Жереми Фель

Волки у дверей

Моему деду – Пьеру Периссе

© Алчеев И., перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017

Лоретта

Первые сумеречные тени уже накрывали пшеничные поля, которые стелились вокруг нее, колыхаясь и звеня тысячами колокольчиков.

Колосья хлестали ее по бедрам: Лоретта продиралась все дальше и дальше, а потом нагнулась и одним махом сорвала колосок, взметнув облачко тончайшей золотистой пыли, тотчас растворившейся в воздухе мириадами блесток. Вдалеке маячил ее дом – он громоздился глыбой посреди этого волнующегося океана. Она понимала – скоро надо будет собраться с духом и возвратиться туда, и все из-за призраков, блуждавших ночами по равнинам, – мрачных существ, возникавших ниоткуда и с давних пор нагонявших страх на обитателей ее родного Канзаса. Да она и сама совсем недавно видела, как одна такая тварь шла на нее, когда она стояла у крыльца, охваченная почти пьянящим чувством, что та уже почуяла запах ее крови.

Впрочем, ей ничего не угрожало, покуда солнце не закатится за горизонт, к тому же она очень любила особую атмосферу, венчающую мгновения, когда день переходил в ночь, предоставляя страху царить на земле. В эти самые мгновения умиротворенного созерцания, навеваемого очарованием первых сумерек, она старалась совсем не думать о трупах, которые порой находили поутру на обочинах дорог в таком состоянии, что даже близкие родственники не могли их опознать.

Лоретта больше не слушала предостережения. Она день за днем старалась испытать свою волю к свободе, чтобы ощутить каждой клеточкой тела легкую дрожь от грядущей опасности.

Над головой у нее, звонко шурша крыльями, пролетели козодои – штук десять. Она провожала их взглядом, пока они не спикировали за крытое гумно, пламеневшее в меркнущем свете дня. Хлестая по воздуху пшеничным колоском, она шла и шла, чувствуя иногда, как мошкара липнет к ее икрам, и повернув голову в сторону зернохранилища, – его темные очертания уже проглядывали в нескольких километрах дальше.

Скоро и они исчезнут, как этот мир, вновь брошенный на алтарь жестокости.

Солнце на западе почти целиком завалилось за отцовские поля. Она повернула назад и уверенным шагом вышла на дорогу к дому, ступая босыми ногами по теплой, белой, как песок, земле и глядя на клубы дыма, поднимавшиеся из трубы и доносившие до нее приятный запах сгорающего дерева.

Вдалеке послышался глухой, назойливый сигнал тревоги, обращенный к запоздалым беспечным путникам. Лоретта пошла быстрее; по небу метались птицы, летучие мыши подстерегали…

Когда Лоретта подошла ближе, в окне зашевелились шторки, – она улыбнулась, догадавшись, что это отец поджидает ее с обозленным сердцем, готовясь в очередной раз отчитать ее за то, что шлялась допоздна бог знает где, наплевав на опасность.

И лишь приблизившись к ступенькам крыльца, она вдруг с изумлением поняла: там, за оконным стеклом ее комнаты, был кто-то другой – чужак, весь перепачканный черноземом и глядевший на нее глазищами, которые полыхали, как кузнечные горны.

Лоретта Грир проснулась внезапно – и подскочила так резко, что едва не скатилась со своего края кровати. Разум ее был затуманен – она села и взяла себя в руки, хотя в ушах все еще отдавался шум колышущегося пшеничного поля.

Сон. Всего лишь сон.

Только-только настала полночь. Джордж все так и спал, растянувшись на животе. Лоретта поднесла руку ко лбу и снова легла, стараясь успокоиться, но во тьме под веками по-прежнему мелькали четкие картинки из сна. В молодости она любила зарисовывать в кожаную тетрадку воспоминания из своих снов, но сейчас ей хотелось поскорее забыть видение, как и все прочие кошмары, которые одолевали ее последнее время, мешая заснуть. Чтобы как-то отвлечься, она стала перебирать в памяти все, что ей предстоит сделать после того, как Джордж отправится на работу: первым делом – разобраться с ежемесячными счетами, потом – съездить в город за покупками, а еще повидаться с Джуди в маленькой кофейне, недавно открывшейся рядом с муниципалитетом, и, наконец, по возвращении домой – запечь баранью ножку, купленную в начале недели в «Уол-марте»[1]. Лоретта надеялась, впрочем, не очень веря самой себе, что Дэрил в конце концов вернется и они смогут поесть втроем в тиши.

И где он сейчас? Она не видела его со вчерашнего вечера, когда он не на шутку повздорил с отцом, отказавшись подсобить ему на ферме под предлогом того, что у него есть дела поважнее, чем «копаться в грязной земле». Джордж, уже изрядно подвыпивший, взбеленился – набросился на него с ремнем, собираясь отстегать пряжкой. А она, Лоретта, стояла рядом, остолбенев от страха, который он в таком состоянии внушал ей, жалкому ничтожеству, избегавшему рукоприкладства.

Дэрил заперся у себя в комнате. А Джордж плюхнулся за стол и стал ждать, когда она даст ему поесть. Обгладывая свиные ребра, он пригрозил, что поднимет Дэрила чуть свет и силой выгонит в поле, чтобы подсобил ему по работе, и пусть этот сопляк зарубит себе на носу – бить баклуши до конца летних каникул ему будет несподручно. Лоретта не смела проронить ни слова, к тому же у нее так защемило под ложечкой, что она была не в силах проглотить ни кусочка. Потом, пока Джордж сидел перед телевизором, она собралась мыть посуду, ожидая, когда он начнет клевать носом, чтобы украдкой отнести Дэрилу тарелку с едой, которую пришлось оставить у его двери, потому как он не пожелал ей открыть. А утром она заметила, что тарелка так и осталась нетронутой и ее уже облепили мухи. Она выбросила содержимое тарелки в мусорное ведро на кухне и вышла в сад – передохнуть.

В итоге Джордж так и не выполнил свои угрозы, но Лоретта понимала: это лишь вопрос времени и отношения между отцом и сыном совсем испортятся, если они и дальше будут упираться. Все утро она ждала, что Дэрил смирится и выйдет из своей комнаты. После полудня, когда Лоретта была на кухне и звонила Джуди, ей послышалось, что хлопнула входная дверь, и, кинувшись в гостиную – к окну, она увидела, как сын, с брезентовым рюкзаком за спиной, быстро шел по дорожке к своему приятелю Сэми – тот стоял за оградой, опершись на сверкавшую новизной «Импалу»[2]. Она окликнула его несколько раз, но Дэрил даже не повернулся и, сев в машину спереди, так и не взглянул на нее.

Джордж, когда вернулся после работы, даже не полюбопытствовал, где их сын, – умяв половину жареного цыпленка, он бухнулся перед телевизором. А она, сидя за столом на кухне и слушая радио, весь вечер думала, чем он занимается, уходя из дома, и все время вспоминала, как Дэрил смотрел на нее вчера, когда отец охаживал его ремнем, – как он, распростершись на полу и едва сдерживая ярость, мерил ее горящим взглядом, исполненным отчаяния и злобы.

Лоретта давно знала, что Дэрил люто ненавидел отца и в конце концов почти свыкся со своей ненавистью. Но мысль, что он так же возненавидел и ее, была для нее просто невыносимой: из-за своей неодолимой трусости она старалась избегать малейших ссор и потому была не в силах его защитить. Она уже потеряла дочь, а лишиться еще и сына – ни за что на свете.

Она легла спать. На глаза у нее тут же навернулись слезы. Она роняла их на подушку, даже не пытаясь утереть глаза. В такую-то жарищу они сами быстро высохнут.

За последнее время Дэрил здорово изменился – она уже с трудом узнавала своего мальчика, которого вырастила, в этом неразговорчивом, мрачном пареньке, иной раз проявлявшем к людям обезоруживающую жестокость. С самого начала лета он все дни напролет болтался бог весть где, а вернувшись домой, запирался у себя в комнате, включал проигрыватель и слушал рок-музыку или же часами разряжался, дубася кулаками подвесную грушу, которую купил на деньги, подаренные ему на день рождения.

Неделю назад, прогуливаясь по центру Эмпории[3], она случайно встретила Лорен, его последнюю подружку, очаровательную девочку, которой всегда восхищалась, когда та захаживала к ним в гости. Она помахала ей рукой, но та шла своей дорогой, делая вид, что ее не заметила. А Дэрил никогда не признавался, отчего они так резко расстались. Для очистки совести Лоретта перебежала через улицу, чтобы поговорить с ней, но дорогу ей преградил отец девочки, механик из автоцентра Лумиса, – он предупредил, чтобы они больше никогда не приближались к его дочери, ни она, ни ее чокнутый щенок.

Ее чокнутый щенок.

Лоретта так и стояла, остолбенев, посреди тротуара, и только дождавшись, когда дочь с отцом свернули за угол, она смогла вернуться к своей машине. А когда рассказала об этом Джуди, та посоветовала отвести Дэрила к психологу, доказывая, что и ей самой пойдет на пользу, если она выговорится.

Но что она понимала в конечном-то счете, эта старая дева, у которой никогда не было своих детей?

Вдруг на чердаке послышались глухие шлепки и легкое шуршание крыльев, вырвавшие ее из раздумий. Верно, летучие мыши. Эти мерзкие твари, гнездившиеся там большую часть года, долго пугали Дэрила – по крайней мере, до тех пор, пока однажды, когда ему было лет тринадцать, он не подстрелил одну из отцовского ружья. С того времени Дэрил держал ее в банке с формалином, на полке, как своего рода трофей, однако ж эта жуткая штуковина неизменно вызывала у Лоретты отвращение, когда она, бывало, заглядывала в его комнату.

Следующим утром, если он так и не вернется, она поговорит с ним, позвонив Сэми, и предложит съездить в город. Вдвоем. Они могли бы позавтракать в итальянском ресторанчике, недавно открывшемся на Торговой улице. Дэрил обожал пиццу – может, это наконец отобьет у него охоту до всякого искусственного дерьма, которым он объедался каждый день на полдник.

И уж на сей-то раз ей хватит смелости поговорить с ним по душам. Да и другого выбора у нее не было. Надо бы только малость сгладить острые углы между ним и отцом. К тому же ей уж очень хотелось знать, что творится у него в голове, – хотелось подобрать ласковые слова, жесты и постараться унять эту злобу, которая иной раз так и перла из него…

Лоретта со вздохом повернулась на другой бок. И вот, когда ее снова начал одолевать сон, она вдруг вспомнила, что забыла позвонить сестре, хотя обычно делала это каждое воскресенье вечером. Эдна вот уже восемь лет жила в Сент-Луисе, и они не виделись несколько месяцев, а последний раз, когда разговаривали по телефону, она опять зазывала ее к себе в гости – на пару деньков. Лоретта по привычке отклонила предложение, хотя про себя решила так: в конце концов, прошвырнуться к сестренке не самая плохая мысль. А раз так, почему бы это не сделать на следующих выходных? Ничего такого на это время она не планировала – и если у Эдны будет куча свободного времени, к ней можно отправиться даже на машине: ведь до Сент-Луиса от силы пять часов езды.

Тогда в путь-дорогу – с распущенными волосами, под музыку из радиоприемника!..

А можно воспользоваться случаем и предложить Дэрилу поехать вместе, – она разрешила бы ему поводить машину, если у него будет охота. Эдна сказала, что ее сын Маршалл пробудет у нее до середины июля. Он был постарше Дэрила и учился в Брауне[4]. И Дэрилу дружить с ним было бы куда полезнее, чем якшаться с этим Сэми, которого однажды задержали за хранение марихуаны. Вот бы Маршалл повлиял на него, хоть немного, чтобы и он тоже решил поступать в университет!.. Джордж, когда она изредка заговаривала об этом, отказывался наотрез от этой идеи под предлогом того, что у них мало средств и место Дэрила, как бы то ни было, на ферме. Лоретта же, втайне от мужа, каждый месяц откладывала небольшую сумму на отдельный счет, чтобы помочь сыну, будь у него желание учиться дальше. Дэрил, понятно, ничего не знал, и она могла бы ему все рассказать при ближайшем же их разговоре. И тогда бы он, безусловно, понял, как она печется о его будущем. Когда она как-то спросила, что он собирается делать после школы, Дэрил сухо ответил, что понятия не имеет, хотя твердо решил уехать из дома и больше никогда не возвращаться. В каком-то смысле Лоретта хорошо его понимала: ей скоро сорок четыре, а она всю жизнь прожила в этой забытой богом канзасской глуши, при том что в юности частенько мечтала перебраться на западное побережье, снять там двухкомнатную квартирку на пару с подружкой Диендрой, выучиться на медсестру, путешествовать…

Но жизнь распорядилась иначе в тот самый день, когда она повстречала Джорджа Грира, отчаянного молодца под метр девяносто, в мгновение ока запудрившего ей мозги и окрылившего душу.

Как же давно она не выбиралась за пределы штата? Лоретта мысленно вернулась на пару лет назад и вспомнила день, когда поехала проведать мать в Талсе незадолго до того, как та умерла от сердечного приступа в возрасте всего-то шестидесяти двух лет. Джордж отказался тогда ехать с ней, сославшись на то, что работы выше крыши. Что ни говори, Джордж терпеть не мог ее мать – «старую ведьму», как он стал называть ее после того, как однажды во время обеда она призналась, будто у нее есть дар ясновидения. Лоретта припомнила тот вечер у них дома, когда мать отвела их обоих в кухню и сказала, что по здешней земле уже не одну сотню лет бродит зло и что мужчин оно лишает рассудка, а на их жен наводит порчу. Откровения матери тогда скорее позабавили Лоретту, чем напугали, тем не менее она не стала рассказывать ей, что Джордж купил все это хозяйство задешево по той простой и вполне объяснимой причине, что бывший его владелец застрелился из охотничьего ружья у себя в зернохранилище.

Снаружи послышался треск, как будто хлопнула автомобильная дверца. Лоретта подошла к окну в надежде, что сынок, несмотря ни на что, все же решил вернуться. Но никакой машины перед домом она не разглядела, не считая своей и тачки Джорджа, стоявших у крыльца. Может, просто хлопнула на ветру плохо закрытая дверь зернохранилища. Лоретту охватило разочарование. Хотя за последнее время она успела привыкнуть к этому, у нее, однако же, на душе всегда кошки скребли, если Дэрила где-то носило среди ночи.

Она прислонилась рукой к стеклу и обвела взглядом поля, озаренные сиянием полной луны, отчего создавалось впечатление, будто над ними клубится туман, покрывая землю, один лишь вид которой был до того невыносим, что вызывал у нее удушье. В этом злосчастном месте все-все казалось таким далеким. Ближайшее жилье, дом Симмонсов, находилось в десятке километров отсюда. Элен Симмонс страдала болезнью Альцгеймера, и когда она, Лоретта, навещала ее последний раз, та ее даже не признала.

С пачкой «Лаки Страйк» в руке Лоретта бесшумно вышла из спальни. Но спускаться в гостиную не стала – направилась в кабинет Джорджа, располагавшийся чуть дальше, через две двери, и, погрузившись в глубокое кожаное кресло, закурила сигарету. Она знала наперед – снова заснуть ей вряд ли удастся. А немного отдохнуть не помешает. По крайней мере, здесь не слышно, как храпит Джордж.

Не сводя глаз с вьющихся струек дыма, тут же растворявшихся во мраке, она подумала, что с ее стороны было смело попросить сестру пригласить вместе с нею и Мэдди. Она знала – они обе сохранили добрые отношения, хотя Эдна всегда старалась избегать эту неприятную тему, боясь задеть ее за живое. Мэдди ушла из дома семь лет назад, не объяснив свой поступок ни на словах, ни в письме. Лоретта тогда узнала от матери ее дружка, что они вдвоем поселились на квартире где-то в центре Мемфиса. С той поры Лоретта даже не пыталась связаться с ней – предпочитала, чтобы Мэдди первая сделала шаг ей навстречу, когда поймет, что к этому готова. Но Мэдди все не давала о себе знать, и Лоретте пришлось смириться: она понимала, что сама виновата в том, что за эти годы между ними разверзлась пропасть, ведь это она мешала дочери определиться в жизни. Но она забеременела в таком юном возрасте… В день родов, насмерть перепуганная и уставшая до чертиков, она заставила себя взять ее на руки и улыбаться своим родителям, несмотря на отвращение, которое к ней питала. Спустя несколько дней, вернувшись домой, Лоретта понадеялась – вот малютка подрастет, и тогда все образуется, но привязаться к дочери у нее не получилось. Как будто чаша разбилась – когда-то давно, а склеить ее со временем оказалось невозможно. Мэдди росла под ее крышей, но за все эти годы им так и не удалось по-настоящему наладить отношения, какие обычно складываются между матерью и дочерью… так что, когда Мэдди ушла из дома – в начале лета 1972-го, Лоретта вздохнула с облегчением, словно у нее с плеч свалился тяжкий груз.

Семь лет назад…

Оглядываясь в прошлое, Лоретта часто думала: что же такого нужно сделать, чтобы их отношения наладились, – хотя при всем том она прекрасно понимала, что никогда не сможет полюбить дочь по-настоящему, не сумеет дать ей ту любовь, какой она с самого начала и самым же естественным образом окружала Дэрила.

В конце концов, иные вещи от тебя не зависят.

Мэдди работала на второстепенном местном телеканале, вышла замуж и родила дочурку Джози, которой уже исполнилось три годика. Мэдди, верно, уже стала женщиной, совсем не похожей на серенькую ершистую мышку, какой ее воспитали. По крайней мере, Лоретте хотелось бы так думать, особенно после того, что она узнала о ней от своей сестры.

Может, стоит забыть про гордость и предложить ей встретиться в Сент-Луисе, на нейтральной почве, – воспользоваться, так сказать, удобным случаем и наконец-то познакомиться со своей внучкой: ведь пока что она видела ее только на редких фотографиях…

Лоретта открыла окно, чтобы выветрился табачный запах. Но едва успела глянуть на луну, как уловила краем глаза резкое движение – и вздрогнула, словно кто-то снаружи вдруг метнулся к дальнему концу дома.

Перегнувшись через подоконник, она пригляделась к углу стены, чувствуя, как у нее колотится сердце – часто-часто. Но тьма стояла кромешная – не видно было ни зги. Она отступила на середину комнаты и подумала о соседях: с начала весны многих из них ограбили. Подручные шерифа так никого и не нашли, а Джордж однажды заявил, что это, как пить дать, дело рук шайки цыган, обретавшихся на берегах Ист-Лейк. С той поры как они обосновались в тех краях, число краж и прочей уголовщины возросло настолько, что он вместе с другими местными надавил на власти, чтобы те как можно скорее спровадили их прочь, – но тщетно.

Может, пойти и позвать мужа – пусть обойдет окрестности? Но если она обозналась, ей это с рук не сойдет, как обычно: Джордж, с его-то крутым нравом, никому не давал спуску, ежели кто будил его среди ночи, да еще в будни, когда он каждое утро вставал в шесть часов.

И все же надо бы разузнать, что там к чему, иначе она ночью больше не сомкнет глаз. Ружье Джорджа было внизу, как и телефон. Лоретта дошла до лестницы и прислушалась – но ничего не расслышала, кроме тиканья часов в столовой.

Спустившись на первый этаж, она проверила входную дверь – закрыта, потом прошла в другой конец дома и с легкой дрожью обнаружила, что дверь в кухню открыта. Она включила наружный свет, отважилась выглянуть во двор – но ничего такого не заметила, за исключением стареньких качелей и кромки пшеничного поля чуть поодаль, метрах в двадцати.

Соседские дома ограбили, когда хозяева были в отлучке. Так с какой стати кому-то придет в голову соваться в дом, где хозяева на месте, – дело-то рисковое?

Ерунда.

И все же она точно знала – ей ничего не померещилось.

А может, злоумышленник и не думал ничего красть – может, его привело сюда что-то еще?

Неужели это тот самый парень, с которым она столкнулась пару дней назад в Эмпории? Ей тогда показалось, что он точно был из тех самых цыган, о которых рассказывал Джордж. На вид лет двадцать, загорелый, чернявый такой, – он смерил ее грубым взглядом в тот самый миг, когда она проходила мимо него по Торговой улице с покупками в обеих руках. Она прибавила шагу, направившись прямиком к машине, а он шел за нею с бутылкой пива в руке и все посвистывал, а после прислонился к витрине прачечной и, пока она загружала сумки в багажник, все пялился на нее, выпятив мускулистую, в татуировках грудь, – все разглядывал ее с ног до головы с ухмылкой на губах. Чувствуя себя не в своей тарелке все больше и больше, Лоретта села за руль, тронулась с места – и возвратилась домой, забыв половину того, что собиралась сделать в городе.

А спустя полчаса, выгружая покупки на крыльцо, она заметила, как у ограды остановился какой-то драндулет. Издалека ей было не разглядеть, кто сидел за рулем развалюхи, но она тотчас подумала о том парне: уж теперь-то он точно знает, где она живет.

В доме она была одна, а значит, никто не выручит ее, вздумай он сделать ей что-нибудь плохое.

Лоретта тогда крепко заперла дверь и просидела в гостиной, пока Джордж не вернулся после работы. Ей не хотелось заводить разговор о происшедшем, и она взялась готовить ужин, как будто ничего не случилось.

Свою ошибку она поняла только сейчас, когда оказалась внизу совсем одна, без всякой защиты.

Неужели это и впрямь тот цыган – решил вернуться, думая, что она живет одна-одинешенька? Но что он задумал? Может, то, что сделали с Анной Уоррен?

При одной лишь мысли об этом у нее к горлу подступила тошнота. Анна Уоррен была красавица блондинка тридцати семи лет и жила одна в доме по ту сторону Эмпории с тех пор, как ее муж погиб в автомобильной аварии на Канзасской платной автостраде[5]. Брат Анны, приехав как-то из Топики проведать сестру, нашел ее мертвой в гостиной: полураздетая, она лежала в луже собственной крови. Ее сперва изнасиловали, а потом полоснули по горлу. И случилось это около месяца назад. Лоретта знала Анну только в лицо: она работала библиотекаршей в школе, где учился Дэрил.

И с тех пор никого, кто мог бы это сделать, так и не нашли.

В панике она заперла дверь на ключ и схватила с кухонного стола здоровенный нож для разделки мяса, готовая всадить его в любого непрошеного гостя, который возник бы перед ней, поскольку каждая тень из тех, что окружали ее, обретала, как ей казалось, форму лица, злобной ухмылки или ручищ, тянущихся к ней, чтобы задушить.

Не слыша собственного дыхания, которое заглушало гудение холодильника, Лоретта простояла так несколько долгих минут, пока не заметила свое отражение в стекле над мойкой, – и эта сцена напомнила ей фильм ужасов[6], вышедший на киноэкраны пару лет назад, где в канун Дня всех святых две молоденькие няньки стали жертвами психопата в белой маске.

Вот только она сама выглядела уж больно смешно. Потому что зашла слишком далеко. Быть может, это всего лишь игра ее воображения, в конце концов. Последнее время нервы у нее стали совсем ни к черту. Потом, этот чертов сон, затаившийся где-то в глубине ее сознания, – он ну совсем не прибавлял уверенности.

Его голое тело было перепачкано черноземом, а огненные глазищи так и пялились на нее.

К тому же это могла быть бродячая псина из тех, что заполонили всю округу после того, как закрыли собачий питомник: должно быть, она метнулась прочь, услыхав, как Лоретта открыла окошко. Тем более что не далее как вчера она сама слышала, как свора собак лаяла где-то вдалеке.

Да. Всего лишь собака.

Ну почему ей всегда чудится всякая мерзость?

Лоретта положила нож рядом со стопкой конвертов – в основном со счетами, – которые еще не успела вскрыть. Ничего, подождут. А пока надо как-то совладать с бурей переполнявших ее чувств.

Утро настанет только через пять часов. Возвращаться в постель у нее не было ни малейшей охоты, да и торчать всю ночь на кухне ей тоже совсем не хотелось. А днем ей понадобятся силы.

Лоретта погасила свет и снова направилась к лестнице, так глубоко погруженная в свои мысли, что даже не заметила, как, идя по коридору, прошла мимо чего-то живого, затаившегося в тени и тихо поджидавшего ее.

Снаружи отчетливо слышался шелест гнувшихся на ветру колосьев – этот особенный шум сызмальства убаюкивал ее по ночам. Иногда Лоретта с обостренным чувством ностальгии вспоминала то время, когда она жила со своими родителями километрах в тридцати к северу, – время, когда земли Канзаса представлялись ей бескрайней чарующей вселенной, которую, как она думала, ни в жизнь не обойти. По крайней мере, до того самого дня, когда она, восьми– или девятилетняя девчушка, спряталась в поле забавы ради – только для того, чтобы выманить из дома отца и чтобы он пошел ее искать. Рискуя извозиться с ног до головы, она проползла вот так, на четвереньках, не один десяток метров, слыша, как он окликает ее из окна кухни, и давясь от смеха, а потом – от испуганного крика, когда руки и ноги ей облепили навозные жуки и кузнечики. В тот раз она заползла так далеко, что когда встала на ноги, то даже не увидела свой дом – только неоглядную шелестящую даль, простиравшуюся до самого горизонта, над которым нависало багровое небо. Лоретта шла и шла, куда глаза глядят, перепугавшись не на шутку и не зная, куда нужно идти: ведь кругом лежало безбрежное желтое море, – и так до тех пор, пока она вдруг не наткнулась на соломенное пугало с осклабившейся мордой и глазищами из осколков тарелки, сверкавшими на солнце, – один из них или сразу оба она видела из окна своей комнаты, и, когда слишком долго смотрела на них, они как бы давали ей недвусмысленно понять, что уже совсем скоро сцапают ее. Лоретта исступленно завизжала, не в силах остановиться, чем напугала отца, – тот примчался к ней с тряпкой в руке и увидел, как она лежит, распростершись, на земле в своем красивеньком розовом платьице, которое теперь было сплошь изгваздано.

Прошли годы, а она даже не знала, что это было – явь или сон.

В конце концов, неважно.

Завтра же утром она позвонит Эдне и сообщит хорошую новость. У нее уже была целая куча планов насчет того, чем они займутся на пару, а еще она дала себе слово съездить на неделе в город – купить кое-какую обновку и заглянуть в парикмахерскую. Изменить прическу сейчас самое подходящее время…

И лишь снова погружаясь в сон, Лоретта вдруг почувствовала страшный запах – густой, терпкий запах гари. Она включила свет и повернулась к Джорджу – тот лежал все так же, на спине, с широко раскрытыми глазами.

– Черт, а это еще что за фокусы? – проговорил он, потягиваясь.

Лоретта ничего не ответила – из-под двери в спальню просочилась струйка дыма. Первым делом она подумала про свечку, которую зажгла и забыла потушить. Но это было невозможно: ни к чему такому там, внизу, она не прикасалась – точно.

Джордж вскочил с постели и кинулся в коридор, впустив в спальню огромные клубы темного дыма. Лоретта, точно громом пораженная, прикрыла нос рукой. По коридору стелилась коричневатая пелена – вскоре она уже колыхалась и вокруг нее, мало-помалу застилая глаза. Лоретта двинулась вдоль стенки, окликая Джорджа, но без толку.

Чем дальше она продиралась, тем нестерпимее становился жар. Кашляя, она спустилась вниз – и с ужасом увидела, как яростные, неумолимые языки пламени, охватившие уже весь первый этаж, мечутся наугад, силясь добраться до какого-то живого существа и поглотить его целиком.

Это не могло произойти наяву. Только не у нее, не в ее собственном доме.

Лоретта спустилась еще на пару ступенек, прикрывая рот верхним краем ночнушки. И только тогда она разглядела Джорджа – он стоял посреди гостиной с огнетушителем в руках, какой-то бесформенный, и пламя лизало его со всех сторон. Лоретта схватилась за перила и выкрикнула его имя, чтобы указать ему, куда бежать. Но было уже поздно, а когда Джордж это понял и, бросив огнетушитель, попятился, растерянный и перепуганный, как мальчонка во власти кошмара, его лицо исказилось в такой гримасе ужаса, которой она еще ни разу не видела у него за все двадцать лет их совместной жизни.

Вот уже занялся огнем ковер у него под ногами, а потом, когда огненное кольцо сжалось, пламя принялось лизать нижние края его фланелевых пижамных штанов. Джордж, истошно крича, отбивался от пламени, в то время как оно поглощало его с ошеломительной быстротой, так что он уже был не в силах с ним бороться.

Лоретта, тоже закричав от страха, кое-как поднялась по ступенькам обратно – у нее все больше кружилась голова от ползущего вверх по лестнице удушливого смрада. Вернувшись в спальню, она захлопнула дверь, смочила полотенца и принялась расстилать их по полу.

Времени у нее было совсем мало: пожар вот-вот перекинется на второй этаж. Лоретта бросилась открывать окно, выглянула во двор – и остолбенела, сперва даже не поверив своим глазам. В душе у нее все оборвалось – не осталось ни решимости, ни надежды, ни желания бороться. Лишившись последних сил, она припала к стене и сползла на пол, а между тем спальня все больше погружалась во тьму: дым проникал внутрь сквозь щели.

Но сейчас она думала не о западне, в которой оказалась, не о муже, который сгорел заживо у нее на глазах, и не о том, что та же участь ждет и ее саму. Из головы у нее все никак не шла картина, которую она увидела из окна спальни и которая в мгновение ока, точно кинжал, поразила ее в самое сердце.

Дэрил, ее кровинка, стоял возле своей машины с канистрой бензина в руке и как зачарованный любовался чудовищным зрелищем, что разворачивалось перед ним, а в стекляшках его очков отсвечивали языки пламени, обращавшие в пепел дом, где он родился.

Дуэйн

Над равнинами нависало небо пыльно-серого цвета. Несмотря на накопившуюся усталость и напряжение, Дуэйн Парсонс, не отрывавший глаз от асфальтированного покрытия 70-й дороги, сам не заметил, как пересек границу между Пенсильванией и Огайо.

Моросил дождь, мало-помалу застилая лобовое стекло. Дуэйн включил дворники и глянул на Джоша – тот спал на заднем сиденье, закутавшись в одеяло и сжимая в руках большущего плюшевого кролика.

Они покинули Нью-Йорк сутки назад. Дуэйн решил одолеть добрую сотню километров, прежде чем подыскать какой-нибудь мотель. Он чувствовал в себе силы ехать и ночью, хотя ему хотелось, чтобы мальчонка спал в настоящей постели.

Дуэйн надавил на газ, напевая себе под нос звучавшую по радио песню Gimme Shelter[7], иногда отвлекаясь на громадные рекламные щиты, благо вдоль обочины их было хоть отбавляй.

Если бы он ехал бойко, они оказались бы в Чикаго завтра к вечеру. Так бы оно и было, если бы он не повел себя настолько опрометчиво и не пустил свою жизнь под откос.

Через сорок километров он остановился на маленькой автозаправке севернее Барнсвилла. Дуэйн прикрыл лицо Джоша верхним краем одеяла, залил бензина на шестьдесят долларов и расплатился наличными в магазинчике тут же, на станции, купил заодно банку кока-колы, две плитки шоколада «Херши».

И без лишних проволочек направился к машине. На полпути он столкнулся с девицей в светло-зеленом платьице и замшевой куртке, бросившей на него короткий, но пристальный взгляд. Почувствовав недоброе, он не сводил с нее глаз, пока открывал дверцу машины. Девица шла своей дорогой, потом замедлила шаг, обернулась и снова посмотрела на него, слегка покусывая нижнюю губу. Дуэйн подождал, пока она не зашла в магазин, и забрался в машину.

Джош уже проснулся – и сидел на заднем сиденье. Дуэйн протянул ему плитку шоколада, отпил колы и тронулся с места, не желая задерживаться: вдруг та девица его признала?

Небо становилось все чернее. По радио передали экстренное сообщение, что большая опасность образования торнадо распространяется на штаты Огайо, Индиана и Кентукки. Дуэйн сосредоточился на дороге, а Джош, с перепачканными шоколадом губами, смотрел и смотрел на мелькавшие за окном ландшафты, все прижимая к груди плюшевую игрушку, которую он, Дуэйн, дал ему, перед тем как они сбегали. Когда-то с ней игрался его младший братишка Деннис. Он случайно откопал ее в одной из коробок на чердаке в доме своей матери в Бруклине, когда как-то раз, пересилив себя, приехал к ней скоротать воскресный вечерок. Дуэйну и думать не хотелось о том, что ей могло прийти в голову. Он позвонил матери сегодня рано утром и предостерег, чтобы она не верила газетным сплетням, а еще заверил, что в свое время все объяснит. Но до каких пор она будет ему доверять?

Позвони он ей прямо сейчас – что она скажет?

Я так и знала – все здорово, и ты, в общем, ничуть не лучше своего папаши: яблоко от яблони недалеко падает.

Под вечер Дуэйн остановился у мотеля в пригороде Колумбуса. Оказавшись в номере, он пошел в душ, а Джош тем временем затеял катать машинку по паласу; потом он включил телевизор и стал переключать каналы, пока не увидел Сибил в новостях: она стояла на лестнице своего дома – черный английский костюм, собранные в идеальный пучок светлые волосы. Глядя в камеру, она заклинала его вернуть ей сына. Дуэйна чуть не вырвало. Времени даром она не теряла – поставила на уши все средства массовой информации, мастерски прикинувшись убитой горем мамашкой.

Потом показали его фотографию двухлетней давности, снятую аккурат после того, как его задержали по обвинению в налете на бакалейную лавку на 52-й улице, и он тут же представил себе всех этих людишек, уткнувшихся в телевизоры – в эту черно-белую карточку и ненавидевших его за то, что он похитил у матери сынишку, которому было три с половиной годика.

Один из следователей заявил, что ребенок, вероятно, жив и выкуп за него пока еще никто не потребовал. Он же предполагал, что похититель, Дуэйн Парсонс, двадцати трех лет, должно быть, скрывается где-то в городе и выжидает удобного случая, чтобы потребовать денег. Никаких иных мотивов, кроме денег, у ничтожного злоумышленника, похитившего сына у состоятельной жительницы Третьей авеню, очевидно, не было. Бруклинская полиция перевернула его квартиру вверх дном, но никаких указаний на то, где он мог бы скрываться, не нашла. Однако, согласно некоторым уточнениям, никаких материалов педофилического характера ни в самой квартире, ни на жестком диске компьютера ее хозяина обнаружено не было.

Дуэйн содрогнулся при мысли о том, что во всем этом усмотрели такой след, и почувствовал, как его мать на миг подумала то же самое, глядя в телевизор.

Следом за всем этим журналистка поведала о его безалаберном детстве, стоившем ему тюремного срока. Он с отвращением включил другой канал и наткнулся на документальный фильм о животных, боровшихся за жизненное пространство в каком-то африканском озере, которое постепенно пересыхало и превращалось в топкое болото.

В конечном счете там не осталось никого, кроме крокодилов.

Он познакомился с Сибил четыре месяца назад. Ей было около сорока, и она работала в адвокатской конторе «Салливан и Кромвель». Как-то вечером, выиграв крупное дело против одной риелторской компании, она наняла его по совету подружки: он уже год предлагал свои услуги состоятельным мужчинам и женщинам. Его хмурый взгляд, красивое мускулистое тело и слава хулигана производили фурор в богатых кварталах Манхэттена.

После двадцатиминутной болтовни за бокалом скотча она затащила его к себе в спальню и сорвала с него одежду, как обертку с подарка.

С тех пор они встречались не раз. Обычно Сибил вызванивала его вечером и платила ему за всю ночь.

Однажды утром, когда Дуэйн варил себе кофе на кухне, он встретился с Джошем – тот стоял в дверях с плюшевой игрушкой в руке. Сперва он удивился, а потом пригласил малыша за стол и приготовил ему горячего шоколада, но тут в кухню вошла Сибил – она сухо велела сынишке возвращаться к себе в комнату, располагавшуюся в другом конце квартиры.

В тот же день, избегая объяснений, она повела Дуэйна по магазинам и накупила ему шмоток с обувью на две с лишним тысячи долларов.

В зале суда Сибил всегда являла собой образец сдержанности, а дома от этого не оставалось и следа.

Через неделю она отшлепала Джоша за то, что он пролил несколько капель апельсинового сока на ее кожаный диван. Когда же он отказывался от еды, или начинал реветь, или не делал того, что было велено, она запирала его на несколько часов в совершенно пустой комнате. По лицу она его никогда не била – только по спине, животу или попке. В ход шли ремень или хлыст.

Первое время Дуэйн не смел вмешиваться: он отлично понимал – случись что против ее воли, она тут же его бросит. Сибил любила его, когда он был нем как рыба, одевался с иголочки и по-всякому ублажал ее как непревзойденный любовник.

Ни в какие учебно-воспитательные учреждения Джоша не водили. Днем им занималась женщина с легким итальянским акцентом, и ей щедро платили за то, чтобы она держала язык за зубами и не распространялась о том, какие приступы жестокости иной раз случались у ее работодательницы. Сибил, похоже, старалась делать все, чтобы Дуэйн и Джош встречались как можно реже, но Дуэйн, улучая редкие мгновения, когда ее не было дома, играл с малышом, чтобы тот стал более общительным.

Но чем больше Дуэйн виделся с ним и чем крепче привязывался к мальчонке, тем сильнее ненавидел его мать.

Как-то вечером, заслышав, что Джош плачет навзрыд, он кинулся к нему в комнату и увидел там Сибил – она стояла, согнувшись над его маленьким распластанным тельцем, с ремнем в руке. Недолго думая он перехватил ее руку и пригрозил заявить в социальные службы. А она только рассмеялась и намекнула, что ей довольно сделать один-единственный звонок – и его сотрут в порошок.

Вслед за тем она указала ему на дверь.

Дуэйн, сознавая свою беспомощность, старался больше не думать о Джоше: он все время стыдился своей трусости и забывал о ней, только когда напивался в стельку.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды утром, выйдя из студии, принадлежавшей одной богатенькой чете, он случайно не наткнулся на него, вместе с нянькой, на улице в двух-трех кварталах от дома Сибил. Он смутился и отвел глаза в сторону, но Джош мгновенно узнал его и подбежал к нему. Дуэйн присел на корточки и обнял малыша, не обращая внимания на остолбеневшую воспитательницу, а потом оставил его там же, на тротуаре, и пошел своей дорогой, заклиная себя ни за что не останавливаться и не думать о его взгляде, полном надежды, о его синяках, хоть и скрытых под одеждой, но вполне ощутимых и обжигавших его руки даже сквозь ткань.

Но, пройдя десяток-другой метров, он все же обернулся – и разглядел его крохотную светловолосую головку, готовую вот-вот скрыться в толпе. Он вдруг развернулся, уже твердо решив отобрать его у той женщины и забрать подальше отсюда.

Через десять минут воспитательница позвонила Сибил и предупредила, что ее сынишку похитили. А Дуэйн тем временем выскреб всю наличность, какая нашлась у него дома, сел в машину, усадив Джоша на заднее сиденье, и пустился куда глаза глядят, лишь бы поскорее выбраться из этого города, который грозил того и гляди сомкнуться вокруг них, как ловушка.

Только ближе к ночи в гостинице неподалеку от Филадельфии он наконец смекнул, что нужно делать. Порывшись в компьютере – в небольшом интернет-кафе, он, к своему облегчению, нашел, куда податься… но вот прошло несколько часов, и его охватила тревога: все пошло наперекосяк – бежать было некуда.

Дуэйн усадил Джоша перед телевизором, запер номер на ключ и отправился в бакалею на другой стороне дороги – там, стараясь не обращать на себя внимание других посетителей, он купил готового цыпленка, пластиковые столовые приборы, пакет жареного лука и огромный шоколадный торт. По первому впечатлению, распространить описание их примет дальше Нью-Йорка еще не успели, и, тем не менее, терять бдительность не следовало.

Они поели под мультфильмы, которые показывали по кабельному каналу. А в восемь вечера Дуэйн почистил Джошу зубы и уложил его спать.

Устав за этот день, проведенный в дороге, Дуэйн погасил большой свет, разделся и тоже нырнул под одеяло. Пощелкав каналы, он наткнулся на последние сцены из «Печати зла»[8] Орсона Уэллса – этот фильм он смотрел в маленькой киношке в Бруклине вместе с Джиной, тогдашней своей подружкой.

В соседнем номере послышались крики – заскрипели пружины. Дуэйн постучал в стену, но за ней не то что не унялись, а напротив, загудели громче и вдобавок еще и захихикали. На дворе шел дождь. Вдалеке рокотала гроза.

Когда он начал сосредоточиваться на экранном действии, прямо перед их номером остановилась машина, пронизавшая оконное стекло светом своих фар. Послышался мужской голос, потом шум захлопнувшейся дверцы, при том что двигатель продолжал урчать. Дуэйн привстал и заметил, как мимо двери метнулась чья-то тень. У него бешено заколотилось сердце. Наверное, управляющий узнал его и вызвал местную полицию… а бежать уже поздно…

Окружили!

Они, в форме, наверняка затаились снаружи с пушками в руках и вот-вот потребуют, чтобы он сдался, а если откажется, без лишних проволочек вышибут дверь. Ворвутся в номер и уложат его мордой в пол на глазах у перепуганного Джоша, даже не дав времени все ему объяснить, сказать, чтобы он не боялся.

Жестокая вечная невезуха.

Чтобы выяснить, что к чему, Дуэйн глянул в окно, спрятавшись за шторой. Водила, в бежевом плаще, стоял в метре от стены, повернувшись к ней спиной, и говорил по телефону. В машине, на переднем сиденье, сидела размалеванная, как кукла, дамочка – она гляделась в подсвеченное зеркало заднего вида.

Припав к стене, Дуэйн постоял так мгновение-другое – и лег обратно в постель, чувствуя, как у него дрожат ноги, в то время как на экране телевизора полицейский, герой Орсона Уэллса, подыхал в какой-то промзоне на мексиканской границе.

Дуэйн искал его в темной воде и видел только простертую руку, бледную, с растопыренными пальцами, движимую надеждой, что он сумеет за нее схватиться и вытащит его из бездны, в которую тот погружался.

Но нырнуть глубже он не мог, потому что его сковывал страх и в легких почти не осталось воздуха.

Вконец обессилев, он совсем отпустил его и мало-помалу всплыл на поверхность, обливаясь горькими слезами, растворявшимися в хлорированной воде, – поднялся навстречу жизни, которая взывала к нему сверху.

Дуэйн внезапно проснулся. Вдалеке слышался неумолчный гул мчащихся по федеральной автостраде грузовиков. По телевизору передавали репортаж с конкурса «Мини-мисс Арканзас».

Он потянулся за пультом, собираясь выключить телевизор, и только тогда заметил, что Джош выбрался из своей постели и перебрался к нему. Дуэйн обнял его за плечо и закрыл глаза, успокоенный ровным дыханием мальчонки, который, казалось, спал сном без сновидений.

Едва открыв глаза, Дуэйн уткнулся в автодорожную карту, чтобы свериться с маршрутом, который им оставалось проделать. Ехать сперва придется по той же 70-й дороге – до Индианаполиса, потом надо будет свернуть на 65-ю дорогу – до Чикаго. На все про все семь часов, если не тратить времени понапрасну.

Они вышли из номера и отдали ключи управляющему за стойкой; за одним из окон слышались детские крики. Джош с любопытством подошел к этому окну, сжимая в руках плюшевого кролика, и Дуэйн поднял его на руки, чтобы ему было лучше видно. За мотелем располагалась маленькая детская площадка – там резвилась ребятня. Джош глядел на них как зачарованный – создавалось нелепое впечатление, будто своих сверстников он видел первый раз в жизни.

Дуэйн подвел его за руку к площадке и отпустил – мальчуган сперва робко, а потом все смелее включался в игру; в конце концов присоединился к резвящейся ватаге ребятишек.

Прикуривая сигарету, Дуэйн раз-другой оглядел родителей, которые, пользуясь передышкой, перед тем как тронуться дальше в дорогу, не обращали на него никакого внимания, хотя вполне могли бы его узнать, даже несмотря на то что он прикидывался молодым папашей, отпустившим сынишку поиграть с другими малышами.

Между тем Джош взобрался на вершину маленькой зеленой горки и помахал ему. Дуэйн помахал ему в ответ и отошел в сторонку покурить. Тут же находился и бассейн – он, очевидно, давненько не использовался по назначению: вода в нем застоялась и на поверхности плавали листья. Дуэйн схватился руками за ограду и, чувствуя головокружение, мысленно перенесся в сад вокруг их старенького дома в Джерси-Сити – в то безмятежное утро под летним солнцем, разливавшим нежную позолоту по синему небосводу. Ему тогда было одиннадцать, он стоял на коленях, в купальном костюмчике, на самом краю бассейна и, не в силах пошевелиться, глядел на тело своего младшего братишки Денниса, которое плавало в холодной воде, окрасившейся кровью вокруг его головы.

Но ведь он его не видел и ничего не мог поделать.

Мать выбежала из дома в розовом халатике, с ее волос стекал шампунь и пенными хлопьями падал на траву. Дуэйн с замирающим сердцем увидел, как она прыгнула в воду, обдав его холодными брызгами, и перепугался – вдруг она тоже утонет… Но она выбралась из воды, прижимая к себе Денниса, уложила его на потемневшие от сырости плитки и безуспешно принялась оживлять – и ее слезы смешивались с хлорированной водой, стекавшей с его безжизненного тельца.

Смотря на мертвое лицо брата, Дуэйн почувствовал безграничный ужас, будучи не в силах отвести взгляд от его глаз, которые, казалось, были того же цвета, что и вода, отнявшая у него душу.

Сжав руками перила ограды, он совладал с одышкой и, повернувшись, пригляделся, как Джош в очередной раз катится с горки.

Чуть погодя они уехали из мотеля и ближе к вечеру остановились у закусочной в нескольких километрах к северу от Лафейетта, в Индиане. Дуэйн, который вел машину шесть часов без передыху, немного прошелся, чтобы размять ноги, потом нахлобучил Джошу на голову бейсболку, взял его на руки и толкнул дверь закусочной. Народу там пока было немного, в воздухе пахло жареным мясом и фритюрным маслом. Дуэйн усадил Джоша за столик у окна; другие посетители были настолько заняты содержимым своих тарелок, что не проявили к новоприбывшим ни малейшего интереса.

К их столику подошла официантка лет тридцати пяти, с вьющимися русыми волосами, в розовой блузке и белой юбке. Дуэйн заказал чизбургер, жареный картофель и детское меню для Джоша.

Ели они молча, Дуэйн с любопытством поглядывал на женщину средних лет, сидевшую у входа со стаканом в руке и подпевавшую звучавшим по радио «Флитвуд Мэк»[9]. По закрепленному на стене телевизору, работавшему без звука, передавали вечерние новости – и Дуэйн содрогнулся, подумав: что, если покажут его фотографию и все сразу смекнут, кто он такой? Покончив с едой, он подошел к стойке и заказал кофе у официантки, которую, судя по надписи на значке, звали Мэри Бет. Она была довольно красивая: синие глаза с фиолетовым оттенком, правильные черты лица, – несмотря на макияж, который, на его вкус, был излишне ярким. Он с трудом удержался, чтобы не впериться ей в грудь, сдавленную тесноватой блузкой.

Небо затягивалось огромными черными тучами, позолоченными по краям меркнущим солнечным светом. Дуэйн решил остановиться где-нибудь здесь на ночь. Оставалось еще часа два пути, но ему не хотелось добраться до места назначения слишком поздно.

И, таким образом, провести с Джошем последний вечер.

– А он у вас миленький, – заметила официантка. – Сколько ему?

– Через два месяца будет четыре… Я вот думаю остановиться где-нибудь на вечер – уже поздно, а ехать дальше чего-то боязно. Тут есть поблизости мотель?

– Ну, если вы не очень придирчивы, вам надо проехать еще километров пятнадцать до Фаулера – там есть мотель, а нет, тогда придется возвращаться в Лафейетт. Вы с сынишкой путешествуете?

С сынишкой.

– Да, вроде того, – сказал Дуэйн, повернувшись к Джошу, который все так же посиживал на диванчике и болтал ногами.

– Ну, догадаться не трудно, я имею дело только со случайными посетителями. А вы откуда?

– Из Нью-Йорка, – недолго думая ответил он.

– Понятно, и впрямь не ближний свет! У меня есть подруга, она там работает… А вот я нипочем не прижилась бы в таком большом городе – боялась бы там потеряться.

– Потеряться можно где угодно, – заметил Дуэйн, глядя на прикнопленную к стене фотографию Золотых Ворот[10].

В закусочную заглянула супружеская пара с двумя мальчишками лет десяти, изрядно упитанными. Когда все они расселись за столиком, глава семейства, во взмокшей от пота тенниске, подозвал знаком другую официантку, мелкую блондиночку в очках, и она тут же направилась к ним принимать заказ.

Дуэйн, допив кофе, попросил Мэри Бет приглядеть за Джошем, а сам вышел на улицу покурить. Он запахнул куртку и немного прошелся по пустынной дороге, вдыхая прохладу, пахнущую горелым деревом. На другой стороне кукурузного поля проглядывал сгоревший зерносклад – от него остались лишь дымившиеся развалины.

Дуэйн попробовал представить себе, что сейчас чувствует Сибил, если утрата сына могла вызвать у нее хоть какие-то чувства. Скучала ли она хотя бы чуточку? После их отъезда Джош ни разу не спросил, где мама. Как будто она выветрилась из памяти малыша вместе с отравленным воздухом Нью-Йорка, высвободившимся из его легких, и он освободился от нее так же, как организм избавляется от недуга. Она была единственным виновником во всей этой истории. И не заслуживала иметь такого сына, как Джош. Но кто он был такой, чтобы ее судить, тем более после того, как у него на глазах утонул его младший братишка, а он пальцем о палец не ударил, чтобы его спасти? Дуэйн всю жизнь, все время спрашивал себя, что было бы, если бы в тот день умер он, а не Деннис, и как бы сложилась жизнь братика, если бы он его спас, и что он мог бы сделать, если бы тот не расшиб себе лоб, ударившись о бортик бассейна. Добился бы Деннис успеха там, где у него, Дуэйна, все валилось из рук? Или же Деннис угодил бы в те же ловушки, что и он, Дуэйн Парсонс, жалкий неудачник, так и не сдержавший обещания, которое он дал тогда, много лет назад, стоя на крыльце их старенького дома в синеватых отсветах полицейских мигалок.

Из закусочной, шатаясь, вывалился мужчина в ковбойской шляпе и отсалютовал ему. «Ковбой» остановился у обочины и, сунув руки в карманы, ждал, пока рядом не притормозил серенький грузовичок, в который он не преминул забраться, после чего сидевшая за рулем бабенка, не говоря ни слова, дала по газам.

Дуэйн бросил окурок на землю в то самое время, когда в сотне метров от него только что отъехавший грузовичок разминулся с полицейской машиной, приближавшейся с противоположного направления. Заметив ее, Дуэйн вернулся в закусочную, чувствуя, как у него свело живот, и снова нахлобучил на Джоша бейсболку.

Полицейская машина остановилась прямо перед закусочной – Дуэйн ощутил, как у него к горлу подступает не успевший перевариться чизбургер. В машине, спереди, сидели двое полицейских. Тот, что был за рулем, не переставая разговаривать по рации, заглянул через стекло в закусочную. Дуэйну пришлось стиснуть зубы, чтобы не схватить Джоша за руку и не рвануть вместе с ним к запасному выходу.

Полицейский захлопнул дверцу машины. Ему было лет пятьдесят, с брюшком, лицо загорелое. Дуэйн отвернулся к стене и сжал в руке пустой стакан, не слыша ничего, кроме скрипа отворяющейся двери закусочной и шарканья ног полицейского по линолеуму…

– Здравствуй, Мэри! – весело бросил он.

Мэри Бет кивнула в знак приветствия.

– Кофейку, Гарри? – спросила она, ставя чашку на стойку.

– Да уж, не откажусь. А то все в разъездах, вот и на ферму к Эрлу надо еще заглянуть – опять затеялся колотить женушку, старый пьянчужка…

Полицейский, бурча себе под нос, облокотился на стойку, встав напротив Дуэйна, который заставил себя держаться как можно более естественно, хотя при одном лишь взгляде на полицейскую форму у него сосало под ложечкой.

Хотя, по всей видимости, служитель правопорядка явился сюда не за ними.

– Кстати, как там Паула – когда родит? – полюбопытствовала Мэри Бет. – Уже скоро, да?

– Через неделю, ежели ничего такого не случится.

У Дуэйна отлегло от сердца. Поболтав еще немного с официанткой, полицейский залпом выпил кофе и, насвистывая, приветственно подмигнул Дуэйну с Джошем.

– Похоже, вы не очень-то жалуете полицию, – заметила Мэри Бет, забирая у них посуду.

– Да уж, если начистоту, и связано это, скажем так, с не лучшими воспоминаниями.

Отсветы мигалок на фасаде их дома; голос отца, говорившего ему то, чего он не хотел слышать…

– Любишь пироги? – спросила она, наклонившись к Джошу с тарелкой в руке.

Джош согласно закивал.

– А я не знала… Тогда у меня, кажется, кое-что есть, чтобы тебя порадовать!

Удостоверившись, что Дуэйн не против, Мэри Бет принесла с кухни здоровенный шмат яблочного пирога. Джош поблагодарил ее, и она вернулась за стойку.

– Так не могли бы вы дать адрес вашего мотеля? – спросил Дуэйн, подходя к ней, чтобы расплатиться.

– Да, конечно. Так вот, спать вы там будете в удобных постелях, только не думайте, что это «Хилтон».

– Надеюсь, будет не хуже, чем вчера. У меня на спине до сих пор остались следы от матраса…

– Знаете, я живу тут неподалеку, смена скоро заканчивается, и у меня найдется свободная комната, если хотите… Иногда я ее сдаю, если люди внушают мне хоть мало-мальское доверие, к тому же я была бы рада, если бы кто-то составил мне компанию на вечер. Я должна была провести его с подружкой, но она отказалась…

Дуэйн несколько удивился такому предложению и подумал – правильно ли он понял намек, показавшийся ему вполне очевидным. Мэри Бет тут же залилась краской и больше не смела поднять глаза.

Дуэйн усмехнулся, и она тоже рассмеялась. Понимая, что отдых, пусть и короткий, пойдет ему только на пользу, он охотно принял ее предложение, усадил Джоша себе на колени и остался поболтать с нею – так, за разговорами, они и скоротали время, пока наконец не пришла ее сменщица.

Мэри Бет жила в прелестном домике в глубине просеки к северу от Лафейетта. Лучшего места, чтобы пересидеть какое-то время, и не сыщешь, подумал Дуэйн, следуя по вымощенной плиткой дорожке, что вела ко входу.

После короткого осмотра дома они уложили Джоша в комнате для гостей на втором этаже.

Мэри Бет села рядышком с ним с книжкой в руке и стала ему читать на сон грядущий. Джош, пока она читала, не сводил с нее глаз, удивляясь, с чего бы эта тетя проявляет к нему такую заботу. Почувствовав, как у него кольнуло сердце, Дуэйн понял, что, быть может, малышу впервые в жизни читали книжку перед сном. Он решил оставить их вдвоем, вернулся в гостиную, сел за компьютер Мэри Бет и впечатал в «Карты Гугл» их адрес назначения, чтобы свериться с маршрутом, которым им предстояло следовать из Чикаго. Завтра, в это же время, ему придется расстаться с Джошем, и бог его знает, доведется ли им встретиться еще когда-нибудь. Впрочем, это был единственный выход, хотя Дуэйн все никак не мог избавиться от мысли, что он обрекает малыша на неясное будущее, в то время как ему удалось с такой легкостью заручиться его доверием.

На камине стояла фотография Мэри Бет, совсем юной и худенькой, – она сидела на лужайке в парке с маленьким мальчишечкой на руках. По ее потухшему взгляду Дуэйн догадался, что она была под действием наркотика: в глазах девушки, несмотря на напускную улыбку, читалось полное безразличие к жизни.

Он налил себе стакан воды на кухне и, пока пил, разглядывал огромный портрет Натали Вуд[11] на стене. Окно над мойкой выходило в сад – там, в глубине, виднелись качели, на которых, похоже, давно никто не качался. Прошмыгнувшая в траве кошка вскарабкалась на дерево и зашуршала листвой аккурат напротив Дуэйна: как видно, она охотилась за птицами.

Когда он вернулся в гостевую комнату, Джош уже спал. Мэри Бет нежно гладила его по щечке, а услышав, как Дуэйн вошел, поднялась, глянув на него покрасневшими, как будто заплаканными глазами.

На дворе уже смеркалось. Было слышно, как где-то вдалеке прошел поезд. Мэри Бет поставила музыку на стареньком, но высокоточном проигрывателе и присела рядом с Дуэйном на гостиный диван. Они говорили о том о сем и потягивали пиво, чувствуя некоторую неловкость оттого, что остались вдвоем, будучи вполне взрослыми. За разговором Дуэйн, поняв, что девушке можно довериться, признался, почему был вынужден похитить Джоша; рассказал, что с ним делала Сибил и как он сам пришел в ужас, когда осознал, что дал маху: ведь малышу могло стать хуже после всего того, что случилось в том числе и по его вине. Мэри Бет слушала внимательно, ни за что не осуждала, и, сам того не ожидая, он почувствовал, как у него отлегло от сердца. А еще он чувствовал, что она его понимает, что не держит его за сумасшедшего и что на его месте она, наверное, повела бы себя точно так же. Неужели, чтобы найти такого чуткого слушателя, надо было проехать не одну сотню километров? Друзья наверняка принялись бы уговаривать его сдаться властям, чтобы не усугублять положение; мать скорее всего стала бы играть на чувствах, отлично зная, на какие тайные пружины его души надо нажимать. Они все говорили бы только о нем, а не о Джоше.

Когда он закончил свой рассказ, Мэри Бет, проникшаяся к нему нескрываемым сочувствием, тронула его за плечо.

– В прошлом году в Лафейетте задержали женщину – та до смерти забила дочурку, – сказала она. – Об этом тогда шумели все газеты. Я знала девочку, правда, только в лицо, они жили тут неподалеку. И никто из ближних не пришел ей на помощь, чего я ну никак не понимаю.

– Джошу тоже никто не мог помочь, кроме меня.

– Вот-вот, кроме тебя, – по крайней мере, у него был хоть какой-то шанс.

Дуэйн допил пиво и поставил бутылку на журнальный столик.

– И что ты думаешь делать? Ведь ты не можешь прятаться вечно, да и Джош еще совсем малютка, он не может скитаться по городам и весям, ему нужна хоть какая-то стабильность, особенно сейчас. К тому же ты должен подумать и о себе.

– За меня не беспокойся – я знаю, что делаю, скоро все образуется… Ну да ладно, теперь твоя очередь рассказать о себе, хотя бы в двух словах. Ты давно здесь живешь?

– Уже шесть лет. Это дом моего двоюродного деда, а я с родителями жила тут еще до того, как мы перебрались в Калифорнию. Он забирал меня к себе, когда я была совсем маленькая, и вот однажды по дороге в Индианаполис мне захотелось проведать его. К сожалению, он тогда сильно хворал – рак поджелудочной железы. И тогда я осталась с ним, а то он так и умер бы в одиночестве. Когда его похоронили, я узнала, что он завещал мне все свое имущество. Детей у него не было, да и семьи тоже, кроме меня. Потом я несколько лет кряду переезжала с места на место, все нигде не могла обосноваться. Сперва я думала пожить здесь какое-то время – передохнуть, уладить дела, заняться скотиной, а кончилось все тем, что я так никуда и не уехала.

– Ты жила в Калифорнии?

– До совершеннолетия – в Сан-Хосе, затем – в Сан-Франциско, но, едва мне исполнилось девятнадцать, уехала и оттуда. Потом моталась туда-сюда, работала где придется.

Дуэйна такое совпадение позабавило. В Сан-Франциско вот уже много лет жил его закадычный дружок Бен – он постоянно звал его к себе, но Дуэйн все никак не решался.

Он дал себе слово ему позвонить, как только все уляжется. Когда они были детьми, Бен жил в паре кварталов от дома Дуэйна и вечером, по средам и субботам, частенько приходил поиграть с ним и его младшим братишкой. Потом, подростками, они ходили в один колледж и стали неразлучными друзьями – и дружили до тех пор, пока его отец, преподаватель экономики, не принял предложение от университета в Беркли и ему, вместе с семьей, не пришлось переехать в другой конец штата. С тех пор они взяли себе в привычку созваниваться по телефону по крайней мере раз в месяц. Бен работал журналистом в «Сан-Франциско кроникл» и навещал его всякий раз, когда приезжал в Нью-Йорк. Он был единственным, с кем Дуэйн согласился повидаться, когда сидел в тюрьме. В отличие от прочих его друзей, которыми он обзавелся потом, Бен занимал особое место – наверное, потому, что он хорошо знал Денниса и помнил Дуэйна таким, каким он был до той трагедии, – совершенно беззаботным.

Дуэйна так и подмывало спросить, что за мальчонка запечатлен вместе с Мэри Бет на фотографии и что с ним сталось, но он сдержался и наклонился к ней, собираясь обнять.

Чуть погодя они поднялись к ней в комнату.

За последнее время он первый раз спал с женщиной не за деньги, а совсем по другой причине.

Дуэйн проснулся поздно утром и повернулся к Мэри Бет – она лежала на животе, и солнечный луч подчеркивал ее наготу; потом он встал, стараясь не разбудить девушку, натянул трусы и вышел из комнаты.

Они завтракали втроем в садике за домом, и Джош сидел на коленях у Мэри Бет. Дуэйн растроганно смотрел на них, пока девушка кормила малыша: заурядная картина, самая что ни на есть обыденная, и с малышом должны были бы обходиться так с самого начала, будь жизнь чуть справедливее.

Перед отъездом он обнял Мэри Бет и поблагодарил за все. Она передала ему клочок бумаги с номером своего телефона, чтобы он как-нибудь дал о себе знать. Он сунул его в свой бумажник, надеясь в глубине души увидеться с нею еще когда-нибудь.

В Чикаго они прибыли в середине дня. Карты города у Дуэйна не было, и, чтобы добраться до района Эвергрин-Парк, у него ушло добрых полчаса. Там, на просторной зеленой лужайке, шумела ярмарка, и Дуэйн решил сводить туда Джоша, чтобы еще хоть какое-то время побыть вместе с ним. Он купил ему клубничное мороженое, усадил себе на плечи и понес к аттракционам. Была суббота, кругом полно народа, в воздухе витали сладкие запахи.

Обойдя все карусели, они присели на скамейку – чуть поодаль от толпы. По дорожке, обрамленной травой, гоняли на велосипедах мальчишки, и Дуэйн, глядя на них, перенесся в далекое прошлое, когда он вместе с Беном и Деннисом так же мчался по улицам их квартала тем летним днем, когда время как будто застыло и все еще казалось таким простым. Он хотел научить Денниса кататься на двухколесном велосипеде и сговорился с Беном ехать быстро-быстро по первой же попавшейся прямой, чтобы младший братишка поднапрягся и смог бы их догнать, сосредоточившись только на этом стремлении и забыв про страх, что может упасть. Точно так же учил его кататься на велосипеде и их отец, когда жил с ними. Он с умилением вспомнил, как Деннису вдруг удалось их обогнать, и он один помчался впереди по плавящейся на солнце асфальтированной дороге, гордый и взрослый.

И вот теперь, спустя много лет, Деннис навсегда остался позади – гонку в одиночестве возглавил Бен, а Дуэйн, падавший не раз и не два, был еще слишком слаб, чтобы подняться в полный рост и угнаться за ним.

Решив, что пора ехать, он взял Джоша на руки и вернулся к машине, спросив дорогу у молодой женщины, прогуливавшейся с детской коляской по тротуару.

Через четверть часа он нашел нужную улицу и остановил машину у дома номер 48. Дом выглядел довольно импозантно: три этажа, стены обшиты белой дранкой – для вящей надежности. Дуэйн оставил Джоша в машине, а сам позвонил в дверь – но на звонок никто не ответил.

Он вернулся в машину и принялся барабанить пальцами по приборной доске, а Джош меж тем внимательно разглядывал все, что происходило на улице.

Оставалось только ждать.

Через полчаса к дому подъехал серый «Кадиллак». Водитель, лет тридцати, был спортивного сложения, темноволос и коротко стрижен. Даже если бы Дуэйн его никогда раньше не видел, он тотчас бы его узнал.

– Самьюэл Уолфрам? – осведомился он, подходя к нему ближе.

– Да. А вы кто?

– Я Дуэйн Парсонс, а Джош в машине – там, сзади… думаю, вы следили за новостями…

Мужчина чуть отпрянул и глянул на старенький «Бьюик» Дуэйна, где, уткнувшись лбом в стекло, сидел Джош.

– Откуда же вы прибыли? Прямиком из Нью-Йорка? Я узнал обо всем только сегодня утром – жена позвонила мне на работу!

– Послушайте, дайте мне всего лишь минуту, я все объясню, и вы сразу поймете, у меня просто не было выхода…

– Не было выхода? И поэтому вы похитили Джоша у матери? Но зачем было тащить его сюда – это же безрассудно! По крайней мере, с ним все хорошо?

– Да, все хорошо, мистер Уолфрам, и я отмахал не одну сотню чертовых километров только потому, что вы единственный, кто может помочь вашему сыну, ведь оставаться с Сибил для него небезопасно…

– Небезопасно? Отчего же оставаться с ней для него небезопасно? И с какой стати я должен вам верить?

Дуэйн, вконец надломленный, кинулся к своей машине и, вернувшись вместе с Джошем, предъявил малыша его родному отцу, потом стянул с него майчонку и при свете дня выставил напоказ сплошные кровоподтеки, четко выделявшиеся на его хрупком тельце. Джош, не понимая, что происходит, выронил плюшевого кролика и расплакался.

Потрясенный до глубины души, Самьюэл опустился перед сынишкой на колени и робко запустил руку ему в волосы.

– Я же не знал… клянусь, я ничего не знал…

Он прижал малыша к себе. Джош не шелохнулся. Дуэйн спросил, узнал ли он родного сына.

– Я ничего не мог поделать, а если бы отвел его в центр детской помощи или в любую больницу, Сибил в тот же день забрала бы его обратно…

Самьюэл встал с колен, держа сынишку на руках.

– Ладно, сейчас мы втроем пройдем в дом и все обсудим, хорошо?

– Хорошо, – ответил Дуэйн и, подобрав плюшевого кролика, пошел следом за ними по дорожке к дому.

Ему хотелось убедиться, что малыш попал в добрые руки.

Они сели в просторной, строго убранной гостиной в бежевых тонах, – две ее стены целиком занимали книги, еще одна, остекленная, выходила в тенистый сад.

– Как вы меня нашли? Сомневаюсь, что мои координаты дала Сибил…

– Ну да, так и есть, раз или два она говорила про вас, я знал – после развода вы переехали в Чикаго, так что оставалось только найти ваш адрес по Интернету.

– Да-да, понятно, – проговорил Самьюэл, поворачиваясь к Джошу, который смирно сидел рядышком. – Если мне не изменяет память, мы с ним не виделись два с лишним года. Сибил уж постаралась, чтобы я не смог взять его к себе на летние каникулы в прошлом году, я не раз пытался узнать, как там Джош, а она все говорила – он, мол, спит или гуляет с нянькой… А потом прошло время, я, так уж вышло, с головой ушел в работу, ну и…

– Я вас ни в чем не виню.

– Понимаю. Вот только я никак не могу взять в толк, когда успел ослепнуть, ведь было же ясно – творится неладное… Как бы там ни было, я завтра же позвоню адвокату, и он скажет, что делать… А еще запишусь на прием к врачу – пусть посмотрит Джоша, да и детскому психологу не мешало бы его показать. Так будет легче с нею судиться. Не может быть и речи, чтобы мой сын вернулся к этой психопатке… И давно она его так колотит – знаете?

– Нет… Узнал только четыре месяца назад…

По глазам Самьюэла Дуэйн понял, что тот хочет его о чем-то спросить, но не решается.

Как он с ней сошелся и что именно их связывало?..

– Во всяком случае, если я могу вам чем-то помочь, скажите прямо. После всего, что вы сделали для моего сынишки, для меня это сущий пустяк. Я постараюсь, чтобы ваша роль во всей этой истории прояснилась раз и навсегда, а когда будет установлено, что к чему, все обвинения Сибил пойдут прахом. Если необходимо, мой адвокат защитит и вас. Отныне скрываться придется ей, уж вы мне поверьте…

Самьюэл протянул ему визитную карточку, и Дуэйн убрал ее в бумажник.

– Если угодно, можете здесь переночевать. Вот-вот вернется моя жена – она с дочкой пошла на ярмарку, – и мы все вместе пообедаем.

– С вашей дочкой? Сколько же ей?

– Полтора годика. Да уж, такое и представить себе трудно, ведь Джош увидится с ней в первый раз.

Со своей сестренкой.

– Благодарю за предложение, но, наверно, откажусь. Теперь дело за вами, не так ли?

Самьюэл согласился, искренне и решительно, – и Дуэйн успокоился.

– Теперь ты останешься со своим папой, ладно? – сказал он, присев на корточки перед малышом. – Здесь будет хорошо, а я скоро приеду тебя проведать, обещаю…

– Ладно, – проговорил Джош, прижимая к себе плюшевого кролика.

– Ты уж… это… приглядывай за кроликом, теперь он твой. Потом, я узнал, что у тебя есть маленькая сестренка, понимаешь? Она вот-вот будет, и ты станешь ей старшим братом!

Тут Джош кинулся в его объятия. Дуэйн, немного смутившись, какое-то время прижимал малыша к себе, силясь совладать с волнением, потом поцеловал его в лобик, поднялся, пожал Самьюэлу руку и направился к двери.

Не смея оглянуться.

И каждый шаг в сторону от дома отдавался в его теле, как удар кинжала.

Дуэйн сел за руль и, лишь когда тронулся, заметил, что Самьюэл стоит на крыльце с Джошем на руках, и они оба машут ему на прощание. Он тоже им помахал – Самьюэл скрылся в доме вместе с сынишкой.

С Джошем, которого он, быть может, больше никогда не увидит. С Джошем, который со временем все забудет… и его забудет.

Но таков уж порядок вещей. Он и не надеялся, что может быть по-другому.

Поначалу Дуэйн ехал, куда глаза глядят, потом выбрался из Чикаго, держа на восток. Но сворачивать на ту же дорогу, по которой он приехал, ему не хотелось, как не хотелось и поворачивать в другую сторону – до поры до времени.

Пока он ехал по 88-й дороге, мало-помалу стемнело. Вокруг повсюду простирались бескрайние равнины Иллинойса. В сумеречном небе тучи собирались в огромные сгустки, похожие на громадные, подернутые сажей клочья хлопка. Дуэйн включил радио и стал слушать новости, следя за уходящей вдаль лентой дороги.

И что теперь? Что делать? Уехав из Нью-Йорка, Дуэйн на самом деле и не думал о будущем – когда в одно прекрасное мгновение он снова останется один-одинешенек. Он успокаивал себя тем, что у него хватит денег, чтобы продержаться какое-то время и подождать, пока вокруг отца Джоша все не уляжется. Но он, как ни крути, все равно не мог вечно колесить по дорогам, хотя самая мысль о том, чтобы вернуться в Нью-Йорк, вызывала у него тошноту; и не только потому, что его могли обвинить в похищении ребенка и снова отправить в тюрьму, – он надеялся, что все обвинения с него непременно снимут, если отец Джоша сдержит слово, – а потому, что ему претило возвращаться в свою ужасную, беспросветно мрачную жизнь, в квартирку в Куинсе, где он коротал большую часть времени, замкнувшись в четырех стенах и все больше опасаясь высунуть нос наружу; в эту самую жизнь, которая неумолимо шла под откос сквозь кромешную тьму, не считая редких просветов, отчего он приходил в полное отчаяние, подобно тому, как отчаивается пловец, вынырнувший на поверхность после долгого пребывания под водой и вынужденный нырять снова.

Но это была его жизнь – другой у него не было.

Возвращаться к Мэри Бет он не решился. Знал – никакого толку от этого не будет. Тогда он вспомнил про Бена. Единственного человека, которому он действительно хотел излить душу – прямо сейчас.

Найти телефон, позвонить, все ему объяснить и постараться его выслушать.

Дорожный знак указывал, что через двадцать километров будет город Дэвенпорт. Сгорая от нетерпения, Дуэйн прибавил газу.

И в голове у него созревала мысль – безрассудная и вместе с тем вполне очевидная. Вместо того чтобы звонить, он решил податься прямиком на запад – и застать его в Сан-Франциско. В конце концов, что ему теперь мешает? Снова оставшись в одиночестве, свободный, ни с чем и ни с кем не связанный, он мог только одно – гнать вперед, не останавливаясь… К тому же Бен, ясное дело, примет его с распростертыми объятиями, тем более что он уже звал его к себе, когда они последний раз говорили по телефону.

Дуэйн сверился с маршрутом, который предстояло преодолеть до Калифорнии. Около трех тысяч километров, или четыре дня безостановочной езды через пять штатов, – то бишь двойное расстояние в сравнении с тем, которое он уже одолел.

На мгновение он приуныл. Но только на мгновение. Сейчас, когда он уже дал полный вперед, включать заднюю было просто немыслимо. А приехав на место, он сядет на берегу океана и там, греясь на песочке, возможно, решит, что делать со своей скотской жизнью.

