Нет, он не кричал на меня и не угрожал, он вообще не повышал на меня голоса. Но так как его, я не боялся в жизни еще никого. Даже сейчас не могу себе этого объяснить, просто мистика какая-то.

Он получил мое согласие и с тех пор я его больше не видел. По всем вопросам я взаимодействовал с человеком, который представился мне как Аналитик.

То, что может придумать этот человек, уму непостижимо. Нет, это не какой-то там ботаник-компьютерщик, как ты можешь подумать. Это крепкий, накачанный мужчина средних лет и совершенно лысый. У него не голова, а компьютер.

Но вернемся к нашим баранам. Аналитик сообщил, что для начала мне придется встретиться с женой бизнесмена Магницкого, Анной, и использовать все свое обаяние, чтобы влюбить ее в себя. Мне купили хорошую машину, сняли приличную квартиру и одели с иголочки. Экономить на мне они не стали. Хотя, что это для них, так, пустяки.

Но Аналитик сразу же меня предупредил, что каждой поставленной им цели я должен буду добиваться во что бы то ни стало. Иначе меня просто спишут, а на проект найдут другого кандидата. И я старался. С Анной я познакомился в одном из бутиков ГУМа, где она постоянно занималась шопингом. Пару комплиментов, широкая улыбка на все тридцать два зуба (которые мне, представь, тоже сделали)…

Это уже потом я догадался, что Аналитик и его команда вычислили меня не случайно. А, вычислив, вовлекли в свою игру только потому, что я был поразительно похож на некоего судью Стеклова, от которого Анна в молодости (они как-то и это узнали), скорее всего, зачала своего сына, Антона. Потом это подтвердилось.

В общем, первое задание я выполнил с блеском. Все мое свободное время уходило на усвоение психотипа Анны, ее привычек, слабых мест. Меня постоянно на это натаскивали, на самотек дело никто не пускал, так им было важно это предприятие.

Разумеется, тогда я еще не знал, что на кону стоят целых пять миллиардов долларов.

В общем, месяца два ушло на то, чтобы влюбить Анну в себя так, что она не могла без меня. Однажды я по приказу Аналитика уговорил ее оторваться от охраны (благо, что нам в этом помогли) и привез к себе. Я переспал с ней, причем не предохраняясь. Она забеременела, а мужу сказала, что от него.

Но мы не знали, что по приказу Аналитика врач частной клиники, где лечился Магницкий, уговорил его пройти специальное обследование по мужской части. В результате выяснилось, что Магницкий не только не может иметь детей, но и не мог их иметь никогда.

Естественно, это подвигло его по-новому взглянуть на жену и на сына. Он распорядился начать за женой слежку и вычислил меня. К этому времени я был об этом предупрежден. Это был хитрый ход Аналитика. Дело в том, что кроме Анны и Антона у Магницкого никого из родственников не было. И развод с женой означал для него не только полный крах в личной жизни, но и грозил разделом имущества, скандалами и тому подобными неприятностями. Аналитик его просчитал правильно. Магницкий не стал устраивать скандал, а вышел на меня под тем предлогом, что меня ему рекомендовали как высококлассного адвоката по арбитражным спорам. Он дал мне одно выгодное дело, заплатил внушительные деньги, словом, приблизил к себе. А потом он привел меня в дом и познакомил с женой.

Я-то был предупрежден о таком развитии событий заранее, а вот Анна себя выдала. Почти незаметно, но выдала, и я понял, что моя жизнь и игра Аналитика висят на волоске.

Магницкого решено было убрать, но тихо, без шума, обстряпав все под несчастный случай. Я же должен был жениться на Анне. Замыслу Аналитика мешал сын Анны, Антон, который подлежал, как выразился Аналитик, утилизации. Его нужно было подставить и посадить, а в тюрьме с ним должен был произойти несчастный случай. Это было нужно для того, чтобы не привлекать внимание СМИ и правоохранителей к семье Магницких. На завершающем же этапе, по плану Аналитика, Анну следовало тоже засадить на кичу, и там убрать, после чего оформить на меня опекунство над нашим с ней ребенком, продать акции «Камня притяжения» за бесценок боссу Аналитика и… выдать мне вожделенные деньги. А может и чего еще. Думать об этом не хотелось.

Однако скоро сказка сказывается, а в жизни бывает по-другому. То ли Магницкий что-то пронюхал, то ли чуйка у него сработала, но до того, как его убрать, он пропал. Как в воду канул. Не мне тебе рассказывать, ведь то как это случилось ты сам рассказал тогда, на том суде, когда разоблачил меня.

Аналитик долго думал, что делать. Он провел собственное расследование, но оно ничего не дало. Магницкий исчез. Поскольку пропал он при обстоятельствах, явно угрожавших его жизни, я по приказу Аналитика заставил Анну через суд признать мужа умершим и принять наследство.

Параллельно с этим проводилась целая войсковая операция с Антоном Магницким. Этот парень был влюблен в одну шикарную особу, которая, как выяснил Аналитик, была элитной проституткой. Парень об этом не знал, а та всерьез нацелилась к нему в жены. Аналитик подключил правоохранителей, ее выследили и под эгидой рейда по злачным местам застукали в номере гостиницы ночью с клиентом. Естественно, все это было заснято, и девку взяли в разработку. Она была нужна в комбинации с Антоном, а компромат на нее не давал ей возможности соскочить с этого крючка.