Через пару часов Дуэйн остановился в небольшом городке Ньютон, в Айове, и, пройдя через автостоянку, где припарковался, пришел в изумление: оглядывая поблекшие домишки вокруг, он вдруг поймал себя на мысли, что попал в другой мир, распахнувшийся перед ним в сотнях световых лет от того мира, где он прожил всю жизнь, и вместе с тем возникший чуть ближе к тому месту, куда он держал путь.

В поисках гостиницы, где можно переночевать, он двинулся по широкой, обсаженной деревьями улице, и тут увидел: на тротуаре лежит человек, а двое полицейских в форме пытаются его поднять. Дуэйн встретился взглядом с тем, что помоложе, – в его глазах читались недовольство и отвращение. А рядом мигали синеватые проблесковые огни на крыше полицейской машины – они отбрасывали отсветы на фасады стоящих поблизости зданий, в точности как оно было в тот вечер, тринадцать лет назад, когда они с Деннисом вышли на крыльцо их дома, гадая, откуда взялись эти громоподобные голоса… как в тот самый вечер, когда все вдруг резко изменилось.

У верхнего края лестницы переминался с ноги на ногу отец – он не сводил глаз с полицейских, укрывавшихся вдесятером за машинами, которые остановились прямо посреди дороги.

Вооруженные. Готовые открыть огонь.

Сперва Дуэйн не поверил своим глазам. Как в кино про гангстеров.

Услышав, как они подходят сзади, отец резко обернулся – его багровое от гнева лицо вмиг преобразилось. Дуэйн только тогда заметил, что в руках у отца была винтовка, нацеленная на полицейских, – та самая, которая завораживала его всякий раз, когда он заглядывал в оружейный чулан.

И тогда он понял – их жизнь уже никогда не будет прежней.

Отец встал перед ними на колени и стал объяснять, что он сделал что-то плохое, что ему предстоит уехать – очень надолго и что они оба должны слушаться маму: ведь это самое главное. А еще он взял с Дуэйна слово, что тот всегда будет защищать своего братишку, что бы там ни случилось.

Вслед за этим Уильям Парсонс опустил винтовку на дощатое крыльцо и обнял их крепко-крепко. Потом встал с колен и, сложив руки за голову, пошел вниз по лестнице, так и не оглянувшись ни разу на двух своих сыновей.

На него накинулись трое или четверо полицейских – они повалили его на землю и защелкнули на запястьях наручники, а потом запихнули в одну из своих машин. Кто-то из полицейских, как только положение снова стало под контролем, поднялся на крыльцо за винтовкой и велел Дуэйну с Деннисом возвращаться в дом – к матери, которая наблюдала за происходящим из-за шторы в гостиной.

Но они оба даже не шелохнулись – будто не слышали этого властного дядьку в форме, который вызывал у них только ярость… а через несколько минут на улице все стихло, если не считать воя удалявшихся сирен и приглушенного гомона кучки соседей, высыпавших из своих нор поглазеть, чем закончился этот переполох.

Деннис, расплакавшись, все глядел в ту сторону, куда укатили машины, укравшие у них папу.

А Дуэйн, стоя рядом, поднял глаза к небу – словно хотел увидеть свет звезд, которых там не было.

Потом, вспомнив свое обещание, он крепко стиснул ручонку братишки и повел его в дом.

Клер

А вы знаете про буку,

буку, бу-бу-буку?

У него огромные жуткие глазищи,

Пасть, что прорва, и громадные зубищи…

Они зашевелились.

Теперь Клер знала это наверняка и не сводила с них глаз, боясь, что они исчезнут во тьме и она уже не сможет их разглядеть как следует: два тусклых кружка и блестящие коврики в глубине сада – там, где тени были более плотные и как будто стекали с деревьев, точно густая жидкость.

Чувствуя онемение в ноге, она уперлась рукой в стекло и села поудобнее в приставленном к окну маленьком креслице, которое скрипнуло под ней. Часы у нее за спиной пробили одиннадцать вечера. Ей показалось, что кружки пропали, но потом они появились снова, правда, уже не такие четкие – будто смазанные. Конечно, это пустяки, но нервозность притупляла разум и порождала всякие навязчивые мысли. В таком состоянии она могла подолгу простаивать перед краном, чтобы удостовериться, что он закрыт наглухо.

Завтра утром она выйдет в сад и обнаружит, что это была всего лишь пара камешков – кругляшей, посверкивающих ярче других, так же вкрапленных в каменную ограду.

И только-то.

Минуло уже две недели с тех пор, как Клер Милле приехала в Мандерли, внушительных размеров трехэтажный дом, расположенный в двух десятках километров от Аннеси. Ее дед дал ему такое название в честь «Ребекки»[12], Дафны дю Морье. Мандерли и впрямь слыл домом, где, согласно домыслам иных впечатлительных странников, водилось привидение.

Она только-только закончила магистратуру по психологии в Сорбонне[13] и после нескольких лет упорной учебы почувствовала, что ей просто необходимо отдохнуть – провести какое-то время в полном уединении. Никто не знал, куда она отправилась, к тому же она решила как можно реже отвечать на звонки мобильного телефона, припрятанного в чемодане.

Клер провела в Мандерли большую часть своего детства вместе со своей матушкой – Элизабет, пока однажды, накануне ее семилетия, та вдруг не исчезла при так и не выясненных до сих пор обстоятельствах.

Кроме двух-трех стареньких фотографий, с которыми она никогда не расставалась, Клер хранила лишь кое-какие воспоминания о матушке – редкие смутные впечатления, цепкие подробности: запах ее духов, тусклый цвет глаз, песня Джоан Баэз[14], которую она напевала ей на сон грядущий, нежный голос и прикосновение рук к ее лбу…

И неподвластные времени мгновения – неизгладимые минуты, как в тот раз, когда ей было лет пять или шесть и она, сидя на заднем сиденье машины, прижималась головой к животу этой женщины с темными волосами и такими длинными, что их кончики щекотали ей лицо. Клер не помнила ни водителя, ни место, куда они ехали, – только ночную духоту и электрические фонари, освещавшие город, который проплывал у нее над головой, да тени, переплетавшиеся в причудливые пляшущие узоры на внутренней стороне крыши машины. Но особенно запомнился ей голос матушки, когда та разговаривала с водителем: он отдавался в ее животе, к которому она прильнула детским ухом, согретая исходившим от тела матери теплом… – и тогда ей было так сладостно-спокойно, что она, думая только о ней, была готова уснуть, убаюкиваемая чарующими вибрациями сипловатого голоса, проникавшего в самую глубину ее сознания.

Нет, она не могла ее бросить. За объяснениями тетки, быть может, скрывалась история, которую не пристало рассказывать детям, – невыносимо жуткая история, в которую она, тем не менее, была готова поверить: ведь никакая правда, какой бы горькой она ни была, не могла перечеркнуть любовь, которую дарила ей матушка.

Так ничего и не узнав о ее исчезновении, Клер в глубине души надеялась, что, вернувшись через столько лет в Мандерли, она наконец сможет получить хотя бы частичный ответ на мучивший ее вопрос.

Немного пообжившись в Мандерли, она начала мало-помалу вспоминать: большую деревянную лестницу, ведущую на верхние этажи, меблировку в гостиной, красно-белый кафель на полу в кухне; а еще – мятный запах, исходивший от кустистой травы вокруг хозяйственной пристройки и напомнивший ей тягостную духоту летних вечеров… облепивших листья мяты и переливавшихся всеми цветами радуги букашек, на которых она забавы ради брызгала водой, заставляя их покинуть свои насиженные места.

Клер охватило странное ощущение, когда она ступила на ковер в бывшей своей детской, выходившей окнами в залитый солнцем сад, сплошь засаженный роскошными цветниками. Она вспомнила обои с фигурками африканских животных и кукол в громадном красном сундуке. Пятнадцать лет назад, перед отъездом в Париж, ей разрешили взять лишь самую малость своих вещей – и вот теперь все это терпеливо дожидалось ее в застывшей обстановке детской, будто презревшей время.

Клер расположилась в небольшой, скромно обставленной комнате третьего этажа, где пахло вощеным деревом. Это было единственное место в доме, где она чувствовала себя достаточно уютно и могла спать спокойно.

Первые ночи в Мандерли оказались для нее мучительными – отчасти из-за стоявшей вокруг тишины и стойкого впечатления, что в радиусе нескольких километров нет ни одной живой души. В Париже, лежа на диване, Клер привыкла слышать неумолчный шум города за окном. И перед тем, как она отходила ко сну, это всегда вселяло в нее ощущение жизни, не прекращавшейся и ночью; знакомый шум машин, людей, идущих по тротуару, дробный стук дождя по крышам или отдаленный гул надземного метро – этот мир продолжал вращаться все время, пока она спала, и всегда встречал ее, когда она просыпалась.

Не покидая своего наблюдательного поста у окна в кабинете, Клер зажгла лампу под красным абажуром, стоявшую на маленьком столике черешневого дерева. Вот-вот подъедет Люка. Поначалу Клер сидела у окна, высматривая только его. И ожидание раздражало ее. Он позвонил ей полчаса назад – предупредил, что заправится бензином и подъедет.

Полчаса назад. Неужели так давно?

С Люка она встретилась неделю назад – их познакомила Ванесса Лекуантр, пухленькая брюнеточка, с которой она познакомилась, когда каталась на велосипеде по окрестному лесу. В тот день Ванесса была со своим младшим братом Дамьеном, и очень скоро они прониклись взаимной симпатией за мороженым и чашечкой кофе в маленькой здешней кофейне. Клер рассказала, что привело ее в эти места, и Ванесса премного удивилась, потому как прожила здесь всю жизнь и уже не чаяла поскорее перебраться в Париж. Сблизились они быстро, что поразило и вместе с тем обрадовало Клер, поскольку прежде ей никак не удавалось сойтись со сверстницами.

Люка дружил с приятелем Ванессы. Он был на год старше Клер и учился на третьем курсе исторического факультета университета Монпелье. Он приехал на лето к своим родителям, проживавшим в Аннеси, и подрабатывал в небольшом местном театре, который держал его родной дядя.

Вспомнив об этом, она подумала, что, кажется, первый раз в жизни решилась подпустить парня так близко к своему сердцу.

У нее перед глазами промелькнула тень – Клер вздрогнула. За окном стоял Люка. В лунном свете его квадратное лицо проглядывало не полностью – высвечивались только рот и подбородок. Клер смутилась. Еще мгновение назад ей показалось, что она видела кого-то другого, с чертами знакомыми и вместе с тем давно позабытыми…

Она открыла окно, приглашая его войти, ну совсем как девчонка, тайно впускающая возлюбленного в спальню.

Они лежали в гостиной на стареньком матерчатом диване, прижавшись друг к другу. Стараясь успокоиться, Клер закрыла глаза, а Люка целовал ей шею и нежно поглаживал бедра. Не догадываясь о ее тревогах, он стянул с себя тенниску и швырнул ее на пол, потом расстегнул левой рукой джинсы и спустил их до колен. Оставшись только в трусах, он снова лег рядом с нею, и от теплого прикосновения его тела ей показалось, что она чувствует, как у него под кожей пульсирует кровь.

Все будет хорошо. Он ее не оставит, и она пойдет за ним куда угодно.

Она старалась не думать об охватившем его возбуждении, которое чувствовала животом, и о том, с какой ловкостью он расстегивал ее бюстгальтер под чуть слышные причмокивания, с какими он целовал ей грудь. Люка провел ладонями по ее рукам, крепко стиснул запястья и прижал их к дивану, как бы желая ее обездвижить, а потом стал водить языком по ее упругой, подернутой дрожью коже, словно рисуя маленькие круги. Клер открыла глаза и увидела, как он прижался ртом к ее животу, – увидела его белые, будто сверкающие зубы.

Готовые укусить.

Она распрямилась, да так, что едва не хватила его коленом по лицу. Люка от изумления даже не шелохнулся – лежал с несколько ошарашенным видом, как если бы ему отвесили пощечину.

– Прости, Люка, – сказала она, снова застегивая блузку. – Я что-то не в форме, но ты тут ни при чем. Потом, Дамьен спит там, наверху, – я стесняюсь…

– Ты оставила Дамьена на ночь? У себя?

Он поднялся и натянул тенниску.

– Да, он спит в моей бывшей комнате на втором этаже, а перед приездом родителей Ванесса его заберет. Все решилось в последнюю минуту, ей хотелось остаться дома наедине с Рафаэлем, чтобы рядом не было Дамьена. А впрочем, он классный паренек, да и потом, здесь еще хоть кто-то есть. В этом доме слишком давно не было детей…

Клер подошла к Люка, прикоснулась руками к его груди, привстала на цыпочки и поцеловала его в губы.

Парень, оставаясь невозмутимым, не ответил на ее поцелуй.

– Ладно, поздновато уже – пора отчаливать. А завтра вечерком я тебе позвоню, договорились?

Ошарашенная столь холодным обхождением, какого прежде он никогда ей не выказывал, Клер обвела его взглядом, и только.

Как же ей не хотелось, чтобы он уезжал, тем более вот так…

Прежде чем она успела проронить хоть слово, зазвонил телефон.

Она схватила его, удивляясь, что ей звонят в такой час по домашнему телефону, а не по мобильному. Этого номера ни у кого не было. К тому же она даже не знала, что линия все еще работает.

– Алло?

На другом конце провода слышалось лишь тихое потрескивание.

– Алло? – с легким раздражением переспросила она.

Улучив минуту, Люка подхватил куртку, двинулся к выходу и открыл дверь – между тем на другом конце провода повесили трубку.

Так и не сказав ни слова, он скрылся во тьме, опустившейся на окрестности. А Клер какое-то время стояла недвижно с телефонной трубкой в руке, неотрывно глядя в пустоту, потом положила ее и кинулась за ним вдогонку.

На крыльце не было ни души, равно как в саду и на гравийной дорожке, ведущей к воротам, – Люка словно растворился в густом мраке.

Босая, она шла по каменным плиткам и прислушивалась – но его старенький «Пежо 406» не издавал ни единого звука. Должно быть, он припарковался на обочине дороги, хотя, подумав об этом, она так и не поняла – зачем. Клер ступила в зону, куда уже не доставал свет фонарей, и осмотрелась вокруг, ожидая, что парень сейчас с криком выскочит из темноты, чтобы ее напугать.

Но ничего такого не случилось. Люка и впрямь уехал.

У нее над головой промелькнула черная птичка – она пролетела так низко, что едва не ударилась в окно второго этажа.

Клер вернулась в дом, заперла дверь на ключ и зажгла фонари в саду.

В кухне, выходившей окнами на другую сторону сада, она достала из холодильника остатки цыпленка и рисового салата.

Ее подмывало позвонить ему, извиниться за свое поведение и сказать то, что он хотел услышать, – может, тогда он вернется и снова ее обнимет. Ведь она сама уговорила его по телефону приехать сегодня вечером, хотя прекрасно знала, что завтра утром ему рано вставать: он должен был отвезти мать в Лион. Теперь он точно посчитает ее «динамщицей», жалкой, бестолковой девчонкой, которая сама не знает, чего хочет. Он наверняка забудет ее в объятиях какой-нибудь девицы из тех, что так и вились вокруг него.

Но в таком случае он ничуть не лучше других парней.

Стараясь выбросить из головы все эти мысли, она отщипнула и проглотила несколько кусочков белого мяса цыпленка, даже не подумав разогреть его в микроволновке.

На журнальном столике лежала ее магистерская диссертация. Главной темой была история, которая очень заинтересовала Клер в подростковом возрасте, – она произошла в конце 1970-х годов в Канзасе: речь шла о трагической гибели Джорджа и Лоретты Грир при пожаре в их собственном доме, а устроил пожар Дэрил Грир, их же собственный сын – ему тогда было лет семнадцать, – которого потом подозревали в изнасиловании и убийстве нескольких девушек и который загадочным образом исчез, как в воду канул, несмотря на то что на него организовали преследование сразу в нескольких штатах Среднего Запада.

Чтобы лучше понять его натуру, Клер собрала показания бывших одноклассников и учителей Дэрила Грира, и те почти единодушно отзывались о нем как о юноше замкнутом и малообщительном. Однако, по некоторым свидетельствам, в последние месяцы обучения в школе он вдруг резко изменился и стал проявлять небывалую жестокость в отношении кое-кого из своих однокашников. Клер отыскала пару фотографий Дэрила Грира на специальном сайте, посвященном серийным убийцам: на одной он сидел за садовым столиком со стаканом лимонада в руке, а на другой – стоял лицом к своему дому с пшеничным колоском во рту и в сверкающих на солнце очках.

Поначалу ей хотелось разобраться, что именно могло его толкнуть на подобные злодеяния. По слухам, отец Дэрила, занимавшийся фермерским хозяйством, сызмальства бил сына, – но даже если так, это объясняло далеко не все. Ведь далеко не все дети, которых бьют родители, потом решаются сжечь их живьем.

В статье, опубликованной в одной из местных газет в августе 1979 года, Говард Миллз, психиатр из Денвера, объяснял, что порочные наклонности Грира со временем становились все более неуправляемыми и что он, несомненно, и дальше будет совершать ужасные злодеяния, покуда, в конце концов, его не задержат силы правопорядка.

Но все вышло в точности наоборот. В том-то и заключалась суть проблемы, и на этом Клер, собственно, и строила работу над своей диссертацией. Если психиатр был прав, почему же после нескольких кровавых недель никто больше не слышал о Дэриле? Почему его не обвиняли во многих других преступлениях? Если бы с ним случилось что-то серьезное, если бы он покончил с собой или погиб при несчастном случае, по крайней мере, обнаружили бы его тело… Тогда, быть может, вопреки предсказаниям Говарда Миллза, ему все-таки удалось усмирить свои порочные наклонности? Может, он изменил личность? Может, зажил обычной жизнью и все его забыли? Только возможно ли такое?

Эти вопросы не давали ей покоя ни на минуту, и в глубине души она надеялась найти на них ответы до того, как представит диссертацию к защите.

Быть может, Дэрил Грир по-прежнему живет себе, поживает где-нибудь в Штатах и никто из окружающих даже не подозревает, кто он такой на самом деле и что из жестокого мальчишки он со временем превратился в своего рода легенду, которую передают из уст в уста в некоторых уголках на Среднем Западе и которой иные родители стращают своих чересчур строптивых чад, чтобы призвать их к порядку.

Будь умницей, не то Дэрил Грир заберется ночью к тебе в окошко и утащит тебя с собой.

Помимо основной темы, Клер проявляла интерес и к супругам Грир, поскольку ей хотелось понять, догадывались ли они о том, что творилось в голове их сына; была ли у них возможность уберечь его от падения; и стало ли им известно в то роковое мгновение, кто поджег дом, заперев их там в ловушку, – тот самый дом, развалины которого она видела на фотографиях и который затерялся среди пшеничных полей так же, как Мандерли среди леса.

Прошлым летом, отправившись вместе со своей теткой в Нью-Йорк, она воспользовалась возможностью и встретилась с Маршаллом Роувом, двоюродным братом Дэрила и единственным сыном Эдны Роув, старшей сестры Лоретты. К счастью, Клер удалось разыскать его по Интернету, и она начала переписываться с ним по электронной почте, а потом села в самолет. Маршалл Роув жил в южной части Манхэттена и работал в штаб-квартире Организации Объединенных Наций. Они встретились в баре рядом с Сохо[15], в то время как ее тетушка отправилась на конференцию по проблемам потепления климата. Маршалл, крупный загорелый малый лет пятидесяти, первым делом взял с нее слово, что она не будет упоминать его имя в своем расследовании, после чего, хлебнув пива, он немного расслабился и рассказал ей все, что помнил про Дэрила, – в частности, про последние выходные, которые они провели с ним, когда он, Маршалл, приезжал вместе со своей матерью к Грирам в Эмпозию за восемь месяцев до трагедии. И уже тогда, общаясь с двоюродным братом, он довольно скоро почувствовал себя не в своей тарелке. Что-то в его характере пугало его, но что именно, он не знал, и со временем страхи его только усугублялись. Во всяком случае, Дэрил даже не стремился дружить с кем бы то ни было и всегда держался особняком. Он взрывался по каждому пустяку… держал трупик летучей мыши в формалине у себя на полке. Маршалл поведал ей и том, как однажды, когда они раздевались перед сном, он заметил у него на предплечье огромный синяк, а когда полюбопытствовал, откуда это, Дэрил ответил только, что набил его, когда неловко упал во время бейсбольного матча, и тут же выключил свет. Маршалл понятия не имел, что Джордж бил сына, как уверяли некоторые, Лоретта никогда не делилась своими горестями с сестрой, хотя та неоднократно пыталась ей помочь – вывезти куда-нибудь на отдых, чтобы вырвать из обстановки, которая, по ее словам, отравляла ей жизнь. Эдна Роув так и не смогла проникнуться симпатией к Джорджу, человеку грубому и жестокому, который сделал все возможное, чтобы разлучить сестер. Эдна жила все там же – в пригороде Сент-Луиса, одна в большом доме. По воскресеньям Маршалл звонил ей – справлялся о ее здоровье.

Записывая его рассказ, Клер спросила, может ли он свести ее со старшей сестрой Дэрила – Мэдди, но он сухо ответил, что давно с нею не общается и что, узнав, кто такая Клер, она категорически откажется давать ей какое-либо интервью, тем более что она не виделась с младшим братом с 1972 года – с тех пор, как покинула семейную ферму.

В довершение Клер попыталась узнать, мог ли, по его мнению, Дэрил остаться в живых, на что Маршалл ответил совершенно четко – нет: тем же летом он наверняка наткнулся на кого-то покрепче – и его труп, должно быть, уже давно сгнил на каком-нибудь пустыре, вдали от человеческих глаз.

Так-то оно лучше.

Перед тем как уйти, Маршалл полюбопытствовал, что заставило такую красивую девушку заниматься столь гнусной историей.

Клер не нашлась, что ответить.

Иной раз она и сама спрашивала себя об этом.

Над головой у нее послышался приглушенный шум, оторвавший ее от воспоминаний, – он раздался в комнате, где спал Дамьен.

Когда она вошла, он лежал на кровати, скрючившись. Окно было наполовину открыто, белые шторы шевелились на сквозняке. Клер, босая, подошла к окну и затворила его. На ковре, под окном, лежал расколовшийся пополам цветочный горшок, а вокруг него валялись комочки земли.

Дамьен не сводил с нее глаз. Клер положила руку ему на лоб.

– Что случилось, Дамьен? Это ты открыл окно?

– Нет, не я, – прошептал он.

– Ладно, ложись, уже поздно. Давай-ка спи, не то завтра утром будешь разбитый.

Она снова уложила его и прикрыла ему плечи толстым одеялом, но он засучил ногами и сбросил одеяло. Тогда Клер схватила его за руки.

– Нет, не надо, он снова придет! – с нескрываемым страхом вскричал он.

Какое-то время Клер стояла неподвижно, нависнув над ним, а потом отпустила и присела на край кровати.

– Кто еще? Кто придет?

– Ну ты же знаешь… бука.

Она невольно вздрогнула, но тут же собралась с духом, чтобы скрыть волнение.

– Ты уже взрослый мальчик, тебе скоро двенадцать, в твоем возрасте не пристало верить во всякое такое…

– Нет! Он существует! И как только ты уйдешь, он придет опять!

– Ну хорошо, послушай, я оставлю дверь открытой и включу в коридоре свет, идет? Тебе здесь нечего бояться, уж поверь.

– Ладно, – проговорил Дамьен, снова укладываясь в постель.

Клер укутала его одеялом и поцеловала в щеку.

– И все-таки, может, заглянешь под кровать – проверишь?

– Ладно, как скажешь, – вздохнув, ответила она, – а потом ты прикусишь язычок на всю ночь, понял?

– Да, понял.

Она опустилась на колени, едва сдерживая возглас недоумения. Под кроватью было пусто – только чернильный мрак, казавшийся бесконечным, как будто скрывавший призрачную грань в другое измерение, готовое выйти за свои сумрачные пределы. Охваченная любопытством, Клер прищурилась – но рассмотреть ничего не смогла, хотя почувствовала, как лицо ей обдало холодком. Потом она пригляделась и, к своему облегчению, разглядела в слабых отсветах ночничка здоровенный железный чемодан, две-три книги и хлопья застоявшейся, будто вросшей в ковер пыли.

Она утерла лоб ладонью. Глаза у Дамьена были закрыты – казалось, он уже засыпал.

Ей вдруг захотелось схватить мальчонку и как следует встряхнуть, чтобы у него голова слетела с плеч.

В глубине коридора располагалась дверь в бывшую комнату матери – единственное помещение в доме, навсегда запертое на ключ. Клер все утро пыталась отпереть ее самыми разными способами, потом позвонила месье Дюпре, сторожу имения, – узнать, есть ли у него запасной ключ. Сторож, обретавшийся в другом конце парка, служил ее семье уже больше трех десятков лет, – это он позвонил тетке Клер в тот день, когда исчезла ее мать, и срочно вызвал ее из Парижа, чтобы и она присоединилась к поискам. Но про ключ он ничего не знал. Сказал только, что ключа от той комнаты у него отродясь не было и что, если ему не изменяет память, она всегда была заперта. Таким образом, во всем доме оставалось одно-единственное место, куда ей так и не удалось проникнуть, – и Клер подумывала на следующей неделе вызвать слесаря, чтобы с его помощью наконец открыть тайну той комнаты.

Быть может, она в конце концов обнаружит там вещи, когда-то принадлежавшие матери. С тех пор как Клер обосновалась в Мандерли, она не нашла никаких следов матери – ни одной ее фотографии, ни одной личной вещицы. Она знала, что мать прожила в этом доме довольно долго, что она выросла здесь и здесь же воспитывала дочь. Однако складывалось такое впечатление, что все следы ее пребывания в этих стенах были тщательно стерты, словно после ее физического исчезновения кому-то захотелось уничтожить и связанные с нею воспоминания – все-все.

В ванной, на том же этаже, она открыла кран и плеснула себе на лицо холодной воды, потом посмотрелась в зеркало над раковиной и увидела в неоновом свете круги под глазами у своего отражения. Откровения Дамьена, в спальне, хлестнули ее, точно кнутом. Клер вспомнила свой детский кошмар – как она бежала по коридору, которому, казалось, не будет конца, и за нею гналось громадное чудище, пытавшееся сцапать ее и сожрать.

Даже став постарше, она не ложилась спать, не обложив кровать кучей всяких вещиц, безмолвных разноцветных хранителей, готовых сторожить ее сон и защищать от чудища, затаившегося в тени стенных шкафов или под кроватью. А еще она взяла себе в привычку кутаться в простыни – заворачиваться в своего рода кокон, оставляя открытым только нос, чтобы дышать, и частенько, проснувшись среди ночи, она чувствовала, что во тьме, совсем рядом, кто-то есть, однако она не смела и пальцем пошевелить, не то что потянуться и включить ночник, потому как боялась, что чудище схватит ее за руку.

Вывернет ее, сломает и сожрет.

Когда случалось такое, она засыпала, скованная ужасом, – и резко распахивала глаза только утром, когда ее комната мало-помалу согревалась светом нового дня и ей снова дышалось легко и свободно.

Но теперь она была уже далеко не ребенок. Перед тем как спуститься в гостиную, она вернулась в свою комнату, расположенную на верхнем этаже, достала мобильный телефон и проверила, не оставила ли тетушка, которая уже должна была вернуться из Египта, сообщения и не просила ли перезвонить ей как можно скорее. Месье Дюпре, само собой, предупредил тетушку о ее приезде, и Клер заранее знала, что́ скажут ей по телефону, когда она возьмет трубку. Слово в слово.

Почувствовав легкую головную боль, Клер решила перезвонить ей позже – и сунула мобильник в карман джинсов. Ночь обещала быть долгой. Отправиться спать у нее не было ни малейшего желания – по крайней мере, до тех пор, пока к ней снова не вернется душевный покой. Пройдя в гостиную, Клер направилась к книжным стеллажам, где хранились в основном энциклопедии и труды по истории. И достала книгу в кожаном переплете, показавшуюся ей очень знакомой, в отличие от остальных. То был сборник сказок с обшитой красной тканью обложкой, на которой, посередине, была нарисована деревянная избушка на опушке зимнего леса. Открыв сборник, Клер заметила на форзаце свое имя, выведенное корявыми буквами. Она вспомнила: это была ее собственная книга, и в ней содержались сказки, которые буквально зачаровывали и вместе с тем пугали всех детишек. «Кот в сапогах»[16], «Красная Шапочка»[17], «Гензель и Гретель»[18]…

Клер пролистала несколько страниц, и тут ее внимание привлек рисунок, на котором был изображен кричащий мальчик, свернувшийся калачиком на кровати. А из-под кроватной темноты тянулись крючковатые руки, готовые схватить его за ноги.

Бука.

Дамьен, верно, наткнулся на книгу этим вечером.

Только и всего.

Клер положила книгу на журнальный столик, оглянулась на окно – и вздрогнула: ей показалось, будто снаружи, за стеклом, промелькнуло что-то белое. Не сводя глаз с окна, она сдвинулась к камину и схватила кочергу.

Снаружи не было видно ни души – только освещенный уголок сада. О том, чтобы подойти поближе к окну, не могло быть и речи.

Что, если это Люка? Решил потехи ради ее напугать?

Может, он и разбудил Дамьена, пытаясь влезть в окно… Но в таком случае неужели он решил вскарабкаться по стене на такую высотищу? Неужели смог? Клер было схватилась за телефон, собираясь ему позвонить, но тут же передумала. Если это не он, то будет держать ее за сумасшедшую или посчитает, что с ее стороны это хитрая уловка – отчаянная попытка его вернуть.

Тогда, наверное, кто-то другой – при мысли об этом у нее ком к горлу подступил.

Чужак.

Тут она вспомнила про два кружка, которые заметила, когда ждала Люка в библиотеке, и в ее потрясенном воображении они вдруг превратились в стекляшки очков – очков скрючившегося под деревом человека, чьи стекла поблескивали в отсветах фонарей у входной двери. Человека, затаившегося в ночи и знавшего, что она одна.

Должно быть, он избавился от Люка до того, как тот успел дойти до своей машины. Вот почему она нигде не видела его и не слышала, как он отъехал.

И теперь чужак пытался забраться к ней в дом.

Хотя все двери были заперты, он мог запросто разбить окно. Мог уже проникнуть в дом и поджидать, чтобы наброситься на нее, когда она подойдет поближе.

С другой стороны, в Мандерли мог поселиться какой-нибудь незваный гость, который теперь решил избавиться от настоящей хозяйки дома.

Что, если он-то и обретался в запертой комнате?

Клер почувствовала приступ тошноты. Возникни он перед нею как из-под земли, кочерга не поможет. Скованная страхом, она даже не сможет пошевелить рукой, чтобы защититься.

Впрочем, не следовало поддаваться столь мрачным мыслям – надо было вновь собраться с духом и вспомнить доктора Минар, которая не уставала ей повторять: умейте отличать достоверные факты от мнимых, которые рисует ваше воображение, и не позволяйте фантазиям слишком далеко увлечь вас от действительности. Это Мишель договорилась о встрече с нею после того, как случайно наткнулась на рисунки Клер – те самые, что она прятала под шкафом у себя в комнате: большей частью это были жутковатые картинки, на которых чернявую женщину пожирало громадное чудище. Было трудно себе представить, что подобные картинки мог нарисовать ребенок, тем более маленькая девочка. Доктор Минар как близкая подруга Мишель опекала Клер до тех пор, пока ей не исполнилось двенадцать, но и потом она позванивала ей и справлялась о ее душевном состоянии. Между ними сложились самые добрые отношения – и после каждой консультации у Клер складывалось впечатление, что по крайней мере уж один-то человек точно проявляет к ней неподдельный интерес.

А Мишель, напротив, уделяла ей внимание лишь из чувства долга: она относилась к ней как к младшей сестре и никогда даже не пыталась вести себя по-другому. До того как Клер переехала к ней, она несколько лет жила одна в большой квартире в самом центре VII округа[19]. Клер так и не узнала, были ли у нее с кем-нибудь близкие отношения: ее тетушка, казалось, шарахалась от особей противоположного пола, порой производя впечатление, будто внутри у нее что-то творится и втайне от всех она старается вконец умертвить свою плоть.

Клер не раз пыталась подслушать их разговоры через дверь, будучи уверенной, что они говорят о ней, о ее внезапных переменах настроения, кошмарах и рисунках, до того жутких, что однажды Мишель взяла зажигалку и сожгла их, а пепел выбросила в мусоропровод.

Всего лишь отблеск на стекле, простой оптический эффект, замеченный краем глаза.

Не больше.

Все эти месяцы, проведенные вместе с Дэрилом Гриром, определенно помутили ее разум.

Дамьен мирно спал там, наверху. Люка вернулся к своим родителям и, как обещал, вечером ей позвонит. Потом они, возможно, встретятся. Она пригласит его к себе – и они будут спать вместе.

Да-да, так оно и будет. А все эти ночные страхи останутся всего лишь далекими воспоминаниями.

Клер включила телевизор, думая найти какую-нибудь развлекательную программу – повеселее, и вскоре наткнулась на реалити-шоу, участники которого должны были есть всякие гадости, чтобы заработать сотню-другую евро.

Она поудобнее устроилась на диване и на мгновение закрыла глаза – только на мгновение.

Голая белая нога ребенка, спрыгнувшего с кровати. Под кроватью кромешная тьма. Потом вспышка холодного света; после замедленного взрыва по стенам его комнаты расползалась тень; коридор, ведущий к настежь распахнутой двери, за которой мерцал слабый свет…

Клер проснулась в тот миг, когда что-то ударило в потолок – глухо, но явственнее, чем в первый раз, как будто там, наверху, уронили на пол что-то тяжелое.

И тут вдруг закричал Дамьен. Клер соскочила с дивана и кинулась к лестнице, чуть не поскользнувшись на паркетном полу.

Постель в детской была смята. Огромный комод рухнул на пол и разбился.

А Дамьен исчез. На ковре виднелись огромные следы – они вели к стенному шкафу, расположенному в глубине детской: это был шкаф с белыми деревянными створками, и она боялась его, когда была маленькая, – но там, внутри, чернела пустота, такая же, как под кроватью, куда она заглядывала чуть раньше. Клер окликнула Дамьена и отступила назад, не сводя глаз со шкафа, потом ухватилась за дверную раму и, выбежав в коридор, бросилась к лестнице, чувствуя, как все сильнее кружится голова.

В животе образовался горький ком – он подкатил к горлу, как только она представила себе, что могло случиться с Дамьеном.

Ну почему она ему не поверила? Она не сумела его защитить, а теперь поздно. Но от кого защитить? Клер снова содрогнулась, вспомнив, на что наткнулись ее глаза, – черные следы на полу, следы чудища, вылезшего из-под кровати. Но чудищ не существует, к тому же она не ребенок, да и тетка однажды преподала ей урок, когда она кричала у себя в спальне, отказываясь спать одна.

Но она никогда не кричала среди ночи просто так – а никто из взрослых никак не хотел ее понять.

И вот она обошлась точно так же с Дамьеном.

Клер сбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки и стараясь не упасть, чтобы не расшибить голову о каменный пол в вестибюле.

Влетев в гостиную, Клер, спотыкаясь, кинулась к дивану, схватила мобильник и стала звонить Люка. Но тут ее резко повело в сторону – чтобы устоять, пришлось опереться рукой о стену.

Люка ответил после третьего гудка, но Клер не успела проронить ни слова: у нее подкосились ноги и она рухнула без чувств на пол.

Голая белая нога ребенка, спрыгнувшего с кровати. Под кроватью кромешная тьма. Потом вспышка холодного света; после замедленного взрыва по стенам его комнаты расползалась тень; коридор, ведущий к настежь распахнутой двери, за которой мерцал слабый свет.

По коридору шла маленькая девочка – она кралась к двери, за которой слышались крики и глухие удары вперемежку со скрежетом. Девочка приоткрыла дверь и с опаской заглянула в комнату. Посреди комнаты стояла кровать под балдахином – на ней, распростершись на матрасе, лежала совершенно нагая женщина с длинными, вьющимися волосами. А над нею навис чудовищный зверь, тоже голый, невероятно мускулистый, похожий на медведя, только без шерсти.

Удерживая несчастную за обе руки, чтобы она не ускользнула, зверь припал пастью к ее животу и, коснувшись кожи, крепко сомкнул челюсти.

Несчастная вскричала, из раны у нее потекла темная вязкая жидкость. Зверь-бука, придавливая ее к кровати, все крепче сжимал ей бедра своими ножищами, и каждый его натиск отдавался по комнате так, что она ходила ходуном.

Замерев на пороге комнаты, девочка вскрикнула. Тут зверь-людоед повернулся к ней и воззрился на нее своими красными глазищами со вращающимися, как волчки, зрачками. Следом он раскрыл пасть, обнажив бессчетные острые зубы; нижняя часть морды у него была в крови несчастной, и несколько капель ее крови с металлическим звуком упало на пол.

Девочка с силой, на какую только была способна, захлопнула дверь и побежала по коридору прочь. А у нее за спиной по стенам заметались тени чудища, бросившегося за нею вдогонку.

Но не успела она добежать до своего убежища, как почувствовала нижней частью спины жар его дыхания.

Клер поднялась и, качаясь из стороны в сторону, какое-то время стояла так в недоумении, пытаясь понять, где находится.

Детский кошмар. И впервые ужасающе четкий. Картина, которую она столько раз воспроизводила в своих рисунках, не была плодом ее воображения.

То было воспоминание.

Затаившись в шкафу – в бывшей ее детской, Дамьен сидел как на иголках. Когда Клер влетела в комнату, он, едва сдерживая смех, решил подождать, когда она подойдет ближе, чтобы наброситься на нее. Во всяком случае, со старшей сестрой такое всегда срабатывало. Подобно большинству впечатлительных и пугливых детей, Дамьен любил пугать людей. Но в этот раз все пошло не так, как он ожидал, – от долгого, неподвижного сидения у него по ногам уже пошли мурашки.

Потеряв терпение и сознавая свою глупость, он решил пойти поискать Клер и извиниться.

Она находилась в гостиной первого этажа и неотрывно глядела на стену перед собой. Не смея ее окликнуть, он сошел вниз по лестнице и осторожно взял ее за руку.

Постояв какое-то время в полном недоумении, Клер наконец поняла, кто рядом с нею, – и опустилась перед мальчуганом на колени, схватив его за обе руки.

– Послушай, Дамьен, – проговорила она тихо-тихо. – Тут совсем небезопасно, в доме что-то есть, и оно хочет нам зла, ты знаешь это не хуже меня, так что оставаться здесь больше нельзя… Я выведу тебя во двор, и ты меня там подождешь, ладно?

Мальчуган ничего не ответил. Он старался как можно реже смотреть на Клер. Лицо у нее было красное-красное, а выражение его пугало. Потом, она сжимала его крепко – очень крепко…

Вдруг он забился в истерике, а потом закричал, поскольку она не хотела его отпускать.

Резким движением Клер отвесила ему оплеуху – и Дамьен упал на каменный пол. Потом поднялся, несколько оглушенный, и бросился к входной двери – с трудом открыл ее и что есть сил побежал по лужайке прочь. Он знал дорогу. К тому же мальчик он большой – не заблудится, не испугается.

Дамьен добежал до первых деревьев в глубине сада, затем пролез через большую дыру в решетчатой ограде. И выбрался на грунтовую дорогу, частично пролегавшую через лес, но, пройдя два десятка метров, остановился, потрясенный открывшейся его взору картиной, которая при дневном свете, однако, не внушала, казалось бы, никаких опасений.

Но ночью – совсем другое дело.

Он продвигался дальше, выставив руки вперед, чтобы ветки не хлестали по лицу.

И тут услышал за спиной хруст, прежде чем его кто-то схватил за руку.

Он обернулся – завопил во все горло.

И, увидев застывшее лицо Клер, испугался так, как не испугался бы даже при виде людоеда, вампира или оборотня.

Клер вернулась в сад и припала спиной к стволу дерева, схватившись рукой за живот. Ее согнуло в три погибели и вытошнило на траву, потом она утерла рот рукой и, когда, подняв голову, двинулась обратно к дому, заметила у подъезда незнакомый силуэт.

В слабом освещении входной двери ей не удалось разглядеть, кто это мог быть. Незнакомец же, заметив ее, широко махнул и кинулся ей навстречу. Когда он попал в свет фонарей, она, к своему облегчению, узнала его. Это был Люка. Вот только вернулся он поздно, слишком поздно.

Подбежав к ней, он прижал ее к груди.

– Ну как ты, Клер? – спросил он, едва переведя дух. – Я примчался сразу, как только смог… Скажи, что случилось?

Вконец обессиленная, она разрыдалась и еще крепче прильнула к нему, вбирая в себя его уверенность, замешанную на запахе пота и аромате туалетной воды «Хьюго Босс». Она так ждала этого мгновения, что ей хотелось, чтобы оно никогда не кончалось.

– Здесь все и произошло, – проговорила она глухим голосом, потому что прижималась ртом к его груди. – И я все видела… Люка, она умерла в этом доме, они все обманывали меня с самого начала…

– Кто умер? Ты о ком?

– Он все еще здесь и теперь ищет меня… Даже хотел сорвать злобу на Дамьене!

– На Дамьене? Но, черт возьми, Клер, я ничегошеньки не понимаю, о чем ты говоришь!

– За него не беспокойся, сейчас ему ничто не угрожает. Я никогда не сделала бы ему ничего плохого, просто ему нужно было бежать из дома…

– Ты что, хочешь сказать – он не дома, а где-то бродит?

Клер упала на колени и обхватила лицо руками. Люка, не зная, что делать, присел рядом.

– Клер, где Дамьен? – прошептал он ей на ухо. – Скажи наконец, прошу тебя.

– Я уже сказала – ему больше нечего бояться, а если кого и нужно оберегать, так это меня!

Клер уткнулась лицом ему в плечо, провела рукой по земле и схватила большой камень с острым концом.

– Может, стоит предупредить Ванессу, как думаешь? Я могу ей позвонить, если хочешь, она сообразит, что делать, раз Дамьен сбежал…

Клер ничего не ответила – только сжала камень, да так крепко, что его острый конец проткнул ей кожу и у нее по запястью потекла кровь. Она прижала окровавленную ладонь к губам Люка – он непроизвольно оттолкнул Клер, ударив ее в плечо, и она откинулась назад.

Он вскочил на ноги и стал утирать губы рукой, испуганно глядя на окровавленные кончики своих пальцев. Клер тоже встала, зачарованно глядя на лицо Люка в лунном свете и отчетливо различая контуры губ и часть подбородка, испачканного ее кровью. Однако его взгляд никак не вязался со всем остальным: она не видела в нем холодной решимости хищного зверя из своих кошмаров.

– А теперь уходи, – проговорила Клер, отпрянув на несколько шагов.

Не дав ему времени ответить, она молча пошла прочь – и по мере того как отходила все дальше, ее силуэт становился все темнее, пока совсем не растворился во мраке, окутавшем Мандерли.

Дамьен сидел под деревом метрах в двух от тропинки, сжавшись в комок и упираясь головой в колени. По его хрупкому тельцу пробегала дрожь, лицо уже припухало от кровоподтеков, а икры саднило от многочисленных царапин. Когда перед ним внезапно вырос Люка, мальчуган чуть отпрянул, заметив запекшуюся кровь у него на подбородке и щеках.

– Ничего страшного, не бойся, я просто упал и малость поранился, – сказал Люка, утираясь рукавом куртки. – Ну и рожи у нас с тобой, а?

Дамьен расплакался и бросился ему на грудь.

– Я не хотел, чтобы так вышло, – прошептал он. – Хотел только немного поиграться, понимаешь?..

– Понимаю, Дамьен, ты тут ни при чем. Но все уже позади, я отвезу тебя домой.

Люка встал, держа мальчика на руках. А когда вернулся на дорогу, ему показалось, что где-то рядом шевельнулись ветви деревьев.

Клер уткнулась лицом ей в живот и наблюдала, как она разговаривает с водителем, улыбается и смеется, и этот голос ласкал ей слух. Когда она спросила, куда они едут, мать, гладя ее по головке, ответила, что они едут далеко, очень далеко – туда, где их никто не найдет, что теперь они будут вместе, всегда… И Клер успокоилась, пригревшись на солнышке, которое, пробиваясь сквозь стекло, грело ей щеки и веки.

Пока их не накрыла огромная тень.

Пока лицо матери не исчезло совсем, превратившись в черную пустоту, силившуюся проникнуть к ней в душу.

У нее разболелась голова; вокруг беспрестанно метались тени; пол под тяжестью шагов, казалось, продавливался. Даже стены стали другими: они как будто расцветились яркими красками – отчего создавалось впечатление, что потолок приподнялся, – и как будто раздвинулись.

Незнакомая девочка стояла в коридоре. Клер хотела позвать ее, но она побежала к комнате матери – дверь туда теперь была распахнута настежь.

Комната утопала в ярком сиянии, но этот свет ни от чего не отражался. На постели, посреди комнаты, лежала Элизабет. Одна ее рука, белая-белая, неподвижно свисала с кровати, живот походил на впадину, заполненную чем-то вязким.

Клер различала мельчайшие черточки ее лица, бесцветные неподвижные глаза, приоткрытый рот, длинные-предлинные волосы, подобные чернильным волнам, захлестнувшим матрас; это лицо она узнала только по старым фотографиям, а теперь оно казалось застывшим и пугало. И все же она ее нашла. И могла к ней прикоснуться, обнять ее, вдохнуть в нее жизнь, чтобы она снова могла дышать.

Тишину нарушил глухой рык – он казался всеохватывающим и заполнял все вокруг: комнату, дом, близлежащие окрестности – и даже докатывался до неба, которое проглядывало в окне и казалось пунцовым.

Девочка повернулась к ней лицом – по ее щекам текли слезы, оставляя на них блестящие дорожки.

– Он вот-вот вернется, – прошептала она. – Не хочу, чтобы он нас сцапал!

Клер обвела взглядом комнату и остановила его на черном провале под кроватью. Он выбирался оттуда, только оттуда, всегда. Девочка потерла глаза рукой и бросилась в коридор. Клер поглядела ей вслед, даже не пытаясь угнаться за нею. Да и ни к чему: ведь она знала, что произойдет дальше. Ей нужно оставаться там и ждать его. Чтобы покончить с этим раз и навсегда…

Она взяла мать за руку и задержала взгляд на ране у нее на животе – в том самом месте, где алчные зубы вспороли ей плоть. Рука у нее была еще теплая. Впрочем, недолго. И снова она опоздала. В своих детских снах она всегда опаздывала.

Из-под кровати послышалось сиплое дыхание – дыхание голодного зверя. Клер отпрянула, вскричав в тот самый миг, когда из тьмы возникли две громадные лапищи – они схватили Элизабет за ноги и с силой сбросили на пол – головой вперед, с жутким треском ломающихся костей.

Она и глазом не успела моргнуть, как труп исчез во тьме. Клер припала к стене и осторожно двинулась вдоль нее, нащупывая дверь. Но грязная стена казалась бесконечной…

И тут перед нею возникла огромная фигура буки, заслонив все перед глазами. Клер безропотно поняла, что от этого кошмара она нипочем не очнется, – и провалилась в бездну красных глазищ со вращающимися, как волчки, зрачками, позволив его горячему телу поглотить ее бедра, живот, грудь, шею, нижнюю часть лица, глаза, воспоминания, надежды, душу – все целиком…

Мандерли пятнадцатью годами раньше

Накануне своего седьмого дня рождения она удобно пристроилась в постели с толстой книжкой сказок в руках, когда к ней вошла, что-то напевая, Элизабет, ее мать, – и с оглядкой, чтобы не помять платье, присела рядышком. Она надушилась любимыми духами, и Клер, закрыв глаза, упивалась их ароматом.

И думала о розах… розах, а еще о том, как она пойдет в сад, нарвет этих самых роз и вплетет их в свои волосы.

Клер полистала книгу – и тут наткнулась на рисунок, на котором были изображены маленький мальчик и бука. Мать, заметив это, чуть скривила губы.

– Будешь зачитываться подобного рода книжками, тебе и дальше будут сниться кошмары… потом, сама знаешь, я от этого не в восторге…

Мать поцеловала ее в щечку и отложила книжку на ночной столик. Она была такая красивая сегодня вечером. Чуть-чуть подведенные глаза, а сережки так и сверкают при большом свете.

– Ладно, уже пора спать, дорогая, тем более что завтра, если помнишь, нас ждет много дел.

Под дверью спальни, на полу, мелькнула тень – и тут же скрылась.

– Ты же знаешь, он существует, – прошептала Клер. – Бука… И это никакие не сказки.

Элизабет сделала вид, будто ничего не расслышала, и укрыла ей плечи одеялом.

– Может, посидишь со мной еще немного?

– Нет, уже поздно, Клер, и тебе давно пора спать.

Девочка заплакала. У нее это выходило легко. Причем по любому поводу. Мать, выказывая полное равнодушие к слезам дочери, закрыла окно в комнату, остававшееся на ночь приоткрытым. И Клер поняла – в этот раз ее не удержать даже слезами.

– Я оставлю включенным ночник, хорошо? – сказала мать, стоя перед нею.

Потом улыбнулась напоследок и выключила большой свет.

– Ты проснешься, дорогая, уже взрослой девочкой. Семь лет – возраст вполне сознательный…

Элизабет направилась к двери, и Клер провожала ее взглядом до тех пор, пока та за нею не захлопнулась.

Оставшись одна в полутьме спальни, Клер напрягла слух, силясь услышать малейший шум за дверью, потом нащупала под подушкой большой нож, который прятала там, чтобы отбиваться от чудищ, таившихся в темноте. Тех из них, что отважатся подойти к ней слишком близко, она искромсает в клочья, как бумагу, а после выбросит в камин.

Пусть себе горят.

Услышав смех, она выбралась из-под одеяла и приоткрыла дверь. В дальнем конце коридора, у своей комнаты стояла мать. А над нею нависал здоровый дядька в коричневой куртке – и покусывал ей шею.

Клер спряталась в тени, чтобы ее не заметили.

Дядька – она видела его только со спины – запустил свою ручищу матери под платье. Элизабет что-то шепнула ему на ухо, и он втолкнул ее в комнату, захлопнув за собой дверь.

Мгновение-другое девочка стояла не шелохнувшись. Она помышляла лишь о том, чтобы поскорее нырнуть обратно в постель и больше оттуда не высовываться. А завтра все будет хорошо, все забудется – они с мамой спустятся в сад и съедят по огромному куску именинного торта, сидя вдвоем на красивой подстилке – прямо на траве.

Вдруг послышались глухие удары и скрежет. Клер шла на цыпочках. Разум уговаривал ее вернуться, но ей хотелось узнать, почему мать ее обманула – почему впустила в дом чужака.

Она тихонько приоткрыла дверь, придержав ее рукой. И тут у нее вырвался безмолвный крик: она увидела нагое тело, жавшееся к обнаженному телу матери, раскинувшемуся посреди постели, – мужчина держал ее за шею, а она стонала.

Клер в ужасе бросилась обратно к себе, спряталась под одеялом и крепко-крепко зажмурилась, чтобы не думать о том, что только что видела. Она надеялась, что эта картина исчезнет так же, как следы дождя, стекающего струями по оконному стеклу.

Завтра все пройдет. Завтра утром придет мама и разбудит ее, как обычно, и позовет завтракать вместе с нею.

И все будет как прежде.

Она плакала долго-долго, пока не выплакала все слезы. А потом, едва заснув, встретилась с чудовищем во сне – за поворотом коридора: оно выскочило из тени, пытаясь схватить ее за ноги, чтобы сделать что-то плохое. Она что было сил рванула сквозь узкое пространство, казавшееся почему-то нескончаемо длинным, и добежала до двери в свою комнату в то мгновение, когда ее лодыжки обдало чьим-то горячим дыханием…

Она проснулась в ужасе, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. На первом этаже хлопнула дверь. Снаружи, на гравийной дорожке, послышались шаги, а потом – шум отъезжающей машины.

Уткнувшись все еще заспанными глазами в стену, она снова услыхала шаги, но в этот раз они приближались к ее комнате, – кто-то шел крадучись, стараясь, чтобы его не было слышно. Сердце едва не выскочило из груди, когда со скрипом открылась дверь. Но в этот раз у нее было с чем постоять за себя. Она сунула руку под подушку, схватила нож за рукоятку и подтянула его к груди.

Тебе нечего бояться.

Ты же теперь взрослая.

Клер все крепче сжимала нож и, слыша, как он в темноте подходит все ближе, думала только об одном – как бы ударить чудище по-настоящему, изо всех сил, чтобы на сей раз поразить его в самое сердце.

Сова, пролетавшая десятью метрами выше, вдруг застыла, точно пораженная молнией, рухнула вниз и ударилась о кровлю Мандерли.

Разбившись вдребезги, она скатилась в кусты мяты, и те поглотили ее, точно прорва.

Луиза

Свет в номере 11 только-только погас.

Луиза Дусе, сидевшая за рулем машины, прекрасно знала, что означает столь резко наступивший мрак. Патрику, ее мужу, вот уже на протяжении пятнадцати лет нравилось предаваться любви в темноте.

По лобовому стеклу забарабанил мелкий дождь, и Луиза включила дворники, не представляя, как долго еще придется ждать. Ей нестерпимо хотелось в туалет, но, с другой стороны, она не могла рисковать, иначе пропустила бы, когда он выйдет из номера со своей бабенкой, и не увидела бы выражение его лица, когда он наткнется на припаркованную на стоянке машину, в которой будет сидеть она.

Вообразив себе такую сцену, она даже испугалась. Ведь в глубине души она не представляла, как он себя поведет. Она боялась увидеть кого-то совсем чужого – человека, которого на самом деле никогда не знала.

Что же еще он от нее скрывал?

Довольно ничтожного пустяка – и мир обрушится в тартарары.

Луиза работала в небольшом магазине тканей, в центре Нанта. После полудня у нее начались невыносимые приступы головокружения, и во второй половине дня начальник отпустил ее домой отдохнуть. Едва придя к себе, она прилегла на диван и забылась сном и проспала так, пока Патрик не разбудил ее, когда открывал входную дверь, – на дворе уже был вечер. Думая, что он один в доме, Патрик, даже не потрудившись включить свет, позвонил по мобильному телефону той бабенке и сказал, что будет ждать ее в условленном месте, как обычно, и у них будет целых два часа свободного времени до того, как вернется жена. Отключив телефон, он прошел мимо дивана, не обратив на Луизу никакого внимания, как будто она сделалась невидимой. Он был настолько уверен, что она вернется домой только после восьми, как обычно, что даже не заметил ее, хотя она находилась в каких-нибудь трех метрах от него.

Не говоря ни слова, Луиза дождалась, когда он выйдет из дома, спешно оделась и отправилась следом за ним в гостиницу в промышленной зоне, где припарковалась в дальнем конце стоянки, чтобы проследить, как он беспечно зайдет в номер; она сгорала от стыда. И от унижения.

Из окна своей конторки за нею наблюдал портье. Луиза дала понять, что кого-то ждет, и он, усевшись обратно на стул, уткнулся в газету.

Да, она ждала, потому что только это ей и оставалось: храбростью она не отличалась – и не могла ворваться в гостиницу, разнести дверь к ним в номер и поднять яростный крик при виде их обнаженных тел в постели. Ей претила сама мысль об этом.

Из номера на первом этаже вышли два паренька. На вид им было лет шестнадцать-семнадцать; они оба направились к мотороллерам, припаркованным на тротуаре, потом поцеловались в губы и разъехались в разные стороны. Луизе эта сцена показалась трогательной, и, подумав о своем сыне, Антуане, который был с ними примерно одного возраста, она решила, что, если вдруг он влюбится в другого мальчишку, ему не придется встречаться с ним в гостиницах.

Она знала – ее считали старомодной, все потому, что ей не удавалось подобрать правильные слова или жесты, чтобы доказать обратное. И это никто даже не пытался понять.

Но, как бы то ни было, Антуан любил девчонок, и никаких проблем в этом смысле у него не возникало.

Луиза включила радиоприемник и наткнулась на фрагмент джазовой композиции – похоже, в исполнении Колтрейна[20]. Она пристально посмотрела в зеркало: лицо бледноватое, в разводах от отсветов неоновых огней гостиницы… под припухшими от слез глазами круги… волосы пепельного цвета забраны в привычный простенький хвост.

Ее бывшей соседке, Патрисии Комб, муж не один месяц изменял с девицей, которой было от силы двадцать два года. Луиза вспомнила, что было, когда об этом узнали в районе, – как соседи без устали шептались, беззастенчиво пялясь на нее, когда она шла по улице или куда-то заходила.

Не приведи господи, чтобы и с нею случилось такое.

Пока она сидела вот так, погруженная в свои мысли, открылась дверь гостиничного номера, и Патрик, с курткой в руке, неспешно направился к машине. Луиза не сводила с него глаз. И снова, уже второй раз за этот день, он прошел мимо, так и не заметив ее.

Ей вдруг захотелось расплакаться, догнать его и поколотить, орудуя кулаками без устали до тех пор, пока у него не посинеет кожа. Но она так и не сдвинулась с места, потому что знала – Патрик не обращал на нее никакого внимания, если только она, по привычке, не путалась у него под ногами. Он вычеркнул ее из их до боли предсказуемой жизни – в его глазах она просто не существовала. Когда же это началось? И почему она раньше ничего не замечала, при том что он всегда был смыслом ее существования?

Она дала ему время вырулить на скоростную автостраду. Скоро он спокойно приедет домой, привычно войдет в их пустое жилище, усядется на диван, включит телевизор. И будет ждать, когда она вернется с работы, поцелует его без лишних вопросов – как прошел день? – а потом направится в кухню готовить ужин.

Луиза решила подождать еще немного. Ей хотелось застукать ее, посмотреть, что она собой представляет. Странно, что она не вышла вместе с Патриком… Что она делает одна в номере? Часто ли они встречались в этой убогой гостинице? И давно ли?

Может, он водил шашни и с другими женщинами?

Здесь?

У них?

Луиза сидела как на иголках – ей хотелось посигналить, чтобы она поскорее вышла.

Любовнице Патрика было лет сорок, немного худощавая, одета в коричневый жакет и джинсы. Поначалу, увидев ее, Луиза удивилась. Не такая уж молоденькая, как ей думалось, и выглядит простовато – на такую на улице даже не взглянешь.

В каком-то смысле Луизе хотелось, чтобы она была хотя бы чуточку посмазливее. Патрик не стал бы путаться с подобной серой мышкой, если бы не питал к ней хоть маломальского чувства; серая мышь могла бы запросто сесть к нему в машину, ни перед кем не смущаясь.

Луизе стало противно от собственных мыслей. Между тем незнакомка поравнялась с ее машиной – и тут их глаза встретились. Она едва заметно улыбнулась, и в ее улыбке, явно напускной, Луиза увидела боль – страдание женщины, которая, выйдя из номера убогой гостиницы, снова стала одинокой, потому что ее в очередной раз оставил любимый мужчина.

Снедаемая любопытством, Луиза решила проследить за незнакомкой до самого ее дома – маленького домика в Сент-Люс-Сюр-Луар в восточном пригороде Нанта. Луиза остановилась чуть дальше по улице и подождала, когда женщина зайдет к себе, после чего она вышла из машины, прошла через сад и, встав у окна гостиной, увидела, как та сняла с себя обувь и упала в кресло, обшитое коричневой тканью.

Ни мужа, ни детей.

Чувствуя неловкость за свое любопытство, Луиза прочла имя незнакомки на почтовом ящике. Ее звали Изабелла Пальфре. Вроде как живет одна, подумала Луиза, тогда почему встречается с Патриком в гостинице, а не у себя?

Наверняка так хотел Патрик. Чисто по-женски Луиза почувствовала, что эта женщина отдала бы все на свете, чтобы провести с ним хотя бы мгновение у себя дома. И упрекать ее за это Луиза, в конце концов, была не вправе. Эта Изабелла не вызывала у нее ни малейшей ревности. Патрик, ясное дело, ни за что не бросил бы ее ради такой, как она. Только ей, Луизе, суждено спать рядом с ним каждую ночь. И спустя пятнадцать лет брака только это имело значение, по крайней мере в ее глазах.

В глазах остальных это вряд ли что изменит. При условии, если она забудет все, что видела. А это не так уж трудно. Ведь Луиза Дусе сызмальства привыкла забывать все плохое.

Припарковавшись у своего дома, Луиза еще долго оставалась в машине и смотрела на освещенные окна первого этажа, прежде чем наконец решилась встретиться с мужем лицом к лицу.

Патрик сидел на диване и, потягивая пиво, смотрел по телевизору местные новости. Луиза сняла пальто, подошла к нему и поцеловала.

Воротничок его сорочки все еще пах туалетной водой, которую она ему подарила на день рождения.

– Как ты себя чувствуешь, золотко? Ты что-то бледненькая сегодня, – сказал он, погладив ее по щеке.

– Да все нормально, просто устала немного, – ответила она, стараясь как можно реже смотреть ему в глаза.

По телевизору диктор вещал об исчезновении местного подростка Оливье Гранже, которому едва исполнилось пятнадцать лет. Спешно отправленный на место происшествия корреспондент сообщил, что следователи уже связывают это дело с другими необъяснимыми случаями исчезновений – в частности, четырех мальчиков и двух девочек примерно того же возраста, чьи портреты появились на экране в сопровождении кадров поисковой операции, пока, впрочем, не давшей сколь-нибудь ощутимых результатов. Луиза содрогнулась, вспомнив об Антуане, который остался ночевать у своего приятеля, жившего где-то в центре Нанта. Сперва она все никак не решалась ему позвонить – чтобы удостовериться, что с ним все в порядке, но потом, в конце концов, передумала и вышла в кухню.

Ей не хотелось, чтобы Патрик заподозрил неладное, так что у нее был только один выход – держать себя в руках и не подавать вида, что бы там ни случилось. Она достала из холодильника остатки жаркого, приготовила на гарнир фасоль, и они вдвоем поужинали перед телевизором, где показывали фильм. Патрик по привычке жадно проглотил мясо, не отрываясь от экрана и совершенно не смущаясь того, что сидит рядом с нею после всего, что содеял час назад. Наверное, он уже привык, подумала Луиза, чувствуя, как у нее скрутило живот… наверное, это стало для него самым обычным делом, и угрызения совести его давно не гложат…

И хуже ничего не придумаешь: все было как обычно – семейный вечер, такой же, как тысячи других, только теперь она ненавидела его за то, что он разом разрушил обыденность, к которой она давно привыкла.

Чего же ему еще надо? Неужели он любит эту Изабеллу? Неужели хочет перебраться к ней? Может, как раз сейчас он сидит и думает, как сообщить эту новость.

При мысли об этом Луиза подавилась – и глотнула воды.

Она представила, как эта бедняжка обедает в одиночестве в своем неказистом доме, и ей стало лучше. По крайней мере, можно спокойно доесть ужин.

Луиза закончила мыть посуду, и, сославшись на мигрень, отправилась спать пораньше. Лежа в одиночестве в их темной спальне, она наконец разрыдалась, потому что ждала возможности снять напряжение с той самой минуты, как вернулась домой, – ждала как избавления.

Щеки ей ласкал задувавший в окно свежий ветерок, насыщенный запахом влажной травы. Ей хотелось дышать и дышать, чтобы вобрать в себя весь воздух с улиц, отобрав его у других обитателей города. Заставив их тихо задыхаться.

Лужайку перед домом освещали фонарики из кованого железа по обе стороны подъездной дорожки. В особняке напротив – через улицу, Марион Леруа стояла у себя на кухне со стаканом в руке.

Луиза и Марион были добрыми подругами. Бенжамин, старший ее сын, был ровесником Антуана, а Зое, младшая дочь, и впрямь походила на маленького ангелочка, такого очаровательного, что Луиза даже сожалела, что у нее нет столь очаровательной дочурки. Луизе вдруг захотелось побежать к ней и все рассказать, чтобы снять с души груз. Но она знала – ей не хватит сил. Да и потом, не могло быть и речи, чтобы об этом узнали другие.

Снова почувствовав тревогу, она прижала руку к груди и прислушалась к своему дыханию. Оставаться в этом доме больше нет сил – надо бежать. Сумочка лежала на стуле в глубине комнаты, она взяла ее, а походя захватила из шкафа туфли с черной жакеткой. Чтобы ненароком не попасться на глаза Патрику, она решила вылезти в окно, при этом ее разбирал смех: уж слишком нелепо все это выглядело… В гостиной у Леруа находился какой-то мужчина – Луиза его не знала. Марион сидела за обеденным столом и что-то говорила ему с нескрываемым раздражением, широко размахивая руками. Луиза постеснялась справиться, все ли у них в порядке, вместо этого она прокралась к своей машине – и рванула с места, молясь, чтобы Патрик случайно не оказался у окна, поскольку она знала, что долго не устоит – и поддастся на его уговоры.

На улицах по всему кварталу было тихо – прохожие попадались ей по дороге лишь изредка. Куда ехать в столь поздний час, она понятия не имела, но ей было без разницы. Главное – ехать, не останавливаясь, чтобы убраться подальше.

Главное – не повернуть обратно.

Патрик вот-вот зайдет в спальню и увидит: кровать пуста, а окно распахнуто. Сперва он, конечно, подумает, что ее похитили, тем более после всех этих детективных сериалов по кабельному телевидению. А то, что она могла уехать куда-то без предупреждения, он не мог представить себе ни на секунду.

В конце концов, он сам напросился. Так что пусть страдает.

Так Луиза добралась до Ла-Рошели, где прожила первые двадцать лет своей жизни, пока однажды не повстречалась с Патриком на вечеринке у общих друзей; этот город она любила всем сердцем, не то что какой-то там Нант.

Она остановилась в маленькой гостинице на берегу моря. Номер был чистенький, хоть и несколько старомодный. Она прилегла на постель, хотя знала, что ночью не сомкнет глаз, потом со щемящим сердцем подошла к окну, сознавая, что находится всего лишь в паре кварталов от дома, где когда-то жила со своей матерью и сестрой Беатрис.

Беатрис… Как же давно она не видела ее – только слышала голос, и то изредка!

Насколько ей было известно, Беатрис жила все там же – в Нормандии и мало-помалу приходила в себя после трагической истории, внезапно случившейся в ее жизни в конце ноября, – когда не стало Сержа, с которым она встречалась несколько лет: его нашли на улице с простреленной головой. С тех пор за это преступление так никого и не задержали – как говорится, концы в воду.

Когда Луиза узнала о случившемся от матери по телефону, она даже не удивилась, хотя ей казалось, что такого не может быть. Она видела Сержа всего лишь два-три раза, но и этого хватило с лихвой, чтобы понять – он снова взялся за грязные делишки, за которые уже раз отсидел тюремный срок. Во время одного из их последних разговоров Беатрис сказала, что знает, кто убийца, вот только у нее нет никаких доказательств, и что она будет искать их до тех пор, пока не выведет злодея на чистую воду. Луиза, беспокоясь за сестру, не раз приглашала ее к себе в Нант хотя бы на несколько дней, чтобы малость развеяться, но Беатрис всегда отказывалась. Казалось, в ней проснулась такая неукротимая злость, что она постепенно изменила ее личность до неузнаваемости, и спорить с ней было совершенно бесполезно. Потеряв всякую надежду, Луиза больше не настаивала. Они всегда были разными. Беатрис была себе на уме и к тому же старалась избегать любой ответственности. Даже той, какую было никак не избежать. Не будь они сестрами, им вряд ли когда выпал бы случай встретиться и оценить друг друга по достоинству. Шестнадцать лет назад Беатрис уехала из Ла-Рошели и даже не скрывала от Луизы то, что думала о жизни, которую сама себе выбрала; о приспособленчестве, в котором находила для себя удовольствие; о Патрике, которого ненавидела всей душой, хотя даже не пыталась познакомиться с ним ближе…

И что Луиза могла сказать сестре, если бы позвонила ей сейчас и призналась, что он ей изменяет? Та подняла бы ее на смех? Или стала бы сопереживать ее горю? Нашла бы для нее утешительные слова? Мол, не такая уж это беда. Мол, все мужчины одинаковые. Луиза разозлилась на себя за то, что вздохнула с облегчением, подумав, что ее беда кажется смехотворной в сравнении с тем, что пришлось пережить Беатрис; и всем родителям, ее соседям, чьи дети пропали без следа… Патрик пока не звонил. Должно быть, все никак не оторвется от телевизора. Этой ночью он вряд ли уснет – она хорошо знала мужа и потому почувствовала черную радость, предвкушая, как его охватит страх и уже никогда не отпустит. Ее внезапное исчезновение будет терзать его, всю ночь и весь следующий день он станет дозваниваться до нее, опрашивать всех знакомых, не знают ли они, часом, куда она могла подеваться. Первое время он будет думать о ней, только о ней. Как прежде, да-да, как прежде… Как бы то ни было, она проведет этот воскресный денек на солнце, примется гулять по берегу океана и размышлять о жизни, чтобы кое-что исправить, но в целом, однако, ничего не менять. Она накупит журналов, погрузится в чтение, и ей ничто не будет мешать – время для нее станут отсчитывать вибрации мобильного телефона, лежащего на самом дне кармана. А ближе к вечеру она возьмет трубку, спокойно выслушает его мольбы – вернись, вернись… и, услышав его голос, вздохнет с облегчением.

Уолтер

– И давно вы здесь живете? – спросил Уолтер Марту Лэмб, поднося ко рту здоровенный шмат окорока ягненка. – Уже лет десять. – А раньше где жили? – В Бойсе, на западе штата. – А почему переехали? – Пол получил новую работу в Туин-Фолс. А этот дом мы купили потому, что давно мечтали поселиться в каком-нибудь тихом местечке, с садом. Уолтер посмотрел на руки Марты, спокойно лежавшие на столе, хотя, как ему показалось, они слегка подрагивали. Сидевший напротив нее Пол Лэмб помалкивал – зубы стиснуты, по вискам стекают тонкие струйки пота. Уолтер почувствовал, как в нем закипела всепоглощающая ярость, – и, как мог, постарался ее унять. Наслаждаясь вкусом ягненка, он обвел взглядом довольно просторную комнату, обставленную совсем простенько, без изыска – с безвкусицей, свойственной этому невзрачному пригороду, простиравшемуся на многие километры вокруг. На улице послышались детские крики. Шторы были задернуты – видеть находившихся в доме людей прохожие никак не могли. Уолтер наклонился в сторону и подозвал одного из своих спутников, стоявших у входа. В гостиную вошел человек с квадратным лицом, в коричневой кожаной куртке и, прислонившись спиной к стене, воззрился на Лэмбов.

– А Скотт, значит, на тренировке по бейсболу, так? – Ну да… Мы же вам говорили, а вернется он к полдесятого вечера. Он знает – надвигается буря и мешкать не стоит. – И то верно, я и сам только что слышал по радио, – выходит, и мне нет резона здесь задерживаться. Скотт у вас единственный сын? – Да, – ответила Марта, недоумевая, куда клонит ее собеседник. Уолтер отрезал себе еще кусок ягнятины и обмакнул его в соусе. – Это у вас так заведено – не ждать его к обеду? – Когда у него тренировка, мы оставляем ему тарелку на плите. А Пол любит есть под вечерние новости по телевизору. – Вижу, – сказал Уолтер, глянув на прикрепленный к стене плазменный экран. По телевизору корреспондент опрашивал метеоролога в Солт-Лейк-Сити, и тот советовал жителям Юты, Айдахо и Вайоминга оставаться дома, поскольку скорость ветра может достичь ста тридцати километров в час, к тому же ожидается обильный снегопад. – Чудно как-то, – продолжал он, – а вот мой отец не мог допустить, чтобы его сыновей не было за столом, когда он садился обедать, хотя, смею думать, вы со Скоттом и так проводите много времени вместе, верно, мистер Лэмб? Пол Лэмб ничего не ответил на столь провокационный вопрос, он сидел на стуле словно пришпиленный, следя за тем, как мало-помалу запотевают стекла его очков. А Марта смотрела на мужа в недоумении – с чего бы вдруг это существо, сидящее напротив, ее муж будто воды в рот набрал, в то время как незваные гости держат их в плену в их собственном доме. Марта выглядела довольно привлекательной, хотя ей было уже за сорок, а волосы у нее чуть поредели и стали как мочало. Уолтер угадывал у нее под блузкой маленькую упругую грудь и гибкое, без единой складки жира тело – обладать таким телом вряд ли бы кто отказался. – Поешьте, миссис Лэмб, пока такое чудесное мясо не остыло… Стряпуха вы и впрямь искусная, и я ничуть не сожалею, что принял приглашение отобедать вместе с вами! Марта посмотрела краем глаза на мужчину, который стоял все так же, прислонившись спиной к стене гостиной. Она не могла не заметить, что у него, как и у его товарища, оставшегося у входной двери, на поясе висит пистолет и что по приказу Уолтера он пустит его в ход не задумываясь. – Ах да, я же не представил моих товарищей, – сказал Уолтер, проведя рукой в перчатке по своей наголо выбритой голове. – Вот этого зовут Карл, а того, что приглядывает за входом, – Хэнк. Я не расстаюсь с ними с тех пор, как один тип, полное ничтожество, пальнул в меня прямо посреди улицы. Знаю, вы не ожидали таких гостей, но у вас нет причин беспокоиться. Как только вернется Скотт, мы все вместе кое-что уладим, после чего я тут же уберусь восвояси, и ваша жизнь войдет в прежнее безмятежное русло, даю слово. – Объясните хотя бы, что вам от него нужно, – взмолилась Марта. – Мы порядочная семья, вы, наверно, ошиблись адресом! – О, идеально порядочных семей не бывает, миссис Лэмб, и, как бы странно это вам ни показалось, нас с вами связывает нечто общее, хотите вы того или нет.

– Черт, я точно знал, что этот сопляк принесет нам одни только неприятности! – воскликнул Пол, хватив кулаком по столу. – Какой же фортель он выкинул на этот раз? Может, он вам задолжал? Вы что, приторговываете наркотой? Предупреждаю, мы не намерены расплачиваться за его делишки! – Разве я похож на жалкого торгаша из Айдахо, мистер Лэмб? И не надо повышать на меня голос – я предпочитаю, чтобы наш разговор и дальше оставался задушевным, если это вас устраивает… – Вы еще будете указывать, что мне делать в моем собственном доме? – брызгая слюной, проговорил Пол с нескрываемым вызовом в глазах. – А если и так, мистер управляющий человеческими ресурсами. Что тогда? Пол Лэмб таращился на него, не говоря ни слова, готовый того и гляди взорваться. Уолтер выдержал его взгляд и вынудил опустить глаза, словно заставив лечь к своим ногам, точно хозяин собаку. – Я так и думал. Но, если это вас утешит, Скотт не сделал ничего плохого, по крайней мере нам. Ваш сын нужен мне по другому поводу – это дело давно минувших дней. Ведь Скотт вам приемный сын, не так ли? И усыновили вы его, если точно, 16 марта 1999 года. Лицо у Марты обмякло. Определенно, к такому повороту она была не готова. – Так вы ответите на мой вопрос? – Да, – проговорила она слабым голосом. – Мы  действительно усыновили Скотта, только я… – И каким же образом? Через социальные службы? Если не ошибаюсь, это было не обычное усыновление: вы знали его мать – она-то и попросила вас забрать его к себе. – Нет-нет, погодите, вы хотите узнать о Мэри Бет? – с оторопелым видом спросил Пол. – Но мы не видели ее вот уже лет семнадцать! Сперва скажите, откуда вы все это знаете? – Прекрасно, мистер Лэмб, – проговорил Уолтер, сложив руки вместе. – А теперь я хочу услышать все, что вам о ней известно. – Ей было лет двадцать… сама кожа да кости, ну сущая наркоманка. Ютилась в двухкомнатной квартирке напротив нашего дома, через улицу, когда мы жили в Бойсе. Она была не местная – перебралась к нам несколько недель назад, а с Мартой повстречалась в 07.12.2017 Волки у дверей, Жереми Фель — прачечной, в подвале нашего дома. Они быстро подружились. Мэри Бет иногда оставляла нам Скотта, пока вкалывала на работе. Я говорил Марте – держись от нее подальше, а она и слушать ничего не хотела. Непутевая Мэри Бет была девчонка, совсем свихнувшаяся… И вот как-то утром привела она к нам своего малого, ну как обычно, а сама дала деру – с тех пор ее и след простыл. – Когда же она исчезла, если точно? – Дело было в 1998 году, летом… – А точнее? Знаю, дело прошлое, но постарайтесь вспомнить – это очень важно. – Кажется, в начале июля, прямо перед моим отпуском, ну да, точно, мы еще собирались съездить в Тампу – пришлось отменить В глубине души Уолтер ликовал. Как раз тогда он объявился в Бойсе – через два с лишним года после того, как Мэри Бет сбежала из Сан-Франциско. Один из его прихвостней по дороге в Канаду случайно признал ее – она работала официанткой в баре, в одном из центральных кварталов города. И хотя это казалось слишком уж невероятным и мало походило на правду, он, однако, не мешкая отправился в Айдахо, чтобы не упустить столь ничтожный шанс и схватить ее там же, на месте. Спустившись с трапа самолета, он взял напрокат машину, зная только адрес бара, припарковался напротив него, на другой стороне улицы, и стал ее поджидать – и прождал несколько часов, а она все не выходила, как будто заметила его, как будто почувствовала, что он где-то здесь, рядом. Устав ждать, он зашел в бар и, прикинувшись старым приятелем Мэри Бет, оказавшимся в здешних местах проездом, стал расспрашивать ее сослуживцев. Все узнали ее по фотографии, которую он им показал. Однако никто не понимал, почему Мэри Бет не вышла в тот день на работу, при том что она всегда отличалась пунктуальностью. Никто не знал, где она живет, есть ли у нее друзья в городе, не говоря уже о любовнике. За пару дней Уолтер прочесал этот мерзкий городишко вдоль и поперек, но все тщетно. Потом ему пришлось возвращаться в Калифорнию – дела, но в душе он затаил злобу и поклялся ни за что на свете не прекращать поиски, чтобы в один прекрасный день ее непременно разыскать. – А вы, собственно, кто такой? – полюбопытствовал Пол. – И ежели вы разыскиваете Мэри Бет, при чем тут Скотт? В глазах Марты страх впервые сменился выражением, близким к отвращению. Она знала. Она его раскусила. В окно снаружи ударил порыв ветра. По телевизору показывали первые последствия бурана, обрушившегося на центр Боулдера. На улицах города не то что не было видно ни души – за пеленой пурги вообще ничего нельзя было разглядеть. Не ответив Полу, Уолтер встал у Марты за спиной, положил руки ей на плечи и сжал их, чувствуя, как напряглось ее тело, даже через плотные перчатки. – Дорогая миссис Лэмб, сдается мне, Мэри Бет доверила вам нечто большее, чем следовало, верно? Вы же были подругами ей было необходимо кому-то излить душу, и уж если она оставила вам родного сына, значит, она не могла не питать к вам хоть чуточку доверия. Кто я, вам известно, а стало быть, вы лучше кого бы то ни было знаете, что с вами может случиться, окажись вы не очень сговорчивой… – О чем это он, дорогая? Марта не проронила ни слова – она сидела на стуле как каменная, с мертвенно-бледным лицом. – Ответьте же, Марта. Уж такую-то малость ваш супруг в конце концов должен узнать, ведь благодаря той женщине вы и попали в передрягу! Она протерла глаза ладонями. Слова драли ей горло, точно камни. – Это человек, от которого сбежала Мэри Бет, – безжизненным голосом проговорила Марта. Он отец Скотта. Пол, не ожидавший такого, сидел, разинув рот.

– Понимаю ваше удивление, мистер Лэмб, – с веселым видом произнес Уолтер. – Я и сам только недавно узнал о существовании Скотта, причем совершенно случайно. С месяц назад мне стало известно, что одна из моих девиц подворовывает, и это при том, что она работает у меня больше двадцати лет, смех и грех… Перерыв вверх дном ее квартиру, чтобы вернуть украденное, я наткнулся на письмо – она хранила его в папке для бумаг, на нем значилась дата – сентябрь 1999 года, ну и почерк – уж его-то я узнал сразу. Сначала я не поверил своим глазам, потом вспомнил – Жослин и Мэри Бет были близкими подругами. Конечно, она довольно расплывчато упоминала о том, где скрывалась, – писала только, что живет в маленьком городке где-то на Среднем Западе, совсем одна, потому что, когда она заметила меня в Бойсе, ей пришлось оставить сына у своих соседей – добропорядочных супругов. Недавно она узнала, что они официально усыновили его, отчего на душе у нее стало легко и вместе с тем грустно. Она писала, что собирается уехать подальше на восток – туда, где можно будет начать жизнь сначала. То письмо я читал и перечитывал бессчетное число раз и все рвал и метал, особенно когда узнал, что однажды она улизнула у меня прямо из-под носа, но больше всего меня бесило то, что у нее есть сын, что сын этот мог быть моим и что до сих пор ей каким-то образом удавалось скрывать его от меня. Но вместе с тем у меня наконец появился ее след, а значит, охоту можно было начать сначала. Несмотря на допрос с пристрастием, мне не удалось выудить у Жослин ни слова, так что то письмо осталось единственной нитью, которая связывала их обеих. Правда, у меня оставалась еще одна зацепка – мальчишка. Я навел справки по поводу усыновления мальчиков его возраста в вашем округе за то время – и вот вы стали вторым семейством, которое я навещаю нынче вечером. И уж коль скоро в этот раз я нашел то, что искал, все обернется очень просто. Я уверен, Мэри Бет все еще жива и здорова. Мне нужна она и только она, и если вы мне подскажете, где ее найти, я тут же уберусь из вашего дома, и вы обо мне больше никогда не услышите. – Но что же вам еще подсказать? – спросил Поль, не в силах усидеть на стуле. – С тех пор как она оставила Скотта, мы не получали от нее никаких вестей! Целых шестнадцать лет, черт возьми! – И она так ни разу не пыталась повидаться со своим сыном? Встретиться с ним? Неужели не присылала ему открытки или подарки на день рождения? Не верю, что она ни разу не дала о себе знать за все эти годы… Особенно после того, как почувствовала себя в безопасности. – Так-то оно так, а может, и нет, во всяком случае, насколько я знаю! Тогда она точно подалась на запад, а после, наверно, умерла… Пол Лэмб с укором воззрился на жену. – А ты, Марта? Ты ведь больше ничего не знаешь? Или, может, скрываешь от меня что-то? Черт, почему ты ничего не сказала про того малого? – Заткнись, пожалуйста, Пол! – воскликнула Марта и разрыдалась. Пол и бровью не шевельнул, хотя на лбу у него выступили крупные капли пота. Потом он вскочил со стула и бросился прямиком на кухню. Уолтер схватил нож для мяса, лежавший рядом с тарелкой, метнул его Полу вдогонку – и тот вонзился ему в спину до того, как он успел добежать до двери. Марта дико закричала и подскочила на стуле, в то время как Пол рухнул лицом на плиточный пол; из раны хлынула кровь – она пролилась на плитку и забрызгала нижнюю часть стены. Карл с Хэнком кинулись к Полу, который корчился на полу от боли, они подхватили его под мышки и подтащили обратно к столу. Хэнк усадил его на стул, а Карл завел ему руки за спину и сковал их наручниками. Пол не сопротивлялся, голова у него упала на грудь – казалось, он вот-вот свалится в обморок. Вслед за тем Карл заклеил ему рот широким куском коричневого скотча и швырнул нож на стол – Марте под нос. Уолтер отправился на кухню. Там пахло горелым – он открыл духовку. В дальнем конце комнаты помещалась стеклянная дверь – она выходила в сад. Уолтер запер ее на ключ и вернулся в гостиную, где Марта, склоняясь над Полом, прижимала салфетку к его ране меж лопаток. – Сядьте на место, Марта, – велел он, подходя к ней. – Рана не глубокая, он скоро оклемается. Марта безропотно повиновалась, а Уолтер присел на корточки перед Полом. – На что же вы рассчитывали, мистер Лэмб? – спросил он, похлопывая его по щекам. – Думали сбежать – вот так, запросто? Возомнили себя киногероем? Вы что же, видите здесь кинокамеры? Пол смотрел на него полуприкрытыми глазами – он и правда готов был упасть без чувств. И в это самое мгновение в дверь позвонили. Марта вздрогнула и повернулась лицом к Уолтеру – он показал ей знаком, чтобы она прикусила язык. Потом бесшумно подошел к окну, слегка раздвинул шторы и глянул наружу. На тротуаре стояла женщина в бежевом плаще, с маленькой девочкой на руках. В дверь позвонили еще раз. Уолтер достал из-под куртки пистолет 38-го калибра и наставил его на Марту. – Идите, – чуть слышно проговорил он, – только внимательно следите за словами. Я буду рядом. Стараясь отвести взгляд от нацеленного на нее оружия, Марта направилась к двери с видом обреченной, идущей на эшафот, а следом за нею шел Уолтер, держа на мушке ее затылок. Она протерла глаза и слегка поправила волосы, потом взялась за ручку и повернула ее, впустив в прихожую вечерний воздух, пахший жимолостью и асфальтом. – Привет, Марта, – послышался сипловатый женский голос. – Вот проходила мимо, услыхала у вас шум и решила удостовериться, все ли с вами в порядке. – Да, все хорошо, Сьюзан, не беспокойся. Пол неудачно упал на кухне – ничего страшного… – А, понимаю! Ну, раз ничего страшного, тогда ладно. Признаться, я все еще чувствую себя не в своей тарелке после того, как на прошлой неделе ограбили Уиллисов… Ну, короче, мы пошли забрать Линдсея с танцев и отвести его домой, а то, говорят, этой ночью ожидается шквальный ветер – надеюсь, дороги не завалит снегом и я попаду на работу… Уолтер следил за выражением лица Марты: как она старается выглядеть естественной и улыбается – и прислушивался к словам стоявшей напротив нее женщины, даже не подозревавшей, что происходит в доме соседки.

О чем она сейчас думала? О раненом муже в гостиной? О сыне, который должен вот-вот прийти? О том, чтобы бежать куда глаза глядят? И попытаться позвать кого-нибудь на помощь? Но она наверняка знала, что таким образом подвергает опасности жизнь своих близких. По ее смирению он догадался: она понимала – этот кошмар не должен выйти за стены их дома. В каком-то смысле он восхищался ею: определенно, она была сделана из другого теста, чем эта рохля, ее муженек. Между тем соседка продолжала трещать без умолку. Уолтер навел дуло пистолета на дверь – примерно на уровне ее головы. Почувствовав это, Март содрогнулась. – Мне надо идти, Сьюзан, – промямлила она. – Пойду проверю, как там Пол. – Увидимся завтра за обедом, как договорились? – Да, конечно. Мы придем. – Вот и чудненько!

Запрись как следует и передавай привет Полу. – Обязательно, – сказала Марта, закрывая дверь, в то время как свет маленькой люстры у нее над головой рисовал на ее лице причудливые узоры. – Хорошо, Марта, – проговорил Уолтер. – Вы вели себя как надо. Он провел пальцами по ее щекам. Марта ничуть не воспротивилась – она совладала с охватившим ее чувством отвращения. – Не могли бы вы показать мне комнату Скотта? – спросил Уолтер, убирая пистолет 38-го калибра за пояс. – Было бы интересно узнать о нем побольше. Понимая, что у нее нет выбора, Марта повела его следом за собой вверх по лестнице. Комната Скотта располагалась в конце небольшого коридора стены которого были оклеены бежевыми обоями; она была довольно просторная, повсюду валялись книги и пластинки, стены обклеены киноафишами и плакатами музыкальных групп. Уолтер глянул в окно. На втором этаже дома напротив какой-то мужчина стоял, прислонясь спиной к стене, и разговаривал с сидевшей на постели женщиной.

Где-то лаяла собака. Уолтер задернул шторы и повернулся к Марте, так и оставшейся в дверях комнаты. Тут его внимание привлекла фотография на полке, и он взял ее в руки, чтобы получше рассмотреть в свете лампы. Он тотчас ее узнал. Она сидела на лужайке в парке – в точности такая, какой он ее запомнил, – с маленьким мальчишечкой на руках, и они оба улыбались в камеру. – Откуда эта фотография? Где вы ее достали? – У меня был ключ от ее квартиры. Я поняла, что она больше не вернется, и взяла эту фотографию себе, пока ее не выбросили на помойку вместе со всем остальным хламом. Хотелось, чтобы Скотт знал ее в лицо. – Когда же вы поняли, что она не вернется? Уж коль скоро вы собирались усыновить Скотта, вы должны были бы пребыват в полной уверенности, что она не посмеет забрать его обратно разве нет? Не думайте, Марта, что я поверю, будто вы больше не получали от нее никаких известий. Я же не дурак.

Марта глубоко вздохнула и присела на кровать. – Я никогда не говорила Полу, но Мэри Бет звонила мне в тот вечер. Она была страшно напугана, сказала, что видела, как вы поджидали ее у бара, где она работала. Она пряталась в мотеле за городом, а в каком – не сказала, даже когда я предложила заехать за ней. Тогда- то она и попросила, чтобы мы оставили Скотта у себя, и предупредила, чтобы мы ни в коем случае не совали нос к ней домой и что она вернется за ним позже, когда все уляжется. Неделю или две от нее не было никаких известий, а потом как-то утром я получила письмо. Она писала, что не сомневается – если Скотт вернется к ней, ему будет угрожать опасность. Ей хотелось, чтобы мы оставили его у себя и воспитали как родного сына, чтобы у него была нормальная жизнь, которую она, понятное дело, уже не могла ему обеспечить. Она знала, как нам с Полом хотелось иметь собственных детей, но все тщетно, – понимала, что мы собирались усыновить ребенка. К письму прилагались бумаги, подписанные ею собственноручно, – с ними было бы проще все оформить… А после я не получила от нее ни одной весточки. Друг Пола, работавший в городской социальной службе, помог нам с документами, чтобы мы могли оставить Скотта у себя, пока не решится дело. С тех пор я растила его как собственного сына…

– А что вы говорили Скотту, когда он начал расспрашивать о своем прошлом? – Разве я могла признаться ему, что родная мать бросила его, тем более при таких обстоятельствах?

Я сказала только, что она тяжело заболела и оставила его нам, потому что точно знала – мы вырастим его как родного. Я всем сердцем прикипела к нашему мальчишечке. Вы даже не представляете, сколько бессонных ночей я провела в мучительных раздумьях – что, если в один прекрасный день она все же вернется? С годами эта мысль стала для меня уж совсем невыносимой. Я стала ему матерью – все по закону, но откуда мне было знать, как он поведет себя, если однажды она все-таки объявится. Бывало даже, я желала ей смерти, хотя понимаю, звучит это ужасно, ведь Скотт мне сын, он все, что у меня есть… И никто тут ничего не в силах изменить, никто…

– А почему ваш муж упомянул про наркотики? У Скотта были с ними проблемы? – В прошлом году его застукали – он курил «травку» рядом со школой. Дело пустячное, но полицейские здесь с такими вещами не шутят. Он едва не угодил в воспитательную тюрьму. После этого он увлекся спортом, и жизнь у него, в общем, наладилась.

А к «травке» он больше не прикасался, ни-ни. Только вот Пол, кажется, ему не верит и раз в неделю переворачивает его комнату вверх дном – все ищет что-то. Что ни говори, а он с ним так и не сошелся… Псина на улице лаяла без умолку. Ветер все крепчал – окна ходили ходуном. – Скотт ничего не знает о своей прежней жизни, – продолжала Марта. – Он, как и мы, вряд ли чем вам поможет. Мэри Бет была для него всего-навсего симпатичной девушкой, которая на фотографии держала его на руках, просто иногда он идеализировал ее, когда ему надоедало, что я его слишком опекаю. Он ее совсем не помнит. Точно говорю, вы только зря потратите время… – Боюсь, вы не совсем понимаете, что мне надо… Я здесь вовсе не для того, чтобы поболтать с ним, – я хочу забрать то, что мне принадлежит. Сегодня же вечером я забираю его с собой в Сан-Франциско. – Нет! – воскликнула Марта, вставая. – Не надо, умоляю! Вы не имеете права! Уолтер встал. Марта в страхе стала озираться по сторонам: чем бы защититься. Он крепко схватил ее за шею и ударил по лицу, да так сильно, что она ударилась головой о стену, – ему даже пришлось поддержать ее, чтобы она не рухнула на ковер, в то время как у нее носом пошла кровь, запачкавшая блузку.

– Да нет, еще как имею, – прошептал он ей на ухо, схватив через ткань за левую грудь. Все еще оглоушенная, Марта была не в силах пошевелить рукой, чтобы его оттолкнуть. – Давненько муженек вас не имел, а, Марта? – спросил Уолтер, просунув руку ей между ног. – Я имею в виду не ерзание вверх-вниз ради исполнения супружеского долга, а настоящее наслаждение…

Он ведь не способен на такое, или я ошибаюсь? Он только чесать языком горазд, нет? Видите ли, будь у меня охота поиметь вас прямо здесь, у стенки, мне бы ничто не помешало и никто – я взял бы у вас все, что захотел. Вопрос власти, только и всего, – на том стоит и наше общество. Я сегодня же вечером уезжаю с моим сыном, хотит вы или нет, – у вас нет выбора, и вашего разрешения мне не нужно, так что теперь вы для него прошлое. Уолтер отпустил ее, и она упала на колени, потом он взял с кровати фотографию в стеклянной рамке, в которой на фоне фигур Скотта и Мэри Бетт отражался его голый череп. – Что вы собираетесь с нами сделать? – спросила Марта, утирая кровавую слюну, которая пошла у нее изо рта после удара по лицу, столь унизительного, что она была готова разбить обидчику нос каблуком своей туфли. Не говоря ни слова, Уолтер схватил ее за руку, принуждая встать, и поволок в коридор.

Пол Лэмб, все так же сидевший на стуле со скрученными за спиной руками, зашевелился, услышав, как они спускаются по лестнице, а когда увидел разбитое, заплаканное, окровавленное лицо жены, то мигом поутих. Уолтер поставил фотографию на стол и усадил Марту на прежнее место. Потом он отправился за другой парой наручников, достал их из сумки и сковал ей руки так же, как ее мужу. – Мне очень жаль, Пол, – успела она проговорить, прежде чем Уолтер заклеил ей рот широким куском коричневого скотча. Супруги Лэмб молча переглянулись.

Двадцать лет брака – и вот они оказались на краю пропасти, не в силах спасти друг друга. Уолтер понимал – из них ему больше ничего не выжать, хотя, сказать по правде, он даже не верил, что они выведут его на Мэри Бет спустя столько лет. Это было бы слишком просто. Оставался сущий пустяк. К счастью, он все предусмотрел. Теперь он собирался перейти ко второй части своего плана. И при мысли об этом почувствовал возбуждение: кровь прилила к его вискам, а в животе защекотало. Он стянул одну перчатку, поднес руку к шее Марты и провел пальцами по ней, чувствуя, как у нее колотится сердце. Другой рукой он взял со стола нож, подошел, пританцовывая к Полу и приставил лезвие к его горлу. В панике Пол мотнул головой. Уолтер сжал его затылок, чтобы он больше не шелохнулся, подмигнул Марте, глядевшей на них широко раскрытыми глазами. И, не говоря ни слова, перерезал ему горло от уха до уха. Марта наблюдала за происходящим так, словно ее глаза видели нечто такое, что ее рассудок отказывался понимать. И тут она взвыла, увидев, как кровь, ударив струей из горла мужа, забрызгала край стола. Вслед за тем Уолтер откинул голову Пола Лэмба назад, отчего рана у него на шее разверзлась, точно громадный зев. Потрясенная увиденным, Марта лишилась чувств. Уолтер обошел вокруг стола, приблизился к Марте, резким движением сорвал скотч с ее рта и похлопал ее по щекам, чтобы привести в чувство.

Для полного его удовольствия жертва должна пребывать в сознании, хотя бы отчасти. Марта застонала, мало-помалу приходя в себя, однако ей понадобилось какое-то время, чтобы понять то, на что были обращены ее глаза: широко вскрытое горло, застывший взгляд и темно-красная липкая жижа, запачкавшая сорочку, которую она только вчера отгладила. Уолтер встал у Марты за спиной, схватил ее за волосы, такие тонкие и мягкие, и намотал их себе на пальцы, удерживая голову прямо, так, чтобы она видела своего мужа, превратившегося в труп.

– Прошу вас, – взмолилась она, всхлипывая. – Я не хочу умирать, ради бога!.. – Почему же, миссис Лэмб? Неужели вы думаете, что ваша жизнь стоит того, чтобы ее сохранить?

С какой стати мне делать вам такой подарок? Если б только это пошло на пользу, если б только подстегнуло вас – заставило убраться из этого захолустья, бросить жалкую работенку… В сущности, я освободил вас от этого рохли, и вы наконец-то можете подумать о себе…

Вы же так долго терпели рядом с собой мужчину, которого ни капли не любили, или я ошибаюсь? Отвечайте же, Марта, скажите, что вам хочется именно этого! – Да, мне хочется именно этого! Я сделаю все-все, клянусь! Уолтер молчал, как будто взяв время на раздумье.

– Тогда обещайте мне одно. Если я вас пощажу, вы все забудете и никому не расскажете о том, что произошло, вы никогда не будете пытаться разыскать Скотта, продадите дом и весь хлам, что здесь есть, и сделаете в точности то, чего вам всегда хотелось, если только это вам еще по силам. Так вам можно доверять, Марта? – Клянусь… Ради всего святого!.. – упавшим голосом проговорила Марта. Их глаза встретились в отражении зеркала, висевшего на стене напротив, и в ее взгляде Уолтер разглядел то, что ожидал: надежду, жажду жизни, подобную вырвавшемуся из тьмы трепещущему пламени, готовому разгореться с новой силой. Не желая больше ждать, Уолтер прижал лезвие к ее горлу и резким движением полоснул по всей его ширине.

И тут надежда в глазах Марты сменилась недоумением и выражением нечеловеческой скорби. Бедная дурочка. Уолтер припал животом к спинке стула, наслаждаясь тем, как в зеркальном отражении стекленеют голубые глаза Марты.

Потом он швырнул нож на стол и взглянул на часы. Половина десятого вечера. Самое время. С приятным чувством выполненного долга он направился в прихожую, где его ждали подручные. – Будьте начеку, – сказал он, открывая дверь. – Мальчишка будет с минуты на минуту. Застегнув куртку, Уолтер присел на ступеньки и закурил. Тучи неслись по небу с такой скоростью, что казалось – они скользят по зеркальной поверхности. На улице не было ни души, ставни в соседних домах были закрыты. Ему даже хотелось остаться здесь и поглядеть, как будут клониться до земли деревья, как под бешеным натиском ветра будут срываться кровли. Как посреди этой мрачной бетонной равнины будет разворачиваться подобие дикой жизни.

Над крышами домов зашуршали крылья. Летучие мыши. Он увидел, как две или три из них промелькнули на фоне горбатой луны, спасаясь от надвигающейся бури. Этих мерзких тварей он боялся с детства, еще живя с родителями на ферме в Канзасе, – когда становилось темно и ему надо было выйти во двор, он накрывал голову чем только можно, боясь, что они налетят на него и начнут рвать волосы, раздирать лицо и выцарапывать глаза. Давненько не вспоминал он те времена, казавшиеся теперь такими далекими, – это было задолго до того, как он, девятнадцатилетним пареньком, перебрался в Сан-Франциско и когда его звали Дэрил Грир; те ночные гонки по полям с Сэми… спонтанные вечеринки в заброшенных зернохранилищах и фермерских домах, куда они заваливались, будучи изрядно подвыпившими, и где махали кулаками… шлюх, которых снимали в притонах Канзас-Сити на деньги, вырученные за торговлю «травкой» в школе… Ну и конечно, тот вечер, когда все разом изменилось… Как же ее звали?.. Анна. Да, точно, – Анна Уоррен. Красотка, работавшая библиотекаршей в школе и носившая круглый год мини-юбки, словно для того, чтобы дразнить школьников. Как-то вечером, когда они с Сэми распивали бутылку старого виски из запасов его отца, тот заявил, что знает, где она живет: в доме неподалеку от бывшей водокачки. Они нагрянули туда на машине, с изрядной порцией алкоголя в крови.

Анна была одна – она лежала в домашнем платье на диване в гостиной и читала журнал. Дверь на кухню она оставила открытой, как и большинство местных жителей в то время. Первым на нее набросился Сэми – он несколько раз со всей силы ударил ее по лицу, чтобы отбить охоту кричать. Вслед за тем они на пару изнасиловали ее прямо на полу, после чего Уолтер в состоянии крайнего возбуждения выхватил из кармана штанов складной нож и уверенным взмахом руки перерезал ей горло. Потом он никогда не мог забыть горячечную дрожь, пронизавшую его с ног головы, – бурю ощущений и головокружение. С тех пор много людей погибло от его рук, но то чувство, столь же сильное, сколь и явственное, он больше не переживал ни разу. Прелесть первого опыта.

Тогда же, когда они возвращались к машине, опьяненные кровью, он понял: вот и пришло время броситься очертя голову в огромный мир. Но это было после того, как он испытал жгучее чувство восторга и удовольствия, наблюдая, как его растреклятый папаша и мерзопакостная мамаша сгорают заживо в том злосчастном доме, любуясь всепожирающим пламенем, которое он сам и породил, раз и навсегда покончив с прошлой жизнью.

Будь у него тогда больше времени, он спалил бы и чертову ферму, где отец рассчитывал угробить и его, и поверг бы в прах все, что этот хилый, ничтожный человечишка наживал своими руками – теми самыми руками, которые с раннего детства обещали ему только побои и мучительную боль по всему телу. У дома остановилась белая машина. Открылась задняя дверца, из салона выбрался паренек в шерстяной шапочке и с сумкой через плечо – он махнул на прощание сидевшей за рулем девице и направился к дорожке, что вела к дому. Заметив Уолтера, паренек замедлил шаг: как видно, он удивился – что это еще за бритоголовый сидит на крыльце его дома. У Уолтера перехватило дыхание. Сперва в чертах паренька, во взгляде его голубых глаз, устремленных на него, он увидел ее. А после понял, что тот похож и на него: тот же подбородок, нос…

Они оба, слившиеся в одном юном лице. – Добрый вечер, – поздоровался паренек, подходя ближе. – Вам помочь? – Нет, в этом нет необходимости. Я приятель твоих родителей… просто вышел покурить. – А, ну ладно, не знал, что у нас будут гости. Ах, ну да, а я Скотт.

– Уолтер, – ответил он, пожимая ему руку. – Ты с тренировки по бейсболу, так ведь? – Да уж, денек выдался еще тот – меня ноги не держат. Думаю, этой ночью меня не разбудит никакая буря.

– Хочешь затянуться разок-другой? – спросил Уолтер, протягивая ему сигарету. Скотт с удивлением бросил взгляд в сторону дома.

– Никак, отец устроил мне подставу? – Вовсе нет, и обещаю, что никому ничего не скажу, – ответил Уолтер, вскинув правую руку. Скотт присел рядом, взял у него сигарету и поднес ее к губам.

– Они там все трескают за столом? – Да, все трескают, а я вот обтрескался: уж больно сытно готовит твоя матушка, – только у меня и хватило сил встать из-за стола.

– Ха, значит, я вовремя, а то голодный как волк, – сказал Скотт, стянув шапочку и запустив руку в темные, средней длины волосы. Уолтер все не мог на него наглядеться. Скотт был привлекательнее его в этом возрасте. Наверное, всем девчонкам успел вскружить голову. – Мы с вами видимся первый раз, так ведь? А вы сами откуда? – Из Сан-Франциско.

– Ух ты! Только акцент у вас какой-то не калифорнийский! – А что такое, по-твоему, калифорнийский акцент? – Ну, не знаю, я это просто так сказал. А вы и ночевать у нас останетесь? – Нет, скоро уезжаю – я тут проездом… Не вернуться ли нам в дом, а то уж больно холодно стало. Скотт кивнул и затушил окурок о землю.

– Иди, а я за тобой, – сказал Уолтер, вдыхая приятный вечерний воздух. – Ладно, – ответил Скотт, направившись к двери. Уолтер подождал, пока паренек не скрылся в черном провале прихожей, и, услыхав возню в доме, поглядел в сторону улицы, потом встал, вошел в прихожую и включил свет. Хэнк держал Скотта сзади, а Карл тем временем вонзал ему в шею шприц. Скотт не сводил с него глаз, недоумевая, что происходит, потом он обмяк – и потерял сознание.

– Давайте-ка уложите его на заднее сиденье, – велел Уолтер. – А мне тут еще нужно кое-что сделать – потом отчаливаем. Он вернулся в гостиную и переложил фотографию Мэри Бет со Скоттом на самое видное место – на тело Марты Лэмб. Таким образом, сцена была завершена как нельзя лучше. Как только буря уляжется, кто-то да обнаружит тела. Подруга, домработница, родня, да хоть бы та же Сьюзан, когда начнет беспокоиться, с чего бы это вдруг ее дорогие гости запаздывают к званому обеду.

Полиция живо примется опрашивать соседей – новость разлетится по округе с быстротой молнии. По радио, телевидению, Интернету. Обычная супружеская чета жестоко убита в собственном доме в захолустном, тишайшем городке Айдахо, а их сын бесследно исчез, хотя не исключено, что это его рук дело… да уж, такое зверское убийство непременно ввергнет в трепет всех и каждого.

Не исключено также, что и Мэри Бет об этом услышит, где бы она там ни пряталась. Уж она-то точно узнает его почерк и догадается, что их сын у него, а потом, насколько он ее помнит, выберется из своего убежища и вернется в Сан-Франциско, чтобы вырвать Скотта из его лап.

Ну а он пока подготовится к встрече. Уолтер погасил свет, вышел из дома. И напоследок вдохнул запах жимолости, пышно разросшейся под окнами, потом примостился на заднем сиденье машины и велел сидевшему за рулем Хэнку трогать. Сын лежал рядом в позе эмбриона. После того, что они ему вкололи, он проспит до самого утра. Уолтер взял его руку и приковал наручниками к ручке дверцы. В жилах Скотта текла его кровь – этого нельзя было недооценивать. Хэнк вырулил на широкий бульвар, засаженный деревьями, которые все ниже клонились под напором ветра. Уолтер смотрел в окно – на все эти домишки, наглухо замурованные в ожидании бури, и уже предвкушал то мгновение, когда после стольких лет ожидания он наконец снова доберется до сердца, которое ему не терпелось разорвать собственными руками.

Мартин

Ужас исказил лицо Мартина Бойда. Сидя у стены в гостиной, он дышал уже ровнее и вглядывался в темноту, высматривая выход; он старался держаться прямо, потому как боялся изрыгнуть всю выпивку, которую влил в себя, вернувшись в эту квартиру. У его ног валялась белая роза с оборванными лепестками, впрочем, не всеми, а его пальцы почти касались неподвижной руки, казавшейся в темноте неестественно бледной, и лежащего на спине мертвого тела, совершенно не похожего на Шарлотту – женщину, разделившую с ним последние двадцать лет его жизни. Платье у нее на бедрах было разорвано. Он отодвинул пряди волос, прилипшие к ее лбу и щекам, обнажив следы побоев, которые собственноручно нанес ей с такой силой, на которую, как ему казалось, раньше был совершенно не способен.

Ее лицо местами ужасно опухло; фиолетовая кожа была готова треснуть; на полу застыла лужица крови, вытекшей из носа и рта. Ее и правда было почти не узнать, хотя по-настоящему он никогда не знал эту женщину, чье лицо теперь служило отражением его черной души. Мартин открыл в ванной кран и ополоснул рот холодной водой. Раковина, заткнутая затычкой, наполнилась быстро; он зажмурился, погрузил лицо в воду – и его будто обволокло жидкой тишиной. Обдумывая свое положение, он не сводил глаз с телефона, стоявшего на столике красного дерева. Один-единственный звонок – и ему уже не удержать мир, готовый обрушиться на него. Защищаясь, ему пришлось бы рассказать о том, что он видел в том баре, в каком убитом состоянии вернулся домой и как осушил полбутылки виски, пока дожидался ее, сидя на диване. Возможно, его поймут. Сочтут обманутым мужем, охваченным приступом безумия. Совершившим преступление в порыве любовной страсти.

Но рисковать он не мог – во всяком случае, пока был выбор. Пока еще никто не знает, что он наделал. Шарлотта не заслуживала того, чтобы из-за нее вся его жизнь пошла псу под хвост; ее смерть, однако, ничуть не утолила ненависть, которая все еще терзала его: ведь он так и не успел высказать ей все, что хотел, – вместо слов в ход мгновенно пошли кулаки, а слова застряли в горле и там и заглохли. Сперва надо было избавиться от тела, а после – объявить, что она пропала без вести. Он позвонит ее родителям, чтобы узнать, не было ли от нее вестей, и прикинется обеспокоенным – надо постараться разыграть этот спектакль. Он скажет, что последнее время Шарлотта пребывала в подавленном состоянии и не раз заговаривала о том, что собирается провести недельку за границей, чтобы развеяться. Да он и сам – надо будет объяснить – думал, что это неплохое решение, и потому недоумевает, зачем она предпочла исчезнуть, никого не поставив в известность о своих намерениях. Он вспомнил отвратительную историю, которую слышал на прошлой неделе по «Скай ньюс»[21] , – как в лесу, в тридцати километрах отсюда, с разницей в три недели были эксгумированы два женских трупа. Полиция было напала на след серийного убийцы, поскольку между двумя убийствами было установлено сходство, но дальше следствие так и не продвинулось. Две женщины, забитые насмерть и закопанные в землю. Более подходящего случая и быть не может. Если он не совершит промаха, все будет шито-крыто. Даже если предположить – а это вполне вероятно, – что в один прекрасный день ее все же найдут.

Мартин открыл дверь квартиры и вышел в общий коридор – его грязно-бирюзовые стены были увешаны английскими пейзажами в стеклянных рамках, один невзрачнее другого. На лестнице не было ни души: их единственный сосед, мистер Данкен, которому уже за восемьдесят, почти не выходил из своей конуры. Не желая попусту тратить время, он схватил тело Шарлотты и потащил, молясь, чтобы ни с кем не встретиться. Они жили на втором этаже – пришлось спускаться по лестнице, однако о сохранности тела он особо не заботился – и, преодолевая каждую ступеньку, думал, что слышит хруст костей. Спустившись на первый этаж, он потащил тело к двери, что вела на частную автостоянку на заднем дворе дома, и бросил его в пропахшем сыростью узком коридорчике, стены которого отливали всеми оттенками серого.

Не стоит зацикливаться на том, что делаешь, иначе ничего не получится, – с такими мыслями он спешил к машине, серенькой «Ауди», припаркованной у низенькой кирпичной стенки. Кругом было тихо – только в двух-трех домах еще горел свет. Он остановил машину напротив задней двери дома, открыл багажник, вернулся в коридор и поволок тело к выходу.

Дотащившись с ним до машины, он приподнял его и запихнул в багажник. Потом спустился в подвал, принес большой пластиковый мешок с лопатой и сунул то и другое на заднее сиденье машины. Улочка, на которой они жили, выглядела пустынной. Минуло десять вечера – большинство праздных зевак, должно быть, собрались на пляже в ожидании фейерверка. Надо было бы дождаться глубокой ночи и уж потом выезжать из города, но, с другой стороны, кто его узнает? Кто о нем вспомнит? В здешних краях он ни с кем не общался, в отличие от Шарлотты. По тротуару справа какая-то парочка шла, прогуливаясь, в сторону пляжа. Женщина, на его вкус, была слишком полновата и простовата, хотя как раз такие простушки возбуждали его, когда он был еще совсем юнцом; мужчина, который выглядел постарше, цеплялся за нее, как за спасательный круг.

Так, разглядывая их, он едва не сбил черную немецкую овчарку, замеревшую прямо посреди дороги в свете фар, однако он резко отрулил в сторону и вслед за тем свернул на улочку, где мерцал лишь приглушенно-красноватый неоновый огонек у двери в аптеку. Через сотню метров он выехал на широкую булыжную площадь, со всех сторон облепленную пивными террасами. Со второго этажа небольшого домика какой-то мужчина с голой грудью швырнул на улицу непогашенный окурок и захлопнул окно. В конце улицы виднелась темная полоса моря, похожая на широкий мазок гуашью. Послышались первые залпы фейерверка – небо мигом расцветилось красно-желто-синими вспышками…

Шарлотта и Мартин Бойд переехали в Хатэм-Коув восемь лет назад. Мартин работал в лондонском издательстве, а Шарлотта была художницей. Ее картины, пользовавшиеся определенной известностью, недавно выставлялись в художественной галерее в Ноттинг- Хилле. Раньше они снимали квартиру в Кенсингтоне, а эту купили потому, что Шарлотта родилась в Хатэм-Коуве. И прожила там, за городом, все детство и юность на большой ферме, принадлежавшей ее родителям. Ее отец, банкир на пенсии, уже пять лет как страдал рассеянным склерозом, и теперь мать нуждалась в ее помощи как никогда. Она была единственной дочерью, однако отношения в семье не ладились – Шарлотта довольно рано покинула отчий дом и поступила в школу изобразительных искусств в Лондоне. С тех пор она не общалась с родителями – слишком крепко замкнулась в собственной гордыне, но отчужденность и, главное, годы способствовали тому, что мало-помалу их связи наладились. Мать и дочь научились забывать все ничтожное и помнить только самое основное.

Мартин прибавил газу, не сводя глаз с белых линий дорожной разметки, тянувшихся вдоль побережья. В небе, справа, все еще догорали отсветы фейерверка. Как ни старался, он не мог забыть лицо Шарлотты – его выражение, когда незадолго до трагического момента она открыла дверь в их квартиру, держа в руке белую розу так, словно это было самое драгоценное из всех сокровищ, при том что на лице у нее играла улыбка, предназначенная явно не ему, пронизавшая его, точно лезвие.

Где-то через полчаса Мартин остановился у дороги, что вела к прибрежным отвесным скалам, и огляделся по сторонам, чтобы удостовериться, что поблизости ни души. Чуть поодаль – метрах в сорока вырисовывалась лесная опушка. Подъехать ближе к обрыву он не мог. Тело пришлось тащить. Он поднял глаза к небу, заметил мерцающие огоньки самолета над морем и подумал о его пассажирах, наверняка летевших в отпуска на континент. Не теряя из виду самолет, он представил себе, что мог бы одной лишь силой мысли его взорвать, уничтожить все планы этих людишек, изуродовать их тела, а окровавленные останки, вместе с железными обломками крылатой машины, рассеять дождем по залитым солнцем пляжам и морской глади.

Мартин открыл багажник, вытащил тело Шарлотты. Расстелил на земле пластиковый мешок и втиснул в него тело ногами вперед, потом сунул туда же лопату, застегнул его, подхватил тело за руки и потащил по сырой траве. Добравшись до опушки леса, он был вынужден приподнять тело за талию, чтобы оно не цеплялось за пни и толстые корни. Решив, что достаточно углубился в лес, он остановился на небольшой прогалине. Ветер с моря стегал по листве деревьев, и она стонала, точно под ударами тысяч прутьев стального дождя.

Надо было копать. Земля оказалась довольно рыхлая – лопата вонзалась в нее легко. Когда яма показалась ему достаточно глубокой, он присел на корточки, раскрыл мешок и сорвал с Шарлотты одежду. Другие тела, когда их обнаружили, были совершенно голые – выбора у него не было. Он провел кончиками пальцев по ее бедрам, удивившись, что кожа стала такая холодная, а плоть такая жесткая, – словом, безжизненная. Он с отвращением отдернул руку и припал спиной к здоровенному дубу, иссеченному у него над головой полосками лунного света, пробивавшегося сквозь ветки деревьев. Немного поодаль послышался хруст. Мартин вздрогнул и посветил в ту сторону карманным фонариком – но ничего не разглядел: электрический свет не смог пробить мрак, застывший меж стволов деревьев. Он подошел поближе к тому месту, откуда донесся шум, – и опять услышал, как на земле что-то хрустнуло, как будто кто-то метнулся прочь. Какой-нибудь зверек, подумал он.

Он опустился на землю напротив тела и долго просидел так, не шелохнувшись. Его лицо не выдавало никаких переживаний – сильным толчком ноги он спихнул тело в яму и увидел, словно в замедленной съемке, как рука Шарлотты ударилась о край ямы и исчезла в ее глубине. Вслед за тем он начал забрасывать труп черной жирной землей. Покончив с этим делом, он подобрал мешок с одеждой Шарлотты, огляделся, проверяя, не забыл ли чего, потом развернулся и направился к прибрежным скалам.

Ориентировался он без особого труда – и шел все быстрее, выставив вперед руки, чтобы ветки не хлестали по лицу. Выбравшись на опушку, он вдруг остановился: ему показалось, что вдалеке, между деревьями, маячит бледная тень, невесомая, точно вуаль, – как будто дух Шарлотты, высвободившийся из тела, стремился выбраться из этого леса. А может, она сама искала его, гналась за ним без устали, чтобы забрать с собой. Он бросил лопату, мешок и одежду в багажник, потом направился к краю скалы и прикурил сигарету, прикрывая пламя зажигалки руками. Ночное небо вдали казалось чернее обычного. Вернувшись к машине, он почувствовал, как вдруг закружилась голова, и оперся рукой на стекло. Весь день у него маковой росинки во рту не было – и сил не осталось совсем. Ему нужно прилечь, передохнуть минут десять и уж потом садиться за руль. Его разбудил шум дождя, барабанившего по крыше. Было уже за два часа ночи. Мартин представить себе не мог, что проспал так долго. Но он так устал, что боялся снова пуститься в дорогу, – все, что ему хотелось, так это еще немного отдохнуть и больше ни о чем не думать. Он завернулся в пальто, послужившее ему одеялом, и снова забылся сном, согретый, точно в коконе, на заднем сиденье машины.

Безликие здания погружались в бездну неба, местами окрашенного в багрянец и тут и там загроможденного непомерно набухшими грозовыми тучами, готовыми вот-вот взорваться. Мартин прижался к грязной кирпичной стене и оглядел соседнюю улицу. Ему не следовало быть здесь. И все же он должен был знать правду. Шарлотта стояла у массивной металлической двери вместе с каким-то юнцом-блондином. Опираясь на его плечо, она слегка наклонилась, чтобы поправить туфлю на каблуке. Дверь открыла тучная чернокожая женщина в синем платье в блестках – при виде пары она отвесила им чудной поклон и пригласила в дом. Мартин перешел улицу и заметил посреди тротуара черную, под цвет неба немецкую овчарку, не сводившую с него глаз. Он вошел в то же здание. Коридор был обклеен пурпурными обоями, тут и там из-за перегородок доносились глухие постукивания.

Слева от него в проеме двери, что вела в совершенно круглую комнатенку, стояла рыжая девица в бюстгальтере и поясе для подвязок, а у нее за спиной, прямо на полу, лежал какой-то старик. В глубине коридора виднелась другая, чуть приоткрытая дверь – из-за нее струился такой же свет, которым сверкали глаза той псины. Он вошел в просторную комнату – ее черно- белый плиточный пол был залит водой. Шарлотта сидела в креслице с позолоченными подлокотниками. Она была в одном белье и похотливо стягивала с ноги чулок, при том что ее лицо почти целиком скрывали длинные волосы. Юнец лежал на постели совершенно голый. Она подошла к нему и, прижимаясь грудью к его груди, поцеловала.

В глазах ее – провокация, дрожь и веселость. В машине было так холодно, что дыхание превращалось в облачка пара. Все еще находясь под впечатлением сна, Мартин потянулся и, проследив взглядом за струйками стекавшей по стеклу воды, закрыл глаза. И в то самое мгновение, когда его снова начал одолевать сон, он услышал, как скрежетнула дверца машины.

Спереди сидела светловолосая девица, торопливо шарившая руками по приборной доске: она наверняка искала ключ зажигания, который был у него в кармане. Так и не найдя его, она выругалась и хлопнула руками по рулю. Мартин бесшумно приподнялся – их глаза встретились в зеркале заднего вида. Девица испугалась и выскочила из машины, прихватив большую сумку, которую оставила на переднем сиденье. Он перехватил ее в тот миг, когда она уже была готова кинуться под дождь, – только тогда девица повернулась к нему, дрожа от страха и холода. – Очень сожалею… Не знала, что вы здесь, у меня сломался мотороллер, а мне нужно в Лондон, на поезд. На этой проклятой дороге ни души, и когда я заметила вашу машину, то решила, что мне крупно повезло, вот дура!..

Он не нашелся, что ответить. Что же делать? Теперь все это казалось чертовски нелепым… Зачем он проторчал здесь столько времени, вместо того чтобы вернуться домой и исполнить свою роль? Теперь эта девица наверняка скажет, что видела его рядом с тем местом, где закопали Шарлотту.

С недобрым предчувствием он огляделся по сторонам – вдруг где-то затаился ее сообщник. Если она не одна и они вдвоем вознамерились угнать его машину, он, по иронии судьбы, не станет заявлять в полицию. Между тем девица терпеливо, с надеждой и отчаянием в глазах ждала, когда он скажет хоть что-нибудь. Она казалась такой хрупкой, словно язычок пламени, трепещущий на ветру. По здравом размышлении Мартин понял, что не может бросить несчастную здесь, и знаком пригласил ее в машину. – Я возвращаюсь в Хатэм-Коув.

И могу подбросить вас до вокзала. – Вот здорово! – ответила она, пристраивая сумку у себя на коленях. – Большое спасибо, даже не представляю, как бы я добралась туда пешком… Короче, меня зовут Кейт. – А меня Мартин, – сказал он, трогаясь. Он выехал на дорогу и направился прямиком в Хатэм-Коув, заметив, что девица крепко держится за ручку двери, словно боясь, вдруг он ее вытолкнет на первом же повороте. В последний вечер своей жизни Шарлотта Бойд наблюдала за прохожими, перебегавшими площадь в поисках убежища от ливня; ей было тоскливо при одной лишь мысли о том, что пора возвращаться домой, где торчит Мартин, неразговорчивый, замкнувшийся в себе, – и этот вечер будет ничуть не лучше вчерашнего. Она заказала еще один бокал красного вина у Тома, владельца бара, и положила на столик книгу, которую читала. Шарлотта уехала из дома поздно утром, когда Мартин еще спал, и отправилась почитать на берег моря. Позавтракав в припортовом ресторанчике, она заглянула на выставку, организованную местной скульпторшей. За весь день он ей так и не позвонил. Шарлоту не раз подмывало самой позвонить ему и предложить составить ей компанию. Впрочем, что бы это изменило?

Уж если им не удавалось найти общий язык дома, с чего бы это вдруг они нашли его где-то на открытом воздухе… Том принес ей бокал вина. Они перекинулись парой слов, после чего он вернулся к себе за стойку, где его ждала стопка тарелок, которые нужно было протереть. В прошлом году она подарила ему несколько своих картин – из первых, и он не замедлил украсить ими стены, отчего она испытывала некоторую неловкость, особенно когда видела, как их разглядывают и обсуждают посетители, не подозревающие, что она их слышит. Но она понимала: Том повесил их не для того, чтобы ей польстить, а потому, что они действительно ему нравились. Днем, прогуливаясь вдоль прибрежных скал, Шарлотта вышла к тому месту, откуда три года назад они с Мартином наблюдали фейерверк. Она присела на большой белый камень и, глядя на море, стала вспоминать их первую встречу в Лондоне. Она возвращалась домой – в квартиру, которую снимала на Саринг-Кросс-Роуд вместе с лучшей подругой, и заметила его: он стоял на углу улицы и смотрел на нее. Она застыла на месте, вдруг почувствовав тяжесть в груди. А Мартин пошел своей дорогой, но, пройдя несколько метров, остановился и зашел в книжный магазинчик. Шарлотта тоже направилась туда, взяла первую попавшуюся книгу. И рассмеялась, заметив, что стоявший рядом Мартин держит свой экземпляр вверх ногами, о чем он не преминул догадаться. Разрядив таким образом обстановку, они обменялись избитыми любезностями, а потом отправились выпить кофе в маленький бар напротив. С тех пор они больше не расставались. И вот теперь… Спустя два десятка лет они больше не могли оставаться наедине друг с другом и даже просто разговаривать. Шарлотта понимала: кто-то из них должен уехать хотя бы на несколько дней, – только ей самой не хватало духа бросить его.

Мартин был из тех людей, которые мигом скисают и пропадают, стоит оставить их одних хотя бы на лишнюю минуту. А что она сама, не будь его рядом?.. Впрочем, Шарлотта все еще надеялась на лучшее, и надежда укрепляла ее больше, чем что бы то ни было. Ей хватало вспомнить мгновения, проведенные вместе за все эти годы, – и вот она уже уговаривала себя, что у них все наладится. Дверь бара открылась – на пороге возник светловолосый парень в кожанке. Это был Эндрю, сын Тома. Последний раз, когда она его видела, ему было лет четырнадцать. Эндрю снял куртку, поставил сумки с покупками у стойки и взгромоздился на высокий табурет. Заметив Шарлотту, он кивнул, при этом у него был такой вид, как будто он пытался вспомнить, где уже видел ее. – Шарлотта, помнишь Эндрю? – спросил Том из-за барменской стойки. – Ну конечно, помню, – ответила она и подошла к нему, собираясь поцеловать. – Вот что, Эндрю, раз уж ты здесь, я оставляю бар на тебя, а сам на полчасика отлучусь, – сказал Том, бросая тряпку в мойку. – Надо смотаться в город и кое-что прикупить для матери. А ты, пока меня не будет, займись Шарлоттой…

Том подхватил кожанку и выглянул из бара, нахлобучив на голову кепку, потому что шел дождь. – Если и вечером будет так поливать, фейерверк могут и отменить, – заметил Эндрю, повернувшись лицом к стеклянной витрине. – Жаль, ведь ради этого я и приехал в город, да и мать привозила меня сюда каждый год поглядеть на фейерверк, когда я был маленький. – Твоей матери получше? – Да, получше, вчера она даже смогла встать и чуть-чуть пройтись по саду. Правда, теперь такое случается все реже. И это беспокоит, поскольку мне надо в Лондон, а я как будто бросаю ее в самое неподходящее время. И потом, я все думаю – вдруг с нею что случится?.. – Не стоит ломать себе голову, даже если ты и останешься здесь, все равно ничего не сможешь сделать. Да и мать твоя была бы против… Эндрю кивнул, налил себе бочкового пива, и они вернулись за столик Шарлотты. – А в Лондоне где будешь жить? В университетском общежитии?

– Думаю поселиться у подружки, она на втором курсе – учится на музыковеда. Так что уезжаю завтра утром первым поездом – принимать апартаменты.

– Что ж, вот и хорошо, по крайней мере, тебе не будет одиноко. Лондон город очень большой, и я сама, когда оказалась там первый раз, все время путалась.

– Это как раз то, что мне нужно, – жить в каком-нибудь месте, которое знаешь чуть меньше, чем четыре стены своей комнаты. – Ах как я тебя понимаю, – рассмеявшись, сказала Шарлотта. Эндрю в несколько глотков осушил пиво. Она вспомнила, что он родился на несколько месяцев раньше Жюля. Если бы ее сыну однажды хватило в легких кислорода, возможно, сейчас она сидела бы с ним за одним столиком, и они говорили бы о его будущем. – Знаете, отец часто рассказывал о вас… вы знаменитая художница. Признаться, я мало что смыслю в живописи, но мне очень нравится вон та картина…

Он указал пальцем на картину в синих тонах – на ней была изображена женщина, стоящая с голеньким младенцем на руках. – Она напоминает мне мать, и, хотя они внешне совсем не похожи друг на друга, думаю, когда-то она точно так же держала меня на руках, с точно таким же выражением лица. Эндрю поставил бокал на стол и провел пальцем по стеклянной витрине, оставив на ней длинный след. – А вы-то скоро возвращаетесь в Лондон?

– На следующей неделе. Надо заняться выставкой. В глубине бара какая-то девица, звонко расхохотавшись, поцеловала в губы мужчину, который был намного старше ее. – А вы что читаете? – полюбопытствовал Эндрю, показывая пальцем на лежавшую на столике книгу.

– «Кроткую» Достоевского. – Ах, ну да, мать рассказывала про этого писателя, она прочитала много его романов, вот и я подумываю как-нибудь взяться за него. – И не пожалеешь… Хотя это скорее повесть, совсем не похожая на его крупные романы, она довольно сложная… Здесь есть одно место, которое меня особенно трогает – я только что его перечитывала: рассказчик просыпается среди ночи и видит, как его жена – кстати, она намного моложе… думаю, ей лет шестнадцать – идет к его постели с револьвером в руке. До этого он уже несколько месяцев как превратил жизнь этой бедняжки в сущий ад, довел ее до полного отчаяния – и вот уже сам оказывается в невыносимо дурацком положении. Конечно, он мог бы встать и отобрать у нее револьвер, но он сохраняет самообладание и решает закрыть глаза. Лежа в постели все так же неподвижно, он слышит, как она подходит все ближе, чувствует холодное прикосновение металла к виску – и тут непроизвольно открывает глаза и перехватывает ее взгляд… а потом неожиданно закрывает глаза и лежит, не шевелясь, и ждет. Он догадывается, что она все видит и что в душе у нее происходит жестокая борьба. Ему, конечно же, страшно, но своим видом он хочет показать ей, что ничего не боится, потому как все же надеется – вдруг она одумается. После долгих минут мучительных раздумий он открывает глаза и с облегчением видит, что она ушла… Шарлотта нашла в книге это место, которое лично отчеркнула черной ручкой.

– И дальше он произносит такие вот невероятные слова: «Я встал с постели: я победил, – и она была навеки побеждена!»

В конце концов та несчастная девушка кончает жизнь самоубийством, бросившись из окна. Первый раз я прочитала эту повесть еще девчонкой – тогда мне и в голову не могло прийти, что муж и жена способны дойти до такой… жестокости, борьбы, бессловесной войны… Шарлотта не могла сдержать слез. Эндрю смущенно взял ее за руку. И, почувствовав внимание, которого ей недоставало в тот летний день, она рассказала ему о своей душевной боли, о человеке, с которым жила, и о тревоге, которая постепенно овладевала ею при мысли о том, что она может остаться одна… В какой-то миг, будто осознав, что зашла слишком далеко в своей исповеди, она смолкла, испугавшись, как бы ее слова не произвели превратное впечатление на юношу. – Прости, что рассказала тебе все, – произнесла она, нежно погладив его по щеке. – Тебе еще жить да жить, так что постарайся не оступаться на жизненном пути – это главное.

Стоя на другом конце площади, Мартин готов был измолотить стену кулаком. Шарлотта наверняка заметила бы его, если бы повернула голову, если бы почувствовала его взгляд, прикованный к ней, – тот самый взгляд, который она столько раз пыталась перенести на полотно, чтобы ухватить его особенности. Он долго простоял так, прячась за стеной и силясь понять, о чем они разговаривали. Он оказался там случайно – приехал закупить кое-что к обеду… и вдруг увидел ее в баре: она сидела и болтала с каким-то юнцом, который был раза в два моложе ее. У него тошнота подступила к горлу, когда этот самый юнец взял ее за руку и когда Шарлотта погладила его по щеке.

Довольно пустяка – и вот уже мир летит в тартарары. Мартин прислонился к стене и так и застыл, чувствуя, как что-то горячее подкатывает к его горлу. А потом он ушел, даже не взглянув напоследок на жену, бросив покупки там же, на мостовой. Немного погодя, едва зашло солнце, Шарлотта вышла из бара, чуть не столкнувшись с бойкой цветочницей, застегнула пальто и пошла в сторону старого города. Услыхав, что за нею кто-то бежит, она обернулась и увидела Эндрю – он догнал ее и протянул ей белую розу. Приятно удивившись, она взяла ее за стебель. Это были ее любимые цветы, – по крайней мере, с той поры, как Мартин спустя неделю их знакомства подарил ей огромный букет белых роз. Эндрю поцеловал ее в щеку и, пожелав удачи, вернулся в бар. Шарлотта, не выпуская цветка из рук, хотела было окликнуть юношу и дать ему номер своего телефона, чтобы они могли встретиться в Лондоне, но передумала, решив, что эта мысль не только глупая, но и оскорбительная по отношению к женщине, которая тихо угасала в своей комнате.

Шарлотта развернулась и, вдыхая аромат розы, направилась домой, где, как она надеялась, ее ждет Мартин, готовый объясниться с ней и своими объятиями развеять все ее страхи. Мир вокруг нее разом стих, как будто затаив дыхание. Сидя на скамье на смотровой площадке в Хатэм-Коув, Мартин наблюдал за Кейт – она стояла на краю скалы с наушником от  айпода в ухе, устремив взор к горизонту, словно высматривала корабли в морской дали. Было четверть седьмого утра – день вокруг только-только занимался. Кейт попросила высадить ее здесь: перед отъездом, окончательным и бесповоротным, ей хотелось последний раз насладиться местным видом. Еще девчонкой она часто приезжала сюда погулять вместе с матерью. Первый поезд отправлялся где-то через час, и Мартин решил побыть с нею и удостовериться, что ей ничего не угрожает. Да и потом, находясь рядом, он мог отвлечься от мыслей о том, что будет дальше. По дороге девушка лишь вскользь упомянула о причинах своего отъезда. Год назад ее родители погибли в автокатастрофе под Эксетером, и после этого она жила в приемной семье. Кейт никогда не чувствовала себя там как дома, да и, сказать по правде, особо не старалась.

Она посчитала так: раз ее родителей больше нет, значит, ей больше нечего делать ,  в здешних холодных, суровых краях, тем более что она давно мечтала перебраться в Калифорнию, где в детстве жила ее мать. К отъезду она готовилась несколько недель, решив для начала остановиться ненадолго у подруги в Лондоне, подзаработать немного денег и купить билет на самолет. А по прилете в Штаты она уж как-нибудь разберется, благо у нее есть двойное гражданство. Она подождала, когда домашние заснут, чтобы взять мотороллер, – и, если бы он не сломался по дороге, она бы уже давно сидела в кафе и ждала поезд. Кейт, казалось, прекрасно знала, что делала, а поступала она всегда рассудительно. Уже с юности она твердо понимала: если покончить с прошлым одним махом, то жизнь можно изменить. Прямо как Шарлотта лет двадцать назад. Мартин закурил сигарету. Кейт подошла к нему и села рядом. – Не боишься, что опекуны кинутся тебя искать? Сколько тебе лет – шестнадцать… семнадцать?

– Семнадцать исполнилось. Я оставила им записку – объяснила все в двух словах. На самом деле, думаю, они вздохнут с облегчением, ведь мы не очень-то ладили, и я только портила им жизнь. К тому же у них и со своими детьми проблем хватает. Вот устроюсь и позвоню им – пусть знают, что я и одна проживу. – А где будешь работать в Лондоне – знаешь? Тебе же понадобятся деньги не только на билет, чтобы чувствовать себя удобно во время перелета. – Нет, пока без понятия, но приработков в Лондоне предостаточно. Главное – побыстрее заработать, а в самом худшем случае, что ж, придется выйти на панель… у меня одна подружка этим занимается – знал бы ты, сколько она зарабатывает! Да и что здесь такого, в конце концов.

Мартин воззрился на нее, не веря своим ушам. – Мартин! Я же пошутила! – сказала Кейт, едва не обидевшись, что он поверил. – А у тебя есть дети? – Нет… Впрочем, был сын, его звали Жюль, но он умер, когда ему и трех месяцев не было. – Ах какая жалость…

– Не стоит сожалеть – дело прошлое. Ему было бы сейчас столько же лет, сколько тебе, будь он жив… С этими словами он поднял большой камень и швырнул его в пропасть.

Жюль.

Он удивился, что пошел на такую откровенность: ведь у них с Шарлоттой эта тема с годами стала чуть ли не запретной. Мартин был не из тех мужчин, что любят бередить старые раны, к тому же, сказать по правде, он даже не успел привыкнуть к младенцу, хотя, насколько ему было известно, Шарлотта безмерно страдала, что его больше нет рядом; она думала об этом крохотном существе, когда оно еще находилось под защитой в ее утробе, и потом – когда она держала его, такое хрупкое создание, на руках… и даже после того, как его не стало, она вполне осознанно искала его в лицах и жестах других малышей, а чуть погодя – детей постарше. Три недели назад, когда Мартин заглянул к ней в студию, пока она гостила у одной из подруг, он наткнулся на последнее полотно из серии, которую Шарлотта начала через год после смерти Жюля и которую пополняла новой работой в каждый его день рождения. Таким образом, всего там оказалось семнадцать полотен, и на каждом Жюль был изображен в определенном возрасте, на определенном этапе жизни, которой у него не было; то были единственные дорогие ей работы – она хранила их у себя и ни за что на свете не согласилась бы выставить на всеобщее обозрение, чтобы к ним прикоснулся чужой взгляд. Шарлотта долго не соглашалась родить другого ребенка, искренне полагая, что невозможно восполнить невосполнимое. Потом, с годами, у нее снова появилось желание стать матерью – однако судьба не решила обрадовать.

Дай им судьба второй шанс, быть может, и жизнь сложилась бы совсем по-другому. – Вот, послушай-ка, – сказала Кейт, передавая один наушник Он вставил его себе в ухо – и сразу же узнал первые такты композиции «Есть свет, который никогда не угаснет».

– Тебе нравятся «Смитс»[22]? – спросил Мартин. – Все больше и больше, мой бывший парень приобщил, а эта песня мне нравится особенно. – Я веселился на их концерте в Лондоне в 1986-м с моим старшим братом по случаю выхода «Королева мертва»[23] , мне тогда было столько же лет, сколько тебе, с тех пор я их слушаю почти каждую неделю.

– А ты, я вижу, неплохо знаешь восьмидесятые, – снисходительно проговорила Кейт. Мартин расхохотался – и уже хотел было сказать, что не задумываясь снова вернулся бы туда, но воздержался. Кейт улыбнулась и стала напевать: – «Качу я в твоей машине / И совсем не хочу домой, / Ведь дома у меня больше нет…»[24]

– А у тебя здорово получается, – с неподдельным удивлением заметил Мартин.

– Намного хуже, чем у матери, но, как говорится, сойдет. Пению я никогда не училась, да и вообще с музыкой здесь беда. Вот прилечу в Калифорнию и первым же делом подыщу какую-нибудь сносную группу, а там и выступать начну. Славы мне не надо – плевать, хотелось бы просто выступать по вечерам перед разной публикой. Я часы напролет упражнялась, запершись в комнате, – воображала себя перед всей этой публикой, представляла, как они глядят на меня и как мой голос проникает к ним в душу. Кстати, так мои родители влюбились друг в дружку – в тот день моя мать как раз пела в лондонском парке. Мой отец гулял там с друзьями, голос матери его буквально заворожил, и он забыл обо всем на свете. Он подобрался поближе к сцене – их глаза встретились, произошла странная штуковина: их обоих вроде как током шарахнуло. С тех пор они никогда не расставались. А эту историю они рассказали мне как-то после обеда, когда малость подвыпили, так что не знаю – может, на самом деле у них все было не так уж романтично… Что ни говори, ты, наверно, посчитаешь меня за дурочку, но с тех пор я твердо знаю – в один прекрасный день со мной случится то же самое… Кейт повернулась к Мартину – на губах у него сияла улыбка.

– А ты не смейся! – сказала она, толкнув его в плечо. – В моем возрасте я имею полное право верить во всякую чушь… В твоем возрасте человек имеет право на все, подумал он, убирая пачку сигарет в карман пальто, откуда выпал его бумажник – прямо на траву. Из бумажника вывалилась фотокарточка – Кейт тут же ее подняла.

На ней были изображены Мартин в обнимку с Шарлоттой – оба смотрели прямо в объектив. Снимок был сделан в Париже на Мосту искусств. Он возил ее туда на выходные через полгода после смерти Жюля. – Твоя жена? Как ее зовут? – Шарлотта, – прошептал он.

– Да она у тебя просто красавица!

Конечно, красавица – была… она была самой красивой женщиной из всех, которых он знал, а теперь ее красота застыла – похолодела, испачкалась землей. Померкла от прикосновения его рук.

На него нахлынуло волнение, да так внезапно, что он не смог его сдержать. Он вовремя отвернулся, чтобы Кейт не заметила его слез.

Его руки сжимали ей шею все крепче, он был опьянен яростью и без всякого сожаления смотрел, как мертвеет ее взгляд. Она не сопротивлялась, ни разу не дернулась.

Просто смотрела ему в глаза, как будто все это не имело для нее никакого значения. Наверное, она думала, что он не пойдет до конца. Наверное, только на это и надеялась. – Очень сожалею, если брякнула не то, – сказала Кейт, убирая фотокарточку обратно.

– Нет, все нормально, не бери в голову.

– Просто я все про себя да про себя, а про тебя, в конце концов, я ничего не знаю…

– И что же тебе хочется знать?

– Ну, например, чем ты занимаешься по жизни? – Работаю издателем, в Лондоне. – Ух ты… здорово! Ладно, я хоть и не большая любительница чтива, но думаю, работенка у тебя классная! Ты издаешь бестселлеры? – Нет, не совсем – главным образом книги по искусству.

Конечно, красавица – была… она была самой красивой женщиной из всех, которых он знал, а теперь ее красота застыла – похолодела, испачкалась землей. Померкла от прикосновения его рук. На него нахлынуло волнение, да так внезапно, что он не смог его сдержать. Он вовремя отвернулся, чтобы Кейт не заметила его слез. Его руки сжимали ей шею все крепче, он был опьянен яростью и без всякого сожаления смотрел, как мертвеет ее взгляд. Она не сопротивлялась, ни разу не дернулась.

Просто смотрела ему в глаза, как будто все это не имело для нее никакого значения. Наверное, она думала, что он не пойдет до конца. Наверное, только на это и надеялась. – Очень сожалею, если брякнула не то, – сказала Кейт, убирая фотокарточку обратно.

– Нет, все нормально, не бери в голову.

– Просто я все про себя да про себя, а про тебя, в конце концов, я ничего не знаю…

– И что же тебе хочется знать?

– Ну, например, чем ты занимаешься по жизни? – Работаю издателем, в Лондоне. – Ух ты… здорово! Ладно, я хоть и не большая любительница чтива, но думаю, работенка у тебя классная! Ты издаешь бестселлеры? – Нет, не совсем – главным образом книги по искусству.

– Ах, ну да, – проговорила Кейт, как будто расстроившись. – А здесь что делаешь?

– Отдыхаю, времени-то свободного полно, так что читаю, пописываю. Вот и тело Шарлотты успел сбросить в яму и закопать.

– Да нет, я на самом деле имела в виду – здесь, у скал среди ночи. У тебя что, бессонница? Признаться, когда я тебя увидела в машине, то испугалась – подумала, вдруг ты и есть тот серийный убийца, про которого болтают в новостях. История просто жуть!

Я точно знаю, этот придурок живет где то поблизости, – может, я даже встречала его… – Знаешь – и все-таки села ко мне в машину? – Ну да, ведь выбора-то у меня, как ни крути, не было: перспектива протопать три десятка миль, да еще ночью, совсем не улыбалась. Или я опять дала маху? Она пристально взглянула на него, словно пытаясь угадать ег реакцию. А Мартин думал, что ей, собственно, от него нужно. Признаний, будто это он убил тех бедняжек? Страшилок, которые так любят детишки? Ну а если сказать ей, что он на самом деле сотворил с Шарлоттой и что она разговаривает с самым настоящим убийцей, хоть и не с тем, про которого думает, – что тогда? Он не вынесет, если она будет смотреть на него так же, как его жена в последние мгновения жизни.

– Ну, нам лучше поторопиться, если не хочешь прохлопать поезд, – заметил он, глянув на часы. – Хотя, впрочем, я могу доставить тебя и обратно, в приемную семью, мне не трудно. – Нет, я твердо решила. К тому же сейчас не самое ю, так ведь? Мартин кивнул, потом встал и помог ей подняться. На вокзальчике Хатэм-Коув он воспользовался тем, что Кейт отошла покупать билет, снял в банкомате пару тысяч фунтов и присовокупил их к четырем сотням, что лежали у него в бумажнике. Он подошел к ней на перроне и сунул пачку денег в карман ее куртки.

– Вот, это тебе на авиабилет, когда приедешь в Лондон. Не трать время зря, займись своим делом, если оно впрямь тебе по душе. – Мартин, но я не могу принять… – От подарков не отказываются, – ответил он, доставая из бумажника карточку. Я делаю это с удовольствием. Здесь я напишу номер телефона и адрес одной моей близкой приятельницы, ее зовут Камилла. Она живет в большом доме в Пасадене, с тех пор как ее дети уехали учиться в университет. Передашь ей, что ты от меня, и расскажешь про себя – она с радостью приютит тебя на любое время. Я предупрежу ее эсэмэской. Знаю, хочется быть независимой, но у тебя непременно должен быть верный человек, а еще – крыша над головой. Прошу тебя об одном: позвони ей прямо из аэропорта – обещаешь?

– Ладно, – протянула Кейт, взяв карточку, – обещаю… Дай мне свой электронный адрес, буду писать – сообщать о себе. А когда скоплю деньжат, верну тебе долг, обещаю. – Брось, все это мелочи, уж поверь.

Кейт взяла его руку и пожала. – Знаешь, а мне, сказать по правде, страшновато…

– Понимаю. Страх – это нормально. Но он скоро пройдет, глазом не успеешь моргнуть, уж поверь. А потом, когда выйдешь на сцену и будешь петь первую песню, вспомни обо мне. Кейт рассмеялась и поцеловала Мартина в щеку. Затем ее губы коснулись его губ. Мартин в изумлении отпрянул. Регулировщик в хвосте поезда свистнул, давая сигнал к отправлению. Кейт взошла на ступеньки, не сводя с него глаз, и, перед тем как двери вагона закрылись, успела напоследок поблагодарить его еще раз. Мартин почувствовал, как у него по щекам потекли слезы, и быстро отвернулся, чтобы она их не заметила. Он провожал взглядом поезд, воображая, как сам уезжает в нем навстречу свободе, бросив все позади и надеясь, что ужас, который он сотворил, никогда не настигнет его.

Он вернулся в зал ожидания и заметил там Тома, знакомого Шарлотты, державшего бар в центре города, – он тоже возвращался с перрона, как будто и сам провожал кого-то. Мартин окликнул Тома, но тот, не расслышав его, спешным шагом направился прямиком к выходу. Мартин решил немного пройтись, перед тем как вернуться в опустевшую квартиру. Возвращение было сродни пытке.

Но в дальнейшем его ждала куда более мучительная вещь. Он спустился по широкой улице к морю и пошел вдоль пляжа в компании бегунов, совершавших утренний моцион, а вслед за тем вышел на дорожку, что вела на вершину скалы, где три года назад они с Шарлоттой останавливались полюбоваться фейерверком. Тогда они весь день провели в постели, а из дому вышли только вечером – с бутылкой вина и корзиной, полной всякой снеди. Спали они прямо на вершине той скалы и пробудились незадолго до того, когда первые лучи солнца коснулись их лиц, и они как зачарованные засмотрелись на небо, тронутое пастельными тонами зарождающегося утра. И теперь его женщина лежит в земле, точно обыкновенное животное. В рот набилась грязь, кожа поблекла. К чему было проводить так много времени вместе, если все должно было закончиться вот так. Мартин присел на большой белый камень.