На этом этапе опять подключили меня. Как ты понимаешь, после того, как меня в лесу застукали с поличным люди олигарха, я не смел даже думать о своем прежнем промысле. И успел соскучиться по девичьим прелестям и страданиям. Тут-то мне и дали карты в руки.

Я встретился с этой проституткой и велел ей сделать так, чтобы той ночью Антон Магницкий был у нее. И один, без охраны. Когда он к ней приедет, она должна была украсть его телефон или телефоны и передать людям Аналитика, (чтобы лишить парня алиби). Ведь если бы телефоны были при нем, то по биллингу можно было бы впоследствии легко доказать, что этой ночью он был по адресу места жительства проститутки.

И самое главное, проститутка должна была после секса вынести ночью людям Аналитика презерватив со спермой Антона.

Она сделала все правильно. Когда он уснул, она обыскала его одежду и передала единственный телефон, который был с ним и презерватив с его спермой людям Аналитика.

Я же тем временем по выданному Аналитиком телефону связался с одной из своих клиенток, которую давно хотел, и которая проживала одна, и пригласил ее в ресторан. На выданной Аналитиком машине я вместо ресторана отвез девушку в Измайловский парк, где надругался над ней, используя презерватив, и задушил. Сделал я это на том самом сакральном для меня месте, где много лет назад насиловали мою Танечку.

Далее я съездил в город, взял у человека Аналитика презерватив со следами Антона Магницкого, аккуратно его вымыл и протер, после чего вернулся к месту своего преступления, в парк, сунул его во влагалище погибшей и бросил недалеко от ее трупа. Так, чтобы его при осмотре места происшествия обязательно бы обнаружили.

Через несколько дней после этого проститутка по моему заданию провернула с Антоном все то же самое. Только на этот раз я никого никуда не приглашал и не насиловал. Поскольку следы «преступления» Антона были в ней, мне оставалось лишь предложить ей приехать к тому самому парку, где была оставлена первая жертва для того, чтобы получить свой гонорар.

Эта дурочка так ничего и не поняла. Я ее просто задушил, после чего снял с ее трупа трусики и бросил переданный ею презерватив со спермой ее жениха также недалеко от трупа. Все, дело было сделано.

Трупы женщин нашли достаточно быстро. Аналитик также постарался, чтобы под подозрение попал Антон Магницкий. Как ты понимаешь, после того, как бесследно исчез ее муж, а сына заключили под стражу, у Анны не было человека ближе меня, и она попросила меня быть адвокатом ее сына. От гонорара я, конечно, отказался.

Доказать на следствии, что убийцей и насильником является Антон Магницкий особого труда не составило. Этот дурачок был так влюблен, что по просьбе своей девушки ездил к ней без охраны. Видеокамер у подъезда ее хрущобы никогда не было, а свидетелями того, что они видели Антона незадолго до смерти его подруги с ней, выступили люди Аналитика. Биллинг ему не помог и алиби провалилось.

А вот с судом было интереснее. Не знаю, как и с кем решал Аналитик этот вопрос в Мосгорсуде, куда мы с Антоном по его приказу подали ходатайство о рассмотрении дела судом присяжных, но дело Антона попало к судье Стеклову.

Я об этом знал, но все равно был поражен степенью своего внешнего сходства со Стекловым. Пока шел суд, Анна лежала на сохранении (врачи, купленные Аналитиком, были непреклонны). Очень важно было не допустить того, чтобы она увидела Стеклова. Ведь тот знал ее по фамилии Лучкович. Если бы они увидели друг друга, это бы серьезно смешало карты Аналитику. А так. Доказательств было предостаточно, и суд присяжных единогласно признал Антона виновным. Поскольку Антон вины не признавал, а все доказательства, включая экспертизы, были против него, он получил пожизненно.

Отбывал наказание он там, откуда пишу тебе я. Здесь его и убили. Боюсь, как бы после этого письма та же участь не постигла бы и меня, ведь у Аналитика и его босса руки длинные. Но я устал бояться. Мне кажется, что это и так неминуемо случится со мной, а сидеть тут до глубокой старости — это не мое!

Я обжаловал приговор Антону, но в Верховном суде он устоял.

После осуждения сына (как и ожидал Аналитик), Анна стала бешеной, как с цепи сорвалась. В этот момент я и открыл ей, кто был председательствующим судьей на процессе ее сына (и своим тоже). Она потребовала от меня немедленно заявить об этом Верховному суду. Такой оборот дела грозил отменой приговора Антону, поскольку отец не мог судить сына. И хотя отцовство Стеклова нужно было еще доказать, Аналитик рисковать не стал и вскоре с Антоном в колонии произошел «несчастный случай».

Горю Анны не было предела, и в этот момент я и предложил ей отомстить. Я подсказал ей идею, как расправиться со Стекловым и принести горе заседателям. Валерию Магницкому принадлежал островок Гавдопула, на котором был особняк.

Убивать заседателей в Москве было не резон, поскольку московская полиция работает хорошо и нас бы быстро вычислили, а они, эти заседатели, хорошо меня запомнили, как адвоката Антона. Поэтому я подкинул Анне идею заманить Стеклова и не самих заседателей, а их близких родственников на остров Гавдопула, где расправиться с ними в духе романа Агаты Кристи «Десять негритят». Эта идея ее захватила.