Десятки чаек с криком метались по небу, будто ожидающему, когда его запечатлеет кисть художника; в подернутой дымкой дали вырисовывались очертания сухогруза, державшего курс на Францию. Он, как и обещал, отправил эсэмэску своей подруге Камилле, в которой предупреждал, что, вероятно, скоро к ней приедет девушка по имени Кейт, и просил приютить ее на время, если у нее есть такая возможность. Убрав телефон, он наполнил легкие насыщенным йодом воздухом с моря. Кругом колыхались травы на холодном ветру. Он почувствовал, что она тоже здесь, еще до того, как и правда ее увидел. А когда повернул голову, его лицо озарилось. Шарлотта пришла к нему – сидела совсем рядом и смотрела на море. Совершенная красота. Как прежде. Мартин любовался ею, не смея подойти ближе и испугать чарующее видение. Она казалась такой умиротворенной. Только вот за тем вышел на дорожку, что вела на вершину скалы, где три года назад они с Шарлоттой останавливались полюбоваться фейерверком. Тогда они весь день провели в постели, а из дому вышли только вечером – с бутылкой вина и корзиной, полной всякой снеди. Спали они прямо на вершине той скалы и пробудились незадолго до того, когда первые лучи солнца коснулись их лиц, и они как зачарованные засмотрелись на небо, тронутое пастельными тонами зарождающегося утра.

И теперь его женщина лежит в земле, точно обыкновенное животное. В рот набилась грязь, кожа поблекла. К чему было проводить так много времени вместе, если все должно было закончиться вот так. Мартин присел на большой белый камень. Десятки чаек с криком метались по небу, будто ожидающему, когда его запечатлеет кисть художника; в подернутой дымкой дали вырисовывались очертания сухогруза, державшего курс на Францию. Он, как и обещал, отправил эсэмэску своей подруге Камилле, в которой предупреждал, что, вероятно, скоро к ней приедет девушка по имени Кейт, и просил приютить ее на время, если у нее есть такая возможность. Убрав телефон, он наполнил легкие насыщенным йодом воздухом с моря. Кругом колыхались травы на холодном ветру.

Он почувствовал, что она тоже здесь, еще до того, как и правда ее увидел. А когда повернул голову, его лицо озарилось. Шарлотта пришла к нему – сидела совсем рядом и смотрела на море. Совершенная красота. Как прежде. Мартин любовался ею, не смея подойти ближе и испугать чарующее видение. Она казалась такой умиротворенной. Только вот догадывалась ли она, что он тоже здесь, совсем рядом? Он провел кончиками пальцев по ее влажной коже, поправил прядку волос. Но едва ему захотелось попросить у нее прощения, как она исчезла. Пустота, которую он тут же ощутил, казалась бесконечно глубже той, что простиралась у него под ногами. Устремив взгляд в сторону горизонта, он решительно встал.

Готовый перенестись на другой берег. Оказавшись там, он отыщет ее непременно. Мартин сделал глубокий вдох, закрыл глаза. И двинулся, не останавливаясь, вперед – к краю скального отвеса. Там, сотней метров ниже, грохотали волны.

Клеман

Там, сотней метров ниже, грохотали волны. Клеман Брекур с трудом разомкнул веки и сквозь слипшиеся еще ресницы разглядел грязную синеву моря, простиравшегося вдаль, насколько хватало глаз. Прохладный воздух хлестал его по лицу, прогоняя последние остатки сна. Он почувствовал, что руки у него стянуты веревками, как и лодыжки. Не понимая, что с ним, он задергался, силясь освободиться от пут, но они оказались уж больно крепкими. Он перевалился на бок, что стоило ему, наверное, последних сил: мышцы до того окаменели, что казалось, его накачали какой-то дрянью. Накачали дрянью.

Вот почему он совсем не помнит, как очутился здесь и как и за что его связали по рукам и ногам. Небо отливало тускловатым блеском, но даже этот слабый свет жег ему глаза. Он повернул голову в сторону суши – и заметил свою машину, стоявшую чуть поодаль, метрах в двадцати. Багажник был открыт, в нем копалась какая-то женщина. Лица ее было не разглядеть. Когда же он попытался рассмотреть ее фигуру, взор у него затуманился, а затылок пронизала жгучая боль. Заметив, что он очнулся, женщина закрыла багажник и направилась к нему со здоровенной сумкой в руках.

– Кто вы такая, черт возьми? – сиплым голосом спросил Клеман. – Как я здесь оказался? Не говоря ни слова, она швырнула сумку к его ногам. С виду ей было лет сорок, волосы жесткие и черные – до плеч, одета в коричневую куртку и джинсы. Клеман заметил у нее под правым глазом шрам, похожий на след от ножа. Раньше он никогда ее не видел – уж такое лицо ему бы непременно запомнилось. – Да скажите же, черт вас подери! – крикнул он и задергался. – Я совсем не тот, кто вам нужен… проклятье, вы дали маху! Женщина закурила сигарету и сжала пальцы в перчатках, наслаждаясь скрипом кожи. – Твоя подружка? – спросила она, тыча ему в нос маленькую фотокарточку, которую достала у него из бумажника.

– Да, – несколько удивившись, ответил он. – Как ее зовут? – Хлоя. – Миленькое имя для миленькой девушки… И давно вы вместе? Кругом ни одного человеческого жилища, ни одной дороги, откуда их могли бы заметить. Пропащий мужчина у черта на рогах. – Я задала вопрос, Клеман, и советую не тянуть с ответом.

– Год. – Тогда это серьезно. Кстати, раз уж мы об этом заговорили, как далеко ты способен зайти в любви? Клеман молчал, недоумевая, к чему она клонит. – Не хочешь отвечать? Или просто не знаешь? Зато я, если б ты меня спросил, сказала бы, что способна на все что угодно… Она показала ему другую фотографию – потрепанную, черно-белую. – Сержу, и без сожалений. На фото она была изображена в обнимку с мужчиной, которого он тотчас узнал. Серж Зариски. Он опустил глаза с таким чувством, будто его шарахнули обухом по голове. – Так тебе по-прежнему нечего мне сказать? Теперь он понял, в чем дело. Ему нужно было время, чтобы как следует обдумать ответ. Она прекрасно знала о его связях с Сержем, иначе ни за что бы не рискнула тащить его сюда, – отпираться было бессмысленно. – Послушайте, если это касается того, что случилось с Сержем, я тут ни при чем! Она влепила ему такую пощечину, что он упал навзничь, уткнувшись голыми локтями в кроваво-красную гальку. – Со мной такие игры не проходят – боюсь, моего терпения хватит ненадолго. – Что? Чего вам нужно? По-вашему, это я его укокошил?

– Да, ты, я знаю! И вот пришло время расплачиваться за содеянное – надеюсь, ты еще будешь в сознании, когда твоя милая мордашка разобьется вдрызг там, внизу! В ужасе он снова задергался, но без толку. Сковано было только его тело – не голос. Он, что было мочи, закричал, взывая о помощи, но ветер подхватил его крик и унес далеко в море. – Не теряй время, – сказала она, упершись шпилькой сапога ему в грудь. Дорога закрыта, так что сюда вряд ли кого еще занесет. Клеман, обессиленный, почувствовал, как у него на глаза наворачиваются слезы, и отвернулся в сторону. Если ему удастся высвободиться, тогда она сама слезами умоется. – Серж мне все рассказал, – продолжала она.

– Про твои темные делишки с наркотиками, про кровь, которая на руках у тебя и твоего дядюшки. Ты не хуже меня знаешь, что он собирался донести на вас легавым. И вот, когда я смотрю тебе в глаза, мне не дает покоя один вопрос: отчего же он так тебя боялся?.. С отвращением на лице она опустилась на колени рядом с ним. – Только ты не знаешь, что мы собирались все бросить и уехать, вдвоем, – не одну неделю готовились. Потом этот телефонный звонок – и все пошло к чертям собачьим… Следаки здорово облажались – не осталось ни малейшей надежды, что ты за все поплатишься. А смириться с этим я просто не могу. Она наклонилась и схватила здоровенный черный камень, очень острый.

– Ты знаешь, Клеман, что такое настоящая боль? Тебе самому хоть раз в жизни было по- настоящему больно? Потеряв дар речи, дрожа на холодном ветру, дувшем с моря, он не сводил глаз с камня. Она чокнутая – такую не уговорить. И все же надо найти способ, как выпутаться из этой передряги. Женщина задрала ему майку до плеч, провела острием камня по его груди. И, прежде чем он успел выдавить хоть слово, она со всего маху всадила камень ему прямо в живот. Клеман взвыл и завалился на бок. Его пронизала невыносимая боль – ему казалось, что она лупит его камнем без передыху, а он только мог сплюнуть на гальку. Женщина застыла на фоне синего неба и рассмеялась, перемежая смех угрозами. Потом она схватила его за подбородок и повернула лицом к себе, желая вдоволь насладиться его слезами. – Это всего лишь физическая боль, – проговорила она, взгромоздясь на него сверху и зажав бедрами.

– Она несравнима с тем, что я испытываю по твоей милости, уж ты мне поверь. И все же это единственная боль, которую я могу тебе причинить… Поначалу Клеман не мог пошевелить ни ногой, ни рукой – воспользовавшись его неподвижностью, она подняла его веко на правом глазу и поднесла камень острием прямо к зрачку. Клеман, взвыв, мотнул головой, и она схватила его за волосы, вынуждая лежать смирно. – Так ты и дальше намерен играть в молчанку? – спросила она, нацелив острие камня в глаз. – Ладно, проклятье! Да, я знал, Серж собирался соскочить, но я его не убивал! Меня там даже не было, я появился потом. Женщина ничего не сказала – как видно, была удивлена. – Ты что, издеваешься? – Нет, клянусь, так оно и есть!

– Тогда говори, кто его убил? – Не могу! – У тебя нет выбора, Клеман! Будет и в самом деле жалко, если ты поплатишься за кого-то другого, так ведь? Он смекнул – если не назовет имя прямо сейчас, ему несдобровать. – Арно, – проговорил он, не смея поднять на нее глаза. – Арно Коста. – Твой дружок?

– Да. – А чем докажешь? – Ничем, потому что у меня нет доказательств, или, может, думаете, он снимал все это на видео? – Его номер есть в списке контактов? – спросила она, передавая ему его смартфон. – Да. – Ну что ж, давай звонить. Разбирайся, как хочешь, но я хочу все услышать от него самого.

– Но как вы себе это представляете, если серьезно? Он же сразу заподозрит неладное! Она хлестнула его по лицу тыльной стороной ладони. – Как с ребенком – никаких «но». Щека у него пылала огнем, и он представил себе, как потом сам отхлестает ее по лицу. Уж одной пощечиной она никак не отделается. Женщина отыскала в списке контактов Клемана нужный номер и включила громкую связь. Никаких гудков. Они попали прямо на автоответчик. Она попробовала набрать еще раз – то же самое. – Да уж, не повезло, – проговорила она, отключив смартфон. – Это Арно, клянусь, это Арно! Он должен был всего лишь его избить до моего появления, но что-то пошло не так, а когда я объявился, было уже поздно! Я решил сунуть Сержу увесистую пачку денег, чтоб он держал язык за зубами, – думал, он согласится. Мне от него была только польза, и я вовсе не хотел, чтобы все так закончилось! Женщина отшвырнула камень в траву. Она выглядела совершенно подавленной – от недавней ее уверенности не осталось и следа. Клеман поймал себя на том, что ему даже стало ее жалко. Но он понял и другое: у него и правда появилась возможность выпутаться.

– Я не мог выдать Арно. Иначе кончил бы точно так же. Меня приперли к стенке. – И ты бросил его в том проулке, как собаку. – Понимаю. И очень сожалею. Вы мне верите, правда? – Арно… И как я только раньше не додумалась!.. Была уверена на все сто, что это ты… Черт, какая же я дура! – Еще не поздно, развяжите меня, и забудем все это… – Развязать тебя? После того, что произошло и что я про тебя знаю? Ты и впрямь держишь меня за дуру? – Что же вы собираетесь делать? Спихнуть в море, хотя я ничего такого не сделал?

– Нет, конечно, нет, я вовсе не собиралась… С этими словами она достала из кармана диктофончик и вздохнула.

– Я всего лишь хотела дожать тебя – записать твои слова на пленку и передать ее в полицию. Да вот, как видишь, ошиблась… Она швырнула диктофон в пропасть. Клеман пытался подобрать слова, чтобы решительно склонить ее на свою сторону. Но в голове у него все спуталось – собраться с мыслями никак не удавалось.

– Тебе никогда не хотелось сбежать от всего этого? – спросила она уже мягче. – Взять и все бросить? Сержа все это так достало, что он считал – для него это единственный способ сохранить свою шкуру, а ты? Ты же никогда себе ни в чем не отказывал, хотя дело вовсе не в бабках – не все же сводится к деньгам, правда? Я знаю тебя как облупленного: ты из богатеньких, и сосунки вроде тебя привыкли получать все на блюдечке. В том-то и беда. У тебя всегда было из чего выбирать. Карта перла тебе с самого начала. Но тебе нравилось верховодить…

В конце концов, мне жаль тебя. Ты собственными руками засадил себя в четыре стены, заруби это себе на носу… Она вдруг встала – в руке у нее оказался шприц с какой-то прозрачной жидкостью. Клеман не успел и глазом моргнуть, как она схватила его за волосы и всадила иглу ему в шею. Он вскрикнул, перехватил ее взгляд – и у него перед глазами все поплыло.

– И еще один маленький совет, – прошептала она ему на ухо, – даже не пытайся меня разыскивать – в другой раз я уже не буду такой добренькой…

В.

После дозы, которую она вколола, он проспит по меньшей мере часа два. Этого вполне достаточно. Беатрис достала из спортивной сумки здоровенный нож и перерезала путы, сковывавшие его руки и лодыжки. Покончив с этим, она поднесла лезвие к его шее, как будто собираясь перерезать горло. В сущности, это было бы очень просто. Раз плюнуть. Она бросила веревки, шприц и нож в сумку. Вдалеке маячил белый парусник, вроде того, что купил Серж на четвертую годовщину их встречи, – на нем они столько раз выходили в море, мечтая когда-нибудь уйти навсегда.

Прошлым летом они заходили на скалистый островок километрах в тридцати к югу от побережья Бретани и там случайно наткнулись на каменный домик, стоявший у самого моря, где, по-видимому, давно никто не жил. Они заночевали в том домике, а позже собирались все бросить и перебраться туда навсегда. Но действительно ли его каменные стены могли послужить им надежным убежищем? По ее телу волной пробежала дрожь. Она чувствовала, что он где-то здесь, рядом: такое чувство охватывало ее всякий раз, когда она ощущала себя совсем одинокой и думала, что ей не хватит выдержки. Может, и он любовался уходящим в морскую даль парусником и вспоминал те счастливые мгновения, те радужные планы, которые вмиг разрушились.

Она пригляделась: ей показалось, что на краю скалы кто-то покачивается, с трудом удержав равновесие, будто не желая расставаться с жизнью навсегда и шагнуть в бездну. Она простерла к нему руки и почувствовала, как свежий ветер ласкает ей пальцы. Потом видение исчезло. И вновь – муторная пустота. Кончиками пальцев Беатрис смахнула слезинки, сверкавшие в уголках ее глаз. Пора – отступать было поздно. Удостоверившись, что ничего не забыла, она направилась к машине Клемана и опять открыла багажник.

С.

Мало-помалу силы вернулись к нему. Запястья и лодыжки уже не были связаны. Она уехала. Он был один. И свободен. Клеман поднялся, качаясь, и огляделся кругом, желая убедиться, что эта чокнутая не затаилась где-нибудь и не набросится на него внезапно из засады. Дверца его машины была открыта, ключ – в замке зажигания.

Даже не пытаясь понять, что же произошло, он сел за руль и тронулся с места. Клеман довольно быстро сориентировался на местности: оказывается, он находился всего-то в паре десятков километров от своего дома. Он включил радиоприемник и, крепко вцепившись в руль, покатил дальше, время от времени поглядывая в зеркало заднего вида и проверяя, не увязался ли кто следом за ним. А она? На чем уехала? Может, ее где-то поджидала машина?

Или она рассчитывала добраться до города пешком? Он прибавил газу, представляя себе, как увидит ее, бредущую по обочине, как собьет ее на скорости больше сотни километров в час. И как ее кровь, кости и последние мысли разметаются по асфальту. Вернувшись в бетонный домище, громоздившийся над морем, он накрепко заперся и включил сигнализацию. Сперва надо узнать и понять, кто она такая. Он взял мобильный телефон и позвонил одному из своих подручных. После нескончаемо долгих гудков в трубке наконец послышался мужской голос.

– Дрисс? Это Клеман. Ты там один? Вот что, я насчет Сержа Зариски… Черт возьми, дай мне хоть слово сказать! У него была бабенка – достань-ка мне все-все про нее: как зовут, где живет… Хоть из-под земли, да поживее… Никому ни слова, надеюсь на тебя… Держи меня в курсе. Пока! Он набрал еще один номер – Хлои. После четвертого гудка у нее включился автоответчик.

– Это я, крошка… Хотел вот извиниться, понимаю, ты не очень-то горишь желанием ответить… Мне бы только перекинуться с тобой парой слов, услышать твой голос – набери меня. Люблю тебя. Он отключил телефон и швырнул его на диван. Ладно, перезвонит ей попозже.

Он отключил телефон и швырнул его на диван. Ладно, перезвонит ей попозже. Остекленную стену поливал мелкий дождь. Из-за наползавшего с моря тумана небо на горизонте смешалось с водной гладью. Хлоя, конечно, все еще злилась на него за вчерашнее: ее девичья гордость была посрамлена, тем более что девушка она была благовоспитанная. Они праздновали ее день рождения, он порядком набрался и в присутствии гостей влепил ей пощечину – не смог терпеть тон, какой она принимала всякий раз, когда оказывалась в обществе своих подружек. Она уехала от него без всякого предупреждения – перебралась к своей матери. В этот раз, выкинув фортель, она не давала о себе знать по крайней мере неделю. Но она еще вернется. Потому как прекрасно знает: ей есть что терять, если она его бросит. Клеман пошел в ванную, снял майку, провел пальцами по кровоподтеку на животе – в форме груши, местами окрасившейся в фиолетовый цвет, проглотил пару обезболивающих таблеток, разделся догола и встал под холодный душ. Обернувшись полотенцем вокруг талии, он включил телевизор и плюхнулся на диван, не в силах выбросить ее из головы. Он понимал, что еще легко отделался.

Если бы ей удалось выудить из него признания и передать все легавым, они без промедления открыли бы дело снова и постарались бы от него избавиться раз и навсегда. Но как она ухитрилась проникнуть к нему в дом? Как давно строила козни? И зачем вот так, запросто, пошла на попятную после того, как приложила столько стараний, чтобы добраться до него, – дело-то было рисковое? Клеман налил себе рюмку водки и прибавил громкость в телевизоре. Он непременно получит ответы на все вопросы, как только доберется до нее, благо ему известно множество способов, как развязать ей язык. Чем больнее ей будет, тем радостнее станет ему. Он забрался на диван с ногами и вспомнил, как Зариски стоял на коленях со связанными руками на припортовой улочке и умолял пощадить его, покуда он концом глушителя пистолета выводил круги у него на лбу. Этот предатель думал, что может всадить нож ему в спину.

Клеман помнил каждое его движение, каждое его ощущение и то высшее блаженство, с каким он нажал на спусковой крючок. Он старался проделать все в точности, как оно было два с лишним года назад, когда Уолтер Кентрик у него на глазах хладнокровно расправился с одним из своих компаньонов. Его родной дядя Виктор предложил ему тогда слетать с ним за компанию в Сан-Франциско на встречу с дельцом, с которым он заключил кучу контрактов во время предыдущих поездок в Штаты. В то время Клеман был одним из его личных телохранителей, и дяде хотелось ввести его в курс дел, прежде чем приобщить к более серьезным начинаниям. В тот раз он впервые отправился в страну, которую боготворил с детства, – с тех пор они вместе с отцом взяли себе в привычку не пропускать ни одного фильма Джона Форда[25] , Сидни Люмета[26] и Сэма Пекинпа[27] из тех, что показывали по телевизору.

На выходе из аэропорта Клемана с дядей Виктором ждал черный седан, который доставил их в дом в южной части злачного квартала Тендерлойн, где их принимал тамошний хозяин, проживавший в огромных апартаментах на последнем этаже и кичившийся перед гостями окружавшей его непомерной, невообразимой роскошью. В самолете Виктор много чего порассказал Клеману об Уолтере Кендрике: о его славе в определенных кругах; об империи, которую он воздвиг вопреки всем мыслимым законам; об ужасе, который сеял среди подчиненных, повелевая ими железной рукой в железной же перчатке.

Первое, что поразило Клемана, когда он вошел в его кабинет, возвышавшийся над городом, так это гипнотическая сила Уолтера – исходивший от него магнетизм, ледяной взгляд, вынуждавший тех, кто послабее, быстро отводить глаза в сторону. После того как они обменялись теплыми рукопожатиями, один из его подручных препроводил Клемана в небольшую гостиную, пока они с Виктором обсуждали дела. Клеман расположился на кожаном диване и стал играть в смартфон, время от времени разглядывая висевшие на стенах картины. Через час за ним зашли Виктор с Уолтером – они смеялись как старые друзья, и Уолтер повез их обедать в ресторан на высоком берегу залива, а потом – в принадлежавший ему ночной кабачок на одной из улиц в китайском квартале, где устроил в их честь небольшой частный прием. В тот вечер, потягивая шампанское и нюхая кокс – и того и другого было хоть отбавляй, – Клеман большую часть времени наблюдал за Уолтером, который, будучи объектом всеобщего внимания, притягивал к себе страсти и зависть присутствующих, точно король в окружении верноподданных А когда он вернулся среди ночи в гостиничный номер, там, в постели, его уже ждали две обнаженные девицы – особый подарок Уолтера. Чувствуя, как после выпивки у него все плывет перед глазами, он разделся неуверенными движениями и кое-как примостился на матрасе в узком свободном пространстве между предлагавшими себя телами. На следующее утро он отправился вместе с дядей в промзону Окленда осматривать склады и всевозможные грузы.

После полудня к ним присоединился Уолтер с одним из своих компаньонов, специально по такому случаю прибывшим из Лос-Анджелеса: это был светловолосый здоровяк с русским акцентом, с которым Клеман лишь вскользь обменялся взглядом. Они втроем разместились за столом в глубине ангара и стали обсуждать дела, а потом, когда русский их оставил, Уолтер предложил Виктору с Клеманом проследить за ним – и они приехали к какому-то ветхому кирпичному зданию, с виду заброшенному. Там, на четвертом этаже, сидел обмякший, привязанный к стулу человек – голова свисала на грудь, лицо опухло от гематом. Уолтер объяснил, что это Майкл Гиббс, что он работал на него больше четырех лет, однако это не мешало ему жульничать. Уолтер слегка пошлепал его по лицу, приводя в чувство. Бедолага тотчас вскинул голову и открыл глаза, полные слез, которые стекали по его изуродованному, в сплошных кровоподтеках лицу. Не тратя времени понапрасну, Уолтер влепил ему пулю прям в лоб – от неожиданности у Клемана внутри словно что-то взорвалось, щеки запылали огнем, ноги затряслись и стали подгибаться, будто после дикого возбуждения.

Двое подручных Уолтера подхватили безжизненное тело под мышки и уволокли в другую комнату. Стоя с пистолетом в руке, Уолтер принялся что-то бодро насвистывать, потом повернулся к Виктору с Клеманом и вперился в них взглядом, полным жгучего отвращения, как бы убеждаясь, что его предупреждение истолковано правильно. Все еще не оправившись от потрясения, Клеман глянул на дядю – тот с присущим ему хладнокровием только подмигнул ему, а Уолтер обнял его за плечи и предложил поехать куда-нибудь и на прощание пропустить по стаканчику.

Как ни в чем не бывало. Вспоминая тот случай, Клеман решил, что все это было разыграно как по нотам и задумано наверняка еще до того, как они с дядей ступили на американскую землю. И сигнал был принят. Сверх всякого ожидания. На обратном пути в самолете Клеман вдруг понял, что в нем произошла важная перемена, – его как будто осенило; что если он все осознает как следует, минувшие сорок часов, казавшиеся чем-то нереальным, в один прекрасный день станут его собственной реальностью; что на французскую землю ступит совсем другой человек, стремящийся к одной-единственной цели…

И вот спустя два года наконец пришел его черед показать силу. Расправа с Сержем была вынужденной, умышленной мерой: это был сигнал, предназначенный всем, кто вдруг вздумает его предать, – тем не менее ему еще предстояло одолеть долгий подъем, чтобы достичь высоты, на которой стоял Уолтер Кентрик, и он знал, что одолеет его, даже если эта проклятая страна сделает все, чтобы помешать ему совершить столь блистательное восхождение. Дядя Виктор дряхлел. Скоро надо будет принимать у него эстафету – Клеман это знал. Отныне никто и ничто не сможет встать у него на пути. Он всех научит его бояться.

Дождь пошел сильнее – он уже вовсю барабанил по световому проему в потолке. Скоро он узнает, кто она такая, эта сучка, и распишет ей во всех подробностях, как он без малейших угрызений совести прострелил башку ее любовнику. А потом и ей пустит пулю между глаз. Клеман глянул на свое отражение в зеркале, висевшем на стене напротив, и сделал жест, как будто нажимает на спусковой крючок.

Справа послышался резкий шум – Клеман вздрогнул. Это всего лишь ставень хлопнул об окно на ветру. Сердце у него заколотилось как безумное. Испуганное сердце.

Он схватил со стола пустую рюмку и с яростью швырнул ее в стену.

В.

Лежа в постели, она любовалась небом сквозь оконце в своей комнате, выкуривая первую за день сигарету. Самая крупная ее кладь уже лежала в грузовичке, который она купила у посредника, торговавшего подержанными автомобилями. Напоследок оставалось только собрать пару чемоданов – и можно было трогаться в путь. Чтобы больше никогда не возвращаться. Первым делом она нагрянет к подруге Соне в Париже, а от нее двинет прямиком на юг – проведать мать. Она уже давно ей обещала… Дальше – в Испанию, Италию, Африку…

Да куда угодно, лишь бы в какую-нибудь солнечную незнакомую страну. Беатрис потушила окурок в пепельнице и направилась в кухню варить крепкий кофе. С чашкой в руке она прислонилась к холодильнику и стала прислушиваться к звукам, исходившим из чрева дома и раскатывавшимся эхом по маленькому дворику.

Было уже почти десять часов утра – Артур вряд ли опоздает на место встречи. Беатрис прошла по бульвару Мендес-Франс, делившему пополам квартал, где она, как ей казалось, прожила целую вечность. Только этим утром все было по-другому: знакомые виды уже не находили привычного отклика в ее душе; она чувствовала, как все вокруг внезапно изменилось, словно после давешних событий нарушилось хрупкое равновесие и теперь привычная обыденность стала для нее совершенно недоступной.

А что еще она ожидала, в конце концов? Что мир будет и дальше кружиться так, как прежде? В табачной лавке на углу улицы Виктора Гюго она купила газету. И, заметив на выходе брюнета, стоявшего к ней спиной на тротуаре, вдруг подумала, что это Клеман. Однако тут же с облегчением поняла, что обозналась. Какая же она дура – ей некого бояться. Никто не знал, где она живет. Серж старался оградить ее от той жизни, в которой он сам погряз с головой. Скоро она уедет. И он уже до нее не доберется. Только если все пойдет по плану. Мало-помалу ее страхи развеялись, и она двинулась дальше по бульвару, чувствуя в глубине души, что вздохнет спокойно лишь тогда, когда окажется в сотнях километров от этого города. Она подъехала к небольшому скверу, расположенному метрах в тридцати в стороне. Там, на игровой площадке, недавно обустроенной при поддержке городских властей, резвилась детвора. Высоко в небе летел спортивный самолет. Беатрис вскинула руку и провела пальцами по тянувшемуся за ним белому дымному шлейфу.

Потом она принялась листать журнал – и тут наткнулась на заметку в полполосы, посвященную очередному исчезновению подростка в пригороде Нанта: речь шла о мальчике по имени Натан Фарг, которому только-только исполнилось семнадцать. Беатрис, уже слыхавшая про все эти истории, вспомнила своего племянника Антуана – он жил там же и был почти того же возраста. Пробегая глазами статью, она думала о родителях всех этих несчастных детей, все еще надеявшихся, что случившееся всего-то череда побегов из дома: ведь ни одно тело до сих пор так и не было обнаружено. Но она, прошедшая по самому краю не одной бездны, интуитивно чувствовала: тут дело другое, тут обстоятельства, не поддающиеся здравому осмыслению, – и знала: эти подростки никогда не вернутся ни к себе домой, ни в этот мир, ибо каждый из них, когда настал его черед, повстречался с дьяволом на перепутье жизни.

Беатрис представила себе тело Сержа – как оно, холодное, безжизненное, лежит на столе в морге. По крайней мере, это тело существует физически – его можно оплакать. По крайней мере, существует могила – на нее можно прийти. Ей захотелось отправить Антуану эсэмэску – предупредить, чтобы был начеку, но ничего она не отправила, зная, что в этом возрасте он не воспримет ее всерьез. В некотором смысле они с ним походили друг на дружку как две капли воды. А еще она вспомнила, как он позвонил ей через несколько дней после гибели Сержа и как с высоты своих шестнадцати лет, в отличие от всех остальных, сумел подобрать слова, которые вызвали у нее улыбку.

Он тоже – и она это точно знала – не пойдет по пути, который из самых добрых побуждений для него проложат другие… В отличие от Луизы, ее бедной сестры, которая медленно угасала в затворничестве… Может, сделать крюк и заехать в Нант, чтобы по крайней мере попрощаться с ними? Но зачем, в конце концов? Они не общались несколько месяцев: ни одна из них не чувствовала ни желания, ни надобности. Да и потом, Беатрис вряд ли смогла бы выдержать снисходительный взгляд сестры, ее едва прикрытую жалость. Отныне между ними пролегал неоглядный мир, и границы его даже не стоило преодолевать. Беатрис бросила газету на скамейку и, заметив Артура, поравнявшегося с большущим каменным фонтаном, подняла руку, подавая ему знак. Он поцеловал ее и присел рядом. Вид у него был осунувшийся, как будто всю ночь он не сомкнул глаз. – Значит, твердо решила? – спросил он, расстегивая куртку.

– Да, твердо. Он кивнул и протянул ей коричневый конвертик.

– Вот, здесь все, что нужно: новый паспорт, удостоверение личности…

– Спасибо, – сказала она, укладывая конверт в сумку. – Спасибо за все. – Признаться, я так и не понял, зачем тебе это нужно, но если у тебя проблемы, скажи прямо – сама знаешь, все можно поправить. – Нет, я давно решила уехать, не хочу, чтобы меня нашли, только и всего.

– Это как-то связано с Клеманом Брекуром? Ты что-нибудь натворила, а? Он очень опасен, и Сержа уже не вернуть. – Знаю, Артур, знаю. С ним все кончено, уж ты поверь. – Когда уезжаешь? – Скоро. – Не буду спрашивать – куда, да и присылать мне открытку вовсе не обязательно. Береги себя, хорошо? Не дожидаясь ответа, Артур поцеловал ее в щеку, встал и направился к выходу из парка. Беатрис глубоко вздохнула, чувствуя, как солнце греет лицо. Кажется, он и правда беспокоился за нее. А как бы он поступил, выложи она все начистоту? Какими глазами посмотрел бы на нее? Никто ничего не должен знать. Теперь и ей самой надлежало все забыть. Она и думать не хотела о том, что сделала на той скале. Серж, не смотри на меня так… Скоро эта история станет дурным воспоминанием. Придет день, и она все забудет. Во всем виноват Клеман. Только он, и никто больше. Теперь ее зовут Каролина Мазюрье. Сейчас ей казалось, что так будет недолго, но, как бы там ни было, Серж приучил ее к осторожности.

Клеман, конечно же, постарается ее затравить: она довольно хорошо его знала, – он ни за что не смирится с оскорблением, нанесенным его гордыне. Наверное, она ошиблась, оставив подонка в живых, и, наверное, рано или поздно за это поплатится. Но отмотать все назад уже было поздно. Ей все еще становилось противно при мысли о том, что ему, как он думал, удалось ее так легко одурачить, переложив всю вину на Арно. Впрочем, у нее не было выбора, к тому же скоро он все поймет, но будет поздно. Беатрис убрала конверт в сумку и пошла по дорожке в надежде запереться наглухо в своей квартире, улечься в постель, послушать музыку, почитать, потом мгновенно уснуть и проспать до завтрашнего утра. А проснувшись, отправиться в путь, набирая скорость и оставляя позади километр за километром асфальтированной дороги. Возле каруселей стоял светловолосый мальчуган – он неотрывно смотрел на нее, держа в руке красный воздушный шарик, а рот у него был весь в варенье.

Беатрис вдруг захотелось ткнуть сигаретой в шарик, чтобы он лопнул, и увидеть издалека, как у мальчугана дрогнет сердце и как у него ручьем потекут слезы. Она отвела от него взгляд и ускорила шаг. В конце концов, вгонять в слезы маленьких мальчиков – последнее дело.

С.

Сидя за рулем машины, припаркованной напротив небольшого дома в центре города, Клеман терпеливо ждал удобного случая, чтобы выскочить из тени и нанести удар. Час назад ему позвонил Дрисс – он сообщил имя и адрес: Беатрис Валуа, улица Мишле, дом 34. Отключив телефон, он в диком возбуждении тут же помчался в город, хотя уже смеркалось. Свет в квартире не горел. Он не знал, дома ли она. Но, в конце концов, какая разница. Настроение у него было приподнятое: наконец-то он впервые испытал чувство облегчения.

Ночью Клеман не сомкнул глаз – все пытался узнать ее подноготную, то и дело подгонял Дрисса, чтобы тот не тянул резину. А вечером, устав сидеть в четырех стенах дома и ждать, он заехал к родителям Хлои, решив объясниться с ней с глазу на глаз. Но ее мать нелюбезно послала его к черту по домофону, посоветовав забыть к ней дорогу и пригрозив вызвать полицию.

Полицию.

Он предпочел не думать о том, что там будет лепетать эта сучка. На сей раз она так просто от него не ускользнет – уж он-то на ней отыграется. У него все еще ныл живот. Побои были скрыты под одеждой, а на лице их следы казались не очень заметны. Если кто узнает, во что он вляпался, ему вслед будут смеяться, на него будут коситься, а оказавшись рядом с ним, будут похихикивать в кулак… Слава богу, она не догадалась снять его в таком виде на телефон и разместить видео в Ютубе.

Клеман ощупал «пушку», припрятанную в кармане куртки, и втянул носом две «дорожки» кокса, поглядывая, чтобы рядом, посреди крохотной улочки, невзначай не возник легавый…

К входной двери дома какая-то женщина подкатила груженную продуктами тележку и стала набирать код. Клеман последовал за нею с самой что ни на есть обворожительной улыбкой. На четвертом – последнем этаже он приложился ухом к двери. Не расслышав ни малейшего шума за деревянной лакированной дверью, он поковырялся в замке отмычкой – и через минуту-другую вскрыл его. С пистолетом в руке он направился сперва в спальню, предвкушая удовольствие от того, что застанет ее врасплох – спросонья. Но постель оказалась пуста. Затем он заглянул в гостиную, где, как и повсюду в квартире, мебели кот наплакал.

Она от него ускользнула – прямо из-под носа.

Тут Клеман заметил на журнальном столике листок бумаги. Прочитав, что там написано черным фломастером, он вздрогнул: записка была адресована ему. Он не верил своим глазам. Эта сучка продолжала его дразнить. Но в некотором смысле это ему даже нравилось: он был готов немного позабавиться. Пройдут дни, а может, недели, и он непременно ее найдет, когда она будет меньше всего этого ждать, – тогда все снова встанет на свои места, раз и навсегда. Клеман проехал минут десять и остановился у порта, собираясь заглянуть в небольшой бар, куда время от времени захаживал вместе с Арно; он устроился на диванчике в глубине зала, где разношерстная публика болтала и танцевала под музыку Кавински[28] .

Одиноко сидевшая за соседним столиком девица, встретившись с ним взглядом, откровенно и недвусмысленно улыбнулась. Выглядела она от силы лет на двадцать, тонкое лицо, миндалевидные глаза, плотно облегающая красная блузка. Всем своим видом она приглашала его за свой столик. Звали ее Алисой, и вблизи она выглядела даже моложе, чем ему показалось сначала. Потягивая мохито, она призналась, что уже встречала его как-то на одной вечеринке, но не осмелилась подойти, потому как знала, что он был с молодой особой. Клеман поспешил заверить ее, что та молодая особа дело прошлое, хотя прекрасно знал, что это не так. После того как они обменялись чередой избитых любезностей, он пригласил ее продолжить вечер у него дома. Алиса обошла вокруг машины и села спереди; на волосах у нее и на груди поблескивали капельки дождя. Клеман наклонился к ней и поцеловал. Губы у нее на вкус отдавали вишней. Он насыпал три «дорожки» на коробку из-под компакт-диска, лежавшей поверх бардачка, и протянул ей.

Она вдохнула одну – но как-то неловко, будто в первый раз. Клеман, втянув в себя две остальные, тронулся с места и поехал по улице, представляя себе, чем они займутся, когда приедут к нему домой. Хлоя, конечно, знала толк в постели, а после нее других девиц у него не было вот уже несколько недель – уж теперь-то он возьмет свое.

Возбужденный кокаином, он надавил на педаль газа, как только они выехали из города. Алиса, до этого хранившая молчание, попросила его ехать чуть меденнее – сказала, что ей стало плоховато. Клеман расхохотался и только прибавил газу, развеселившись при виде того, как от страха исказилось ее лицо. Что это ей взбрело? Решила покомандовать? Или не знает кто он такой? Жаль, на ее месте не сидит подружка Зариски со связанными руками. Он погнал бы еще быстрее, а потом резко тормознул, положившись на ремень безопасности, и посмотрел, как ее тело полетит вперед, пробив лобовое стекло. Клеман ухмыльнулся и глянул краем глаза на Алису: лицо у нее становилось все бледнее.

Удерживая руль одной рукой, он похлопал ее другой рукой по щекам. Она должна быть в форме, иначе какой от нее толк. Когда приедут к нему, надо будет дать еще дозу, поменьше… главное – чтоб она ненароком не отдала концы у него на руках и чтоб скорее оклемалась. Когда он прошел довольно крутой вираж, Алиса вдруг качнулась вперед – и ее тут же вырвало. Видя, что случилось, Клеман, чертыхаясь, остановился на обочине. Обошел вокруг машины, открыл переднюю пассажирскую дверцу, схватил девушку за руку и вытащил из машины.

Эта дура все загадила!

Алиса прошла несколько шагов по краю дороги и согнулась в три погибели – ее снова вырвало. Вконец выйдя из себя, Клеман хлестнул ее по лицу с такой силой, что она упала на колени – прямо на землю, а ему вдруг захотелось схватить ее за шею, поднять и ударить еще разок, просто для того, чтобы она знала… да и все они знали, кто он такой. Но она встала сама и, выхватив из машины сумочку, кинулась бежать, повернув в сторону города. Эта идиотка доберется до дома не раньше чем через час.

Клеман сплюнул на асфальт, сел в машину и с яростью хватил кулаком по рулю. В его спальне горел свет. Выхватив пистолет, он прикрыл дверцу машины и побежал по дорожке к дому. Сигнализация была в порядке – работала. Он поднялся на второй этаж, думая застать там Хлою, которая, должно быть, нагрянула к нему в его отсутствие, чтобы забрать оставшиеся шмотки. Однако ее шкаф был по-прежнему забит битком. Несколько растерявшись, Клеман обошел комнату за комнатой, приготовившись стрелять в любого непрошеного гостя, который попадется ему на глаза, и вышибить ему мозги, чтобы они размазались по стенам, смешавшись с зыбкими тенями от колыхавшихся в саду деревьев.

Не заметив ничего необычного, он вышел на балкон и глянул на лунные блики, игравшие на морской глади, – и тут где-то вдалеке громыхнула гроза. Вернувшись в дом, он плюхнулся на диван, включил порнофильм и, вперившись в экран, начал мастурбировать. Хлоя сидела на диване, и кожа у нее была белая как мел. Над головой сияло солнце, насквозь пронзая стены своими лучами, – и вдруг тень громадной птицы накрыла небо, оставляя позади себя огромные сгустки облаков, которые  следом за тем обрушивались…

Его внезапно разбудил звонок домофона. Клеман чуть не грохнулся с дивана, где заснул, и зацепил ногой бутылку из-под водки, валявшуюся рядом на паркетном полу. Половина седьмого утра. Домофон зазвонил снова. Заявиться к нему домой, не предупредив заранее по телефону, никто не смел. Тем более в такой час. Клеман открыл дверь – и оказался лицом к лицу с двумя мужчинами, которые, как он догадался, были из полиции. Из отдела по борьбе с наркотиками? Неужели они такие безмозглые, что решили, будто он хранит «товар» дома?

– Месье Клеман Брекур? – спросил один из них – тот, что справа, бритоголовый, в роговых очках. – Довожу до вашего сведения, мы пришли к вам с обыском в связи с делом об убийстве. Клеман стоял перед ними с открытым ртом. Убийство?

Неужели подружка Зариски все-таки сдала его? Но ведь она выбросила диктофон в пропасть, а сама ничего конкретного сообщить им не могла. Следователь подал знак двум сопровождающим войти – по их нелепому облачению Клеман смекнул, что они из научно-технического отдела. Что же они надеются у него откопать? От пистолета, которым прикончил Сержа, он давно избавился… – Не могли бы вы передать мне ключи от вашей машины? – попросил следователь. Ничего не понимая, Клеман вытащил из куртки ключи и отдал ему. А он, в свою очередь, передал их одному из сотрудников научно-технического отдела. – Вы один в доме? – полюбопытствовал следователь, проходя в гостиную. Клеман сказал – да – и увидел в окно полицейского, взявшего ключи: тот как раз открывал багажник его машины. Главное – сохранять хладнокровие, чтобы у них не сложилось впечатление, будто он чего-то боится. Один из технарей подошел к камину, взял шуровку и опрыскал ее какой-то химической гадостью.

Клеману показалось, что он уже где-то видел его, только не мог вспомнить, где точно. Следователь, подойдя к нему, глянул н кочергу – и губы его чуть дернулись в улыбке. – Месье Брекур, – сказал он, обращаясь к Клеману, – сейчас шесть сорок три, и я ставлю вас в известность, что вы задержаны по подозрению в убийстве мадемуазель Хлои Лефран. Вы имеете право позвонить адвокату и попросить помощи… А теперь я прошу вас следовать за нами…

Клеман, словно обухом оглушенный, не мог проронить ни слова. Один из полицейских схватил его за руку, но Клеман вырвался, и тогда другой полицейский, вовремя спохватившись, прижал его к стене, в то время как снаружи технарь, копавшийся в его машине, доставал из багажника какие-то вещи и складывал их в полиэтиленовые пакетики.

Клемана доставили в комнату для допросов, где он прождал больше трех часов, прежде чем к нему вошел следователь с папкой в руке, который разместился за столом напротив него

– Может, объясните наконец, что происходит? – спросил  Клеман, силясь совладать с охватившим его нешуточным раздражением. – Месье Брекур, будьте так любезны уточнить, где вы были 22 мая около шестнадцати часов? Клеман постарался собраться с мыслями – и вспомнил, что лежал тогда у края скалы, связанный по рукам и ногам, а подружка Зариски угрожала переломать ему кости. Но он прекрасно понимал, что не мог в этом признаться. И таким образом дать им ниточку, которая связывала его с Сержем.

– Я весь день был у себя, – уверенно ответил он.

– Весь день – вы уверены? – Ну конечно, черт возьми, уверен!

– Кто-нибудь из вашего окружения может это подтвердить?

– Нет, говорю же, я был один! – А кто-нибудь из вашего окружения пользовался вашей машиной в тот день?

– Моей машиной? Исключено! А почему вас это интересует?

– Когда вы видели жертву последний раз? Тремя днями раньше, когда от души влепил ей пощечину в присутствии всех наших друзей. Следователь разложил на столе три большие фотографии. Клеман нагнулся на них взглянуть – и резко выпрямился, почувствовав внезапный приступ тошноты.

– Тело обнаружил позавчера у подножия скалы один человек, проходивший мимо, и случилось это через несколько минут после того, как ее столкнули в пропасть. Мы осмотрели шины на вашем автомобиле. Мне только что передали отчет, и держу пари, что обнаруженные нами на месте убийства следы протектора совпадают с вашими тютелька в тютельку…

Кроме того, у нас имеется подтверждение, что в тот самый день, в пятнадцать часов сорок пять минут, вы пользовались вашим телефоном поблизости от места убийства…

Клеман ничего не ответил, он даже не слышал, что говорил следователь, и все время отводил глаза в сторону, лишь бы не видеть разложенные на столе фотографии Хлои. Ее тело лежало в нелепой – вывернутой позе. Нос разбит, из широко раскрытого рта вместе с выбитыми зубами вытекает кровавая жижа, отчасти присохшая к коже. От былой красоты не осталось и следа. – Не могли бы вы объяснить, откуда в багажнике вашей машины взялись пятна крови и волосы? Сейчас проводится экспертиза, но, вероятнее всего, они принадлежат мадемуазель Лефран, не так ли?

Клеман взглянул на следователя – и не сдержал улыбки. Полной восхищения и вместе с тем отчаяния. Она с самого начала держала его за горло, а он ни сном ни духом.

В.

Не сводя глаз с бесчувственного тела Клемана, Беатрис проверила, не забыла ли чего, потом направилась к его машине и снова открыла багажник. Там, свернувшись калачиком, лежала Хлоя. Снотворным Беатрис ее особо не пичкала. Девушка уже успела очнуться и, увидев женщину, закричала, хотя это было бесполезно: во рту у нее торчал кляп.

На глазах – слезы, во взгляде – мольба.

Беатрис обхватила ее за бедра. Хлоя, отбиваясь, закричала что было силы. Но она была слишком слаба и сопротивляться не могла – Беатрис грубо перевалила ее наземь. Девушка, со все еще связанными за спиной руками, поднялась, опираясь на локти, и, еле передвигая ноги после снотворного, побрела куда глаза глядят. Тут она заметила лежавшего чуть поодаль Клемана и кинулась было к нему, пытаясь ускорить шаг.

Чтобы он ее спас и увез подальше отсюда.

Беатрис схватила шуровку, которую оставила на заднем сиденье, и бросилась следом за Хлоей.

Скоро все будет кончено.

Хлоя остановилась на полпути и подняла голову к небу, словно уловив в воздухе какой-то странный запах, а Беатрис, преградив ей дорогу, воззрилась на нее, силясь разглядеть человеческое существо в этой дрожащей куче плоти.

Не раздумывай!

И, не говоря ни слова, она со всей силы ударила ее по лицу. Хлоя рухнула навзничь. Беатрис почувствовала что-то теплое на тыльной стороне ладони и с отвращением встряхнула ее, потом отшвырнула шуровку, подхватила Хлою за руки и потащила к краю скалы. От ударов о камни, по которым волочилась ее спина, девушка мало-помалу пришла в себя, открыла глаза – и увидела небесную синеву, которую тут же заволокла ее собственная кровь, вытекавшая из раны на лбу и застившая ей взор.

Подтащив ее к обрыву, Беатрис глянула вниз и увидела на морском берегу приближавшегося человека с собакой. Лучше не придумаешь. Полиция все узнает еще быстрее. Она схватила Хлою за бедра, помогая ей встать. Низким голосом попросила у нее прощения, столкнула ее в бездну и тут же отвернулась, слыша только шум волн, бьющихся о прибрежные скалы. В глубине души она надеялась, что несчастная мучилась недолго. В конце концов, это была не ее вина. Нельзя было тратить время понапрасну, нельзя было дать маху. Она вернулась к Клеману, убедилась, что его телефон лежит у него в куртке, вложила шуровку ему в руку, чтобы остались отпечатки пальцев, потом опустилась на колени и шепнула ему на ухо пять слов – пять слов, которые он не вспомнит, хотя для нее они были своего рода ключом к свободе.

Первым делом к своей машине, которую она оставила в километре к северу.

Затем прямиком домой к Клеману – подбросить шуровку к остальным каминным причиндалам.

Парусник уже давно скрылся за горизонтом. Вдалеке в небе парил баклан. Беатрис провожала его взглядом. Раскинув руки, точно крылья.

С.

Клеман повернулся лицом к камере. Должно быть, они следят за ним толпой – дать слабину сейчас нельзя ни в коем случае.

Уолтер Кендрик нипочем не дал бы себя сломать. А ты знаешь, Клеман, что такое настоящая боль? Тебе самому хоть раз в жизни было по-настоящему больно? – Образцы крови с шуровки тоже на экспертизе, и в ее результатах я нисколько не сомневаюсь. Вы, наверно, думали, что после падения с такой высотищи ее лицо будет изуродовано до неузнаваемости…

Между нами, с вашей стороны было бы благоразумнее избавиться от орудия преступления или, по крайней мере, хорошенько его почистить…

Следователь захихикал, отчего у Клемана возникло желание ударить его кулаком по лицу. Значит, она успела побывать у него дома. И никаких следов там после себя, конечно же, не оставила. Его обвели вокруг пальца – ему хватило ума, чтобы это понять. Впутав его в эту историю, она повесит на него и все остальное. – Мы располагаем множеством свидетельских показаний по поводу нешуточной ссоры, имевшей место между вами и жертвой за несколько дней до ее смерти: некоторые очевидцы утверждают, что вы ее ударили.

Итак, не могли бы вы разъяснить причины вашей размолвки?

Клеман оперся локтями на стол и обхватил лицо руками. – Своим молчанием вы только вредите себе, – продолжал следователь. С имеющимися в нашем распоряжении уликами вы предстанете перед судьей по обвинению в умышленном убийстве. Мы восстановим поминутно каждый ваш шаг, так что хочу дать вам совет – признайтесь, пока еще есть время.

Итак, повторяю… Месье Брекур, где вы были 22 мая около шестнадцати часов?

Клеман усмехнулся с нескрываемо наглым видом. Потом встал и сплюнул прямо на стол.

В.

Из окна автозаправочной станции Беатрис наблюдала за девчушкой, игравшей в скакалку на парковке, как вдруг у нее в кармане завибрировал телефон.

На экране только два слова: Его взяли.

Она не сразу осознала смысл этих слов. Она и подумать не могла, что это случится так быстро, и вздрогнула при мысли о том, какую кашу заварила. Впрочем, скоро это прошло. Она была уже далеко. Она знала, что не сделала ни одной ошибки.

И что смогла-таки убежать от прошлого – своего прошлого.

В воздухе пахло бензином, небо мало-помалу затягивалось – скоро снова в дорогу, и под дождем.

Беатрис выбросила телефон в урну и направилась к своему грузовичку в самый дальний конец стоянки. Мимо нее, стуча подметками по мокрому асфальту, пробежала девчушка со скакалкой – она торопилась к родителям, дожидавшимся ее. Беатрис тронулась с места, заметив, как вытянулось ее маленькое тельце, когда она протискивалась на заднее сиденье машины родителей.

Вид у девчушки был совершенно беззаботный: жизнь еще не успела ее обломать. Выехав на автостраду, она надавила на педаль газа, чувствуя сильное головокружение. И тоску, самую настоящую ностальгию, хотя вот уже давно не чувствовала, что ее детство осталось далеко в прошлом.

Мэри Бет I

Темные пятнышки, усеивавшие освещенные солнцем шторы, напоминали ей кровавые брызги. Мэри Бет Дойл глубоко вдохнула и в полумраке гостиничного номера постаралась снять с себя напряжение, в котором пребывала с первой же минуты, как только спустилась по трапу самолета. Она положила руку на грудь и стала прислушиваться к биению сердца, все еще не веря, что снова оказалась здесь – в этом городе, откуда сбежала восемнадцать лет назад.

Она ехала в такси, крепко вцепившись в ручку дверцы и силясь совладать с собой, чтобы не попросить водителя повернуть обратно и не прыгнуть в первый же самолет до Индианы. Но теперь не могло быть и речи о том, чтобы идти на попятную. Она промакнула лоб бумажной салфеткой и распахнула окно, чтобы проветрить номер: уж больно затхлый там был воздух. Четырьмя этажами ниже пролегала Саттер-стрит, полная народа, поскольку был уже вечер. Из окна в доме напротив звучали «Кокто Твинс»[29] , перебивая своей музыкой шум уличного движения. За тем окном – в гостиной сидел человек, но целиком она его не видела – различала только ноги, покоившиеся на журнальном столике. Над Сан-Франциско простиралось ярко-голубое небо.

Мэри Бет казалось, что она даже отсюда чувствует запах Тихого океана, пробивающийся сквозь вонь асфальта и выхлопных газов. Она задернула шторы, сняла платье, нижнее белье и пошла в душ, чтобы смыть с себя пот, который, такое впечатление, прилип к ее коже. Завернувшись по грудь в полотенце, она позвонила Алеку Моррису, частному детективу, которого наняла из Лафейетта пару недель назад и с которым до этого дня общалась только по телефону. Не успел он ответить, как она сообщила, что уже прилетела и они могли бы встретиться через полчаса в небольшом баре на углу Саттер- и Ливенуорт-стрит. Потом она прилегла на постель и какое-то время разглядывала трещинки, змеившиеся по потолку. Но, почувствовав, что ее клонит ко сну, она заставила себя встать и ополоснула лицо холодной водой. Нацепив на нос солнцезащитные очки, Мэри Бет быстрым шагом направилась к перекрестку Ливенуорт-стрит. В баре, где назначила встречу Моррису, она попросила у стоявшей за стойкой официантки чаю и села за столик в глубине зала. В воздухе приятно пахло какао, из радиоприемника доносились звуки композиции «Последний настоящий мужчина» Джерри Ли Льюиса[30] .

Она обвела глазами зал и остановила взгляд на молодой парочке, спорившей о чем-то у окна, потом перевела его на женщину в английском костюме, сидевшую рядом с ними и читавшую газету, затем – на мужчину в светло-коричневом костюме, жадно поедавшего хот- дог. Официантка, упитанная брюнеточка, принесла чай. Мэри Бет поблагодарила ее и плеснула себе в чашку кипятку. Не успела она сделать и пару глотков, как в нее вперился взглядом мужчина за стойкой. Она отвела глаза в сторону и вздрогнула, вдруг ее узнали и теперь доложат Уолтеру. Но кто ее может узнать: ведь прошло столько времени? Да и какие призраки из ее прошлого могли дожить до сих пор? Кроме Уолтера… ведь, насколько ей было известно, он по-прежнему обретается где-то здесь, рядом, и тень его все так же мелькает среди бела дня на улицах, которые она покинула давным-давно… и вот этот самый Уолтер нашел способ, как заставить ее вернуться. Мэри Бет, сгорая от нетерпения, сверилась с часами на телефоне.

Она знала – до цели совсем близко, а значит, близок и конец кошмара, который начался две недели назад, после того как она узнала по Интернету о трагедии, случившейся в городке Туин-Фолс в прошлом феврале, когда в гостиной собственного дома были обнаружены безжизненные тела Пола и Марты Лэмб с перерезанными глотками: это непостижимое по своей жути злодеяние глубоко потрясло небольшую общину, едва оправившуюся после бурана, который опустошил значительную часть территории Среднего Запада. Лэмбы считались скромной четой – и подобная жестокость не поддавалась разумному объяснению. А семнадцатилетний Скотт Лэмб до сих пор считался пропавшим без вести: кто-то из соседей видел, как двое мужчин заталкивали его, бесчувственного, в черный седан, но полиции так и не удалось установить личности похитителей. Следователей особенно заинтересовала одна деталь: фотография, которую убийцы оставили на теле Марты Лэмб и на которой был изображен мальчуган, вероятно Скотт, с неизвестной молодой женщиной, державшей его на руках.

Она долго просидела тогда перед экраном компьютера, потом вышла в сад, села на траву и разрыдалась под палящим солнцем, впрочем, недостаточно жарким, чтобы осушить ее слезы. Она сразу поняла: это дело рук Уолтера – он каким-то образом разыскал ее сына спустя столько лет и одним ударом разрушил жизнь, которую она пыталась подарить ему, спрятав подальше от тлетворного влияния отца. Два перерезанных горла – своего рода послание, адресованное ей. Он у меня. Приезжай за ним, если хватит смелости. Что он сделал со Скоттом за все это время? Неужели держит где-нибудь взаперти? Может, уже поздно?.. Уже на следующее утро она связалась с первым же частным детективом, которого нашла по Интернету. Обрисовав ему в двух словах ситуацию, она также рассказала все, что знала об Уолтере, включая названия баров, которыми он владел, и места, откуда можно было выйти на его след…

Через полторы недели детектив позвонил ей и сообщил, что нашел Скотта, после чего Мэри Бет решила как можно скорее встретиться с ним в Сан- Франциско. Так она сама бросилась в уготованную ей западню, поскольку понимала – другого выхода у нее нет. В бар зашел мужчина в замшевой куртке – у него был такой вид, будто он кого-то высматривал. Мэри Бет поняла, что это Моррис, и подняла руку, подав знак, что она здесь. Выглядел он моложе, чем она думала, – лет тридцать пять, лицо квадратное… в общем, симпатичный. Они пожали друг другу руки, после чего Алек повернулся к барменской стойке и заказал кофе. – Вы приехали совсем недавно? – спросил он, снимая куртку. – Да, пару часов назад и сразу в гостиницу… признаться странное ощущение – снова оказаться здесь через столько лет…

Алек передал ей большой коричневый конверт, и она заглянула в него. Там в основном лежали черно-белые фотографии. На одних было изображено внушительных размеров шестиэтажное кирпичное здание в неовикторианском стиле, сфотографированное с разных ракурсов; на других запечатлен Уолтер, выходящий из черного седана, – она сразу узнала его, хотя прошло столько лет: с выбритой головой он походил на стервятника со стальным взглядом, будто застывшим на фотопленке. Сложенный из множества светочувствительных частиц, он видел ее. На следующей фотографии она увидела юношу с тонкими чертами: он стоял на тротуаре и курил. Того самого юношу, который, как она догадалась, был совсем ребенком, когда ей пришлось оставить его у Лэмбов, – с тех пор прошла целая вечность. У нее перехватило дыхание, она не могла отвести глаз от этого лица, казавшегося нереальным. – Вот здесь я черкнул адрес, – сказал Алек, протягивая ей визитную карточку.

– По моим сведениям, Уолтер Кендрик проживает на последнем этаже этого самого здания, которое он купил в 2001 году. Уже много лет он владеет несколькими ночными заведениями в разных концах города, а также двумя автостоянками и спортивными залами. Впрочем, это, так сказать, официальная сторона – я же копнул глубже и благодаря кое-кому из информаторов узнал, что с середины девяностых он возглавляет крупнейшую сеть борделей плюс торговля наркотиками на любой вкус, и все это, как ни странно, сходит ему с рук, несмотря на то что пара или тройка особо ретивых прокуроров пытались посадить его на скамью подсудимых. Мэри Бет содрогнулась, вспомнив тот день, когда она поняла, кем на самом деле был Уолтер и что́ скрывалось за его маской. С тех пор как они познакомились в баре на Юнион- скуэр[31] , прошла вечность. – Но вернемся к вашему сыну – похоже, он совсем не ходит в школу и большую часть времени сидит взаперти в этом самом доме. Выходит редко – в кино или какой-нибудь бар по соседству, и только днем. На улице за ним неотступно приглядывает какой-то тип – судя по всему, из личной охраны Кендрика. Эта фотография сделана ровно шесть дней назад – с тех пор я его больше не видел. Снаружи засигналила машина, едва не наехавшая посреди дороги на бомжа, который ударился в крик, осыпая водителя проклятиями.

– Ума не приложу, что вы собираетесь делать, – продолжал Алек.

– Только ходить туда одной не советую. Уолтер Кендрик, как известно, не очень-то церемонится с теми, кто встает у него на пути. Вам надо бы заявить в полицию – осторожности ради, тем более что речь идет о похищении несовершеннолетнего.

– Теперь это моя проблема, – ответила Мэри Бет, положив на стол небольшой конверт, который она достала из своей сумочки. – Благодарю вас за все, вы очень помогли. Алек взял конверт и положил в карман. – У вас есть мой номер. Если понадоблюсь, звоните, к тому же вы здесь никого не знаете.

– Спасибо, я буду иметь в виду. Они пожали друг другу руки, и Мэри Бет убрала конверт с фотографиями в сумочку. Вместо того чтобы вернуться в гостиницу, она решила немного пройтись по Ливенуорт- стрит. Там пахло приготовленными на пару равиолями[32] – и она вдруг вспомнила, что со вчерашнего дня ничего не ела. Некоторые дома, с фасадной стороны, казались ей более знакомыми, чем другие, – воспоминания о настоящем Сан-Франциско перемешивались в голове с образами города, о котором она когда-то мечтала.

На перекрестке с Пост-стрит остановился оранжевый автобус. Туристы, облепившие его крышу, щелкали фотоаппаратами, снимая улицу. На краю тротуара какая-то пышка в розовой блузке и кожаной мини-юбке, повернувшись к туристам лицом, подняла вверх средний палец, а другая, худышка с завитыми крашеными светлыми волосами, встала в нарочито оскорбленную позу. Пышка окликнула прохожего, остановившегося на другой стороне улицы, делая ему широкие знаки рукой, а потом развернулась и ушла прочь. Автобус с туристами двинулся дальше – в сторону Тендерлойна, представлявшего собой очередной этап на маршруте городского сафари. Вернувшись к себе в номер, Мэри Бет подключилась к гостиничной сети вай-фай и, открыв «Карты Гугл», впечатала адрес, который дал ей Алек Моррис. Дом Уолтера располагался на Хейс-стрит, в километре от ее гостиницы, – так близко, что, увидев, сколь ничтожно это расстояние на карте, она аж вздрогнула. Достав из конверта фотографии, она взяла ту, на которой был запечатлен Скотт, и стала вглядываться в каждую черточку родного лица с надеждой, что скоро сможет прикоснуться к сыну, услышать его голос, который, наверное, уже звучит, как у взрослого юноши: ведь она так давно его не слышала, а как он звучал, когда Скотт был малышом, она совсем не помнила. И что он скажет, когда поймет, кто она такая? Она даже не знала, как Марта объяснила ему, почему ей пришлось его бросить, и как он жил все эти годы. Однако выбора у нее, похоже, не было – она не могла предстать перед сыном в виде незнакомки в надежде, что он не моргнув глазом отправится с нею на другой конец страны. Да и Моррис ясно сказал – Уолтер приставил к нему круглосуточную охрану.

К тому же он похитил Скотта вовсе не для того, чтобы позволить ей добраться до него вот так запросто. Он с самого начала хотел заполучить ее, хотя не знал, объявится ли она когда-нибудь и угодит ли в расставленную им ловушку. Пожалуй, его неведение было пока единственным ее преимуществом. Надежда на то, что она сможет увезти сына в Индиану, только и придавала ей сил. Она уже перепланировала гостевую комнату дома и купила ему гитару, книги, телевизор, ноутбук – все, что на первый взгляд нравится его сверстникам. Это наполняло ее терпением, помогало подготовить возвращение домой, благо такая возможность казалась ей вполне осуществимой. Но всему свое время. Перво-наперво нужно четко следовать намеченному плану и не давать волю чувствам. Она развернула бумажку с контактным номером телефона, который пару дней назад дал ее приятель Луис. Луис Кок был залоговым кредитором, она познакомилась с ним, когда еще только начинала работать в закусочной «У Рози». Зная, что на него можно положиться, она как-то рассказала о том, что однажды произошло у закусочной. А когда Луис спросил, как она думает выпутываться из этой дерьмовой истории, она не нашлась, что ответить. Тогда Луис заявил, что, уж коль скоро она и впрямь решила идти до конца, он знает человека, который мог бы ей помочь. Звали его Вилли Тодвайн – он был охотником за головами, и Луису приходилось иметь с ним дело, и не раз, когда они оба жили в Лос- Анджелесе. Теперь же Тодвайн проживал в южной части Сан-Франциско – там у него был аптекарский магазинчик. Помимо того, он сколотил шайку из бывших зэков, с которыми время от времени совершал грабительские налеты. Мэри Бет уже связывалась с ним по телефону перед отъездом, так что ей оставалось только перезвонить ему – назначить встречу и передать деньги. Тодвайн ответил после третьего гудка, его голос показался ей более сиплым, чем в тот раз, когда она услышала его впервые.

Мэри Бет напомнила, что она подруга Луиса, что уже приехала и что они могут встретиться у нее в гостинице, если это возможно. Он спросил адрес и номер комнаты, сказал, что подъедет часам к девяти вечера, и отключился. Мэри Бет бросила телефон на постель. На крыше дома напротив кучковались подростки – они слушали музыку и болтали, маяча на фоне розовеющего вдали неба. Эти сорванцы, наверное, еще не родились, когда она здесь жила. Наблюдая за ними, Мэри Бет вспомнила Пола и Марту Лэмб: она непременно призналась бы им, как их любит, если бы смогла; как она скорбит по поводу случившегося и что ей и в голову не могло прийти, какой опасности она их подвергает, вверяя им сына. Откуда он узнал? Ведь прошло шестнадцать лет!

Обоим перерезал горло – опять же в назидание ей. Мэри Бет вспомнила и тот день, когда впервые решила сбежать от Уолтера. Она позвонила родителям из телефона- автомата на Ван-Несс[33] , хотя до этого не давала о себе знать несколько месяцев, и напросилась к ним в гости, ненадолго, под предлогом, что ей нужно сменить обстановку: по простот душевной она думала, что с возвращением домой все забудется… Она даже не вернулась в дыру, где жила вместе с Уолтером, и тем же вечером села в автобус. Оказавшись у дома, где провела все свое детство, в восточном пригороде Сан-Хосе, она минут десять просидела в саду, прислонясь к дереву, и только потом наконец позвонила в дверь и встретилась лицом к лицу с матерью, которая достаточно хорошо знала дочь и понимала, что не стоит докучать ей расспросами (почему она вся такая исхудавшая и бледная и откуда у нее такие синяки, которые проглядывают у нее на коже из-под коротеньких рукавчиков куртки) и что лучше впустить ее в дом без всяких объяснений, даже после столь долгого молчания, – пусть она и дальше хранит в себе то, о чем вряд ли когда осмелится рассказать. Затем Мэри Бет обняла отца, сидевшего перед телевизором, и отправилась прямиком в свою комнату – спать, сказав, что устала, и отказавшись от еды, которая дожидалась ее под стеклянным колпаком на кухне.

Той ночью она спала глубоким сном без сновидений и проснулась, только когда мать зашла проверить, все ли с нею в порядке, а заодно принесла ей чашку кофе. Они сидели вместе у нее на постели, болтали о всякой всячине и даже посмеялись от души. А потом втроем отправились завтракать под сенью дуба, возвышавшегося посреди сада. Тот денек выдался настолько погожим, что она сочла это добрым знаком. А все плохое пусть останется позади, если такое возможно. И да исторгнется из нее всякая скверна.

Мэри Бет все утро читала, полеживая на травке под гул автострады, пролегавшей в километре от их дома, под щебетание птиц в листве и звуки радио, которое отец слушал каждый день после полудня с той поры, когда она была еще совсем девчонкой… а чуть погодя, когда они сели обедать, отец, забыв свою привычную сдержанность, начал рассказывать им всякие забавные истории за бутылочкой красного винца, которое он достал из погреба специально по случаю приезда дочери, давая тем самым понять, до чего же рад ее видеть. Потом, в гостиной, они смотрели «Искателей» Джона Форда, после чего Мэри Бет поднялась в свою в комнату и пролежала целый час в постели, внушая себе, что Уолтер ее забудет, найдет себе другую пассию и не станет ее разыскивать. Постепенно она свыклась с мыслью, что, возможно, погостит здесь подольше, чтобы как следует отдохнуть, а потом (наверное) отправится проведать Андрею, школьную подружку, которая теперь жила в Сиэтле.

Главное – переменить обстановку, а вернется она, когда окрепнет и перестанет бояться, что может столкнуться с ним на любом перекрестке. Успокоившись, она скоро заснула – и спала, пока ее среди ночи внезапно не разбудила музыка, как будто оперная, громыхнувшая на первом этаже. Удивленная, она спустилась посмотреть, что там происходит, и, остановившись у подножия лестницы, увидела своих родителей, расположившихся друг напротив друга за обеденным столом, при том что мать, в ночной сорочке, сидела к ней спиной. Мэри Бет прошла в столовую – и только тогда заметила лужицу крови под ногами матери, а подойдя ближе, увидела изуродованное горло отца: в свете лампы рана напоминала мрачный застывший оскал. А в дальнем конце столовой она разглядела Уолтера – он взмахивал руками в такт музыке, как бы дирижируя, и походил на демона, готового утащить ее с собой в ад. Она застыла как вкопанная. Ее словно молнией ударило – бежать было невозможно.

Эти застывшие лица, эти пустые глаза, эти раны, мерцающие в свете галоидной лампы.

Уолтер отвесил ей такую сокрушительную пощечину, что она рухнула как подкошенная, ударившись головой о паркетный пол и судорожно хватая ртом воздух, уже насытившийся запахом крови ее родителей. И тогда он произнес слова, которые она запомнила навсегда: «Ну вот, представление закончено – можно возвращаться домой». Он захохотал так дико, что звук этот отдавался в ее костях, а потом силой поднял ее и повел к машине. Мэри Бет заставила себя съесть несколько штучек печенья. Она не чувствовала голода, но ей нужны были силы, чтобы выстоять против всего, что ожидало ее впереди. Она открыла окно, чтобы проветрить комнату гула уличного движения, – всех тех звуков, которые она не слышала с тех пор, как перебралась в Лафейетт, где, каждый вечер возвращаясь домой, мечтала о новой жизни, которая в конце концов пришлась ей по душе, – спокойной, размеренной жизни, состоявшей из привычек, что со временем стали воздействовать на нее как горячая умиротворяющая ванна, куда постепенно учишься погружаться в полном умиротворении. Но при всем том она точно знала: когда-нибудь у нее что-нибудь непременно пойдет наперекосяк.

В жизни Мэри Бет что-нибудь непременно шло наперекосяк. В то время как она пыталась сосредоточиться на документальном фильме про животных, действие которого разворачивалось в амазонской сельве[34] , в дверь отрывисто постучали – три раза. Было восемь часов двадцать пять минут вечера. Если это Тодвайн, то он пришел пораньше. Если только это он. Мэри Бет бросила пульт от телевизора на постель, приложилась ухом к двери – и вроде бы расслышала, как за нею кто-то дышит.

Затаив собственное дыхание, она повернула ручку двери – и оказалась перед мужчиной лет пятидесяти, с вытянутым лицом, в кожанке.

– Мадам Дойл? – спросил он голосом, который она с облегчением узнала.

– Я Вилли Тодвайн, мы говорили по телефону.

– Да, конечно, – пробормотала Мэри Бет, впуская его к себе.

Тодвайн поздоровался и прошел на середину комнаты. Мэри Бет вдруг подумала, а не лучше было бы назначить встречу где-нибудь в другом месте.

– К сожалению, я не могу уделить вам много времени, так что постарайтесь изложить суть дела покороче.

– Так вот, как я уже сказала по телефону, мне нужна ваша помощь, чтобы вернуть сына. Человек, который держит его у себя силой, очень опасен. Частный детектив, которого я наняла, дал мне его адрес и сообщил, что мой сын все еще у него и за ним приглядывают денно и нощно. Не знаю, как вы привыкли действовать, но прошу сделать так, чтобы Скотту ничто не угрожало, когда вы приметесь за дело…

И Мэри Бет передала ему бумаги, лежавшие на ковре. – Вот, держите, это фотографии интересующего меня дома, моего сына и Уолтера. Тодвайн внимательно рассмотрел их одну за другой. Остановившись на фотографии Уолтера, он поморщился. – Вы хотите сказать, что это Уолтер Кендрик?

– Да, – проговорила Мэри Бет, чувствуя, как у нее засосало под ложечкой.

– Что ж, не буду скрывать, в таком случае дело, похоже, осложняется…

– Но вы не отказываетесь мне помочь?

– Я не брошу вас, мадам Дойл, тем более что вы совершили такое путешествие. Мои ребята достаточно опытны и не побоятся встретиться лицом к лицу с этим психопатом и его прихвостнями, уж будьте спокойны. Просто на подготовку потребуется чуть больше времени, чем я рассчитывал. У вас с собой сумма, о которой мы договаривались по телефону?

– Да, все при мне, – ответила Мэри Бет, доставая пухлую пачку банкнот. Первая половина – прямо сейчас, а вторая – когда Скотт будет дома. Тодвайн взял пачку и провел пальцами по ее ребру. – Можете пересчитать, если хотите.

– Все в порядке, – сказал он, засовывая деньги в карман. – Вы дружите с Луисом – стало быть, вам можно доверять. Тодвайн откашлялся и, прочистив горло, продолжил: – Вот как я представляю себе это дело. Со своей стороны, я тоже проведу расследование, чтобы как минимум знать, к чему следует готовиться. В этом городе у Кендрика столько врагов, что по понятным причинам он окружил себя надежной охраной, чтобы спать спокойно. Я вам позже сообщу, как будут продвигаться дела.

А вы с этой минуты отсюда ни ногой. И главное – не вздумайте отправиться туда в одиночку, договорились?

– Договорились. Я буду сидеть здесь и ждать известий. – Хорошо, в таком случае по рукам. Все будет хорошо, обещаю, – сказал он на прощание, пожал ей руку и скрылся в глубине коридора. На улице засигналила машина, потом послышался крик: кто-то поносил кого-то на чем свет стоит. В смежной маленькой ванной комнате, где слегка пахло лимоном, Мэри Бет сняла макияж с лица. Переодевшись в ночную сорочку, она погасила свет и забралась под одеяло. Была только половина десятого вечера, но накопившаяся за день усталость давала о себе знать. По ходу мыслей она пыталась себя убедить, что приняла правильное решение. Во всяком случае, другого у нее не было Она заранее знала – Уолтера ей в одиночку нипочем не одолеть. Предупредить полицию – вариант не лучше. Да и чт она могла им сказать? Что знает, кто убил супругов Лэмб… что это сделал Уолтер Кендрик, который удерживает в заложниках ее сына здесь, в Сан-Франциско? И все это без единого доказательства? Или, может, стоило рассказать им про свою жизнь, чтобы они поверили хоть на йоту? В свое время Уолтер успел подкупить изрядное число полицейских и муниципальных советников, чтобы иметь возможность беспрепятственно ворочать самыми разными делами. Сейчас она предпочитала не думать, чем все может обернуться… Но, если Уолтер что-нибудь пронюхает, он спрячет Скотта так, чт ей уже никогда не будет суждено с ним увидеться.

А что до нее… Если он прознает, что она в городе, сколько времени у него уйдет на то, чтобы снова выйти на ее след? Она устроилась в кресле-качалке на веранде дома и положил ноги на сплошь растрескавшиеся перила. Прямо перед нею во всю ширь горизонта простирались кукурузные поля, озаренные оранжевым солнечным блеском. Стояла привычная для начала лета духота – дышать было тяжело. Она утерла вспотевшее лицо, потянулась за бутылкой содовой, обожженной льдом в ведерке, и, опустив глаза, заметила навозного жука, застрявшего меж двух деревянных реек и пытавшегося высвободиться. В глубине дома зазвенела микроволновка. Она испекла яблочный пирог, думая отведать его вечером под какое-нибудь классное кино по телевизору. Вдыхая соблазнительно сладостный аромат, струившийся в окно, она встала и собралась на кухню, но тут заметила вдалеке фигуру, направлявшуюся по дорожке к ее дому, как будто размытую в потоках зноя, который колыхался над землей. Это был человек в черном костюме, и в своем наряде, особенно в это время года, он выглядел совершенно нелепо.

Поначалу удивившись, Мэри Бет сощурилась, желая разглядеть, кого это вдруг занесло к ней в такую далищу, за несколько десятков километров от ближайшего жилья. Это был незнакомец – должно быть, заблудившийся путник, который завернул к ней, чтобы спросить дорогу. Чтобы выяснить, что к чему, она спустилась с веранды, видя, как стаи ворон кружат над полями, высматривая, чем бы поживиться, и слыша их трескучее карканье, раскатывавшееся в иссушенном воздухе. Предчувствуя недоброе, она шла навстречу незнакомцу, придерживая пальцами соломенную шляпу, и, только поравнявшись с заброшенным колодцем, вдруг поймала исполненный ненависти, пронизывающий насквозь кровавый взгляд мужчины. Вслед за тем она ощутила исходившее от незнакомца чувство лютого голода и увидела его хищные зубы, сверкавшие на солнце и готовые вонзиться в ее плоть.

Мэри Бет закричала, всполошив воронье, кружившее в небе, а демон меж тем бросился бежать ей навстречу с ошеломляющей скоростью, показывая всем своим жутким видом, что уже поздно, что убежать и спрятаться в доме она не успеет.

Она внезапно проснулась и принялась искать его глазами по всем углам. Но в спальне никого не было – осталось лишь какое-то жуткое ощущение, от которого было никак не избавиться.

Опять этот кошмар, который неотступно преследовал ее с того самого дня, когда она по оплошности приехала в то проклятое место в канзасской глубинке, где все и началось.

Когда она томилась у него в заточении, Уолтер выложил ей все начистоту – рассказал, кто он на самом деле, откуда родом и что сотворил со своими родителями. За шесть лет до переезда к родному дяде и сразу после отъезда из Колорадо-Спрингс ей вдруг взбрело в голову сделать крюк через Канзас, чтобы своими глазами увидеть фермерские угодья семьи Грир, располагавшиеся в двух десятках километров от Эмпории. Там уже стоял новый дом с желтыми стенами, который был заметен среди кукурузных полей издалека – с пролегавшей мимо дороги. Ворота, что вели туда, в тот предвечерний час были распахнуты настежь. По подъездной дорожке она подкатила к дому и, остановив машину у старого зернохранилища, позвонила в парадную дверь. Ей открыла женщина лет тридцати, с тонкими чертами и мокрой тряпкой в руке. Мэри Бет представилась, женщина тоже. Звали ее Норма Хьюитт – Мэри Бет наплела ей, будто бы заблудилась, и попросила подсказать, как выбраться на Канзасскую платную автостраду. Норма, оказавшаяся приятной во всех отношениях женщиной, подсказала ей дорогу, а чуть погодя появились и двое ее сыновей лет десяти – они пришли посмотреть на чужачку, позвонившую в дверь. Слушая Норму, Мэри Бет думала – знает ли она, что́ здесь когда-то произошло… потом она поблагодарила ее за помощь и вернулась к машине с тягостным чувством, которое навевали на нее эти бескрайние поля, все еще скрывавшие что-то недоброе, – следы трагедии, разыгравшейся много лет назад, а может, и какой-нибудь другой драмы, более давней. Она села за руль и тронулась в путь – почувствовала облегчение, только отъехав на десятки километров от этой фермы, которая с тех пор стала тревожить ее в кошмарных снах как черное наваждение. На улице болтали и смеялись люди. Она схватила подушку, прижала ее к лицу и закричала что было силы.

И поклялась, что, вернув сына, сделает еще кое-что. Убьет его окончательно и бесповоротно – и на сей раз своими руками. На следующее утро ее разбудили автомобильные сигналы. Была половина одиннадцатого утра – за последние лет пять она, пожалуй, впервые просыпалась так поздно. Она потянулась и подумала о коллегах – Лидии и Харлане и о посетителях закусочной «У Рози»: ведь некоторые из них наверняка уже спрашивают, куда она пропала и почему не выходит на работу.

Никто не знал, что заставило ее уехать столь поспешно, – она сказала начальнику, что ей нужно несколько дней отпуска, чтобы проведать сильно приболевшую тетушку на западном побережье. Она оперлась руками на парапет и выглянула на улицу. В окн дома напротив показался мужчина. Выглядел он молодо – и она подумала о Дуэйне. Дуэйн…

Насколько ей было известно, он по-прежнему жил здесь, в Сан-Франциско. Они поддерживали связь с тех пор, как три года назад он объявился в Индиане вместе с Джошем и время от времени перезванивались, обмениваясь недавно переехал в большую квартиру в Телеграф-Хилл. Он не раз звал ее в гости, но она до сих пор вежливо отказывалась, ссылаясь то на загруженность по работе, то на нехватку времени, но не называя настоящих причин, не позволяющих ей приехать в Сан- Франциско, – откуда ей тогда было знать, что однажды ей все же придется вернуться, несмотря ни на какие отговорки.

Где-то в записной книжке у нее был записан номер телефона, но она понимала, что не может воспользоваться представившейся возможностью и позвонить ему, потому что ей не хотелось так или иначе вмешивать его в эту историю – слишком опасно. А когда все уляжется, можно будет и позвонить… Тодвайн пока не объявлялся.

Правда, еще было рановато – надо набраться терпения. Она еще разок взглянула на фотографию Скотта, сделанную Моррисом, и, как часто бывало, вспомнила последние мгновения, проведенные с ним вместе. Тем утром Скотт отказывался завтракать, и ей пришлось везти его к Лэмбам голодным, да и ей самой тогда было несладко: она вымоталась на новой работе и к тому же несколько ночей кряду не сомкнула глаз.

К тому времени Марта уже не одну неделю забирала ее сына к себе на весь день, пока она работала. А в то утро Мэри Бет опаздывала и мигом спихнула ей сына, успев только чмокнуть его в щеку перед уходом. То был торопливый поцелуй с землисто-горьким послевкусием. Откуда ей было знать, что она больше его не увидит, что Уолтер подкарауливал ее чуть поодаль, через несколько улиц…

С тех пор прошло много лет, но, всякий раз вспоминая об этом, Мэри Бет снова и снова переживала неуемную боль разлуки с сыном, чувствуя жгучую необходимость повидать его или узнать, по крайней мере, как ему живется, хотя при всем том она как мантру повторяла, что, как бы там ни было, приняла правильное решение, оставив сына у Лэмбов, поскольку у них ему, конечно же, будет лучше, чем у нее. И, в конце концов, она себя убедила. Но трагедия в Туин-Фолс все обратила в прах.

Сейчас, оглядываясь назад, Мэри Бет невольно задумывалась – если бы у нее хватило мужества оставить сына у себя, Лэмбы сейчас были бы живы и ей не пришлось бы расстаться с ним на долгих шестнадцать лет. Впрочем, откуда ей тогда было знать? Разве она могла заподозрить хоть на секунду, что подвергает их жизнь опасности? Кто теперь может ее судить? Она просидела весь день в гостиничном номере, с каждым часом нервничая все больше.

Тодвайн позвонил ей только вечером и сообщил, что, по имеющимся у него надежным сведениям, завтра днем Уолтер собирается с большей частью личной охраны в Лос- Анджелес, чтобы участвовать в вечеринке по случаю торжественного открытия принадлежащего ему ночного клуба в Мелроузе. И, пользуясь случаем, Тодвайн решил предпринять все возможное, чтобы совершить налет на его дом тем же вечером, как только он получит подтверждение, что Уолтер и иже с ним благополучно добрались до места.

Трое его людей, сменяя друг дружку, со вчерашнего дня следили за домом на Хейс-стрит, а сам он только что раздобыл планы здания – их передал ему знакомый из кадастровой службы. Квартира Уолтера занимала весь последний этаж. В других квартирах никто не проживает – их в основном используют под всякого рода склады. Точно установить место, где держат Скотта, пока не удалось, но Тодвайн рассчитывал расколоть оставшихся в доме подручных Уолтера, как только он и его люди до них доберутся. План состоял в том, чтобы в начале вечера прибыть на место и проникнуть в дом через заднее окно, выходящее в проулок. Они предполагали отключить охранную систему, подняться наверх по главной лестнице и, обезвредив охрану Кендрика, проникнуть к нему в квартиру, где, по всей вероятности, содержится в заточении Скотт.

Если все пройдет, как задумано, операция займет от силы минут десять. А когда найдут Скотта, его тут же перевезут в надежное место. Мэри Бет сказала, что со всем согласна, но хочет присутствовать на месте, а о том, чтобы сидеть у телефона и ждать звонка, не может быть и речи. Тодвайн, на другом конце линии, попробовал было ее отговорить, но в конце концов согласился – только при одном условии: в течение всей операции она не отойдет от него ни на шаг. В общем, к вечеру ей надлежало быть наготове – на этом их разговор закончился. С его слов все выглядело проще пареной репы, как будто он занимался такими делами каждый божий день и ни на миг не мог допустить, что все может пойти не так. Как раз об этом она сейчас и думала: что, если люди Уолтера не дрогнут и дадут достойный отпор… что, если ее сын будет ранен во время перестрелки или того хуже…

И все по ее вине. Но разве она могла поступить по-другому? Уолтер удерживал у себя Скотта почти полгода – Мэри Бет и представить себе не смела, что он мог с ним сделать за это время, что мог ему наговорить и в каком виде она теперь увидит сына. И согласится ли он уехать с нею, как только окажется на свободе. Мэри Бет вдруг почувствовала себя ужасно одинокой: подобное одиночество испытывает человек, заблудившийся на враждебной территории. Она решила позвонить Луису, своему приятелю в Лафейетте, и он, взяв трубку, признался, что как раз думал о ней. Мэри Бет рассказала ему обо всем, что случилось после приезда в Сан-Франциско, и, главное, о подготовке операции по освобождению Скотта.

Понимая ее душевное состояние, Луис посоветовал ей прежде всего сохранять спокойствие: ведь она уже у цели и все плохое скоро будет позади. Ей было довольно услышать его голос, чтобы успокоиться. Она невольно вспомнила часть своей жизни, от которой вдруг отреклась, снова ощутила запах травы в саду и услышала шум деревьев, умиротворявший ее вечерами, когда она, вернувшись после работы, присаживалась выкурить сигарету на ступеньках лестницы, ведущей на веранду…

А Луис тем временем рассказал, что выловил пару огромных сомов в реке Типпекану и собирается заморозить обе рыбины, чтобы потом съесть их вместе с нею и Скоттом, когда они вернутся домой. Мэри Бет представила себе, как они втроем сидят за столом, едят сомов и болтают о всяких пустяках… Вслед за тем, не желая злоупотреблять вниманием Луиса, она поблагодарила его, обещав перезвонить позднее и сообщить, как у нее идут дела. С телефоном в руке Мэри Бет смотрела на темнеющее за окном небо. Впереди еще целый день ожидания, но на сей раз все наконец определилось – встало на свои места. Хотя ей не верилось, что Уолтера не будет дома, когда они нагрянут к нему на Хейс-стрит, и можно будет совсем не бояться, что она увидит его снова.

Но, как бы там ни было, разве мог он сделать ей хуже, чем уже сделал? Мэри Бет давно не была той убитой горем женщиной, которую он когда-то привез из Сан-Хосе, запер в каморке без окон, чтобы лишить ее всякой надежды на побег, и продержал там, может, неделю, или месяц, или год, моря голодом, накачивая наркотиками, оскверняя ее тело и терзая ее душу, чтобы подавить в ней малейшие признаки воли и показать, что она целиком и полностью в его власти. Оставшись в кромешной тьме наедине со всеми страхами, которые преследовали ее неотступно, она чувствовала, что мало-помалу сходит с ума. Их застывшие лица, пустые глаза, кровь, сочащаяся из ран, – все эти картинки беспрестанно мелькали перед ней, вызывая сильнейшее головокружение.

Во время заточения она не раз пыталась положить конец страданиям – резала себе запястья о каменные выступы и билась головой о кирпичные стены, пока не теряла сознание. Но она всякий рез приходила в себя – и снова и снова кричала от мучительной боли во тьме, пока не лишалась последних сил, пока в ее сознании не начинали отдаваться крики, среди которых порой слышались мольбы ее родителей, взывавших о помощи, – но она не слышала их призывов, потому что спала в своей комнате, убаюканная обманчивой надеждой, что волк в своей комнате, убаюканная обманчивой надеждой, что волк никогда не заберется к ней домой. И так продолжалось до тех пор, пока однажды Уолтер не решил освободить ее из заточения, перевезти к себе домой и обмыть из душевого шланга, в то время как она, вконец обессиленная, лежала на дне ванны, смотрела, как по фарфоровым стенкам стекает вода, и понимала, что такого количества воды ей не хватит, чтобы утопиться.

Потом он бросил ее на постель – ту самую, на которой она столько раз спала, когда еще была влюблена в этого охотника на простодушных девиц; а когда он ложился рядом, его прикосновения и ласки казались ей куда более отвратительными, чем соприкосновение со стенами в подвале, о которые она царапала свои запястья. Но тогда она могла хотя бы видеть сверкающее в окне солнце и бежать в призрачный светлый мир, в то время как он, овладевая ее телом, показывал ей, что она принадлежит ему целиком. А чтобы лишить ее последней надежды, он вслед за тем обещал ей, что, если она еще раз попробует сбежать, он отвезет ее на бульвар Сикамор, 134, в Сан-Хосе, где жила ее тетка Джессика с племянником Джошуа, и в ее присутствии перережет им обоим глотки.

А потом сделает то же самое с ее подружками Эллой, Линдси и Вероникой, ну и напоследок – Томми, ее бывшим, и всеми, с кем она все еще водит дружбу. Такова плата за измену. Бедная глупышка – думала его провести! Глядя на нее в упор, он заставил ее поклясться, что она больше не сделает ничего такого, что может его оскорбить, что даже не помыслит об этом в глубине души и не пожелает ему ничего плохого, – и она согласилась на это, лишь бы избавиться от боли.Что ни говори, деваться ей было некуда – она чувствовала себя одинокой, обреченной и совсем не способной на борьбу; ее обессилевшее тело требовало крэка, который он скармливал ей, чтобы поработить еще больше, и она каждый вечер отдавала ему это тело так, словно избавлялась от него, бросая в сточную канаву.

Уезжая куда-нибудь, он оставлял своего человека приглядывать за нею, и тот сторожил ее под дверью, заручившись приказом стрелять по коленкам в случае, если она вздумает выкинуть какой-нибудь фортель. Мэри Бет проводила в одиночестве дни напролет, ничего не делая и с ужасом ожидая его возвращения, как жалкая, сломанная и выпотрошенная кукла. Иногда она подходила к окну и глядела в пустоту. Пяти этажей вполне достаточно, чтобы разбиться насмерть, если бы только ей хватило смелости прыгнуть. Но ей уже не хватало смелости даже на такое – все, что ей оставалось, так это ждать: вдруг что-нибудь изменится и перемены придадут ей новых сил для борьбы. Все случилось через несколько недель, когда она почувствовала глубоко под ложечкой слабое биение, которое, точно луч света, пробивалось сквозь непроглядный мрак, – новую жизнь, что зарождалась внутри ее и наполняла смыслом ее существование.

На следующее утро, понимая, что она не сможет просидеть еще целый день в гостиничном номере, Мэри Бет решила воспользоваться моментом, сесть в автобус и отправиться в Сан- Хосе проведать могилу родителей. Раньше она никак не могла туда добраться по воле обстоятельств, хотя ей очень  хотелось. Да и похоронами занималась не она, а ее тетя Джессика. За все это время она не получала никаких известий от племянницы – и, наверное, решила, что та давно умерла. В некотором смысле это была правда: та Мэри Бет, которую она знала, давно покинула этот мир. По смартфону она сверилась с автобусным расписанием. Автобусы на Сан-Хосе отправлялись через каждые полчаса. Так что к концу дня она вполне могла вернуться и  снова быть во всеоружии к тому времени, когда позвонит Тодвайн.

Такси, которое Мэри Бет вызвала по телефону, уже дожидалось ее у входа в гостиницу, когда она спустилась вниз. Она попросила таксиста, афроамериканца лет пятидесяти, отвезти ее на вокзал Колтрейн – Сан-Франциско, Четвертая улица. Приехав на вокзал, расположенный в районе, где, как ей помнилось, она раньше никогда не была, Мэри Бет купила в кассе билет, вышла на улицу и села на скамейку. Ей было немного тревожно при мысли, что приходится возвращаться в места своего детства через столько лет. Но она понимала, что должна ехать и отдать долг памяти родителям. Большую часть пути она разглядывала мелькавшие за окном пейзажи, стараясь не думать о том, что последний раз, когда ей пришлось сесть в этот автобус, она везла родителям смерть в багаже. В Сан-Хосе они прибыли через полтора часа. Пройдя несколько сот метров, Мэри Бет пересела в другой автобус, который доставил ее на Кальварийское католическое кладбище, в восточной части города.

Родители купили там кладбище, в восточной части города. Родители купили там небольшой участок, когда она была еще девчонкой. Кладбище, а оно было довольно большое, располагалось всег лишь в паре километров от их дома, и его мрачная территория хорошо просматривалась с третьего этажа, особенно в ясную погоду. Выйдя из автобуса, она направилась в лавчонку у главного входа и купила пышный букет белых пионов, любимых цвето матери. Один из охранников помог ей найти могилу. У нее сжалось сердце, когда, пройдя в глубину кладбища по заросшим травой дорожкам, она разглядела имена родителей выведенные позолоченными буквами на серой каменной стеле.

Возложив к ней цветы, Мэри Бет стала прислушиваться к шелесту покачивавшихся вокруг деревьев – монотонному протяжному пению, которое убаюкивало родителей днем и ночью; она была глубоко взволнована, поскольку наконец оказалась рядом с тем, что осталось от них в этом мире. Ей много чего хотелось им сказать. А им много чего так и не случилось от нее услышать. Было два часа пополудни, когда она вышла с кладбища.

Свободного времени до отъезда у нее оставалось предостаточно – и Мэри Бет решила пройтись по Норт- Кэпиттол-авеню до района, где она прожила все свое детство и большую часть отрочества. Дом был почти такой же, каким он запомнился – разве что фасад выглядел немного светлее, как будто его побелили несколько лет назад. Окно в ее комнате было распахнуто настежь. На подъездной дорожке стоял бежевый «Шевроле», а во всю длину стен, за которыми располагались кухня и гостиная, росли разноцветные цветы. Мэри Бет прошла вдоль ограды, прислушиваясь к щебетанию птиц, приютившихся на деревьях, и чуть дальше вышла к автостраде, по которой мчался нескончаемый поток машин. Не хватало только голосов из отцовского радиоприемника.

С другой стороны дома она заметила малыша, плескавшегося в надувном бассейне, установленном прямо в саду, и молодую женщину в красном бикини, которая, сидя на террасе, разговаривала по телефону и одновременно приглядывала за ребенком. И никаких следов ужаса, когда-то случившегося в этих стенах. Прекрасно понимая, что отныне ей здесь больше нет места, она, пройдя еще немного дальше, вышла к дому мадам Хиллард, бывшей приходящей домработницы, которая в свое время забирала ее из школы, а теперь вот сидела за столом в глубине сада под широким желтым зонтом и читала роман. Эта скромная картина потрясла ее до глубины души, потому как напомнила времена, которые, как она думала, давным-давно прошли, и пробудила в ней желание, не говоря ни слова, подойти ближе и посмотреть, признает ли ее хозяйка дома.

Но она этого не сделала – и двинулась прочь по дорожке, перебирая в голове нахлынувшие воспоминания. Справа возвышался торговый центр, куда они с матерью ходили за покупками по субботам. В то время ее тетя Джессика жила в доме по ту сторону городского бассейна. Может, она и сейчас живет там?

Мэри Бет не решилась проверить это самолично, потому что знала: даже если бы она и подошла к теткиному дому, ей не хватило бы сил позвонить в дверь. Эта страница ее жизни окончательно перевернута – пути назад нет. Мэри Бет купила бутылку воды и пачку жевательной резинки и направилась к остановке, откуда автобусы шли в сторону автовокзала. Междугородный автобус прибыл в Сан-Франциско в семь часов вечера. Войдя в гостиничный номер, Мэри Бет включила телевизор и прилегла на постель.

Ближе к вечеру она заказала себе гамбургер в закусочной напротив гостиницы и съела его через силу, поглядывая какой-то телесериал и стараясь не думать о том, что уже скоро ее жизнь изменится – так или иначе. Но кончиться все должно хорошо. Иначе и быть не могло. Ведь Уолтера даже не будет рядом – и он уж никак не сможет помешать ей исправить то, что еще можно исправить. Тодвайн позвонил около десяти, как и было условлено, и сказал, что, если она не передумала, он подъедет за ней через четверть часа к перекрестку на Гири-стрит. На улице похолодало.

Мэри Бет, накрывшись курткой, шла по блестящему от дождя тротуару, чувствуя холод в животе. Подойдя к перекрестку, она встала под фонарем. Движение было довольно оживленное – свет кричащих вывесок и автомобильных фар сливался в сплошной мерцающий шлейф в сгущающемся тумане. На тротуаре через улицу кучковались проститутки.

Одна из них, метисочка в мини-юбке и красной кожанке, странным них, метисочка в мини-юбке и красной кожанке, странным образом напомнила ей Жослин, единственную ее настоящую подругу из далекого прошлого, когда она еще жила здесь, в Сан-Франциско. Мэри Бет не сводила глаз с проститутки, пок та виляла бедрами и принимала похотливые позы всякий раз когда мимо проезжала машина. Жослин. Как же давно она про нее не вспоминала? Но живет ли она здесь, как прежде? И жива ли вообще?

Когда они только познакомились, Жослин работала в одном из ночных баров Уолтера на Ван-Несс-авеню. Мэри Бет тогда нисколько не сомневалась, что, как и десятки других девушек она занималась проституцией – продавала себя клиентам по договоренности с Уолтером. Впрочем, она первая предостерегла ее как-то вечером, когда они изрядно подвыпили после закрытия заведения. Удостоверившись, что они остались вдвоем, Жослин путано рассказала о своих связях со всей этой компанией, о разных темных делишках Уолтера и о крови, что у него на руках, а потом поведала о судьбе Кристы Пратт, бывшей своей подружки, которая однажды вечером пропала без следа – так, что с тех пор никто о ней больше ничего не слышал.

Мэри Бет слушала ее краем уха, но в тот вечер в ней что-то надломилось – со временем этот надлом становился все шире, и в один прекрасный день он расширился настолько, что все внутри ее обрушилось. Когда ей удалось второй раз сбежать от Уолтера, – тогда она была беременна Скоттом и находилась на третьем месяце беременности, – она кинулась за помощью к Жослин. Встретив Мэри Бет на пороге, промокшую под дождем, исхудалую, она даже не сразу ее признала, потому как давно думала, что Уолтер в конце концов избавился и от нее. С пережила за те долгие месяцы, пока он держал ее в заточении; как ей неожиданным образом удалось усыпить его бдительность и бежать из ада. Вслед за тем она стала умолять Жослин, чтобы та помогла ей уехать как можно дальше, – и они уехали тем же вечером, только Мэри Бет пришлось спрятаться под одеялами на заднем сиденье ее машины. Жослин доехала до городка Юба-Сити – к северу от Сакраменто, сняла подруге комнату в мотеле и дала ей немного наличности на первое время.

Мэри Бет пыталась уговорить ее остаться, но Жослин была настроена скорее вернуться в Сан-Франциско, чтобы, не дай бог, ни у кого не вызвать подозрений. Снова оставшись в одиночестве, Мэри Бет не сомкнула глаз, прислушиваясь к малейшему шуму за дверью и почти смирившись с мыслью, что Уолтер вот-вот возникнет на пороге – и обратит в прах ее надежды. Однако в этот раз все обошлось. Только ранним утром, когда солнце поднялось из-за холмов, она и в самом деле поверила, что у нее появился второй шанс.

Из предосторожности она доехала автостопом до Медфорда и сняла на несколько дней номер в небольшой гостинице в центре города, а потом двинулась дальше на север. В дальнейшем она не раз писала Жослин и всегда просила по прочтении сжигать свои письма. В конце концов, со временем Жослин вернулась к прошлому, которое ей так хотелось забыть… Рядом остановился грузовичок. В следующее мгновение открылась его задняя дверца – и Тодвайн, в длинном черном пальто, подал ей руку, помогая забраться внутрь. Не успела Мэри Бет устроиться на некоем подобии деревянной скамьи, как грузовичок резко рванул с места, и ей пришлось вцепиться обеими руками в сиденье, чтобы не соскользнуть на пол. – Я так и думала, что вы приедете не один, – сказала она, осматриваясь в кузове.

– Пока мы тут с вами разговариваем, операция идет своим ходом, – ответил Тодвайн. – Там, в доме, похоже, осталось не больше трех-четырех человек из охраны Кендрика. Если повезет, к нашему приезду дело будет сделано. – Вы точно знаете, где мой сын?

– Нет, да оно и понятно, ведь его где-то прячут. Как я уже говорил по телефону, у моих ребят есть четкий приказ допросить людей Кендрика, тех, что остались в доме. Тодвайн судорожно закашлялся. И прикрыл рот рукой

– Мэри Бет успела разглядеть на его ладони кровь, когда он следом за тем сунул ее в карман пальто. Через несколько минут грузовичок остановился, и водитель выключил двигатель. Где-то вдалеке, ревя сиреной, промчалась машина «Скорой помощи».

Мэри Бет изо всех сил сжала ключ от гостиничного номера и так и сидела, ожидая, когда Тодвайн, не сводивший глаз с экранчика телефона, сообщит ей хоть какие-нибудь вести от парней.

Сидеть, даже не представляя себе, что в это самое время происходит в доме рядом, становилось просто невыносимо – минуты тянулись, как часы, и с каждым ударом сердца у нее все сильнее сжимался живот – Как там Луис? – вдруг спросил Тодвайн, мигом выведя ее из раздумий.

– Хорошо, – ответила она, несколько удивленная вопросом.

– Я звонила ему в конце дня, и он сказал, что готовит обед внукам. Его дочь уехала из Атланты и перебралась в Индианаполис. Даже не представляете, как он теперь счастлив!..

– Вот и хорошо. Никогда не забуду, как однажды вечером, лет десять назад, он пришел ко мне и объявил – все, дескать, отдам, только бы назад в Индиану. Луис человек городской, как и я, так что у меня не было ни тени сомнения, что месяца не пройдет, как он вернется… Да уж, упертый, стервец…

А я все обещал как-нибудь проведать его, но сами знаете – годы идут быстрее, чем ожидаешь… У Тодвайна зазвонил телефон, и, перед тем как ответить, он выбрался из грузовика. Мэри Бет следила за ним, не имея возможности расслышать, о чем он говорил со своим собеседником, прислонясь к кузову грузовичка и повернувшись к ней спиной, – ей было видно только, как в свете уличного фонаря отливала серебром его седина. Вскоре он сам подошел к ней.

– Нам удалось взять под контроль все здание, – сообщил он, убирая телефон в карман.

– А мой сын? – Его пока не нашли… а сейчас мне нужно малость подсобить ребятам.

– Я с вами…

– Для вашей же безопасности, мадам Дойл, вам лучше бы остаться здесь.

– И не подумаю! Там мой сын, и я вам плачу! Я больше ни минуты не останусь здесь! И, не дав ему времени опомниться, Мэри Бет встала перед ним в вызывающую позу, исполнившись небывалой решимости. Тодвайн усмехнулся, потом подхватил большую холщовую сумку и захлопнул дверцу кузова.

– Дом Кендрика метрах в двухстах дальше по Хейс-стрит, – сказал он, приглашая ее следовать за собой.

– Будете держаться рядом со мной и не вздумайте лезть на рожон, чтобы не подвергать опасности моих ребят, понятно? Мэри Бет ответила утвердительно – и ускорила шаг. На улицах стоял слабый туман. В воздухе пахло жареной рыбой.

Из приоткрытого окна доносилась музыка, – похоже, самба, – а на подоконнике громоздилась здоровенная чугунная жаровня. Она сразу узнала дом: уж больно выделялся он в округе. – Вы точно знаете, что Уолтер в Лос-Анджелесе? – спросила она Тодвайна, когда они переходили улицу.

– Точнее не бывает, мадам Дойл. Как раз сейчас один из моих парней находится в ночном кабаке и следит за каждым его телодвижением.

Так что встретиться с ним у вас нет ни малейшей вероятности, если вы этого боитесь… Однако, несмотря ни на что, его слова были ей слабым утешением. Когда они подошли ко входу, Тодвайн три раза постучал в тяжелую, кованую дверь – ее тут же открыл человек в черном капюшоне на голове, который отошел в сторону, пропуская их в дом.

Они попали в большой вестибюль с белокаменными стенами и оттуда прошли во внутренний прямоугольный двор, над которым шестью этажами выше нависала огромная стеклянная крыша. Мэри Бет проследовала за Тодвайном к железной клети лифта с другой стороны двора и заметила справа двух человек со связанными за спиной руками: они оба были без сознания. Они вошли в лифт, и Тодвайн нажал кнопку шестого этажа. Наверху их ждал бритоголовый с автоматической винтовкой, которая буквально заворожила Мэри Бет. У него за спиной располагалась распахнутая настежь двустворчатая дверь, из-за которой бил резкий свет, пронизавший окружающий полумрак. Там, припав к стене, сидел один из охранников Уолтера: лицо опухшее, голова свешена набок, руки закованы в наручники. – Мальчишку мы так и не нашли, – доложил Тодвайну бритоголовый.

– Здесь настоящий лабиринт. Дон там, внутри, – допрашивает Джека Бриггса, одного из ближайших помощников Кендрика.

– А Харлан с Фрэнком? – Я послал их осмотреть нижние этажи, но, учитывая размеры здания, нам понадобится дополнительная помощь или больше времени…

Несколько смутившись, он попросил Тодвайна переговорить с ним с глазу на глаз – и они вдвоем отошли в глубину коридора. Мэри Бет перегнулась через перила – у нее мгновенно Мэри Бет перегнулась через перила – у нее мгновенно закружилась голова. Она слышала, как на нижних этажах прерывисто трещали рации, и видела, как по стенам коридоров метались лучи фонариков. Тодвайн и бритоголовый все еще тихонько разговаривали за большой колонной. Не в силах больше ждать, Мэри Бет направилась к квартире Уолтера – и попала во внушительных размеров переднюю с плиточным, в черно-белую клетку, полом и красными стенами, увешанными картинами. Она не верила, что оказалась у него дома: ведь все эти годы ей было страшно даже представить себе, что когда-нибудь она отважится переступить порог его логова. Она чувствовала его везде и всюду – за каждым предметом, за каждой тенью, она слышала тихое биение его сердца и приглушенное эхо его дыхания.

Мэри Бет вошла в просторную гостиную, едва освещенную лампами под охровыми абажурами, – прямо перед ней тянулась длинная остекленная стена, за которой открывался вид на сверкающие здания Финансового центра. Справа от не стоял на коленях человек с поникшим распухшим лицом, в одной рубашке, наполовину распахнутой, а над ним возвышался малый из команды Тодвайна – крепыш с приплюснутым носом, державший в руке черный пистолет 38-го калибра, который был нацелен на человека, стоявшего на коленях.

Она застыла на месте, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, – и тут заметила полуобнаженную светловолосую девицу, которая безвольно жалась к стене, закрыв лицо руками. Мимо нее с несколько взволнованным видом прошел Тодвай – он направился прямиком к парочке в центре комнаты

– Так вот, слушай… Джек, так ведь? – проговорил он, присаживаясь на корточки рядом с человеком, стоявшим на коленях.

– Времени у нас в обрез, ты сейчас же указываешь место, где вы прятали мальчишку, и мы убираемся восвояси.

– Да повторяю, черт бы вас побрал, я понятия не имею, о ком вы говорите! – сказал Джек, поднимая распухшее лицо, на которое упал холодный свет лампы.

– Скотт Лэмб. Я говорю о Скотте Лэмбе. Чем скорее ты скажешь, тем раньше вернешься в объятия этой милашки, – неплохая сделка, правда?

– Похоже, ты не понимаешь, в какое дерьмо вляпался, приятель! Когда босс узнает, зачем ты сюда заявился, он перевернет вверх дном весь город и насадит твою башку на кол!

– До этого еще далеко, – с невозмутимым видом продолжал Тодвайн. – А пока что мы здесь с тобой, и я с превеликой радостью отыграюсь на твоей мерзкой роже, если ты и дальше будешь лепить горбатого[35] . Итак, последний раз спрашиваю: где мальчишка?

– Еще раз повторяю, я понятия не имею, о ком ты говоришь! Тебя навели не на тот адрес, черт возьми! Ты можешь отыгрываться на мне, сколько хочешь, да только я не могу выдать то, чего не знаю! С этими словами Джек сплюнул кровью на паркетный пол. Тодвайн встал, взял Мэри Бет за руку и вместе с нею вышел в переднюю.

– Мадам Дойл, – сказал он, глядя ей в лицо, – извините за вопрос, но вы точно знаете, что ваш сын находится здесь?

– Конечно, – ответила Мэри Бет, не понимая, к чему он клонит.

– А почему вы спрашиваете?

– Потому что мои люди перерыли все вверх дном, и тщетно… потому что здесь все как один утверждают, что не знают ни про какого мальчишку… потому что у нас нет ни одного ощутимого доказательства, что мальчишка действительно находится в этом здании… Вы дружите с Луисом, и я, сочувствуя вашему горю, согласился помочь, но теперь я спрашиваю себя: может, вас просто обвели вокруг пальца?

– Чушь какая! Моррис точно поручился – моего сына держат здесь!

– Ясное дело, вы не первая, кого облапошил по Интернету какой-то там тип. Этот ваш Моррис хотя бы предоставил вам еще какие-нибудь доказательства того, что Скотт находится здесь, кроме фотографии, которую вы мне показывали?

– Нет… Только эту фотографию… Но… – Тогда скажите честно, когда вы видели его последний раз?

– Года два назад, – прошептала Мэри Бет, опустив глаза. – Ладно… Я сам виноват, что не расспросил вас подробней… В таком случае как вы можете с уверенностью утверждать, что это ваш сын? Может, вы увидели всего лишь то, что хотели? Я скажу это не для того, чтобы вас уколоть, мадам Дойл, только знайте: похоже, мы с самого начала повелись на подставу, верите вы в это или нет! Ошеломленная, она припала спиной к стене с таким чувством, будто ее ударили кулаком под дых. Это невозможно. Он ошибается. На той фотографии был ее сын – вне всякого сомнения. Она узнала его даже спустя  шестнадцать лет.

Всем своим нутром почувствовала.

– Он здесь, он точно здесь! – вскинув голову, проговорила Мэри Бет.

– Его, должно быть, держат в каком-нибудь месте, куда ваши люди еще не успели добраться! Надо искать дальше – другого выхода нет!

– Мы этим и занимаемся, но и вы должны понять: чем меньше времени у нас остается, тем большей опасности мы подвергаемся. Тут в любую минуту может объявиться человек Кендрика – он сразу смекнет, что охранную систему взломали. Через десять минут надо отсюда выбираться, согласны вы или нет. – Без Скотта я никуда не уйду! Вы сами решили проникнуть сюда нынче вечером! И я вам доверилась! Этот тип явно что-то знает – нужно развязать ему язык любым способом!

– Каким же именно? Запытать его до смерти? Вы это предлагаете? Ежели Кендрик и впрямь удерживает вашего мальчишку и нам не удастся отыскать его сегодня, дальше будем действовать по-другому… – Но будет поздно! Уолтер узнает, что я была здесь, и у меня больше не будет случая увидеть сына! Если вы так печетесь за свою шкуру, что ж, забирайте ваших людей и проваливайте, а я остаюсь, только дайте мне винтовку или пистолет, я дождусь Уолтера и заставлю его сказать, где Скотт!

– Вы же прекрасно понимаете – я не могу допустить такое.

Тем более что это напрасный труд…

Прекрасно понимая, что он прав, Мэри Бет со злостью пнула ногой стену и принялась ходить туда-сюда, силясь собраться с мыслями. Но прежде ей следовало избавиться от тумана, заполнившего ей голову.

Он был здесь, в этом домине. Она точно знала. Стоя чуть в стороне, Тодвайн достал рацию и спросил у парней, где их носит. Те ответили, что обыскивают четвертый этаж – но все без толку. Тут Мэри Бет заметила под потолком видеокамеру – она была направлена прямо на них. Хотя Тодвайн заверил ее, что охранная система отключена, она все же представила себе, как Уолтер, несмотря ни на что, пялится на нее в эту самую камеру из любопытства – чтобы увидеть, как она выглядит сегодня.

И таким образом облегчить себе охоту.

Светловолосая девица уже поднялась на ноги и, притихнув, наблюдала за нею. И по ее глазам Мэри Бет поняла: она знает. Мэри Бет подала Тодвайну знак отойти – и он вернулся в гостиную. – Здравствуй, – сказала она, приближаясь к девице. – Меня зовут Мэри Бет, а тебя? – Алиса, – пробормотала девица. Сейчас она выглядела моложе, чем какое-то время назад, когда Мэри Бет увидела ее первый раз, – от силы лет на восемнадцать. На плечах и руках у нее виднелись следы побоев, а запястья были стерты до крови.

И ее держали взаперти.

– Тебе нечего бояться, Алиса. Мы не желаем тебе зла, а здесь мы для того, чтобы спасти моего сына, его зовут Скотт. Понимаешь, о ком я говорю?

Девушка повернула голову в сторону Джека, стоявшего все так же, на коленях, посреди гостиной. Она была здорово напугана, и Мэри Бет прекрасно понимала, откуда у нее этот страх: рука Уолтера была видна на всех частях ее тела – казалось, она не отпускает и ее душу. Сколько?

Сколько же еще было жертв после нее?

– Он больше ничего тебе не сделает, – сказала она, схватив ее за плечи и заставляя глядеть себе в глаза. – Все так, я прошу тебя о многом, но у нас слишком мало времени, и, если ты хоть что-нибудь знаешь про моего сына, скажи…

– Да, понимаю…

– Вот и хорошо – тогда ответь: ты знаешь, где Скотт?

– Да. Услышав это короткое слово, Мэри Бет почувствовала, как у нее заколотилось сердце.

– Он здесь? В этом доме? – Заткни пасть, сучка! – разом воспрянув, проревел Джек. Стоявший рядом с ним Тодвайн хватил его по лицу рукояткой пистолета, и он рухнул на пол. – Они забрали мои документы, – торопливо проговорила Алиса.

– Я никого не знаю… Я хочу домой…

– Мы поможем тебе, – ответила Мэри Бет, проведя рукой по ее засаленным, спутанным волосам.

– Но сперва ты должна проводить нас к Скотту, а потом мы уйдем отсюда все вместе… Тут к ним подошел Тодвайн с рацией в руке. Приглядевшись к нему, девушка поняла, что его нечего бояться, – она молча встала и направилась в другой конец передней. Они пошли следом за нею и, миновав череду темных комнат, попали в коридор, который, казалось, тянулся через всю западную часть дома и, метров через двадцать, привел их к западную часть дома и, метров через двадцать, привел их к большой массивной двери красного дерева. Они вошли в комнату, где витал легкий запах старого дерева и марихуаны. Справа на длинном столе стояли в ряд отключенные компьютеры, а над столом, на стене, висела карта города, утыканная разноцветными кнопками. Алиса просунула руку под стол, и тут внутри стоявшего у стены огромного шкафа что-то щелкнуло… однако шкаф оказался совершенно пустым, хотя и довольно высоким – в нем мог запросто поместиться человек в полный рост. Затем девушка надавила на заднюю стенку шкафа – она отошла в сторону, и за ней показался вход в другую комнату, где царил непроглядный мрак.

– Черт, ни хрена себе, – пробормотал Тодвайн. Мэри Бет схватилась рукой за ребро проема – ее обдало запахом сырости.

– Он там? Ты точно знаешь? – спросила она Алису, силясь пронзить взглядом застывший перед нею мрак. Мрак позади шкафа, за которым для тысяч детей скрывался вход в царство буки. Не говоря ни слова, девушка повернула выключатель внутри шкафа – и перед ними возник узкий коридор с грязными серыми стенами, который вел к другой двери. За нею находилась комната площадью двадцать квадратных метров – без окон, освещенная одной-единственной железно лампой, – посреди которой возвышался огромный каменный стол под плотным белым сукном.

С двух сторон комнаты имелось по паре дверей под висячими замками – они помещались напротив друг друга, – а в глубине располагалис в ряд еще три двери. Здесь было холодно, как в подвале, хотя в других помещениях дома тоже было не жарко.

– Черт возьми, а это еще что за берлога? – в растерянности проговорил Тодвайн. Мэри Бет не сводила глаз со стола под сукном.

Снизу оно местами было заляпано бесформенными пятнами.

– Так где он? – сдавленным голосом спросила она Алису. Девушка указала пальцем на дверь справа. Не в силах больше ждать, Мэри Бет схватила висевший на стене ключ от замка, вставила его в замочную скважину и повернула… Она заметила его в темноте, рассеивавшейся в электрическом свете: он лежал, свернувшись калачиком, на стареньком матрасе, и на нем были только джинсы и рубашка. Он не шевелился – как будто спал… Мэри Бет упала на колени перед телом, совсем не узнавая в нем ребенка, которого оставила Лэмбам шестнадцать лет назад. Она провела рукой по его волосам, потом сверху по спине – и почувствовала, как бьется его сердце. Только слабо-слабо… Дыхание было сиплое и прерывистое – он и во сне казался вконец обессиленным. Она слегка встряхнула его, назвав по имени, но не добудилась.

– Что они с ним сделали? – спросила она Алису, стоявшую в дверях. – Он опять попробовал сбежать… Мистер Кендрик посадил его под замок, наказав не давать ему ни пить, ни есть. – И давно? – Уже три дня…

Тодвайн прошел следом в каморку, не выпуская рацию из руки.

– Помогите поднять его, – попросила Мэри Бет, подхватывая сына под мышки. Тодвайн обхватил Скотта за пояс – и, только оказавшись на ногах, паренек чуть приподнял веки, хотя вид у него был совершенно отсутствующий. И на долю мгновения их взгляды встретились… Грузовичок дожидался их у входа в здание. Они уложили Скотта на широкую подстилку, в то время как люди Тодвайна один за другим забирались в кузов и рассаживались по скамьям.

– Я сяду спереди, – сказал Тодвайн, помогая подняться Алисе.

– Сперва надо отвезти девушку в ближайшую больницу, а после двинем к вам в гостиницу. После того как он захлопнул дверцу снаружи, Мэри Бет взяла сына за руку – и грузовичок, сорвавшись с места, рванул в сторону Ван-Несс. Мало-помалу Скотт пришел в себя. Губы у него до того пересохли, что местами растрескались. Он попробовал заговорить – но не смог вымолвить ни слова.

– Нет, ничего не говори. Теперь ты в безопасности, тебе нечего бояться… Лицо сына по-прежнему напоминало застывшую маску, но ей казалось, что, даже находясь на грани отчаяния, он слышит ее и понимает.

– У вас есть что-нибудь попить? – спросила она, повернувшись к парням Тодвайна.

Один из них достал бутылочку минералки. Мэри Бет приподняла Скотту голову и поднесла горлышко бутылочки к его губам, заставляя пить маленькими глотками и стараясь при том удержать ее на дорожных ухабах. Минут через десять грузовичок остановился. Тодвайн открыл боковую дверцу и знаком попросил Алису выйти.

Они стояли на широком бульваре, где движение было особенно плотным. Вход в отделение неотложной помощи находился с другой стороны улицы; там, в зеленоватом вестибюле, стояли двое в белых халатах, со стаканчиками в руках и о чем-то разговаривали. – Тебе нечего волноваться, – сказала Мэри Бет, выбираясь из кузова следом за Алисой. – Сейчас тобой займутся, тебя должен осмотреть врач. Есть кому позвонить, чтобы забрать из больницы?

– За меня не беспокойтесь. И поцелуйте за меня Скотта, ладно?

– Ну да, непременно… спасибо за помощь… И постарайся им больше не попадаться, договорились?

– Уж постараюсь, обещаю, – шепнула на ухо Алиса. Мэри Бет пожала ее руку и забралась обратно в кузов грузовичка, Тодвайн последовал за нею. Она едва успела проводить Алису взглядом, как он закрыл за собой дверцу и хлопнул рукой по задней стенке кабины, давая водителю знак трогаться.

– Должен посоветовать вам сменить гостиницу на ночь, – произнес он, усаживаясь напротив нее.

– У меня есть надежный малый, так вот он содержит одну такую в Норт-Бич[36] .

С вашего позволения, я снял для вас номер, позже мы все двинем прямо туда. – Да, прекрасная мысль, большое спасибо! – проговорила она, надеясь, что таким образом они окажутся подальше от Уолтера.

Приехав сперва в гостиницу, Мэри Бет зашла к себе в номер за вещами, потом расплатилась с управляющим, оставила ключ на стойке регистрации и вернулась к грузовичку, дожидавшемуся ее чуть дальше по улице. Ехать пришлось минут пятнадцать.

Когда они прибыли на место – на типичную, довольно оживленную улицу Норт-Бич, Тодвайн и двое его парней перенесли Скотта в комнату, располагавшуюся на четвертом этаже большого здания со светлым фасадом. Пройдя в комнату, они тут же уложили паренька на кровать, после чего Тодвайн попросил помощников подождать в коридоре. – Когда собираетесь уезжать из города?

– Честно сказать, пока не знаю. У Скотта нет документов, так что самолет нам заказан. В понедельник возьму напрокат машину, хотя надо было бы сделать это заранее и сразу же уехать, да вот не подумала…

– И то верно, чем раньше, тем лучше. Кендрик, как только вернется в Сан-Франциско, кинется вас искать. Хоть мы предусмотрительно заперли его людей в той грязной конуре, где держали вашего сына, ему будет довольно только позвонить кому-нибудь из них, и, не дождавшись ответа, он сразу смекнет – случилось неладное.

Так что пока не  не уберетесь из Калифорнии, сидите тише воды ниже травы. Тодвайн протянул ей маленькую черную «беретту»[37] .

– Вот, держите… умеете пользоваться? – Боюсь вас огорчить – но умею, – ответила Мэри Бет, взвешивая пистолет в руке. – Он заряжен, всегда держите его при себе и в случае чего звоните мне непременно. Мэри Бет положила «беретту» на покрывало и вручила Тодвайну остаток суммы, которую была должна. Когда он ушел, она перегнулась через подоконник и заметила, что ее сторона гостиницы выходит на красивый мощеный двор, частично освещенный коваными фонариками. Ей не верилось, что дело сделано. Все произошло так быстро и было проделано таким образом, что операция казалась уж больно простой. Но ей повезло, и это главное. Она сумела спасти сына и не угодить в ловушку, которую уготовил Уолтер. Тогда почему у нее было странное предчувствие, что самое ужасное еще впереди? И что ей нипочем не выбраться живой из этого города. В каждой черточке лица сына Мэри Бет угадывала годы, утраченные безвозвратно: за все это время она часто старалась представить себе, как он выглядит, меняясь с возрастом, потому как все, что ей оставалось, так это полагаться на свои воспоминания и его фотокарточку, которую она оставила себе. И вот он здесь, в нескольких сантиметрах от нее, и выглядит куда красивее, чем на картинках в ее воображении, которые она рисовала себе, картинках в ее воображении, которые она рисовала себе, стараясь заполнить оставшуюся после него пустоту.

Она погладила его по щеке и ощутила тепло его дыхания, будто сочащееся сквозь ее пальцы. Он выглядел изможденным донельзя. Хватило ли ему воды? Завтра утром она купит поесть. Прежде чем отправиться в дорогу, ему нужно восстановить силы. Три дня под замком в десятиметровой клетушке, без еды и питья, не имея возможности пожаловаться на перенесенные мытарства, на которые обрек его Уолтер, и словесные мерзости, которые тот наговорил, нанеся психологические травмы: ведь он едва вышел из подросткового возраста и еще не успел стать юношей, а стало быть, эти раны глубже тех, что обычно оставляют на теле. Долго бы он еще протянул, не вмешайся она вовремя?

Нет, убивать его Уолтер, конечно, не собирался: он держал парня в живых пять месяцев как приманку, ожидая, что рано или поздно она на нее клюнет; он хотел его сломать так же, как когда-то ее, чтобы доставить себе удовольствие и лишний раз поизмываться над нею…

С легкой дрожью Мэри Бет представила себе ярость Уолтера, когда, вернувшись, он поймет, что упустил единственный шанс схватить ее. Она прекрасно понимала – он не будет сидеть сложа руки и попытается достать их хоть из-под земли Покуда жив Уолтер, она с сыном никогда не будет чувствоват себя в безопасности – им всегда придется смотреть в оба, чтобы не проглядеть нож, который будет подстерегать их за каждым углом. Жаль, что ей не хватило храбрости прикончить его много лет назад, когда однажды представился удобный случай.

Тогда все было бы по-другому В открытое окно ворвался вой полицейской сирены, а за ним – крики и треск разбившейся бутылки. Мэри Бет прилегла на постель, вытянула ноги – и тут обратила внимание на картину, висевшую на противоположной стене и частично освещенную уличным светом. На ней были изображены два светловолосых малыша, сидящих на скамейке в городском саду. Их черт в полумраке было не разглядеть, но у девочки, с гладким, будто восковым лицом, странным образом выделялись глаза, отчего казалось, что она смотрит на зрителя с каким- то озлоблением. Вскоре в коридоре зажглись лампы – их отсветы коснулись края паласа под дверью. Снаружи послышались бойкие шаги – к двери приближались двое или трое. Мэри Бет схватила пистолет Тодвайна и прицелилась прямо перед собой, стараясь унять дрожь в руках.

Стрелять ее научил бывший приятель, с которым она дружила, когда еще жила в Колорадо-Спрингс. С тех пор она упражнялась в стрельбе каждую неделю в чистом поле за своим домом. Так что любого, кто дерзнул бы проникнуть к ней в гостиничный номер, она уложила бы на месте с одного выстрела еще до того, как он успел бы переступить порог. Застыв в ожидании, она четко расслышала два голоса, мужской и женский, – навскидку оба молодые. Она не могла разобрать, о чем говорили те двое, хотя, несомненно, они были веселы и пьяны. Шаги мало-помалу удалялись – в другом конце коридора хлопнула дверь. Мэри Бет отложила пистолет на матрас и, взяв себя в руки, потянулась к мобильному телефону, собираясь просмотреть в Гугле названия ближайших компаний проката автомобилей. Одна из них располагалась  на Гайд-стрит, через несколько улиц от гостиницы, – и она решила наведаться туда в понедельник утром, прямо к открытию, чтобы вслед за тем как можно быстрее уехать из города.

Она немного волновалась при мысли, что до Индианы придется добираться на машине, поскольку на дальние расстояния ей не случалось ездить целую вечность. Но в конечном счете другого выхода не было. А уже в понедельник вечером они будут далеко от этого города. К тому же десятки часов в дороге позволят им явственно ощутить километры, разделяющие их с Уолтером. По приезде в Лафейетт они незамедлительно займутся документами Скотта – объяснят властям все, что можно объяснить, лишь бы он постепенно вернулся к нормальной жизни. Но главное теперь – чтобы он согласился поехать с нею. Ведь, хотя ей удалось вытащить его из дыры, она не знала, что он скажет, когда проснется, и станет ли винить ее за обрушившиеся на него беды, которые испортили ему жизнь.

Необходимо уже сейчас смириться с тем, что ей придется возвращаться домой одной и что судьба лишит ее второго шанса. Шторы колыхались от легкого сквозняка. Мэри Бет вспомнила Алису. Чем она занимается сейчас – в эту конкретную минуту? Все еще находится в больнице? А может, она туда даже не заходила? Надо было, наверное, проводить ее, чтобы убедиться, что она не удерет и что ею непременно займутся врачи. Эта юная бедняжка так походила на нее, когда она была в ее возрасте, – и теперь вот, оглядываясь назад, ей было трудно избавиться от неприятного чувства, что она хладнокровно бросила девушку…

Впрочем, ее так быстро подхватил шальной водоворот событий, что она и подумать не успела о том, какой выход можно было бы еще предложить несчастной девушке, чтобы не позволить Тодвайну высадить ее на дороге одну, без денег и документов, тем более что в этом городе она никого не знала… Как Алиса выпутается из этой жуткой истории? И что, если через какое-то время она снова угодит в одну из ловушек, которых у нее на пути может оказаться немало? Мэри Бет вздохнула и переключилась на фильм, который показывали по телевизору, чувствуя, однако, что ей все труднее держать глаза открытыми. Но нужно держаться.

Нужно быть бодрой, когда сын наконец очнется от долгого кошмара. Между тем на экране телевизора какой-то тип в белом, проникший в чей-то дом, чуть не поскользнулся на кровище, разлитой по плиточному полу в гостиной. Ее разбудил визг автомобильных шин. Читавшая ночные новости блондинка в розовом сообщала о волне грабежей, прокатившейся по Северной Калифорнии. Мэри Бет всмотрелась в ее размалеванное лицо – и снова погрузилась в сон. Рядом послышался шум – он мигом привел ее в чувство. Скрип половиц в комнате, чужие шаги – все ближе…

Открыв глаза, она с изумлением обнаружила, что кругом кромешная тьма. Она двинулась прямо, выставив руки вперед, – и уперлась в стену, выросшую откуда ни возьмись. В полной растерянности она обошла комнату на ощупь, то и дело упираясь ладонями в шершавые камни, – нигде ни щелочки. Ни двери, ни окна. Она услышала их прямо над головой – ворон, метавшихся в заточении, яростно каркающих, готовых вцепиться в нее, разорвать когтями кожу и выклевать острыми клювами глаза. А еще услышала за спиной смех, отражавшийся от стен, – и узнала его.

Мэри Бет не успела обернуться, как ей в бедро впились зубы, пронзив болью, точно от электрического разряда. Она отскочила назад и, защищаясь, принялась молотить кулаками по воздуху, в то время как ее обидчик, притаившись во тьме, выдавал себя разве что сиплым дыханием. Он снова укусил ее – теперь в живот, еще глубже впившись зубами в плоть. Мэри Бет закричала, и он ударил ее по лицу с такой силой, что она рухнула на земляной пол как подкошенная и почувствовала, как ей на лицо упало несколько капель теплой крови, похожих на свинцовые дробинки. Следом за тем она ощутила тяжесть его тела, вжимавшего ее в грязь. И увидела перед собой сверкающий взгляд, внезапно пронзивший тьму. Она проснулась внезапно, схватила «беретту» и забилась в угол, нацелив пистолет прямо перед собой и готовясь выстрелить в любое мгновение. В коридоре снова горел свет, она услышала за дверью мужской голос, потом смех и глухие удары о стенки. Она подошла к двери и увидела в глазок мужчину с угловатым лицом – он тискал спутницу в красной кожанке, пытаясь поцеловать ее в шею, пока та подносила к губам сигарету. В следующее мгновение свет в коридоре погас – и она уже не видела ничего, кроме раскаленного кончика сигареты, мерцавшего в темноте.

Было четыре часа утра. Скотт все еще спал, растянувшись на животе. В глубине души Мэри Бет понимала, что еще ничего не кончено, что она лишь отсрочила неизбежное, что рано или поздно их пути с Уолтером снова пересекутся, что история, начавшаяся двадцать лет назад, повторится, – и так будет до тех пор, пока один из них не умрет, пока один из них не убьет другого. Но если все же случится беда и он, несмотря ни на что, отыщет-таки их в Индиане, в этот раз она будет готова к встрече с ним, в этот раз она будет ждать его на пороге своего дома с винтовкой в руках. И тогда вороны будут пожирать его тело. Мэри Бет отложила пистолет и закурила, глядя, как дымок от сигареты в полумраке завивается в зыбкие колечки. В то самое мгновение, когда она тушила окурок о подоконник, застонал Скотт. Она подбежала к нему и обхватила руками, чтобы он не брыкался.

– Все кончилось, – прошептала она на ухо. – Это пустяки, плохой сон, и только…

Теперь тебе нечего бояться…

Улучив минуту, она снова заставила его глотнуть немного воды. Попив, он улыбнулся краем губ, и ей, как ни странно, показалось, что он ее узнал. Хотя навряд ли: ведь он ее совсем  не помнил.

Как будто ее не существовало вовсе.

Наверное, он принял ее за Марту, которая просиживала рядом с ним ночи напролет, утешая, когда ему снились кошмары. Почувствовав острый укол в сердце, Мэри Бет уложила его обратно и прикрыла одеялом. Убаюканный прикосновениями ее рук, – пока она поглаживала его по волосам, – Скотт через какое-то время заснул. Мэри Бет тоже прилегла, понимая, что и ей хорошо бы вздремнуть, – прислушиваясь к дыханию сына, она стала молиться, чтобы кошмары обошли их стороной: ведь молитва только и утешала его, когда он был еще совсем маленький.

Дамьен

Тем летним вечером костер, казалось, был единственным источником света на многие километры вокруг. Дамьен Лекуантр сидел, поджав ноги на траве, и неотрывно глядел на пламя, будто сжигая в нем свои мысли, как вдруг смех товарища вернул его к действительности. Пожевывая мятную жевательную резинку, он запахнул куртку и поднял глаза на Стива, одного из трех вожатых, стоявшего в паре метров в стороне со здоровенной деревяшкой в руке.

Вокруг костра на широкой травянистой поляне между лесом и берегом озера сидело человек двадцать подростков. Уставшие после дневного перехода, они терпеливо ждали ужин – нечно вроде говяжьего рагу, которое разогревали двое других вожатых – Лора и Юго. Обычно они жили в большом деревянном приюте, чуть южнее, – и вот под вечер отправились в трехдневный поход с ночевками в палатках у озера. Дамьен первый раз отдыхал в туристическом лагере. Родители устроили ему путевку на его пятнадцатилетие, думая, что он порадуется. Первое лето без родителей – совсем неплохо. Плохо все остальное. Он поднял веточку, бросил ее в огонь и стал смотреть, как она скукоживается и сгорает, воображая, что скукоживается и сгорает она только под действием его взгляда.

– Кто-нибудь из вас слышал про вендиго[38]? – взяв бутылку пива, спросил у ребят Стив.

А Дамьен подобрал голыш и стал катать его меж пальцев.

– Говорят, это лесная тварь, которая пожирает людей, или что-то в этом роде, – решился ответить Себастьян Бонне, худосочный рыжий паренек в бежевой куртке.

– Ну да, вот именно, – глотнув пива, согласился Стив.

– Он такой же прожорливый толстяк, как некоторые из присутствующих! Услышав шутку, Вилли Шевалье, сидевший по другую сторону костра, скорчил гримасу, как будто его хватили кулаком по лицу. Он покраснел до ушей и чуть ли не со слезами на глазах вперился в свои башмаки. Он прекрасно понимал: дать волю слезам – самое худшее, что могло прийти ему в голову, – и потому сидел притихший. – Человек вроде бы чувствует ледяную дрожь по всему телу перед тем, как чудище набрасывается на него и раздирает когтями живот, – продолжал Стив, показывая жестами, как это происходит.

– А потом оно пожирает его целиком. Так что, ребятки, мой вам совет, не ходите ночью в лес. Слыхал я, будто чуть севернее нашли несколько обглоданных человеческих тел, а мне, если честно, хотелось бы завтра утром видеть всех живыми и здоровыми…

Кто-то из ребят начал корчить рожи, изображая ужас на лице. А Стив допил пиво и поставил бутылку рядом с собой. Неужели он и в самом деле рассчитывал, что, послушав страшилку, они будут сидеть смирно? Дамьен и сам прочел немало статей на эту тему в Интернете. Вендиго – персонаж мифологии индейского народа алгонкинов, промышлявших каннибализмом во время великих холодов и голода. Судя по рассказам, существовало несколько способов обратиться в вендиго – например, стать одержимым его демоническим духом или отведать человечины… – В этом лесу и правда поедали людей, – заметил Уильям Дев, здоровый брюнет в очках, державшийся рядом с Себастьяном.

– Во-во, я тоже слыхал… кажется, это были двое охотников, и на них напал медведь, – подлил масла в огонь Алекс Вассер, сидевший по ту сторону костра. При этих словах Дамьен вздрогнул – впрочем, он сомневался, что их отправили бы в поход, если бы им угрожала хоть мало-мальская опасность. Взрослые, конечно, козлы, но не до такой же степени. Тут подошла Лора с пластиковыми тарелками и стала раздавать их ребятам, а Юго принес котелок, до краев наполненный рагу. Вилли сидел все так же – потупив взор и не смея пошевелиться. Дамьен пытался подобрать слова, чтобы вывести его из оцепенения, но потом решил промолчать. В конце концов, это не его забота. У каждого свои проблемы. Дамьен наблюдал за Стивом, не понимая, как такого придурка могли назначить начальником лагеря. Он был старшим братом Янна, его лучшего друга еще с начальной школы. Когда Дамьен был помладше, ему часто случалось оставаться на ночь в их прекрасном доме в северной части города.

Стиву тогда было не то восемнадцать, не то девятнадцать, и большую часть времени он сидел, запершись в своей комнате, и слушал музыку на полную громкость, а когда встречался с Дамьеном и Янном, то всякий раз нахально подтрунивал над ними. И как два родных брата могли быть настолько разными? Как-то вечером, когда Янн уже спал, а их родители ушли в гости к друзьям, Дамьен спустился в кухню и наткнулся на Стива – он только что вернулся с какой-то вечеринки вдрызг пьяный, с бутылкой виски в руке. Дамьен решил было отправиться к себе и лечь спать, но Стив преградил ему дорогу и заставил хлебнуть из бутылки. Дамьен сопротивлялся – и Стив наотмашь ударил его по голове. Он упал на плиточный пол и не мог вспомнить, что было дальше, – помнил только, как Стив поднял его, прислонил к стене и пригрозил перерезать ему горло, если он вздумает пожаловаться родителям.

И Дамьен действительно никому не сказал ни слова. Только с тех пор он больше никогда не оставался на ночь у Янна. Возможно, Стиву просто хотелось их попугать, но с Дамьеном такие номера не проходили: он всегда, сколько себя помнил, увлекался историями про чудовищ и знал наизусть десятки сказок и легенд из книжек, что стояли рядком у него в шкафу. Иногда он и сам сочинял такие истории и записывал их в тетрадку, которую прятал у себя под кроватью, чтобы ее не нашли ни родители, ни Ванесса, его старшая сестра. В своих байках он рассказывал про ручного людоеда, жившего в лесу у них за домом и про которого знал только он один. Иногда по вечерам он посылал его отомстить своим обидчикам в реальной жизни, придумывая для них все новые расправы, но непременно с кровопролитием. Для него это был единственный способ приглушить злость, которая со временем только крепчала, отравляя ему душу. Знай люди, что творилось у него в голове, они держались бы от него подальше. Одно время Дамьена даже водили к психологу – после той неприятной истории с Клер, подружкой его сестры: это случилось в большом доме по ту сторону леса.

Родители тогда не стали никому жаловаться, но строго-настрого запретили им обоим общаться с нею каким бы то ни было образом. Однако через пару дней он вернулся в Мандерли, снова проникнув через дырку в решетчатой ограде. К счастью, дверь дома была открыта. Он бесшумно проник в дом и направился прямиком в гостиную, где все шторы были задернуты, отчего свет снаружи едва проникал. На журнальном столике лежала диссертация Клер, но Дамьен успел  пролистать только самые первые страницы – он боялся, что она вот-вот нагрянет и заставит его отправиться в постель, – и поначалу очень удивился, что в название было вынесено слово чудовище.

Он только взял рукопись в руки, как вдруг с верхнего этажа послышался крик. С рукописью в руке он кинулся к двери, выбежал в сад – и затаился за деревом. Кричала Клер – он точно знал: она была все еще там. Дамьен попытался разглядеть ее за одним из окон – и тогда из Мандерли вышла женщина в черном, с забранными в узел волосами. Она остановилась на крыльце и, заложив руки за спину, стала оглядываться кругом, будто догадываясь, что он где-то здесь, рядом. Он дождался, когда она вернется в дом, выбрался из убежища, прокрался к себе в комнату, тотчас же раскрыл диссертацию и погрузился в чтение, не очень понимая, что читает, за исключением того, что речь шла о каком-то малом, который поджег родной дом и заживо сжег там своих родителей, потом изнасиловал нескольких девиц и перерезал им горло, а после был таков. В дальнейшем Дамьен десятки раз перечитывал похищенный текст, который теперь прятал в шкафу; эта история пугала его и очаровывала куда больше, чем вся подборка страшилок, она даже снилась ему. А недавно Ванесса сказала, что Мандерли продали, только никто не знает кому, и дом этот так и стоит с закрытыми ставнями. Клер все еще лежала в психиатрической больнице где-то под Парижем. Дамьен боялся, как бы и он однажды не оказался там: ведь порой, когда родители отчитывали его, он со злорадством воображал себе, как сожжет их обоих вместе с домом.

Дамьену все больше казалось, что он живет в мире, где ему нет места, и он взял в привычку запираться в своей комнате сразу по возвращении из коллежа: его комната стала тем самым убежищем, где он с радостью прятался до той поры, пока не вышел из подросткового возраста, удивляясь тому, как быстро течет время, – точно песок в песочных часах. Периодически он давал выход своим инстинктам, носясь по соседним улицам или мутузя кулаками боксерскую грушу, висевшую в гараже. Но скоро этого стало мало. Однажды, в начале года, его выгнали на неделю из коллежа за то, что он подрался с одноклассником – Жюльеном Огие, которого возненавидел после того, как тот, столкнувшись с ним в коридоре, обозвал его педиком. Дамьен повалил обидчика наземь и принялся изо всех сил дубасить по животу, снова и снова, пока их не растащил классный учитель. Родители устроили ему порядочную головомойку, и оно стоило того. Но он только смеялся им в лицо, вспоминая, как Жюльен валялся, распростершись на земле и харкая кровью. А через несколько месяцев он укусил Янна в руку, когда они поссорились у него в комнате из-за какой-то видеоигры. Отцу парня даже пришлось везти сына в больницу, где врачи наложили ему десять швов. Впрочем, впоследствии родители Янна никогда не запрещали Дамьену встречаться с их сыном. Потому как думали, что он это сделал ненарочно. Дамьена особенно любили взрослые, с которыми он общался. Он укусил Янна довольно сильно. И запомнил вкус его крови, несколько капель которой попали ему на язык. О Янне он думал все чаще, и эти мысли пугали его. Узнав, что Стива назначили вожатым, Дамьен стал умолять родителей, чтобы они оставили его на лето дома, но они все же уговорили его, сказав, что ему полезно проветриться, к тому же это поможет сдружиться с другими мальчишками, его сверстниками. В некотором смысле Дамьен даже поверил, что Стив с первого же дня относится к нему, как ко всем остальным ребятам в лагере. В конце концов, может, он и правда стал другим: ведь они не  виделись года два. Потом, Дамьен и сам уже не был тем тщедушным пареньком, каким помнил себя в детстве. Теперь в случае чего он вполне мог бы за себя постоять. Только подумав об этом, он почувствовал, как перед глазами замерцали крохотные звездочки. Стив был мускулистее, и волосы у него выглядели чернее, как будто он их красил. От друга Дамьен узнал, что несколько месяцев назад

Стив бросил университет и перебивался случайными заработками, чтобы оплачивать однокомнатную квартиру в центре города. Стив всегда был непутевый, не то что Янн, учившийся на отлично почти по всем предметам. Если бы не их бесспорное физическое сходство, можно было бы подумать, что один из них, сам того не зная, был усыновлен. Юго сел по-турецки напротив Лоры, и она подмигнула ему. Повязав светлые курчавые волосы банданой, он открыл банку пепси. Лора была довольно симпатичная и походила на Кристен Стюарт[39] , хотя это сходство было обманчиво. Она, кажется, дружила с Юго, и Дамьен догадывался, чем они занимаются в палатке, пока все остальные спят.

– Сегодня ложимся пораньше, – предупредил всех Юго.

– Завтра у нас трудный денек, так что ровно в десять чтоб свет в палатках был потушен. И чтоб шума, как вчера, я не слышал. Возразить никто не посмел – все сидели и ели в давящей тишине. Покончив с ужином, Дамьен воспользовался короткой передышкой, отошел за одну из палаток, достал мобильный телефон и, оказавшись вдали от любопытных взглядов, проверил, ловится ли сигнал сети. Он едва успел разглядеть луну, как ее накрыла туча. Он попробовал ловить сигнал в разных местах, но безуспешно. Они и впрямь затерялись в этой глухомани. Он спрятал телефон и уже собрался возвращаться к остальным, как вдруг увидел Стива – тот стоял в паре метров от него, скрестив руки на груди.

– А мобильные телефоны у нас, кажется, запрещены, не так ли? – сухим тоном проговорил он.

– Давай-ка его сюда, пойдем назад – получишь обратно. Ничего не поделаешь – пришлось отдать телефон, правда, перед тем Дамьен все же успел его выключить. У него тряслись ноги, и он молился, чтобы Стив этого не заметил.

– Ладно, возвращайся к костру, – велел он.

– Говнюшонок несчастный, и что только мой братец в тебе нашел? – произнес он, но уже про себя. Дамьен безропотно повиновался. Возразить было нечем. Здесь он совершенно бесправный. Бредя к костру, он почувствовал, как у него наворачиваются слезы, и резким движением утер глаза кончиками пальцев, чтобы не проронить ни слезинки. Он снова сел на траву, злой и обиженный, потому что его схватили за руку с такой легкостью. Чувствуя, как от пламени костра быстро нагреваются щеки, он стал представлять себе, как Стив болтается на виселице… как Стива давит машина, за рулем которой сидит он… как Стив проваливается в бездонный колодец… как со Стива, привязанного к столбу, живьем сдирают кожу…

Через час лагерь отошел ко сну – только Дамьен, лежа на подстилке, тщетно пытался заснуть. Его семеро соседей по палатке спали как убитые, как будто им в жаркое подсыпали снотворного. Осталась еще неделя – потом он наконец вернется в Аннеси. С самого начала пребывания в лагере он даже не пытался сойтись с другими ребятами, поскольку чувствовал полную несовместимость с ними. Им всем как будто нравилось здесь: у них были общие интересы, они общались меж собой на одном языке, словно их сделали на одной фабрике. Хотя Дамьен  не испытывал дискомфорта, как Вилли, он ощущал себя не в своей тарелке – на луне, как говорили те, кто обычно даже не пытался его понять. Но, в конце концов, он и сам не пытался вести себя как-то иначе. Вдруг он вздрогнул, услышав, как в ночи что-то заухало, – похоже, сова. Он напряг слух – но расслышал только треск пламени костра и голоса Стива и Юго, о чем-то споривших меж собой неподалеку. Дамьен успокоил себя, подумав, что огонь отпугнет диких зверей от палаток. По крайней мере, пока кто-то будет поддерживать очаг… Они бежали с Янном в лес. Уже была ночь, но он различал все кругом до мельчайших подробностей, чувствуя каждую частицу окружавшего их убранства. Луна как будто стала втрое больше, холодный ветер играл листвой, точно погремушками, а ветки казались такими острыми, что могли поранить воздух. Устав от беготни, они остановились на поляне. Янн стянул с себя сорочку, и Дамьен, приложив руку к его голой груди, почувствовал, как у него колотится сердце.