Я доложил Аналитику, что Анна согласна. Началась кропотливая подготовка. С технической точки зрения никаких проблем не было. Люди Аналитика через Московский городской суд установили все данные заседателей, вынесших вердикт Антону Магницкому, и подобрали их родственников на роль жертв. Затем было подобрано туристическое агентство, которое оформило все нужное для направления их в Грецию. Аналитик каким-то образом вышел на одного из боссов греческой организованной преступности для того, чтобы организовать доставку будущих жертв на остров Гавдопула и их блокаду там в течении нескольких суток, которые требовались для их умерщвления. Естественно, что похищение судьи Стеклова на острове Гавдос, его удержание там и транспортировку на Гавдопулу после моего звонка о том, что все мертвы, организовали эти же люди. Подготовка особняка к нашему визиту, включая доставку спиртного, еды, яда, адреналина для Андриевской, а также змеи (как мне было сказано «совсем не ядовитой»), ее помещение в специальное углубление за шкафом в номере Андриевской, доставку и установку музыкального центра, оружия и мобильной связи, тоже легла на плечи местных бандитов.

Однако еще до того, как началась непосредственная подготовка к этой «экранизации «Десяти негритят» перед нами встала трудноразрешимая задача. Дело в том, что я ни при каких обстоятельствах не смог бы воплотить задуманное в одиночку. Это подтвердила и специальная компьютерная программа. Меня все равно рано или поздно бы вычислили. Конечно, я мог бы с помощью местных бандитов просто перестрелять оставшихся на острове людей, но… Тогда бы довести до конца задуманное с постановкой правоохранителей обеих стран в тупик мы бы не смогли. Ведь изначально планировалось, что похитив Стеклова на Гавдосе и представив родным заседателей меня в качестве него, после того, как все будут убиты, настоящий Стеклов будет доставлен на Гавдопулу и утоплен там, а я целым и невредимым вернусь в Россию.

Пока Аналитик ломал голову, кого взять на роль моего подельника, я проявил инициативу и начал аккуратно расспрашивать Анну, не было ли в ее жизни людей, которых она с удовольствием бы свела в могилу. Подумав, она мне сообщила, что было бы здорово, если бы вместе с родными заседателей сгинул и ее давний знакомый, некий Изместьев.

Она так мне и не рассказала, за что столь страстно желает ему смерти, но поведала, что этот человек, когда она еще была студенткой-первокурсницей, причинил ей боль. Когда это произошло, Изместьев был старше ее и был курсантом военного училища, находившегося недалеко от ее института. Я поделился этой информацией с Аналитиком и предположил, что много лет назад Изместьев изнасиловал Анну.

Через Главное управление кадров Министерства обороны, где нашелся человек с понятием, Аналитик, получив копию личного дела Изместьева, проследил весь его путь от курсанта до подполковника. Он выяснил, что будучи в Чечне, офицер Изместьев отличался садистскими наклонностями и военная прокуратура подозревала его (хотя и не смогла доказать) в издевательствах над мирными жителями и даже в убийствах нескольких чеченцев, в том числе двух девушек. Кадровик по просьбе Аналитика (думаю, подкрепленной солидным денежным вознаграждением) пообщался со своими друзьями из военно-следственного управления и сообщил, что все доказательства вины Изместьева в его уголовном деле имеются, но после скандала с полковником Будановым предавать огласке дело Изместьева, направив его в суд, было политически нецелесообразно. Поэтому по команде сверху дело Изместьева было приостановлено. Однако родственники убитых Изместьевым чеченцев продолжали бомбардировать правоохранителей жалобами. Так что была велика вероятность возобновления дела Изместьева и привлечения его к уголовной ответственности за военные преступления. Тем более, что глава Чечни пользуется большой поддержкой Президента, а дело полковника Буданова давно общественностью забыто.

Изместьева нашли быстро и сделали ему предложение, от которого невозможно отказаться. Причем, в случае успеха, ему обещали очень много денег. Однако судьба его была решена заранее. Под занавес наших с ним приключений я должен был от него избавиться.

Могу похвастаться: стишки для привезенных на заклание сочинял я лично. Точно так же, как и разрабатывал детальный план убийств. Я действительно, наверное, маньяк, потому что этот творческий процесс захватил меня всего целиком.

А теперь я расскажу тебе, что происходило на острове.

Но, прежде, чем поведать об этом, не могу не остановиться на той титанической интеллектуальной, психологической и физической работе, которую пришлось проделать по приказу Аналитика мне и Изместьеву, чтобы детально изучить личности наших жертв, а также чуть ли не наизусть вызубрить план устранения каждой из них и почти до автоматизма отработать сами приемы устранения.

Мы готовились две недели. За это время я научился, словно спецназовец, лазить по веревке с первого этажа тренировочного дома в Подмосковье на второй и наоборот, владеть ножом, стрелять из пистолета, рассчитывать дозу яда и адреналина и незаметно подливать их в стаканы условных жертв. Меня также научили основам рукопашного боя и методам борьбы в воде. Также ежедневно с нами общался психолог.

Вряд ли хоть кто-то из наших учителей и тренеров догадывался, к чему нас готовят. Думаю, что Аналитик навешал им какой-нибудь лапши на уши, типа, того, что мы актеры, которых нужно подготовить к съемкам в боевике.

Сказать честно, это было настоящим подвигом с моей стороны, ведь мне уже не двадцать лет. Но что делать, нужно было идти вперед, а дорогу осилит идущий.