Все чаще.

Как и у него.

Тут у него под ногами что-то хрустнуло. Он опустил глаза и увидел, что наступил на лицо, вмерзшее в лед, – человеческое лицо, искаженное от ужаса: широко раскрытый рот, застывшие злобные голубые глаза, вперившиеся в него. И это еще не все. Вся поляна была завалена фрагментами человеческих тел: всюду виднелись лица, руки и ноги – они словно вырастали из-под земли, точно кустики. И Дамьен почувствовал кожей странное дуновение, до того холодное, что капли пота на ней мигом обратились в ледышки. На краю поляны стояло приземистое существо, совершенно голое, ростом под два метра, – оно таращилось на них прожорливыми глазами. Вендиго. Янн попробовал сбежать – напрасный труд: вендиго в два прыжка сцапал его, повалил наземь, и его молодое тело ударилось так, что кости захрустели.

Янн закричал, а вендиго крепко стиснул его бедрами, не давая даже приподняться, и укусил в шею – из раны потекла густая кровь, заливая кожу, которая вмиг стала такой же синей, как и лед вокруг. Перемалывая челюстями мягкую плоть, чудовище обратило морду на Дамьена – их глаза встретились. Завороженный блеском похожих на топазы зрачков, Дамьен будто высвободил свой извращенный разум, и тот, хлынув жаркими волнами, слился с разумом чудовища… Дамьен проснулся внезапно, сел и подсветил циферблат часов. Было около полуночи. Всего лишь сон, просто сон. Тем не менее он чувствовал некоторую тревогу. В этот раз все было как будто по- настоящему. Спиной он все еще ощущал холод на поляне; тепло, исходившее от тела Янна, когда он прикоснулся к нему ладонью. И этот демон, словно проникший в каждую частицу его души, – вендиго, завладевавший разумом своих жертв во сне. Тут он заметил, что подстилка Вилли пуста. Куда это он подевался в такое время? Зная, что уже не уснет, он бесшумно оделся. Костер, в нескольких метрах в стороне, погас. Дамьен поискал Вилли глазами, но нигде его не увидел.

В палатке Лоры горел свет – на фоне холщовых стенок и крыши, в окружении  тьмы, мелькала ее тень вместе с тенью Юго. Может, надо было их предупредить, что Вилли пропал. Но, если он расскажет вожатым, ему несдобровать – лишние проблемы. Дамьен направился к кромке озера, противоположного берега он совсем не различал – казалось, перед ним простирался застывший океан. А что, если Вилли вздумал утопиться?.. Впрочем, ерунда: у толстяка была кишка тонка… Вдруг он заметил луч света от электрического фонарика, скользившего по стволам прибрежных деревьев. Может, Вилли решил сбежать?

Но до ближайшего жилья километров десять, а такой увалень нипочем не нашел бы дорогу среди ночи… В общем, выход был только один – поймать его и привести обратно в лагерь, пока он не заплутал в лесу. Собравшись с духом, Дамьен двинулся в ту сторону, куда шел Вилли, прислушиваясь к малейшему подозрительному шуму. Вскоре он потерял из виду свет фонарика, как будто Вилли его потушил. Он было решил окликнуть его по имени, но испугался нарушить царившую кругом мертвую тишину. Да и потом, это мог быть вовсе не Вилли, а простой рыбак. Но что забыл рыбак среди ночи в глуши?.. А может, это какой-нибудь бродяга – узнал, что где-то здесь разбили лагерь подростки, и решил поглазеть?.. Наплевав на волков, которые могли бы его сцапать. Однако сейчас было не самое подходящее время придумывать всякие страшилки. Дамьен шел по берегу вслепую, не смея вглядываться, что там справа, в этих зарослях, которые, как ему казалось, шевелились, – боясь увидеть сверкающие глаза хищников, готовых в любой миг выскочить из лесной чащи и разорвать его на куски, сделай он хоть один неверный шаг. В следующее мгновение он услышал стоны – чуть впереди, в нескольких метрах. И узнал Стива – он стоял у дерева, опершись рукой на ствол, со спущенными до лодыжек джинсами. Узнал он и Вилли, который стоял перед ним на коленях с вылезшим из-под рубашки животом, при том что Стив держал парня за волосы и направлял каждое движение его головы. Дамьен спрятался за кусты, не веря своим глазам, перед которыми застыли мускулистые бедра Стива, казавшиеся неестественно бледными в лунном свете и двигавшиеся взад- вперед по мере того, как он входил в рот Вилли. Дамьен почувствовал, как у него в трусах напрягся член, и схватился за него рукой, словно боясь, что это кто-нибудь заметит. Через какое-то время Стив вскрикнул и застыл в неподвижности. А затем встал Вилли – взгляд у него был потупленный.

– Возвращайся к себе в палатку, – сказал Стив, натягивая джинсы.

– И держи язык за зубами, если кто спросит, где ты шлялся, иначе сам знаешь, что будет, ясно? Дамьен не смел шелохнуться – лежал, упираясь локтями в землю. Вилли прошел рядом в паре метров и, не заметив его, направился обратно в лагерь. Стив спустился к озеру и, насвистывая, стал мочиться в воду. Воспользовавшись этим, Дамьен вскочил и кинулся в лагерь, пока Стив его не увидел. Забравшись в палатку, он столкнулся нос к носу с Вилли, который так и сидел в одежде на своей подстилке. Они переглянулись, и Дамьен, не сказав ему ни слова, улегся на свое место. Утром ребята позавтракали и стали готовиться к следующему дальнему переходу. Дамьен, не сомкнувший глаз за весь остаток ночи, потягивал фруктовый сок и думал, хватит ли ему сил продержаться до вечера. Он не переставал думать о том, что видел ночью в лесу. Стив, по словам Янна, менял девиц одну за другой. При чем же здесь Вилли? И почему именно он? Потому что он педик? Потому что его проще уговорить и он никому ничего не расскажет? И это после насмешек у костра? Дамьен вышел из палатки и направился к потухшему костру. Вилли сидел чуть поодаль – в одиночестве, как обычно. Стоит ли ему сказать, что он их видел? По крайней мере, так бы все прояснилось. С другой стороны, он боялся, что Вилли пойдет к Стиву и все расскажет. Лезвие ножа скользило по его шее. Стив грозил перерезать ему горло, если он наябедничает родителям. Юго позвал ребят, раздал каждому по бутылочке воды с бутербродами, и они распихали все это по рюкзакам. Стив вызвался остаться в лагере – сторожить вещи. Дамьен вздохнул с облегчением: слава богу, он не будет весь день маячить у него перед глазами. Из лагеря они двинулись дальше лесной тропой, пролегавшей вдоль озера; во главе шли Лора и Юго – оба заспанные. Как видно, ночь и для них оказалась короткой. Перед тем как зайти в лес, Дамьен напоследок оглянулся на палатки: Стив, стоя у потухшего костра, провожал их взглядом, словно не мог дождаться, когда они скроются с глаз и он, оставшись в одиночестве, наконец почувствует свободу и сможет делать все, что ему заблагорассудится. Дамьен даже издали разглядел его вызывающую ухмылку и подумал, уж не на него ли он так смотрит…

Они прошли три-четыре километра и остановились перекусить на северном берегу озера. Дамьен, сев в сторонке от остальных, в два счета прикончил бутерброд с ветчиной. Вилли стоял рядом с Лорой и, чувствуя на себе его взгляд, тоже смотрел на него. Потом опустил глаза и отпил воды. У них над головами, копошась в листве, щебетали птицы. Через несколько минут к нему подошел Вилли с едва надкушенным бутербродом в руке. – Знаю, ты видел нас этой ночью, – сказал он, повернув лицо в сторону озера, серебрившегося под лучами солнца. Сперва Дамьен даже не нашелся, что ответить, пораженный внезапной откровенностью Вилли. – Ты уж лучше помалкивай. Если об этом кто узнает, мне конец, а тебе, надеюсь, можно доверять…

– Ладно, даю слово, – сказал Дамьен, видя удрученное состояние Вилли. – Все совсем не так, как ты думаешь, он меня заставляет, и уже не первый раз. Стив дружит с моим старшим братом, и он часто ночевал у нас дома. В общем, чего тут объяснять. Я чуть с ума не сошел, когда узнал, что окажусь здесь.

Знаю, это он уговорил моих предков отправить меня сюда, чтобы я был у него под рукой.

– И ты никому ничего не рассказывал?

– Ты что, сбрендил?! Только тебе, и то потому, что ты сунул свой нос, куда не следует! Если я проболтаюсь, мне крышка – он сам так сказал, а уж я-то знаю, он слов на ветер не бросает… Да я не один такой – у него есть и другие мальчишки, а то, что я всю дорогу хожу как в воду опущенный, так на это есть причины, уж ты поверь…

Короче, ладно, что бы там ни было, это мои трудности, а не твои, – по крайней мере, до тех пор, пока он не догадывается, что ты тоже в курсе. И еще поверь, всем будет лучше, если никто ничего не узнает…  С этими словами Вилли смахнул крошки со своих шорт и достал из рюкзака бутылку содовой. Дамьен сидел не шелохнувшись, все еще под впечатлением от услышанного, ставшего для него тяжким грузом. Но у Вилли не было никаких причин ему врать. И что это за мальчишки, про которых он упомянул? Они когда-то отдыхали в этом лагере? Или это его соседи по району? Неужели об этом никто не знает? Тут он припомнил, как Стив приставал к нему на кухне: все длилось несколько минут – но воссоздать в памяти подробности он не мог, как ни старался. До того, как Стив провел лезвием ножа по его шее. Но ведь тогда он ему ничего не сделал. И не мог. Иначе он бы вспомнил. Дамьен встал и отошел подальше от ребят, державшихся группой. Убедившись, что его никто не видит, он оперся о дерево, силясь справиться с подступившей к горлу тошнотой. По его руке полз муравей. Он взял его пальцами, глядя, как тот трепыхается, – и раздавил в тот самый миг, когда солнце обдало жаром кустарники вокруг. В нос ему ударил едкий запах. А вдалеке послышалось жужжание, как будто приближалась туча мух. Дамьен зажмурился. И сквозь черноту опущенных век разглядел безжизненное тело Янна, распластанное на поляне. А еще рыщущего вокруг демона, незримого, но явственно ощутимого – высматривающего новую жертву. Мухи жужжали все громче. Они подлетали все ближе. Он чувствовал запах свежей крови, сочившейся из ран, и слышал клацанье зубов, рвущих плоть… Этот железный и такой мягкий привкус, который наполнял его рот. – Дамьен?

От неожиданности он подскочил, чуть не сбив с ног склонившуюся над ним Лору. – Надо же, какой ты нервный! – засмеялась она. – Я пришла сказать, что мы скоро трогаемся! Дамьен встал и пошел следом за нею, заметив, как все ребята пялятся на него. Как на звереныша в клетке. Первый, кто бы засмеялся, получил бы удар ножом и досыта напоил бы траву своей кровью. Вечером, когда они вернулись в лагерь, Стив спокойно полеживал на полотенце, грудь его блестела так, словно он намазался солнцезащитным кремом. Заслышав, что они уже на подходе, он встал и довольно потянулся, показывая, до чего же ему было хорошо, пока их не было. Дамьен направился прямиком в свою палатку за курткой – и заметил, что его рюкзак лежит на другом месте и что молния на нем наполовину расстегнута, как будто кто-то копался в его пожитках. Конечно, это Стив. Что он искал? Может, хотел что-то украсть? Кроме телефона. Жаль, он не может ему отомстить. Жаль, не может разоблачить его прямо здесь, перед всеми. И посмотреть, как с него слетит вся спесь. Вот только если Вилли станет все отрицать, тогда его заклеймят как лжеца и даже извращенца, посмевшего вообразить себе бог весть что. К тому же он совсем не был уверен, что Лора с Юго ему поверят. А Стив узнает, что он в курсе всех его проделок, и тогда уж ему точно несдобровать.  Вернувшись домой, он может пойти прямиком в полицию.

Они нажмут на Вилли – заставят его выложить все начистоту. Новость распространится с быстротой молнии. И весь город узнает. Он предпочитал не думать о том, как отреагируют его родители, когда все откроется, не говоря уже о Янне. Да я не один такой – у него есть и другие мальчишки… Неужели и он? Его младший брат… Но, будь так, он бы точно знал: ведь Янн был его лучшим другом и ничего не скрывал от него. На это есть причины, уж ты поверь… Вилли не все ему рассказал. Стив наверняка и ему угрожал. Дамьен чувствовал, что здесь кроется какая-то ужасная тайна, которую Вилли не мог открыть. А что, если Стив не только угрожал? В конце концов, такое возможно, и тогда понятно, почему Вилли был так напуган. Однако Дамьен не помнил, чтобы кто-то говорил о том, что последнее время в этих местах находили мертвые тела мальчишек. Но Стив мог запросто спрятать трупы так, что о них никто бы никогда не узнал. Ведь каждый год бесследно исчезают десятки мальчишек. Как, например, без вести пропавшие в Нанте. Как Готье Симон. Вдруг у Дамьена возникло чувство, словно его хватили дубиной по голове. Готье был его ровесник и жил всего лишь в нескольких улицах от него. Он пропал после того, как отец отправил его за покупками в супермаркет, в начале весны. Родители Готье и Янна дружили. Они тоже искали его, причем не один день. Вместе с Янном. И Стивом. Не может быть… это уже слишком. Стив, конечно, был законченный мерзавец – но чтобы убить человека!..

Лезвие, скользящее по горлу… легкое нажатие – и кровь брызнула бы струей… всего лишь легкое нажатие, едва ощутимое…

Дамьен резко вскочил и, приложив руку ко лбу, прошел немного вперед. Он искал Вилли – и заметил, как тот одиноко стоит возле палаток, в то время как другие ребята, разбившись на кучки, сидели в стороне и о чем-то спорили меж собой.

– Надо поговорить, – произнес он, подойдя к нему и оглядевшись по сторонам, чтобы их никто не слышал.

– Ты ведь знал Готье? Он был среди тех мальчишек? И поэтому ты сказал, что у тебя есть причины держать язык за зубами? Тут Вилли резко толкнул его к дереву.

– Ты что, и правда сбрендил? – брызгая слюной, прошипел он.

– Решил повалять дурака? Или я тогда не ясно выразился? Разозлившись, Дамьен тоже толкнул его, едва сдерживаясь, чтобы не ударить кулаком по роже. Повалить наземь, отдубасить ногами по брюху, пока оно не посинеет. Он сплюнул на траву, утер выступивший на лбу пот – и тут заметил, что Вилли, изменившись в лице, смотрит ему через плечо.

– Чего-то не поделили, мальчики? – спросил Стив, подходя сзади, попыхивая сигаретой и сверкая глазами.

– Нет, – бросил Вилли, – просто разговариваем.

– Тогда ладно, а теперь идите-ка к остальным, скоро хавать будем. Вилли выслушал Стива и не моргнув глазом ушел. Дамьен двинулся следом за ним, и, когда он проходил мимо Стива, тот выпустил ему в лицо струю дыма. Пока шел к костру, он ощущал затылком взгляд Стива, а отойдя подальше, он почувствовал, как этот взгляд скользнул вниз по его спине. На обед у них были нарезанная ломтями вяленая говядина и печенные на углях початки кукурузы. У Дамьена кусок не лез в рот, в отличие от Вилли, который уплетал за обе щеки как ни в чем не бывало. Пока все ребята занимались своими делами, Дамьен взошел на широкий понтон, опустил босые ноги в прохладную воду и стал любоваться звездным небом, мечтая, чтобы оно накрыло его и больше не отпускало. Раствориться в воздухе, так же, как, завершив свою кровавую одиссею, исчез без следа Дэрил Грир… его так и не поймали – он живет себе поживает, под другой личиной, упивается свободой и плюет на законы. Ему-то он и завидовал в душе все эти годы. Дамьен решил уйти из дома, как только ему исполнится восемнадцать. Бабка оставила ему солидную сумму на банковском счету, которую он сможет снять, только став совершеннолетним. А получит водительские права, уедет, куда глаза глядят, – ищи тогда ветра в поле. Потом можно будет сесть в самолет и податься в огромную страну по ту сторону океана, где по-прежнему как будто все возможно… Подумав об этом, он улыбнулся и швырнул в воду голыш. Поговаривают, будто в середине озера глубина больше ста пятидесяти метров, и если там что утонет, то уже больше никогда не всплывет. Дамьен содрогнулся, представив себе черную бездну, простиравшуюся у его ног, и что́ можно выудить с ее дна, если как следует пройтись тралом.

На лоне дремлющей природы Дамьен пытался проветрить голову – очистить ее от всяких нелепых мыслей, которые только усугубляли его чувство одиночества и отнимали силы. Если бы только он не проснулся тогда среди ночи… если бы только и впредь пребывал в неведении, как все остальные. Но теперь он уже вряд ли сможет сидеть с ними у костра как ни в чем не бывало и смотреть ему в глаза. А ведь впереди еще несколько дней – целая вечность. В какой-то миг он вдруг подумал, что Вилли все наврал, чтобы попросту разыграть его. Но если это правда, если Стив действительно занимался такими делами, значит, его нужно остановить, хоть бы для этого пришлось все рассказать и испортить жизнь единственному другу, равно как навлечь позор на себя и на свою семью. Может, Янн ему никогда этого не простит… может, не захочет его видеть после всей этой истории. При мысли об этом он не на шутку разволновался, но тут же взял себя в руки, чтобы не расплакаться, чтобы ватага ребят у костра не увидела его слезы: ведь, случись им заметить, что он плакал, они не преминули бы поднять его на смех. Обводя взглядом берега озера, Дамьен вдруг заметил что-то бледное в нескольких десятках метров от лагеря – что-то похожее на человеческую фигуру, обнаженную и неподвижную, как будто привлеченную ребячьими голосами, которые эхом разлетались между деревьями.  Он вздрогнул и, мотнув головой, прогнал видение – нечто, явившееся из последнего кошмара, чтобы забрать кого-нибудь из них. Но его не существует – им только детей пугают. Вернувшись в лагерь, Дамьен увидел Вилли – он стоял чуть в сторонке со Стивом, и вожатый что-то нашептывал ему, глядя, чтобы никто не подслушал. Дамьен подсел к костру, испугавшись, что Вилли его предал и все выложил Стиву, включая его догадку насчет Готье. В этой глуши не у кого просить убежище, здесь никто ему не поможет и даже не поверит. Он вернулся в палатку, лег на раскладушку и вставил в уши наушники от айпода. Что-то слегка коснулось его ног. Он поднялся и увидел, что другие ребята вернулись в палатку и уже мирно спят. Было около часа ночи; на тугих стенах и кровле палатки плясали тени деревьев; снаружи – ни звука. Раскладушка Вилли снова была пуста. Должно быть, это он разбудил его, когда выбирался из палатки. Значит, опять ушел к Стиву. И это после того, что он рассказал… И пусть теперь только скажет, что ему это противно, жирному борову.

Дамьен снова улегся, ничуть не сомневаясь, что́ прямо сейчас происходит где-то рядом, в лесу, вдали от посторонних глаз. Голое тело Стива накрывает тушу Вилли; порывистые движения бедер – трава ходит ходуном; рука Стива затыкает Вилли рот, заглушая его крики, рвущиеся наружу. Терзаемый чувством отвращения, Дамьен зажмурился изо всех сил, чтобы поскорее заснуть. Иногда это помогало. Опершись руками на кухонную мойку, он наблюдал за работой автоматической системы полива в саду, как вдруг увидел Стива – он брел, пошатываясь, по дорожке к дому. Не успел он забежать в комнату Янна, как дверь открылась и Стив включил свет: на плечах его кожанки и на волосах блестели капельки воды, в руке он держал наполовину опорожненную бутылку виски. Дамьен застыл как вкопанный, а Стив, стоя по другую сторону стола, пялился на него, не узнавая: лицо в поту, на щеке, внизу, кровь, сверкает в свете висевшей под потолком люстры. Стив протянул Дамьену бутылку виски, предлагая выпить, – Дамьен отпил несколько глотков и поперхнулся. Стив рассмеялся, обнял его за плечо и предложил подняться к нему в комнату выкурить косячок. Дамьен мгновение-другое колебался, заподозрив подвох, но что-то внутри заставило его согласиться. С бутылкой в руке он пошел следом за ним по коридору, чувствуя, как у него все чаще бьется сердце по мере того, как они приближались к единственному месту в доме, где он еще не был ни разу. Стив закрыл дверь, а Дамьен, стоя посреди комнаты, следил за ним. На поверку эта комната оказалась меньше, чем он думал, и пахло здесь затхлостью и табачным перегаром. Снаружи дождь уже поливал окно, за которым вдалеке проглядывала кромка леса. Стив снял куртку, потом футболку и бросил все это на стул, вслед за тем он расстегнул джинсы – и они сползли с его бедер на пол. Оставшись в одних спортивных трусах, он велел Дамьену лечь на кровать и прижался к нему своей мускулистой грудью. Дамьен почувствовал, как у него кровь стынет в жилах.

Опьяненный исходившим от него запахом, он слизнул кровь с его плохо выбритой щеки и просунул руку между животами – своим и его, чувствуя пальцами жесткие волосы у него на лобке; потом он взял его напряженный член, глянул в висевшее на двери зеркало и увидел крепкое мужское тело, которое теперь принадлежало ему. Снаружи на ветру трещали ветви деревьев, на окне высыпали звездочки инея.  Когда Стив входил в него, Дамьен увидел, как из под кроватного мрака что-то проступает. Человеческое тело, лежащее навзничь. Он зажмурился и, к своему ужасу, вдруг понял: это тело Готье Симона – оно лежит в луже липкой крови, все сочащейся из его раны на животе. Но Готье еще был жив, он глядел прямо в глаза Дамьену, и губы его проговорили слова: Теперь твоя очередь… Дамьен, весь в поту, расправился, вскочил и упал на колени в паре метров от палатки. В небе мерцали звезды. В воздухе воняло тиной. Он собрался с силами, стараясь взять себя в руки, – так, как научился с годами, но совладать с накатившей на него яростью было не так-то просто. Он схватил камень и принялся колотить им о землю – с каждым разом все сильнее. Если бы он только мог избавиться от всех этих картинок, мелькавших у него в голове. Не думать больше о Стиве – пусть он навсегда исчезнет из его жизни и оставит его в покое. Шатаясь, Дамьен направился к озеру с единственным желанием: окунуть лицо в воду и потушить огонь, сжигавший его голову изнутри. Оказавшись на понтоне, он наклонился зачерпнуть воды и омыл себе лоб, подумывая, – может, раздеться и переплыть на другой берег, а там найти какую-нибудь дорогу и бежать?.. О том, чтобы вернуться в палатку, не могло быть и речи. Уж лучше остаться здесь и, набравшись терпения, дождаться утра. Дамьен оперся ладонью на деревянный настил и тут же отдернул ее, почувствовав, как вляпался во что-то липкое. Он включил крохотный фонарик на брелоке и высветил прилипшую к пальцам темно-красную слизь – еще свежую кровь, будто только-только вытекшую из раны. Понтон был сплошь заляпан этими пятнами – они тянулись до самого его края. Дамьен нацелил туда фонарик, но он был слабоват и не пробивал густой мрак – казалось, понтон, теряясь во тьме, простирается до бесконечности.

Доски у него под ногами потрескивали так, будто по дереву били чем-то тяжелым. Дамьен затаил дыхание. Во тьме что-то проглядывало – что-то живое, может, раненое: он слышал дыхание. Вилли? Может, Стив пытался его прикончить – и он спрятался от него? Ведь его раскладушка была все так же пуста, когда он выбрался из палатки…

Дамьен глянул в сторону лагеря: палатки были едва различимы. Слишком далеко – звать на помощь бесполезно. И слишком близко к тому, кто под покровом тьмы повсюду размазывал кровь. И все же надо узнать. Если это действительно Вилли, ему нужно помочь. Если это действительно Вилли… Но, в конце концов, какая разница – сбежать все равно нельзя. Ведь он не робкого десятка. Дамьен сделал первый шаг, потом другой и еще один, продвигаясь вперед все медленнее, в то время как сердце у него в груди билось все чаще. Но чем дальше он продвигался вперед, тем отчетливее слышал звуки, похожие на чавканье и хруст, словно чьи-то зубы впивались в трепещущую плоть. Мало-помалу в нескольких метрах впереди стала вырисовываться фигура, склонившаяся над какой-то темной кучей. Дамьен вскинул фонарик, чтобы получше разглядеть, что там такое, – и в слабом лучике света увидел пару сверкающих глаз. В его сознании что-то надломилось, медленно и безболезненно изливая яд.

Он там, совершенно очевидно, на сей раз это никакой не сон. Дамьен не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. У него на глазах вендиго запустил лапищи в чрево трупа, лежащего у его ног, вырвал изнутри здоровенный кусок плоти и поднес к пасти, издавая жадное чавканье, которое он слышал совершенно отчетливо. Сверкающие клыки разорвали плоть в мгновение ока – теплая кровь, стекавшая с бледной морды чудовища, тут же растворялась в окружающей тьме. И Дамьен был не в силах отвести глаз от этого зрелища: как вендиго смакует и заглатывает нежное мясо. Вдруг у него зашлось сердце: чудовище протянуло ему кусок плоти, которое держало в своей лапище, словно приглашая разделить с ним трапезу, с усмешкой в глазах, которую уже не могла изобразить застывшая морда. Дамьен почувствовал, как чудовище проникает в его голову, как оно силится завладеть им, отравляя его разум потоками невнятных слов и черных заклинаний, призванных разрушить последние преграды. Запах крови становился все сильнее и будил чувство голода, от которого нестерпимо сосало под ложечкой, – голода, который хотелось утолить во что бы то ни стало. Только не таким образом. Он заткнул уши руками и опрометью кинулся к лагерю. Не успел он снова ощутить под ногами твердую землю, как в лицо ему брызнул слепящий свет. Это был Стив, нацеливший на него фонарь. – Дамьен, какого хрена ты тут делаешь в такое время? Знаешь ведь – покидать лагерь ночью категорически запрещено!

– Я видел его! Он там! На краю понтона! Надо предупредить остальных!

– Ты кого имеешь в виду, в конце-то концов?

– Вендиго! Ты был прав, он и правда существует! Стив вытаращил глаза и расхохотался.

– Ты что, обкурился? По всему видно, здорово кайфанул… Может, у тебя еще немного осталось? Тут Дамьен вырвал у него фонарь, рванул обратно к понтону – и направил луч света на его дальний край. А там – ничего. Дамьен растерянно опустил руки. Нет, он не рехнулся – он же все видел своими глазами…

Ну конечно, вендиго все еще был там – почуял новую жертву и затаился в лесу. Надо предупредить остальных и скорее бежать отсюда… А этому кретину все нипочем… Да пусть катится к чертям собачьим, в конце концов. Исполнившись решимости, Дамьен двинулся к палаткам, собираясь поднять тревогу, но не успел он пройти и двух метров, как Стив схватил его за руку.

– Поостынь-ка малость. Нам с тобой нужно кое-что уладить, тебе не кажется? Дамьен опустил глаза и заметил у него на поясе нож. Застывшая кровь Готье под кроватью. Слова, которые сорвались с его мертвых губ. Теперь твоя очередь. Он вырвался из его цепких ручищ и что было сил бросился в сторону лагеря.  И, не успев добежать до первой палатки, почувствовал оглушительный удар по голове, сваливший его наземь. В нос ему ударил запах травы вперемешку с землей, потом все вокруг поплыло перед глазами. Ветви деревьев раскачивались медленно-медленно – он глядел на их макушки, и у него кружилась голова. Лоб мокрый, зрение временами нечеткое, в нижней части затылка ноющая боль. Дамьен выпрямился, хотя только-только пришел в себя. Всюду, куда ни глянь, громоздился лес, мрачный, безмолвный. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, стоял Стив.

– Не советую снова давать деру, – бросил ему в лицо Стив, стоя все так же, со скрещенными на груди руками. А то еще заблудишься. Дамьен даже не пытался возражать. Как же холодно! Он весь окоченел. – Так вот, теперь я весь внимание – можно и поговорить. Только сперва объясни-ка мне, чем это ты тут занимаешься среди ночи?..

Решил опять поглазеть?..

Дамьен почувствовал, как у него свело живот. Значит, он все знает. Вилли проболтался. Стив схватил его за плечи и прижал к дереву.

– Ты кому-нибудь проболтался?

– Нет, – ответил Дамьен, не смея поднять голову.

– Ладно. Думаю, ты понимаешь – со мной лучше не ссориться. А если вздумаешь раскрыть рот, тебе несдобровать, можешь мне поверить. Стив нагнулся поближе. Дамьен почувствовал запах пота, и шею обдало жаром чужого дыхания. Крови, которая текла в его жилах.

– И еще, тебе, кажется, нравилось за нами подглядывать или я ошибаюсь? Я-то знаю, от других можешь скрыть, а от меня нет. И что плохого, если хочется доставить себе удовольствие. Вилли нравится, можешь мне поверить. Он взял руку Дамьена, сунул себе под футболку и провел ею по своей груди. – Ты же знаешь, я не такой уж плохой малый, и если ты будешь поласковее со мной, я отвечу взаимностью, как с Вилли… Я тоже был в вашем возрасте и знаю, чего вам хочется – крепкого малого… думаю, тебе тоже… Стив прижался к нему так, что Дамьен растворился в его объятиях, словно во сне, как в тот раз – три года назад, когда Люка, приятель его старшей сестры, схватил его в лесу у Мандерли и прижал к себе. И щеки у него были в крови. В сильнейшем возбуждении Дамьен направил руку к его члену, но, прежде чем прикоснулся к нему, Стив перехватил ее и отдернул.

– Ух ты! Потише! – насмешливо бросил он.

– Я все-таки твой вожатый! Вдруг кто увидит? Дамьену стало стыдно – он почувствовал, как у него загорелись щеки. – Что ж, вижу, я в тебе не ошибся, потому как давно знал, что ты педик! Может, пойти предупредить остальных ребят, чтоб держались от тебя подальше? – Заткнись, говнюк, ты у меня еще попляшешь! Стив хлестнул его по лицу с такой силой, что Дамьен рухнул наземь, больно ударившись коленями о камни. Одна щека у него горела огнем, в то время как изнутри его сжигало пламя бессильной ярости – ощущение тщедушности, как будто он лишился собственного тела.  Дамьен искал глазами, чем бы защититься, но под рукой ничего такого не было. Между тем Стив схватил его за горло, заставил подняться. И снова прижал к дереву – так, что не продохнуть. – Знаешь, что бывает с теми, кто не умеет держать язык за зубами, а? Я мог бы кончить тебя прямо здесь, а после спокойно вернуться в лагерь, и до утра тебя никто бы не хватился… ну а еще до того, как тебя кинутся искать, на запах твоей крови сбегутся дикие звери. И твой труп будет иметь не самый приглядный вид. Тебя даже отец с матерью не узнают…

Так ты этого хочешь? Дамьен отрицательно мотнул головой, при этом ноги у него тряслись как никогда. – Ладно, так уж и быть, – отпуская его, сказал Стив.

– Не хочется сегодня руки пачкать, тем более что я за тебя как-никак отвечаю и не желаю портить себе репутацию, если тебя найдут в лесу наполовину обглоданного. Только заруби себе на носу, я знаю, где ты живешь, и в следующий раз спуску тебе не дам, можешь мне поверить. Дамьен, силясь подавить приступ тошноты, не сводил глаз с рукоятки ножа Стива. Лезвие, скользящее по его шее, – то же самое обещание, как два года назад.

– И держись подальше от моего братишки – узнаю, что опять с ним встречаешься, тебе конец. При этих словах на глаза у него навернулись слезы. Он презирал себя за то, что не сдержался, но разлука с Янном казалось ему невыносимой. – Хочешь знать, ты ему до смерти осточертел, – продолжал Стив.

– Я слышал, как он сказал по телефону, что дружит с тобой из жалости, так что, не жалей он тебя, ты остался бы один- одинешенек, учитывая твою несравненную популярность в коллеже. Дамьен больше не хотел слушать это нагромождение лжи. Янн был его лучшим другом еще с начальной школы, они были друг другу братьями, и такое никогда не пришло бы ему в голову…

– Может, мне все рассказать Янну, как думаешь? Рассказать, например, как я застал тебя с Вилли?..

Что, по-твоему, он подумает, когда узнает правду про тебя? Стив расхохотался так, что Дамьен уже не мог сдержать злость, которая переполняла его. С таким невозможно смириться. Нельзя позволить, чтобы Стив оборвал ниточку, за которую он только и держался. Перед глазами – нож, висевший на ремне. А в голове – нескончаемый вопль. Дамьен схватил нож и сжал его в руке. Стив поздно сообразил, что к чему. Еще до того, как он успел хоть пальцем пошевелить, чтобы защититься, Дамьен всадил лезвие ему прямо в живот. Увидев выступившую на футболке кровь, Стив вскрикнул чуть ли не навзрыд, но крик его был слишком слабый и бесполезный – он стих, едва долетев до ближайших деревьев. Дувший из глубины лесной чащобы ледяной ветер теребил кору деревьев, затягивая ее тысячами синеватых кристаллов. Охваченный возбуждением, Дамьен набросился на него и ударил снова – чуть выше, чем в первый раз, и глубже, провернув нож в ране, чтобы было больнее. Из горла Стива вырвался надтреснутый хрип. Тут лезвие наткнулось на что-то твердое, Дамьен выдернул его – и Стив рухнул наземь как подкошенный. Дамьен перевернул тело, взгромоздился на него верхом и начал без удержу колоть ножом, пронзая внутренние органы, точно мыльные пузыри.

Потом он сорвал с него футболку и стал разглядывать бессчетные раны, которые ему нанес, – эту черную кровь, что текла по его коже и впитывалась в землю… и этой крови было так много, что он даже чувствовал ее вкус на языке. У него закружилась голова – все быстрее, как будто он влил в себя изрядную дозу выпивки. Он весь дрожал, опьяненный распиравшим его чувством свободы. Он еще никогда не ощущал себя настолько живым. Желание оказалось неодолимым. Кончиками пальцев он прикоснулся к ближайшей ране, потом поднес пальцы к губам: вкус железистый, насыщенный, совершенный, проникающий в самую глубину горла. Он наслаждался им, как в тот день, когда стоял на коленях посреди лужайки в озаренном солнцем саду, чувствуя, как кровь Янна смешивается с его слюной. Только на сей раз ему хотелось больше, еще больше крови – этого требовало все его естество. Он нагнулся и принялся лизать упругую грудь Стива, вводя язык в раны на коже и наслаждаясь вкусом его крови, перемешанной с потом. Он покусывал его шею, губы, просовывая пальцы то в одну рану, то в другую, запуская в них всю руку целиком и походя разрывая кожу и плоть, пока еще теплую, а потом вынимая руку наружу, где ее тут же сковывало холодом. Дамьен нащупал какой-то большой липкий комок – и резко вырвал его. При виде того, что оказалось у него в руке, он почувствовал легкое отвращение. Впрочем, оно быстро прошло. Осталось только чувство жажды. И, подобно вендиго на понтоне, понимая, что назад дороги нет, Дамьен впился в тело зубами – сперва боязливо, чуть ли не с отвращением, а потом жадно, со все возрастающим остервенением; он без удержу пожирал мягкую плоть, облизывая пальцы, и так, пока на них не осталось ни капли крови, кроме следов под ногтями. Над деревьями плыла луна, освещая его, точно кинопроектор. Внутри что-то менялось – он это чувствовал. Пока это было что-то совсем крохотное – но оно неумолимо стремилось стать большим. Похоже, назад дороги больше нет. Он им всем еще покажет – пусть боятся!

Труп Стива у его ног отливал тусклым светом, только теперь он остыл и выглядел совсем уж отвратительно. От тела надо было избавиться, да так, чтобы оно исчезло без следа. Дамьен обтер лезвие ножа, подхватил ремень Стива, нацепил его себе на пояс, сунул нож в ножны. И потащил тело Стива через кусты, вдыхая полной грудью запах земли, листьев и шерсти зверей, которые, почуяв его, рассыпались по своим стылым норам. Никакой паники – все внимание на поставленной цели. Минут через десять он разглядел сквозь частокол деревьев мерцающую в лунном свете гладь озера. И тут ему стало ясно, что нужно делать. Добравшись до берега, он бросил тело Стива. Тишину кругом пронизали приглушенные звуки: потрескивания, всплески, стрекот – у самой воды кипела ночная жизнь.

Теперь нужно действовать быстро: надо найти самое глубокое место на озере и привязать к телу что-нибудь тяжелое… Слева послышались шаги – чей-то голос окликнул его по имени. Дамьен резко обернулся, схватившись за рукоятку ножа.  Это был Вилли – он приближался, с хрустом ступая на ветки и не сводя глаз с тела Стива. – Все не так, как ты думаешь, – проговорил Дамьен на грани паники, – я все объясню… – Потом объяснишь. Думаешь бросить его в воду, так ведь? Дамьен, оторопев, не нашелся, что ответить.

– Тогда пошевеливайся, приятель! – уже более твердо проговорил Вилли.

– Я не стану расписывать в подробностях, что с тобой будет, если его найдут! Я тут видел лодчонку, привязанную у одного из понтонов, возьмем ее и сбросим тело в озеро, где поглубже, – это единственный выход: так его никто не найдет! С этими словами Вилли нагнулся и схватил Стива за правую руку.

– Может, подсобишь? – попросил он Дамьена. И Дамьен, придя в себя, подхватил его за другую руку. Так, волоча тело на пару, они подтащили его к скрытому в камышах понтону, к которому была пришвартована старенькая, облезлая лодка. Они перевалили в нее тело. После чего Вилли вернулся на берег за камнем, а Дамьен тем временем развязывал швартовую веревку. И вот они вдвоем сели в лодку. Дамьен взял весло, закрепленное на корпусе изнутри, и погрузил его в воду, стараясь держать лодку ровнее, несмотря на дрожь в руках. Когда они отошли подальше от берега, Вилли обвязал одним концом веревки ногу Стива, а к другому концу веревки привязал камень. Дамьен попробовал разглядеть берег, но перед ним простиралась сплошная тьма, над которой нависало усыпанное звездами небо. И все же он чуял лес, окружавший их со всех сторон и простиравшийся вдаль на сотни километров, являя собой целый мир внутри большого мира, – мир, в глубине которого билось великое множество маленьких диких сердец. И посреди этого мира он, бледный смеющийся демон, – мчится сквозь ночь, опьяненный свободой. Вилли проверил веревку на прочность, потом подхватил тело под мышки, Дамьен помог ему, схватившись за ноги, и они вместе бросили его за борт. Стив исчез за несколько мгновений. Дамьен содрогнулся, представив себе, на какую глубину он опустится.

– Надеюсь, легенда не врет, и все, что попадает в это озеро, больше никогда не всплывает, – сказал Вилли. – А может, рыбы успеют обглодать тело до того, как его выловят… Да не переживай ты так, я никому не скажу ни слова, поверь. Тут и моя вина есть. Стив с самого начала знал, что ты нас видел, и разубедить его я не смог. А когда понял, что дело принимает серьезный оборот, пошел тебя искать. Это была самозащита, так что не изводи себя. Теперь он никому не сделает ничего плохого.

Лучше всего – забыть это дерьмо.

Вернемся в лагерь и станем делать вид, будто ничего не случилось, ты будешь, как всегда, сторониться меня, только и всего. Что тут еще скажешь…

Дамьен с понимающим видом взялся за весло – и они спокойно доплыли до берега. На подходе к лагерю Дамьен замедлил шаг. Из палатки Лоры доносились стоны и шорохи соприкасающихся тел. Вилли засмеялся, а Дамьен показал ему знаком, чтобы он его не ждал. В палатке, где жили Стив и Юго, он отыскал большой черный рюкзак Стива, вытащил из него телефон – и кинулся в свою палатку, где уже лежал Вилли, прикинувшись, что спит. Он стянул с себя испачканную кровью футболку и засунул ее на дно рюкзака. По возвращении в Аннеси футболку надо будет сжечь в камине. Бросить ее здесь слишком рискованно.  Там же, на дне рюкзака, он припрятал нож. Только вот его он, напротив, собирался отчистить и сохранить. Как трофей. Связь частично работала – ему пришло несколько сообщений: одно от матери и старшей сестры – они обе и практически одними и теми же словами спрашивали, как у него дела; дальше следовало сообщение от Янна – он перечитал его три раза, – в котором тот писал, как соскучился и как ему не терпится, чтобы он вернулся. Отвечать было поздновато. Дамьен убрал телефон в рюкзак, счастливый как никогда. Он соскучился по нему. Янн ждал, когда он вернется.

Стив все наврал.

Скоро они снова будут вместе. И больше их уже ничто не разлучит. Согревшись в спальнике, Дамьен почувствовал, как на него мало-помалу накатывает сон… а проснулся он у себя в комнате, в Аннеси, и там было так холодно, что у него свело руки и ноги. На первом этаже хлопнула дверь, да так, что задрожал весь дом. Снедаемый любопытством, он осторожно спустился по лестнице: перила оказались до того скользкие, что за них было не удержаться. Парадная дверь была распахнута настежь. Выйдя на крыльцо, он увидел, что кругом все замерзло: деревья, машины, дорога и дома вместе с их обитателями. Казалось, будто город целиком накрыло сплошным покровом льда. Он немного прошелся по садовой лужайке, чувствуя, как травинки покалывают его ступни, в то время как у него за спиной кто-то принялся колотить в окно. Он повернулся, вскинул голову – и тут увидел за стеклом знакомую фигуру и узнал ее дьявольскую ухмылку, даже несмотря на мрак. Он закричал и кинулся по ступеням крыльца к парадной двери – но не успел добежать, как она резко захлопнулась у него перед носом. Дамьен открыл глаза – и увидел холщовую кровлю палатки, нагревшуюся под солнцем. Было десять часов утра. Двое его товарищей еще спали. Обычно вожатые будили всех ровно в девять. Но в этот раз все было по-другому, и он это знал. Другие ребята сидели скопом на траве и жались друг к дружке так, будто хотели согреться. Юго с Лорой с тревожным видом стояли спиной к лесу. Дамьен как ни в чем не бывало подошел к остальным. И поискал глазами Вилли – но нигде не нашел. – Хреновая история, – сказал Себастьян, когда Дамьен подсел к нему.

– Стив, кажется, пропал, его уже битый час ищут.

– А этот козел еще стращал нас недавно, чтоб мы не ходили ночью в лес, – рассмеявшись, заметил Уильям. Дамьен улыбнулся и представил себе, как тело Стива покоится на глубине в водяном гробу с раскинутыми веером руками, – пусть теперь пугает рыб.

Так они прождали до середины дня. Юго, которому пока не удалось никуда дозвониться, решил добраться до ближайшего жилья и вызвать спасателей. Лора подозвала мальчиков к себе и сказала, что все будет хорошо, что бояться нечего и что Стив, наверное, просто заблудился в лесу. Но в целях безопасности они должны держаться все вместе. На всякий случай. Прибудут спасатели – и обыщут лес, а водолазы обшарят гидролокатором озеро… Дамьен всей душой молился, чтобы тело Стива никогда не нашли. Но все равно, даже если найдут, его, Дамьена, вряд ли в чем заподозрят. Если только его никто не видел. И Вилли будет держать язык за зубами. Но Дамьен знал, что на него можно положиться. А нет, так он поплатится за предательство: нож в брюхо – и всего делов. Дамьен сорвал здоровенный пучок травы и посыпал травинками свои ноги. По крайней мере, с этим чертовым отдыхом покончено раз и навсегда – завтра, самое позднее, они поедут домой. И он будет жить дальше, обретя кое-что совсем крохотное – подарок, который сделал ему лес. Первое время Янн, понятно, будет горевать по пропавшему брату, но Дамьен будет рядом и всегда утешит его: ведь он настоящий друг. И все вернется на круги своя. Сила вендиго медленно разливалась по его телу – почти не ощутимая, будто укрощенная, но готовая снова вырваться наружу. И она непременно вырвется. И он вновь переживет это несравненное чувство. Он им все еще покажет – пусть боятся! Сглотнув, он почувствовал, как вкус плоти Стива наполняет его горло. И он тайно наслаждался им, в то время как остальные ребята тихонько перешептывались, силясь понять, что же произошло, и уже предчувствуя, случилась беда: каждый в глубине сознания представлял себе самое худшее. Их мелкие встревоженные сердца бились в унисон… Дамьен подобрал веточку – и резко сломал ее пальцами. Ощущая, как солнечные лучи приятно греют лицо, он глядел на незащищенные тела ребят уже совсем по-другому…

Мэри Бет II

Мэри Бет проснулась часов в девять утра и с облегчением вздохнула: за ночь не случилось ничего необычного, Скотт по-прежнему спал рядом. Понимая, что ей придется оставить его одного, пусть на несколько мгновений, она оделась, заперла дверь на ключ и направилась в бакалею, располагавшуюся в сотне метров от гостиницы, – там она купила печенье, апельсиновый сок, яблочный компот и мягкий хлеб. Потом перешла улицу – и в только что открывшемся магазинчике купила две пары джинсов, куртку и несколько футболок, надеясь, что не ошиблась с размером. На обратном пути в гостиницу у нее возникло неприятное ощущение, что за ней следят. Но ничего подозрительного вокруг она не заметила, кроме поливальной машины, орошавшей водой асфальт, да нескольких бегунов, совершавших обычную утреннюю пробежку. Солнечный свет заливал фасады зданий в округе, в воздухе витал тонкий запах свежесрезанных цветов и табака. По другую сторону двора, на широком балконе потягивалась женщина в черном белье, а этажом ниже чета пенсионеров завтракала за столом в кухне – их жизнь шла своим спокойным чередом, в то время как ее жизнь принимала оборот, которого она всегда побаивалась. Заскрипела кроватная сетка. Мэри Бет повернулась к Скотту – он сидел на постели с блуждающим взглядом. – Где это я? – спросил он, позевывая. – Ничего не бойся, – сказала она, подходя к кровати. Надо было вытащить тебя из той конуры, пока ты был без сознания, – вот ты ничего и не помнишь… Скотт воззрился на нее с таким видом, что ей стало не по себе. – Это ты, правда? Он говорил, что ты обязательно приедешь. Не ожидая такого, Мэри Бет на мгновение потеряла дар речи, а потом присела рядом с ним. – Даже не знаю, с чего начать. Ведь мне нужно столько тебе рассказать…

– У тебя не найдется сигаретки?

– Да, конечно, – сказала она, протягивая ему пачку «Мальборо» и зажигалку. – Так где мы все-таки? – Там же, в Сан-Франциско, в гостинице в Норт-Бич. – И давно ты здесь? – Позавчера прилетела самолетом. – И все ради меня?

– Да… Я прилетела сразу же, как только узнала, где ты… Скотт улыбнулся, выпустив струю табачного дыма, и Мэри Бет поняла, что дала маху. – Как же ты вытащила меня оттуда? Ты всемогущая или что-то в этом роде? – Не такая уж и всемогущая, – усмехнувшись, ответила она. – Мне помогли добрые люди, я с ними связалась через одного знакомого. Мы просто воспользовались тем, что Уолтера не было в городе. Это Алиса рассказала, где тебя держат, – нам крупно повезло.

– Алиса? – Да, мы и ее забрали – отвезли в больницу, а потом сюда. Юноша немного задумался и слегка кивнул.

– Как себя чувствуешь? – Как будто меня пропустили через дробилку, хотя, в общем, терпимо. Скотт потянулся, потом увидел на тумбочке бутылку с водой, схватил ее и осушил одним духом, ни разу не переведя дух между глотками. Мэри Бет хотела ему посоветовать не слишком торопиться, но передумала. – Я купила тебе поесть, – произнесла она, ставя пакет со снедью на постель.

– Тебе нужны силы, ведь тебя долго держали без еды. Скотт бросил пустую бутылку на кровать, полез в пакет, достал оттуда ломтики хлеба и принялся есть маленькими кусочками. Мэри Бет даже не верилось, что это ее сын; ей хотелось прикоснуться к нему, обнять… у него был такой изможденный вид… В его голове кружило столько противоречивых мыслей… О чем он сейчас думал? Может, о ней?

– Я прекрасно помню день, когда ты родился, – сказала она с таким чувством, будто готовилась шагнуть в пропасть.

– Я только что перебралась в Бойсе – почти через полгода после того, как окончательно сбежала от Уолтера, а потом скиталась по городам и весям в поисках надежного пристанища, чтобы вырастить тебя. Мне помогали медсестры: они знали, что я смертельно боюсь и что осталась совсем одна перед лицом тяжких испытаний. Первое время приходилось совсем несладко: у меня все валилось из рук…

Честно говоря, я не собиралась становиться матерью в столь юном возрасте и в таких обстоятельствах. Но я потихоньку освоилась, и все благодаря советам, которые мне давали добрые люди, так что со временем я привыкла. Ты, конечно, не помнишь, как я таскала тебя с собой везде и всюду, как в выходные водила тебя в парк Энн Моррисон, на берегу реки Бойсе. Жизнь наконец наладилась, и у меня снова появилось ощущение, что я чего-то создаю, я каждый месяц откладывала деньги, чтобы снимать квартирку побольше, чтобы у тебя была своя комната, я даже думала пойти учиться, совмещая работу с учебой… Вскоре я познакомилась с Мартой – в прачечной, находившейся в подвале нашего дома, и мы быстро подружились. Она сама предложила забирать тебя к себе, пока я была на работе, чтобы не платить за няньку. Она и впрямь была потрясающая женщина – я сразу поняла, что на нее можно положиться.

Как-то вечером я пригласила ее к себе пообедать и выложила ей все начистоту. Я так разоткровенничалась впервые после того, как уехала из Сан-Франциско. Она много чем помогала мне в жизни. А потом, когда тебе уже исполнился годик с лишним, я заметила Уолтера – он поджидал меня в машине прямо напротив бара, где я работала. Я так испугалась, что убежала, забыв забрать тебя и вернуться домой. О твоем существовании он не подозревал: я сделала все, чтобы он ничего не узнал, – а значит, он разыскивал меня, но мне вовсе не хотелось рисковать, чтобы пострадал и ты. Я затаилась в мотеле в восточной части города, позвонила Марте и объяснила ей, что к чему. Я попросила, чтобы она оставила тебя у себя хотя бы на несколько дней, пока все не уладится…

Поначалу мне больше всего хотелось забрать тебя и уехать куда подальше. Но потом мало-помалу я стала понимать – пока ты со мной, тебе будет угрожать беда. А этого я допустить просто не могла: нельзя было подвергать тебя опасности. Я знала, что Марта с Полом будут воспитывать тебя как родного и что они смогут обеспечить тебе счастливую жизнь, не то что я. Через несколько недель я отправила им бумаги, чтобы им было проще тебя усыновить, а сама утешала себя мыслью, что смогу вернуться за тобой сразу же, как только все успокоится. Хотя в глубине души я понимала – это вряд ли когда-нибудь случится. С тех пор не проходило и дня, чтобы я не мечтала тебя проведать или просто позвонить Марте, чтобы узнать, как ты там…

Но дороги назад не было, я сделала выбор, и с этим нужно было смириться. Я постоянно ездила на восток – старалась не падать духом и бороться с одиночеством, которое становилось просто невыносимым. И вот однажды, через несколько лет, я добралась до Индианы, нашла работу, которая пришлась мне по душе, в отличие от прежних, и даже обзавелась друзьями, а вот завести еще одного ребенка все никак не решалась, к тому же и забеременеть уже не могла…  Мэри Бет замолчала. Скотт сидел перед нею, потупив взор, положив руки на бедра. – Когда я узнала, что́ Уолтер сотворил с Полом и Мартой, на меня снова обрушился весь этот кошмар. Я до сих пор не могу взять в толк, откуда он узнал про тебя через столько лет…

– А я ничем не смог им помочь, – проговорил Скотт, не в силах поднять глаза.

– Помню только, как открыл дверь, а дальше черный провал – очнулся уже в машине, мчавшейся на дикой скорости по автостраде. Руки прикованы наручниками к дверце, голова кружится так, словно меня накачали какой-то дрянью. А рядом сидит он, этот бритоголовый, который представился другом моих родителей, когда мы столкнулись на крыльце нашего дома. Когда мы приехали в Сан-Франциско, они несколько дней держали меня под замком в какой-то комнате. Я долго думал, чего им от меня нужно, зачем они похитили чужого ребенка и привезли сюда. Я и понятия не имел, что они сделали с Мартой и Полом, – узнал все гораздо позже, когда ко мне заглянул Уолтер и рассказал, кто он на самом деле и что заставило его проделать весь этот путь до Айдахо. После этого мир для меня за какие-то секунды перевернулся вверх дном. Я просидел вот так, в кромешной тьме, бог знает сколько времени, потрясенный тем, что услышал, и все думал, что вот-вот свихнусь. Конечно, я давно знал: меня усыновили, но Марта говорила, что ты умерла почти сразу после моего рождения и что она не знает, кто мой родной отец.

Говорить такое жестоко, но я возненавидел ее за то, что она соврала, несмотря на весь ужас, который случился в тот вечер, когда Уолтер… Скотт запнулся – потом продолжил: – Он продержал меня там еще день или два, а потом как-то вечером разрешил выйти из дома, но предупредил – если я попробую сбежать, он посадит меня обратно под замок и другой возможности увидеть белый свет у меня больше не будет. Все последующие недели я старался держать себя в руках, делать все, что он велит, и не принимать близко к сердцу то, что он говорил… Как-то вечером он повел меня по злачным местам, где сам хозяйничал, и всю дорогу рассказывал, как приехал сюда – ему тогда было столько же лет, сколько и мне, – как создавал все своими собственными руками, – наверно, думал произвести на меня впечатление… И мне пришлось выслушивать его через силу, глубоко скрывая ненависть, которую я к нему испытывал… а между тем я все думал, как бы сбежать и выдать его полиции, чтобы покончить со всем тем ужасом, который он уже натворил и который собирался натворить. Несмотря ни на что, я пытался сбежать раза три или четыре, но все без толку, – за это он и запер меня в той клетушке, где ты меня нашла. Я и правда уже думал, что это конец, что там и сдохну… Он отвернулся и утер глаза.

– Что ты думаешь делать?

– Мне бы хотелось отвезти тебя в Индиану. Ты не можешь оставаться здесь, да и в Туин-Фолс очень опасно. У тебя в голове, должно быть, все перепуталось… может, ты ненавидишь меня за прошлое, но сейчас самое главное для нас обоих – уехать отсюда и найти надежное убежище. Понимаю, я не могу привязать тебя к себе, потому как давным-давно потеряла право на тебя. Но я все же прошу, дай мне хотя бы один шанс. Я уже приготовила тебе комнату… дом, где я живу, хоть и не очень большой, зато, думаю, тебе понравится. Когда приедем, я сделаю все, чтобы у тебя была нормальная жизнь. В Лафейетте есть прекрасная школа – там учится дочка одной моей подруги. К тому же это недалеко от Чикаго. Я бы оплатила тебе и учебу в университете. Понимаю, прошлое уже не исправишь, но все, чего мне хочется, так это хотя бы попробовать… – Он, наверно, уже нас ищет, – прервал ее Скотт. – Поэтому мы уезжаем сразу, как только я возьму напрокат машину. Задерживаться в городе больше нельзя: это слишком опасно и для тебя, и для меня.

– Значит, мы оставим его в покое? Ведь теперь, когда я вырвался на свободу, мы можем пойти в полицию и все рассказать, разве нет? Им придется нам поверить – нельзя же допустить, чтобы он вышел сухим из воды после того, что сделал с Мартой и Полом!

– Идти в полицию слишком рискованно, по крайней мере здесь. У Уолтера в этом городе слишком много связей, слишком многих полицейских он успел прикормить… Понимаю, это может показаться несправедливым, но нам с тобой прежде всего нужно найти убежище. А как приедем в Индиану, так сразу заявим на него, тогда уж и найдем способ, как его уничтожить, – но только после того, как убедимся, что ему до нас нипочем не добраться…

– Я даже не знаю, где их похоронили и что было потом… По-моему, это самое невыносимое. Я боялся, как бы не подумали, что это я их убил, а потом исчез бог знает куда. Мне бы позвонить дяде Стивену, если будет такая возможность, – пусть знает, что со мной все в порядке и что произошло на самом деле.

– Ладно, позвоним по дороге, если хочешь.

– А сколько ехать до Индианы? – Дня четыре или пять – все зависит от того, как быстро я буду ехать. – Если надо, мы можем меняться за рулем – Марта научила меня водить машину. – И то верно, – взволнованно ответила Мэри Бет, потому как ей стало ясно, что он готов ехать с нею. Скотт приложил руку ко лбу и поморщился.

– Все в порядке?

– Да… Только голова немного кружится…

– Ты пока слабоват, тебе нужно немного отдохнуть… Скотт снова лег на спину и укрылся одеялом. Он несколько минут неотрывно смотрел в потолок, а потом закрыл глаза. Он проспал до вечера – просыпался лишь изредка, чтобы поесть и глотнуть воды.

И все это время Мэри Бет сидела рядом, погрузившись в чтение романа «Щегол» Донны Тартт[40] . Когда она уже начала клевать носом, Скотт сел на постели и потянулся. – Можно сходить в душ? – спросил он, запустив руку в свои волосы.

– Да, конечно. Я купила тебе кое-что из одежды – загляни в пакет там, у стенки. Скотт наклонился и с любопытством заглянул в пакет. – Ну, может, это не в твоем стиле… я купила все второпях в магазинчике там внизу, по соседству.

– Да нет, все классно, большое спасибо. С пластиковым пакетом в руке он отправился в душ и закрыл за собой дверь. Слушая, как шумит вода, Мэри Бет любовалась сверкающей на солнце водной гладью залива и скрытой в дымке махиной Оклендского моста, по которому они скоро поедут в сторону Индианы. Через несколько минут к ней вышел Скотт в небесно-голубой майке с логотипом «Джайентс»[41] , которая оказалась емувелика размера на два. Тут они переглянулись – и рассмеялись.

– Ладно, думаю, в другой раз ты пойдешь в магазин со мной, – сказала Мэри Бет.

– Да-да, обязательно. Кстати, как тебе, если мы пойдем прогуляемся? Мне невмоготу сидеть взаперти. Он совсем бледный, подумала Мэри Бет, так что свежий воздух и впрямь пойдет ему на пользу. – Ну хорошо, только недолго, договорились? Тебе пока не стоит перенапрягаться, да и лишняя осторожность нам не помешает.

– Не волнуйся, – ответил Скотт, натягивая куртку, которую достал из пакета. Как только Скотт был готов, Мэри Бет положила мобильный телефон на стол – на подзарядку, взяла сумочку и вышла следом за сыном в коридор. Первым делом они заглянули в магазинчик, где она покупала одежду, и подобрали ему солнцезащитные очки и бейсболку – для маскировки, после чего направились к перекрестку Филберт- и Стоктон-стрит. Время от времени откуда-то доносился запах пиццы… чуть дальше показались белые башенки церкви Святых Петра и Павла, а напротив перед ними распахнулась площадь Вашингтон-скуэр, где, наслаждаясь воскресным вечером, прогуливались многочисленные прохожие. Походя Мэри Бет то и дело оглядывалась по сторонам, высматривая малейшую подозрительную тень, малейший пристальный взгляд, прекрасно понимая – случись ей почувствовать где-то рядом Уолтера или кого-то из его прихвостней, им уже от них не ускользнуть, потому что будет поздно.

Когда они проходили мимо магазинчика грампластинок, Скотт остановился поглядеть на витрину.

– Хочешь зайти? – спросила она, останавливаясь рядом.

– Нет-нет, я только глянуть мельком… Раньше, у нас дома, я собирал виниловые пластинки – у меня их набралось с полсотни. Интересно, где они сейчас, да и все остальное тоже?.. Хотя, в конце концов, какая разница… Мэри Бет пришлось чуть ли не бежать следом за ним, когда он ускорил шаг, – так они подошли к пешеходному переходу и по нему вышли к парку. Скотт шел легко и свободно – как будто с отсутствующим видом. В какой-то миг Мэри Бет испугалась – а вдруг ему что-то стукнет в голову и он сбежит, бросив ее одну.

В таком случае разве она сможет его удержать? Ведь она для него никто и не имеет над ним никакой власти! При мысли об этом она почувствовала, как у нее чуть быстрее забилось сердце. Будто угадав, о чем она подумала, Скотт улыбнулся ей – и все страхи как рукой сняло. Они купили мороженое у торговца, разместившегося возле детской игровой площадки, и, пройдя дальше по аллее, вышли на Колумбус-авеню. Мэри Бет вспомнила, что, когда училась в Беркли[42] , где-то здесь жила одна ее подруга, и ей даже показалось, что она узнала ее дом, выкрашенный в бледно-голубой цвет, – он проглядывал из-за выстроившихся в ряд деревьев.

Пока они прогуливались, казалось, что народу кругом становилось все больше; повсюду маячили торговцы хот-догами и сладостями; витрины магазинов и уличные фонари были увешаны разноцветными украшениями, как в праздник. Хотя Мэри Бет все еще держала ухо востро, на сердце у нее понемногу отлегло. По здравом размышлении она решила, что Уолтер навряд ли будет искать ее на городских улицах среди бела дня, особенно здесь, в пестрой толпе, как будто лишенной всякой тени. Скорее всего он думает, что они затаились где-нибудь, а то и вовсе уехали из города. Ну а в самом лучшем случае он, возможно, даже еще ничего не знает. Именно в этом она уверяла себя, чтобы в полной мере насладиться тем, что происходило сейчас.

Слева, посреди широкой площади, окруженной деревьями, громоздилась сцена – перед нею уже собрались многочисленные зрители, ожидавшие, когда начнется концерт. Скотт загорелся любопытством, и Мэри Бет предложила подойти поближе. Не успели они перейти через улицу, как она замерла на месте, поначалу не веря своим глазам. На террасе маленькой чайной сидел Дуэйн в синей рубашке и бежевых шортах – он оживленно разговаривал с другим парнем в солнцезащитных очках, своим сверстником. Такое совпадение показалось ей просто невероятным – и все же это был он, только более загорелый, да и волосы у него успели выгореть на жарком калифорнийском солнце. Продолжая разговаривать со своим приятелем, Дуэйн глянул в сторону Мэри Бет и, тоже узнав ее, широко махнул ей, а потом встал и направился прямиком к ней. Мэри Бет почувствовала, что покраснела до корней волос.

– Надо же, какой сюрприз! – воскликнул он, заключая ее в объятия.

– Не ожидал увидеть тебя здесь! И давно ты в Сан- Франциско? – Позавчера приехала… Признаться, все решилось в последнюю минуту…

– Вот уж действительно, случай правит миром! А мы с Беном только что вышли из кино и вот решили пропустить по стаканчику, ну и посмотреть концерт на открытом воздухе… По-моему, я тебе про него рассказывал. Мы дружим с детства – Да, помню, – сказала Мэри Бет, пожимая ему руку.

– Я так рада!

– И я, – вторил ей Бен. Он был почти одного возраста с Дуэйном, темные волосы, такие же тонкие черты, – словом, они так походили друг на друга, что их можно было легко принять за братьев. Тут Дуэйн взглянул на Скотта, который молча стоял в сторонке.

– Ах да, знакомься, мой сын Скотт, – сказала Мэри Бет, кладя руку ему на плечо. Дуэйн, не сумевший скрыть своего удивления, пожал ему рук и недоуменно посмотрел на Мэри Бет, которая показала ему коротким жестом, что все объяснит потом.

– Не хотите к нам присоединиться? – спросил он, показывая на два пустых стула. – Мы только что пришли и даже еще ничего не успели заказать…

Подумав мгновение, Мэри Бет с радостью согласилась и села на стул, который ей подставил Бен. В конце концов, назад в гостиницу было не к спеху, и, хотя ей бы хотелось, чтобы их встреча произошла при других обстоятельствах, она была счастлива снова увидеться с Дуэйном. К ним подошла принять заказ одна из официанток – молоденькая брюнеточка со слегка раскосыми глазами. Дуэйн с Беном заказали себе чай со льдом, Скотт – ванильный молочный коктейль, а Мэри Бет – свежевыжатый апельсиновый сок.

– Так что же привело вас в Калифорнию? – Приехали на экскурсию. Я хотела показать сыну места, где жила, когда была студенткой. – Ах да, ты же говорила, что из этих краев… И где же вы остановились на этот раз? – В гостинице тут, неподалеку, на Грант-стрит. – Так это же почти рядом с моим домом, надо же! Я живу через несколько улиц отсюда, в самом центре Телеграф-Хилл! И надолго ты в Сан-Франциско?

– Нет, мы всего лишь проездом – завтра утром уезжаем обратно в Индиану: отпуск дали только на несколько дней. – Да, понятно… А работаешь ты все там же? – Все там же. Хотя время сейчас спокойное, так сказать, мы держимся.

– Что ж, тем лучше. И у меня примерно то же самое… одолели вот черную полосу, и теперь, кажется, все потихоньку налаживается…

А ты как, Скотт, – наверно, где-нибудь учишься?

– Да уж… Заканчиваю. – Ну да, помнится, я тебя уже видел на фотке, когда ты был еще совсем карапуз, – мама держала тебя на руках; та фотка  стояла на камине у вас дома…

– Да, верно, – сказала Мэри Бет, немного удивившись, что он это запомнил. – А у тебя хорошая память, как я погляжу. Сидевшего рядом с нею Скотта, похоже, тронула эта история.  История единственной его фотографии, которую она сохранила у себя. Той самой, благодаря которой он не превратился всего лишь в кучу сумбурных воспоминаний. Толпа, собравшаяся перед сценой, зааплодировала при появлении музыкантов, тут же направившихся к инструментам. У них над головами, щебеча, пронеслась стайка черных птичек, мгновенно растворившаяся в небесной шири.

– А как там Джош? – полюбопытствовала Мэри Бет, надевая солнцезащитные очки.

– Отлично, я виделся с ним по Скайпу на прошлой неделе. Ему только что исполнилось семь лет – время летит быстро… Самьюэл сказал, что они приедут в Калифорнию в конце июля, и обещал заглянуть с ним сюда. – Да, здорово, и ты, наверно, ждешь не дождешься.

– Можно и так сказать, ведь я не видел его с тех пор, как уехал из Чикаго. Знаешь, он все еще помнит меня! А несколько дней назад даже прислал рисунки, подписанные моим именем, – мол, для меня, и я повесил их на стенку у себя в спальне… Дуэйн прервался и отпил глоток чая со льдом. Между тем на сцене двое парней и две девушки заиграли композицию на цыганские мотивы, перемежая звучание гитары, скрипки и аккордеона, в то время как гуляющих на площади, привлеченных концертом, становилось все больше.

Около половины восьмого вечера Бен получил эсэмэску от своей подружки – она просила встретить ее на Юнион-скуэр. С несколько недовольным видом он сказал Дуэйну, что позвонит ему позже, потом попрощался с Мэри Бет и Скоттом и направился к ближайшей станции метро. И тут Мэри Бет вспомнила, что совсем забыла позвонить Луису. Ее телефон как раз лежал на подзарядке в гостиничном номере – она пообещала себе позвонить ему сразу же, как только они с Скоттом вернутся в гостиницу, и сказать, чтобы он не беспокоился из-за того, что она долго не давала о себе знать.

Сидевшие напротив нее Скотт и Дуэйн говорили о музыке: Скотт явно заинтересовался, узнав, что Дуэйн работал в частной студии звукозаписи. Сидя с ними на террасе в такой праздничной обстановке, она воспринимала вчерашнее как нечто очень далекое, как дурной сон, который вмиг развеялся в воздухе, наполненном музыкой и радостью.

Ей уже совсем не хотелось думать об опасности, которой они подвергали себя, находясь на улице, – хотелось воспользоваться этой передышкой и поверить в то, что существует и вполне нормальная жизнь, не омраченная вездесущей тенью их мучителя. Именно сейчас, на этой самой площади для них обоих действительно могла начаться новая жизнь.

Столь неожиданная встреча с Дуэйном не могла быть случайностью: Мэри Бет давно не верила в случайности. Она слушала их внимательно, с интересом узнавая все больше о предпочтениях сына, хотя по большей части ничего не знала про группы, о которых они говорили. В дальнейшем ей еще много чего предстоит узнать о нем: о его детстве и первых отроческих годах в Туин- Фолс; о его мировоззрении, пристрастиях и видах на будущее, – и сделать так, чтобы пустота, разделяющая этого юношу и того мальчика, которого она была вынуждена оставить, наконец-то заполнилась.

Эту давнюю мечту она теперь ощущала кончиками пальцев. Минут через двадцать концерт закончился – публика горячо аплодировала, ожидая, когда на сцену выйдет следующая группа. – Как насчет того, чтобы где-нибудь перекусить? – спросил Дуэйн. – Я-то собирался скоротать вечерок с Беном, но теперь, сдается мне, с этим придется повременить.

– Я обеими руками за, – сказал Скотт, повернувшись к матери.

– Я не отказался бы от доброй пиццы под кучей сыра…

– Что ж, замечательно, я знаю один чудесный итальянский ресторанчик тут неподалеку – сам захаживаю туда частенько с тех пор, как поселился здесь, так что можно пойти туда, если годится.

– В самом деле, почему бы и нет, – согласилась Мэри Бет, обрадовавшись возможности побыть еще какое-то время с Дуэйном.

– Только мне нужно вернуться в гостиницу за мобильным телефоном – важный звонок. – Идет, без вопросов, мне и самому надо заскочить в студию – тут рядом, в паре автобусных остановок… словом, если вас устраивает, я зайду за вами в гостиницу, и дальше мы втроем отправляемся обедать…

– Да, договорились, так и сделаем.

– Вот и отлично, как управлюсь, мигом за вами. Ведь я вас приглашаю. Мэри Бет поблагодарила его, и Дуэйн удалился с бумажником в руке. Надо заплатить за их напитки.

– Тебе лучше? – спросила она Скотта.

– Голова немного кружится, а так, да, все хорошо. Думаю, когда поем и ночью посплю, буду в форме. А завтра во сколько уезжаем? – Как только возьму машину – где-нибудь до полудня. Впереди долгий путь, хотелось бы засветло добраться до Солт-Лейк-Сити.

– Хорошо, – задумчиво проговорил Скотт.

– Странно, мы проедем большую часть страны на машине. А ведь прошлым летом я собирался проделать то же самое с одним моим приятелем, да только Марта с Полом не разрешили. Теперь-то я все понимаю, а тогда мы плохо поговорили, даже поругались.

– Когда мне было примерно столько же лет, сколько тебе, мы с моей лучшей подружкой проехали автостопом все побережье до Портленда[43] . Родители отпустили меня скрепя сердце – приходилось звонить им каждый вечер и успокаивать.

– А где они сейчас, твои родители?

– К сожалению, они умерли.

– Надо же… какая жалость!

– Не жалей ни о чем, ты же их не знал.

Не стоит ему ничего говорить, чтобы совсем не отравить кровь, что течет в его жилах.

– Знаешь, если благополучно доберемся до Индианы, мне хотелось бы подыскать себе работенку перед школой, про которую ты рассказывала. Потому как сидеть сложа руки я, наверно, не смогу…

– Хорошо, разузнаем. Кстати, в закусочной, где я работаю, летом всегда требуются дополнительные руки.

– Правда, что ли? Вот здорово! В прошлом году я весь июль подрабатывал в киношке, в Бойсе, – мне понравилось: можно было смотреть все фильмы, которые там показывали, – в основном старую американскую или европейскую классику…

Кстати, так я и стал киноманом. Такое кино в обычное время по телевизору не показывали, и я приноровился смотреть по одному или по два фильма в неделю по кабельному каналу, когда родители шли спать… Скотт вдруг опустил глаза, и Мэри Бет почувствовала его боль, как свою, не зная, что сказать, потому как говорить был нечего.

Она допила сок и в ожидании Дуэйна предложила ему немного пройтись. Они перешли площадь и остановились у витрины «Старбакс». По проспекту, ревя сиренами, промчалась полицейская машина, а следом за нею пронеслись две пожарные. На ступенях лестницы сидела женщина в соломенной шляпе и потягивала содовую. Мэри Бет перехватила ее взгляд и, угадав в нем безмерную тоску, перевела глаза на сына, засмотревшегося на небо. – К сожалению, там была небольшая очередь, – догнав их, сказал Дуэйн.

– Послушай, Скотт, я тут вот что подумал: если есть желание, можем быстро прошвырнуться до меня вдвоем и, пока мама будет звонить другу, я поставлю тебе послушать пару вещиц одной группы – мы ее недавно записали, и мне хотелось бы знать твое мнение.

– Ну да, вот здорово! – радостно ответил паренек.

– Ну как, Мэри Бет, ты не против? Несколько застигнутая врасплох, она поначалу даже не знала, что сказать. У Скотта был такой счастливый вид, что запретить было трудно, – у нее не нашлось нужных слов. Да и кто она ему сейчас, чтобы что-то запрещать?

– Хорошо, договорились, – сказала она и тут же пожалела.

– Только быстро – одна нога здесь, другая там. – Если хочешь, пошли с нами.

– Нет-нет, идите вдвоем, чего уж тут.