Чтобы обеспечить мне алиби Аналитику пришлось постараться.

В течение нескольких дней перед поездкой в Грецию один мастер сначала обесцвечивал, а потом перекрашивал мои волосы. И если лицами со Стекловым мы были очень похожи, но все же полного сходства не было, то в покраске волос тому мастеру удалось достичь между нами сходства почти идеального. Я стал брюнетом с посеребренными висками. Одновременно этот же парикмахер подобрал мне парик блондина. Поэтому в день поездки в Грецию я надел парик, который превращал меня в того, кем я был до перекраски своих волос.

В Грецию я прилетел за три дня до туристов из Москвы. Приземлился в Салониках. Оттуда я на автобусе добрался до городка Уранополис, где переночевал в местной гостинице. В шесть часов утра пришлось прийти в какой-то шалман, где предъявив паспорт и заплатив несколько десятков евро, я получил документ, название которого трудно выговорить, а, тем более, написать. Это такой именной документ, дающий право на посещение Святой горы. Впрочем, ты знаешь. Однако на Афон я не поехал. Чтобы меня не увидели уезжавшим из Уранополиса на автобусе, в то время, как я приехал на Святую гору и должен был отправляться туда на пароме, я забрал в гостинице свои вещи, и стал прогуливаться по морской набережной. С мобильного аппарата, в который вставил приобретенную в аэропорту местную сим-карту, я позвонил по указанному Аналитиком номеру и попросил у ответившего мне русского мужчины прислать за мной автомобиль. Вскоре за мной приехал крепкий молодой парень и отвез меня к парому, который шел от Салоников на Крит. Этот же парень, согласно плану Аналитика, передал мне загранпаспорт на чужое имя, в который была вклеена моя фотография, на которой я еще был блондином. Этот русский бандит сообщил мне, что недавно в Салониках без вести пропал мой ровесник из России, который задолжал его боссу большую сумму денег. Паспорт принадлежал ему.

Тогда я спросил, почему бы мне не полететь по чужому загранпаспорту на самолете, но парень ответил, что босс распорядился посадить меня на паром.

Паром, так паром. Только ехать с пересадками не хотелось, а прямой рейс на Крит был только ближе к ночи. Еле отделавшись от своего спутника, упорно хотевшего посадить меня на паром, который шел днем, но с пересадкой, (я его сильно напоил в прибрежном ресторане и дал денег, чтобы молчал), я купил билет на вечерний рейс, после чего провел себе экскурсию по городу и его окрестностям на такси. В одиннадцать вечера я поднимался на борт. Я думал, что греки просто глянут на мой паспорт, но в этот раз у них была объявлена террористическая угроза или их просто проверяли. Перед тем, как разрешить мне пройти в свою каюту, данные моего нового загранпаспорта, выданного на имя пропавшего без вести россиянина, аккуратно внесли в журнал.

Моя каюта была одноместной, но рядом с ней, через три двери, находилась двухместная, в которой ехали чехи. Это были молодые парень и девушка. Видимо, новобрачные, проводившие в Греции свой медовый месяц. Девушка была просто великолепна. Худощавая, с тонкой талией, чуть полными бедрами, большой грудью и длинными вьющимися белокурыми локонами. А на лицо… на лицо она была богиня. В общем, я на нее запал. Увидев ее в коридоре, я уже не мог успокоиться и решил овладеть ею во что бы то ни стало. Бросив вещи в каюте, я поднялся в ресторан, и увидел там эту пару. Эх, молодежь. Нет, чтобы ночью заниматься любовью в своей каюте, так нет же, их потянуло в кабак. Я, попросив разрешения, подсел к ним за столик, представился украинским юристом, благо хорошо знал этот язык. Мы разговаривали на смеси чешского, русского и украинского, но, как ни странно, понимали друг друга. Мы с ее мужем, Ярославом, пили водку, а Ханна, так звали красотку, текилу. Когда они уже хорошо набрались, я предложил им пойти в мой номер, поиграть в карты. Они согласились, но пригласили меня к себе. Я оплатил счет за всех троих и купил в ресторане еще бутылку текилы. Когда мы оказались в каюте, и Ханна зашла в туалет, я ударил Ярослава бутылкой по голове. Этот удар оказался для него роковым. На шум Ханна вышла из туалета и я, заткнув ей рот, повалил ее на койку. Насиловал я эту чешку часа полтора. И так, как только хотел. Я сильно изголодался по принудительному сексу. Помню тот ужас, что стоял у нее в глазах. А потом я ее задушил. Оставив их трупы на койках, я прибрался, стер все свои отпечатки. Но презерватива у меня не было, и в девушке полиция должна была обнаружить мое семя. Закрыв их каюту на ключ, который лежал на столе, я перебрался к себе, а утром, когда паром причалил к берегу, в числе первых покинул его борт.

Боясь своего возможного разоблачения, я уничтожил свой липовый паспорт и решил, что поселюсь в гостинице по своему настоящему. Я опрометчиво решил, что меня все равно никто не вычислит. Очень жаль, но я ошибался.

На такси я добрался до Ханьи, и по своему паспорту вселился в номер пятизвездочной гостиницы. Там я провел ночь и весь следующий день. Следующей ночью мне позвонили и попросили приехать на побережье Палеохоры, откуда катером я был доставлен на остров Гавдос, а днем, на моторке, какой-то грек отвез меня на Гавдопулу.

Прибыли мы туда часа за два до гостей из Москвы. Изместьев по плану Аналитика ехал вместе с родственниками заседателей. На острове я застал людей, которые заканчивали последние приготовления к приему гостей из России. Кто эти люди я не знал, а полностью положился на гений Аналитика, который до этого (да и после) сбоев никогда не давал.

Пока они суетились, тот, кто был среди них главным (это был русский), показал мне мой номер. Он располагался прямо над столовой, в которой мы должны были собираться. В шкафу в потайном месте лежал моток толстой капроновой веревки, большой намоток каната, перчатки, нож, пузырьки с ядом и с адреналином, а также мобильный телефон. Кроме того, мой номер соседствовал с номером Андриевской, которую предстоящей ночью должна была (по возможности) до смерти напугать змея. Рептилия, когда ее выпустили в номере Андриевской, учуяла, где можно спрятаться и заползла в специально сделанную для нее нишу внутри стены под шкафом. Рядом с этой нишей вдоль стены искусно, так, чтобы жертва ничего не увидела, расположили две звуковые ловушки, изготовленные из плотных прозрачных полиэтиленовых пакетов. Прикосновение к ним змеи гарантировало много шума.

Когда после первого на острове ужина, с которого Андриевскую унесли в номер без сознания, в ее номере наступила полная тишина, прошло не больше часа, и змея убедилась, что находится в безопасности.

Выползая, она задела звуковую ловушку и, видимо, раздался сильный шум, а Андриевская, включив свет и увидев рептилию, ужасно испугалась и стала орать, после чего лишилась чувств.

Если бы она умерла от разрыва сердца, больше жертв в ту ночь бы не было. Но она оказалась живучей, хоть Аналитик и получил ее диагноз. У нее было очень больное сердце.

Быстро сообразив, что Вера выкарабкается, я решил убрать Казанцеву. Если честно, то поначалу я хотел изнасиловать и удавить Милютину, но она была под покровительством культуриста Коробченко. Поэтому связываться с ней в ту ночь было опасно.

Инициативу нужно было брать в свои руки, к тому же, следовало обеспечить себе алиби. Именно поэтому я взялся убить змею, вынес ее труп на улицу, отнес сломанный стул в столовую и поднялся на второй этаж. Я увидел, как Коробченко проверяет починенный им замок в двери Андриевской. Он увидел меня, идущего к своему номеру, и стал спрашивать Ольгу, долго ли она еще будет заниматься Верой, чтобы проводить Казанцеву до номера.

Я понял, что у меня есть всего несколько минут, поэтому действовал быстро и сноровисто. Едва зайдя в свой номер и закрыв дверь на ключ, я бросился к тайнику, откуда извлек намотку каната со специальным металлическим наконечником с одной стороны и узлом с другой. Наконечник я вставил в специально изготовленное гнездо в розетке стены (эта розетка с захлопывающимся козырьком только с виду была пластмассовой, в действительности же она была изготовлена из специального сплава, который выдерживал вес до двухсот килограммов). После характерного щелчка, означавшего, что могу действовать, я выбросил другой конец каната из окна и по нему спустился вниз. Хоть это и было рискованно, но оружия я с собой не брал, надеясь, что как всегда без проблем разберусь с женским полом. Так и вышло.

Войдя на кухню и взяв красную карту, я прокрался к двери Казанцевой. Она была не заперта. Впрочем, ключ от своего номера, который подходил ко всем помещениям особняка, был при мне. Заходя в номер Ольги, я слышал, как она на лестнице переговаривалась с Коробченко. Я молился, чтобы этот качок оказался верным своей Екатерине, а не навестил бы, чего доброго, более молодую Ольгу. Но все обошлось. Казанцева, ничего не подозревая, зашла в номер, и в этот момент я напал на нее сзади, ударил кулаком по голове. Однако сознания она не потеряла. Боясь, что она завопит, я заткнул ей рот, повалил на кровать, сел на нее сверху и стал душить. Увидев, что девушка мертва, сунул в ее леденеющую ладонь карту. Я клял себя за оплошность, которая лишила меня моего законного права последней брачной ночи с жертвой. Но главное было не допустить срыва операции. Обратно в свой номер я вернулся тем же путем, то есть взобрался по канату.

Утром, после того, как труп Казанцевой был обнаружен и все стали обследовать пустующие помещения особняка, я отвел Коробченко в сторону и предложил ему отправиться вплавь до Гавдоса. Я сказал, что ему доверяю, а вот преступник такого поворота дел вряд ли ожидает. Он согласился, но я предупредил, чтобы он не делал этого сразу, так как можно попасть под подозрение. Он спросил, почему я ему доверяю, на что я рассмеялся и ответил, что если бы убийцей был он, то ни за что не согласился бы плыть с острова. Парень был явно тугодум и такой ответ его более чем устроил.

После того, как Максим уплыл, я и Изместьев, обеспечивая друг другу алиби, оставили остальных купаться, а сами вернулись в особняк. Расчленять тела — это не мое, поэтому голову от трупа Казанцевой отделял Изместьев. Пока он прятал эту голову в номере Андриевской, я подлил в так любимый ею лимонад лошадиную дозу адреналина, после чего поднялся в свой номер и связался по мобильному телефону с тем же бандитом, который инструктировал меня до приезда остальных. Он и его люди отвечали за блокаду острова. Я передал, что к ним плывет лысый качок и чтобы были осторожны. Я посоветовал им дать качку по голове веслом и затащить тело в катер, не забыв надеть трупу на шею выкрашенного в черный цвет пластикового дельфина, который находился у них для того, чтобы точно исполнить мой стишок, ха-ха-ха! Тем временем, Изместьев подбросил нож, которым обезглавил труп Казанцевой, и моток капроновой веревки в номер Бобкова.