– За полчаса управимся, когда будем выходить, я тебе позвоню – встретимся в ресторане. Мэри Бет проводила их взглядом до автобусной остановки, предчувствуя недоброе, но, тем не менее, гоня тревогу прочь; вслед за тем она вышла на Юнион-стрит и, проходя мимо прачечной, едва не столкнулась с двумя пареньками, мчавшимися на роликовых досках ей навстречу. Окно ее комнаты было распахнуто настежь, хотя ей казалось, что перед уходом она его закрыла. Она бросила куртку на кровать, потом взяла мобильный телефон и увидела три пропущенных звонка от Тодвайна. Немного удивившись, она перезвонила ему – но попала на автоответчик. Она села на кровать и позвонила Луису. Пять гудков – и тут автоответчик. Вдалеке слышалась музыка – концерт продолжался. Теперь, оглядываясь назад, Мэри Бет пожалела, что так легко отпустила Скотта. Она даже не успела предупредить, чтобы он был начеку и не снимал солнцезащитные очки с бейсболкой, пока находится на улице…

Дело-то нешуточное – ей следовало быть тверже и не уступать. И потом, Дуэйн – он же знал все, что им довелось пережить, и рисковал хотя бы потому, что случайно их встретил. А что он сможет, если на него вдруг выйдут люди Уолтера? У Мэри Бет перехватило дыхание, а сердце в груди заколотилось все быстрее. Нет, сидеть и ждать она не могла – нужно хотя бы им позвонить и узнать, все ли в порядке, чтобы от души отлегло… Она принялась искать в «контактах» телефон Дуэйна, позвонила – и опять попала на автоответчик. В ярости швырнула телефон на кровать, но тут же постаралась взять себя в руки, чтобы совсем не потерять голову… Когда-то давно Мэри Бет испытывала приступы жесточайшей хандры.

Правда, со временем и после соответствующего курса лечения они одолевали ее уже не столь часто и не так сильно, но она знала – недуг может обостриться. Она подошла к окну глотнуть воздуха – дома вокруг уже окрашивались в розоватые тона закатного солнца – и, стараясь не думать о плохом, посмотрела на простиравшуюся вдалеке бледно-голубую гладь залива. Надо всего лишь набраться терпения и не дать дурацким мыслям завладеть тобой. Что бы там ни было, а о том, чтобы и дальше жить в страхе, не могло быть и речи. Она знала: на это у нее просто не хватит духу.

К тому же Скотт уже не ребенок, каким был когда-то, пока его по мере своих сил и возможностей воспитывали Лэмбы. Мэри Бет понимала: Скотту скоро восемнадцать, и ее опека будет ему больше не нужна, а ей самой придется свыкнуться с мыслью, что он захочет жить своей жизнью – жизнью самостоятельного молодого человека.

Она решила принять душ – и закрыла за собой дверь в ванную. На одной из полочек стоял небольшой радиоприемник; она включила его, прибавила громкость – и узнала «Прах к праху» Дэвида Боуи[44] . Она всмотрелась в отражение своего лица в зеркале, висевшем над раковиной: следы усталости, под глазами явственные круги. Подумать только – Дуэйн лицезрел ее в таком-то виде!..

Ладно, время еще есть – надо будет подкраситься, чтобы походить на человека. Она разделась и задернула шторку душа, в то время как из радиоприемника послышались первые ноты гитарного проигрыша из композиции «Не бойся Старуху с косой» группы «Блу Ойстер Калт»[45] .

Она повернула кран до упора, чтобы давление было побольше, намазала волосы шампунем, подпевая группе и воображая, как мчит на машине по федеральной автостраде, вдавив педаль газа в пол. «Ну же, крошка… не бойся Старуху с косой… возьми меня за руку… и не бойся Старуху с косой… мы вот-вот взлетим…» На сей раз путь назад отрезан… на сей раз главное – не сбиться с пути, который ведет домой. Телефон зазвенел колокольчиком, предупреждая, что пришла эсэмэска. Мэри Бет решила прочитать ее позднее и, присев на складной стульчик у стенки, стала сушить волосы, с нетерпением представляя себе, как проведет этот вечер в ресторане вместе со Скоттом и Дуэйном. В конце концов, это пойдет им обоим на пользу – ей и сыну, потому что поможет отвлечься перед дальней дорогой. А потом, если будет не слишком поздно, можно даже зайти домой к Дуэйну и на прощание пропустить по стаканчику, к тому же это прекрасный повод побывать у него в гостях…

Исходивший от него запах туалетной воды, когда он обнимал ее там, на площади, – он напоминал ей каждое мгновение ночи, которую однажды они провели вместе.

Мэри Бет на мгновение-другое отвлеклась от тревожных раздумий, выключила фен и потянулась за косметическим набором, лежавшим на краю умывальника. И только тогда услышала свист, заглушавший музыку, звучавшую по радио.

У нее в номере кто-то был. Она повернулась к двери, в то время как тот, кто находился где-то рядом, продолжал насвистывать и притопывать ногой – все настырнее, явно сознавая, что она все слышит, и как бы забавляясь.

У нее кровь застыла в жилах. Она знала: это не Дуэйн и не Скотт. Она сразу поняла: это Уолтер. Дверь в ванную комнату была не заперта. А Мэри Бет стояла все еще голая и совершенно беззащитная, случись кому напасть на нее с ножом. Это ловушка.

Ни единой лазейки. И ничего под рукой, чтобы защититься.

Мэри Бет бесшумно оделась – ноги у нее так тряслись, что она с трудом натянула джинсы. Затем, понимая, что не может бесконечно торчать в гостиничном номере, она выключила радио и схватилась за ручку двери. Прогнать страх прочь – раз и навсегда.

Сбросить его наземь и растоптать ногами.

Он сидел на кровати, скрестив руки на груди, черный костюм, взгляд охотника, целящегося в добычу.

– Да ты совсем бледная, – проговорил он, расправляя плечи.

– Как будто привидение увидела! Мэри Бет не могла вымолвить ни слова, завороженная его застывшим взглядом, который, в отличие от бритого лица, с годами ничуть не изменился и оставался все таким же обезоруживающим, твердым и холодным как лед.

Уолтер не сводил с нее глаз и, пристально разглядывая ее тело, вел ими сверху вниз, словно она стояла перед ним все такая же обнаженная. Вслед за тем он встал и подошел к ней, отчего сердце у нее забилось чаще.

– В конце концов, ты почти не изменилась, – сказал он, подойдя вплотную.

– Я узнал бы тебя с первого взгляда, если б встретил на улице… Во всяком случае, должен с удовольствием заметить, что, несмотря на годы, ты осталась все такая же.

– Как ты меня нашел? – спросила Мэри Бет, не в силах совладать с дрожью в голосе.

– О, это совсем не моя заслуга. Болван, которого вы приставили ко мне в Лос-Анджелесе, прямо скажем, не ас по части слежки; мои люди разукрасили его минут за десять, и он нам все выложил. Сейчас, пока мы тут с тобой болтаем, мои ребята накрыли почти всех твоих дружков.

Правда, их начальничка, Тодвайна, пока еще не удалось выманить из логова, но можешь мне поверить, это всего лишь вопрос времени. Мэри Бет почувствовала приступ тошноты. Она знала: Уолтер не врет – они все уже мертвы.

Сколько же еще? Сколько человек еще прибавится к списку жертв?

Дуэйн пока не звонил; возможно, ему со Скоттом повезло, и они чувствуют себя в безопасности у него в студии. Но время не терпит – их нужно предупредить, чтобы они ни в коем случае не вздумали здесь объявиться.

Ее телефон лежал все там же, на кровати, но Уолтер ни за что не позволит им воспользоваться, а еще она догадывалась, что его прихвостни наверняка трутся где-то рядом и схватят ее сразу, как только она выйдет за порог комнаты. – Во всяком случае, поздравляю тебя: ты проявила чудеса ловкости, чтобы проникнуть ко мне. Хотя, между нами, натворила при этом кучу глупостей. Кстати, скажи-ка, а где Алиса? Она моя собственность, чтоб ты знала, и ты не имела никакого права ее отнимать.

– Поздно спохватился, – тихо-тихо проговорила Мэри Бет.

– Сейчас она, наверно, уже далеко – тебе ее никогда не найти!

– Да неужели? – насмешливым тоном ответил Уолтер.

– Не мне объяснять тебе – всякого, кто от меня убегает, я непременно нахожу! Вне себя, Мэри Бет плюнула ему в лицо. Уолтер, удивившись, утер щеку ладонью – и ударил ее по лицу с такой силой, что она отлетела к стене у нее за спиной и упала на колени. Оглушенная ударом, Мэри Бет вся скрючилась, истекая кровью, которая тут же закапала на ковер, и чувствуя, как боль расходится кругами от ее перебитого носа. Не дав ей ни секунды, чтобы опомниться, Уолтер схватил женщину за волосы и откинул ее голову к стене, отчего кровотечение усилилось.

Мэри Бет успела только разглядеть овальное пятно своей крови, отпечатавшееся на обоях. Ее ноги подкосились под тяжестью тела, и она снова рухнула на пол. Она искала, за что бы ухватиться. Но перед глазами все закружилось – быстро-быстро, а от боли, ставшей совсем невыносимой, хотелось кричать. И тут краем глаза она заметила у стены свою сумочку с пистолетом Тодвайна.

Она не знала, сколько там пуль в магазине. Но ей была нужна только одна. Одна – чтобы точно в лоб. – А нервишки-то у тебя за эти годы стали ни к черту, как я погляжу… впрочем, не важно, я найду ее и без тебя. Ну а что до нас с тобой, мы проявим благоразумие и дождемся Скотта с твоим дружком.

Они будут с минуты на минуту, и тогда, при них, поглядим, какая ты у нас смелая. Когда Мэри Бет осознала смысл того, что он сказал, у нее возникло ощущение, будто ее хватили дубиной по животу. – Ах да, в самом деле, забыл сказать, – проговорил Уолтер, схватив ее за подбородок, – пока ты там плескалась в ванной, тебе на телефон пришло сообщение от какого-то Дуэйна – он извиняется за опоздание и обещает зайти за тобой вместе со Скоттом минут через двадцать. И это для меня вполне годится, потому что избавляет от необходимости искать его бог весть где…

– Прошу тебя, Уолтер! Оставь их в покое! Дуэйн тут совершенно ни при чем, да и от Скотта тебе никакой пользы!

– И кто же он такой, если честно? – Дуэйн? Просто знакомый, ничего такого.

– Просто знакомый? И он приехал сюда вместе с тобой?

– Нет, мы встретились совершенно случайно тут неподалеку… он ничего-ничего не знает, говорю же тебе! Уолтер молча воззрился на нее и расхохотался – тем же диким хохотом, как в тот раз, когда стоял над ее убитыми родителями.

– Ладно, успокойся, не думаю, чтобы у тебя было много мужчин за эти годы, так что было бы глупо сейчас попрекать тебя за неверность. Впрочем, за своего дружка не беспокойся, он и понять не успеет, что к чему. А что до Скотта, положение парня, признаюсь, изменилось после того, как я вытащил его из дыры, где ты его так подло бросила. Первое время я проверял его, а потом решил оставить при себе. В конце концов, он мне сын, как и тебе, и у меня есть виды на него.

Понадобится какое-то время, чтобы он малость пообвыкся и был готов к работе, которую я собираюсь ему поручить, и уж будь уверена, когда он созреет, ты его даже не узнаешь.

– Нет! Ты не имеешь права!

– А вот и нет, как раз наоборот, я имею все права на вас обоих! По крайней мере, надеюсь, ты хорошо отдохнула за это время, потому что обещаю, отныне у тебя не будет ни малейшей возможности выбраться оттуда, куда я собираюсь тебя упечь! Кстати, как тебе моя игровая комнатка? Тебе так и не хватило любопытства заглянуть за другие двери, а жаль, ведь тогда ты смогла бы оценить мою изобретательность, благо, ожидая тебя, я изрядно поднаторел в разных игрищах! Не успела Мэри Бет произнести в ответ хоть слово, как в дверь трижды резко постучали. Это был Джек, подручный Уолтера, – он прошел в комнату, даже не взглянув на нее; на лбу у него была повязка в красных пятнах. Он передал Уолтеру смартфон и шепнул что-то на ухо.

Решив, что либо сейчас, либо никогда, Мэри Бет медленно двинулась вдоль стены, не сводя глаз с них обоих. Подхватив сумочку за ручку, она подтянула ее себе за спину, сунула другую руку внутрь и стала шарить там, ожидая ощутить прикосновение к металлической поверхности «беретты», пок Уолтер отдавал Джеку распоряжения, веля спуститься вниз, к машине, и вместе с остальными ждать его сигнала. Но она ничего не нашла – и принялась шарить снова, чувствуя, как от страха у нее все сильнее трясутся руки. Быть того не может. Ведь она точно положила пистолет сумочку.

– Если ты ищешь вот это, значит, ты и впрямь держишь меня за дилетанта, – проговорил Уолтер с «береттой» в руке. Мэри Бет, раздавленная, выпустила сумочку из рук, силясь совладать с собой, чтобы не провалиться в пропасть, постепенно разверзавшуюся у ее ног.

– Бедная девочка решила поиграть во взрослые игры, – прошептал Уолтер, вертя пистолет на пальце. Погляди-ка вот что мне передали, тебе точно понравится…

Он показал ей экран смартфона, который передал ему Джек.

На экране она увидела Тодвайна – он стоял на коленях, со связанными за спиной руками в каком-то помещении, похожем на склад, и глядел в объектив камеры с видом обреченного на смерть.

– Как видишь, я был прав, когда сказал, что это всего лишь вопрос времени. И все они подохли по твоей вине. Не слишком ли много смертей, а? Тебе впору открывать собственное кладбище. Мэри Бет кинулась к двери, но не успела добежать, как он схватил ее за руку и со всей силой швырнул на большой деревянный стол, который от удара сломался. Она повалилась на бок и вскрикнула от боли, пронзившей тело насквозь; в ушах стоял пронзительный звон, от которого разрывалась голова.

И тут Уолтер ударил ее ногой прямо в живот, потом уселся на нее верхом, надавив всем своим весом и не давая подняться. – Не возражаешь, если я немножко позабавлюсь, пока мы их тут ждем? – сказал он, срывая с нее блузку. – Пусть это напомнит нам все то хорошее, что между нами было когда-то! Мэри Бет стала отбиваться, и он снова принялся бить ее по лицу – все сильнее, пока она не сглотнула осколки разбитых зубов и не почувствовала вкус крови, заполнившей рот. Воспользовавшись ее бессилием, Уолтер расстегнул на ней джинсы и начал ласкать ее бедра, живот и грудь, но ласки его будто жгли огнем. Оглушенная, она даже не сопротивлялась, не имея сил защитить свое тело, которое в мгновение ока вспомнило все былые издевательства над ним и замерло в неподвижности, точно зверек в клетке. Она повернула голову к окну, желая раствориться в небесной синеве и моля, чтобы все закончилось как можно скорее, – она унеслась далеко-далеко, в тенистую часть своего сада, где любила читать или разгадывать кроссворды, наслаждаясь тишиной, окутывающей лужайку, и вдыхая благодатный воздух, насыщенный ароматом глициний, которые она своими руками высадила вдоль фасада дома…

Но боль, все более острая, снова вернула ее в ад. Мэри Бет подняла голову и посмотрела на Уолтера – его лицо теперь походило на мрачный овал с двумя прорезями насмешливых, горящих глаз, а под потолком комнаты метались вороны, хлопавшие крыльями, которые, разрастаясь, постепенно пожирали оранжевый свет, пока еще вливавшийся в эту могилу под открытым небом. Закончив свое грязное дело, Уолтер снова оделся и подошел к окну. Мэри Бет, оставшаяся лежать на паласе, заметила пятна собственной крови на пожелтевших, замусоленных шторах; она думала об одном – как бы вырваться из этого влажного, оскверненного тела, из этой жалкой кучи дышащей плоти. Но пока она жива, ей не пристало опускать руки, – нужно было биться до конца.

Не дать ему убить Дуэйна, не дать схватить сына, чтобы, в конце концов, он не порешил и его. Мэри Бет схватилась за край матраса, встала и собралась с силами, чтобы снова не упасть и не распластаться на полу: она была очень слаба, словно после долгой болезни. Она увидела себя в зеркало ванной: лицо в крови отекло; сквозь лохмотья блузки проглядывала истерзанная грудь. И этот поганый зверь, вперившийся в ее отражение, который продолжал пожирать ее взглядом из зеркала.

– Угомонилась? – спросил Уолтер, чье лицо было не разглядеть, потому как он стоял против света. Она повернулась к нему в тот самый миг, когда он, откинувшись чуть назад, оперся спиной на низенькие перила подоконника, изобразив на лице оскал волка, готового к смертоносному прыжку. А его жертвы, находившиеся совсем рядом, и не подозревали, что их ждет.

– На вот, покури – полегчает. Потом в ванну – уж больно жалко на тебя смотреть.

Понимая, что только покорность может избавить ее от дальнейшего избиения, она взяла у него сигарету и поднесла к губам, не сводя глаз с пистолета, который он все так же держал при себе. Перехватив ее взгляд, Уолтер отодвинул полу куртки и показал торчавшую у него за ремнем «беретту».

– Ты это высматриваешь? – спросил он, беря пистолет за рукоятку и протягивая его ей.

– Ну ты и упертая! Ладно, валяй, бери! Мэри Бет схватила «беретту» и направила пистолет на него.

– Ну и что? – проговорил он, разведя руками.

– Чего теперь-то ждешь? Стреляй же! Она вдруг поняла, что он с нею просто забавляется. Для него с самого начала все это было игрой. Ну конечно, он уже успел извлечь магазин. И теперь вот решил подарить ей тщетную надежду, чтобы затем сломать – как ребенок игрушку. Но Мэри Бет, даже понимая, что это совершенно бесполезно, все же нажала на спусковой крючок. Ради красивого жеста. Между тем единственное, что нарушило тишину, так это внезапный смех Уолтера, которым ее обдало, точно грязью. Она нажала еще раз… еще и еще, думая, что одной лишь силой мысли может заставить пулю чудом вырваться из ствола и поразить этого гада в самое сердце. Пусть в этот раз прольется его кровь. Прикончить подонка на месте, как это нужно было сделать гораздо раньше. Но действительность взяла свое – все, что смогла сделать Мэри Бет, так это опустить руки и уронить пистолет на пол.

Уолтер швырнул окурок за оконные перила и, обхватив женщину за талию, притянул к себе.

– Когда же ты поймешь, что артачиться бесполезно? – прошептал он ей на ухо.

– Ты моя и всегда была моей, и все эти годы ничего не значат – мне ничего не помешает сделать то, что я задумал. Таков уж порядок вещей, и тебе рано или поздно придется с ним смириться… Мэри Бет снова почувствовала приступ тошноты – в голове помутнело. Шум в коридоре вывел ее из оцепенения: это был звук приближающихся шагов. Она повернулась к двери, но Уолтер схватил ее за руку, удерживая на месте. – Только ни слова, – тихо проговорил он.

– Не то мои люди прикончат их обоих. Мэри Бет воззрилась на дверь с чувством полного бессилия, не имея никакой возможности крикнуть, чтобы их предупредить. Но дверь не открылась – шаги стихли в глубине коридора. И тогда наступило облегчение – стало ясно, что это не они, – но оно, точно искра, тут же погасло, и на смену ему пришел ужас: ведь скоро ей придется услышать другие шаги, и тогда уж дверь непременно откроется. А потом перед ними троими распахнется бескрайняя непроглядная тьма. Уолтер выпустил ее руку, Мэри Бет взглянула на небо и увидела чаек, парящих над крышами. Где-то неподалеку работал теллевизор, на улице сигналили машины, со стороны Тихого океана донесся гудок парохода…

Тут совсем близко – над двориком послышался рокот лопастей вертолета. Уолтер перегнулся через перила, силясь зацепить вертолет взглядом, поскольку его всегда очаровывали машины, способные летать. И в это самое мгновение туман в голове Мэри Бет разом рассеялся. Она поняла, как покончить со всем этим раз и навсегда.

Четыре этажа.

Спасти Дуэйна и сына – сейчас только это имело значение.

Недолго думая, в порыве отчаяния, она набросилась на него из последних сил.

Уолтер не успел увернуться – только широко раскрыл глаза, шаря взглядом вокруг и пытаясь найти хоть что-нибудь, за что ухватиться. Но было поздно: он не сумел оказать ей ни малейшего сопротивления – и они вдвоем рухнули в пустоту. Мэри Бет вскрикнула от острой боли, пронзившей грудь.

Она лежала поверх тела Уолтера, все так же крепко схватившись за лацканы его куртки, – тела, послужившего амортизатором, который смягчил ее падение. Все еще оглушенная после удара о землю, она распрямилась, чувствуя, как хрустнули ее кости, но не увидела во дворе никого, кто мог бы прийти ей на помощь. Она лишь сильно повредила бедро – кровь уже выступила у нее на джинсах в том месте, где из ноги торчал осколок кости. Не успела она это заметить, как услышала стон – прямо под собой.

Это застонал Уолтер – он был все еще жив; в результате падения он, похоже, разбил себе только спину –  и остался- таки жив.

Но она не могла оставить ему ни единого шанса так счастливо отделаться.

Пока он будет топтать эту землю, она с сыном никогда не будет чувствовать себя в безопасности – им придется все время быть начеку, ожидая коварного удара из-за каждого угла…

Отдавая себе отчет, что времени у нее в обрез и подручные Уолтера того и гляди нагрянут во двор, Мэри Бет крепко схватила его за голову обеими руками и принялась бить ею о мостовую с такой силой, на какую, казалось бы, никогда не была способна, вскрикивая всякий раз, когда слышала, как трещат кости черепа, а остановилась она лишь в ту минуту, когда из ран хлынула кровь. Мэри Бет смотрела ему прямо в глаза до тех пор, пока в них не погасла последняя искра жизни, и, только почувствовав внезапное головокружение, откинулась на спину. Небо у нее над головой как будто обесцветилось. Теряя последние силы, Мэри Бет поняла, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Она знала: внутри у нее что-то надломилось – трещина становилась все шире, ее уже ничем не залечить, и рана эта смертельная.

Но теперь это не имело никакого значения. Убаюканная шелестом деревьев, обступавших ее со всех сторон, точно на кладбище, где покоились ее родители, она впервые вкушала сладостные мгновения жизни, в которой больше не было места Уолтеру. Жизни чистой, нежной, почти ласковой.

Неподалеку послышались крики, но Мэри Бет не обратила на них внимания: она думала только о сыне, которого больше не  не увидит, – думала, где он сейчас, и надеялась всей душой, что он простит ее за то, что она снова его оставила. Но он был свободен. И жив. И достаточно силен, чтобы справляться с житейскими трудностями самостоятельно, – она это знала. Мэри Бет провожала взглядом самолетик, который парил в калифорнийском небе, рассекая небесную синеву тянувшимся следом за ним шлейфом пара, и не видела, как ее рука слегка коснулась руки мертвого Уолтера и как их кровь слилась воедино, будто завершая зловещее зрелище посреди мостовой.

Бенжамин

Он лежал на набитом мхом тоненьком матрасике, свернувшись калачиком, совершенно голый, прикованный наручниками к толстой канализационной трубе, крепившейся к стене; многочисленные ссадины, которыми были исполосованы его бедра и грудь, местами уже обрели фиолетовый оттенок. Он пока еще дышал, а услышав, как подходит Бенжамин, удивленно открыл глаза, как будто увидел первое живое существо за последние месяцы. Хотя лицо у него осунулось и почернело от грязи, Бенжамин сразу узнал его. Натана Фарга, который исчез два месяца назад, когда возвращался с футбольного матча. Объявления о его розыске были развешаны по всему департаменту , телевизионщики истоптали предполагаемое место происшествия вдоль и поперек, а расследование так и не сдвинулось с мертвой точки.

Натан Фарг был восьмым из числа подростков, пропавших без вести в Нантском округе за последнее лето, и вторым в лицее после Оливье Гранже, пятнадцатилетнего светловолосого паренька, которого родная мать не видела с той самой минуты, когда отправила в магазин за покупками, а было это пять месяцев назад. По ходу дознания полиция выдвинула версию о том, что это дело рук серийного убийцы, но без тела жертвы и доказательств похищения это было лишь предположением. Все предпочитали думать, что это череда побегов из дома. И не более того.

Бенжамин опустился перед Натаном на колени и сдернул повязку, закрывавшую его рот. Паренек закашлялся и не смог выговорить ни слова. Глядя на его невероятной худобы тело, можно было подумать, что оно переломится от любого резкого движения. Обескураженный и смущенный видом столь ущербной наготы, Бенжамин позволил себе только взять его руку в свои ладони и пожать ее – пусть знает, что он рядом с ним. Каморка была площадью от силы десять квадратных метров. Одна стена была большей частью утыкана фотографиями подростков, сделанными главным образом скрытно: в бассейне, на спортивных площадках или просто на улице. На комоде лежал маленький фотоаппарат. В глубине каморки стояло ведро – из него воняло так, что воротило. Они просидели так несколько долгих минут, пока рука Натана в его ладонях, обессилев, совсем не обмякла. Бенжамин окликнул его дрожащим голосом, но Натан никак не отреагировал – сидел с широко раскрытыми, пустыми глазами. Перепугавшись, Бенжамин кинулся делать массаж сердца и искусственное дыхание изо рта в рот, но было уже поздно. Он опустил голову, и Натану на лоб упало несколько слезинок – они скатились к краешкам его глаз, в которых отражался свет крохотной лампочки, висевшей под потолком; тех самых глаз, голубых, как незамутненная гладь бассейна, которые покорили его с первой же их встречи в коридорах лицея, – тех самых, которые сейчас были пусты и слепы. Бенжамин в ярости саданул кулаками по стене и, больше не в силах находиться в этой каморке, направился к двери, не смея взглянуть на лежавшее на матрасе безжизненное тело Натана; вслед за тем он прополз на коленях по узкому лазу, который вел к лестнице, закрепленной на внутренней стенке глубокой ямы – бывшего колодца. Поднявшись наверх, он закрыл крышкой люк, заставил его обратно ящиками и толкнул дверь хижины. Вдохнув полной грудью свежего воздуха, он опустился на колени прямо на сырой траве и принялся отряхивать майку и джинсы от пыли.

Издалека доносились крики ребятишек, резвившихся на лужайках. Бенжамин поднял глаза к небу, окрашенному в нежно-розоватый цвет, – оно вдруг показалось ему таким бескрайним, что у него закружилась голова. Тут у него за спиной послышался рокот машины, двигавшейся по садовой дорожке. Он обернулся, в то время как мать попросила его занести покупки в дом. К нему подбежала младшая сестренка Зое – она кинулась в объятия, едва не оттолкнув его к стенке хозяйственного сарая, принадлежавшего отчиму.

Бенжамин поцеловал ее в щеку, но Зое оттолкнула его, скорчив рожицу, как будто от его одежды и кожи под ней все еще пахло подвалом, и побежала к матери, которая шла по дорожке с покупками в обеих руках. Он достал из багажника оставшиеся пакеты и отнес в дом. Мать стояла в гостиной с телефоном в руке. Она распустила свои длинные золотисто- каштановые волосы. И выглядела так еще красивее. – Как прошел день – нормально? – спросила она, снимая обувь.

– Гм-м, ну да, я вернулся от Фабьена пораньше – он собирался с родителями в кино. Я вернулся пораньше, пошел за одной штуковиной в сарай Франка, который он в этот раз оставил открытым, и наткнулся там на заваленный ящиками лаз, который вел в подземную каморку, где держали в заперти Натана Фарга. Он умер у меня на руках, мама…

– Раз уж ты здесь, может, поможешь разобрать покупки? А то мне еще надо сделать кучу важных звонков.

– Хорошо, как скажешь. Взять бы ее за руку, отвести в другой конец сада и показать эту невыносимую картину – может, тогда удастся понять по ее глазам и жестам, знала ли она раньше про все это. Мать отодвинула раздвижную дверь, ведущую в сад, – ступая босыми ногами по траве, направилась к сакуре и прислонилась к ней. Бенжамин не сводил с матери глаз, стараясь услышать обрывки ее разговора через оконное стекло, и видел, как вокруг нее кружило облачко крохотных розовых лепестков, сыпавшихся и ей на волосы. О чем таком она могла говорить, если отошла так далеко? О парне, сидящем взаперти у нее в сарае; о своих подозрениях – вдруг ее собственный сын что-то откопал…

Он разобрал покупки, поднялся к себе в комнату и улегся на кровать. Мать не могла знать – это невозможно. Он вспомнил, как через несколько дней после исчезновения Натана она обнимала Катрин Фарг, пока водолазы обшаривали дно ближайшего озера; как с присущим ей тактом старалась сделать все, чтобы убитая горем мать не глядела в сторону берега… а потом она заметила на лужайке его, Бенжамина, – он смотрел на нее с таким видом, будто догадывался по ее глазам, что она, к своему стыду, думает на самом деле: слава богу, что это не он.

Как бы то ни было, надо, чтобы Тьерри и Катрин Фарг знали, что сталось с Натаном. Никого из пропавших без вести так и не нашли. Теперь же, когда он мертв, отчим постарается во что бы то ни стало избавиться от его тела. Как и от всех других? Неужели он их всех держал в этом подвале? Неужели он их всех убил? Лучше всего было позвонить в полицию. Пусть приедут и схватят Франка, а потом, несмотря на скандал, все снова, рано или поздно, заживут привычной семейной жизнью. Но другие, все другие, те, у кого есть совесть и кто безусловно верит в неоспоримость фактов, вряд ли позволят им жить спокойно.

Бенжамин представил себе мать, стоящую перед полицейскими, которые переворачивают весь дом вверх дном, а потом увозят ее в наручниках на глазах у соседей. Сумеет ли она доказать, что не причастна к этому ужасу? А что, если отчим по каким-то причинам скажет, что она его соучастница? Чтобы утянуть ее за собой и погубить раз и навсегда – не пропадать же одному за решеткой! Только спешить было нельзя – надо успеть придумать, как лучше оградить родню. Отчим должен вернуться с работы где-то через час, нужно, не дрогнув, выдержать его взгляд, пока он будет есть за столом, и насмешливые словечки: ведь он всегда смеется над его манерой одеваться, вялостью, полным отсутствием честолюбия – словом, над тем, что пасынок его не такой, как он.

Но что он скажет, когда все увидят его настоящее лицо? Бенжамин слишком хорошо его знал и был уверен – он способен на все. Бенжамин вспомнил сон, который ему приснился через несколько дней после исчезновения Натана: он шел по коридорам лицея с приятным чувством, будто ступает по теплой перине, в то время как через высокие окна струился всепоглощающий, мягкий, как пух, свет. Другие лицеисты стояли, потупив взор, а голоса их отдавались эхом так, будто они доносились со дна пустого бассейна. Зайдя в аудиторию, Бенжамин увидел Натана – он стоял, прислонясь к стене, и улыбался ему, как будто ожидал его. Бенжамин подошел к нему с чувством некоторого волнения, и Натан шепнул на ухо, назвав место и время, а потом скрылся в коридоре, оставив за собой шлейф яркого света, от которого так и слепило глаза. Натан Фарг – голубые глаза, которые ввергали в трепет всех соседских девчонок; губы, которые он сам целовал столько раз, когда они обнимались; и все это время он был рядом, в каких-нибудь двух десятках метров от его дома… Если бы только он нашел парня чуть раньше! А Оливье? А все остальные?..

Бенжамин повернулся на бок и посмотрел на маленькую картину, висевшую на стене прямо перед ним. Мать купила ее в небольшой галерее на юге Англии, куда они отправились вместе с нею на каникулах, и было это незадолго перед тем, как она встретилась с Франком. На ней были изображены мужчина и женщина, стоящие в обнимку на вершине скалы, при том что их фигуры как бы терялись в головокружительной выси. Бенжамин просто обожал эту картину, тем более что ее пастельные тона как будто менялись в зависимости от того, под каким углом, находясь в комнате, на нее смотреть. Когда они переехали в этот дом, Франк не разрешил матери повесить ее в гостиной, и тогда Бенжамин попросил взять ее к себе в комнату.

С тех пор, всякий раз любуясь ею, он вспоминал те волшебные дни, которые они провели вместе в той, прежней жизни, когда мать, казалось, была счастлива, когда сердце ее ничто не отягощало, а походка у нее была мягкой, почти воздушной, – в той самой жизни, которая теперь осталась позади. Когда отчим вернулся с работы, Бенжамин все так и лежал на кровати, с потушенным светом. Чуть погодя мать позвала его обедать. После третьего оклика он наконец спустился в гостиную, чувствуя, как у него сводит живот, и сел за стол с торца – аккурат напротив непривычно краснорожего Франка, который поздоровался с ним, кивнув головой. – Вид у тебя какой-то бледный, – сказал он, положив салфетку себе на колени.

– Небось оттого, что бездельничаешь целыми днями, а?

Бенжамин опустил глаза. Мать, подойдя к Франку сзади, ткнула его кулаком в спину, а потом положила ему в тарелку полный черпак картофельного пюре.

– А что, Марион? Не моя же вина, что твой сын чисто овощ! Мать ничего не ответила, как и Бенжамин. Подобного рода замечания звучали так часто, что он даже не обращал на них внимания.  Обслужив их, мать подсела к Зое, и они принялись за еду.

– Бенжамин, убери-ка локти со стола, – проговорил Франк, сплевывая ошметки пюре на клеенчатую скатерть. Вот гад – никогда не упустит случая подколоть! Бенжамин так и не прикоснулся к своей тарелке – сидел и не сводил глаз с человека, позволившего им переселиться в этот большой дом в жилом пригороде Нанта. Он мнил себя неприкасаемым, считал, что на все имеет право и может удовлетворять свои гнусные прихоти в подземном логовище. Сколько раз мать твердила, что не знает, где бы они сейчас были, если бы не опека Франка? Ведь, когда она потеряла место продавщицы в магазине готового платья, никакой другой работы с тех пор найти так и не смогла. Что бы они сейчас делали без него? Быть может, в эту самую минуту Франк думал о Натане, сгорая от желания спуститься к нему и снова обладать им там, в подвальной сырости, в то время как сам он обнимал его лишь в своих помыслах. Бенжамина затошнило, когда в глубине души он почувствовал едва ощутимый укол ревности. Сколько же их было у него до Натана? Как ему удавалось похищать их без следа? И что сталось с их трупами?

– Что уставился? – спросил Франк, запихивая здоровенный кусок мяса себе в рот. Бенжамин промолчал, чувствуя, как у него вспыхнули щеки. Оставаться здесь было невозможно. Бенжамин задыхался: даже воздух, которым он дышал, казался ядовитым.

– Мам, можно выйти из-за стола? – спросил он, положив вилку на скатерть. Мать подошла и положила руку ему на лоб.

– Да, родной, у тебя небольшой жар, ступай к себе в комнату, а после обеда я к тебе зайду. Отчим усмехнулся, продолжая с остервенением резать мясо. Бенжамин подмигнул Зое и вышел из-за стола. Вернувшись к себе в комнату, он запер дверь и, не включая свет, снова улегся на кровать, замерев недвижно в темноте, словно затаившийся снайпер собирался выпустить пулю ему в голову, если бы он рискнул шелохнуться. Через полчаса к нему заглянула встревоженная мать.

– Вижу, тебя что-то гложет, – сказала она, присаживаясь на краешек постели.

– Я же знаю тебя как облупленного, Бенжамин. Скажи, что с тобой не так… Может, что-то личное? Страдаешь по какой-нибудь девчонке?.. Как видно, ты совсем меня не знаешь, мамочка… Знаешь, в твоем возрасте такое случается, так что можешь не таиться от меня. А то в этой чертовой дыре вообще никто ни о чем не говорит… – Мне просто захотелось спать – вот просплю ночь как убитый, и все образуется, не переживай. Мать вздохнула и как будто призадумалась, словно собиралась открыть ему тайну, которую довольно долго хранила при себе, но все никак не могла подобрать слова. А он меж тем терзался, думая, стоит ли признаваться ей в том, что обнаружил, стоит ли говорить, что теперь этот ужас разделил их навсегда. Мать была такая слабая, и ему всегда казалось, что ее может сломить малейшая неприятность. – Ладно, тогда я ухожу, а ты отдыхай. И если что понадобится, сразу же зови меня, договорились?

– Договорились.  Она поцеловала его в щеку, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. – Я люблю тебя, мамочка, – тихонько проговорил Бенжамин, когда был почти уверен, что она его не услышит. Под окнами взвизгнул шинами автомобиль. Бенжамин все думал о том, что пришлось пережить Натану за последние недели, – об ужасе, парализующем разум и постепенно поглощающем тело и душу, когда надежда на избавление тает с каждым днем. Если бы он только догадался позвать на помощь, когда нашел его в подвале, его, может, удалось бы спасти. Но если бы он пошел за помощью, Натан умер бы в одиночестве. Когда Натан увидел рядом с собой Бенжамина, его взгляд говорил, что он, Бенжамин, был для него самым главным человеком на земле. Мальчик долго лежал в темноте, глядя в потолок и чувствуя, как его мало-помалу сковывает усталость, и он не сопротивлялся ей, потому что хотел хоть немного забыться в ее власти. Не успел он заснуть, как вокруг выросли грязные стены с сочащейся между кирпичами черной водой, а запястья застонали от кусачих оков. Страх, злость, ненависть. И тут эти шаги в туннеле, быстрые-быстрые, – поступь дикого зверя, рвущегося к добыче. Между его обнаженным телом и зверем никакой преграды. Страх… теперь только сводящий с ума страх. Крик, который он даже не мог из себя выдавить. И голоса там, наверху, которые забыли о его существовании.

И вдруг – лицо в приоткрытой двери… Услышав во дворе голос Франка, он внезапно открыл глаза, кинулся к окну и увидел, как тот топтался на лужайке, разговаривая по телефону. Наверное, собрался прошвырнуться с дружками по барам – значит, вернется как обычно, за полночь. Франк выключил телефон и двинулся к сарайчику, но в паре метров от двери остановился. Огляделся кругом, словно догадываясь, что за ним подсматривают, и направился к своей машине, припаркованной у тротуара. Если бы он вошел в сарай, Бенжамин собрался бы с духом – и точно запер бы его в том колодце. И бросил бы там подыхать – пусть его прах смешается с прахом Натана Фарга. Когда Франк вернется и обнаружит труп, он, конечно же, избавится от него, как от остальных.

Но Натана нужно похоронить на кладбище, чтобы родня могла его оплакать. И чтобы на надгробии вырезали его имя. Другого выхода нет – он должен вытащить его оттуда. Пусть это будет его последний жест любви к нему. Бенжамин убедился, что свет в спальне матери погашен. Прокравшись в хозяйственный сарай, он надел перчатки и открыл люк. Времени у него было не много – надо было достать труп так, чтобы никто не видел. Он вернулся в дом за толстой веревкой, хранившейся в подвале, потом бросил ее в колодец, а сам спустился по лесенке. Добравшись до подземной каморки, он схватил тело Натана за руки, встал на колени и, борясь с тошнотой, протащил его через лаз, потом перевязал ему ноги веревкой и полез вверх по лесенке, обвязав другой конец веревки вокруг своего запястья.

Он подогнал машину матери поближе к сараю, привязал веревку к фаркопу[46] . И тронулся к дороге, стараясь не думать о том, что сталось с телом Натана после того, как при подъеме оно невольно билось о каменные стенки колодца. Покончив с этим делом, он засунул тело в большой спальный мешок и загрузил в багажник машины. Минут через двадцать Бенжамин подъехал к дому Фаргов. Свет горел только в одной комнате на втором этаже. На деревьях вдоль улицы и на парадной двери дома висели портреты Натана. Они все еще ждали его. А как же иначе? И все же Бенжамин не мог бросить его здесь, хотя еще меньше он мог представить себе, как завтра утром его родители выйдут за почтой и обнаружат на лужайке труп сына. Он покатил дальше, выехал из города и свернул на узкую грунтовку, тянувшуюся вдоль пшеничного поля, потом остановился и заглушил двигатель. Завтра же утром, рано-рано, те, кто будут проходить мимо, найдут его, власти позвонят родителям, чтобы они приехали в морг на опознание.

И делу конец, как, впрочем, и всякой надежде. Бенжамин вытащил тело Натана из багажника и поволок его к меже на поле. Из мешка показалась часть лица. Бенжамин расстегнул молнию пошире, приложился губами к губам Натана, и они показались ему еще теплыми и мягкими. Главное – поцелуй. Их первый и последний поцелуй. Потом, приходя на его утопающую в цветах могилу, он будет доволен тем, что поступил правильно. Все узнают, что случилось с Натаном; следствие возобновится, и, возможно, полиция даже выйдет на след отчима.

Ему с матерью придется смотреть в глаза соседям, а Зое – жить с тяжкой мыслью, что она дочь психопата. Но это не имело никакого значения.

Сейчас он думал о Натане, и только. Бенжамин просидел рядом с ним не одну минуту, не в силах бросить его здесь, среди этой неоглядной, полной самых разных звуков мрачной шири, казавшейся такой же жуткой, как и его подземная темница. Но рисковать было нельзя. Он больше ничего не мог сделать для него. Как потерянный добрел он до машины, ни разу не оглянувшись назад, – и уехал прочь. Заехав обратно в сад и не желая пока возвращаться в дом, он сел рядом с хозяйственным сараем, который впопыхах оставил открытым. Отчим еще не вернулся, так что у него было время пойти разбудить мать с сестренкой, заставить их без лишних вопросов уехать вместе с ним куда-нибудь подальше и, как только они будут в полной безопасности, все ей рассказать. Вот только поверит ли она: ведь тела-то теперь нет на прежнем месте? И как открыться в таком деле? Она тут же позвонит Франку и потребует объяснений. И уж он-то, как обычно, заставит ее вернуться. Но ей все равно придется все выслушать – на сей раз не могло быть и речи о том, чтобы и дальше жить с этим чудовищем. А если она не захочет, что ж, тогда придется уехать одному. Другого выхода нет. Погруженный в свои мысли, Бенжамин услышал шум машины и увидел в конце улицы «Мерседес» Франка. Он возвращался гораздо раньше обычного. Ждать больше не было времени. Франк приехал проведать Натана.

Сердце у Бенжамина вдруг сильно заколотилось. Но, невзирая ни на что, он заставил себя притаиться. Бежать поздно. Франк оставил машину на подъездной дорожке и, пошатываясь, зашагал по лужайке. Заметив сперва Бенжамина, он остановился как вкопанный, потому что следом за тем увидел распахнутую дверь сарая и ящики, отодвинутые от люка. Лицо его исказилось. Он бросил на Бенжамина недобрый взгляд и двинулся прямо к дому. А Бенжамин, потрясенный только что увиденным, так и остался сидеть на лужайке, уставившись на наружную застекленную дверь гостиной. Что же теперь делать? Вернуться в дом, где находится отчим, невозможно, по крайней мере сейчас, когда он все про него узнал. Бенжамин вдруг испугался: что, если из-за него отчим совершит непоправимое – схватится за винтовку и будет угрожать матери и сестренке. В гостиной у мадам Модюи, учительницы на пенсии, жившей в доме через улицу, горел свет. Бенжамин, когда был помладше, после школы частенько захаживал к ней в гости полакомиться пирожками. Можно ей все рассказать, позвонить от нее матери и позвать ее с Зое к ней домой…

И только оглянувшись на дом, он заметил, что Франк следит за ним через застекленную дверь гостиной. Не успел он дернуться, как отчим открыл ее и направился прямиком к нему. Бенжамин встал и, не сводя с него глаз, стал пятиться, пока не оказался в круге яркого света уличного фонаря.

– Надо поговорить, – сказал Франк. – Это совсем не то, что ты думаешь, дай объяснить…

– Не подходи, – бросил Бенжамин, шаря глазами в поисках хоть чего-нибудь, чем можно было бы защититься.

– Я знаю, что ты сделал, знаю все-все! Натан мертв! Он умер из-за тебя! Ты чертов психопат! Франк широко раскрыл глаза. И Бенжамин сразу понял почему: ведь тот не знал, что Натан умер.

– Я этого не хотел! Черт, я не хотел, чтобы он окочурился! Он обхватил лицо руками и опустился на бордюр.

– Я познакомился с Натаном по Интернету в начале весны, – дрожащим голосом признался он. – Мы договорились встретиться в баре – пропустить по стаканчику, а потом пошли в гостиницу. Потом мы встречались еще раза два или три. Раньше я никогда не делал ничего такого, клянусь…

Я представился ему под другим именем, но однажды он позвонил мне и сказал, что снял нас на видео и, если я не подкину ему деньжат, он передаст все твоей матери. Я не мог позволить ему такое, ведь я люблю твою мать больше всего на свете, а он хотел испортить нам жизнь. И я обещал дать ему все, что он хочет. Этот говнюшонок заглотил наживку и сразу примчался сюда, а после вдруг смекнул, что я его обманул, и все пошло не так. Он будто с цепи сорвался. Мы сцепились с ним в гостиной, я схватил с каминной полки одну из бронзовых статуэток и вырубил его. А потом не мог сообразить, что делать дальше, – испугался… ну и, в конце концов, затащил его в подвал, который обнаружил чисто случайно, когда только переехал сюда. Я хотел его малость постращать, чтоб он сказал, где спрятал то видео. Да не тут-то было: сопляк заартачился, стал смеяться надо мной – тогда я всыпал ему и…

Франк смолк и утер рукой глаза. Потрясенный услышанным, Бенжамин не знал, что сказать: он поверить не мог, что Натан был способен на такое. Его семья считалась одной из самых богатых в округе, а сам он был без ума от своей подружки; то, что рассказал Франк, казалось совершенно немыслимым и походило на сценарий плохого телефильма, однако ж, как бы там ни было, он впервые говорил с ним как с мужчиной, признавшись в таких вещах, о каких, пожалуй, ни перед кем другим даже не посмел бы заикнуться.  Но ведь он его мучил, насиловал и снимал все это на видео. Он целых два месяца держал его взаперти в десятиметровой темнице под землей.

– Я не хотел, чтоб так вышло, клянусь, – продолжал Франк.

– Если надо, я сам пойду в полицию, только дай немного времени. Ты же не рассказал матери, так?

– Нет, – ответил Бенжамин, присаживаясь рядышком на бордюр. – Да и как, по-твоему, я мог ей рассказать о таких вещах?

– И в полицию ты не заявлял?

– Не заявлял. – Хорошо. Я сам все сделаю. Потому что прекрасно понимаю: у меня нет выхода. Легкий ветерок приятно холодил кожу. И тут Бенжамин заметил, как к ним приближается белый грузовичок с потушенными фарами. Что-то тут не так – не успел Бенжамин это сообразить, как Франк резко схватил его за руку и с размаху саданул по лицу. Бенжамин рухнул на траву – звезды в небе закружились у него перед глазами, точно пришпиленные к вертящемуся черному диску. Из грузовичка вышли двое мужчин – они направились прямиком к Франку. Одного Бенжамин узнал: это был Эрван, пьянчужка, работавший на автобазе тут, неподалеку. – Ты точно знаешь, что он никому не проболтался? – спросил он Франка.

– Да, я вернулся вовремя. Надо было избавиться от парня пораньше – это моя вина.

– Да уж, не без того – видать, ты не подумал, в каком дерьме мы могли оказаться из-за него! Займись-ка им этой же ночью – отвези туда же. Виктор потом подъедет. Бенжамин, еще не оправившийся от удара, хотел было встать и кинуться бегом к дому, но Франк с Эрваном ему не дали – они залепили ему рот скотчем и швырнули в кузов грузовичка. Эрван, забравшись туда следом, связал его по рукам, а третий их напарник сел за руль. Франк все время держался в сторонке. Бенжамин закричал – Эрван шарахнул его по лицу, и он ударился головой о железную стенку кузова. – Скажи хотя бы, куда ты собираешься его везти? – с притворно озабоченным видом спросил Франк. – Не скажу, тебе лучше не знать, да ты не волнуйся, хлопот он нам больше не доставит, – рассмеявшись, ответил Эрван. Франк на прощание кивнул – водитель захлопнул дверцу изнутри. И грузовичок тронулся с места. Последнее, что видел Бенжамин, как Франк спокойным шагом направился к дому.

– Тебе повезло, ты в моем вкусе – то, что надо, – проговорил Эрван, потрепав его за щеки.

– Иначе тебе уже давно была бы крышка, можешь мне поверить…

Бенжамин начал брыкаться – Эрван схватил его за шею и поцеловал прямо в губы, чтобы заглушить готовый сорваться с них крик.

– Теперь ты мой, – сказал он, смачивая хлороформом большой кусок тряпки. Скоро мы здорово с тобой позабавимся, ты даже не представляешь…

Он приложил тряпку ему к лицу – Бенжамин стал терять сознание, силясь представить себе лицо матери, чтобы оно, точно путеводный светоч, вело его сквозь мрак. Он очнулся в каморке, похожей на погребок с довольно низкими стенами, обложенными кирпичами. На нем были только трусы, а сам он был прикован за запястья и лодыжки к  стойкам старенькой железной кровати. Он снова попытался высвободиться, но оковы оказались слишки крепкими. В другом конце каморки висело привязанное к балке безжизненное тело Оливье Гранже. Изуродованное похлеще, чем тело Натана. Вот он, пропавший пять месяцев назад. – Гляди-ка, проснулся, – сказал Эрван, входя в каморку.

– Ты проспал десять часов с лишком – знать, рука у меня оказалась тяжеловата. Тем не менее спешу тебя обрадовать: тело твоего дружка Натана нашли нынче утром, в самую рань. Не сомневаюсь, это твоих рук дело… что ж, браво, ты это ловко придумал – такая новость взорвет общественность, как бомба, пусть и небольшая. Но видишь ли, какая штука: к нашему счастью, мне только что отзвонился Бертран – сказал, что Франк, как только мы уехали, пустил себе пулю в лоб.

Рано или поздно полиция все равно вышла бы на него, и он это знал. В конечном счете, все, что ни делается, к лучшему. Виновник у легавых есть – глубже копать они не станут. А тебе придется жить с чувством вины за его смерть, во всяком случае, то время, что у тебя еще остается, – не думаю, что ты будешь такой же живучий, как твой предшественник…

Эрван, насвистывая, разделся. – Сейчас твоя несчастная мамаша, должно быть, совсем потеряла голову, – продолжал он. – Дорогой муженек вдруг оказывается убийцей-извращенцем и кончает с собой, а тут еще родной сынок куда-то пропадает…

Тебе надо было бы пораскинуть умишком, прежде чем очертя голову нырять в это дерьмо, – по крайней мере, избавил бы ее от всего этого ужаса, а то проснулась, и тут на тебе – труп Франка. Да и потом, все эти мерзости, которые ей придется про него узнать! Мне ее уже жалко, черт подери! Кто теперь ее утешит, как думаешь? Мне вот стало чего-то одиноко после того, как моя женушка меня бросила, так, может, как-нибудь ей позвонить, а вдруг? Вне себя от ярости, Бенжамин бросился на него – но, дернувшись в наручниках, только изодрал себе запястья. Франк, вывозив все штаны в земле, к своему ужасу, обнаружил, что в темнице пусто. Вся жизнь псу под хвост. Смекнув, что ему крышка, он тут же в бессильной злобе засунул дуло винтовки себе в рот. А мать?..

Что сейчас делает? О чем думает? У Бенжамина на глазах выступили слезы, когда он представил себе, каково ей теперь там одной, после того как на нее вдруг обрушился весь этот кошмар, от которого уже не избавиться. Он сидит здесь взаперти и ничем не может ей помочь. Но ведь это не его вина. Вернулся Эрван – он бросил свои трусы на стул, обнажив в свете лампы свое голое тело, сальное и обрюзглое, и тут же навалился на него, прижимаясь к нему так плотно, что между ними не осталось ни капли воздушного пространства. Бенжамин не сводил глаз с обезображенного лица Оливье. Ему казалось, что тот глядит на него, хотя он понимал – этого не может быть. Оливье, в конце концов, удалось сбежать из этого подвала, причем единственно возможным способом. – Франк потерял бдительность, – ухмыляясь, проговорил Эрван. – Вот и поплатился, зато я обещаю – когда натешусь с тобой вдосталь, тебя никто не найдет.

Бенжамин закрыл глаза, чтобы не видеть, что Эрван вытворяет с его телом. Под его натиском, причинявшим боль, которая казалась совершенно невыносимой, он закричал так, что едва не надорвал себе горло.  Трупа Оливье уже не было – в пустоте висели только цепи. Бенжамин изо всех сил старался не думать о том, что скоро и он сам исчезнет, когда тело его превратится в сплошное месиво или когда Эрван натешится им сполна. Натан теперь был со своими родителями. Бенжамин представил себе похороны: его родня, большинство товарищей по лицею – все пришли отдать последний долг на могилу, усыпанную цветами. А его там не будет. Заметит ли кто-нибудь, что его нет? Вспомнит ли кто о нем? Будет ли кого-то волновать и его участь?

Эрван приходил к нему почти каждый день – приносил поесть, но только хлеб, йогурты и сыр. Иногда он оставался с ним и наблюдал, но не трогал – сидел за столом и что-то писал или слушал радио, довольствуясь одной только мыслью, что он принадлежит ему всецело. Бенжамин уже перестал умолять, чтобы он его отпустил. Когда он сидит тихо, Эрван избивает его меньше. Иногда парню казалось, что Эрван его обманул, – Франк жив и сидит в тюрьме, а мать пребывает в добром здравии и только волнуется по поводу его исчезновения. Но в таком случае что ей мог рассказать Франк? Этот гад уж наверняка придумал кучу всяких причин, чтобы объяснить его исчезновение. И каждая служила ей утешением. В общей сложности их оказалось восемь человек – лица некоторых были ему знакомы, вот только имен он не помнил. Они хаживали сюда, как в частный клуб, болтали про жизнь в соседней комнатенке, пили пиво и смеялись. А после приступали к тому, ради чего спускались в эту подземную темницу: насиловали и истязали подростка, привязанного к балке. Бенжамин силился не закрывать глаза, чтобы запомнить их лица и тела до мельчайших подробностей на тот случай, если ему все же удастся сбежать отсюда и заявить в полицию. Порой он смирялся с мыслью, что ему уже никогда не выйти живым из этого погреба, что проведенные здесь жуткие часы будут последними в его жизни и что за это время он постепенно забудет все хорошее, что было с ним прежде. А потом он присоединится к остальным – тем, кто прошел тот же путь до него, своим товарищам по несчастью, которые, все как один, ушли из этого мира гораздо раньше и теперь, должно быть, ждут его по ту сторону жизни. И там он, конечно же, встретится с Натаном.

Как-то вечером, подслушав разговор Эрвана и кого-то с женоподобным голосом, он понял, что еще троих подростков: девочку и двух мальчиков – держат где-то взаперти. Правда, один из них недавно умер, и они отвезли его в какое-то место, где обычно прятали трупы. Туда, где теперь истлевает тело Оливье. Туда, где, несмотря ни на что и только благодаря его стараниям, не оказалось тело Натана. На некоторых скотобойнях в округе, кажется, имелись ямы, заполненные кислотой, и живодеры сваливали туда скелеты забитой скотины, после того как лучшие части туш отправлялись в мясные лавки. Может, они избавлялись так и от тел своих жертв? Возможно, они бросали их в такую яму живьем, а потом стояли кружком над этой прорвой и с наслаждением слушали крики жертв и шипение, с каким растворялась их плоть. Неужто и ему суждено сгинуть в этой кислотной прорве?..

Бенжамин только сейчас понял, что ужасу нет предела.  Франк стоял, нависая над кроватью, половина его лица была разворочена и заляпана засохшей кровью. Он глядел на него единственным оставшимся глазом. Бенжамин резко вскочил и закричал. Однажды ночью, ворочаясь во сне, Бенжамин почувствовал, как его сознание высвобождается из четырех стен темницы и попадает в пространство, озаренное сверкающими огнями и простирающееся до бесконечности. Вокруг, куда ни глянь, парили сотни продолговатых фигур, заполненных движущимися картинками, и некоторые из них были такими живыми, что к ним было страшно прикоснуться, – вдруг обожжешься. Картинки эти – он понимал это, сам того не сознавая, – были снами – снами тысяч подростков, спящих где-то поблизости. И тут он разглядел их фигуры, растянувшиеся на кроватях, и расслышал их вздохи и шуршание тел под одеялами. Почувствовав внезапное головокружение, он собрался с духом и, проникнув в их сознание, заговорил с ними, предупреждая о близкой опасности и одной лишь силой мысли показывая им лица своих похитителей, чтобы они все хорошенько их запомнили и смогли узнать, если вдруг окажутся рядом с ними.

Когда Бенжамин проснулся, он залился слезами – и проплакал до самого утра. Он прикасался к ним ко всем, обнимал их, защищал. И уговаривал себя, что это никакой не плод его воспаленного воображения. На другой день Эрван сообщил ему, что его мать увезли в больницу – попытка самоубийства и что Зое перевели в специальный центр, а потом ее отдадут в приемную семью. И все из-за него.

Бенжамин отказывался в это верить. Эрван рассказал ему все это только для того, чтобы лишить всякой надежды. Когда Эрван ушел, он снова представил себе, как мать лежит в гамаке и почитывает какой-нибудь слащавый роман, а сестренка сидит на траве и играет в куклы. Обе безмятежно купаются в солнечных лучах и ждут его домой. Потому что знают: однажды он вернется. Иногда, чтобы укрепиться духом, он думал о том, какой была бы его жизнь, если бы ему удалось сбежать.

С аттестатом в кармане он непременно поступит на первый курс филологического факультета Сорбонны. Став студентом и перебравшись в Париж, он поймает удачу за хвост.

Закончив университет, он будет работать журналистом в какой- нибудь небольшой газете, пишущей о культуре, а уже через несколько лет станет публиковать литературные критические статьи в разных крупных журналах. В двадцать шесть лет напишет свой первый роман, научно-фантастический, – он будет пользоваться определенным успехом, и его переведут н пятнадцать языков. Через год он встретит Лорана, архитектора, на выходе из киношки в Латинском квартале[47] где будут показывать фильм про Расти Джеймса[48] .

Они на пару купят себе квартиру рядом с каналом Сен-Мартен, а потом дом в Бретани и будут ездить туда каждое лето. Зое, сестренка, станет актрисой и будет частенько навещать его вместе с очередным своим приятелем. В его фантазиях всегда находилось место и для Натана: он представлял себе, как каждый год, втайне от посторонних глаз, будет приходить к нему на могилу. За второй роман, действие которого развернется в Японии до хиросимской трагедии[49] , он получит множество премий и отправится в кругосветное путешествие представлять его в разных странах мира. И каждое утро он будет просыпаться с мыслью, что жизнь, о которой он мечтал, вполне удалась. Он наблюдал за паучком, взбиравшимся по паутине, когда к нему вошел какой-то здоровяк в черной монашеской рясе с капюшоном и установил на полке видеокамеру. Он направил ее прямо на него и включил. Пока здоровяк его избивал, Бенжамин, привязанный стоймя к балке, смело глядел в объектив камеры, чтобы его полный неистовой злобы взгляд въелся в глаза извращенцев, которые потом будут смотреть эту сцену по видео.

Вслед за тем здоровяк принялся стегать его ремнем по спине – до крови. А потом швырнул его наземь и начал нещадно избивать ногами. Прежде чем исполосовать ему грудь ножом. Вскоре его запах и некоторые манеры поведения показались ему до боли знакомыми. Но ведь Эрван сказал, что он умер. Всадил пулю из ружья себе в башку. И кровища его вместе с ошметками мозгов размазалась по стенам сарая. Когда здоровяк наконец открыл рот, Бенжамин решительно не признал этот замогильный голос.

Скоро он и вовсе перестал чувствовать боль; он истекал кровью, но уже воспринимал ее просто как слюну, вытекающую изо рта; его последние мысли, точно светлячки в кромешной ночи, одна за другой растворялись в бездонной пустоте, какая образовалась у него в голове. Однажды утром Бенжамин с изумлением увидел, что он стоит прямо над ним. Натан Фарг.

И выглядел он красивее, чем в его воспоминаниях: глаза, синие-синие, точно сапфиры, глядели на него, и только на него. Он пришел за ним. Натан обнял его и сорвал наручники, которые сковывали запястья. Теплое, нежное прикосновение Натана к его израненному телу действовало как бальзам; губы Натана, прильнувшие к его губам, заставили его забыть все, что он пережил в этой смрадной темнице.

И он повел его навстречу свету, заполнявшему темницу, – повел туда, где, как догадывался Бенжамин, до них уже никому не добраться.

Где-то спустя неделю Антуан Дусе, улучив минуту, когда его отец завис перед телевизором, тихонько вышел из дома, собираясь спокойно выкурить косячок, первый за весь день. Было почти девять вечера, и погода на дворе стояла прекрасная. Антуан выбрался на садовую дорожку и махнул рукой соседке, мадам Модюи, которая решила полить свои насаждения под покровом сумерек. Шагая по тротуару, он мельком глянул на дом Леруа на той стороне улицы, с закрытыми ставнями, со стенами, испещренными надписями одна непристойнее другой и рисунками не лучше. Там никто не жил уже много недель, и нужно было время, чтобы местные обитатели вернулись к прежней жизни после пережитого всеми кошмара.

Луиза, его мать, была особенно удручена всеми теми разоблачениями, которые последовали за самоубийством Франка Леруа. Луиза и Марион Леруа были давними добрыми подругами, и, оправившись после потрясения, Луиза изо всех сил старалась помочь Марион, поддержать ее в столь тяжком испытании, в то время как все остальные знакомые и друзья постепенно прервали с ней всякие отношения. Антуану до сих пор не верилось, что Натана Фарга держали взаперти в подполе сарая, который был виден из окна его комнаты и который теперь заколотили полицейские, – Натана и всех остальных; что Франк Леруа был способен на такое, о чем никто и не догадывался. Ад в паре десятков метров – это же совсем рядом. К счастью, последнее время хоть газетчиков поубавилось – только, пожалуй, самые дотошные нет-нет да и выныривали откуда ни возьмись со своими фотоаппаратами, стараясь добыть пару-тройку душещипательных кадров, прежде чем убраться восвояси. То, что пришлось пережить Натану и остальным жертвам, невольно врезалось ему в голову – и напоминало о себе со все возрастающей силой в виде кошмаров, когда он оставался один или ложился спать. Хотя с Натаном он общался всего лишь раза два или три – в лицее, Антуан, однако же, пришел к нему на могилу через несколько дней после похорон. Следователи все еще недоумевали, почему удалось обнаружить только его тело в чистом поле, в нескольких километрах за городом. Это так и осталось тайной наряду с тем, что могло статься с другими жертвами и что случилось с Бенжамином Леруа той злополучной ночью… Антуан шел по бульвару Эрнеста Ренана и, пройдя еще сотню метров, повернул направо – на обсаженную деревьями улочку, что вела прямиком к стадиону, куда он частенько приходил после уроков со своими школьными товарищами покурить и поиграть в футбол.

Кругом не было ни души, не считая белого грузовичка, проехавшего мимо и свернувшего на первую улицу слева. Антуан вдохнул приятный запах дыма витавшего над каминными дымоходами и сочившегося сквоз листву деревьев, и, пройдя чуть дальше, уселся, посвистывая, на деревянную скамеечку возле крытой автобусной остановки. Убедившись, что рядом никого нет, он разок- другой затянулся косячком, поглядывая на густо темнеющее небо, прислушиваясь к щебетанию незримых птиц и наслаждаясь умиротворяющей предночной обстановкой.

Он поудобнее устроился на скамейке и подумал о Люсиль, своей подружке. Они были вместе только три недели – и с каждым днем эта девушка нравилась ему все больше. Ему не терпелось снова прикоснуться своим обнаженным телом к ее обнаженному телу. Вдалеке послышался крик. Антуан заметил фигуру, бежавшую по полю, которое простиралось за деревьями, и вдруг исчезнувшую за каменным домиком. Антуан не собирался засиживаться. Его матери, которая, наверное, уже вернулась от своей подруги Сони, не нравилось, когда он подолгу шатался один по улицам, и ему не хотелось волновать ее без толку. Он добил косячок и уже собрался уходить и тут снова увидел, как мимо проехал белый грузовичок, который остановился в десятке метров от него.

Антуан предусмотрительно выбросил чинарик в траву. Из грузовичка вышел плотный мужчина в комбинезоне механика. Он огляделся по сторонам и, вскинув руку, направился к Антуану, как будто хотел его о чем-то спросить. Отчетливо разглядев его лицо, Антуан напрягся, а мужчина, удивленный его поведением, прикинулся, будто ищет что-то в кармане куртки. Антуан вскочил со скамейки и рванул в противоположную сторону, думая, что сердце того и гляди выскочит у него из груди.

Остановился он лишь метров через пятьдесят у стены, разрисованной граффити, и только тогда осмелился обернуться. Мужчина в комбинезоне неподвижно стоял все там же, посреди дороги, и смотрел ему вслед, потом он сплюнул на землю и вернулся к грузовичку. Антуан, чувствуя, как холодный пот струится у него по вискам, выждал, когда тот скрылся за поворотом, и, держа ухо востро, двинулся прочь. По натуре своей он был реалистом, и ему понадобилось какое-то время, чтобы осознать то, что произошло: его будто током ударило, когда он разглядел эту жирную рожу, одну из тех – и в этом у него не было никаких  сомнений – которая привиделась ему во сне пару недель назад и которая с тех пор преследовала его неотступно; а снилось ему, как Бенжамин Леруа предостерегал его от злодеев, похитивших его и рыскавших ночами по тихим улочкам города. Он предчувствовал то, чего ему удалось избежать, хотя объяснить себе ничего не мог.

Не желая больше болтаться в одиночестве на этой пустынной улице, он ускорил шаг и направился прямиком домой, а когда уже был почти у дома, увидел мать – она как раз вышла из машины, хлопнув дверцей, с пакетами, полными покупок. Со слезами на глазах он  бросился к ней, плюнув на то, что от него, должно быть, все еще попахивало «травкой», и обнял ее, как когда-то давным-давно, еще в детстве. Луиза, удивившись его поведению, опустила пакеты на траву. Не говоря ни слова, она крепко прижала его к себе и нежно поцеловала в щеку, развеяв все его страхи.

Скотт

Он объял руками облачко, одиноко висевшее в синем небе и походившее на череп.

И, сжав ладони, слегка хрустнул костяшками пальцев. Сидя на стуле с босыми ногами на подоконнике, Скотт Лэмб выпрямился, и стул под ним скрипнул. С улицы доносился бойкий смех Розы, хозяйки парикмахерской в подвальном помещении дома дородного чернокожего травести, который накануне отмечал свое пятидесятилетие в принадлежавшей ему студии на Даймонд-стрит, где всю ночь напролет гуляла добрая половина Кастро[50] .

Было только девять часов утра. Элиза все еще спала, закутавшись в простыни. Скотт потянулся и пошел собирать одежду, валявшуюся кучей на паласе. Он тихонько оделся и взял рюкзачок. Постучал в дверь комнаты своего приятеля Джоуи и, не дождавшись ответа, приоткрыл ее. В комнате царил полумрак, Джоуи еще спал в обнимку со здоровяком брюнетом, который присоединился к ним под конец вечеринки. Скотт тихонько прикрыл дверь и направился в гостиную, пропахшую табачным перегаром и виски.

Он открыл окно, чтобы проветрить комнату, снял с вешалки куртку и вышел из квартиры. Он прошел мимо витрины парикмахерской и помахал Розе, разговаривавшей там, внутри, с мускулистым молодым человеком, которого, как ему помнилось, он видел у нее накануне. Заметив его, она послала ему воздушный поцелуй, сверкнув кучей браслетов в свете ламп. Стояло сущее пекло: был уже конец августа. Скотт нацепил на голову наушники и двинулся по Ной-стрит к ближайшей станции метро. Войдя в поезд, он сел на скамейку рядом с женщиной в английском костюме, игравшей на смартфоне в «Кэнди Краш»[51] , и прислонился затылком к окну, погрузившись в прослушивание последнего альбома «Интерпола»[52] .

Минут через десять он сошел на станции «Монтгомери» и пересел в первый же автобус, отправлявшийся в Телеграф-Хилл. Дуэйн уже ушел на работу. В квартире у него стоял аромат недавно сваренного кофе. Скотт включил Макбук[53] , лежавший на журнальном столике, достал из куртки пачку сигарет и, поднеся ее ко рту, заметил на ней номер телефона – его записала черной ручкой девица, чье имя он даже не знал. При одном лишь воспоминании о ней его пробила дрожь: с той минуты, как она появилась у Розы – под конец вечеринки, он только о ней и думал. Скотт подошел к ней, когда она стояла на балконе и потягивала вино из бокала. Во время их короткой беседы она упомянула кучу концертов, которые должны были состояться послезавтра в парке Золотые Ворота.

Скотт, восприняв это как приглашение, предложил ей сходить туда вместе, но вместо ответа она черкнула ему номер своего телефона, а потом ушла с каким-то лысым, с которым пришла к Розе и который тотчас же пробудил у Скотта чувство ревности. Но если бы между нею и тем лысым было что-то серьезное, она нипочем не оставила бы ему телефонный номер. Если только это и впрямь ее номер. Скотт взял из холодильника два больших пончика и съел их, просматривая рекламные ролики фильмов на Ютубе. Он жил у Дуэйна уже целый месяц – с того самого вечера, как они вдвоем, едва подойдя к гостинице на Грант-стрит, увидели у входа машину «Скорой помощи» и санитаров с носилками, на которых лежало безжизненное тело его матери. Ее тут же подключили к  аппарату искусственного дыхания и повезли в Мемориальную больницу Сан-Франциско с множественными внутренними кровоизлияниями. Но живую, все-таки живую, несмотря на падение с четвертого этажа, как объяснил ей санитар «Скорой помощи».

Дуэйн со Скоттом сидели в зале ожидания больницы, и Скотт, видя, что Дуэйн ничего не понимает, все ему рассказал: кем был Уолтер; что он сделал с матерью; об убийстве приемных родителей; о его похищении и заточении в доме на Хейс-стрит; о том, как Мэри Бет вернулась в Сан- Франциско с единственной целью – вытащить сына из этого переплета. Дуэйну понадобилось несколько минут, чтобы все это осмыслить. Они пару часов прождали в той большой комнате, насквозь пропахшей лимонным дезинфектантом, пока к ним наконец не вышел врач, который оперировал Мэри Бет, и не сказал, что состояние ее стабилизировалось, хотя оно остается все еще тяжелым. Проведать ее им не разрешили, несмотря на их настоятельные просьбы, и тогда Дуэйн предложил Скотту пойти к нему домой и немного отдохнуть. Скотт не сомкнул глаз весь остаток ночи. На другой день – в полдень они снова были в больнице, где им сообщили, что вследствие обнаружения у нее травмы черепа и признаков серьезной легочной инфекции Мэри Бет пришлось ввести в искусственную кому. С тех пор Скотт навещал Мэри Бет несколько раз в неделю, лишь бы побыть рядом с нею: он все никак не мог отделаться от мысли, что если бы не отпустил тогда мать одну в гостиницу, то смог бы ее как-то защитить. Ведь она рисковала своей жизнью ради его спасения. Врачи уверяли, что теперь это всего лишь вопрос времени.

Скотт верил и знал, что рано или поздно ее вылечат и она проснется. Она не могла вернуться к жизни, чтобы исчезнуть таким образом. С самого первого дня он повторял проводившим дознание следователям все, что перед тем рассказал Дуэйну. В соответствии с его свидетельскими показаниями и заключением врачей по поводу сексуального насилия, которому она подвергалась неоднократно, и травм, полученных ею вследствие падения из окна, никаких обвинений в смерти Уолтера Мэри Бет предъявлено не было. Скотт оставил им координаты Дуэйна на случай, если может им снова понадобиться, и вернулся к нему домой немного передохнуть. В тот же вечер на мобильный телефон Мэри Бет, который Скотт забрал из гостиницы вместе с другими вещами матери, позвонил какой-то Луис Кок. Разговор их был долгим, и напоследок Скотт обещал регулярно сообщать ему о состоянии здоровья матери. На другой день он позвонил дяде Стивену в Айдахо.

Стивен приходился старшим братом Марте, и шериф Туин-Фолс, с которым связались из полиции Сан-Франциско, тут же рассказал ему обо всем, что случилось за последние дни. Он здорово разволновался, когда услышал голос Скотта, и сказал, что готов оплатить ему билет на самолет, лишь бы он приехал жить в Бойсе, но Скотт, которому вот-вот должно было исполниться восемнадцать, ответил, что останется в Сан-Франциско, пока его матери не станет лучше.

Потом трубку взял Дуэйн – он обещал ему приглядывать за Скоттом столько времени, сколько будет нужно. В конце концов, понимая, что тут уж и правда ничего не поделаешь, Стивен с Патти попросили племянника только об одном – чтобы он поддерживал с ними связь и хотя бы время от времени навещал на каникулах. Какое-то время Скотт не решался перебрать вещи Мэри Бет, которые он сложил на нижней полке у себя в шкафу, но, в конце концов, его любопытство взяло верх. В чемодане матери лежала в основном одежда, кроме того – несессер, ноутбук с разряженной батареей и роман Донны Тартт «Щегол», а еще – пачка черно-белых фотографий его, Скотта, Уолтера и дома на Хейс-стрит, которые он порвал и сжег в камине, в гостиной.

Открыл он и ее сумочку – там лежали бумажник, ключи от дома в Лафейетте, пачка жевательной резинки, записная книжка с кучей телефонов и флакончик духов, таких же, какими пользовалась мать одной его подружки в Туин-Фолс.  Как-то вечером, когда Дуэйн отправился на свидание с девицей, с которой познакомился у общих знакомых, Скотт позвонил Луису и попросил его рассказать что-нибудь о матери: как ей жилось в Лафейетте, какие у нее привычки, чем ей нравилось заниматься в свободное от работы время, – обо всем, что могло бы заполнить ее столь внезапное отсутствие, с которым он никак не мог свыкнуться. Они проговорили целый час, и, когда уже попрощались, Скотт еще долго смотрел на звездное небо, перебирая в голове все, что услышал об этой женщине, спавшей сейчас в нескольких километрах отсюда, – той самой, к которой мало-помалу возвращалась жизнь и которая должна была скоро проснуться.

О своей матери, любившей английские романы XIX века, своей матери, чьим любимым фильмом было «Великолепие в траве» Элии Казана[54] , своей матери, которая все свободное время возилась с цветами, высаживая их в дальнем конце сада, своей матери, мечтавшей однажды прогуляться по улицам Парижа, своей матери, которая пекла лучшие в Индиане пироги с черникой, своей матери, которую все любили, своей матери, которая была настолько сильна, что просто не могла позволить болезни себя одолеть… Поев, он плюхнулся на кровать и устало посмотрел на коробки, лежавшие стопкой у дальней стены, – в них хранились кое-какие его вещи, которые он еще не успел разобрать. Неделей раньше Дуэйн, воспользовавшись парой-тройкой дней отгулов, свозил его в Айдахо. Первым делом они заглянули к Стивену с Патти – и отобедали у них в такой умиротворенной обстановке, какую Скотт сперва даже не мог себе представить. На другой день Скотт отправился с дядей на кладбище, где похоронили Пола и Марту, а потом они проведали их бывший дом в Туин-Фолс, где после той трагической ночи ничего не изменилось, только теперь дом стоял холодный и безмолвный, и, едва Скотт переступил его порог, у него появилось странное ощущение, что он вернулся в далекое-далекое прошлое и что отныне ему здесь совсем не место.

Оказавшись в своей бывшей комнате, Скотт принялся искать фотокарточку, на которой мать держала его на руках, – когда-то давно он поставил ее себе на полку, – но полицейские, должно быть, изъяли ее и приобщили к следственному делу. Он хорошо помнил тот день, когда Марта отдала ему эту фотографию, – ему тогда было лет десять или одиннадцать, и он уже начал спрашивать, кто его биологическая мать; точно такую же фотографию Мэри Бет хранила у себя, и, как рассказывал Дуэйн, она была у нее еще тогда, когда он и его мать сидели на той самой террасе и потягивали пиво, любуясь окружающей красотой и наслаждаясь погожим днем, который он с тех пор вспоминал постоянно. Если бы только Скотт знал, что им будет отпущено так мало времени, он никогда не отпустил бы ее от себя – и крепко обнял бы впервые в жизни, чтобы сохранить о ней хотя бы воспоминание… Дуэйн заехал за ними вечером на грузовичке, чтобы забрать большую часть его вещей и перевезти все в Сан-Франциско. Загрузив коробки в грузовичок, Скотт забрал с собой и фотографию в рамке, на которой он был изображен вместе с Мартой, – ее сделал Пол, когда они втроем ездили в Большой каньон[55] .

Перед отъездом дядя сказал, что свяжется с ним в ближайшие дни, чтобы договориться о продаже дома, если он все-таки решит от него избавиться. Скотт, точно зная, что, конечно же, никогда не будет жить в Айдахо, сразу понял, что это единственный возможный выход, а деньги за дом можно будет отложить и подождать, когда проснется мать, чтобы потом она могла оплатить свое лечение и пребывание в больнице. Было около половины одиннадцатого утра. Алиса предупредила в последней эсэмэске, что зайдет за ним ближе к полудню. Скотт подумал – может, лучше позвонить ей и отменить встречу, но, с другой стороны, он понимал – встретиться нужно хотя бы для того, чтобы покончить со всем этим раз и навсегда.  Он взял номер «Сан-Франциско кроникл»[56] за прошлую неделю, который оставил на письменном столе, открыл его на шестой странице и снова пробежал глазами статью, подписанную неким Доном Чапманом, хотя он помнил ее почти наизусть:

НЕОЖИДАННЫЙ ПОВОРОТ В ДЕЛЕ КЕНДРИКА

Тело Уолтера Кендрика, теневого предпринимателя, погибшего в результате падения с четвертого этажа гостиницы на Норт-Бич 12 июля этого года, судя по всему, таинственным образом пропало с городского кладбища в южной части Дэли-Сити, где было предано земле. Уолтер Кендрик, пятидесяти двух лет, хорошо известный делец из Тендерлойна, держал в своих руках управление несколькими важными сетями, занимавшимися организацией проституции и торговлей наркотиками и считавшимися самыми крупными со времен семейства Ланца; именно он, по признанию следователей, повинен по меньшей мере в трех десятках убийств, совершенных за последние двадцать лет… Дело уже приняло неожиданный оборот, когда через несколько дней после смерти Кендрика по отпечаткам его пальцев выяснилось, что в действительности он не кто иной, как Дэрил Грир, главный подозреваемый по делу о пожаре, вследствие которого в начале лета 1979 года полностью сгорел дом и погибли оба его родителя – Джордж и Лоретта Грир; он же подозревался в изнасиловании и убийстве Аниты Уоррен, заведующей школьной библиотекой в Эмпории, – вместе со своим соучастником по имени Сэми Уинслоу, задержанным спустя несколько месяцев за вооруженный налет и ныне отбывающим наказание в Ливенуортской федеральной тюрьме. В дальнейшем Дэрил Грир, на поиски которого сразу же были брошены все полицейские силы Канзаса, кроме того, подозревался в убийстве Грасиеллы Риос, санитарки, чей труп был обнаружен в номере мотеля в пригороде Колорадо- Спрингс, а также в убийстве Трейси Донохью, пятнадцатилетней девочки- подростка, изнасилованной и зарезанной спустя две недели у нее дома, в то время как ее родители находились на благотворительном празднике в Боулдере. Задержать подозреваемого, который точно в воду канул, так и не удалось, несмотря на усиленные поиски в нескольких штатах Среднего Запада…

Скотт не стал дочитывать статью до конца и бросил ее на пол: за последние недели он прочитал десятки статей про Уолтера, в которых довольно путано говорилось о его приезде в Сан-Франциско; недолгой карьере угонщика автомобилей; о похищениях деловых людей из Финансового центра, которые он организовал вместе с тремя или четырьмя бывшими рецидивистами; о первых его шагах в преступной среде в качестве подручного Саймона Барнетта, торговца кокаином, умершего в 1987 году при пожаре в собственном доме в Даймонд-Хейтс[57] ; об особой изворотливости, склонности к вымогательству и запугиванию, позволившим ему спустя десять лет занять место во главе теневой империи, которая с тех пор постоянно крепла и все подразделения которой следователям пока еще не удалось выявить…

Некоторые психологи, опрошенные по поводу личности Уолтера Кендрика, описывали его как законченного социопата, одержимого стремлением подчинять и властвовать, лишенного всякого чувства жалости и воспринимавшего людей как неодушевленные предметы или пешки, которыми он пользовался для достижения своих целей и удовлетворения своих низменных прихотей. И это чудовище было его отцом… и гнилая кровь этого чудовища текла в его жилах. Федеральные власти без лишних проволочек устроили обыски во всех принадлежавших ему заведениях: ночных барах, дискотеках, магазинах и спортивных залах, разбросанных почти по всему району и служивших в основном для отмывания грязных денег, заработанных на торговле наркотиками и живым товаром. Почти всех его подручных задержали и посадили за решетку, а кроме того, было возобновлено расследование по делам об исчезновении многих людей, к чему Уолтер Кендрик был причастен так или иначе…

Общественность не могла не прийти в ужас от рассказов, появлявшихся по мере того, как развязывались языки, – в частности, о хладнокровных злодеяниях, в которых были повинны Уолтер и его приспешники; обо всех девушках, большей частью несовершеннолетних, которых они вышвырнули на улицы Тендерлойна, отобрав у них документы и подсадив на крэк; о громадных складах в промзоне Окленда, где они хранили товар и избавлялись от тел, доставлявших им слишком много хлопот; и особенно о жутком месте, обнаруженном в его доме, – клетушках, где нашли трех изувеченных и посаженных на цепь молодых женщин, которые, судя по их физическому состоянию, содержались там не один месяц; о частной тюрьме, пропахшей сыростью и смертью, где, по мнению следователей, последние годы содержалось немало других жертв, чьи имена и личности, судя по всему, вряд ли когда будут установлены…

Судьба Мэри Бет, хоть и в меньшей степени, также интересовала средства массовой информации, желавшие узнать, кто была та тридцатисемилетняя женщина, которую нашли живой рядом с трупом Кендрика и которая с тех пор все еще пребывала в глубокой коме. День за днем к ее изголовью тянулись многочисленные посетители – главным образом жертвы Уолтера, а также их матери и дочери, и все они несли ей цветы, молились за нее, подолгу разговаривали с нею, держа ее за руку: ибо их всех объединяла одна боль и они все испытывали к ней одинаковое чувство сострадания. Во время одного из своих посещений Скотт столкнулся с маленькой метиской лет сорока, с изможденным лицом, которая, выйдя из палаты его матери и взглянув на него, сказала, что «он похож на нее как две капли воды». Не проронив больше ни слова, она нацепила на нос солнцезащитные очки и направилась по коридору к выходу.

Скотту даже не пришло в голову ее остановить, и потом он не раз задумывался – быть может, ей хотелось поговорить о Мэри Бет или Уолтере?.. Чтобы дать выход своей энергии, Скотт пошел в примыкавшую к его спальне комнатенку, где Дуэйн на днях установил несколько спортивных тренажеров. Он сел за гребной тренажер, стоявший у приоткрытого окна, и начал «качаться», стараясь ни о чем не думать и сосредоточиться только на движениях рук и ног. Вернуться к занятию спортом его побудил Дуэйн – последнее время они взяли в привычку бегать вдвоем по пролегавшим вдоль залива набережным, когда Дуэйн возвращался с работы. Благодаря физическим нагрузкам Скотт, по крайней мере, избавлялся от тревожных мыслей, которые нет-нет да и одолевали его, – таким способом он научился их подавлять. У него в кармане завибрировал телефон. Звонила Алиса – она сказала, что находится у его дома. Скотт натянул ботинки и куртку, стараясь не думать о том, что намеревался сделать. Алиса стояла на другой стороне улицы в белом платьице и джинсовой куртке, прислонившись к старенькому «Бьюику» и прижимая к уху телефон. Направляясь к ней, Скотт приветствовал ее взмахом руки – она слегка улыбнулась ему в ответ, не отрывая телефон от уха. Она выглядела куда симпатичнее, чем тогда, когда он видел ее последний раз: волосы обрели естественный цвет – ближе к темно-русому и свободно ниспадали ей на плечи, благодаря чему она очень походила на девчонку, только- только прибывшую со Среднего Запада. Он сел на переднее сиденье машины, насквозь пропахшей химическим запахом ванили.

Мимо, стуча мячом по тротуару, прошмыгнул мальчонка в красной футболке – он свернул к лестницам, спускавшимся на Гринвич-стрит. Через несколько мгновений Алиса отключила телефон, села за руль и расцеловала Скотта в обе щеки. – Это Бетти, моя соседка по квартире. Хотела узнать, когда я вернусь, чтобы успеть приготовить индийский обед к вечеру, – что ни говори, а с соседкой мне крупно повезло – Похоже на то, – рассмеявшись, сказал Скотт. – Ты не передумал насчет поездки? – Нисколько, – на голубом глазу ответил он, пристегиваясь ремнем безопасности. Алиса бросила сумочку на заднее сиденье, тронулась с места и в конце тупика, где стоял дом Дуэйна, развернулась, чтобы вслед за тем объехать Парк Пионеров и выехать на Ломбард- стрит. Скотт включил радиоприемник и поймал станцию, передававшую «Меж прутьев решетки» Эллиотта Смита[58] . Когда они проезжали мимо Пресидио[59] , Скотт разглядел вдалеке очертания Золотых Ворот. С тех пор как он обосновался в Сан-Франциско, ему предстояло проехать по нему впервые. – Как твоя мать? – осведомилась она, прибавив газу и выскочив на скоростную магистраль.

– Все так же, врачи думают – поправится, но пока ничего ободряющего.

– Я заходила к ней на прошлой неделе… это трудно объяснить, но мне, правда, показалось, что она меня узнала, – точно говорю, она скоро пойдет на поправку, и ты тоже должен верить…

– Что я и делаю, – сказал он, глядя, как справа от него усердствуют строители, возводящие небоскреб, который походил на огромный пароход, готовый отвалиться от причала. Они притормозили у пункта уплаты дорожной пошлины и вслед за тем выехали на мост, собираясь перебраться на другой берег. Скотт любовался двумя громадными стальными опорами, возвышавшимися более чем на шестьдесят метров над уровнем моря и напомнившими ему кадры из многочисленных фильмов; потом он перевел взгляд на людей, идущих по пешеходной дорожке, а глянув через перила, увидел залив, сливавшийся с Тихим океаном, – от такого зрелища, разворачивающегося на фоне солнца, которое уже стояло высоко в небе и обдавало пламенем водную гладь, у него захватило дух. Минут через десять Алиса остановилась на небольшой автозаправке в северной части Сосалито[60] .

Скотт вышел из машины одновременно с ней и стал потягиваться, пока она заливала в бак бензин. Вслед за тем Алиса направилась расплатиться в кассу, а Скотт, прислонясь к капоту, наблюдал за двумя мужчинами лет сорока, стоявшими у витрины автозаправочной, – они с презрением глядели на нее, будто улавливая запах «живого товара», прорывавшийся сквозь ее образ обыкновенной девушки, в который последнее время она старалась вжиться изо всех сил. Скотт хлопнул дверцей, борясь с желанием надавать им обоим по морде, снова включил приемник и, настроившись на «Грешника» Нины Симон[61] , стал глядеть, как Алиса разговаривает в магазинчике с одной из продавщиц. Она больше не походила на ту несчастную девчушку, какой он знал ее прежде, и, глядя на нее, он невольно задумывался – может, и он сам изменился точно так же. Выйдя из больницы, Алиса сразу же уехала к своим родителям в Солт-Лейк-Сити, а спустя какое-то время, узнав из газет о том, что сталось с Уолтером, она, в конце концов, вернулась в Сан-Франциско в надежде все начать с нуля – и быстро нашла себе работу официантки в одном из ресторанов на Юнион-скуэр.

Она принадлежала к числу тех, кто еще легко отделался. Другим девицам не повезло – они все так же обретались на улицах Тендерлойна; не успели многие из них сорвать с себя ошейники, на которые их посадили насильно, как несчастных подобрали другие хищники и живо вернули на прежнее место, так что они даже не смогли оказать ни малейшего сопротивления. Скотт с Алисой никогда не вспоминали о том, что им обоим довелось пережить в доме на Хейс-стрит. И так было лучше: ведь теперь им предстояло идти только вперед, а все ужасное, что было с ними в прошлом, надлежало оставить позади. Но к этому прошлому он все-таки возвращался. Скотт нарисовал кружок на покрытом тонким слоем пыли стекле.

– Слушай, я тут купила нам кое-каких сладостей, – сказала Алиса, поставив себе на колени зеленый полиэтиленовый пакет. – Не знаю, что со мной происходит последнее время, только если б я слушала внутренний голос, то питалась бы только этим, а ведь я и так набрала лишних пять кило за месяц, но самое худшее то, что мне плевать… Зато ты у нас все такой же худенький, так что налетай, не стесняйся. Скотт достал себе «Сникерс» – и Алиса тронулась дальше. Через несколько километров она свернула с федеральной автострады на Прибрежное шоссе, пролегавшее вдоль всей южной оконечности Национального парка Мюр-Вудс[62] , и направилась прямиком к побережью. – Надеюсь, не заблудимся, – проговорила она, обгоняя маленький красно-белый «Астон Мартин» перед самым поворотом.

– Я была здесь только раз, да и за рулем сидел другой человек. Признаться, если б не ты, я сюда никогда не поехала бы снова. Скотт, сжимая в руке едва надкушенный «Сникерс», чувствовал, как по мере приближения к месту у него все сильнее сжимается желудок. Он следил взглядом за парящими в небе чайками – впереди уже проглядывал океан. Через двадцать минут после того, как они выехали на северный берег залива Болинас, Алиса свернула на дорогу слева и остановилась перед большими воротами из кованого железа. Она набрала код на встроенной в стену панели, и они въехали на территорию обширного владения, большей частью засаженную лесом и простиравшуюся до самого моря. Аллея вела к большому строению из серого кирпича в стиле английского замка – все его окна были закрыты ставнями, и это говорило о том, что в настоящее время там никто не живет. Проехав вслед за тем по гравийным дорожкам, Алиса остановилась у большого гранитного фонтана. Дальше Скотт пошел по длинной тропинке, петлявшей между высокими хвойными деревьями, образующими небольшой сосняк, и чуть поодаль, метрах в двадцати, разглядел покрытую крапчатыми тенями полянку, а на ней – неподвижную мрачную фигуру. Не сводя с нее глаз, он подошел ближе и, почувствовав разносимый ветром запах разложения, был вынужден прикрыть нос рукой, чтобы не извергнуть все, что недавно съел.

– Пойду к машине, – бросила Алиса, положив руку ему на плечо.

– А ты не спеши, хорошо? Ничего ей не ответив, он двинулся дальше, с хрустом давя валявшиеся на земле ветки. Труп Уолтера Кендрика, совершенно голый, был привязан за руки к громадной секвойе и стоял на коленях в позе покорности. Его руки и ноги местами обгрызли дикие звери, на животе и бедрах виднелись множественные следы от ударов ножом, в открытых ранах по всему телу копошились насекомые. Преодолевая отвращение, Скотт заставил себя взглянуть на то, что осталось от его свесившегося на грудь лица: рот приоткрыт, из-под объеденных губ торчат перебитые зубы, щеки искромсаны резаком, а на месте стального цвета глаз зияют глазницы, кишащие всякой мелкой живностью. У Скотта над головой захлопали крылья. Он вскинул голову и увидел, как на ветку села ворона. А потом заметил, что их кругом целое скопище и все таращатся на него, посверкивая на солнце перьями, отливавшими черным глянцем, и ждут не дождутся, когда он наконец уберется прочь, чтобы вернуться к своему привычному занятию. От Алисы Скотт узнал, что это владение принадлежало Джоан Фуллер, матери Николы Фуллер, пятнадцатилетней девчонки, сбежавшей из родительского дома в начале года и  оказавшейся в числе трех узниц дома на Хейс-стрит. Никола, несмотря на старания врачей, не пережила истязаний – ее похоронили на Национальном кладбище Сан-Франциско. Джоан, получив все интересовавшие ее сведения в ПУСФ[63] , сперва отправилась в дом на Хейс-стрит, который за несколько дней после смерти Уолтера полностью опустошили и разграбили, – в тот самый дом, где последние полгода насиловали и мучили ее единственную дочь.

Опьяненная яростью, она, сознавая, что этот изверг уже никогда не будет осужден за свои злодеяния, решила заплатить двум добровольцам, чтобы те выкопали его тело из могилы и перевезли сюда, в это самое владение, доставшееся ей по наследству после смерти отца: ибо только так можно было лишить его достойного места погребения – единственного, что она еще могла у него отнять. Вслед за тем Джоан Фуллер сообщила этот адрес всем жертвам Уолтера, которых смогла разыскать, чтобы и они имели возможность приехать и полюбоваться на его жалкие останки вдали от посторонних взглядов. Иногда поодиночке, иногда группами, они приезжали сюда днем и ночью, чтобы выплеснуть всю ненависть на труп и предать его останки глумлению так же, как он глумился над телами их близких. Кто-то уезжал отсюда с некоторым облегчением. Другие – с ощущением, возможно призрачным, что со временем их душевные раны исцелятся. Скотт после долгих раздумий тоже решил приехать и посмотреть, что осталось от человека, который еще недавно так кичился своей империей и так упивался своей властью над другими людьми.

И вот теперь этот подонок, голый и всеми презираемый, отдан на растерзание стервятникам. Стоя перед синюшным трупом, разлагающимся на открытом воздухе, Скотт вспомнил все, на что обрек его Уолтер, к чему он его склонял и что говорил во время заточения. Что он с самого начала разглядел в нем пламя, которое должно было разгораться все сильнее, – пламя, которое сам он почувствовал в себе, когда прозябал на ферме родителей тридцать пять лет назад; что кровь не обманывает; что скоро Скотт сам будет благодарить его за то, что он вырвал его из той мрачной жизни, протянув ему руку тогда, в Айдахо; что рядом с ним Скотт поймет, где ему место и какова его настоящая роль в этой жизни; что он сам осознал это, когда в его возрасте смотрел однажды ночью, как прошлое, все без остатка, исчезает в клубах дыма, вздымающихся в черное небо Канзаса. Как только его тело исцелилось, Скотт попытался навсегда забыть те слова, которые постоянно питали его кошмары. Только теперь, на этой поляне, провонявшей разлагающимся телом, он понял, что просто стоять и смотреть на него – мало. Ему было необходимо избавиться от переполнявшей его ярости – выплеснуть ее наружу так или иначе. В ветвях дерева закаркала ворона, выказывая тем самым нетерпение. Скотт поднял валявшийся у его ног железный прут и что есть силы ударил им Уолтера в живот, разметая в разные стороны ошметки гнилой плоти, на которые мигом слетались жужжащие кругом мухи. Он ударил его снова, потом еще раз – и бил так без передыху, чувствуя, как железо врезается в плоть со звуком, напоминающим хлюпанье перезревшего плода, который разбивается при падении; он бил его в отместку за мать, Марту, Пола и всех тех женщин, которые истошно кричали – и ему это было слышно – в самой глубокой его темнице и которым уже никогда не было суждено ступать ногами по этой земле. Со слезами на глазах и с яростью, от которой вскипала кровь, он прокричал отцу то, что ни разу не мог высказать ему во время своего заточения, – что он никогда не был похож на него и никогда-никогда не будет таким…

Скотт выбросил прут и, задыхаясь от огня, раздиравшего легкие, увидел, что его руки заляпаны мелкими ошметками гнили. А к большому пальцу прилипла извивающаяся белая личинка… Он вытер руки об траву. Вдалеке шумели бьющиеся о берег волны. Он прошел вперед – увидел там, внизу, океан, и ему вдруг захотелось побежать, броситься в бурные воды и без всякой борьбы отдаться на волю течения…

Понимая, однако, что пора уезжать, он повернул назад и пошел по дорожке, что вела к машине, больше ни разу не взглянув на труп своего отца. За весь обратный путь Алиса и он не обмолвились ни словом, а в Сан-Франциско они приехали, когда город заволокло густым туманом. – Все будет хорошо? – спросила она, резко остановившись у дома Дуэйна.

– Да-да, не волнуйся за меня – просто мне нужно собраться с мыслями…

– Ну, тогда справляйся сам, ладно? А я на днях тебе позвоню – у нас намечается вечеринка по случаю новоселья, так что приглашаю от всего сердца.

– С удовольствием приду, можешь не сомневаться, – сказал Скотт, наклонился к ней и расцеловал в обе щеки. Зайдя в квартиру Дуэйна, Скотт направился прямиком в ванную, разделся донага и стал дотошно разглядывать свое тело – вдруг к нему пристали частицы гниющей плоти, от смрада которой он все никак не мог избавиться.

Он открыл кран и принялся отмывать руки, лицо и шею, изведя на это тонну мыла. Войдя потом к себе в комнату, он бросил одежду в мусорную корзину, включил «вертушку» и поставил «Низину»[64] Дэвида Боуи. Вслед за тем он достал из ящика комода припрятанный косячок и растянулся на кровати, стараясь изо всех сил сосредоточиться только на синтетической музыке[65] , вливавшейся ему в уши, и с нетерпением ожидая, когда начнет действовать «травка». Он все сделал. Между тем на самом деле ничего не изменилось. А чего он ждал, в конце концов? Что все разом исчезнет как по мановению волшебной палочки? По ходу мыслей Скотт вспомнил, что забыл ответить Джоуи, и отправил ему эсэмэску, написав, что валяется в отключке на койке и позвонит ему позже – вечером.

Джоуи и Элизу он знал всего лишь пару недель. Он познакомился с ними на новоселье в квартире-студии, располагавшейся где-то в Миссии[66] , где изначально у него была намечена встреча со студенткой-медичкой, с которой он время от времени переписывался по Интернету. Первым к нему подошел Джоуи, а чуть погодя к ним присоединилась Элиза, и они втроем проболтали целый час на террасе, а потом вместе ушли продолжать вечеринку в квартире на Ной-стрит, которую Джоуи с Элизой делили с начала лета. Хотя с тех пор Скотт изредка спал с Элизой, куда более крепкие узы связывали его с Джоуи. Он учился вместе с Элизой в Художественном институте Сан-Франциско, и на каникулах, перед новым учебным годом, работал над проектом научно-фантастического мультфильма, который задумал еще несколько лет назад. Тот факт, что он был геем и этого не скрывал, ничуть не смущал Скотта, несмотря на некоторую напряженность в их отношениях поначалу и потом, когда в его взгляде и жестах он угадывал умилительно-трогательные, хотя и мимолетные, знаки внимания к себе.

Джоуи, чьи белокурые кудряшки и зажигательная улыбка ввергали в трепет многие сердца в ночных клубах Кастро, сразу же свел его с небольшой группой своих  друзей, главным образом студентов, изучавших изобразительное искусство, кино и философию, – людей во всех отношениях замечательных и общительных и так не похожих на прежних его знакомых по Туин-Фолс. Впрочем, Скотт продолжал общаться с некоторыми бывшими друзьями в социальных сетях, невзирая на то, что, хотелось ему или нет, после того как его насильно вывезли из Айдахо, между ними что-то сломалось; та, прежняя жизнь в сравнении с нынешней, в Сан-Франциско, теперь казалась ему чем-то очень далеким и не достойным ни малейшего сожаления. Конечно, ему по-прежнему ужасно не хватало Марты, да и некоторым образом Пола, а в остальном все в его жизни мало-помалу налаживалось – прошлое невольно затягивалось в его памяти серой пеленой забвения. Из новых знакомых Скотта никто не знал историю его жизни, за исключением Джоуи, которому однажды вечером за бутылкой рома у себя в комнате он все рассказал как на духу.

Вот только он не знал, сможет ли когда-нибудь поведать ему или кому еще о том, что сделал этим утром. Он надеялся, что больше никогда в жизни не даст волю жестокости, какая охватила его на той полянке. Действие «травки» и усталость давали себя знать все ощутимее. Скотт положил косячок в пепельницу у изножья кровати и зарылся головой в подушку, чувствуя, как задувающий в открытое окно свежий ветерок ласкает кожу. Часа через два с лишним Скотта разбудил телефон, завибрировавший рядом с бедром. Ворча себе под нос, Скотт с полузакрытыми глазами включил его. Довольно резкий женский голос в трубке спросил Скотта Лэмба. Скотт ответил, что он слушает, тогда женщина в трубке, представившись медсестрой Мемориальной больницы Сан-Франциско, сообщила, что его мать, Мэри Бет Дойл, около полудня вышла из комы. Скотт так и застыл на месте с телефонной трубкой в руке. Вышла из комы. Проснулась.

Он вскочил с кровати с радостным криком, от приятной неожиданности у него тряслись ноги. Он достал из гардероба чистую одежду, оделся и пулей выскочил из дома. Мчась по улице к ближайшей автобусной остановке, он позвонил Дуэйну и все ему рассказал. Безмерно обрадовавшись этой новости, Дуэйн сообщил, что будет занят на работе до середины дня, но все же постарается освободиться пораньше и подскочит к нему прямо в больницу. Скотт обещал, что будет держать его в курсе, потом отключил телефон и тут заметил, что его автобус уже отходит. Он пустился бежать что есть мочи, чтобы не упустить его, и запрыгнул в салон аккурат перед тем, как двери автобуса захлопнулись. Было уже три часа с лишним.

Через каких-нибудь двадцать минут он будет рядом с нею. Медсестра не успела рассказать подробно о состоянии Мэри Бет – сообщила только, что она проснулась около полудня, то есть, как он понял, к вящему своему изумлению, примерно в то самое время, когда он находился вместе с Алисой во владении Джоан Фуллер и старался во что бы то ни стало исторгнуть образ отца из своей жизни. И это было не простое совпадение. Скотт был уверен: никакого совпадения, черт возьми, здесь быть не могло. Он отыскал в «контактах» номер Луиса и отправил ему эсэмэску, чтобы поставить в известность и его. Кому еще можно сообщить эту новость, он не знал, потому как никогда прежде не смел позвонить или написать ни по одному номеру из записной книжки Мэри Бет, боясь вмешиваться в жизнь матери без ее согласия: ведь он понятия не имел, рассказывала она про него кому-то из этих людей или нет.

Как бы то ни было, Луис уж кого-нибудь из них непременно предупредит. Пока автобус ехал по авеню Пасифик, Скотт начал беспокоиться, как бы у матери не обнаружились какие-нибудь необратимые последствия: что, если, проснувшись, она не вспомнит его?.. вдруг она все забыла, тем более что они провели вместе так мало времени?..

И что он тогда скажет ей? Кем представится? Скотт сошел на остановке, расположенной на пересечении авеню Пасифик и Хайд-стрит, и дальше отправился пешком, благо больница находилась в нескольких сотнях метров от перекрестка. По дороге он остановился у маленькой цветочной палатки, пытаясь вспомнить, что говорил ему Луис по поводу любимых цветов Мэри Бет. В конце концов, он выбрал пышный букет желтых роз. Она лежала на койке, одиноко стоявшей в палате с высокими белыми стенами и приоткрытым окном, из которого открывался вид на западную часть города. Глаза у нее были закрыты – казалось, она мирно спала. На какое-то мгновение Скотту показалось, что она снова впала в кому.

Он вошел в палату, хрустнув полиэтиленовой пленкой, в которую были обернуты цветы, – услыхав хруст, Мэри Бет открыла глаза и какое-то время неотрывно смотрела на него, потом она наконец улыбнулась, и по ее улыбке он с облегчением понял, что мать узнала его. Скотт положил цветы на стол, взял стул и подсел поближе к матери. Мэри Бет не сводила с него глаз. Ее взгляд был исполнен необычайной жизненной силы, чего никак нельзя было сказать о ее теле, лежавшем на койке практически неподвижно. Скотт взял ее за руку и сказал, что ему только что позвонили и он тотчас же приехал; сказал, как сильно скучал по ней все эти недели; сказал, что сейчас начало августа, что после того, как все случилось, он живет у Дуэйна и что с ним все в порядке; сказал, что с нетерпением ждет, когда ее выпишут и ему можно будет приехать за ней, и что теперь-то уж их ничто не сможет разлучить. Чуть погодя к ним в палату заглянул лечащий врач – пробежав глазами историю болезни, он сообщил, что первые результаты выглядят весьма обнадеживающе, что никаких серьезных провалов в памяти и нарушений двигательных функций у нее не обнаружено и что от последствий пневмонии, которая начала было развиваться, не осталось и следа. По заверениям врача, Мэри Бет скоро сможет разговаривать, вставать и немного ходить. Они рассчитывают продержать ее здесь еще несколько дней, а потом переведут в реабилитационное отделение, чтобы она могла полностью восстановиться и вслед за тем вернуться домой – к нормальной жизни… Скотт, успокоившись, пробыл у матери еще какое-то время, пока не пришла медсестра, чтобы ее осмотреть.

Прекрасно понимая, что мать нуждается в отдыхе, он поцеловал ее и обещал приехать завтра – тогда-то уж они проведут вместе весь вечер. Выйдя из больницы, он позвонил Дуэйну – но попал на автоответчик. Вместо того чтобы писать эсэмэску, Скотт решил двинуть прямиком к нему в студию, и всю дорогу, пока он шел по Хайд-стрит, ему казалось, будто ноги его ступают по крохотным облачкам, осевшим на мостовой. Дуэйн был у себя в кабинете – Скотт постучался и вошел. При виде юноши Дуэйн подскочил к нему и обнял его.

– Ну же, рассказывай все-все – как она?

– Да я пробыл там совсем недолго, зато настроение у врача вполне оптимистическое: по его словам, она окончательно поправилась и никаких серьезных осложнений не будет…

– Новость и в самом деле замечательная! Пожалуй, я загляну к ней завтра после работы – в общем, в часы посещений. А ты молодчина, что сразу поехал к ней, – небось рад до ушей! – Признаться, мне до сих пор не верится. С тех пор, как я сидел и ждал этот чертов звонок… чего только себе не напридумывал, а когда наконец позвонили, меня словно пыльным мешком по голове шарахнули. Потом, честно сказать, я малость расстроился потому, что не смог побыть с ней подольше, но вечером я еще разок позвоню в больницу – узнаю, как она там. Может, разрешат увидеть ее, хотя бы мельком…

– Погоди до завтра – так и для нее будет лучше… еще повидаешься, пусть ей хоть немного полегчает. Думаю, еще не одну неделю придется наблюдаться у врачей, ну а затем, если будет надобность, она может переехать к нам – так за ней будет проще присматривать первое время. Да и потом, возвращаться на работу ей еще рановато – сейчас для нее главное покой и отдых. – И то верно, хотя я даже не представляю себе, как все устроится.

– Так ты что-нибудь надумал после нашего последнего разговора?

– Пока ничего… но, если она все же захочет вернуться в Индиану, я поеду с ней, хотя, честно признаться, мне бы не хотелось отсюда уезжать, ведь она жила здесь еще до встречи с Уолтером и теперь ей не от кого прятаться… – Уже скоро вы обо всем договоритесь на свежую голову. По мне, так самое лучшее для нее сменить обстановку, хотя, впрочем, пусть она сама решает. – А пока я постараюсь поскорей продать дом в Туин-Фолс. Если она согласится, можно будет купить маленькую квартирку здесь. Одна такая, кстати, сдается в доме Джоуи и Элизы – надо только поглядеть, сгодится она или нет. – Ах да, правда, хорошо погуляли вчера? – В общем, да, неплохо. Собралась целая толпа – Роза была на седьмом небе от радости. – Здорово, я бы тоже пришел, да вот только дел было невпроворот. Кстати, завтра вечером ты там будешь? Я позвал Бена с Джульеттой на аперитив.

– Думаю, да, только ближе к вечеру за мной зайдет Джоуи – двинем на бесплатный концерт в парк «Золотые Ворота». – Да, точно, это будет завтра, я проверял! Думаю, мы тоже туда нагрянем… А сейчас извини, мне надо проведать Джеймса там, внизу, – надеюсь, это ненадолго. Скотт кивнул, взял со стола номер «НМЭ»[67] и принялся его неспешно листать, мало- помалу успокаиваясь. Денек выдался на редкость сумасшедшим – ему казалось, особенно в последние часы, что сердце выскочит из груди, как на «американских горках», хорошо еще, что внезапное пробуждение матери в мгновение ока избавило его от всех ужасов, какие он пережил во владении Фуллеров, – как будто наступило чистое утро и дурной сон мигом развеялся. Через некоторое время вернулся Дуэйн – принес какие-то демонстрационные образцы. Скотт решил весь вечер побыть с ним. Он привык иногда помогать ему по работе – в благодарность за все хорошее, что тот для него сделал. Вернувшись домой, они прихватили из холодильника пива и взобрались на крышу дома по лестнице, закрепленной на стене балкона. Дуэйн, будучи съемщиком четырех квартир с выходом на крышу, поставил там журнальный столик и несколько кресел. С начала лета они коротали на крыше долгие вечера за пивом и разговорами, и первое время Дуэйн  потихоньку побуждал Скотта рассказать ему все, что он хранил у себя в душе, а потом сам вспоминал некоторые события из собственной жизни: недолгое пребывание в тюрьме; своего отца, все еще отбывающего срок на острове Райкерс[68] за неудачный вооруженный налет; пристрастие к разным наркотикам; Денниса; все, что Мэри Бет сделала для него, когда он решил отвезти Джоша к его отцу… Немного погодя Скотт позвонил Джоуи, сидевшему в баре у Юнион-скуэр с друзьями по школе искусств, и сообщил новость про мать.

Джоуи радостно крикнул в трубку и предложил по такому случаю пропустить по стаканчику. После короткого колебания Скотт сказал, что, пожалуй, останется дома, чтобы пораньше лечь спать и завтра быть в хорошей форме: ведь он снова собирался навестить мать. Он также предупредил, что пробудет у нее весь день и что, если их прежняя договоренность в силе, они смогут встретиться ближе к вечеру и пойти вместе на концерт в парк «Золотые Ворота». Джоуи ответил – нет проблем – и обещал зайти за ним домой.

Скотт отключил телефон, вернулся к себе в комнату, разделся, забрался под простыни. И стал размышлять о том, что сейчас поделывает его мать – спит или проснулась, и если проснулась, то о чем думает. Во всяком случае, он надеялся, что с нею все в порядке и в первую ночь новой жизни ее уже не будут мучить кошмары. Проснувшись, Скотт тотчас же позвонил в больницу, чтобы свериться с графиком посещений, потом включил музыку и пошел в душ. Вслед за тем он достал из шкафа белую сорочку, джинсы и черную куртку, которые Марта купила ему в прошлом году, когда они ездили на крестины ее племянника в Солт-Лейк. Одевшись, он принялся искать в чемодане Мэри Бет, что бы взять с собой в больницу, и в конце концов решил захватить ее сумочку, кое-что из платьев, чтобы было во что одеться, когда она начнет вставать, а также мобильный телефон, записную книжку и роман Донны Тартт, который она читала перед тем, как впала в кому, – этот «кирпич» про подростка, чья мать погибает при взрыве бомбы, сам он так и не осилил, хотя пытался: уж больно горестной показалась ему эта история. Скотт сложил все это в большую черную спортивную сумку вместе с коричневым конвертом, который он берег, с нетерпением ожидая, когда она проснется, чтобы поглядеть на ее реакцию – вспомнит она, что там хранится, или нет. Почувствовав голод, он взял из холодильника несколько йогуртов, налил себе чашку кофе, который Дуэйн сварил утром, и устроился на балконе. На улице было тепло.

Небо подернуто легкой дымкой, скрывавшей другой берег залива. Его гладь рассекали десятки разноцветных суденышек; где-то рядом какой-то малыш разучивал гаммы на пианино. Скотт отправил эсэмэску Алисе с новостью про мать, доел завтрак, надел куртку, подхватил сумку и вышел из дома. Мэри Бет смотрела на небо. Скотт поставил сумку у изножья ее кровати и расцеловал ее в обе щеки. – Хорошо спалось? – спросил он, выпрямившись. Она кивнула, потом нажала на кнопку пульта дистанционного управления, чтобы приподнять спинку кровати. Она уже немного порозовела и двигалась более уверенно, что, как видно, стоило ей больших усилий.

Скотт подсел к ней, Мэри Бетт взяла его за руку. Сжала, и сквозь ее кожу он почувствовал, что силы возвращаются к ней. Чуть дрожащим голосом она призналась, как рада его видеть, и попросила подробно рассказать обо всем, что произошло после того, как ее сюда привезли.  Первым делом Скотт сообщил, что уже известил Луиса, с которым он не раз разговаривал по телефону. Рассказал, как он с Дуэйном ездил за вещами в Туин-Фолс; как он повидался с дядей Стивеном и тетей Патти и как они ходили на могилу Марты и Пола. Рассказал, чем занимался все эти дни, рассказал про новых друзей, с которыми познакомился здесь, в Сан- Франциско… а потом, подумав немного, рассказал про то, что последовало за смертью Уолтера, про людей, которые в результате получили свободу, про Алису, с которой он время от времени видится и у которой жизнь потихоньку налаживается… Мэри Бет внимательно выслушала его рассказ от начала до конца. Вслед за тем Скотт показал ей вещи, которые принес с собой, и выложил все на небольшой стол. Потом он подключил ее телефон к стенной розетке и передал ей содержимое коричневого конверта: десятки фотографий из альбома Марты, на которых он был изображен в разные годы – в хронологическом порядке, чтобы, разглядывая их одну за другой, Мэри Бет могла впервые увидеть, как он постепенно взрослел. Скотт в полуторагодовалом возрасте спит в кроватке; Скотт играется в машинки на каменном полу дома; Скотт в четырехлетнем возрасте сидит в ванночке и корчит рожицы фотографу; Скотт в шестилетнем возрасте стоит у машины Марты с ранцем за спиной; Скотт празднует восьмой день рождения в саду у дяди Стивена в компании одноклассников; Скотт, переодетый в Майкла Майерса[69] на Хэллоуин; Скотт гоняет на велосипеде по улицам Бойсе вместе со своим приятелем Кевином; Скотт прыгает с большой вышки в городском бассейне; Скотт, подросток, стоит рука об руку с первой своей настоящей любовью Стеллой; Скотт, удерживая одной рукой девушку за плечо, другой щиплет ее за щеку, заставляя улыбаться в объектив… Когда он закончил показывать фотографии, Мэри Бет какое-то время лежала неподвижно.

А потом поблагодарила его так, что ее слова взяли его за сердце. Весь день Скотт заставлял мать разговаривать как можно больше; он усадил ее в кресло- каталку, вывез в небольшой парк на задворках больницы, помог написать эсэмэски ее знакомым, с которыми ей хотелось восстановить общение… а потом он позвонил Луису и передал трубку матери, чтобы она услышала его голос и сама сказала пару слов. Временами Мэри Бет все же теряла силы, засыпала без всякого предупреждения, порой становилась рассеянной ко всему, что ее окружало, однако, в общем, как ему показалось, она явно шла на поправку, потому что выглядела много лучше, чем месяц назад. Вскоре к ним присоединился Дуэйн – в руке у него большущий букет цветов. При виде мужчины Мэри Бет растрогалась до глубины души – и они так и пробыли втроем до тех пор, пока не пришла медсестра и не сообщила, что время для посещений закончилось. Позднее к ним домой заглянул Бен со своей подругой Джульеттой. Они выпили по маленькой, потом еще по одной и еще… а около восьми вечера Скотту позвонил Джоуи – сказал, что стоит внизу. Скотт, слегка пошатываясь, потому как был навеселе, пошел ему открывать. – Вижу, ты тут и без меня дерябнул, – заметил Джоуи, сняв кепку и взъерошив рукой свои кудри. Скотт чмокнул его в щеку и жестом пригласил к себе в комнату.

Джоуи плюхнулся на кровать, и они еще целый час разговаривали, курили и слушали музыку, а потом все же заставили себя выйти из дома, чтобы не пропустить лучший из концертов.  Когда они добрались до парка «Золотые Ворота», там, на лужайках, уже собралась куча народу; чуть поодаль возвышалась большая сцена; вокруг всюду громоздились торговые палатки, предлагавшие всякие безделушки, виниловые пластинки, разную снедь и напитки, – над некоторыми струился приятный дымок, пропитанный запахом мяса, которое жарили на гриле и во фритюре. Скотт проследовал за Джоуи к сцене, где трое парней и девушка с гитарами играли что-то из поп-рока. Пробравшись сквозь толпу, двое приятелей остановились в полусотне метров от ограждения, и Джоуи заглянул в рекламную листовку, которую взял при входе, – в ней содержался перечень выступающих групп. Между тем Скотт нашел в телефоне номер девчонки, с которой познакомился у Розы, и, недолго думая, отправил ей эсэмэску, сообщив, что стоит прямо перед сценой.

Между тем группа на сцене начала играть композицию «Мьюз»[70] , вызвав бурные овации в первых рядах толпы, которая становилась все больше. В кармане джинсов завибрировал телефон. Это была та самая девчонка – она сказала, что стоит у главного звукорежиссерского пульта.

Скотт обернулся, поискал ее взглядом – и наконец увидел: она была с какой-то девицей, поменьше ростом, чернявенькой, подстриженной под каре. Он вскинул руку, чтобы и она его заметила.

Она выглядела куда более сногсшибательно, чем пару дней назад у Розы: светлые волосы до плеч, короткая юбка, красная майка и джинсовая куртка. – Только пришел? – полюбопытствовала она, когда он оказался ближе.

– Да, минут пять назад, вместе с приятелем – Джоуи.

– Понятно, я тоже не одна, позволь представить тебе Лори, – сказала она, поворачиваясь к девице, стоявшей рядом. Скотт пожал ей руку – и ему вдруг показалось, что она его знает. Будучи явно под хмельком, Лори пробубнила, что ей нужно позвонить, и, достав телефон, отошла в сторонку.

– Она подружка гитариста из нашей группы, мы искали место, где приземлиться перед встречей с остальными ребятами.

– Ух ты, так ты играешь в группе?

– Ну да, уже с месяц. Мне крупно повезло, они искали  – и все быстро сложилось. Кстати, через полчаса нам выходить на сцену, вот я немного и нервничаю. – Правда? Не знал, что ты тоже будешь выступать сегодня вечером! – крикнул Скотт, вдруг почувствовав себя полным идиотом. – Если честно, я хотела сделать тебе маленький сюрприз. Мне бы уже давно надо быть за кулисами, но ждать там уж больно страшновато, вот я и решила немного пройтись. Мне впервые предстоит выступать перед такой толпой – так и хочется сбежать, забиться в машину. В общем, короче говоря, если б мы тут с тобой не встретились, ты увидел бы меня прямо на сцене и, сдается мне, не узнал бы издалека. Да нет же, подумал Скотт, не смея отвести от нее глаз, я узнал бы тебя даже кромешной ночью.

– Ты англичанка? У тебя легкий акцент, я еще вчера заметил. – Ну да, англичанка и при том американка…

Моя мать родом из Калифорнии, а отец из Лондона. Короче, я жила с ними на юге Англии, а три месяца назад, когда их не стало, перебралась сюда, и надеюсь пожить здесь подольше. А ты-то сам откуда будешь? – Из Айдахо.

– Ах да, точно, ты вчера говорил. Не знаю почему, но мне кажется, ты тоже оказался здесь случайно, как и я…

К ним подошел парень с косичками и попросил огонька. Скотт протянул ему зажигалку, парень поблагодарил его и направился к сцене.

– Кейт, у меня Дэвид на трубке – говорит, ты им там нужна, – сказала Лори, подходя к ним.

Кейт.

– Скажи, я буду через пять минут, ладно?

– Ладно, – ответила Лори и снова ушла. – Хочешь? – спросил Скотт, протягивая ей пачку сигарет.

– Да, спасибо, а то я оставила свои там, в сумке. Кейт поднесла к губам сигарету и несколько раз нервно затянулась. Скотт достал сигарету и себе, не зная, что делать, – в голове кружилась куча всяких мыслей, и все только о ней. Тут они невольно посмотрели друг другу в глаза, будто пытаясь угадать в них обоюдное желание. Кейт, чуть смутившись, глянула на часы.

– Ладно, мне пора. Теперь у меня есть твой номер, после концерта я позвоню – если хочешь, можем снова встретиться, расскажешь, понравилось тебе или нет.

– Да я с радостью, – пробормотал Скотт.

– Сходим куда-нибудь, выпьем, а после двинем к Джоуи, вечером у него наверняка соберется народ…

– Почему бы и нет – во всяком случае, после такого нервяка, думаю, я вряд ли смогу уснуть…

Она поцеловала его в щеку и скрылась в толпе следом за Лори. Мгновение-другое Скотт как зачарованный стоял неподвижно с зажатой в руке сигаретой, все еще ощущая на щеке поцелуй, вкус которого ему так хотелось почувствовать губами.

– Это та давешняя девчонка, да? – подходя к нему, полюбопытствовал Джоуи.

– Да. Мы договорились встретиться. Ей скоро петь на сцене, с группой.

– Так вот, значит, почему ты так рвался сюда! Впрочем, я тебя понимаю, она клевая…

– Аж дух захватывает, – пробормотал Скотт, все еще глядя в ту сторону, где скрылась Кейт. Минут через десять к ним присоединились Дуэйн с Беном, и они вчетвером пробились поближе к сцене. Когда они втиснулись в первые ряды, Скотт поднял глаза к звездному небу, которого он еще ни разу не видел над этим городом; он думал только о Кейт, ожидая с нетерпением ее выхода на сцену. Ощущая ее взгляд, в котором он разглядел обжигающий жар.

Ощущая глянцевый блеск ее губ, которые он только и мечтал целовать. Но они скоро встретятся, и тогда, если все сложится, у них впереди будет целая ночь. Группа на сцене исполняла зажигательную композицию – публика завелась не на шутку. Скотт повернулся к Дуэйну с Беном и тут, в свете прожекторов, направленных в сторону публики, заметил, что они действительно очень похожи друг на друга. Как близнецы-братья. В кармане снова завибрировал телефон.

Это была Мэри Бет – она написала эсэмэску, в которой выражала надежду, что концерт ему нравится. Скотт вскинул телефон, сфотографировал сцену и отправил снимок ей.

В перерыве между выступлениями групп, пока рабочие сцены меняли инструменты, Скотт еще раз обвел взглядом зрителей, которых явно прибыло к началу следующего выступления: толпа, как ему показалось, стала вдвое больше по сравнению с тем, какой она была, когда они только пришли.

Из акустических колонок звучала музыка «Блэк Киз»[71] – ее передавали по радио организаторы концерта, потом, минут через десять, на сцену вышли два парня в пестрых майках: один схватил гитару, а другой встал за клавишные, и в нем Скотт узнал малого, который был вместе с Кейт у Розы. Яркость света убавилась. Гитарист взял первые ноты, ему вторил клавишник – вдвоем они заиграли приятную, воздушную мелодию, похожую на композицию из репертуара «Бич Хаус»[72] , которую он слышал несколько дней назад.

И тут на сцену вышла Кейт – на ней было только красное платье, а волосы в свете прожекторов горели ярким пламенем. От ее вида у Скотта перехватило дыхание, он глянул на Джоуи – тот улыбнулся ему и подмигнул. Кейт встала к микрофону, закрыла глаза и, сосредоточившись, принялась покачивать бедрами в такт музыке, темп которой медленно нарастал. А когда она запела, он почувствовал дрожь по всему телу, потрясенный уверенной силой голоса, доносившего ее красоту до его ушей.

Застыв как вкопанный, не видя ничего, кроме ее тоненькой фигуры, он внимал ей те несколько мгновений, пока звучала музыка, а потом решил подобраться к сцене как можно ближе. Следующую песню Кейт посвятила какому-то Мартину, и Скотт узнал ее с первых же нот: это была реприза композиции «Знаю, все кончено», группы «Смитс».

Глаза их встретились и какое-то время не могли оторваться друг от друга, словно намагниченные, при том, что сердце у него в груди застучало с такой силой, что ему даже стало больно. В середине композиции голос Кейт чуть дрогнул. Скотту показалось, что в уголках глаз у нее выступили слезинки, будто от охватившего волнения. Впрочем, она мигом овладел собой и дальше пела таким дивным тембром, что в душе невольно возникало живейшее чувство неизбывного одиночества…

Я знаю, все кончено, – и все же цепляюсь за былое…

Потому что не вижу, куда податься, и так снова и снова, снова и снова…

Скотт схватился руками за перила ограждения – во рту пересохло, все чувства обострены до предела, – казалось, что тело его забилось в такт сердцу. Глаза их снова встретились – и утонули друг в друге. И в это самое мгновение Скотт Лэмб впервые в жизни понял, что влюбился без памяти.

Кейт

Ближе к полудню жара в Небраске уже стала невыносимой.

Кейт, на переднем сиденье, смазывала руки и ноги маслом для загара, пока Скотт заправлял бензобак, повернувшись в сторону дороги. После того как ему вдруг взбрело в голову постричься чуть ли не наголо, он стал выглядеть моложе, чем в день первой их встречи у Розы три года назад, и теперь походил на солдата, готового отправиться на войну. Прошло недели три с тех пор, как они уехали из Сан-Франциско.

Следующий ее концерт должен был состояться в зале «Боттом-Лаунж», в Чикаго, так что у них был еще целый вагон времени до воссоединения с другими музыкантами группы, которые собирались вылететь самолетом только в середине дня.

Они вдвоем решили воспользоваться отпуском Скотта и проехать через всю страну на стареньком автомобиле Дуэйна, только не по заранее разработанному маршруту, а наугад – куда глаза глядят, в предвкушении новых встреч. Двумя днями раньше они заезжали в Бойсе, к его дяде Стивену и тете Патти, и те показались Кейт довольно милыми и радушными, хотя все время, пока они гостили у них, Скотт чувствовал себя не в своей тарелке: он как будто ощущал в душе вину за то, что случилось с приемными родителями. Кейт включила радиоприемник и настроилась на станцию, передававшую старую композицию Дюка Эллингтона[73] .

– Пойду куплю что-нибудь пожевать, – сказал Скотт, склонившись к открытому окну машины.

– Тебе что нужно?

– Возьми мне самую большую бутылку минералки похолоднее, а в общем, есть чего-то не хочется – поклюю потом, если что-нибудь прихватишь.

– Ладно, – бросил он, проведя пальцами по ее плечу. Когда он шел к магазинчику, она заметила, что в последнее время Скотт заметно раздался в плечах, благо он два часа в день проводил в тренажерном зале, расположенном в подвале их дома. После того как закончилась композиция Эллингтона, Кейт переключилась на другую станцию и стала слушать экстренные сообщения местной радиостанции. Репортер рассказывал о торнадо, опустошившем ночью небольшой городок в Оклахоме, а потом перешел к находке в номере мотеля на границе Небраски и Южной Дакоты – трупу молодого автостопщика, чьи раны очень походили на увечья, которые были обнаружены на теле двадцатилетнего юноши по вызову, убитого в своей квартире в Миннеаполисе в начале недели. Она выключила радио, проверила, надежно ли защищена ее кожа, надела солнцезащитные очки и вышла из машины размять ноги. Метрах в тридцати в стороне пролегала федеральная автострада – на выезде с территории автозаправочной станции она пересекала дорогу, ведущую в Канзас. По обе ее стороны, на сколько хватал глаз, простирались кукурузные поля, однако это зрелище, как ни странно, вызывало у нее неприятное ощущение замкнутого пространства. Между тем Скотт шарил в магазине по полкам, посмеиваясь в телефонную трубку. По выражению его лица она сразу смекнула, что он разговаривает с Джоуи: ведь они и дня не могли прожить друг без друга – виделись или созванивались постоянно.

В это самое время Джоуи находился в Нью-Йорке – занимался рекламной кампанией по продвижению второй серии своего мультфильма, вышедшей на экраны в начале лета и уже снискавшей большой успех. Они договорились, что по их возвращении как следует отпразднуют такое событие в квартирке-студии, где Джоуи проживал со своим парнем Кристофером.  Кейт не знала, догадался ли Скотт, что они находятся совсем рядом с тем местом, откуда был родом его отец, – где все началось.

По крайней мере, она сама не собиралась начинать разговор на эту тему, поскольку с радостью замечала, что ему наконец удалось освободиться от тяжкого бремени неприятных воспоминаний. С тех пор как он стал помогать Дуэйну по работе в студии, он трудился по десять часов в сутки и возвращался домой совершенно без сил. Но, с другой стороны, он был так увлечен новой работой!.. Дуэйн сделал ему бесценный подарок, предложив работать в студии после того, как Скотт отказался от учебы в университете. Это позволило ему обрести некоторую стабильность, и голова у него снова заполнилась всевозможными планами. Кроме того, они с Кейт смогли перебраться в квартиру побольше, недалеко от Кастро, и уже подумывали провести зимний отпуск во Франции и Италии.

Благо ей давно хотелось показать ему Европу…

Глянув на свое отражение в кузове автомобиля, она положила руку себе на живот – и ощутила легкое биение. Скоро, так или иначе, придется объявить ему новость. Но, хоть они и прожили три года вместе, она все еще не представляла себе, как он к этому отнесется. Несмотря на то что на людях Скотт старался держаться молодцом, на самом деле ему плохо удавалось жить полной жизнью в мире, где все еще витал призрак Дэрила Грира. Трудно было сосчитать количество телевизионных репортажей, посвященных ему, статей о нем, заполонивших Интернет, и попытки экспертов из разных стран мира раскрыть его личность, которая по-прежнему будоражила воображение несметного числа людей и даже втайне вдохновляла иные извращенные умы…

Тот факт, что его труп бесследно исчез, заставлял кое-кого думать, что он вовсе не умер, а сбежал и затерялся бог весть где, поскольку на разных интернет-форумах стало появляться все больше свидетельств людей, которые якобы видели его то тут, то там. Скотт сменил фамилию – взял материнскую, чтобы окончательно порвать с прошлым, но, несмотря ни на что, ему все так же снились кошмары, от которых он просыпался с криком чуть ли не каждую ночь. Однако он по-прежнему отказывался говорить на эту тему с кем бы то ни было и уж тем более отказывался провериться у специалиста. О своем отце Скотт говорил с нею только один раз, и было это через несколько дней после их знакомства, когда он позвал ее на крышу дома Дуэйна. Кейт до сих пор хорошо помнила его тревожный взгляд и дрожащие руки, которые она держала в своих ладонях, пока он подробно рассказывал обо всем, что пришлось пережить его матери, как будто боясь, вдруг она его бросит. Но об этом не могло быть и речи.

Напротив, именно тогда, в те самые мгновения, она поняла, что не расстанется с ним до конца своих дней; к тому же среди ее знакомых, по счастью, не нашлось никого, кто мог бы посоветовать ей держаться от него подальше, поскольку этот юноша уж больно взбалмошный и у нее с ним ничего не получится, ну и, кроме того, он может вовлечь ее в какой-нибудь переплет, а это небезопасно… Она хорошо понимала: Скотт не Дэрил Грир, и гнилая кровь не имеет над ним никакой власти. Она не боялась его, даже когда он бесился. Даже когда он изредка напивался, когда на него давила куча всяких забот или когда у него был тяжелый день и он мог вспылить, дать волю чувствам… Месяц назад Скотт чуть не подрался с одним бедным малым, который приставал к нему на дне рождения Джоуи.

Но Кейт тогда вовремя вмешалась, а когда их взгляды встретились, она разглядела в его глазах то, чего раньше никогда не видела: глубокую ненависть, побуждающую к драке. Понимая, что дело зашло слишком далеко, Скотт вышел на балкон, чтобы успокоиться, а чуть погодя подошел к ней и, не говоря ни слова, обнял. Ему всегда удавалось обуздывать себя. Он ни разу ее не ударил, ни разу не сделал ей ничего плохого. А его объятия служили ей тем единственным утешением, без которого она никак не могла обойтись в этой жизни…

И, тем не менее, Кейт с тревогой думала о том, как скажет ему, что у нее будет ребенок. Тревога эта хоть и была глупая и вызванная, возможно, тем, что Кейт знала о его прошлом, но она все же была – и в ней отражалось беспокойство о новом круге жизни, который она же сама и запустила. Прошлой ночью, когда они любили друг друга, Скотт, склонившись над нею, приложил руки к ее животу и заглянул ей в глаза, как бы говоря, что все знает и просит только, чтобы она сама все ему рассказала…

А потом он откинулся на постель и уснул, оставив ее с грузом недомолвок, который в обычной, спокойной жизни не такой уж и тяжкий. Только Мэри Бет была в курсе. Несколько дней назад она застала Кейт, когда ту тошнило в туалете, – и сразу все поняла.

Кейт выпросила у нее обещание ничего не говорить Скотту – лучше она сама все скажет при удобном случае. А беспокоиться тут не о чем – все будет хорошо, и если Мэри Бет ей понадобится, она обратится к ней непременно. Тем более что Мэри Бет забеременела в том же возрасте, хоть и при ужаснейших обстоятельствах; тем более что нежданное материнство научило ее бороться. Ему явно повезло с матерью – она всегда была рядом и могла утешить его, как никто другой. С тех пор как они вдвоем переехали на новую квартиру, Мэри Бет жила одна в маленьком домике в Телеграф-Хилл, по соседству с Дуэйном. Скотт и Кейт навещали ее два-три раза в неделю – чаще приходили обедать, и тогда они втроем устраивались в саду, где она проводила большую часть времени.

Впрочем, Кейт встречалась с ней и в то время, когда Скотт находился на работе, а у нее самой и ее группы возникало окно между гастролями. Они ходили вдвоем по магазинам, в музеи и болтали обо всем на свете – и со временем она стала поверять ей такие вещи, о которых не посмела бы рассказать никому на свете, кроме разве что родной матери, если бы та была жива. А месяц назад Кейт подарила ей на сорокалетний юбилей картину Шарлотты Бойд, которую купила через Интернет и на которой был изображен десятилетний мальчуган, сидящий у окна. После бесследного исчезновения Шарлотты Бойд стоимость ее картин подскочила втрое, но этот холст ей удалось приобрести с приличной скидкой.

Кейт ощущала сильное волнение всякий раз, когда рассматривала его. Однажды вечером, когда она еще жила в Пасадене, у Камиллы, та сообщила ей, что в Англии, на взморье, нашли тело Мартина и что, по мнению следователи, он покончил с собой; его жена по-прежнему считалась пропавшей без вести, а в их квартире в Хатэм-Коув были обнаружены следы ее крови. Оправившись от потрясения, Кейт часто пыталась осмыслить, что же могло случиться той ночью: что, если это Мартин убил ее, а после и сам свел счеты с жизнью?..

Может, поэтому он и оказался тогда на краю скалы?.. А что он делал после того, как попрощался с нею на вокзале?.. Неужели, когда они были вместе, он знал, чем все закончится?..

Неужели все предвидел заранее?..

На все эти вопросы ей вряд ли когда удастся получить ответы – единственное, что она знала точно, так это то, что благодаря ему ее собственная жизнь круто изменилась, о чем она даже не догадывалась. Вдалеке в небо взмывались огромные клубы дыма, как будто поле было частично охвачено огнем. Кейт повернулась к машине, пряча лицо от крепчавшего ветра, который нагонял пыль. В это самое время на стоянку, со стороны северной границы штата, въехал синий автомобиль с откидным верхом – он остановился метрах в десяти в стороне, у одной из бензоколонок. Из машины, хлопнув дверцей, выбрался паренек в бейсболке и с мобильным телефоном в руке. Судя по всему, он только-только вышел из подросткового возраста, да и выглядел чересчур худощавым, а кожа у него была такая белая и прозрачная, что казалось, он намеренно избегает солнца. Услышав его разговор по телефону, Кейт поняла, что он француз. Французский язык она начала учить в колледже, и вот надо же, встретила земляка- европейца здесь, в американской глуши, – забавно! Паренек отключил телефон и, посвистывая, стал заливать в бак бензин.

Кейт направилась было к нему, собираясь обменяться парой слов, но вдруг остановилась: она заметила темное липкое пятно у него на джинсах, а потом россыпь точно таких же пятнышек сбоку на сорочке и сразу же смекнула, что это запекшаяся кровь. Тут она вспомнила про труп, обнаруженный в комнате мотеля в сотне километров к северу отсюда. С бензопистолетом в руке он повел глазами в ее сторону и обдал леденящим взглядом – взглядом пресытившегося волка, готового, впрочем, броситься на поиски новой добычи.

Заметив, что она смутилась, он одарил ее широкой улыбкой, а потом как ни в чем не бывало пошел в магазинчик расплатиться – и по дороге встретился со Скоттом, который как раз выходил оттуда с покупками в руках. И в этот миг время как будто застыло.

– Ты в порядке? – спросил Скотт, подходя к ней.

– А то вид у тебя бледный!

– Ничего страшного, просто чуть-чуть замутило, но теперь все прошло.

Никаких сомнений, это кровь.

При мысли о Дэриле Грире у нее определенно помутилось в голове.

Скотт надул губы, бросил покупки на заднее сиденье машины и обнял ее. Он поступал так всякий раз, когда чувствовал, что ей это нужно. Кейт вдохнула запах его кожи и закрыла глаза, прижимаясь к нему животом в тщетной надежде, что он почувствует легкие удары сердца, которое только недавно начало четко биться.

Она скажет ему правду после концерта, когда они снова останутся одни и будут радоваться своему счастью. И на лице отца своего будущего ребенка она увидит то единственное выражение, которое ей так хотелось увидеть.

И тогда все прояснится.

В это время француз вернулся к своей машине с бутылкой воды; он тут же сорвался с места и выехал со стоянки. Кейт, под защитой объятий Скотта, провожала его взглядом, пока он не свернул на дорогу, что вела в сторону Канзаса.

– Ну что, трогаем? – шепнул ей на ухо Скотт. – Нам еще ехать и ехать…

– Да, а то мы что-то засиделись здесь, – прошептала в ответ Кейт, прижимаясь головой к груди любимого и будто побуждая его скорее отвезти ее туда, где много-много света, музыки и людей, молодых, полных жизни.

Скотт сел за руль, поцеловал ее в щеку и выехал с территории бензозаправки, повернув на федеральную автостраду.

Кейт подключила айпод к магнитоле и поставила композицию «Небеса или Лас- Вегас» группы «Кокто Твинс», которую она как раз собиралась исполнить в заключение концертной программы.

Она прибавила звук, пристегнулась ремнем безопасности и с облегчением заметила, что рекламный щит, приглашающий Канзас, остался позади; потом глянула на Скотта, рулившего чуть заметной улыбкой на губах; вслед за тем посмотрела в окно и увидела, как мимо проносятся бескрайние поля, а далеко впереди, где дорога терялась за горизонтом, разглядела будущее, которое предназначалось им троим…

Несмотря на бивший в лицо ветер, Кейт огляделась вокруг, и то, что она увидела, взволновало ее и вместе с тем утешило.

Примечания

1

«Уол-март» – сеть однотипных универсальных магазинов, где продаются товары по ценам ниже средних; непременная часть пейзажа американских пригородов (здесь и далее прим. перев.).

2

Имеется в виду «Шевроле Импала» – популярная модель автомобиля среднего и выше среднего класса, выпускавшаяся отделением «Шевроле» американской корпорации «Дженерал моторс».

3

Эмпория – город на востоке штата Канзас.

4

Имеется в виду Браунский университет в городе Провиденс, штат Род-Айленд.

5

Скоростная автомагистраль в штате Канзас.

6

Имеется в виду фильм Джона Карпентера «Хэллоуин» 1978 года.

7

Gimme Shelter («Укрой меня») – знаменитая песня английской группы Rolling Stones с альбома Let It Bleed («Пусть истекает кровью») 1969 года.

8

«Печать зла» – американская криминальная драма, снятая в 1958 году по сценарию Орсона Уэллса (1915–1985), который был также режиссером фильма и исполнителем одной из ролей.

9

«Флитвуд Мэк» (Fleetwood Mac – англ.) – популярная англо-американская группа, игравшая в разных стилях со второй половины 1960-х годов вплоть до конца XX века.

10

Золотые Ворота – знаменитый мост над восьмикилометровым проливом, соединяющим залив Сан-Франциско с Тихим океаном.

11

Натали Вуд (1938–1981) – знаменитая американская киноактриса русского происхождения.

12

Имеется в виду замок, описанный в романе «Ребекка» английской писательницы Дафны дю Морье (1907–1989).

13

Сорбонна – распространенное второе название Парижского университета.

14

Баэз, Джоан (род. в 1941) – американская певица, автор и исполнительница музыки фолк и кантри.

15

Сохо – район Нью-Йорка в Южном Манхэттене.

16

Сказка французского писателя Шарля Перро (1628–1703).

17

Народная сказка в литературной обработке Шарля Перро.

18

Сказка братьев Гримм – Якоба (1785–1863) и Вильгельма (1786–1859).

19

Имеется в виду VII округ Парижа.

20

Колтрейн, Джон (1927–1967) – знаменитый американский джазовый саксофонист и композитор.

21

«Скай ньюс» – британский круглосуточный спутниковый телевизионный канал передачи новостей; работает с 1984 года.

22

«Смитс» («The Smiths» – англ.) – британская альтернативная рок-группа, образовавшаяся в Манчестере в 1982 году.

23

«Королева мертва» («The Queen Is Dead» – англ.) – третий студийный альбом группы «Смитс», вышедший в июне 1986 года.

24

Слова из песни группы «Смитс» «Есть свет, который никогда не угаснет».

25

Форд, Джон (1894–1973) – американский кинорежиссер, сценарист, продюсер и писатель.

26

Люмет, Сидни (1924–2011) – американский кинорежиссер, продюсер, сценарист и актер

27

Пекинпа, Сэм (Самьюэл) (1925–1984) – американский кинорежиссер и сценарист

28

Кавински, он же Венсан Белорже (род. в 1975 году) – диджей, один из основоположников французской хаус-музыки, танцевального стиля, выросшего из диско-музыки в 80-е.

29

«Кокто Твинс» (Cocteau Twins – англ.) – шотландская рок-группа, активно выступавшая с 1979 по 1997 год.

30

Джерри Ли Льюис (род. в 1935 году) – американский музыкант, певец и композитор, один из основоположников и выдающихся исполнителей рок-н-ролла.

31

Сквер в центре Сан-Франциско

32

Итальянская разновидность пельменей с разнообразной начинкой.

33

Имеется в виду Ван-Несс-авеню, один из главных проспектов в центральной части Сан-Франциско

34

Сельва – бразильское название влажного тропического леса в бассейне реки Амазонки

35

Лепить горбатого (жарг.) – нескладно врать, обманывать, давать ложные показания

36

Район в Сан-Франциско

37

Марка пистолета итальянского производства.

38

Вендиго (виндиго) – в мифах индейцев оджибве (чиппева) и некоторых других алгонкинских племен дух- людоед.

39

Стюарт, Кристен (род. в 1990 году) – американская актриса

40

Донна Луиза Тартт (род. в 1963 году) – американская писательница, удостоенная в 2014 году Пулитцеровской премии за роман «Щегол».

41

Имеется в виду «Сан-Франциско Джайентс», профессиональный бейсбольный клуб, основанный в 1879 году

42

Имеется в виду Калифорнийский университет в одноименном городе на восточном берегу залива Сан- Франциско.

43

Имеется в виду западное побережье до Портленда на северо-западе штата Орегон

44

Дэвид Боуи, он же Дэвид Роберт Джонс (1947–2016) – английский рок-певец, автор музыки и текстов, художник, актер, а также продюсер и звукорежиссер.

45

«Блу Ойстер Калт» (Blue Öyster Cult – англ.) – американская рок-группа, образовавшаяся в 1967 году и получившая известность, в частности, благодаря синглу «Не бойся Старуху с косой».

46

Фаркоп – прицепное устройство на автомобиле

47

Латинский квартал – студенческий квартал в Париже, расположенный на левом берегу Сены и примыкающий к университету Сорбонна.

48

Расти Джеймс – герой фильма «Бойцовая рыбка», американского кинорежиссера Фрэнсиса Форда Копполы, вышедший на экраны в 1983 году.

49

Речь идет об атомной бомбардировке Хиросимы американцами 6 августа 1945 года

50

Кастро – торговый и жилой район в центральной части Сан-Франциско.

51

«Кэнди Краш» – компьютерная игра, в которой надо собирать длинные цепочки из разноцветных сладостей, получая за это очки

52

«Интерпол» (Interpol – англ.) – американская группа, образовавшаяся в 1997 году и играющая в стилях инди-рок и постпанк.

53

Макбук – представитель семейства ноутбуков от корпорации Apple Computer Inc

54

Элиа Казан (1909–2003) – американский театральный и кинорежиссер греческого происхождения, снявший в 1961 году фильм «Великолепие в траве»

55

Большой каньон – знаменитая природная достопримечательность штата Колорадо

56

Ежедневная утренняя газета в Сан-Франциско

57

Один из центральных районов Сан-Франциско

58

Стивен Пол «Эллиотт» Смит (1969–2003) – американский композитор, мультиинструменталист и автор- исполнитель

59

Пресидио – бывшая военная база в Сан-Франциско, примыкающая к мосту Золотые Ворота

60

Сосалито – северный пригород Сан-Франциско, расположенный на побережье залива Сан-Франциско.

61

Нина Симон (настоящее имя Юнис Кэтлин Уэймон) (1933–2003) – американская певица, пианистка, композитор, аранжировщица, исполнявшая многожанровую музыку, включая джаз, соул, блюз и поп

62

На самом деле речь идет об историческом месте, или национальном памятнике, который еще называется «Леса Мьюира».

63

Имеется в виду Полицейское управление Сан-Франциско.

64

«Низина» («Low» – англ.) – одиннадцатый студийный альбом Дэвида Боуи, вышедший в 1977 году.

65

Синтетическая музыка – она же синтезированная, или электронная, музыка.

66

Имеется в виду район в Сан-Франциско.

67

Имеется в виду «Нью мюзикл экспресс» – еженедельный журнал о поп-музыке, издающийся в Лондоне с 1952 года.

68

Речь идет об острове-тюрьме в проливе Ист-Ривер, на территории Нью-Йорка.

69

Майкл Майерс – персонаж серии американских фильмов ужасов «Хэллоуин».

70

«Мьюз» («Muse» – англ.) – британская рок-группа, образовавшаяся в 1994 году.

71

«Блэк Киз» («The Black Keys» – англ.) – американская рок-группа, образованная в 2001 году.

72

«Бич Хаус» («Beach House» – англ.) – американский музыкальный дуэт, основанный в 2004 году.

73

Дюк Эллингтон (Duke Ellington, настоящее имя Edward Kennedy – англ.) (1899 – 1974) – американский руководитель джаз-оркестра, джазовый композитор, аранжировщик и пианист. Один из наиболее известных джазовых музыкантов XX века.

Content

Жереми Фель
Волки у дверей

Лоретта

Дуэйн

Клер

Луиза

Уолтер

Мартин

Клеман

В.

С.

В.

С.

В.

С.

В.

Мэри Бет I

Дамьен

Мэри Бет II

Бенжамин

Скотт

Кейт

Примечания