Тут перед нами встала новая проблема. Мне и Изместьеву любой ценой нужно было продержать остальных в столовой, чтобы наши союзники смогли спокойно оттранспортировать труп Коробченко к нам на остров. Именно поэтому Изместьев на правах старшего, предложил всем находиться в столовой, на виду друг у друга. До того, как за нами приедут с Большой земли.

Это было рискованно, ведь в любой момент кто-то из будущих жертв мог выйти и увидеть бандитский катер. Но все обошлось. К тому же, бандиты оказались не дураками, а подходили к острове и отходили от него на веслах.

Дальше все было разыграно как по нотам. В номерах оставшихся в живых обитателей острова, в том числе и наших с Изместьевым, был произведен обыск, в ходе которого нож и капроновая веревка были обнаружены у Бобкова. Его связали по рукам и ногам, оставив лежать на своей кровати, приставив к его номеру в качестве часового трусливого толстяка Семенченко. Предварительно, за обедом, Изместьев подмешал ему в чай слабительное, которое начинало действовать не сразу, а через какое-то время, за которое все успели разойтись по своим номерам.

На этот раз действовал Изместьев, который просто запер ушедшего с поста по нужде Семенченко в его номере, а сам задушил связанного Бобкова, после чего вернулся к себе.

По нашему плану следующей жертвой должна была стать Екатерина. Однако Изместьев сообщил мне, что к нему подходил бухгалтер Афиногенов и, видя в нем сильного союзника против меня (тот подозревал меня), сообщил ему свои соображения. Нужно было этого ботана нейтрализовать, заткнув ему рот. Поэтому, убив Бобкова, Олег прихватил из его тумбочки нож. Когда же Шкандыба, который должен был сменить на посту Семенченко, обнаружил труп Бобкова и позвал всех вниз, Изместьев дождался, пока в суматохе все спустятся на первый этаж, и подложил нож в номер Афиногенова.

Надо сказать, сделал это он вовремя, поскольку Афиногенов почти сразу стал предъявлять мне претензии, мол, никто не знает, действительно ли я судья, никто не видел моего загранпаспорта и письма от Анны.

Это был прокол. Дело в том, что паспорт настоящего судьи Стеклова, который до Гавдопулы не доехал, будучи похищенным на острове Гавдос, водителем катера, в котором плыл Изместьев, был передан ему. А мне этот паспорт Олег передать забывал. Кроме того, письмо от Анны, которое ты потом нашел, эти придурки, похитившие на Гавдосе Стеклова, у него не нашли или забыли его передать вместе с загранпаспортом. Поэтому я попал в крайне неприятную ситуацию, грозившую провалом. Мне пришлось самому написать это письмо и ничего не оставалось, как тупо наехать на самого Афиногенова, чтобы отвести подозрения от себя. И это мне удалось, поскольку в его номере был найден окровавленный нож.

Заграничный паспорт Стеклова Изместьев потом подбросил в номер Емельяненко. Объявив всем о своей находке, он, тем не менее, особо показывать его не спешил, полистав и передав мне. Все-таки я не был полным двойником Стеклова, хотя и был поразительно похож на него. Афиногенов к тому времени сдулся и проявлять ненужное любопытство не стал.

Последняя живая женщина на острове, Милютина, была пьяницей. Хотя и очень красивой. Обстановка была столь напряженной, что покуражиться с ней мне все равно бы не удалось, хотя я об этом и мечтал. Она напилась и устроила истерику. Кричала, что ее убьют и ей никто не поможет. Я и Изместьев пришли к ней, успокоили ее и заставили играть в свою игру.

Как было заранее оговорено, ночью она вышла из номера в коридор и стала громко звать на помощь. Потом она улеглась на кровать и претворилась мертвой. Наша задача заключалась в том, чтобы никто посторонний, кроме меня и Олега, к ней не притронулся. Мы поочередно пощупали ей пульс и констатировали его отсутствие. Нам помогло и то обстоятельство, что при этом присутствовали все, кроме Семенченко, который в этот момент вышел из своего номера напротив. Поскольку он единственный отсутствовал, все подозрения автоматически пали на него и Изместьеву оставалось дать команду его схватить. Этот глупый толстяк Семенченко рванул на улицу и все побежали за ним, после чего мы просто задушили девушку и перенести ее тело в островной морг.

На ночь Семенченко был помещен в морг вместе со «своими жертвами», откуда утром его освободил Изместьев. Он искупал «убийцу» в море, привел его в чувство и тот искренне признался, что видел, как Милютина выходила в коридор и кричала, а потом вернулась в номер. Семенченко стал для нас опасен и следующим трупом должен был стать он. Оценив это обстоятельство, Олег на месте принял решение. Он разделит всех на пары, Семенченко должен был сказать тому, кто окажется с ним в паре, что Екатерина якобы жива, заманить его в морг, закрыть там с окровавленным ножом, который остался лежать на полу и… тогда Олег благополучно избавится от опасного свидетеля, одновременно подставив его напарника. Так все и получилось. Парой Семенченко стал Емельяненко. Когда он стоял в коридоре с окровавленным ножом, ни у кого сомнений в том, что убийца именно он, не оставалось. А зря. Будь они хоть немного внимательнее, то наверняка бы заметили, что следы от крови на ноже старые, свежих потеков там не было. Впрочем, орудие преступления было решено спрятать на острове у Большого камня, а Емельяненко поначалу был помещен в морг, после чего перекочевал под арест в номер Семенченко.

Исполнил его Изместьев, который взял оружие и перчатки из запасного тайника, расположенного рядом со вторым входом в столовую. Я в это время контролировал тех двоих, которые находились снаружи. В случае чего я должен был их задержать под любым предлогом, чтобы они не вошли в особняк и не стали бы свидетелями расправы Изместьева над Емельяненко. Он был зарезан в точности как в стишке — двумя ударами ножа в живот.

Вечером, когда Емельяненко был обнаружен, оставшиеся в живых на острове шестеро собрались в номере у Изместьева, где решили ночевать. Изместьев угощал всех коньяком, в который подмешал снотворное, а сам не пил. Поэтому пятеро, включая и меня, заснули мертвецким сном. Олег спустился вниз, достал из тайника шприц и ампулу с ядом и ввел его в батон копченой колбасы, которую, как он успел заметить, так любил Шкандыба. Потом он поднялся в номер, где задушил спящего Афиногенова.

Когда мы проснулись и увидели на кровати труп бухгалтера, Шкандыба повел себя неадекватно и убежал от нас вниз. Мы положили тело Афиногенова в морг, и пошли в столовую, где в предсмертных конвульсиях уже корчился отравленный Шкандыба.

После этого я и Изместьев отправились к Большому камню, чтобы обсудить наши дальнейшие действия. Чтобы убедиться, что Анна мне не врала, я сказал Олегу, что Антон Магницкий его сын. По его реакции я понял, что тот действительно мог изнасиловать Анну в молодости. Поэтому я застрелил его без малейших угрызений совести. После этого я обманом заманил в ловушку Молодавченко и Викторова и покончил с ними.

Потом я взял мобильный телефон, который был в тайнике у Большого камня, и вернулся в особняк. Там я долго и кропотливо стирал отпечатки своих пальцев везде, где они могли оставаться. И хотя я знал, что на открытом воздухе потожировые следы от пальцев рук сохраняются всего до трех суток, времени на это я не жалел. Уж очень высоки были ставки в этой игре. К тому же, полиция могла оказаться на острове и до истечения этих трех суток.

Убедив себя, что все следы уничтожены, я оставил карты, лист со стихами и диск с голосом Анны на месте, и позвонил своим подельникам, которые находились с судьей Стекловым на острове Гавдос. После моего звонка они доставили его на Гавдопулу.

Я тем временем, собрал вещи, вернулся к Большому камню, нашел все патроны, гильзы и два пистолета и забросил их далеко в море.

Дождавшись, пока на горизонте покажется лодка с бандитами и Стекловым, я оставил сумку, разделся и поплыл им навстречу.

Когда лодка подплывала ко мне, я стал делать вид, что тону и звать на помощь. Стеклов стоял у борта. Получив сзади удар по голове чем-то тяжелым, он упал в воду, где мне оставалось его утопить. Труп Стеклова был доставлен на Гавдопулу и раздет. Его одежду мы оставили недалеко от трупа.

Одевшись и захватив сумку, я сел в лодку, которая доставила меня на на Крит. Оттуда, опять на пароме, я добрался до Салоников и благополучно прилетел в Москву.

Дома я обрадовал Анну, рассказав ей в цветах и красках, как сначала вместе с Изместьевым мы расправились с родственниками заседателей, а напоследок я прикончил и его. При этом я заверил ее, что диск с ее обвинительной речью, а также все, что указывало на нее, было уничтожено.

Однако мы с ней условились, что если на кого-то из нас (считай на нее) упадут хоть какие-то подозрения или кто-то из нас будет задержан, он ни при каких обстоятельствах не должен выдать другого, поскольку наш ребенок не мог остаться сиротой при двух живых родителях.

Вполне естественно, что дней через десять после этого, когда к нам в дом прибыла полиция и Анна была арестована, она меня не выдала.

Началось следствие. Защищать Анну я не стал, хотя мой адвокатский ордер был приложен к уголовному делу (вдруг бы мне понадобилось ее срочно навестить). Ее стал защищать мой коллега. А я тем временем добился разрешения на заключение брака в следственном изоляторе и усыновил нашего ребенка. Став законным представителем своего ребенка и мужем Анны, я получил доступ к несметным богатствам. Ввиду особого резонанса этого дела, следствие не особо хотело разгадывать загадку острова Гавдопула и докапываться до всего того, что там произошло. Поэтому в конце следствия я снова вступил в дело Анны и если бы не ты, моя женушка благополучно была бы осуждена и убита в колонии, а я, прикрываясь ребенком, выполнил бы обещание перед своим работодателем-олигархом и получил бы с полмиллиарда долларов. Думаю, что убирать меня они бы не стали, ведь о произошедшем никто и никогда бы не узнал.

После нашей с тобой первой встречи в кабинете Оловянного, спустившись на первый этаж здания управления, я встретил родителей двух убитых мною на острове девушек — Олеси и Кати. Мать Казанцевой и отец Милютиной на мой вопрос, зачем они пришли, ответили, что их вызвал ты.

Я сразу почувствовал в тебе сильного противника. Я доложил о тебе Аналитику, который навел о тебе справки. Ты оказался матерой ищейкой и стал представлять для нас опасность. Поэтому тебя взяли под наблюдение, а твой номер телефона поставили на прослушку. В Греции за тобой и твоей подругой тоже наблюдали.

Когда вы полетели на Крит, доклад об этом сразу же пошел Аналитику. В этот момент я встречался с ним в кафе. Когда он рассказал мне, что вы летите на Крит, я по-настоящему испугался и вынужден был ему признаться в том, что в сентябре я нарушил его указание и вселился в гостиницу по своему загранпаспорту. Никогда я еще не видел его в таком бешенстве. Моя глупость и трусость поставили всю операцию под угрозу срыва, а меня под угрозу разоблачения.

Аналитик не колебался. Он отдал приказ на вашу ликвидацию, благо, что в это время на Крите находились два киллера-испанца высочайшей квалификации. Твоя жизнь, сыщик, висела тогда на волоске. Твоя и твоей напарницы. Но вам повезло. Едва Аналитик отдавший приказ ваш убить, отключился, как ему снова позвонили. Это был его человек из Интерпола, который сообщил, что твоя спутница попросила Афины пробить меня на предмет моего возможного пребывания в сентябре во всех пятизвездочных отелях Ханьи. Мгновенно просчитав, что ваша гибель уже ничего не решает, а только прибавит внимания к нашему делу, Аналитик тут же отменил свой приказ о вашей ликвидации. И отдал новый — любой ценой дать афинскому отделению Интерпола ложную информацию, о том, что Прохоренко Константин Яковлевич не только в сентябре шестнадцатого года, но и вообще никогда не останавливался в этом отеле.

Позднее выяснилось, что портье моего отеля, пробив по базе гостей мое имя и обнаружив, что я там жил, хотел сообщить об этом в полицию. Но не успел. Аналитик мне этого, естественно, не говорил, но я понял, что этого портье вызвал к себе директор гостиницы и попросил этого не делать, а сказать, что меня не было. Тот заартачился. Тогда от него, как я понимаю, посредством испанских киллеров, избавились, а сам директор сообщил в полицию, а та в Интерпол информацию, которую дали мы.

На этом Аналитик успокоился, а зря. Ты и тут поспел. Попросил другого портье еще раз посмотреть компьютерную базу гостей, которую в суматохе после убийства то ли забыли, то ли не смогли поправить, и нашел там меня…».

Читать дальше Мирутин не стал. Там были сплошные оскорбления в его адрес. Он набрал номер своего бывшего начальника и, едва тот ответил, попросил:

— Илья Геннадьевич, нужно связаться с греческой полицией. Прохоренко в своем письме признался в двух убийствах и изнасиловании, совершенных им на пароме по дороге на Крит. Я передам вам письмо, в нем содержится много другой интересной информации. Например, о причастности к преступной деятельности одного небезызвестного олигарха и его помощника по кличке Аналитик…

Через несколько дней пожизненно осужденный Константин Прохоренко был этапирован в Москву, в следственный изолятор «Матросская Тишина» для проведения следственных действий по новым эпизодам его преступной деятельности. А еще спустя два дня все федеральные и московские средства массовой информации передали, что в одиночной камере одного из столичных сизо повесился знаменитый маньяк и убийца, бывший прокурор и адвокат, Константин Яковлевич Прохоренко. По данному факту была назначена проверка, а допустившие халатное отношение к своим служебным обязанностям работники данного учреждения будут привлечены к строгой дисциплинарной ответственности…

* * *

Внезапно ему стало плохо. Он схватился за сердце и как рыба стал хватать воздух посиневшими губами. Восьмидесятилетний Яков Прохоренко понял, что это конец. Перед его взором пронеслась вся его жизнь. Школа, военное училище, Академия имени Ленина, работа военным следователем, и прокурором, свадьба с Антониной, рождение сына, выход на пенсию, город Сочи…

Казалось, весь этот калейдоскоп пролетел перед ним за одну секунду. Жена умерла три месяца назад. Точно так же, как он сейчас, схватилась за сердце и… «Скорая» не успела. Ее не стало. Случилось это в тот самый день, когда их сын, Костя, получил пожизненный срок за два десятка убийств и изнасилований. А сегодня Яков узнал о том, что Кости больше нет. Его удавили в изоляторе, о чем только что ему стало известно из новостей.

Яков вышел из своего тела, и с удивлением увидел, как оно ничком упало на пол в гостиной его дома. Стало невероятно легко. Так легко ему не было последние восемьдесят лет. И этот Свет, все вокруг него было пронизано любовью и радостью. В числе встречавших его умерших родственников была и Антонина. Она была молода и красива, как, впрочем, наверное, и он сам. А вот их сына Кости нигде не наблюдалось.

— А где наш сын? Он ведь тоже умер, — задал вопрос своей земной жене Яков.

— Его здесь нет, — погрустнев, ответила ему она. — Он находится совсем в другом месте. При жизни он выбрал свой путь. И этот путь оказался иным, нежели наш с тобой. Мы никогда его больше не увидим.

КОНЕЦ.

Content

Тринадцать
Сергей Ковальчук

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог.