Силверберг Роберт

Новая весна

НОВАЯ ВЕСНА

THE NEW SPRINGTIME

РОБЕРТ СИЛВЕРБЕРГ

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ЭГОС

1994

Джиму и Джуди Блиш посвящается

I

ЭМИССАР

Миновав острую, как лезвие ножа, вершину усыпанного камнями холма и спускаясь к теплой зеленой долине, служившей целью его устремления, Кандалимон почувствовал заметную перемену. С того момента, как он отправился из центра континента к юго-западному побережью, ветер неделями бил его в спину — холодный, сухой, колючий. Но теперь он дул с юга — свежий, мягкий, почти ласкавший, — донося из города, находившегося внизу, множество странных запахов.

Он мог только догадываться, что это были за запахи.

Один из них был запахом рептилий, другой — запахом горелых перьев, а третий он отнес к запаху морских животных, которых вытаскивали на берег сетями, в которых они яростно бились. Но один почти наверняка был запахом Гнезда — запахом черной плодородной земли из самых глубин ее.

Но он знал, что обманывается. Он был слишком далеко от Гнезда, его привычных запахов и атмосферы. Кандалимон остановил тварь и на мгновение замер, как можно глубже вбирая легкими сложные испарения города в надежде, что эти странные запахи снова превратят его в человека. В этот день ему было необходимо обрести плоть. Пусть душой, а не телом, но он был джиком. Но теперь он должен был забыть в себе все, что было в нем от джика и встретиться с этим «плотским народом» так, словно он являлся одним из них. Таким, каким он однажды был много лет назад.

Он должен будет говорить на их языке, обрывки которого помнил с детства. Есть их пищу, как бы противна она ему ни была. И найти способ соприкоснуться с их душами. От него зависело многое.

Кандалимон прибыл сюда, чтобы донести до «плотского народа» дар Королевы-любви — самый величайший дар из всех ему известных. Чтобы убедить их открыть ей свои сердца. Чтобы побудить их принять ее объятия. Упросить их позволить ее любви наполнить их души. Тогда и только тогда в мире сохранится спокойствие. Если его миссия провалится, спокойствию наступит конец, а между «плотским народом» и джиками произойдет столкновение: раздоры, потери, ненужные смерти, разъединение Гнезда-множества.

Начнется война, которой Королева не желает. Война никогда не являлась существенным и необходимым аспектом их плана, только в крайнем случае. Но устремления Гнезда были достаточно ясны. Если этот народ откажется — принять любовь Королевы и не позволит ей наполнить радостью свои души, войны не избежать.

— Вперед, — приказал он твари, и громоздкий алый зверь, волоча ноги, устремился вперед, вниз по крутому склону холма к заросшей пышной растительностью долине.

Через несколько часов он доберется до города Доинно — великой южной столицы, — родового гнезда «плотского народа». Туда, где обитал самый большой рой этой, когда-то его, расы.

Кандалимон таращился на открывшуюся перед ним картину с изумлением и презрением. Живость красок устрашала и вызывала отвращение к этому приятному месту. Он чувствовал мрачное и мощное презрение к этому сверхизобилию. Куда бы он ни бросал взгляд, повсюду царило богатство, от которого стучало в висках. Эта листва, покрытая росой и сверкавшая в лучах утреннего солнца! Эти золотисто-зеленые виноградные лозы, разбросанные невероятным образом и с сумасшедшей энергией цеплявшиеся за огромные деревья! С длинных веток невысоких кустарников дразнили тяжелые красные плоды, которые выглядели так, словно могли утолить твою жажду на месяц. Густые, душистые кусты с мохнатыми голубоватыми листьями были увешаны до нелепости огромными гроздями мерцавших бледно-малиновых ягод. Густая и сочная трава с яркими алыми листьями, казалось, нетерпеливо предлагала себя для наслаждения голодным странникам.

Пестрые стаи галдящих птиц, чисто белых с малиновыми ободками на огромных клювах, небольшие шумные пучеглазые зверьки, карабкавшиеся в ветвях, маленькие насекомые мелькавшие радужными крылышками…

«Слишком много, — подумал Кандалимон, — слишком много, слишком, слишком много!» Ему страшно недоставало суровости его северной родины, скучных равнин, где пучок блеклой травы становился поводом для песни, и каждый житель находил свою пищу с должным благоговением, зная, какое счастье обладать этим мешочком грубых серых семян, этим кусочком высохшего коричневого мяса.

Земля, подобная этой, отягощенная разнообразными плодами, которые можно было просто взять, казалась недисциплинированной и слишком изнеженной. Спокойное неряшливое местечко, представлявшееся раем, но в конечном итоге приносящее вред своим ничего не подозревавшим обитателям. Там, где пища достается слишком легко, неизбежным результатом является испорченность души. В подобном месте можно быстрее умереть с полным животом, чем с пустым.

Но именно в этой самой долине он был рожден. Однако у нее было мало времени, чтобы наложить на него свой отпечаток. Его забрали отсюда слишком юным. Это было семнадцатое лето Кандалимона, и тринадцать из этих лет он прожил на дальнем севере среди слуг Королевы. Теперь он являлся представителем Гнезда. В нем не было ничего своего, кроме самой плоти. Его мысли были мыслями Гнезда. Его душа была душой Гнезда. Когда он говорил, звуки, с готовностью слетавшие с его языка, были резкими щелчками и шипением языка джиков. Хотя, как бы он это ни отрицал, Кандалимон понимал, что за всем этим стояла неизбежная правда плоти. Его душа могла принадлежать Гнезду, но рука была из плоти, его сердце было из плоти. И теперь в конце концов он возвращался в место, где началась его жизнь. Город его народа представлял собой путаницу белых стен и башен, убаюканную среди холмов и необъятного океана, как утверждали в Гнезде. Город уходил ввысь и стремительно падал вниз к огромному изогнутому заливу.

Странно было жить на поверхности земли таким открытым способом, в таком головокружительном множестве спутанных отдельных строений. Все они такие жесткие и грубые и так не похожи на гибкие коридоры подземного Гнезда. И эти странные зияющие зоны открытого пространства между ними.

Какое чуждое и отталкивающее место! Хотя по-своему красивое. Как это возможно — красивое и отталкивающее одновременно? На какой-то миг он дрогнул. Он внезапно почувствовал себя потерянным — не принадлежащим ни к «плотскому народу», ни к Гнезду, существом неопределенным, не от мира сего.

Но только на какой-то миг. Его страхи прошли. В нем снова заговорила сила Гнезда. Он был истинным слугой Королевы, поэтому не мог потерпеть неудачу.

Он гордо вскинул голову и наполнил легкие теплым ароматным ветерком, дувшим с юга. Таким, каким он был, — насыщенным запахами города, запахами «плотского народа»; и взволнованное ветром тело быстро и горячо отреагировало: плоть взывала к плоти.

«Все правильно, — подумал Кандалимон, — я плотский, хотя и принадлежу к Гнезду. Я — эмиссар Королевы всех Королев. Я — представитель Гнезда всех Гнезд. Я — мост между мирами».

Он издал радостный щелкающий звук и хладнокровно поехал вперед. Спустя какое-то время он заметил вдали крошечные фигуры представителей плотского народа, которые, глядя в его сторону, кричали и показывали пальцами. Кандалимон кивнул, помахал им рукой и, пришпорив тварь, направил его вперед к месту под названием Доинно.

Холодные звезды подступали и продолжали надвигаться еще в течение нескольких сотен лет, наталкиваясь на Землю, куда их сносила проходившая сквозь внешние слои Солнечной системы блуждавшая звезда. Они приносили с собой периоды нескончаемой тьмы и холода. Подобное происходило каждые двадцать шесть миллионов лет, и избежать этого было невозможно. Но теперь все нормализовалось. Поток холодных звезд в конце концов приостановился; небо очистилось от пепла; и солнце вновь смогло посылать свое тепло сквозь облака. Ледники освободили землю. Долгая Зима закончилась; началась Новая весна. Мир рождался заново.

Теперь с каждым годом становилось все теплее и теплее. Такие прекрасные времена года, как лето и весна, когда-то надолго потерянные миром, вновь вернулись с нарастающей силой. И люди, пережившие период тьмы в своих коконах, беспорядочно разбредались по плодородной земле.

Но там уже были другие. Джики — мрачные челове-конасекомые с холодными глазами — никуда не уходили даже во время самых жестоких морозов. Им принадлежал опустевший мир, и на протяжении семисот тысячелетий они являлись его единственными хозяевами. И теперь они, похоже, не очень собирались делиться этим правом.

* * *

На расстоянии одного дня пути на юг и восток, в болотистых местах на дальней стороне береговых холмов, расположенных внутри города Доинно, сквозь луга светящихся желтых цветков мха осторожно пробирались охотники. Сипирод, Кальдо Тикрет и Виром. В воздухе мерцал тяжелый золотой туман. Это была пыльца мужских цветков мха, поднимавшаяся с частыми порывами ветра, чтобы отправиться дальше на юг в поисках лугов с женскими цветками. Перед охотниками простиралась вереница длинных и узких фосфоресцирующих озер, заросших волокнистыми голубыми морскими водорослями. Несмотря на раннее утро было душно.

Их послал сюда летописец Старый Креш. Он хотел, чтобы они принесли пару кэвианди — гибких и проворных, охотившихся за рыбой существ, обитавших во влажных районах, подобных этому.

Кэвианди были животными безобидными и мирными. Однако далеко не безобидной была сама местность, поэтому трое охотников продвигались с крайней осторожностью. В этих болотах погибнуть очень просто. Крешу пришлось пообещать толстую пачку разменных единиц только за то, чтобы они взялись за выполнение задания.

— Как ты думаешь, он собирается их съесть? — спросил Кальдо Тикрет. Он был коренастым и грубым метисом с редкой шоколадного цвета шерстью с легким золотым оттенком племени бенгов и скучными янтарными глазами. — Я слышал, что кэвианди приятны на вкус.

— Ну хорошо, он их съест, — отозвался Виром. — Могу себе представить эту картину. Он, его жена — предводительница племени и их сумасшедшая дочь сидят вокруг стола в своих самых лучших одеждах и наслаждаются жареными кэвианди, заталкивая их в рот обеими руками и запивая добрым вином. — Он расхохотался и сделал широкий, довольно непристойный жест, помахав своим осязательным органом из стороны в сторону. У Вирома был щербатый рот, раскосые глаза и длинное могучее тело. Он был сыном сильного воина Орбина, который скончался год назад. Виром до сих пор носил на руке красную траурную повязку. — Так они и живут, счастливчики-богачи. Едят и пьют, пьют и едят, засылая нищих идиотов, подобных нам, в страну озер ловить для них кэвианди. Раз уж мы проделали такой путь, чтобы достать кэвианди для Креша, мы должны поймать одного лишнего для себя, чтобы наслаждаться им по дороге обратно.

— Вы в самом деле идиоты, — сказала Сипирод и сплюнула. Ловкая и остроглазая Сипирод была супругой Вирома и лучшим охотником среди всех. Она принадлежала к племени Мотирил, численность которого уменьшилась, когда его поглотил Город, — вы оба. Разве вы не слышали, что летописец утверждал, что кэвианди нужны ему в интересах науки? Он хочет изучить их. Он хочет побеседовать с ними, чтобы они рассказали ему свою историю.

— Какая история может быть у кэвианди? — загоготал Виром. — Они же животные, вот и все.

— Тише, — резко произнесла Сипирод. — Здесь есть немало друзей животных, которые с удовольствием отведали бы твоего мяса. Сосредоточься лучше на работе, дружище. Мы справимся со всем должным образом, если будем проворны.

— Проворны и удачливы, — добавил Виром.

— Возможно. Но удачу приносит проворность.

И она направилась вперед. В желтом воздухе жужжали бриллиантовоглазые мухи кат размером с половину человеческой головы, которые с быстротой молнии ловили мелких птиц своими клейкими усиками и высасывали из них сок. Свернутые кольцом степторы покачивались на хвостах на ветках деревьев с маслянистой корой, терзая темные воды болотистых озер в поисках пищи, собирая сопротивлявшихся серых пресмыкающихся, обитавших в грязи. По отмели пробиралось, возвышаясь на стеблеподобных голых ногах, словно на ходулях, длинноклювое шарообразное существо с грязного цвета мехом и большими круглыми зелеными глазами. Вдалеке то и дело ревело нечто, должно быть, ужасающих размеров, издавая зловещий низкий звук.

— И где все эти кэвианди? — спросил Виром.

— Возле быстрых потоков, — отозвалась Сипирод. — Таких, какие могут обеспечить эти мерзкие, вялые озера. Мы столкнемся с ними на другой стороне.

— Я хотел бы разделаться с этой работой за час, — сказал Кальдо Тикрет, — и побыстрее вернуться в город. Что за идиотизм рисковать жизнью за несколько вонючих разменных единиц…

— Их не так уж мало, — заметил Виром.

— Даже если и так. Они этого не стоят.

По пути сюда они обсуждали свои шансы столкнуться с чем-нибудь опасным. Имело ли смысл умирать за несколько разменных единиц? Разумеется, нет. Но все выходило именно так: ел ты регулярно, и ты отправлялся охотиться туда, куда тебе приказывали, и ловил то, чего хотели они. Так получалось.

— Они приказывают, мы выполняем. Давайте побыстрее покончим с этим, — сказал Кальдо Тикрет.

— Хорошо, — отозвалась Сипирод. — Но для начала пересечем болото.

Она пошла впереди, ступая на носки, словно проверяя, не засосет ли ее губчатая почва. По мере продвижения к ближайшему озеру дальше на юг пыльца сгущалась. Она налипала на их шерсть и забивала ноздри. Воздух казался осязаемым. Жара была угнетающей. Даже во время мрачных дней Долгой Зимы здесь должен был сохраняться мягкий климат, а когда с наступлением Новой Весны становилось все теплее и теплее, страна озер оказалась в объятиях почти невыносимой духоты.

— Ты еще не видишь ни одного кэвианди? — спросил Виром.

Сипирод покачала головой:

— Не здесь. Возле потоков.

Они продвигались вперед. Отдаленное мычание становилось все громче.

— Похоже на горинфа, — мрачно предположил Кальдо Тикрет. — Может, нам следует выбрать другое направление?

— Здесь кэвианди, — сказала Сипирод.

— И мы так рискуем нашими жизнями, для того чтобы летописец смог изучить кэвианди? — сердито проворчал Кальдо Тикрет. — Как ты думаешь, что касается Пятого — он, должно быть, их спаривание хочет изучить?

— Нет, — рассмеявшись, отозвался Виром, — держу пари, его не интересует спаривание джикской вонючки, тем более этого.

— Но по крайней мере один раз он должен попробовать, — возразил Кальдо Тикрет. — В конце концов существует Нилл и Аруилана.

— Да, его дикая дочь.

— С другой стороны, что он сделал для ее создания? Я тебе скажу, что Нилл и Аруилана пустила ростки в чреве Танианы без какого-либо участия Креша. Она ничем на него не похожа. Эта парочка — мама и дочка — словно сестры.

— Помолчите, — сказала Сипирод, мрачно посмотрев на обоих мужчин. — Вся эта болтовня не принесет нам пользы.

— Говорят, что Креш слишком занят своими исследованиями и чарами, что у него нет времени для таких дел, — продолжил Кальдо Тикрет. — Что за расточительность! Если бы я смог на часок поиметь в постели хотя бы одну из них — маму или дочь…

— Довольно, — более резко перебила Сипирод. — Если ты не испытываешь уважения к вождю и его дочери, то по крайней мере уважай самого себя. Это все предательские слова. А мы должны выполнять свое дело. Видишь вон там?

— Это кэвианди? — пробормотал Виром.

Она кивнула. В ста шагах впереди, там, где быстрый извилистый поток впадал в стоячее, наполненное морскими водорослями озеро, у самой воды, вылавливая рыбу быстрыми взмахами широких лап, находилось существо, похожее на невыросшего ребенка. У него было стройное фиолетовое тело с жесткой гривой желтых волос на шее и позвоночнике. Сипирод сделала мужчинам знак рукой, чтобы они не шумели, и начала медленно красться к существу. В самый последний момент кэвианди, очень удивившись, обернулся. Он издал мягкий тоскующий звук и замер.

Затем, поднявшись на задние лапы, животное подняло передние лапы жестом покорности. Лапы кэвианди были пухлыми и короткими, а вытянутые пальцы по внешнему виду мало чем отличались от пальцев охотников. В глазах с фиолетовым оттенком светился проблеск разума.

Никто не шевелился.

Спустя какое-то время, кэвианди опустился на все лапы и попытался убежать. Было ошибкой с его стороны попытаться скрыться в лесу, а не в озере, потому что Сипирод была слишком проворной. Утопая и скользя в грязи, она рванулась вперед, оставляя за собой след; схватив животное за горло и поперек туловища, она подняла его, держа на весу. Кэвианди пронзительно кричал и гневно пинался, пока сзади не подошел Виром и не бросил его в мешок. Кальдо Тикрет завязал мешок.

— Один есть, — удовлетворенно произнесла Сипирод. — Самка.

— Побудь здесь и посторожи ее, — сказал Виром Кальдо Тикрету. — Мы пойдем поищем еще одного. И сможем убраться из этого места.

Кальдо Тикрет вытер с косматой морды желтую пыльцу мха.

— Поторопитесь. Мне не очень-то хочется торчать здесь одному.

— Ну да, — съязвил Виром, — подкрадутся джиксы и утащат тебя.

— Джиксы? Ты полагаешь, что меня тревожат джиксы? — рассмеялся Кальдо Тикрет. Быстрыми смелыми движениями руки он очертил в воздухе полный контур человеконасекомого — высокое удлиненное тело, резкие сужения между головой и грудной клеткой, грудную клетку и брюшную полость, вытянутую узкую голову, выступающий клюв и сросшиеся конечности. — Я оторву ноги любому джиксу, который попытается причинить мне вред, — сказал он, изображая это яростной пантомимой. — И запихну его вместо затычки, хотя что станут делать джиксы в таких жарких местах? Правда, опасностей здесь предостаточно. Поторопитесь, ладно?

— Мы поторопимся, насколько это возможно, — пообещала Сипирод.

Но удача отвернулась от них. Полтора часа Сипирод и Виром тщетно таскались по болотам, пока их мех не стал мокрым и жалким и полностью не испачкался в ярко-желтый цвет. Цветы мха, неутомимо посылавшие свою пыльцу, которая затмила все небо, и все фосфоресцировавшее в джунглях начало сверкать и пульсировать. Некоторые светящиеся деревья вспыхнули, подобно маякам, и сам мох ярко мерцал, а со стороны озер исходило тревожное голубоватое сияние. Они вообще не нашли других кэвианди.

Спустя какое-то время они повернули назад. Приближаясь к месту, где они оставили Кальдо Тикрета, охотники вдруг. услышали хриплый крик о помощи, странный и задыхавшийся.

— Быстрей! — крикнул Виром. — Он в опасности!

Сипирод схватила мужа за запястье:

— Подожди.

— Подождать?

— Если что-то произошло, вмешиваться в это обоим неразумно. Давай я схожу и посмотрю, в чем дело.

Она прошмыгнула сквозь подлесок и вышла на открытое место. Из озера поднялась черная блестящая шея горинфа, того самого, чьи крики они слышали раньше. Огромное тело животного оставалось под водой. Была видна лишь его изогнутая верхняя часть, напоминавшая ряд затонувших бочонков; но его шея, превышавшая длиной шею человека в пять раз и украшенная тройными рядами черных тупых позвонков, прогибалась вверх и снова уходила вниз, заканчиваясь Кальдо Тикретом. пойманным мощными челюстями. Он все еще звал на помощь, но уже очень слабо. Еще миг, и он окажется под водой.

— Виром! — закричала Сипирод.

Виром прибежал, размахивая копьем. Но куда его было бросать? Та малая часть тела горинфа, которую можно было видеть, была так хорошо защищена чешуей, что копье просто бы отлетело в сторону. Шея была более уязвимой, но сложной мишенью. Потом она исчезла вместе с Кальдо Тикретом под темной мутной водой. На поверхности показались черные пузыри.

Какое-то время вода еще пенилась. Они молча смотрели, беспокойно очищая свою шерсть.

— Смотри, — вдруг шепотом произнесла Сипирод. — Возле мешка еще один кэвианди. Должно быть, пытается освободить свою самку.

— Разве мы не попытаемся что-нибудь сделать для Кальдо Тикрета?

Сипирод сделала рубящий жест:

— Что? Прыгнуть за ним? Он убит. Неужели ты этого не понимаешь? Забудь о нем. Мы должны поймать кэвианди. За это нам платят. Чем быстрее мы найдем второго, тем скорее мы сможем вырваться из этого проклятого места и вернуться в Доинно. — Черная поверхность озера успокаивалась. — Да, убит. Ты должен быть таким, как сам говорил до этого: проворным и удачливым.

— Кальдо Тикрет оказался неудачливым, — дрогнувшим голосом произнес Виром.

— И непроворным. Теперь я зайду сбоку, а ты подойдешь сзади с мешком…

Рабочая комната находилась на втором подуровне Дома Знаний в расположенном в центре Доинно официальном секторе: яркие огни, нагромождение лабораторных станков и разбросанные повсюду обломки древних цивилизаций. Плор Килливаш деликатно нажимал на кнопку включения режущего инструмента, который держал в руке. Поток тусклого света опустился, заливая вонючую, уродливую глыбу неизвестно чего — огромную как бушель[1] и суженную к концам подобно яйцу, — с которой он возился уже целую неделю. Он поместил глыбу в фокус и быстро сделал поверхностный срез, потом другой, потом еще один и еще.

Эту штуку неделю назад принес рыбак, настаивая, что это реликт Великого Мира — сундук с сокровищами древнего народа мореплавателей. Все материалы, имевшие отношение к ним, находились под ответственностью Плора Килливаша. Поверхность глыбы была скользкой, с густыми наростами губчатого вещества, кораллов и мягких розовых водорослей, и из нее постоянно капала затхлая и грязная морская вода. Когда Плор Килливаш слегка стукнул по глыбе гаечным ключом, та издала глухой звук. Плор потерял всякую надежду.

Возможно, если бы рядом был Креш, то он бы не падал духом. Но в тот день летописца в Доме Знаний не было, потому что его пригласили на виллу единокровного брата Фа-Кимнибола. Серьезно заболела госпожа Нейэринта — супруга Фа-Кимнибола, — и Плор Килливаш, являясь одним из трех заместителей летописца, как обычно усердно продолжал работу в отсутствие Креша. Каким-то образом, отлучаясь куда-нибудь, Креш умудрялся придать работе каждого осознание ее крайней важности. Но как только он покидал здание, все занятия с черепками и кусочками прошлого становились простой нелепостью, пустым и бесцельным ковырянием в россыпи заслуженно позабытой старины. Изучение античных времен начинало казаться бессмысленным развлечением, жалкими и душными попытками проникнуть в замурованные склепы, в которых не было ничего, кроме запаха смерти.

Плор Килливаш был крепким и плотным мужчиной из поколения Кошмаров. Он принадлежал к Университету и очень этим гордился. Однажды у него появилась надежда самому стать ведущим летописцем. Он был уверен, что в нем заложен скрытый путь к успеху, потому что среди всех заместителей он был единственным Кошмаром. Айоу Санграйс — бенг, а Чапитин Сталд принадлежала к племени стадчейн.

Разумеется, последние тоже были университетскими людьми, но существовал ряд причин политического плана держать бенгов подальше от хронологии, и никто не предполагал, что это более подходяще для таких представителей группы, попусту тративших время, как стадчейны. Но, судя по тому, как в эти дни шли дела у Плора Килливаша, у любого из них могла появиться такая возможность. Пусть кто-нибудь другой станет ведущим летописцем после Креша — так теперь считал Плор Килливаш. Пусть кто-нибудь другой заведует работой по обтесыванию тысячелетней толщины, накопленной булыжниками.

Когда-то, подобно Крешу, он чувствовал, что охвачен почти неуправляемой страстью к проникновению и постижению тайн громадного пьедестала Земли, на вершине которого, словно горошина на пирамиде, находилась эта новорожденная цивилизация, созданная Людьми. Плор Килливаш страстно желал докопаться сквозь бесплодные льды Долгой Зимы до роскошных диковин Великого Мира. Или даже — к чему ставить ограничения? да и к чему вообще какие-либо ограничения? — даже до самых глубоких пластов всего, до тех полностью неведомых империй, бесконечно отдаленных эпох людей, которые правили на Земле до восхождения Великого Мира. Вне всяких сомнений, где-то внизу, под обломками цивилизаций, должны были оставаться какие-то руины.

Все это казалось таким привлекательным. Пережить миллиарды жизней, протянувшись через миллионы лет. Стоять на древней Земле и чувствовать, что ты присутствовал тогда, когда она была всего лишь пересечением звезд. Наполнять свой разум странными зрелищами, странными языками, мыслями других умов, невыразимым словами великолепием. Впитывать в себя и постигать все когда-то имевшее место на этой огромной планете, которая так много видела за длинный срок своего существования, — государство громоздилось на государство, уводя к рассвету истории. Но тогда он был мальчиком. Это были детские мечты, свободные от практических соображений. Теперь Плору Килливашу было двадцать и он знал, как трудно оживить потерянное, погребенное прошлое. Но с годами, под грубым натиском реальности, безумное желание раскрыть древние тайны покинуло его, как это произошло даже с самим Крешем. Хотя Креш имел представление о существовавших ранее цивилизациях благодаря не имевшим теперь практического значения чудотворным проектам Великого Мира. Для человека, не обладавшего таким чудесным преимуществом, работа летописца начинала казаться печальной и тоскливой работой, влекущей за собой крушение надежд и мизерное вознаграждение.

Мрачные мысли мрачным днем. И мрачный Плор Килливаш уже приготовился расколоть этот морской объект.

В дверном проеме показалась худощавая фигура Чапитин Сталд. Она улыбалась, а в темно-фиолетовых глазах светилась радость.

— Все еще сверлишь? Я думала, ты уже проник внутрь этой штуковины.

— Осталось немного. Слоняюсь вокруг великого открытия.

Он попытался говорить об этом как можно беззаботнее. Нельзя было демонстрировать своей мрачное настроение.

Он знал, что у Чапитин Сталд были свои разочарования. Она тоже чувствовала себя все более отчужденно среди груды обломков осыпавшейся и рушившейся старины, наполнявшей Дом Знаний.

— А что с объектами, с которыми забавляешься ты? — спросил Плор Килливаш, мельком взглянув на нее. — С теми, которые нашли фермеры в Сенуфит Горджи.

— Эта коробка с хламом? — мрачно усмехнулась Напитан Сталд. — Она вся покрыта песком и ржавчиной.

— А мне казалось, что ты говорила, что она относится к уровню Великого Мира возраста семи или восьми миллионов лет.

— Тогда ее песку у ржавчине семь или восемь миллионов лет. Я надеялась, что ты более удачлив.

— Ненамного больше.

— Об этом трудно судить, — сказала Напитан Сталд. Она подошла к рабочему станку: — Я могу помочь?

— Разумеется. Установи в исходную позицию эти чертовы зажимы. Я как раз собирался распилить последний, и тогда мы сможем приподнять верхнюю часть.

Напитан Сталд закрепила зажимы. Плор Килливаш сделал заключительную интенсивную регулировку на режущем инструменте. Он чувствовал, что его пальцы стали толстыми, грубыми и неловкими. Он поймал себя на желании, чтобы Напитан Сталд находилась в своей рабочей зоне. Она была привлекательной на вид — маленькая, изящная и необыкновенно красивая, с мягкой лимоннозеленой шерстью, распространенной в ее племени. В этот день на ней был желтый кушак и очень элегантная королевского голубого цвета накидка. Вот уже в течение нескольких месяцев они были партнерами по спариванию и даже пару раз сближались. Но он все равно не хотел, чтобы она присутствовала здесь. Он был убежден, что последним разрезом испортит работу, и ему было неприятно, что она станет свидетелем этого.

«Ладно. Хватит обманываться», — сказал он себе. Он в последний раз проверил калибровку. Резко вдохнул. И в конце концов заставил себя нажать на спусковой крючок. Вспыхнул луч света, впившись в панциропо-добную стенку объекта. Один быстрый откол. Плор Килливаш выключил луч. Выступила темная линия разрыва. Верхняя часть объекта начала отделяться от нижней.

— Ты хочешь, чтобы я ослабила зажимы? — спросила Чапитин Сталд.

— Да, немного.

— Он сдается, Плор Килливаш! Он начинает подниматься!

— Легче, теперь… легче…

— Будет здорово, если эта штуковина наполнена амулетами и драгоценностями мореплавателей! А может быть, в ней книга с историей Великого Мира, написанная на вечных пластинках из золота?

Плор Килливаш хихикнул:

— А почему бы не сам мореплаватель, погруженный в продолжительный сон и поджидающий, пока его разбудят, чтобы он сам рассказал нам о себе? А?

Половины разделялись. Увесистая верхняя часть поднялась на расстояние шириной в палец, потом еще на столько же, потом еще. Когда сломалось последнее внутреннее покрытие, словно взрыв каскадом хлынула морская вода.

На какое-то мгновение Плор Килливаш ощутил такое же трепетное волнение, какое он ощущал пять или шесть лет назад, когда был новичком и когда казалось, что они совершали удивительные вторжения в тайны прошлого. Не так уж много оставалось от Великого Мира — прошло семь тысяч столетий после его гибели: наползавшие и сходившие с поверхности земли ледники великолепно справились со своей задачей.

— Ты что-нибудь видишь? — спросила Чапитин Сталд, пытаясь заглянуть через край открывшегося контейнера.

— Он полон амулетов и драгоценностей. А целая компания фантастических механизмов сохранилась замечательно.

— О, прекрати!

Он вздохнул:

— Хорошо. Смотри.

Он помог ей, и они вместе заглянули внутрь.

Там находилось девять похожих на кожаные полупрозрачных пурпурных шаров, каждый размером с человеческую голову, приклеенных к стенам контейнера упругими лентами каучуковой коры. Внутри шаров угадывались неясные образы. Своего рода органы, казавшиеся сморщенными и сгнившими. Из контейнера ужасно пахло гнилью. И ничего другого. Ничего, кроме слоя белого мокрого песка на стенах и немного темной воды на дне.

— Боюсь, что это не сокровища мореплавателей, — сказал Плор Килливаш.

— Нет.

— Рыбак утверждает, что видел на дне залива, где он выловил эту штуковину, торчавшие из песка сломанные каменные колонны разрушенного города. Должно быть, в тот день он принял слишком много вина за ужином.

Чапитин Сталд посмотрела в открытый контейнер и содрогнулась:

— Что это? Какие-нибудь яйца?

Плор Килливаш пожал плечами:

— Вполне вероятно, что вся эта штуковина — одно огромное яйцо, и я не хотел бы столкнуться с созданием, его отложившим. Полагаю, что находящиеся в ней шары — маленькие эмбрионы морского чудовища. Мертвые эмбрионы. Лучше я удостоверюсь в этом и вытащу их оттуда. Они могут испариться.

Позади них раздался какой-то звук. Из коридора заглядывал Айоу Санграйс. Его блестящие красные глаза бенга удивленно сверкали. Айоу Санграйс был лукавым и игривым молодым человеком с легким нравом. Даже плотно облегающий колпак из темно-голубого металла с тремя нелепыми, дико торчащими спиралями из лакированного тростника — шлем племени, который он носил — казался игривым.

— Ого! Как я посмотрю, ты уже открыл ее!

— Да, и это необыкновенная сокровищница, как я и предполагал, — сурово отозвался Плор Килливаш. — Кучка маленьких сгнивших невысиженных морских монстров. Еще одна великая победа для дерзких исследователей прошлого. Ты пришел позлорадствовать?

— Чего ради? — спросил Айоу Санграйс. В его голосе прозвучала поддельная невинность. — Нет, я пришел сообщить тебе о своей великой победе.

— Ах да. Ты наконец-то закончил перевод своей летописи бенгов, и она полна заклинаний и очарований, с помощью которых вода превращается в вино или вино в воду — смотря чего тебе захочется в данный момент. Так?

— Попридержи свой сарказм для себя. Это оказалось совсем не летописыо бенгов, а хроникой какого-то племени, составлявшего одну девятую тех, кого бенги поглотили много лет назад. И это полный каталог коллекции священных камней племени. Как понимаешь, сами камни исчезли десять тысяч лет назад.

— На Земле есть чему порадоваться, — хихикнула Чапитин Сталд. — Распутывание загадок с помощью опытных работников в Доме Знаний привычными и громадными шагами продвигается все дальше и дальше.

В Базилике в тот день была очередь Хазефена Муери дежурить возле трона под большим центральным куполом — задача, которую он попеременно делил с принцами Фа-Кимниболом и Пьют Кжаем. Он устало слушал ходатайства двух горластых торговцев зерном, пытавшихся получить возмещение убытков с третьего, который, возможно, обманул их, а может и нет, когда ему сообщили о странном посетителе, появившемся в городе.

Известие принес не кто иной, как капитан городской стражи Кьюробейн Бэнки — человек с крепкой фигурой и щеголеватый, который, как правило, поражал великолепным сияющим золотым шлемом, размером в половину головы, украшенный зелеными рогами и перьями. В этот день он тоже был в своем шлеме. Хазефен Муери нашел его одновременно и удивительным и вызывающим раздражение.

Разумеется, в том, что Кьюробейн Бэнки носил шлем, не было ничего дурного. В эти дни шлемы носило большинство горожан, лак или иначе отмечая свое происхождение от древнего, ходившего в шлемах племени бенгов. А Кьюробейн Бэнки являлся чистокровным бенгом. Но Хазефену Муери — который тоже был бенгом по отцовской линии, а его мать происходила от кошмаров, — казалось, что капитан стражи в этом отношении заходил слишком далеко.

Он не был особенно педантом. Наверное, эту черту он унаследовал от матери — мягкой и добродушно веселой женщины. На него не производили впечатление люди, подобные караульному, которые шумно проходили по жизни с важным, напыщенным видом, прокладывая дорогу благодаря своим размерам и хвастовству. Сам он был худощавый, с узкой талией и покатыми плечами, покрытый густым и черным мехом, местами поразительно белым и гладким, как у женщины. Но его хрупкость была обманчивой: он являлся человеком проворным и подвижным, со скрытой силой в теле, и в душе тоже.

— Накаба благоволит тебе, — важно объявил Кьюробейн Бэнки, почтительно склонив голову при приближении к трону. Сверх принятых норм он проделал рядовые знаки Джиссо-Покровителю и Доинно-Разру-шителю. Эта пара кошмарских богов: они всегда полезны, когда имеешь дело с метисами.

Хазефен Муери, считавший, что на все эти благословения и жестикуляции уходит слишком много времени, ответил небрежным знаком Джиссо и сказал:

— Что такое, Кьюробейн Бэнки! Мне уже хватило возни с этими рассерженными торгашами, и больше я не хочу сегодня встречаться с надоедливыми людьми.

— Прошу прощения, ваша тронная милость. Прямо у городских стен был взят неизвестный.

— Неизвестный? Что за неизвестный?

— Я тоже хотел бы это знать, — отозвался Кьюробейн Бэнки, так пожав плечами, что его огромный шлем чуть не грохнулся на землю. — Это очень странный неизвестный. Юноша лет шестнадцати-семнадцати, тощий как щенка. Такое впечатление, что он всю жизнь голодал. Он приехал с севера на самой огромной твари, какую вы когда-либо видели. Какие-то фермеры заметили, как он с грохотом проносился по их полям, как раз возле долины Эмакис.

— Ты говоришь, только что?

— Два дня назад, где-то так. Точнее, два с половиной.

— И он ехал верхом на твари?

— Твари, размером с полтора дома, — сказал Кьюробейн Бэнки, широко разведя руки. — Но подождите. Есть один нюанс. Вокруг шеи твари было повязано знамя джиков, а в уши вшита их эмблема. И мальчик, сидевший на ней, издает звуки, характерные для джика. — Кьюробейн Бэнки поднес к горлу обе руки и издал сухие, удушливо-дребезжащие звуки. — Кхкхкх. Джджджжжж. Ггггггггджджджджк. Ну, вы знаете, какие неприятные звуки они издают. Мы допрашиваем его с того времени, как его привели фермеры, но от него трудно чего-нибудь добиться. Время от времени он говорит слова, понятные нам. «Мир, — говорит он. — Любовь. Королева».

Хазефен Муери нахмурился:

— А какой на нем кушак? Он соответствует какому-нибудь известному племени?

— На нем нет кушака. Или шлема. Так же как и чего-нибудь, указывающего на его принадлежность к городу Джиссо. Конечно, он мог прибыть из какого-нибудь восточного города, но я сильно в этом сомневаюсь. Сэр, полагаю, совершенно очевидно, кто это.

— И кто же?

— Беженец джиков.

— Беженец, — задумчиво проговорил Хазефен Муери. — Сбежавший пленный? Ты это подразумеваешь?

— Сэр, в этом можно убедиться! В нем все от джика. И не только произносимые им звуки. На нем браслет, который, похоже, сделан из отполированного джикского панциря — ярко-желтый с черной полосой, — и нагрудный знак из того же вещества. Все, что на нем есть, — куски джикского панциря. Ваша милость, кем же еще он может быть, как не беженцем?

Хазефен Муери сузил янтарные — что свидетельствовало о смешанном происхождении — и острые глазки.

Временами бродячие отряды джиков наталкивались на какого-нибудь ребенка, который находился в месте, куда ему не следовало ходить, и удирали вместе с ним. Родители больше всего боялись, что их ребенка утащат джики. Таких детей больше не видели, но иногда кто-нибудь из них умудрялся бежать и вернуться через несколько дней, недель и даже месяцев. Вернувшиеся казались глубоко потрясенными и изменившимися каким-то неописуемым образом, словно все время, проведенное в плену, они созерцали нечто ужасное. Никто из них не сказал ни слова о своем пребывании среди человеконасекомых. А спрашивать считалось жестоким.

Хазефену Муери была отвратительна сама мысль о джиках. Жить среди них — он считал самым большим несчастьем, которое можно было вообразить.

За всю свою жизнь он видел джиков лишь однажды, когда был маленьким мальчиком и рос среди бенгов в Венджибонезе — древней столице народа с темно-синими глазами, где в конце Долгой Зимы обитали выжившие племена. Но и этого единственного раза хватило. Он никогда не забудет их: вытянутые высокие насеко-моподобные существа, по размерам превышавшие любого человека, — странные, ужасные, омерзительные. Такое множество их наводнило Венджибонезу, что все племя бенгов, которое после нескольких лет скитаний осело среди разрушенных зданий Великого Мира, в конце концов бежало. Испытывая огромные трудности, в дождливое время они проходили сквозь бесконечные прибрежные равнины. В конце концов они достигли Доинно — огромного нового города, расположенного на дальнем юге и построенного племенем кошмаров под руководством Креша после их собственного исхода из Венджибонезы; там они и нашли прибежище.

Это путешествие до сих пор отчетливо сохранилось в его памяти. Ему тогда было пять лет, а его сестре Катерил — годом меньше.

— Почему мы должны покидать Венджибонезу? — снова и снова спрашивал он. И каждый раз его терпеливая нежная мама Толайри отвечала одно и то же:

— Потому что джики решили, что этот город необходим им самим.

Тогда он в ярости набрасывался на своего отца:

— Тогда почему ты и твои друзья их не убьете?

— Мы бы это сделали, мой мальчик, если бы могли, — отвечал Трей Хазефен. — Но в Венджибонезе приходится по десять джиков на каждый волос на твоей голове. А на севере, откуда они пришли, их еще больше.

Во время бесконечных недель продвижения на юг к Доинно Хазефена Муери каждую ночь мучили кошмарные сны о вторжении джиков. Он видел, как они склонялись над ним, когда он спал, шевеля своими щетинистыми клешнями, щелкая огромными клювами и злорадно сверкая огромными глазами.

Это было двадцать пять лет назад. Но даже сейчас они иногда ему снились.

Они принадлежали к древней расе — единственной из шести человеческих, которые обитали на Земле в счастливые дни, предшествовавшие Долгой Зиме, и умудрившиеся пережить ту горестную эру темноты и холода. Их старшинство оскорбляло его, потому что оно доставалось роду, чьи предки во времена Великого Мира были обыкновенными животными. Это постоянно напоминало ему, насколько хрупкими были претензии на превосходство, которое пытались предъявить люди; это напоминало ему, что люди удерживают свои территории, несмотря на свою малочисленность только потому, что джиксы, похоже, не проявляют особого интереса к этим местам, а более древние народы Великого Мира — люди с темно-синими глазами, мореплаватели, велетарианцы и ремесленники — уже давно исчезли со сцены.

Джиксы, не позволившие холодным звездам вытеснить себя во время Долгой Зимы, по-прежнему обладали большей частью мира. Им принадлежали все северные районы, как, пожалуй, и большая часть востока — хотя человеческие племена в конце концов построили там пять городов, — места, известные жителям Доинно лишь по названиям и слухам. Эти города — Чарб, Чайсиэлем, Сигной, Борнигрэял, Исхиссима — находились так далеко, что контакт с ними был невозможен. Джиксы все еще оставались в силе. Они являлись основным препятствием в эти постоянно теплевшие дни Новой Весны к дальнейшему распространению людей. Для Хазефена Муери они были врагами, и навсегда ими останутся. Если бы он мог, то стер бы их всех с лица Земли.

Но он понимал, так же как когда-то понимал его отец Трей Хазефен, что это невозможно. Лучшее, на что могли надеяться люди в отношении джиков, — это удержать свое, обеспечить безопасность и неприкосновенность территорий, которыми владели, и любым способом избежать вторжения джиков. Возможно, люди могли даже немного потеснить их и отвоевать небольшие участки в контролируемых джиками районах, подходящие для себя. Считать, что общими усилиями можно победить джиков, как верят некоторые принцы города — было не чем иным, как безумием, и Хазефен Муери это понимал. Это был непобедимый враг. И никем другим не будет.

— Существует еще одна версия, — сказал Кьюробейн Бэнки.

— И что же это?

— Этот мальчик не простой беженец, а очевидно, посланник от джиков.

— Что?

— Это только предположение, ваша тронная милость. Вы же понимаете, что доказательств нет. Но что-то в нем… манера себя держать — он такой вежливый, спокойный и… важный, то, как он пытается нам что-то объяснить; то, как однажды он выдал слова «мир», «любовь», «королева», — сэр, мне кажется, что это не простой беженец. Мне сразу же пришло в голову, что это может быть какой-нибудь эмиссар, присланный к нам прекрасной Королевой человеконасекомых с какой-нибудь специальной миссией. Или мне это только кажется, ваша тронная милость. Прошу извинить мою самонадеянность.

— Эмиссар? — переспросил Хазефен Муери, покачав головой. — Именем всех богов, зачем им присылать к нам эмиссара?

Кьюробейн Бэнки вежливо посмотрел на него, но ничего не ответил.

Насупившись, Хазефен Муери поднялся с судейского трона и, сомкнув за спиной руки, скользящей походкой стал расхаживать взад-вперед.

Кьюробейн Бэнки был не дурак: к его мнению, как бы робко оно ни было высказано, стоило прислушаться. И если джики прислали эмиссара, кого-то человеческого происхождения, кого-то, кто так долго находился среди насекомых, что позабыл свой язык и воспроизводил только резкую, ломаную трескотню джиков…

Пока он расхаживал, к нему подошел один из торговцев и, дернув изо всех сил его обрядовый пояс, попросил внимания. Хазефен Муери, гневно сверкая глазами, поднял руку, словно собирался ударить торговца. Тот поднял на него изумленный взгляд.

В последний момент Хазефен Муери овладел собой.

— Ваше прошение остается для дальнейшего изучения, — сказал он торговцу. — Придешь в суд в мое следующее дежурство.

— А когда оно будет, ваша светлость?

— Думаешь, я знаю, придурок? Посмотри на доске! — У Хазефена Муери затряслись пальцы. Он терял самообладание. — Это будет на следующей неделе, полагаю, в день Фрита или Доинно, — уже более спокойно сказал он. — Иди!

Купцы исчезли. Хазефен Муери повернулся к капитану стражи:

— А где сейчас этот посланник джиков?

— Ваша тронная милость, это было всего лишь предположение, что он посланник. Я не могу наверняка утверждать, что это так.

— Как бы то ни было, где он?

— Здесь рядом, в камере для задержания.

Он снова занял свое место на троне. Он был раздражен и сбит с толку. Прошло несколько минут.

Хазефен Муери делал все возможное, чтобы сохранять самоконтроль, пытаясь сохранять спокойствие духа, как учила его мать Толайри. Поспешность вела только к просчету и заблуждению. Сама она — храните боги душу этой сердечной и нежной женщины! — никогда не допускала такой нервозности. Но Хазефен Муери был метисом с энергичностью и силой, характерными для смешанной крови. Толайри стала подношением племени кошмаров, и давным-давно, когда бенги и кошмары все еще влачили бок о бок тревожное существование в Венджибонезе, неукротимый бенгский воин Трей Хазефен склонил кошмарскую жрицу к неожиданной любви и неправдоподобному замужеству.

Он сидел в ожидании, но теперь уже более спокойный. Наконец под куполом появилась тень огромного шлема Кьюробейна Бэнки, а потом и сам Кьюробейн Бэнки, который за конец привязи из сплетенных ивовых прутьев вел пришельца. При виде последнего Хазефен Муери весь напрягся, крепко вцепившись руками в подлокотники трона.

Это действительно был странный незнакомец.

Он был молод — в возрасте позднего отрочества или ранней зрелости — и болезненно тощий, с тонкими сгорбленными плечами и хрупкими руками, напоминавшими высохшие стебли. Украшения, которые он носил — браслет и блестящий нагрудный знак, — в самом деле походили на куски отполированного тяжелого щитка джиков, вызывая суеверный страх. Мех его был черным, но не таким густым и богатым, как у Хазефена Муери, — в нем присутствовал какой-то тусклый сероватый оттенок, и этот жалкий пыльный мех местами почти полностью износился. Хазефен Муери понял, что этого юношу в течение жизни кормили крайне плохо. Он много претерпел.

А его глаза! Эти бесцветные, холодные, неморгающие глаза! Казалось, что они смотрели на судейский трон сквозь бездну множества миров. Пугающие, безжалостные глаза, враждебные глаза; хотя когда Хазефен Муери присмотрелся к ним повнимательнее, то заметил, что это были печальные сострадательные глаза, глаза пророка и целителя.

Как такое могло быть? Его смутило такое противоречие.

В любом случае, кем бы или чем бы ни был этот мальчик, не было никаких причин привязывать его подобным образом.

— Развяжи его, — приказал Хазефен Муери.

— Но, ваша тронная милость, а если ой бежит!..

— Он прибыл сюда с какой-то целью. Поэтому побег не в его интересах. Развяжи его.

Кьюробейн Бэнки развязал узел. Казалось, что незнакомец стал выше, но все равно не двигался.

— Я сегодня в этом дворе несу дежурство по трону, — сказал Хазефен Муери. — Меня зовут Хазефен Муери. Кто ты и зачем прибыл в город Доинно?

Юноша проделал какие-то жесты быстрыми вытянутыми взмахами пальцев и издал такие хриплые звуки джиков, словно хотел плюнуть на ноги Хазефена Муери.

Хазефен Муери вздрогнул и отпрянул назад. Можно было не сомневаться, что в тронном зале находился настоящий джик. Хазефен Муери похолодел.

— Я не говорю на языке джиков, — холодно произнес он.

— Шшштккк, — сказал юноша, или что-то в этом роде. — Гггкчххххсп. Штгггк. — И затем произнес, выдавив из горла слова так, словно внутри него находилась какая-то колючая вещь, которую он должен был вытолкнуть: — Мир.

— Мир?

Юноша кивнул.

— Мир. Любовь.

— Любовь, — повторил Хазефен Муери и медленно покачал головой.

— Приблизительно то же самое было, когда я его допрашивал, — пробормотал Кьюробейн Бэнки.

— Успокойся. — И, громко и отчетливо произнося слова, словно в этом была какая-нибудь разница, Хазефен Муери обратился к юноше:

— Я спрашиваю тебя еще раз: как тебя зовут?

— Мир. Любовь. Ддцдкдд фтсххх.

— Твое имя, — переспросил Хазефен Муери. Он постучал по груди, по тому месту, где белые извилистые полосы, унаследованные от матери, по диагонали пересекали густой черный мех. — Я — Хазефен Муери. Мое имя Хазефен Муери. Это мое имя. Его имя, — и он указал на Кьюробейна Бэнки — Кьюробейн Бэнки. А твое имя…

— Шчхххджджк. Втстссссх. Нддиник! — казалось, юноша прилагал огромные усилия, чтобы что-то отчетливо произнести. Мускулы его впалых щек корчились от боли; глаза вращались; он сжал кулаки и уперся локтями в валившиеся бока. И вдруг у него вырвалось целое понятное предложение:

— Я пришел с миром и любовью от Королевы.

— Вы видите, это эмиссар! — заорал Кьюробейн Бэнки, победоносно оскалившись.

Хазефен Муери кивнул. Кьюробейн Бэнки начал было говорить что-то еще, но Хазефен Муери сделал ему раздраженный знак помолчать.

«Это действительно какой-то ребенок, украденный джиками во младенчестве. — подумал он. — И с тех пор он жил среди них в их недоступной северной империи. И теперь был послан обратно в город своего рождения выполнить одному Джиссо известный приказ королевы человеконасекомых».

Намерения джиков находились вне всякого понимания. Все это знали. Но сообщение, которое этот юноша так мучительно старался передать, могло предвещать благоприятную возможность в сложных взаимоотношениях людей и народа насекомых. Хазефен Муери, который являлся уникальным среди принцев города и достиг той точки зрелости, когда становилось необходимым задуматься о восхождении к более высоким сферам, воспринял то, что незнакомец появился именно в тот день, когда он исполнял должность судьи, как знак судьбы. Из этого можно было извлечь какую-то пользу. Хотя сначала он должен был понять, что пытался сказать посланник.

И тут он вспомнил о толкователе. О самом знаменитом из всех вернувшихся пленников, девушке самого знатного происхождения из когда-либо украденных, — Нилли Аруилане, дочери Танианы и Креша. Она немного могла понимать язык джиков. Три месяца плена, проведенные среди них несколько лет назад. Она была схвачена у самых стен города, став причиной огромных волнений: единственный ребенок вождя и летописца был украден насекомыми! Громкий плач, всеобщее безумие. Был проделан огромный поиск на прилежащей территории. Но все напрасно. Затем, спустя месяцы, словно упав с неба, девочка вдруг появилась вновь. Она казалась ошеломленной, хотя явных признаков насилия не было видно. Подобно всем вернувшимся от джиков, она отказалась рассказать о времени, проведенном в плену; подобно остальным, она изменилась, став более угрюмой и замкнутой. Хотя она и раньше была достаточно угрюмой.

Не было ли риска втягивать в это Нилли Аруилану?

Она была своевольным, непредсказуемым и опасным союзником. Она унаследовала от своей могущественной матери и непостижимого мечтательного отца множество удивительных черт. Ее никто не мог контролировать. Прошло уже несколько месяцев после празднования ее шестнадцатилетия, а она бешено носилась по городу, свободная как река. Насколько было известно Хазефену Муери, она никогда никому не позволила прикоснуться к ней, так же как и опоясать себя, разумеется не считая того ее дня отношений с женщиной, совершавшей подношение Болдиринфой, но это был просто ритуал, символизировавший ее вступление в пору женской зрелости, когда ей исполнилось тринадцать лет. Через это проходили все. Как раз на следующий день ее утащили джики. Некоторые люди поговаривали, что ее вообще никто не крал — просто она сбежала, посчитав свой первый день отношения слишком грустным. Но Хазефен Муери подозревал, что это не так. Она вернулась слишком странной. Должно быть, она действительно побывала у джиков.

В соображениях Хазефена Муери играл важную роль еще один важный фактор — он желал Нилли Аруилану с мрачной страстью, которая жгла его подобно пожару в сердце мира. Он видел в ней ключ к власти над городом, если только она станет его супругой. До сих пор он не осмеливался говорить с ней или с кем-нибудь еще об этом. Но, возможно, если он привлечет ее сегодня к этому событию, это поможет ему заключить узы, бывшие его самой сильной надеждой.

— Скажи одному из этих никуда не годных бейлифов, околачивающихся в коридоре, — посмотрев на Кьюробейна Бэнки, сказал он, — привести сюда Нилли Аруилану.

Нилли Аруилана жила в Доме Накаба, в одной из маленьких комнат на самом верхнем этаже северного крыла этого огромного здания, состоявшего из шпилей, башен и запутанных коридоров. То, что это был дортуар для принцев и принцесс, не имело для нее никакого значения. А то, что они являлись принцами и принцессами, посвятившими себя богу бенгов — а в ней присутствовала кровь кошмаров, — и подавно. Эти странные племенные отличия рушились очень быстро.

Сначала, когда она избрала Дом Накаба местом своего жительства, принц Фа-Кимнибол поинтересовался, не сделала ли она это только для того, чтобы всех шокировать. При этом он добродушно улыбнулся, чтобы сгладить колкость вопроса. Но его укусили в ответ.

— Почему, разве ты шокирован? — отозвалась Нилли Аруилана.

Фа-Кимнибол являлся единокровным братом ее отца, но отличался от последнего как солнце от луны. Оба — огромный, неуклюжий и воинственный Фа-Кимнибол и хрупкий, ученый и застенчивый Креш — были сыновьями одной матери, женщины по имени Минбейн. Креш родился в те дни, когда люди жили в коконах и ее супругом был некий Сэмнибоулон, давно умерший и теперь позабытый. Фа-Кимнибол был ее сыном, появившимся в более поздние годы и от другого мужа — мрачного, вспыльчивого и вздорного воина Харруэля. Фа-Кимнибол унаследовал от отца размеры, силу и необыкновенное честолюбие, но, как сказала Нилли Аруилана, не его задумчивую беспокойную душу.

— Ты нас ничем не шокируешь, — сказал Фа-Кимнибол. — Особенно с тех пор, как ты вернулась от джиков. Но зачем тебе понадобилось жить со жрецами бенгов?

В ее глазах вспыхнуло удивление.

— Родственник, я живу одна!

— На верхнем этаже огромного здания, кишащем бенгскими псаломщиками, поклоняющимися Накабе.

— Но я должна где-то жить. Я — взрослая женщина. В Доме Накабы уединенно. Псаломщики молятся, распевают целый день и половину ночи, и я предоставлена самой себе.

— Это, должно быть, мешает тебе спать.

— У меня крепкий сон, — возразила девушка. — Пение убаюкивает меня. А что касается их поклонения Накабе, то какое мне до этого дело? Или до того, что они бенги. Разве все мы в эти дни не являемся бенгами? Послушай, родственник, ты сам носишь их шлем. А язык, на котором мы говорим, — разве это не язык бенгов?

— Это язык людей.

— А когда мы жили в коконах во время Долгой Зимы, мы разговаривали на этом же языке?

Фа-Кимнибол тревожно дернул себя за густой мех, почти походивший на бороду, которая росла на его щеках.

— Я никогда не жил в коконе, — сказал он. — Я родился после Дальнейшего Прихода.

— Ты понимаешь, что я имею в виду. Язык, на котором мы говорим, такой же бенгский, как и кошмарский. Мы молимся Джиссо и мы молимся Накабе, и для нас не существует больше разницы, бог ли это кошмаров или бенгов. Только горстка стариков до сих пор помнит, что первоначально это были два племени. Еще тридцать лет, и об этом будет знать только летописец. Родственник, мне нравится место, где я живу. Я не пытаюсь кого-нибудь шокировать, и ты это знаешь. Я просто хочу жить сама по себе.

Это было больше года назад, почти два. И после этого никто из членов семьи не тревожил ее по поводу избранного ею места жительства. В конце концов, она была уже взрослой — ей минуло шестнадцать, — достаточно взрослой для замужества, даже если она не желала ни того, ни другого. Она могла поступать так, как хотела. И все это приняли.

Но, между прочим, Фа-Кимнибол был близок к истине. Ее уход в дом Накабы являлся своего рода протестом: она сама не знала наверняка, против чего. После возвращения от джиков в ней появилась какая-то неугомонность, ее раздражали установленные обычаи города. Нилли Аруилане казалось, что люди живут неправильно. Теперь они любили машины и комфорт, что породило разменные единицы, которые позволяли богатым покупать бедняков. Она начала думать, что ход вещей был неверным, а поскольку сил изменить обычаи города у нее не было, она часто ловила себя на том, что часто совершает против них странные негласные бунты. Окружающие считали, что она была своевольной и непокорной. Но для нее их мнение было неважно. Пребывание среди джиков непостижимым образом изменило ее душу; она сама только теперь начинала что-то понимать.

* * *

В дверь постучали. Нилли Аруилана распахнула ее перед пухленьким задыхающимся служащим Суда, которому, очевидно, в этот теплый день подъем на самый верх Дома Накабы стоил больших усилий. Пот стекал с него ручьями. Его мех сбился в клочья, а ноздри судорожно раздувались, пока он пытался восстановить дыхание. Его кушак и знаки отличия сбились и промокли.

— Нилли Аруилана?

— Ты же знаешь, что это я. Чего тебе надо?

Он открыл рот, чтобы хватить воздуха. Потом прохрипел:

— Вызов в Базилику. — И снова вдох. Попытка пригладить промокший мех. Фырканье и пыхтение. — По просьбе Хазефена Муери, главного судьи дня.

— В Базилику? Зачем, разве я сделала что-нибудь дурное? Его светлость Хазефен Муери так считает? И меня будут судить?

Бейлиф не ответил. С разинутым ртом он разглядывал через ее плечо комнату. Последняя была непритязательной, как тюремная камера: никакой мебели, кроме крошечной койки, единственное украшение — звездоподобный амулет из сплетенной травы, который Нилли Аруилана принесла с собой от джиков, висевший на белоснежной стене прямо против двери, словно символ завоевания, оставленный самими человеконасе-комыми.

— Я спрашиваю, я сделала что-нибудь дурное?

— Ничего дурного, леди. Ничего.

— Тогда почему меня вызывают?

— Потому что… потому что…

— Чего ты так таращишься? Разве ты никогда не видел звезды джиков?

Бейлиф виновато отвел глаза и начал приглаживать себя быстрыми неловкими движениям.

— Просто его светлость, главный судья, нуждается в вашей помощи, — выпалил он. — Как переводчика. В Базилику привели странного молодого человека, который, похоже, говорит только на языке джиков…

В душе Нилли Аруилана что-то внезапно закипело. Удары ее сердца болезненно и испуганно участились.

Как глупо. Так долго ждать, прежде чем сообщить ей.

Она взяла бейлифа за пояс.

— Почему ты не сказал мне сразу?

— Леди, у меня не было подходящего случая. Вы…

— Это, должно быть, вернувшийся пленник. Ты должен был сразу сказать мне об этом.

В ее памяти всплыли отдаленные образы. Яркие воспоминания, видения того разрушившего надежды дня, который изменил ее жизнь.

Она видела себя более юной, уже длинноногой и по-женски округлившейся, с едва наметившейся грудью, невинно собиравшей цветы стручкового перца в полях под городскими стенами в первый день после своего дня отношения. Неожиданно из глубокой расселины рыжевато-коричневой горы появились черно-желтые шестиногие фигуры, таинственные и ужасающие, ростом превышавшие любого горожанина, даже Фа-Ким-нибола. Смысл известного в течение тринадцати лет мира рассыпался вокруг нее на кусочки. Чудовищные остроклювые головы, огромные многоспектровые глаза, сочлененные руки, заканчивавшиеся ужасными клешнями. Они издавали трескучие, щелкающие звуки. «Это происходит не со мной, — подумала она. — Не со мной. Знаете ли вы, чья я дочь?» Но слова застревали во рту. Возможно, они и знали. Им было даже лучше захватить кого-нибудь, подобного ей. Часть джиков окружила ее, простирая к ней руки и прикасаясь. Неожиданно страх исчез. Ее душа наполнилась сверхъестественным сказочным спокойствием. И тогда джики унесли ее с собой. Это был длинный, бесконечный путь по незнакомой местности. А потом — влажная горячая темнота Гнезда, неизвестность той другой жизни, которая походила на какой-то другой мир, хотя тоже находившийся на Земле, — сила Королевы, поражающая, обступающая, поглощающая, изменяющая.

И с тех пор одиночество, горькое чувство того, что больше никто в мире не любит ее, кроме Королевы. И вот наконец-то появился человек, переживший то же, что и она. Наконец-то. Еще один, кто понимает.

— Где он? — строго спросила она. — Я должна его увидеть! Быстрее! Быстрее!

— Леди, он в Базилике. В тронном зале вместе с его светлостью Хазефеном Муери.

— Тогда быстрей! Пошли!

Она вылетела из комнаты, даже не позаботясь надеть кушак. «Пусть таращится», — подумала она. Пыхтя и кряхтя, бейлиф в отчаянии погнался за ней, когда она помчалась по ступенькам Дома Накабы. Изумленные псаломщики в шлемах священников, бросившиеся врассыпную при ее бешеной атаке, свирепо смотрели и что-то бормотали, но она не обратила на них никакого внимания.

В тот день подходившей к концу весны, несмотря на то что уже наступил вечер, солнце в западном небе еще стояло высоко. Мягкое тропическое тепло окутало город подобно плащу. На улице бейлифа ждала коляска с запряженной в нее парой послушных серых зенди. Нилли Аруилана прыгнула в коляску, и спокойные животные ровной неторопливой рысью пустились по извилистым улицам к Базилике.

— Они не могут ехать побыстрей? — спросила она.

Бейлиф пожал плечами и энергично взялся за кнут. Но пользы от этого не было никакой: один из зенди изогнул свою длинную шею и, обернувшись, так посмотрел своими огромными серьезными золотистыми глазами, словно недоумевал, что кто-то пытался добиться от него большей скорости. Нилли Аруилана старалась сдерживать свое нетерпение. Прибывший из Гнезда беженец, или кто бы он там ни был, никуда не денется. Он подождет ее.

* * *

— Леди, мы прибыли, — объявил бейлиф.

Коляска остановилась перед Базиликой — зданием суда с высокими сводами и пятью куполами, — построенной с восточной стороны центральной городской площади. Западное солнце освещало зеленую с позолотой мозаику фасада, заставляя ее сверкать, как бриллианты.

Внутри здания под темными металлическими навесами мерцали глобусы. В коридоре окостенело стояли должностные лица суда, которые шевелились только для того, чтобы кивнуть или поклониться, когда они проходили мимо.

Первым, кого увидела Нилли Аруилана, был незнакомец, четко вырисовывавшийся в лучах света, сочившегося через треугольное окно высоко вверху рядом с вершиной величественного центрального купола. Он стоял подавленный, с тяжело опущенными плечами и отрешенным взглядом.

На его запястье был браслет Гнезда. А на груди висел шнурок с талисманом.

Нилли Аруилана всем сердцем стремилась к нему.

Если бы она была одна, то подбежала бы и обняла его и из ее глаз хлынули бы слезы радости.

Но она сдержала себя. Она посмотрела в сторону богато украшенного судейского трона, находившегося под сетью переплетавшихся бронзовых подпорок, образовывавших купол, где восседал Хазефен Муери, и позволила себе встретиться с его пронзительным задумчивым взглядом.

Хазефен Муери казался суровым и напряженным. От него исходил ощутимый запах, чем-то напоминавший запах горелого дерева. Язык его тела был ясен, и его было совсем нетрудно расшифровать.

В его мерцавших янтарных глазах был голод, который он испытывал к ней.

Другого слова она подобрать не могла. Не вожделение, хотя можно было не сомневаться, что оно было; не страстное желание заполучить ее дружбу, хотя, может быть, он испытывал и это чувство; не что-либо нежное, что можно было бы сразу назвать любовью. Нет, это был голод. Простой, но не без примесей, хотя тоже не такой уж простой. Казалось, что он хотел наброситься на нее, сожрать и сделать ее плоть частью своей. При каждой их встрече, которые происходили чаще, чем она бы желала, было то же самое. И теперь, когда он пожирал ее взглядом через широкое пространство зала суда, казалось, что его лицо вгрызалось между ее бедрами. Что за странный человек! Хотя в физическом плане довольно привлекательный — стройный, элегантный, грациозный и даже красивый, если мужчину вообще можно считать красивым. К тому же умный и в своем роде мягкий. Но странный. Нилли Аруилане он совершенно не нравился.

С правой стороны от трона, наполовину погребенный под своим гигантским шлемом, стоял огромный мускулистый капитан стражи Кьюробейн Бэнки. Он тоже посматривал на нее довольно похотливо, но Нилли Аруилана знала, что у него не уме не было ничего такого сложного. Она привыкла к пристальным взглядам мужчин. Она понимала, что была привлекательной: все говорили, что она очень походила на свою мать Таниану в молодости — такой же лоснящийся, шелковистый красно-коричневый мех и длинные стройные ноги, — а ее мать в свое время была самой красивой женщиной. Хотя и теперь она была еще блистательна. «Значит, я тоже красива, поэтому они и таращатся на меня. У них это получается машинально». Она также знала, что ореол абсолютной неприступности, который она себе создала, тоже мог добавлять немного привлекательности.

— Направь тебя Доинно, Нилли Аруилана, — елейно произнес Хазефен Муери. — Храни и люди Накаба.

— Избавь меня от этого лицемерия, — резко отозвалась она. — Твой бейлиф сказал, что тебе нужна моя помощь как переводчика. Что я должна перевести?

— Его привели стражники, — сказал Хазефен Муери, указав на пришельца. — Он способен говорить только на языке джиков и произносит несколько случайных слов по-нашему. Я подумал, что ты, может быть, вспомнишь что-нибудь из языка насекомых, чтобы понять, что он пытается сказать.

— Из языка насекомых? — переспросила она, одарив Хазефена Муери холодным, враждебным взглядом.

— Ах, прости. Я должен был сказать джиков.

— Твой предыдущий термин показался мне оскорбительным.

— Прошу прощения, леди. Я не имел в виду ничего дурного. Я так легко бросаюсь разными терминами. Больше этого не повторится. — Хазефен Муери смутился. Казалось, что он искренне испугался. — Так ты поговоришь с ним? Постарайся узнать, для чего он сюда прибыл.

— Если смогу, — холодно отозвалась Нилли Аруилана.

Она подошла к незнакомцу, встав против него так близко, что тоже оказалась в потоке света, а соски ее грудей почти касались талисмана Гнезда, висевшего на его груди. Он поднял глаза и посмотрел в ее.

Он был старше, чем ей показалось сначала. Издалека он походил на мальчика, но это из-за тонкого телосложения; на самом деле он был приблизительно ее возраста, а может, на год или два постарше. Но на нем не было ни жиринки и почти отсутствовали мускулы.

Нилли Аруилана знала, что это благодаря диете, состоявшей из зерна и сушеного мяса. Она испытала это на себе.

Скорее всего этот пришелец прожил среди джиков несколько лет. В любом случае достаточно долго, чтобы на его теле отразилась скудость их рациона. Он даже держался по-джикски натянуто и хрупко, словно мех и плоть, которыми он обладал, являлись всего лишь покровом, скрывавшим под собой изможденного насекомого.

— Давай. Поговори с ним.

— Одну секунду. Дай мне одну секунду!

Она пыталась собраться. Вид джикских талисманов на его запястьях и груди пробудил в ней глубокие переживания. Она вдруг обнаружила, что от волнения не в состоянии воспроизвести хотя бы один из небольшого количества выученных ею много лег назад звуков языка джиков.

Джики общались разными способами. У них был разговорный язык, состоявший из треска, жужжанья и шипенья, из-за чего люди и прозвали их джиками. Но они также могли разговаривать друг с другом — и со встретившимися им представителями человечества — на молчаливом языке разума, словно с помощью второго зрения. У них также была сложная система коммуникации с помощью химических секреций и кодовых сигналов запахов.

Находясь в Гнезде, Нилли Аруилана общалась с джиками на языке разума. Используя его, они великолепно добивались того, чтобы их понимали, при этом понимая сказанное ею. Но она также умудрилась выучить несколько сотен слов разговорного языка. Но большая их часть позабылась. Язык химических секреций был для нее совершенно закрытой книгой.

Чтобы прервать затянувшееся молчание, она подняла руку и слегка коснулась талисмана Гнезда незнакомца, при этом наклонившись вперед и тепло улыбнувшись.

Он вздрогнул так, что, казалось, вот-вот упадет. Но, умудрившись устоять на ногах, что-то сказал ей резкими джикскими модуляциями голоса. Но его лицо оставалось серьезным. Скорее всего оно не умело менять выражения. Словно его вырезали из дерева.

Она коснулась талисмана, потом своей груди.

И тогда в ее памяти всплыло несколько слов из языка джиков, и она с некоторым трудом, словно полоская горло, произнесла их. Это были слова, обращенные к Гнезду, Королеве и большинству Гнезда.

Он скривил губы в какой-то гримасе, означавшей улыбку. Возможно, это и была улыбка, которая не могла не казаться гримасой.

— Любовь, — сказал он на языке людей. — Мир.

Наконец-то началось.

Каким-то образом она вспомнила еще некоторые слова — слова о силе Гнезда, о прикосновении Королевы, о мыслях Мыслителя.

Незнакомец просиял.

— Любовь, — снова повторил он. — Королева… любовь.

Он поднял вверх сжатые кулаки, словно пытаясь найти другие слова человечьего языка, давно затерявшиеся в дебрях его памяти.

Его лицо исказилось от боли.

В конце концов он издал еще один джикский звук, который, как поняла Нилли Аруилана, означал «плотский народ». Этот термин джики использовали для обозначения людей.

— Что вы там говорите? — спросил Хазефен Муери.

— Ничего особенного. Просто осуществляем предварительный контакт.

— Он еще не сказал тебе своего имени?

Нилли Аруилана одарила Хазефена Муери презрительным взглядом:

— В языке джиков нет такого слова, как «имя». У них нет имен.

— А ты можешь спросить, зачем он прибыл сюда?

— Я пытаюсь, — отозвалась она. — Разве ты не видишь?

Но все оказалось безнадежным. В течение десяти минут она спокойно и последовательно пыталась прорваться сквозь барьер, но попадала в никуда.

Она так многого ждала от этой встречи. Она отчаянно пыталась вновь пережить время, проведенное в Гнезде, вместе с пришельцем. Поговорить с ним о Королеве-любви, Яйце-плане, Гнезде-силе и обо всех тех вещах, с которыми она едва имела возможность столкнуться во время ее слишком кратковременного плена, — о вещах, которые повлияли на ее душу, как аскетическая пища на тощее тело незнакомца. Но возникшие между ними препятствия сводили с ума.

Казалось, что не было никакой возможности преодолеть их. Все, что они могли сделать, — так это, запинаясь, обменяться случайными словами и обрывками мыслей. Иногда казалось, что их умы на грани встречи — при этом в глазах пришельца вспыхивала призрачная улыбка, появлявшаяся даже на его лице, — но, при достижении предела понимания, между ними снова устанавливалась стена.

— Ты чего-нибудь добилась? — спустя некоторое время спросил Хазефен Муери.

— Ничего. Абсолютно ничего.

— Ты не можешь хоть приблизительно догадаться, о чем он говорит? Или зачем он здесь?

— Это своего рода эмиссар. Это очень похоже на истину.

— Ты просто так думаешь или что-то подтверждает это?

— Видишь кусочки джикского панциря, которые он носит? Это знаки высоких полномочий, — сказала она. — Знак на груди называется Гнездо-талисман, и он сделан из панциря погибшего джикского воина. Они бы не позволили ему вынести его из гнезда, если бы это не символизировало выполнения специальной миссии. Для нас это что-то типа маски вождя. Браслет, скорее всего, дар Гнезда-мыслителя, помогающий ему фокусировать мысли. Несчастная потерянная душа, браслет не принес ему особой пользы, правда?

— Гнездо-мыслитель?

— Это его наставник. Его учитель. Не проси меня объяснять все это сейчас. В любом случае для тебя это всего лишь рой насекомых.

— Я уже говорил, что сожалею…

— Да, — перебила Нилли Аруилана. — Ты говорил, что сожалеешь. В любом случае он наверняка прибыл сюда со специальным сообщением, а не для того, чтобы нести обычную туманную чушь, которую рассказывают нам вернувшиеся пленники, если они вообще что-нибудь рассказывают. Должно быть, он живет в Гнезде с трех или четырех лет, потому что почти не помнит нашего языка.

Хазефен Муери угрюмо почесал шерсть на щеке.

— У тебя есть какие-либо предположения? — через некоторое время спросил он.

— Только очевидное. Пошли за моим отцом.

— Ах, — вырвалось у Хазефена Муери. — Разумеется!

— Летописец говорит на языке джиков? — спросил Кьюробейн Бэнки.

— Идиот, у летописца есть Чудодейственный камень, — отозвался Хазефен Муери. — Барак Дайир! Барак Дайир! Разумеется! Достаточно одного прикосновения к нему, и все тайны разгаданы!

Он хлопнул в ладоши. Появился бейлиф.

— Разыщи Креша и вызови его сюда, — он обернулся. — Перерыв до прихода Креша.

* * *

Тем временем летописец'находился в своем саду естественной истории, расположенном в западном квадрате города, наблюдая появление кэвианди.

Много лет назад, в Венджибонезе, в видении времен Великого Мира, он проник в место, называвшееся Деревом жизни. Там народ с темно-синими глазами собрал разные виды диких животных и поместил их в клетки, в которых воспроизводились естественные условия. К своему великому ужасу и огорчению, спавший Креш обнаружил среди помещенных там животных даже своих предков и таким образом он узнал, что его народ, считавший себя людьми, не такого уж высокого уровня и во времена Великого мира рассматривался как просто животные, которых можно было коллекционировать и сажать в клетки.

Многие из животных, увиденные Крешем в тот день проникновения в отдаленное прошлое, погибли во время Долгой Зимы, и их виды навсегда исчезли с лица Земли. Само Дерево жизни давным-давно превратилось в пыль. Но Креш создал в городе Доинно свое Дерево Жизни, возвышавшееся над спокойным заливом: походивший на лабиринт сад, где для изучения им были собраны животные со всех концов континента. Там у него были водные страйдеры, барабанные животы, дан-сероги и множество других зверей, которых встречали люди во время своих миграций после того, как покинули родовой кокон. У него были длинноногие стинчи-толы с голубым мехом, чьи души соединялись каким-то непонятным ему образом. У него были стада толстоногих красных скантинов. Были и розовые липкие, с длинными ядовитыми зубами черви, длиной превосходившие высоту человека, которые жили в паровой грязи из приозерных мест. У него были кмары, крис-поллы, стакимандры. У него были габулы. У него были степторы. У него была стая насмешливых обезьяноподобных зверьков, обитавших на деревьях, которые, когда люди впервые проникли в Венджибонезу, забрасывали их кусками помета.

И теперь у него появилась пара кэвианди, привезенных из приозерных мест.

Он создаст им уютную среду обитания возле потока, протекавшего в саду, наполнив его рыбой, которую они больше всего любят, и у них будет возможность выкопать норы, в которых им нравится жить. А когда они привыкнут жить в неволе, он попытается проникнуть в их сознание с помощью внутреннего ока, с помощью, если понадобится, Чудодейственного камня. Он коснется их душ, если они у них есть, и узнает скрываемое в их глубине.

Дрожавшие кэвианди сидели в переносной клетке, тесно прижавшись друг к другу, глядели на него со страданием и страхом огромными круглыми глазами.

Креш ответил на этот грустный взгляд взглядом, полным любопытства и очарования. Это были изящные и элегантные зверьки и, вне всяких сомнений, разумные. Именно насколько они разумны, он и хотел выяснить. Опыт Дерева Жизни, до самого Великого Мира, подтверждал, что разум можно обнаружить в животных многих видов.

Креш знал, что среди людей встречались те, которые ловили кэвианди для насыщения своей плоти. Говорили, что они очень вкусные. Но это должно было прекратиться, если окажется, что ясности глаз кэвианди соответствовало богатство интеллекта. Может быть, это своего рода защитное законодательство — непопулярное, но необходимое…

Он испытывал искушение быстренько заглянуть в их сознание сразу же. Осуществить небольшую предварительную пробу. Чтобы просто иметь общее представление.

Он улыбнулся дрожавшим животным и поднял свой осязательный орган, собираясь вызвать внутреннее око — только на миг, чтобы быстренько взглянуть.

— Ваша светлость! Господин летописец!

Вмешательство было настолько неожиданным, что напоминало раздавшийся за спиной взрыв. Креш обернулся и увидел одного из своих заместителей и грубоватого человека с кушаком бейлифа дворцового суда.

— Что такое?

— Прошу прощения, господин летописец, — выступил вперед бейлиф, — но я принес вам сообщение из суда, от Хазефена Муери, который сегодня сидит в Базилике. Обнаружен неизвестный молодой человек, который, как оказалось, вернулся из плена от джиков и который способен разговаривать только звуками насекомых. Принц Хазефен Муери с почтением просит, чтобы вы помогли ему — пришли в Базилику помочь переговорам…

* * *

На время перерыва они отослали ее подождать в камеру задержания — небольшую душную комнату, мало чем отличавшуюся от камер, где содержали преступников, ожидавших внимания принца-судьи. Джикского эмиссара они поместили в такую же комнату в дальнем конце купола. Нилли Аруилана считала, что им было бы полезней подождать появления Креша в одном помещении, чтобы попытаться наладить общение, но нет, ее поместили в одну камеру, а его в другую. Она понимала, что Хазефен Муери, должно быть, не доверяет им, чтобы оставить вдвоем, без наблюдения. Это еще раз подтверждало мелочность и капризную подозрительность его души, ее мелкую подлую сущность.

«Мог ли он чувствовать, что нас объединяет Гнездо? — думала она. — Неужели он боится, что, если он предоставит нам возможность провести в одной камере час, мы составим какой-либо тайный заговор? Или он просто боится, что все это время мы будем заниматься чем-нибудь другим?» Это была странная мысль. Незнакомец, представлявший собой кожу да кости, использует свободное время для того, чтобы запрыгнуть на нее. Он ей совсем не нравился. Но она не могла допустить, чтобы Хазефен Муери так о ней думал. «За кого он меня принимает?» — спрашивала она себя.

Она разъяренно расхаживала по крошечной клинообразной комнатке. Потом она села на скамейку из черного камня, находившуюся под нишей с иконой Доинно Преобразователя, и откинулась назад, скрестив на груди руки. Теперь немного спокойствия. Набраться еще немного терпения. Возможно, ждать придется долго, прежде чем бейлифу удастся найти отца.

Успокоившись, она почувствовала, что грезит. Теперь с ней происходило что-то странное. В памяти всплывали образы. Гнезда? Да. Да. С каждой минутой становившиеся все более отчетливыми, словно слой за слоем убирали пленчатый покров. Теперь, после длительного сна, пробуждались старые воспоминания. Что их вызвало? Вид амулетов на груди и запястье? Аура Гнезда, которую он принес с собой и видимая только ей?

Она слышала, как в ее памяти что-то ревет и рвется. И вот она там. В том другом мире, где она провела странных три месяца жизни, которые живо встали перед глазами.

Все собрались вокруг нее в изогнутом проходе, приглашая обратно после длительного отсутствия, нежно теребя клешнями ее мех, как бы приветствуя: полдюжины спутников Королевы, пара Яйцо-создателей, Гнездо-мыслитель и пара Воителей. Их сухой живительный запах щекочет ее ноздри. Воздух теплый и спертый; мрачный розовый мерцающий свет — милый и знакомый свет Гнезда, — слабый, но достаточный. Она по очереди обнимает их, смакуя прикосновения их гладких двухцветных щитков и предплечий, покрытых черной щетиной. «Как хорошо возвращаться, — говорит она им. — Я мечтала об этом моменте, как только ушла отсюда».

И тогда в дальнем конце длинного прохода началось волнение: это появилась процессия молодых самцов, которые толкали и теснили друг друга. Они торопились к королевской комнате, чтобы возбудиться, прикоснувшись к Королеве. Это последняя ступень к их зрелости. В конце концов им позволят заняться оплодотворением: чтобы Королева ни сделала — это будет сделано для того, чтобы привести молодежь к деторождению. За это Нилли Аруилана их ненавидела.

Но она сама уже созрела. Готова к этому; готова к жизни, воспламеняющей всю ее суть, готова сыграть должную роль в Яйце-плане. Королева должна это знать. Королева знает все. «Скоро, — думала она, — скоро наступит один из тех дней, когда придет моя очередь предстать перед Королевой; и на меня снизойдет Ее любовь; мое лоно возбудится при ее прикосновении, и в конце концов я тоже буду… Я тоже буду…»

— Леди, суд возобновился снова, — раздался голос, прервавший ее размышления подобно скучному ржавому ножу.

Она открыла глаза. Перед ней стоял бейлиф, но уже другой. Она посмотрела на него с такой ненавистью, что осталось непонятным, как она не выщипала мех с его шкуры. Ничего не понимая, он по-идиотски таращился на нее. — Леди, вас просят вернуться…

— Да. Да! Думаешь, я не слышу?

Похоже, Креш еще не появился. Все оставалось по-прежнему. В самом центре комнаты, не двигаясь, словно статуя стоял пришелец. Казалось, что он даже едва дышал. Но это была обыкновенная джикская хитрость. Они не растрачивали энергию впустую. Когда не было причин двигаться, они замирали совсем.

Хазефен Муери, напротив, находился в постоянном движении. Он то скрещивал, то разъединял ноги; ерзал на троне, словно тот стал ледяным или слишком раскаленным, то размахивал своим осязательным органом, сворачивая его у голеней или закидывая за себя, так что кончик выглядывал из-за плеча. Его напряженный янтарный взгляд шнырял по всему огромному залу, избегая направления, где находилась Нилли Аруилана; но вдруг она заметила, что он снова таращится на нее свойственным ему образом. Но как только их глаза встретились, он отвел взгляд.

С одной стороны, ей было его жалко. Он был таким легко выводимым из себя и раздражительным. Говорили, что его мать Толайри была святой и нежной женщиной, а отец самым храбрым из всех воинов. Но сам Хазефен Муери на святого не походил, и Нилл и Аруилана сомневалась, что на поле битвы от него была бы какая-нибудь польза. Вряд ли это похвала его предкам. «Наверное, — подумала она, — старики правы, когда обычно говорят, что в этот модернизированный век городской жизни мы стали беспорядочной и встревоженной расой, живущей без ясного представления о своих целях. Слабовольные люди. Декаденты.

Но так ли это? Неужели за одно поколение мы пришли от примитивизма к декадентству и умственной отсталости? За все время, проведенное в коконе, мы почти не изменились, но затем вырвались и построили себе громаднейший город и практически в одно мгновение утратили все былые добродетели, набожность и честь?»

«Наверное, Хазефен Муери — декадент, — подумала она. — А может, и я тоже. Но неужели он действительно слабовольный человек? И я?»

— Летописец! Креш-всеведущий! Всем приветствовать летописца Креша! — раздался резкий голос бейлифа, которого посылали на поиски летописца.

Она обернулась и увидела входившего в тронный зал отца.

Она точно не знала, сколько прошло времени с их последней встречи: наверняка несколько недель, а может, и месяцев. Между ними никогда не возникало официальной отчужденности — просто в эти дни их пути пересекались редко. Его полностью поглотили бесконечные исследования прошлого, в то время как она, ведя изолированную жизнь в Доме Накабы, не видела никакой необходимости спускаться в центральные районы города.

Войдя в зал, Креш с протянутыми руками направился к ней, словно она была единственным находившимся там человеком. И Нилли Аруилана быстро и горячо бросилась ему навстречу.

— Папа…

— Нилли… моя маленькая Нилли…

За месяцы их разлуки он страшно постарел, словно каждая неделя была для него как год. Разумеется, он был уже в том возрасте, когда время давало о себе знать быстро. Ему уже перевалило за пятьдесят: по-че-ловеческим меркам — стар. Его мех уже давно поседел. Нилли Аруилана, его единственный поздний ребенок, не могла помнить времен, когда он был другого цвета. Его слабые плечи согнулись, грудь стала впалой. Только огромные, темные с алым отливом глаза, словно сигнальные огни ярко пылавшие под широким лбом, излучали такую же энергию, как и в те далекие дни, когда, будучи почти что юношей, он вывел людей из родового кокона по равнинам в Венджибонезу.

Они обнялись спокойно, почти торжественно. Затем она отступила назад, и их глаза встретились.

Бейлиф назвал его Крешем-всеведущим. Да, это было его полное официальное имя. Однажды он признался ей, что выбрал его сам, когда наступил его день наречения. Когда он был мальчиком, его звали Крешем-всевыспрашивающим. Оба имени подходили ему как нельзя лучше. Другого такого разума — вечно исследующего, вечно ищущего — не встречалось нигде. «Он действительно самый умный человек в мире», — подумала Нилли Аруилана. Так говорили все.

Она чувствовала, как ее затягивают и проглатывают его изумленные глаза — глаза, видевшие такие удивительные вещи и диковины, о которых она едва ли имела представление. Креш видел Великий мир: у него было средство вызывать видения прошлого, которое показало ему людей с темно-синими глазами, мореплавателей, мастеровых и другие вымершие народы, и даже людей, которых человечество в те дни, когда оно жило в коконах, называло Сно-мечтателями — неподдающихся описанию, загадочных людей, которые были самыми первыми хозяевами Земли, и так давно, что даже страшно подумать.

Креш казался мягким и обыкновенным, пока не заглянешь в его глаза. И тогда он становился пугающим. Он столько видел. И столького достиг. Все, через что прошло Человечество после окончания Длительной Зимы, было пережито потому, что этот путь был установлен Крешем.

— Нилли, я не ожидал тебя здесь встретить, — улыбнулся он.

— За мной прислал Хазефен Муери. Он решил, что я до сих пор помню язык джиков. Разумеется, все стерлось, кроме нескольких слов.

— Этого следовало ожидать, — кивнул он. — Прошло два года, ведь так?

— Три, папа. Даже почти четыре.

— Почти четыре. Ну конечно же. — Он снисходительно хихикнул над своей собственной рассеянностью. — Кто может винить тебя за подобную забывчивость? Подобный кошмар…

Она отвела глаза. Он никогда не понимал правды, связанной с ее пребыванием среди джиков. И никто не понимал. И возможно, не поймет никогда. Кроме этого молчаливого пришельца, находившегося здесь, но она не могла найти с ним общего языка.

Сойдя с трона, Хазефен Муери подвел пришельца к Крешу.

— Его обнаружили около полудня в долине Эмакис, когда он ехал верхом на твари. Он издает звуки, присущие джикам, правда произносит несколько слов на нашем языке. Нилли Аруилана утверждает, что на его груди и запястье — амулеты джиков.

— Похоже, он слишком изможден, — сказал Креш. — Это ходячий скелет.

— Папа, ты помнишь, как выглядела я, когда вернулась от джиков? — спросила Нилли Аруилана. — Джики едят очень мало. Они предпочитают скудость и в пище, и во всем. Все время, проведенное с ними, я голодала.

— Это было видно, когда ты вернулась, — подтвердил Креш. — Я помню. Ладно, может, нам удастся каким-нибудь образом побеседовать с этим юношей. А потом его следует накормить. Да, Хазефен Муери? Ему надо что-то дать, чтобы нарастить мясо на эти кости. Но сначала давайте посмотрим, что можно сделать.

— Вы будете использовать Чудодейственный камень? — спросил Хазефен Муери.

— Да, Чудодейственный камень. Барак Дайир. — Креш вытащил из кармана кушака поношенный вельветовый кошелек и потянул за его завязки. На его ладонь выпал кусочек отполированного камня, напоминавший срез наконечника копья. Он был испещрен пурпурными и коричневыми крапинками, а по краям украшен сложными тонкими линиями. — Никто не должен подходить ко мне, — сказал он.

Нилли Аруилану затрясло. Она видела Чудодейственный камень пять или шесть раз в жизни, да и то, когда ей было не так уж много лет. Это была самая счастливая находка человечества. Никто, даже Креш, не знал, что это такое. Одни говорили, что это кусок звезды. Другие — что эта вещь старше, чем Великий Мир, и принадлежала людям, являясь орудием из того отдаленного неизвестного мира, который существовал до того, как на Земле стал править народ с темно-синими глазами. Единственное, что знали наверняка, — это то, что Креш научился с помощью камня творить чудеса.

Теперь Креш взял камень изгибом осязательного органа. Выражение его лица стало отрешенным и странным. Он призывал внутренние силы, концентрируя их с помощью странного механизма, называвшегося Барак Дайир.

Пришелец стоял не двигаясь и не мигая и пристально смотрел на Креша. Это были необычные глаза — ясные, бледно-зеленые, словно вода на отмелях залива Доинно, правда более холодные. Казалось, что пришелец тоже усиленно концентрировался; и снова на его лице появилась та странная полу-улыбка.

Глаза Креша были закрыты. Отсутствовали даже какие-либо явные признаки дыхания. Он погрузился в чары, полностью предоставив свой разум силе Барак Дайира. Но после вхождения он, похоже, возвращался. В зале было очень тихо.

— Его зовут Кандалимон, — сказал Креш.

— Кандалимон, — мрачно повторил Хазефен Муери, словно имя имело какое-то огромное значение.

— По крайней мере, он так считает. Он в этом полностью не уверен. У джиков у него не было имени. Но его память сохранила имя Кандалимон, как и древние места в разрушенном городе. Он помнит, что родился там, семнадцать лет назад.

— Сходи в Дом Накабы, — прошептал бейлифу Хазефен Муери. — Узнай, есть какие-либо записи о потерянном ребенке по имени Кандалимон.

— Нет, — покачал головой Креш, — пусть останется. Я потом сам позабочусь об этом. — Он повернулся к пришельцу: — Мы должны научить тебя собственному имени. В этом городе имя есть у каждого, и оно принадлежит только ему одному, — и, указывая на юношу, он произнес высоким чистым голосом: — Кандалимон.

— Кандалимон, — кивая и тыча себя в грудь, повторил пришелец, при этом он так улыбнулся, что это уже действительно походило на настоящую улыбку.

Креш коснулся своей собственной груди:

— Креш.

— Креш, — произнес юноша. — Креш.

Он посмотрел на Нилли Аруилану.

— Он хочет узнать и твое имя, — пояснил Креш. — Назови себя.

Нилли Аруилана кивнула. Но к ее ужасу голос куда-то пропал. Из ее горла вырвались только кашель и натянутое ломанное фырканье, которые вполне могли сойти за джикскйе звуки. Смутившаяся и растерянная, она закрыла рот рукой.

— Скажи ему свое имя, — снова попросил Креш.

Нилли Аруилана молча взялась пальцами за горло и покачала головой.

Похоже, Креш понял. Он кивнул Кандалимону и указал на нее.

— Нилли Аруилана, — проговорил он таким же чистым голосом, как и до этого.

— Нилли… Аруилана, — старательно повторил Кандалимон, не сводя с нее пристального взгляда. Похоже, ему было трудно воспроизводить гласные звуки. — Нилли… Аруилана…

Словно ошпаренная его взглядом, она отвернулась.

Креш взял Барак Дайир и, прикрыв глаза, снова погрузился в состояние транса. Кандалимон, словно статуя, стоял перед ним. В зале установилась полная тишина.

Вскоре Креш вернулся и спустя некоторое время сказал:

— Какой у него странный образ мышления! Он жил с джиками с четырех лет. И обитал в великом главном Гнезде, Гнезде всех Гнезд, которое находится далеко на севере.

В Гнезде всех Гнезд! Рядом с самой Королевой всех Королев! И тут Нилли Аруилана почувствовала приступ ненависти.

— Папа, а ты не знаешь, зачем он сюда прибыл? — вновь обретя свой голос, мягко проговорила она.

— Королева хочет заключить с нами договор, — каким-то приглушенным голосом отозвался Креш.

— Договор? — переспросил Хазефен Муери.

— Да, договор. Договор о вечном мире.

Хазефен Муери был ошеломлен.

— И каковы условия? Вы узнали?

— Они хотят установить границу через весь континент, где-то севернее города Джиссо. Все находящееся с северной стороны будет считаться принадлежащим джикам, а южные территории останутся за людьми. Представителям другой расы будет запрещено проникать на чужую территорию.

— Договор, — задумавшись, снова повторил Хазефен Муери. — Королева хочет заключить с нами договор! Я не могу поверить в это.

— Я тоже, — сказал Креш. — Это слишком замечательно, чтобы походить на правду, да? Устойчивые и твердые границы. И соглашение о нарушителях. Все просто и откровенно. Одним махом положить конец страху перед войной, который преследует нас на протяжении всей жизни.

— Если им можно доверять.

— Да, если им можно доверять.

— А вы не знаете, в город Джиссо они тоже послали эмиссара? — спросил Хазефен Муери.

— Да. Получается так, что они послали их в каждый из семи городов.

— Я бы хотел посмотреть на лицо короля Саламана, — расхохотался Хазефен Муери. — Мир пришел из ниоткуда! Долгосрочный мир с мощным врагом-насе-комым! Что же будет с его священной войной по истреблению, которую он так страстно мечтал развязать против джиков в течение последних десяти или двадцати лет?

— Неужели ты считаешь, что Саламан когда-нибудь говорил серьезно о войне с джиками? — спросила Нилли Аруилана.

— Что? — посмотрел на нее Хазефен Муери.

— Ведь это все политика, правда? Так что он смог строить свою великую стену все выше и выше. Он продолжает утверждать, что джики собираются напасть на его город, но, между прочим, последний раз, когда они это сделали, был до того, как родилось большинство из нас. Это было, когда там правил Харруэл, а Джиссо еще только начинал строиться.

— Она права, — обратился к Крешу Хазефен Муери. — Несмотря на все тревоги Саламана, в течение нескольких лет между джиками и людьми не возникало каких-либо враждебных столкновений. У них свои земли, а у нас — свои, и ничего, кроме резких приграничных стычек, не было. Если весь договор направлен на то, чтобы ратифицировать status quo, то что бы это могло означать? Может, это какая-нибудь ловушка?

— Есть другие условия, кроме названных мной, — тихо произнес Креш.

— Что вы имеете ввиду?

— Полагаю, что об этом лучше будет поговорить в Президиуме, — сказал Креш. — А пока у нас есть утомленный пришелец. Хазефен Муери, размести где-нибудь юношу. Надо подыскать ему что-нибудь, чего бы он поел. И о киновари тоже следует позаботиться. Он очень переживает о своем звере.

Хазефен Муери сделал знак одному из своих бейлифов. И тот неуклюже выступил вперед.

— Нет, — возразила Нилли Аруилана. У нее снова осип голос, но она постаралась, чтобы ее услышали. — Не ты. — Она протянула руку пришельцу. — Я позабочусь о его питании. Я знаю лучше всех, какие блюда он предпочитает. Не забывайте, что я побывала в Гнезде сама. — И она вызывающе оглядела зал: — Согласны? Возражения есть?

Никто не ответил.

— Пошли, — сказала она Кандалимону. — Я позабочусь о тебе.

А про себя подумала: «Должным образом. Как я могу позволить это кому-нибудь другому? Что они понимают? Мы оба из Гнезда».

II

МАСКИ НЕСКОЛЬКИХ ВИДОВ

Позднее, когда он снова остался один, Креш прикрыл глаза и позволил своей душе постранствовать, представляя, как она парит в сновидении за пределами города, над продуваемыми ветром северными равнинами, приближаясь к неизвестному отдаленному королевству, где в необъятных подземных тоннелях суетились орды человеконасекомых. Для него они являлись абсолютной загадкой, таинством из таинств. Он видел Королеву, или то, что, как он предполагал, было Королевой, — того огромного далекого и загадочного монарха, дремлющей в своей строго охраняемой камере и лениво пошевеливающейся, когда псаломщики затягивали резкие щелкающие хвалебные песни джиков: «Джик всех джиков, великая Королева». Какие джикские сны о полном господстве в мире ей снились? Как мы вообще узнаем, чего они хотят от нас?

* * *

— Вашего отречения? — воскликнула потрясенная Мингит Комелт. — Вашего отречения, госпожа? Кто посмел? Позвольте мне отнести эту бумагу капитану стражи! Мы найдем, кто за этим стоит и посмотрим, как…

— Успокойся, женщина, — сказала Таниана. Эта взволнованная вспышка личного секретаря беспокоила ее больше, чем сама петиция. — Ты думаешь, я получаю подобные записки впервые? И ты думаешь, что эта окажется последней? Она не значит ничего. Ничего.

— Но швыряться в вас на улицах камнями, завернутыми в подобные послания…

Таниана расхохоталась и еще раз просмотрела содержание клочка бумаги, который держала в руках. «Ты находишься у власти слишком долго, — было написано в ней огромным грубым почерком. — Пора отойти в сторону и позволить править законному преемнику — народу».

Это были слова бенга, и почерк тоже. Камень упал у самых ее ног, когда она возвращалась из часовни Заступника по улице Кошмар в свои апартаменты в Доме Правительства. Она проделывала этот путь почти каждое утро после молебна. Это была третья по счету подобная анонимная записка. «Ох, нет, четвертая, — подумала она, — за последние шесть месяцев». И это после почти сорокалетнего пребывания ее у власти.

— Вы хотите, чтобы я совсем ничего не предпринимала? — спросила Мингит Комелт.

— Я хочу, чтобы ты забыла это, как и вспышки подобного рода. Забыла. Ты поняла меня? Забудь об этом. Записка ничего не значит.

— Но… госпожа…

— Ничего, — снова повторила Таниана.

Она прошла в свои апартаменты. С темных гравированных стен на нее смотрели маски предшественников.

Они были свирепыми, живыми, странными, первобытными. Это были символы былых времен. Таниане они напоминали, насколько изменилась жизнь с того времени, как люди вышли из кокона.

— Настало время отойти в сторону и мне, — прошептала маскам Таниана. — Так мне велели.

«На улицах в меня швыряют камнями бенги, которых не интересует Акт Союза. И это спустя столько времени. Все они нетерпеливые придурки. Можно подумать, что они могут предложить что-то лучшее. Я предоставлю им желаемое и посмотрю, как у них это получится».

За ее конторкой находилась маска Мирридона, которую носили кошмары в тот далекий день, когда племя осуществило свой переход в заново растаявший мир. Она была пугающей, суровой, грубой и отталкивающей. Наверняка ее раскрашивали после какого-то былого воспоминания племени о человеконасекомых, после какого-то родового кошмара — потому что маска была черно-желтой, с ужасным острым клювом.

Рядом с ней находилась маска Сисмоила — вежливая, загадочная, с непроницаемым выражением лица и узкими щелочками глаз. По-соседству висела очень простая маска Текмара. Ниже на стене — маска Нилли, одна из самых ужасающих масок, черная с зеленью и красными как кровь клиньями, расположенными по боками под острым углом. Кошмары носили маску Нилли в день вторжения народа в шлемах — бенгов, они тогда появились впервые, представ перед населением Венджибонезы.

А вот маски самой Кошмар: блестящая, серого цвета, с красными прорезями для глаз, которую она носила при жизни; и самая великолепная из всех — вырезанная в честь нее, посмертно, художником Стрийнином, с яркими пятнами, выделенными отполированным черным деревом. Таниана сама надевала эту маску в день ухода из Венджибонезы, когда люди намеревались осуществить свое второе переселение, в результате которого добрались до места, где построили город Доинно.

Отблески исчезнувшего прошлого — вот что собой представляли маски. Искры, уводившие сквозь приглушенные свивальными времени в позабытые дни, которые, как казалось теперь, навсегда ушли.

— Мне следует уйти? — спросила Таниана, глядя на маски Кошмар. — Они правы? Я правила слишком долго? Настало время отойти в сторону?

Кошмар была последней из древних вождей, — последней, правившей таким маленьким племенем, что вождь знал по именам каждого и решал споры так, словно это были простые пререкания между друзьями.

Насколько простым было то время! Каким простодушным, каким наивным!

— Наверное, следует, — сказала Таниана. — Да? Что ты скажешь? Неужели богам угодно, чтобы я посвятила этому каждую оставшуюся минуту жизни? Или это будет унизительно — удерживать власть год за годом? Или это просто из-за того, что я не знаю, чем еще можно заняться?

Маски Кошмар молчали.

Во времена Кошмар человечество представляло собой лишь небольшую группу — просто племя. Но теперь оно стало цивилизованным; теперь люди живут в городах, теперь их количество исчисляется не горсточками, а тысячами; и люди были вынуждены придумывать одно за другим новые понятия — головокружительное изобилие вещей, позволяющих им полностью действовать в этом новом, расширившемся порядке. Вместо равного разделения они пришли к использованию вещей, известных как разменная единица, и они тревожатся о доходах, имуществе, размерах жилых кварталов, численности нанятых ими работников, о конкуренции на рынке и других подобных странностях. Человечество начало делиться на классы: правителей, собственников, работников и бедняков. Старые племенные установки полностью стерлись. Да, они постепенно исчезали. Однако бенги и кошмары до сих пор окончательно не забыли, что они были бенгами и кошмарами; к тому же были еще хомбелионы, дебефины, стадчейны, мортирилы и другие гордые маленькие племена, которые постепенно терялись в больших, но все еще пытались сохранить хоть какие-нибудь остатки своей индивидуальности.

Все они создавали новые проблемы, решение которых в конечном счете ложилось на плечи вождя. И все произошло так стихийно. Город, снабженный таким силовым двигателем, как непрекращающаяся изобретательность Креша и его исследования древнего архива, вырос, словно гриб, за одно поколение, явившись бессовестной и подающей надежды имитацией городов Великого Мира.

Таниана посмотрела на маски:

— Ведь вам никогда не приходилось беспокоиться о цифрах переписи и денежном налоге, правда? Или протоколах Президиума, или о статистических данных об имеющихся на данный момент в обращении разменных единицах? — Она порылась в куче бумаг, лежавшей на ее столе: это были ходатайства купцов с просьбой о получении лицензии на ввоз товаров из города Джиссо; исследование по вопросам улучшения санитарных условий отдаленных районов, отчет о бедственном состоянии Таггоранского моста, расположенного в южной части города. И так далее, и так далее. Прямо сверху лежал меморандум Креша: «Отчет о предложенном джиками договоре». — Лучше бы здесь были вы, — горячо сказала маскам Таниана, — а я бы висела на стене!

У нее никогда не было собственной маски. Сначала, в тех случаях, когда ношение маски было необходимо, она обходилась маской Кошмар. А потом, когда в город Доинно пришли бенги, чтобы объединиться с ее народом на основе Акта Союза — что явилось политическим компромиссом, предусматривавшим вождя кошмарской крови и большинство бенгов в Президиуме — ношение масок стало казаться ей устаревшим, нелепым обычаем минувших дней. Прошли годы, когда она последний раз надевала маску.

Но она все равно хранила их в своем ведомстве. Частично как украшения, частично как напоминание о том мрачном и более примитивном времени, когда землю сковывали льды, а человечество представляло собой просто небольшую группу обнаженных, покрытых мехом существ, ютившуюся в изолированной камере, прорубленной в горе. Теперь с той другой эрой ее связывали только эти яркораскрашенные маски с резкими чертами.

Опустившись за изогнутую глыбу из черного оникса, возвышавшуюся над подножием из розового полированного гранита, что служило ей столом, Таниана взяла целую горсть бумаг, которую оставила ей Мингит Комелт, и стала снова и снова задумчиво их просматривать. Перед ее глазами всплывали отдельные слова. «Перепись… налоги… Таггоранский мост… предложенный джиками договор… договор с джиками…»

Она посмотрела на маску Лирридона с лицом джика, с огромным острым клювом.

— Ты подписывал с ними договор? — спросила она. — Ты вообще когда-нибудь имел с ними дело?

Джики! Как она презирала и боялась их! Тебя с детства учили их ненавидеть. Они были отвратительными, эти гигантские ужасные насекомые, холодными и зловещими; они могли совершить любое зло.

О них постоянно ходили толки — говорили, что их разбойничьи шайки шныряли по всем восточным и северным территориям. На самом деле многие эти басни были лишены сути. Хотя, с другой стороны, прямо у стен города они украли ее единственного ребенка, — тот факт, что спустя несколько месяцев Нилли Аруилана вернулась, совершенно не уменьшил к ним ненависти Танианы. Что касалось вернувшейся Нилли Аруиланы, то она каким-то таинственным образом отличалась от девочки, которую они забрали. Джики представляли собой опасность. Они являлись противником, с которым в один прекрасный день Человечество будет вынуждено бороться за мировое господство.

А этот договор… эти якобы свидетельства любви их отвратительной Королевы…

Таниана отложила отчет Креша в сторону.

«Я пробыла вождем так долго, — подумала она, — со времен своего девичества. Вся моя жизнь, похоже… почти сорок лет…»

Она стала вождем, когда племя было крошечным, а она только вышла из подросткового возраста. Кошмар умирала, и из всех молодых женщин Таниана была самой энергичной и дальновидной. И все единогласно провозгласили ее вождем. Она не колебалась ни минуты, потому что знала, что создана для этой должности, так же как и должность для нее. Но она не могла предвидеть этого — этих отчетов, исследований, ходатайств на ввоз товаров. И эмиссаров от джиков. Этого не мог предугадать никто. Возможно, даже Креш.

Она взяла следующий лист — тот, в котором говорилось о неполадках полотна Таггоранского моста. Это казалось более срочным. «Ты уклоняешься от истинно спорных вопросов», — сказала она себе. И перед ее глазами встали другие слова:

«Ты находишься у власти слишком долго. Пора отойти в сторону. И позволить править законному пре-емнику-народу».

— Вашего отречения, госпожа? Вашего отречения?

— Она не значит ничего… ничего…

«Ты находишься у власти слишком долго».

«Отчет о предлагаемом джиками договоре».

— Вашего отречения, госпожа?

— Ты когда-нибудь подписывал с ними договор?

— Мама? Мама, с тобой все в порядке?

— Вашего отречения?

— Мама, ты меня слышишь?

«Пора отойти в сторону».

— Мама! Мама!

Таниана подняла глаза. В дверях ее апартаментов стояла фигура. Эта дверь была всегда открытой для любого гражданина Доинно, правда мало кто решался в нее войти. Таниана попыталась сфокусировать зрение. Она поняла, что ее мысли окутал какой-то туман. Мингит Комелт? Нет, нет, Мингит Комелт была маленькой и кругленькой женщиной, а стоявшая в дверях фигура была высокой, атлетического склада, сильной и проявляла нетерпение.

— Нилли? — спустя какое-то время спросила она.

— Ты посылала за мной?

— Да, да, разумеется. Заходи, девочка.

Но Нилли Аруилана все еще мешкала в дверях. На ней была зеленая накидка, небрежно перекинутая через плечо, и оранжевый кушак, свидетельствовавший о знатном происхождении.

— Ты такая странная, — не сводя с матери глаз, сказала она. — Я никогда не видела у тебя такого взгляда. Мама, что случилось? Ты ведь здорова?

— Да. И ничего не случилось.

— Говорят, что в тебя утром швырнули камнем.

— Тебе известно об этом?

— Об этом все знают. Сотни людей видели это собственными глазами и теперь обсуждают случившееся. Мама, меня это так бесит! Что каждый может… может…

— Такой большой город вынужден вмещать большое количество дураков, — отозвалась Таниана.

— Но, мама, швырнуть камень… пытаться причинить вред…

— Ты неправильно осведомлена, — возразила Таниана. — Камень упал передо мной. Его бросали не в меня. Просто он был завернут в послание. Какой-то бенгский монстр считает, что я должна отречься. В записке было сказано, что я слишком долго нахожусь у власти и пора отойти в сторону. Полагаю, в пользу вождя бенга.

— Нилли, зачем нам спорить, — после продолжительной паузы сказала Таниана. — Если я посчитаю, что по поводу этого стоит беспокоиться, я буду действовать, но если кто-то действительно хочет свергнуть меня, то этого не добиться с помощью разбросанных на улицах камней. Ты понимаешь?

— Да, — отозвалась Нилли Аруилана. Это было сказано почти что шепотом. — Понимаю.

— Отлично. — Таниана на мгновение прикрыла глаза. Она пыталась избавиться от усталости и сбросить напряжение. — Ну а теперь давай поговорим о том, из-за чего я тебя позвала. О предполагаемом эмиссаре, прибывшем от джиков, и о предполагаемым договоре, который он якобы хочет с нами подписать.

— Мама, к чему все эти предположения?

— Потому что полученная информация исходит только от Креша и Барака Дайира. Сам юноша не рассказал ничего связного, ведь так?

— Пока нет.

— И думаешь, расскажет?

— Если вспомнит наш язык, то может быть. Мама, он провел в Гнезде тринадцать лет.

— Тебе удалось поговорить с ним на его языке?

Нилли Аруилана, похоже, почувствовала себя неловко.

— Я не могу сделать этого.

— Ты ничего не можешь сказать на языке джиков?

— Только несколько слов, мама. Прошли годы… я провела с ними только несколько месяцев…

— Ты заботишься о его питании, правда?

Нилли Аруилана кивнула.

— А что если ты используешь эти возможности для того, что освежить в памяти язык джиков? Или научить его говорить на нашем языке?

— Думаю, что смогу, — неохотно проговорила Нилли Аруилана.

В ее голосе прозвучала явная неохота. Таниана почувствовала ее нежелание. «Девочка явно противиться», — подумала она и сказала, быть может, слишком резко:

— Ты единственный человек в городе, который может помочь нам в качестве переводчика. Нилли, твоя помощь крайне важна. Скоро соберется Президиум, чтобы обсудить все связанное с договором. А я могу полагаться только на медитации Чудодейственного камня. Чудодейственный камень — это хорошо, но надо, чтобы юноша подтвердил это. Ты должна найти с ним способ общения и узнать, что все это значит. А потом представить мне полный отчет. Я хочу знать все, что он рассказывает тебе.

Что-то было не так. Рот Нилли Аруиланы искривился. А взгляд стал холодным и тяжелым. Не произнося ни слова, она пристально смотрела на мать, и молчание становилось слишком удручающим.

— Есть какие-то проблемы? — спросила Таниана.

— Мама, я не хочу действовать как шпион, — угрюмо сверкнула глазами Нилли Аруилана.

«Шпион? — мысленно повторила Таниана. Это было неожиданным. Ей даже в голову не приходило, что помощь своему народу в качестве переводчика может истолковываться как шпионство. — Неужели это из-за джиков?» — недоумевала она.

Да. Да. В этом были замешаны джики. Она сидела ошеломленная и испуганная. Она впервые осознала, что дочь могла переживать настоящий конфликт.

Вернувшись из плена, Нилли Аруилана не сказала никому ни слова о пережитом среди джиков: ни о том, что они с ней делали, ни о том, что говорили, — ни малейшего намека на то, что из себя представляла жизнь в Гнезде. Она непоколебимо отклоняла все расспросы, реагируя на них одновременно и болезненно, и с холодной яростью, пока те полностью не прекратились. До этого момента Таниана считала, что девочка просто скрывает свою тайну, защищая себя от возможных мучительных воспоминаний. Но если она рассматривает просьбу об отчете ее частных бесед с Кандалимоном как шпионство, то это, должно быть, не ее тайна, а тайна джиков, которую она старается всеми силами сохранить. Это усложняло дальнейшее расследование.

Хотя теперь подобная двусмысленность была роскошью, которую город себе позволить не мог. В нем находился настоящий джикский эмиссар — некоммуникативный, хотя мог бы оказаться таким. Догадываться о его послании или полагаться на способность Чудодейственного камня Креша читать мысли было недостаточным. Его надо было заставить выполнить свое поручение словесно. Нилли просто обязана согласиться. Ее помощь крайне важна.

— Что за глупости? — резко спросила Таниана. — Ни о каком шпионстве не было и речи. Мы говорили о помощи твоему городу. Прибыл чужестранец с сообщением, что Королева хочет вести с нами переговоры. Но он не знает нашего языка, а никто вокруг не понимает его, кроме одной молодой женщины, которая случайно оказалась дочкой вождя, но которая, похоже, думает, что в том, чтобы помочь нам узнать, что пытается сказать эмиссар другой расы, есть что-то неэтичное.

— Мама, ты все переделываешь на свой лад. Я просто не хочу чувствовать, что если мне удастся найти с Кандалимоном общий язык, я обязана тебе сообщать все сказанное им.

Таниана начинала отчаиваться. Когда-то она думала, что Нилли Аруилана унаследует после нее должность вождя, но теперь становилось ясным, что этого никогда не случится. Девчонка была невыносимой. Она была трудной — изменчивой и упрямой. Было ясно, что длинной династии вождей, уходившей в отдаленные дни жизни в коконе, было суждено прерваться. «Это джики сделали ее такой», — подумала Таниана. Это была еще одна причина презирать их. Но в то же время нельзя было допустить, чтобы Нилли Аруилана выиграла битву.

— Ты должна это сделать, — сказала Таниана, собрав все внутренние силы. — Для нашей безопасности жизненно важно понять, что все это значит.

— Должна?

— Я хочу, чтобы ты сделала это. Да, ты должна.

Наступило молчание. Нилли Аруилана нахмурилась от внутреннего возмущения. Таниана смотрела на нее холодно, безжалостно, отвечая на тяжелый взгляд дочери более яростным, чем это нужно было для того, чтобы одержать победу. Она позволила присоединиться внутреннему оку, и Нилли Аруилана удивленно посмотрела на нее. Таниана увеличивала давление.

Правда, Нилли Аруилана продолжала сопротивляться.

В конце концов она сдалась или сделала вид, что сдалась.

— Хорошо, — холодно, почти надменно проговорила она. — Будь по-твоему. Я сделаю все, что смогу.

Лицо Нилли Аруиланы — удивительная копия самой Танианы — ничего не выражало и было непроницаемым — маской, лишенной чувств. Таниана почувствовала желание добраться до самой интимной сути ее с помощью запретных сил и хоть раз проникнуть за эту угрюмую маску. Скрывала ли Нилли Аруилана негодование, или просто чувство обиды, или что еще — какие-нибудь необузданные мятежные эмоции?

— Мы закончили? — спросили Нилли Аруилана. — Ты позволишь мне теперь уйти?

Таниана мрачно посмотрела на нее. Все было плохо. Возможно, она и выиграла эту небольшую битву. Но чувствовала, что проиграла войну.

Она надеялась оказать влияние на Нилли с помощью любви и дружбы. Но вместо этого сломалась, использовав слепое могущество своего положения, и холодно отдавала приказы, словно Нилли была одним из чиновников ее штата. Ей хотелось встать, выйти из-за своего стола и обнять ее. Но это, каким-то образом, было невозможно. Очень часто Таниане казалось, что между ней и дочерью стояла стена, превышавшая стену короля Саламана.

— Да, — ответила она, — ты можешь идти.

Нилли Аруилана резко устремилась к двери. Достигнув коридора, она обернулась.

— Не беспокойся, — сказала она, и, к удивлению Танианы, в ее голосе прозвучали примирительные нотки. Он казался почти нежным. — Я сделаю все, как надо. Я узнаю все, что ты хочешь, и расскажу тебе. И Президиуму тоже.

Она вышла.

Таниана обернулась и посмотрела на висевшие на стене маски. Казалось, что они смеялись над ней.

— Что вы понимаете? — пробормотала она. — Ни у кого из вас не было ни супругов, ни детей, ведь так?

— Госпожа? — окликнул ее голос снаружи. Это была Мингит Комелт. — Госпожа, могу я войти?

— В чем дело?

— Делегация, госпожа. От гильдии дубильщиков и красильщиков Северного района относительно ремонта основного водопровода, который, но их словам, блокировали сточными водами, нелегально спущенными гильдией ткачей и чесальщиков шерсти, что послужило причиной…

Таниана застонала.

— О, отошли их к Болдиринфе, — сказала она, — с этим вопросом она справится не хуже вождя.

— Госпожа?

— Болдиринфа может помолиться за них. Она может попросить богов очистить водопровод. Или покарать гильдию ткачей и…

— Госпожа? — с тревогой в голосе снова обратилась Мингит Комелт. — Госпожа, я вас правильно поняла? Это шутка? Это всего лишь шутка?

— Да, это всего лишь шутка, — отозвалась Таниана. Она прижала пальцами глаза и три раза глубоко вздохнула. — Все в порядке. Зови делегацию гильдии дубильщиков и красильщиков.

* * *

Когда Нилли Аруилана вышла из Дома Правительства на улицу, небо было окутано пеленой облаков. Она окликнула проезжавшую мимо коляску с запряженными зенди.

— В Дом Накабы, — сказала она кучеру. — Я пробуду там минут пять. Потом ты отвезешь меня еще в одно место.

Она имела в виду Дом Муери, где поселили джикского эмиссара, — этой гостиницей в основном пользовались приезжие. Подходило время для его полуденного приема пищи. Она навещала Кандалимона дважды — в полдень и в сумерках. Он жил на третьем этаже в небольшой комнатке с одним окном, которая больше походила на камеру и выходила на тихую площадь.

Встреча с матерью истощила и ошеломила ее. Если она имела дело с Танианой, в ней всегда боролись страх и любовь. С Танианой было бесполезно разговаривать, когда ради нужд города она пренебрегала проблемами частных лиц, будь то ее собственная дочь или абсолютно незнакомый человек. Город для Танианы всегда был на первом месте. «Это не удивительно, — подумала Нилли Аруилана, — если ты пребываешь в должности вождя сорок лет: со временем ты становишься жесткой и ограниченной». Может, бенг, швырнувший камень, был и прав: Таниане пришла пора отойти в сторону.

Нилли Аруилане было интересно, станет ли она на самом деле шпионить для Танианы, на что так неожиданно для себя согласилась.

Возможно, было ошибкой употреблять такой термин, как шпионство. В конце концов она была жителем Доинно и дочерью вождя и летописца. И потом, в отличие от остальных, она хоть немного, но знала язык джиков. Почему бы не помочь в качестве переводчика, причем с радостью и гордостью, что может оказать подобную услугу? Совсем необязательно передавать каждое слово из разговоров с Кандалимоном Таниане и Президиуму или рассказывать обо всем, пережитом у джиков, для хода расследования. Она могла выбирать: она может с легкостью ограничиться отчетами по основным вопросам переговоров. Но ее так пугала мысль о том, что они могут выпытать все, что ей известно о Гнезде и его правителе. Ее ужасало, что они могут сорвать покров секретности, которым она окружала себя почти что четыре года. Она собиралась сделать это сама, если посчитает, что наступило подходящее время. Однако мысль, что они могут каким-нибудь способом обезоружить ее до того, как она будет готова, наполняла ее страхом. Возможно, это перестраховка. Возможно.

Она забежала в Дом Накабы только для того, чтобы взять еду для Кандалимона. На этот раз она приготовила ему тушеного вимбора. В основном она приносила ему пищу джиков: зерна, орехи и сушеное мясо — ничего такого, политого соусами, ничего изысканного, — однако время от времени искушала его более богатыми блюдами Человечества, давая ему по одному-два кусочка. Пища тоже могла служить языком. Питаясь вдвоем, они учились понимать друг друга.

Один раз — это было на третий или четвертый раз, когда она принесла ему еду — он долго не проглатывал, задумчиво пережевывая набитые в рот орехи и фрукты, и в конце концов выплюнул все это в руку. И протянул ей. Первоначальной реакцией Нилли Аруиланы было удивление и отвращение. Но, кивая и что-то показывая, он продолжал тыкать в нее рукой, наполненной влажной кашицей.

— Что такое? — озадаченно спросила она. — Что-нибудь не так?

— Нет… еда… ты… Нилли Аруилана…

Она смотрела, все еще не понимая.

— Возьми… возьми…

И тогда она вспомнила. В Гнезде джики все время делились частично переваренной пищей. Это было знаком солидарности Гнезда-связи; а возможно, и нечто большее, если учитывать, как джики обрабатывают пищу, — этого она не могла понять. Теперь она вспомнила, как ее товарищи по Гнезду передавали друг другу пережеванную пищу. Для них это было обычным явлением.

Все еще колеблясь, она взяла предлагаемое Кандалимоном. Он улыбнулся и кивнул. Несмотря на восставшие инстинкты, она заставила себя взять в рот маленький кусочек.

— Да, — сказал он. — О да!

Каким-то образом, борясь против приступа тошноты, она проглотила все. Кандалимон казался очень довольным.

Тогда он жестами объяснил, что ей следует взять что-нибудь из принесенной ею человеческой пищи и то же самое проделать с ним. Она взяла ляжку жареного шландрина и откусила от нее кусок. Пожевав его некоторое время, она выплюнула все это и, стараясь скрыть тошноту, протянула ему.

Он осторожно попробовал. Похоже, он был не уверен в самом мясе, но явно был рад впервые попробовать его из ее рта. Она могла чувствовать, как от него исходил поток тепла и благодарности. Это почти напоминало ощущение Гнезда-связи, пережитое ею когда-то.

— Еще, — сказал он.

И так, благодаря ее желанию принять обычай джиков, он постепенно смог расширить свой набор блюд. Как только ему стало ясно, что приносимые Нилли Аруиланой вещи не причинят ему вреда, он ел их с удовольствием. На его костях появилась плоть, а черный мех стал густым и даже немного блестящим. Эти странные зеленые глаза уже не казались такими холодными и жестокими.

Он был пугливым и замкнутым, но, похоже, радовался ее приходам. Понял ли он, что она тоже побывала в Гнезде? Порой казалось, что понял, но она не была в этом уверена. Словесный контакт между ними все еще был сомнительным. Он выучил около десятка слов на языке города, а она принялась восстанавливать свои знания языка джиков. Но словарный запас — это одно, а понимание — другое.

«Выучи его язык или научи его говорить на нашем». Таковы были распоряжения Танианы, не допускавшие никаких «может быть». «Поторопись. И расскажешь нам о том, что узнаешь».

По крайней мере, первого Нилл и Аруилана намеревалась добиться. И когда они с Кандалимоном смогут свободно общаться, получше узнают друг друга и он начнет доверять ей, возможно, он поговорит с ней о Гнезде-делах: о Королеве-любви, о Мыслителе-мыслях, о Яйце-плане и о других подобных вещах, которые она хранит в глубине души. Таниана не должна что-либо знать об этом. Остальное — этот предполагаемый договор, дипломатические переговоры. «О да, я расскажу ей все, что смогу узнать, — подумала Нилл и Аруилана. — Но ни о чем более важном. Ни слова о вещах, которые действительно имеют значение».

Она запрыгнула в поджидавшую коляску с зенди.

— Теперь к Дому Муери, — сказала она кучеру.

* * *

В роскошной вилле Фа-Кимнибола, расположенной в юго-западной части города, возле кровати госпожи Нейэринты снова собрались целители. Шла пятая ночь после их прибытия. Последние несколько месяцев она все слабела и слабела. Но теперь наступил критический момент.

В тот день Фа-Кимнибол дежурил в коридоре рядом с комнатой больной. Целители не позволяли подходить ближе. В ту ночь в комнату Нейэринты могли заходить только женщины. В воздухе пахло медикаментами и ароматическими травами. Но ко всему этому примешивался и запах смерти.

Его орган осязания дрожал, предчувствуя приближавшуюся огромную потерю.

В комнате возле Нейэринты сидела жрица Болдиринфа. Как только возникла необходимость в заклинаниях, лекарствах и помощи Божественной Пятерки, старая толстая Болдиринфа погрузила свое большое тело в коляску и приехала. Тут же находилась и старая Фашинатанда — крестная мать вождя, — которая, несмотря на слепоту и хилость, редко пропускала возможность помочь смертельно больному. Прибыло и несколько бенгских лекарей травами — маленькая сморщенная женщина в темном, утыканном перьями и покрытом крапинками ржавчины шлеме и пара неизвестных Фа-Кимниболу людей. Они что-то бормотали друг другу и монотонно распевали низкими голосами.

Фа-Кимнибол отвернулся. Он не мог этого слышать. Это звучало как песнь смерти.

В коридоре, подобно храмовым подношениям, были сложены в кучу букеты пурпурных цветов с темно-красными стеблями. От их сильного запаха Фа-Кимнибол плевался и кашлял. Рядом поджидала маленькая группа мужчин: Мадлитон Дивери, Стейп, Си-Велимнион, Картафирейн, Чамрик Гамадель. Партнеры по играм, по охоте, многолетние друзья. Они окружили его, смеясь, шутя, то и дело передавая огромную бутыль с вином. Это было не время для печальных лиц.

— За лучшие времена, — провозгласил Си-Велимнион, отпивая вино из своего кубка. — За лучшие времена, которые были, и лучшие времена, которые будут.

— За лучшие времена, — эхом отозвался Чамрик Гамадель. Это был невысокий мужчина с грубоватыми чертами и пронзительным злым взглядом. Он принадлежал к бенгской королевской крови. Пил он жадно, так неистово запрокинув голову, что казалось, его шлем вот-вот упадет.

К тосту, оскалившись и громко стукнувшись кубками, присоединились Мадлитон Дивери и Картафирейн — пара крепко сложенных мужчин, один из которых был высоким, а другой низким. Только Стэйп молчал. Его сдержанность была отчасти обусловлена тем, что он был старше остальных, он также был супругом Болдиринфы, которая, все всяких сомнений, рассказала ему, как мало шансов у Нейэрингы. Стэйп никогда не умел лицемерить — ему было свойственно простодушие воина.

— Да, за лучшие времена, — отозвался Фа-Кимни-бол, взяв свой кубок и протягивая его Мадлитону Дивери, чтобы тот наполнил его. — Радости и процветания всем нам и скорого выздоровления моей госпоже!

— Радости и процветания! Скорого выздоровления!

Прошло уже пятнадцать лет с того времени, как Фа-Кимнибол начал делить свою судьбу с Нейэринтой. Он встретил ее почти сразу после того, как прибыл с севера, чтобы поселиться в городе, построенном его единокровным братом Крешем; с тех пор они были неразлучны. Она была из племени дебифинов, дочерью вождя, — возможно, в этом не было ничего выдающегося, но в живых оставалось только четырнадцать дебифинов, когда последние из несчастных скитальцев племени пришли с востока, чтобы просить приюта в Доинно; но все же вождь есть вождь. Она была высокой, грациозной, и от нее веяло скрытой силой. Они были блестящей парой: высокий, даже величественный Фа-Кимни-бол и его полная достоинства супруга. К огромному сожалению боги не дали им детей. Но он довольствовался и одной Нейэринтой — партнером в его делах и спутницей всех дней. Но потом ее сразила эта изнурительная болезнь — это непостижимое решение богов, против которого не помогали никакие молитвы.

— Есть какие-либо новости, Фа-Кимнибол? — спросил Чамрик Гамадель.

— Она очень слаба. Что я могу сказать?

— Я имел в виду новости о посланнике джиков, — поспешно пояснил Чамрик Гамадель. — Я слышал, что они держат его в Доме Муери, а дочка Танианы каждый день навещает его. Что происходит? Что означают эти визитеры от человеконасекомых?

— Насколько я понял, они хотят заключить мирный договор, — сказал Картафирейн и расхохотался. Это был высокий потомок кошмаров, с серебристым мехом, по природе веселый и воинственный. Его отцом был воин Тхроук. — Мир! Кто они такие, чтобы говорить о мире? Они и слов-то не знают.

— Возможно, Креш неправильно понял, — произнес Си-Велимнион и поскреб свой густой серо-голубой мех. Это был благосостоятельный и хорошо откормленный мужчина.

— Возможно, мальчишка пришел сообщить об объявлении войны, а не о мирном договоре. Думаю, что Креш стареет.

— Все мы стареем, — заметил Чамрик Гамадель. — Но неужели ты считаешь, что Креш уже не понимает разницы между войной и миром! Кьюробейн Банки говорил мне, что он использовал Чудодейственный камень, чтобы проникнуть в сознание мальчика. Чудодейственному камню надо верить.

— Мирный договор, — проговорил Мадлитон Дивери и удивленно покачал головой. — С джиками! Что же нам делать? Полагаю, что следует упасть ниц и благодарить богов за такую милость!

— Разумеется, — хрипло подтвердил Фа-Кимнибол. — А потом быстро подняться и поставить свои подписи под договором. Если мне позволят, то я буду первым. Мы должны продемонстрировать свою глубокую признательность. Одолжение со стороны насекомых! Я слышал, что они снизошли до того, что оставляют город за нами. А может, даже и небольшие участки земли за его пределами.

— Это их условия? — спросил Си-Велимнион. — То, что слышал я, более подходяще для нас: джики будут находиться за Венджибонезой, если мы не попытаемся расширить…

— Как бы то ни было, — вяло перебил Картафирейн, — проигравшими окажемся мы. Можешь поставить на это свои уши и орган осязания в придачу. Когда соберется Президиум, мы будем отстаивать отклонение договора.

— А когда это будет? — спросил Чамрик Гамадель.

— Через неделю, десять дней, а, может, и раньше.

Пока дочь Танианы будет обхаживать этого Кандалимона и расспросит его поподробнее о договоре на его языке. Вы же знаете, что она понимает этот язык. Она кое-что выучила, пока сама жила среди насекомых. Она расскажет обо всем Таниане, и тогда дело дойдет до Президиума, чтобы вынести окончательное решение, которое…

Как раз в этот момент Стэйп, не проронивший за все время ни слова, неожиданно вышел из комнаты, высоко подняв свой осязательный орган. Словно неслышно ни для кого старого воина куда-то вызвали. Наступило напряженное молчание.

Спустя какое-то время Картафирейн возобновил разговор:

— Не вижу смысла вмешивать во все это Нилли Аруилану, — и он посмотрел на Фа-Кимнибола. — Чем она может помочь?

— Почему ты так спрашиваешь?

— Потому что она такая странная. Дружище, ты же лучше нас всех знаешь, что она из себя представляет. Неужели ты считаешь, что она выяснит для нас что-нибудь стоящее? Или она уже выяснила? Тогда расскажи нам. Разве эта девчонка когда-нибудь изъявляла желание с кем-нибудь общаться? Она рассказала что-нибудь о том, что происходило между ней и джиками, пока она была в плену?

— Будь снисходительней, — отозвался Фа-Кимнибол. — Она образована и серьезна. Возможно, появление эмиссара хоть немного разовьет в ней чувство ответственности перед своим городом, ну по крайней мере перед своей семьей. Если кто и может выудить хоть какую-нибудь информацию из этого пришельца с севера, так это она. И…

Он резко остановился. В комнату вернулся Стэйп. Он держался натянуто, выражение его лица было мрачным.

— Болдиринфа хочет перекинуться с тобой парой слов, — сказал он тихо Фа-Кимниболу.

Жрица покинула комнату больной и сидела в передней. Огромное тело Болдиринфы растеклось на хрупко сработанном стуле так, что казалось, тот слегка прогнулся, удерживая ее тяжесть. Она изобразила попытку подняться, но только изобразила, когда Фа-Кимнибол сделал ей знак оставаться на месте. Она была в подавленном состоянии, что было крайне нехарактерно для человека, из которого били ключом и жизнь и веселье даже в самые мрачные времена.

— Это конец? — тупо спросил Фа-Кимнибол.

— Это случится очень скоро. Боги зовут ее.

— Ты ничего не можешь сделать?

— Все возможное уже сделано. Ты знаешь это. Мы беспомощны перед волей Пятерки.

— Да. Беспомощны. — Фа-Кимнибол взял жрицу за руку. Теперь, получив такое известие, он был спокоен. Он чувствовал смутное желание утешить Болдиринфу, которой не удалась ее душеспасительная миссия, словно она пыталась найти в нем утешение. Некоторое время оба молчали. Потом он спросил:

— Сколько еще?

— Тебе следует попрощаться с ней сейчас, — сказала Болдиринфа. — Потом будет поздно.

Он кивнул и, оставив ее, прошел в комнату, где лежала Нейэринта. Она казалась спокойной и до странности красивой, словно длительная борьба с болезнью выжгла на ней всяческую грязь. Глаза ее были закрыты, дыхание слабым, но она находилась в сознании. Рядом с ней, бормоча молитвы, сидела старая слепая Фашинатанда. Когда вошел Фа-Кимнибол, старуха резко оборвала молитвы и, ни слова не говоря, встала и вышла из комнаты.

Некоторое время он тихо беседовал с Нейэринтой, хотя ее слова были невнятными и бессвязными, да и он не был уверен, что жена понимала сказанное им. Потом они замолчали. Похоже, она была уже на полпути в мир иной. Спустя какое-то время Фа-Кимнибол заметил, что неземная красота начала покидать ее. Он снова мягко обратился к ней, произнося вслух то, что хотела сказать она; он взял ее руку и держал до тех пор, пока все не было кончено. Он поцеловал ее в щеку. Мех на ней как-то странно изменился — он уже не был мягким как прежде. Одно рыдание, только одно, вырвалось у него. Он сам удивился такой реакции. Хотя боль была сильной и настоящей.

Потом он вышел и вернулся в комнату для аудиенций, где молча сбились в кучку его друзья. Он мрачно, словно на стену, посмотрел на них, вдруг почувствовав, что отрезан, отдалился он них утратой, которую переживал, и его окружало одиночество, так внезапно наступившее в его жизни, которая до этого отличалась счастьем, благоустройством и милостью богов. Он почувствовал пустоту и знал, что это странное спокойствие, овладевшее им теперь, было от изнеможения. У него возникло ясное чувство, что жизнь, которую он вел до сегодняшнего дня, закончилась вместе со смертью Нейэринты и теперь он должен был переродиться, стать другим. Но каким? Каким?

Однако пока он отогнал от себя эти мысли. Позже еще будет время позволить новой жизни наполнить высушенный сосуд, являвшийся его душой.

— Она ушла, — просто сказал он. — Картафирейн, налей мне еще вина. И давайте немного посидим и поболтаем о политике, или об охоте, или о щедрости джиков. Но сначала, Картафирейн, будь любезен, вина.

* * *

На службе первым выступил Креш, произнеся слова, которые он довольно часто говорил и раньше, слова утешения Доинно: что жизнь и смерть — половина одного целого, потому что все живущее берет начало от того, что когда-то жило и в свое время уступило свою жизнь, чтобы дать дорогу новой. Потом Болдиринфа отслужила службу за упокой. Таниана тоже произнесла пару тихих фраз. После чего Фа-Кимнибол, держа на руках Нейэринту словно куклу, положил ее завернутое в полотно тело на край погребального костра. Языки пламени охватили ее, и в этом яростном зареве она навсегда исчезла из виду.

Пришло время участникам похоронной процессии из Долины Мертвых вернуться в город. Таниана и Креш ехали вместе в разукрашенной коляске вождя.

— Я издала декрет о семидневном трауре, — сказала она. — Это даст нам немного времени продумать план по поводу джиков, прежде чем представить его на рассмотрение в Президиум.

— Да, джики, — мягко отозвался Креш. — Президиум.

Его душа все еще пребывала вместе с Фа-Кимнибо-лом и Нейэринтой. И сначала слова Танианы прозвучали для него как просто пустые звуки. Проехав довольно большое расстояние, он осознал их. Президиум? Джики? Да. «План по поводу джиков», — сказала она. Что за план? Джики, джики, джики. Он почувствовал, как в голове зашумело, что случалось нередко, когда там появлялась мысль о джиках. Это было похоже на шуршание щетинистых клешней. На щелканье огромных клювов.

— Креш, где ты витаешь? — набросилась на него Таниана.

— Что?

— Похоже, что ты вдруг оказался на дальнем конце луны.

— Ты говоришь… — он посмотрел на нее отсутствующим взглядом.

— Я говорю о джиках. О предложенном договоре. Креш, мне надо знать, что ты посоветуешь. Стоит ли позволять джикам изолировать нас в нашей небольшой провинции? Отрезать от остального мира?

— Да, это немыслимо, — согласился он.

— Вот я и говорю. Но ты, похоже, принимаешь все это слишком спокойно. Словно это совсем не имеет для тебя никакого значения.

— Мы должны обсуждать это сейчас? Таниана, сегодня печальный день. Я только что видел, как любимую жену моего брата сожгли на погребальном костре.

Она нахмурилась:

— Креш, благодаря Пятерке, мы увидим, как всех близких сжигают на костре. А когда-нибудь придет и наша очередь, и все это будет не так замечательно, как в твоей проповеди! Но мертвые уже мертвые, а мы пока здесь, и нам есть о чем беспокоиться. Что касается этого мирного договора, Креш, то он не такой уж невинный и дружелюбный. Это должно быть маневр в какой-то огромной игре, которой мы сейчас не в состоянии понять. Для нас подписать его…

— Пожалуйста, Таниана.

— …в самом деле немыслимо, — не обращая на него внимания, продолжала она, — как ты и сказал, Креш. Они хотят получить три четверти мира под маской договора о дружбе, а ты не хочешь даже подать голоса.

— Ты же знаешь, что я никогда не поддерживал идею о капитуляции, — спустя некоторое время отозвался он. — Но прежде чем объявить о своей позиции публично, я должен узнать больше. Джики представляют для меня абсолютную загадку. Да и для всех. Наше незнание затрудняет наше общение с ними. Что они представляют собой на самом деле? Это нечто другое, чем огромные муравьи? Огромный рой бездумных насекомых? Но если это все, что они собой представляют, то как они могут быть частью Великого Мира? Это нечто большее, чем мы думаем. Я хочу узнать.

— Ты всегда хочешь узнать! Но как тебе это удастся? Ты посвятил целую жизнь изучению всего, что когда-то существовало в мире и предшествующих цивилизациях, и единственное, что можешь сказать после этого, — это что джики представляют для тебя полную загадку!

— Возможно, Нилли…

— Да, Нилли. Я приказала ей переговорить с посланником и доложить обо всем, что удастся узнать, мне. Но сделает ли она это? Как ты думаешь, сделает? Что ты можешь сказать? Эта девочка носит маску. Она гораздо загадочнее, чем джики!

— Да, Нилли — сложный человек. Но полагаю, что в этом окажет нам огромную помощь.

— Может, и так, — сказала Таниана. Хотя не очень-то уверенным голосом.

* * *

Центр города: знакомые узники Дома Знаний. Отличный «островок спасения» в трудный день. Креш нашел своих заместителей Чапитину Сталд и Плора Килливаша копошившимися в каких-то кусочках камней в лабораториях нижнего этажа. Они, похоже, удивились, увидев его.

— Вы сегодня будете работать? — спросил Плор Килливаш. — Мы думали…

— Нет, никакой работы, — отозвался Креш. — Я хочу просто побыть здесь. Я буду наверху и не хочу, чтобы меня беспокоили.

Дом Знаний представлял собой башню, шириной не превышающую расстояние, на которое можно бросить камень, но высотой в несколько этажей, — между прочим, это было самое высокое здание в городе. Внутри стен башни — подобно кольцам огромной свернувшейся змеи — располагались поднимавшиеся все выше и выше изогнутые дугой галереи, где Креш хранил плоды исследований целой жизни. Венчал башню балкон. Отсюда Креш мог видеть фактически весь огромный город, который он вызвал в видениях, планировал и реализовал.

Дул знойный ветер. В правой руке Креш держал небольшой серебряный шар, который нашел давным-давно в развалинах Венджибонезы. С его помощью он смог вызывать образы древних величественных эпох Великого Мира. В левой — шар из позолоченной бронзы. Это было основное контрольное приспособление, которое управляло конструкторскими механизмами Великого Мира, используемое им при построении Доинно в месте, где не было ничего, кроме болот, топей и тропических лесов.

Оба шара — и серебряный, и позолоченный — давно обветшали. Теперь от них не было пользы ни ему, ни кому-либо другому. Сквозь прозрачную оболочку Креш мог видеть блестящее ртутное ядро основного контрольного приспособления, покрытое темными пятнами окисления.

Взвешивая в руках два вышедших из употребления инструмента, Креш подумал о Великом Мире. Его охватила огромная зависть к людям исчезнувшей эпохи. Каким устойчивым, спокойным и искренним был их мир! Различные части грандиозной цивилизации цеплялись друг за друга подобно механизму какого-то прибора, созданного богами. Народ с темно-синими глазами и люди, джики, мореплаватели и ремесленники — все они жили вместе, в мире и согласии, не ведая раздоров. Вне всяких сомнений, это было самое счастливое время на земле.

Однако во всем это было нечто парадоксальное, потому что Великий Мир был обречен, и люди жили с пониманием этого на протяжении миллионов лет. Как же они могли быть при этом счастливы?

«Хотя, — подумал он, — миллион лет — срок не малый. Должно быть, у людей Великого Мира было немало радости на их пути к неизбежному концу. В то время как наш мир непрочен, как всякая новорожденная вещь. В нем еще нет ничего безопасного, ничего по-настоящему прочного, и мы не уверены, что наша только что оперившаяся цивилизация просуществует хотя бы миллион часов или даже миллион минут».

Мрачные мысли. Он попытался отогнать их.

С балкона он оглядел Доинно. Приближалась ночь. На западе отбрасывало последние кругообразные пурпуровые и зеленые блики заходившее солнце. Да, появление городов Новой Весны было восхитительным. Но все же в этот день все казалось призрачным и иллюзорным. Здания, которые он долго считал величественными, вдруг превратились в фасады, выполненные словно из бумаги и поддерживаемые деревянными подпорками. «Все это лишь претензия на город, — печально подумал он. Они все устроили наскоро, сделав его похожим на то, что должно было быть. Но правильно ли они сделали? И вообще, сделали ли они хоть что-нибудь правильное? Остановись», — приказал он самому себе.

Он прикрыл глаза и почти сразу же представил Венджибонезу такой, какой она была, являясь бурлящей жизнью столицей Великого Мира. Те огромные переливающиеся разными цветами башни, оживленные доки, рынки, люди шести рас, мирно существовавшие бок о бок, мерцающие корабли, прибывавшие с отдаленных звезд и привозившие странных существ и грузы странного производства; он представил грандиозность всего этого — богатство, сложность, стремительный поток выдающихся идей, поэзию, философию, мечты и планы, громадную живучесть…

На какое-то мгновение красота Великого Мира как всегда восхитила его. Но только на мгновение; потом он снова погрузился в уныние.

«Как мы ничтожны, — с горечью подумал Креш. — Какое жалкое подражание былому величию мы создали здесь! И при этом так гордимся содеянным. Но на самом деле мы сотворили так мало — всего лишь скопировали, подобно обезьянам. И скопировали только внешность, а не суть. И в таком виде мы можем утратить это в мгновение ока».

Наступившая ночь была очень темной. Самой темной из всех. Да, звезды и луна сияли как всегда. Но внутри было очень темно, правда, Креш? Ты окутал свою душу покровом. И теперь тычешься вокруг в кромешной тьме, правда, Креш?

В какой-то миг ему захотелось сбросить ненужные шары с края балкона. Но он не стал этого делать. Нет. Даже мертвые, они еще могли в его сознании вызывать к жизни погибшие миры. Они — талисманы. Они выведут его из тьмы. Он гладил их шелковистую поверхность, и ему открывалось бесконечное прошлое. В конце концов он понемногу начинал выбираться из-под душившей тяжести отчаянного страдания, которое охватило его. Сегодня, вчера, поза-позавчера — что они значили перед непрестанным движением времени? Он ощущал за своей спиной миллион лет истории: не только Великий Мир, но и мир гораздо старше его — исчезнувшие империи, погибшие короли, животные, — мир, в котором не было наций, не было даже джиков и народа с темно-синими глазами, а только люди. Вполне возможно, что мир существовал и до того, хотя у него кружилась голова, когда он думал об этом. Один мир наслаивался на другой, при этом каждый поднимался, расцветал, приходя в упадок, исчезал — это был путь богов, где не было ничего совершенного и ничего вечного. Чему еще, если не этому, могли научить Креша его исследования прошлого? И это служило мощным утешением.

Всю свою жизнь он интересовался миром, жадно впитывал его ошеломляющие чудеса. Креш-всевопро-шающий — так называли его, когда он был мальчиком. Однажды он самодовольно переименовал себя в Креша-всеведущего. Таким он тоже был. Но его прежнее имя более соответствовало истине. Каждый ответ содержал в себе следующий вопрос, нетерпеливо пульсировавший в нем.

Его мысли перенеслись в то время, когда ему было восемь лет, — во времена Перехода, когда сквозь решетку кокона он с любопытством рассматривал, что же находилось снаружи.

Где же теперь этот мальчик? Все еще здесь, правда немного усталый и поизносившийся. Креш-всевопро-шающий. Тогда его схватила давно умершая милая Толайри — нежная жрица. С тех пор прошло уже почти пятьдесят лет. Но если бы не она, то он тоже давно бы был мертвым и позабытым, оставшись однажды снаружи после того, как она закрыла решетку после утренних молящихся: был бы съеден волчьими крысами еще до наступления темноты, или украден джиками, или просто бы погиб от мороза той несчастной эпохи.

Но Толайри поймала его за ногу и втащила обратно как раз в тот момент, когда он пытался перелезть через выступ в открытый мир. А когда вождь кошмаров приговорила его к смерти за отсутствие благочестия, именно Толайри успешно ходатайствовала о его помиловании.

Это было давно, очень давно. Это было в те времена, которые теперь казались ему совсем другой жизнью. Или каким-то другим миром.

Но это было продолжением одного и того же. Его никогда не покидало непрекращавшееся желание видеть, делать, узнавать. «Ты всегда хочешь знать», — сказала Таниана.

Он пожал плечами. Войдя в здание, он поставил оба шара на свой стол. Тьма снова грозила овладеть им.

Это был его личный кабинет. Никому другому не разрешалось заходить в пего. Здесь Креш хранил Барак Дайир и другие орудия предсказаний, доставшиеся ему от предшественников. И свои рукописи тоже: эссе касательно прошлого, размышления о смысле жизни и судьбе Нации. Он излагал историю величия и гибели народа с темно-синими глазами, насколько он понимал ее. Он писал о людях, бывших для него большой загадкой. Он размышлял о природе богов.

Свои рукописи он никогда и никому не показывал. Иногда он боялся, что это всего лишь груда заумной чепухи. Очень часто ему хотелось их сжечь. Почему бы нет? Предать огню эти мертвые страницы, так же как Фа-Кимнибол придал огню Нейэринту несколько часов назад.

— Ты ничего не сожжешь, — раздался вдруг чей-то голос. — Ты не имеешь право уничтожать познания.

В самые мрачные минуты к нему часто приходили видения — иногда Таггоран, давно умерший старый Таггоран, который до него был летописцем, а иногда самый разумный представитель Шлемоносного Народа Наун ам Бенг, а иногда даже кто-нибудь из богов. Креш всегда доверял им. Пусть они были плодом воображения, но он знал, что они говорили только правду.

— Но познания ли это? — на этот раз сказал он Таггорану. — Что если я собрал здесь всего лишь компиляцию лжи?

— Мой мальчик, ты. не умеешь врать. Ошибки — может быть, но ложь — никогда. Пожалей свои книги. Напиши еще. Сохрани прошлое для тех, кто придет следом.

— Прошлое! К чему хранить прошлое? Прошлое — это всего лишь бремя!

— Что ты говоришь, мой мальчик?

— Нет смысла оглядь. ваться назад. Оно утеряно. Прошлое не подлежит хранению. Оно ускользает от нас с каждым часом жизни — и скатертью дорога. Нам следует думать о будущем.

— Нет, — возразил Таггоран. — Прошлое — это зеркало, в котором мы видим грядущее. Ты знаешь это. И всегда знал. Что тебя сегодня беспокоит, мой мальчик?

— Сегодня я был в Долине Мертвых. Я видел, как супруга брата превратилась в золу и пепел.

— Целые миры превращаются в золу и пепел, — рассмеялся Таггоран. — Но из них появляются новые. Почему я вынужден напоминать тебе об этом? Ты же сам сегодня говорил об этом другим в Долине Мертвых.

— Да, — внезапно устыдившись, подтвердил Креш. — Да, говорил.

— Разве это не по воле богов смерть вытекает из жизни, а жизнь из смерти?

— Да. Но…

— Никаких «но». Боги повелевают, а мы подчиняемся.

— Боги насмешники.

— Ты так считаешь? — холодно спросил Таггоран.

— Сначала они дали Великому Миру счастье, потом забросали его мертвыми звездами. Разве это не насмешка? Затем боги вывели из Долгой Зимы нас, чтобы заселить мир, хотя мы ничего из себя не представляем? Разве и это не насмешка?

— Боги никогда не насмехаются, — сказал Таггоран. — Боги вне нашего понимания, но вот что я тебе скажу: их решения — результат искренних и глубоких соображений, а не просто прихоть.

— Но могу ли я этому верить?

— Ах, — отозвался Таггоран, — тогда чему еще можно верить?

Да, вера. Последнее убежище отчаявшегося. Креш очень хотел принять это. В тот момент он почти успокоился. Но даже в вопросах веры он все еще придерживался логики. До конца не удовлетворившись тем, на что пытался открыть ему глаза старец, он сказал:

— Но тогда ответь мне: если мы должны стать хозяевами мира, как предсказывают древние книги, то почему боги противопоставили нам джиков? Предположим, что джики погубят нас еще до того, как мы начнем набирать силы. Что станет с планом богов, Таггоран? Ответь мне!

Но ответа не последовало. Таггоран исчез, словно его действительно здесь и не было.

Креш опустился на старенький привычный стул и положил руки на гладкую деревянную поверхность стола. Видение не привело его к тому, в чем он так нуждался, но сделало свое дело. У него поднялось настроение. «Прошлое, будущее — все это мрак, абсолютный мрак», — подумал он. Отчаяние отлично прячется под покровом тьмы. Но потом он спросил себя: «Неужели действительно все так плохо? Каким еще может быть будущее, если не тьмой? И прошлое: мы отбрасываем в него свои огоньки и на свой лад освещаем его, и все, что мы узнаем, толкает нас вперед — в другую неизвестность. Наши знания — это наше успокоение и наша защита».

«Я знаю так мало, — подумал Креш. — И мне необходимо еще столько узнать».

«Ты всегда хочешь знать», — сказала Таниана.

«Да. Да. Да, я хочу. Даже сейчас. Хотя я так устал. Даже сейчас…»

* * *

— Мы разыскали твое имя в записях Дома Знаний, — сказала Кандалимону Нилли Аруилана. — Все правильно, ты родился здесь, в 30-м году. Выходит, что тебе сейчас семнадцать. Я родилась в 31-м. Ты понимаешь?

— Понимаю, — улыбнувшись, отозвался юноша. Возможно, он действительно немного понимал.

— Твою мать звали Масалфори, а отца — Рамла.

— Масалфори. Рамла.

— Джики украли тебя в 35-м году. Так записано в городском архиве. Ты был захвачен рейдовой группой, как и я. Масалфори исчезла, пока искала тебя среди холмов. Ее тело не было найдено вообще. Отец почти сразу же после этого покинул город, и никто не знает, где он находится сейчас.

— Масалфори, — снова повторил он. — Рамла. — Похоже, остального он не понял.

— Ты уловил, о чем я тебе рассказывала? Это имена твоей матери и твоего отца.

— Мать. Отец. — Безнадежно. Ее слова не имели для него никакого значения.

— Знаешь, чем я хочу с тобой заняться? — приблизив к нему лицо, тихим настойчивым голосом спросила она. — Я хочу поговорить с тобой о жизни Гнезда. Я хочу, чтобы ты снова вернул мне это. Его запахи, краски, звуки. Вещи, о которых говорит Гнездо-мыслитель. Ходил ли ты когда-нибудь в походы с Воителями или оставался с Яйцо-создателями. Позволяли ли они тебе приближаться к Королеве? Я хочу услышать обо всем. Обо всем.

— Масалфори, — снова сказал он. — Мать. Отец. Рамла. Рамла — это Масалфори. Мать — это отец.

— Ты действительно ничего не понял из того, что я сказала? Правда, Кандалимон?

Он улыбнулся. Это была самая теплая улыбка из всех виденных ею. Словно из-за облака появилось солнце. Но он покачал головой.

Она была вынуждена попытаться объяснить по-другому. Но это было слишком медленно.

Ее сердце начало учащенно биться.

— Что нам следует сделать, так это сплестись, — неожиданно дерзко объявила Нилли Аруилана.

Понимал ли он, что она имела в виду? Нет. Он ничего не ответил, просто зафиксировал на лице все ту же улыбку.

— Соединиться, Кандалимон, я хочу с тобой соединиться. Ты ведь не понимаешь, что это такое, правда? Соединиться. Так называется то, что делает Нация со своими органами осязания. Ты вообще знаешь, что такое орган осязания? Это вот эта штука, подвешенная у тебя сзади словно хвост. Предполагаю, что это и есть хвост. Однако гораздо больше, чем просто хвост. Он наполнен рецепторами, которые поднимаются по позвоночному столбу и связываются с мозгом.

Он все еще улыбался, улыбался, явно ничего не понимая.

— Одно из предназначений органа осязания — это осуществление контакта с другими людьми, — настаивала она. — Глубокого, интенсивного контакта сознания с сознанием. Нам даже не позволяют использовать его до тринадцатилетия, но потом жрица показывает, как это делается, после чего мы можем подыскивать себе партнера.

Он беспомощно посмотрел на нее и покачал головой.

Она взяла его руку:

— Партнерами могут быть — мужчина и женщина, женщина и женщина, мужчина и мужчина. Понимаешь, это не похоже на спаривание. Это единение душ. Ты соединяешься с тем, с кем ты хочешь разделить душу.

— Соединиться, — сказал он и слишком усердно улыбнулся.

— Да, соединиться. Я делала это лишь однажды. В день своего Отношения — когда мне исполнилось тринадцать, — со жрицей Болдиринфой. И с тех пор ни разу. В этом плане никто не интересовал меня. Но если бы я могла соединиться с гобой, Кандалимон…

— Соединиться?

— У нас бы получился такой контакт, которого мы никогда в жизни не ведали. Мы смогли бы разделить Гнездо-истину и нам бы не пришлось пытаться говорить на языке друг друга, потому что язык соединения находится вне обыкновенных слов. — Она оглянулась, чтобы проверить, закрыта ли дверь. Ее мех вспотел, а грудь учащенно поднималась и опускалась. В ноздри ей ударил ее собственный отвратительный мускусный запах, — это был запах животного.

Надо было заставить его понять.

Она осторожно подняла свой орган осязания и, выбросив его вперед, позволила ему легко скользнуть по органу осязания Кандалимона.

Контакт длился какое-то мгновение. Он был похож на удар молнии. С поражающей ясностью она почувствовала его душу: гладкий бледный пергамент, на котором мрачным отчетливым чужеродным почерком были начертаны странные надписи. В его душе была огромная свежесть, нежность и необычность. Повсюду царила затемненная аркадами тайна Гнезда. Он был открыт для нее, полностью уязвим, поэтому можно было без труда соединить их души самой тесной связью. Облегчение, радость и даже нечто, что могло бы считаться любовью, наполнили ее душу.

Но после первого ошеломляющего мгновения, закинув свой орган осязания назад так, что тот находился вне зоны ее досягаемости, он с неприятной резкостью прервал контакт. Издав хриплый дребезжащий звук — нечто среднее между рычанием и джикским стрекотанием, — он неистово замахал на нее обеими руками, как это обычно делали человеконасекомые. Его обезумевшие глаза расширились от страха. Потом он отпрыгнул назад и, в поисках защиты, забрался в угол, трясясь от ужаса. Его лицо представляло собой застывшую маску страха и потрясения — ноздри расширились, губы натянулись, обнажив зубы.

Потрясенная содеянным Нилли Аруилана смотрела на него широко открытыми глазами.

— Кандалимон?

— Нет! Прочь! Нет!

— Я не хотела напугать тебя. Я только…

— Нет! Нет!

Его начало трясти. Он бормотал что-то непонятное на языке джиков. Нилли Аруилана протянула к нему руки, но он отвернулся и еще ближе прижался к стене. Она уходила от него, полная стыда и злости.

* * *

— Есть какие-либо успехи? — спросила Таниана. Нилли Аруилана бросила на нее мрачный взгляд:

— Немного. Но они не такие огромные, как мне бы хотелось.

— Он еще не может говорить на нашем языке?

— Учится.

— А язык джиков? Ты что-нибудь вспомнила?

— Мы не разговариваем на языке джиков, — низким хриплым голосом сказала Нилли Аруилана. — Он пытается позабыть все, связанное с Гнездом. Он хочет снова стать плотью.

— Плотью, — повторила Таниана. От странного подбора слов дочери у нее пробегал по коже мороз. — Ты имела в виду, частью Нации?

— Да, именно это я имела в виду.

Таниана пригляделась повнимательней. Как всегда, ей хотелось заглянуть в душу дочери, скрывавшейся за маской. В сотый раз она мучилась догадками о том, что же произошло с Нилли Аруиланой за месяцы, проведенные ею под поверхностью Земли — в таинственном лабиринте Гнезда.

— А как насчет договора? — спросила Таниана.

— Ни слова. Пока. Мы еще не насколько хорошо понимаем друг друга, чтобы говорить о чем-либо другом, кроме простых вещей.

— Президиум соберется на следующей неделе.

— Мама, я тороплюсь, насколько это возможно. Насколько он позволяет. Я пыталась ускорить события, но возникли… проблемы.

— Что за проблемы?

— Проблемы, — отвернувшись, повторила Нилли Аруилана. — Ах, мама, оставь меня! Думаешь, это так просто?

* * *

Три дня она не могла себя заставить встретиться с ним. За едой для Кандалимона к ней присылали караульного. Потом она пришла, принеся поднос со съедобными зернами и небольшими красноватыми насекомыми, известными как «рубинчики», которых она насобирала утром в выжженной солнцем местности возле северо-восточного склона холмов. Не произнеся ни слова, она робко протянула ему еду. Он молча взял поднос и набросился на рубинчиков, засовывая в рот грубые тельца быстрыми жадными движениями рук, так, словно не ел несколько недель.

Потом он поднял на нее глаза и улыбнулся. Однако в течение всего дневного визита держался на определенном расстоянии.

Она знала, что возникшая между ними трещина не была безнадежной. Требовалось время заживления. Она понимала, что попытка соединиться с ним была слишком поспешной и самоуверенной. Наверное, он сам еще не понимал назначения своего органа осязания. Наверное, быстрое возникновение близости с ним оказалось для него слишком сильным ощущением. Его длительное пребывание среди существ, у которых эмоции совсем другого плана, возможно, мешало ему почувствовать, к какой расе он принадлежит.

«Должно быть, он считает себя джиком с внешностью плотского народа, — подумала Нилл и Аруилана. — Тогда близость с представителем плоти должна казаться ему отвратительным бесстыдством.» Хотя какая-то его часть легко и с любовью потянулась к ней. Какая-то его часть стремилась позволить их душам объединиться в одну. Она была уверена в этом. Но, несмотря на стремление, это привело его в ужас, и он в смятении отшатнулся.

В тот день она оставалась с ним недолго и все время пыталась разрушить лингвистический барьер. Она прошлась по своему небольшому запасу слов языка джиков и, используя жесты и рисунки, называла ему соответствовавшие эквиваленты из языка Нации. Похоже, у Кандалимона наблюдался какой-то прогресс. Она чувствовала, что он глубоко переживал свою неспособность добиться того, чтобы его поняли. Он хотел сказать многое — уточнить детали донесения, которое выудил из него Креш с помощью Барак Дайира. Но он не мог этого сделать.

Она хотела попытаться добраться до него с помощью внутреннего ока. Это был еще один великолепный путь общения. Она могла призвать зрение души и попробовать коснуться им его души.

Но скорее всего Кандалимон поймет, что она делает и увидит в этом очередное вторжение, очередное осквернение внутреннего пространства своей души: он сочтет это таким же отвратительным, таким же пугающим, как и ее первая попытка соединиться. Она не могла рисковать. Взаимоотношения потом придется восстанавливать еще дольше.

— Что ты нам можешь сказать? — тем же вечером спросила ее Таниана. Как обычно, она начинала прямо с дела. Образ действий вождя, а не матери. Образ действий матери практически никогда не доминировал. — Ты уже начала обсуждать с ним договор?

— У него все еще не хватает слов. — Заметив в глазах Танианы подозрительность, она с горечью добавила: — Мама, неужели ты не веришь, что я пытаюсь?

— Да, Нилли, я верю.

— Но я не умею творить чудеса. Я не отец.

— Нет, — согласилась Таниана. — Разумеется, нет.

* * *

Вечером, в шесть часов после полудня, в величественном зале для заседаний с темными изогнутыми балками и шершавыми гранитными стенами для проведения собраний Президиума начали собираться руководители Доинно.

Таниана заняла свое место возле высокого стола из отполированного красного ксат-дерева под великой спиралью, которую представляли Накаба от бенгов и Пятерка богов племени кошмар, образовавших святое единство. Креш сел слева от нее. Перед ними на изогнутых рядах скамеек в соответствующем порядке расположились принцы.

В первом ряду — три принца правосудия: щегольски одетый, элегантный Хазефен Муери, рядом с которым маячила массивная фигура Фа-Кимнибола, все еще облаченная в траурную огненно-красную мантию; бенг Пьют Кжай, сидевший подчеркнуто прямо. По соседству с ними — Чамрик Гамадель — сын последнего независимого бенгского вождя до Союза. В следующем ряду сидели старый воин Стэйп, его супруга — жрица Болдиринфа — и их старший сын Симфала Хонджинда со своей женой Кэтирил, приходившейся сестрой Хазефену Муери. Вокруг них расположилось с полдюжины состоятельных купцов и промышленников, входивших в состав Президиума, и различные представители дворянства — главы первейших семей города: Си-Ве-лимнион, Мадлитон Дивери, Картафирейн, Леспар Тон. В самом дальнем ряду находились менее значительные фигуры — представители малочисленных племен и ремесленных гильдий.

Все были облачены в самые лучшие мантии. Также, согласно обычаю, на всех были роскошные шлемы — огромный зал был полон сложными, горделивыми головными уборами. Больше всех бросался в глаза шлем Чамрика Гамаделя — сочетание металла и переливавшихся драгоценных камней, невероятной высоты. Но едва ли кто превзошел Пьюта Кжая, на котором был шлем из красной бронзы с огромными серебряными проскуниями, ярко блестевшими и спереди и сзади.

Не стоило удивляться великолепию шлемов — бенги всегда отличались оригинальностью своих шлемов. Так что ничего необычного не было в том, что Хазефен Муери, наполовину бенг, надел роскошный золотой купол с малиновыми шипами.

Но даже на чистокровных представителях кошмаров — Фа-Кимниболе, Картафирейне, Стэйпе, Болдиринфе — были их самые великолепные головные уборы. Но самым необычным было то, что даже Креш, который надевал шлем примерно раз в пять лет, в этот вечер покрыл свою голову, правда маленьким, представлявшим собой искусное сплетение щетинившихся волокон, отделанным единственной золотой тесьмой, но все же шлемом.

Только на Таниане не было шлема. Но рядом с ней, на высоком столе, покоилась одна из старинных причудливых масок, которая обычно висела на стене ее кабинета.

* * *

— Чего мы ждем? — спросил Хазефен Муери, когда подошло время начать заседание.

— Ты куда-то очень торопишься, кузен? — явно удивился Фа-Кимнибол.

— Мы просиживаем здесь часами.

— Это только так кажется, — сказал Фа-Кимнибол. — Мы ждали гораздо дольше, прежде чем нам позволили совершить Переход. Семисот тысяч лет, ведь так? Так что это равнозначно мгновению ока.

Хазефен Муери раздраженно отвернулся.

Неожиданно, к всеобщему удивлению, в зал влетела запыхавшаяся Нилли Аруилана в небрежно накинутой мантии и повязке.

Похоже, она сама удивилась, что находится здесь. Часто заморгав и пытаясь восстановить дыхание, она на какой-то миг остановилась и с нескрываемым страхом уставилась на собравшихся знаменитостей. Затем быстро заняла свободное место в первом ряду рядом с Пьютом Кжаем.

— Ее? — спросил Хазефен Муери. — Все это время мы ждали ее? Я этого не понимаю.

— Потише, кузен.

— Но…

— Потише, — более резко произнес Фа-Кимнибол.

Поднявшись, Таниана провела рукой по лежавшей на высоком столе маске вождя.

— Мы готовы начать. Это окончательное обсуждение предложенного джиками договора относительно территориального раздела. Я передаю слово летописцу Крешу.

Летописец медленно поднялся.

Прокашлявшись, Креш осмотрел зал, позволив своему проницательному взгляду задержаться то на одном лице, то на другом. В конце концов он сказал:

— Повторю условия, предложенные джиками, которые мне удалось выяснить с помощью Барака Дайира у джикского эмиссара Кандалимона. — Он поднял широкий лист лоснящегося желтого пергамента, на котором отчетливыми коричневыми линиями была начертана карта. — Здесь изображен город Доинно, где континент изгибается, касаясь моря. К северу от нас находится город Джиссо. Чуть в стороне от него — Венджибонеза. Все севернее Венджибонезы — бесспорно территория джи ков.

Креш остановился и вновь оглядел зал, словно делал перекличку.

Потом продолжил:

— Королева предлагает провести линию раздела между Венджибонезой и городом Джиссо, проходящую от морского побережья через северную часть континента, минуя самую крупную центральную реку, когда-то известную как Галлималла, и до берега другого моря, которое, как мы предполагаем, омывает восточную часть континента. Все видят линию?

— Креш, мы знаем, где проходит линия, — отозвался Фа-Кимнибол.

— Конечно, конечно. Прости, брат. — При этом алые глаза летописца посветлели, и на его лице мелькнуло нечто, заменявшее улыбку. — Продолжим: линия предназначена для утверждения настоящего территориального раздела земли. Вне всяких сомнений, то, чем сейчас владеют джики, навсегда останется за ними.

То, что наше, — будет нашим. Королева обещает строго контролировать всех джиков — а насколько я понял, она правит всеми джиками мира, — чтобы те не появлялись на территории Нации без особого приглашения и согласия. В свою очередь никто из людей не должен заходить севернее города Джиссо, на территорию джиков, без позволения Королевы. Это первое условие.

— Но есть и другие.

— Одно из них — это то, что Королева предлагает нам духовное руководство, которое заключается в обучении таким неточно известным понятиям, как Гнездо-правда и Королева-любовь. Похоже, это философские или религиозные понятия джиков. Ума не приложу, почему Королева решила, что они нас заинтересуют. Но она предлагает поселить в нашем городе — да и в каждом из семи городов — инструкторов по Гнезду-правде и Королеве-любви, которые обучат нас их пониманию.

— Это какая-то шутка? — прогудел Картафирейн. — Джикские миссионеры, живущие среди нас и разглагольствующие о предметах своего суеверного поклонения? Я бы уточнил: джикские шпионы. Прямо в нашем городе! Неужели Королева считает нас такими идиотами?

— Есть еще, — спокойно сказал Креш, подняв руку и требуя тишины, — третья оговорка: дальше Королева ставит условием то, что мы также должны согласиться придерживаться занимаемых территорий. То есть навсегда отказаться от права проникнуть на любой другой континент, для простого ли исследования или для текущего поселения.

— Что? — на этот раз, не веря услышанному, прокричал Си-Велимнион.

— Абсурд, — поднявшись и яростно размахивая руками, произнес Мадлитон Дивери.

Леспар Тон разразился громким хохотом. Креш казался расстроенным. Таниана слегка постучала, призывая к порядку. Когда шум прекратился, она посмотрела на летописца и сказала:

— Креш, твое выступление не закончено. Это полный список условий договора?

— Да.

— Хорошо, и что ты обо всем этом думаешь?

— У меня есть два соображения, — отозвался тот. — С одной стороны, мы получим в свое распоряжение самую теплую и плодородную часть континента и навсегда избавимся от угрозы и разрушений войны.

— При условия, если джики выполнят свой договор! — вставил Фа-Кимнибол.

— Да, при условии, что они его выполнят. Но я думаю, выполнят. Они получают гораздо больше, чем мы, — сказал Креш. — Я имел в виду нашу изоляцию от других континентов. А в настоящее время у нас нет способов пересечь огромные океаны, которые могли бы отделить нас от них. Но я знаю, что там могут оказаться разрушенные города Великого Мира, и некоторые из них сохранили столько же сокровищ, сколько и Венджибонеза. — Он снова пристально оглядел зал. — Когда-то давно, когда мы еще жили в Венджибонезе, я натолкнулся на приспособление, позволившее мне вызвать видение всех четырех континентов мира и городов, которые находились на них, — городов под названием Миккиморд, Там, Стинизэйл. Вполне возможно, что их руины поджидают, как поджидали развалины Венджибонезы. Конечно, не исключено, что они погребены под наносными породами сотен тысяч лет, но, может быть, как и Венджибонезу, их сохранили почти нетронутыми восстановительные механизмы. Вы все знаете, какие важные для себя инструменты мы нашли в Венджибонезе. Эти древние города — а я не сомневаюсь в их существовании — могут хранить вещи куда более полезные. Если мы подпишем этот договор, то навсегда откажемся от права найти их.

— А что если у нас столько же шансов добраться до этих мест, сколько полететь на Луну? — спросил Пьют Кжай. — Или каким-либо образом ценой, одним богам известно, скольких жизней — найдем их, но там не окажется ничего стоящего? Чудеса и все такое я бы предоставил джикам. Этот договор предоставляет нам земли, уже наши без каких-либо претензий. Это, пожалуй, куда важнее.

— Ты выступаешь вне очереди, — резко заявила Таниана. — Летописец еще выступает. — И, посмотрев на Креша, сказала: — Так летописец считает, что мы должны полностью отказаться от договора джиков?

Креш уставился на нее с таким выражением лица, словно подобный прямой вопрос причинил ему острую боль.

— Первый пункт договора, — в конце концов ответил он, — касательно установления границ, для меня приемлем. Второй — об учителях Гнезда-правды — я не понял совсем. Но третий… — Он покачал головой. — Идея предоставления джикам не имеющих владельца драгоценностей мне совсем не нравится.

— Креш, стоит нам ратифицировать договор или нет? — спросила Таниана.

— Пусть это решает Президиум, — пожал плечами Креш. — Свою точку зрения я изложил. — Он сел.

Снова поднялся шум. Размахивая руками и кивая шлемами, одновременно заговорили все.

— Позвольте мне сказать! — крикнула Таниана, еще раз постучав по столу.

Она наклонилась вперед, гневно посмотрев на передние ряды. Случайно, почти не осознавая, что делает, она подняла маску вождя, которая лежала рядом, и прижала к груди, лицом наружу. Это была чудовищная глянцевитая желтая маска, сверху покрытая черным, с огромным свирепым клювом и устремленными вниз выступами, — это было почти что изображение джика. Эффект получился таким, словно из нее показался джик, неожиданно прорвавшись в области груди.

Она стояла молча достаточно долго. Бормотание продолжалось, потом начались более громкие обсуждения.

— Вы позволите мне говорить? — воскликнула Тапиа на и более сердито добавила: — Дайте мне сказать! Дайте мне сказать!

— О боги! Дайте же ей сказать! — немного приподняв свое огромное тело, яростно прорычал Фа-Кимни-бол, и в зале мгновенно установилась тишина.

— Благодарю, — произнесла взбешенная Таниана. Ее пальцы беспокойно пробежали по краю маски, которую она прижимала к груди. — Нам нужно решить только один вопрос. Что мы на самом деле выгадаем от этого договора, по дорогой цене отступаясь от своих притязаний на три четверти мира?

— Мы добьемся мирного существования, — сказал Пьют Кжай.

— Мирного существования? Но оно у нас есть. Джики не являются для нас угрозой. Один раз они пошли на нас войной, и мы устроили им кровопролитие. Ты забыл? Это было, когда они атаковали город Джиссо, который Харруэл тогда только что основал, и мы все пришли на помощь. Стэйп, ты был там, и ты, Болдиринфа. И Фа-Кимнибол, — ты был тогда всего лишь мальчишкой, но я видела, как в тот день ты убил с дюжину джиков, сражаясь бок о бок со своим отцом Харруэлом. В конце дня поле было покрыто трупами джиков, и город был спасен.

— Это Креш убил их, — сказал Стэйп, — с помощью чего-то магического, что он нашел в городе Великого Мира. Оно поглотило их. Я был там и видел.

— Частично, да, — согласилась Таниана. — Но только частично. Они не могли противостоять нашим воинам. С того дня нам нечего бояться их. Они болтаются на севере подобно разозленным пчелам, но мы знаем, что у них нет против нас реальной силы. Да, они отвратительны. Это подлые создания. Но они больше не совершают нападений в каком бы то ни было количестве. Да то там, то здесь шныряют небольшие разведывательные группы, — и она многозначительно посмотрела на Нилли Аруилану, — причиняя нам некоторые неприятности. Но такие случаи, спасибо Джиссо, становятся крайне редкими. Если в своей провинции за год мы встречаем трех джиков, то это уже считается необычным. Так что мы не должны трястись от страха перед ними. Они — наши враги, но мы можем противостоять им, как только они осмелятся бросить нам вызов. Стоит им напасть, мы сможем дать им отпор. Так почему мы должны позволять им диктовать условия? Они великодушно предлагают нам наши же собственные земли, если мы просто предоставим им оставшуюся часть мира. Что это за предложение? Кто из вас находит в нем какие-либо достоинства? Кто усматривает какие-либо преимущества для нас?

— Я, — заявил Пьют Кжай.

Таниана кивнула, и, поднявшись, Пьют Кжай прошел к ораторской трибуне. Это был тощий, угловатый мужчина средних лет, с блестящей золотистой шерстью и бриллиантовыми, цвета закатного неба, глазами чистого бенга. Он стал преемником своего отца — сморщенного старца Науна ом Бенга, — хранителя летописей бенгов. Но после объединения племен он передал свои полномочия Крешу, занявшись в свою очередь судейством. Это был гордый и упрямый человек, пылко придерживавшийся своей точки зрения.

— Я не отношусь к сторонникам трусливой капитуляции или робкого отхода, — начал он, слегка повернувшись своим прекрасным бронзово-серебряным шлемом так, чтобы падавший сверху свет отражался наивыгоднейшим образом. — Как и большинство из нас, я верю, что нам предначертано судьбой когда-нибудь править миром. И, подобно Крешу, я не стану необдуманно подписывать отказ на исследование городов Великого Мира, находящихся на других континентах. Но я также верю и в разум. Я верю в благоразумие. — Он посмотрел на Таниану: — Вы утверждаете, что джики не представляют для нас опасности. Вы утверждаете, что воины племени кошмар с легкостью перебили их в битве у города Джиссо. Ну что ж, я не принимал участия в этой битве. Но я изучал ее, поэтому осведомлен хорошо. Я знаю, что в тот день погибло немало джиков, но было немало жертв и у Нации — сам король Джиссо Харруэл оказался одним из павших. И я знаю, что Стэйп говорит правду, утверждая, что для Нации тот день оказался победным лишь благодаря магическому приспособлению Великого Мира, которое Креш применил против джиков. Если бы не это, они уничтожили бы вас всех. И если бы не это, то сегодня не существовало бы и города Доинно.

— Это ложь, — хрипло пробормотал Фа-Кимни-бол. — Клянусь Пятеркой, я был там. Ничего магического в нашей победе не было. Мы сражались как герои. В тот день я убил столько джиков, сколько он и не видывал, хотя был всего лишь ребенком. Тогда'меня звали Сэмнибоулон — это мое детское имя. Кто может отрицать, что Сэмнибоулон, сын Харруэла, принимал участие в битве?

Пьют Кжай отвел эту тираду величественным жестом.

— Количество джиков исчисляется миллионами. А нас на сегодняшний день только тысячи. А я испытал на себе, что такое агрессивность джиков, гораздо больше, чем кто-либо из вас. Вы знаете, что я — бенг. Я один из тех, кто жил в Венджибонезе после ухода племени кошмар. Прошу вас вспомнить, что город находился в нашем распоряжении десять лет, но потом пришли джики: сначала их было пятьдесят, затем — сто пятьдесят, а позднее несколько сотен. В конце концов их стало столько, что мы не могли сосчитать. Куда ни повернись, повсюду были джики. Они ни разу не подняли на нас руки, однако все равно вытеснили нас просто своей численностью. Но так бывает, если джики настроены миролюбиво. А когда нет… Ну, вы, сражавшиеся при Джиссо, видели джиков в более воинственном состоянии. Да, вы уничтожили их. Но в следующий раз, когда им захочется развязать войну, у нас может не оказаться крешского оружия Великого Мира, способного помочь.

— Что ты предлагаешь? — спросила Таниана. — Вымаливать у них позволения владеть собственными же землями?

— Я предлагаю подписать этот договор и подождать благоприятного случая, — отозвался Пьют Кжай.

— Подписанием мы получим гарантии против джикского вторжения на территории, которыми сейчас владеем, пока не станем сильнее — сильнее настолько, чтобы защитить себя от джикской армии, какой бы многочисленной она ни была. И когда наступит такое время, мы сможем решить вопрос о расширении своих земель. Мы сможем думать о других континентах и о чудесах, которые они хранят и до которых в любом случае мы не в состоянии добраться в настоящее время. Вы же понимаете, что договор всегда можно прервать. Мы не станем подписывать ничего навсегда. За счет этого договора мы выигрываем время — он будет держать джиков вдали от наших границ…

— Ха! — прогремел Фа-Кимнибол. — Позвольте мне выступить! Я скажу лишь пару слов!

— Ты закончил, Пьют Кжай? — спросила Таниана. — Ты уступишь?

Пьют Кжай пожал плечами и одарил Фа-Кимнибола соперническим взглядом:

— Хорошо. Я уступаю свое место Богу Войны.

— Позвольте мне пройти, — попросил Фа-Кимнибол, бесцеремонно пробираясь к проходу, при этом он чуть не упал, споткнувшись о ноги Хазефена Муери. Быстрым сердитым шагом он вышел на середину зала и нагнулся над трибуной, обхватив ее, обеими руками. Фа-Кимнибол был таким огромным, что трибуна рядом с цим казалась игрушечным столиком.

Траурная мантия окружала его могучие плечи подобно огненному свечению. После смерти Нейэринты он впервые появился в публичном месте. Фа-Кимнибол очень сильно изменился, став более отчужденным, угрюмым и мало похожим на веселого, беззаботного воина: тот день давал о себе знать во многом. Он прекрасно понимал значимость своего положения как одного из принцев города. Его глаза казались потемневшими и более запавшими. Он медленно и изучающе оглядел собравшихся.

Говорить он начал с угрюмым сарказмом.

— Пьют Кжай утверждает, что он не трус. Пьют Кжай утверждает, что он просто сторонник благоразумия. Но кто поверит этому? Мы все отлично разгадали смысл сказанного Пыотом Кжаем: он трепещет от страха при одной только мысли о джиках. Это заставляет его воображать, что те огромными стаями прячутся возле стен города, помышляя ворваться в город и растерзать его — его, единственного и неповторимого Пьюта Кжая, остальные в расчет не идут — на крошечные куски. Он просыпается в холодном поту, видя во сне как джикские воины склонились над его кроватью. Вот и все, что тревожит Пьюта Кжая. Подписать бумагу — любую бумагу, которая будет держать ужасных джиков на безопасном расстоянии в течение его жизни. Разве не так? Я спрашиваю: разве не так?

Голос Фа-Кимнибола эхом прокатился по залу. Он наклонился над трибуной и вызывающе огляделся.

— Этот договор, — спустя минуту продолжил он, — не что иное, как ловушка. Он свидетельствует о том презрении, с которым джики относятся к нам. И Пьют Кжай убеждает нас подписать его! Пьют Кжай жаждет мира! Этот благородный Пьют Кжай советует прервать договор в какое-нибудь другое, более удобное для нас время! Но сейчас давайте ползать перед джиками на брюхе, потому что их много, а нас мало и мир гораздо важнее всего остального. Разве не так, Пьют Кжай? Я неправильно изложил твою точку зрения?

В зале снова поднялся гул, но на этот раз гул удивления, потому что люди услышали нового Фа-Кимнибола. Раньше он никогда не выступал в Президиуме так красноречиво, с таким чувством и яростью. Разумеется, Фа-Кимнибол был великим воином, по размерам и энергии походившим на бога, — пылкий гигант, воинственный, даже слишком. Само его имя свидетельствовало об этом, хотя, как он сам только что сказал, родился он Сэмнибоулоном, но когда, согласно кошмарскому обычаю пришло время выбирать взрослое имя, он переименовал себя в Фа-Кимнибола, что означало «Меч богов». Некоторые мужчины, стремясь получить совет или одобрение, придерживались его. Но некоторые — вроде Хазефена Муери, который видел в Фа-Кимниболе серьезного конкурента за власть в городе — имели склонность приписывать его лидерство только на счет его огромной физической силы, считая, что его душе не свойственны ни разум, ни утонченность. И теперь они были неожиданно вынуждены свою точку зрения изменить.

— Позвольте мне теперь сказать свое мнение, — произнес Фа-Кимнибол. — Я считаю, что мир по справедливости принадлежит нам — на том основании, что нашими предками были люди, которые когда-то им правили. Я считаю, что нам предначертано судьбой идти дальше, пока не подчиним себе каждый горизонт. И я считаю, что джиков — этих отвратительных существ, уцелевших от предшествующего мира — следует уничтожить подобно паразитам, которыми они, впрочем, и являются.

— Смело сказано, Фа-Кимнибол, — с глубоким презрением сказал Пьют Кжай. — Из их трупов мы сможем построить мосты, по которым доберемся до других континентов.

Фа-Кимнибол бросил на него уничтожающий взгляд:

— Пьют Кжай, сейчас выступаю я.

Пьют Кжай в шутку поднял руки, как бы изображая, что сдается:

— Сдаюсь, сдаюсь.

— Я предлагаю, — продолжил Фа-Кимнибол, — отослать джикского посланника обратно, пришпилив к нему наш отказ. Одновременно послать сообщение нашему кузену Саламану Джиссо о том, что мы выполним то, о чем он так долго просит, — объединить силы и начать истребительную войну против бродячих банд джиков, которые давно угрожают его границам. Затем направить свою армию — всех здоровых мужчин и женщин — на север (ты, Пьют Кжай, можешь себя не утруждать), и вместе с королем Саламаном, прежде чем джики осознают, что происходит, мы проложим себе дорогу к Великому Гнезду всех Гнезд и уничтожим их Королеву как нечто отвратительное, а их войско разметаем по ветру. Я считаю, что на джикское предложение любви и мира нам следует ответить только так.

С этими словами Фа-Кимнибол вернулся на свое место.

В зале воцарилось напряженное молчание.

* * *

Затем, словно во сне, Хазефен Муери вдруг обнаружил, что поднимается и пробирается к подиуму. Он сам точно не знал, что собирается сказать. У него не было четкой позиции. Но он понимал, что если сейчас, следом за неожиданным взрывом Фа-Кимнибола, не выступит, то остаток дней проведет в тени другого человека, и именно Фа-Кимнибол, а не Хазефен Муери, будет править городом после Танианы.

Представ перед Президиумом, он мысленно обратился к богам, в которых не верил, дать ему слова. Боги оказались к нему милостивы, и слова пришли.

— Только что выступивший принц Фа-Кимнибол, — тихо произнес он, глядя на все еще удивленные лица, — говорил с огромной силой и проникновенностью. Позвольте мне сказать, что я разделяю его точку зрения об основном предназначении нашей расы. Также я согласен с ним в том, что рано или поздно мы не сможем избежать апокалипсического столкновения с джиками. Воин, живущий во мне, отозвался на волнующие слова Фа-Кимнибола, потому что я сын Трея Хазефена, которого некоторые из вас помнят. Но моя мать Толайри, которую вы тоже, может быть, помните и которая была всеобщей любимицей, привила мне ненависть к раздорам там, где их можно избежать. И в данной ситуации, я считаю, раздор не только не нужен, но глубоко опасен для наших целей.

Хазефен Муери глубоко вздохнул. Поток мыслей в его мозгу внезапно на некоторое время прервался.

— Я предлагаю выбрать среднюю позицию между Пыотом Кжаем и принцем Фа-Кимниболом. Давайте примем этот джикский договор, как предлагает Пьют Кжай, для того чтобы выиграть немного времени. Но при этом все равно пошлем эмиссара к королю Саламану Джиссо и заключим с ним союз, чтобы стать сильнее, когда подойдет время начать против джиков войну, которая не за горами.

— И когда же подойдет это время? — уточнил Фа-Кимнибол.

Хазефен Муери улыбнулся:

— Джики сражаются мечами, копьями, клювами и когтями, — сказал он. — Даже несмотря на свою принадлежность к древней расе, потому что они выжили со времен Великого Мира, — это лучшее, на что они способны. Они далеки от того величия, которым, должно быть, обладали в те древние времена благодаря тому, что уже не существовало народа с темно-синими глазами и людей, которые смогли бы их проучить. На сегодняшний день они далеки от науки. У них нет техники. У них самые примитивные орудия. А почему? Потому что они не что иное, как насекомые! Потому что они просто глупые бездушные паразиты!

Он услышал, как где-то прямо перед ним кто-то гневно вдохнул. Разумеется, это была Нилли Аруилана.

— Мы другие, — продолжил Хазефен Муери. — Каждый день мы открываем… или переоткрываем, — оговорился он и дипломатично посмотрел на Креша, — новые вещи, новые приспособления, новые тайны древнего мира. Те из вас, кто помнит битву при городе Джиссо, убедились сами, как уязвимы джики к такому оружию науки. А будет другое. Да, мы подождем благоприятного случая, но за это время мы изобретем средства, способные одним ударом уничтожить тысячу джиков, десять тысяч, мы будем держать в руках молнию. А как им тогда удастся выстоять против нас, независимо от их численности? Я предлагаю сейчас подписать договор, а позже начать войну!

Началось очередное волнение. Собравшиеся вскакивали, кричали, жестикулировали.

— Голосование! — крикнул Хазефен Муери. — Я призываю к голосованию!

— Да, голосование! — подхватил Фа-Кимнибол. Пьют Кжай тоже призывал к принятию решения.

— Сначала мы выслушаем еще одно выступление, — сказала Таниана, и ее голос оборвал крики подобно мечу.

Хазефен Муери удивленно посмотрел на нее. В какие-то последние минуты Таниана действительно надела маску Лирридона, и теперь стояла перед ними возле высокого стола — подобно какому-то персонажу из кошмара — подтянутая и мрачная, с этим ужасным джикским лицом, призывавшим к вниманию. Это было одновременно и глупым, и пугающим — однако, гораздо больше пугающим: усталая пожилая женщина именно в этот момент превратилась в суперсущество с огромной силой.

Какое-то время, несмотря на то что сказать ему было больше нечего, Хазефен Муери постоял на подиуме, словно хотел продолжить выступление. Затем Таниана сделала повелительный жест — жест, которому трудно было не подчиниться. В этой маске она казалась бесспорным источником силы. Он покорно сошел с ораторской трибуны, чтобы занять свое место рядом с Фа-Кимниболом.

Ему на смену вышла Нилли Аруилана.

* * *

Она стояла как вкопанная, уставившись на расплывшиеся в одно пятно лица. Сначала она никого не различала, но потом прояснилось несколько знакомых очертаний. Она увидела Таниану, спрятавшуюся за ошеломляющую маску. Креша. Плотную массивную фигуру Фа-Кимнибола и сидевшего прямо в центре и до странности маленького по сравнению с ним Хазефена Муери. Противоречивые мысли роем пронеслись в ее голове.

Этим утром она пришла к Таниане, чтобы признать поражение: она не смогла узнать о договоре ничего большего, кроме того, что уже выяснил Креш с помощью Барака Дайира. Она ничего не утаивала: просто установить общение с Кандалимоном оказалось гораздо труднее, чем она — или Таниана — предполагала. Так что из нее получился плохой шпион. О договоре она не могла сообщить ничего полезного. Это было правдой. И Таниана, похоже, приняла эту правду.

Это должно было стать концом всему — ее жизненноважная миссия потерпела фиаско. Но вместо того чтобы отпустить ее, Таниана молчала, словно ожидая чего-то большего, и получила его. Удивленная Нилли Аруилана слушала, как слова сами собой слетают у нее с языка.

— Мама, позволь мне выступить на Президиуме. Позволь мне рассказать им о джиках. О Королеве, о Гнезде. Я буду говорить о вещах, о которых не могла говорить раньше. О вещах, о которых не могу больше молчать.

Возникло замешательство.

— Ты хочешь выступить перед Президиумом?

— Да, перед Президиумом. Во время обсуждения договора.

Она могла видеть смятение Танианы. Ее просьба была безумием. Девушке вроде нее дать возможность стать на подиум? Позволить ей осквернить высшее законодательное общество города своими капризными, странными и импульсивными фантазиями? Но это было соблазнительным. Угрюмая Нилли Аруилана наконец-то заговорит. В конце концов откроет тайны Гнезда. Изложит ужасающие подробности. И глаза Танианы загорелись. Она в конце концов узнает, что на уме у дочери. Пусть даже перед самим Президиумом.

— Мама, позволь мне. Позволь, позволь, пожалуйста. — И вождь кивнула.

И вот, насколько нереальным это бы ни казалось, она здесь. Возле высокого стола, и на нее устремлены все взгляды. Великое откровение после почти четырех лет молчания. Отважится ли она? Как они отреагируют? Некоторое время она не могла обрести голос. Они ждали. Она чувствовала их нетерпение, их враждебность. Для большинства она была всего лишь чудачкой. Будут ли они смеяться? Будут ли язвить? Она — дочь вождя. Она надеялась, что это остановит их. Но как трудно начать. Убежать? Нет. Нет. Говорить. Начнем представление, Нилли.

В конце концов она тихо заговорила, настолько тихо, что засомневалась, слышат ли ее хотя бы первые ряды.

— Я благодарю вас за эту привилегию. Я стою перед вами, потому что есть вещи, о которых знать необходимо, и только я одна могу рассказать о них, прежде чем вы решите, как отреагировать на послание Королевы.

Ее сердце бешено билось. Язык еле двигался от страха. Она заставляла себя сохранять спокойствие.

— В отличие от любого из вас, — продолжила она, — я действительно жила среди джиков. Вы в курсе. Вы не забыли, что меня взяли в плен. Разумеется, я тоже никогда не смогу забыть об этом. Я узнала их сама — этих, как вы их называете, паразитов, этих отвратительных насекомых, которые, как вы считаете, подлежат только истреблению. Я заявляю: они абсолютно непохожи на глупых противных монстров, которыми вы стараетесь их представить.

— Они приходили, чтобы убить нас, когда мы основали Джиссо, — не выдержал Фа-Кимнибол. — Нас было одиннадцать человек плюс несколько детей. Крошечная пыльная деревенька в сотнях лиг[2] от их территории, не представлявшая никакой угрозы. Но они явились тысячами, чтобы уничтожить нас. И смели бы нас, если бы мы Fie…

— Нет, — спокойно перебила его Нилли Аруилана. — Нет они приходили не для того, чтобы убивать. Разумеется, для нас их визит походил на то — такая армия, гремящая и размахивающая своими копьями. Думаю, что ошибиться может каждый. Это был просто социальный визит.

По залу эхом пронесся хохот.

Нилли Аруилана вцепилась в край трибуны.

— Да, родственник, — хриплым голосом проговорила она, — это была ошибка. Но откуда вы узнали, что они там делали? Есть ли у вас хоть малейшее представление о причинах их поступков? Вы хоть раз заглядывали в их разум?

— Их разум? — презрительно фыркнул Пьют Кжай.

— Да, разум. Их мысли. Их умы. Нет, позвольте мне закончить! Позвольте мне закончить! — Страх прошел. Теперь Нилли Аруилана почувствовала себя уверенно. Все внутри нее загорелось страстью. — Думаю, что вы меня знаете. Вы считаете меня мятежной безбожницей, диким ребенком. Может быть, вы и правы. Разумеется, я чуждалась всяких условностей. Не стану отрицать, что не испытываю никаких чувств ни к Божественной Пятерке, ни к Накабе, ни к Пятому, ни к Первому или каким-либо иным комбинациям слов. Для меня они не представляют ничего, кроме…

— Богохульство! Богохульство!

Она нахмурилась, бросая во все стороны яростные взгляды. Это был ее час, и она не позволит, чтобы они лишили ее этой возможности. «Должно быть, то же самое чувствует Таниана, когда ведет себя величественно и надменно», — подумала Нилли Аруилана.

— Пожалуйста, избавьте меня от этих выкриков, — важно и бодро проговорила она. — Сейчас выступаю я. Пять Имен для меня не что иное, как просто имена. Это наше собственное изобретение для утешения себя в трудное время. Простите меня, мать, отец и все остальные. Это мое мнение. Когда-то я верила в те же вещи, что и все остальные. Но, оказавшись среди джиков… когда они забрали меня… я разделила их жизнь, их мысли. И я поняла, что, живя здесь, я никогда бы не смогла осознать истинное значение Божественных.

— Таниана, сколько еще мы будем вынуждены выслушивать чушь твоей дочери? — крикнул кто-то из дальних рядов. — Ты собираешься позволить ей высмеять богов прямо у нас на глазах?

Но маска вождя молчала.

— Эта Королева, — непреклонно сказала Нилли Аруилана, — которую Фа-Кимнибол хочет разорвать на кусочки, — вы ничего не знаете о ее величии и разуме, никто из вас. Вы даже не подозреваете об этом. Вы когда-нибудь слышали такой термин, как «Гнездо-мыслитель»? — Она дошла до самого сокровенного и любимого. — Что вы можете сказать о философии Гнезда? Что вы можете сказать о Королеве-любви, о Гнезде-связи? Вы ничего не знаете! Ничего! Я могу утверждать наверняка, что эти «паразиты и насекомые» не заслуживают вашего презрения. Они вовсе не паразиты, не чудовища, и совсем не отвратительные и тому подобное. Между прочим, они представляют собой великую цивилизацию человекоподобных существ!

— Что? Что? Джики — человекоподобные существа! Она сошла с ума!

— Да, человекоподобные, — прокричав, почти проревев, возразила Нилли Аруилана на доносившиеся со всех сторон скептические выкрики.

— Что она городит? — спросил сбитый с толку старый Стэйп. — Джики — насекомые, но не люди! Сно-Мечтатели относились к людям. Они были безволосыми, розовыми и без органов осязания.

— Да, Сно-Мечтатели — это разновидность людей! Но не единственная. Послушайте меня! Послушайте! — Держась за край трибуны, она волнами посылала в них слова с помощью внутреннего ока. Теперь полился неудержимый поток красноречия, и все заключенное внутри мгновенно хлынуло наружу. — Истина в том, — высоким, звенящим голосом заявила она, — что все Шесть Народов Великого Мира должны считаться разновидностями людей, независимо от формы их тела. И Сно-Мечтатели, и народ с темно-синими глазами, и вегетарианцы, и ремесленники, и мореплаватели. И джики! Да, джики! Все они человекоподобны: шесть народов, которые могли мирно сосуществовать, учиться, развиваться и строить. Вот, что означает быть человекоподобным. Этому учил меня отец, когда я была ребенком. Ему следовало научить вас тоже. И снова я услышала об этом в Гнезде.

— А как насчет нас? — выкрикнул кто-то. — Ты утверждаешь, что джики, человекоподобны? А мы? Неужели все, что живет и думает человекоподобно?

— Нет, мы не были людьми во времена Великого Мира. Тогда мы были всего-навсего животными. Но с того момента, когда мы покинули кокон, мы стали очеловечиваться. А джики прошли эту стадию миллион лет назад. Даже раньше. Как же мы можем затевать против них войну? Они не являются нашими врагами. Единственный наш враг — это мы сами!

— Девчонка сумасшедшая, — услышала она, как пробормотал Фа-Кимнибол, и увидела, как он удрученно покачал головой.

— Если вам не нравится договор, — прокричала Нилли Аруилана, — тогда откажитесь от него! Откажитесь. Но и от войны тоже. Королева искренна. Она предлагает вам мир и любовь. В ее объятиях — наша самая величайшая надежда. Она подождет, пока мы созреем — пока достигнем полной человеческой природы, станем соответствовать людям, — и тогда до появления мертвых звезд мы сможем свободно создать новую форму общения, аналогичную объединению шести Народов Великого Мира! И тогда… и тогда…

Она вдруг начала задыхаться и разрыдалась. В одно мгновение силы ее покинули. Ее сопротивляемость иссякла. Глаза стали безумными, тело затряслось.

— Уберите ее отсюда, — сказал кто-то — Стэйп? Болдиринфа? — сидевший рядом с Хазефеном Муери. Все орали. Дрожащая Нилли Аруилана прильнула к трибуне. Ей казалось, что она на грани каких-то конвульсий. Она знала, что зашла далеко, слишком далеко. Она сказала то,^чего говорить было нельзя, — то, что она скрывала от них все эти годы. Теперь все считают ее сумасшедшей. Может, так оно и есть.

Находившийся перед ней зал закачался. Ярко-красная траурная мантия Фа-Кимнибола пульсировала и трепетала подобно безумному солнцу. Сидевший возле высокого стола Креш казался предельно сдержанным и ошеломленным. Она посмотрела на Таниану, неподвижно стоявшую среди поднявшегося хаоса, но выражение лица вождя было скрыто под маской.

Нилли Аруилана почувствовала, что вот-вот упадет.

* * *

«Ужасная сцена, — подумал Хазефен Муери. — Скандальная, пугающая, жалкая».

Он слушал ее с нараставшим удивлением и страхом. Ее появление здесь — юной, загадочной и до боли в сердце красивой — произвело на него сильное впечатление. Но он даже не представлял себе, что Нилли Аруилана обратиться к Президиуму. Конечно, он не ожидал, что она будет говорить такие вещи, по крайней мере не так открыто. Между прочим, выступив так яростно и мощно, она стала для него еще желаннее, еще неотразимее.

Теперь было очевидно, что она может упасть.

Без колебаний, почти не задумываясь, Хазефен Муери рванулся вперед, запрыгнул на подиум и подхватил ее под руки.

Девушка дико замотала головой:

— Позвольте… идти…

— Пожалуйста. Пошли отсюда.

Она подняла на него глаза: была ли в них ненависть или простое смущение — он не знал. Но мягко подтолкнул ее, и она сдалась. Он медленно повел ее с подиума, покровительственно обняв рукой, и усадил на место. Она смотрела на него ничего не видевшим взглядом.

За его спиной подобно трубе прозвучал голос Танианы:

— Вот наше решение. Никакого голосования сегодня не будет. Мы не станем ни принимать, ни отвергать договор, а просто не ответим Королеве. Вопрос о договоре откладывается на неопределенный срок. Тем временем мы намерены послать эмиссара в город Джиссо, чтобы обсудить с королем Саламаном условия альянса по взаимозащите.

— Вы имеете в виду от джиков? — уточнил кто-то.

— Да, от джиков. От наших врагов.

III

САЛАМАН ПРИНИМАЕТ ГОСТЯ

Ранним прохладным и туманным утром середины лета король города Джиссо Саламан вместе с Битерулвом — самым любимым из множества своих сыновей — вышел пройтись вдоль великой и всё ещё незаконченной стены, которая окружала город.

Каждый день король непременно выходил из своего дворца, расположенного в сердце города, чтобы проверить, как идут работы по строительству стены. Стоя у подножия стены, он пристально рассматривал зубцы и амбразуры, находившиеся над головой, оценивал их, хотя в глубине души чувствовал, что в этом не было большой необходимости. Огромный черный крепостной вал, даже несмотря на то что был высоким, казалось, не станет средством защиты. В тревожные минуты страха он представлял, как на вершине стены появляются джикские складные лестницы. Он представлял, как разъяренные джикские легионы перелезают через самые высокие парапеты в город.

Обычно обходы Саламана проходили на рассвете и в одиночестве. Если в этот час случайно просыпался какой-нибудь горожанин, то он отводил взгляд, не желая мешать королю. В такое время никто, даже его сыновья, к нему не приближались. Никто не осмеливался.

Но в это утро Битерулв попросил позволения сопровождать его, и Саламан сразу же молча согласился. Битерулву минуло четырнадцать, и это был шестой из восьми принцев, произведенных на свет Саламаном, и единственный сын Синифисты — хрупкий и нежный ребенок, который так мало походил на остальных, что Саламан однажды засомневался в том, что имеет отношение к Битерулву, но сомнения оставил при себе и теперь был рад этому. В то время как Саламан и остальные его сыновья были приземистыми и крепкого телосложения, Битерулв отличался стройностью и высоким ростом. У Саламана и остальных его детей мех был темным, а у Битерулва сверхестественного бледного цвета, — таким бывает снег, освещенный луной. Но холодные серые глаза сына, вне всяких сомнений, принадлежали королю; и гибкая натура, правда, менее жесткая, чем у Саламана и у любого из его сыновей, явно свидетельствовала о том, что ребенок был его.

Они выехали из дворца до восхода солнца. Краем глаза Саламан пристально наблюдал за мальчиком. Тот отлично управлял своим зенди, умело удерживая своевольного зверя в строгой узде, когда они проезжали по кривым улицам, и успевая вовремя уступить дорогу, если из-за поворота неожиданно вылетал ранний ломовой извозчик.

Больше всего Саламан боялся, что его сын слишком нежен, что в нем нет ничего воинственного и что он не сможет сыграть должную роль, когда джики предпримут долгожданное наступление и начнется великий переворот. Саламан не особо боялся позора, потому что у него было достаточно других сыновей, которые смогут вести себя геройски. Но он не хотел, чтобы мальчик пострадал, когда ужасное количество безбожных насекомых начнет свою бешеную атаку.

«Может быть, я недооценивал его», — подумал Саламан, наблюдая как Битерулв гордо подгоняет стучавшего копытами зенди по тихим улицам.

Король пришпорил своего зверя и поравнялся с сыном как раз в тот момент, когда тот выезжал из запутанных внутренних улиц на широкую внешнюю дорогу, которая вела к стене.

— Ты хорошо ездишь верхом, — похвалил Саламан. — Гораздо лучше, чем раньше.

— Я практически каждый день выезжаю с Бруккосом и Гэнзиавом, — оглянувшись через плечо, улыбнулся Битерулв. — Они показали мне несколько приемов.

Король внезапно встревожился:

— Ты хотел сказать, за городские стены?

— Папа, — хихикнул юноша, — мы ведь не можем нормально покататься в городе.

— Да, ты прав, — неохотно согласился Саламан.

«И что дурного может с ним произойти?» — подумал он. — Разумеется, Бруккос и Гэнзиав достаточно благоразумны, чтобы не заезжать слишком далеко в те места, где бродят джики. «Если мальчик хочет кататься верхом со старшими братьями, я возражать не стану, — решил для себя Саламан. — Я не должен слишком оберегать его, если хочу, чтобы он стал настоящим принцем и воином».

Они уже подъехали к стене. Спрыгнув с зенди, они привязали их к столбу. На небе появились первые серые пряди утра. Туман рассеялся.

Саламан почувствовал странную легкость. Обычно на душе у него было мрачно и напряженно, но в это утро его разум был свободным и рассеянным, а тело — уравновешенным и спокойным. Предшествующую ночь он провел с Владирилкой — четвертой по счету и самой новой женой. Его мех еще хранил ее аромат, а ее тепло все еще успокаивало плоть.

Он был уверен, что этой ночью зачал сына. Саламан верил, что человек может знать, когда будет сын, а от такого спаривания, вне всяких сомнений, получаются сыновья.

У него было так много дочерей, что он с трудом припоминал их имена и в еще одной не нуждался. В коконе правили женщины, да и сейчас тоже, например, в Доинно. Но Джиссо с самого начала стал городом мужчин. Саламан уважал старых кошмаров и был неплохого мнения о Таниане, но правящих королев не будет.

Он хотел сыновей, сыновей в изобилии, чтобы была обеспечена преемственность. «Король, — думал он, — никогда не мог иметь слишком много сыновей. Создание династий подобно возведению стен: надо предвидеть не только ближайшее, а готовиться к худшему. Поэтому если его трон не унаследует Чхам, тогда это сделает Амифин, если не Амифин, то Паукор, или Гэнзиав, или Бруккос, или кто-то из более юных принцев. А может, следующим королем станет ребенок, которого они сегодня зачали с Владирилкой. Или мальчик, который еще не зачат, и от жены, которую он еще не выбрал.» Но он был уверен в одном — он не передаст бразды правления Битерулву. Мальчик был слишком чувствительным, слишком сложным. Саламан чувствовал, что этому сыну лучше быть королевским советником. Пусть лучше кто-то вроде Чхама и Амифина предстанут перед нелегкими проблемами короля.

Но еще было много времени, чтобы упрочить преемственность. Саламану недавно исполнилось шестьдесят. Он понимал, что многие считали его стариком, однако не разделял подобной точки зрения. Он считал себя человеком полным сил и все еще находящимся в зрелом возрасте. И он подозревал, что нежная юная Владирилка, которая теперь спала, храня между бедрами его тепло, на этот счет его поддержала бы.

— Папа, мы будем подниматься? — спросил Битерулв, указав на ближайшую из лестниц, которая вела на верх стены.

— Подожди немного. Постой возле меня. — Сначала он любил посмотреть на нее снизу. Изучить ее. Позволить ее силе вселиться в себя и укрепить душу.

Он поднял глаза и заскользил взглядом вдоль стены, насколько это было возможно. Он проделывал это десять тысяч раз, но это никогда ему не надоедало.

Огромная стена, огибавшая пуэод Джиссо, была сделана из циклопических глыб тяжелого черного камня, каждая из которых была высотой в половину роста человека, шириной — в два, а ее толщина равнялась длине человеческой руки. Вот уже на протяжении нескольких десятилетий каждый день, от рассвета до заката, трудилась фаланга камнетесов, медленно и терпеливо высекая эти громадные блоки в горной каменоломне, расположенной в крутом ущелье на западе от города; они обтесывали их, делали прямоугольными и шлифовали. Безропотные группы тварей перетаскивали массивные блоки через каменистое плато на край широкого, мелкого кратера, в котором приютился город. Когда каждый мегалит достигал своего предполагаемого места расположения у постоянно растущей стены, умелые каменщики Саламана поднимали его и используя тщательно изготовленные деревянные конструкции и упряжи из прочно сплетенных ивовых прутьев, смело клали его на место.

— Вот здесь пять лет назад упал блок, — Король кивнул на стену. — Это был единственный подобный случай.

Его душа наполнилась горечью, как было всякий раз, когда он оказывался здесь. Упавший блок убил трех рабочих, и еще двое были казнены по приказу Саламана за то, что уронили его. Даже его собственные сыновья Чхам и Амифин возражали против такого проявления жестокости. Но король был непреклонен. Именем Доинно Разрушителя мужчины были в тот же день убиты и принесены в жертву.

— Я помню это, — отозвался Битерулв. — Помню и то, что ты убил людей, которые его уронили. Папа, я порой все еще вспоминаю об этих беднягах.

Саламан бросил на него удивленный взгляд:

— Правда, мой мальчик?

— А что они должны были погибнуть от несчастного случая… как ты считаешь, это правильно?

— Как мы можем допускать такие оплошности? — старательно сдерживая свой гнев, сказал король. — Стена — наше великое, священное стремление, небрежность в ее конструкции — богохульство.

— Ты так считаешь, папа? — улыбнувшись, спросил Битерулв. — Мне кажется, что если бы мы были совершенными во всех аспектах, то сами бы были богами.

— Избавь меня от своего остроумия, — сказал Саламан, любовно похлопав сына по затылку. — Из-за глупости тех каменщиков погибло три человека. Погиб десятник Огенфрин. Я переживал его потерю. И кто знает, сколько бы еще могло погибнуть людей, если бы я оставил в живых подобных неумех. Может быть, следующий камень свалился бы на мою собственную голову. Или твою.

По правде говоря, он сам сомневался в разумности своего поспешного приказа с того момента, как отдал его. Но Битерулву не следовало об этом знать. Слова просто сами слетели с его губ в первом приступе гнева, когда он увидел упавший блок (так красиво обтесанный, но уже не подлежавший восстановлению) и шесть окровавленных ног, которые выступали из-под него, представляя собой душераздирающее зрелище.

Но отданные приказы отмене не подлежали. Саламан понимал, что король должен быть милостивым и справедливым, но порой он бывает бездумно жестоким, потому что о себе дает знать натура. И если уж король жесток, то должен позаботиться о том, чтобы не заменять свою жестокость другим решением, иначе люди решат, что он самый худший из всех тиранов и самый капризный. Сама несправедливость этого поспешного устного приговора делала невозможным взять свои слова обратно. Таким образом в огромной черной стене Саламана кровь искупалась кровью. Если людей и взволновало это, то недовольство они оставили при себе.

— Пошли, — сказал Саламан. — Давай заберемся на вершину с внутренней стороны стены. — В восемнадцати равноотстоящих по периметру точках поднимались красивые каменные лестницы, давая доступ к изогнутой кирпичной дорожке, находившейся на верхнем краю стены. Сначала, когда он построил эти лестницы, некоторое сыновья и советники считали их парадоксальными и ошибочными.

— Папа, нам не стоило их строить, — сказал Чхам со всей серьезностью, проявляемой им как самым старшим из принцев. — С их помощью джикам будет легче спуститься в город, если они заберутся на стену.

— Нам следует убрать их, — вторил ему брат Амифин — второй и последний сын от первой жены короля Вейавалы. — Папа, они меня пугают. Чхам прав. Они делают нас слишком уязвимыми.

— Джики никогда не заберутся на стену, — возразил Саламан. — А лестницы нужны нам, чтобы войска могли быстрее взбираться, если кто-нибудь действительно попытается напасть.

И тогда принцы прекратили возражения. Они лучше других знали, что означало спорить с их отцом. На протяжении всей их жизни он уверенно и умело руководил городом, однако в последнее время стал до безумия раздражительным и упрямым. Все, даже сам Саламан, понимали, что стена не тема для разумного обсуждения. В вопросах, касавшихся Великой стены, король не был заинтересован проявлять благоразумие. Он был уверен, что, сделав ее как можно выше, он сможет не задумываться о том, что кто-то на нее заберется.

Во время своих прогулок на рассвете он каждый день выбирал новую лестницу и неизменно спускался по другой, находившейся слева от той, по которой поднимался, так что ему требовалось шесть дней, чтобы обогнуть весь крепостной вал. Это был ритуал, от которого он никогда не отклонялся — ни летом, ни зимой, ни в дождь, ни в зной. Ему казалось, что от этого зависела безопасность города.

Битерулв прыжками взбежал на вершину. Саламан последовал за ним более размеренным шагом. На верху он ступил на твердую кирпичную дорожку, которая была положена на огромные черные камни подобно упругому слою кожи на могущественную мускулатуру.

— Мой мальчик, ты чувствуешь под ногами ее силу? — рассмеялся Саламан. — Эта стена для тебя! Этой стеной можно гордиться!

Он обнял юношу за плечи и посмотрел на туманные земли, окружавшие город.

Джиссо располагался в приятной плодородной долине. На востоке и севере располагались густые леса и высокие хребты; на юге — спокойнейшие холмы, а на западе — неприятная пустынная местность, которая уходила к Отдаленному морю.

Огромный кратер, занимаемый городом, лежал в центре широкой долины, которую густо покрывали травы — и красные, и зеленые. Он был правильной круглой формы, и его окружал высокий, резко очерченный край. Саламан верил, хотя никогда не мог этого доказать, что кратер возник в результате силовых воздействий мертвых звезд, врезавшихся в грудь Земли в первые темные дни Долгой Зимы.

Край кратера, несмотря на то что был низким, обеспечивал небольшую защиту от нападавших. К тому же в течение последних тридцати пяти лет постоянно строилась Великая Стена Джиссо.

Саламан начал ее строить в шестилетие города. На третий год своего правления после смерти беспокойного и мрачного Харруэла, первого короля Джиссо. Благодаря активным действиям стена поднялась в большинстве мест на высоту пятнадцати порядков, образуя гигантское укрепление, которое полностью окружало город по линии края кратера.

В первые дни Джиссо этот периметр сопровождал простой деревянный палисад, к тому же довольно непрочный. И Саламан, который в то время был всего лишь юным воином, но уже мечтавшим унаследовать трон Харруэла, поклялся когда-нибудь заменить его непреодолимой каменной стеной. И заменил.

Если ее, конечно, можно считать достаточно высокой. Ну а вообще, какая высота у «достаточно высокой» стены?

Несмотря на его страхи, за время его правления джики не предприняли ни одной атаки. Да, они бродили по прилежащим к городу местностям. Ну, небольшие их группы из десяти или двадцати воинов, отклонявшиеся по необъяснимым джикским причинам от своего аванпоста в Венджибонезе, могли приблизиться к городу. Но они не подходили ближе грани видимости — оттуда они казались всего лишь черно-желтыми крупинками, не превышавшими размерами муравьев, с которыми находились в отдаленном родстве. Потом они разворачивались и устремлялись обратно на север, удовлетворив какие-то свои побуждения, приведшие их сюда. «Джиков никогда невозможно понять», — подумал Саламан.

И так из года в год существовало то, что джики называли Королевой-миром. Но Королева-мир мог оказаться не чем иным, как ловушкой, обманом, галлюцинацией, моментной случайностью. Джики могли прервать его, когда захотят. В любой миг могла начаться война. Рано или поздно она наверняка будет.

Как он мог убеждать себя, что стена высотой в пятнадцать порядков достаточно высока? Своим внутренним оком он видел, как нападавшие джики строили длинные лестницы, еще более длинные, и взбирались на его стену, какой бы высокой она ни была — пусть даже она доходила до небес.

— Мы сделаем ее выше, — часто говорил Саламан, взмахивая обеими руками. — Еще на три порядка, а может, и четыре.

И строители с каменщиками вздыхали, потому что если увеличивать высоту крепостного вала дальше, то придется убрать все зубцы, парапеты, караульные помещения и смотровые башни, которые в настоящее время находились на верхнем уровне, чтобы освободить место для новых рядов каменных блоков, а потом построить их снова. Но потом снова убрать, когда из-за своих ненасытных желаний Саламан потребует построить еще один или два порядка. И так далее и так далее.

Но они уже привыкли к этому. Стена была одержимой идеей Саламана, его любимой игрушкой, его памятником. Все понимали, что она будет расти, пока он король. Они бы не знали, что делать или сказать, если бы Саламан однажды объявил:

— Стена закончена. Мы защищены от всевозможных врагов. Отправляйтесь все по домам, а завтра подыщите себе другую работу.

Но особо на это рассчитывать не приходилось. Стена никогда не будет завершена.

Король снова топнул ногой. Он представил, как стена глубоко пустила корни и зацепилась ими за недра земли. Он рассмеялся.

— Мой мальчик, — обратился он к Битерулву, — ты понимаешь, что я тут сотворил? Я построил стену, которая простоит миллион лет. Даже миллион миллионов. Мир состарится и в один прекрасный день войдет в полосу такого величия, по сравнению с которым Великий Мир будет казаться ничем, и тогда, глядя на стену, люди будут говорить: «Это стена Саламана, который был королем Джиссо, когда мир был еще слишком юн».

— Папа, а разве мир сейчас молодой? — лукаво посмотрев, спросил Бутерклв. — Мне показалось, что он слишком стар и мы живем в его последние дни.

— Так оно и есть. Но для тех, которые придут после нас, это время будет казаться ранним периодом.

— Как ты думаешь, сколько лет миру?

Король усмехнулся себе под нос. Мальчик иногда напоминал ему Креша, юного Креша, Креша-всевопро-шающего.

— Миру по крайней мере два миллиона лет, а может, и три, — пожав плечами, отозвался он.

— Ты думаешь столько? Но если со времен Великого Мира прошло семьсот тысяч лет, а было время и до него, когда всем правили люди, и, должно быть, было время и до этого, когда даже люди были простым народом, то разве могло все это уместиться в трех миллионах лет?

— Ну тогда, может быть, четыре, — сказал Саламан. Такая игра слов его удивляла, но он позволял это только с Битерулвом. — Или даже пять. Мир вечно обновляется, мой мальчик. Сначала он юн, затем стареет, после чего снова становится молодым. А когда он стареет в очередной раз, люди оглядываются назад и думают об этом раннем периоде, едва припоминая то, что предшествовало их миру, и говорят, что это было, когда мир был юным, не зная, что тот уже старел. Ты понял меня, мой мальчик?

— Полагаю, что да, — сказал Битерулв, однако в его голосе прозвучало еще больше лукавства. Саламан сдержанно приласкал его.

Они продвигались в южном направлении к куполообразному павильону из блестящего гладкотесанного серого камня, который возвышался над самой южной из восемнадцати лестниц. Небо прояснялось.

Павильоном пользовался только Саламан — это было его частным местом. Он подолгу задерживался там, иногда часами, во время своих предрассветных размышлений, да и в другое время тоже.

Здесь — и только здесь — стена отклонялась от края старого кратера. Здесь она простиралась немного на юг, для того чтобы забираться так высоко на гребень, что можно было видеть отдаленное западное море и восточные леса так же хорошо, как и южные холмы.

В ранние дни — когда королем был Харруэл и даже деревянный палисад не был закончен и город представлял собой ни что иное, как семь кривобоких хижин, окруженных виноградной лозой, — Саламан выходил на высокий гребень — чаще один, но иногда с женой Вейавалой. Там он мечтал о грядущих славных временах. Ему представлялось одно и то же: город Джиссо, достигший величия и блеска, став величественней, чем Венджибонеза народа с темно-синими глазами, — мо-существенным городом, столицей могущественной империи, простиравшейся вдоль и поперек горизонта, которым управляли не потомки грубоватого Харруэла, а сыновья сыновей Саламана.

Кое-что из этого сбылось. Но не все.

Город расширил свои границы, хотя не до горизонта. Мечты об империи на севере и востоке оборвали джики, находившиеся теперь в Венджибонезе; на западе непреодолимый барьер создавало море; и ничего, кроме юго, не оставалось. За пределами города появлялись новые небольшие деревеньки, занимавшиеся сельским хозяйством, но только ближайшие из них признавали власть Саламана. Остальные отстаивали смутную независимость, а находившиеся на дальнем юге считали себя пригородом Доинно Танианы.

Саламан подозревал и боялся, что его город не так велик, как город Доинно, построенный на дальнем юге Крешем и Танианой. Но у него было предостаточно времени для создания империи. Пока же он стоял в павильоне, который был воздвигнут на месте, где он давным-давно любил мечтать, оглядывая обширные земли будущего королевства.

— Папа, я чувствую что-то странное, — вдруг сказал Битерулв, когда они подходили к павильону.

— Странное? Что ты имеешь ввиду?

— Это исходит с юга. И теперь приближается к нам, — какая-то сила, давление. Я чувствовал это всю ночь и на рассвете. А теперь это стало сильнее.

— Однажды я тоже почувствовал здесь что-то странное, — рассмеялся Саламан. — Это было днем, когда ярко светило солнце: я был здесь с Вейавалой. Это было давно, и мне было чуть побольше лет, чем сейчас тебе. Мне почудился барабанный бой приближавшейся к нам армии. Это были атакующие силы джиков — огромное их количество: появившись с севера, они гнали перед собой стада своих лохматых тварей. Мой мальчик, не это ли ты чувствуешь? Не приближение армии джиков?

— Нет, папа, ничего подобного. Не джиков.

Но Саламан был охвачен воспоминаниями.

— Это была огромная миграция, направлявшаяся в нашу сторону. Их передвижение сопровождалось звуком, похожим на раскат грома, — это был топот тысячи тысяч копыт. И тогда они подошли. Но мы побили их. Ты же знаешь эту историю?

— Кто ее не знает? В тот день убили Харруэла, и ты стал королем.

— Да. Да. Именно в тот день. — И Саламан на мгновение задумался о Харруэле, который великолепно вел себя в бою, но был слишком грубым, мрачным и жестоким для того, чтобы быть удачливым королем, и как он доблестно умирал от сотни ран, полученных в бою с джиками. Как давно это было! И мир тогда был еще юным! Он снова обнял Битерулва: — Пошли со мной. В павильон.

— Я думал, что ты никому не позволяешь…

— Пошли, — снова повторил Саламан, но уже немного жестче. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Неужели ты откажешь мне в этой просьбе? Пошли, постоишь со мной, и мы разберемся с твоим странным ощущением.

Они быстро миновали изгиб стены и вошли в небольшой павильон. Бок о бок они встали возле продолговатого окна, положив руки на обшарпанный оконный выступ. Было очень странно находиться здесь с кем-нибудь еще. Он не помнил, чтобы когда-нибудь это случалось раньше. Но для Битерулва он делал исключение во всем — только для Битерулва.

Он посмотрел вдаль, в южном направлении, и позволил своей душе подняться и постранствовать. Однако не ощутил ничего необычного.

Его мысли снова вернулись к минувшей ночи. Он подумал о Владирилке, которая теперь спала во дворце с его новым сыном — в этом он был уверен, — который уже развивался в ее утробе. Ей было всего шестнадцать — теплое тело и живой нрав. До чего же она мила и нежна! «Но она не будет последней женой», — подумал Саламан. Королю приходилось тащить огромную ношу. Поэтому и вознаграждение тоже должно было быть огромным. Нигде не устанавливалось, что у короля может быть лишь одна жена. И поэтому…

«Твои мысли забиты ерундой», — невинно сказал он сам себе.

А вслух обратился к Битерулву.

— Ну что? Чувствуешь ли ты это здесь?

Мальчик стоял наклонившись вперед, с яростно раздувшимися ноздрями и высоко поднятой головой, словно породистый зверь на привязи.

— Еще сильнее, папа. С юга. А ты ничего не чувствуешь?

— Нет, ничего. — Саламан еще больше сконцентрировался. Вытянувшись вперед он зондировал прилегавшие к стене земли. — Нет… подожди!

Что это было?

Что-то коснулось периферии его души. Что-то неожиданное и мощное. Вцепившись в край окна, Саламан высунулся как можно дальше, пристально вглядываясь в туман, который еще покрывал южные равнины.

Затем, подняв свой орган осязания, он высвободил внутреннее око.

Где-то вдалеке что-то двигалось. Это было какое-то размытое серое пятно, небольшое, прижимавшееся к земле облако, грязное пятно на горизонте, рядом с местом, где долина начинала подниматься к южным холмам. Постепенно оно становилось больше, хотя разглядеть детали было все еще невозможно.

— Папа, ты почувствовал?

— Да, теперь да.

Джики? Непохоже. Даже несмотря на такое расстояние Саламан был в этом уверен. Он не смог зафиксировать даже намека на их черствые, бесцветные души.

— Папа, я вижу повозки! — воскликнул Битерулв.

Саламан сурово оскалился:

— А, эти юные глаза!

Но затем он их тоже увидел — своим развязанным, дробным шагом их тащили неуклюжие длинноногие зенди. Джики не использовали повозок с запряженными в них зенди. Они ходили пешком, а когда были тяжелые грузы, то перевозили их с помощью тварей. Нет, это, должно быть, представители Нации, прибывшие с юга. Купцы из Доинно?

Но в это время года каравана из Доинно не ожидалось. Караван, появляющийся в начале лета, уже был; а осенний прибудет не раньше чем через два месяца.

— Как ты думаешь, кто это? — спросил взволнованный Битерулв.

— Кто-то из Доинно, — отозвался Саламан. — Видишь на крышах красно-золотые знамена? Одна, две, три, четыре, пять повозок, двигающихся по Южному Торговому Пути. Право, мой мальчик, ты говорил правду: это действительно странно. Почему это вдруг купцы прибыли раньше времени, когда еще не готовы для них товары?

Неужели доинновцами вдруг овладело капризное желание посостязаться? Вряд ли. Таниане не была свойственна воинственность, тем более Крешу, да и в любом случае эти нелепые повозки с зенди не походили на боевые колесницы.

— В этом караване едет кто-то очень могущественный, — сказал Битерулв. — Это приближение его духа я чувствовал на протяжении всей прошедшей ночи.

— Может быть, это посланник, — пробормотал Саламан.

«Где-то случились неприятности, — подумал он, — и они прибыли сюда, чтобы впутать в это меня. Но если никаких неприятностей еще нет, то они скоро будут».

Он сделал знак Битерулву, и они спустились со стены. Было все еще очень рано. Король отправился будить сыновей.

* * *

Борьба за назначение на должность посла к королю Саламану очень напоминала безумие, которое начинается, когда в клетку с голодными станимандрами или габулами бросали кусок мягкого мяса. Эмиссар должен был отсутствовать несколько месяцев; у него должно было быть предостаточно времени для того, чтобы установить тесные узы с могущественным Саламаном; он должен был сыграть главную роль в том, какой союз между двумя городами в конце концов возникнет. Итак, соперничая за лакомый кусочек, вокруг яростно кружило несколько знатных людей города: Пьют Кжай, Чамрик Гамадель, Хазефен Муери, Си-Велимнион и кое-кто еще.

Однако Таниана в итоге выбрала для поездки на север Фа-Кимнибола.

Этот выбор стоил ей далеко не малых колебаний и сомнений, потому что в свое время Фа-Кимнибол и Саламан знатно поссорились, это было давно, когда Фа-Кимнибол еще жил в городе, управляемом его отцом Харруэлом и в котором королем теперь был Саламан. Они наговорили друг другу кучу обидных слов и угроз, и Фа-Кимнибол в конечном счете ушел, найдя пристанище на юге, в городе Креша. Немало людей, к числу которых относились Хазефен Муери и Пыот Кжай, считали, что посылать с дипломатической миссией Фа-Кимнибола к его старому врагу было странным и неразумным.

Однако Фа-Кимнибол красноречиво отстаивал свою кандидатуру, заявляя, что лучше других понимает натуру короля Джиссо и что является самым подходящим для этого человеком. А что касалось их ссоры с Саламаном, говорил он, то это очень старая история — эпизод его бурной молодости, проявление глупой гордости, — о которой он давно позабыл, и, разумеется, Саламан тоже, потому что прошло столько лет. Также Фа-Кимнибол крайне неохотно признался, что хочет послужить своему городу в такой новой и требующей огромных усилий должности еще и потому, чтобы облегчить страдания, связанные с потерей своей супруги. Вкладывая энергию в эту миссию, он отвлечется от своей боли.

В конце концов именно Креш склонил решение в сторону своего единокровного брата.

— Этот выбор будет самым верным, — сказал он Таниане. — Он единственный, кто способен выстоять лицом к лицу с Саламаном. Остальные, кто предлагает себя на этот пост, духовно гораздо слабее. А о Фа-Ким-ниболе никто подобного не скажет. И мне кажется, что после смерти Нейэринты он стал еще сильнее. В нем появилось что-то, чего раньше я не замечал, — в нем появилось какое-то величие, Таниана. Я это чувствую. Его стоит послать.

— Возможно, и так, — отозвалась Таниана.

Путешествие Фа-Кимнибола началось с молитв, постов и длинных собеседований с Болдиринфой, потому что он был по-своему верующим человеком, преданным Божественной Пятерке. Находились и те, кто поговаривал, что он делал это просто для поддержания веры в настоящие дни. Но их разговоры не имели для Фа-Кимнибола никакого значения.

— Разумеется, я призову на твою сторону Джиссо, — сказала Болдиринфа, тяжело захрипев, когда потянулась к шкафу за своими талисманами. Это была толстая крепкая женщина, но теперь уже очень старая: она родилась в коконе и, между прочим, была одной из последних, кто жил во времена Перехода. За последние года Болдиринфа ужасно растолстела и теперь походила на бочку. — Джиссо для твоей защиты, — продолжала она, — и Доинно, чтобы он помог тебе разбить любых врагов, с которыми ты столкнешься.

— А также Фринт, чтобы исцелил меня, если они первыми нанесут удар, — усмехнувшись, добавил Фа-Кимнибол.

— Да, Фринт, разумеется Фринт, — рассмеялась Болдиринфа, доставая из стола небольшие каменные фигурки, — и богиня Муери, чтобы она утешила тебя, если в северных краях затоскуешь по дому. И Эмакис, чтобы обеспечивала тебя едой. Мы попросим для тебя помощи у всей Пятерки, Фа-Кимнибол. Так будет благоразумнее. — И она сверкнула глазами. — Следует ли мне молить за тебя и Накабу?

— Болдиринфа, разве я бенг?

— Но этот их бог очень могущественный. И теперь мы принимаем его как своего. Мы стали одним племенем.

— Я обойдусь без помощи Накабы, — бесстрашно заявил Фа-Кимнибол.

— Как пожелаешь. Как пожелаешь.

Болдиринфа зажгла свои свечи и окропила ладан. Ее руки немного дрожали. Фа-Кимнибол забеспокоился, уж не больна ли она. «Добрейшая старушка, — подумал он. — Может, немного и вредная, но это не со зла». Все ее любили. Он был не настолько стар, чтобы хорошо помнить Толайри, которая была жрицей до нее, но те, кто помнил, утверждали, что Болдиринфа достойная преемница, такая же сердечная и добрая, как Толайри. Это было лучшей похвалой, потому что даже сейчас, спустя столько лет, старики отзывались о Толайри с великой любовью. Толайри была жрицей Нации во времена кошмаров — сначала в коконе, а после Перехода — в Венджибонезе. Но когда Нация покинула Венджибонезу, чтобы совершить свое второе переселение, Толайри осталась, потому что влюбилась в бенгского воина Трея Хазефена и не захотела покидать его.

«Трудно понять, — подумал Фа-Кимнибол, — как женщина, так безумно любившая, могла произвести такого отпрыска, как ее сын Хазефен Муери. Возможно, Хазефен Муери был таким из-за наличия бенгской крови».

— Как ты думаешь, сколько времени займет это путешествие? — спросила Болдиринфа.

— Пока я не доберусь туда. Ни больше ни меньше.

— Я помню город Джиссо. Он представлял собой семь жалких деревянных лачуг, каждая из которых была грубо сколочена, даже та, которую они называли королевской.

— Но теперь город разросся, — заметил Фа-Кимни-бол.

— Да. Полагаю, что так. Но я помню, когда он был чуть больше, чем ничто. Ты знаешь, что я побывала там однажды. Мы проходили мимо, когда добирались сюда из Венджибонезы. Тогда я видела тебя там. Ты был маленьким мальчиком. Хотя, если честно, не таким уж и маленьким. Ты всегда был слишком большим и воинственным для своих лет. Ты убивал джиков в великой битве при Джиссо, которая произошла где-то в это время.

— Да, — снисходительно подтвердил Фа-Кимнибол. — Я тоже это помню. Мать Болдиринфа, мне надо опускаться на колени рядом с тобой?

Болдиринфа хитро посмотрела на него:

— А почему Таниана посылает в качестве посланника именно тебя?

— А почему бы нет?

— Это кажется странным. Насколько я понимаю, между тобой и Саламаном была ссора. Разве неправда, что ты был его соперником в деле наследования трона Джиссо? И теперь ты вернешься в качестве посланника, но я не уверена, что он станет доверять тебе. Не решит ли он, что ты все еще пытаешься свергнуть его?

— Все это было очень давно, — сказал Фа-Кимнибол, — мне не нужен его трон. Он знает это. И я не смог бы отобрать его у него, даже если бы попытался. Таниана посылает меня, потому что я знаю Саламана лучше, чем кто-либо другой, за исключением разве что самих Креша и Танианы, но они едва ли поедут. Помолись за мое благополучное путешествие, мать Бол-12* диринфа, и за мою супругу Нейэринту, которая тоже совершает свое путешествие. А затем благослови меня.

— Да. Да.

Она начала молитву к Джиссо. Но спустя какое-то время она замолчала и погрузилась в длительное молчание, так что Фа-Кимнибол решил, что она уснула. Затем она хихикнула:

— Однажды я переспала с Саламаном. Это было в коконе. Он был моложе меня на четыре или пять лет — просто десяти — или одиннадцатилетний мальчик. Но даже тогда крайне похотливый, и он пришел ко мне — тогда он был очень спокойным, невысоким, угрюмым мальчиком с саженью в плечах и таким сильным, что ты вряд ли поверишь. Он пришел и прикоснулся к моей груди…

— Мать Болдирннфа, пожалуйста. Если ты будешь…

— И мы сделали это — Саламан и я — прямо на полу в виноградной комнате. Мы катались по лозам бархатистых ягод. Он не сказал ни слова. Ни до, ни во время, ни после. В те дни он никогда не был особо разговорчивым. Это был единственный раз, когда я имела с ним дело. Потом у него появилась Вейавала, а я каким-то образом оказалась со Стэйпом. Если бы я знала, что Саламан когда-нибудь станет королем… но как я могла знать, если у нас не было королей, да и само это слово ничего для нас не значило…

— Мать Болдиринфа, — более нетерпеливо повторил Фа-Кимнибол.

Он боялся, что старушка начнет вспоминать всю свою жизнь, все сношения за последние пятьдесят лет. Но она оставила свои воспоминания и включила в работу свой разум. Она слегка коснулась его своим органом осязания. Она делала знаки Пятерки, бормотала какие-то слова, брала в руки талисманы, приносила в комнату изображения богов и открывала им душу Фа-Кимнибола. Они казались ему живыми и такими реальными, что он узнавал каждого из них с первого взгляда, хотя у них не было форм, а только аура. Они были яркими облаками света, окружавшими его в темноте. Это была любящая Муери, и безжалостный Доинно, обеспечивавшая всем Эмакис, и Фринт, и Джиссо, которые должны были его защитить. В святилище Болдиринфы он потянулся к ним и нашел их — Божественную Пятерку, которая правила миром — и окутал свою душу оберегающим теплом их присутствия. Это было самое глубокое причастие, которое он когда-либо испытывал, — или так ему казалось в тот момент. Его охватило великое удовлетворение, глубокий и постоянный покой.

Он чувствовал, что готов к отъезду. С ним были боги, его боги, которых он знал и любил. Они направят и укроют его во время путешествия на север.

Фа-Кимнибол считал бессмысленными новые направления в теологии, которые появились среди представителей Нации. Среди них были те, кто поклонялся людям — кто верил, что люди еще более высшие боги, чем Пятерка. Другие опускались на колени перед бенгским богом Накабой, утверждая, что он по положению доминирует над Пятеркой и является Посредником, который может переговорить насчет Нации с людьми.

И еще были те — в основном университетские, из команды Креша, — которые говорили о существовании бога, который превосходил всех остальных: и людей, и Накабу, и Пятерку. Его звали Шетой. БогСоздатель. О нем ничего не было известно, но они говорили, что и не будет, потому что он полностью непознаваем.

Фа-Кимнибол не понимал к чему такое изобилие богов. Ему казалось, что вполне достаточно Пятерки. Однако ему ближе было желание молиться тех других, чем позиция меньшинства, подобного его невыносимой племяннице Нилли Аруилане, которая, похоже, вообще не верила ни в каких богов. Какое мрачное существование — безбожно бродить под недружелюбным небом! Как могут они это выносить? Неужели мысль о том, что у тебя нет защитников, не парализует от страха? Фа-Кимниболу это казалось сумасшествием. В конце концов, Нилли Аруилану можно было оправдать. Все понимали, что джики сделали с ее разумом что-то несусветное.

Он медленно вышел из транса и обнаружил, что сидит, тяжело навалившись на грубый дубовый стол Болдиринфы, которая бродила вокруг, убирая обратно в шкаф богов. Похоже, она была довольна собой. Она, должно быть, понимала напряжение причастия, которое создала для него.

Он молча ее обнял. Его сердце переполнялось любовью к ней. Постепенно сила причастия стала спадать, и он был готов к отправлению.

— Будь осторожен с королем Саламаном, — сказала Болдиринфа, когда Фа-Кимнибол уже приготовился покинуть ее комнату. — Саламан — человек очень умный.

— Я это знаю, мать Болдиринфа.

— Гораздо умнее тебя.

Я не настолько глуп, как все считают, — улыбнулся Фа-Кимнибол.

— Но он все равно умнее тебя. Саламан так же умен, как Креш. Поверь мне. Смотри за ним в оба. Он может как-нибудь обвести тебя вокруг пальца.

— Я понимаю Саламана. Мы понимаем друг друга.

— Мне говорили, что он с возрастом стал сумасбродом и опасным. Он был так долго наделен властью, что сошел от этого с ума.

— Нет, — возразил Фа-Кимнибол. — Опасным — да. Сумасбродным — возможно. Но не сумасшедшим. За долгое время, проведенное в Джиссо, я хорошо узнал Саламана. Можете говорить, что угодно, но он нормальный.

— Однажды я с ним спаривалась, — сказала Болдиринфа. — Я знаю о нем то, чего тебе никогда узнать не удастся. Прошло пятьдесят лет, но это до сих пор в моей памяти. Такой тихий мальчик, но в нем был такой огонь. И вот теперь он вырвался наружу. Будь осторожен, Фа-Кимнибол.

— Благодарю, мать Болдиринфа.

Он опустился на колено и поцеловал ее кушак.

— Будь осторожен, — повторила она.

* * *

Когда, покинув монастырь жрицы, Фа-Кимнибол спускался по лестнице, он столкнулся с Нилли Аруиланой, которая поднималась ему навстречу по крутой выложенной камнем Минбейн-Уэй. День был ярким и золотым с ароматным ветром, дувшим с запада, где на холмах над заливом цвели рощи желтолистых деревьев. Нилли Аруилана несла поднос с едой и кувшином пряного вина для Кандалимона.

Ее настроение несколько улучшилось. После ее ужасного провала в Президиуме она практически забилась в нору, не появляясь на глаза вот уже несколько дней, и выходила только для двухразовых ежедневных поездок к Дому Муери, но, как только Кандалимон все съедал, она тотчас же торопилась в свою комнату. Несколько дней она не выходила совсем, предоставив возможность кормить Кандалимона охранникам. Что последние ему приносили — известно одному Джиссо. Большую часть времени она проводила в одиночестве, мучаясь размышляя снова и снова, перебирая все, что сказала там, искренне желая забрать половину слов обратно — даже больше. Хотя было очень важно в конце концов заговорить: все эти разговоры о джиках как о паразитах, как о хладнокровных убийцах и тому подобном. Хотя сами ничего не знают. Совсем ничего. И тогда она заговорила. Однако после этого чувствовала себя раздраженной и разоблаченной. Только теперь она начинала понимать, что почти все в городе слышали про ее взрыв, а те, кто видел, по крайней мере большинство из них, предпочитали считать это приступом истерии или чем-то таким, что можно вполне ожидать от человека, подобного Нилли Аруилане. Правда, сплетен было немного, но, в конце концов, не приходилось беспокоиться по поводу насмешек на улицах.

Она была рада увидеть Фа-Кимнибола. Она понимала, что расходится с ним во мнениях практически по всем вопросам, особенно если дело касалось джиков; однако какая-то сила, какое-то благородство ее внушительного родственника успокаивали ее. И определенное тепло тоже. Слишком многие из этих непримиримых принцев любили принимать нарочитые позы. Фа-Ким-нибол был гораздо проще.

— Родственник, ты идешь от Болдиринфы?

— Откуда ты знаешь?

Кивком головы Нилли Аруилана указала на монастырь жрицы, стоявший на вершине холма:

— Ее дом совсем рядом. А твои глаза до сих пор горят божественным светом.

— И ты смогла заметить его?

— О да! Разумеется.

Она вдруг почувствовала острый приступ ненависти. На его широком лице было такое спокойствие, такая самоуверенность!

— Мне казалось, моя девочка, что ты безбожница, — оскалившись, отозвался Фа-Кимнибол. — Что ты можешь знать о божественном свете?

— Чтобы понять, что ты только что соприкоснулся с иным миром, мне совсем необязательно верить в Джиссо или остальных богов. И я не настолько безбожна, как ты думаешь. Уверяю, что в твоих глазах божественный огонь. И он так же ярок, как свет фонарного дерева в ночи, когда нет луны.

— Ты не безбожница? — переспросил, нахмурившись, Фа-Кимнибол. — И после всего случившегося ты заявляешь, что не безбожница?

— У меня свое вероисповедание, — сказала она, чувствуя себя все более и более неуютно от того, что разговор обернулся таким образом. — Да, до некоторой степени это своего рода вероисповедание. По крайней мере, я отношусь к этому так, хотя окружающие, может быть, иначе. Но я не люблю говорить о подобных вещах. Ты согласен, что судьба — это сугубо личный вопрос? — Она постаралась ослепительно улыбнуться. — Я очень рада, что Болдиринфа смогла оказать тебе необходимую моральную поддержку.

— Болдиринфа! — отозвался Фа-Кимнибол и коротко рассмеялся: — Теперь Болдиринфа живет одной ногой в прошлом, а другой — в будущем мире. Мне стоило немало усилий сосредоточить ее внимание на непосредственной задаче. Но в конце концов она дошла до нее, и я в самом деле почувствовал присутствие богов. Они все были прямо передо мной — вся Пятерка. Они принесли мне огромное утешение в дни моего траура. Они всегда приносили мне утешение. Я бы хотел, Нилли Аруилана, чтобы ты когда-нибудь тоже испытала радость от общения с ними. — Фа-Кимнибол указал на поднос и кувшин, которые она несла. — Идешь навестить своего джика? Несешь ему какие-то особые угощения?

— Родственник, — укоризненно воскликнула она, — не называй его джиком.

— Ну ладно, если он не джик, то, говорят, воспроизводит их звуки. Ведь он воспроизводит только гортанные и шипящие звуки, или я не прав? — И Фа-Кимнибол дружелюбно издал резкие, грубые звуки, служившие пародией на язык джиков. — Для меня любой разговаривающий на джикского языке, джик. И тот, кто носит джикские талисманы, думает и ведет себя по-джикски, тоже. Он разгуливает так, словно проглотил длинную жердь.

— Если проживание среди джиков в качестве пленного делает человека джиком, тогда я тоже джик, — с некоторой суровостью произнесла Нилли Аруилана. — К нему снова возвращаются слова. Он начинает вспоминать, что когда-то он был одним из нас. Глупо насмехаться над ним. Или с его помощью надо мной.

— В самом деле.

— Фа-Кимнибол, почему ты так ненавидишь джиков?

— Я? — удивился Фа-Кимнибол, словно эта мысль была для него нова. — Возможно, что и так. Но с чем это связано? Позволь мне подумать. — В его глазах появились раздраженные огоньки. — Может, это из-за того, что они загнали нас, кто должен владеть всем миром, на его небольшой участок? И я обижен этим ограничением? Может, все дело в этом? Или, может, все гораздо проще: все связано с личным отношением — с тем фактом, что когда-то давно на севере группа джиков пришла в место, где я жил, напала на горстку невинных людей, проживавших там, и убила некоторых из них. Ты знаешь, что среди погибших был мой родной отец. Может, это связано с этим, Нилли Аруилана? Мелочная личная обида, простая жажда мести?

— О нет, Фа-Кимнибол. Я не имела ввиду…

Фа-Кимнибол покачал головой. С высоты своего огромного роста он на какое-то мгновение нежно положил руки ей на плечи.

— Я понимаю, Нилли Аруилана, все это произошло задолго до твоего рождения. К чему тебе задумываться об этом? Но давай не будем ссориться, ладно? Нам не следует спорить по этому поводу. Отправляйся к своему другу и угости его вином и мясом. И помолись за меня, хорошо? Помолись своему богу. Завтра я уезжаю на север. Я хочу, чтобы меня сопровождали твои молитвы.

— Так и будет, — отозвалась она. — И моя любовь, родственник, тоже. Счастливого пути.

Если бы ее руки не занимала ноша, то она непременно бы его обняла. Это удивило ее. Раньше она никогда не испытывала к нему таких теплых чувства: до этого момента он был для нее всего лишь огромной и сильной родственной горой размерами с половинку твари, да и вряд ли превышавшей ее по уму, по крайней мере он всегда казался ей таким. Теперь Фа-Ким-нибол вдруг предстал в ином свете — как некто более сложный, чем она воображала, более уязвимый. Теперь она вдруг испугалась за него и от всей души желала ему добра.

«Должно быть, это божественный свет, исходящий из него, так изменил меня, — подумала она. — Быть может, мне тоже стоит сходить для причастия к Болдиринфе. Вдруг боги в конце концов заговорят даже со мной».

— Да, счастливого пути, — снова повторила она. — И счастливого исхода, и быстрого возвращения.

Фа-Кимнибол поблагодарил ее и пошел своей дорогой. Нилл и Аруилана продолжила своей подъем на холм в сторону Дома Муери.

* * *

Дежурившим у ворот охранником был Илуфайн — младший брат Кьюробейна Бэнки, мясистый человек со скучающим выражением лица и в причудливом нелепом шлеме. Когда Нилл и Аруилана приблизилась к нему, он сказал:

— Этот, от джиков, ждет тебя. Он спрашивал, почему ты сегодня опаздываешь. По крайней мере, мне показалось, что он спрашивал именно это. Эго все, что я смог разобрать из его болтовни. — Илуфайн наклонился к ней так близко, что она смогла почувствовать резкий запах карнеп, которых он ел на завтрак. К удивлению, он до неприятности хитро и интимно посмотрел на нее:

— Не могу сказать, что обвиняю его. Я бы сам не стал возражать, если бы меня закрыли на целый день вместе с тобой.

— И о чем бы мы смогли разговаривать, если бы провели целый день в обществе друг друга?

— Мы бы занимались не разговорами, Нилли Аруилана.

И он снова стал поедать ее бешено вращавшимися глазами, размахивая своим органом осязания, практически прижавшись к ее лицу.

Он был слишком большим придурком, чтобы его слова принимать всерьез. Подобное тяжеловесное, непрошенное внимание скорее всего было шуткой. Но если это шутка, то слишком вульгарная. Как он посмел? Дальше ему оставалось только обнять ее.

Почувствовав внезапный приступ гнева, она с неожиданной свирепостью плюнула ему в лицо, попав между глубоко посаженными глазами.

Не веря происходящему, Илуфайн Бэнки изумленно уставился на нее. Потом медленно вытер лицо. Его лоб наморщился от усилий сдержать свою ярость.

— Почему ты это сделала? В этом не было никакой необходимости!

Она выпрямилась:

— Типы, подобные тебе, меня утомляют.

— Типы? Что ты имела в виду под «типами»? Я есть я. Причем единственный здесь. И я не помышлял причинить тебе вред. Не было никакой необходимости делать это. — И, понизив голос, добавил: — Послушай, леди Нилли, неужели это будет так ужасно, если мы на часик удалимся и спаримся? Пойми, охранник может доставить удовольствие даже дочери вождя. Или ты не считаешь спаривание удовольствием? Может, так? Или ты слишком горда для спаривания? Или боишься? В чем проблема?

— Пожалуйста, — не веря своим ушам, произнесла она. Ей казалось, что все это происходит во сне. Это было так унизительно! Она была одновременно и зла, и ошеломлена, и готова разрыдаться. Но в таких ситуациях было необходимо сохранять самообладание. Она свирепо посмотрела на него: — Достаточно. Ты ведешь себя как вульгарный шут.

— Понятно, ты потребуешь наказать меня. Ведь так? Но я скажу им, что ты плюнула мне в лицо. И я тебя пальцем не тронул. Все, что я сделал, так это изогнул брови при виде тебя.

— Убирайся с пути и позволь мне подняться наверх, — яростно сказала Нилл и Аруилана. — И сделай так, чтобы я больше никогда тебя не видела!

Одарив ее мрачным недоуменным взглядом, он открыл ей ворота. Не глядя на него, она пронеслась мимо и вошла в здание. Оказавшись одна, она остановилась. Ее всю трясло. Она чувствовала себя поруганной и униженной, словно это он плюнул на нее. Все ее тело напряглось от ярости и потрясения. После пары глубоких вдохов пульс стал постепенно замедляться. Уже в более спокойнбм состоянии она поднялась на третий этаж и постучалась в комнату Кандалимона.

Дверь мгновенно распахнулась. Застенчиво улыбаясь, за ней стоял Кандалимон. В этот день его зеленые глаза, очень часто холодные и отчужденные, казались теплыми и сияющими; и от него повеяло такой чистотой и свежестью, что Нилли Аруилана мгновенно позабыла о постыдном и мрачном столкновении, произошедшем внизу.

— Наконец-то ты пришла ко мне! — дрожащим от радости голосом воскликнул Кандалимон. — Здорово. Очень здорово. Наконец-то ты пришла. Я скучал по тебе, Нилли Аруилана. Я очень скучал. Все это время я считал часы до встречи.

Взяв ее за запястье, он мягко провел ее в комнату и закрыл дверь. Взяв поднос с едой и бутыль вина, он опустился на колени, чтобы поставить их на пол. Поднявшись, он некоторое время молча постоял, пристально глядя в ее глаза. Потом снова взял ее за запястье.

«Он сегодня какой-то другой, — подумала она. — Какой-то новый, какой-то странный».

— Я думаю, — нерешительно произнес он. — Ты понимаешь, что я чувствую? Я так много времени провожу в одиночестве. Гнездо… оно так далеко. Гнездо-мыслитель. Королева. Они так далеки. Вокруг меня только плотский народ.

Ее сердце наполнилось состраданием к нему.

— Тебе не стоит тревожиться, Кандалимон, — импульсивно сказала она. — Ты скоро вернешься назад.

— Правда? Правда?

Ее слова потрясли его. Она сама удивилась. Был ли какой-нибудь план освободить его? У нее не было ни малейшей идеи. Правда, Фа-Кимнибол говорил о том, что надо послать Кандалимона обратно в Гнездо с сообщением, что они отказываются от договора, но Таниана никак не продемонстрировала, что согласна с этим. Похоже, она считала, что теперь, освободившись из плена, Кандалимон заживет нормальной жизнью в городе своего рождения, словно он отсутствовал всего лишь несколько недель или месяцев.

Но в этот день он казался таким несчастным. И слова утешения выскочили у нее просто сами собой. «Может, так оно и лучше, — подумала Нилли Аруилана. — Говорить ему то, что он хочет услышать».

— Разумеется, ты вернешься. Ты отправишься к Королеве с посланием от вождя. Они очень скоро пошлют тебя. Я уверена в этом.

Кандалимон сжал ее руку:

— А ты пойдешь со мной.

Такого вопроса она не ожидала.

— Я?

— Мы уйдем вместе. Тебе здесь не место. В тебе Гнездо-правда! Я знаю. Ты почувствовала Королеву-лю-бовь! — Он задрожал. Орган осязания за его спиной начал медленно раскачиваться из стороны в сторону, а язык время от времени облизывал пересохшие губы. — Ты и я… ты и я. Нилли Аруилана… мы… мы из Гнезда… о, подойди ближе, подойди ближе…

«Направь меня, Муери, — в отчаянии подумала она. — Неужели он хочет со мной спариться?»

Возможно, и так. За последние недели, по мере того как он стал более свободно владеть языком, они начали входить в новую фазу взаимоотношений, которые на этот раз, похоже, подошли к своего рода кульминации. Вне всяких сомнений, его поведение выходило за обычные рамки; вне всяких сомнений, в этот день он чувствовал настоятельную потребность, которая казалась новой. Об этом свидетельствовало все: и то, как он стоял, и выражение глаз, и движения органа осязания, и даже исходивший от него резкий, горьковатый запах.

Но… сношение?

Она мучилась в догадках. Когда в начале их дружбы она прикоснулась к его органу осязания своим и попыталась увести его на первую ступень общения, это породило в нем такой страх и ужас, словно он не мог допустить даже мысль о предлагаемом ею единстве; словно мысль о таком соединении с кем-то, не принадлежащим к Гнезду, была неприемлимой и противной.

С другой стороны, они уже гораздо лучше узнали друг друга. Очевидно, Кандалимон понял, что она действительно из Гнезда — не в такой степени как он, но все равно Гнездо-затронутая и так же, как и он, обладает Гнездо-душой в плотском теле. И поэтому он больше не считал ее чужой, принадлежащей к вражескому стану. И в таком случае…

Он умоляюще посмотрел на нее. Она улыбнулась и, подняв свой орган осязания, почти вплотную приблизила к его.

— Нет, — мгновенно произнес он, быстро закинув свой орган осязания так, чтобы она не могла достать его. — Нет… не сношение. Нет. Пожалуйста… нет.

— Нет?

— Боится. Еще. Сношение — это слишком. — Он покачал головой, содрогнулся и задумался. Но затем его лицо вновь посветлело. — Ты и я… ты и я… о, подойди ближе! Ты подойдешь ближе?

— Чего ты хочешь? — озадаченно спросила она.

Он издал нечленораздельный звук — джикский звук, ничем не походивший на слово: это был звук, напоминавший скрип ржавых ворот, сопротивлявшихся давлению руки. Его черты в бешеной последовательности отразили весь наплыв эмоций, которые было практически невозможно прочитать. Нилли Аруилана предполагала, что там были и явный страх, и смущение, и что-то, что вполне могло походить на Гнездо-любовь, и какая-то отчаянная тоска, и кое-что еще, смутно знакомое, что на мгновение промелькнуло в глупых, похотливых бенгских глазах Илуфайна Бэнки.

Его руки заскользили по ее плечам, предплечьям, груди. Прижавшись к ней всем телом, он ласкал ее с безумным рвением. Его половой член напрягся.

«О, Муери, Доинно и Джиссо! — со страхом и удивлением подумала она. — Он же хочет спариться!»

В этом можно было не сомневаться. Она чувствовала на щеке его горячее дыхание. Он бормотал ей что-то все еще неразборчивое на одурелой смеси щелканья джиков и человеческого мычания. Он казался ошеломленным, полностью изнемогающим от желания.

Это было почти забавным. Но и тревожащим тоже. Нилли Аруилана никогда ни с кем не спаривалась. Она также боялась спаривания, как Кандалимон боялся сношения. Для нее это всегда означало падение таинственной преграды, которой она не решалась лишиться.

Она знала, что для других это было раз плюнуть и некоторые начинали это в возрасте девяти или десяти лет. Они небрежно соединяли свои тела в сладострастном порыве и не находили в этом ничего дурного. Но Нилли Аруилана, когда была моложе, привередливо чуждалась этого; и теперь, вступая в пору своей женской зрелости, начала думать, что держалась в стороне слишком долго и ее отказ превратил спаривание в поступок такой значимости, что ей потребуется самая всеподавляющая из возможных причин, чтобы вообще когда-нибудь сделать это. Но такого повода не возникало: разумеется, она не могла заметить его в хихикающих глазах Илуфайна Бэнки или во вкрадчивых голодных взглядах Хазефена Муери.

Но сейчас… сейчас…

К ней прижимался лапающий и пыхтящий Кандалимон, как раз так, как, по ее предположениям, делали мужчины. Он почти не контролировал себя. Но, кроме жалости, она не чувствовала никакого прилива чувств. Сидя день за днем взаперти в этой крошечной келье с одним окном, он, вероятно, был подавлен своим одиночеством, своей отдаленностью от Гнезда, пока душевные страдания не переполнили всевозможные уровни и не вылились наружу. Нилли Аруилана не знала, как остановить его.

— Подожди, — сказала она. — Пожалуйста.

— Я… хочу…

— Но… пожалуйста, Кандалимон, пожалуйста… — Он на мгновение остановился, словно действительно понял, что она пыталась сказать. Или он, возможно, просто почувствовал ужасное волнение ее безвольного тела. Но он все еще хотел продолжить. Как остановить его?

— Я не должна, — с неожиданным воодушевлением произнесла она. — Мне запрещено спариваться. — И на джикском языке добавила: — Я еще не прошла Королевы-прикосновения.

Это был шанс, верный шанс, что он согласиться с этим аргументом. В Гнезде нельзя было спариваться до тех пор, пока Королева не доведет тебя до зрелости и плодородия — это был ритуал, природу которого Нилли Аруилана не понимала, но который для каждого джика означал переход в пору совершеннолетия.

Кандалимон, полностью охваченный неоспоримым плотским чувством, которое он больше и не пытался отрицать, мог не понять, почему женщина, принадлежавшая к плотскому народу, не хотела с радостью отдаться мощному желанию, которое теперь охватило его. Разве она, будучи плотской, не должна была испытывать то же, что и он? Да, но он не мог понять ее страхи. Их не могла понять даже она сама. Но, возможно, он мог отреагировать на этот довод в пользу девственности, что служило особенностью Г незда.

Однако плотской аспект преобладал в нем. Его невозможно было поколебать никакими доводами.

— Я тоже еще не прошел через Королеву-прикос-новение, — сказал он. — Но мы… сейчас не в Гнезде… — Он глубоко вздохнул, и в его взгляде промелькнули одновременно и боль и страсть. Он был таким же девственником, как и она. Ну конечно же. С кем он мог спариваться в Гнезде? Но теперь в нем возникла потребность, плотская потребность, потребность, которая возникает в каждом представителе его истинной расы.

И вдруг она почувствовала, что с ней происходит тоже самое.

Почти не понимая, что происходит, она воодушевилась от его прикосновения. Пока он ее гладил, в ней возникли неведомые ранее ощущения. Ей стало жарко, тело зудело от нетерпеливого желания. Мускулы, расположенные на бедрах, животе, груди, напряглись и запульсировали. Дыхание стало прерывистым.

Это были приятные ощущения. Но она откуда-то знала, что самое большое удовольствие где-то близко. Все, что от нее требовалось, — это отдаться ему.

Она вдруг почему-то поняла, что это именно тот миг, то место и тот мужчина. Все преграды рухнули. Она улыбнулась и кивнула. Он снова потянулся к ней, производя джикские звуки, и она отвечала на них и на языке джиков, и рудиментарными звуками Нации. Потом они вместе соскользнули на пол, опрокинув бутыль с вином и рассыпав с подноса еду, которую она принесла. Это уже не имело значения. Его руки скользили по всему ее телу. Похоже, у него не было ясного представления, что надо делать — только туманные предположения и догадки, — и она едва ли знала больше него; но каким-то образом они разобрались: прижав его к себе, она раздвинула бедра, и он проник внутрь.

«Так вот как оно происходит», — подумала она.

Да, так оно и происходило, великая вещь, с помощью которой достигается так много. Тела соединились, и они стали двигаться. Вот и все. Но какие ощущения! Как все просто и правильно!

Потом она уже ни о чем не задумывалась вообще, если не считать смутной тревоги но поводу того, хорошо ли они закрыли дверь. Однако и эта мысль вскоре покинула ее. Они катались по полу, смеясь и выкрикивая на обоих языках. Они прижимались к друг другу, щипались, задыхаясь от восторга, пока Кандалимон не издал тяжелый звук, напоминавший лошадиное ржание — такого Нилли Аруилана еще не слышала, — и не забился в какой-то конвульсии. И, к своему удивлению, она вдруг почувствовала внутри себя подъем теплого чувства, словно она вот-вот взорвется, и спустя мгновение с ее губ сорвался другой, не похожий на его звук. Она поняла, что это был возглас радости; возглас, свидетельствовавший об экстазе; возглас освобождения от наложенной на самое себя епитимьи.

* * *

Они лежали молча и лишь время от времени с удивлением поглядывали друг на друга. Потом он снова потянулся к ней.

Позже, намного позже, когда они вновь успокоились и страсть уступила место тихой нежности, Кандалимон сказал:

— Я хочу еще кое-что.

— Скажи что. Скажи мне.

— Мне здесь так грустно — я все время нахожусь в одной комнате, — признался он, ласково проводя кончиками пальцев по шерсти Нилли Аруиланы. — Ты не можешь уговорить их, чтобы они позволили мне выходить? Чтобы позволили мне гулять по городу как свободному человеку? Ты сделаешь это для меня, Нил ли Аруилана? Ты сделаешь?

* * *

У Фа-Кимнибола было пять изящных, прекрасно выполненных повозок, в каждую из которых была впряжена пара зенди, которых он выбирал в соответствии с их живостью и энергичностью, и четверка равно великолепных животных в качестве резерва на случай, если по дороге кто-нибудь упадет. Он не собирался проделывать это путешествие подобно купцу, который мирно тащится в северном направлении в течение нескольких месяцев. Нет, он намеревался пронестись одним махом, подобно падающей звезде, останавливаясь лишь там, где необходимо, добиваясь от зенди и своих компаньонов предела возможностей. Он стремился броситься в это предприятие как можно быстрее, чтобы, представ перед королем Саламаном и посидев с ним, заключить запоздалый мир.

Но, несмотря на самые лучшие намерения, путешествие проходило медленно, и он вскоре понял, что убыстрить ход событий не в состоянии. Его главным возничим был Эспересейджиот — ярко-золотистый чистокровный бенг, который знал зенди так же, как имя своего отца. Эспересейджиот выжимал из животных всё возможное, при этом понимая, где был их предел.

— Теперь мы должны остановиться и отдохнуть, — сказал он в первый вечер после их отъезда из Доинно, когда находившееся на западе солнце было еще высоко.

— Так рано? Еще полчаса, — отозвался Фа-Кимни-бол.

— Они убьют денди.

— Всего лишь полчаса.

— Принц, неужели вы хотите лишиться животных в первый же день?

Что-то в голосе этого человека заставило Фа-Кимнибола отнестись к его словам серьезно.

— Они действительно умрут, если мы потребуем от них проехать еще немного?

— Если не сегодня, то завтра. Если не завтра, то послезавтра. Сейчас мы должны остановиться. Ставлю свой шлем, что если мы сегодня проедем дальше и попытаемся завтра проделать такое же расстояние, то в течение трех ней у нас будет несколько мертвых зенди. Они очень чувствительны. Это не зенди-тяжеловозы. Вы выбрали резвых животных, которые повезут нас достаточно быстро, если будут в отдохнувшем состоянии. Но если они начнут выматываться… — Эспересейджиот снял свой шлем — очень искусный шлем с пятью серебряными перьями, ниспадавшими назад — и вложил в руки Фа-Кимнибола. — Я ставлю свой шлем, принц Фа-Кимнибол. Против вашего кушака. При таком темпе за три дня двое умрут.

— Нет, — сказал Фа-Кимнибол. — Мы остановимся.

Лето было еще в разгаре, и воздух был густым и тяжелым. Часто выпадали дожди. Эта земля, расположенная к северу от Доинно, была плодородной, с множеством ферм. Временами Фа-Кимнибол замечал небольшие группки фермеров, которые мрачно стояли у границ своих владений, должно быть предполагая, что он может на них напасть.

Но вскоре караван стал взбираться на холмистую местность. Там было значительно суше, однако фермы больше не встречались. Земля была коричневой, каменистой и лишенной растительности. С севера дул ветер. Кое-где бродили дикие звери, которые вряд ли приближались к оседлым территориям. Над головой зловеще проносились стаи большекрылых грифов с изогнутыми клювами. По ночам эту обнаженную местность заливал холодным, мерцающим светом огромный серебряный глаз изрубцованной Луны, потемневшей от нанесенных ей холодными звездами ран.

Благодаря опытному руководству Эспересейджиота, зенди отлично справлялись со своей задачей. Каждый день они пробегали с огромным усердием. Это были стройные серые звери со впалыми боками, горделиво выгнутыми шеями, аристократичными круглыми головами и нервными ноздрями. Когда они двигались, то фыркали и гарцевали.

Теперь Фа-Кимнибол понял, почему в первые дни путешествия Эспересейджиот так жалел зенди. Эти звери были натренированы только для городских перевозок. Они привыкли таскать колесницы принцев и никогда не использовались на открытой местности. Если вымотать их с самого начала, когда легко достать фураж, то какой запас останется у них на более трудные дни? Согласно теории Эспересейджиота, надо было дать им возможность постепенно стать выносливее, чтобы они могли полностью набраться сил к тому моменту путешествия, когда на их долю выпадет более трудная задача.

— Я должен извиниться перед тобой, — спустя десять дней пути сказал Фа-Кимнибол главному возничему. — Твой способ обращения с зенди самый верный.

Эспересейджиот только ухмыльнулся. Ему было наплевать на извинения и похвалы — его интересовали только зенди.

* * *

Теперь они продвигались по незащищенному от ветра прибрежному плато, расположенному между Доинно и Джиссо. Его бледную каменистую почву покрывали изогнутые серые растения. Вдоль дороги встречались разрушенные города Великого Мира. Правда, от них остались лишь неясные белые линии — эскизные наброски фундаментов и мостовых. Креш посылал сюда группы университетских студентов, чтобы они откопали что-нибудь еще, но здесь уже нечего было искать.

Приказав остановиться возле первого из этих поселений, Фа-Кимнибол огляделся вокруг. Он представил себе народ с темно-синими глазами, который когда-то здесь жил, — мясистых рептилеподобных тварей с удлиненными челюстями, огромными головами и тяжелыми бедрами, которые, подобно философам, неторопливо разгуливали вокруг, опираясь, как на костыли, на свои гигантские хвосты, и при этом их выпуклые голубые глаза вспыхивали одухотворенным светом.

Раньше он обязательно поискал бы на этом поселении пару безделушек Великого Мира для Нейэринты. Ее всегда радовали вещи такого рода — кусочек окаменелой кости или осколок какого-нибудь таинственного инструмента. Она украшала стены своей виллы странной, часто навещаемой ею коллекцией грубых и уродливых обломков древности и могла ими любоваться часами.

Теперь он ковырялся в этих развалинах только из-за навевавших тоску воспоминаний, а может, для того чтобы развлечься. Не исключая возможности натолкнуться на какое-нибудь блестящее приспособление былых времен, которое способно творить чудеса, на что-нибудь никем еще не найденное, просто лежащее на поверхности земли. Например, на оружие, способное уничтожать джиков. Или даже на кости синеглазого. Их еще никто не находил. Он шарил ногами по покрытой известкой почве, но там ничего не было.

Повинуясь своему капризу, он распорядился прокопать небольшую канаву. Слуги копали час, а то и больше, но смогли принести ему только кусок ржавого железа, который тут же рассыпался в его руках. Он содрогнулся и выбросил остатки в сторону.

Он вдруг в полной мере ощутил всю древность мира, прежних миров, которые накладывались на этот, подобно корке, подобно слоям пленки.

Здесь присутствовали отголоски истории, отголоски утраченного волшебства — волшебства, которое существовало до сих пор, но было вне пределов его досягаемости. Его начинала охватывать глубокая меланхолия. Его разум задержался на Великом Мире, на всем том, что он из себя представлял. Почему, несмотря на все свое величие, он погиб? Почему великие цивилизации умирают подобно простым смертным?

Здесь он столкнулся с недостаточностью своих знаний — с недостаточностью ума. «А Креш понимает такие вещи, — подумал Фа-Кимнибол. — Мы оба из одной плоти — ну, почти, он и я, однако он знает все, а я… а я ничего. Я всего лишь огромный и сильный Фа-Кимнибол, которого некоторые считают глупым, хотя это не так. Да, я невежествен. Но не глуп. Когда вернусь, надо будет поговорить об этом с Крешем».

— Интересно, почему так получается, — сказал Фа-Кимнибол Симфала Хонджинде, своему заместителю, — что Венджибонеза просуществовала столько лет, но в любом случае достаточно для того, чтобы мы смогли прийти туда и поселиться. А от этих городов не осталось ничего, кроме прожилок пыли и ржавчины.

Симфала Хонджинда был представителем кошмарской крови — жилистым и подвижным человеком со знатной родословной, старшим сыном Болдириифы и Стэйпа, который также имел отношение к линии Толайри, потому что был женат на сестре Хазефена Муери — Кэтирил. Он лениво пнул землю.

— Венджибонеза была городом синеглазых. Отец рассказывал, что у этих древних крокодилов были достаточно умные приспособления, выполнявшие за них всю работу. Эти машины так и остались там, продолжая все восстанавливать спустя тысячелетия, после того как Долгая Зима уничтожила всех синеглазых.

— Должно быть, это были удивительные штуки, если смогли просуществовать столько времени.

— У синеглазых были машины, которые могли ремонтировать другие машины. А также машины, которые ремонтировали машины для ремонта. И так далее и так далее.

— А, понимаю. — Фа-Кимнибол нарисовал ногой рожицу на сухой земле. — Ты считаешь, что здесь таких машин не было?

— Может, этот город принадлежал вегетарианцам, — предположил Симфала Хонджинда. — Должно быть, эти люди-росточки были слишком нежными, поэтому, замерзнув, зачахли и были сдуты ветром подобно цветам. Полагаю что когда наступили морозы, та же участь постигла и их города. А может, это был город людей. Люди вне нашего понимания. Они не строили города так основательно, как это делал народ с темносиними глазами. Вполне допустимо, что их города представляли собой просто мираж или дымку: когда люди исчезли, от их городов не осталось ничего, кроме неясных следов. Откуда я знаю! Это было так давно, Фа-Кимнибол.

— Да, полагаю, что так. — Он опустился на колени и, набрав целую горсть земли, подставил ее ветру.

— Довольно печальное место, нам здесь делать нечего. Остановившись здесь, мы попусту теряем время.

Он приказал каравану двигаться дальше. Угрюмо взирая на высохший рыжевато-коричневый ландшафт, он почувствовал, что постепенно погружается в нехарактерное для него состояние уныния и раздражительности.

Фа-Кимнибол знал с детства, что до настоящего мира существовал другой, когда Земля представляла собой лучезарный рай и на ней в пышности и великолепии проживало шесть разных рас. Согласно летописям, тогда их столицей была Великая Венджибонеза. Сам он никогда ее не видел, однако слышал немало рассказов о ней от своего брата Креша. Даже теперь в памяти Фа-Кимнибола живо вставали картины, описанные Крешем: возносившиеся до небес башни из бирюзы и розового, переливчатого амарантового дерева, которые каким-то образом сохранились с древних времен; волшебные машины, которые можно найти там и теперь. Что за диво! Что за чудеса! И в те давние времена, когда мир принадлежал медлительным и неуклюжим крокодилоподобным, Нация, или существа, которые в один прекрасный день должны были стать нацией, были всего лишь игривыми животными, проживавшими в джунглях. А Венджибонеза была спутницей Космоса, которую посещали пришельцы из других миров и даже, каким-то таинственным образом, другие звезды.

В те дни жили и чувствительные вегетарианцы — существа с лепссткообразными лицами и тяжелыми сучковатыми стволами. И мореплаватели с коричневым мехом и перепончатыми руками, которые обитали в океанах, но могли выходить на землю и передвигаться в хитроумных колесницах. И искусственная раса ремесленников с купоолообразными головами, которые представляли собой нечто более чем просто машины.

И, разумеется, джики: они тоже являлись частью Великого Мира, чья родословная заходила так далеко. И наконец, люди — самая великая загадка, — эта разбросанная раса надменных царственных существ, по форме походивших на представителей Нации, однако у них отсутствовала шерсть и органы осязания. Говорят, что до того, как народ с темно-синими глазами достиг своего величия, миром правили люди. Но потом они уступили это право.

Фа-Кимнибол обнаружил, что очень трудно понять, что такое передача власти. Хотя ему казалась более странной та пассивность, с которой Великий Мир позволил себя уничтожить, когда стало известно о нашествии ужасных мертвых звезд, которые создали такие клубы пыли и дыма, что солнечное тепло не могло достигнуть Земли в течение бесчисленных столетий.

Креш говорил, что Великий Мир знал о грядущем нашествии мертвых звезд, по крайней мере, за миллион лет до этого. Но, несмотря на это, люди предпочли ничего не предпринимать.

Готовность Великого Мира умереть приводила Фа-Кимнибола в ярость. Это было неразумно. Это было непостижимо. От этой мысли его мышцы набухли, а душа наполнилась болью.

«Если они были такими же восхитительными, как все это, — задавал он себе вопрос, — то почему каким-либо искусственными способами не сдули с неба мертвые звезды, когда те начали падать? Или не натянули на небосвод какое-либо подобие сети? Вместо того чтобы сидеть сложа руки? Вместо того чтобы просто позволить мертвым звездам падать».

Народ с темно-синими глазами и вегетарианцы просто перемерзли в своих городах — скорее всего та же участь постигла и мореплавателей, когда океаны сковали льды, — ремесленники допустили, чтобы они заржавели и разрушились; люди исчезли, и никто не знал куда, хотя сначала они. позаботились о том, чтобы помочь спастись таким более примитивным созданиям, как представители Нации, поместив их в коконах, где они и переждали Долгую Зиму.

Только джики, которых не тревожили холод и другие неудобства, спокойно пережили катаклизм. Но даже они далеко соскользнули с вершины величия, которого достигли в прошедшем веке.

Спустя некоторое время Симфала Хонджинда, который ехал рядом с Фа-Кимниболом в ведущей повозке, почувствовал настроение последнего:

— Принц, что тревожит тебя?

— Место, которое мы только что покинули, — отозвался Фа-Кимнибол, махнув рукой в сторону пустынной равнины.

— Но это всего лишь развалины. Почему они так беспокоят тебя?

— Меня беспокоит Великий Мир. Его смерть. То, что они даже не попытались защитить себя.

— Возможно, у них не было выбора, — сказал Симфала Хонджиота.

— Креш считает, что был. Они могли предотвратить падение мертвых звезд, если бы захотели. Креш говорит, что можно объяснить, почему они этого не сделали. Но я должен понять это сам. Креш говорит, что если он просто расскажет, то я не пойму.

— Да, я слышал от него нечто подобное, когда речь заходила на эту тему.

— А что если он врет? Что если он сам не знает ответа?

Симфала Хонджинда расхохотался:

— Думаю, что вряд ли. Мой опыт общения с Крешем доказывает, что если он чего-нибудь не знает, то, не притворяясь, просто в этом признается. Я никогда не слышал, чтобы он врал. Разумеется, ты знаешь его лучше, чем я.

— Он не врун, — подтвердил Фа-Кимнибол. — И ты прав, он прямо признается, что не знает, если это так. Поэтому на этот вопрос есть ответ, и Креш должен его знать. Должно быть, до всего не так уж сложно дойти, если немного подумать. — Он некоторое время помолчал, помассировав шею. Потом повернулся к Симфала Хонджинде и, улыбнувшись, произнес:

— Если честно, то думаю, что я сам знаю ответ.

— Ты? И каков же он?

— Мне вдруг все стало ясно. Тебе необязательно быть даже в десять раз глупее Креша, чтобы тоже понять. Ты хочешь, чтобы я объяснил, почему народ с темно-синими глазами погиб без борьбы? Потому что они были расой дураков. Они просто были дураками, у которых не хватило ума попытаться спастись. Понимаешь? И ничего такого сложного, мой друг.

* * *

Кьюробейн Бэнки перебирал документы за столом в своем штабе караула, когда к нему без предупреждения вошла Ни^лли Аруилана. Он удивленно поднял глаза и заволновался. В его душе мгновенно расцвело множество иллюзий, когда его взгляд заскользил по ее высокой, стройной фигуре — такой гибкой, такой царственной.

Он всегда испытывал к ней физическое влечение, хотя знал, что являлся одним из многих.

Глядя на нее теперь, он подумал, что она пуглива как зенди. Она избегала каждого, кто пытался накинуть на нее узду. Просто требовалась верная рука, чтобы усмирить ее. И почему это не могла быть его рука?

Кьюробейн Бэнки отлично понимал абсурдность своих фантазий. Слишком невелик шанс, что она пришла сюда для того, чтобы отдаться капитану городской стражи. Достаточно было посмотреть на ее лицо, чтобы исчезли последние сомнения, его выражение было озабоченным, холодным и официальным.

Он поспешно поднялся.

— Леди, чему обязан таким неожиданным удовольствием?

— Вы содержите Кандалимона так, что это равноценно домашнему аресту. Почему, Кьюробейн Бэнки?

— Это тревожит тебя?

— Эго тревожит его, — парировала Нилли Аруилана. — Это город его рождения. Почему его должны содержать как заключенного?

— Леди, он прибыл к нам от джиков.

— Как эмиссар. В таком случае он имеет право на дипломатические привилегии. Он также может ходить по городу, потому что является его жителем или потому что представляет суверенную нацию, с которой на данный момент мы не воюем.

Ее глаза гневно сверкали, ноздри раздувались, а грудь вздымалась. Наблюдая за ней, Кьюробейн Бэнки тоже почувствовал волнение. Она носила только кушак и несколько декоративных лент на плечах. Для этого теплого времени года в этом не было ничего необычного, и в общем это было характерно для незамужних женщин. «Подобная почти обнаженность приемлема для коконовских времен, — подумал Кьюробейн Бэнки, — но теперь мы стали более цивилизованными. Почему она ведет себя так вызывающе?»

— Существует правило, что все чужестранцы должны провести в Доме Муери период наблюдения, пока мы не выясним, шпионы они или нет.

— Он не шпион. Он посланник Королевы.

— Если люди — позволь мне заметить, что среди них и твой родственник Фа-Кимнибол, — которые считают, что к этому можно отнестись двояко.

— Пусть считают как хотят, — сказала Нилли Аруилана. — Он пожаловался мне на свое заключение. Он находит это несправедливым и немилосердным, и я тоже. Смею напомнить, что он отдан под мою ответственность. Ты знаешь, что об этом распорядился сам летописец.

При упоминании об этом глаза Кьюробейна Бэнки слегка расширились.

— Если бы это зависело от меня, то я освободил бы его в одну секунду. Но он подведомствен Хазефену Муери. Он находился на троне правосудия в тот день, когда незнакомца арестовали. Тебе следует обратиться к нему, а не ко мне.

— Понятно. Я думала, что этот случай относится к полномочиям капитана охраны.

— Это не в моей власти. Но, если хочешь, я поговорю с Хазефеном Муери за тебя.

— Ты имел в виду за Кандалимона.

— Как скажешь. Я попытаюсь сделать так, чтобы приказ отменили. Тебе сообщат об этом сегодня вечером, я надеюсь. Ты ведь по-прежнему находишься в Доме Накабы?

— Да. Спасибо. Я благодарна тебе за помощь, Кьюробейн Бэнки.

Но в ее голосе особой благодарности не прозвучало. Ее взгляд нисколько не смягчился — он был суровым и все еще сердитым. Что-то было не так, и предложение Кьюробейна Бэнки помочь нисколько не смягчило его.

— Леди, я могу сделать для тебя что-нибудь ег, е?

Нилли Аруилана помолчала, позволив себе ненадолго прикрыть глаза.

— Возле ворот Дома Муери дежурит твой брат — по-моему, его зовут Илуфайн, — ведь это твой брат?

— Да, Илуфайн. Мой младший брат.

— Да. Несколько дней назад, когда я совершала свой обычный визит, этот твой брат пытался докучать мне. Это был отвратительный случай.

— Докучать тебе, леди? — загадочно переспросил Кьюробейн Бэнки.

Ее ноздри задрожали снова.

— Ты понимаешь, что я имею в виду. Этот твой брат, сделал мне грубое предложение. Без предупреждения, без малейшего побуждения с моей стороны, он приблизился ко мне, так что я чувствовала его зловонное дыхание на своем лице, он…

Она не продолжила. Кьюробейн Бэнки встревожился. Неужели Илуфайн такой идиот, что позволяет себе подобное? «Должно быть, в ней было немало провокационного, — подумал он, разглядывая ее неприкрытые груди и длинные шелковистые бедра, покрытые лоснящимся красно-коричневым мехом. — Но если Илуфайн отважился самовольно прикоснуться к дочке вождя…»

— Леди, он прикасался к тебе? Он делал какие-либо предложения?

— Да, предложения. Еще немного, и он бы ко мне и прикоснулся.

— О, Джиссо! — воскликнул Кьюробейн Бэнки, хлопнув себя по бокам. — Его дурость! Наглость! — Капитан стражи так стремительно пронесся через комнату к Нилли Аруилане, что едва не задел своим шлемом лампу, висевшую над головой. — Леди, могу заверить, что поговорю с ним. Я выясню все. Он будет призван к порядку. Я пришлю его к тебе, чтобы он должным образом извинился. Ты сказала, предложения? Предложения?

Она слегка содрогнулась от отвращения, и у нее снова задрожала грудь. Отвернувшись от Кьюробейна Бэнки, она произнесла более мягким голосом, словно над гневом стали преобладать страдание и стыд:

— Накажи его так, как сочтешь необходимым. Мне не нужны его извинения. Я не желаю с ним больше встречаться.

— Леди, уверяю…

— Достаточно. Я не хочу больше обсуждать это, Кьюробейн Бэнки.

— Понимаю, леди. Я все улажу. Я не допущу оскорблений в твой адрес ни со стороны брат, ни кого-либо еще.

Смягчилась ли она хоть немного? За все время с момента похода она впервые улыбнулась. Это была слабая улыбка, но все же улыбка. Вполне возможно, что теперь, когда она сказала все, что желала, гнев покинул ее. Кьюробейн Бэнки полагал, что даже заметил в ее глазах благодарность, а возможно, и нечто большее: нечто, что перепрыгнуло расстояние, отделявшее ее от него. Он очень часто замечал это в глазах других женщин, которым предлагал свою помощь и другие услуги. Он был уверен, что заметил это и теперь. Кьюробейн Бэнки был глубоко самонадеянным мужчиной. И теперь его охватила огромная волна уверенности, граничившей с наглостью. Там, где потерпел неудачу молодой, неопытный и глупый Илуфайн, ему могло повез- ти. Это могло оказаться воплощением самых диких его фантазий. Он без колебаний взял Нилли Аруилану за руки:

— Леди, я могу попытаться компенсировать неудачную грубость моего брата… если ты, например, окажешь мне честь, разделив со мной обед и вино в этот или следующий вечер. Я постараюсь доказать, что не все мужчины из рода Бэнки такие грубые и легкомысленные…

— Что? — воскликнула она, выдернув свои руки из его ладоней, словно они были покрыты слизью. — И ты тоже, Кьюробейн? Вы что, все с ума сошли? Сначала ты обвиняешь в бесстыдстве своего брата, а потом сам прикасаешься ко мне. Ты приглашаешь меня на обед. Ты хочешь этим загладить… о нет, нет, нет, капитан охраны, нет! — Она начала хохотать.

Кьюробейн Бэнки потрясенно уставился на нее.

— Мне что теперь, ходить в латах? Что, я должна предполагать, что каждый стражник города будет пускать слюни и с вожделением пялиться на меня, если мне случиться проходить мимо? — Ее взгляд снова стал суровым. Она стала очень похожа на свою мать.

Кьюробейн Бэнки отпрянул, словно стоял перед разъяренным вождем.

— Если хочешь, — холбдно проговорила она, — то поговори с Хазефеном Муери по поводу домашнего ареста. А что касается твоего брата, то я хотела бы, чтобы он выполнял какие-либо другие обязанности подальше от Дома Муери. Всего доброго, Кьюробейн Бэнки.

И она пулей вылетела из комнаты.

Он некоторое время сидел неподвижно, ошеломленный тем, что так бесстыдно попытался сделать.

«Как я мог допустить такую глупость?» — спрашивал он себя.

Даже несмотря на то, что она явилась в одном кушаке и лентах. Даже несмотря на то, что она одарила его этой теплой и нежной улыбкой благодарности. Даже несмотря на то, что он лишился самообладания из-за ее аромата, близости и собственной безумной самоуверенности. Из-за всего этого он проник в доселе запретную сферу. Он пытался предположить, насколько навредил себе. Он боялся, что погубил себя. Его трясло от непривычного страха.

Но затем страх сменился гневом — диким и неуправляемым, который больше предназначался всему миру, чем какой-либо конкретной дели.

— Приведи моего брата Илуфайна, — приказал он своему помощнику, находившемуся в зале.

* * *

Юный охранник вошел с веселым и беспечным выражением лица, которое тут же помрачнело, когда он увидел старшего брата.

— Ты, придурок, это правда, что ты пытался изнасиловать дочку вождя? — холодно спросил Кьюробейн Бэнки.

— Изнасиловать? Что ты городишь?

— Она только что была здесь и рассказала о том, как ты ей надоедал. Делал ей предложения. Ты, улыбчивый выродок, она была в бешенстве. Я пытался успокоить ее и, возможно, добился этого. Но может, и нет. Она может скинуть меня так же, как и тебя. Во имя Накабы, что ты пытался сделать? Хватал ее за икры? Или гладил грудь?

— Брат, я всего лишь сделал ей небольшое невинное предложение. Ну, может, и не совсем невинное, но шутливое. Это потому, что она была почти обнаженной — ты знаешь, в каком виде она обычно разгуливает — и собиралась подняться к эчому парню, пришедшему от джиков, и я сказал ей кое-что насчет того, что не стал бы возражать, если бы я тоже провел с ней немного времени в одной комнате. Вот и все.

— И все?

— Клянусь нашей матерью. Просто небольшая накладка, пойми, ничего серьезного, — позволь признать, что я мгновенно бы стал серьезен, если бы она тоже отшутилась. Вместо этого она стала как безумная. Начала что-то напыщенно городить и истошно кричать. Кьюробейн, она плюнула на меня.

— Плюнула?

— Прямо в лицо. Мне потом было дурно на протяжении нескольких часов. Из-за ее ярости ты решил, что я оскорбил ее до глубины души. Брат, только представь — плюнуть на меня, словно я животное или нечто более худшее. Что она о себе думает?

— Между прочим, она дочь вождя. И летописца, — мрачно заметил Кьюробейн Бэнки.

— Меня не волнует, чья она дочь. Брат, она такая же горделивая сука, как остальные.

— Поосторожней. Порочить представителей знати опасно, Илуфайн.

— Что порочить? Она что, образец добродетели? Она и этот мальчишка из Дома Муери спариваются, как зенди, у которых течка. Брат, они занимаются этим часами!

Хрюкнув от удивления, Кьюробейн Бэнки поднялся со своего стула:

— Что? Что ты несешь?

— Только правду. В тот день, когда она на меня плюнула, я поднялся наверх и подслушал, чтобы убедиться, имеет ли она право быть такой высокомерной и властной. Я мог слышать, как они катались по полу, словно звери. Я уверен в этом. Звуки, которые они издавали, не перепутаешь ни с чем. Я слышал такие раньше. Как ты думаешь, Креш удивится, если узнает, что она с ним сношается? Или вождь?

Слова брата пронзили Кыоробейна Бэнки подобно копью. Это абсолютно меняло ситуацию. Она спаривалась с Кандалимоном? Так вот что стояло за этими уютными визитами! Тогда они с Илуфайном спасены. Почему капитан стражи или его глупый младший брат не могли предложить высокородной Нилли Аруилане переспать с ними, если она каталась по полу с кем-то из джикского Гнезда, который умел только щелкать и шипеть?

— Ты в этом уверен? — строго спросил он.

— Отдаю душу нашей матери.

— Хорошо. Хорошо. Рассказанное тобой может оказаться полезным. — Кьюробейн Бэнки откинулся на своем стуле и некоторое время посидел, позволив себе расслабиться после напряженного утра. В конце концов он сказал:

— Ты понимаешь, я должен отстранить тебя от должности охранника, чтобы умиротворить ее. Естественно, ты должен наплевать на это. И если случайно встретишь ее на улице, то, ради Джиссо, веди себя скромно и почтительно. Поклонись ей, окажи все должные знаки внимания и, если — понадобится, поцелуй ноги. Нет, не надо. Вообще никуда не целуй ее. Но будь почтителен. Ты ее смертельно обидел, и она обладает над нами властью, что следует принять во внимание. — Кьюробейн Банки оскалился. — Но думаю, что теперь я тоже обладаю над ней властью. Это благодаря тебе, распутный идиот.

— Брат, ты можешь объяснить, что имеешь ввиду?

— Нет. Теперь убирайся отсюда. И на будущее будь поосторожней, когда находишься в обществе высокородных дам. Помни, кем и чем являешься.

— Брат, у нее не было повода плевать мне в лицо, — угрюмо пробубнил Илуфайн.

— Я понял. Но она из знати, поэтому на этот счет имеет иную точку зрения. — И он замахал руками прямо перед лицом брата. — Теперь иди, Илуфайн. Иди.

* * *

По мере того как Фа-Кимнибол продолжал свое продвижение на север к городу Джиссо, ландшафт то и дело менялся. Теперь караван проходил по просторным равнинам, доступным дувшим с запада морским ветрам. Воздух был влажным и соленым, и каждый куст покрывали голубовато-зеленые бороды наскального мха. Потом дорога пересекала скучные, тихие, бесплодные долины, заслоненные от моря непреклонными голыми горными хребтами, а на песчаной земле белели черепа неизвестных зверей. Но вот путешественники уже оказались на покрытом лесами нагорье, где за извилистые участки земли цеплялись зубчатые безлистые деревья с тусклыми изогнутыми стволами, а с более высокой местности, расположенной на востоке, доносились странные завывания и посвистывания.

Он был потрясен, сознавая всю огромность мира, величие и тяжесть земного шара, по поверхности которого они теперь перемещались.

Ему казалось, что его заполнял каждый дюйм земной поверхности, становясь его частью; и он поглощал и принимал это со всяким новым шагом. От этого еще больше хотелось идти вперед — все дальше и дальше по лику земли. Он знал, что в этом плане отличался от тех старых представителей Нации, которые родились в коконе и, как он подозревал, до сих пор испытывали желание снова забраться в маленькое теплое и безопасное местечко и захлопнуть за собой дверь. Но это было не для него. Не для него. Теперь он, возможно, немного глубже, чем раньше понимал стремление своего брата Креша знать, открывать, пробовать.

Правда, Фа-Кимнибол бывал здесь раньше: тогда ему было восемнадцать лет, и он продвигался на юг в город Доинно, сбежав из Джиссо. Но' от того путешествия в его памяти осталось слишком мало деталей. Всю дорогу он проехал с опущенной головой и наполненными гневом и горечью глазами, изо всех сил погоняя зенди. Теперь, спустя более двадцати лет, эта мрачная и раздраженная скачка представляла собой свищ, который еще мог причинять боль, подобно воспоминанию о какой-то ужасной потере или о смертельной болезни, благополучно перенесенной ценой огромных внутренних усилий. Он прикасался к нему не так часто, как следовало.

Они уже миновали точку, означавшую половину пути и начало владений Саламана. В эти дни его настроение в основном было мрачным. Этому способствовали развалины Великого Мира, вызвавшие воспоминания о Нейэринте, и унылые размышления о минувшем прошлом. Теперь на него начали давить прошедшие дни собственной жизни: упущенные возможности, неправильно избранные пути и ушедшая из жизни любимая жена.

Он прилагал всевозможные усилия, чтобы скрыть свое состояние. Но когда караван спускался с холмов к плодородной долине, изрезанной горсткой быстрых потоков и рек, Симфала Хонджинда вдруг произнес:

— Принц, тебя тревожат мысли о предстоящей встрече с Саламаном?

Фа-Кимнибол удивленно посмотрел на него. Неужели его настроение так бросалось в глаза?

— Почему ты так решил?

— Ты и он когда-то были злейшими врагами. Это всем известно.

— Когда-то наши отношения были очень плохими. Но это было давно.

— Думаю, что ты и теперь ненавидишь его.

— За пятнадцать лет я едва ли хоть раз подумал о нем. Саламан для меня древняя история.

— Да. Да, должно быть, так, — согласился Хонджинда и деликатно добавил: — Но чем ближе мы приближаемся к Джиссо, тем ты становишься мрачнее.

— Мрачнее? — Фа-Кимнибол попытался улыбнуться. — Симфала Хонджинда, ты решил, что я погрузился в уныние?

— Это очевидно даже для слепого.

— Ну, что ж, если так, то это не имеет никакого отношения к Саламану. Я недавно перенес большую утрату. Или ты забыл?

Симфала Хонджинда смутился:

— Да, да, конечно. Принц, прости меня. Успокойте боги леди Нейэринту. — И он сделал знак, относившийся к Муери Утешителю.

— Должно быть, будет странно снова встретиться с Саламаном, — спустя какое-то время проговорил Фа-Кимнибол. — Но проблем не возникнет. Как бы мы ни злились друг на друга раньше, какое это имеет значение теперь? Сейчас главное — это джики. А в данном вопросе наши мнения сходятся — мое и Саламана. С самого начала нам было суждено сражаться против них бок о бок, и вскоре так и будет. Мы заключим союз, который будет иметь огромное значение. К чему ему ворошить обиды двадцатилетней давности? Или мне?

Он снова отвернулся к окну, и разговор прекратился. По прошествии некоторого времени он высунулся из повозки и сделал знак Эспересейджиоту остановить караван. Зенди хотели пить; кроме того, это было подходящее место для вечерней трапезы.

Земля под их ногами была плодородной и покрытой зеленью. Множество потоков в послеполуденном свете казались каналами расплавленного серебра. Это была отличная плодовитая местность. Если ее немного осушить, то она, возможно, могла бы поддерживать такой огромный город, как Доинно. Фа-Кимнибол не мог понять, почему Саламан до сих пор не оккупировал и не разработал этот район. Он находился не так уж далеко от Джиссо.

«Как это похоже на Саламана, — с презрением подумал он, — оставлять под паром такую плодородную землю. Замкнуться, отказавшись от экспансии, и забраться за свою нелепую стену».

«Симфала Хонджинда прав, — сказал он себе. — Ведь ты по сей день ненавидишь Саламана.»

Нет. Нет. «Ненавидеть» — это слишком сильно сказано. Но несмотря на то, в чем он убеждал Симфала Хонджинду, он подозревал, что былые обиды где-то в глубине души еще не остыли.

В Доинно традиционно считалось, что он пытался оспорить с Саламаном право на трон Джиссо. Но это мнение было ошибочным. Фа-Кимнибол очень рано осознал, что никогда не будет править в городе, основанном его отцом. Когда Харруэл погиб в битве с джиками, Фа-Кимнибол был слишком юн, чтобы занять его место. Тогда единственной подходящей кандидатурой был Саламан. А однажды познав вкус власти, он несмотря на всю доброту сердца вряд ли согласился бы отказаться от нее в пользу Фа-Кимнибола, когда тот достигнет зрелого возраста. Это понимали все. Фа-Ким-нибол признал в Саламане короля с самого начала. Всего, чего ему хотелось, — так это уважения, которого он заслуживал как сын первого короля города: соответствующего положения, приличного жилища и почетного места рядом с Саламаном на торжествах.

На какое-то время Саламан предоставил ему все это. Пока он не достиг средних лет и не стал более раздражительным и беспокойным — новым мрачным Саламаном, резким и подозрительным.

Тогда, только тогда Саламан вдруг решил, что Фа-Кимнибол замышляет против него какую-то интригу. Фа-Кимнибол не давал для этого никаких поводов. Возможно, что кто-то из его врагов нашептал королю на ухо всякие выдумки. Но какой бы ни была причина, ситуация ухудшалась. Фа-Кимнибол ничего не имел против того, что Саламан больше, чем ему, стал благоволить своему сыну Чхаму: этого следовало ожидать. Но потом за королевским столом его оттеснил и второй сын, и третий; а когда Фа-Кимнибол попросил позволения жениться на одной из дочерей короля, ему было отказано. После чего последовали и другие проявления неуважения. Он был королевским сыном. Он заслуживал от Саламана больших почестей. Последняя капля в чаше терпения была такой незначительной, что Фа-Кимнибол даже не мог вспомнить, что это было. Они разругались, Фа-Кимнибол замахнулся на короля кулаком и пытался ударить его. Тогда он понял, что в городе Джиссо для него все кончено. Он ушел в тот же вечер и больше никогда не возвращался.

— Посмотри, Дьюманка кое-что добыл нам к обеду, — сказал он Симфала Хонджинде.

Интендант покинул свою карету. Пронзив копьем на берегу ручья, находившегося к югу от дороги, какое-то животное, он уже охотился за вторым.

Фа-Кимнибол был рад отвлечься. Разговор с Симфала Хонджиндой подействовал на него удручающе, напомнив о трудных минувших днях. Теперь он понимал, что хотя и мог не принимать во внимание ссору с Саламаном — забыть и простить было труднее, как бы он ни притворялся, что сделал это.

— Дьюманка, кого ты поймал? — сложив рупором руки, прокричал Фа-Кимнибол.

— Кэвианди, принц. — К тому моменту интендант — мускулистый и непочтительный потомок кошмаров, носивший потрепанный, помятый, бенгского стиля шлем, который был специально подвешен на плечи — убил второго зверька. Он гордо поднял вверх руки, в каждой из которых держал по одному пурпурно-желтому телу. Они безвольно свисали, раскинув свои пухленькие лапки, и по их гладкому меху стекала кровь. — Для разнообразия свежее мясо!

— Принц, как вы считаете, это правильно убивать их? — спросил сидевший рядом с Фа-Кимниболом Пелифроук, молодой офицер знатного происхождения, протеже Симфала Хонджинда.

— Почему бы нет? Это же просто животные. Мясо, как и все остальные.

— Мы тоже когда-то были просто животными, — проговорил Пелифроук.

Фа-Кимнибол удивленно повернулся к нему:

— Что ты хочешь сказать? Что мы не лучше, чем кэвианди?

— Совсем не это, — отозвался Пелифроук. — Я имел в виду то, что кэвианди могут оказаться совсем не теми, за кого мы их принимаем.

— Эго слишком дерзкое заявление, — сказал с тревогой Симфала Хонджинда. — Мне оно совсем не нравится.

— Ты когда-нибудь видел кэвианди вблизи? — с отчаянной и опрометчивой настойчивостью спросил Пелифроук. — А я видел. Их глаза светятся по-особому. А руки похожи на наши. Думаю, что если попробовать проникнуть в их сознание с помощью внутреннего ока, то мы удивимся, насколько они разумны.

— Я согласен с Фа-Кимниболом, — фыркнул Симфала Хонджинда. — Это просто животные.

Но Пелифроук зашел уже слишком далеко, чтобы отступать.

— Но разумные животные! Я считаю, что им требуется лишь толчок, чтобы подняться на следующий уровень. Вместо того чтобы охотиться и есть их, нам следовало бы обходиться с ними более уважительно — учить говорить, а может быть, писать и читать, если они в состоянии это делать.

— Ты тронулся, — констатировал Симфала Хонджинда. — Должно быть, ты набрался этого от Креша. — И, повернувшись к Фа-Кимниболу и с тревогой посмотрев на него, словно бы в замешательстве от дикой болтовни своего подопечного, сказал: — До сегодняшнего утра я считал этого молодого человека одним из лучших наших офицеров. Но теперь понял…

— Нет, — возразил Фа-Кимнибол, подняв руку. — Он говорит об интересных вещах. Но нам еще рано заботиться о том, как научить писать и читать других созданий, — смеясь, сказал он Пелифроуку. — Прежде чем делать цивилизованными обитателей полей, мы должны побеспокоиться о своей безопасности. Какое-то время кэвианди придется самим позаботиться о себе. Какое-то время животные будут тем, чем являются сейчас. Ну а что касается твоего утверждения, что мы тоже звери, пусть так. Мы тоже животные. Но сейчас вся разница в том, что мы относимся к тем, кто ест, а они — к тем, кого едят.

Дьюманка, за время их беседы успевший подойти к экипажу и прослушавший все с непроницаемым лицом, швырнул кэвианди к ногам Фа-Кимнибола:

— Принц, я разожгу костер. В течение получаса мы поедим.

— Отлично, — отозвался Фа-Кимнибол. — Спасибо Пятерке, это будет приятным завершением разговора.

Да, мясо кэвианди было исключительно вкусным. Фа-Кимнибол съел свою долю без сожалений, хотя на какой-то миг в его мозгу промелькнула мысль, что Пелифроук мог быть и прав, что эти проворные маленькие создания, ловившие в быстрых потоках рыбу, на самом деле могли иметь разум, социальный строй, язык, имена, богов и даже свою историю, о которой никто не знал. Кто мог утверждать наверняка, какие существа были просто животными, а какие разумными тварями? Он не мог, поэтому отогнал эту мысль прочь. Хотя заметил, что Пелифроук оставил свою порцию нетронутой.

«У него есть воля, чтобы бороться за свои убеждения, — подумал Фа-Кимнибол. — Это плюс в его пользу».

На следующий день они покинули насыщенную болотами и потоками зону и стали продвигаться по более сухой местности с плодородной черной землей. С наступлением сумерек они увидели фонарные деревья, которые подобно маякам светили на север. Это был добрый знак. Это означало, что караван приближается к городу.

На фонарных деревьях обитали тысячи крошечных птиц, разноцветные перья которых могли испускать холодный, но яркий свет. Без устали ритмично пульсируя, они сверкали своими опознавательными знаками, так что их можно было видеть на протяжении всей ночи с самых больших расстояний. К утру эти мрачно-окрашенные птички успокаивались в своих гнездах. Когда-то они поселились на одном из них да так и остались навсегда. А фонарные деревья стали полезными ориентирами в ночи при продвижении по нагорью, надежными и знакомыми проводниками для путешественников.

Теперь местность стала подниматься на вершину огромного южного хребта, за которым располагался сам Джиссо, приютившись внутри кратера, сделанного мертвыми звездами.

Они поднимались по внешней стороне склона кратера. Пройдя еще немного, они остановились перед широкой черной стеной, защищавшей город Джиссо, — пред стеной, которая, казалось, закрывала весь горизонт и достигала невероятной высоты.

От ее вида у Фа-Кимнибола перехватило дыхание. Это была одна из самых удивительных вещей, которые он когда-либо видел.

Он помнил, какой она была несколько лет назад: четыре или пять рядов огромных квадратных валунов. Как тогда гордился Саламан, когда новая стена в конце концов окружила город со всех сторон и он смог убрать старый деревянный палисад! Фа-Кимнибол знал, что годами Саламан увеличивал свою стену. Но не ожидал столкнуться с чем-то подобным. Это была устрашающая груда камней, напоминавшая скалу, которая уходила до самых небес.

«Каких врагов так боялся Саламан, если ему потребовалась такая стена? Какой дьявол попутал его душу, — думал Фа-Кимнибол, — за годы с момента нашей последней встречи?»

На стене бок о бок стояло около тысячи воинов, вооруженных копьями, в которых отражалось ясное небо. Они стояли почти не шелохнувшись. На фоне стены воины казались не больше муравьев.

Под ними находились огромные деревянные ворота с железными засовами. Когда караван подошел поближе, ворота с громким скрипом и скрежетом распахнулись, и из них вышло с полдюжины невооруженных фигур, которые остановились в ста шагах от стены. Ворота за их спиной снова закрылись. Во главе группы стоял невысокий широкоплечий человек, которого Фа-Кимнибол сначала принял за Саламана, но потом сообразил, что тот слишком молод, чтобы быть королем. Вне всяких сомнений, это был один из его сыновей. Чхам? Или, может, Амифин? При виде его Фа-Кимнибол почувствовал, как к нему снова возвращаются былая злость и воспоминания о том, как эти сыновья Саламайа когда-то выжили его.

Он вышел из кареты и с поднятыми в знак мира руками пошел вперед.

— Я — Фа-Кимнибол, — назвался он. — Сын Харруэла и принц города Доинно.

Широкоплечий кивнул. Он действительно жутко походил на того Саламана, которого помнил Фа-Кимни-бол: сильные руки, короткие мускулистые ноги, бегающие глаза, посаженные на круглом с резкими чертами лице. Он был очень молод, слишком молод даже для Чхама и Амифина.

— Я — Гэнзиав, сын Саламана. Мой отец-король попросил меня встретить вас и проводить в город.

Должно быть, это кто-то из младших сыновей, которого во времена Фа-Кимнибола еще не было. Не таил ли тот факт, что Саламан прислал Гэнзиава, какую-либо скрытую обиду?

«Спокойно, — сказал себе Фа-Кимнибол. — Сохраняй спокойствие несмотря ни на что!»

— Вы идете? — спросил Гэнзиав, когда ворота стали открываться снова.

Фа-Кимнибол еще раз взглянул на вершину стены, где стояла эта поражающая толпа вооруженных людей. Там еще находилось некоторое подобие павильона — куполообразное строение из гладкого, более; серого, чем использованный для стены, камня. Удлиненное окно было обращено на равнину. Он заметил, у окна затененную фигуру; затем фигура повернулась к свету, и Фа-Кимнибол безошибочно узнал серые глаза Саламана, короля Джиссо, — мрачные, непримиримые и холодные, они были устремлены на него.

IV

МУЧЕНИК

После того как к Хазефену Муери обратился с просьбой Кыоробейн Банки, тот отдал специальное распоряжение, согласно которому Кандалимон теперь обладал свободой в пределах города. Он мог когда заблагорассудится покидать свою келью в Доме Муери, бродить по любым кварталам и даже заходить в священные и правительственные здания. Нилли Аруилана разъяснила ему все это.

— Никто не остановит тебя, — говорила она. — И никто не причинит тебе вреда.

— Даже если я зайду в комнату Королевы?

Она рассмеялась:

— Ты же знаешь, что у нас нет королевы.

— А твоя… мама? Женщина, которая правит?

— Мама, да. — Кандалимон все еще не понимал до конца такие понятия, как «мать», «отец». Подобные нюансы плотского народа доходили до него слишком медленно. Мать — это яйцо-создатель. Отец — жизнь-воспламенитель. Спаривание — то, чем он с таким удовольствием занимался с Нилли Аруиланой — означало средство, с помощью которого плотские оживляли свои яйца. Это очень напоминало то, что делалось в Гнезде, хотя в то же время отличалось, причем глубоко отличалось.

— Что ты хотел спросить про нее? — спросила Нилли Аруилана.

— Разве она не королева города?

— Титул Танианы — вождь, а не королева, — пояснила Нилли Аруилана. — Это древний титул, который использовался еще тогда, когда мы были небольшим племенем и жили в пещере горы. Она правит городом — с помощью советов моего отца, жрицы и целого собрания принцев, — но она не королева. По крайней мере, не в том смысле, как ты и я понимаем. Королева-сущность. Да, она моя мать. Но не мать всего города.

— Так меня никто не остановит, если я зайду в ее комнату?

— Это зависит от того, чем она будет заниматься в тот момент. Но обычно — да, ты можешь зайти. Ты можешь ходить там, где захочется. Думаю, что они будут за тобой следить.

— Кто?

— Охранники. Эта команда Кьюробейна Бэнки не доверяет тебе. Они считают-тебя шпионом.

Он не совсем понял. Большая часть из сказанного Нилли Аруиланой была для него загадкой. Даже теперь, спустя недели ежедневных занятий когда язык плотского народа заполнил его разум и он очень часто обнаруживал, что даже думает их, а не Гнездо-словами, — содержание того, о чем она говорила, его озадачивало. Но он слушал и пытался запомнить, надеясь, что в свое время все поймет.

В любом случае он достиг здесь своей цели, а это было крайне важно. Он пришел, чтобы донести до них Королеву-любовь, и теперь делал это. Сначала он донес ее до Нилли Аруиланы, в которой Королева-любовь пробудилась, потому что она некоторое время провела в Гнезде, а теперь — теперь, когда он мог свободно выходить в город — он сможет передать это всем остальным, которые живут полностью без Гнезда-сознания.

Он ожидал, что, выйдя в первый раз один, испугается. Нилли Аруилана несколько раз выводила его, чтобы показать основные проходы и объяснить характер расположения улиц; но в одно утро он рискнул пойти без нее. Это была проверка, сможет ли он предпринять больше, чем несколько застенчивых шагов, не испытав желания скрыться в безопасности здания.

Какой большой город, как много улиц, какие огромные орды плотского народа повсюду! Густое, обволакивающее, влажное южное тепло, так отличавшееся от того, к чему он привык на сухом холодном севере. Странные сладкие ароматы. Полное отсутствие Гнезда-связи.

, Возможно, люди смотрели на него с ненавистью и презрением.

Но он совершенно не боялся. Он прошел мимо насмехавшихся угрюмых охранников и по булыжному Минбейн-Уэй; свернул влево на боковую улочку, выводившую на открытую рыночную площадь, где они не путешествовали с Нилли Аруиланой, и стал переходить от прилавка к прилавку, разглядывая фрукты, овощи и подвешенные куски мяса. Он был спокоен. А когда ему показалось, что он отсутствует слишком долго, то без труда нашел обратный путь к Дому Муери.

После этого он стал выходить практически каждый день. Такого возбуждения он еще не испытывал. Просто стоять на углу улиц, слушая певца баллад, или проповедника, или разносчика маленьких игрушек, — как все это отличалось от жизни Гнезда! Зайти в ресторан и с интересом рассматривать шипящее на сковородке мясо, после чего улыбнуться и показать рукой, тебе улыбнутся в ответ и подадут странное нежное блюдо из пищи плотского народа, — как это было удивительно и необыкновенно! Это было равносильно тому, когда осуществляются самые пылкие мечты.

Регулярная диета из пищи плотского народа повлияла на него самым лучшим образом. Теперь его мех стал более густым и темным. Тело пополнело: если он защемлял кожу, то между пальцами оказывалась толстая прослойка плоти, чего раньше не было. Новое усиленное питание затронуло также и душу. Он чувствовал плотский приступ энергии. Иногда, когда Нилли Аруилана заходила в его комнату, он хватал ее, не давая возможности сказать и слова, и увлекал на пол или на кровать. По улицам он тоже продвигался огромными энергичными шагами, наслаждаясь упругостью тротуара. Ходить по мощеным улицам было также ново. Все было непривычным и приводящим в восторг.

Похоже, что все знали, кто он. Люди перешептывались и показывали на него пальцами. Некоторые вежливо заговаривали, однако испытывали при этом некоторую нерешительность, словно не были уверены, безопасно ли приближаться к нему. С детьми все было по-другому. Они ходили за ним целыми взводами. Дети здесь встречались повсюду. Порой Кандалимону казалось, что в городе живут одни мальчишки и девчонки. Они прыгали за его спиной, кричали и вопили.

— Джик! Джик! Джик идет!

— Джик, скажи нам что-нибудь по-джикски!

— Эй, эй, джик! Где твой клюв?

Они не имели в виду ничего дурного. В конце концов, это были дети. Их голоса были безобидными и шаловливыми.

Он обернулся к ним и кивнул. Сначала, подобно взрослым, они насторожились, а потом подошли поближе и обступили его плотным кольцом. Некоторые застенчиво позволили взять себя за руки.

— Ты действительно джик?

— Я как и вы. Я такой же плотский.

— Тогда почему они говорят, что ты джик?

Кандалимон улыбнулся.

— Когда я был маленьким, — мягко произнес он, — джики утащили меня и вырастили в своем Гнезде. Но я родился здесь. В этом городе.

— Правда? А кто твоя мама? Кто отец?

— Масалфори, — отозвался он. — Рамла. — Он пытался вспомнить, кто из них был кто. Нилли Аруилана говорила, что матерью, то есть Яйцо-создателем, была Масалфори, а отцом, воспламенившим жизнь, Рамла. А может, и наоборот. Он никак не мог запомнить это точно. В Гнезде не имело значения, кто был твоим яйцо-создателем, а кто — жизнь-воспламенителем. В конечном итоге каждый был детищем Королевы. Новая жизнь не могла зародиться без ее прикосновения. И создатели и воспламенители исполняли лишь волю Королевы.

— А где они живут? — спросила одна маленькая девочка. — Ты когда-нибудь навещал своих отца и мать?

— Теперь они живут в каком-то другом месте. А может, вообще уже не живут. Никто не знает, где они.

— О, это печально. Не хочешь навестить моих отца и мать, раз у тебя нет своих?

— Мне бы хотелось, — сказал Кандалимон.

— А как ты сюда добрался? — спросила другая девочка. — Прилетел, как птица?

— Я приехал на твари. — При этом он широко развел руки, показывая, каким огромным был этот зверь. — Я приехал с севера, из места, называющегося Гнездом всех Гнезд. Я путешествовал несколько недель. Верхом на твари я направлялся к этому городу Доинно. Меня сюда прислала Королева. «Отправляйся в Доинно», — сказала она. Она прислала меня для того, чтобы я мог поговорить с вами. Чтобы я получше узнал вас, а вы — меня. Чтобы я мог донести до вас ее любовь и ее мир.

— Ты хочешь забрать нас в Гнездо? — спросил стоявший за его спиной мальчик. — Ты приехал, чтобы убрать нас так же, как когда-то украли тебя?

Кандалимон удивленно посмотрел на детей.

— Да! — загалдели они. — Ты здесь, чтобы утащить нас к джикам?

— А вам этого хочется?

— Нет! — завопили они так громко, что у него зазвенело в ушах. — Не забирай нас! Пожалуйста, не надо!

— Меня украли. Но, как видите, не причинили никакого вреда.

— Но джики — это чудовища! Они ужасные и опасные! Это огромные отвратительные насекомоподобные создания!

Он покачал головой:

— Все не так. Вы этого не понимаете, потому что не знаете их. Их никто здесь не знает. Они добрые. Они любящие. Если б вы только знали. Если бы вы только смогли почувствовать Гнездо-связь и испытать Королеву-любовь!

— Он рассуждает как сумасшедший, — сказал маленький мальчик. — Что он несет?

— Тш-ш-ш!

— Пошли, — предложил Кандалимон, — посидим со мной в этом парке. Я хочу рассказать вам так много. Позвольте сначала описать, как все обстоит в Гнезде…

* * *

От города Джиссо, каким его помнил Фа-Кимнибол, ничего не осталось. Так же как когда-то исчезли первоначальные грубые деревянные лачуги, на месте которых появились ранние каменные здания города Саламана, так и теперь не осталось никакого следа от того второго города. На него наслоился другой, более мощный, уничтожив предшествующий, который исчез без следа со своими дворцами, дворами и домами.

— Правда, он стал лучше? — спросил Саламан. — Он стал похож на настоящий город?

— Он не похож на то, что я ожидал увидеть.

— Говори отчетливее, — резко произнес Саламан. — Многое из того, что ты говоришь, я не совсем понимаю.

— Тысяча извинений, — отозвался Фа-Кимнибол в два раза громче обычного. — Так лучше?

— Совсем необязательно орать. У меня со слухом все в порядке. Это все из-за отвратительных бенгских слов, которые ты используешь. Ты так говоришь, словно твой рот набит шлемами. Как же я могу разобрать?

Думаю, что если бы я был окружен бенгами так же, как ваши люди…

— Теперь мы одна Нация, — перебил его Фа-Ким-нибол.

— Ах! Так вот в чем дело? Ладно, попытайся использовать поменьше бенгских слов, если хочешь, чтобы я понимал тебя. Мы здесь все консерваторы. И до сих пор говорим на чистом языке кошмаров — языке Толайри и Таггорана. Ты помнишь Толайри? А Тагго-рана? Нет, нет, как ты можешь его помнить? Он был летописцем до Креша. Его убили крысиные волки, сразу же после Перехода, когда мы пересекали равнину. Тогда тебя еще не было на свете. Ты не помнишь никого из них. Мне следует понять, что я превращаюсь в забывчивого старика. И очень сварливого, Фа-Кимни-бол. Право очень сварливого.

Саламан обезоруживающе улыбнулся, словно пытаясь опровергнуть только что сказанное. Но было нетрудно заметить, что он был прав. Он стал сварливым и раздражительным.

Время изменило Саламана так же, как и его город. Фа-Кимнибол помнил, что с раннего возраста Саламан обладал гибким умом и был здравомыслящим и хитрым планировщиком — настоящим дальновидным лидером, — а по своей природе приятным человеком. Но затем он начал меняться, и появился тот новый Саламан — более угрюмый, ворчливый и подозрительный. И теперь, спустя двадцать лет, этот процесс усугубился. Король казался чопорным и мрачным, охваченным каким-то мучительным недугом или, возможно, испорченным той абсолютной властью, которой обладал. Это можно было заметить по его отчужденному со впалыми щеками и поседевшими висками лицу и по тому, как натянуто он себя держал. С возрастом его мех почти полностью побелел. От него веяло зимним холодом.

Созданный им город тоже походил на своего правителя. В нем не было таких широких солнечных дорог, таких покрытых яркой черепицей башен на фоне голубого небосвода, таких зеленых лиственных садов, какие-Фа-Кимнибол видел каждый день в грациозном Доинно. Город Джиссо, окруженный краем кратера и колоссальным крепостным валом из тяжелого черного камня, представлял собой стесненное унылое место с кривыми улицами и низкими толстостенными каменными зданиями, у которых вместо окон были щели. Он больше походил на крепость, чем на город.

«Об это ли мечтал мой отец, — размышлял Фа-Кимнибол, — когда мы покидали Венджибонезу, чтобы обосновать свой собственный город? Об этом мрачном и отвратительном городе?»

После победы над джиками, в тот печальный день, когда в битве с ордами насекомых погиб король Харруэл, охваченный своей новой властью Саламан воскликнул:

— Мы назовем город Харруэлом, в честь короля, который правил до меня. — Но позднее, как утверждал Саламан, по требованию народа, предпочитавшего восславить бога, защищавшего это место, он вернулся к первоначальному наименованию.

«Оно и к лучшему», — решил Фа-Кимнибол. Он не хотел, чтобы имя отца имело бы отношение к такому мрачному и неприветливому городу, как саламановский город Джиссо.

Правда, Саламан старался встретить его как можно гостеприимнее и веселее. Не было даже намека на то, что он помнит все сказанные ими много лет назад злые слова. Когда экипажи Фа-Кимнибола въехали в огромные городские ворота, он спустился из своего расположенного на стене павильона и, скрестив руки на груди, стал спокойно поджидать, когда выйдет Фа-Ким-нибол. После чего его суровое и непроницаемое лицо расплылось в неожиданной улыбке, и с протянутыми руками он устремился к Фа-Кимниболу.

— Кузен! Спустя столько лет! Что случилось, ты в конце концов решил вернуться сюда, после того как столь внезапно уехал?

— Нет, король. Я прибыл всего лишь как посол, — спокойно отозвался Фа-Кимнибол. — Я привез послание от Танианы и должен обсудить с тобой кое-что еще. Теперь мое место в Доинно. — Но на объятия Саламана он тоже ответил объятиями, для чего ему пришлось наклониться. Ему очень не хотелось это делать, но Саламан был намного ниже.

К удивлению Фа-Кимнибола, его сердце не воспротивилось тому, что к нему прижали Саламана, в этом не было никакой фальши. Должно быть, все правда: какую бы обиду ни таил он на Саламана — или думал, что так, — со временем все перегорело. Пренебрежение, которое демонстрировал ему Саламан в юные годы — или ему это так казалось — больше не имело никакого значения.

— Мы приготовили для тебя самую лучшую гостиницу, — сказал Саламан. — Когда обоснуешься, попируем? А потом поговорим. Нельзя сразу же заниматься официальными делами. Это будет просто беседа между двумя людьми, которые некогда были большими друзьями. Да, Фа-Кимнибол?

«Он слишком учтив и дружелюбен», — подумал Фа-Кимнибол и позволил проводить себя в апартаменты. Эспересейджиот отправился подыскать стойла для зенди, Дьюманка — размещать посольскую свиту, а Сим-фала Хонджинда — встретиться с официальными лицами города, чтобы обсудить местные правила дипломатического этикета.

И лишь намного позже, в огромном темном с каменными стенами церемониальном зале дворца, после пиршества и немалого количества приятного вина и после того, как Фа-Кимнибол вручил Саламану дары от Танианы — великолепные белые одеяния и фарфоровые изделия с зелеными вкраплениями, — собранную Крешем книгу летописей в дорогом переплете, а также свои персональные дары королю — бочонки вина, полученного со своих виноградников; шкуры редких животных, обитавших на южных землях; консервированные фрукты и многое другое, — только тогда в конце концов проявилась натянутость между Фа-Кимниболом и Саламаном.

Возможно, его злила языковая проблема. Саламан, разговаривавший на чистом кошмарском наречии, похоже, искренне не понимал бенгских слов и интонаций, которые по привычке использовал Фа-Кимнибол. Фа-Кимнибол не осознавал, насколько изменился в Доинно язык Нации после союза с бенгами, сколько в нем появилось бенгского. Саламан никогда не любил бенгов, особенно с того момента, когда эти шлемоносцы с золотистым мехом, выжитые из Венджибонезы джиками, отклонили его приглашение обосноваться в Джиссо и вместо этого ушли к Крешу в новый Доинно. Очевидно, зависть никогда не покидала его, если его так раздражал даже бенгский звук в речи Фа-Кимнибола.

После вечернего приема, когда они удобно расположились рядом друг с другом на богато украшенных диванах, Фа-Кимнибол был крайне удивлен, услышав грубоватое заявление Саламана:

— Клянусь Пятеркой, я восхищен твоей наглостью! Ты смог так смело притащиться обратно в Джиссо после всего, что наговорил мне в тот вечер, когда уехал.

— Тебя это еще тревожит? — напрягся Фа-Кимнибол. — Спустя столько лет?

— Ты обещал скинуть меня со стены. А? Или ты забыл об этом, Фа-Кимнибол? Клянусь Пятеркой, я нет! Как ты думаешь, я должен был отнестись к твоим словам? Принять за шутку? О нет. Нет. Тогда стена была намного ниже, но мне уже стоило бояться за свою жизнь. Что, полагаю, было верно.

— Я никогда бы этого не сделал.

— Ты никогда не смог бы этого сделать. За тобой все время присматривали Чхам и Амифин. Если бы ты прикоснулся ко мне хотя бы пальцем, они разорвали бы тебя на куски.

Фа-Кимнибол сделал большой глоток из своего кубка — это было сладкое и крепкое вино этих мест, которого он не пробовал на протяжении стольких лет. Он посмотрел на короля через край бокала. В комнате никого не было, кроме нескольких вечерних танцовщиц, которые в изнеможении расположились вдоль стены, словно отброшенные подушки. Не прятались ли за занавесками отвратительные сыновья Саламана, готовые при малейшей возможности отомстить за каждую давнюю обиду, нанесенную их отцу? Или сами танцовщицы вдруг вскочат с ножами и другим оружием?

Нет, решил он: Саламан просто играл с ним.

— Ты тоже угрожал мне, — сказал он. — Ты говорил, что лишишь меня всех титулов и доходов и сошлешь убирать на рынке помои.

— Это было сказано в гневе. Если бы я немного подумал, то послал бы человека твоих размеров и с твоей силой не на рынок, а строить стену.

Глаза короля вспыхнули. Он был необыкновенно доволен своим остроумием.

Лучше всего не реагировать на обиду.

— Саламан, зачем ты ворошишь все это теперь? — всего-навсего сказал Фа-Кимнибол.

Саламан улыбнулся и почесал подбородок. Теперь с него свисали длинные белые 'пучки волос, делая его внешность, возможно помимо его воли, до странности доброй и комичной. — Мы не общались… сколько, двадцать лет? Или двадцать пять? Разве мы не должны в конце концов все прояснить?

— Так вот чем ты занимаешься? Проясняешь!

— Разумеется. Неужели ты полагаешь, что мы должны просто игнорировать случившееся? Сделать вид, что ничего не было? — Саламан снова наполнил свой кубок и кубок Фа-Кимнибола. Наклонившись к нему поближе, он тихо спросил:

— Ты действительно хотел быть королем вместо меня?

— Никогда. Я просто хотел, чтобы мне оказывали знаки внимания, соответствующие сыну Харруэла.

— А мне говорили, что ты хотел меня свергнуть.

— Кто говорил?

— Разве это имеет значение? Они уже все умерли. Это был Бруккос. Ты его помнишь? И Конья.

— Да, — проговорил Фа-Кимнибол. — Когда я подрос, они начали меня обижать, потому что у меня было более высокое положение. Но чего же они хотели? Они были всего лишь воинами. А я — королевским сыном.

— И Минбейн, — добавил Саламан.

Фа-Кимнибол прищурился:

— Моя мать?

— Да. Она пришла ко мне и сказала: «Фа-Кимнибол неспокоен, Фа-Кимнибол жаждет власти!» Она боялась, что ты сотворишь какую-нибудь глупость, за которую я тебя казню, о чем, естественно, она стала бы очень сожалеть. «Поговори с ним, Саламан, — попросила она, — успокой его, сымитируй, что предоставляешь ему желаемое, чтобы он не навредил себе».

Король улыбнулся.

Фа-Кимнибол пытался понять, какая часть из всего этого была правдой, а какая — просто мрачной, дьявольской шуткой. Разумеется, Минбейн могла тревожиться о том, что ее сын роковым образом обманется, и пытаться предотвратить беду. Но это было не очень-то похоже на нее. «Сначала она поговорила бы со мной, — подумал Фа-Кимнибол. — Да, теперь ее об этом не спросишь».

— Саламан, я никогда не пытался тебя сместить. Поверь мне. Я дал тебе клятву, — почему я должен был ее нарушить? К тому же я понимал, что был слишком молодым и горячим для того, чтобы стать королем, а ты был слишком хорошо защищен.

— Я верю тебе.

— Если бы в свое время ты удостоил меня прав и уважения, которых я хотел, то между нами ничего бы не произошло. Я говорю правду, Саламан.

— Да, — неожиданно изменившимся, утратившим весь гнев и резкость голосом согласился король. — Обходиться с тобой таким образом, как это делал я, было ошибкой с моей стороны.

Фа-Кимнибол мгновенно насторожился:

— Ты серьезно?

— Я всегда говорю серьезно, Фа-Кимнибол.

— Что правда, то правда. Но разве короли когда-нибудь признают свои ошибки?

— Король, который перед тобой, иногда это делает. Не часто, но иногда — да. А сейчас как раз подходящее время. — Саламан поднялся, потянулся и расхохотался. — Я хотел разозлить тебя, поставить на место и выкинуть из Джиссо. Я считал, что ты был слишком велик для этого города и слишком сильным соперником, который с годами стал еще могущественное. Это было моей ошибкой. Мне следовало ценить тебя, чтить и обезоружить. После чего использовать твою силу для благих целей. Я понял это потом, но было уже слишком поздно. Ну что ж, кузен, добро пожаловать обратно. — Затем в глазах короля появилось странное выражение: наполовину веселое, наполовину подозрительное. — Ведь ты же не намереваешься в конце концов завладеть моим троном?

Фа-Кимнибол холодно посмотрел на него. Но постарался улыбнуться.

Саламан протянул руку:

— Мой добрый старый друг, мне не следовало выживать тебя. Я рад твоему возвращению, каким бы коротким ни было твое пребывание здесь. — Он зевнул. — Может, теперь немного отдохнем?

— Отличная мысль.

Король посмотрел на дремавших танцоров, которые не двигались со своих мест:

— Ты не хочешь, чтобы одна из этих девочек сегодня согрела твою постель?

Было чему удивиться снова. Он вспомнил о Нейэ-ринте, которая умерла всего лишь несколько недель назад. Но было невежливо отказаться от гостеприимства Саламана. Да и что меняло одно спаривание вдали от дома. Он слишком устал. Этот странный разговор его вымотал. Почему бы ночью не подержать в руках теплое юное тело, не насладиться перед началом настоящей работы? Почему бы нет? Он не собирался сохранять целомудрие до конца дней.

— Да, — сказал он. — Хочу.

— Как насчет этой? — Саламан ткнул носком тапочки девушку с каштановым мехом: — Дитя, поднимись! Поднимись, поднимись, просыпайся! Ты сегодня принадлежишь принцу Фа-Кимниболу! Немного пошатываясь, король медленно вышел.

Не произнеся ни слова, девочка сделала Фа-Кимниболу жест и повела его в его драпированную, обложенную подушками спальню, находившуюся позади дворца. В тусклом желтом свете лампад он стал с интересом ее рассматривать. Она была невысокой и казалась сильной и широкой, несмотря на девичьи плечи. У нее был мощный подбородок и глубоко посаженные глаза. Лицо казалось знакомым. У него вдруг возникло страшное подозрение.

— Девочка, как тебя зовут?

— Вейавала.

— Тебя назвали в честь супруги короля?

— Сэр, король — мой отец. Он назвал меня в честь первой жены, хотя я дочь третьей. Моя мать — леди Синифиста.

Да. Дочь Саламана. Он так и думал. Это было подозрительным. ' Саламан, который когда-то не позволил ему жениться на одной из своих дочерей, теперь предлагал другую для ночных развлечений. Странный, нарочитый подарок, — или Саламан что-то задумал? Скорее всего последний караван из Доинно донес до него весть о приближавшейся кончине Нейэринты. Но если он надеялся укрепить взаимоотношения между Джиссо и Доинно определенными династическими связями, то делал это, право, очень необычным способом. В этом снова проявлялась странность Саламана. Должно быть, теперь у него было много дочерей, — возможно, слишком много.

Но это не имело значения. Час был поздним. А девочка уже здесь.

— Подойди поближе, Вейавала, — мягко произнес он. — Ко мне. Сюда. Да. Сюда.

* * *

— Он проповедует детям, — сказал Кьюробейн Банки. — Мои люди следят за каждым его шагом. Они знают, чем он занимается. Он собирает вокруг себя малолетних, отвечает на все их вопросы и рассказывает о жизни в Гнезде. Он утверждает, что ошибочно считать джиков врагами. Он плетет им басни о Королеве, о ее великой любви ко всем существам, а не только подобным ей.

— Они проглатывают все сказанное им? — спросил Хазефен Муери. — Они верят ему?

— Он говорит очень убедительно.

Они находились в зале для приемов в импозантном доме Хазефена Муери, находившемся в кошмарском районе города и обращенном к заливу.

— Трудно представить, — сказал Хазефен Муери, — что он действительно пытается заставить детей преодолеть предубеждение к джикам. Дети их боятся. И всегда боялись. Кто не станет презирать этих отвратительных монстров-насекомых с волосатыми ногами, которые шныряют по окраинам, пытаясь утащить маленьких мальчиков и девочек? Я стану. Должно быть, и ты. Когда я был маленьким, джики снились мне в страшных сновидениях. Я покрывался потом и кричал. Порой это случается и теперь.

— Со мной тоже, — признался Кьюробейн Бэнки.

— Тогда в чем его секрет?

— Он очень нежный. Очень ласковый. Они чувствуют его наивность, а дети к этому очень отзывчивы. Они любят находиться с ним. Он уводит их в созерцание, и во время разговоров они постепенно объединяются. Мне кажется, он каким-то образом опутывает их умы. Он делает это так незаметно, что они не осознают, что он расхваливает им лишь кучку монстров. Думаю, когда он рассказывает о джиках, они не понимают, что те представляют собой на самом деле. Они принимают их за сказочных существ, добрых и милых. Ваша милость, любого монстра можно превратить в милого, если рассказывать о нем должным образом. Дети погибнут, если он заставит их не бояться и не питать ненависти к джикам. Этот мальчишка слишком умен. Он забирается в их сознание и тем самым крадет у нас.

— Он едва говорит на нашем языке!

Кьюробейн Бэнки покачал головой:

— Неправда. Это уже не тот неотесанный дикарь, который прибыл к нам вначале. Нилли Аруилана проделала огромную работу по его обучению. И все вернулось к нему. Вы понимаете, что он, должно быть, знал наш язык, до того как был захвачен в плен, и теперь обрел все снова — слова и тому подобное. Это никогда не покинет тебя, если ты был для этого рожден. Он сидит там — в полюбившемся парке, где его встречают дети — и рассказывает о Королеве-любви, Гнездо-связи, о Гнезде-мыслях, Королеве-мире и обо всех мерзких джикских бреднях. И они слушают, ваша милость. Сначала им была отвратительна мысль, что представители народа могут жить в Гнезде, что им может это нравиться, что они могут прикасаться к джикам, которые могут прикасаться к тебе, и это будет означать своего рода симпатию. Но теперь они этому верят. Вы бы видели, как зажигаются их глаза, когда он извергает эту блевотину.

— Его надо остановить.

— Думаю, что да.

— Я поговорю с Крешем. Нет, с Танианой. Насколько мне известно, Креш может очароваться тем, что Кандалимон несет такую чушь о Королеве-любви и Гнезде-связи маленьким девочкам и мальчишкам. Ему может понравиться эта идея. Возможно, ему самому интересно узнать об этом побольше. Но Таниана знает, что делать. Она поймет, что за созданию мы позволили поселиться среди нас, с которым, если уж на то пошло, так много времени проводит ее дочь.

— Есть еще одна вещь, ваша милость, — сказал Кьюробейн Бэнки. — Наверное, вам следует узнать об этом до разговора с Танианой.

— О чем?

Капитан стражи некоторое время колебался. Казалось, ему не хватало решимости. В конце концов он быстро произнес дрожавшим как расстроенная лютня, голосом:

— Нилли Аруилана и джикский посланник стали любовниками.

Это сообщение поразило Хазефена Муери как удар молнии. Почувствовав внезапную слабость в животе, сухость во рту и резкую боль между глаз, он покачнулся и сел.

— Что?! Они спаривались?

— Как обезьяны в период течки.

— Ты откуда знаешь?

— Вам известно, что до недавнего момента мой брат Илуфайн был охранником Дома Муери. Однажды он проходил мимо комнаты Кандалимона, когда там находилась она. Услышанные им звуки — глухие звуки ударов, вздохи, выкрики в порыве страсти…

— А если она учила его самообороне?

— Не думаю, ваша милость.

— Почему ты так уверен?

— Потому что, когда Илуфайн сообщил мне об этом, я сам пошел и послушал. Могу уверить, что я способен отличить звуки спаривания от звуков, издаваемых при борьбе. Я сам иногда спариваюсь, ваша милость. И если уж на то пошло, занимаюсь борьбой.

— Но она же ни с кем не спаривается! Это общеизвестно!

— Она побывала в Гнезде, — напомнил Кьюробейн Банки. — Может, она только и ждала кого-то душой джика под его мехом.

В голове Хазефена Муери замелькали непроизвольные образы: вот рука Кандалимона скользит между упругих бедер Нилли Аруиланы; вот его губы прикасаются к ее груди; его глаза вспыхивают восторгом и радостью; вот их тела соединились, и Нилли Аруилана повернулась, открывая ему свои сексуальные места…

Нет. Нет. Нет. Нет.

— Ты ошибаешься, — спустя некоторое время произнес он. — Они занимались чем-то другим. Какие бы звуки ты ни слышал…

— Это были не только звуки, ваша милость.

— Я не понимаю.

— Как вы понимаете, услышанного недостаточно. Поэтому я проделал небольшое отверстие в стене комнаты, находящейся рядом с его.

— Ты подглядывал за ней?

— За ним, ваша милость. За ним. Смею напомнить, что тогда он находился под моей охраной. Так что я действовал правильно, удостоверяясь в характере его действий. Я наблюдал за ним. Она была там. Они изучали не приемы самообороны, ваша милость. Особенно тогда, когда его руки касались ее…

— Достаточно.

— Могу заверить…

Хазефен Муери поднял руку:

— Во имя Накабы, достаточно! Грязные подробности меня не интересуют. — Он пытался взять себя в руки. — Я верю, — холодно сказал он, — что твоя информация достоверна. Заткни в стене дырку и не вздумай делать новых. Ежедневно сообщай мне о проповедях посланника среди молодежи.

— А если я встречу его с Нилли Аруиланой, ваша милость? Я имею в виду на улице. Или в каком-то обеденном зале. Или где-нибудь в других невинных местах. Мне надо об этом докладывать?

— Да, — отозвался Хазефен Муери. — Об этом докладывать тоже.

* * *

— Я хочу отправиться в Гнездо вместе с тобой, — сказала Нилл и Аруилана. — чтобы снова испытать Гнездо-связь. Поговорить с Гнездом-истиной.

— Ты отправишься. Когда подойдет время. Когда я закончу здесь свою работу.

— Нет. Я имела в виду здесь, сегодня, сейчас.

Был как раз полдень. Кончилось теплое, влажное лето, и с юга дул сильный осенний ветер — горячий, но сухой и свежий. Они только что спарились, и теперь лежали на кушетке со все еще переплетенными конечностями, приглаживая друг другу взъерошенный мех.

— Сейчас? — спросил он. — Разве это возможно?

Она осторожно покосилась на него. Может, она недооценивала момент? Может, сношение и любое другое состояние близости душ было для него таким же пугающим, как и в начале? Он очень изменился с тех пор, как начал самостоятельно выходить в город. Он изменился по многим параметрам — стал сильнее и более уверенным в своей идентичности с плотским народом. Но она до сих пор не решалась потерять его доверие, преодолев негласные границы, которые установились между ними.

Правда, он казался ей спокойным. Он смотрел на нее ясным и нежным взглядом.

— Ты можешь провести меня через свои Гнездо-воспоминания. Если наши разумы соприкоснутся.

— Ты имеешь в виду сношение, — догадался он.

Она сомневалась.

— Есть только один путь — использовать наше внутреннее око.

— Ты очень часто говоришь о внутреннем оке. Но я не знаю, что это такое.

— Это способ видения — способ осознания вещей, которые находятся внутри… — Нилли Аруилана покачала головой: — Ты никогда не чувствовал, что можешь это сделать? Но это подвластно всем. Даже маленьким детям. Хотя в Гнезде, где нет других представителей плотского народа, которые могут показать, на что способен твой разум…

— Покажи мне это сейчас, — попросил он.

— Ты не испугаешься?

— Покажи мне.

«Он действительно изменился,» — подумала она.

Хотя она все еще боялась вызвать в нем страх и оттолкнуть от себя, но он просил. Он просил. Она призвала свое внутреннее око и вывела наружу', расширяя его поле вокруг него. Он почувствовал это. В этом можно было не сомневаться. Она ощутила его мгновенную реакцию — то, как он испуганно отпрянул. Кандалимона трясло. Но он оставался рядом с ней — открытый и доступный. Не было никаких признаков того, что он воздвигает одну из обычных защит, которые устанавливаются, если кто-то пытается использовать против тебя внутреннее око. Может, он просто не знал, как это делается? Нет, нет, похоже, он охотно принимал ее зондирование.

Она глубоко вдохнула и направила свое расширяющееся восприятие как можно глубже.

И увидела Гнездо.

Все было туманным и расплывчатым. Или его душевные силы еще не развились, или он каким-то образом научился маскировать свое сознание. Потому что то, что она увидела в нем, было таким, словно находилось под толщей темной воды.

Но это было действительно Гнездо. Перед ее глазами предстали сумеречные подземные переходы. Она видела сводчатые потолки. По ним двигались темные фигуры, по форме и суровости походившие на джиков. Но все было неясным. Она не могла различить касты.

Она даже не могла сказать наверняка, где самец, а где самка; где военный, а где рабочий. Помимо всего прочего, отсутствовал дух Гнезда: протяженность истинности души; глубина Гнезда-связи, которая должна была окружать каждый предмет; всеохватывающий размах Королевы-любви, наполнявший эти тусклые подземные проходы; всё подавляющий императив, являвшийся Яйцом-планом. Не было аромата. Тепла. Поддержки. Она смотрела на Гнездо как сторонний наблюдатель, отрезанный от него и потерявшийся в холодном черном пространстве, находящемся между бесчувственными звездами.

Расстроившись, она попыталась проникнуть глубже. Ничего хорошего не вышло. Там она почувствовала нежный толчок.

Кандалимон старался ей помочь. Каким-то образом он выявил источник внутреннего ока — который, возможно, никогда не использовал прежде, а если и использовал, то не знал, что это такое — и приложил все усилия, чтобы увеличить для нее изображение. Но даже это не могло полностью снять пелену. Да, теперь она видела более отчетливо, но эта новая ясность лишь добавила новые искажения.

Умопомрачительно. Быть рядом, но не попасть…

Из ее груди вдруг вырвалось рыдание. Она освободила свое сознание и отвернулась лицом к стене.

— Нилли?

— Прости. Через минуту я буду в порядке. — Она плакала молча. Она чувствовала себя более одинокой, чем когда бы то ни было.

Его руки гладили ее спину, плечи.

— Я чем-то расстроил тебя?

— Нет. ничем, Кандалимон.

— Тогда мы что-то сделали неправильно?

Она покачала головой:

— Я немного видела. Но только немного. Очертания Гнезда. Все было таким затемненным. Неясным. Отдаленным.

— Это я делал что-то неправильно. Ты научишь меня, как надо.

— Ты не виноват. Это… просто не сработало.

На некоторое время воцарилось молчание. Он придвинулся к ней поближе, покрывая ее тело своим. Затем он вдруг внезапно поднес свой орган осязания к ее — это было быстрое легкое прикосновение, наполнившее ее душу трепетом от острых ощущений.

— Как ты думаешь, нам стоит попытаться еще раз? — спросил он.

— Кандалимон, а ты хочешь? — Она выжидательно затаила дыхание.

— Ты хочешь увидеть Гнездо.

— Да. Да, хочу. Очень хочу.

— Тогда давай сношаться.

— Но ведь ты в тот раз боялся.

— Это было в тот раз, — мягко улыбнулся он. — Ты тоже когда-то боялась спариваться.

Теперь улыбнулась она:

— Все меняется.

— Да. Все меняется. Давай покажи мне, как сношаться, и я покажу тебе Гнездо. Но сначала повернись ко мне.

Нилли Аруилана кивнула и обернулась. Он улыбался той своей удивительной открытой улыбкой — невинной улыбкой младенца на лице мужчины. Он смотрел ей прямо в глаза радостным и выжидательным взглядом. Так, как он сейчас кивал, он не кивал еще никогда.

— Я сношалась лишь однажды, — сказала она. — С Болдиринфой, почти четыре года назад. Так что, наверное, разбираюсь в этом не намного лучше тебя.

— Все будет замечательно, — успокоил он. — Покажи мне, как это делается.

— Сначала органы осязания, контакт. Ты сосредоточиваешься, все твое существо… — Он встревожился. — Нет, — сказала она, — не сосредоточивайся ни на чем и вообще не пытайся думать. Просто делай то же, что и я, и пусть все идет своим чередом. — Она приблизила свой орган осязания к его. Он расслабился. Теперь он, похоже, полностью доверял ей.

Они соединились. И стали поддерживать контакт.

Нилли Аруилана никогда не забывала час близости, проведенный с Болдиринфой. Все его фазы сохранились в ее памяти отчетливо — то, как они спускались по лестнице восприятия, уводившей в глубокие сферы души, где происходило причастие. Кандалимон с готовностью последовал за ней. Казалось, он интуитивно чувствовал, что делать, а может, просто понимал это по мере продвижения. Моментами он шел не следом, а рядом с ней; а иногда он даже сам вел вперед, к таинственным глубинам, которым были не ведомы личности, где существовало лишь единство душ.

Затем они объединились в полном сношении.

Его душа устремилась в ее, а ее — в его, и она в конце концов снова оказалась в Гнезде.

Это было Гнездо всех Гнезд, находившееся на далеком севере, а не то вспомогательное Гнездо, где Нилли Аруилана провела несколько коротких месяцев своего плена. По сути все Гнезда представляли собой одно, потому что Королева-присутствие находилась во всех; но даже тогда она понимала, что ее Гнездо являлось второстепенным, в отдаленном районе джикских владений, и контролировалось дополнительной Королевой. Место, где они находились теперь, было сердечной весной науки, ее мозгом и тупицей, великой точкой вращения, осью всего.

Для Нилли Аруиланы все в этом месте было родным. Здесь большую часть своей жизни провел Кандалимон — плотский мальчик среди джиков, — здесь он свободно разгуливал, ел их пищу, дышал их воздухом, думал их мыслями, жил их жизнью. Это был его дом. Так что и ее дом тоже.

Рука об руку они плыли над ним подобно странствующим призракам, которых никто не видел и не тревожил… Он был ею, а она им — никто не знал, где заканчивался один и начинался другой.

Великое Гнездо было бесконечным — это было множество теплых, темных галерей, наполовину скрытых под поверхностью земли и простиравшихся во всех направлениях на многие лье. От стен исходил мягкий мерцающий Гнездо-свет, розовый и нежный, свет мечты. В легких потоках воздуха улавливался сладкий и трепетный аромат Гнезда-дыхания, — мягкий как мех, он был наполнен сложными химическими посланиями, которыми обменивались обитатели Гнезда. В этих запутанных лабиринтах жили миллионы джиков, и на глубине тоже; в самом спокойном месте этого оживленного муравейника, в центре всего, лежала неподвижная необъятность Королевы всех Королев — древняя, вечная, неумирающая, обширная, всех направляющая и всех любящая. Теперь Нилли Аруилана почувствовала присутствие ее величия, которое прокатилось по всем залам подобно звону гигантского гонга. Избежать его было невозможно. Своей всеобъемлющей любовью она окружала все Гнездо и все вспомогательные Гнезда. Но затем пронеслась более всеобъемлющая и мощная сила, чье превосходство признавала даже сама Королева, — огромная, неотрицаемая, неизбежная, стремительная энергия, являвшаяся Гнездом-планом. Это был фундаментальный источник жизни, неотвратимое материнское начало мира, которое толкало все существующее на земле вперед.

Нилли Аруилана отдалась этой великой песне совершенства с огромным удовольствием и легкостью. Именно поэтому она так стремилась сюда попасть: чтобы снова увериться в том, что мир имеет смысл и структуру, чтобы снова понять, что запутанные действия космоса регулируют форма, план и скрытая цель.

— Это Гнездо-правда, — сказал ей Кандалимон, а она — ему. — А это Королева-свет.

Они устремились вперед — им никто не препятствовал ни здесь, ни там, нигде.

Мириады обитателей Гнезда беззвучно ходили вокруг, выполняя свою задачу. Каждый знал свое место и предназначение. В этом была Гнездо-связь: в гармонии, единстве, в шаблонности. В хаотичном и случайном внешнем мире не существовало ничего подобного: в отличие от него здесь не было ничего случайного, ничего хаотичного. В этих коридорах наряду с абсолютным молчанием царила целеустремленная активность.

Вот промаршировали группы военных, вернувшихся из последних набегов; к ним подошли рабочие, чтобы собрать и почистить оружие, а также отнести добытый провиант на очистку и хранение. В месте, освещенном темно-пурпурным тающе-дымной окраски светом, отдыхали в своих стойбищах бригады яйцо-откладывате-лей. Мимо них равномерно перемещались длинные ряды жизнь-воспламенителей, каждый из которых останавливался то возле одного яйцо-откладывателя, то возле другого, чтобы осуществить акт оплодотворения. А вот здесь, над вылупившимися яйцами, склонились пища-даватели, чтобы накормить новорожденных.

А вот здесь заключенные в тусклые изогнутые помещения рассуждали Гнездо-мыслители, инструктируя молодых, которые, старательно сконцентрировавшись, неподвижно стояли перед ними. Рядом в теплых катакомбах находились другие Королева-слуги, которые готовили ей завтрак. А вот тесный строй Королева-стражников, которые, сцепившись руками, загородили путь в нижние галереи, где находилась королевская комната. Возле них выстроились две очереди: с одной стороны — молодых самцов, с другой — самок, которые ожидали, пока их вызовут в эту комнату для получения дара Королевы-прикосновения, чтобы пробудиться к зрелости и плодородию; или же для того, чтобы получить звание воина или рабочего, или для того, чтобы стать избранным из многих — Гнездо-мыслителем.

Королевская комната была единственной зоной Гнезда, куда Нилли Аруилана и Кандалимон не проникли в своем видении. Они еще не могли сделать этого, потому что она никогда за время своего прежнего пребывания в Гнезде не удостаивалась Первой Аудиенции, и теперь Кандалимон не мог провести ее к Королеве даже в видении, во сне. Они должны были подождать надлежащего случая. Когда она в конце концов увидит Королеву — огромную и непостижимую, — отдыхающую в своем секретном месте в сердце Гнезда.

Но все остальное было им доступно. Нилли Аруилана проникла в это с изумлением и восторгом от Гнезда-любви.

— Они здесь, — проговорил Гнездо-мыслитель. — Плотский ребенок и его невеста. Подойдите, посидите с нами и послушайте Гнездо-правду.

Значит, Гнездо-жители их все-таки видели. Разумеется, нет. Как они могли это сделать?

Она протянула руку, и ее схватила тяжелая щетинистая клешня. Возле ее лица горели многогранные темно-голубые глаза. Ее душа пульсировала под стремительными волнами силы — это было мощное излучение Гнездо-мыслителя.

Теперь Гнездо-мыслитель проник в ее душу и показал высшую Гнездо-правду, наиболее важное унифицированное понятие Вселенной, — силу, объединяющую все вещи, что являлось Королевой-миром. Он показал ей великую модель: грандиозность Королевы-любви, которая осуществляет Яйцо-план, чтобы привести Гнездо-большинство ко всему. Он наполнил этим ее разум, как это однажды, несколько лет назад, сделал другой Гнездо-мыслитель в другом Гнезде.

И также, как это было тогда, простота и сила того, что он ей говорил, наполнили Нилли Аруилане душу и полностью овладели ей, — и она склонилась перед этой неопровержимой реальностью. Она стояла на коленях и рыдала от восторга, когда по проходам ее души понеслась возвышенная музыка. И Нилли Аруилана полностью отдалась ей.

Она снова была в своем истинном доме.

Теперь она никогда его не покинет.

* * *

— Нилли?

Голос был неожиданным и ошеломляюще настойчивым. Он прозвучал подобно каскаду валунов, которые с грохотом обрушились с вершины склона.

— Нилли, с тобой все в порядке?

— Нет… да… да…

— Это я, Кандалимон. Открой глаза. Нилли, открой глаза!

— Они… открываю…

— Пожалуйста, вернись из Гнезда. Нилли, все закончилось. Смотри: это мое окно, это дверь, а вон там внизу двор.

Она сопротивлялась. Почему она должна была покинуть место, являвшееся ее домом?

— Гнездо-мыслитель… Королева-присутствие…

— Да. Я понимаю.

Он тряс ее и прижимал к себе. Его тепло ее успокаивало. Она несколько раз моргнула, ее взгляд стал проясняться. Она уже различала стены его комнаты, щель окна и ослепительный осенний свет. Она слышала звуки порывистого сухого ветра. С неохотой она стала уступать неопровержимой реальности. Гнездо исчезло. Не было больше Гнезда-света и Гнезда-запаха. Она уже больше не чувствовала присутствия Королевы. Хотя, хотя слова Гнезда-мыслителя еще звучали в ее душе, принося ей мощное облегчение и успокоение.

Она посмотрела на него с внезапным удивлением.

«Кандалимон, — подумала она. — Я сношалась с Кандалимоном!»

— Ты был со мной там? — спросила Нилли Аруилана. — Ты тоже это чувствовал?

— Да, я все прочувствовал тоже.

— И мы увидим это снова? Как только захотим?

— В видениях, да. Но наступит день, когда это предстанет перед нами наяву. Мы отправимся в Гнездо вместе, когда подойдет время. Но пока у нас только видения.

— Да, — согласилась Нилли Аруилана. Ее немного трясло. — Я знала, что для того, чтобы увидеть это вместе, нам надо было снестись. И вот мы это сделали. Мы сделали это замечательно.

— Теперь мы партнеры по сношению, — сказал он.

— Откуда тебе известен этот термин?

— Я узнал его от тебя. Только что, когда мы сношались. В то время как ты находилась в моей душе, я находился в твоей. — Он улыбнулся. — Партнеры по сношению. Ты и я.

— Да. — Она с нежностью посмотрела на него. — Так оно и есть.

— Это похоже на спаривание, но более глубокое. Более близкое.

Нилли Аруилана кивнула:

— Спариваться может каждый. Но достичь истинного сношения можно лишь с немногими. Мы счастливчики.

— Когда мы окажемся в Гнезде вместе, там наше сношение станет еще более близким?

— Да. О, да!

— Я буду готов вернуться в Гнездо очень скоро, — сообщил он.

— Да.

— А ты пойдешь со мной? Мы отправимся туда вместе — ты и я?

Она с легкостью кивнула:

— Да, я обещаю тебе это.

Она обернулась к окну. За ним находился город вместе со своими разнообразными обитателями: ее матерью, отцом, толстой Болдиринфой, хитрым и изворотливым Хазефеном Муери, отвратительным Кьюробейном Бэнки с его таким же отвратительным братцем — тысячи горожан проходили по лихорадочным кругам своих персональных дорог. И никто из них не знал правды. «Если бы они понимали ее, — подумала она, — все, кто находится там! Но они не имеют понятия о том, что произошло здесь. Какое единство сковалось здесь в этот день. Какие мы дали друг другу клятвы. И мы выполним их».

* * *

Первые дни пребывания Фа-Кимнибола в Джиссо стали периодом приемов, танцовщиц, пиров, занятий любовью в кик-рестлинге и ловли огня и окончательным обменом подарками. Потом наступило время для дел, которые и привели его в Джиссо.

Саламан занял свое место на троне в Зале для Торжеств. Он был вырезан из одной огромной, по форме напоминавшей слезу глыбы из глянцевитого черного обсидиана, испещренного огненного цвета кругами, которую Саламан извлек из землч много лет назад, когда копал в сердце первоначального города. Все называли его Троном Харруэла: это была одна из немногочисленных даней города своему первому королю. Саламан не возражал. Мелочь в пользу памяти любимого основателя, — почему бы нет? Но Харруэл никогда не видел своего предполагаемого трона, не говоря уже о том, что он не сидел на нем.

В эти дни люди вспоминали о Харруэле, — если вообще вспоминали о нем — как о великом воине и разумном дальновидном руководителе. Да, он, разумеется, был великим воином. Но руководителем? Разумным? Саламан в этом сомневался. Хотя теперь мало оставалось в живых тех, кто помнил истинного Харруэла — того мрачного пьяницу, который избивал и насиловал женщин, навсегда поглощенного собственной мучительной болью души.

И вот здесь находился сын Харруэла, который прибыл в город Харруэла, чтобы предстать перед Троном Харруэла в качестве посла Доинно к преемнику Харруэла. Огромное колесо судьбы повернулось, расставив все по своим местам. Зачем он здесь? До сих пор ни намека на это. По крайней мере, до этого момента все шло гладко. Сначала неожиданное появление Фа-Кимнибола показалось Саламану зловещим и гнетущим: загадкой, угрозой. Но с другой стороны, это был интересный вызов, — способен ли ты еще справиться с ним, Саламан? Сможешь ли ты контролировать его?

— Присядешь, Фа-Кимнибол? — сделав дружелюбный жест, предложил король.

— Если это не рассердит ваше величество, то я останусь в том положении, в котором нахожусь.

— Как пожелаешь. Выпьешь вина?

— После беседы, может быть. Я не пью по утрам.

Саламан в очередной раз пытался понять, хитрил ли Фа-Кимнибол или действительно был таким простым. Постичь этого человека было невозможно. Оставшись стоять, Фа-Кимнибол, казалось, подавлял помещение только одними своими размерами и силой; но был ли это намеренный выбор или, как он заявил, просто выбор удобного положения? А отказом от вина он навязывал встрече напряженность и натянутость, что могло сработать в его пользу. Или ему просто не нравилось пить? Сыновья алкоголиков часто предпочитают другую дорогу, чем их отцы.

Король почувствовал необходимость получить обратно преимущество, которое неумышленно — а может быть, намеренно — с такой легкостью получил Фа-Кимнибол. Плохо, что он был таким огромным. Саламан всегда чувствовал себя неуютно в присутствии больших людей — не потому, что особо сожалел по поводу своих коротких ног, а потому, что громадные, медлительные и неуклюжие парни вроде Фа-Кимнибола заставляли его дергаться подобно какому-то мелкому снующему зверьку. Но и без этого он не мог дать Фа-Кимниболу дополнительное преимущество в контролировании темы дискуссии.

— Ты знаком с моими сыновьями? — спросил Саламан, когда в зал начали входить принцы и занимать свои места.

— Чхама и Амифина я, конечно же, знаю. Гэнзиав встречал меня по прибытии…

— Это Паукор. Это Битерулв. А эти двое — Бруккос и Чар Матех. Мой сын Прахурт еще слишком юн, чтобы присутствовать на этой встрече. — Король развел руки, обнимая их всех сразу. Пусть они окружат Фа-Кимнибола, пусть поглотят его. Да, он огромен, но мы подавим его своей численностью.

Они выстроились в ряд — семь принцев, — каждый из которых — копия отца, начиная от серых холодных глаз и заканчивая коренастым телом, — все, кроме одного по имени Битерулв, который был менее плотный, но обладал королевским взглядом. Саламан был рад заметить на лице Фа-Кимнибола легкую тень испуга, когда собрались все эти копии. Это была впечатляющая фаланга. Они демонстрировали силу его духа: когда он спал с женщинами, то откладывал свое семя, которое воспроизводило его черты и фигуру. Его причастность была заметна в каждом из сыновей. Он страшно гордился этим.

— У тебя похвальный легион, — заметил Фа-Ким-нибол.

— Что правда, то правда. Это моя гордость. У тебя есть сыновья, Фа-Кимнибол?

— В этом плане Муери не был благосклонен ко мне. И похоже, теперь этого уже не случится. Леди Нейэ-ринта… — Его голос сорвался. Лицо помрачнело.

Саламан был ошарашен:

— Умерла? Нет, кузен! Скажи, что это не так!

— Ты знал, что она болела?

— Я кое-что слышал об этом от последнего торгового каравана. Но они утверждали, что есть надежда на выздоровление.

Фа-Кимнибол покачал головой:

— Она протянула всю зиму и к весне ослабела. Она умерла незадолго до моей поездки в Джиссо.

Печальная весть упала в комнате камнем. Саламан был застигнут врасплох. Они так старались в этот вечер быть друг с другом сугубо официальными, яростно разыгрывая свои официальные роли — короля и посла, посла и короля — подобно фигурам на фризе, чтобы тревожное прошлое не дало о себе знать и не нарушило утонченность дипломатических расчетов. Но теперь перед ними неожиданно предстала ужасная действительности.

— Жаль. Очень жаль, — спустя некоторое время проговорил Саламан и вздохнул. — Ты знаешь, когда купцы сообщили мне о ее болезни, я помолился за ее выздоровление. Прими мои соболезнования, кузен. — Он посмотрел на Фа-Кимнибола с искренним сожалением. Тон встречи внезапно изменился. Этот угрожающего вида гигант, этот его давний соперник и опасный сын опасного Харруэла, — он был уязвим, он страдал. Внезапно он смог увидеть в нем нечто иное, чем озадачивающего и докучливого незванного гостя. Он представил Фа-Кимнибола сидящим у смертного ложа жены; представил, как он плачет, стиснув кулаки; представил, как тот воет от ярости, также как когда-то выл он, когда умерла его первая жена Вейавала. От этого Фа-Кимнибол стал ему ближе. И тогда он вспомнил, как они стояли бок о бок — он и Фа-Кимнибол — в битве против джиков; как Фа-Кимнибол, тогда еще совсем ребенок, носивший детское имя, сражался в тот день как герой. Его душу наполнила огромная симпатия и даже любовь к этому человеку — человеку, которого он так ненавидел и лишил королевства. Он наклонился вперед и прохрипел:

— Нет, принц, у тебя будут сыновья. Как только закончится траур, тебе следует выбрать другую жену. — И, подмигнув, добавил: — А может, две или три. Как это сделал я.

— В Доинно до сих пор позволяется иметь лишь одну жену, кузен, — спокойно отозвался Фа-Кимнибол. — В этом плане мы очень консервативны. — Для Саламана это прозвучало как упрек, и все его теплые чувства к Фа-Кимниболу испарились так же быстро, как и появились. Фа-Кимнибол пожал плечами и сказал: — До сих пор мысль о новой жене казалась мне неприемлемой. Надеюсь, время позаботится об этом.

— Время позаботится обо всем, — развил его мысль Саламан, словно произнес какое-то пророчество.

Он заметил, что Фа-Кимнибол начинал терять терпение. Возможно, его растревожил разговор о сыновьях и женах. Хотя это могло быть вызвано и другим. Он начал расхаживать по комнате подобно громадному зверю. Принцы следили за ним глазами.

Вдруг Фа-Кимнибол резко опустился на диван, стоявший рядом с королем и сказал:

— Кузен, довольно об этом. Позволь перейти к делу. Несколько месяцев назад в нашем городе появился странный юноша. Почти мальчик. Он прибыл с севера на твари. Он почти не владел нашим языком. Он мог издавать лишь джикские звуки и произносить пару слов на языке Нации. Мы не могли понять, откуда он приехал, чего он хочет и кто он, пока Креш, используя лишь одному ему доступные трюки, не проник в его сознание с помощью Чудодейственного камня. Креш установил, что юноша родился в нашем городе, но был украден тринадцать лет назад, совсем ребенком.

— Ты имел в виду, что он был украден джиками?

— Совершенно верно. И они вырастили его в Гнезде всех Гнезд. А теперь прислали обратно в качестве эмиссара, чтобы предложить нам Королеву-любовь и Королеву-мир. Так сказал Креш.

— А, — вырвалось у Саламана. — Не так давно у нас побывал один такой посланник. Это была девочка. Она все время что-то фыркала и проповедовала нам по-джикски. Но мы не смогли ничего понять.

— Папа, она знала несколько слов и на нашем языке, — вставил Чхам.

— Да, да. Знала. Она что-то бормотала о величине джикской Королевы, о возвышенной, божественной истинности ее путей. И о тому подобной чепухе. Мы не обращали на это особого внимания. Чхам, когда это было?

— Думаю, что в Первом месяце.

— Да, в Первом месяце. И что в конце концов произошло? Ах, да — вспомнил. Она попыталась сбежать и вернуться к джикам?

— Да, — подтвердил Чхам. — Но Паукор настиг ее у стен города и убил.

— Убил? — удивленным голосом и с округлившимися глазами переспросил Фа-Кимнибол.

Фа-Кимнибол продемонстрировал мягкость, которая поразила короля как удивительная, странная сентиментальность, или это был еще один укор? Саламан не знал. Он широко и властно развел руками:

— Что еще мы могли предпринять? Было очевидно, что она шпион. Мы не могли отпустить ее в Гнездо после того, что она узнала здесь.

— Почему нельзя было просто привести ее обратно в город? Освободить ее, научить говорить. Рано или поздно она бы избавилась от своих джикских штучек.

— Раскрыла бы? — спросил король. — Я в этом очень сомневаюсь. На первый взгляд она была представительницей Нации, но обладала душой джика. Этого никогда не изменить. Если твоя голова отравлена ими, ты никогда не станешь прежним. Нет, кузен, она все равно через некоторое время сбежала бы к ним. Лучше было убить ее, чем допустить это. Отвратительно, когда девочка Нации вынуждена жить в Гнезде.

Среди этих мерзких созданий. Мысль об этом вызовет тошноту у самих богов.

— Согласен. Но в то же время убить ее таким образом… девочку.* — Фа-Кимнибол содрогнулся. — Ладно, это не мое дело. Но я считаю, что она вряд ли была шпионом. Наверное, она была прислана к вам в качестве посла, как и этот Кандалимон, — это имя нашего мальчишки. Креш утверждает, что они были посланы во все семь городов, эти послы.

— Оставим все как есть. Нас не интересуют джикские послания, — безразлично сказал Саламан. — Но, разумеется, Креш придерживается иного мнения. Он не узнал, для чего Королева разослала этих послов?

— Королева предлагает нам договор, — отозвался Фа-Кимнибол.

Саламан мгновенно подскочил:

— Договор? Что за договор?

— Кузен, она предлагает договор о мире. Через весь континент, начиная от Венджибонезы и заканчивая восточным побережьем, будет проведена воображаемая линия. Джики обещают не пересекать эту линию без приглашения; разумеется, мы тоже не должны вторгаться в их земли. Нашей территорией будет считаться участок континента, расположенный южнее, если передвигаться от города Джиссо через Доинно до Южного Моря или до того, что там находится на краю суши. Все остальное будет считаться их, и для нас навсегда останется недоступным. О да — еще одно: мы должны позволить жить среди нас джикским ученым, чтобы те смогли научить нас истинной своей религии и радушию.

Это казалось нереальным. Словно было фрагментом из сна.

Неужели джики предлагали подобную нелепость серьезно?

Все это было такой глупостью, что Саламан начал подозревать, что это какая-то хитрая уловка Танианы или Фа-Кимнибола. Но нет, нет. Это предположение тоже было абсурдным.

— Чудесное предложение, — произнес он вслух, коротко рассмеявшись. — Думаю, что вам остается лишь содрать с эмиссара шкуру и, написав на ней ответ, отослать Королеве. Я бы так и сделал.

Фа-Кимнибол покосился на него: в его взгляде снова был упрек.

«Он считает нас дикарями», — подумал Саламан.

— Мальчик все еще в Доинно. Он под охраной, но с ним обращаются хорошо. Каждый день ему приносит еду сама дочь вождя и обучает его нашему языку, который он, разумеется, забыл после стольких лет плена.

— Но этот договор? Естественно, его отвергли.

— Не отвергли и не приняли, кузен. Пока. Мы обсуждали его на высшем совете, но ничего не решили. Некоторые из нас готовы его с легкостью подписать, потому что он гарантирует мир. Они считают, что ты ратифицировал бы его тоже, поскольку наполненная джиками Венджибонеза находится так близко от твоей северной границы и ты постоянно ожидаешь их нападения.

Удивленный Саламан яростно фыркнул и произнес:

— И они верят в это? Что я подпишу этот трусливый договор?

— Некоторые верят, кузен. Сам я никогда не мог этого представить.

— Сам ты против этого договора?

— Разумеется. Креш тоже: он не может согласиться с тем, что неисследованные части мира достанутся джикам.

— А Таниана?

— Она не высказала своего мнения. Но она презирает джиков. Ты же знаешь, что несколько лет назад они украли ее дочь и не отпускали несколько месяцев. Я думал, Таниана сойдет с ума. Похоже, она не очень-то хочет иметь дело с Королевой. Особенно, если Креш уже против этого.

Саламан молчал. Это была поразительная чушь. Забравшись в изогнутую отполированную глубину своего трона, он обвел взглядом сыновей. Они отреагировали на это должным образом, отразив на своих лицах его серьезность и суровую решимость. «Возможно, они не совсем понимают, что ставится на карту, — подумал он, — но это не имеет значения. Не имеет значения. Очень скоро они это поймут».

Ему было трудно поверить, что Доинно сразу же, без дальнейших церемоний, не швырнул нелепое предложение Королевы обратно ей в лицо, если это вообще можно было назвать лицом. Этот так называемый договор означал не что иное, как вечную капитуляцию. А там еще нашлись люди, которые ратовали за его подписание! «Должно быть, это какая-нибудь бенгская фракция, — предположил Саламан, — толстые купцы, самодовольные политиканы. Да, умиротворить джиков и вести дальше свою легкую жизнь в своем приятном городе с нежными бризами который, в любом случае находился далеко от сердца джикской территории. Да, они хотели именно этого. Они не задумывались о долгосрочности договора. Не задумывались об участии всего континента».

— У этих трусов много шансов выиграть и подписать договор? — спросил он спустя немного времени.

— Этого не произойдет.

— Я тоже так думаю. Вот моя позиция, если это все-таки случится: если Доинно хочет отдать право в силу рождения джикам, пусть подписывает, но к нам это не имеет никакого отношения. Город Джиссо никогда не признает первенства джиков ни в чем, пока я жив. К моим сыновьям это тоже относится.

— Вам не стоит волноваться, — произнес Фа-Ким-нибол. — Джикский договор — ерунда. Я приехал обсудить с тобой другое.

— И что же?

— Кузен, я здесь для того, чтобы предложить тебе союз. Союз Доинно и Джиссо, которые объединятся для одной цели.

Саламан подался вперед, вцепившись в подлокотники трона:

— И что же это за цель, кузен?

Темные отчужденные глаза Фа-Кимнибола вспыхнули новым светом.

— Война с джиками, — сказал он. — Мы уничтожим их, как клопов.

* * *

Зоологический сад, время близится к закату. Был канун Фестиваля в Доинно, и все готовились к играм. Все, кроме Креша, который всегда являлся исключением. Он бродил в одиночестве среди животных, думая о том, что пора выяснить, что же из себя на самом деле представлял мозг кэвианди.

Иногда, когда он был помоложе, Креш любил в тайне от всех расхаживать так, как, он предполагал, расхаживали синеглазые — медленно и тяжело, — при этом пытаясь думать так же, как они. Не исключено, что, уподобляясь одному из них и передвигаясь аналогичным образом, можно было заставить свое сознание работать так же, как работало сознание синеглазых. Временами он пытался подражать и Сно-мечтателям, и людям, когда никто не видел: представлял себя высоким и худощавым, с гладкой кожей и без органа осязания. Но чем больше он пробовал, тем больше чувствовал себя человекообразной обезьяной. Даже скорее макакой, просто скачущей макакой. И тогда он говорил себе, что слишком строг к себе и к Нации. «Мы гораздо большее, чем человекообразные обезьяны; гораздо большее, чем макаки». Время от времени он был вынужден напоминать себе об этом. Он напоминал себе об этом всю жизнь. И даже в большинстве случаев верил. «Посмотри, например, на город. Неужели Доинно такой тривиальный? Мы все здесь закончили». Он знал, что это было великим достижением. Но порой Крешу снилось, что он снова в коконе, что он снова костлявый мальчишка, — который занимается кик-рестлингом, — слоняющийся по пещере и безнадежно пытающийся заглянуть в тайную шкатулку с летописями старого Таггорана. Ленивая, бесцельная и вялая жизнь. «Вести существование наподобие животных, даже несмотря на то что дали себе имена, придумали ритуалы и церемонии, хранили древние записи. Почему мы не умерли от скуки, — часто недоумевал он, — проведя семьсот тысяч лет в этих крошечных пещерах и при этом в основном ничем не занимаясь? Неудивительно, что мы с таким рвением принялись строить огромные города и наполнять их молодежью. Чтобы наверстать упущенное время. Все эти мрачные, удушливые годы. Строить, расти, открывать, сражаться. Да, и вот мы здесь. Разве это сотворил один бог? Это все наши амбиции, наши схемы. Наши великие замыслы.»

«Что в этом хорошего?» — спросил нас водный страйдер, когда мы пытались узнать дорогу до Венджибонезы. Что в этом хорошего? Что в этом хорошего? Тогда мы были всего лишь покрытыми мехом обезьянами, которые разыгрывали из себя разумных существ.

«Нет. Нет. Нет. Нет. Мы те, кому боги вручили мир».

* * *

Теперь пора пройтись, как кэвианди. Пора выяснить, что они из себя представляют.

Они прекрасно акклиматизировались в небольшом Крешевском парке. Его рабочие сделали ответвления от основного потока, и теперь левый приток ниспадал по наклонной, неровной местности, которая стала местом обитания кэвианди. Здесь, окруженные тонкой паутиной заборов, достаточно прочных, чтобы удержать тварь, пара нежных зверьков рыбачила, грелась на солнышке и терпеливо трудилась над созданием сети неглубоких, подземных проходов, окружавших ручей с обеих сторон. Похоже, они оправились от испуга, который пережили при поимке. Иногда Креш замечал, как они сидели, тесно прижавшись друг к другу, на огромном розовом валуне, находившемся над гнездом, и увлеченно разглядывали вершины крыш и белые стены жилого квартала, граничившего с парком, словно разглядывали дворцы какого-то недоступного райского сада.

Он уже не сомневался в их разумности. Он хотел узнать степень этой разумности. Но сначала он был вынужден дать им время для адаптации. Прежде чем он попытается осуществить с ними какой-либо глубокий контакт, они должны успокоиться и стать доверчивыми, доступными.

Вот он к ним приблизился. Вступив в их владения, он сел на камень рядом с ручьем и подождал, пока они подойдут поближе. Два лоснящихся, стройных, большеглазых, пурпурных зверька находились на другой стороне, возле забора, стоя, как это часто бывало, на задних лапках. Его присутствие их заинтересовало. Но они все еще держались подальше.

Он постепенно активизировал на нижнем уровне внутреннее око, позволив полю восприятия, которое он создает, протянуться до окружавшего их пространства.

Он почувствовал покалывавшее тепло контакта. Он ощутил ауры их душ и, возможно, работу мозга. Но он смог уловить лишь скучные скрытые тенденции и туманные неуверенные пульсирования отдаленной чувствительности.

Креш осторожно заострил фокус.

Опыты с чужеродными умами были ему не внове. Способностью думать обладали многие существа времен Новой Весны, практически все. Он подозревал, что они могли вступать с ним в контакт, если бы он научился ловить их излучения.

На протяжении многих лет он временами, в некоторой степени, беседовал с золотыми бивнями, с зенди, с тагобогами, с тварями. Он помнил металлический голос разума водного страйдера, который достиг своей высоты, когда высмеивал блуждающее в поисках потерянной Венджибонезы племя кошмаров. Прячась за скалу, юный Креш с помощью внутреннего ока подслушивал болтовню крысиных волков, которые общались ужасным завыванием, но тем не менее он безошибочно разобрал:

— Убить… убить… плоть… плоть!

Однажды, когда племя всего несколько дней как покинуло кокон, он даже слышал сухое потрескивание молчаливого общения джиков, которые приветствовали племя — с которым случайно столкнулись на унылом, высохшем лугу — холодным презрением.

Повсюду в мире разум общался с разумом, существо звало другое существо беззвучным языком духа. В этом не было ничего необычного. Мир уже давно достиг в своем развитии периода, когда такие возможности стали широко распространенными. Фактически говорить могло все, правда некоторым видам особо было нечего сказать, и то немногое, произносимое ими, часто оказывалось примитивным и бестолковым.

Но эти кэвианди, которые теперь стояли перед ним на задних лапах, вытянув свои изящные передние лапки и сверкая темными и теплыми глазами, казались Крешу необычными, чем-то большим, чем простыми обитателями полей.

Он поднял свой орган осязания, который усилил испускаемое излучение.

— Я Креш, — сказал он. — Вам незачем меня бояться.

Спокойствие, отсутствие контакта. Но затем, подобно крошечному красному солнцу, зародившемуся в темноте небес, эту тишину нарушила беспокойная точка, и спустя некоторое время молчаливый голос ума самки-кэвианди проговорил:

— Я Ши-Канзи.

— Я Хи-Лорим, — сказал самец.

Имена! У них были имена! Они распознавали себя по индивидуальным названиям!

От изумления Креш засмеялся.

С идеей давать имена он сталкивался лишь у представителей Нации. Животные, чьи разумы он исследовал, похоже, имен не имели, так же как, должно быть, деревья или камни. Даже джики не использовали имен, по крайней мере так считалось. Они не могли рассматривать себя в качестве отдельных от общей массы Гнезда существ.

И вот теперь эти Ши-Канзи и Хи-Лорим провозглашали, что существуют сами по себе. Их имена, что Креш понял практически сразу, представляли собой не просто ярлыки. Он пришел к выводу, что эти два заявления, «Я Ши-Канзи» и «Я Хи-Лорим», отражали целый ряд сложных вещей, которые он едва ли мог осознать, — они что-то говорили о взаимоотношениях между этими двумя кэвианди; об их взаимоотношениях с другими представителями своего вида; о взаимоотношениях со всем миром и, возможно, даже с богами кэвианди, если он правильно понял эманацию. А в последнем он сомневался. Он подозревал, что он извлек из нее лишь грубое первичное приближение. Но даже это поражало.

Кэвианди стояли не шевелясь и смотрели на него. Они напряглись. Элегантные крошечные пальцы на их великолепной формы руках все время нервно сжимались и разжимались. Их усатые мордочки дергались. И лишь огромные блестящие немигающие глаза, напоминавшие глубокие заводи с темной жидкостью, оставались спокойными, ясными и непостижимыми.

Теперь Креш окружил их своим внутренним оком, и их внутренний мир открылся ему более полно. Многое оставалось неясным. Но он смог получить от них изображение мирной, неприхотливой жизни, приближенной к природе.

Насколько он понял, они не были человекоподобными: они не испытывали желания каким-либо образом расти и расширяться, к чему-то стремиться, чего-то достигать. Они хотели владеть лишь своим крошечным потоком. Хотя в своем роде их разумы обладали силой. Они осознавали свое существование, что само по себе ставило их намного выше других диких животных. Они осознавали прошлое и будущее. У них были традиции. У них была история.

И размах этой истории был удивительным. Кэвианди знали о древности мира, об огромной изогнутой дуге времени, которая предшествовала живым существам Новой Весны. Они чувствовали давление исчезнувших эпох, последовательность утраченных эр. Они знали, какие были короли и императоры и кем они сменялись; знали о том, как зарождались, процветали, гибли и подвергались забвению великие расы. Они понижали, что это были дни мира, который перестрадал, трансформировался, состарился, но теперь снова омолодился.

Самое интересное, что они знали о Продолжительной Зиме. Она отчетливо запечатлелась в их душах. Их разумы воссоздали образы потемневшего неба, когда тяжелые мертвые звезды подняли облака пыли и копоти, снега, града — образ бремени Ледового покрова на Земле. Они показали Крешу мелькавших ободранных оставшихся в живых во время первых катаклизмов существ, которые пересекали земную поверхность в поисках безопасных мест: кэвианди, джиков, даже самих представителей Нации, которые направлялись р коконам, где должны были переждать бесконечные эры холода.

Креша уже давно волновал вопрос, какие из диких животных, собранных в его саду, пережили Продолжительную Зиму. Как им, абсолютно незащищенным, это удалось? Разумеется, многие виды погибли вместе с Великим Миром. С возвращением тепла на Земле должно было быть новое сотворение. Он считал, что, наверное, лучи вновь появляющегося солнца породили на оттаявшей почве новые существа, или, что было скорее всего, это боги трансформировали прежние, способные противостоять морозам существа в новых животных Весны. Это было дело рук Джиссо.

Но кэвианди были такими же древними, как и сама Нация.

Их история хранилась в сознании этой пары, словно была врожденной и передавалась вместе с кровью от матери к ребенку. Холодные ветры, продувавшие города Великого Мира, — благородные рептилеподобные синеглазые, приготовившиеся достойно встретить свой конец, — хрупкие вегетарианцы, увядшие при первых порывах ветра, — бледные, безволосые и загадочные люди, мелькавшие время от времени, спокойно продвигавшиеся среди нараставшего хаоса…

И кэвианди, адаптировавшиеся, спрятавшиеся в неглубоких туннелях, время от времени выбиравшиеся для того, чтобы пробить лед, покрывавший ручьи, где они рыбачили…

Креш с удивлением осознал, что эти животные могли пережить Продолжительную Зиму на снаружи, незащищенными, в то время как представители Нации прятались в пещерах. И теперь, дожив до Новой Весны, на них вдруг стали охотиться, убивать и жарить те, которые в конце концов выбрались из своих убежищ… или отлавливать и помещать в загоны, чтобы там изучать их…

Но они все равно не держали зла ни на него, ни на ему подобных. Наверное, это поражало больше всего.

Креш открылся им, насколько это было возможно. Он хотел, чтобы они увидели, прочли его душу и поняли, что там не было никаких дурных помыслов. Он пытался заставить их понять, что он поместил их сюда не для того, чтобы причинить какой-либо вред, а потому, что хотел добраться до их душ, что было недоступно в дикой среде. Он сказал им — они могут получить свободу как только пожелают — даже прямо в этот день, — теперь он узнал то, что надеялся узнать.

Но они остались к этому безразличны. У них был свой быстрый прохладный ручей, свои уютные норы, изобилие рыбы. Они были довольны этим местом. Действительно, от жизни им требовалось не так уж много. Несмотря на то, что у них были имена. Они знали историю мира. Какими они были удивительными, какими простыми и в то же время сложными.

Теперь они, похоже, потеряли к нему всякий интерес. Или они устали, поэтому Креш почувствовал уменьшение их энергии и понял, что больше не может поддерживать контакт. Его разум окутал туман.

Он хотел узнать от них еще многое. Но с этим следовало подождать. Начало было достаточно плодотворным. И он прекратил контакт.

* * *

Уже рассвело. Это был день, проведения Игр Дошлю — ежегодное торжество, когда отмечалось основание города и чествовался охранявший его бог.

Вождя ожидал хлопотный день. Правда, все эти дни были хлопотными, но в этот она столкнулась с противоречивостью ритуалов. По случайному стечению обстоятельств открытие Фестиваля и церемония Часа Накабы должны были проходить практически одновременно, а она была обязана присутствовать и там и там.

С рассветом она должна была зажечь свечу в бенгском храме, отмечая Час Накабы. Затем прошествовать — пешком, даже без паланкина, демонстрируя смирение перед богами! — от кошмарского парка, чтобы объявить об официальном открытии Фестиваля. И к полудню снова вернуться к бенгам, чтобы удостовериться, что Накаба благополучно совершил свое повторное вхождение в мир после того, как побывал на небесах и обсудил с Создателем мировые проблемы. Потом снова на Фестиваль в Доинно и возглавить цикл легкоатлетических состязаний.

О, все эти боги! Все эти церемонии!

Когда-то давно в более наивные времена часть из них выпала бы на долю Болдиринфы. Но теперь Болдиринфа была старой и толстой, к тому же немного поглупела, да и в любом случае как она могла председательствовать на бенгской церемонии? Для бенгов она ничего из себя не представляла. Каким бы авторитетом ни обладала жрица, он распространялся лишь на тех, кто считал себя представителем кошмарского племени и кто придерживался древней религии Божественной Пятерки.

Нет, Таниана должна была исполнить Час Накабы не только потому, что в ней была и капля бенгской крови или верила в существование Накабы, который периодически навещал более могущественного бога, а потому, что являлась здесь главой правительства и правила как кошмарами, так и бенгами. Согласно условиям Акта Союза она, между прочим, считалась преемницей всей длинной линии бенгских вождей. Так что на рассвете она будет там, чтобы зажечь свечу, посылающую бога бенгов в его путь к дому Бога-создателя.

Но сначала предстояла утомительная встреча с Хазефеном Муери…

Прошлым вечером он прислал к ней курьера, запросив частной аудиенции и утверждая, что его дело не могло ждать ни одного дня.

— Вопрос крайне серьезный, — заявил он. — Он касается безопасности города, вас самой и определенных действий вашей дочери. Я не могу недооценивать важности всего этого.

Можно было не сомневаться, что не мог. Для Хазефена Муери все являлось делом чрезвычайной важности, особенно если он находил в этом какую-нибудь выгоду для себя. Уж таким он был. Но все равно Таниана не могла отказать ему: он был слишком необходимым человеком и обладал мощными связями с бенгской общиной по отцовской линии. Если это касалось Нилли Аруиланы… и если это действительно было серьезным делом, а не просто уловкой, для того чтобы привлечь ее внимание.

Она послала сообщение, что будет ждать его в своей официальной резиденции за час до рассвета.

Когда она утром спустилась вниз, Хазефен Муери был там и нетерпеливо расхаживал по главному вестибюлю. День был прохладным и хмурым, к тому же моросил мелкий дождь. Несмотря на дождь, Хазефен Муери выглядел щегольски и опрятно одетым. Его густой черный мех был безупречно приглажен, а пробегавшие по нему белые полосы, так остро напоминавшие о его матери Толайри, просто сверкали.

Когда она вошла, он изысканно поклонился, сделал знак Доинно и на всякий случай дополнительно пожелал ей радости под покровительством Накабы. Все это благочестие было утомительным. Она прекрасно знала, как мало он верил в богов, будь они кошмарскими или бенгскими.

— Так в чем же дело, Хазефен Муери? — нетерпеливо поинтересовалась она, не обременив себя ответными связанными знаками.

— Мы будем беседовать здесь? В вестибюле?

— Он ничем не хуже других мест.

— Я надеялся… на что-либо более уединенное…

Таниана про себя выругалась.

— Тогда пошли со мной. В конце коридора у Креша есть небольшой кабинет.

Тревожный взгляд.

— Креш будет присутствовать?

— Он встает в полночь и отправляется в Дом Знаний, чтобы развлечься со своими игрушками. А разве в этом есть что-то, о чем Крешу не следовало бы знать?

— Леди, я предоставлю вам возможность решать это самой, — ответил Хазефен Муери. — Я заинтересован лишь в том, чтобы довести это до вашего сведения, но если вы сочтете необходимым поделиться информацией с летописцем, то…

— Ладно, — перебила Таниана. — Пошли. — Ее раздражение начинало нарастать. Все эти поклоны и шарканья ногами, эти демонстрации чествования богов, в которых он не верил, эти елейные уклончивые объяснения…

Она вошла в кабинет и закрыла дверь. Помещение представляло собой скопище памфлетов и рукописей Креша. Сквозь изогнутое окно она заметила, что мелкий моросящий дождик теперь перешел в ливень. Фестиваль провалится. Она представила, как будет стоять на стадионе возле места вождя, насквозь промокшая, поняв тлеющий и шипящий факел, который должен был символизировать торжественное начало состязаний.

— Итак, — произнесла она, — мы здесь. Вполне уединенное место.

— Я должен сообщить о двух вещах, — сказал Хазефен Муери. — О первой сообщили мне стражники суда, которые, по моему приказу, следят за джикским посланником.

— Ты говорил, что дело касается Нилл и Аруиланы.

— Так оно и есть. Но это также касается и безопасности города. Если позволите, то сначала я коснусь этого вопроса.

— Тогда продолжай.

— Как вам известно, посланник ежедневно свободно разгуливает по городу. Мы держали его под домашним арестом, но по просьбе Нилл и Аруиланы сняли его. И теперь, леди, он портит детей.

— Портит? — уставилась на него Таниана.

— Он распространяет серди них джикские убеждения. Он разъясняет им такие понятия, как Гнездо-правда, Королева-любовь, Гнездо-связь, Яйцо-план. Вы знакомы с ними?

— Да, я слышала о них. Все слышали. Правда, я точно не знаю, что они означают.

— Если вас это интересует, то можете расспросить любого ребенка в городе. Особенно самых юных. Кандалимон проповедует им каждый день. Каждый день он наполняет их головы этой дьявольской чепухой.

Таниана глубоко вдохнула:

— Ты в этом уверен?

— Леди, за ним пристально следят.

— И дети… они его слушают?

— Леди, они слушают и верят! Их отношение к джикам в корне изменилось. Они уже не считают их такими, какими они кажутся остальным из нас. Они не считают их отвратительными. Они не находят в них ничего зловещего. Леди, поговорите с любым ребенком, да хоть с каждым из них. И вы все поймете сами. Кандалимон убедил их, что джики серьезные и разумные. Почти богоподобные. Или по крайней мере существа какой-то особой высшей материи. Он рассказывает им о том, насколько древней является джикская нация, насколько важной она была во времена Великого Мира. Вы же знаете, как зачаровывают детей сказки и басни о Великом Мире. И вот перед ними существо, которое уверяет, что одна из шести рас Великого Мира до сих пор существует и живет далеко отсюда в каком-то фанг тастическом подземном замке и не желает ничего, кроме того как распространить среди нас свою любящую мудрость…

— Да, — решительно заявила Таниана. — Я понимаю опасность. Но что он собирается сделать? Увести всех юных жителей города подобно флейтисту, наигрывающему веселую мелодию, через холмы и долины в Г нездо?

— Насколько я понимаю, это не исключено.

— И ты утверждаешь, что Нилли Аруилана имеет к этому отношение? Но какое?

Хазефен Муери наклонился вперед, так что его лицо почти касалось ее.

— Леди, они с Кандалимоном любовники.

— Любовники?

— Леди, вам известно, что она ежедневно посещает его комнату. Приносит ему еду, обучает языку.

— Да, да, конечно.

— Леди, она иногда проводит с ним целые ночи. Мои стражники слышали звуки, которые… леди, простите меня, простите… которые могут быть звуками, издаваемыми при спаривании.

— Ну и что из того? — Таниана сердито взмахнула рукой. — Спаривание — вполне здоровое явление. Она никогда им особо не интересовалась. Возможно, что пришла пора и оно ей понравилось.

Лицо Хазефена Муери окоченело, словно Таниана один за одним обрубала ему пальцы.

— Леди… — слабо выдавил он.

— Нилли взрослая женщина. Она может спариваться с кем пожелает. Даже с джикским эмиссаром.

— Леди, они также и сношались.

— Что? — от неожиданности воскликнула Таниана. Сношение полностью меняло суть дела. Мысль о том, что их души соединились и что Кандалимон наполнил разум ее дочери, который и без того был неустойчив после пребывания в плену, самыми сокровенными джикскими фантазиями, ошеломила ее. На какой-то миг ей показалось, что она качнулась, словно ноги куда-то исчезли, оставив ее падать на розовый мраморный пол. Она старалась не терять над собой контроль.

— Каким образом тебе удалось это узнать? — спросила она.

— Леди, у меня нет доказательств, — поспешно признался Хазефен Муери. — Поймите, я очень раскаиваюсь, что следил за ними. Но огромное количество времени, которое они проводят вместе… степень интимности… тот факт, что они оба побывали в плену у джиков… а также то, что они, вне всяких сомнений, любовники и вступили в пору сношения…

— Тогда это только предположения.

— Но, я полагаю, правильные предположения.

— Да. Да, я понимаю, что ты имеешь в виду.

Таниана бросила взгляд в сторону окна. Дождь затихал после внезапно сильного ливня, и небо начинало проясняться.

— Леди, у вас будут для меня какие-либо распоряжения?

— Да. Да. — В горле у нее пересохло, голова раскалывалась. Пора было выходить, чтобы появиться в бенгском храме и исполнить ритуал, который символизировал послание Накабы в жилище Создателя. Ее сознание жгла воображаемая картина со сношавшимися Нилли и Кандалимоном. Она пыталась ее отогнать, но безрезультатно.

— Следите за ней как и прежде. Если тебе удастся выяснить, что действительно происходит между ней и Кандалимоном, я хотела бы об этом знать. Но сделай так, чтобы она не подозревала об этом.

— Разумеется. А как быть со второй половиной, касающейся обучения малолетних детей джикским доктринам?

Вождь повернулась к нему лицом:

— Это надо немедленно прекратить. Мы не можем допустить, чтобы он разлагал молодежь. Ты понимаешь, что я имею в виду? Немедленно прекратить.

— Да, леди. Я понимаю. Я все прекрасно понимаю.

* * *

Дождливый рассвет в день Фестиваля Доинно застал Креша в Доме Знаний, когда он делал записи по поводу своего посещения кэвианди. Попозже он покажется на Фестивале и займет почетное место рядом с Танианой, чтобы посмотреть на состязания молодых атлетов. Пропустить игры будет сопряжено со скандалом и нечестивостью. Кроме того, он сам придумал этот Фестиваль много лет назад, отдавая должное самому умному и непредсказуемому богу, который был его особым личным покровителем, а также покровителем города. Но у него еще оставалось несколько часов для работы.

За приоткрытой дверью послышались какие-то звуки. Легкий стук и мягкое покашливание.

— Папа?

— Нилли? Разве уже пора отправляться на Игры?

— Еще рано. Я хотела поговорить с тобой до того, как это все начнется. — Пауза. — Я не одна.

Креш стал пристально выглядываться в темноту.

— Кто с тобой?

— Кандалимон. Мы оба хотим поговорить с тобой.

— А. — Он соединил пальцы. — Хорошо, заходите оба.

Они были мокрыми от дождя, но влага, вместо того чтобы впитываться в мех, повисала на кончиках шерстинок в виде сияющих капелек. И они тоже сияли. От них веяло какой-то необыкновенной радостью. Они стояли перед ним, взявшись за руки как невинные дети, переполненные счастьем.

При виде их Креш почувствовал одновременно и удовольствие, и тревожное ожидание. Он лишь прекрасно чувствовал мерцание внутреннего пожара, которое они излучали.

Они хихикнули, переглянулись, но не проронили ни слова.

— Ну, что? — спросил Креш. — Что у вас за дело?

Нилли Аруилана отвернулась, пытаясь скрыть еле сдерживаемый смех. Но Кандалимон продолжал спокойно смотреть на него, улыбаясь только ему свойственным образом.

Юноша уже не походил на дикое создание. Он набрал вес и уже казался не тем бессловесным, мрачным пришельцем с неизведанной планеты, а одним из молодых людей города. В нем появилась какая-то новая сила и уверенность.

— Папа, все не так просто, — спустя какое-то время произнесла Нилли Аруилана. — Я не знаю, с чего начать.

— Хорошо. Можно, я догадаюсь сам? Для этого не нужна помощь Барак Дайира. Вы с Кандалимоном любовники?

— Да, — почти прошептала она.

Он совершенно не удивился. С самого начала чувствовалось нечто неизбежное, что должно было объединить эту пару.

— Папа, мы еще и партнеры по сношению, — добавила Нилли Аруилана.

И это тоже? Он не ожидал, что между ними образуется и более глубокая связь. Но Креш воспринял сообщение достаточно спокойно. Неудивительно, что они так сияли!

— Партнеры по сношению. Ага. Очень хорошо. Вы же понимаете, что сношение дает гораздо больше, чем спаривание. Хотя, разумеется, вы это уже поняли. Сношение — это истинное единение.

— Да, мы это поняли, — сказала Нилли Аруилана. Она облизала губы. — Папа…

— Продолжай. Расскажи мне все.

— Разве ты еще не догадался?

— Ты хочешь стать его женой?

— Больше, — отозвалась она.

Он нахмурился:

— Больше? Но что может быть больше?

Вместо ответа она повернулась к Кандалимону, который произнес:

— Очень скоро я вернусь в Гнездо. Королева призывает меня. Моя миссия здесь завершена. Я попросил Нилли Аруилану отправиться со мной в Гнездо, к Королеве.

Эти спокойные слова пронзили Креша подобно взмаху косы.

— Что? — переспросил он. — В Гнездо?

— Папа, ты просто не можешь себе представить, что оно из себя представляет, — горячо воскликнула Нилли Аруилана. — Это могут понять лишь те, кто побывал там. Что это за место, его обитатели. Насколько богаты их жизни, насколько глубоки. Они пребывают в атмосфере грез, волшебства, чуда! Ты вдыхаешь воздух Гнезда, и он наполняет твою душу, после чего, почувствовав Гнездо-связь, осознав Королеву-любовь, ты уже никогда не сможешь быть прежним. Все это так отличается от нашего образа жизни. Папа, наши жизни настолько пугающе одиноки. Даже со спариванием. Даже со сношением. Каждый из нас замкнут внутри себя и влачит бессмысленное существование. Но они воспринимают мир в целом, как нечто единое, имеющее цель, характер, где все и каждый взаимосвязано со всеми остальным. О, папа, все считают их зловещими паразитами, суетливыми жужжащими машинонодобными существами, но это не так, папа, они совсем не такие, какими мы их представляем! Я хочу уйти к ним. Я должна уйти к ним. С Кандалимоном. Мы принадлежим друг другу, а вместе принадлежим… тому.

Ошеломленный и онемевший Креш не сводил с нее изумленного взгляда.

Возможно, это тоже было неизбежным с момента ее возвращения из Гнезда. Должно быть, он это предвидел. Но не позволял себе об этом думать. Он не позволял себе это понять.

— Когда? — в конце концов спросил он. — Как скоро?

— Через несколько дней или неделю. Кандалимон еще не все закончил здесь. Он обучает детей Гнезду-правде. Обучает Королеве-любви. Они все понимают гораздо лучше, чем взрослые. Он хочет показать и объяснить им кое-что еще. И тогда мы уйдем. Но я не хотела сбежать, не сказав тебе ни слова. Я не могу сказать Таниане… Она никогда не допустит этого и посадит меня в тюрьму, чтобы я не ушла… но ты, ты другой, ты понимаешь все гораздо глубже…

Креш попытался улыбнуться, хотя все еще не мог отойти от потрясения.

— Насколько я понял, вы сделали из меня соучастника заговора, Нилли. И если я поделюсь этим с твоей матерью, то ты никогда не простишь мне, верно?

— Но ты не расскажешь об этом ни ей, ни кому-либо еще. Я знаю это.

Креш посмотрел на подушечки своих пальцев. Его грудь наполнялась чем-то холодным и тяжелым. До него только теперь начал доходить смысл сказанного Нилли: с этого момента он навсегда терял свою дочь, своего единственного ребенка и ничего не мог предпринять, ничего.

— Хорошо, — в конечном итоге произнес он, стараясь не выдать голосом грусть. — Я буду молчать.

— Я была в этом уверена.

— Но до того, как уйти, выполни одну мою просьбу. Иначе сделка не состоится и Таниана вычислит до минуты время вашего побега.

— Все что пожелаешь, папа, — снова с горячностью отозвалась Нилли. — Только попроси.

— Я хочу, чтобы ты рассказала мне о Гнезде. Опиши мне Королеву; объясни мне, что такое Гнездо-связь, Королева-любовь и тому подобные понятия. Когда ты снова вернулась в город, то обо всем этом молчала. Представляешь ли ты себе, Нилли, как мне хотелось обо всем этом узнать? Но я не мог заставить тебя сделать это. А ты даже на секунду не открывала рта. Теперь самое время. Расскажи мне обо всем. Мне это необходимо знать. Ты единственная, кто может все объяснить. И ты это сделаешь по окончании сегодняшних Игр. Я прошу тебя только об этом. До того, как вы с Кандалимоном вернетесь в Гнездо. До того, как ты покинешь меня навсегда.

* * *

Кьюробейн Бэнки старательно начищал свой шлем в маленькой комнатке рядом с Базиликой, когда появился Хазефен Муери. Вот уже несколько дней у капитана стражи было мрачное настроение. Мысли о Нилли Аруилана терзали его днем и ночью. Обнаженная и смеющаяся, она танцевала перед ним в его снах, дразнила, оставаясь вне досягаемости. Он страстно желал ее, хотя понимал, насколько это глупо. Она не могла принадлежать ему по множеству причин — эта женщина из высшего слоя знати, а он всего лишь офицером судейской стражи. У него нет никаких шансов. Но все равно желание съедало его душу. При мысли о ней он чувствовал непроходящий металлический привкус во рту и пульсирующую боль между ребер. Эти идиотские фантазии, это несчастное самоистязание! И безнадежность, абсолютная безнадежность. Порой он встречал ее на улицах, но всегда на расстоянии, при этом она так злобно смотрела на него, словно он существо, вылезшее из канализационной трубы.

— Вот ты где, — произнес Хазефен Муери, входя в комнату.

Кьюробейн Бэнки уронил шлем на стол.

— Ваша милость? — почти пролаял он, закашлявшись и моргая от удивления.

— Почему такой раздраженный взгляд в такое утро, Кьюробейн Бэнки? На тебя действует дождь? Или плохо спал?

— Очень плохо, ваша милость. Меня разбудили дурные сны, после чего я долго лежал в надежде снова заснуть; но стоило это сделать, как сны вернулись снова, не более утешительные, чем прежние.

— Тебе следовало сходить в таверну, — посоветовал Хазефен Муери, обворожительно улыбнувшись, — и принять солидную дозу, потом два-три раза с кем-нибудь переспать и снова выпить вина. И npoгулять всю ночь, не пытаясь спать. Я обнаружил, что это спасает от дурных сновидений. Когда наступает рассвет, ты вполне здоровый человек. Пройдет немало времени, прежде чем сны снова начнут терзать твою душу.

— Благодарю, ваша милость, — холодно отозвался Кьюробейн Бэнки. — Я приму во внимание ваш совет.

Он поднял шлем и принялся снова полировать его, размышляя о том, догадался ли Хазефен Муери об истинной причине его тревог. Всем было известно, как горячо относился к Нилли Аруилане сам Хазефен Муери — достаточно было только взглянуть на него, если она находилась где-нибудь поблизости, чтобы понять, — но понимал ли он, что практически каждый мужчина в городе испытывал то же самое? Не разозлится ли он, узнав, что простой капитан стражи мучается из-за нее так же, как и он? Возможно, да. «Я постараюсь сделать все возможное, чтобы скрыть это», — подумал Кьюробейн Бэнки.

— Этим утром тебя не было в храме в Час Накабы, — сказал Хазефен Муери.

— Не было, сэр. Я на дежурстве.

— До которого часа?

— До полудня, ваша милость.

— А потом?

— Думаю, что пойду посмотреть Игры.

Хазефен Муери наклонился к нему поближе и улыбнулся какой-то интимной, доверительной улыбкой, какой-то тревожащей улыбкой, которая предупреждала о чем-то необычном.

— У меня есть для тебя небольшое дело, — вкрадчивым голосом произнес он.

— Но Игры, сэр!

— Не беспокойся. После этого ты сможешь увидеть Игры. Но сначала мне будет нужна твоя помощь. Выполнишь для меня небольшое дельце, ладно? Это кое-что жизненно важное для безопасности города. А ты единственный, кому я могу это доверить.

— Ваша милость? — спросил заинтригованный Кьюробейн Банки.

— Джикский посланник, — сказал Хазефен Муери, небрежно присев на край стола капитана. — Теперь Таниане известно о его… действиях. Я имею ввиду его проповеди среди детей. Она хочет, чтобы это было остановлено как можно быстрее.

— Но каким образом, сэр? Снова посадить его под домашний арест?

— Более эффективным способом.

— Более эффект…

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

Кьюробейн Бэнки изумленно выпучил глаза:

— Я не совсем в этом уверен. Сэр, давайте напрямик. Вы хотите, чтобы я его убил?

Хазефен Муери оставался до странности спокойным.

— Вождь глубоко встревожена происходящим. Она приказала мне положить конец его пагубному влиянию на детей. Прекратить это раз и навсегда. По-моему, все предельно ясно.

— Но убить эмиссара…

— Совсем необязательно использовать это слово, ведь так?

— Но вы хотите именно этого. Ведь я прав? Прав?

— Ситуация критическая, — неумолимо продолжал Хазефен Муери. — Он создает городу огромные неприятности. Это наш долг, Кьюробейн Бэнки, и, клянусь всеми богами, мы исполним его как подобает.

Кьюробейн Бэнки кивнул. Он начинал чувствовать себя листком, который нес стремительный поток.

— Ты покажешься на Играх в назначенный час, — сказал Хазефен Муери, — убедишься, что все тебя видели. Потом исчезнешь, но так, чтобы этого не заметил никто. Выполнишь задание и вернешься на Игры, где столкнешься со мной, и я проведу тебя в свою ложу, где все смогут заметить, что мы некоторое время были вместе, просто болтая и обсуждая отдельные эпизоды состязаний. Никто не сможет заподозрить тебя в том, что ты замешан во что-то необычное, произошедшее во время Игр.

— Я выполню задание? — изумленно переспросил Кьюробейн Бэнки. — Вы имели в виду только меня?

— Ты и никто другой. Точный приказ Танианы. Более того, мы не должны допустить, чтобы следы привели к ней или, если уж на то пошло, ко мне. Это очень серьезно скомпрометируем руководство города. Поэтому это должен сделать ты, в одиночку. Понимаешь? И ты должен позабыть об этом, как только сделаешь. — Хазефен Муери помолчал. — Разумеется, тебя наградят соответствующим образом.

«Единственной соответствующей наградой, — подумал Кьюробейн Бэнки, — будет целая ночь с Нилли Аруиланой, где я буду волен поступать так, как захочу. Но они не предоставят мне такой возможности». Он почувствовал приступ гнева. За кого они его принимали — за животное, за дикаря? Он капитан стражи, опора закона. Почему избрали именно его для такого грязного дела? Разве они не могли найти в таверне какого-нибудь бродягу, который потом бы благополучно скрылся?

«Мне нужна твоя помощь. Ты единственный, кому я могу доверить выполнить это.

Хорошо, может, и так. Факт, что ты кому-то нужен, что ты избран особо, смягчал все дело. Секретная миссия по особой просьбе вождя. В любом случае это льстило. Несомненно льстило. „Единственный, кому я могу доверять…“ Бродяга из таверны мог все испортить. Или обо всем разболтать. Кроме того, дело было официальным. Приказ Танианы: остановить пагубное влияние на детей. Да, ситуация критическая. Распространение всей этой джикской любви представляло собой угрозу закону и порядку.

Его раздражение немного поутихло.

В любом случае другого выбора у него не было — независимо от того, нравилось ему это или нет. Он знал уже слишком много. Теперь он был вынужден играть в эту игру до конца. Доказать преданность своим господам, подняться на вершину. Повернуться к ним спиной, когда они так в нем нуждались, означало конец.

— Ты же не подведешь нас? — спросил Хазефен Муери, словно все это время следил за ходом его мыслей с помощью внутреннего ока.

— Конечно же нет, ваша милость.

— Тогда что так тревожит тебя?

— Я бы хотел немного побольше узнать о вознаграждении, если все получится как надо.

— Все решалось так быстро, — спокойно произнес Хазефен Муери, — что у меня не было времени для разработки деталей. Я смогу сказать тебе об этом днем, во время Игр. Но одно могу обещать наверняка: вознаграждение будет соответствующим. Даже более того. — И на его лице снова появилась заискивающая улыбка — успокаивающая и заговорческая: мы все замешаны в этом, рука умывает руку. — Не беспокойся, о тебе хорошо позаботятся, — произнес Хазефен Муери. — На этот счет можешь мне доверять. Я могу на тебя рассчитывать?

„Я скорее бы доверился крысиному волку, — подумал Кьюробейн Бэнки. — Но обратной дороги нет“.

— Разумеется, можете, — отозвался он.

* * *

Немного позже, когда Хазефен Муери ушел, Кьюробейн Бэнки некоторое время тихо сидел, вдыхая и выдыхая всей грудью. Первоначальное потрясение прошло. Гнев исчез, и теперь он начинал осознавать все преимущества.

Он думал не о выгоде, которую повлечет за собой выполнение тонкой и секретной миссии, для которой его специально выбрали или о власти, которую он обретет над Хазефеном Муери да и над самой Танианой благодаря участию в устранении Кандалимона. А о самом убийстве — что оно принято. Оно уничтожит нечто приводящее в ярость, нечто неприемлемое. „Если я не могу обладать ею, — подумал он, — то, по крайней мере, он тоже не сможет этого сделать“. Было приятно думать об этом, о самом убийстве. Представлять, как подходишь к мужчине, кто стал любовником Нилли Аруиланы… хватаешь его, тащишь в темный проход и лишаешь жизни…

Может быть, он только и нуждался в этом очищении, которое могло освободить от потока невыносимых мыслей, которые так мучили его. Вот уже на протяжении нескольких дней он думал лишь о Нилли Аруилане. Он видел ее во сне. Нилли Аруилана и Кандалимон, Кандалимон и Нилли Аруилана. Возбужденное воображение. Он представил ее в небольшой комнате джикского эмиссара: как тот осыпал ее какими-то дьявольскими ласками, которым научился в Гнезде, какими-то причудливыми, царапающими джикоподобными жестами, отвратительными и отталкивающими. Как тот заставит ее биться в экстазе, сжимая в своих объятиях.

Не исключено, что причина желания Хазефена Муери кончить с ним связана и с Нилли Аруиланой, а не с дурным влиянием на детей, — к чему Хазефену Муери так тревожиться о джикских бреднях его больше беспокоил тот факт, что девчонка и Кандалимон — любовники. Вне сомнений, Хазефен Муери не мог смириться с этим. И пришел к нему, зная, что он справится с этим делом лучше кого-либо другого. Кто заподозрит капитана стражи в подобном преступлении? Кто сможет допустить хотя бы такую мысль?

Он все не мог решить, какое запросить вознаграждение. У него будет сильная позиция в этой сделке. Стоит произнести одно слово, и в городе разразится скандал: наверняка они понимали это. Разумеется, он захочет обменных единиц. Целый бушель. Более высокий чин. И женщину — разумеется, не Нилли Аруилану, они никогда не смогут предоставить ее ему, да и никто не сможет, но существуют и другие женщины знатного происхождения, которых заполучить гораздо проще, — да, они смогут позволить ему иметь одну из них, по крайней мере, на время.

Да.

На какой-то миг в сознании Кьюробейна Бэнки все начинало принимать ясные очертания.

Он поднялся, взгромоздил на голову свой шлем и тем самым закончил свое утренний туалет. После чего карета службы безопасности доставила его на стадион, и под легким ливнем он просмотрел церемонию открытия и несколько первых состязаний. При этом председательствовала Таниана. Рядом с ней находилась Нилли Аруилана. То, что последняя находилась без Кандалимона, облегчало задачу. „Как она прекрасна“, — подумал он. Промокший насквозь мех подчеркивал каждую линию ее тела. В ложе вождя вместе с ними находился и Креш, который рассеяно следил за происходящим, словно даже и не пытался скрыть свою скуку. Но Нилли Аруилана была возбуждена, ее глаза сверкали, и она о чем-то болтала.

Он понаблюдал за ней, насколько это было возможно, и отвернулся. Он не мог смотреть на нее дольше. Слишком расстраивала, слишком тревожила эта недосягаемая красота. При виде ее у него переворачивалось все внутри.

Спустя какое-то время снова пошел дождь. Он покинул стадион через одни из подземных ворот и вернулся в центр города. В этот час Кандалимон обычно прогуливался, проходя по Муери-Уэй к парку. Кьюробейн Бэнки приготовился. Он затаился у входа извилистой аллеи как раз возле Дома Муери: десять минут, пятнадцать, полчаса. На улице было безлюдно. Почти все присутствовали на Играх.

А вот и сам молодой человек.

— Кандалимон? — мягко окликнул Кьюробейн Бэнки.

— Кто? Что?

— Меня прислала Нилл и Аруилана. С подарком ее любви.

— Я тебя знаю. Ты Кьюро…

— Правильно. Иди, я отдам его тебе.

— Она сегодня на Играх. Я намеревался отправиться к ней.

— Вместо этого ты отправишься к своей Королеве, — воскликнул Кыоробейн Бэнки и накинул на шею Кандалимона шелковую удавку.

Эмиссар сопротивлялся, пинаясь ногами и локтями, но все это оказалось бесполезным против огромной силы Кьюробейна Бэнки. Последний затянул потуже шнурок. Он представлял, как руки этого мужчины касались груди Нилли Аруиланы, как его губы приникали к ее губам, и его хватка усилилась. В какой-то миг Кандалимон издал резкие джикские звуки, а может, это были просто предсмертные крики. Его глаза выкатились. Губы почернели, а ноги ослабли. Кьюробейн Бэнки опустил его на землю и затащил поглубже в аллею. Там он его и оставил, прислонив к стене словно пьяного. Кандалимон не дышал. Намотав шелковую удавку на руку, словно это было украшение, Кьюробейн Бэнки вернулся к своей карете, которую оставил за три улицы от места преступления. Спустя полчаса он был уже на стадионе. Он удивился своему спокойствию. Но все прошло как по маслу: вне всяких сомнений, все было сделано профессионально, быстро и чисто. И тем лучше, что избавились. Теперь в городе стало чище.

Хазефен Муери находился в одной из величественных лож Президиума возле центрального прохода. Кьюробейн Бэнки посмотрел на него и кивнул. Ему показалось, что Хазефен Муери улыбнулся, однако он не был в этом уверен.

Он занял свое место в простом секторе и подождал, пока его пригласят в ложу Хазефена Муери.

Вызова не было достаточно» долго. Все гонцы принимали участие в забеге на длинные дистанции, потом в прыжках в длину и теперь готовились к эстафете. Но в конце концов Кыоробейн Бэнки узнал в одном из появившихся мужчин слугу Хазефена Муери.

— Капитан стражи? — обратился он.

— В чем дело?

— Меня прислал принц Хазефен Муери с наилучшими пожеланиями. Он надеется, что вам понравились Игры.

— Очень понравились..

— Принц приглашает вас распить с ним бутылочку вина.

— Сочту за честь, — отозвался Кыоробейн Бэнки.

Спустя какое-то время он понял, что человек вел его не в сторону центрального ряда лож, где находились аристократы. Более того, он уводил его по дальнему дугообразному коридору, который огибал стадион.

«Наверное, Хазефен Муери передумал, — решил Кьюробейн Бэнки, — встречаться в таком подозрительном месте, как его ложа. Может быть, он боится, что дело провалилось и не хочет лишних подозрений, потому что неблагоразумно встречаться в общественном месте, пока результаты не известны до конца». Кьюробейн Бэнки почувствовал, что снова начинает злиться. Неужели они принимают его за «сапожника»?

А вот и сам Хазефен Муери шел ему навстречу. Все казалось более странным и странным. Где же они должны были распить бутылочку вина? В одном из общественных винных залов, находящихся внизу?

«Он стесняется показываться вместе со мной? — подумал разъяренный Кьюробейн Бэнки. — Вот в чем дело. Высокорожденные, подобные ему, не приглашают в свою ложу простого охранника. Тогда он не должен был говорить мне, что сделает это. Не должен».

Хотя Хазефен Муери был, похоже, рад его видеть. Он так широко улыбался, что можно было подумать, что свидание проходило с Нилли Аруиланой.

— Кьюробейн Бэнки! — в двадцати шагах от него окликнул Хазефен Муери. — Вот ты где! Я так рад, что мы смогли разыскать тебя в этом дурдоме!

— Храни вас Накаба, ваша милость. Вам понравились Игры?

— Это самые лучшие Игры, правда? — Теперь Хазефен Муери стоял уже рядом с ним. Слуга, провожавший Кьюробейна Бэнки, исчез подобно песчинке в шторм. Хазефен Муери поймал его руку и, доверительным образом просунув свою, шепотом спросил:

— Все нормально?

— Сделано. Никто не видел.

— Великолепно! Великолепно!

— Лучше трудно придумать, — заявил Кьюробейн Бэнки. — Если вы не возражаете, ваша милость, то теперь я хотел бы побеседовать о вознаграждении.

— Оно при мне, — сказал Хазефен Муери. Почувствовав в своем боку внезапное тепло, Кьюробейн Бэнки удивленно посмотрел на маленького человека. Лезвие вошло так быстро, чтр у Кьюробейна Бэнки не было возможности даже осознать, что происходит. Его рот наполнился кровью. Внутренности пылали. Теперь боль пронзила все тело. Хазефен Муери улыбнулся и наклонился поближе, после чего последовал еще один ошеломляющий приступ тепла и боли, более жгучей, чем прежде; затем Кьюробейн Бэнки остался один. Он пытался хвататься за перила, но стал медленно оседать на землю.

V

РУКОЙ ПРЕОБРАЗОВАТЕЛЯ

Крешу игры казались бесконечными. Вокруг восторженно ревела толпа, но ему хотелось оказаться где-то в другом месте — где угодно. Хотя он понимал, что, пока не пробегут последний забег и не метнут последний диск, нельзя было надеяться покинуть стадион. Он был вынужден сидеть здесь — усталый, вспотевший, терзаемый мыслью о предстоящей невосполнимой потере — и отчаянно пытался скрыть свою боль. Нилли Аруилана сидела рядом с ним. Она была полностью захвачена происходящим на поле, вскрикивала и издавала радостные вопли, когда решался исход каждого состязания, словно прошедшей ночью между ними не было никакого разговора. Словно она не могла понять, что ранила его в самое сердце и от этого удара он никогда не оправится.

— Папа, посмотри! — воскликнула она, вытягивая руку. — Они выводят кафалов!

Да, теперь шла подготовка к скачкам на кафалах, — это был комический номер в программе соревнований, когда каждый наездник забирался на пухленького коротконогого зверя и пытался вопреки желанию последнего заставить его двигаться вперед. Это всегда было самым любимым состязанием Нилли Аруиланы — таким глупым и абсолютно нелепым. Действительно, это была одна из его небольших шуток. Просто когда Креш добавил к первоначальному списку Игр скачки на кафалах, он находился в игривом настроении. Но остальные отнеслись к ним серьезно и полюбили эту идею, и теперь это стало одним из ключевых моментов дня.

Сам Креш всегда оставался к Играм равнодушен, даже во времена отрочества, проведенные в коконе. Иногда он принимал участие в кик-рестлинге и пещерном лазанье, но без особого энтузиазм. Он был слишком хрупким, слишком маленьким и слишком чужим для таких вещей. Ему больше нравилось проводить время с поседевшим летописцем Таггораном или время от времени разгуливать по лабиринту запретных коридоров, находившихся под основным жилым помещением.

Но все равно Игры были необходимы. Они служили развлечением; они удерживали внимание ветреных людей, и, что было самым значительным, они сосредоточивали дух на божественных делах — на поисках своего превосходства и совершенствования. Таким образом он придумал этот ежегодный фестиваль в честь Доинно. Доинно считался богом гибели и разрушения, но также и богом перемен, изменений, изобретательности и ума, богом тысячи источников энергии. Ну а создав Игры, он был вынужден торчать на них до конца, независимо от того нравились они ему или нет.

Дождь то затихал, то усиливался — то слегка моросил, то переходил в резкий проливной ливень. Но это никого не волновало. Стадион покрывали лишь по периметру: центральные секторы и даже ложа вождя находились под открытым небом. Как зрителей, так и участников состязаний вполне утешали иногда выглядывавшее солнце и теплые, сухие порывы ветра, дувшего в перерывах между потоками воды. Увлеченные Играми, они не обращали на дождь никакого внимания. Промокший и неутешный Креш подозревал, что он был единственным, кого не тревожило происходящее.

И вот по грязным дорожкам заковыляли кафалы. Обычно в этих скачках выигрывали бенги. Задолго до союза, во время своих странствий возле джикских территорий, бенги обнаружили целые стада диких кафалов и приручили их, используя в дальнейшем их мясо и густую шерсть. С тех пор представители этого племени считались большим знатоками кафалов.

Но общую массу возглавлял какой-то кошмарский парень, ведь так? Да-да, это был Джалмуд, один из младших сыновей Прейни. Нилли Аруилана вскочила на ноги и, неистово размахивая руками, стала его подгонять:

— Давай, Джалмуд! Давай! Ты можешь!

Юноша очень ловко сгорбился на своем кафале, глубоко вонзив колени в промокшую голубоватую шерсть животного и вцепившись в болтающиеся жесткие черные уши. И тупорылый кафал с вялым взглядом отреагировал героически и равномерно попыхтел, покачивая головой и широко разбрасывая ноги. На этот раз он ушел в отрыв далеко.

— Джалмуд! Джалмуд! — кричала Нилли Аруилана. — Давай! Утри нос этим бенгам! — Она уже прыгала вокруг, подражая неуклюжему ритму кафал а и смеялась так, как он давно уже не слышал. Она больше походила не девочку, которая видела скачки на кафалах впервые, чем на женщину, для которой это зрелище было последним в жизни.

Наблюдая за ее реакцией, Креш почувствовал острый приступ тоски. Он не сводил с нее глаз, словно она должна была вот-вот исчезнуть. Но немного времени до этого момента оставалось. Сначала она пообещала ему объяснить некоторые вещи. О Королеве, о Гнезде. А она всегда держала свое слово.

Когда она уйдет? Через несколько дней, неделю, месяц?

Она всегда была искательницей приключений — любознательным и стремящимся к знаниям ребенком. Креш с нежностью представил ее маленькой девочкой, со светящимися глазенками и всегда смеющейся, которая, спотыкаясь, следовала за ним по коридорам Дома Знаний и кипела от вопросов: что это? для чего это?

Можно было не сомневаться — она уйдет. Это представлялось ей самым грандиозным приключением в жизни, пределом всех желаний, и все остальное не имело для нее никакого значения — ничто. Ни мать, ни отец, ни город. Это походило на чары, заклинание. Это было вне его власти удержать ее. Он видел, как она сияла. Она любила Кандалимона, и, помоги ей Доинно, она любила Королеву. Одна любовь была естественной и достойной восхваления. Другая находилась вне его понимания, но он знал, что не в состоянии что-либо изменить. Чтобы ни произошло с ней в Гнезде за время плена — изменения были непоправимыми. Так что она снова уйдет к джикам, но на этот раз совершенно точно, не вернется. Не вернется никогда. Последнее казалось ему нереальным: еще немного, и он потеряет ее навсегда. Но он был бессилен. Единственным способом удержать ее было посадить под замок как обыкновенного уголовника.

— Джалмуд! — вопила Нилли Аруилана. Казалось, она была в экстазе.

Скачки закончились. Улыбающийся Джалмуд стоял возле алтаря Доинно и принимал венок победы. Грумы пытались согнать в кучу разбредавшихся кафалов, которые устремились в разных направлениях.

Как раз в это время у входа в ложу вождя появилась фигура в шлеме — это был коренастый мужчина в повязке судейской охраны. Он наклонился к Таниане и тихо произнес:

— Леди, я должен с вами поговорить.

— Поговори.

Охранник неуверенно посмотрел в сторону Креша и Нилли Аруиланы:

— Леди, это только для ваших ушей.

— Тогда шепни.

Охранник сдвинул шлем назад и наклонился совсем близко к ней.

— Нет, — резко пробормотала Таниана, стоило ему произнести несколько слов. На какой-то миг она поднесла обе руки к горлу. Затем гневно, в каким-то яростном смятении, начала бить себя по бедрам. Креш удивленно уставился на нее. Даже охранник, испуганный эффектом, который произвело его сообщение, попятился назад, судорожными и нервными движениями делая знаки богам.

— В чем дело? — спросил Креш.

Она медленно покачала головой. Она тоже делала священные знаки.

— Спаси нас, Джиссо, — несколько раз повторила она странным, глухим голосом.

— Мама? — обратилась к ней Нилли Аруилана.

Креш поймал Таниану за руку:

— Ради всех богов, Таниана, скажи, что произошло!

— О, Нилли, Нилли…

— Мама, пожалуйста!

— Мальчик, явившийся от джиков, гробовым голосом начала было Таниана. — Эмиссар.

— Мама, что? — в отчаянии воскликнула Нилли Аруилана. — С ним все в порядке?

— Его недавно обнаружили в глубине аллеи возле Дома Муери. Мертвым. Его задушили.

— О боги! — вырвалось у Креша.

С протянутыми руками он обернулся к Нилли Аруилане, чтобы успокоить ее. Но опоздал. С душераздирающим криком боли девушка развернулась и, перепрыгнув через край ложи вождя, устремилась в толпу, разбрасывая людей, попадавшихся ей на пути с такой бешеной силой, словно это были соломинки. Через секунду она скрылась из виду. А еще через одно мгновение, пыхтя как неуклюжий кафал с круглыми глазами, подбежал второй охранник. Он вцепился в край ложи вождя двумя руками, пытаясь прийти в себя.

— Леди! — не подумав, выпалил он. — Убийство на стадионе! Капитан стражи, леди… капитан стражи…

* * *

Было около полуночи. Дождь прошел, и над землей подобно призракам, витающим в воздухе, поднимались густые белые клочья тумана. Импровизированное освещение ведущих членов Президиума длилось уже целый вечер: они занимались только одним — бесконечным обсуждением убийств, словно все эти разговоры могли воскресить мертвых. В конце концов, так и не закончив, Таниана всех распустила. Остался только Хазефен Муери. Она попросила его задержаться.

Вождь была на грани истощения. Этот день стоил тысячелетия.

Не одно, а целых два убийства. Город не ведал насильственной смерти. И вот в один день — целых два, причем в день Фестиваля!

— Я просто попросила тебя приостановить его проповеди, — одарив Хазефена Муери ледяным, колючим взглядом, произнесла Таниана. — А не убивать! Что же ты за зверь, если убил его подобным образом?

— Леди, я не желал его смерти, так же как и вы, — хрипло отозвался Хазефен Муери.

— Но при этом подослал капитана стражи сделать это.

— Нет, леди, уверяю, что нет. — Хазефен Муери казался тоже измученным и усталым. Его черный мех отяжелел от пота, а белоснежные полосы потемнели от дневной грязи. Его янтарные глазки остекленели от переутомления. Он опустился на каменную скамью перед ее столом и сказал:

— Я сказал Кьюробейну Бэнки не больше, чем вы сказали мне: что он должен его заткнуть, чтобы прекратить его проповеди. Об убийстве разговора не было. Если его убил Кьюробейн Бэнки, то это была полностью его инициатива.

— Если его убил Кьюробейн Бэнки?

— Но ведь нет никаких доказательств.

— Удавка, которую он использовал, была намотана на его запястье.

— Да, — устало подтвердил Хазефен Муери, — согласен, при нем была найдена удавка. Но многие из мужчин, подобных Кьюробейну Бэнки, носят удавки больше для украшения, чем для чего-либо иного. Намотанная на его запястье удавка ничего не доказывает. Мы не можем быть уверенным в том, что для убийства Кандалимона он использовал именно эту. Но даже если это и так, то не исключена возможность, что лицо, убившее Кандалимона, убило также и Кьюробейна Бэнки, после чего намотало ему на руку удавку, чтобы подозрение пало на капитана. Или, позвольте выдвинуть еще одну гипотезу: Кьюробейн Бэнки обнаружил убийцу и отобрал у него удавку, чтобы представить ее как вещественное доказательство, но был убит.

— У тебя изобилие версий.

— Таков мой образ мышления, — сказал Хазефен Муери. — Я ничего не могу с этим поделать.

— Ну да, конечно, — раздраженно отозвалась Таниана.

Ей очень хотелось призвать внутреннее око и попытаться выяснить, насколько глубоко в действительности замешан Хазефен Муери в этом темном деле. Ей все еще казалось, поскольку она знала его как никто другой, что он скорее всего истолковал ее распоряжение как директиву устранить Кандалимона. Кроме того, Кандалимон был соперником Хазефена Муери в отношении Нилли Аруиланы и даже добился любви девушки. Хазефену Муери было удобно истолковать ее слова по-своему и подослать это свое животное Кьюробейна Бэнки убить джикского посланника. А потом убрать и самого капитана стражи, чтобы тот случайно не проболтался.

Все сходилось. Казалось, что Хазефена Муери, словно тусклое зловонное облако болотных испарений, окружала аура вины. Это чувствовалось даже в том, как он здесь сидел.

Но Таниана не могла просто проникнуть в его сознание для поисков фактов. Это было бы скандальным вторжением. Это выходило за рамки приличия. Для этого она должна была сначала предъявить официальное обвинение и вызвать его в суд. И в случае его невиновности она приобретет лишь неизменного врага, который, между прочим, был одним из самых коварных и влиятельных людей в городе. Так рисковать не стоило.

«Неужели подсознательно я когда-нибудь хотела разделаться с Кандалимоном? — удивилась она. — Неужели я каким-то образом выразила это перед Хазефеном Муери?»

Нет. Нет. Нет.

Она никогда не желала юноше зла. Она просто хотела уберечь детей города от безумия джикских учений, которые он распространял. Она была в этом уверена. Приказать убить первого и единственного любовника своей дочери… нет, такое ей не могло прийти в голову никогда. Где теперь находилась Нилли? После того, как она покинула стадион, ее больше никто не видел.

— Вы все еще подозреваете меня? — спросил Хазефен Муери. Таниана пристально и сурово посмотрела на него.

— Я подозреваю каждого, кроме разве что моего супруга и дочери!

— Как мне заверить вас, леди, что я не принимал участия в убийстве мальчишки?

— Пусть все идет своим чередом, — пожав плечами, отозвалась Таниана. — Но, полагаю, не без твоей помощи капитан стражи вбил себе в голову, что Кандалимона надо убить, и, может, убить самому.

— Вполне допустимо.

— А тогда как же быть со смертью Кьюробейна Бэнки?

Хазефен Муери мирно развел руками:

— Понятия не имею. Возможно, его поймали в темном углу какие-нибудь хулиганы, присутствовавшие на Играх. Попытались свести с ним старые счеты. Ведь он, если уж на то пошло, был капитаном стражи. Он свободно использовал свое положение. У него должны были быть враги.

— Но его убили в тот Же день, что и Кандалимона…

— Совпадение, которое могут объяснить только боги. Я, леди, разумеется, не могу этого сделать. Но расследование будет продолжаться до тех пор, пока мы не получим исчерпывающий ответ, пусть на это потребуются даже сотни лет. Оба убийства будут разгаданы. Я обещаю вам это.

— Через сотни лет все это уже не будет иметь никакого значения. А сейчас важно одно — посланник Королевы всех Королев был убит во время пребывания в нашем городе. В разгар переговоров о мирном договоре.

— И это вас тревожит?

— Я не хочу, чтобы мы были втянуты в войну с джиками до того, как будем к этому готовы. Одному Джиссо известно, что творится в головах у джиков, но на месте Королевы я рассматривала бы убийство своего эмиссара как крайне серьезную провокацию. Между прочим, как военное действие. А мы еще далеко не готовы сразиться с ними.

— Согласен, — сказал Хазефен Муери. — Но это провокация совсем иного рода. Подумайте, леди. — И он начал загибать пальцы: — Первое: его миссия выполнена. Свое послание он доставил, а это все, что от него требовалось. Он не был уполномочен вести переговоры, а являлся просто посыльным, причем даже не правомочным посыльным. Второе: он горожанин этого самого города, вернувшийся после длительного отсутствия из-за его похищения. Он никоим образом не являлся подданным Королевы. Она владела им только потому, что ее люди украли его. Так что какие требования она может предъявлять? Третье: между Доинно и Гнездом не существует никаких контактов, поэтому нет причин беспокоиться, что они обнаружат, что произошло с эмиссаром, если их это вообще интересует. Отвечая на их предложение, если вообще сделаем это, мы не обязаны отчитываться о том, что в данный момент происходит с Кандалимоном. Или, допустим, мы не станем отвечать совсем. Четвертое…

— Нет! — перебила Таниана. — Во имя Джиссо, достаточно гипотез. Твое сознание, Хазефен Муери, когда-нибудь прекращает тикать?

— Наверное, только тогда, когда я сплю.

— Тогда отправляйся в свою постель, а я пойду в свою. Из-за убийства этого мальчика джики на нас не нападут. Но в нашем государстве все равно образовалась зияющая рана, которая затянется лишь в том случае, если мы найдем убийц.

— Один из них, который убил Кандалимона, надеюсь, уже мертв.

— Тогда среди нас затерялся лишь один. Я поручаю тебе, Хазефен Муери, отыскать его.

— Я сделаю это без особых усилий, леди. Можете рассчитывать.

Он поклонился и ушел. Она смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол коридора.

День наконец-то закончился. Теперь домой. Креш уже поджидал ее там. Известие о смерти Кандалимона потрясло его гораздо больше, чем она ожидала. Она нечасто видела его таким обезумевшим от горя. И потом Нилли Аруилана… девочку надо было найти и успокоить.

Да, день был действительно очень длинный.

* * *

Это была отдаленная тропическая дикая местность, где воздух застревает в горле после каждого вдоха и где земля под ногами мягкая и упругая, подобно влажной губке. Нилли Аруилана не имела ни малейшего представления о том, как далеко она убежала. Она вообще ничего не осознавала. Ее разум был подавлен и переполнен горем.

Теперь как-то автоматически срабатывало лишь ее внутреннее око, тусклыми импульсами передававшее информацию об окружавшей ее обстановке. Она знала об остававшемся позади городе, который раскинулся на холмах подобно огромному многощупальцевому чудовищу, сделанному из камня и кирпича и посылавшему волны своих холодных и мрачных угроз. Она знала о болотах, сквозь которые продиралась, о болотах, наполненных скрытой жизнью — как большой, так и маленькой. Она знала об огромном простиравшемся перед ней континенте. Но все было туманным и бессвязным. Единственной реальностью оставалось само продвижение, безумная необходимость бежать, бежать, бежать, бежать.

С тех пор как она оставила Доинно, прошли ночь, день, еще одна ночь и почти целый день. Половину пути она проскакала на зенди словно безумная, направляя его в сторону южного озерного края; но на закате первого дня она остановилась, чтобы напиться из какого-то потока, и зенди ушел, после чего она продолжала свой путь пешком. Она почти не останавливалась — лишь однажды на несколько часов, чтобы поспать. Когда бы она ни задерживалась, на нее обрушивался мрак, что означало очередной шаг к смерти, поэтому когда она вскакивала, то продолжала свой бег, не выбирая направления. Ее лихорадило, казалось, что пылало все тело, но это придавало сил. Она походила на плавящийся предмет, проделывавший свой ослепительный путь по неизвестным владениям. Она ела фрукты, которые на ходу срывала с кустов. Она наклонялась, чтобы подобрать с земли грибы с яркими желтыми шляпками, и не останавливаясь запихивала их в рот. Когда она испытывала жажду, то пила любую воду, которую находила, — свежую или стоячую. Все было безразлично. Главное было бежать.

Ее тело уже давно миновало ту прозрачную сферу, находящуюся за усталостью. Она больше не чувствовала пульсацию в утомленных ногах; она больше не обращала внимания на возражение легких или боль, простреливавшую спину. Она перемещалась грациозными прыжками, несясь так быстро, словно находилась в состоянии безмятежного спокойствия.

Она не должна была допускать какие-либо мысли.

Стоило это сделать, как она снова слышала эти смертельные слова: «Обнаружен в глубине аллеи. Мертвый. Его задушили».

Она представила стройное тело Кандалимона, изуродованное, помятое, и его бессмысленный взгляд, устремленный в серое небо. Его руки были разбросаны в разные стороны. Рот слегка приоткрыт.

«Обнаружен в глубине аллеи».

Ее любимый. Кандалимон. Мертв. Ушел навсегда.

Они должны были вместе отправиться на север к Королеве. Рука об руку они должны были спуститься в Гнездо всех Гнезд, в то теплое, ароматное и таинственное место, находящееся под далекими равнинами. Их души должна была охватить песня Гнезда-связи. Глоток Королевы-любви должен был разрешить все происходящие там разногласия. Их должны были обнять самые дорогие существа: гнездо-мыслители, яйцо-создатели, жизнь-воспламенители, военные, — все касты должны были собраться, чтобы приветствовать новоприбывших в их истинном доме.

«Мертвый. Его задушили. Мой единственный».

Нилли Аруилана никогда не подозревала, что может существовать любовь, похожая на их. Но она знала, что такое больше не повторится. Теперь она желала лишь одного — присоединиться к нему, где бы он ни находился.

Она бежала, ни о чем не думая, ничего не видя перед собой.

Снова наступили сумерки. Сгустившиеся тени падали на нее словно покрывало. Время от времени шел мягкий теплый дождь. От влажной земли поднимались густые золотистые испарения. Вокруг нее вверх по спирали восходили мягкие кучевые облака и принимали очертания богов, которые вообще не имели формы и в чье существование она не верила. Они склонялись над ней, превышая огромные гладкоствольные, окутанные виноградными лозами деревья, и беседовали с ней голосами, которые казались ее ушам намного благозвучнее, чем любая из слышанных ею мелодий.

— Я Доинно, дитя мое. Я собираю все вещи и, преобразовывая, обращаю в новые, после чего снова возвращаю миру. Без меня все представляло бы собой лишь неизменный камень.

— Я Фрит. Я приношу исцеление и забвение. Без меня в мире царила бы только боль.

— Девочка, а я Эмакис. Я обеспечиваю пищу. Без меня жизнь не смогла бы себя поддерживать.

— А я, дитя мое, Муери. Я — утешение. Я — любовь, которая живет и передается другим. Без меня смерть положила бы конец всему.

— Я Джиссо. Я — защитник. Без меня жизнь была бы долиной, наполненной шипами и колючками.

«Мертвый. Его задушили. Обнаружен в глубине аллеи».

— Богов нет, — пробормотала Нилли Аруилана. — Существует только Королева, сдерживающая нас своей любовью. Она — наше успокоение, защита, исцеление, пища и перевоплощение.

В надвигавшейся темноте ее все больше окутывал золотистый свет. Он охватывал джунгли. Он заставлял мерцать все — озера, лужи, потоки. В плотном и знойном воздухе витали образы Божественной Пятерки: Нилли Аруилана заслонила рукой глаза — настолько ярким был этот свет. Но затем она опустила руку, позволив свету наполнить себя. Он был добрым и любящим. Она черпала в нем новые силы. Она рванулась вперед, еще дальше в хрупкую область неутомимости.

Она снова услышала голоса. Доинно. Фрит. Эмакис, Муери. Джиссо.

Разрушитель. Целитель. Поставщик. Утешитель. Защитник.

— Королева, — пробормотала Нилли Аруилана. — Где Королева? Почему она теперь ко мне не приходит?

— Ах, дитя. Она — это мы, а мы — это она. Неужели ты этого не понимаешь?

— Вы — Королева?

— Королева — это мы.

Она задумалась.

«Да, — решила она. — Так оно и есть».

Теперь она снова могла думать. Ее глаза открылись. Она могла видеть звезды. Она могла видеть множество миров; она могла видеть сияющую паутину Королевы-любви, которая объединяла эти миры. И она понимала, что все это одно целое — не существовало никаких различий, никаких переходных ступеней, никаких разделений между двумя формами реальности. Раньше она этого не осознавала. Но теперь видела, слышала, воспринимала.

— Дитя, ты видишь нас? Ты слышишь нас? Ты чувствуешь наше присутствие? Ты узнаешь нас?

— Да. Да.

Фигуры без формы. Лица без черт. Сквозь опускавшиеся тени резонансом проходило могущественное благозвучие. Все излучало свет, исходивший откуда-то изнутри. Густота, необычность, таинство. Ее повсюду окружала божественность. Красота. Покой. Ее сознание пылало, но в холодном белом огне, сжигавшем все невзгоды. Из глубины земли вырвался ревущий звук, заполнивший все небеса, но это был приятный шум, окутавший ее словно одеяло. Повсюду царила Божественная Пятерка, и она находилась в их объятиях.

— Я понимаю, — прошептала она. — Королева… Создатель… Накаба… Пятерка — это все одно, это просто разные лица одного и того же…

— Да. Да.

Теперь ночь приближалась быстрее. Находившееся за ее спиной небо покрывали голубые, алые, пурпурные и зеленые полосы. Впереди простиралась темнота. Пробудились фонарные деревья. Повсюду показывались обитатели джунглей — вокруг нее то и дело мелькали крылья, шеи, лапы с когтями, чешуйчатые бока, челюсти.

Она упала на колени. Она не могла идти дальше. Вместе со способностью думать к ней вернулось и сознание истощенности организма.

Но, пока она ползала, задыхаясь и трясясь от великой усталости, ей на какой-то миг вдруг показалось, что она снова одна в этом мире, если не считать животных, которые зловеще кричали, гоготали, шипели и мычали в сгущавшейся ночи. Она задрожала от страха. Куда делись боги? Неужели она бежала так быстро, что они остались позади?

Нет. Она все еще чувствовала их. Ей нужно было лишь открыться, и они придут.

— Сюда, дитя мое. Я Муери. Я успокою тебя.

— Я Джиссо. Я укрою тебя.

— Я Эмакис. Я дам тебе пищу.

— Я Фрит. Я исцелю тебя.

— Я Доинно. Я изменю тебя. Я изменю тебя. Я изменю тебя, дитя мое.

* * *

Для Фа-Кимнибола шла пятая неделя в городе Джиссо. Действительные переговоры по вопросу военного союза между Саламаном и городом Доинно еще не начинались: состоялось лишь предварительное обсуждение и сделать несколько набросков. Саламан явно не торопился. Он уклонялся от попыток Фа-Кимнибола перейти к более серьезным вопросам. Вместо этого король развлекал его бесконечной чередой пиров и празднеств, словно считал его членом своей семьи. Девушка Вейавала делила с ним ложе каждую ночь, как будто они уже были помолвлены. Он очень быстро стал принимать и получать удовольствие от ее страстности. Это вернуло ему снова вкус к жизни.

Медленный темп переговоров его не беспокоил. Это давало возможность зарасти ране, образовавшейся после смерти Нейэринты, вдали от давних и привычных ассоциаций. Каким-то странным образом Фа-Кимнибо-лу было приятно вновь оказаться в городе, где он провел образующий период своей жизни — с детства до девятнадцати лет. Венджибонеза — место его рождения — казалась не чем иным, как сном, а Доинно, каким бы огромным он ни был, каким-то нереальным и далеким. Вся его жизнь, проведенная там — роскошный дом, жена, развлечения и друзья, — поблекла, пока не стала тревожить его память лишь изредка. Здесь, в тени эксцентричной колоссальной стены Саламана, в этом плотно заселенном, сыром кроличьем садке города, он почему-то начинал чувствовать себя как дома. Это было удивительно. Он не понимал этого. Он даже не пытался этого сделать. А что касалось его поручения, его посольства, то чем медленнее продвигалось дело, тем вернее. Союз, который он вынашивал в голове, лучше было ковать без спешки.

Он очень часто выезжал верхом в прилежащие к стене районы — обычно с Эспересейджиотом, Дьюманкой и Симфала Хонджиндой, но иногда с одним или двумя старшими сыновьями короля. Инициатором этих прогулок был сам король.

— Вашим зенди захочется поразмяться, — сказал он. — Улицы города слишком узкие и извилистые. Животным будет негде сделать это.

— А как насчет возможности столкнуться с джиками? — спросил Фа-Кимнибол. — Насколько я понял, округа просто кишит ими.

— Если ты заберешься слишком далеко на север, то это правда. А так тебя никто не потревожит.

— Ты имел в виду к Венджибонезе?

— Да. Именно там и обитают эти грязные паразиты. Может быть, целый миллион. А может, и десять миллионов. Венджибонеза кишит ими, — сообщил Сала-ман. — Она наполнена ими, как блохами. — Он хитро покосился на Фа-Кимнибола: — Но даже если ты и встретишь несколько джиков, что из того? Насколько я помню, когда-то ты отлично знал, как разделываться с ними.

— Надеюсь, что знаю это и теперь, — спокойно отозвался Фа-Кимнибол.

Но за пределами города он, однако, вел себя осторожно. Обычно он проносился по знакомым территориям, располагавшимся к югу от города; пару раз вместе с Эспересейджиотом они забирались в ничем не грозившие восточные леса, но никогда не отваживались кататься в северных районах. Он особо не боялся столкнуться с джиками и проклинал Саламана за скрытый намек на трусость. Разрубить на части несколько джиков — было бы неплохой спортивной тренировкой. Но он прибыл сюда с поручением, и погибнуть в стычке с насекомыми будет более чем глупо — это будет безответственно.

Затем сам Саламан предложил ему прокатиться верхом. И Фа-Кимнибол был крайне удивлен, когда король повел его на запад через высокогорное плато, которое сменилось неровной, испещренной ущельями местностью, где их зенди едва передвигали ноги. Это был трудный, пересеченный район. Опасность могла подстерегать повсюду. Не исключено, что Саламан решил проверить мужество своего гостя. Или продемонстрировать свое. Фа-Кимнибол едва сдерживал свое раздражение.

— Именно здесь, — произнес король, — мы разбили джиков в день той великой битвы. Ты помнишь? Ты был так молод.

— Достаточно взрослый, кузен.

Некоторое время они молча стояли, разглядывая окружавшую их обстановку. Фа-Кимнибол почувствовал, как старые воспоминания, со временем отошедшие на задний план, вновь зашевелились в нем. Сначала он вспомнил, как из-за приспособления Креша среди джиков началась неразбериха, когда их твари бросились врассыпную прямо в усыпанные валунами лощины. А затем битву! Как он сражался в тот день, разрубая их на части, когда те беспорядочно кружили вокруг. Сколько ему было лет, шесть? Что-то около этого. Но размерами он вдвое превышал ребенка своего возраста. У него был свой меч, который был далеко не игрушечным. В его жизни был звездный час: ребенок — воин, мальчик — оруженосец, выполняющий тяжелую работу и рубящий с неистовством и рвением. Это был единственный раз в его жизни, когда он познал истинное удовольствие от войны. Он бы очень хотел снова почувствовать ее опьянение на своих губах.

Во время второй поездки с Саламаном король повел себя еще более смело: на этот раз он устремился на северо-восток от города в возвышенные, покрытые лесами земли — как раз туда, куда советовал Фа-Кимни-болу не заезжать — и безостановочно проскакал несколько часов. Устремляясь все дальше и дальше, Фа-Кимнибол предположил, что Саламан задумал проделать путь до самой Венджибонезы или какое-нибудь подобное сумасбродство. Разумеется, это было невозможно, потому что на такое путешествие потребовались бы недели и закончилось бы оно смертью. Считалось, что северо-восток, даже рядом с городом, был наводнен джиками. Ехать этой дорогой было рискованно, почему же король избрал ее?

Было уже далеко за полдень. Они ехали молча по очень высокому горному хребту, который простирался далеко за горизонт. Местность становилась все более дикой. Один раз прямо над головой небо ненадолго потемнело от перелетавших кровянок. На горячем солнечном бугорке стягивалось к теплу зловещее скопление огромных бледных насекомых — под названием «зеленые клешни», — толстых многочленных существ, каждое из которых в половину роста человека. Позже путники проезжали по земле, в которой, казалось, кто-то поработал гигантским сверлом, и, посмотрев вниз, Фа-Кимнибол заметил огромные, как блюдца, алые глаза, выглядывавшие из мягкой перевернутой почвы, и мощные желтые челюсти.

В конце концов они остановились на открытой спокойной лужайке, расположенной на вершине гребня горы. Фа-Кимнибол вглядывался в сгущавшиеся на востоке тени. Венджибонеза находилась где-то там, далеко за пределами его поля зрения. Он едва ее помнил — лишь разрозненные фрагменты: какое-то подобие башни; булыжная мостовая огромного бульвара; роскошный размах широкой площади. Этот блестящий древний город, наполненный призраками. И миллион джиков, неистово роящихся в своем муравейнике. Это место, должно быть, провоняло ими!

Спустя какое-то время Фа-Кимниболу показалось, что он смог различить фигуры, угловатые и чужие, которые перемещались под краем мелкого каньона, находившегося далеко впереди.

— Джики, — произнес он. — Ты их видишь?

Издалека они казались очень маленькими, чуть больше желтых точек, обрамленных черным.

Прищурив глаза, Саламан пригляделся:

— Да, клянусь Джиссо! Один, два, три, четыре…

— А на земле лежит пятый. Животом кверху.

— Твои глаза моложе моих. Ну да, я теперь различаю их. Понимаешь, насколько близко они от Джиссо? Они все время подбираются все ближе и ближе. — Он присмотрелся пристальнее: — Двое самых крупных — это самки. Они являются Воинами. У джиков самки всегда сильнее. Думаю, что они сопровождают оставшихся троих. Группа шпионов. Судя по всему, лежащий на земле серьезно ранен. Или мертв. Если это так, то через некоторое время они начнут пировать.

— Пировать?

— Угощаться покойником. Джики используют все, разве ты этого не знал? Даже мертвых.

Фа-Кимнибол расхохотался при одной только мысли о таком чудовищном факте. Но, переосмыслив снова содрогнулся. Неужели Саламан говорил серьезно? Да, да, очевидно, что так. В самом деле, теперь четверка джиков уже ползала по телу упавшего товарища, методически дергая и отламывая конечности, пытаясь найти в них какое-нибудь мясо. Фа-Кимнибол с ужасом наблюдал за происходящим, не в силах отвести взгляд. От отвращения его кожа покрылась мурашками, а внутренности болезненно сжимались. Деловитые движения лап; алчные клювы; уравновешенный, усердный и умелый процесс поглощения пищи, — как они были отвратительны…

— Так они что, каннибалы? Они что убивают друг друга ради плоти?

— Да, каннибалы. Они не находят ничего дурного в том, что едят своих покойников. Это очень бережливый народ. Но они не убийцы. Убийство себе подобных считается грехом, который они, кузен, не практикуют. Полагаю, что этот столкнулся с чем-то более отвратительным, чем он сам. Джиссо свидетель, что эта местность кишит опасностями и сотнями диких животных различных видов.

— Ты говоришь, бережливые? — сплюнул Фа-Ким-нибол. — Да они просто демоны! Мы должны уничтожить их всех до одного!

— Ты так думаешь, кузен?

— Да.

Саламан широко улыбнулся:

— Тогда я тоже придерживаюсь такого же мнения. Я думал, что эта поездка окажется для тебя поучительной. Теперь ты понимаешь, чему мы стали свидетелями? Почему моя стена, которую, как мне известно, все вы находите забавной, таких размеров? Мы отъехали лишь недалеко от города, а они уже тут, позволяя себе гнусности прямо у нас на глазах, и даже не волнуясь, что мы за ними наблюдаем.

Фа-Кимнибол свирепо блеснул глазами. В его висках запульсировало.

— Мы должны спуститься и прикончить их, пока они едят. Нас двое, их четверо — не такая уж большая разница.

— За теми деревьями могут скрываться целые сотни джиков. Ты хочешь, чтобы они съели тебя на второе? — Король потянул Фа-Кимнибола за руку. — Солнце уже зашло, а мы еще далеко от города. Думаю, что нам пора поворачивать.

Но Фа-Кимнибол не мог оторваться от мрачной сцены, происходившей внизу каньона.

— Когда я стою здесь, мне видится одна картина, — тихо произнес он. — Я представляю тысячную армию, проносящуюся по этой местности. В нее войдут жители твоего и нашего городов, а также поселений, находящихся между ними. Армия будет продвигаться стремительно, уничтожая каждого джика, который встретится на пути. Она без остановок ворвется в самое сердце великого Гнезда, прямо в убежище Королевы. В Королеве их сила. Мы убьем ее, и они окажутся беспомощными, а мы сможем спокойно стереть их с лица земли. Как ты думаешь, Саламан, разве это не замечательное видение?

Король кивнул. Он казался довольным.

— Наши мысли сходятся, кузен. Наши мысли сходятся! Знаешь ли ты, сколько я ждал, чтобы кто-нибудь из Доинно сказал мне нечто подобное? Я почти потерял надежду.

— А ты никогда не собирался развязать войну в одиночку?

На какой-то миг в глазах короля промелькнуло что-то вроде досады.

— Кузен, нас слишком мало. Все наверняка закончилось бы трагически. Когда-то ваш город приютил всех бенгов — вот куда подевались необходимые мне войска. Но где гарантии, что я заполучил бы их? Ваш город, Фа-Кимнибол, слишком спокойный. Доинно — это город не воинов. Ну, разумеется, ты исключение.

— Возможно, ты нас недооцениваешь, кузен.

Саламан пожал плечами:

— Когда-то, во времена скитаний по равнинам, бенги были воинами. Но даже они ожирели и успокоились в теплых южных краях. Они забыли, сколько горя принесли им джики много лет назад. Доинно расположен слишком далеко от джикской территории, чтобы беспокоиться насчет этих насекомых. Часто ли ты сталкивался с джиками возле своего города таким же образом, как здесь? Раз в три года? Они ежедневно присутствуют в нашей жизни. Среди вас возникает небольшое волнение, лишь когда украдут ребенка. Но потом ребенок возвращается, или о нем забывают, и все опять идет своим чередом.

— Кузен, ты заставляешь меня думать, что моя миссия здесь бессмысленна, — сдержанно произнес Фа-Кимнибол. — Ты заявляешь мне в лицо, что я говорю от имени Нации трусов.

Настроение внезапно изменилось. Оба мужчины уставились друг на друга менее дружелюбно, чем это было незадолго до этого. Воцарилось молчание. А внизу все еще продолжалась трапеза, и прохладный холодный вечерний воздух доносил резкие звуки — что-то отрывалось и грызлось.

— Несколько недель назад, — напомнил Саламан, — ты заявил, что прибыл сюда для того, чтобы предложить союз, так как Доинно хочет объединить наши силы и развязать войну против джиков. Ты утверждал, что вы бы хотели истребить их подобно паразитам. Прекрасно. Замечательно. И теперь ты рисуешь милую картину, как наши армии объединяются и устремляются на север. Просто великолепно, кузен. Но прости мне мой скептицизм. Я знаю, что из себя представляют жители Доинно. Будет заключен союз или нет, как я могу быть уверен, что ваши люди действительно явятся сюда и станут сражаться? Я хочу гарантий, что вы предоставите мне армию Доинно. Ты можешь гарантировать мне это, Фа-Кимнибол?

— Думаю, что могу.

— Твоего «думаю-что-могу» недостаточно. Кузен, погляди еще раз вниз. Посмотри, как они раздирают плоть своего товарища. Смогут ли ваши люди вынести подобное зрелище? Это джики, которые находятся лишь в нескольких часах езды от моего города. С каждым годом их становится все больше. С каждым годом они подбираются все ближе. — Саламан с горечью рассмеялся: — Какое дело жителям Доинно до того, что джики обосновались у нашего крыльца? Ведь это наших дочерей и сыновей, а не их они съедят в один из прекрасных дней! Понимают ли там, на юге, что отсюда джики направятся прямо в Доинно? Их аппетиты контролировать невозможно. Ясно как день, что они отправятся на юг. Если не сейчас, то через двадцать, тридцать, пятьдесят лет. В состоянии ли ваши люди заглянуть так далеко в будущее?

— Некоторые — да. Вот почему я здесь.

— Да. Это знаменитый союз. Но когда я спросил, будет ли Доинно сражаться на самом деле, ты ничего не ответил.

Теперь глаза Саламана вспыхнули от яростного возбуждения. Они безжалостно буравили его. У Фа-Ким-нибола застучало в висках. На кончике его языка уже висели дипломатические обманчивые фразы, но он не дал им воли. Это был миг для полного откровения. Иногда оно тоже может служить полезным оружием.

— У вас в Доинно, должно быть, хорошие шпионы, — прямолинейно заявил он.

— Их работа скромна. Насколько сильна ваша фракция сторонников мира?

— Не настолько, чтобы как-то на что-нибудь влиять.

— Так ты действительно думаешь, что ваши люди примут участие в войне с джиками, когда подойдет время?

— Да.

— А что если ты их недооцениваешь?

— Что значит недооцениваешь? — спросил Фа-Ким-нибол. Он посмотрел на короля с высоты своего роста. — Они будут сражаться. Я могу тебе это гарантировать, кузен. Чего бы это ни стоило, но я приведу тебе армию. — И он ткнул пальцем в сторону каньона: — Я заставлю увидеть их то, что я вижу сейчас. Я разбужу их и обращу в воинов. Я клянусь тебе в этом.

На лице Саламана мелькнуло недоверие. Но оно почти сразу же сменилось страстным желанием, надеждой и готовностью верить. О; нако все это исчезло, и выражение лица короля снова стало непроницаемым, каменным, грубым.

— Это требует дальнейшего обсуждения, — сказал он. — Но не здесь. Не теперь. Пошли. Не то нам придется возвращаться в темноте.

* * *

Действительно, когда они добрались до города, уже стемнело. На стене были зажжены факелы, и когда из восточных ворот им навстречу выехал сын Саламана Чхам, у него было явно встревоженное лицо.

— Я прогулялся с кузеном в сторону Венджибонезы, — рассмеялся король, — чтобы он смог понюхать ветер, который дует оттуда. Но нам не грозила никакая опасность.

— Благодаря Защитнику, — воскликнул Чхам. И, повернувшись к Фа-Кимниболу, добавил: — Лорд принц, из вашего города прибыл посланник. Он утверждает, что скакал день и ночь, что, должно быть, правда, потому что его зенди так измучен, что скорее напоминает мертвого, чем живого.

— Где он теперь? — нахмурился Фа-Кимнибол.

Чхам кивнул в сторону ворот:

— Ожидает в вашей комнате, лорд принц.

Посланник оказался бенгом, одним из судейских охранников, младшим братом Кьюробейна Бэнки. Фа-Кимнибол вспомнил, что порой сталкивался с ним во время его дежурств у Базилики. Его звали Илуфайн, и он в самом деле был так измучен, что напоминал лишь свою слабую тень, которая могла в любую минуту сломаться. Он был способен лишь на то, чтобы, заикаясь, сделать сообщение, которое было ошеломляющим.

Саламан зашел чуть попозже.

— Кузен, ты встревожен. Должно быть, дурные известия?

— В моем городе началась внезапная эпидемия убийств.

— Убийств?

— Во время нашего священного Фестиваля. Двое убитых. Один — капитан городской стражи, старший брат гонца. Второй — мальчик, присланный джиками для обсуждения условий предлагаемого ими договора.

— Джикский эмиссар? Кто его убил? За что?

— Кто может знать? — покачал головой Фа-Кимнибол. — Мальчишка был абсолютно безвреден, по крайней мере мне так казалось. Второй… да он был дурак, но если это является поводом для убийства, то улицы покраснеют от крови. Это не повод. — Он нахмурился и, подойдя к окну, некоторое время пристально рассматривал тенистый внутренний двор. Потом повернулся к Саламану: — Наверное, нам стоит прервать переговоры.

— Тебя отзывают?

— Посланник об этом ничего не сказал. Но если там происходят такие вещи…

— Какие? Пара убийств? — Саламан усмехнулся. — Ты называешь это эпидемией?

— Может, у тебя, кузен, ежедневно происходит и по пять убийств, но мы к подобному не привыкли.

— Мы тоже. Но два убийства вряд ли…

— Капитан стражи. Эмиссар. Посланник всю дорогу гнал как угорелый, чтобы сообщить мне об этом. Почему? Неужели Таниана предполагает, что джики отомстят? Может, они считают, что те могут встревожиться, может, даже предпримут на Доинно джикский рейд…

— Кузен, мы тоже убили присланного к нам эмиссара, но ни о чем подобном не слышали. Вся беда в том, что ваш народ слишком возбудимый. — Саламан положил руку на плечо Фа-Кимнибола: — Мой тебе совет: если тебя официально не отзывают, то оставайся там, где находишься. Таниана и Президиум разберутся с убийством без тебя. У нас здесь свои проблемы, и мы только приступили к их решению. Оставайся в Джиссо, кузен. Я считаю, что так будет лучше.

Фа-Кимнибол кивнул:

— Ты прав. Меня не касается то, что происходит в Доинно. А мы должны работать.

* * *

С наступлением ночи в своих верхних апартаментах в Доме Знаний Креш в одиночестве пытался проанализировать последние события. После исчезновения Нилли Аруиланы прошло уже два дня. Таниана была убеждена, что дочь находилась где-то рядом — просто она уединилась, пока не перегорит боль. На ее поиски были мобилизованы эскадроны стражников, которые прочесывали город и прилежащие районы.

Но никто ее не видел. И Креш был убежден, что никто и не увидит.

Он был уверен, что она убежала к Королеве. «Если она доберется до них благополучно, — подумал он, — то проведет среди них остаток жизни. Она станет гражданкой Гнезда всех Гнезд. Если она вообще вспомнит о родном городе, то только как о месте, где был убит ее любимый. Теперь она любит джиков. Она принадлежит, — признался себе Креш, — джикам». Но почему? Почему?

Какую власть они имели над ней? Что за чары они применили, чтобы приворожить ее к себе?

Он чувствовал себя беспомощным и сбитым с толку. Все эти события просто-напросто парализовали его. Мысль превратилась в огромное усилие. Казалось, что его душу сковал лед. Убийства — когда в последний раз имела место в Доинно насильственная смерть? Исчезновение Нилли Аруиланы… он должен попытаться думать… думать…

Кто-то утверждал, что видел девушку дождливым полднем, когда она скакала на зенди за пределами города. Но ее видели издалека, только издалека. В городе было множество девушек и множество зенди. Но если предположить, что это была Нилли. Как далеко она могла забраться — одна, безоружная, не зная дороги? Не заблудилась ли она и не грозила ли ей смерть где-то среди пустынных равнин? Или ее поджидали банды джиков, чтобы проводить в Гнездо всех Гнезд?

«Папа, ты даже не можешь представить, что это такое. Они живут в атмосфере грез, волшебства, чуда. Ты вдыхаешь аромат Гнезда, и он наполняет твою душу. И после того как ты почувствуешь Гнездо-связь и поймешь Королеву-любовь, ты уже никогда не сможешь быть прежним».

Она пообещала, что до ухода все это ему объяснит. Но времени не было, а теперь она ушла. И он так ничего и не понял, абсолютно ничего. Гнездо-связь? Гнездо-любовь? Грезы? Волшебство? Чудо?

Он бросил взгляд на огромную, тяжелую шкатулку с летописями. Он посвятил свою жизнь тому, что рылся в неразберихе древних, полузагадочных документов, находившихся в ней. Его предшественники переписывали эти потрепанные книги снова и снова на протяжении сотен тысячелетий, проведенных в коконе. С тех пор как он ребенком заглядывал через плечо Таггорана, он считал летописи неиссякаемым источником знаний.

Он открыл замки и защелки и, доставая один за другим тома, стал раскладывать их на рабочих столах из белого камня, окружавших комнату.

Вот «Книга Долгой Зимы» с повествованиями о нашествии холодных звезд. Вот «Книга Кокона», где рассказывалось о том, как лорд Фанигол, Бейлилирайон и леди Фил помогли спастись Нации во времена холода и мрака. А вот «Книга Пути», содержавшая пророчества о Новой Весне и о выдающейся роли, которую должна была сыграть Нация, когда снова вернется в мир. «Книгу Перехода» Креш написал сам за исключением нескольких первых страниц, заполненных Таггораном, который был летописцем до него: в ней говорилось об окончании зимы, о возвращении тепла и, наконец, о выходе племени на открытые равнины.

А вот «Книга о Животных», где описывались все виды когда-либо существовавших животных. В «Книге Дней и Часов» рассказывалось об устройстве мира, а также Космоса. Том в переплете, отделанном потертыми металлическими кусочками, был «Книгой Городов», в которой перечислялись все названия столиц Великого Мира.

А вот эти три были такими печальными! «Книга о Грустном рассвете», «Книга о Несправедливом свете», «Книга о Холодном пробуждении» — это были вызывающие жалость повести о временах, когда какой-то вождь, по ошибке решив, что Длинная Зима закончилась, вывел Нацию из кокона, но они тут же были отброшены назад ледяными порывами никого не щадивших ветров.

О джиках ему удалось отыскать лишь несколько знакомых фраз.

«В бесплодных северных землях, где обосновались джики в своем Гнезде…», или «…в тот год джики в огромном количестве пересекали местность, пожирая все на своем пути…» или «…это была пора, когда великая Королева джикского народа послала одну орду своих людей в город Фисхиссима, а другую — в Там…», — это были обыкновенные хронологические фразы, не содержащие никакой информации.

Он продолжал рыться. У книг, находившихся на дне, названий не было. Они были самыми древними, просто эллиптическими обрывками, написанными таким античным способом, что Креш мог лишь догадываться об их содержании. Это были тексты Великого Мира: возможно, поэмы, или драматические произведения, или священные писания — а скорее всего все сразу. Когда он прикасался к ним кончиками пальцев, их ветхие пергаментные страницы оживали образами великой цивилизации, уничтоженной холодными звездами, — той замечательной эпохи, когда по раскаленным добела улицам городов разгуливала шестерка Наций; но все было темным, таинственным и обманчивым, словно виделось во сне. Он сложил все обратно и закрыл шкатулку.

Бесполезно. Ему была нужна «Книга о джиках». Но он знал, что такой не существует.

* * *

— Три дня, — мрачно проговорила Таниана. — Я хочу знать, где она. Я хочу знать, какое безумство пришло ей в голову.

В этот ясный ветреный осенний день ее душу терзали бешенство и крушение надежд. Она не спала. Ее глаза покраснели и воспалились. Ее знобило. Но она не могла спокойно сидеть на одном месте: нетерпеливо расхаживала по каменному полу комнаты, расположенной в задней части Базилики, которую она превратила в командный центр, занимавшийся поисками Нилли Аруиланы и расследованием обоих убийств.

За ее спиной, как попало пришпиленные на стенд, висели дюжины документов: заявления от горожан, которые утверждали, что видели Нилли Аруилану тем роковым днем; пересказанные из третьих уст истории о предполагаемых сюжетах убийств, услышанные в тавернах, туманные рапорты городских охранников о ходе расследования. Но все это не стоило и ломаного гроша.

— Ты должна постараться успокоиться, — сказал Болдиринфа.

— Успокоиться! Да, — Таниана с горечью рассмеялась, — да, разумеется. Несмотря ни на что, я должна стараться сохранять спокойствие. Два убийства, да и дочь нигде не могут отыскать, она прячется в каком-нибудь укромном местечке или, что ближе к истине, мертва, — а ты хочешь, чтобы я была спокойна!

Все уставились на нее. К тому времени комната уже наполнилась необходимыми людьми. Присутствовал внезапно ссутулившийся и постаревший Креш; Чамрик Гамадель, хранитель бенгских талисманов; Хазефен Муери, представитель бенгского правосудия Пьют Кжай и исполняющий обязанности капитана стражи.

— Почему вы считаете, что она мертва? — спросил Пьют Кжай.

— А что если это обыкновенный заговор? Сначала убивают джикского эмиссара, потом капитана стражи, потом дочь вождя, а потом, возможно, и вождя. Следующим…

Они все таращились и таращились. Судя по выражениям их лиц, они начали думать, что она рехнулась от напряжений. Возможно, насчет этого они были и правы.

— Таниана, Нилли Аруилану никто не убивал, — мягко произнесла Болдиринфа. — Она жива, и ее найдут. Я спрашивала Божественную Пятерку, и они сказали, что с ней все в порядке, что она…

— Пятерку! — вырвалось у Танианы. Эго был почти что пронзительный крик. — Ты спрашивала Пятерку! Полагаю, что надо спросить еще и Накабу. Спросить у всех известных и неизвестных богов. И джикскую Королеву — возможно, с ней стоит проконсультироваться…

— Возможно, это не такая уж плохая идея, — произнес Креш.

Таниана бросила на него удивленный взгляд:

— Сейчас не время для шуток.

— Это ты шутишь. А я серьезен.

— Креш, что ты городишь?

— Думаю, что этот вопрос нам стоит обсудить наедине, — неуверенно отозвался Креш. — Он касается джиков. И Нилли.

Ее рука начала описывать нетерпеливые круги.

— Если это затрагивает безопасность города, то его следует обсудить прямо здесь и сейчас. Ты считаешь, что Пьют Кжай недостоин это слышать, или Хазефен Муери, или Болдиринфа…

Он как-то странно посмотрел на нее:

— Это касается нашей дочери и того, куда и почему она ушла.

— Тогда это вопрос безопасности. Выкладывай, Креш!

— Раз уж ты настаиваешь, — вздохнул Креш. Но тут же замолчал, пока она не подтолкнула его быстрым, нетерпеливым жестом. — Они собирались убежать в Гнездо, — с трудом выдавливая слова, сказал он. — Нилли и Кандалимон. В Гнездо всех Гнезд, самое большое из всех, расположенное на далеком севере, — туда, где живет Королева. Понимаешь, они были любовниками, а также партнерами по сношению. Они не имели ничего общего с жизнью города, а город не имел ничего общего с ними. Гнездо притягивало их как магнит. Они пришли ко мне и что-то лепетали о Гнезде-связи, о Королеве-любви, о грезах и волшебстве; о том, насколько сладок воздух Гнезда, наполняющий и навсегда изменяющий чью-то душу…

Его слова прозвучали как удары ножа. Таниана прижала руку к сердцу. Он был прав — подобного не стоило говорить при свидетелях. Это были семейные дела, скандальные и унизительные. Но теперь было слишком поздно.

— Они говорили тебе такое? — с трудом проговорила Таниана.

— Да.

— Когда?

— За день до Игр. Они пришли просить моего благословения.

— Ты знал, что они собирались сбежать, и молчал? — обескураженно спросила Таниана.

Его лицо помрачнело.

— Я уже говорил, что лучше обсудить это с глазу на глаз, — слабым голосом сказал Креш. — Напоминаю, что ты настаивала на обратном. Я молчал о предстоящем побеге Нилли, потому что знал, что ты, Таниана, попытаешься ее остановить.

— И ты не возражал?

— Что я мог сделать? Приказать швырнуть их в тюрьму? Но даже это не решило бы ничего. Ты знаешь девочку. Ее ничто не остановит. Она словно явление природы. Она рассказала о своих планах из любви ко мне, чтобы я смог все понять после ее исчезновения. Она знала, что я не стану предпринимать шагов, чтобы остановить ее.

Таниана покачала головой, все еще не веря своим ушам. Все из-за глупости Креша, из-за одержимости Нилли. И ее собственной дурости, из-за которой она подтолкнула дочь в объятия Кандалимона. Нет. Это была не дурость. Это было сделано на благо города. Существовали вещи, о которых ей было необходимо узнать, а это могла выяснить лишь Нилли Аруилана. Она все равно бы это сделала.

— Так ты считаешь, что она ушла именно туда? В Г нездо?

— Да, в Гнездо. Гнездо всех Гнезд.

— Даже несмотря на то, что Кандалимон мертв?

— Потому что Кандалимон мертв, — поправил Креш. — Она видит в Гнезде олицетворение любви и разума. Услышав, что он мертв, она убежала к джикам в поисках убежища.

В комнате установилась пугающая тишина.

Таниану трясло от ярости и недоверия.

— Но чтобы добраться до них, потребуются месяцы или годы. Кто знает, как далеко находится это Гнездо! Как Нилли могла даже думать о том, чтобы добраться туда в одиночку? — На какой-то миг ей показалось, что земля уходит из-под ног. Это было слишком. Креш — предатель, Нилли Аруилана сошла с ума. Да еще эта комната, наполненная лицами с широко открытыми глазами и ртами, каждый из которых от удивления не мог проронить ни слова. Они жалели ее. Возможно, даже испытывали презрение. Делает вид, что правит городом, а сама не в состоянии совладать даже с собственной дочерью. Нет, нет. Она не позволит этому одолеть себя.

— Креш, ты несешь чепуху, — сердито воскликнула она. — Девочка могла свихнуться от любви, и, может, этому мальчишке даже удалось внушить ей какие-либо джикские бредни. Но она не настолько безумна, чтобы отправиться в подобное путешествие. Нилли этого не сделает. Нет, Креш. Я все еще уверена, что она где-нибудь в городе. Прячется, словно раненый зверь. Пока не перестрадает свою боль.

— Помоги Доинно, чтобы ты была права, — сказал Креш.

— А ты думаешь, что это не так?

— Я видел ее с Кандалимоном за день до ее исчезновения. Я разговаривал с ней. Я знаю, как она к нему относилась. И к джикам.

— Тогда ты будешь искать ее по-своему, а я по-своему, — гневно произнесла Таниана. — Ты обладаешь особыми силами. Если ты считаешь, что она направляется к джикам, то пошли вслед за ней свой удивительный разум и уговори вернуться домой, если сможешь. Тем временем мои стражники продолжат свои поиски. — Она посмотрела на Хазефена Муери, занимавшегося расследованием убийств, и на Чевкиджуэй-ма, молодого бенга, исполнявшего обязанности капитана стражи. — Мне нужны сообщения через каждые четыре часа, днем и ночью. Понимаете? Девочка где-то поблизости. Она должна быть где-то поблизости. Найдите ее. Поиски слишком затянулись.

Хазефен Муери, прилизанный и холеный как всегда, улыбнулся, словно она просила лишь об одной копии какого-то определенного рапорта. И он как можно увереннее заявил:

— Леди, я убежден, что мы вернем ее до наступления сумерек. Самое позднее — завтра. Я просто уверен в этом. Клянусь всеми богами, я уверен в этом!

И он медленно обвел взглядом присутствующих, словно бросая вызов каждому, кто попытался бы ему возразить, и демонстративно попросил позволения удалиться и заняться выполнением задания.

Таниана кивнула. Ей и самой уже было пора покинуть эту комнату. Она вдруг поняла, что ее силы на исходе и она на гр8ни того, чтобы упасть и разрыдаться. Такая слабость была для нее внове, она старалась держать себя в руках: нельзя сломаться на глазах у этих людей, чьи противоречивые амбиции вот уже на протяжении стольких лет она сдерживала силой, обманом и, по необходимости, абсолютной силой воли. Сила воли — вот что ей было нужно теперь. Но она чувствовал себя такой слабой… такой измученной…

Кто-то встал рядом с ней. Она слышала тяжелое, хриплое дыхание, — затем почувствовала прикосновение нежных рук; тепло, согревавшее плоть.

Болдиринфа. Необъятная жрица завернула ее в успокоительные объятия.

— Пошли со мной, — мягко сказала Болдиринфа. — Тебе необходимо отдохнуть. Мы помолимся вместе. Боги присмотрят за Нилли Аруиланой. Пошли со мной, Таниана.

* * *

«Я могу помолиться Доинно», — сказал себе Креш. Но он сомневался, что это поможет. Ведь в конечном счете именно Доинно забрал Нилли Аруилану — не Доинно Разрушитель, а Доинно Преобразователь, бог в своем наивысшем проявлении. Похоже, Доинно пожелал, чтобы она жила среди джиков. Вот почему он позволил украсть ее в первый раз — чтобы те смогли наполнить ее разум любовью к ним. И теперь он снова отослал ее к ним. Если Доинно желал именно этого, — Проклятый Доинно! Кто мог предсказать его пути? — тогда ее не вернуть никакими молитвами. Девочку забрала у него рука Преобразователя, который предписывал ее использование, не подлежащее простому смертному пониманию.

Спустя какое-то время рука Креша потянулась к небольшому амулету на груди. Он снял его много лет назад с тела старого Таггорана, после того как летописца растерзали крысиные волки. Это произошло среди холодных равнин, через несколько дней после выхода племени из кокона. Это был овальный кусочек, должно быть, полированного зеленого стекла, явно очень древний, с какими-то надписями в центре, но такими бледными и мелкими, что их никто не мог разобрать. Таг-горан утверждал, что эта вещь принадлежала Великому Миру. После смерти Таггорана Креш носил амулет почти постоянно.

Теперь он прикоснулся к нему и погладил гладкую истертую поверхность. Он никогда не мог обнаружить его истинную силу. Но эта вещь принадлежала Тагго-рану: и сначала, когда Креш стал летописцем, он трогал амулет довольно часто, отчаянно надеясь, что тот передаст ему мудрость Таггорна. Возможно, так оно и случилось.

— Таггоран, — обратился он, вглядываясь в сумрак комнаты, расположенной на верхнем этаже Дома Знаний, — слышишь ли ты меня? Это я, Креш.

Тишина такая, что звенит в ушах. Тишина усугублялась, став намного глубже, чем это возможно: это происходило не из-за отсутствия каких-либо звуков, а из-за отсутствия даже их возможности. Но затем, подобном нежному ветерку, раздался чей-то шепот. В воздухе появилось какое-то свечение, едва различимый проблеск.

Креш почувствовал чье-то присутствие. Ему казалось, что он видит перед собой худого, седеющего и сгорбленного старика Таггорана. С возрастом его глаза покраснели из-за ревматизма, мех стал чисто белым.

— Ты, — сказал Креш, — старик, ты здесь?

— Да. Конечно. В чем дело, дитя мое?

— Помоги мне, — мягко попросил Креш. — В последний раз.

— Но, дитя мое, мне казалось, что ты всегда предпочитал справляться со всем сам.

— Не сейчас. Да и никогда больше. Таггоран, помоги мне.

— Если это все, что тебе нужно, то я помогу. Но подожди секундочку. Посмотри туда, мой мальчик, туда, за дверь.

Снова установилась всепоглощающая ревущая тишина, а в темноте за дверью что-то призрачно зашевелилось. После чего последовал звук мягкого ветерка. В комнату вошла вторая фигура, такая же седая и ветхая, как и первая, но гораздо больше: это был другой наставник Креша, самый разумный человек шлемоносного народа, Наун ом Бенг, который во времена Венджибонезы приказывал называть себя «отцом» и обучал его мудрости с помощью косвенных вопросов и внезапных неожиданных пощечин.

— Отец, ты тоже здесь?

Высокая худощавая фигура, хрупкая как у водного страйдера, — кто же это мог быть, если не Наун ом Бенг? Он кивнул Таггорану, который приветствовал его как старинного приятеля, даже несмотря на то что они никогда не встречались при жизни. Они хором шептали, качали головами и хитро улыбались, словно обсуждали капризного ученика Креша и говорили друг другу: «Что нам с ним делать? Мальчик подает огромные надежды, хотя может быть таким глупым».

Креш улыбнулся. Для этой пары он всегда оставался непокорным мальчиком, несмотря на то что теперь он был таким же седым и старым, как они, и последний цветной волосок его седеющего меха должен был скоро исчезнуть.

— Зачем ты позвал нас? — спросил Наун ом Бенг.

— Джики еще раз забрали мою дочь, — пожаловался он двум наполовину видимым, спектральным фигурам, которые бок о бок стояли в тени, в дальнем конце комнаты. — В первый раз они просто схватили ее и утащили. Затем ей удалось от них убежать. Но теперь я опасаюсь чего-то более дурного. Они завладели ее душой.

Призраки молчали. Но он чувствовал их благотворное присутствие, которое поддерживало и обнадеживало его.

— О, Таггоран, о, отец, я так испуган, так опечален и измотан…

— Ерунда! — выпалил Наун ом Бенг.

— Да, ерунда. У тебя есть выход из положения, мой мальчик, — донесся до него хриплый шепот Таггорана. — Ты знаешь, что надо делать. Сверкающие камни, Креш. Настало время опробовать их в действии.

— Сверкающие камни? Но…

— А затем Барак Дайир, — раздался свистящий шепот Науна ом Бенга. — Попробуй и это.

— Но сначала сверкающие камни. Сверкающие камни сначала.

— Да, — согласился Креш. — Сверкающие камни.

Он пересек комнату, дрожащими руками он извлек маленькие талисманы из места их хранения. Даже спустя столько лет сверкающие камни все еще были для него загадкой. Таггоран умер, так и не успев рассказать Крешу, как их использовать.

Они представляли собой орудия предсказаний — это было все, что он знал: естественные кристаллы, найденные в недрах земли под коконом. С их помощью можно было каким-то образом фокусировать чье-то внутреннее око и получать мимолетные образы вещей, которые обыкновенным способом увидеть невозможно.

Он аккуратно выложил им пятисторонний рисунок, который запомнил когда-то, когда подсматривал за Таггораном в коконе.

Сверкающие камни — это черные штучки, блестящие как зеркало, каждая из которых горела холодным внутренним светом. Креш знал, что один камень назывался Вингир, а соседний — Нилмир, а остальные — Дрелмир, Хронгмир, Рангвир. Он довольно долго смотрел на камни. Затем один за одним коснулся каждого, почувствовав заключенную в них силу. Затем с благоговейным трепетом открылся им: «Скажите мне… скажите мне… скажите мне… скажите мне…»

Камни стали нагреваться. Они пульсировали под его руками. Со страхом и болыо он сформулировал вопрос, на который наполовину боялся получить ответ: «Моя дочь… она еще жива?»

Прошло мгновение. Образ Нилл и начал излучать божественное сияние. Его окружила огненная корона белого света. Глаза Нилли Аруиланы стали ясными и проницательными. Она улыбалась; ее любящая рука потянулась к нему. Креш почувствовал ее жизненные силы, огромную волну исходившей от нее энергии.

«Значит, она жива».

Образ приближался к нему, сияя и протягивая руки.

Да. Да, должно быть, так.

Ее присугствие было неопровержимо реальным. Крещу казалось, что она действительно находилась в комнате, на расстоянии вытянутой руки от него. «Разумеется, это доказывает, что она жива, — подумал он. — Разумеется. Разумеется».

С удивлением и благодарностью он посмотрел на сверкающие камни.

«Но где она?»

Сверкающие камни не могли ответить на этот вопрос. Их тепло уменьшилось, пульсирование ослабло. Казалось, что их внутренний свет задрожал. Воспроизведенный ими образ Нилли Аруиланы начал блекнуть. Он посмотрел на Таггорана, на Науна ом Бенга, но едва разглядел оба призрака. В темноте они выглядели увядшими, прозрачными и ирреальными.

Креш неистово надавил на Вингир и Хронгмир. Потом прикоснулся к Дрелмиру, самому большому из сверкающих камней. Он проводил кончиками пальцев по Рангвиру и Нилмиру. Он молил камни ответить. Но ничего не смог от них добиться. Они сказали все, что планировали сказать в этот день.

Но Нилли была жива. Он был в этом уверен.

— Она отправилась к джикам, да? — спросил Креш. — Почему? Ответьте мне, почему?

— Ответ в твоих руках, — отозвался Таггоран.

— Я не понимаю. Как…

— Барак Дайир, мой мальчик, — сказал Наун ом Бенг. — Примени Барак Дайир!

Креш кивнул. Он убрал сверкающие камни в ларец и достал из мешочка другой, более великий талисман, который племя называло Чудодейственным камнем. Это была вещь, чей возраст превышал возраст Великого Мира. Камня боялись все, и только он знал, как с ним обращаться.

За последние годы он тоже начинал его побаиваться. Когда он был юношей, то считал, что ничего не будет, если использовать его для проникновения в отдаленные сферы восприятия, но не надолго, не надолго. Теперь Барак Дайир стал слишком могущественным для него. Когда бы Креш ни прикасался к камню органом осязания, чувствовал, что Барак Дайир вытягивает из него и без того убывавшие силы; вызываемые им видения несли такую огромную смысловую нагрузку, что после этого летописец надолго оставался ошеломленным и оглушенным. В последние годы он использовал Барак Дайир крайне редко.

Он положил камень перед собой и заглянул в его таинственную глубь.

— Давай, — сказал Таггоран.

— Да, да.

Креш поднял орган осязания и обернул его вокруг Чудодейственного камня, не прикасаясь к нему самому. Затем стремительным конвульсивным движением охватил талисман сокровенным кольцом и прижал к нему кончик органа осязания.

Возникло острое чувство сдвига и шока, словно он нырял в неопределенной формы шахту. Но вместе с тем зазвучала знакомая божественная музыка, которая ассоциировалась у него со специальным приспособлением, опускавшимся на него как вуаль, заворачивающим и оберегавшим его. Он знал, что бояться нечего. Он вошел в эту музыку, как неоднократно проделывал раньше, и позволил ей растворить и вознести себя, чтобы оказаться в мире света, красок и неопределенных форм, где все возможно, где в его понимание вмещался целый космос.

Он устремился на север, пересекая громадную грудь планеты, паря над мрачной землей, покрытой налетом бесчисленных отложений длинной истории Земли, валуны и развалины оставались после мира, который предшествовал другому.

Под ним находился город Доинно — белоснежный, величественный и очаровательный, — приютившийся среди покрытых буйной растительностью холмов рядом с заливом. На западе он увидел огромную зловещую черную защиту моря, занимавшую своим чудовищным весом половину Земли и содержавшую глубокие тайны, не подлежащие его пониманию. Он все еще поднимался выше и выше, вперед, на север, в сторону области, где город уступал место разбросанным посадам, а потом фермам и лесам.

Поднимаясь, он искан горячую ослепительную искру, бывшую душой Нилли Аруиланы. Но он не мог нащупать никаких ее следов.

Теперь он продвигался на север, рассматривая находившиеся внизу крошечные земледельческие деревни, яркие белые и зеленые пятна на коричневом фоне свежевспаханных полей; а за ними тянулись земли, которые во время Новой Весны никто заново не заселил, где в лесах все еще свободно разгуливали дикие животные Длинной зимы и где корчились, подобно обломкам костей на высушенном, продуваемом ветрами необитаемом плато — корчились запекшиеся и разъеденные останки покинутых городов Великого Мира. От них, даже мертвых, все еще веяло грозным, звучащим присутствием шести Наций.

Но не Нилли. Она окружена таинственностью. Неужели они прибыли за ней в волшебной колеснице и в одно мгновение преодолели тысячи лье до Гнезда?

Он продолжал продвигаться на север.

В поле зрения показался город Джиссо, втиснутый, словно осторожная черепаха в панцирь, в свою огромную стену; но через несколько мгновений он миновал его и стал перемещаться над Венджибонезой, чьи бирюзовые и темно-красные башни кишели карабкающимися насекомыми. Здесь, на поверхности земли, находилось Гнездо, забивавшее древние строения Великого Мира подобно странной серой поросли, но Нилли не было. Он достиг такой огромной высоты, что мог различать широкий изгиб береговой линии, которая резко уходила вправо по мере его продвижения на север. Все побережье континента с юга на север заметно отклонялось к востоку, так что город Джиссо мог находиться далеко на восток от Доинно и тем не менее близко от моря. Венджибонеза была еще дальше в восточном направлении, но тоже имела выход к воде.

Вперед. За Венджибонезу, туда, где он решался бывать лишь в воображении.

Это была земля джиков. Они правили ей во времена Великого Мира, и они никогда не отказывались от этого, даже в самые жестокие дни Длинной зимы, когда реки и горы покрывали льды. Каким-то образом они выжили; каким-то образом они обеспечивали себя пищей, когда все остальные существа были вынуждены бежать на более мягкий юг.

Теперь лед сошел, обнажив унылую, бесплодную землю. Креш смотрел на красные одинокие холмы; на покрытые шишками уступчатые мысы, которые возвышались над серо-коричневыми пустынями, где не росла трава; на безводные русла рек, покрытые белыми солеными полосами; на холодный, унылый ландшафт непозволительного бесплодия.

И все же здесь существовала жизнь.

Барак Дайир передавал ее неопровержимые импульсы. Здесь, там — несомненные вспышки жизни. Это были не изолированные в этом жалком аду искры, над которыми нависал Креш, — это были искры такой неимоверной интенсивности, что их ничто не могло погасить.

Правда, это были джикские вспышки, только джикские; и никаких признаков наличия кого-нибудь другого, кроме джиков.

Он чувствовал души насекомых парами, тройками, по десять или двадцать, или несколькими сотнями. Он чувствовал небольшие группы джиков, которые перемещались по блеклой поверхности этих северных земель с целью, которую не мог объяснить даже Чудодейственный камень. Отдельные странствующие группы двигались с уверенностью, которая была более чем железной и менее уступчивой, чем камень. Креш понимал, что их ничто не остановит: ни холод, ни засуха, ни гнев богов. Они могли бы сойти за планеты, перемещавшиеся по небу по своим неизменным орбитам. Исходившая от них сила ужасала.

Это, подумал Креш, и есть те бесчеловечные, непреклонные джики, которых его соплеменники всегда, благодаря мифам, сказаниям и хроникам, считали ужасными, неуязвимыми и неумолимыми человеконасеко-мыми.

И к этим монстрам ушла его дочь в поисках Гнезда-связи и Королевы-любви? Как она могла пойти на такое? Какой любви и какого сострадания она ожидала от них?

И все же… все же…

Он настроил свое восприятие, расширил и углубил диапазон Барак Дайира и, к своему удивлению, попал в новую область сознания. И так же как он видел жизнь за безжизненностью, так же и теперь он увидел души за бездушием. Он чувствовал присутствие Гнезда.

На самом деле Гнезд было множество. Широко разбросанные по всей территории поселения, в значительной степени расположенные под землей, теплые, уютные туннели, которые расходились радиусами из центрального ядра, — все это напомнило ему не что иное, как кокон, в котором представители его нации провели семьсот тысяч лет Длинной Зимы. Они кишели джиками, их бесчисленными толпами, которые передвигались с целеустремленностью, приводившей Нацию в ужас. Но это не было бездушной целеустремленностью. Все происходило по плану, согласно ведущему Организующему принципу, внутренней последовательности; и каждый из этих миллионов существ перемещался в соответствии со своим предназначением. Все было как раз так, как утверждала Нилли Аруилана в день своего выступления перед Президиумом: они не простые паразиты. Их цивилизация, какой бы странной она ни казалась, была яркой и сложной, даже великой.

В каждом Гнезде покоилась дремлющая Королева — огромное сонливое создание, запеленутая и оберегаемая, вокруг которой решалась вся сложная жизнь поселения. Теперь, почувствовав Королеву, Креш страстно хотел прикоснуться своим разумом к разуму одной из них, погрузиться в ту усиливающуюся безбрежность, проникнуть в их мощный дух и попытаться его понять. Но он не решился. Он не решился. Смущенный, неуверенный, охваченный робостью из-за возраста и усталости, он удержался, убеждая себя, что не это являлось теперь его целью, не теперь, еще не время.

Его блуждающий разум искал дочь. Но не нашел.

Не здесь? Даже не здесь?

Тогда, наверное, дальше на севере. Это всего лишь вспомогательные Гнезда, вспомогательные Королевы. Надо было искать где-то еще. Он чувствовал силу столицы, которая располагалась над ними, — метрополии Королевы всех Королев, для которой все эти величественные пассивные создания — лишь обыкновенные подручные.

Нилли? Нилли?

Он продвигался все дальше и дальше. Но до сих пор не было ни малейшего намека на ее присутствие. Теперь он бессознательно ощущал, что приближается к Гнезду всех Гнезд, сверкавшему на горизонте словно второе солнце. От него веяло пылким вселюбящим душевным объятием Королевы всех Королев, которое манило и притягивало его.

«Нилли здесь нет. Я обманывал самого себя. После всего случившегося она отправилась не в Гнездо. Я следую в неверном направлении. Я удалился на тысячи лье от того места, где следовало бы искать».

Креш прекратил свой полет. Яркое свечение на горизонте не приближалось. Пора было возвращаться. В тот день он забрался настолько далеко, насколько это было возможно. Его звала Королева всех Королев, но он не должен отвечать, по крайней мере не теперь. Искушение было огромным: проникнуть в Гнездо, совместить свою душу с ее; побольше узнать о том, что из себя представлял мир внутри огромного джикского муравейника. Прежний Креш — юный и дикий Креш-все-воспрошающий — не сомневался бы ни секунды. Но Креш помнил и о других обязательствах. Пусть Королева подождет его еще.

Тепло Гнезда жгло его плоть. А пламя Королевы-любви наполняло душу. Но с неимоверным усилием он развернулся и стал продвигаться в сторону дома.

* * *

Теперь он летел в южном направлении, мимо бесплодных земель, мимо лучезарной Венджибонезы, мимо высохших плато на месте разрушенных городов. В поле зрения появилась согревающая зелень его родных провинций. Он мог видеть залив, побережье, холмы, белые башни города, который он сам построил. Он видел парапет высокого изогнутого Дома Знаний; видел находившегося внутри здания себя, который незримо присутствовал у своего стола, сжимая органом осязания Барак Дайир.

— Таггоран? — окликнул он, оглядывая комнату. — Наун ом Бенг? Вы еще здесь?

Нет. Они ушли. Он был один — ошеломленный, потрясенный только что проделанным путешествием. Пока он отсутствовал, каким-то образом пролетела ночь.

Комнату наполнял золотистый свет, исходивший с востока.

И Нилли… он должен найти Нилли…

Наверняка она находится где-то поблизости, как все время утверждала Таниана. Разумеется, она была жива — сверкающие камни не могли его обмануть. Установленные им жизненные импульсы несомненно принадлежали ей. Но откуда они исходили? Откуда? Он в изнеможении рассматривал Барак Дайир, пытаясь понять, сможет ли найти энергию еще для одной экскурсии.

«Я немного отдохну, — сказал он самому себе. — Десять минут, полчаса…»

Вдруг он начал осознавать, что внизу раздавались крики.

Восстание? Вторжение? Креш с трудом поднялся и вышел к парапету. Внизу бежали люди и что-то кричали друг другу. Что они кричали? Он ничего не мог разобрать… ничего…

Внезапный порыв ветра донес до него только:

— Нилли! Аруилана!

— Что? — проорал Креш. — Что случилось?

Но его слова не долетели. Его никто не слышал. Он перепуганно понесся вниз по бесконечной спиральной лестнице и выскочил на улицу. Он стоял, повиснув с трясущимися ногами на воротах здания, пытаясь восстановить дыхание и оглядываясь по сторонам. Там никого не было. Кричавшие умчались вперед, но затем появились другие — группа мальчишек, направлявшаяся в школу. Они кувыркались, прыгали и подбрасывали тетради. Увидев его, они остановились, изменив при встрече с летописцем свое поведение на более приличное, хотя их глаза оставались ликующими.

— Есть какие-либо новости? — спросил он.

— Да, сэр. Да, сэр. Ваша дочь, сэр… леди Нилли Аруилана…

— Что с ней?

— Ее нашли, сэр. В озерном крае. Ее нашла охотница Сипирод. Она только что привела ее обратно!

— А… с ней…

Он не успел закончить вопрос, мальчишки уже стремглав понеслись дальше.

— …все в порядке?

Они что-то крикнули ему в ответ. Но Креш не смог разобрать слов. Но их голоса были радостными, так что смысл был ясен. Все в порядке. Нилли жива и вернулась в город. Он мысленно поблагодарил богов.

* * *

— Мать Болдиринфа, вы должны пойти со мной, — серьезно проговорил молодой охранник, — это просьба вождя. Ее дочь нуждается в лечении.

— Да. Да, конечно, — улыбнувшись важности юноши, отозвалась жрица. Он был бенгом, как и большинство охранников, медлительным и косноязычным, к этому добавлялась неуклюжесть движений. Но он был очень молод. А это оправдывало многое. — Ты думаешь, я не знала, что меня вызовут? Пролежать четыре дня в этих мерзких болотах, — в каком же состоянии должна быть девочка! Послушай, парень, помоги мне. Я становлюсь огромной, как тварь.

Она протянула руку. Но конвоир с неожиданным усердием и учтивостью обогнул ее стул и обхватил жрицу, пытаясь поднять. Она слегка покачнулась. Но он поддержал ее. Это была нелегкая задача, несмотря на всю его силу. Болдиринфа хихикнула над своей громоздкостью. Плоть нарастала на ней подобно снежному кому, и каждый день добавлялись новые слои. Скоро она будет погребена внутри себя самой и фактически не сможет двигаться. Ее ноги напоминали подушки, а живот — массивный волнистый холм. Правда, ее это мало беспокоило. Она была благодарна богам, позволившим ей так долго прожить, чтобы претерпеть такие изменения, и обеспечившим ее пищей, на основе которой она смогла создать свою безбрежность.

— Вон там, — сказала она. — Эту сумку на столе… дай ее мне…

— Мать Болдиринфа, я могу понести ее.

— Ее не должен носить никто, кроме меня. Подай ее сюда. Вот и славный парень. Тебя ждет карета?

— Во внутреннем дворе.

— Возьми мою руку. Вот так. Как тебя зовут?

— Маджу Самлор, мать Болдиринфа.

Она кивнула:

— Ты давно в охранниках?

— Почти год.

— Убийство вашего капитана — странное дело. Но ведь это не останется безнаказанным?

— Мы ищем убийцу день и ночь, — отозвался Маджу Самлор. Когда она покачнулась, он слегка крякнул, но удержал ее. Осторожно ступая, они направились во внутренний двор. Теперь она покидала свой монастырь уже второй раз за эти два дня, потому что только вчера она присутствовала на совещании, созванном Танианой в Базилике. Для нее было нехарактерно выходить так часто. Движение давалось с трудом. При каждом шаге ее бедра бились друг о друга, груди тянули к земле словно гири. Но она решила, что полезно шевелиться так часто.

Длинная сумка, которую она несла, оказалась более тяжелой ношей, чем она ожидала. Этим утром она наполнила ее всем необходимым для ухода за Нилли Аруиланой: разумеется, там были талисманы Фрита и Муери, но также и тезлы для исцеления, которые были вырезаны из тяжелого дерева; травы и зелье в каменных кувшинах. Возможно, принадлежностей было слишком много, но она умудрилась втиснуться в карету, не уронив сумку.

Ее расположенный на склоне холма монастырь был недалеко от крутой улицы, известной как Муери-Уэй.

Где-то в сотне шагов или чуть дальше на вершине холма находился Дом Муери. Аллея, где убили Кандалимона, проходила между Домом Муери и ее монастырем.

Болдиринфу очень рассердило, что кровь — невинная кровь — была пролита так близко от ее священной территории. Как мог кто-либо, будь он даже сумасшедшим, осмелиться осквернить это место исцеления, бросив на него тень жестокого убийства? Со дня убийства она каждое утро посылала одну из младших жриц к месту преступления для совершения обряда очищения. Но сама туда не ходила. Теперь, кцтда Маджу Самлор потянул вожжи и зенди устремились по улице, она обернулась, чтобы взглянуть на фатальное место.

Похоже, собиралась толпа. Она увидела, что у входа в аллею толпилось около тридцати-сорока человек, а может, и больше. Одни несли сумки с фруктами, другие — букеты цветов или подвернувшуюся под руку зелень — ветки деревьев, по крайней мере было похоже на то. Люди, выходившие из аллеи, были с пустыми руками.

Нахмурившись, Болдиринфа повернулась к Маджу Самлору:

— Как ты думаешь, что здесь происходит?

— Они совершают жертвоприношение, мать Болдиринфа.

— Жертвоприношение?

— Естественное жертвоприношение. Ветки, фрукты, цветы и тому подобное. Тому, кто погиб, ну, вы знаете об этом джикском парне. Это длится уже два или три дня.

— Они приносят жертвы к месту, где он был убит? — Это было странным. Ее жрицы ничего об этом не говорили. — Отвези меня туда, я хочу посмотреть.

— Но дочь вождя…

— Она может несколько минут подождать. Отвези меня.

Охранник пожал плечами и, развернув карету, направил ее ко входу в аллею. При более близком рассмотрении Болдиринфа поняла, что в толпе было очень мало взрослых. В основном это были мальчишки и девчонки, некоторые совсем маленькие. С места, где она сидела, наблюдать за происходящим было неудобно, но выходить она не желала. Правда, ей удалось разглядеть там что-то вроде алтаря. В дальнем конце, где ряд приносящих жертвы заканчивался, выше человеческого роста была сложена куча из зеленых веток, которые покрывали куски материи, блестящие металлические ленты, длинные яркоокрашенные бумажные вымпелы.

Она наблюдала за происходящим довольно долго. Кто-то из детей заметил и, окликнув по имени, помахал рукой. Она улыбнулась и ответила на приветствие. Но кареты не покинула.

— Хотите посмотреть поближе? — спросил Маджу Самлор. — Я могу помочь выбраться и…

— В другой раз, — сказала Болдиринфа. — Теперь отвези меня к Нилли Аруилане.

Охранник развернул карету и устремился вниз по холму.

«Итак, они поклонялись ему, — удивленно подумала Болдиринфа. — Этого умершего юношу они превратили в бога. По крайней мере, так казалось. Все это было таким странным, потому что все происходящее так или иначе связано с этим мальчишкой».

Ее встревожило, что подобные вещи продолжались. То, что в аллее был устроен алтарь, что дети приносили Кандалимону жертвоприношение, словно он являлся богом, казалось ей неправильным.

«Хотя, возможно, все не так уж серьезно», — убеждала она себя.

Она припомнила многие несоответствия в своей длинной жизни. Причинило ли хоть одно из них какой-нибудь реальный вред? То были неустойчивые времена. Наступление Новой весны вытряхнуло Нацию из извилистых проходов кокона, столкнув ее с неизведанными тайнами огромного мира, так что нет ничего удивительного в том, что те люди ухватились за новые способы спасения, когда старые не смогли принести немедленного удовлетворения.

Некоторые новшества оказались мимолетными. Например, странный культ человека разумного, который возник в последние дни в Венджибонезе, когда некоторые простолюдины тайно встречались для выполнения ритуальных танцев вокруг статуи человека разумного, которую они разыскали где-то в старом городе, и произносили перед ней молитвы, приносили жертвы. Но это исчезло во время второй миграции.

С другой стороны, поклонение чужеродному богу Накабе, который вошел в жизнь племени после союза с бенгами, казалось недолговечным. В моду время от времени входили и другие вероучения, сосредоточивающиеся на звездах, великом океане и подобных вещах. До Болдиринфы доходили слухи о том, что Нилли Аруилана — поклонница джиков и в своей комнате в Доме Накабы хранит их талисманы.

«Что же, может, и так», — подумала Болдиринфа. Она была благочестивой женщиной, — достаточно благочестивой для того, чтобы понимать, что набожность существовала во всем. Совсем необязательно, что Божественная Пятерка — единственный носитель святости. Просто именно им она присягнула служить. Это не означало, что они истинные боги, а остальные ложные: по ее мнению, они обладали большей полнотой святости. Если дети хотели делать жертвоприношения в память о Кандалимоне, пусть будет так. Преклонение есть преклонение.

— Поторопись, — обратилась Болдиринфа к охраннику. — Ты не можешь заставить своих зенди передвигаться быстрее? Пойми, Нилли Аруилана крайне слаба. Моя помощь ей крайне необходима.

— Но вы только что сказали…

— Если ты не собираешься воспользоваться кнутом, то дай его мне. Думаешь, я побоюсь им ударить? Давай быстрей, парень. Быстрей!

* * *

Нилл и Аруилана лежала в одной из верхних комнат резиденции вождя. Ее глаза были закрыты; дыхание — замедленным и неглубоким; ее мех спутался и взмок. Время от времени она бормотала что-то нечленораздельное. Казалось, она пребывала в сфере, находившейся за сознанием, более далекой чем сон, но все же по эту сторону жизни. Увидев ее в таком оцепенении, Болдиринфа вспомнила нечто из своей далекой молодости, из коконовских времен: странное существо — Креш утверждал, что человекоподобное, — кого племя называло Сно-мечтателями, кто на протяжении нескольких лет пролежал в состоянии непрерывного сна и проснулся и умер лишь в тот день, когда нация получила предзнаменование о Переходе. Он спал также, словно больше находился в ином мире.

Кровать Нилли Аруиланы окружала небольшая унылая группа. Разумеется, там была Таниана, казавшаяся такой натянутой, словно вот-вот порвется. Креш тоже заметно постарел за эти несколько дней. Также там находились Хазефен Муери, ювелир Трамасилу, Фашинатанда — слепая крестная мать Танианы; архитектор Тисхали, торговец зерном Стернак Хатилифон и его супруга Сипулакинайн, которая была больна и походила на затухающий уголек, уже осененный смертью. Были и другие, но их жрица определить не смогла.

Она не понимала, что вся эта толпа делала в комнате больной. Можно было не сомневаться, что все хотели предложить свою помощь. Но они слишком близко прижимались к несчастной девушке. Быстрыми, нетерпеливыми движениями рук Болдиринфа выставила всех за дверь, кроме Танианы и Сипулакинайи, чье присутствие было в определенном смысле необходимым. Она позволила остаться и старой Фашинатанде, которая тихо сидела в углу, не ведая о происходящем.

— Где ее нашли? — спросила Болдиринфа.

— В озерном крае, — сказала Таниана. — По словам Сипирод, она лежала, уткнувшись лицом в грязь возле небольшого водоема. Вокруг нее собралась кучка животных, чтобы рассмотреть ее поближе: несколько кэвианди и стинчутулов, небольшие стада скантринов, пара габулов. Сипирод утверждает, что никогда не видела ничего подобного. Все выглядело так, словно животные охраняли ее. Должно быть, Нилли провела там около двух дней, — снедаемая лихорадкой, как говорит Сипирод. Скорее всего девочка пила воду из водоема и, разумеется, ничего не ела.

— Она приходила в сознание?

— Она только бредит. Иногда она бормочет — Королева, Гнездо и все такое. И называет имя Кандалимона. Ты знаешь, что они были любовниками? Болдиринфа, они хотели вместе сбежать к джикам!

— Бедная девочка. Неудивительно, что она сбежала. — Но затем жрица презрительно крякнула. На это никто не обратил внимания.

— Принесите сюда этот стол. Поставьте на него мою сумку — так, чтобы я могла до нее дотянуться. И дайте мне что-нибудь, на что я смогла бы сесть возле кровати. Вы знаете, что только так я смогу удержаться на ногах.

Она взяла руку Нилли Аруиланы и пробежалась по ней пальцами, нащупывая жизненные потоки. Они были очень слабыми. Девушка была тепла, одна река души струилась медленно, словно замерзавшая ртуть. Болдиринфа отвернулась от Танианы, не желая, чтобы вождь поняла степень ее обеспокоенности. Еще несколько часов в том болоте, и здесь бы находилась мертвая девушка. Хотя возможность потерять ее все еще оставалась.

«Нет. Я этого не допущу», — подумала Болдиринфа.

Она достала из сумки два огромных целительных жезла и положила их рядом с Нилли Аруиланой, которая едва шевелилась. Вынув свои травы и мази, она разложила их на столе. У изголовья Нилли Аруиланы она поместила талисман Фрита Целителя, а в ногах — талисман Муери Утешителя.

— Принеси мне жаровню, — обратилась она к Си-пулакинайн. — Мы сожжем на ней листья рита, а присматривая за ней, вдыхай курения сама. От этого тоже будет кое-какая польза.

— Я уже поправляюсь, — отозвалась Сипулакинайн.

Жрица скептически посмотрела на супругу торговца зерном.

— Хвала за это Джиссо, — не особо уверенно сказала она.

Они стали вместе поджигать ароматические травы. Таниана наблюдала молча и неподвижно. В дальнем углу, ничего не видя, монотонно молилась старая Фашинатанда. Вверх стал подниматься пурпурный дымок.

— Еще, — потребовала Болдиринфа. — Еще пять веток.

У Сипулакинайн тряслись пуки. Но она подбросила ветки в огонь. Болдиринфа взяла Нилли Аруилану за лодыжки и подержала их. Она чувствовала, что легкие девушки стеснены. Она чувствовала утомленность ее сердца, центр ее души был переохлажден и ослаблен. Нилли Аруилана была достаточно сильной, и эти недуги можно было из нее изгнать.

Дым все больше наполнял комнату.

Теперь богов можно было видеть.

У Болдиринфы имелся огромный опыт в видении Божественной Пятерки. Боги обретали знакомые формы и лица. Муери Утешительница очень напоминала ей Толайри — высокую, статную и красивую женщину. Доинно Разрушитель походил на Харруэла — свирепого краснобородого гиганта. Джиссо был разумным и отдаленным, с редким мехом, делавшим его похожим на человека. Эмакис Поставщица был толстой и веселой. Фрит Целитель был серьезным и хрупким, словно маленький Креш. Теперь они стояли возле нее. Она указала на спавшую девушку, и боги кивнули. Фрит рассказал, что надо делать, и Болдиринфа, несмотря на то что чувствовала беспокойство, без колебаний приготовилась это исполнить.

— Теперь ты должна покинуть комнату, — сказала она Таниане.

— Я…

— В тебе слишком много силы. Нам нужна только больная, старая и толстая женщина.

Таниана разинула было рот, но промолчала. Она одарила Болдиринфу удивленным и, возможно, гневным взглядом и не произнеся ни слова, вышла.

Теперь Болдиринфа стала накладывать целительные мази: одну на губы Нилли Аруиланы, другую — на грудь, третью — между бедрами. Когда тепло кремов из трав стало проникать в кожу, Нилли Аруилана зашевелилась и что-то пробормотала.

— Подведи старуху, — приказала Болдиринфа Си-пулакинайн. — Я хочу, чтобы она села на кровать и положила руки на ноги девочки. Сама садись сюда и держи ее голову на своей груди. Я собираюсь с ней снестись.

Сипулакинайн кивнула. Несмотря на то что сама была еще слаба и неуверенно стояла на ногах, она обняла трясущуюся старуху за плечи и, подведя к кровати, усадила на указанное Болдиринфой место. Потом легла и стала баюкать голову Нилли Аруиланы.

Болдиринфа тяжело переместила свое громоздкое тело, пока ее орган осязания не оказался в пределах досягаемости органа осязания Нилли Аруиланы. Вопрос о том, чтобы она легла рядом с девушкой на кушетку, что считалось обычным положением, отпадал сам собой; но сношение могло осуществляться и другими способами. Она подняла голову и увидела улыбавшуюся Муери и Фрита, поднявшего в знак одобрения руку. Сам Джиссо помог принять ей позицию.

Теперь наступил момент сомнений и тревог.

Болдиринфа была слишком стара, чтобы испытывать страх, однако не была лишена опасений. Однажды она уже сношалась с Нилли Аруиланой, несколько лет назад — как оказалось, это было накануне ее захвата джиками, — когда она пришла к Болдиринфе для традиционного инструктирования в этом деле. Болдиринфа не забыла того сношения.

В тот раз Болдиринфа не ожидала ничего дурного, кроме обычного ребяческого хаоса первого сношения, возникающего в результате мучительных попыток нежной, несформировавшейся, уязвимой, юной души сфокусироваться в запутанности новых интимных отношений; но вместо этого, когда союз их душ осуществился, Нилли Аруилана проявила себя сильной и неистовой, такой же твердой и устойчивой, как какая-нибудь машина из блестящего металла. Было пугающим встретить подобную силу в столь юной особе. Их сношение истощило Болдиринфу. Она предполагала, что когда-нибудь это повторится еще раз, но не торопилась.

Но Пятерка требовала именного этого. Болдиринфа прикоснулась органом осязания к органу осязания находившейся без сознания девушки и начала причастие.

Душа девушки была отдаленной и ускользающей. Моментами Болдиринфа чувствовала, что не в состоянии ее коснуться: дух Нилли Аруиланы ускользал, отделяясь от тела. Но Фашинатанда и Сипулакинайн служили барьерами, предотвращавшими этот уход. Они сдерживали его. И понемногу Болдиринфе удалось окружить ее и увлечь в просторные объятия.

Теперь дремавшая суть с радостью открылась ей.

Душа девушки оказалась на этот раз глубже, необычнее и богаче, чем четыре года назад. Тогда Нилли Аруилана была девочкой, а теперь — женщиной со всем, что подразумевала глубина этого слова. Она спаривалась; она сношалась, она любила.

И она приняла Божественную Пятерку.

Это было удивительным! В прошлый раз у Нилли Аруиланы не было и капли веры. Для современной молодежи подобная безбожность явление нередкое, но ранее безразличие к доброжелательности богов со стороны Нилли Аруиланы не было простым: она просто изолировалась от этого и открыто отвергала.

Но вот, к своему великому удивлению, Болдиринфа почувствовала в душе девушки существование Пятерки. Можно было не сомневаться в их присутствии, новом и свежем. Там были ауры всех: Фрита и Эмакис, Муери и Доинно, и, разумеется, Джиссо Покровителя, отбрасывающего на проходы и каналы ее души свет набожности, — Болдиринфа этого не ожидала. В девушке горел их священный огонь, и это было все, почти все, что удерживало ее в этой жизни. Возможно, они явились к ней, когда она лежала в болоте на грани смерти.

Однако Гнездо присутствовало в ней тоже. В ней присутствовала Королева.

Болдиринфа ощущала огромную, неимоверную чуждую силу монарха насекомых, окружавшую и просачивавшуюся в каждую сферу духа девушки, проникавшую даже в ауры Пятерки, что по своей неправдоподобности напоминало богохульство. Джикский свет пылал подобно гневному пожару. Джикские туманы окутывали душу Нилли Аруиланы. Цепкие лапы с когтями царили повсюду. Разумеется, это было нечто, что произошло с ней во время ее плена. Жрице пришлось побороться, чтобы предохранить себя от этих тайн или от того, чтобы не быть в них втянутой.

Но она зналД, что делать. Она находилась здесь для того, чтобы лечить. С помощью богов она изгонит дьявола.

Она без колебаний приступила к исполнению своих обязанностей. Она боролась с темным существом внутри дочери вождя. Она наносила по нему удары, пронзала насквозь, ранила до самого сердца. Похоже, оно просыпалось. Его лапы яростно забились. Жрица выдернула одну лапу, потом другую, потом еще одну, правда они быстро прорастали вновь. Существо давало отпор с холодной и злорадной яростью, отбрасывая ее решетками силы, осыпая потоками ледяного пламени. Но она устояла под этим натиском. Всю свою жизнь она посвятила приготовлениям к этому моменту. Медлительный, невидимый монстр шевелился, поднимался и нападал вновь и вновь, но Болдиринфа каждый раз подавляла его; он прыгал снова — и снова был повергнут. Тогда жрица придумала новое оружие и бросилась в атаку, использовав всю свою силу.

Существо медленно, и неохотно попятилось в глубь души девушки и заползло в устроенное там логово. Это не означало, что оно сдалось, но оно отступило. Появилась надежда, что Нилли Аруилана завершит сражение сама. Болдиринфа сделала все возможное.

— Прошу тебя, возьми ее под свою опеку, — попросила жрица Фрита, — и дай ей силу.

— Да, я сделаю это, — отозвался бог.

— И вы, Доинно, Эмакис, Муери, Джиссо.

— Да, — в свою очередь произнес каждый из них.

Болдиринфа сделала им проход, и боги вошли в девушку, объединившись со своими ударами, которые уже существовали внутри ее. Они поддерживали Нилли Аруилану там, где она ослабела; восстановили там, где она лишилась сил, и наполнили, где она осушилась.

Затем один за другим ушли.

Последней уходила Муери, которая остановилась и прикоснулась к душе Болдиринфы, обняв ее почти так же нежно, как это делала Толайри много лет назад. После чего Муери тоже исчезла.

Нилли Аруилана пошевелилась. Ее глаза открылись. Она несколько раз быстро моргнула, потом нахмурилась и улыбнулась.

— Спи, девочка, — сказала Болдиринфа. — Когда ты проснешься, ты будешь снова полнД сил.

Нилли Аруилана сонно кивнула.

— Позови Таниану, — повернувшись к Синулаки-найн, попросила Болдиринфа. — Только Таниану.

Вместе с вождем в комнату ворвалось облако тревоги, которое тут же исчезло, стоило ей заметить произошедшие с Нилли Аруиланой перемены. Мгновенно к Таниане вернулась былая бодрость, а глаза засверкали. Болдиринфа слишком устала, чтобы выслушивать какие-либо благодарности.

— Да, дело сделано, — сказала она, — и сделано хорошо. Теперь разгони всю эту толпу. Девочке нужен покой. Потом дадите ей теплый бульон и свежих фруктов. Она поднимется и через пару дней будет как новенькая, я обещаю это.

— Болдиринфа…

— В этом нет необходимости, — перебила жрица.

Глаза девушки снова закрылись. Она погрузилась в глубокий здоровый, целительный сон. Вокруг нее мерцали ауры. Но Болдиринфа все еще видела заползающее поглубже раненое существо Гнезда, затаившегося внутри джика, мерцавшего подобно ноющей красной болячке, и она слегка содрогнулась.

Правда, она знала, что нанесла ему сокрушительный удар. Остальное за Нилли Аруиланой. И за Пятеркой.

— Помоги мне подняться, — сказала она, немного задыхаясь и почесав свою бровь. — Или попроси еще кого-нибудь помочь, если не можешь сделать это одна.

Таниана расхохоталась и с такой легкостью оторвала ее от скамейки, словно Болдиринфа была не ребенок.

* * *

За пределами комнаты, в сером каменном коридоре, где мерцали зеленые светящиеся шары, к ней подошел Хазефен Муери и взял за руку. С заострившимися чертами лица, он выглядел очень несчастным.

— Болдиринфа, она будет жить?

— Разумеется, будет. В этом никто никогда не сомневался.

Она попыталась продолжить движение. В этот день она побывала в глубочайшей из пропастей — занятие весьма дорогостоящее, печально сказывающееся на душевных силах. Поэтому у нее не было никакого желания стоять и болтать с Хазефеном Муери.

Но тот не отпустил ее. На его лице стала появилась неискренняя усмешка.

— Вы слишком скромны, — произнес Хазефен Муери. — Сам я мало разбираюсь в знахарском деле. До вашего прихода эта девушка умирала.

— Ну что же, теперь она не умирает.

— Я вам крайне благодарен.

— Надеюсь, что так.

Она довольно долго не сводила с него пристального взгляда, пытаясь понять, что стояло за его словами. У него они всегда носили двусмысленный характер. Даже когда он чихал — в этом было что-то дьявольское.

Болдиринфа никогда не находила Хазефена Муери приятным, и это ее тревожило, потому что она чувствовала неприязнь к без того отвратительному человеку; дело ухудшал тот факт, что он был сыном Толайри. Она любила Толайри так же, как собственную мать. И вот перед ней был Хазефен Муери — сообразительный, умный и красивый, до некоторой степени сердечный и своими блестящими полосами на черной шерсти очень напоминавший Толайри; но Болдиринфа не могла его любить. «Это все из-за его хитрости, — решила она, — его необузданного честолюбия». Откуда брались эти черты характера? Разумеется, не от Толайри. И не от отца — сурового и простого бенгского воина. «Да, — сказала она себе, — у богов тоже есть свои тайны. Каждый из нас — особая тайна богов».

— Вы же знаете, что я ее люблю, — мягко признался Хазефен Муери.

— Как и все мы, — пожала плечами Болдиринфа.

— Я имел в виду другое.

— Да. Разумеется, да.

Его глупость огорчала ее. Неужели Хазефен Муери не знал, насколько странной была девушка, которую, как он утверждает, любит? Теперь он должен был уже подозревать, что она избрала себе в любовники Кандалимона. И это после того, как отвергла предложения первых молодых людей города. Правда, Кандалимон мертв; возможно, Хазефен Муери уже не считает его важным препятствием на своем пути. Но что он скажет, когда узнает, что у него есть другой, более сильный соперник — не кто иной, как сама Королева джиков? О, с каким ужасом он отвернется! Но чтобы узнать об этом, ему придется снестись с Нилли Аруиланой; а в том, что у него появится такой шанс, Болдиринфа сильно сомневалась.

Она медленно направилась к наружней двери.

— Могу я обменяться с вами еще парой фраз? — спросил Хазефен Муери.

— Если проводишь меня. При моих размерах стоять на одном месте неприятно.

— Позвольте я понесу сумку.

— Сумка — моя священная ноша. Что ты хотел сказать мне, Хазефен Муери?

Она предполагала, что это снова будет касаться Нилли Аруиланы. Но вместо этого он сказал:

— Болдиринфа, вам известно, что вокруг мертвого джикского эмиссара начинает зарождаться что-то вроде культа?

— Да, я знаю, что в его память создано что-то похожее на алтарь.

— Это больше чем просто алтарь. — Он нервно облизнул губы. — У меня есть сообщения от стражников. Дети молятся на него. И не только дети, но все началось с них. Они достали кусочки его одежды и вещи из его комнаты, каким-то образом сохранившиеся после его смерти. Болдиринфа, они делают из него бога!

— Разве? — безразлично бросила она. — Ну что ж, такие вещи порой случаются. Пусть так, если им нравится. Для меня это ничего не меняет. Для меня всегда хватало Пятерки.

— Не ожидал, что вы станете поклоняться Кандалимону, — ядовито произнес Хазефен Муери. — Но неужели вас это совсем не волнует?

— Почему это должно меня волновать?

— Болдиринфа, неужели вы не понимаете, что они превозносят мальчишку, который в душе был наполовину джиком — даже больше, чем наполовину, — как одну из могущественных фигур города! Они ищут его покровительства. Они хотят руководства. Неужели вы действительно хотите, чтобы в городе появилась новая религия? Новое священное лицо, новые храмы, новые идеи и тому подобные последствия? Пока Кандалимон был жив, он проповедовал им Гнездо-чушь и предлагал вместе отправиться л Гнездо. И детям это нравилось. Они проглатывали это. У меня есть верные доказательства. Что если это — этот культ — попадет под контроль кого-нибудь, кто сможет продолжить начатое Кандалимоном? Неужели мы вдруг полюбили джиков и будем молить, чтобы они полюбили нас? Неужели исчезнут Накаба и Пятерка? Вы слишком небрежно к этому относитесь, Болдиринфа. Это принесет несчастья, подобно необузданному пламени, распространяющемуся по высушенным равнинам. Я чувствую это. Вы знаете, что в подобных вопросах я обладаю долей проницательности.

Его лицо пылало, янтарные глаза, сверкавшие лихорадочным возбуждением, напоминали отполированные стеклянные бусины. Можно было не сомневаться, что что-то действительно подсказывало ему. Она не могла вспомнить его таким взволнованным. Для Хазефена Муери было несвойственно столь открытое проявление эмоций.

В тог момент ей только не хватало этого бешеного взрыва. Она еще не могла отойти от потрясения из-за увиденного в душе Нилли Аруиланы, ей хотелось вернуться в монастырь и отдохнуть. Спокойный обед с милым, старым Стэйпом, пара бутылок вина и кровать… да…

«Пусть все идет своим чередом, — решила она. — Новые культы, новые боги, что угодно. Я сегодня здорово поработала. Я устала. Я хочу полежать».

— Возможно, ты сильно преувеличиваешь, — холодно произнесла она. — Да, дети любят Кандалимона. Он сумел их удивить. Он рассказывал им интересные истории. И теперь они оплакивают его. Они приносят его душе жертвы. По дороге сюда я видела это — невинный жест, воспоминания и ничто больше. Через несколько дней все пройдет. Он станет частью истории, Креш внесет это в свои летописи, и все закончится.

— А если вы неправы? Если вместо этого произойдет революция? Что тогда, Болдиринфа? — Он возбужденно взмахнул руками.

Но с нее было достаточно.

— Хазефен Муери, если тебя тревожат подобные вещи, поговори с Танианой, — сказала она. — Я толстая и старая — слишком толстая и слишком старая, — так что какие изменения ни произойдут, если это вообще случится, я вряд ли стану их свидетелем. А если и увижу, то выдержу и это, потому что за свою жизнь столько повидала, что ты даже представить не можешь. Позволь я теперь пойду. Может, Муери даст тебе успокоение? Или, если хочешь, Накаба? Для меня все боги едины.

— Что? Но ты же присягала Пятерке?

— Пятерка — это мои боги. Но все боги божественны. — Она сделала ему знак Муери, медленно направилась к двери и, спустившись по ступенькам, села в карету.

* * *

Мальчика звали Тикхарейн Туэрб, ему было девять лет. На его груди висел черно-желтый талисман Гнезда-хранителя.

Девочку звали Чиа Креун. Она носила браслет.

Они стояли перед группой из одиннадцати детей и троих взрослых. В небольшом помещении с грубыми стенами были свалены ароматические ветки, так что острый запах сока сиппарии перемешивался с ароматом иголок дилифара, делая воздух пьянящим.

— Возьмитесь за руки, — приказал Тикхарейн Туэрб. — Все прикоснитесь друг к другу. Закройте глаза.

Чиа Креун, стоявшая рядом с ветками, была в трансе. Она начала произносить нараспев незнакомые слова, тягучие и резкие. Возможно, это были джикские слова. Кто мог знать? Этим звукам научил их Кандалимон. Никто не знал, что они означали. Но они звучали как священные.

— Все! — воскликнул Тикхарейн Туэрб. — Давайте! Пусть каждый повторит эти слова! Говорите! Говорите! Это молитва Королеве!

* * *

Переговоры, в том виде, в каком они проводились, остановились. Получив известия об убийствах, произошедших в Доинно, Фа-Кимнибол захандрил. Саламан наблюдал за ним с удивлением и нараставшим беспокойством. Целыми днями Фа-Кимнибол расхаживал по залам дворца подобно какому-то огромному зверю, а на ежевечерних королевских пирах практически не произносил ни слова.

Его тревожило опоздание осеннего каравана из города Доинно — последний должен был прибыть девять дней назад.

— Где он? — спрашивал Фа-Кимнибол. — Почему он еще не здесь? — Казалось, его преследовала мысль он отсутствии каравана. Но за этим стояло нечто большее. Опоздание на несколько дней не вызвало бы стольких терзаний.

— Должно быть, где-то дальше на юге дурная дорога, — говорил Саламан, пытаясь его успокоить. Когда Фа-Кимнибол был так встревожен, он становился слишком непредсказуемым, слишком вспыльчивым. — Какие-нибудь штормы, наводнения и тому подобное.

— Штормы? У нас бывают только золотистые дни.

— Но, возможно, к югу…

— Нет. Караван опаздывает, потому что в Доинно что-то случилось. Если начались убийства, то когда они прекратились? Там какие-то перевороты.

«Так вот что его тревожит, — подумал Саламан. — Он все еще считает, что должен был отправиться домой, как только получил сообщение об убийствах. Он чувствует себя виноватым за то, что находится здесь и ничего не делает, в то время как в Доинно, возможно, происходят волнения. Правда, если бы Таниана пожелала, чтобы он вернулся, она бы попросила его об этом. Тот факт, что она этого не сделала, означает, что ничего страшного там нет».

— Кузен, мои молитвы всегда с тобой, — елейно произнес Саламан. — Джиссо не допустит, чтобы в твоем городе было что-нибудь плохое.

Но время шло: миновало еще пять дней, шесть, семь, а каравана все не было. Теперь Саламан тоже озадачился. Обычно караваны были пунктуальны. Джиссо посылал на юг караваны зимой и весной, а летом и осенью на север прибывал караван из Доинно. Они имели огромное значение для экономической жизни обоих городов. СаЛаману вдруг стали надоедать раздраженные купцы и предприниматели, чьи склады были доверху набиты готовыми товарами. Кому мы продадим все это, спрашивали они, если караван не пришел? А у рыночных торговцев, имевших дело с товарами из Доинно, возникла противоположная проблема. Они нуждались в пополнении товаров; но где же был караван?

— Он скоро прибудет, — говорил им Саламан. — Он уже в пути. — Джиссо! Где он? — Саламан становился таким же раздражительным, как Фа-Кимнибол.

Неужели на юге что-то действительно произошло? Разумеется, в Доинно у него имелось несколько шпионов. Но вот уже на протяжении нескольких недель они молчали. Расстояние между двумя городами были слишком большим, и на путешествие тратилось слишком много времени. «Нам необходим более эффективный способ получать информацию, — сказал себе король. — Нечто более быстрое, что не требовало бы от курьеров проделывать сотни лье. Возможно, нечто с использованием внутреннего ока». Он сделал пометку, чтобы потом обдумать этот вопрос.

Фа-Кимнибол продолжал хмуриться. Саламан поймал себя на том же.

О боги! Где все-таки караван?

* * *

— Леди, я надеюсь, что выздоровление вашей дочери проходит должны образом, — сказал Хазефен Муери.

— Настолько, насколько можно надеяться, — вяло и равнодушно отозвалась Таниана.

Он был удивлен ее усталым видом. Ее плечи опали; руки безжизненно покоились на складках одежды, мех потемнел и утратил свой блеск. Когда-то она казалась ему старшей сестрой, а не матерью Нилли Аруиланы, но не теперь.

Скорее всего тема здоровья Нилли Аруиланы не годилась для начала разговора. Он быстро перешел к другому.

— Как вы и просили, леди, я принес последнее сообщение о ходе расследования убийства Кыоробейна Бэнки. Никаких сдвигов.

— В этом никогда не будет никаких сдвигов, ведь так, Хазефен Муери? — Таниана мрачно посмотрела на него.

— Думаю, что нет, леди. Это было такое непреднамеренное преступление, что, похоже…

— Непреднамеренное? Убийство?

Ее глаза вдруг вспыхнули холодным огнем.

__ Я имел в виду только то, — поправился он, — что эТо была, должно быть, неожиданная ссора, возникшая из ничего и, наверное, даже без особой на то причины. Разумеется, мы продолжим расследование всеми возможными способами, но…

— Забудь о расследовании. Оно никуда не приведет.

Резкость ее тона была поразительной.

— Как пожелаете, леди.

— Я бы хотела, чтобы ваши охранники подумали о новоявленной религии. Этом культе. Похоже, он охватывает город, словно бубонная чума.

— Энергичную программу по подавлению возглавляет Чевкиджа Эйм. За минувшие недели мы обнаружили три церкви и имеем…

— Нет. Подавление не поможет.

— Леди?

— До меня дошли тревожные известия. Люди вроде Картафирейна, Си-Велимниона, Мадлитона Дивери — люди, контролирующие собственность и которые всегда в курсе, что и где происходит — утверждают, что чем быстрее мы закроем одну церковь, тем скорее откроются две новые. Все только и твердят о Кандалимоне. Они называют его пророком. Святым пророком. Королева-любовь распространяется среди рабочих быстрее, чем новый напиток. Становится очевидным, что политика подавления влечет за собой больше несчастий, чем улучшений. Я бы хотела, чтобы Чевкиджа Эйм отменил свою кампанию.

— Леди, но мы обязаны это подавить! Все это возмутительная ересь. И мы позволим ей распространяться просто так?

Ее глаза сузились.

— Ты так набожен, Хазефен Муери?

— Я способен осознать опасность, когда ее вижу.

— Я тоже. Но разве ты не слышал, что я только что сказала? Подавить — более рискованно, чем позволить этому процветать.

«Возможно, и так», — подумал он.

— Мне, так же как и тебе, не нравится эта новая религия, — сказала она. — Но не исключено, что на данном этапе лучший способ ее контролировать — полный отказ от попыток делать это. Прежде чем решать насколько она опасна, нам необходимо побольше о ней узнать. Это может оказаться и обыкновенной глупостью простого народа, и активной разрушительной деятельностью со стороны джиков, — откуда мы можем это знать? Я хочу, чтобы ты, бросив все остальное, выяснил, что же происходит на самом деле. Пошли в эти церкви своих стражников поразнюхать: пусть они затеряются там и послушают, что говорят.

Хазефен Муери кивнул:

— Я лично прослежу за этим.

— Да, и еще одно. Проверь людей, которые собираются отправиться с караваном в Джиссо, ладно? Удостоверься, что среди них нет культистов. Будет хуже всего, если все это дело распространится и на Джиссо.

— Очень ценное указание, — отозвался Хазефен Муери.

* * *

Караван из Доинно в конце концов появился, опоздав больше чем на две недели. Среди клубов рыжевато-коричневой пыли по Южному Главному пути пронеслись одиннадцать фургонов под красно-золотыми знаменами.

В этот вечер состоялось огромное празднество: на площадях горели костры, до рассвета играли уличные музыканты, угощение и выпивка — в изобилии; люди почти не спали, кругом царило бурное веселье: Прибытие каравана в Джиссо всегда служило сигналом к необузданной радости, тогда как в обычные дни преобладало подавленное настроение; все выглядело так, словно явление купцов с юга раздвинуло великую каменную стену города, позволив теплым соленым ветрам тропиков пронестись по извилистым улицам. Но опоздание каравана, неуверенность, прибудет ли он вообще, сделало его прибытие более весомым, поводом для ликования.

К Саламану, в его личный кабинет дворца, вошел купец Гардинак Чейж, один из самых полезных агентов в Доинно. Это был пухлый, угрюмый мужчина, чей мех был странного серо-желтого оттенка, а рот свисал немного набок из-за некоторой слабости лицевых мускулов. Родившийся в Джиссо, большую часть жизни, однако, купец провел в Доинно. Он работал на Саламана на протяжении нескольких лет.

— В Доинно чудовищные беспорядки, — начал Гардинак Чейж. — Именно поэтому мы опоздали, по этой причине наше отправление было отложено.

— А… Ну, расскажи мне все.

— Вам известно, что мальчик по имени Кандали-мон, которого несколько лег назад из Доинно украли джики, весной вернулся в город и…

— Все это мне известно. Я также знаю, что он был убит вместе с капитаном городской стражи. Эти новости стары.

— Вам все это известно? — Гардинак Чейж некоторое время помолчал, словно собираясь с мыслями. — Очень хорошо. Очень хорошо, сэр. — Со двора доносились дикие звуки — нестройная игра на дудке и раскаты хохота. — Сэр, а вам известно, что в тот день, когда произошли оба убийства, дочь вождя Танианы сошла с ума и исчезла из города?

Это было что-то новенькое.

— Ее зовут Нилли?

— Да, Нилли Аруилапа. Сложная и непокорная девушка.

— Что, кроме непокорности и трудного характера, можно ожидать от ребенка Танианы и Креша? — СалаМан зловеще улыбнулся. — Я знал Креша, когда он был мальчиком и мы жили в коконе. Он был безумным ребенком, который всегда делал то, что запрещалось. Так Нилли Аруилана обезумела и исчезла? И причиной задержки вашего отъезда стал… траур?

— Нет, она не умерла, — сказал Гардинак Чейж. — Хотя, как я слышал, была близка к этому. Они нашли ее в болотах к востоку от города, в бреду и горячке, через несколько дней, но жрица вернула ей здоровье. Но, говорят, что в течение нескольких дней положение было крайне ненадежным. Таниана не могла ничем заниматься. Пока девочка лежала больная, ни одно государственное дело не сдвинулось с места. Наше разрешение на отъезд все это время пролежало на ее столе неподписанным. И Креш… он сам чуть не сошел с ума. Он заперся в башне, где хранит свои летописи и практически не выходил, а если и делал это, то ни с кем не разговаривал.

Саламан покачал головой.

— Креш, — одновременно с уважением и презрением пробормотал он. — Во всем мире нет разума подобного ему. Но допускаю, что человек может быть сразу и гениальным, и глупым.

— Есть еще, — проговорил Гардинак Чейж.

— Тогда продолжай.

— Я упоминал погибшего джикского эмиссара Кандалимона. В Доиппо из него начали делать бога. Ну по крайней мере полубога.

— Бога? — переспросил король недоуменно. — Что ты подразумеваешь иод богом?

— Алтари. Даже церкви для поклонения. Его считают пророком, носителем откровения… мне трудно объяснить кем. Это вне моего понимания. Сэр, единственное, что я могу сказать, что это культ. Мне это кажется абсурдным. Но это вызвало огромные волнения. Таниана, когда в конце концов смогла заниматься чем-то иным кроме своей дочери, отдала приказ о подавлении новой религии.

— Я считал ее более разумной.

— Совершенно точно — они процветают вопреки преследованию. Она смогла в этом быстро убедиться, так что первоначальный приказ был аннулирован. Охранники стараются обнаружить места, где поклоняются Кандалимону — между прочим, у них новый капитан стражи, некто Чевкиджа Эйм, молодой бенг, крайне честолюбивый и жестокий — искоренить их: оскверняют алтари, арестовывают поклонников культа. Но это невозможно — народ их не поддерживает. Поэтому преследование отменили, а число поклонников культа растет изо дня в день. Это происходит так быстро, что вы даже не поверите. Прежде чем покинуть Джиссо, нам пришлось поклясться, что пе являемся верующими.

— И что ты можешь рассказать об этой новой вере?

— Я уже говорил, сэр, что такие вещи не для меня. Единственное, что я понял, — она призывает сдаться джикам.

— Сдаться… джикам? — медленно и недоверчиво переспросил Саламап.

— Да, сэр. Приняв Королеву-любовь, сэр, — чтобы это не означало. Вам известно, что мальчишка Канда-лимон принес предложение о мирном договоре с джиками, на основе которого мы должны с ними поделить континент, с границей…

— Да, мне об этом известно.

— Так вот, руководители культа призывают к незамедлительному подписанию договора. Более того — к установлению регулярного мирного общения между городом Доинно и землей джиков; и среди нас станут жить джики, известные как Гнездо-мыслители, как этого требует договор, — чтобы мы смогли понять их священное учение, осознать разумность Королевы.

Саламан выпучил глаза:

— Это безумие.

— Да, милорд. И именно поэтому караваи опоздал, потому что все это витало в воздухе. Возможно, сейчас все стало намного спокойнее. Когда мы уезжали, дочь вождя явно поправилась — между прочим, говорят, что она возглавила новый культ, но не исключено, что все это только сплетни, — и это дало Таниане время снова заняться правительственными делами. И Креш появился вновь. Возможно, все приходит в норму. Но позвольте признаться, сэр, что прошедшие недели были крайне тяжелыми.

— Могу себе представить. Что-нибудь еще?

— Только то, что мы привезли одиннадцать фургонов великолепных товаров и — забегая вперед — надеемся, что визит будет приятным.

— Хорошо. Возможно, Гардинак Чейж, мы побеседуем завтра. Я хотел бы услышать все это еще раз, при дневном свете, и посмотреть, покажется ли оно тогда мне реальным. — Он сморщился и поднял руку: — Заключить мир с джиками! Пригласить их в Доинно, чтобы они смогли обучить их своей философии! Ты можешь в это поверить? — Он потянулся к кушаку и, достав кошелек, наполненный разменными единицами города Доинно, протянул его Гардинаку Чейжу. Шпион ловко подхватил деньги и салютовал. Его обвисший рот слегка приподнялся, что, должно быть, означало улыбку, и он вышел из комнаты.

* * *

В ту же ночь в таверне, расположенной в другой части города, Эспсресейджиот, Дыоманка и несколько человек из команды Фа-Кимнибола, встретились с вновь прибывшими. Час был поздний. Вино текло рекой. Все они были старыми друзьями: Люди из окружения Фа-Кимнибола часто сопровождали купеческие караваны между двумя городами. Среди приехавших был и брат Эспересейджиога, Фихалиминион, который разбирался в зенди практически так же, как сам Эспсресейджиот.

В компании был и местные — шорник Геппилин, мясник Зектир Лукин и Лиспар Моэн — женщина, занимавшаяся изготовлением великолепной фарфоровой посуды. Друзья Дыоманки тоже присутствовали здесь. Новые друзья.

Некоторое время Фихалиминион рассказывал о неожиданном потоке удивительных событий в городе Доинно: убийствах, исчезновении и последующем безумстве дочери вождя, о появлении нового культа Кандалимона. Рассмеявшись, он произнес:

— Это словно конец мира. Все сразу стало таким странным. — Он покачал своей покрытой шлемом головой. — Но почему я смеюсь? Это не повод для веселья!

— Нет, повод, — возразил Дыоманка. — Когда все так скверно, остается лишь смеяться. Если боги насылают на нас несчастья, что еще мы можем делать как не смеяться? Слезами горю не поможешь. По крайней мере, смех обращает наши невзгоды в веселье.

— Дыоманка, ты всегда был насмешником, — сказал квартирмейстеру Фихалиминион. — Вы ничего не принимаете всерьез.

— Напротив, братец, — сказал Эспересейджиот. — Дьюманка — самый серьезный человек из всех мне известных, несмотря на эту непристойную насмешку.

— Ладно, пусть он будет серьезным, когда пожелает. Происходящее в Доинно весьма серьезно, и вы сможете в этом убедиться, когда вернетесь домой. В сотнях лье от Доинно смеяться легко.

— Братец, он не хотел никого обидеть! Неужели ты не понимаешь, что это его манера общения? Он лишь играет словами.

— Нет, — отозвался Дыоманка. — Я не делаю ничего подобного.

— Нет? — нахмурившись, спросил Эспересейджиот.

— Я был серьезен, когда эго требовалось, мой друг. Дайте мне возможность, и я все объясню.

— Все мы растрачиваемся на пустую болтовню, — проворчал Фихалиминион. — Вместо этого мы могли бы выпить.

— Нет. Дайте мне одну минуту, я не считаю это тратой времени, — произнес Дыоманка, и все удивленно обернулись к нему, потому что никогда не слышали прежде, чтобы квартирмейстер говорил так торжественно. — Я сказал, что мы должны смеяться, когда боги насылают на нас несчастья, и это лучше, чем слезы, — я считаю, что в этом прав. Ну если не смеяться, тогда пожать плечами, потому что, из стенаний ничего хорошего не выйдет. Эти люди здесь…

— Хватит, Дыоманка, — немного резко перебил Фихалиминион.

— Прошу вас, еще пару слов. Вам известны эти трое — Зектир Лукин, Лиспар Моэн и Геппилин? Разумеется, нет. А я их знаю. И позвольте мне сказать — у них есть разум. Нас многие учат, как правильно поклоняться богам. Ты когда-нибудь задумался, добрейший Фихалиминион, почему народ с темно-синими глазами принял свою участь с такой легкостью, когда боги послали мертвые звезды, чтобы разрушить их мир? Всем известно, что синеглазые могли отвергнуть их нашествие, если бы захотели, но…

— О, Накаба! Какое отношение имеют синеглазые к безумию, которое распространяется в нашем городе? Ты можешь мне это объяснить, Дыоманка?

— Налей вина, и я все объясню. Может, после этого ты пожелаешь послушать Зектира Лукина, может, даже прочитать написанную им книгу, а, Фихалиминион? Возможно, это успокоит тебя, раз уж ты так обеспокоен трудностями Доинно. — Дыоманка кивнул в сторону мясника — невысокого, плотного человека, от которого веяло огромной силой. — В наших беседах Зектир Лукин объяснил мне то, что я делал на практике всю свою жизнь, только не знал, как это назвать. Я познал абсолютное величие богов и их роль в наших судьбах. Они решают все, и мы должны с радостью подчиняться их воле, в противном случае нас ждет тоскливое существование. Так что мы должны принимать все — будь то мертвые звезды или джики, будь то новые странные религии или кровопролитие на улицах, будь, что угодно. То, во что' верят Зектир Лукин и его донущенцы — Лиспар Моэн и Геппилин, так же как и я, — приносит успокоение душе и спокойствие разуму. Я принесу небольшую книжку Зектира Лукина и стану распространять правду, которую она содержит, среди тех, кто пожелает слушать.

— Только этого нам и не хватало, — пробормотал Фихалиминион, мрачно уставившись на свой кубок с вином. — Еще одна религия.

* * *

Постучавшись, вошел Фа-Кимпибол. Саламан, допив оставшееся в бутылке вино, мгновенно очнулся.

— Кузен, ты хотел меня видеть?

— Да. Тебе удалось узнать какие-либо новости из своего города? — спросил Саламан. — Дочь Танианы сошла с ума? А сама Таниана так расстроена всем этим, что некоторое время не могла заниматься правительственными делами?

Мех Фа-Кимнибола поднялся, глаза засверкали.

— Да, — натянуто отозвался он. — Я это слышал.

— А ты слышал о новой религии, проповедующей любовь к джикам? Должен заметить, что причиной этого стало убийство эмиссара Кандалимона. Мои агенты в Доинно докладывают, что в Доинно его считают святым пророком, который умер из любви к Нации.

— У тебя весьма умелые агенты, кузен.

— Им за это платят. Они докладывают мне, что поклонники Кандалимона выступают за подписание договора с Королевой. Это правда, что они хотят пригласить в Доинно джикских миссионеров, чтобы те посвятили их в свои таинства?

— Кузен, почему ты задаешь эти вопросы мне?

— Потому что ты пообещал мне, что ваши люди будут сражаться, когда подойдет время, — четко проговорил Саламан. — То, что они теперь делают, — глупость, идиотизм.

— А, — вырвалось у Фа-Кимнибола, — так оно и есть.

— Кузен, это идиотизм.

— Но, полагаю, полезный идиотизм.

Король удивленно поднял глаза:

— Полезный?

Фа-Кимнибол улыбнулся:

— Разумеется. Миролюбивая фракция играет нам на руку. Они доводят все до крайности, которая их разрушит. Кузен, ты можешь себе представить, на что будет похож Доинно, если его наполнят джикские проповедники, которые будут щелкать и шипеть на каждом углу, а все будут только и делать, что твердить о Гнезде-связи и Королеве-любви; а по побережью будут свободно разгуливать джики, отправляясь навестить свои новые южные колонии.

— Кошмар, — содрогнулся Саламан.

— В самом деле кошмар. Но кошмар, из которого можно извлечь выгоду, если только в Доинно еще сохранились люди, которые не потеряли разума. А я знаю, что такие есть. — Фа-Кимнибол наклонился поближе. — От меня требуется заставить их увидеть картину, которую только что набросал тебе. Показать им, как джики пытаются подорвать наши силы изнутри. «Неужели вы не понимаете, — скажу я им, — что новая религия приведет нас прямиком в когти насекомых? Королева-любовь гораздо хуже, чем ненависть Королевы. По крайней мере, мы всегда знаем, когда имеем дело с ненавистью. А Королева-любовь и Королева-ненависть — это лишь разные маски одного и того же. Друзья, — скажу я им, — это смертельная угроза. Принятие договора означает раскрыть объятия врагам. Неужели вы хотите, чтобы джики опустошили Доинно так же как и Венджибонезу?» И так далее и так далее, пока этот новый культ не уйдет в подполье или совсем не исчезнет.

— А потом?

— А потом мы начнем распевать хвалебные песни войне, — отозвался Фа-Кимнибол, — благодаря которым сможем перенести атаку на врага, сохранив мир для Нации. Война против джиков! Наше единственное спасение! Война, которую ты и я должны тщательнейшим образом спланировать до моего отъезда. А затем я вернусь в Доинно и сообщу им, что Саламан — наш верный союзник; что он ждет, когда мы присоединимся к нему в этой священной попытке; что наши города должны объединиться против насекомых. В конце концов, нам надо просто договориться 6 начале войны. Она может быть вызвана любым крошечным инцидентом. Ты как думаешь, кузен? Может, нам только и не хватало этой новой религии джикских поклонников?

Саламан кивнул и рассмеялся.

* * *

Мальчик но имени Тикхарейн Туэрб прикоснулся к блестящему талисману Гнезда-хранителя и произнес:

— Если бы он только мог показать нам Королеву, Чиа Креун! Может, с его помощью нам удастся ее увидеть? Например, если одновременно использовать и талисман, и внутреннее око.

— Она находится слишком далеко, — сказала девочка. — Внутреннее око не способно преодолеть такое большое расстояние.

— Тогда мы можем попробовать сношение.

Чиа Креун фыркнула:

— Что тебе известно о сношении, Тикхарейн Туэрб?

— Достаточно. Ты же знаешь, что мне уже девять.

— Сношение можно начинать с тринадцати.

— Тебе всего лишь одиннадцать. Но ты ведешь себя так, словно тебе все это известно.

Она стала тщательно приглаживать свой мех.

— В любом случае я знаю гораздо больше тебя.

— Может быть, о сношении, но не о Гнезде-правде. В любом случае эго не приведет нас никуда. Послушай, а что если я возьму своим органом осязания Гнездо-хранитель и мы с тобой снесемся прямо здесь, перед алтарем…

— Ты шутишь.

— Я серьезен! Серьезен!

— До наступления соответствующего возраста сношаться запрещено. Кроме того, мы не знаем, как это делается. Пока жрица не покажет нам, мы…

— Ты хочешь увидеть Королеву или нет? — презрительно спросил Тикхарейи Туэрб.

— Разумеется, хочу.

— Тогда какое тебе дело до того, что должна нам показать жрица? Жрица для нас ничего не значит. Это устаревший путь. Все заменила Гнездо-правда. А талисман на моей груди является носителем Гнездо-правды. — Он погладил кусочек джикского панциря. — Кандали-мон сам говорил: если я его возьму и мы снесемся — и если все соберутся вокруг нас, распевая молитвы — может, Королева явится нам или мы предстанем перед ней…

— Ты правда так считаешь?

— Лучше попробовать, ведь так?

— Но… сношение…

— Хорошо, — сказал он. — Я разыщу кого-нибудь постарше, кто может научить меня, как сношаться. И тогда я и она сможем увидеть Королеву, а ты можешь поступать как пожелаешь.

Он повернулся, как бы собираясь уйти. Чиа Креун коротко вздохнула и потянулась к нему:

— Нет… подожди… подожди, Тикхарейн Туэрб…

VI

НЕНАСТНАЯ ПОГОДА

Фа-Кимнибол должен был отправиться в Доинно в ближайшие два-три дня, как только будет готов его караван. В тот вечер, Саламан давал в его честь прощальный обед. Днем завывал мрачный ветер, в оконные стекла громко стучал град. Град был и прошедшей ночью — твердые небольшие шарики, которые резали, жалили и жгли, словно искры пламени. Но днем он был даже более неистовым. На востоке небо потемнело, что предвещало снег.

Времена года менялись и теперь темнело рано. В город Джиссо пришли первые бури надвигавшейся зимы.

* * *

Для Саламана приближение суровой погоды означало наступление трудных времен. Все было как прежде, но только с каждым годом чуть хуже. С возрастом он терял жизнерадостность. С возвращением черных ветров его настроение, от природы меланхоличное, становилось год от года мрачнее. Накануне вечером иссякла последняя капля его терпения — теперь он был воплощением раздражительности. Основной удар пришелся на самых близких, поэтому они стали осторожнее. Его избегали все и вся: даже Фа-Кимнибол, его почетный гость, его любезнейший и дорогой друг, занимавший в этот вечер место — о котором так мечтал много лет назад, — рядом с королем, несмотря на Чхама, несмотря на Амифина.

— Клянусь Преобразователем, этот ветер прорывается сквозь стену, — произнес Фа-Кимнибол, когда им подавали жареную ногу тандибара. — Я забыл, какая погода бывает здесь зимой!

Саламан, с красными от изрядного количества принятого вина глазами, налил себе очередной стакан. Замечание Фа-Кимнибола прозвучало словно пощечина. Король повернулся и свирепо на него посмотрел.

— Ты соскучился по спокойному климату в Доинно? Ведь там совсем не бывает зимы? Ну что же, ты очень скоро окажешься дома.

Истинной зимы, племя в дни Венджибонезы, не знало. Этот город укрывался между горами и морем, в зоне благоприятного климата, где прохладный сезон был мягким и непродолжительным, а самое худшее, что он приносил, — кратковременная полоса дождей. И в Доинно, расположенном на далеком юге, круглый год было тепло. Но город короля Саламана, несмотря на то что укрывался в древнем кратере мертвой звезды, с восточной стороны был открыт для резких ветров, которые в конце года дули из сердца континента, где Длинная зима до сих пор полностью не ослабила своей хватки.

Непродолжительные зимы в Джиссо могли быть жестокими. Когда дули ненастные ветры, деревья сбрасывали листву, а земля становилась сухой и бесплодной. Урожаи гибли, домашний скот худел. Иногда, но это было нечасто, выпадал снег. В такую ветреную пору горожане становились раздражительными и апатичными. Они полностью теряли великодушие, а злость становилась всеохватывающей: между друзьями и супругамг возникали ожесточенные споры, порой даже с приме пением силы. Несмотря на то что это длилось лишь несколько недель, все постоянно молились об окончании сезона, как молились их предки об окончании Длинной Зимы.

— Будет еще хуже, — мрачно пообещала жена Саламана Фалойн. — Принц, вы счастливчик, что уезжаете. Последующие несколько недель будут напоминать возвращение Длинной Зимы.

— Уймись, — грубо оборвал ее Саламан.

— Милорд, вам известно, что это правда. Этот ветер — лишь начало!

— Женщина, ты угомонишься? — проорал Саламан. Он с такой яростыо хлопнул ладонью столу, что находившиеся на нем стаканы и столовые приборы подпрыгнули и немного вина пролилось.

— Она преувеличивает, — сказал он Фа-Кимниболу. — Потому что с возрастом холодная погода стала тревожить ее кости, расшатывая ее здоровье. Но я тебя уверяю, что испытание ветрами здесь длится лишь несколько недель, иногда выпадает немного снега, но потом снова приходит весна. — Он расхохотался — это был тяжелый, неестественный смех, стоивший ему небольшой резкой боли между ребрами. — Мне нравится смена времен года. Меня это освежает. Я не хотел бы жить там, где погода всегда неизменно прекрасна. Но, разумеется, я сожалею, если с наступлением холодов ты, кузен, будешь испытывать какие-либо неудобства.

— Ничего подобного, кузен, я могу мириться с похолоданием.

— Наша короткая зима вовсе не такая уж жестокая. Правда? Правда? — Король обвел взглядом присутствовавших за столом. Чхам кивнул, потом кивнул Амифин а за ним и все остальные, даже Фалойн. Его настроения им были слишком хорошо известны. Снова налетел дикий порыв ветра. Саламан почувствовал очередной приступ гнева, но постарался его сдержать.

Подняв стакан, он сделал неопределенный жест:

— Достаточно разговоров об этом. Тост, тост, посвященный моему дорогому другу и любимому кузену Фа-Кимниболу!

— Фа-Кимниболу, — быстрым эхом подхватил Чхам.

— Фа-Кимниболу, — присоединились остальные.

— Мой дорогой друг, — произнес Фа-Кимнибол, поднимая свой фужер. — Кто бы мог предположить двадцать лет назад, что сегодня я буду сидеть здесь, за этим столом, на этом самом месте, возле домашнего очага Саламана, и думать: «Как он великолепен, какой он истинный друг, какой преданный союзник!» За тебя, дорогой Саламан!

Король пронаблюдал, как Фа-Кимнибол осушил свой бокал. Похоже, он был искренен. Он был искренен. Они стали друзьями. «Это последнее, чего я желал», — подумал он. И на его глаза навернулись слезы. «Милый Фа-Кимнибол. Старый добрый Фа-Кимнибол, как я скучал по тебе, когда ты ушел!»

— Вина! — приказал он. — Вина Фа-Кимниболу! И вина королю!

Вейавала мгновенно подскочила, чтобы наполнить их бокалы. Когда она проходила мимо Фа-Кимнибо-ла, он провел рукой по ее талии и ноге. Ом никогда не упускал возможность поласкать или погладить ее. С того самого момента как она впервые разделила с ним постель, он едва ли заглядывался здесь на других женщин. «Отлично, — решил Саламан. — Пожалуй, из этого выйдет королевский брак. Не исключено, что после Танианы место вождя в Дойн но займет Фа-Кимнибол, потому что там, похоже, нет подходящей кандидатуры среди женщин. И тогда будет крайне полезно иметь на троне рядом с Фа-Кимниболом одну из моих дочерей!»

Он сделал большой глоток. Теперь ему становилось легче. Похоже, ветер затихал.

— Дорогой Фа-Кимнибол, — через некоторое время снова произнес он.

Раздался звук, напоминавший шлепок гиганта по стене королевского дворца: Временное затишье оказалось непродолжительным. Ветер вернулся, удвоив свой пыл. А вместе с его возвращением прошел период улучшения самочувствия Саламана. Он вдруг почувствовал, как застучало в голове и что-то сжалось в груди.

— Какая ужасная ночь, — прошептала Фалойн Владирилке, — она сведет короля с ума. — Это был лишь намек на шепот. Но в период черных ветров слух короля был необычайно острым. Ее слова показались ему криком.

— Что? Что? Ты считаешь, что я сойду с ума — ведь ты это сказала? — проорал он, вскочив на ноги. Фалойн отпрянула назад, заслоняя рукой лицо. В комнате стало очень тихо. Саламан навис над ней.

— Ужасная ночь. Ужасное время года. Ужасная ночь. Это ужасное время года. Ты утверждаешь, что снова вернулась Долгая Зима. Женщина, ты постоянно выражаешь недовольство. Ты вообще когда-нибудь можешь быть довольна тем, что имеешь? Мне следует выгнать тебя на холод, чтобы ты смогла убедиться, на что это похоже! — На него удивленно глядел Фа-Кимнибол. Король вцепился в край стола, чтобы сдержать себя. Ярость, подобно лаве, заполняла его разум. Еще мгновение, и он зарычит. Это было все, что он мог сделать, чтобы не швырнуть Фалойн через стол. Свою собственную жену, которую он так лелеял. Возможно, она права. Возможно, он уже сумасшедший. Этот проклятый ветер, это злополучное время года.

«Я порчу весь пир, — подумал он. — Я позорю себя и всю свою семью перед Фа-Кимниболом».

— Прошу извинить меня, — сказал он своему гостю срывавшимся голосом. — Этот ветер… Я не совсем хорошо себя чувствую…

Он окинул комнату взглядом — наполовину мрачным, наполовину извиняющимся, молящим, чтобы они заговорили. Но никто этого не сделал. Все три его жены были в ужасе. Фалойн была готова спрятаться под стол. Владирилка казалась испуганной. И только Сини-фиста, самая спокойная и сильная из них, успокаивала в любом случае.

— Ты, — произнес он, подозвав ее кивком, после чего повел, среди завывавшего ветра, в свою спальню.

* * *

В разгар ночи короля посетило кошмарное видение. Он представил, что лежит не со своей хорошо знакомой супругой Синифистой, а с джикской самкой, которая давила на него своим тяжелым мерзким телом.

Ее передние, с черной щетиной, лапы ласкали его щеки. Мощные многочисленные задние конечности крепко сжимали его бедра, а средние конечности держали за талию. Ее огромные, мерцавшие многофокусные глаза, выпученные словно поганки, со страстью глядели в его. Она издавала резавшие ухо звуки восторга. Что было хуже всего — это то, что он прижимался к ней с равноценным пылом; его пальцы нежно пробегали по оранжевым дыхательным трубам, болтавшимся рядом с ее головой; его губы и. кали ее свирепый резкий клюв. И его член, негнущийся и увеличившийся от вожделения, глубоко вошел в какое-то таинственное отверстие ее вытянутой и твердой грудной клетки.

Он в ужасе заорал — эго был рев боли и ярости, который вполне мог опрокинуть городскую стену — и вырвался. Саламап одним прыжком соскочил с кровати и как сумасшедший стал искать ягодоподобную свечу.

— Милорд? — окликнула его Синифисга тонким, жалобным голосом.

Голый и трясущийся Саламан стоял у окна и пытался отдернуть занавеску. Нет, это был не джик. На кровати сидела лишь Синифиста и удивленно смотрела на него. Она вся дрожала. Ее груди поднимались, сексуальные части набухли от возбуждения. Он посмотрел па свой член, который, болезненно пульсируя, был все еще поднят. Тогда все это сон. В пьяном бреду он спаривался с Синифистой и принял ее за… за…

— Милорд, что беспокоит тебя? — спросила Сини-фиста.

— Ничего. Ничего. Дурной сон.

— Тогда возвращайся в постель!

— Нет, — сурово отозвался он. Если он позволит себе заснуть — этот сон вернется к нему заново. Возможно, если он отошлет Синифисту из спальни… нет, нет, так будет хуже — остаться одному. Он не решится закрыть глаза ни на секунду. Перед ним сразу же появится образ монстра.

— Милорд, — женщина уже рыдала.

Он пожалел ее. В конце концов он оставил ее в середине полового акта. Он не встречался с ней вот уже несколько недель — с тех пор как был очарован Владирилкой — и теперь с презрением оттолкнул ее.

Но он не собирался возвращаться в кровать.

Саламан подошел к ней и, слегка коснувшись ее плеч, прошептал:

— Этот сон так растревожил меня, что я должен пойти немного проветриться. Я вернусь к тебе позже, когда мой разум проясниться. Иди спать.

— Милорд, твой крик был таким пугающим…

— Да, — отозвался он. Он нащупал мантию и, накинув ее, вышел из комнаты.

Во дворце была лишь тьма. Воздух был холодным. С востока рвался порывистый ветер, и белые клубы снега оседлали его словно разозленные призраки. Но он не мог здесь оставаться. Его чудовищный кошмар осквернял все здание. Он спускался все ниже и ниже, к конюшням. Когда он вошел, два грума подняли сонные глаза, но, узнав короля, снова опустили головы. Они привыкли к его настроениям: если ему требовался посреди ночи зенди, они не находили в этом ничего удивительного.

Он выбрал верхового зенди и поскакал к стене, к своему частному павильону.

Буря разрывала его на части; ветер был таким сильным, что оставалось только гадать, почему он не сдул 18* с неба луну. Он принес снега гораздо больше, чем Саламан мог припомнить: его уже хватало для того, чтобы окутать землю белым ковром толщиной в палец. Между тем снег все продолжал быстро падать. Саламан обернулся и в голубоватом лунном свете увидел отчетливый след копыт зенди.

Привязав скакуна под павильоном, Саламан быстро взобрался по лестнице на вершину. Его сердце бешено билось между ребер. Оказавшись в павильоне король вцепился в подоконник и высунул наружу голову, не обращая внимания на ледяные порывы ветра. Ему было необходимо очистить голову от малейших обрывков сна, который вошел в его дремавший, опьяненный вином разум.

Ландшафт за пределами города, прерывисто освещаемый лунным светом, который прорывался сквозь снежную кожу шторма, был белым как смерть. Острый, как лезвие ножа ветер поднимал упавшие кристаллы, уносил их и выкладывал в зловещие рисунки. Король все еще не мог избавиться от привкуса поцелуя джикской самки на своих губах. Его половой орган теперь опал, но продолжал болеть от нереализованного желания; и Саламану казалось, что душа его горит холодным огнем, что служило признаком воздействия какой-то едкой джикской жидкости, к которой он, должно быть, прикоснулся во время отвратительного спаривания.

«Наверное, мне следует уйти отсюда, — решил Саламан, — и, сорвав с себя мантию, покататься по снегу, пока не очищусь…»

— Отец?

Он обернулся:

— Кто здесь?

— Битерулв, папа. — Мальчик с трудом протиснулся в вестибюль павильона. Его глаза были широко раскрыты. — Отец, ты напугал нас. Когда мама сказала, что ты поднялся и как бешеный вылетел из спальни… и после этого тебя видели, когда ты покидал дворец…

— Ты следовал за мной? — воскликнул Саламан. — Ты шпионил за мной?

Он наклонился вперед, схватил хрупкого юношу и, затащив его в павильон, три раза шлепнул. Битерулв закричал, не столько от боли, сколько от удивления, потом замолчал. Король увидел изумленные глаза сына, в которых отражался лунный свет. Этот же свет заставлял сверкать кружившиеся снежинки. Он отпустил мальчика и вернулся к окну.

— Отец, — мягко произнес Битерулв и, пренебрегая возможной опасностью, с протянутыми руками подошел к нему.

Король содрогнулся всем телом, сгреб юношу и с такой силой прижал к груди, что чуть не вышиб из него дух. Потом отпустил и спокойно произнес:

— Я не должен был бить тебя, а ты — преследовать меня: тебе же известно, что ходить по ночам со мной в павильон никому не разрешается.

— Отец, мы были так напуганы. Мама сказала, что у тебя не все в порядке с головой.

— Может, и так.

— Мы можем тебе помочь, милорд?

— Весьма в этом сомневаюсь. Очень сомневаюсь. — Саламан снова потянулся к юному принцу и, заключив в объятия, крепко прижал к себе.

— Мой мальчик, мне сегодня приснился сои, — глухо произнес он, — такой сон, о котором я не расскажу ни при каких обстоятельствах ни тебе, ни кому другому. Могу сказать только одно: подобные сны способны содрать с человека здравомыслие так же, как снимается кожура с фрукта. Этот сон все еще причиняет мне страдания. Мне никогда не удастся от него отмыться…

— О, папа, папа…

— Это все из-за этого отвратительного времени года. Черный ветер ударяет меня по черепу. С каждым днем он все больше сводит меня с ума.

— Может, мне оставить тебя одного? — спросил Битерулв.

— Нет, останься. — Король мрачно огляделся и снова уставился в находившуюся внизу темноту. Мальчика он держал возле себя. — Ты знаешь, как я тебя люблю, Битерулв.

— Разумеется, знаю.

— И когда я тебя только что ударил… Это заговорило во мне сумасшествие, а не я сам…

Битерулв кивнул, правда не сказав ни слова.

Саламан покрепче прижался к нему. Постепенно ярость в его душе затихала.

Затем, вглядываясь в ночь, он сказал:

— Или я снова схожу с ума, или там какая-то фигура. Ты видишь, как кто-то скачет на зенди по южному главному пути?

— Ты прав, папа. Я его тоже вижу.

— Но кто мог прибыть сюда ночью в такую погоду?

— Кто бы это ни был, мы должны открыть ему ворота.

— Подожди, — сказал Саламан. Сложив руки рупором он прокричал:

— Эй! Кто там есть! Ты слышишь меня?

Это было все, что он мог сделать, чтобы его голос был услышан сквозь завывания ветра.

Спотыкавшийся в снегу зенди казался совершенно выбившимся из сил. Наездник выглядел не намного лучше: его голова беспомощно свисала до самого седла.

— Кто ты? — окликнул Саламан. — Человек, назовись!

Прибывший поднял голову. Он издал слабый каркающий звук, который из-за ветра было невозможно разобрать.

— Что? Кто? — проорал Саламан.

Человек издал звук, еще более хилый, чем первый.

— Отец, он умирает! — воскликнул Битерулв. — Впустим его. Какой он может причинить нам вред?

— Незнакомец… ночьо, в бурю…

— Но он только один и при смерти, а нас двое.

— А если там есть еще, которые только и поджидают, чтобы мы открыли ворота?

— Отец!

Что-то в голосе мальчика прорвалось сквозь безумие Саламана, который кивнул и снова обратился к наезднику, сказав ему направляться к воротам. Затем король с сыном спустились, чтобы открыть их. Прибывший смог направить своего зенди внутрь стены с большим трудом. Зверь пробивался сквозь снег зигзагами. Дважды человек чуть не свалился с покачивавшегося зенди и, когда в конце концов оказался внутри, отпустил вожжи и просто свалился с животного, приземлившись на трясущиеся колени и локти. Король сделал знак Битерулву помочь ему подняться.

Судя по шлему, это был бенг. Несмотря на то что он был укутан в шкуры, он казался совершенно замерзшим. Его глаза остекленели, с меха, странного бледного розовато-желтого оттенка, не характерного для бенгов, свисали блестящие сосульки.

— О Накаба! — вдруг воскликнул он и так яростно содрогнулся, что его голова, казалось, оторвется от плеч. — Что за погода! Холод обжигает как огонь! Снова вернулась Долгая Зима?

— Кто ты, человек? — строго спросил Саламан.

— Уведите меня… вовнутрь…

— Сначала скажи, кто ты.

— Курьер от вождя Тапианы, привез сообщение для Фа-Кимнибола. — Прибывший покачнулся и чуть не упал, но благодаря неимоверному усилию, устоял и более глубоким, сильным голосом произнес:

— Меня зовут Темби Сомдеч, я стражник города Доинно. Именем Накабы, немедленно проведите меня к Фа-Кимниболу.

И упал лицом в снег.

Саламан, нахмурившись, поднял его на руки словно перышко. Он сделал знак Битерулву собрать всех трех зенди — своего, отца и прибывшего незнакомца — и связать поводья, чтобы их можно было вести. Они направились в центр города пешком. В нескольких сотнях шагов от ворот находилась гауптвахта.

Когда они приблизились к ней, перед Саламаном предстало такое странное зрелище, что он начал сомневаться, покидал ли он этой ночью постель, или все еще спит рядом с Синифистой. В нескольких сотнях шагов была площадь, и Саламан, стоявший у гауптвахты с потерявшим сознание незнакомцем на руках, мог видеть, что там происходит. На площади вокруг факела танцевало двадцать или тридцать прыгающих фигур. Это были и мужчины, и женщины, и даже несколько детей — все голые или почти только в подвязках и шарфах, они перемещались дикими, ликующими, гарцующими шагами, размахивая руками, яростно запрокидывая назад головы и высоко взбрасывая ноги.

Пока ошеломленный Саламан глазел на происходящее, они завершили свой круг по площади и исчезли в дальнем конце улицы Свит-селлеров.

— Битерулв? — удивленно окликнул король. — Ты тоже видел этих людей на площади Солнца?

— Танцоров? Да.

— Сегодня что, весь город сошел с ума или только я?

— Полагаю, это допущены.

— Допущенцы? Кто это такие?

— Это такие люди… такие люди, которые… — Битерулв запнулся и растерянно развел руками: — Я точно не знаю, отец. Спроси лучше Амифина. Он немного в курсе. Отец, мы должны внести этого человека в помещение, или он умрет.

— Да, да. — Саламан пристально оглядел площадь. Теперь она была пустд. «Если я пойду туда, — гадал он, — то смогу увидеть отпечатки ног, или слова Битерулва тоже во сне?»

«Допущенцы, — думал он, — Что представляют собой эти допущенцы? И что они допускают?»

Он внес курьера в помещение гауптвахты.

Ему навстречу пошатывающейся походкой вышли трое голубоглазых заспанных охранников. Когда они поняли, что перед ними король, то закашлялись и съежились от страха, но Саламану было некогда тратить на них время.

— Приготовьте постель для этого человека и немного теплого бульона. И замените его одежду, — распо-> рядился он. И более тихо обратился к Битерулву:

— Проверь переметные сумки его зенди. Я хочу увидеть сообщение до того, как это сделает Фа-Ким-нибол.

Он подождал, разглядывая руки, пока юноша вернется.

Спустя несколько минут Битерулв вошел с пакетом в руках.

— Полагаю, что это он.

— Прочти его. Мои глаза сегодня ослабли.

— Отец, он запечатан.

— Сломай печать. Только делай это аккуратно.

— Отец, благоразумно ли это?

— Дай его мне! — рявкнул Саламан, отбирая пакет. В самом деле, на нем была красная печать Танианы со штампом вождя. Секретное сообщение для Фа-Кимни-бола. Ну что же, существовало немало способов обращаться с печатями. Он крикнул охраннику, чтобы тот принес нож и факел, и, нагрев печать, пока та не стала мягкой, вскрыл ее. Пакет оказался широкой простынею из тонкого пергамента.

— Теперь прочти мне это, — сказал король.

Стоило Битерулву прикоснуться к простыне пальцами, как буквы на ней ожили. Сначала он немного озадачился, потому что не имел опыта в бенгском написании, которое теперь было широко распространено в городе Доинно. Ему потребовалось некоторое время, чтобы приспособить к этому свой разум.

— Сообщение короткое. «Независимо от того, чем ты сейчас занимаешься, незамедлительно возвращайся, — пишет Таниана. — Дела очень плохи. Ты нам нужен».

— И это все?

— Все, папа.

Саламан взял от него сообщение, снова свернул его и старательно запечатал.

— Положи пакет обратно в переметную сумку, где нашел его, — сказал он юноше.

Появился один из охранников:

— Он отказывается от бульона, сэр. Он слишком слаб для него. Похоже, он долго голодал и переохладился. Я полагаю, он умирает.

— Влейте ему бульон насильно, — распорядился король. — Я не хочу, чтобы он умер у меня на руках. Ладно, человек, не стой здесь просто так!

— Бесполезно, — сказал второй охранник. — Он скончался.

— Скончался? Ты уверен?

— Он сел и что-то прокричал по-бенгски, после чего все его тело затряслось так, что было жутко смотреть. Потом он упал на кровать и больше не двигался.

«Эти южане, — подумал Саламан. — Несколько недель верховой езды на морозе, и они умирают».

Но для пользы охранников он сделал несколько быстрых священных знаков, пропел речитативом «Джиссо-прояви-сострадание» и приказал им вызвать лекаря на случай, если этот человек еще жив. Но в то же время сделал распоряжение о похоронах.

— Отведи этого зенди в королевские конюшни, — сказал он Битерулву, — а переметные сумки отнеси в мой кабинет и запри, после чего отправляйся в гостиницу и разбуди Фа-Кимнибола. Скажи ему, что он сможет забрать сообщение, когда утром явится во дворец.

— А ты, отец?

— Думаю, я немного посижу в своем павильоне. Мне нужно прояснить мозги.

Он вышел на улицу, пробежался взглядом по ней слева от себя, остановившись на площади Солнца в надежде увидеть допущепцев, которые вернулись туда тан-девать. Нет, площадь была пуста. Он приложил к воспаленному лбу руку, потом наклонился и, набрав полную горсть снега, потер между бровями. От этого стало немного легче.

Уже почти светало. Ветер не утихал, но снег прекращался — он покрыл землю поразительно толстым слоем. За последние тридцать лет Саламан не мог припомнить такого сильного снегопада. Может, именно поэтому эти люди вышли на улицу? Чтобы потанцевать под падающим снегом, порадоваться его необычности?

«Допущенцы, — подумал он, — я должен этим утром поговорить о них с Амифином».

Он поднялся на стену и довольно долго стоял возле окна павильона, вглядываясь в блеклость южных равнин, пока его разум полностью не освободился от каких бы то ни было мыслей, а ноющее тело не расслабилось. В конце концов на востоке начало розоветь. «Вся эта ночь была сном», — сказал себе Саламан. Чувствуя себя до странности добрым, словно впал в состояние, исключавшее даже возможность усталости — или словно он, возможно, где-то умер этой ночью, сам того не заметив, — он медленно спустился по лестнице и поехал по пробуждавшемуся городу в сторону дворца.

* * *

Амифин был первым, кто должен был к нему явиться этим утром, когда он, невероятно спокойный, поджидал его на своем тропе в зале для приемов. В движениях принца, когда он приближался к трону, было что-то странное, какая-то неуверенность, которая Саламану не понравилась. Обычно Амифин держал себя уверенно и решительно, как и подобало второму по старшинству из восьми сыновей короля. Но теперь он не шагал, а крался к трону, бросая на отца осторожные взгляды, словно пытаясь заглянуть за руку, которая прикрывала его лицо.

— Пусть боги даруют тебе доброго утра, отец, — произнес он странно напряженным голосом. — Мне сказали, что ты сегодня плохо спал. Леди Синифиста…

— Ты уже переговорил с ней?

— Мы с Чхамом завтракали вместе с ней. Она казалась крайне встревоженной. Она рассказала, что тебе приснился мрачный сон, после чего ты вылетел из комнаты словно охваченный…

— Леди Синифисте, — заявил Саламан, — следовало бы держать свои королевские уста на запоре, иначе мне придется помочь ей это сделать. Но я позвал тебя не для того, чтобы обсуждать природу своих снов. — Он пристально посмотрел на принца: — Амифин, кто такие допущен цы?

— Допущен цы, сэр?

— Да, допущенцы. Ведь ты же слышал этот термин раньше?

— Да, папа. Но меня удивляет, что он известен тебе.

— Это было одно из моих приключений минувшей ночью. Я находился возле гауптвахты рядом с площадью Солнца и заметил лунатиков, которые голыми танцевали под снегопадом. Со мной был Битерулв, и я спросил его: «Кто это?» — и он ответил: «Это допущенцы, отец». Но больше ничего не смог о них рассказать. Он заявил, что ты можешь предоставить мне более полную информацию.

Амифин тяжело переминался с ноги на ногу. Саламан никогда не видел его таким неуверенным, таким беспокойным. Король начинал ощущать запах предательства.

— Допущенцы, сэр… эти танцоры, которых вы видели… Эти люди, которые вы верно назвали сумасшедшими…

— Я применил слово «лунатики». Это те, которые сходят с ума под влиянием луны. Правда, во время их танцев лунный свет сквозь снег был плохо виден. Кто эти люди, Амифин?

— Это несчастный и странный народ, чье сознание искажено бессмысленной болтовней и вздором. Это как раз тот народ, который танцует, когда дуют черные ветры, или веселится голый под снегом, или делает множество других странных вещей. Их ничто не беспокоит. Они придерживаются убеждения, что смерть значения не имеет, что никогда не стоит задумываться об опасности, а без страха и помех надо делать то, что кажется тебе верным.

Саламан наклонился вперед, вцепившись в подлокотники Трона Харруэла:

— Это что, новая философия?

— Сэр, это больше похоже на религию. Или это нам так кажется. У них есть система верований, которой они обучают друг друга — у них есть книга, священное писание, — они устраивают секретные встречи, куда мы еще должны проникнуть. Видишь ли, мы только начали понимать их. Похоже, они больше всего восхищаются народом с темно-синими глазами, потому что он сохранял спокойствие и равнодушие к смерти, когда приближалась Долгая Зима. Допущенцы утверждают, что это самая великая вещь, которой учит нас Доинно Преобразователь: — мы должны демонстрировать свое равнодушие к смерти, что смерть — всего лишь аспект изменений и поэтому священна.

— Равнодушие к смерти, — промурлыкал Саламай. — Рассмотрение смерти как аспект изменений.

— Вот почему они называют себя допущениями, — сказал Амифин. — Они допускают, что смерти избежать невозможно — это, между прочим, замысел богов. И поэтому, отец, они делают все, что взбредет им в голову, несмотря на опасность и неприятности.

Саламан сжал кулаки. Он чувствовал, что после нескольких часов утреннего спокойствия в нем снова закипает ненависть.

Значит, город Доинно был не единственным местом, где культивировалась глупость новой веры? О, боги! Ему было больно слышать, что подобные безумства творились прямо под его носом. Этот культ мученичества мог привести к анархии. Люди, которые ничего не боятся, были ни на что не способны. Город не нуждается в почитании смерти. Здесь нужна жизнь, не что иное, как жизнь, новое цветение, новый рост, новая сила!

Он гневно вскочил на ноги.

— Умопомешательство! — воскликнул он. — И сколько лунатиков в этом городе?

— Папа, мы насчитали сто девяносто, но, может, их больше.

— Похоже, ты немало знаешь об этих допущенцах.

— Сэр, я изучал их в течение всего прошедшего месяца.

— Изучал? А мне не сказал ни слова?

— Полученные нами данные были лишь приблизительными. Мы должны были узнать побольше, прежде чем…

— Побольше? — проревел Саламан. — В городе словно бубонная чума распространяется безумство, а вы должны узнать об этом побольше, прежде чем решиться сказать мне о том, что такое существует? И я был вынужден оставаться в неведении? Почему? И сколько? Сколько?

— Отец, дули черные ветры, и мы чувствовали…

— А, теперь я понял. — Сделав шаг вперед, он ударил Амифина по щеке. Голова принца запрокинулась назад. Несмотря на крепкое телосложение, Амифин едва устоял на ногах под тяжестью удара. На какое-то мгновение глаза молодого человека вспыхнули яростью, но он сдержался, тяжело дыша и потирая ушибленное место, и отступил от трона. Он смотрел на отца взглядом полным недоумения.

— Вот как оно начинается, — спустя несколько минут абсолютно спокойно проговорил Саламап. — Старик считается таким неустойчивым, таким легко доводимым до сумасшествия, что во время трудного сезона его держат подальше от важных событий, происходящих в городе, чтобы они его особо не расстраивали и чтобы он не предпринял непредсказуемых действий. Вот оно, начало: старика оберегают от мрачных известий в то время года, когда он, по общепринятому мнению, поведет себя опрометчиво. Следующим шагом будет то, что его начнут оберегать от малейших неприятностей, чтобы он вообще никогда не расстраивался? Он может оказаться опасным, если каким-либо образом встревожится, пусть даже чуть-чуть. И через некоторое время принцы соберутся и решат между собой, что он стал таким придирчивым и непостоянным, что ему нельзя доверять даже в хорошую погоду; и его с самыми милыми извинениями мягко сместят с трона и поселят под охраной в каком-нибудь небольшом местечке, 6 то время как Трон Харруэла займет его старший сын и…

— Отец! — сдавленным голосом воскликнул Амифин. — Все это неправда! Клянусь всеми богами, что подобные мысли не приходили в голову ни одному из…

— Успокойся! — прогремел Саламан, подняв руку, словно собирался его ударить еще раз. Он сделал яростный жест в сторону стражи тронного зала: — Вы… вы… немедленно проводите Амифина в северную тюрьму и держите его под стражей, пока я не не пришлю распоряжений относительно его дальнейшей участи.

— Отец!

— Пока ты будешь сидеть в своей камере, у тебя будет предостаточно времени осознать свои ошибки, — заявил король. — А я пришлю тебе соответствующие материалы, чтобы ты смог подготовить полный рапорт об этих сумасшедших допущенцах, где расскажешь мне обо всем, о чем трусливо, а может, предательски молчал, пока я кое-что не вытряс из тебя сегодняшним утром. А есть и большее: я уверен, что есть большее. И ты расскажешь мне обо всем. Ты меня понимаешь? — И он махнул рукой:

— Уведите его.

Амифин бросил на него ошеломленный и озадаченный взгляд. Но не сказал ни слова, так же как и не стал сопротивляться, пока охранники, не менее удивленные, чем он, выводили его из зала.

* * *

Саламан снова сел. Он откинулся назад на гладкий обсидиан и глубоко вдохнул, пытаясь восстановить дыхание. Несмотря на все крики и ярость, он обнаружил, что теперь без особых усилий возвращается в состояние любопытного богоподобного спокойствия, которое охватило его на рассвете в его павильоне.

Но его рука все еще дрожала от удара, который он нанес Амифину.

«За одну ночь- я ударил своих сыновей», — подумал он.

Он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь бил кого-нибудь из них, а тут за несколько часов — сразу двоих, мало того, он еще сослал Амифина в тюрьму. Да, сказывалось влияние черных ветров. Но Битерулв нарушил запрет на посещение павильона. Возможно, он решил, что раз однажды ему это было позволено, то он сможет повторить это в любое время. Амифин тоже — что за наглость молчать о допущенцах! Это было прямым нарушением долга, за что следовало наказать, даже если это один из принцев.

И все же, ударить нежного Битерулва… и уравновешенного, способного Амифина, который, не исключено, в один прекрасный день станет здесь королем, если с его братом Чхамом произойдет какое-либо несчастье…

Ну ничего. Они должны простить ему это. Он их отец; он их король. А черные ветры все дули.

Саламан откинулся назад и лениво погладил подлокотники трона. Его сознание было спокойным, но в то же время мысли, планы проносились в нем словно яростные штормы, один за другим. Он делал неожиданные выводы. Он видел новые возможности. Так эти допущенцы жаждали мученичества? Хорошо. Хорошо. Очень скоро мы найдем применение нескольким мученикам. Если мучение — это то, что они так любят, то они получат муки. И в этом и мы, и они будут правы.

Ему надо побеседовать с лидером этих допущенцев.

За дверями зала послышались какие-то звуки.

— Принц Фа-Кимнибол, — объявил герольд.

В дверях появилась величественная фигура сына Харруэла.

— Ты уже почти готов покинуть нас? — спросил Саламан.

— Еще несколько часов, и мы сможем отправиться в путь, — отозвался Фа-Кимнибол. — Если снова не начнется буря. — Он прошел в глубь комнаты. — Я слышал от твоего сына, что этой ночью прибыл посланник из Доинно.

— Да, бенгский стражник. Бедный парень, он был захвачен бурей. Умер почти у меня на руках. Он привез тебе письмо. Вот это, па столе.

— С твоего позволения, кузен… — сказал Фа-Кимнибол.

Он схватил послание и, на какой-то миг задержав на нем пристальный взгляд, разорвал, даже не подумав изучить печать. Правда, сообщение он читал медленно, возможно не один раз, старательно водя пальцем по тонкому пергаменту. Чтение для Фа-Кимнибола явно было делом нелегким. В конце концов он поднял глаза и сказал:

— От вождя. Очень здорово, кузен, что я собираюсь уехать. Мне как раз приказывают вернуться в Доинно, Таниана утверждает, что там неприятности.

— Неприятности. А она не сообщает какие?

Фа-Кимнибол пожал плечами.

— Она пишет только, что дела очень плохи. — Он начал расхаживать по залу. — Кузен, это меня тревожит. Сначала убийства, потом осенний караван приносит вести о внутренних сдвигах, беспорядках и новой религии, и теперь это. Она просит отправиться домой. Дела крайне плохи! Джиссо свидетель, как я хотел бы оказаться там прямо сейчас! Если бы я мог летать, кузен! — Он остановился, пытаясь успокоиться, и совершенно другим тоном произнес:

— Кузен, ты ничего не можешь мне об этом сказать?

— О чем, кузен?

— Об этих неприятностях в Доинно. Меня интересует возможная информация из твоих особых источников, чтобы знать, чего ожидать.

— Ничего.

— Эти твои умелые, высоко оплачиваемые агенты…

— Ничего не сообщали мне, кузен. Ничего особенного. — Между ними какое-то мгновение установилась неприятная пауза. — Фа-Кимпибол, неужели ты думаешь, что я скрываю новости из твоего города? Мы с тобой союзники, мало того — друзья, или ты забыл?

— Прости меня, кузен, — немного пристыженно проговорил Фа-Кимнибол. — Я просто хотел узнать…

— Тебе известно столько же, сколько и мне, о происходящем там. Но, послушай, послушай, кузен: все, может, не так уж плохо, как это кажется Таниане. У нее был нелегкий сезон. Она стареет, устает. У ее дочери очень трудный характер. Возможно, дела там не совсем надежны, но я обещаю, что ты не столкнешься там с хаосом, ты не найдешь города, объятого пламенем, а джики не будут проповедовать любовь к Королеве в здании Президиума. Просто Таниана решила, что в эти трудные времена ей необходима под боком твоя надежная рука. И именно этим ты займешься. Ты поможешь ей восстановить порядок, и все будет хорошо. В конце концов, ты вернешься домой с союзом, после которого следует война. Вот что я тебе скажу, кузен: ничто не приводит так быстро в чувство встревоженную землю, как перспектива войны!

Фа-Кимнибол улыбнулся:

— Возможно, и так. В твоих словах есть доля истины.

— Разумеется, есть. — И прощально махнул: — В путь. Ты сделал здесь все, что мог. Теперь ты нужен своему городу. Близится война, и ты станешь человеком первой необходимости, когда начнутся сражения.

— Но они действительно начнутся? Мы говорили об инциденте, Саламан, о какой-нибудь провокации, о чем-то, что сможет все сдвинуть с мертвой токи и что даст мне возможность склонить моих людей послать на север войска для объединения наших сил.

— Предоставь это мне, — сказал Саламан.

* * *

Для города Доинно, находившегося на юге, это тоже был нелегкий сезон: там не было черных ветров, не было града или снега; однако, на протяжении нескольких недель изо дня в день шли дожди, пока склоны холмов не стали осыпаться на улицы города грязными потоками и ручьями. Эго была самая плохая зима со времен основания города. Небо было свинцово-серым, воздух холодным и тяжелым, а солнце, казалось, исчезло навсегда.

Простолюдины начинали интересоваться друг у друга, не напали ли на Землю новые мертвые звезды и не вернулась ли Долгая Зима. Но подобные вопросы они задавали всегда с момента выхода из кокона, как только им переставала нравится погода. Более разумные понимали, что на протяжении их жизненного срока миру бояться Долгих Зим нечего, что подобные катастрофы происходят на Земле лишь раз в миллионы лет, а та, что в последний раз омрачила планету, миновала.

Правда, даже они нервничали из-за унылых дней и ночей и страдали от того, что водовороты затопляли нижние этажи их великолепных домов.

Нилли Аруилана редко покидала свою комнату, находившуюся на верхнем этаже Дома Накабы. С помощью мазей, ароматических трав и молитв Болдиринфы, она избавилась от лихорадки и чумы, которые вселились в нее, пока она лежала, обессиленная, среди болот, — и к ней снова вернулись силы. Но ее продолжали донимать сомнения и путаница, от которых не существовало никаких мазей. Большую часть времени она проводила в одиночестве. Один раз ее навестила Таниана, но это был натянутый, неудовлетворительный визит для обеих. Немого позже к ней зашел Креш. Он держал ее руки в своих и, улыбаясь, так смотрел в ее глаза, словно мог избавить от всего, что ее беспокоило.

Кроме Креша и Танианы, она ни с кем не встречалась. Приходило приглашение от Хазефена Муери отобедать с ним, но она оставила его без ответа.

— Ты очень благоразумна, — сказал ей однажды юный бенгский священник, чья комната находилась к рядом, встретив Нилли Аруилану, когда та несла поднос с едой, — что все время сидишь в норе, если бы я мог, то делал бы тоже самое. Этот грязный дождь все идет и идет.

— Правда? — равнодушно спросила Нилли Аруилана.

— Словно кара какая-то. Словно проклятье, проклятье Накабы.

— Правда?

— Смывает весь город. Вот я и говорю, что лучше сидеть дома. О, ты очень благоразумна!

Нилли Аруилана кивнула, слабо улыбнулась и направилась в комнату. После этого она взяла за привычку сначала выглядывать в коридор, чтобы убедиться, что там никого нет.

Она иногда подходила к окну и смотрела на дождь, но чаще всего садилась посреди комнаты, скрестив ноги и растеряно поглаживая себя часами, позволяя своим мыслям вольно витать.

Иногда она снимала со стены джикскую звезду — амулет из переплетенных трав, который несколько лет назад она принесла из Гнезда. Держала его, разглядывала открытое в середине место, позволяя своим мыслям уноситься далеко. Порой она видела розоватое мерцание Гнезда и темные перемещавшиеся фигуры военных, Яйцо-создателей, Воспламенителей, Гнездо-мыслителей. Однажды ей даже показалось, что перед ней мелькнула сама Королева-комната и огромная, неподвижная, таинственная громадина внутри ее.

Но видения были слишком туманными. В основном звезда ничего ей не показывала.

Она утратила ясное представление о том, куда идти дальше, что делать, даже кто она такая. Она чувствовала себя потерянной среди двух миров, подвешенной каким-то таинственным- образом, беспомощной.

Смерть Кандалимона означала для нее смерть любви, смерть мира. Никто не понимал ее, как он, и она сама тоже никогда никого так не понимала. Их связывало не просто сношение или спаривание. Эго было чувство разделенного опыта, общее знание. Это была Гнездо-связь. Они прикасались к Королеве, Королева прикасалась к ним, потом Королева стала мостом между их душами, дав им возможность открыться друг Другу.

Правда, это было всего-лишь начало. И затем Кандалимона не стало. И словно все оборвалось.

* * *

Единственное, что не заканчивалось, так это дождь. Он лился на город и на залив, на холмы и на озера. В земледельческом районе Тангока Сейпа, в восточной части долины Эмакис, где начинались прибрежные горы, он был таким сильным, что с грязевыми потоками смыл с холмов почву, чего вообще не случалось со времен основания города.

Стадрейнский фермер по имени Квезинимор Флендра, воспользовавшись небольшим затишьем после последней бури, чтобы отыскать призового самца вимбора, который сорвался с привязи, как раз пересекал насквозь промокшую грудь холма, когда земля практически стала уплывать из-под ног. Он упал и вцепился пальцами в землю, уверенный, что его унесет в эту образовавшуюся пропасть, где он и будет погребен заживо. Раздался ужасный отвратительный звук, что-то вроде всасывающего рева; шум жидкости.

Квезинимор Флендра крепко сжимал руки и молился всем богам, которых мог вспомнить: сначала своему собственному, Всемилосердному; затем Накабе Заступнику; затем Джиссо, Доинно, Эмакис. Он пытался вспомнить имена других кошмарских богов, когда понял, что холм перестал оползать.

Он посмотрел вниз. Зем; я полумесяцем разломилась прямо перед ним, обнажив коричневую почву, прошнурованную вывернутыми корнями.

Показалось и другое: огромный, покрытый черепицей свод для одного человека; ряд толстых колонн, чьи основания были спрятаны где-то глубоко в земле; россыпи осколков и обломков сооружений, которые проступили на новообразовавшейся поверхности расколовшегося, словно его разбили, холма. Там также появился вход в отделанный камнем туннель, уводивший в глубь холма. Висевший вниз головой Квезинимор Флендра смог разглядеть истоки пещеры. Со страхом и удивлением он заглянул в ее таинственные глубины.

Затем снова начался дождь. Холм мог оползти еще немного и утащить его вместе с собой. Он стал поспешил вниз по черному склону, после чего направился к дому.

Об увиденном он не сказал никому ни слова.

Но это оставалось с ним, даже во сне. Ему казалось, что народы Великого мира все еще жили внутри того холма: с изяществом пресмыкающегося там разгуливал медлительный, важный, массивный народ с темно-синими глазами, общались между собой мистическими стихами; а вместе с ними находились хрупкие длинноногие люди, и маленькие цветистые вегетарианцы, и купологоловые ремесленники, и другие удивительные существа той замечательной эры, которые продолжали жить в чем-то вроде кокона, в котором обитало племя Квсзипимора Флендры во время Длинной Зимы.

«Почему бы нет? Ведь у нас был кокон. Почему у них не могло быть?»

Он сомневался, что осмелится исследовать место снова, поэтому решил, что не будет. Но потом ему пришло в голову, что в пещере могли оказаться сокровища и если он не сходит посмотреть сам, то это рано или поздно сделает кто-нибудь другой.

Когда выпало подряд три дня без дождя, он вернулся к разломанному склону, принеся с собой веревку, кирку и несколько пучков мерцающих ягод. Он аккуратно перебрался через край входа в пещеру и нырнул в туннель. Остановившись, он прислушался, но, так ничего и не услышав, стал осторожно опускаться глубже.

Он оказался в отделанной камнем комнате. За ней находилась другая, обвал перекрыл следовавший за ними проход. Никаких признаков жизни. Тишина давила словно тысячелетия. Сначала, осторожно пробираясь вперед, Квезинимор Флендра не заметил ничего существенного, кроме обычных обломков, которых было предостаточно в этих древних городах. Но в глубине внутренней комнаты он обнаружил шкатулку из зеленого металла, которая была наполовину погребена среди валявшегося на полу мусора и которая расползлась подобно мокрой бумаге, когда он ткнул ее пальцем.

Внутри находились какие-то механизмы: об их предназначении он не имел ни малейшего понятия. Их было одиннадцать, небольших металлических шариков, разной величины, с крашеными пуговицами и проекциями на поверхности. Он взял один из шариков и прикоснулся к пуговице. Из образовавшегося отверстия вырвался луч зеленого света, который с негромким шипящим звуком вырезал в стене пещеры, как раз напротив него, круглое отверстие размером с его грудную клетку, причем такое глубокое, что он не мог разглядеть, насколько глубоко оно уходило. Он поспешно бросил шарик.

Он слышал, как в новом отверстии посыпались камни. Косогор заскрипел и застонал. Это был звук перемещавшейся где-то далеко внутри горной породы.

«Всемилосердный, сохрани меня! Это все собирается обрушится мне на голову!»

Но затем все снова успокоилось, кроме слабой сухой струйки падающего песка в норе, которую он неумышленно прокопал. Квезинимор Флендра, боявшийся даже дышать, на цыпочках вернулся к входу в туннель, быстро и отчаянно забрался на безопасную вершину холма и пробежал домой.

Он слышал о таких приспособлениях — они принадлежали Великому Миру. «Мне следует сообщить об этих находках в Дом Знаний города. Что ж, пусть так оно и будет». Ученые Дома Знаний обрадуются всему, что смогут отыскать в пещере. Ему были не нужны даже награды. «Что ж, пусть они получат все, — подумал он. — А пока я не стану приближаться к ним снова… до тех пор, пока они не попросят меня вернуться и показать им, где все это находится…»

* * *

Внезапно, содрогнувшись, Нилли Аруилана представила, что ее комната наполнена джиками. Когда они вошли, в ее руках не было даже плетеной звезды. Они вдруг оказались вокруг нее, возникая прямо из воздуха.

Но это не были нежные и разумные существа из ее самых сокровенных воспоминаний. Нет, она увидела их такими, какими их обычно видели остальные представители ее племени: огромными, пугающими, с блестящими панцирями и щетинистыми конечностями — существами со свирепыми клювами и большими сверкающими глазами, которые группами беспорядочно кружили вокруг нее, щелкая и треща ужасающим образом. А за ними Нилли Аруилана заметила громадину Королеву, восседавшую на своем месте отдыха, — неподвижную, гигантскую и бессмысленную. Она звала девушку, предлагала радость Гнезда-связи и успокоение Королевы-любви.

Королева-любовь?

Гнездо-связь?

Что означали все эти вещи? Это были пустые звуки. Это была пища, не приносившая удовлетворения.

Нилли Аруилана затряслась и отпрянула, забившись в дальний угол комнаты. Она прикрыла глаза, но даже это не избавило ее от кошмарных созданий, которые сгрудились вокруг нее и щелкали, щелкали, щелкали.

«Оставьте меня!»

Ужасные, отвратительные насекомые. Как она ненавидела их, хотя знала, что когда-то она стремилась стать одной из них. Какое-то время ей действительно казалось, что так оно и было. Или все это было сном, просто иллюзия прошедшей ночи — ее временное пребывание в Гнезде, ее беседа с Гнездо-мыслителями, ее познание Гнезда-правды? Неужели это было возможно — любить джиков?

Кандалимон. Он тоже ей приснился?

Королева-любовь! Гнездо-связь! Иди к нам, Нилли! Иди! Иди! Иди!

Странно. Чуждо. Ужасно.

— Убирайтесь! — закричала она. — Все вы, убирайтесь!

Они, не приближаясь, глазели на нее. Эти огромные глаза — сверкающие, холодные. «Ты одна из нас. Ты принадлежишь Гнезду».

— Нет. Я никогда не принадлежала Гнезду!

«Ты любишь Королеву. Королева любит нас».

Неужели это была правда? Нет. Нет. Она никогда не могла в это верить. Они наложили на нее заклинание за время ее пребывания в Гнезде, вот и все. Но теперь она свободна. Они никогда не заполучат ее снова.

Она опустилась на колени и стала быстро себя ощупывать. Трясясь и рыдая, она прикасалась к своим рукам, груди, органу осязания. «Неужели все эго джикское?» — спрашивала она себя, чувствуя густой шелковистый мех, а под ним теплую плоть.

Нет. Нет. Нет. Нет.

Она прижалась лбом к полу.

— Джиссо! — призвала она. — Джиссо, защити меня! — она молила Муери послать ей покой. Она молила Фрит исцелить ее, избавить от этого заклинания.

Она пыталась изгнать из головы щелкающие звуки.

Теперь с ней были боги, вся Божественная Пятерка. Она чувствовала их присутствие, окружавшее ее как защита. Когда-то она сказала бы каждому, кто согласился послушать, что боги — это всего лишь глупые мифы. Но с момента ее возвращения из озерного края они всегда были с ней. Они были с ней и теперь, они одолевали. Джики, собравшиеся в ее комнате, постепенно становились иллюзорными. По ее щекам катились слезы, когда она произносила слова благодарности и молитв.

Спустя некоторое время она начала успокаиваться.

Таким же таинственным образом, как и появилась, конвульсия, охватившая ее душу, исчезла, и она снова стала сама собой. Нежелательное и отвратительное исчезло. «Я свободна,» — подумала она. Но, как видно, не совсем. Она уже не видела джиков, но чувствовала их силу. Она любила их по-прежнему. Ее разум вновь осознал возвышенную гармонию Гнезда, трудолюбие его обитателей и огромные пульсирующие волны Королевы-любви, постоянно проходившие сквозь это. Королева-любовь проходила также и через ее сердце, и с ней все еще оставалась Гнездо-связь.

Она не понимала. Как она смогла переметнуться от одного полюса к другому? Возможно ли было носить внутри себя и Божественную Пятерку, и Королеву? Принадлежала она городу или Гнезду, Нации или джикам?

Наверное, и тому и другому. Или ничему.

«Кто я? — недоумевала она. — Что я из себя представляю?»

* * *

В другой раз к ней пришел Кандалимон.

Он явился ближе к вечеру. Она не побеспокоилась зажечь в своей крохотной комнате свет, и ранние сумерки окутали все окружавшее.

Она видела, как Кандалимон остановился у стены напротив двери, где висела сплетенная из трав звезда, которую давным-давно подарили ей джики.

— Ты? — прошептала она.

Он не ответил. А просто стоял перед ней и улыбался.

Вокруг него было что-то золотистое и мерцающее. Но внутри светящейся ауры он выглядел так же, как и в последние недели жизни: стройный, почти хрупкий, с теплыми, лучистыми глазами. Сначала Нилли Аруилана не стала присматриваться к нему, боясь заметить на его теле следы насилия. Но потом набралась мужества и обнаружила, что он цел и невредим.

— На тебе нет твоих амулетов, — сказала она.

Он улыбнулся, но ничего не сказал.

«Наверное, он их кому-нибудь отдал, — подумала она, — кому-нибудь из детей, с которыми обычно беседовал на улицах. И вернул Гнезду, когда его миссия подошла к концу».

— Подойди поближе, — попросила она его. — Я хочу к тебе прикоснуться.

Не переставая улыбаться, он покачал головой. От него по-прежнему исходили волны любви. Все в порядке. Прикасаться к нему не было необходимости. Она ощутила огромное спокойствие, какую-то необыкновенную уверенность. В мире существовало немало того, чего она не понимала и, возможно, никогда не поймет, но это не имело значения. Главное было оставаться спокойной, любящей, открытой и готовой принять все, что предназначено судьбой.

— Ты с Королевой? — спросила она.

Он ничего не ответил.

— Ты меня любишь?

Улыбка. Только улыбка.

— Пойми, что я люблю тебя.

Он улыбнулся. Он напоминал беседку из света.

Он оставался с ней на протяжении нескольких часов. В конце концов она поняла, что он блекнет и исчезает; но это происходило так медленно, миг за мигом.

— Ты вернешься? — спросила она, но ответа не получила.

Правда, он возвращался, всегда с наступлением темноты, — иногда он стоял возле ее кровати, иногда под звездой из травы. Он никогда не говорил, но всегда улыбался — наполнял комнату теплом и тем самым совершенным ощущением спокойствия.

* * *

Теперь Фа-Кимнибол был почти готов к отъезду. Он посмотрел с высоты своего роста на дочь Саламана Вейавалу и почувствовал исходившие от нее страх и грусть. Ее каштанового цвета мех утратил блеск. Ее орган осязания поднялся под углом. Она казалась покинутой и бесконечно напуганной. И необыкновенно крошечной, намного меньше, чем представлялась ему до этого; но при его размерах такими казались все женщины да и большинство мужчин.

— Так ты отправляешься сейчас? — спросила она, стараясь на него не глядеть.

— Да. Эспересейджиот приготовил зенди, а Дьюманка заполнил фургоны проризией.

— Тогда стоит попрощаться.

— На время.

— Да, на время, — с горечью согласилась она. — Твой город призывает тебя. Твоя королева.

— Ты имела в виду вождя.

— Как бы она ни называлась, она приказала вернуться, и ты тут же помчался. А говорят, что ты принц!

— Вейавала, я провел здесь несколько месяцев. Мой город нуждается во мне. У меня есть прямое указание от Танианы — вернуться. Принц я или нет, по как я могу ей не подчиниться?

— Ты мне тоже нужен.

— Я знаю, — отозвался Фа-Кимнибол.

Он растерянно посмотрел на нее. Было бы не такой уж сложной задачей сгрести ее в охапку и, явившись к Саламану, сказать:

— Кузен, я хочу в жены твою дочь. Позволь мне забрать ее с собой в Доинно, а через несколько месяцев мы вернемся и проведем формальную церемонию в твоем дворце. — Можно было не сомневаться, что с первых минут Саламан желал именно этого, когда предлагал ему эту девочку «согреть на ночь постель».

Но в лице Вейавалы Саламан предоставил ему не любовницу, а потенциальную жену, Фа-Кимнибол в этом не сомневался: король хотел устранить прежний разрыв, связав свой род с помощью брачных уз с одним из самых влиятельных людей в Доинно. Такая перспектива устраивала и Фа-Кимнибола. Будучи королевским сыном и женившись на дочери королевского приемника, он мог серьезно претендовать на трон Доинно, если этот трон вдруг окажется свободным и по какой-то причине никто из саламановских сыновей не будет в состоянии его занять.

Но существовало два препятствия.

Первое — слишком рано после смерти Нейэринты обзаводиться новой женой. Он принадлежал к привилегированному классу, — стало быть, необходимо соблюдать правила приличия, к тому же следовало считаться и с чувствами семьи Нэйринты. Разумеется, он женится снова, но не теперь, не так быстро.

Однако за всем этим стояла и более глубокая пропасть. Он не испытывал любви к Вейавале, по крайней мере той, которая приводила к половой близости. Да, с момента его появления они были неразлучны, они неоднократно, радостно и страстно спаривались. Но ни разу не снеслись. У Фа-Кимнибола не возникало желания для такого единения, да и она тоже не показала, что сильно в этом заинтересована. «Это было важно, — подумал он. — Без сношения брак пустой».

И, кроме того, она была почти ребенком — он подозревал, что не старше его племянницы Нилли Аруиланы, — как он мог жениться на ребенке? Ему уже перевалило за сорок. Можно сказать, старик. Нет, Вейавала составила ему неплохую компанию в течение этих месяцев, проведенных в Джиссо, но теперь все закончилось. Он должен был оставить ее, выбросить из головы, как бы она ни плакала и ни молила.

Все это далеко не делало чести Фа-Кимниболу, но в любом случае он не собирался брать Вейавалу в Доинно.

Пока он стоял, подыскивал слова, которые бы утешили ее или по крайней мере позволили бы ему грациозно уехать, к ним подошел королевский сын Битерулв, этот красивый и сообразительный юноша. Он твердо и уверенно пожал руку Фа-Кимнибола:

— Благополучного путешествия, кузен. Пусть боги помогут тебе.

— Благодарю тебя, Битерулв. Уверен, что мы очень скоро встретимся.

— Надеюсь, кузен. — Битерулв быстро перевел взгляд с Фа-Кимнибола на Вейавалу, потом обратно на фа-Кимнибола. На какое-то время между ними повис негласный вопрос, но это прошло. Похоже, Битерулв быстро схватывал суть дела: достаточно было расстояния между ними и ее взгляда.

Это был еще один неприятный момент. Битерулв был единоутробным братом Вейавалы: их матерью являлась Синифиста. Было очевидно, что мальчик был любимец короля. Из всех принцев он казался самым умным, в нем отсутствовала надменность, присущая Чхаму и Амифину, или шумливость других сыновей. Но вот на его глазах отвергали его сестру. Каким бы он ни был сдержанным, он мог этого не вынести. Собирался ли он решить вопрос силой и тем самым причинить всем немало хлопот?

Явно, нет. С огромным тактом Битерулв повернулся к Вейавале и сказал:

— Ну что же, сестра, если ты простилась с Фа-Ким-ниболом, то навестим теперь нашу мать. Она будет очень рада, если мы позавтракаем с ней.

Вейавала тупо посмотрела на него.

— А после этого, — продолжил Битерулв, — мы поднимемся на стену и посмотрим, как наш кузен покидает Джиссо. Так что пошли. — Он обнял девушку за плечи. Он был ненамного выше и едва ли плотнее сестры, но повел ее спокойно и уверенно. Вейавала один раз обернулась, бросив на Фа-Кимнибола панический взгляд, по потом вышла из комнаты. Фа-Кимнибол почувствовал огромную волну благодарности к смышленому мальчишке.

Ну что же, как-нибудь позже он с ним рассчитается. Королю будет сложно понять, что для него еще не подоспело время брать жену из королевской фамилии города Джиссо. А убедить в этом Вейавалу было куда сложнее. Но молода, она все забудет, она полюбит кого-нибудь еще.

«Если я когда-нибудь сделаюсь здесь королем, — подумал Фа-Кимнибол, — то удостою принца Битерулва самого высокого положения и буду держать его при себе. И если я никогда не стану отцом, то королем Джиссо после меня будет он: очередность династии — сын Саламана следует за сыном Харруэла».

Он рассмеялся над свой глупостью: он забежал на много шагов вперед. Наверное, на слишком много.

Эспересейджиот уже поджидал со своими каретами на королевском дворе. Главный возничий взирал на серое небо с явным неудовольствием, его яркий золотистый мех поднялся от злости. Он мрачно посмотрел на Фа-Кимнибола:

— Если бы мои слова могли что-то изменить, то я бы сказал, что погода не для путешествия.

— Да, могло бы быть и лучше. Но сегодня мы покидаем это место.

Эспересейджиот сплюнул:

— Говорят, что их зимние бури длятся лишь около пары недель.

— А может, и три и четыре. Кто может знать наверняка? Эспересейджиот, меня вызывает вождь. Неужели тебе так понравился этот мрачный город, что ты готов просидеть здесь до весны?

— Мне нравятся мои зенди, принц.

— Они не смогут выстоять в холод?

— Эта порода лучше перенесет Долгую Зиму. Но пребывание здесь не пойдет им на пользу. Я уже говорил вам, что это животные для прогулок по городу, они привыкли к теплу.

— Тогда мы будем держать их в тепле. Попроси у королевских грумов запасные одеяла. Мы постараемся их сильно не гнать. Мы будем передвигаться равномерно — как раз так, как тебе нравится. Это несчастное время года скоро кончится, нам придется потерпеть лишь несколько дней, но к тому времени мы уже окажемся далеко но пути к Доинно.

Эспересейджиот холодно улыбнулся:

— Как пожелаете, принц. — И направился к конюшням.

В дальнем конце двора Фа-Кимнибол заметил Дьюманку, который проверял провизию, которую должны были погрузить в фургон. Не прекращая работы, квартирмейстер приветливо помахал рукой.

Был уже полдень, когда наконец-то были закончены последние приготовления, и они выехали из южных ворот. Светило яркое солнце, ветра почти не было, однако начинавшийся под стеной ландшафт был отталкивающим: лишенные листьев деревья стояли словно мертвые, а над повернутыми к северу склонами нависла морозная дымка. Во второй половине дня ветер с востока усилился, проносясь над высушенным плато подобно ятагану. Единственным признаком жизни были фонарные деревья, находившиеся к югу от города, потому что даже в такое ненастное время года крошечные светящиеся птицы, не покидали их. Когда немного стемнело, они начали испускать пульсирующий свет, однако от этого не становилось радостнее.

Фа-Кимнибол оглянулся. С вершины стены им вслед смотрели крошечные фигуры. Саламан? Битерулв? Вейавала? Он помахал им. Ему ответили, но не все.

Экипажи продвигались вперед. Город Джиссо за их спиной исчез. Медленно и осторожно посланники из города Доинно пролагали путь на юг через пустынные, продуваемые ветрами земли.

VII

РАСКАТЫ ВОЙНЫ

Спустя неделю после отъезда Фа-Кимнибола во дворец к Саламану привели руководителя допущенцев Зектира Лукина. Только что освобожденный из тюрьмы и достаточно облагоразумевшийся Амифин отправился в захудалый восточный квартал города с полдюжиной стражников, предчувствуя сопротивление. Но был крайне удивлен, обнаружив, что Зектир Лукин опасался беседы с королем не больше танцев в обнаженном виде на улицах, когда дули черные ветры. Он вел себя так, словно все это время только и ждал вызова Саламана — словно не понимал, почему этот вызов так долго откладывался.

Встреча с руководителем допущенцев тоже принесла Саламану ряд неожиданностей.

Глава секты представлялся ему каким-то фанатиком с безумными глазами, возбудимым и раздражительным, который с пеной у рта выкрикивает и бормочет непостижимые лозунги. Но по крайней мере в одном он не ошибся: вне всяких сомнений, Зектир Лукин был фанатиком. В нем все — волевой оскал челюстей, холодный, немигающий взгляд и плотное мускулистое тело, покрытое серым седеющим мехом — говорило о необыкновенной целеустремленности и преданности выбранному делу.

Но выкрики? Бормотание лозунгов? Этот человек был спокоен и несговорчив. От него веяло ледяной замкнутостью, в которой Саламан мгновенно обнаружил сходство с собой. Этот человек мог вполне быть королем, если бы в первые дни города дела обстояли бы немного по-другому. Но вместо этого он стал мясником, который проводил свои дни не в каменном дворце, а на бойне, разрубая туши среди струившихся вокруг него рек крови. А по вечерам он и его последователи встречались в гимназии восточного квартала и обучали друг друга странным догмам своей веры.

Смелый, с квадратными плечами, он стоял перед королем.

— И как давно твои люди этим занимаются? — спросил Саламан.

— На протяжении нескольких лет.

— Трех? Пяти?

— Почти с самого начала основания города.

— Нет, — пробормотал Саламан. — Это невозможно, чтобы вы просуществовали так долго, а я ничего об этом не слышал.

Зектир Лукин пожал плечами:

— Нас было очень мало, и мы молчали. Мы изучали свои тексты, встречались и тренировались в своих дисциплинах. Мы не искали новобранцев. Это было наше личное дело. Мой отец Лаккамай был первым из нас, и затем…

— Лаккамай? — Еще одна неожиданность. В коконе и Венджибонезе Лаккамай казался человеком тихим, который все держал в себе, и, похоже, в его душе не было особых глубин. В Венджибонезе он был любовником жрицы Толайри, но после Раскола Толайри без колебаний бросила Лаккамая и ушла с Харруэлом, одним из основателей крошечного поселения, которое впоследствии станет городом Джиссо. Он давно умер. Саламан не помнил, чтобы у Лаккамая когда-нибудь была жена, которая произвела бы ему на свет сына.

— Вы знали его, — сказал Зектир Лукин.

— Да, много лет назад.

— Лаккамай учил нас, что все произошедшее с Великим Миром было по воле богов. Он говорил, что все происходящее — часть их плана, независимо от того, кажется ли это нам хорошим или дурным. И когда народы Великого Мира предпочли умереть, это было потому, что они поняли волю богов и осознали, что пришло их время покинуть этот мир. Поэтому они не пошевелили даже пальцем, чтобы предотвратить нашествие мертвых звезд, и позволили им столкнуться с миром, на который потом обрушились холода. Он утверждал, что узнал об этом из бесед с Крешем, летописцем кошмарского племени.

— Да, — согласился Саламан, — стоит поговорить с Крешем, и твой разум наполняется всевозможными странностями и фантазиями.

— Но это правда, — возразил Зектир Лукин.

Саламан пропустил это мимо ушей: не было смысла спорить с этим человеком.

— Значит, первоначально вас было немного. Только пара семей, ведь так? Но теперь мой сын утверждает, что вас около ста девяноста.

— Триста семьдесят шесть, — уточнил Зектир Лукин.

— Понимаю. — Это был еще один минус Амифину. — Значит, в конечном итоге вы решили пуститься на поиски новобранцев? Почему?

— В моих снах ко мне являлась джикская Королева, которая нависла над городом. Я чувствовал ее ужасное присутствие подобно огромному грузу над нами. Это было в прошлом году. И я понял, что близится день расплаты. Всем известно, что джики избежали разрушений Великого Мира. Божественная Пятерка определила им какое-то иное предназначение и оставила в живых и после периода холода и снега, чтобы те смогли его осуществить во время Новой весны.

— Разумеется, тебе известно, что это за предназначение?

— Они должны уничтожить Нацию и ее города, — спокойно произнес Зектир Лукин. — Они являются карой богов.

«Значит, от все-таки сумасшедший, — подумал Саламан. — Как жалко».

Но со спокойствием, не уступавшим хладнокровию руководителя допущенцев, он спросил:

— Неужели это цели Пятерки? Они сохранили нас во время Долгой Зимы, чтобы мы заселили мир, — так утверждают все наши летописи. Зачем им это понадобилось, если все, что боги имели в виду, — это позволить джикам нас уничтожить? Было бы гораздо проще предоставить нас холоду, чтобы Долгая Зима разделалась с нами сотни тысяч лет назад.

— Вы не понимаете: нас проверяли, но мы не выдержали проверки. Как вы уже сказали, нас оберегали от холода для того, чтобы мы могли заселить мир. Но мы повели себя неправильно. В Доинно дела обстоят еще хуже, чем здесь, но повсюду нация отклонилась от намерений Пятерки. Какую цель мы преследовали, когда строили эти города? Мы просто дублировали покой и уют Великого Мира, который они олицетворяли. Но это копирование было неверным. Если бы боги захотели, чтобы мир сохранился таким же, как и при жизни народа с темно-синими глазами, они просто сохранили бы Великий Мир. Но вместо этого они его уничтожили. Так же как уничтожат нас. Король, я заявляю наверняка, что орудием нашего исправления станут джики. Они нападут на нас, они разрушат наши города, они вытеснят нас на необитаемые земли, где мы наконец-то поймем дисциплины, которым боги намеревались нас обучить. Те немногие из нас, кто останется в живых после атаки, предпримут следующую попытку построения мира. Это воля Доинно. Он преобразовывает.

— Но то, как вы умираете от холода, танцуя по ночам на площадях, разве создаст для вас этот новый удивительный мир?

— Мы не мерзнем. Мы не умираем.

— Понимаю, вы неуязвимы.

— Мы очень сильны. Вы видели нас той ночью во время наших торжеств. Но вы не видели огромной выносливости: мы можем находиться в пути пр несколько дней без сна и отдыха. Мы отказались от своих индивидуальностей ради создания нового единства.

Все это ошеломило Саламана: философия сына Лак-камая была тарабарщиной и безумием; но в то же время король чувствовал родство темпераментов и огромную к нему симпатию. Его сила, его свирепость были очевидны. Ему удалось тайком построить внутри королевства свое небольшое королевство. От него веяло истинным королевским величием, они могли бы стать почти братьями. И все же он был сумасшедшим, очень жалко.

— Ты должен позволить мне посмотреть на вас во время тренировок, — сказал он.

— Приходите этой ночью, если так хотите, король Саламан.

— Отлично. Покажите мне свои самые сложные упражнения. А затем, мой друг, ты и твои друзья должны начать паковать вещи. Вы покинете этот город.

Зектир Лукин не выказал удивления, а проявил скорее безразличие, с которым он обычно относился ко всему происходящему в его жизни.

— И куда вы хотите нас отправить?

— На север. Очевидно, в Джиссо вы несчастливы, живя среди нашего презренного спокойствия. Я должен искренне признаться, что не испытываю ни малейшего желания, чтобы ваша вера, влекущая за собой неминуемые разрушения, распространялась в городе, который я люблю. И по-моему, ваш уход не только в моих интересах, но и в ваших? Разумеется, вы не захотите отправиться на юг — там слишком легкая жизнь. Кроме того, если наш город расширит свои владения к югу, а Доинно — к северу, мы будем вынуждены пересечь границы ваших владений. Так что отправляйся на север, Зектир Лукин. Ты сам говорил, что холод вам не помеха. Голод тоже не имеет никакого значения. А на севере немало земель, где вы сможете обнаружить поселение, живущее по вашим принципам и правилам. Возможно, это окажется столица Великого чистого и правильного мира, который нам создать не удалось.

— Вы хотите сказать, что мы должны отправиться на джикские территории?

— Да, я имел в виду именно это. Даже дальше Венджибонезы. Дальше, в холодные и бесплодные северные земли. Выберете место, которое пожелаете, очень возможно, что джики не станут вам досаждать. Исходя из всего сказанного тобой, ваши идеи очень походят на их, во всяком случае — вы тоже воины, не страшащиеся неудобств, свободные от личного честолюбия, или они просто на станут обращать на вас внимания. Почему их должны беспокоить несколько сотен поселенцев, если им принадлежит нолконтинента? Да, отправляйтесь к джикам. Как ты считаешь, Зектир Лукин?

Но в ответ тишина. Лицо Зектира Лукина ничего не выражало: ни гнева, ни открытого неповиновения, ни даже страха. Что-то происходило в его мозгу, но он казался таким невозмутимым, словно ему задали вопрос о цене на мясо.

— Сколько времени вы даете нам на приготовления к путешествию? — спустя некоторое время спросил он.

Нилли Аруилана находилась в одиночестве. Она находилась в спячке всю зиму, словно какое-то животное, которое каждый год претерпевало изменения, прячась и заворачиваясь в свою паутину, пока не приходило время вылезать из укрытия. Однажды утром одного дня конца зимы, когда дожди в Доинно лили так, что это было удивительным даже для сезона безжалостных ливней, Нилли Аруилана покинула свою комнату в Доме Накабы. Время от времени она выходила по вечерам, но впервые после выздоровления, она сделала это среди бела дня. Никого, кто бы мог ее заметить, не было: улицы были пустынны из-за неистового шторма, даже охранников не было видно. В каждом окне горел свет: все сидели дома. Но она развеселилась от такой бешеной погоды.

— Это действительно слишком, — громко произнесла она, подняв голову и обращаясь к Доинно. Это Доинно вращал колесо смены времен года, посылая то солнце, то дожди. — Тебе не кажется, что ты слегка перестарался? — На ней был только кушак. Не успела она сделать несколько шагов, как ее мех промок насквозь. Он обвис на ней, словно плотное одеяние, и по ее бедрам потекла ручьями вода.

Она пересекла город, направляясь к Дому Знаний и по крутой лестнице забралась на самый верхний этаж. Она ни секунды не сомневалась, что найдет там Креша; и он действительно оказался там и что-то записывал в одну из своих огромных старинных книг.

— Нилли! — воскликнул он. — Ты совсем лишилась разума, что разгуливаешь по такой погоде? Сейчас… подожди, я тебя вытру…

Он завернул ее в покрывало, словно она была малым ребенком. Она покорно позволила ему себя вытереть, хотя от этого ее мех встал дыбом.

Когда эта процедура была закончена, она сказала:

— Папа, мы должны поговорить о других вещах. Время, когда мы должны были это сделать, давно прошло.

— О других вещах? О каких?

— О… Гнезде… — нерешительно пояснила она. — О… Королеве…

Он был явно ошарашен.

— Ты действительно хочешь поговорить о джиках?

— Да, о джиках. О том, что знаешь ты и что знаю я. Возможно, это совпадет. Ты всегда говорил, что должен получше понять джиков. Ты в этом не одинок. Я тоже хочу, папа. Я тоже.

* * *

Чевкиджа Эйм указал на изогнутую дверь из поврежденного бурями закопченного дерева в конце туманного переулка, отходящего прямо от Фишмонгер-стрит и окруженного с одной стороны грязными торговыми зданиями с фасадами из грязноватого красного кирпича. Хазефен Муери до этого никогда не бывал в этой части города. Это был какой-то промышленный район, пользовавшийся более чем дурной репутацией.

— Это находится в самом низу, — сообщил капитан стражи. — В подвальном помещении. Зайдете, повернете налево и потом В11из по ступеням.

— А это будет безопасно, если я прямо так возьму и войду? — спросил Хазефен Муери. — Если они меня узнают и запаникуют?

— Сэр, с вами будет все в порядке. В таком полумраке трудно различить даже фигуры, не то что лица. Вас никто не узнает. — Гибкий юный бенг улыбнулся и с поразительной фамильярностью подтолкнул Хазефена Муери под локоть: — Идите, сэр! Идите! Уверяю, с вами ничего не случится.

В самом деле, в длинной, изогнутой и провонявшей вяленой рыбой комнате было очень темно. Единственными источниками света служили два яйцеобразных светильника, подвешенные в дальнем конце на стене. Возле стола с фруктами и ароматическими ветками, по всей видимости алтаря, стояли мальчик и девочка.

Хазефен Муери как ни вглядывался, кроме темноты ничего не видел. Но потом его глаза к ней привыкли и он насчитал около пятидесяти человек, которые сидели, плотно прижавшись друг к другу, на грубых черных бочках. Они что-то бормотали, распевали и время от времени топали ногами в ответ на слова детей у алтаря. То там, то здесь возвышались бенгские шлемы, но в основном собравшиеся были с непокрытыми головами. Доносившиеся до него голоса были низкими, хриплыми, — голоса обыкновенных людей, трудящихся. Хазефен Муери снова почувствовал тревогу: он никогда особо не общался с рабочими, и следить за ними теперь, в их святилище…

— Садитесь! — прошептал Чевкиджа Эйм, почти толкнув его на одну из бочек заднего ряда. — Сидите и слушайте! Мальчика зовут Тикхарейн Туэрб, он жрец, а жрицей является Чиа Креун.

— Жрец? Жрица?

— Послушайте их, сэр.

Он с недоверием уставился на происходящее. Хазефену Муери казалось, что он появился в преддверии иного мира.

Мальчик-жрец издавал странные хриплые звуки, — ужасные щелкающие звуки, очень походившие на язык джиков. Находившиеся перед ним поклонники культа отвечали таким же причудливым образом. Хазефен Муери задрожал и закрыл руками лицо.

— Королева — это наша радость и успокоение, — неожиданно высоким и чистым голосом произнес мальчик. — Этому нас учил пророк Кандалимон, будь он благословен.

— Королева — это наша радость и успокоение, — монотонно повторили собравшиеся.

— Она — свет и путь.

— Она — свет и путь.

— Она — сущность и реальная ценность.

— Она — сущность и реальная ценность.

— Она — начало и конец.

— Она — начало и конец.

Хазефена Муери трясло. От этого свежего и невинного голоса все внутри замирало от ужаса. Свет и путь? Сущность и реальная ценность? Что за бред? Может, это ему снится?

Он почувствовал приступ тошноты и прикрыл рукой рот. Подвальная комната не имела окон, поэтому было душно и жарко. Мускусный соленый привкус от бочек с вяленой рыбой; душок потного меха, густой и острый аромат веток сиппарии и дилифара на алтаре — от всего этого ему стало дурно, закружилась голова. Он сцепил руки и что было сил уперся локтями в ребра.

Все — мальчик, девочка и собравшиеся — снова стали издавать джикские звуки.

В какой-то миг Хазефену Муери показалось, что пол под ним обвалится и он увидит в образовавшейся яме множество блестящих джиков, которыми кишела земля.

— Не волнуйтесь, сэр, — пробормотал рядом с ним Чевкиджа Эйм.

Он наблюдал за мальчиком и девочкой, которые теперь двигались вокруг, беря с алтаря фрукты и ветки и показывая их собравшимся, после чего клали их обратно, в то время как поклонники топали ногами и издавали жужжащие и щелкающие звуки. Что все это означало? Откуда это возникло, так неожиданно?

У мальчика на груди висел желто-черный амулет, который очень походил на тот, который носил погибший Кандалимон. Наверное, это он и был. У девочки на руке виднелся браслет-талисман, который тоже был сделан из джикского панциря. Даже в темноте эти украшения переливались каким-то потусторонним светом. Хазефен Муери помнил, что также переливались панцири джиков, когда те передвигались своими загадочными кругами по улицам Венджибонезы, когда он был ребенком.

— Кандалимон направляет нас с небес. Он говорит нам, что Королева — наша радость и успокоение, — снова выкрикнул мальчик.

И собрание снова отозвалось:

— Королева — наша радость и успокоение.

Но на этот раз дородный мужчина, сидевший за три ряда впереди Хазефена Муери, поднялся и прокричал:

— Королева — наш единственный, истинный бог!

И собрание начало было повторять вслед за ним:

— Королева — наш единственный…

— Нет! — возразил мальчик. — Королева не бог.

— Тогда кто она? Кто она? — На какой-то миг служба сбилась с ритма. Повсюду стали вскакивать люди, выкрикивая и размахивая руками.

— Расскажи нам, кто она такая!

Мальчик-жрец запрыгнул на алтарь. И мгновенно всеобщее внимание вновь сосредоточилось на нем.

— Королева, — произнес он все тем же мрачным и возвышенным речитативом, — божественная сущность, потому что она произошла от народов Великого Мира, которые жили на глазах у богов. Но сама она не бог. — Казалось, мальчик повторял какой-то заученный текст. — Она архитектор ворот, через которые в один прекрасный день вернутся боги. Так сказал Кандалимон.

— Ты имеешь в виду людей? — спросил дородный мужчина. — Это правда, что люди — истинные боги?

— Люди это… они… — Мальчик на алтаре запнулся. Его глаза остекленели. На это у него не было заученного ответа. Он посмотрел на девочку, и она вытянула свой орган осязания, обернув его вокруг ноги мальчика поразительно интимным образом. От удивления у Хазефена Муери перехватило дыхание. Похоже, этот жест успокоил мальчика: он снова обрел уверенность и воскликнул:

— Откровение людей еще не пришло! Мы должны продолжать ждать откровения людей! А пока наш проводник — Королева. — Он прищелкнул по-джикски. — Она — наша радость и успокоение!

— Она — наша радость и успокоение!

Теперь все в ответ защелкали. Этот звук был ужасающим. мальчик снова обрел над ними контроль. И это тоже приводило в ужас.

— Кандалимон! — кричали они. — Мученик Кандалимон, приведи нас к Истине!

Мальчик-жрец высоко поднял руки. Даже с такого расстояния Хазефен Муери видел, с какой убежденностью сверкали его глаза.

— Она — наш свет и путь.

— Она — наш свет и путь.

— Она — наша сущность и реальная ценность.

— Она — наша сущность и…

— Посмотри, — прошептал Хазефен Муери, — эта девочка уже соединилась с ним органом осязания.

— Сэр, они собираются снестись, — все находящиеся здесь собираются снестись.

— Не может быть. Все в одном месте?

— Именно так они и поступают, — небрежно произнес Чевкиджа Эйм. — Они сношаются, позволяя Королеве проникать в их души, — так я слышал. Эго их обычай.

— Это величайшая низость из всех возможных, — оцепенев от недоверия, выдавил Хазефен Муери.

— У меня на улице несколько офицеров. Стоит мне заикнуться, как через пять минут это место будет очищено ото всех любителей джиков.

— Нет.

— Но вы видели, что они…

— Я сказал, нет. Гонение возобновлять нельзя. Это личный приказ вождя, и он тебе известен.

— Я понял, сэр, но…

— Значит, никто не должен быть арестован. Мы оставим эту церковь в покое, по крайней мере пока. И будем продолжать за ней пристально следить, — как еще мы сможем понять, с какой опасностью имеем дело, если не поглядим врагу прямо в лицо? Ты понимаешь меня?

Капитан стражи кивнул, но при этом его губы плотно сжались.

Хазефен Муери поднял глаза. Члены собрания вставали, перемещались и объединялись в группы. Джикского щелканья больше не было слышно, вместо него появился напряженный низкий гул. Никто не обратил внимания на двух мужчин, шептавшихся в дальнем ряду. Казалось, воздух в изогнутой длинной комнате раскалился и мог взорваться в любую секунду.

— Теперь нам пора уходить, — тихо произнес Чевкиджа Эйм.

Хазефен Муери ничего не ответил.

Ему казалось, что он прирос к своему месту. В дальнем конце комнаты прямо перед алтарем бесстыже сношались мальчик и девочка, и постепенно, пара за парой, стали вступать в контакт и оставшиеся. Хазефен Муери никогда не слышал ни о чем подобном. Словно завороженный, он с ужасом наблюдал за ними.

— Сэр, если мы останемся, они захотят, чтобы мы тоже это сделали, — прошептал Чевкиджа Эйм.

— Да, да. Мы должны уйти.

— С вами все в порядке, сэр?

— Мы… должны… идти…

— Сэр, дайте вашу руку. Вот так. Теперь пошли. Наверх.

— Да, — согласился Хазефен Муери. Он не чувствовал под собой ног, тяжело оперся на Чевкиджа Эйма и, спотыкаясь, направился к двери.

«Она — наш свет и путь. Она — наша сущность и подлинная сущность. Она — начало и конце».

Поток холодного воздуха был словно удар кулака.

* * *

«*- Одно время я думал о них так же, как и остальные, — сказал Креш, — что это недоброжелательный, чужеродный народ, наши заклятые враги, странные и зловещие. Но позже мое мнение стало меняться.

— Так думала и я, — призналась Нилли Аруилана.

— Как это?

Она пожала плечами:

— Папа, мне будет проще, если сначала выскажешься ты.

— Но ты же сказала, что пришла рассказать мне.

— И я расскажу, но это будет обмен: то, что знаешь ты, на То, что знаю я. Я хочу, чтобы ты начал первым. Пожалуйста, пожалуйста.

Креш удивленно па нее уставился: она, как всегда, сбивала с толку.

— Хороню, — немного помолчав, произнес он. — Думаю, это началось со мной с твоего выступления перед Президиумом: ты заявила, что джиков следует рассматривать как нечто иное, чем монстров, что они, между прочим, разумные создания с глубокой и богатой цивилизацией. Ты даже назвала их человекоподобными. В том особом смысле этого слова, в котором его обычно использую я. Эго был первый намек на то, что ты испытала во время твоего пребывания в Гнезде. И я понял, что сказанное тобой, разумеется в какой-то период, было правдой, потому что они являлись частью Великого Мира, и в своих видениях Великого Мира я наблюдал, как они жили среди синеглазых людей и других народов в мире и согласии. Как они могли быть одновременно и дьяволами, и монстрами, и частью Великого Мира?

— Совершенно верно, — сказала Нилли Аруилана.

Креш посмотрел на нее: дочь вела себя необычно — она напоминала свернутый кнут.

— Разумеется, — продолжил он, — совсем необязательно, что они остались сейчас такими же, какими были во времена Великого Мира, потому что прошли сотни тысячелетий с тех пор. Может быть, они изменились. Но кто может утверждать наверняка? У нас есть представители Нации вроде Фа-Кимнибола, которые с самого начала уверены, что джики — это зло. Правда, теперь среди нас появились сторонники абсолютно противоположной точки зрения. Я имею в виду, эту новую религию. Я слышал, что в церквах о джиках говорят как о спасении — не меньше чем о милосердных священных существах. А Кандалимон рассматривается как какой-то пророк. — Креш бросил на нее испытующий взгляд: — Тебе известно о церквах? Ты ходила туда?

— Нет, — отозвалась Нилли Аруилана. — Никогда. Но если они проповедуют, что джики милосердны, то они не правы. Джики не знают милосердия, по крайней мере в известном нам значении. Но они и не зло — они просто… сами по себе.

— Так они монстры или святые?

— И то, и другое. И ничто одновременно.

Креш на мгновение задумался.

— Я полагал, ты поклоняешься им, — сказал он, — что ты не желаешь ничего иного, кроме как отправиться к ним и прожить с ними остаток своей жизни. Ты говорила, что они вращаются в атмосфере грез, волшебства и чуда. Ты говорила, что, вдыхая воздух Гнезда, ты наполняешь свою душу.

— Так было раньше.

— А теперь?

Она устало покачала головой:

— Я сама не знаю, чего хочу или во что верю. Ох, папа, папа, вряд ли я смогу объяснить тебе, какая неразбериха в моей голове! Внутренний голос подсказывает мне отправляться в Гнездо и поселиться среди вечной Королевы-любви. А другой голос советует оставаться в Доинно — он говорит, что джики не те, за кого я их принимаю. Один голос — это голос Королевы, а другой… другой… — Она посмотрела на него блестевшими от боли глазами. — Другой голос — это голос Пятерки. И именно их голосу я хочу подчиниться.

Креш заглянул ей в лицо, не веря этому. Именно такого он от нее не ожидал.

— Пятерки? Ты признаешь власть Пятерки? С каких это пор? Нилл и, это что-то новенькое.

— Совсем не их власть.

— Тогда что?

— Их правду. Их мудрость. Понимание этого пришло ко мне, когда я лежала в болоте. Они вошли в меня, я почувствовала это, папа. Я думала, что умираю, и они явились мне. Ты знаешь, что до этого я в них не верила. Но теперь верю.

— Понимаю, — неопределенно отозвался Креш. Но он совершенно ничего не понимал. Чем больше она ему рассказывала, тем меньше до него доходил смысл ее слов. Когда он начал чувствовать силу притяжения Гнезда — что частично ложилось на ее совесть, — она вдруг от этого отказывается. — Значит теперь, когда к тебе вернулись силы, никакой вероятности того, что вернешься в Гнездо?

— Никакой, папа. Больше никакой.

— Девочка моя, говори мне только правду.

— Это правда. Ты знаешь, что я должна была уйти с Кандалимоном. Но теперь все изменилось, я начала сомневаться во всем, во что когда-то верила, и верить во все, в чем когда-то сомневалась. Мир превратился для меня в загадку. Мне необходимо остаться здесь и, прежде чем что-то предпринять, во всем разобраться.

— Я не знаю, могу ли я тебе верить.

— Я клянусь! Я клянусь любым богом! Папа, я клянусь Королевой!

Она протянула ему руку. Он взял ее так, словно это была величайшая драгоценность.

— Нилли, что ты за загадка! — чуть позже произнес он. — Ты гораздо большая загадка, чем сами джики! — Он с нежностью улыбнулся: — Полагаю, ты всегда будешь для меня загадкой. Но по крайней мере, я начинаю понимать джиков.

— Правда, папа?

— Посмотри на это, — сказал он. — Это недавно найденный текст, очень древний.

Он аккуратно извлек пергаментный свиток из самого большого из своих ларцов с летописями и, развернув, положил перед собой на стол.

Нилли Аруилана наклонилась вперед, чтобы заглянуть в него.

— Где ты его нашел?

— В своей коллекции с летописями. На самом деле он все время находился там. Но это бенгский текст, написанный таким древним языком, что практически невозможно понять. Поэтому я не обращал на него особого внимания. Но когда я рассказал Пьют Кжаю, что занимаюсь изучением джикской истории, он посоветовал просмотреть эту рукопись, — ты же знаешь, что он был хранителем бенгских летописей, пока не передал их мне. Он научил меня их читать.

Она положила руки на рукопись:

— Можно?

— Это вряд ли тебе поможет, но попытайся.

Он наблюдал за ней, когда она склонилась над текстом. Разумеется, он был для нее непонятен: древние бенгские иероглифы не походили на буквы, которые использовались сейчас, поэтому современному уму давались трудно. Но Нилли Аруилана, похоже, решила овладеть ими. „Как порой она похожа на меня, — подумал Креш. — И как порой отличается“.

Она что-то тихо бормотала, посильнее нажимая подушечками пальцев на лист, пытаясь разгадать смысл написанного. Когда Крешу показалось, что она возится с рукописью слишком долго, он потянулся к тексту, чтобы расшифровать его дочери, но та отодвинула его и продолжила свои изыскания.

Он смотрел на нее, и его сердце наполнялось теплом. Он столько раз ее терял, и теперь она тихо сидела здесь, в его кабинете, как эго обычно проделывала, будучи ребенком.

Ее сила и настойчивость, когда она трудилась над древней рукописью, привели его в восторг. В пей возрождалась Таниана, и это уносило его в те далекие годы, когда он был молод и вместе с Таниапой бродил по Венджибонезе в поисках загадок Великого Мира.

Но Нилли представляла собой нечто большее чем простая копия матери. В ней Креш находил и себя. Она была таким же своевольным и импульсивным ребенком, каким был он. До пленения джиками она была непокорной и энергичной, но в то же время — как и он в свое время — одинокой, отчужденной, любознательной и странной. Как он ее любил! Как глубоко он ее чувствовал!

Она подняла глаза от свитка:

— Это похоже на язык, которым они разговаривают во сне. Мне потребуется уйма времени, чтобы узнать его содержание.

— Мне тоже так кажется. Но я помогу тебе.

Она протянула ему рукопись. Стоило ему прикоснуться к ней руками, как в его мозгу сразу же возникли странные архаические фразы.

— Этот документ был составлен в первые годы Долгой Зимы, — сказал он, — когда все племена Нации были только что укрыты в коконе. Среди бенгских воинов нашлись такие, которые не верили, что всю свою жизнь проведут в укрытии, и один из них осуществил Переход, чтобы проверить, возможно ли восстановить существование во внешнем мире. Ты должна понимать, что это было за тысячелетия до того, как состоялись три наших преждевременных выхода из кокона, которые мы называем Холодным пробуждением, Несправедливым светом и Грустным рассветом. Большая часть текста утрачена, но то, что здесь…

* * *

И тогда я ступил на землю, покрытую льдом, и смертельным ужасом наполнилось мое сердце, потому что я понял, что обречен.

Тогда я развернулся и стал снова искать место, где находился мой народ. Но я не мог найти входа в пещеру. И ко мне подошли джики и захватили меня, обхватив руками и унеся с собой, но я не боялся, потому что уже был покойником, а кто может пережить смерть больше одного раза? Их было штук двадцать, и они были очень страшными на вид. И они обхватили меня руками и унесли в темное, теплое место, где жили; это очень походило на кокон, но было намного больше и уходило далеко за пределы поля зрения, со множеством дорожек и боковых переходов.

И в этом месте была Великая Джичиха — самый громадный по размерам джик, при виде которого в жилах застывала кровь. Но она коснулась своей душой моей с помощью внутреннего ока и сказала мне: „Посмотри, я даю тебе мир и любовь“, и я не испугался, потому что прикосновение ее души к моей напоминало объятия великой Матери, и я удивился, что такой огромный и страшный зверь может быть таким успокаивающим. „Ты явился ко мне слишком рано, — снова произнесла она, — потому что мое время еще не наступило. Но когда мир пробудится от тепла, я обниму всего тебя“.

Это было все, что она сказала, и больше я с ней не разговаривал. Но я провел с джиками двадцать дней и двадцать ночей — этот срок я отсчитал особенно тщательно. И младшие джики своими внутренними голосами задавали мне множество вопросов касательно моей Нации, о том, как мы живем, во что верим. Они также кое-что рассказали i,не о своей вере, правда все это туманно отложилось в моей голове. И я ел их пищу, это ужасное пюре, которое они жевали и сплевывали своим товарищам, чтобы те доедали за ними, и от которого меня сначала так тошнило, хотя впоследствии голод оказался сильнее, и я ел это, находя не таким отвратительным, как раньше. Когда они задали мне все вопросы, то сказали: „Теперь мы отнесем тебя к твоей нации“ — и понесли меня по морозу и снегам и до тех пор сопровождали меня…»

* * *

Креш отложил свиток.

— И на этом заканчивается? — спросила Нилли Аруилана.

— Здесь обрывается. Но и так все ясно.

— И что тебе ясно, папа?

— Полагаю, это объясняет то, для чего джики берут пленных. Они занимаются этим на протяжении тысячелетий, — очевидно, именно так им удается нас изучать. Но они заботятся о пленных и скорее всего отпускают обратно — по крайней мере, некоторых из них, — как это произошло с несчастным бенгским воином, которого они нашли среди покрытых льдами полей.

— И именно поэтому ты перестал считать их монстрами.

— Я никогда не считал их монстрами, — возразил Креш. — Врагами — да, безжалостными и опасными врагами. Не забудь, что я присутствовал при атаке Джиссо. Но дело, может, даже не в этом. На протяжении всего этого времени мы на самом деле не знали, что они из себя представляют. И мы никогда не начнем их понимать. Мы ненавидим их только потому, что они остаются непознаваемыми.

— И, возможно, такими и останутся.

— Мне казалось, ты говорила, что понимаешь их.

— Я понимаю слишком немногое, папа. Должно быть, я считала, что понимаю, но я ошибалась. Кто может понять, почему Пятерка насылает на нас бури, жару, холод или голод? Должно быть, у них на это есть свои причины, — только кто из нас сможет предположить, какие они? Так же и с Королевой: она словно сила Вселенной, ее невозможно понять. Я имею небольшое представление о том, что такое Гнездо: о его форме, запахе и что там за жизнь. Но это простое знание. А знание не означает понимание. Я начала разбираться, что никто из представителей Нации не в состоянии постичь Королеву, кроме — что вполне возможно — того, кто хоть раз побывал в Гнезде.

— Но ты же была в Гнезде.

— Это было второстепенное Гнездо. Познанные там мною истины — лишь второстепенные истины. Королева всех Королев, которая обитает на дальнем севере, — единственный источник настоящего откровения. Я думала, что они собирались отвести меня к ней, когда я стану старше, но вместо этого они отпустили меня и проводили обратно в Доинно.

Креш смущенно заморгал:

— Они отпустили тебя? Ты же сказала нам, что сбежала!

— Нет, папа. Я не сбежала.

— Не… сбежала…

— Разумеется, нет. Они отпустили меня так же, как поступили с тем бенгом в той твоей летописи. Почему я должна была вдруг захотеть покинуть место, где я была полностью счастлива впервые в жизни?

Эти слова прозвучали как удары. Но Нилли Аруилана спокойно продолжала:

— Я должна была уйти. Я бы никогда не ушла по собственному желанию. Чем бы ни было Гнездо — местом добра или зла, — но одно правда: пока ты там — чувствуешь себя в полной безопасности. Ты понимаешь, что находишься в месте, в котором неведомы неуверенность и боль. Я полностью и с радостью отдалась ему, да и кто бы этого не сделал? Но однажды утром они пришли ко мне и сказали, что я находилась с ними столько, сколько это было необходимо, после чего они посадили меня на тварь, которая довезла меня до самого города.

— Ты говорила, что сбежала от них, — потрясенно повторил Креш.

— Нет. Это вы с мамой решили, что я от них сбежала, потому что не могли вообразить, что кто-то мог предпочесть остаться в Гнезде, вместо того чтобы вернуться домой в Доинно. И я не противоречила вам. Я вообще ничего не говорила. Вы предполагали, что я удрала из когтей пагубных монстров-насекомых, как поступило бы любое разумное существо. И я позволяла вам так думать, потому что понимала, что вам было необходимо в это верить. К тому же я боялась, что вы сочтете меня за сумасшедшей, как только я расскажу что-либо мало-мальски приближенное к истине. Как я могла рассказать правду, если все в городе считают джиков ужасными, мародерскими демонами, да и всегда так считали? И вдруг я встану и скажу, что это не так, что я нашла среди них любовь и истину, разве мне поверят? Или меня просто встретили бы жалостью и презрением.

— Да. Да, я понимаю, — сказал Креш. Его потрясение и страх медленно исчезли. Она молча ждала. В конце концов он мягко произнес:

— Я понимаю, Нилли, ты была вынуждена нам лгать. Теперь я это понимаю. Теперь я понимаю множество вещей. — Он убрал старинный бенгский свиток и, закрыв ларец с летописями, положил на его крышку руки. — Если бы я тогда знал то, что знаю теперь, все могло бы быть по-другому.

— Что ты имеешь в виду?

— О джиках. О Гнезде.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Теперь я имею представление о том, на что похоже Гнездо. Это большой живой механизм. Совершенство его модели, то, как оно вращается вокруг огромного направляющего разума, являющегося Королевой, которая сама олицетворяет руководящую силу Вселенной…

Теперь настала очередь Нилли Аруиланы удивляться.

— Ты рассуждаешь так, словно бывал в Гнезде!

— Я был там, — отозвался Креш. — Это как раз то, о чем я собирался тебе рассказать.

Ее глаза вспыхнули недоверием и потрясением.

— Что? В Гнезде? Ты? — Она пошатнулась и встала, опершись обеими руками о край стола и уставившись на него с открытым ртом. — Папа, что ты говоришь? Это шутка? Но это не тема для острот.

— Я видел малые Гнезда, — снова взяв ее за руку, пояснил Креш, — похожие на то, куда забирали тебя. И затем я приблизился к самому великому, где находилась самая великая Королева. Но я повернул назад до того, как достиг его.

— Как? Когда?

Он нежно улыбнулся:

— Не во плоти, Нилли. На самом деле я там не был. все это было только с помощью Барак Дайира.

— Значит ты там был, ты был! — воскликнула она, восторженно сжав его руку. — Отец, Барак Дайир показывает тебе правдивые видения, ты сам мне говорил. Ты заглядывал в Гнездо, так что ты, должно быть, узнал Гнездо-правдуГ Ты понимаешь?

— Я? Мне кажется, что я слишком далек от понимания чего-нибудь.

— Это не так.

Он покачал головой:

— Наверное, я понимаю немного. Слишком немногое, я полагаю. Это только начало всех начал. То, что я видел, Нилли было лишь мимолетным видением, оно длилось лишь мгновение.

— Достаточно даже мгновения. Папа, уверяю тебя, что соприкоснуться с Гнездом невозможно без познания Гнезда-правды, а следовательно, и Гнезда-связи, яйца-плана и все такое.

Он задумался:

— Я не знаю, что означают эти слова.

— Это как раз то, о чем ты только что говорил. Когда ты говорил о Гнезде как об огромном живом механизме, когда говорил о совершенстве его модели.

— Объясни мне.

Выражение ее лица изменилось: казалось, она углубилась в себя.

— Гнездо-связь, — произнесла она каким-то странным, возвышенным тоном, словно рассказывала урок, — это осознание взаимосвязи каждого предмета Вселенной со всем остальным. Мы все — часть Гнезда, даже те, кто никогда там не бывал, даже те, кто считает джинов ужасными монстрами, потому что все слитно в единый великий рисунок, который является бесконечной, неостанавливающейся силой жизни. Джики — это проводники, по которому эта сила передается в другие времена, а Королева управляет духом нашего мира. Это и есть Гнездо-правда. А Яйцо-план — это энергия, которую она выделяет, когда порождает непрерывный поток обновления. Королева-свет является отблеском ее тепла, Королева-любовь — знаком ее огромной заботы всех нас.

Крсш уставился па дочь как громом пораженный странной вспышкой ее откровения. Слова лились из нее почти неудержимым потоком, словно внутри говорил кто-то иной. Ее лицо возбужденно горело — глаза излучали непоколебимую убежденность: казалось, ее неожиданно охватил восторг какой-то сокровенной мечты, она прямо горела ею.

Но затем пламя затихло, и она снова превратилась в Нилли Аруилану — ту беспокойную и неудобную Нилли Аруилану, которой она была мгновение назад.

Она сидела перед ним ошеломленная и опустошенная.

«Она такая загадка», — подумал он.

И те, из Гнезда, были тоже загадкой — огромной и сложной, — и он понимал, что, просто услышав о них подобное, никогда по-настоящему их не поймет. Теперь он пожалел, что не задержался подольше, когда совершал свое путешествие в страну джиков с помощью Барак Дайира. Он начал понимать, что должен снова проделать подобное путешествие и поглубже исследовать Гнездо. Он должен узнать то, что известно Нилли Аруилане, и узнать из первых рук, даже если это будет стоить ему жизни.

Он чувствовал себя крайне усталым. И она, казалось, выдохлась. Креш понимал, что в этот день их встреча себя исчерпала.

Но Нилли Аруилана явно не собиралась ее заканчивать.

— Что? — спросила она. — Что ты сказал? Теперь ты понял Гнездо-связь? Яйцо-план? Королеву-любовь?

— Нилли, ты выглядишь такой усталой, — он прикоснулся к ее щеке, — тебе следует немного отдохнуть.

— Я отдохну. Но сначала, папа, скажи, что ты понял все, что я тебе объяснила. И мне совсем не стоило этого делать, ведь правда? Ведь ты уже все знал? Ты, должно быть, все это видел, когда заглядывал в Гнездо с помощью своего Чудодейственного камня.

— Немного. Смысл модели, вселенский распорядок. Я понял это. Но видел все мельком, после чего вернулся. Гнездо-связь… Королева-свет… нет, эти термины для меня лишь слова. В моем мозгу они не укладываются.

— Я думаю, что ты понял больше, чем предполагаешь.

— Это только начало понимания.

— Но, по крайней мере, это начало.

— Да. Во всяком случае, я знаю, чем не являются джики.

— Ты имеешь в виду демонами? монстрами?

— Врагами.

— Нет, не врагами, — согласилась Нилли Аруилана. — Может быть, соперниками. Но не врагами.

— Слишком утонченная разница.

— Но все же существенная, папа.

* * *

Фа-Кимнибол наконец-то был дома. Путешествие на юг оказалось быстрым, правда с некоторыми оговорками. Теперь он вышагивал по огромным, пустым залам своей виллы в Доинно, заново открывая и знакомясь со своим собственным домом, своими владениями после длительного отсутствия. Ему казалось, что это длилось десять тысяч лет. Он в одиночестве переходил из одной отзывавшейся эхом комнаты в другую, останавливаясь то там, то здесь, чтобы рассмотреть предмет в витрине.

Повсюду царили призраки и приведения. На самом деле, это были вещи Нейэринты; это она собрала большинство древних сокровищ, наполнявших эти комнаты: обломки скульптур, архитектурные фрагменты и странные переплетенные металлические штучки, чье назначение, скорее всего, никогда не будет установлено. При виде их его орган осязания начал дрожать, и он почувствовал глубокую древность скопившихся здесь потрепанных реликтов, таких живых, дребезжащих и пульсирующих с такой энергией, что сама вилла превращалась в мертвое место, хотя была построена всего десятилетие назад.

Было еще рано, прошло всего несколько часов с момента его возражения из Джиссо. Но он, не теряя времени даром, начал готовиться к войне. Днем он должен был встретиться с Тапианой, но сначала разослал гонцов к Си-Велимниону, Картафирейну, Мадлитону Дивери, Леспару Тону — сильным мира сего, на которых он мог положиться. Он с нетерпением ждал их появления. Находиться здесь одному было не так уж приятно: он не ожидал, что будет так болезненно возвращаться в пустой дом.

— Ваша милость? — Это был его мажордом, Джив Гавудин, старый мортирил, который служил ему вот уже несколько лет. — Ваша милость, прибыли Картафирейн и Си-Велимнион.

— Позови их. И пришли нам вина.

Фа-Кимнибол торжественно обнял друзей. Похоже, торжественность более всего соответствовал настроению дня: Си-Велимнион был облачен в темную мантию, которая отсвечивала тусклым потусторонним светом, и даже полный энтузиазма Картафирейн казался мрачным и подавленным. Фа-Кимпибол предложил им вина, и они сушили свои кубки гак, словно это была вода.

— Ты не поверишь тому, что произошло здесь за время твоего отсутствия, — начал Картафирейн. — Простой народ распевает гимны джикской Королеве. Они собираются в подвалах, и дети посвещают их во всякую ерунду.

— Это наследство эмиссара Капдалимона, — пробормотал Си-Велимнион, угрюмо заглядывая в свой бокал. — Хазефен Муери предупреждал, что он портит детей, так оно и вышло. Жалко, что его не прикончили раньше.

— Это сделал Кыоробейн Бэнки? — спросил Фа-Кимнибол.

— Да, капитан стражи, — пожав плечами, отозвался Картафирейн. — Во всяком случае так говорят. Капитана тоже кто-то убил в тот же самый день.

— Я слышал об этом на севере. И как вы думаете, кто его убил?

— Похоже, тот, кто нанял его для убийства Кандалимона, — сказал Си-Велимнион. — Для того, чтобы он молчал — в этом можно не сомневаться. Я слышал десятки версий, но все они абсурдны. В любом случае сейчас о расследовании позабыли. Теперь все думают только о новой религии.

Фа-Кимнибол удивленно на него посмотрел:

— Разве 'Ганиана не пыталась ее ликвидировать? По крайней мере, я слышал об этом.

— Проще потушить пожар в сухую погоду, — прокомментировал Картафирейн. — Религия распространяется быстрее, чем охранники закрывают церкви. Возможно, Таниана решила, что такое искоренение слишком рискованно: может возникнуть мятеж. Простолюдины открыто признают великие благодеяния в учениях Королевы. Она — свет и путь. Они считают, что, если среди нас появятся добрые джики, мы будем жить в мире и любви.

— В это трудно поверить, — прошептал Фа-Кимнибол. — В это совершенно не верится.

— Да, когда наши родители жили в коконе, там было предостаточно и мира, и любви! — воскликнул только что вошедший в комнату Мадлитон Дивери. — Наверное, именно к этому они и стремятся. Отказаться от жизни в городе и вернуться в кокон, где можно посвятить свои дни сну, кик-рестлингу и поеданию бархатных ягод. Фу! Как опротивел мне этот город, Фа-Кимнибол. И тебе он тоже покажется отвратительным.

— Всем этим глупостям положит конец война, — резко произнес Фа-Кимнибол.

— Война?

— Я посвятил эти месяцы беседам с Саламаном. Я почувствовал, что он считает джиков беспокойными и злыми, что наш отказ принять договор их обидел, что они собираются начать войну со всеми нами. Первым их действием в течение года будет атака Джиссо. Если Президиум согласится, то мы, согласно договору, будем обязаны в этом случае прийти Саламану на помощь.

Мадлитон Дивери удовлетворенно хмыкнул.

— Саламану уже тридцать лет сняться кошмары о вторжении джиков. Не потому ли он спрятал Джиссо за той нелепой стеной? Но вторжения не было. Почему он решил, что это должно произойти теперь? И почему ты так уверен, что он прав?

— У меня есть на то серьезные причины, — отозвался Фа-Кимнибол.

— А потом? — спросил Си-Велимнион. — Если этот город неожиданных поклонников джиков, который мы сейчас имеем, не пошевелит даже пальцем, чтобы спасти отдаленный Джиссо?

— Мы обязаны помочь им понять важность выполнения наших новых обязательств перед союзниками, — спокойно произнес Фа-Кимнибол. — Если нападение состоится и Саламан расправится с джиками без нашей помощи, он предъявит требования на Венджибонезу и территории, расположенные к северу от нее. Разве мы можем допустить, чтобы ему досталось все? С другой стороны, если Джиссо не устоит перед джиками, потребуется не много времени для того, чтобы мы увидели армии человекопасекомых, марширующие но нашим собственным землям. А эго еще менее приемлемо. Мы заставим горожан понять это. Они должны осознавать, что джикское нападение на Джиссо равносильно акту войны против Нации. Несомненно, не все горожане стали поклонниками Королевы, мы найдем предостаточно верных людей. Остальные, если им так правится, пусть остаются в тылу и молятся своему новому божеству. Тем временем мы отправимся на север, чтобы уничтожить Гнездо.

— Уничтожить Гнездо? — переспросил Леспар Тон. Он был самым осмотрительным из всех принцев, человеком осторожных решений. — Ты считаешь, что это будет так просто? У нас на одного человека приходится десять джиков, а может, и сто. Они будут сражаться как черти, чтобы не подпустить нас к Гнезду. Как мы сможем одолеть такое количество?

— Напомню, что с таким количеством я уже сталкивался, — заметил Фа-Кимнибол. — Когда-то мы разгромили джиков в битве при Джиссо, так что справимся с ними и теперь.

— Но в битве при Джиссо Нации помогло какое-то оружие Великого Мира, разве не так? — напомнил Леспар Тон.

Фа-Кимнибол окинул его сердитым взглядом.

— Ты рассуждаешь как Пьют Кжай. Или Стэйп. Мы одолели джиков благодаря нашей собственной доблести.

— Правда, Креш применил какую-то древнюю штуковину, которая оказала огромную помощь, насколько я понял, — настаивал Леспар Тон. — Иногда одной доблести недостаточно, Фа-Кимнибол. А против такой орды джиков, которые намерены, отчаянно намерены защитить свою Королеву…

— Что ты хочешь этим сказать?

— То же, что сказал Хазефен Муери, когда все это обсуждалось на Президиуме. Прежде чем безнаказанно атаковать джиков, мы должны изобрести какое-то новое оружие.

— Возможно, то, которое мы нашли на так давно за городом, подойдет для этой цели, — сказал Катрофирейн.

Все повернулись к нему.

— Расскажи мне подробнее, — попросил Фа-Кимнибол.

— Эта история циркулирует, между прочим, вокру! Дома Знаний. Полагаю, в этом что-то есть. По-моему, во время штормового периода в долине Эмакис возникли огромные селевые потоки, и какой-то фермер, пытавшийся поймать какого-то своего сбежавшего зверя, наткнулся на вход в туннель, уводивший в глубину холма. Там он и обнаружил древности, которые и принес в Дом Знаний. Один из представителей штата Креша верит, что это какие-то военные приспособления Великого Мира или в любом случае приспособления, служащие для разрушения. Я узнал об этом от одного из ученых, кошмара Плора Килливаша. Его сестра у меня на службе.

Фа-Кимнибол победоносно улыбнулся Леснару Тону:

— Вот и получи! Если они представляют какую-либо реальную ценность, то это как раз то, что нам нужно.

— Общеизвестно, что Креш относится к идее войны с джиками прохладно, — заметил Си-Велимнион. — Он может отказаться от сотрудничества.

— Прохладно или нет, но война состоится. Он поможет нам.

— А если он предпочтет этого не делать?

— Он мой брат, Си-Велимнион. Он не станет утаивать от меня жизненно важную информацию.

— Все равно, — сказал Си-Велимнион, — ты можешь легче найти общий язык с кем-нибудь из помощников Креша, чем с ним самим. Например, с этим Плором Килливашем. Думаю, что тебе, как никому другому, нет надобности напоминать, как непредсказуем Креш.

— Неплохая мысль. Мы будем действовать без него. Картафирейн, ты не переговоришь еще разок со своим приятелем из Дома Знаний?

— Постараюсь сделать все возможное.

— Постарайся. Эти орудия как раз то, что нам необходимо. Если это действительно оружие.

Фа-Кимнибол снова наполнил фужеры и сделал глубокий глоток.

— Меня беспокоит, — через некоторое время произнес он, — что Таниана не желает предпринимать каких-либо действий против нового культа джиков. Только не пытайтесь меня убедить, что за эти дни она так же полюбила Королеву, как и ее дочь!

Картафирейн расхохотался:

— Едва ли. Она чувствует с ним отвращение так же, как и я.

— Тогда почему разрешает процветать их церквам?

— Картафирейн сказал верно, — отозвался Си-Ве-лимнион. — Она боится накликать восстание, если продолжит репрессии.

— В былые времена Таниана никогда не страдала отсутствием мужества.

— Ты заметишь, что она здорово изменилась, — сказал Си-Велимнион. — Она постарела. Она почти не показывалась на заседаниях Президиума, а если и присутствовала, то молчала.

— Она не больна? — спросил Фа-Кимнибол, подумав о Нейэринте.

— Всего лишь устала, устала и погрустнела. Мой друг, она пребывает на должности вождя гораздо дольше, чем большинство из нас в этом мире. Это потребовало от нее огромной пошлины. И теперь она видит, что город рассыпается прямо у нее в руках.

— Не может быть, чтобы дела обстояли так плохо!

Си-Велимнион меланхолично улыбнулся:

— Серди населения распространяется странное верование, ее собственная дочь потерялась в непостижимых фантазиях. На улицах ей угрожают, требуя отречения, — в основном это делают те самые горячие головы среди моих соплеменников, как ни стыдно мне в этом признаться. Дождь все не заканчивается, чего раньше никогда не бывало. Она полагает, что боги от нас отвернулись и ее собственный конец не за горами.

Фа-Кимнибол посмотрел на Картафирейна:

— Это правда?

— Думаю, она сильно изменилась. И не в лучшую сторону.

— Невероятно. Невероятно. Я никогда не встречал женщины более жизнедеятельной, чем она. Но я поговорю с ней. Я обрисую ей, насколько спасительной окажется для нас война. Она взбодрится, когда мы отправимся уничтожать джиков!

— Она может придерживаться насчет войны противоположной точки зрения, — сказал Малитон Дивери.

— Ты так думаешь?

— Сейчас к ней очень близок Хазефен Муери. А ты знаешь, Фа-Кимнибол, что он всегда занимал позицию, противоположную твоим намерениям. Если ты за войну, то он будет против. Он все еще предпочитает наблюдать и ждать, не предпринимая никаких действий и накапливая силы. Наверняка в Президиуме он выскажется против твоего союза с Саламаном.

Фа-Кимнибол сплюнул.

— Хазефен Муери! Этот ускользающий призрак! Как Таниана вообще может доверять ему?

— Кто сказал, что она ему доверяет? Она гораздо благоразумнее. Но она прислушивается к нему. И я гарантирую — он посоветует выступить против любого, поддерживаемого тобой военного выступления. И не исключено, что это повлияет па ее решение.

— Ладно, это мы еще посмотрим, — сказал Фа-Кимнибол.

* * *

Несмотря на все что ему говорили, он оказался неподготовленным к изменениям, произошедшим с Танианой с лета. Она казалось постаревшей на сотню лет. Не верилось, что тусклая женщина с грустными глазами тот самый вождь, который так энергично правил городом на протяжении десятилетий. Яростные макси предшествующих вождей, висевшие за ее спиной на стене, словно насмехались над ее усталостью. Фа-Кимнибол почувствовал вину за свою жизнерадостность и силу.

— Наконец-то, — произнесла она. — Я уже думала, что ты никогда не вернешься.

— Было немало проблем, которые следовало обсудить с Саламаном, причем осторожно. И он сделал все, чтобы принять меня должны образом.

— Странный человек этот Саламан. Я ожидала, что он все еще ненавидит тебя.

— Я тоже. Но теперь все это старая история. Он был таким любящим.

— Саламан? Любящим? — Таниана изобразила слабую улыбку. — Что же, может быть. Говорят, даже джики любящие. — Она откинулась на спинку стула и голосом, который, казалось, исходил из какого-то глубокого склепа, сказала:

— Фа-Кимнибол, здесь происходило безумство, события почти вышли из-под моего контроля. Мне крайне необходима твоя помощь.

— Сестра, я никогда не слышал, чтобы ты была такой подавленной!

— Тебе известно о новой религии? Об это поклонении Кандалимону.

— Ты имеешь в виду поклонение джикам.

— Да. По правде, так оно и есть.

— Известия об этом принес на север осенний караван.

— Те, кто верят этому, — а их сотни, Фа-Кимнибол, возможно и тысячи! — заставляют меня принять этот договор с Королевой. Каждый день я получаю петиции. Они маршируют перед Президиумом. Они кричат мне на улицах. Этот мальчишка отравил умы детей за несколько недель, проведенных среди них. Клянусь богами, Фа-Кимнибол, я не хотела, чтобы его убили.

— Разумеется, Таниана, ты не имеешь никакого отношения к его смерти! — смущенно проговорил Фа-Кимнибол.

На какой-то миг ее глаза вспыхнули былым огнем.

— Нет. Нет, совсем нет. Я — убийца? Я даже не предполагала, что этот мальчишка мог причинить столько вреда. И он был любовником Нилли. Неужели ты считаешь, что из-за этого я желала его смерти? Нет, брат, к этому я не имею никакого отношения. Мне бы хотелось узнать, кто это сделал.

— Ее любовником? — спросил Фа-Кимнибол.

— Ты не знал? Они были партнерами по спариванию и партнерами по сношению. Мне казалось, что об этом было известно всем.

— Сестра, я несколько месяцев отсутствовал.

— Похоже, обо всем остальном, произошедшем здесь, ты осведомлен.

— Ее любовником, — повторил все еще потрясенный Фа-Кимнибол. — Я никогда об этом не задумывался. Но теперь это очевидно! Тогда странно, что после его смерти она не сошла с ума. — Он покачал головой. Казалось необычным, что у дочери брата вообще был любовник после того, как она всегда держалась в одиночестве. «Но выбрать этого джикского парня… как это на нее похоже, — подумал он. — И потом его смерть. Как это печально».

— Боги немилосердны к этой девочке, — сказал он. — Столько волнений не должно тревожить столь юную душу. Могу предположить, что она теперь сторонница новой религии?

— Не особо, насколько я слышала. Да, по всем правилам она должна была ею стать. Но мне сообщают, что все свое время она проводит в своей комнате в Доме Накабы и почти не выходит. Пойми, я встречаюсь с ней редко, — Таниана с горечью рассмеялась. — Ты понимаешь, каково это? Мое собственное дитя чуждо мне так же, как и джик. Мой супруг, как обычно, прячется в Доме Знаний и занимается важнейшими проблемами десятимиллионной давности. Мои люди требуют подписания договора, что означает конец всем нам. Тебе известно, Фа-Кимнибол, что были призывы к моему отречению? «Ты пребываешь у власти слишком долго, — заявляют они мне, почти в лицо. — Пришло время отойти в сторону». Клянусь богами, Фа-Кимнибол, я бы хотела это сделать! Я бы хотела это сделать!

— Таниана… моя бедная Таниана… — начал он самым нежным тоном.

Ее глаза вспыхнули безумным огнем.

— Не смей разговаривать со мной подобным образом! Я не нуждаюсь в жалости! Ни в чьей! Мне нужна не жалость. — И более спокойно добавила: — Мне нужна помощь. Разве ты не видишь, как я одинока? Как беспомощна? И разве ты не понимаешь, какие на нас навалились несчастья? Что ты можешь предложить мне, кроме жалости, Фа-Кимнибол?

— Я могу предложить тебе войну, — произнес он.

— Войну?

— Если Президиум согласится, то теперь мы станем союзниками города Джиссо. Это обязует нас прийти на помощь Саламану, если его город атакуют джики, — а можно не сомневаться, что в скором будущем между джиками и Джиссо начнется война. А значит, и с нами тоже. Будет предательством в этом городе благосклонно отзываться о джиках, потому что официально они являются нашими врагами. И это положит конец всем разговорам о принятии договора Королевы, а также конец этой отвратительной религии, которая появилась среди нас, и всем остальным твоим бедам, сестра. Что ты на это скажешь? Что ты теперь скажешь?

— Расскажи мне подробнее, — попросила Таниана, и Фа-Кимниболу показалось, что в один миг с ее плеч упала тяжесть прожитых лет.

* * *

— Ну, теперь мы сйова все вместе, — воскликнула Болдиринфа. — Тебя так долго не было, Симфала Хонджинда! Как здорово, что ты в конце концов с нами!

Это был радостный для жрицы день, день возвращения с севера ее старшего сына. Даже бесконечные дожди на время смягчились. Впервые за несколько месяцев вся ее семья собралась вокруг нее в теплых приятных апартаментах на вершине холма, которые она делила со Стэйпом: три ее сына и их супруги, дочь с зятем и целая орава внуков. Болдиринфа уселась, благодушно укутавшись в своей массивности, заключавшейся в ее обширном теле словно в куче одеял; и они по одному подходили к ней, чтобы она их обняла. После этого они подняли ее, подвели к обеденному столу и приступили к трапезе. Сначала подали запеченных скантринов — небольших существ с плотскими ногами из злив, которые занимали среднее положение между рыбами и ящерицами; затем полные чаши тушеных ки-вин-фруктов; а в конце жареные окорока в раковинах из кондитерских изделий со множеством отличного крепленого черного вина Эмакис для запития. Покончив с едой, они пели и рассказывали басни. И Стэйп, как обычно, вспомнил о лишениях Нации во время путешествий из кокона в Венджибонезу и из Вснджибонезы к южным землям. Один из ее внуков продекламировал сочиненное им стихотворение. Внучка наиграла звонкий напев на си-орилинджионе. Вино текло рекой, и постоянно звучал смех. Но Болдиринфа заметила, что среди всего этого веселья ее сын Симфала Хонджинда, ради которого все собрались, сидел молча, изредка принужденно улыбаясь.

— Он так неразговорчив, — тихо сказала она супруге сына Кэтирил, которая сидела возле нее. — Как ты думаешь, что его тревожит?

— Возможно, ему просто непривычно оказаться дома после такого продолжительного путешествия.

Болдиринфа нахмурилась:

— Непривычно? Дома? Как это может быть, девочка? Он со своей родней, супругой, сыном, дочерью — он снова в великолепном Доинно, а не в несчастном, сыром саламанском Джиссо. Но где его жизнерадостность? Где его воодушевление? Это не тот Симфала Хонджинда, которого я помню.

— Я тоже, — прошептала Кэтирил. — Кажется, что он все еще пребывает в дальних краях.

— Он такой весь день?

— С первых минут, как на рассвете появился караван. О, мы достаточно тепло обнялись, он сказал, что сильно по мне скучал, раздал подарки мне и детям, поведал о том, в каком неприятном месте побывал, и заметил, как красив Доинно несмотря на дожди. Но это были лишь слова. В них не было чувства. — Затем Кэ-тирил с улыбкой добавила: — Должно быть, Фа-Ким-нибол слишком долго продержал его на севере, так что холод города Саламана проник в его душу. Но, мать Болдиринфа, дайте мне пару дней, и я его отогрею. Этого хватит!

— Иди теперь к нему, — сказала Болдиринфа. — Посиди с ним. Налей ему вина и последи, чтобы его бокал не оставался пустым. А, девочка? Ты понимаешь, что я имею в виду.

Кэтирил кивнула и, пройдя через комнату, села рядом с мужем. Болдиринфа проводила ее одобрительным взглядом. Кэтирил была такой нежной, такой милой и такой изящной во всех отношениях — великолепной супругой для ее угловатого сына. И такой же красивой, как ее мать Толайри, с таким же густым темным мехом, обрамленным белыми спиралями, и с такими же темными глазами. Толайри была очень высокой, а Кэтирил была маленькой и хрупкой. Но иногда, наблюдая за снохой краем глаза, Болдиринфа как бы видела воскресшую из мертвых Толайри и вздрагивала от неожиданности. Кэтирил унаследовала также разум и любящую натуру Толайри. «Как странно, — подумала Болдиринфа, — что Кэтирил такая милая, а ее брат Хазефен Муери полная ей противоположность».

Кэтрили сделала все возможное, чтобы развеселить Симфала Хонджипду. Она собрала вокруг пего небольшую группу — его брата Никилайна и его супругу Пул-фу, которая всегда была в приподнятом настроении и смеялась, и Тимофона, ближайшего друга и компаньона по охоте, мужа сестры Симфала Хонджинды Лиспай. Они шутили и поддразнивали его, сосредоточив на нем свое внимание и любовь. «Если такая компания не сможет развлечь Симфала Хонджинду, — подумала Болдиринфа, — то этого никто не сделает». Но похоже, это сработало.

Внезапно голос Симфала Хонджинды возвысился над пением и звуками веселья.

— Хотите я расскажу вам историю? — спросил он странным неестественным голосом. — Вы все что-нибудь рассказали, теперь мой черед. — Он допил остатки вина и, не дожидаясь ответа, произнес: — Когда-то среди холмов к востоку от Венджибонезы жила-была птичка с одним туловищем и двумя головами. Папа, ты никогда такой не видел? Не думаю, что видел, но это сказка. По-моему, однажды одна из голов заметила, как другая голова с огромным наслаждением ела какой-то сладкий фрукт. Ей стало завидно, и она сказала сама себе: «Тогда я съем отравленный фрукт» — и съела, после чего птица умерла.

В комнате стало совершенно тихо. Когда Симфала Хонджинда замолчал, раздалось несколько смешков, но они быстро стихли.

— Кому понравилась история? — воскликнул он: — Рассказать другую? Подожди, подожди, дайте мне выпить немного вина.

— Ты, наверное, устал, моя любовь, — произнесла Кэтирил. — Мы можем…

— Нет, — отрезал Симфала Хонджинда, снова наполнив и мгновенно осушив свой бокал. — Другая история. Это история о черве, у которого хвост и голова поссорились, выясняя, кто должен быть первым. «Ты всегда впереди, — говорил хвост. — Это несправедливо. Позволь мне на некоторое время стать ведущим». «Как я могу поменяться с тобой местами, — отозвалась голова. — Боги постановили, что голова — я». Но ссора продолжалась и продолжалась, пока хвост в гневе не привязал себя к дереву, после чего червь не мог двигаться вперед. В конце концов голова сдалась и позволила хвосту быть первым, и червь свалился в яму с огнем, где и погиб. Что доказывает, что существует естественный порядок вещей и если его тревожить, то все может разрушиться.

Установилась напряженная тишина.

Стэйп, наполовину приподнявшись со своего места, посмотрел на сына и сказал:

— Думаю, мой мальчик, что тебе пора отставить свой бокал с вином. Как ты считаешь?

— Я считаю, что я еще не закончил. Но, насколько я понял, тебе не понравились мои истории. Я надеялся, что выйдет наоборот, но ошибся. Ну тогда, что ж, больше никаких историй — будем высказываться прямо, прямо и откровенно. Вы хотите услышать о путешествии на север? Вам известно, чего мы добились в своем посольстве?

— Ты же знаешь, что расстраиваешь мать, — мягко произнесла Кэтирил. — Ты ведь не хочешь этого делать? Посмотри, как она побледнела. Возможно, нам стоит немного подышать свежим воздухом, моя любовь. Дождь прекратился, и…

— Нет, — гневно перебил ее Симфала Хонджинда. — Но она не должна этого слы дать? Ведь она все еще жрица? Высокое официальное лицо племени, или нет? Ну, тогда она должна это выслушать. — Его рука тряслась, когда он потянулся за очередным бокалом вина. — Я должен вам сообщить, что скоро будет война, — воскликнул он, — с джиками. Саламан и Фа-Кимнибол все между собой согласовали, — какая-то провокация, какой-то предлог, который их заденет, и мы будем втянуты в войну на всю катушку, хотим мы этого или нет. Я узнал это из того, что слышал сам: из подслушанного и схваченного мимолетом. Будет война! Вне всяких сомнений, Саламан и Фа-Кимнибол добьются этого! И мы слепо последуем за ними к краю утеса! — Он сделал огромный глоток вина и более сдержанно добавил: — Эти двое безумны. И их безумство заразило весь мир. Или, возможно, мировое безумство заразило их. Возможно, что мы так далеко забрались по неверному пути, неизбежным результатом этого явился тот факт, что самыми подходящими лидерами нашего времени стали Фа-Кимнибол и Саламан.

Болдиринфа в ужасе уставилась на него. Она чувствовала, как в глубине ее огромного тела яростно билось сердце.

На этот раз Кэтирил поднялась, взяла из рук Сим-фала Хонджинды кубок и что-то прошептала ему на ухо, пытаясь успокоить. Поначалу он лишь гневно огрызнулся, но потом, по всей видимости, что-то из сказанного ею до него дошло. Он кивнул, пожал плечами и что-то ответил ей, но уже более спокойно. И спустя мгновение она взяла его под руку и спокойно вывела из комнаты.

— Все, что он сказал, может быть правдой? — тихо спросила Болдиринфа у Сгэйпа. — Как ты думаешь, будет война?

— Я не доверенное лицо Фа-Кимнибола, — бесстрастно отозвался Стэйи. — Я знаю не больше любого из вас.

— Войны не должно быть, — сделала вывод Болдиринфа. — Кто в Президиуме проголосует за мир? Я знаю, что Хазефен Муери проголосует. И Пыог Кжай. Возможно, Креш. И разумеется, я, если мне предоставят такой шанс. А ты? Ты проголосуешь?

— Если Фа-Кимнибол желает войны, война будет, — глухо проговорил Стэйп. — Что из того? Ты что, должна будешь принять участие в боях? Или я? Нет, нет, нет, это не наше дело. Все решают боги. Это не наше дело, Болдиринфа. Послушай, если назревает война, то пусть она будет.

* * *

— Война? — переспросил Хазефен Муери. Он удивленно посмотрел на сестру: — Тайное соглашение с Саламаном? выдуманная провокация?

— Так утверждал Симфала Хонджинда, — сказала Кэтирил. — Он заявил об этом перед Стэйпом, перед Болдиринфой, перед всей семьей. Это закипало в нем в течение всего дня и в конце концов вырвалось наружу. Понимаешь, он здорово напился.

— А он повторит то же самое мне, если я навещу его?

— Ты же знаешь, что он никогда не был с тобой особо откровенен.

Хазефен Муери расхохотался:

— Как ты добра! Сама того не желая, ты дала мне понять, что он меня здорово недолюбливает. Да, Кэтирил?

Она пожала плечами:

— Я просто знаю, что вы с ним никогда не были друзьями. А за обедом он рассказал о том, на что не имел права. Это же, наверное, предательство, выбалтывать подобным образом государственные секреты? Возможно, он не захочет довериться тебе.

— Не имел права болтать о войне, которая нас уничтожит только потому, что Фа-Кимнибол желает удовлетворить свою прихоть повоевать? Ты называешь это предательством? Это Фа-Кимнибол совершает предательство, Кэтирил.

— Да. Я тоже так думаю. Именно поэтому я все тебе рассказала.

— Но ты сомневаешься, что Симфала Хонджинда посвятит меня в подробности.

— Я очень в этом сомневаюсь, брат.

— Хорошо, хорошо. Пока достаточно просто знать, что Фа-Кимнибол и Саламан сговорились. Я это учту.

— И пусть боги ие оставят нас, что бы ни произошло, — произнесла Кэтирил.

— Боги, — тихо повторил себе под нос Хазефен Муери и хихикнул, когда сестра ушла. — Да, действительно, пусть боги не оставят нас.

«Для меня они всего лишь имена». Это были слова Нилли Аруиланы, произнесенные в тот единственный раз, когда она с таким неистовством, восторженно выступила перед Президиумом. «Наше собственное изобретение для самоутешения в трудные времена». Хазефен Муери никогда не забывал ни того момента, ни этих слов.

Всего лишь имена. Это была его точка зрения. По правде говоря, он понимал, что являет собой еще более тяжелый случай, чем Нилли Аруилана, потому что он вообще ни во что не верит, кроме того что жизнь — глупость, жестокая шутка, ряд мелких событий, что другой причины, кроме того что мы есть, для нашего существования не было. Она, по крайней мере, приняла на веру джикский миф о том, что миром правит космический план и всё является частью предопределенной модели. Он никогда не сталкивался с доказательствами этому. У него не было морального стержня, и он понимал это, — он мог занять любую позицию, которая на данный момент казалась наиболее подходящей: сегодня принимать войну, а завтра — отрицать, смотря по обстоятельствам. В его жизни всё имеющее значение приобретало силу, потому что сама жизнь человека являлась всем, и всё одновременно было шуткой.

Однажды Хазефен Муери попытался изложить все это Нилли Аруилане, надеясь доказать ей, что у них много общего в мировоззрении. Но она лишь презрительно взглянула на него и произнесла ледяным тоном:

— Ты меня совершенно не понимаешь, Хазефен Муери, ни капли.

Пусть так. Возможно, он не понимает.

Но он понимал смысл удивительной сказки, пересказанной ему в этот день Кэтирил. Он сам удивился тому, что это не было для него сюрпризом. Вне всяких сомнений, Фа-Кимнибол отправился на север, чтобы раздуть войну с джиками; вне всяких сомнений, воинственный Саламан с радостью сговорился с ним об этом. И вне всяких сомнений, соберет всю свою убывающую энергию и все еще значительную силу для того, чтобы склонить Президиум к одобрению.

Но возможно, это всего лишь способ отвлечь их внимание. «Очень возможно», — подумал он. Ну а если война неизбежна, чтобы подчеркнуть, какую вероломную роль во всем этом сыграл Фа-Кимнибол? Город лишь пострадает, если вступит в войну с человеконасе-комыми. Потери будут ужасными, и не исключено, что жизненный уклад будет невосполнимо разрушен. И в конечном итоге те, кто разжигал войну, будут ею же и свергнуты, а те, кто безрезультатно пытался ее предотвратить, возвысятся до величия.

Хазефен Муери улыбнулся. «Я посмотрю, что смогу сделать, — подумал он. — И пусть боги в самом деле меня не оставят».

* * *

Они шли неделями, все время продвигаясь на север. За их спинами снова заворачивался в весну счастливый мир, но на этих покинутых землях с дальней стороны от Венджибонезы все еще господствовала зима. Для Зектира Лукина это не имело значения. Для него были едины и зимний холод, и горячие струи лета. Он почти не замечал смену времен года, кроме того что в одно время ночь была длиннее, чем в другое.

Теперь они находились среди унылых земель. Серой была земля; серым было небо; серым был даже ветер, переносивший темный песок, когда с ревом налетал с востока. Оживляла унылый пейзаж лишь растительность, которая с мрачной неистовостью пыталась противостоять всей этой серости: упругая скудная пунцовая трава; жесткие куполообразные грибы невыносимо желтого цвета и, если на них наступали ногой, взрывавшиеся облаками сверкающих зеленых спор; высокие и изогнутые деревья, покрытые мерцающими голубыми листьями, напоминавшими иглы, которые постоянно пускали дождь вязкого розового сока, обжигавшего как кислота.

Вдалеке образовывали цепи, словно короткие и толстые зубы, низкие известняковые холмы. Находившаяся между ними открытая местность была скучной, сухой и не обещающей ничего хорошего: без озер, без потоков, только случайный черноватый родник вытекал из какой-то покрытой солыо трещины в земле.

— Куда теперь? — спросила Лиспар Моэн. Она была походным герольдом, который передавал другим приказы Зекгира Лукина.

Он кивнул в сторону холмов и показал на непрерывную северо-восточную дорогу.

— Страна джиков? — уточнила она.

— Наша страна, — поправил ее Зектир Лукин.

По серой равнине за ним теперь шло триста сорок допущенцев из Джиссо.

Из первоначальных трехсот семидесяти шести последователей с десяток слишком старых или немощных — чтобы пойти на риск начать новую жизнь среди дикой местности, — когда подошло время отправляться, просто отреклись от веры и отказались идти. Зектир Лукин это предчувствовал. Он даже не попытался их принуждать.

Принуждение не входило в его философию — он во всем признавал верховную власть богов. Если боги решили, что кто-то из его последователей предпочел не идти за ним, он был готов это принять. Зектир Лукин, ожидавший от мира не более того, что мир мог ему предоставить, никогда не ведал разочарования.

Во время похода тоже было несколько потерь. И это он принял спокойно: боги распоряжались их дорогой всегда.

Когда переселенцы проходили по окрестностям Венджибонезы, рейдовая группа джиков захватила пятерых его людей. Зная, что древней столицей народа с темно-синими глазами теперь владеют человеконасекомые, Зектир Лукин предпочел дорогу к востоку от нее. Похоже, это было недостаточно далеко. Внезапная атака, крики, потасовка и огромное замешательство — все это произошло в сумерках в горном ущелье, скрытом в густом тумане. Все это продолжалось какие-то мгновения — на земле остались брошенные рюкзаки и перевернутая ручная тележка. Преследовать было бессмысленно: окружавшая их высокогорная местность была темной и непроторенной. Зектир Лукин был рад, что джики взяли в плен так мало народа.

Других забрали естественные опасности, — это была дикая местность. Валежник скрывал яму, на дне которой подстерегали серые когти и желтые клыки. Спустя несколько дней из ниоткуда, как бешеный, вылетел огромный, тяжелый как камень, низконогий зверь с густой коричневой чешуей, который из стороны в сторону раскачивал своей небольшой головой с грустными глазами, словно это была дубинка, и убивал всех, кого ею задевал. Потом им повстречалось смешное прыгающее существо с веселыми золотистыми глазами и до нелепого крошечными передними лапами, но на его хвосте рос шип, испускавший ядовитые струи. А однажды в полдень налетел рой быстрокрылых насекомых, таких же ослепительных, как жемчужины, которые наполнили воздух молочными брызгами. Кто успел из вдохнуть, заболел; а многие из заболевших так и не выздоровели.

— Этого следовало ожидать, — сказал Зектир Лукин.

— Мы признаем волю богов, — отозвались его люди.

Оставшиеся в живых бесстрашно продолжали продвижение вперед. Зектир Лукин ждал, что Божественная Пятерка укажет ему место, где они должны будут основать свой город.

С дальней стороны меловых холмов серый фон исчезал. Земля здесь была бледно-коричневой с красными полосами, что, возможно, служило признаком плодородия. С востока на запад текла река, которая расходилась на три потока. Вдоль берегов зеленью сияла растительность, на некоторых кустах висели сочные I красноватые фрукты со сморщенной кожурой, — они, похоже, были съедобными.

— Здесь мы и останемся, — сказал Зектир Лукин. — Я чувствую здесь присутствие Пятерки.

Он выбрал небольшой мост между двумя самыми южными потоками вилки, который казался выше уровня затопляемой равнины, и они установили там палатки, где собирались жить до того, как возведут первые здания. Три женщины, обладавшие необыкновенно мощными внутренними очами, отошли чуть в сторону для того, чтобы сообщить в Джиссо о месте своего нахождения, потому что Зектир Лукин обещал королю, что сделает это. Саламан показал ему метод, объединявший и сношение, и внутреннее око, позволявший осуществлять контакт на очень большие расстояния. Зектир Лукин был скептиком. Но обещания для него были равноценны клятвам, поэтому он отослал женщин передать сообщение.

— Я назову это место Салпа Кала, — сказал он, — что означает Место Божественных.

Утром четвертого дня, после того как допущенцы обосновались в Салпа Кала, без предупреждения появилось трое джиков, словно выросли из земли, и без колебаний направились к Зектиру Лукину, который наблюдал за установлением палатки. Он ощутил их присутствие за спиной до того, как обернулся: почувствовал ледяное давление на свое сознание — мрачный, отдаленный, бесплодный холод их аскетических душ.

Один из них — он точно не мог сказать какой — спокойно заговорил с ним жужжащим голосом разума:

— Это место — запретная для вас зона. Сегодня вы должны уйти и вернуться на свои территории.

— Это место называется Салпа Кала. Его назначила нам в качестве дома Божественная Пятерка, — также спокойно отозвался Зектир Лукин.

С помощью внутреннего ока он вызвал видение, которое однажды его посетило — видение о громадности Королевы человеконасекомых, которая нависла над Джиссо, — словно хотел сказать, что знает о ее величии и принимает это, как принимал все остальное. Но то, что он пытался сообщить, также было волей богов, тех самых богов, которые правили и судьбами джиков. Эта воля заключалась в том, что он должен прийти к этому месту и создать здесь поселение.

Но даже если все это и дошло до джиков или каким-либо образом произвело впечатление, они не подали виду.

— Вы должны сегодня уйти, — снова повторил дребезжащий джикский голос.

— Мы не уступим дара богов, — сказал Зектир Лукин.

Джики не отвечали. Зектир Лукин хладнокровно рассматривал их вытянутые блестящие тела, их многогранные глаза, сегментные оранжевые дыхательные трубы, выступающие клювы и шесть худых, щетинистых конечностей. Самый низкий из них был на голову выше Зектира Лукина, который сомневался, что этот «малыш» весит больше ребенка: такими высушенным и бесплотным казалось его тело. В чистом утреннем воздухе их тяжелые желто-черные панцири неприятно мерцали, отражая солнечный свет. Он не боялся их.

Спустя некоторое время Зектир Лукин пожал плечами и, повернувшись к ним спиной, продолжил работу.

— Что мы будем делать, — спросил шорник Геппилин, когда джики ушли.

— Мы остаемся на месте, — отозвался Зектир Лукин. — Это дар богов, ведь так?

Он отдал приказание допущенцам приготовить оружие: мечи, копья, кинжалы, дубинки. На закате они собрались тесным кольцом вокруг своего багажа в ожидании возвращения джиков.

Трое появлявшихся ранее — но крайней мере, Зектир Лукин решил, что это были те же самые — выступили из темноты.

— Вы еще здесь, — произнес дребезжащий голос.

— Это наше место.

— Это место не для плотского народа. Уйдите или умрете.

— Нас привели сюда боги, — возразил Зектир Лукин. — Боги все и решают.

С дальней стороны лагерной стоянки донесся пронзительный крик. Зектир Лукин бросил туда беглый взгляд, но и его было достаточно. Из находившихся возле реки зарослей появилась орда темных угловатых фигур — это были сотни, а может, и тысячи джиков. Казалось, в тот момент каждый речной камень превращался в джика. Его люди начинали суетиться.

Зектир Лукин поднял копье.

— Сражаться! — проревел он. — Сражаться! Трусость противна воле богов!

Он всадил оружие в блестящий глаз ближайшего к нему джика, освободил лезвие, краем которого срезал дыхательную трубу второго.

— Сражаться!

— Нас всех убыот! — обратилась к нему Лиспар Моэн.

— Мы должны богам смерть, и сегодня они ее получат, — отозвался Зектир Лукин и нанес удар по третьему джику как раз в тот момент, когда он занес над ним свой клацающий клюв, — но мы все равно будет сражаться. Мы будем сражаться до конца.

Лагерь кишел человеконасекомыми. Повсюду блестели их копья. Их резкие зловещие крики заглушали голоса допущен цев.

«Лиспар Моэн права, — признался себе Зектир Лукин, — мы идем на верную смерть».

Похоже, он неправильно понял волю богов. Очевидно, они имели в виду не его в качестве создателя нового мира. Все ясно. Ну, что же, хорошо: это тоже воля богов, как и нашествие мертвых звезд на Великий Мир семьсот тысячелетий до этого.

На какое-то мгновение он даже засомневался, стоило ли вообще сопротивляться. Если боги этой ночью предписывали ему и его людям смерть, может, ему стоило бросить копье и спокойно, с опущенными руками дождаться своего конца, как это когда-то сделал народ с темно-синими глазами, когда на него опустилась Длинная Зима?

Может, и следовало. Быстро оглядевшись, он заметил, что некоторые из его людей пытались спрятаться или сбежать, но остальные стояли непоколебимо, подставляя себя с истинно допущенческой покорностью копьям джиков.

«Да, да, — подумал он. — Это правильный выход».

Но понял, что сам этого сделать не сможет. Здесь на исходе, на краю гибели, он чувствовал, что должен сопротивляться, каким бы бесполезным ни было это сопротивление и вопреки всему, во что верил и учил верить других. Он не мог поступить иначе. В последние часы своей жизни Зектир Лукин обнаружил, что столкнулся с той сферой своей души, существование которой не предполагал.

Ложный допущенец! Лицемер!

В конце концов он это полностью осознал. Он на мгновение задумался об этом, по тут же выбросил из головы. Несмотря ни на что, ин был творением богов — неважно, хорошим или дурным.

Его окружило огромное кольцо джиков. Их блестящие глаза напоминали громадные переливавшиеся темные луны. С рычанием он принял боевую стойку, в то время как джики приближались к нему.

Он наносил удары снова и снова, пока совершенно не обессилел.

VIII

«МЕЧ ДОИННО»

— Креш, если не возражаете, одну минуточку, — обратился Хазефен Муери.

Летописец, собиравшийся было войти в Дом Знаний, остановился на ступеньках и вопросительно посмотрел на сына Толайри. Спустя мгновение, перепрыгивая сразу через две ступеньки, Хазефен Муери уже стоял возле него.

— Креш, вам известно, что происходит в городе? — негромко спросил он.

— В общем или в частности?

На лице Хазефена Муери промелькнула улыбка.

— Значит, не известно. В эту самую минуту ваш брат находится на стадионе и проводит строевое обучение армии.

Креш недоуменно заморгал. Прошло всего три дня с того момента, когда Президиум проголосовал за утверждение союзничества с городом Джиссо. В его пользу очень решительно выступили Таниана и Фа-Кимни-бол, и лишь такие осторожные как Пьют Кжай заявили, что рано или поздно эго соглашение втянет Доинно в войну. «Скорее всего поздно, чем рано», — подумал тогда Креш. Но, похоже, события развивались быстрее, чем он ожидал.

— У нас нет армии, — возразил он. — У нас только городская стража.

— Теперь армия у нас есть: Фа-Кимнибол и его друзья создали ее за одну ночь. Она называется «Меч Доинно». Ваш брат утверждает, что в любую минуту может начаться война с джиками и мы должны быть к ней готовы. — Хазефен Муери издал хриплый звук, и Креш лишь через какое-то мгновение понял, что это смех. — Вы только представьте себе! Одна часть города сейчас заседает в церквах Кандалимона, распевая хвалебные песни Королеве насекомых, а другая — на стадионе готовится к тому, чтобы ее убить!

— Если назревает война, — медленно проговорил Креш, — то, разумеется, мы должны к ней готовиться. Но почему Фа-Кимнибол считает…

— Союз с Саламаном обяжет нас принять участие в войне, если будет атакован Джиссо.

— Я знаю, к чему он нас обяжет. Но джики Fie предпринимали никаких враждебных действий.

— Пока.

— А есть повод думать, что они это сделают?

Хазефен Муери задумчиво посмотрел вдаль:

— У меня есть повод так думать.

— Саламан годами твердит нам, что джики собираются на него напасть. Я полагаю, что эта его стена росла все выше и выше, пока невероятным образом не нависла над 1'ородом. Но между тем никакого нападения не было — все предполагаемые угрозы со стороны джиков только в его воображении. Так почему сейчас что-то должно измениться?

— Думаю, должно, — отозвался Хазефен Муери.

— Это потому, что Саламан отверг предложение Королевы, которое также игнорировали и мы?

— Это лишь часть. И я догадываюсь, что лишь малая часть. Думаю, среди нас есть такие, кто активно проектировал войну, провоцируя джиков предпринять против нас какие-либо действия.

— Что ты говоришь, Хазефен Муери?

— Если желаете, могу повторить еще раз.

— Это крайне серьезное обвинение. У тебя есть доказательства?

Хазефен Муери снова уставился куда-то вдаль.

— Есть.

— Тогда Президиум должен об этом знать.

— Это относится к лицу, или ряду лиц, очень близких вам, Креш. Очень близких.

Креш нахмурился:

— Хазефен Муери, все эти тяжеловесные намеки на тайные заговоры раздражают. Говори прямо, или я пойду.

Хазефен Муери, казалось, испугался и заискивающим тоном произнес:

— Возможно, я слишком забегаю вперед. Возможно, я слишком тороплюсь с выводами. Я боюсь впутывать тех кто может оказаться невиновным, по крайней мере в данном случае. Но позвольте изложить это по-другому, ладно? Я верю, что во Вселенной существуют определенные силы, которые толкают нас к войне. Это неизбежно. Иногда нечто бывает таким же неизбежным, каким неизбежным оказалось нашествие мертвых звезд. Креш, вы понимаете меня?

Все это религиозное философствование в устах неверующего Хазефена Муери коробило. Но Креш понимал, что Fie сможет добиться от него чего-либо определенного и согласованного, — этот человек был намерен придерживаться уклончивой и эллиптической политики, и никакие вопросы не могли пробиться сквозь воздвигнутую им защиту.

Когда общаешься с Хазефспом Муери, всегда возникает желание проверить его с помощью внутреннего ока, чтобы понять, что стоит за его словами, — наверняка Хазефен Муери окажется неподготовленным к подобному выпаду и не успеет создать защиту.

— Что ж, — немного неуверенно произнес Креш, — пусть боги помогут нам, но если джики нападут на Джиссо, мы будем вынуждены отправиться па защиту Саламана. Это уже согласовано. А что касается твоих намеков на тайный заговор, я буду считать это пустой болтовней, пока не появится причина изменить свое мнение. В любом случае к чему беспокоиться по поводу армии Фа-Кимнибола? Если приближается война, неужели мы примем в ней участие неподготовленными?

— Вы не замечаете главного, хотя только что произнесли это собственными устами. Не понимаете? Это «армия Фа-Кимнибола». Если на носу война, а, я думаю, Фа-Кимнибол в этом прав, то ответственность за организацию армии ложится на плечи Президиума. Должна быть проведена официальная мобилизация, это не может быть просто частной патриотической инициативой одного влиятельного принца. Креш, неужели вы этого не понимаете? Или вы настолько ослеплены любовью к своему единокровному брату, что позабыли, что он сын своего отца? Вам нужен здесь еще один Харруэл? Подумайте об этом, Креш.

Креш был потрясен.

В одно мгновение прожитые годы покинули его, и он снова стал мальчиком. Это был день Раскола. С одной стороны стояли представители кошмарского племени, а напротив те, кто выбрал покинуть Венджибонезу вместе с Харруэлом. Среди них была мать Креша Минбейн, супруга Харруэла. Но сам Креш предпочел остаться.

— У меня здесь осталось немало важных, незавершенных дел, — заявил Креш.

Харруэла обуяла ярость, он замахнулся с неожиданной злостью:

— Несчастный мальчишка! Маленькое блошиное отродье!

Удар был нанесен вскользь. Но этого хватило, чтобы сбить Креша с ног и отбросить назад. Ошеломленный и трясущийся, он приземлился па какую-то кучу и оставался лежать, пока к нему не подошла Толайри, подняла его и заключила в свои теплые объятия.

— Подумайте об этом, — говорил ему теперь сын Толайри. — Ваш ли это брат Фа-Кимнибол сейчас тренирует на стадионе армию? Или это король Харруэл? — Хазефен Муери пристально и испытующе посмотрел на него, потом повернулся и почти сразу же ушел.

* * *

Когда преследуемый сказанным Хазефеном Муери и поглощенный мучительными воспоминаниями прошлого Креш вошел в вестибюль Дома Знаний, из одного внутреннего служебного помещения вышла Чапитин Сталд и сказала:

— Сэр, мне принести сейчас в ваш кабинет древности Тангока?

— Тангока Сейпа?

— Те, что фермер нашел в пещере после оползня. Вы говорили, что сегодня посмотрите.

— Ах да, ты имеешь в виду те приспособления?

Он пытался отогнать окутавший его туман. Его разум рассеялся между одним концом мира и другим.

Да, этот тайник с реликтами. Чапитин Сталд в последние дни настойчиво охотится за ним, чтобы он посмотрел на эти штуки. Он предполагал, что она, скорее всего, была права. С момента обнаружения уже прошли недели, а он даже не побеспокоился взглянуть на них: его полностью поглотили другие заботы. Но Плор Килливаш утверждал, что находка крайне важная. «Единственное, чего мне не хватало, — подумал он про себя, — так это на них посмотреть».

Чапитин Сталд ждала ответа.

— Да, принеси их наверх, — сказал он. — Через полчаса, ладно? Сначала я должен сделать кое-какие дела.

И он по спиральному уклону прошел в свой кабинет.

* * *

Каким-то образом он оказался вне здания, на парапете. Затем, даже не утруждая себя гем, чтобы достать Барак Дайир из кошелька, он почувствовал, как поднимается, уносясь высоко в воздух над городом, без особых усилий забираясь все выше и выше за скучившиеся облака, за небеса. Там все было черным с алыми полосами. Словно реки, мимо него проносились потоки холодного воздуха. Его мех обжигали крошечные шарики льда. На концах его пальцев тоже были кристаллики льда. Он кружил в небытии.

Он мог отчетливо видеть находившееся внизу, словно это было чистое окно во мраке. Его взгляду открывался весь город.

Он видел стадион, где в боевом порядке маршировали отряды «Меча Доинно», а во главе их с важным и напыщенным видом гарцевала впечатляющая фигура Фа-Кимнибола, выразительно жестикулируя и выкрикивая команды.

Он видел гулявшую в парке Нилли Аруилану, шедшую словно человек, затерявшийся в мечтах. Ее душу окутывали загадки, по ней пробежала яркая малиновая полоса конфликта, словно расколов на две части.

Позади нее, держась на значительном расстоянии, прятался Хазефен Мусри. Он тоже загадка: было очевидным лишь то, что он жаждал власти и Нилли Аруиланы. Но что стояло за всем этим? Креш ощущал только пустоту. Но откуда подобная пустота в сыне Толайри и Трея Хазефена? Наверное, в нем должно было быть нечто другое. Но что?

Взгляд Креша продвигался дальше.

Теперь перед ним встал сад с пойманными животными. Мохнатые загадочные стинчитулы, нежные тек-муры, станимандеры. Щебетавшие сисисчилы запрыгали так, словно поняли, что он на них смотрит. Стамбейны… дисвилы… катараки… — вся многочисленная орда удивительных животных, которую Доинно Преобразователь швырнул на оттаявшее лицо Земли и которую охотники Креша собрали воедино.

Кэвианди. Эта пара хрупких, нежных созданий находилась возле своего потока. Каким восхитительным был лоск их пурпурного меха и яркость густых желтых грив! Задрав мордочки, они смотрели, как он парил по небу и улыбались.

Он почувствовал излучаемое их душами тепло. Ши-Канзи, Хи-Лорим: его друзья, его друзья. Его друзья-кэвианди.

До него долетело их молчаливое приветствие, а в ответ опустился его молчаливый ответ. Они говорили снова, он отвечал; потом спрашивал он, и тогда отвечали они. Все происходило слов. Элементарное негласное общение, нескончаемый обмен душ.

Теперь он знал, что они не использовали слова в том смысле (сак их понимал он, также как «Хим-Ло-рим» и «Ши-Канзи» не были именами в том смысле, как он это понимал. Основным фактом их природы являлось их отличие: их непохожесть, их неочеловеченность.

Их души наполнилй его, а его — устремилась в их, и вдруг он увидел другое — он увидел на Земле второй Великий Мир, отличавшийся от первого, но не менее восхитительный; мир, состоявший не из шести рас, а из десятков, сотен: из Нации и кэвианди, стинчитулов и текумуров, объединенных вечным пониманием; мир, более глубокий и богатый по своей полноте; мир, охватывавший все, что жило на Земле.

— Даже джиков? — вдруг спросил его противоречивый внутренний голос.

И он сразу же ответил, ни секунды не задумываясь:

— Да. Даже джики. Разумеется, джики.

Но затем, подумав, он задал себе вопрос, присоединятся ли джики к подобной конфедерации наций. Но, в конце концов, они являлись частью предыдущей. И Преобразователь должен был на протяжении сотен столетий со времен Великого Мира изменить и облагородить их. Вполне возможно, что они теперь настолько опередили остальные нации Земли, что не могли присоединиться к ним, как равные в чем бы то ни было.

Было ли это так? Креш хотел бы знать. Может, они стали богами? Может, она богиня, великая Королева джи ков?

В тот миг, но только на мгновение, его грезивший разум перенесся на север, в уныние холодных земель, где горизонт освещался ослепительным светом. И он увидел там обширную, таинственную Королеву, которая неподвижно лежала в своей потайной комнате, одновременно управляя судьбами народа насекомых, а также, насколько Креш мог утверждать, остальным миром. Он чувствовал силу этого замечательного разума и этого огромного живого механизма, Гнезда, через которое она руководила. Он наблюдал сцепление частей, раскачивание мерцавших поршней, процесс прядения сети жизни.

Затем все это исчезло, и он снова повис над неопределенной пустотой, но в нем осталось звенящее эхо этой безмерности.

Божество? Правление через расу богов?

Он думал, что нет, не богов.

Божественная Пятерка — эго боги: Доинно, Эмакис, Муери, Фрит, Джиссо — Преобразователь и Разрушитель, Поставщик, Целитель и Защитник.

И бенгский Накаба: он — бог. Заступник, находящийся между Нацией и человечеством, кто заступается перед ними за нас. Так его учил старый Наун ом Бенг, когда он был мальчишкой и жил в Венджибонезе.

«И поэтому так и должно быть, — сказал себе Креш, — что люди тоже боги, потому что мы знаем, что они выше самого Накабы и старше, чем Великий мир».

Возможно, они как раз и положили начало существованию остальных пяти рас Великого Мира — и джиков, и мореплавателей, и ремесленников, и вегетарианцев, и синеглазых. Могло такое быть? Что человечество просто устало жить на Земле в одиночку и создало остальных, чтобы те присоединились к ним в новой великой цивилизации, которая на протяжении многих лет процветала, но потом погибла, как погибали предшествующие цивилизации?

Но если они боги, то тогда где они?

Умерли как синеглазые, вегетарианцы, ремесленники и мореплаватели?

Креш полагал, что нет. Потому что разве могли умирать боги? Они просто оставили мир. Не исключено, что их же собственный Создатель куда-нибудь отозвал их и они где-то далеко создают для него новую Землю.

А может, они где-то рядом, но незримы, выжидают своего часа, держатся в стороне, ожидая детальной разработки своего великого плана, каким бы он ни был. И джики, несмотря на весь внушаемый ими страх, лишь аспект этого плана, а не его создатели и хранители.

Может быть. Может быть.

И если было суждено возникнуть новому Великому Миру, джики должны были стать его частью. «Мы должны воспринимать их как собратьев человечества», — так однажды заявила Нилли Аруилана. Но вместо этого мы готовимся с ними воевать. Какой в этом был смысл? Какой смысл, какой смысл, какой смысл?

Он не мог ответить. Так же как не мог больше удерживаться на высоте. Его душа стала по спирали опускаться сквозь тьму вниз, па землю. Свалившись с небес, Креш посмотрел на поднимавшийся ему навстречу город и еще раз успел заметить своего брата Фа-Ким-нибола, который гордо вышагивал перед своими войсками на стадионе. Затем он миновал какую-то зону непостижимой отчужденности и, когда снова пришел в сознание, обнаружил, что сидит за своим рабочим столом, ошеломленный и усталый. Его голова шла кругом — слишком много вопросов и мало ответов.

* * *

Его смятение прервал голос Чапитин Сталд.

— Сэр? Сэр? Я принесла древности Тангока Сейпа. Сэр? Сэр, с‘вами все в порядке?

— Я… ЭТО… это…

Она стремительно пронеслась по комнате и склонилась над ним с широко раскрытыми от беспокойства глазами. Креш пытался собраться. В бедламе его души вращались обрывки видения.

— Сэр?

Он призвал всю ясность, на какую был способен.

— Задумался на минуту, весь… в размышлениях…

— Сэр, у вас такой странный вид.

— Ничего странного. На минуту задумался, Чапитин Сталд. Странствия разума, очень дальние.

— Я могу зайти в другой раз, если вы…

— Нет-нет, останься. — Он указал на пробку, которую она держала в руках: — Они здесь? Покажи мне. Непростительно, что я заставил их так долго ждать. Ты говоришь, что Плор Килливаш уже изучил их?

Она почему-то засуетилась. Он не мог понять почему.

Она начала выкладывать объекты на его стол.

Их было семь, более или менее сферической формы и достаточно маленьких, чтобы держать в руках. По изяществу замысла и богатству строения Креш сразу понял, что это была работа Великого мира, потому что каждый из них был сформован из нерушимых цветных металлов выдающимися мастерами той исчезнувшей эпохи. В подвалах Венджибонезы были найдены сотни похожих приспособлений. С некоторыми из них никто не знал как обращаться, некоторые давали единственный ошарашивающий результат и больше вообще не функционировали, правда остальными он научился управлять и на протяжении многих лет эффективно использовал.

Теперь такие вещи обнаруживали редко. Этот новый тайник — замечательная находка. То, что он так долго оставлял его помощникам, даже не потревожившись, говорило о беспорядке в его душе.

Он рассматривал, но не прикасался к предметам зная, как опасно брать в руки подобные вещи, не выяснив предварительно, какой из множества выступов приводит их в действие.

— Есть какие-либо предположения, что они делают?

— Этот… он разлагает предметы. Если я прикоснусь к этой кнопке, находящейся сбоку, появится пучок света и растворит все отсюда до стены. А вот этот набрасывает на все покров тьмы, что-то вроде непроницаемой вуали, так что можно разгуливать по городу никем незамеченным. Этот режет подобно ножу, и его луч такой мощный, что мы не в состоянии измерить глубину проделываемой им дыры. — Чапитин Сталд осторожно покосилась на него, словно не была уверена слушает ли он. Потом взяла следующий предмет: — И теперь этот, сэр…

— Минуточку, — попросил Креш. — Здесь только семь приспособлений.

Она снова встревожилась.

— Семь. Совершенно верно, сэр.

— А где остальные?

— О… остальные?

— Мне помнится кто-то говорил, что в день, когда их принесли, их было одиннадцать. Пару месяцев назад, это было… во время периода дождей… одиннадцать предметов Древнего Мира, сказала ты. Я точно помню. Или это сказал мне Айоу Санграйс…

— Сэр, это я говорила, — тихо призналась Чапитин Сталд.

— Где же еще четыре?

Теперь тревога на ее лице сменилась испугом. Она стала быстро расхаживать перед столом, судорожно облизывая губы и поглаживая себя.

Креш только на минутку толкнул ее внутренним оком и почувствовал внутри нее страх, стыд и раскаяние.

— Где они, девочка? — мягко спросил он. — Скажи мне правду.

— Они… отданы… взаймы, — прошептала Чапитин Сталд.

— Взаймы? Кому?

Она уставилась в пол:

— Принцу Фа-Кимниболу, сэр.

— Моему брату? С каких это пор он начал интересоваться древностями? Во имя Накабы, зачем они ему понадобились? Как он вообще узнал, что они здесь? — Креш покачал головой. — Чапитин Сталд, мы не одалживаем вещей, особенно новые приобретения, которые еще толком не исследованы. Даже таким людям как Фа-Кимнибол. Ты знаешь это.

— Да, сэр.

— Это ты разрешила?

— Плор Килливаш, сэр. — Пауза. — Но я об этом знала.

— И не сказала мне.

— Я думала, что все в порядке. Учитывая, что принц Фа-Кимнибол — ваш брат и…

Креш сделал ей знак замолчать.

— Они сейчас находятся у него?

— Думаю, да, сэр.

— Ты знаешь, зачем они ему понадобились?

Ее трясло. Она пыталась говорить, но слова застревали в горле.

В это время разум Креша прокручивал описание Чапитин Сталд оставшихся предметов и думал о тех, которые понадобились Фа-Кимниболу. «Этот разлагает объекты… А вот этот набрасывает на все покров тьмы… Этот режет подобно ножу, и его луч проходит так глубоко, что мы не в состоянии измерить…»

О боги! Это были приспособления, которые Фа-Кимнибол предпочел не брать. Какие же разрушения несли остальные?

Он знал, что в этот момент Фа-Кимнибол натаскивал на стадионе свои войска, готовясь к войне с джиками. Ему потребовалось лишь несколько дней для создания армии.

А теперь у него было и оружие.

* * *

— Креш, это армия не Фа-Кимнибола, — сказала Таниана. — Это наша армия. Армия города Доинно.

— Но Хазефен Муери…

— Боги запутали Хазефена Муери! Очевидно, он готов перечить каждому нашему шагу. Но, несомненно, война близится, и поэтому я поручила Фа-Кимниболу организовать военные силы.

— Подожди минуту, — произнес Креш. Он посмотрел на Таниану так, словно она была какой-то незнакомкой, а не его супругой в течение сорока лет. — Ты ему поручила? Не Президиум?

— Креш, я вождь. Мы на грани кризиса. Сейчас не время для продолжительных дебатов.

— Понимаю. — Он слушал ее, едва веря своим ушам. — И эта война? Почему вы гак уверены, что она приближается? Ты и Фа-Кимнибол, Хазефен Муери тоже. Это все согласовано? Вышло какое-нибудь секретное постановление начать войну?

Таниана не торопилась с ответом. Ожидая, Креш почувствовал, что от нее веяло такой же уклончивостью, как от Хазефена Муери и даже от Чапитин Сталд. Все они пытались скрыть от него истинное положение дел. Пока он дремал, здесь плелась паутина обмана, и теперь они отчаянно пытались не допустить того, чтобы он проник сквозь нее.

— Фа-Кимнибол, — сообщила она, — пока находился в Джиссо, получил доказательства того, что джики намерены атаковать короля Саламана в самом ближайшем будущем.

— Доказательства? Какие доказательства?

Недосказанность усугублялась.

— Он рассказывал что-то о прогулке верхом вместе с Саламаном по джикским территориям, где они столкнулись с группой джиков и заставили тех выдать свои секретные планы. Или что-то вроде этого.

— Которые они для удобства носят в маленьких корзиночках, подвязанных к шее. Подписанные лично Королевой и с печатями высокопоставленных джиков-придворных.

— Креш, пожалуйста.

— Ты веришь этому? В это нападение на Джиссо, о котором Саламан с самого начала твердит, что оно должно произойти послезавтра?

— Да, я верю.

— Какие на то доказательства?

— Это известно Фа-Кимниболу.

— Понимаю. Допустим, джики в конце концов нападут. Как это будет своевременно для Саламана, после того как они с моим братом заключили договор о союзничестве Доинно и Джиссо, правда?

— Креш, ты явно злишься. Я никогда не слышала, чтобы ты говорил подобным тоном.

— Я тоже никогда не слышал от тебя такого: уклоняешься от вопросов, говоришь о доказательствах, не предоставив ни одного; позволяешь Фа-Кимниболу создавать армию прямо в городе, даже не удосужившись обсудить это в Президиуме.

Теперь она увидела в нем незнакомца. Ее глаза затуманились, выражение лица стало холодным.

Он не мог вынести этой стены подозрительности, которая внезапно возникла между ними, поднявшись так же высоко, как фанатичный крепостной вал Саламана. Ему захотелось предложить ей с ним снестись, осуществить единение, которое не допускало ни подозрительности, не недоверия. Тогда все станет ясным: тогда они снова станут Крешем и Танианой, Танианой и Крешем, а не чужими, какими они теперь были по отношению друг к другу.

Но он знал, что она откажется. Она станет сваливать все на усталость, или попросит о встрече часом позже, или что-нибудь в этом роде. Потому что, если она снесется с ним, у нее не будет от него секретов; а Креш понимал, что сейчас их у Танианы немало и она совсем не собирается с ним делиться. Он знал, что мог все узнать, прибегнув к помощи Барака Дайира. Силы Чудодейственного камня позволяли ему проникнуть куда угодно, даже в сокровенные глубины разума Танианы. Но эта мысль была ему отвратительна. «Следить за собственной женой? — подумал он. — Нет, нет. Я лучше допущу, чтобы город разрушили и погибли все его обитатели, чем сделаю это».

— Креш, — спустя некоторое время проговорила Таниана, — я предпринимаю те действия, которые считаю целесообразными в интересах безопасности города. Если ты не согласен, то имеешь право выдвигать свои возражения в Президиуме. Хорошо? — От ее каменного взгляда становилось не по себе. — Ты хочешь сказать мне что-нибудь еще?

— Таниана, тебе известно, что Фа-Кимнибол за моей спиной приобрел в Доме Знаний только что открытые предметы Древнего мира, чтобы использовать их в качестве оружия?

— Креш, если начнется война, оружие будет необходимо. А война приближается.

— Но забрать их из Дома Знаний, даже не сказав…

— Я поручила Фа-Кимниболу проследить, чтобы армия была экипирована надлежащим образом.

— Так ты поручила ему украсть эти предметы Древнего мира из Дома Знаний?

Она твердо и решительно посмотрела на него:

— Похоже, мне стоит напомнить, что во время битвы при Джиссо ты использовал предметы Великого Мира.

— Но это было совсем другое! Это…

— Другое, Креш? — расхохоталась Таниана. — Разве? И в чем же отличие?

* * *

Для Саламана это бып дурной день, проведенный на вершине стены. Все было неясным. Проходы его разума затуманивала путаница из неприятной дребезжащей ерунды. Время от времени пред ним вставали неясные образы: величественная башня, скорее всего являвшаяся Фа-Кимниболом; отблески люминесцентного пламени, символизировавшие Креша и стойкое, потрепанное погодой дерево, сгибаемое сильным ветром, которое, по его мнению, представляло Таниану, и какой-то другой образ — что-то червеообразное и скользкое, — который Саламан вообще не мог интерпретировать. В Доинно что-то происходило. Но что? Что? Ответа не было. Он настроил свое внутреннее око так резко, насколько это было возможно. Но, похоже, его восприятия в этот день ослабли или послания его шпионов находилйсь вне его возможностей зафиксировать их.

Находясь в своем павильоне, он описывал органом осязания широкие дуги. Блуждая разумом по пустым пространствам, окружавшим Джиссо, он пытался заполучить с юга новости. На дальнем конце стены, стоял его сын Битерулв, ловя сообщения с севера.

Новая сеть коммуникаций в конце концов была установлена. На ее создание ушла вся зима: надо было найти добровольцев, натренировать их и разослать по аванпостам, маскировавшимся как фермы. Но теперь его агенты, словно бисер, были рассыпаны по всей линии, простиравшейся на юг до самого Доинно и на север в сторону джикских территорий так далеко, насколько это было безопасно.

Со всех сторон к нему поступали гул и потрескивание видений внутреннего ока, передававшиеся от станции к станции по всей линии. Король сконцентрировал на них всю силу своего мощного разума. Теперь он приходил сюда каждый день на рассвете, чтобы слушать и ждать.

Достигнуть этой мысленной трансляции было непросто. Сообщения всегда были туманными, трудно поддающимися интерпретации и часто весьма сомнительными. Но что еще можно было создать, избавившись от гонцов, постоянно носившихся туда-сюда? В лучшем случае привносимые ими новости запаздывали на недели. Теперь это было немыслимым. События развивались слишком быстро. Если бы у него был такой же Чудодейственный камень, как у Креша, то, возможно, он смог бы направлять свою душу, как хотелось, в разных направлениях, заглядывая во все и повсюду. Но Чудодейственный камень был единственным и находился у Креша.

Правда, в этот день ничего не срабатывало. Поступавшие сообщения были никчемными — мрак и туман, и совершенно никакой ясности, одна трата времени и энергии.

Ну что же, пусть будет так. Саламан расслабил орган осязания. Возможно, завтра день будет более удачливым. Он направился к лестнице.

Затем взволнованным голосом, словно взывавшим с небес, сын напомнил ему о своем присутствии:

— Папа! Папа!

— Битерулв?

— Папа, ты меня слышишь? Это Битерулв!

— Да, я слышу.

— Папа?

— Говори, мальчик. Говори!

Но снова тишина. Саламан почувствовал приступ ярости: очевидно, мальчик хотел сообщить ему нечто важное, но сообщения Битерулва и его собственные ответы, несомненно, находились в разных координатах.

Саламан развернулся и направил свой орган осязания в сторону, откуда шло обращение Битерулва. Это сводило с ума: все такое неясное; простые приближения подразумевающегося; больше образы и ощущения, чем слова, которые требовали расшифровки. Но это были точно вести, поступавшие с севера, — Саламан в этом не сомневался, он безошибочно чувствовал возбуждение мальчика.

— Битерулв?

— Папа! Папа!

— Я тебя слушаю. Говори, в чем дело.

Он ощущал усилия мальчика. Битерулв обладал повышенной чувствительностью, но странной, потому что лучше срабатывала на дальние расстояния, чем на короткие. Саламан ударил кулаками по краю ограждения дорожки стены. Задрав орган осязания как можно выше, он замахал в воздухе расправленными руками, словно это могло прояснить сообщение сына.

Затем появился образ неоспоримый по своей ясности: между двумя потоками на равнине лежали окровавленные тела, сотни тел, — это были люди Зектира Лукина.

Среди них бродили мрачные темные фигуры, время от времени наклоняясь, словно собирали добычу.

Джики.

— Папа, допущенцы мертвы. Все. Ты меня слышишь?

— Я тебя слышу, мальчик.

— Папа? Папа? Это поступило так отчетливо с северных постов трансляционной линии. Их всех убили на территории джиков, там, где река делится на три потока. Всех допущенцев полностью уничтожили.

Саламан кивнул, словно Битерулв находился возле него. Сконцентрировав всю умственную энергию, он передал мальчику такое сильное сообщение, что просто не сомневался, что оно дойдет. Он говорил, что получил и понял новости; и спустя мгновение от Битерулва поступило подтверждение — мальчик чувствовал облегчение, что его поняли.

«Наконец-то», — подумал Саламан.

Теперь колеса завертелись.

Допущенцы получили желаемое мученичество. Теперь пришло время послать другие силы — армию мщения, которая тоже, скорее всего, обретет муки, — а затем приготовиться ко всеобщей войне, которая наверняка на подходе.

Король снова обратился к югу. Какое-то время он стоял отдыхая, свободно дыша и собираясь с силами. Теперь не должно было быть неопределенности или загадок. Сообщение — какой бы то ни было ценой — без искажений должно было достигнуть Фа-Кимнибола в отдаленном Доинно.

Он вызвал видение: тела на берегу реки; двигавшиеся между ними темные угловатые фигуры; новая армия, выступившая из Джиссо, браво марширующая по вражеской территории, чтобы отомстить за смерть Зектира Лукина и его людей; новые противоречивые силы, которые, наверняка, появятся; поднявшиеся джики, извергавшие угрозы; затем раскрываются ворота Доинно, откуда появляются воины во главе с Фа-Кимниболом.

Саламан улыбнулся. Он поднял орган осязания и напряг его — по нему запульсировала энергия. Саламан закрыл глаза, и из него потоком полились слова. Они устремились на юг, подобно яркой вспышке энергии передаваясь от станции к станции, — это было подобно раскату грома, пронесшемуся между двумя городами.

— Призываю к исполнению союзнических обязательств. Началась война.

* * *

Что-то случилось. Нилл и Аруилана, находившаяся в одиночестве в своей комнате в Доме Накабы, почувствовала внезапную дрожь, сильную и дергавшую, как будто мир сорвался со своего основания и теперь дико проносился по небесам. Она подошла к окну. На улицах все было спокойным. Но ее внутреннее око показывало солнце, неожиданно огромное, которое висело прямо над ней, и с него стекали реки крови. По темному небу носились ледяные зеленые хвосты комет.

Вся дрожа, она отвернулась и прикрыла руками глаза. Спустя немного времени она помолилась, сначала Пятерке, затем духу Кандалимона. После чего, сама не зная почему, решила обратиться и к Королеве.

Сняв со стены джикскую звезду, Нилли Аруилана подняла ее перед лицом, осторожно держа за края. Она всматривалась в ее центральное пустое пространство, сужая фокус видения, пока это небольшое отверстие не стало единственным местом наблюдения.

Там было темно. Может, какой-то образ и мелькнул в самой глубине этого мрака, но она не была в этом уверена. Если он и был, то такой туманный и неясный, просто призрак призрака. Однажды звезда смогла показать ей Гнездо, или она так считала. Но теперь…

Ничего. От ее взгляда ускользали лишь темные расплывчатые тени, как она ни пыталась в них всмотреться. Никаких следов Гнезда.

«Куда оно делось? — недоумевала она. — И было ли оно вообще?»

— Ты хочешь увидеть? — спросил ее какой-то внутренний голос.

— Да.

— То, что ты увидишь, может изменить тебя.

— Я уже столько раз менялась. Чем может навредить еще один раз?

— Хорошо. Тогда смотри и увидишь то, что там можно увидеть.

Ей показалось, что тени стали подниматься, что темнота внутри звезды прояснилась, и она снова могла видеть сквозь пустоту знакомые подземные коридоры, которые некоторое время были ее домом. Она покрепче сжала звезду и напрягла зрение.

Да, фигуры…

Теперь она различала их более чем отчетливо.

Чудовищные. Таинственные. Искаженные. Головы словно топоры, руки словно мечи. Огромные холодные глаза сверкали как зеркала из темного стекла, отражавшие сразу тысячи злобных непоколебимых образов. Блестящие клювы щелкали и тыкались в ее сторону сквозь пустое место звезды. Нилли Аруилана слышала резкий свистящий звук их смеха. Даже сама звезда, простое сплетение из трав, теперь покрылась жесткой черной щетиной. Ее центр превратился в темный волосатый рот, который переливался и раскрывался словно влажная скользкая дыра, издававшая мягкие, вкрадчивые сосательные звуки.

Что-то схватило ее, пытаясь затащить в сердце маленькой плетеной звезды.

Желание уступить было огромным. Да, вернуться в Гнездо, позволить восстановиться связи, посидеть у ног Гнезда-мыслителя, впитывая его мудрость. Предстать перед Королевой, чтобы испытать ее прикосновение. Разве не этого она хотела? Разве не к этому всегда стремилась? И Кандалимона. Самое сильное искушение. Они вернут ей Кандалимон. «Иди к нам, и Кандалимон снова будет с тобой». Так ли это? Как заманчиво это звучало, как легко было сдаться. Как здорово вернуться в Гнездо… как успокаивающе… как безопасно.

Нет, нет, как это могло быть?

Нилли Аруилана сопротивлялась всеми силами души.

Ее все еще затаскивало. Но постепенно, по мере ее продолжающегося сопротивления, силы начали ослабевали. Содрогнувшись, она отбросила звезду и пронаблюдала, как та закатилась в угол, к стене. Но даже оттуда она манила ее. «Иди к нам. Иди. Иди!».

Кошмарные образы не покидали ее. Клювы и когти, щетинистые рты, несметное число холодных мерцающих глаз. Они не покидали ее сознания, как она не пыталась отогнать их. Она считала, что уже выиграла это сражение несколько недель назад. Но нет, нет, объятия Королевы еще полностью не сняты.

Она старалась восстановить дыхание. Сердце билось как бешеное. Кожу покалывало.

Голова кружилась от догадок. Казалось, что стены ее маленькой комнаты сомкнулись. По полу струились потоки крови. Вокруг нее в безумном танце кружили конечности. От лежавшей возле стены звезды начал исходить зловещий зеленый свет. Из ее центра протянулись тонкие щетинистые руки, пытаясь ее нащупать. Ее звали резкие тихие голоса, отдаленные, но соблазнявшие.

— Нет, — произнесла она. — Я больше не ваша.

Она попятилась, не сводя со звезды пристального взгляда. Медленно приблизилась к двери, открыла ее и поспешно выскочила в коридор. Захлопнув дверь, она прижалась к ней, хватая ртом воздух в ожидании, пока пройдет головокружение и успокоится сердце.

Свободна. Свободна.

Но что дальше?

Она могла обратиться лишь к одному человеку в этом городе.

«Я пойду к отцу», — решила она.

* * *

— Они хотят, если смогут, уничтожить Королеву, — сказал Хазефен Муери. — Могу поклясться.

Он находился в церкви Кандалимона, расположенной внутри аллеи как раз неподалеку от улицы Фишмонгер. Это был один из обычных дней для собрания. Теперь с ним оставались лишь Тикхарейн Туэрб и Чиа Креун: мальчик-жрец и девочка-жрица.

К своему удивлению, Хазефен Муери стал регулярным причастником новой религии. То, что начиналось как шпионство, перешло… была ли это вера? Или все еще шпионство? Он сам не знал. Церковь, это грязное место, пропахшее вяленой рыбой, где четыре раза в неделю собирались потные представители низшего класса, чтобы покричать о своей любви к Королеве, стало для него особым убежищем от бури, охватившей Доинно. Чевкиджу Эйму он сказал, что все еще продолжает исследование. В душе он сам не сознавал, чем занимается.

— Но разве они способны на такое? — спросил мальчик. — Разве кто-нибудь способен? В это трудно поверить.

— Что Королеву можно уничтожить?

— Они уподобятся дьяволам, если попытаются это сделать.

— Они убьют ее, — заверил Хазефен Муери, — как убили Кандалимона, — нет пределов их ненависти к Г незду-правде.

— Так это Фа-Кимнибол убил Кандалимона? — удивленно спросила девочка.

Хазефен Муери обернулся к ней.

— Ты, разумеется, знаешь, кто это сделал. Это было сделано капитаном стражи Кьюробейном Бэнки по приказу его начальства, он впоследствии тоже был убит, чтобы не проболтался.

— Вы уверены, что это правда? — спросил Тикха-рейн Туэрб.

— Это правда! Клянусь всеми богами, что это правда! — воскликнул Хазефен Муери.

Тикхарейн Туэрб довольно долго его рассматривал, взвешивая и оценивая. Раскосые зеленые глаза мальчика были холодными как лед в сердце земли. До этого Хазефен Муери встречался с такими глазами лишь однажды: немигавшими стеклянными глазами эмиссара Кандалимона. Но даже при всей отчужденности во взгляде Кандалимона был какой-то намек на сострадание — эти глаза были ледяными и ужасающими.

Оглушительная тишина продолжалась. Тикхарейн Туэрб и девочка стояли молча, словно статуи. Спустя какое-то время Хазефен Муери заметил, что орган осязания мальчика изогнулся и напрягся, пока не прикоснулся кончиком к органу осязания Чиа Креун. Они могли снестись прямо у него на глазах. Возможно, и так.

— Поклянись мне своей любовью к Королеве, что это Фа-Кимнибол убил Каидалимона, — произнес мальчик.

— Клянусь, — не задумываясь сказал Хазефен Муери.

— И что целью войны, которую разжигает Фа-Кимнибол, является разрушение Гнезда и смерть Той, кто является нашей радостью и нашим утешением.

— Я клянусь.

Тикхарейн Туэрб снова уставился на него. «Какой пугающий ребенок, — подумал Хазефен Муери. — И девочка тоже».

— Тогда он умрет, — заключил мальчик.

* * *

Креш находился в своем саду для животных. Он сидел в окружении яркоокрашенных животных. Это была пара красно-желтых кэвианди, которых он с нежностью гладил. Когда к нему стремительно приблизилась Нилли Аруилана, он поднял глаза.

— Папа… — сразу же воскликнула она. — Папа, произошло что-то странное… что-то очень странное…

Он равнодушно посмотрел на нее, словно она вовсе ничего не сказала. Его глаза казались отчужденными, а выражение лица еще более мягким, чем обычно. От него веяло такой грустью, с какой она прежде не сталкивалась: казалось, он согнулся под ней, словно побитый человек, очень дряхлый.

Это испугало ее. Ее собственные страхи и смятение отошли на второй план. Она прибыла к нему в ужасе и с бедами, но поняла, что его беды были гораздо больше ее.

— Папа, что-то случилось?

Креш сделал судорожный жест и словно какой-то раненый зверь стал озираться по сторонам. Он явно пребывал где-то далеко.

— Теперь точно, — спустя некоторое время проговорил он. — Будет война.

— Откуда ты знаешь?

— Я только что почувствовал исходящий с севера сигнал. Может быть, ты тоже его почувствовала. Этого избежать невозможно. Все не местах, и уже отдан приказ к началу.

Часто заморгав, она недоуменно уставилась на отца.

— Папа, я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

— Разве ты не знаешь о союзе, который Фа-Кимни-бол заключил в Джиссо?

Нилли Аруилана покачала головой.

— Мы согласились помочь Саламану в случае, если его атакуют джики. Что скоро должно случится — я предполагаю, что нападение спровоцировано самим Саламаном, — не исключено, что с некоторой помощью моего брата. Как только на Джиссо нападут, наша армия отправится на север, и начнется всеобщая война.

— Чего все время и желали эти двое.

Креш кивнул и равнодушно сказал:

— Прольется много крови, и их, и нашей. Будет совершено немало грехов. Армии джиков пройдут по нашим городам, сжигая их, или мы уничтожим Гнездо. А может, произойдет и то и другое. То, чем это закончится, значения не имеет. Победим мы или проиграем, — все, чего мы достигли, будет разрушено.

Он казался одиноким и несчастным. Нилли Аруилане захотелось обнять и утешить его.

— Папа, тебе не следует так расстраиваться, — мягко сказала она. — Саламан бредит. Джики не собираются атаковать Джиссо, и всеобщей войны не будет.

— Они уже однажды нападали на Джиссо, — отозвался Креш.

— Это было другое — Джиссо находился прямо на ройной джикский тропе.

— Где?

— Ройной тропе. Тнездо, каким бы большим оно ни было, может вмещать лишь определенное количество народа. Приходит время, когда население вынуждено разделиться. И тогда они выходят на поверхность тысячами, а иногда и миллионами, унося с собой юную Королеву. И отправляются в поход. Они проходят тысячи лье, порой даже больше, пока не доберутся до места, куда намеревались уйти. Но на своем пути они не терпят никаких препятствий. И потом они создают новое Гнездо.

Креш поднял глаза, и в них на какой-то миг промелькнул внезапный интерес, свойственный ему прежнему.

— И это происходило тогда, когда они атаковали поселение Харруэла?

— Да. Скорее всего, они не собирались причинить какой-то особый вред поселению. Но когда они роятся, то продвигаются вперед слепо, и ничто не может их остановить. Ничто.

— Хорошо, а если они опять решат переселиться в том же направлении?

— Этого не случится. Они никогда не роятся в одном и том же направлении. Я знаю, как хочется Фа-Кимниболу начать войну и Саламану тоже. Но их ждет разочарование.

— Стоит помолиться, чтобы это случилось.

— А иначе война с джиками будет послана по желанию Пятерки, — сказала Нилли Аруилана. — В любом случае да поможет нам Доинно. Хотя, я уверяю тебя, отец, войны не будет.

Он посмотрел на нее и грустно, по-новому, улыбнулся. Кэвианди тоже повернулись к ней. Их глаза тоже светились любопытным ясным огнем… чего? Тоже грусти? Сострадания?

— Несмотря на все' сказанное тобой, — произнес Креш так тихо, что она едва слышала, — Нилли, я чувствую, что на нас, подобно буре, надвигается война. А кто может остановить бурю?

— Папа, я жила в Гнезде, я знаю, что специально джики войны не начнут. Это на них не похоже.

— А если войну начнем мы? Ты знаешь, что у нас теперь есть армия.

У нее перехватило дыхание.

— С каких это пор?

— Совершенно новая. Ее организовал Фа-Кимнибол. Сейчас они находятся на стадионе, где тренируются и маршируют. Если есть армия, войну начать несложно.

— Таниана об этом знает?

— Да. И одобряет. — Креш кисло улыбнулся. — У них находится оружие Древнего мира, которое они забрали из Дома Знаний без моего ведома и согласия. Таниана и это считает допустимым.

— Она хочет войны?

— По крайней мере ожидает ее. Покорилась этому, поддерживает всем сердцем.

Нилли Аруилана в ужасе уставилась на Креша.

Она представила армии нации, направляющиеся на север в сторону джикских территорий и выходящие им навстречу орды джикских военных.

Жуткое столкновение, ужасающая бойня. Фа-Кимнибол с помощью украденного оружия Великого Мира производит огромные разрушения. Силы джиков, несмотря на свою многочисленность, отходят, и захватчики победоносно проходят по мрачным северным землям. Им навстречу посылаются новые и новые рои военных, призванные из каждого Гнезда, но все они погибают под безжалостным натиском атакующих.

Гнездо в опасности! Королева!

Да, Гнездо всех Гнезд осаждают. Там все в смятении: утрачено Гнездо-множество; отвергнуто Гнездо-правда; Яйцо-план исказился; мудрые Гнезда-мыслители суетятся, пытаясь зарыться в пыль; яйцо-создатели и жизнь-воспламенители пытаются бежать, но их закалывают; и наконец — самое чудовищное насилие, когда Королева всех Королев выбирается из своей глубокой комнаты и погибает…

Немыслимо. Во второй раз за этот день мир покачнулся под ногами Нилли Аруиланы.

«Этой войны быть не должно», — решила она.

Ей хотелось орать, бросить яростный вызов разжигателям войны, предупредить Гнездо о вероломстве своего народа, послать видение с помощью внутреннего ока, или Барак Дайира, или еще каким-нибудь способом; более того — лечь на пути сил Фа-Кимнибола и Саламана, когда те вступят на сокровенные территории Королевы, и своей волей и силой удержать их от этого незаконного раздора. Она предотвратит это, путь даже ценой собственной жизни.

Она яростно сжала кулаки. Она что-нибудь сделает, чтобы защитить Королеву и Гнездо. Она…

Она…

Она сделает…

Что?

Ничего.

Ничего.

Все прошло, и внутри, где все только что кипело от ярости, осталась пустота.

В одно мгновение вся ненависть, негодование исчезли, оставив ее в странном, подвешенном состоянии — опустошенной, расстроенной. Почему ее должно тревожить происходящее в Гнезде? Почему она с такой легкостью готова пожертвовать жизнью ради Королевы?

И тогда она с изумлением поняла, что ярость и отчаяние, которые так спонтанно наполнили ее душу, не имели под собой ничего реального.

Это был обман. Просто автоматическая реакция, лишенная истинных переживаний.

Это был последний проблеск верности Королеве, которая когда-то пылала внутри нее. Но это был ее народ. Это был ее город.

В ее мозгу, словно красная огненная линия, пронеслись воспоминания об ужасах, увиденных утром, когда она вглядывалась в звезду из травы — то, что заставило ее броситься в поисках утешения к отцу. Она слышала свистящий смех, соблазнявший шепот. Теперь она понимала, что означало это пугавшее видение.

Она снова вызвала образ разрушенного победоносными армиями Нации Гнезда: гибель Гнезда-множества; попрание Гнезда-правды; крушение Яйца-плана и даже ужасная гибель Королевы всех Королев.

К удивлению, ничто из увиденного не имело для нее никакого значения. Она не могла обнаружить того яростного негодования, которое те же образы вызвали в ней мгновение назад. Она была свободна. В этот день она наконец-то избавилась от чар.

«Какое мне дело до того, что разрушат Гнездо? Если Пятерке угодно, чтобы дороги наша и джиков пересеклись, что ж, пусть это случится. Пусть так. И если произойдет столкновение, я должна оставаться верной самой себе».

Теперь для нее все прояснилось.

Если случится война, она должна сетовать не о судьбе народа человеконасекомых, чьей сторонницей она так долго была, а о потерях среди молодых людей и девушек Нации — ее Нации, — которые преждевременно погибнут, о трагических бессмысленных утратах. Это было действительно ужасно: по бесплодным северным землям на многие лье во все стороны потекут реки их крови.

— Нилли?

Голос Креша, оборвавший ее мысли, казалось прозвучал из иного мира.

Она не ответила. В ее голове спутались незаданные вопросы и неубедительные ответы.

«Что на самом деле представляют собой джики, кого я так призывала любить? Это создания, которые украли меня от отца с матерью, затащили в странное место и сделали такой, какой я не собиралась быть.

Почему я стремилась защищать их вопреки своему естеству? Потому что они околдовали меня и склонили на свою сторону.

А Кандалимон, которого я любила? Как быть с ним? Я все еще его люблю. Но они сделали с ним то же, что и со мной, так что могли использовать его; и если бы он был жив, то через него они использовали бы и меня».

— Нилли? Нилли? — снова позвал Креш откуда-то с небес.

— Да, папа, — словно в трассе отозвалась она.

— Нилли, что с тобой происходит?

Она открыла глаза:

— Пробуждаюсь от весьма продолжительного сна. Рядом с ней сидели кэвианди, теплые и мягкие, и тыкали носами в ее бока. Она нежно погладила их.

— Ты уверена, что все в порядке? — спросил Креш.

— Да. Все прекрасно. — Она улыбнулась. — Не грусти, папа. Боги еще наблюдают за нами. Они все еще указывают нам путь. — И, взяв его за руку, добавила:

— Я, пожалуй, пойду, если с тобой все хорошо, хочу поговорить с Фа-Кимниболом.

* * *

Воины «Меча Доинно» заполняли весь стадион; они бегали, прыгали через барьеры, сражались тупыми деревянными мечами. Фа-Кимнибол понимал, что у него оставалось немного времени, чтобы сделать их более выносливыми. Теперь в любой день на армию, посланную Саламаном отомстить за гибель своих допущенцев, могли напасть защитники Гнезда. И тогда придет конец периоду расслабления и начнется настоящая война. Фа-Кимнибол знал, что его армия должна будет выступить на север для воссоединения с королем Джиссо задолго до известий, поступивших от Саламана.

— Выше прыгайте, вы, сонные выродки! — это был голос Маджу Самлора. Большинство инструкторов по военной подготовке Фа-Кимнибол набрал среди городской стражи. — Ты бегаешь как беременная женщина! — донесся с другого конца стадиона окрик еще одного инструктора. — Прибавь ходу! — В другом углу огромный, украшенный змеерогим шлемом бенг так громко расхохотался, что его было слышно по всему полю, и опрокинул одним взмахом дубины сразу трех человек.

Фа-Кимнибол поднялся и зааплодировал — воины нуждались в поощрении. Все получалось так, как говорил о своих зенди Эспересейджиот, когда они выезжали из Джиссо: они приучены к городу, а не к дальним переездам. Даже самым сильным было необходимо окрепнуть для предстоящей битвы.

В этом была какая-то доля иронии. Фа-Кимнибол вспоминал рассказы отца о том, что во время долгих дней пребывания в коконе воинам нужны были машины, чтобы сохранять свои мускулы в должной форме. Целыми днями они возились с такими приспособлениями, как Колесо Доинно, Станок Эмакссим, Пять богов, — и это на протяжении тысячелетий, проведенных в коконе, когда вообще не было врагов, а они были закупорены в горе. Теперь Нация жила на открытой местности, где повсюду встречались враги. Но даже при этом жизнь города была слишком спокойной — и расслабила воинов.

— Прыжок! — снова скомандовал Маджу Самлор. — Выше! Вытяни ноги! Ты, идиот, убери в сторону орган осязания!

Фа-Кимнибол рассмеялся, затем поднял глаза и увидел, что вниз по рядам скамеек к нему спускался Чевкиджа Эйм. Капитан стражи отдал честь и сказал:

— Ваша светлость, здесь Дьюманка и Эспересейджиот со своим братом.

— Отлично. Приведи их ко мне.

Трое мужчин появились в проходе под трибунами: сначала Дьюманка, затем оба бенга, жестами они свидетельствовали свое почтение.

— Принц, вы знакомы с моим братом? — спросил Эспересейджиот. — Отличный знаток зенди. Его зовут Фихалиминион.

Фа-Кимнибол посмотрел на Фихалиминион, он был на голову выше Эспересейджиота, с чисто бенгским мехом ярко-золотистого цвета. Он казался моложе брата на два или три года.

— Это высокая похвала, если Эспересейджиот считает, что ты умеешь обращаться с зенди. Я впервые слышу, чтобы он признавал, что не единственный в мире понимает этих зверей.

— Принц! — воскликнул Эспересейджиот.

Фихалиминион склонил голову:

— Все, что мне известно о зенди, — от него, а Дьюманка учил меня поклонению богам.

— Вы допущенцы? Все трое?

— Все трое, принц, — отозвался Дьюманка. И радостно хлопнул в ладоши: — И какой покой и радость несет наша вера! Сэр, я покажу вам нашу небольшую книгу. Я получил ее в Джиссо от одного мясника по имени Зектир Лукин. Когда ее прочитаешь, приобщаешься к понимаю великой правды мира, которая заключается в том, что все сущее таким и должно быть, что нет смысла перечить судьбе, потому что эта судьба назначена нам богами, и что указывает…

— Достаточно, мой добрый друг, — перебил Фа-Кимнибол, подняв руку. — Начнешь обращать меня в свою веру в другой раз: сейчас мы должны тренировать армию. И в этом вы можете очень помочь.

— Как пожелает ваша светлость, — отозвался Дьюманка.

— Я что-то слышал о твоем Зектире Лукине, когда мы были в Джиссо, — сказал Фа-Кимнибол. — Во всяком случае, о его учениях — об этом рассказал мне король Саламан. Главная их идея заключается в том, что смерть не является чем-то, достойным стенаний и сожалений, потому что это часть пророческого плана богов, следовательно, мы должны принимать ее беспрекословно, неважно в какой форме она придет. Я прав?

— По сути, да, — подтвердил Эспересейджиот.

— Хорошо. Как вы думаете, сколько теперь в Доинно последователей учения допущенцев?

— Около двух сотен, принц, и их число растет с каждым днем. — Главный возничий оглянулся: — Сейчас некоторые из них на поле.

— А вы трое главные учителя?

— Я познакомился с верой в Джиссо, — признался Дьюманка, — и обучил Эспересейджиота и Фихалиминиона. Они распространяли ее с посильной скоростью.

— Даже еще быстрее. Я рассчитываю на вас. Я хочу, чтобы перед походом на север все мои люди стали допущенцами. Я хочу, чтобы меня окружали солдаты, которым не страшна смерть.

Он отпустил их.

На полигоне подобно веселой музыке раздавались резкие глухие удары деревянных мечей. Фа-Кимнибола посетило яркое видение: Гнездо в огне; по земле разбросаны тысячи умирающих джиков; их клювы беспомощно клацают; и Королева, корчащаяся в предсмертных муках…

— Сэр? — снова обратился Чевкиджа Эйм. — Вас хочет видеть Нилли Аруилана.

— Нилли? Именем всех богов, зачем она… — Он улыбнулся. — Ах да, полагаю, чтобы прочитать мне лекцию о бедствиях войны. Чевкиджа Эйм, скажи ей, чтобы зашла в другой раз. На следующей неделе. В следующем году.

— Очень хорошо, ваша светлость.

Но Нилли Аруилана уже стояла за его спиной. Золотистый мех Чевкиджа Эйма от негодования встал дыбом.

— Лорд принц Фа-Кимнибол сейчас занят…

— Он увидится со мной.

— Он поручил мне сказать вам…

— А я поручаю тебе сказать ему, что у его родственницы, дочери вождя, есть к нему неотложное дело.

— Леди, это невозможно, чтобы вы…

Это препирательство могло продолжаться целый день.

— Все в порядке, Чевкиджа Эйм, — сказал Фа-Кимнибол. — Я поговорю с ней.

— Благодарю, родственник, — не очень-то любезно проговорила Нилли Аруилана.

Прошло немало времени с их последней встречи — Фа-Кимнибол после своего отъезда из Доинно ее не видел — и теперь она казалась ему почти неузнаваемой. Он был изумлен произошедшими переменами, и не столько той аурой, вибрацией, окружавшей ее. Казалось, она стала сильнее, мудрее и избавилась от последних признаков своего девичества. От нее веяло силой и страстью, и какой-то новой зрелостью. Ее душа пылала огнем. Теперь ее окружал грозный королевский суверенитет, он закутывал ее словно переливающаяся мантия — это делало ее неистово красивой. Ему казалось, что он видел ее впервые.

Они долгое время молча разглядывали друг друга.

— Ну что, Нилли? — в конце концов проговорил Фа-Кимнибол. — Если ты пришла со мной воевать, то давай сегодня обойдемся без этого: эти дни для меня крайне насыщенные.

— Ты считаешь меня своим врагом?

— Я знаю, что так и есть.

— Почему?

Он рассмеялся:

— А как же иначе? У нас здесь войска, которые готовятся к войне. Враг, против которого мы собираемся выступить, — Гнездо. Вне всяких сомнений, тебе об этом известно. А ты, напротив, считаешь джиков замечательными, разумными и благородными.

— Это было давно, родственник.

— Ты заявляла, что начинать против них войну немыслимо, потому что они высокоцивилизованные существа.

— Да. заявляла. И в некотором роде это правда.

— В некотором роде?

— Да, в некотором. В тот день в Президиуме я все упростила — тогда я была слишком юной.

— Ах да, конечно.

— Фа-Кимнибол, не надо так снисходительно надо мной подсмеиваться: я начинаю чувствовать себя ребенком.

— У меня нет таких намерений. Поверь, ты едва ли кажешься мне ребенком. Но мне не требуется быть таким же разумным, как Креш, чтобы понять, что сегодня ты явилась, подстрекаемая Пьютом Кжа-ем, Симфала Хонджиндой и прочими миролюбивыми типами, чтобы осудить меня и войну, которую я затеваю против твоих возлюбленных джиков. Хорошо. Высказывайся, а затем позволь мне заняться своими делами.

Она вызывающе сверкнула глазами:

— Фа-Кимнибол, ты что, меня совсем не понял? Я пришла чтобы предложить свою помощь и поддержку.

— Твою что?..

— Я хочу к вам присоединиться. Я хочу вместе с вами отправиться на север.

— Чтобы следить за нами для Королевы?

Она взглянула уничтожающе, и он заметил, как она подавила гневное возмущение, после чего ледяным тоном произнесла:

— Ты не имеешь ни малейшего представления о существах, с которыми собираешься воевать. Я знаю их как нельзя лучше. Я могу направить вас. Я смогу объяснить некоторые вещи по мере вашего приближения к Гнезду. Я могу помочь избежать опасности, которые вы даже не можете себе вообразить.

— Нилли, ты обо мне слишком плохого мнения, если считаешь таким дураком.

— А ты обо мне, если думаешь, что я стану действовать как предатель своей же собственной крови.

— Разве у меня есть повод думать иначе?

Ее взгляд стал ледяным. Ноздри замерцали, мех встал дыбом. И он увидел, как она закусила нижнюю губу.

Тогда, к его полному удивлению, она протянула к нему свой орган осязания.

— Фа-Кимнибол, если ты сомневаешься в моей преданности, — гробовым голосом произнесла она, — я предлагаю тебе прямо здесь и сейчас снестись, и тогда ты поймешь, предатель я или нет.

* * *

Это была странная земля, находившаяся на расстоянии пяти дней от Доинно и затем нескольких дней в глубь континента. Креш никогда раньше ее не видел и сомневался, что она обитаема. С этой стороны внутренних холмов не было никаких фермерских поселений, а главная дорога от Доинно до Джиссо уходила далеко на запад.

Это была пересеченная каньонами и оврагами местность. С центра континента дули сухие холодные ветры. Здесь часто были землетрясения, то и дело оползали ледники, так что кости мира лежали на поверхности — огромные темные полосы, рассекавшие мягкие красноватые камни склона холма.

Его фургон вез лишь один зенди. Наверное, было разумнее использовать двух; но он так мало знал о путешествии на зенди, что решил не создавать себе трудностей, если пара окажется не подходящей. Он пустил зенди бежать иноходью, тем временем отдыхая.

Он взял с собой не много провизии — этого было достаточно лишь на первые несколько дней, в дальнейшем приходилось рассчитывать на то, что необходимым его обеспечат окрестности.

Он также ничего не прихватил из Дома Знаний: ни своих книг, ни карт, ни древностей. Все эти вещи больше не имели никакого значения. Он хотел оставить позади всё. Это было финальное приключение в его жизни, паломничество, лучше всего не обременять себя багажом прошлого; единственное исключение — под его кушаком висел небольшой вельветовый кошелек с Барак Дайиром. До самой последней минуты он не пожелал с ним расставаться.

Изо дня в день Креш спокойно продвигался вперед, выбирая дорогу наугад. Он постоянно вглядывался в горизонт, надеясь заметить бродячие группы джиков. Но джиков он нигде не видел.

«Где вы, дети Королевы? С вами пришел побеседовать Креш-всевопрошающий!» По его предположениям, он находился недалеко от второстепенного Гнезда, куда несколько лет назад утащили Нилли Аруилану. Но если джики были где-то рядом, то держались вне поля его зрения, или так редко встречались в этих краях, что он просто не проезжал мимо их лагерей.

Ничего, в конечном счете он найдет джиков или они обнаружат его. Тем временем он довольствовался блужданием по пересеченной местности.

Этот холодный, продуваемый ветрами район казался по-своему плодородным. Там встречались огромные деревья с толстыми черными стволами и широко раскинувшимися кронами желтых листьев, каждое из которых находилось далеко от другого, словно не допускало никакого соперничества, отделившись от какого бы то ни было представителя своего собственного вида, пытавшегося вторгнуться в его зону господства. Ползучие кусты с белыми ворсистыми листьями льнули к земле подобно густому меховому покрытию. Другие растения, по форме напоминавшие корзины с плотно переплетенными прутьями, качались из стороны в сторону.

Но поскольку там попадались растения, походившие на животных, то Креш видел и животных, кбторые вполне могли сойти за растения. Из норок в земле поднимался на хвостах целый «лесок» змеевидных зеленых созданий. Он видел, как они резко подскакивали, чтобы схватить в воздухе какую-нибудь незадачливую птичку или насекомое и снова возвращались в исходное положение, но ни один из зверьков ни разу не вылез полностью из своего логова. Были и другие животные, которые представляли собой не что иное, как огромные рты с остатками туловищ, которые неподвижно подпирали камни и издавали жужжащие соблазнительные крики, привлекавшие жертву, словно та была в состоянии транса. Он помнил, что мальчишкой сталкивался с подобными созданиями, это было во время путешествия из кокона в Венджибонезу. Они тогда практически соблазнили его; но теперь он оставался неуязвимым перед их зловещей музыкой.

Креш никому не сказал, что покидает Доинно. Он обошел всех самых дорогих людей, чтобы побеседовать с ними в последний раз: Фа-Кимнибола, Болдиринфу, Стэйпа, Чапитин Сталд и, разумеется, Нилли Аруилану и Таниану. Но никому, даже Таниане, не сказал, что на самом деле прощается.

Было нелегко скрывать правду, особенно от Танианы. Он очень от этого страдал, но понимал, что они попытаются его остановить, если узнают, что у него на уме, поэтому он просто улизнул из города в предрассветных сумерках. Теперь, когда Доинно оставался далеко за спиной, он не чувствовал никакого сожаления — закончилась продолжительная фаза его жизни, начиналась новая.

Если он о чем и жалел, то только о том, что так хорошо построил город. Теперь ему казалось, что он повел Нацию неверной дорогой, что было ошибкой строить Доинно по образу и подобию величественной Венджибонезы, пытаться воссоздать Великий Мир во времена Новой весны. Боги смели Великий Мир с лица Земли, потому что он выполнил свою задачу. Великий Мир достиг предела своего развития, он исчерпал себя. Если бы его не уничтожили мертвые звезды, его совершенство все равно привело бы к неминуемому распаду, потому что цивилизация, в отличие от машины, вещь живая, которая может и расти и умирать, и альтернативы нет.

Он хотел приобщить Нацию к грандиозности Великого Мира — которая достигалась на протяжении сотен тысячелетий — одним прыжком. Но они оказались к этому не готовы. В конечном счете, они оказались лишь единственным поколением со времен кокона. Они пришли от этой примитивной упрощенности к собственному распаду и разложению, почти не сделав паузы для того, чтобы по-настоящему очеловечится.

Например, эта проклятая война. Преступление против богов, против законов города, против сути самой цивилизации. Но он знал, что не сможет предотвратить ее.

Таким образом, он понял, что проиграл. И за оставшееся время должен был искупить свою вину. Но он не собирался оплакивать совершенные ошибки или те, которые собирались совершить другие, потому что он старался сделать как лучше. И это было самым великим сожалением: он всегда делал как можно лучше.

— Я помню день, когда ты родилась, — с удивлением проговорил Фа-Кимнибол. — Я и Креш провели вместе целую ночь, и предыдущую тоже, и…

— Не надо, — попросила она.

— Не надо что?

— Не надо рассказывать о том, что помнишь. Не рассказывай о том, когда я была маленькой.

Он рассмеялся:

— Нилли, я просто хотел притвориться, что я не…

— Да, притворяйся, если хочется. Просто не напоминай мне, что, когда я родилась, ты был уже взрослым. Хорошо? Хорошо, Фа-Кимнибол?

— Но… Нилли…

На этот раз рассмеялась она.

— Подойди сюда, — сказала она.

Она привлекла его поближе. Он обвил ее руками, окутал ее всю — руками, губами, органом осязания, — трогая, гладя, покусывая, бормоча ее имя. Он был подобен огромной реке, подхватившей и уносившей ее прочь. И она позволяла уносить себя. Она никогда не ожидала ничего подобного. И, догадывалась, что он тоже.

Ей хотелось знать, сможет ли она привыкнуть к его огромности. Он был таким большим, таким сильным и так отличался от Кандалимона. Как это было странно — быть поглощенной им подобным образом. Но в то же время и приятно. «Чуть попозже я смогу к этому привыкнуть. Да», — подумала она, когда почувствовала, как он задрожал, и начала дрожать сама. «Да, я определенно смогу к этому привыкнуть».

* * *

Очертания земли начинали меняться. За прошедшие дни слева и справа от него тянулись хребты невысоких холмов нечто напоминавшее бескрайнюю равнину, простиравшуюся между ними. Но теперь оба хребта сходились, образовывая изогнутую огороженную равнину, в дальнем своем конце не имевшую выхода. Креш остановился у ручья, граничившего с густым серым тростником, чтобы решить, что делать дальше. Казалось бессмысленным продолжать движение к этому тупику. Наверное, было лучше повернуть назад и поискать какой-нибудь обход с восточной стороны холмов.

— Нет, — возразил какой-то голос, не являвшийся вообще голосом и произносивший слова, которые вовсе не были словами. — Тебе лучше идти вперед.

— По правде говоря, да. Это единственный путь, — обратился к нему другой мысленный голос.

Креш удивленно оглянулся. После стольких дней полного одиночества голоса прозвучали подобно внезапным раскатам грома.

Сначала он ничего не увидел. Но потом в гуще тростника, окружавшего поток, он заметил что-то красное. Появилась небольшая коническая мордочка кэвианди, затем другая. Теперь, выбравшись из своего укрытия, гибкие маленькие охотники за рыбой безбоязненно подошли к нему и подняли свои лапки с растопыренными изящными пальчиками.

— Я — Ши-Тикил, — представил один зверек.

— Я — Хи-Канто, — объявил другой.

— Меня зовут Креш.

— Да. Мы знаем. — Ши-Тикил издала мягкий дружеский звук и вложила свою лапку в его руку. Ее пальцы были тонкими и упругими, ловкие пальцы рыболова. Хи-Канто взял его за другую руку. От них обоих исходило приглашение к общению вроде того, что возникало между ним и другой парой кэвианди — Хи-Ло-римом и Ши-Канзи в его саду.

— Да, — произнес Креш.

Их души ворвались в его и окутали волной тепла и дружелюбия.

Доброжелательность к одному кэвианди означала доброжелательность ко всем. Когда он открылся паре кэвианди в своем саду, сам того не ведая, он вступил в союз со всей расой кэвианди. Эти двое следовали за его фургоном на протяжении нескольких дней, незаметно направляя зенди на нужную дорогу — на ту, которая вела к Гнезду, — уводя его от мест, где подстерегали опасности; приводя к пастбищам, где зверь и хозяин могли найти пресную воду и пищу. Креш понял, что его путешествие было не таким уж беспорядочным, как он думал.

И теперь он знал, что не должен сворачивать в сторону, — перед ним лежал истинный путь, проходивший по извилистой долине.

Он степенно поблагодарил кэвианди за помощь. В последний раз он поймал взгляд их огромных блестящих глаз, которые смотрели на него сквозь макушки камыша. Затем хрупкие маленькие создания погрузились в заросли и исчезли.

Он вернулся к фургону и быстрым прикосновением внутреннего ока подтолкнул зенди.

Когда каньон сузился, ручей, протекавший в его центре, стал более стремительным и бурным, и к сумеркам несся рядом с Крешем с равномерным ревом. Подняв глаза, Креш и вправду увидел, что каньон вдали раскрывался, но проход представлял собой просто щель, через которую, словно водопад, должно быть, сбрасывался поток.

Неужели кэвианди подвели его? Это казалось немыслимым. Но как он мог пролезть сквозь эту расщелину со своим фургоном?

Но он все равно продолжал двигаться вперед.

Теперь Креш отчетливо слышал отдававшийся эхом тысячи голосом шум водопада. Впереди в резком холодном воздухе появилась огромная голубая звезда, и в потоке засверкало ее отражение. Дорога стала такой извилистой, что едва ли оставалось место для фургона возле бурных вод. Здесь местность слегка уходила вверх, значит, ручей, по мере приближения к проходу, становился глубже.

— Вот наконец-то и он, — проговорил неприятный голос, напоминавший побелевшую кость — это был мысленный голос. — Этот любознательный, дитя вопросов.

Креш поднял глаза: на темном фоне неба отчетливо вырисовывалась угловатая фигура джика, неподвижно стоявшего с копьем в одной из своих многочисленных конечностей.

— Дитя? — переспросил Креш и расхохотался. — Я — дитя? Нет, мой друг. Нет. Я старик. Очень уставший старик. Если сомневаешься, прикоснись к моему разуму повнимательней и убедишься в этом сам.

— Дитя отрицает, что является ребенком, — произнес второй джик, появившийся с противоположной стороны нависшего над Крешем утеса. — Но дитя все равно остается ребенком, что бы он себе ни думал.

— Как будет угодно. Пусть я дитя.

И он в самом деле был таким, потому что прожитые годы вдруг покинули его и он снова превратился в маленького беспокойного Креша-всевопрошающего, который в различных направлениях карабкался по кокону, досаждая всем своим желанием все знать, раздражавший кошмаров и Толайри, сердивший свою мать Минбейн и товарищей по играм. С него свалилась вся усталость последних дней. Он загорелся своей прежней неистовой энергией и бесстрашием. Креш-болтун; Креш-изыскатель; Креш — самый маленький и рвущийся к знаниям представитель племени, который все время вертелся возле решетки кокона, мечтая в один прекрасный день вырваться за нее в неизведанный удивительный мир.

Джики начали спускаться с утеса, пробираясь к нему через каменистые выступы. Он спокойно поджидал их, восхищаясь ловкостью, с какой они двигались, и светом огромной голубой звезды, оказавшейся, как он понял, просто луной, освещавшей их твердые и блестящие желто-черные панцири. Вниз спускались пять, шесть, семь джиков. Он видел джиков только в детстве. Тогда он считал их страшными и отвратительными; но теперь находил странную красоту в их вытянутых, конусообразных формах.

Зенди стоял совершенно спокойно, словно витая в каких-то своих мечтах. Один из джиков слегка прикоснулся к его длинной морде щетинистой передней конечностью, и зенди сразу же стал двигаться вперед. Здесь находилась темная пещера — просто щель, которую до этого Креш не замечал, — уводившая в глубь скалы. Впереди виднелся свет звезды. Когда зенди затрусил дальше, Креш все еще мог слышать отдаленный гул водопада.

Спустя какое-то время они появились на выступе с внешней стороны скалы. С правой стороны от Креша сквозь расщелину прорывался поток воды, теперь мутный и стремительный, и уходил в открывшееся пространство, образовывая далеко внизу пенившийся бассейн. С левой стороны от него спускалась вниз извилистая тропинка, уводившая в широкую степь, в темноту, где ничего не было видно.

— Королева ожидает тебя, — объявил скрипучий джикский голос, когда фургон начал съезжать в находившееся внизу темное царство.

IX

ГНЕЗДО ВСЕХ ГНЕЗД

Сообщения от Саламана поступали по эстафетным станциям на протяжении всей недели с нараставшей настойчивостью и интенсивностью.

Фа-Кимнибол во главе многочисленной армии выступил из Доинно. Теперь он находился недалеко от Джиссо, где-то в нескольких днях пути, а может, и меньше. Каждый агент эстафетной линии подчеркивал трепет, который он ощущал от размеров этой наступавший силы. Неужели Фа-Кимнибол собрал всех жителей Доинно, достигнувших призывного возраста? Очень походило на то.

На северном фронте, следуя дорогой, пройденной небольшой колонией допущенцев, все глубже и глубже к джикским территориям, приближалась армия короля, насчитывавшая около четырехсот воинов.

— Мы обнаружили их, — поступило в конце концов сообщение. — Все мертвы.

И затем:

— Нас самих атаковали джики.

После чего:

— Их слишком много.

После чего — молчание.

— Человеконасекомые атаковали нас уже дважды безо всяких провокаций, — объявил Саламан населению Джиссо, выступая перед собравшимися внизу на площади горожанами. — Они перерезали невинных поселенцев, которых Зектир Лукин привел на свободные территории. И теперь они уничтожили армию, которую мы послали на выручку людям Зектира Лукина. Нам остается одно.

— Война! Война! — вылетело сразу из тысячи глоток.

— Да, война, — отозвался Саламан. — Тотальная война всей нации против непримиримого врага. Джики угрожали существованию этого города с самого начала; но теперь, с помощью союзных сил Доинно, мы предадим огню их собственные владения; мы уничтожим их; мы вытащим на свет божий их отвратительную Королеву и наконец-то положим конец ее жизни!

— Война! Война! — вновь раздались выкрики.

Вечером того же дня, когда Саламан вернулся во дворец и занял свое место на Троне Харруэла, к нему пришел Битерулв и заявил:

— Папа, я хочу отправиться вместе с армией, когда та начнет наступление на джикские территории. Я прошу на это твоего позволения, как подобает, но умоляю мне в этом не отказывать.

Саламан почувствовал, как сжалось его сердце. Ничего подобного он не ожидал.

— Ты? — воскликнул он, с удивлением уставившись на бледного худенького юношу. — Битерулв, что тебе известно о войне?

— Я боялся, что ты скажешь именно это. Но тебе известно, что я постоянно совершаю совместно с братьями длительные прогулки верхом. От них я также научился приемам ведения боя. Папа, ты не должен удерживать меня от участия в этой войне.

— Но опасность…

— Папа, ты хочешь, чтобы я уподоблялся женщине? Даже хуже, потому что мне известно, что в военных группах будут и женщины. То есть я буду вынужден остаться дома со стариками и детьми?

— Битерулв, ты же не воин.

— Я — воин.

От спокойной настойчивости мальчика исходила сила, с которой раньше Саламан не сталкивался. Он видел, как гневно горели глаза Битерулва, он видел в них ущемленную гордость. И король понял, что его нежный ученый сын поставил его в немыслимую ситуацию. Отказ означал навсегда отнять у Битерулва его царственность. Он никогда бы ему этого не простил. Если отпустить, то он мог стать жертвой какого-нибудь джикского копья, а об этом Саламан даже думать боялся.

Невозможно, невозможно.

Он почувствовал нараставший приступ гнева: как мог этот мальчишка требовать от него принятия подобного решения? Но сдержался.

Битерулв ждал терпеливо и безбоязненно.

«Он не оставляет за мной выбора», — с горечью подумал Саламан.

И в конце концов, вздохнув, произнес:

— Никогда не думал, что у тебя возникнет какое-либо пристрастие к сражениям, мой мальчик. Похоже, я тебя недооценил. — Он отвернулся и сделал резкий разрешающий жест. — Хорошо, иди. Иди, мой мальчик. Готовься к походу, если это тебе необходимо.

Битерулв улыбнулся и, хлопнув в ладоши, выбежал из комнаты.

— Позовите ко мне Амифина, — приказал король одному из распорядителей.

Когда принц появился, Саламан строго сказал ему:

— Битерулв только что рассказал мне о своих планах отправиться на войну.

В глазах Амифина вспыхнуло удивление.

— Отец, ты наверняка ему это запретил!

— Нет, я дал свое согласие. Он заявил, что я уподоблю его женщине, если заставлю остаться дома. Что же, пусть будет так. Но ты понимаешь, что станешь его опекуном и наставником? Если он хотя бы поранит палец, я отрублю тебе три. Ты понимаешь меня, Амифин? Я люблю всех сыновей, но любовь к Битерулву превосходит все возможное. Во время сражения находись подле него. Постоянно.

— Хорошо, папа.

— И проследи, чтобы он вернулся домой целым и невредимым. Если выйдет не так, то лучше оставайся на разоренных джикских территориях.

Амифин не сводил с него пристального взгляда.

— Отец, с ним ничего не случится, — хрипло пообещал принц. — Я обещаю тебе это.

И, не добавив ни слова, он вышел, едва не столкнувшись при входе с запыхавшимся гонцом.

— В чем дело? — рявкнул Саламан.

— Армия Доинно, — произнес тот. — Они достигли фонарных деревьев. Через пару часов они будут в городе.

* * *

— Посмотри туда, — сказал Фа-Кимнибол. — Великая стена Джиссо.

На фоне пурпурно-золотистого неба на немыслимое расстояние вдоль горизонта простиралась массивная черная лента. Это могло быть темной полосой низко-лежащих облаков; но нет, ее масштабы и уединенное место производили настолько угнетающее впечатление, что было трудно понять, как могла выдерживать земля такую огромную тяжесть.

— Это реальность? — в конце концов спросила Нилли Аруилана. — Или мираж, какой-нибудь розыгрыш со стороны Саламана?

Фа-Кимнибол расхохотался:

— Если это розыгрыш, то Саламан разыгрывает самого себя. Нилли, стена — это правда. Вот уже на протяжении двух твоих жизней, он вкладывает все силы города в возведение этой штуковины. Пока мы строили мосты, башни, дороги, парки — Саламан строил стену. Эта стена превосходит все возможное и простоит тысячелетия. Даже когда это место станет таким же древним, как Венджибонеза, и дважды отомрет, стена будет все еще здесь.

— Как ты считаешь, он сумасшедший?

— Вполне возможно. Но несмотря на все свое безумие, он умный и сильный. Ошибочно недооценивать его. В этом мире нет никого более решительного и могущественного, чем Саламан. Или безумного.

— Безумный союзник. Меня это тревожит.

— Лучше иметь безумного союзника, чем безумного врага, — отозвался Фа-Кимнибол.

Он повернулся и просигналил фургонам, следовавшим прямо за ним. Те сразу же остановились, но затем снова тронулись, направляясь вверх по наклонному плато к возвышенности, где торчала эта немыслимая стена. Нилли Аруилана заметила на вершине стены крошечные фигуры воинов, чьи копья на фоне темневшего небосвода походили на черную щетину. На какой-то миг ей показалось, что это были джики, каким-то образом завладевшие городом. Странность этого места возбуждала воображение. Нилли Аруилана вдруг подумала, что стена, какой бы колоссальной она ни была, весело парит и слегка балансирует на своем мощном фундаменте; и что достаточно легкого дуновения ветерка, и стена упадет на нее, она и без того уже начала медленно крениться по мере приближения к ней фургона. Девушка улыбнулась. «Все это глупости», — подумала она. Но в Джиссо казалось возможным все. Эта черная стена напоминала видение из грез, но грез нерадостных.

— Когда я находился здесь мальчишкой, это был всего лишь деревянный палисад, — сказал Фа-Кимнибол. — И не очень-то прочный. Джики прорвались бы сквозь него в одно мгновение, если бы не нашли способа остановить их. О боги! Как мы сражались в тот день! — Он замолчал — похоже, он погрузился в воспоминания.

Нилли Аруилана прислонилась к его успокаивающему телу и попыталась представить произошедшее в тот день, когда джики напали на Джиссо. Она вообразила мальчика Сэмнибоула, который впоследствии переименовал себя в Фа-Кимнибола, во время битвы: он был уже высоким и сильным, и без устали, держа оружие как взрослый мужчина, бил в кровавых сумерках, когда уже начали вытягиваться тени, орды джиков. Он безжалостно разил захватчиков, угрожавших юному городу его отца. И в ней что-то зашевелилось от восхищения, испытываемого при мысли о его мужестве во время сражения.

Воинственный мальчик Сэмнибоул, ставший теперь воинственным Фа-Кимниболом был полной противоположностью нежному Кандалимону, тому застенчивому и странному носителю Королева-любви и Королевы-мира. Вне всяких сомнений, Нилли Аруилана любила Кандалимона. И все же… все же… глядя на этого неистового Фа-Кимнибола, она чувствовала, как ее охватывают любовь и страсть. Впервые, к ее удивлению и радости, это произошло с ней на полигоне и с того момента повторялось сотни раз. А здесь, возле этих ужасных стен города Саламана, стало еще сильнее. Она знала его с детства; но, правда, теперь поняла, что не знала совсем, пока эти прошедшие несколько недель не свели их таким странным образом вместе.

«Всю свою жизнь, — подумала она, — он ожидал случая снова принять участие в сражении; и теперь его мечта осуществится». И она вдруг осознала, что полюбила его за эту силу, целостность характера, которыми он отличался с детства, когда эта городская стена была всего лишь деревянным палисадом.

Любовь к Кандалимону сохранится в ней навсегда — она была в этом уверена. Но все же этот человек, противоположный Кандалимону во всем, заполнил ее душу так, что, казалось, не оставалось места ни для кого другого.

* * *

До этого Креш не сталкивался с подобным совершенством. Он даже не воображал, что такое возможно: Гнездо действительно функционировало так же четко как машина.

Он понимал, что это было всего лишь второстепенное ГнезДо, а не Гнездо всех Гнезд; но оно было таким огромным и сложным, что даже после нескольких проведенных там дней он не имел ясного представления о его планировке. Туннели Гнезда — теплые, благоухающие и тускло освещенные розовым светом, исходившим от стен — расходились каким-то запутанным рисунком, сходясь вновь и пересекаясь, но все проходившие по коридорам двигались быстро и уверенно.

Джики создали свой подземный город самым простейшим образом, выкопав туннели своими лапами — Креш наблюдал за их работой, потому что они постоянно расширяли Гнездо, — и отделывали стены кашицей из размягченного дерева, которое сами разжевывали и сплевывали в огромные влажные насыпи, которые можно было собрать и прижать к нужному месту. Для поддержания крыши туннеля через определенные интервалы ставили деревянные балки. Он ожидал от них более сложного, это мало чем отличалось, за исключением размеров, от гнезд, которые строили в лесах муравьи и термиты.

И, подобно этим маленьким насекомым, они тщательно разработали систему каст и профессий. Самыми большими были военные — женщины, правда явно не плодоносящие. Обыкновенно они единственные выходили за пределы гнезда. Именно военные и привели сюда Креша.

Параллельная каста стерильных самок, Рабочие, отвечали за конструирование и расширение Гнезда, а также устанавливали сложные системы вентиляции и отопления, делавшие его пригодным для жизни. Они были плотными и невысокими и без той мрачной грации, присущей стройным Военным.

Затем следовал воспроизводительный остов — яйцо-создатели и жизнь-воспламенители: гораздо меньшие по размерам и приземистее рабочих, с короткими конечностями и тупыми, круглыми головами. Когда они достигали полного развития, их приводили к Королеве, которая доводила до полной зрелости — каким-то образом проникала в них и наполняла выделяемым ею веществом, — она была известна как Королева-прикосновение. Потом яйцо-создатели и жизнь-воспламенители спаривались и откладывали яйца, из которых выводились небольшие бледные личинки. Последних выращивала и кормила в отдаленных пещерах каста, известная как пища-даватели. Именно они, согласно распоряжениям Королевы, и решали, к какой касте будут принадлежать новоявленные джики, и соответственно формировали их с помощью пищи. Численность определенной касты никогда не менялась: когда жизнь того или иного военного, рабочего, жизнь-воспламенителя или яйцо-создателя подходила к назначенному концу, в пещерах его замена уже готовилась пища-давателями.

Правда, обо всем этом Креш узнал от представителей совершенно другой касты, с которой чувствовал огромное личное родство: от Гнездо-мыслителей — философов и наставников народа насекомых.

Он не мог утверждать наверняка, были ли то самцы или самки. Они были такими же высокими, как военные, что свидетельствовало о том, что это все же самки, но в то же время имели такое же плотное телосложение как у рабочих, с небольшими изгибами в местах, где один сегмент тела уступал место другому, как это было у самцов. В любом случае сексуальные проблемы их не затрагивали. Они целыми днями просиживали в темных закупоренных кельях, куда являлась на инструктаж молодежь. Креш тоже приходил к ним и мрачно выслушивал их объяснения действий Гнезда. Он никогда не был уверен, что дважды беседовал с одним и тем же Гнездо-мыслителем. Они казались все на одно лицо. Спустя какое-то время он привык принимать их за одного, целостного индивида — Гнездо-мыслителя.

Именно Гнездо-мыслитель раскрывал ему тайны Гнезда; Гнездо-мыслитель показывал ему, как каждый аспект жизни Гнезда великолепно координировался с другим аспектом. Гнездо-мыслитель учил его Гнезду-правде, сложностям Яйца-плана и Королеву-любви. Это он предлагал Крешу успокоение Гнезда-связи.

И в конечном счете именно Гнездо-мыслитель привел его к Королеве.

Это была самая глубокая тайна из всех: огромный неподвижный монарх города, скрывавшийся в колоссальном углублении-камере, расположенном под всеми остальными уровнями, и охраняемый элитной кастой Королева-слуг — воинов огромных размеров и неукротимой доблести, которые окружали место ее расположения непроницаемым легионом.

— Королева никогда не умирает, — сообщил Крешу Гнездо-мыслитель. — Она родилась в начале мира и доживет до его конца. — Неужели он хотел, чтобы это воспринималось буквально? Вне всяких сомнений, жизненный срок Королевы был огромным. Возможно, она жила так долго, что казалась другим бессмертной. Но бессмертна ли на самом деле?

Креш не знал, сколько времени он провел в Гнезде до того, как его представили Королеве. Здесь время не имело значения: его дни очень часто проходили в сонной дымке созерцания — он погружался в странную умиротворяющую потусторонность. Невзгоды внешнего мира, суета и неразбериха города Доинно теперь казались ему иллюзиями из какой-то другой жизни. Но однажды пришел день, когда Гнездо-мыслитель сказал ему.

— Сегодня ты пойдешь к Королеве. Следуй за мной.

Они вместе спустились по извилистому, спиралеобразному скату, чей восточный край был вытоптан до блеска несколькими поколениями. Крешу захотелось узнать, походила ли хоть одна из этих конечностей на его. Он сомневался в этом. Вполне возможно, что до этого дня здесь ступали лишь когтистые лапы джиков.

Они продвигались все ниже и ниже. Шахта походила на бурав, проходивший сквозь толщу времени. Нос щекотали бодрящие неизвестные запахи. Единственным освещением служило пульсирующее черное мерцание.

Чем глубже они спускались, тем больше увеличивали скорость. Длинноногий Гнездо-мыслитель продвигался безжалостным шагом. Креш уже начал уставать, в то время как шахта все еще не кончалась и не кончалась. Но какая-то неведомая сила успокаивала его душу: может, исходившая от Гнездо-мыслителя, а может, от Королевы.

Наконец они достигли «святая святых».

Это была длинная овальная камера с высоким скругленным потолком. Вместо кровельных балок над головой был свод шестиугольных плит, так подогнанных одна к другой, что, казалось, даже в эпицентре землетрясения останутся неуязвимыми. В одном конце помещения — с той стороны, откуда вошли Гнездо-мыслитель и Креш — находилась платформа, где плечом к плечу стояли королева-слуги с поднятым оружием. Всю остальную часть, от края до края, от стены к стене, заполняла Королева.

Она представляла собой колоссальный, цилиндрический сосуд плоти, мягкий и розовый, даже отдаленным образом ни в чем не походивший на джика, без глаз, без клюва, без конечностей и каких-либо подобных отличий. Но он почувствовал, что находится в присутствии необыкновенного существа, обладавшего такой силой и мощью, что Креш не смог удержатся от того, чтобы не опуститься перед ней на колени.

Но в тоже время летописец знал, что это была лишь второстепенная Королева. Это была лишь помощница Королевы всех Королев.

В камере слышалось только его собственное дыхание. Он прижал руки поплотнее к бокам, вцепившись в свой мех, пытаясь унять дрожь. Королева-слуги подошли к нему поближе, окружив со всех сторон, надавив своими твердыми панцирями и щетинистыми конечностями. Их клинки слегка покалывали его тело. Если бы он сделал хоть малейшее непроизвольное движение, копья сразу вонзились бы глубже.

В его мозгу заговорил голос, напоминавший звон какого-то ужасного колокола:

— У тебя есть с собой контактирующий фокус?

Он каким-то образом догадался, что Королева имела в виду Барак Дайир.

— Да.

— Используй его.

Он вытащил из кошелька Чудодейственный камень — он просто жег руку. По его спине пробежал неприятный холодок страха, но его тут же нейтрализовало тепло, которое, похоже, исходило от Королевы.

Он вступил в союз с камнем.

И сразу же раздался звук, напоминавший раскат грома или, может, разлома мира пополам. Его разум устремился блуждать по обширной пропасти, словно растворился и теперь уносился ветром. Было невозможно понять, где он и что с ним происходит: он ощущал только безмерность, содержащую другую безмерность, и, где-то глубоко внутри, сердце, горевшее огнем с силой десяти тысяч солнц.

Он уже не осознавал присутствия Гнездо-мыслителя, королева-слуг, даже собственного тела. Его окружала только эта безмерность.

— Кто ты? — спросил он.

— Я известна тебе как Королева всех Королев.

Он понял. Он находился внутри Королев^, но не второстепенной из известного ему Гнезда. Все Гнезда переплелись; все Королевы являлись аспектами одной Королевы. И у той, величайшей из всех джиков, которая возлежала в ореоле таинственности на севере, тоже был Чудодейственный камень: он помещался внутри ее огромной плоти и теперь разговаривал с его Чудодейственным камнем. Единение Чудодейственных камней объединяло его с Королевой всех Королев. Его поглотила эта гигантская масса чужеродной плоти.

Теперь Креш вспомнил, как его наставник Наум ом Бен г говорил:

— У нас тоже было то, что ты называешь Барак Дай-иром. Но наш Чудодейственный камень утащили джики. — Да, и его проглотила их Королева, и теперь вот другой контактирующий фокус, Чудодейственный камень, которым когда-то владели бенги и потеряли и который теперь сношался с древним предметом, который он сжимал своим органом осязания.

— Теперь ты увидишь, — произнесла Королева.

Небеса расширились. Годы понеслись в обратном направлении, все дальше и дальше, и Барак Дайир прочертил через столетия в отдаленное прошлое изогнутую огненную линию. Королева пожелала показать ему богатство наследия своей расы.

Он видел мир, похороненный подо льдами Долгой Зимы; он видел как, к землям, которые никогда не ведали холода, подбирался язык мороза и нежная зелень чернела под его напором. Существа, которым он не мог дать названия, в отчаянии искали укрытие; народ его собственного вида с горечью бежал в разных направлениях. Среди них ходили высокие, бесхвостые создания, в которых он узнал людей, и говорили:

— Идите, идите сюда, в кокон, и вы будете в безопасности.

Он также увидел легионы джиков, невозмутимо прислонившихся к своим копьям, в то время как черные ветры бросали в них закрученные в безумном вихре снежинки.

Дальше, назад во времена, предшествовавшие холоду, даже в сам легендарный Великий Мир: огромные, медлительные, сообразительные крокодилоподобные синеглазые на портиках своих мраморных вилл; мореплаватели, вегетарианцы, ремесленники — все те странные существа той славной эры. Снова люди. И джики, все время джики, несметные их множества, всегда жившие в соответствии со своей обширной, рассчитанной на тысячелетие схемой, именуемой Яйцом-планом. Они расхаживали среди других рас, очень часто проводя в городах Великого Мира годы до возвращения в Гнездо, из которого пришли.

Неужели она перенесет его во времена, предшествовавшие даже Великому Миру?

Нет, путешествие подошло к концу. Креш почувствовал, что снова устремляется вперед с ошеломляющей скоростью. Мимо проносились различные образы, все в хаотичном движении; на небе хвосты комет; падали мертвые звезды; воздух темнел; первые снежные штормы; увядшие листья; мир, покрытый льдом; стоическое спокойствие народа с темно-синими глазами и куполообразными головами; паническое бегство отчаявшихся животных; и снова джики, все время джики, которые хладнокровно выходили на поверхность, чтобы завладеть замершим миром, даже тогда, когда остальные нации отказались от него.

В королевской камере царила гробовая тишина.

Они снова были в Гнезде. Ощущение величия и совершенства джикского мира отзывалось в душе Креша словно возвышенные звуки грандиозной симфонии.

— Ну, теперь ты видел, что мы из себя представляем, — сказала Королева. — Так вы становитесь нашими врагами?

— Я не являюсь вашим врагом.

— Твой народ отказывается жить с нами в мире. Он даже готовится напасть на нас.

— То, что они делают, неверно, — отозвался Креш. — Я прошу за это прощения. Я хочу спросить вас, что можно предпринять, чтобы наши народы жили в мире.

Снова наступила пауза, и довольно продолжительная.

— Я предложила вам договор, — произнесла Королева.

— Это единственный способ? Ограничить нас частью мира, которой мы уже владеем, и не допускать, чтобы мы исследовали остальное?

— Что толку в этом исследовании? Части земли похожи друг на друга. Вас не так уж много, чтобы вам нужен был весь мир.

— Но отказывать нам в надежде попасть в неизведанные места…

— Попасть! Попасть! — В этом громовом колокольном голосе зазвенело королевское презрение. — Это все, что вам требуется, вы, мохнатые! Почему вы не довольствуетесь тем, что имеете?

— Разве Яйцо-план не подразумевает исследований? — смело спросил Креш.

Ответ Королевы содержал что-то вроде усмешки, словно она отвечала дерзкому, но очаровательному ребенку.

— Яйцо-план является реализацией и выполнением того, что существует с самого начала. Это не создание чего-то нового, это лишь закрепление того, что было всегда. Ты понимаешь?

— Да, — сказал Креш. — Думаю, что понимаю.

— Твой вид, прятавшийся в своих укрытиях до окончания холодов, распространился по земле как болезнь, не контролируя свою численность, покрывая планету каменными городами, омрачая воздух, поворачивая реки сообразно своим надобностям, забираясь в места, где вы никогда не должны быть, — вы враги Гнезда-правды. Вы враги Яйца-плана. Вы безумная сила в упорядоченном мире. Вы чума, которую следует держать в определенных рамках. Ты понимаешь меня, дитя вопросов? Понимаешь?

— Да. Теперь понимаю.

Его орган осязания сжался на Барак Дайире. По всему телу прошла волна откровения.

Вне всяких сомнений, он понял. Он понял, что увидел больше, чем понимала Королева, объясняя ему.

Джики Новой Весны являлись лишь простыми тенями тех, которые жили во времена Великого мира. Те древние джики были авантюристами, исследователями, расой смелых предпринимателей и путешественников. Преследуя свои цели, они исходили вдоль и поперек этот, а возможно, и многие другие миры, пропустив через богатое переплетение Великого Мира яркую красную ленту достижений.

Но Великий Мир существовал слишком давно.

Что представляли собой выжившие джики? Да, все еще могущественную расу. Но падшую, которая утратила все свои технические навыки и интерес к внешнему миру. Они стали полностью консервативным народом, цепляющимся за отголоски былой славы и не допускавшим ничего нового.

Чего они в конечном счете желали больше всего? Не чего иного, как копать в земле норы и жить в темноте, демонстрируя вечные, повторяющиеся витки рождения, воспроизведения и смерти, время от времени посылая избыток населения копать новые норы где-нибудь еще, чтобы снова повторять один и тот же цикл. Они верили, что мир может удержаться только соответствующим поддержанием неизменных рисунков жизни. И они ничего не предпринимали для того, чтобы удостовериться в продолжавшейся стабильности этих рисунков.

«Это самая великая глупость», — подумал Креш.

Джики боялись перемен, потому что пережили величайшие падения, и продолжали опускаться ниже. Но изменения все равно наступят. «Это случилось потому, что Великий мир был настолько хорошо устроен, что исключал какие-либо изменения, — решил Креш, — и боги наслали на него мертвые звезды». Великий Мир достиг своего рода совершенства, а совершенства боги перенести не могли.

Джики, пережившие катастрофу Долгой Зимы, отказывались понять, что их путь и путь Доинно рано или поздно пересекутся, нравилось им это или нет. Преобразователь действует всегда. Ни одно живое существо не остается неизменным, как бы глубоко оно ни пряталось в земле, как бы отчаянно ни цеплялось за устои жизни. Джиков можно было уважать за то, что они создали из черепков и осколков их былого существования. Это было косным и потому обреченным, но в то же время очаровательно совершенным.

Построение статичного общества другого типа вопроса не решало. И впервые за огромный промежуток времени Креш увидел надежду для своего сумасбродного, непостоянного, непредсказуемого народа. «Может, в конце концов мир и будет принадлежать нам, — подумал он. — Просто потому, что мы не так уверены в своей дороге».

* * *

Он не имел ни малейшего представления, сколько прошло времени. Час, день, а возможно, год. Он понимал, что пребывал в самом странном из возможных видений. В королевской камере было тихо. Рядом с ним, подобно статуям, стояли королева-слуги.

Креш еще раз услышал колокольный голос Королевы, прозвучавший в его мозгу:

— Ты хочешь еще что-нибудь узнать, дитя вопросов?

— Ничего, ничего. Благодарю вас, великая Королева, за то, что поделились со мной своей мудростью.

* * *

Стремительными резкими взмахами копья Саламан набросал на темной влажной земле карту:

— Это город Джиссо — замкнутый круг, непрерванный и непрерываемый, — а вот здесь мы сейчас находимся, в трех днях пути к северо-востоку. Вот здесь местность начинает повышаться — длинный, поросший лесами хребет, ведущий к Венджибонезе. Помнишь, Фа-Кимнибол, мы проезжали здесь как-то верхом?

Фа-Кимнибол, пристально вглядывавшийся в схему, кивнул.

— Это, — продолжал Саламан, начертив треугольник справа от сделанного на земле изображения, — Венджибонеза, заполненная джиками. Здесь, — он зло ткнул рядом с треугольником, — меньшее Гнездо, где обитают джики, уничтожившие допущенцев Здесь, здесь и здесь, — еще три яростных удара, — другие младшие Гнезда. Затем следует огромное пустующее пространство, если мы не ошибаемся. И здесь, — он отмерил вверх пять шагов и сделал неровное углубление, — то, что мы ищем, — Гнездо всех Гнезд.

Он обернулся и посмотрел на Фа-Кимнибола, который в это утро казался ему необыкновенно огромным, в два раза больше истинных размеров, и без того немалых.

Прошлым вечером к Саламану явился его шпион Гардинак Чей>к и подтвердил то, что король уже подозревал: дружба между Фа-Кимниболом и его родственницей была больше, чем дружба и что, между прочим, теперь они являлись партнерами по спариванию. Возможно, и партнерами по сношению. Это началось недавно? Очевидно, так, считал Гардинак Чейж. По крайней мере, в прошлом про этих двоих не было столько сплетен.

Тогда это лишало Саламана надежд женить его на Вейавале. Жалко. Было бы полезно приобщить Фа-Кимнибола к королевскому дому Джиссо. Теперь тот, благодаря своему неожиданному роману с дочерью Танианы, получал еще больше шансов стать властелином Доинно после ухода Танианы. Король после вождя? Саламан пытался предположить, что это означало для него самого и его города. Возможно, это к лучшему, но, возможно, и нет.

— И какой план ты теперь предлагаешь? — спросил Фа-Кимнибол.

Саламан постучал копьем по схеме:

— Самая неотложная проблема — Венджибонеза. Одному Джиссо известно, сколько джиков там обитает, но что-то около миллиона, а то и больше. Прежде чем продвигаться на север, мы должны нейтрализовать их, или у нас в тылу окажется огромная джикская сила, которая перережет нам путь назад, когда мы будем направляться к самому великому Гнезду.

— Согласен.

— Что тебе известно о планировке Венджибонезы?

— Это место мне не знакомо, — отозвался Фа-Ким-нибол.

— Здесь, на севере и востоке, горы. Здесь залив. Город расположен между ними и окружен стенами. Чуть ниже непроходимые джунгли — во время миграции из кокона мы проходили сквозь них, это было до твоего рождения. Город атаковать сложно, но возможно. Я предлагаю штурмовать в двух направлениях с использованием этого твоего оружия Великого мира. Ты зайдешь со стороны берега вместе с Петлей и Линией огня и отвлечете внимание. Тем временем я спущусь с холмов с Землеедом и газовой трубкой и разнесу этот город на куски. Если мы будем действовать быстро и слаженно, они не успеют понять, что происходит.

Он почувствовал тревогу до того, как заговорил Фа-Кимнибол.

— План хороший, — с расстановкой проговорил великан. — Но оружие Великого Мира должно оставаться со мной.

— Что?

— Я не могу поделиться им с тобой. Я одолжил их только на время и отвечаю за их сохранность. Их нельзя давать кому-то другому, даже тебе, мой друг.

Саламан почувствовал вдруг, как от ярости в его венах закипела кровь, лоб словно сжали огненные кольца. Ему захотелось одним жестом пронзить копьем грудь Фа-Кимнибола, но он приложил все усилия, чтобы сдержаться.

Дрожа от усилия оставаться спокойным, он сказал:

— Я изумлен, кузен.

— Правда. Тогда, кузен, прошу меня извинить.

— Мы союзники. Я полагал, что оружие будет разделено.

— Понимаю, но я обязан беречь его.

— Можешь не сомневаться, я буду обращаться с ним осторожно.

— Я не сомневаюсь, — спокойно отозвался Фа-Ким-нибол. — Но если оно у тебя каким-либо образом пропадет… скажем, если джикам, находящимся в Венджибонезе, удастся организовать тебе засаду и оружие будет утеряно… вся вина, весь позор падут на меня, потому что оно находилось в моих руках. Нет, кузен, это невозможно. Ты будешь отвлекать со стороны берега, а мы ударим по Венджибонезе сверху, и потом, объединившись, отправимся дальше в Гнездо.

Саламан облизнул губы, стараясь оставаться спокойным.

— Как пожелаешь, кузен, — в конце концов проговорил он. — Мы приблизимся к городу берегом, ты, со своим оружием, спустишься с холмов. Вот, держи мою руку.

Фа-Кимнибол широко улыбнулся:

— Тогда, пусть так оно и будет, кузен.

Саламан некоторое время постоял, глядя вслед удалявшемуся принцу, — его трясло от ярости. Сзади Фа-Кимнибол служил точной копией своего отца Харруэла. «И он, — подумал Саламан, — такой же упрямый, каким был Харруэл. Такой же тщеславный и такой же опасный».

К нему подошел Битерулв и спросил:

— Что-то случилось, папа?

— Случилось? Что случилось, мой мальчик?

— Я чувствую это вблизи тебя.

Саламан пожал плечами:

— Просто у нас не будет оружия Великого Мира: Фа-Кимнибол должен держать его при себе.

— Ни одного механизма? Совсем ни одного?

— Он сказал, что не осмелится передать его в другие руки. — Саламан сплюнул. — О боги, я мог его убить, пока он стоял здесь! Он хочет заполучить всю славу по уничтожению врага и победу в войне… в то время как мы выступим против джиков с голыми руками.

— Папа, оружие принадлежит ему, — мягко заметил Битерулв. — Если бы его обнаружили мы, разве мы согласились бы поделиться с Фа-Кимниболом?

— Разумеется, мы бы сделали это! Что же мы, звери, мой мальчик?

Битерулв не ответил. Но по выражению нежных глаз юноши король понял, что он отнесся скептически к сказанному Саламаном, да и сам Саламан крайне сомневался, что верит этому.

Некоторое время отец и сын пристально глядели друг на друга.

Затем, смягчившись, Саламан положил руку на худенькое плечо Битерулва и сказал:

— Это не имеет никакого значения. Пусть эти игрушки остаются при нем, мы отлично обойдемся и без них. Но вот что я скажу тебе, мой мальчик, и могу поклясться в этом перед всеми богами: именно армия Джиссо, а не Доинно окажется первой в Гнезде, пусть даже ценой всего, что я имею. И я сам убью Королеву — до того, как Фа-Кимнибол увидит ее!

И про себя король добавил: «А с моим кузеном Фа-Кимниболом разберусь после окончания войны. Но пока что мы союзники и друзья».

* * *

В этот день снова подошла очередь Хазефена Муери дежурить на судейском троне в Базилике. После ухода Фа-Кимнибола он делил эту обязанность через день с Пьютом Кжаем. Особо много споров решать не приходилось, потому что город фактически опустел — в нем оставались либо слишком юные, либо слишком старые.

Но он все равно был вынужден сидеть под огромным куполом, готовый восстановить, если кому-то это потребуется, справедливость. В свободные часы его разум странствовал на север, где именно в это время шла война, которой он так противился. Что там происходило? Не одолели ли уже джики Фа-Кимнибола? Хазефену Муери доставляло некоторое удовольствие представлять эту сцену: орды шипящих и щелкающих челове-конасекомых неумолимыми потоками устремляются вниз по северным холмам, набрасываясь на захватчиков и разрывая их на куски; и Фа-Кимнибол падает под напором их стрел и погибает так же, как когда-то его отец…

— Ваша тронная милость?

Пока Хазефен Муери грезил, в Базилику вошел Чевкиджа Эйм. В тот день капитан стражи выбрал шлем из черных металлических пластин с двумя блестящими золотыми лапами, торчавшими в разные стороны.

— Какие-либо петиции? — спросил Хазефен Муери.

— Никаких, ваша милость. Но есть некоторые новости: слегла старая Болдиринфа, и, говорят, это в последний раз. Вождь отправилась к ней, ваша сестра Кэтирил тоже там — она и прислала меня к вам сообщить это.

— Я тоже должен пойти? Да, думаю, должен, но не раньше, чем закончится мое дежурство в Базилике. Возникнут или нет спорные вопросы — я обязан находиться здесь. — Хазефен Муери улыбнулся: — Бедная старая Болдиринфа. Но, если честно, ее срок уже давно исчерпан. Как ты считаешь, Чевкиджа Эйм, для переноски ее в могилу потребуется человек четырнадцать? Или пятнадцать?

Похоже, капитан стражи удивился.

— Сэр, она жрица племени кошмар. Мне говорили, что это высокая должность. И она была доброй женщиной. Если потребуется, я перенесу ее сам.

Хазефен Муери оглянулся:

— Тебе известно, что до нее жрицей была моя мать? Толайри? Это было в старые времена, в Венджибонезе. Мне интересно, кто теперь станет жрицей? Остался ли кто-то кому известны ритуалы и талисманы?

— Сэр, это странные дни.

— Действительно странные.

Они помолчали.

— Как спокойно в городе, — произнес Хазефен Муери. — Все, кроме меня и тебя, отправились на войну. Или это так кажется?

— Сэр, от этого удержали нас наши должности, — тактично заметил Чевкиджа Эйм. — Даже во время войны закон и порядок — прежде всего.

— Тебе известно, Чевкиджа Эйм, что я противник войны?

— Тогда это к лучшему, что обязанности не позволили принять в ней участие: вы бы оказались плохим воином с подобным отношением.

— А ты бы пошел, если бы мог?

— Сэр, теперь я посещаю церковь. Вам известно, что я разделяю вашу ненависть к войне. Я молю только о Королеве-мире, который принесет в наш тревожный мир любовь.

У Хазефена Муери округлились глаза.

— Правда? Да, это так, я забыл — ты тоже последователь учения Кандалимона. Думаю, что таковыми являются все оставшиеся в городе. Воины отправились на войну, а приверженцы мира остались, как и должно быть. Как ты считаешь, где это все закончится?

— В Королеве-мире, сэр, в Королеве-любви ко всему.

— Я очень на это надеюсь.

«Но так ли это?» — задал себе вопрос Хазефен Муери. Его причастие в новой вере, если это действительно было причастием, все еще оставалось для него загадкой. Он регулярно посещал церковь; он распевал заученные тексты, повторяя цитаты Тхарейна Туэрба и Чиа Креун; ему казалось, что при этом он чувствует почти к религиозный восторг. Это ощущение было для него совершенно новым, но он никогда не был уверен в своей искренности. Это была только одна из странностей этих дней, которая заключалась в том, что, преклонив колени, он распевал псалмы Королеве всех Королев и молился чудовищным джикам, чтобы те избавили этот мир от ненависти.

Он оглядел зал в надежде, что туда ворвется группа разъяренных купцов, ругаясь и размахивая ворохом юридических бумаг. Но Базилика была спокойна.

— Пустой город, — сказал он больше себе, чем капитану стражи. — Молодые мужчины ушли, старые вымирают. Таниана бродит по нему словно призрак, Президиум не собирается. Креш ушел, кто знает куда? Думаю, охотится в болотах за какими-нибудь таинственными существами. Или полетел с помощью своего Чудодейственного камня в Гнездо поболтать с Королевой. Это очень на него похоже. Дом Знаний опустел, за исключением одной девушки, которая на войну не пошла. Даже Нилл и Аруилана уехала.

При этой мысли у Хазефена Муери тоскливо защемило сердце. Он видел, как она уезжала в день отправления войск, гордо восседая рядом с Фа-Кимниболом и возбужденно махая рукой. Можно было не сомневаться, что девчонка сошла с ума. Сначала она всем рассказывала о том, какие удивительные, богоподобные существа джики; и связалась с эмиссаром Кандалимоном, отвергнув всех кандидатов в супруги, но затем присоединилась к армии и первой отправилась воевать против Королевы, — в этом не было никакой логики. Вообще во всех поступках Нилли Аруиланы никогда не было логики.

«Это даже к лучшему, — подумал Хазефен Муери, — что мы с ней не стали любовниками: в своем сумасшествии она свела бы с ума и меня».

Но ему все равно было больно думать о ней, сумасшедшая она или нет.

— Сэр, думаю, мы можем закрыть Базилику, — сказал Чевкиджа Эйм. — Вчера, когда дежурил Пьют Кжай, никто не приходил. Полагаю, что сегодня тоже никто не придет, и вы сможете отдать дань уважения Болдиринфе, пока еще не поздно.

— Болдиринфа, — проговорил Хазефен Муери. — Да, я должен пойти к ней. — Он поднялся с судейского трона. — Хорошо. Суд объявляет перерыв в работе, Чевкиджа Эйм.

* * *

Подъем по спиральной лестнице из Королевы-камеры должен был быть более утомительным, чем спуск; но, к своему удивлению, Креш обнаружил, что он до странности энергичен, почти бодр, и ловко двигался рядом с гнездо-мыслителем, легко переставляя ноги, — они выбирались из таинственного колодца в знакомую обстановку верхней части Гнезда.

После встречи с Королевой всех Королев им овладело странное возбуждение.

Да, грозное существо. Это мертвенно-бледное гигантское создание, это колыхающееся вместилище чудовищно древней плоти. Ей было несколько сотен лет? Тысяч? Он сомневался, что она выжила со времен Великого Мира, но не исключал, что это возможно. Здесь было возможно все. Теперь глубже чем когда бы то ни было он понимал, насколько иными были джики и как они во всем отличались от представителей его вида.

«И все же они „человекоподобны“», — подумал он, в том особом смысле, который давным-давно постиг: они сохраняли ощущение прошлого и будущего; они рассматривали жизнь как процесс, раскрытие; они могли мысленно передавать исторические традиции от поколения к поколению. Маленькие порхающие горбуны, тараторившие в лесах, ничего ни к чему не прибавляли и заканчивали ничем. Это относилось и ко всем животным, находившихся в развитии ниже человеческого уровня: к горинфам, валявшимся в илистых болотах; к сердитым болтливым самарангам, к птицам-кат с жемчужными глазами и остальным. «Быть человекоподобным, — подумал Креш, — это значит осознавать время и времена года, накапливать, хранить и передавать знания, а кроме того, создавать и строить. В этом смысле Нация человекоподобна; даже кэвианди человекоподобны, и джики тоже. Быть „человеком“ совсем не означает принадлежать к той загадочной древней расе бледных бесхвостых созданий. Это нечто более широкое, более универсальное. И это включает в себя джиков».

— Это самое выдающееся событие в моей жизни, — сказал он гнездо-мыслителю. — Я благодарен богам, что смог дожить до этого дня.

Джик не ответил.

— Как вы считаете, она меня вызовет снова? — спросил Креш.

— Если потребуется, вызовут, — отозвался гнездо-мыслитель. — Тогда и узнаешь.

Голос гнездо-мыслителя прозвучал сердито. Креш заподозрил, что джику не понравилась глубина его общения с Королевой. Но было опасно приписывать эмоции Нации тому, что говорил джик.

Теперь они уже приближались к верхнему уровню. Креш узнал определенные предметы, помещенные в нишах стены, — гладкие белые камни, по форме напоминавшие огромные яйца, плетеную звезду, походившую на ту, что была у Нилли, но только гораздо больше, и небольшой красный драгоценный камень, горевший переливчатым внутренним светом. Он заметил их, когда они начали спускаться. Наверное, это были священные талисманы джиков или просто их украшения.

С момента появления в Гнезде Креш жил в аскетической каморке отдаленного коридора — сооружение, скорее всего предназначенном для пришельцев из внешнего мира. Это была круглая камера с низкими плоскими потолками на утрамбованном земляном полу, тонкая подстилка из сушеного тростника, служившая ему постелью; но для его неприхотливых нужд этого было вполне достаточно. Теперь он мечтал о ней — время отдохнуть, поразмышлять о только что пережитом. Возможно, попозже они принесут ему какую-нибудь еду — сушеные фрукты и вяленое на солнце мясо, что, похоже, только и употреблялось в пищу в этом месте и к чему он привык без особого труда.

Они уже добрались до вершины спиральной лестницы — места на верхнем уровне. Там гнездо-мыслитель повернул, но не налево, где находилась каморка Креша, а совершенно в другом направлении. Креш обернулся, чтобы проверить, не подвело ли его чувство ориентации, что неоднократно здесь с ним случалось. Но на этот раз он не ошибался: его комната находилась слева. Гнездо-мыслитель, который уже отошел на несколько шагов, обернулся и резко прожестикулировал ему:

— Ты должен следовать за мной.

— Я бы хотел пройти в свое место отдыха. Мне кажется, оно находится там.

— Ты должен следовать, — снова повторил гнездо-мыслитель.

В Гнезде неповиновение не являлось просто правом выбора: Креш понимал, что если будет настаивать на возвращении в камеру, гнездо-мыслитель не столько рассердится, сколько озадачится, но в любом случае Креш все равно закончит тем, что пойдет туда, куда его поведет гнездо-мыслитель. Он последовал за джиком. Дорога мягко уходила вверх. Спустя какое-то время он уже видел впереди Дневной свет. Они приближались к одному из выходов на поверхность. Там их поджидали пять или шесть военных. Гнездо-мыслитель передал им Креша и повернул назад, ничего не сказав.

— Я буду очень благодарен, — сказал Креш военным, — если теперь вы проводите меня в мое место для сна. Я не хотел, чтобы гнездо-мыслитель отводил меня сюда.

Джики смотрели на него словно не слыша.

— Пошли, — произнес один из них, указывая в сторону дневного света.

Там Креша поджидал его фургон и зенди, казавшийся сытым и отдохнувшим. Все было ясно: он повидался с Королевой, и на повидалась с ним, так что все, что ей было нужно, выполнено. Пришло его время покинуть Гнездо — теперь его выгоняли.

Он был обескуражен — он не хотел уезжать. Какими бы странными ни были ритмы Гнезда, он жил в соответствии с ними легко и счастливо. Он полагал, что остаток его дней пройдет в тепле, тишине и благозвучности этого места, что он будет находиться здесь, пока не явится Преобразователь, чтобы забрать на окончательный покой, который, похоже, скоро наступит. Внешний мир больше не представлял для него никакого интереса. Он желал лишь того, чтобы за оставшееся время ему позволили поглубже приникнуть в суть джиков.

— Пожалуйста, — попросил Креш, — я хочу остаться.

С таким же успехом он мог обратиться к каменным изваяниям. Склонив свои копья, джики равнодушно и неподвижно смотрели на него. Их можно было принять за неживых, если бы не колыхания оранжевых дыхательных труб, которые свободно свисали от их голов, когда сквозь сегментные кольца проходил воздух.

Зенди издал мягкий нетерпеливый звук: он торопился тронуться в путь.

— Вы не поняли? — спросил Креш. — Я не хочу уезжать.

Молчание.

— Я прошу у вас убежища.

Молчание — холодное, непроницаемое.

— Именем Королевы, я прошу вас….

Это в конце концов сработало. Двое ближайших к нему джиков выпрямились, и в каждой грани их глаз вспыхнуло нечто, что можно было принять за гнев. Они подняли горизонтально копья, как будто собирались ими вышвырнуть Креша из Гнезда.

— Это Королева пожелала, чтобы ты теперь продолжил паломничество, — произнес мысленный голос. — Поэтому, именем Королевы, уходи. Уходи.

Он понял, что упрашивать бессмысленно: они безжалостно смотрели на него. Горизонтально поднятые копья создавали непроходимые ворота, отрезавшие его от Гнезда.

— Да, — печально сказал он. — Хорошо.

Он забрался в фургон. И тотчас, почти галопом, зенди понесся по высушенной серой равнине. Его это ошеломило: во время путешествия сюда из Доинно зверь не торопился. И Креш понял, что зенди управляла и — даже толкала — какая-то сила из Гнезда, и он знал, что это была за сила. Он сидел пассивно, позволяя фургону нестись куда угодно. Когда зенди останавливался, чтобы напиться и поесть, Креш тоже делал несколько глотков и жевал кусочки сушеного мяса, которое джики положили в его повозку. Так оно и тянулось, день за днем, спокойное путешествие, больше походившее на сон: сначала среди странных тупоконечных, песчаного цвета пирамидальных холмов; затем по региону жуткой эрозии, где яростно-малиновые горы образовывали фантастические арки и колоннады; после чего через зону грубой осоки, редких приземистых деревьев и разбросанных групп каких-то полосатых животных, которых до этого Креш никогда не видел и которые даже не обратили внимания на проезжавший фургон.

Однажды в середине дня, когда он пересекал песчаный, с остатками высохшей грязи, котлован, когда-то бывший озером, он заметил прямо перед собой фигуру кого-то из Нации, что, право, было неожиданно в этих незнакомых местах.

Зенди остановился, поджидая, пока огромное красное существо, переваливаясь, подойдет поближе. Ехавший на нем человек тяжело дышал.

— О боги! Сэр, может ли быть такое? Или это мне снится? Должно быть, это сон. Должно быть.

Креш улыбнулся. Попытался говорить. Он так долго не прибегал к помощи голоса, что получилось резкое, отрывистое карканье.

— По-моему, я тебя знаю, — наконец выговорил он.

Наездник подбежал к нему. Заглянув внутрь фургона, он уставился на Креша, недоверчиво покачивая головой:

— Сэр, Плор Килливаш. Из Дома Знаний! Вы не узнаете меня? Я был одним из ваших помощников, вы не помните? Плор Килливаш.

— Разве это Дойн но?

— Доинно? Нет, сэр. Мы находимся на джикской территории. Я иду вместе с армией вашего брата Фа-Кимнибола! Мы сражаемся уже несколько недель. Мы воевали в Венджибонезе и в паре малых Гнезд… — Глаза Плора Килливаша все больше и больше округлялись. — Сэр, как вы сюда попали? Ведь это невозможно, чтобы вы проделали весь этот путь в одиночку, правда? И почему вы здесь? Вы же знаете, что вам не надо находиться на переднем фронте. Сэр, вы меня слышите? Сэр, с вами все в порядке? Сэр?

* * *

Фа-Кимнибол находился в палатке. Его армия расположилась на краю прерии, которую называли Равнинами Минбейн. Он давал названия всем частям ландшафта этой незнакомой земли: горы Харруэла, озеро Танианы, река Толайри, долина Болдиринфы, ущелье Кошмаров. Насколько он знал, Саламан тем же самым местам давал свои имена, когда проходил мимо них. Фа-Кимнибола это не волновало. Для него огромные зубчатые горы, возле которых он находился три недели назад, были горами его отца, а это милое спокойное плоскогорье — равниной матери, и пусть Саламан называет их как угодно.

— Вот снова, — сказал он Нилл и Аруилане. — Я чувствую приближение короля — он идет во главе своих войск, следуя этим путем.

— Да, я тоже. В любом случае это что-то мрачное и жестокое.

— Саламан, вне всяких сомнений.

Она положила руку на его лохматое плечо, как раз на то место, куда несколько дней назад он был ранен джикским копьем. — Ты так произносишь его имя, словно враг он, а не джики. Ты боишься его, моя любовь?

Фа-Кимнибол рассмеялся:

— Боюсь Саламана? Я не очень-то часто употребляю сравнения для того, кого боюсь. Но Саламана, Нилли, не боится только дурак. Он стал чем-то вроде чудовища. Однажды я говорил тебе, что считаю его сумасшедшим. Но теперь он, мне кажется, переступил черту.

— Чудовище, — повторила Нилли Аруилана. — Но на войне все воины должны быть чудовищами. Разве не так?

— Но не такими. Я наблюдал за ним, когда в последний раз наши армии объединились. Он сражался так, словно хотел не только убить каждого подвернувшегося под руку джика, но и зажарить и съесть его. Его глаза горели таким огнем! Когда-то давно я видел, как сражался мой отец Харруэл, а он был человеком беспокойным, с могучими, горячими, жестокими силами внутри, но даже в ярости он казался спокойным. — Орган осязания Фа-Кимнибола изогнулся. — Я чувствую его. Он подходит все ближе и ближе. Что ж, возможно, и к лучшему, если армии снова объединятся. Я никогда не желал, чтобы мы продвигались по стране джиков в одиночку.

— Выпьешь немного вина? — спросила Нилли Аруилана.

— Да, непременно.

Близились сумерки. Скорее всего Саламан и его армия появятся к завтрашнему полудню, раз такое сильное излучение. Похоже, воссоединение двух сил после недель независимости будет натянутым. И только одним богам было известно, каким безумным человеком к этому времени стал король. Казалось, эта кампания стала для него путешествием в еще большее безумие.

«Беда началась, — подумал Фа-Кимнибол, — когда мы разрабатывали план захвата Венджибонезы: именно вспышка гнева Саламана, последовавшая за сообщением, что он не получит ни одного оружия Великого Мира, и послужила началом». С тех пор между ними появилась отчужденность. Они оба согласились с условием, что Саламан будет главнокомандующим, а Фа-Кимнибол — полевым генералом; но когда битва состоялась — особой согласованности в сотрудничестве между ними не было.

Правда, пока все шло хорошо. Между прочим, лучше, чем следовало ожидать.

Битва за Венджибонезу увенчалась головокружительным успехом. Там джики создали Гнездо, находившееся на поверхности: таинственное множество ветхих серых труб из папиросной бумаги, которые разбегались в сотнях направлений, пронизывая древний город от побережья до восточного подножия холмов. Саламан подошел к городу с запада, устроив у прибрежной стены огромные беспорядки с помощью огня и взрывов, в то время как силы Фа-Кимнибола осторожно спустились по склонам золотисто-коричневых гор, протянувшихся с севера на восток. Удивленные джики бросились к воде, чтобы выяснить, что происходит, когда Фа-Кимнибол уже приготовился атаковать сверху.

Тогда подошел момент пустить в ход оружие Великого Мира. Фа-Кимнибол выбрал Петлю, для создания непроницаемого барьера у подножия холмов, чтобы оградить свою позицию от нападения джиков. Затем с помощью Линии огня он обстрелял город, пока над самыми высокими крышами не появились красные языки огня и мягкие стены Гнезда Венджибонезы не почернели и сморщились. С помощью Газовой Трубки он вызвал такие перемещения воздуха, что столетние башни, те великолепные Шпили — алые, голубые, переливчато-пурпурные, ослепительно-золотые и черные как полночь, — не рухнули подобно хрупким палочкам. И тогда он ввел в действие самое мощное оружие — Землееда, — чтобы выесть в структуре гибнувшей у его ног столицы громадные кратеры. Бульвары и авеню в беспорядке начали сами опускаться вниз; рушились и исчезали целые районы; и огромные клубы пыли и гари наполнили небо, словно это было снова нашествие мертвых звезд.

Даже сама Долгая Зима не смогла разрушить Венджибонезу. А Фа-Кимнибол сделал это за полдня с помощью четырех предметов, которые несведущий фермер нашел в грязи на склоне холма.

Они простояли всю ночь, наблюдая за пылавшим городом. Должно быть, все многочисленное население сгорело вместе с ним, потому что войска Фа-Кимнибо-ла не заметили ни одного джика, пытавшегося спастись у подножия холмов, а воины Саламана закрывали путь, намеревавшимся бежать морем. Войска объединились с дальней стороны Венджибонезы и бок о бок направились в истинное сердце земли джиков. Саламановская армия откололась после уничтожения одного из меньших Гнезд. Король, обезумевший от любви к кровопролитию, настоял на преследовании и ликвидации нескольких сотен джиков, которые сумели удрать. Фа-Кимнибола мало радовала перспектива встретиться с ним снова. Хуже всего, что Саламан не избрал для остатка пути другого маршрута.

Прижав покрепче Нилл и Аруилану, он глубоко вдохнул, аромат ее тела. По крайней мере сегодня они предоставлены друг другу. Если завтра объявится Саламан, а это становилось все вероятнее, появится проблема.

— Было так удивительно, — нежно произнес он, — проснуться и увидеть рядом тебя. Даже спустя столько времени я смотрю на тебя и с удивлением говорю себе: «Это Нилли! Как странно!»

— Ты все еще надеешься найти Нейэринту, ведь так? — игриво спросила она.

— О боги! Какой безжалостной ты можешь быть! Ты ведь знаешь, Нилли, что я имею в виду. Да, я все время храню память о Нейэринте. Но ее давно нет. Я пытаюсь объяснить тебе, что не перестаю удивляться тому, что обрел такую любовь с тобой, ребенком собственного сводного брата, с той странной одержимой девочкой, которую в Доинно никто не мог укротить…

— Так ты сейчас укротил меня, Фа-Кимнибол?

— Едва ли. Но я больше не считаю тебя ребенком, или странной, или одержимой.

— А тогда какой же ты меня считаешь? — улыбнувшись, спросила она.

— Самой…

— Сэр? Лорд принц? — донесся знакомый глубокий голос с внешней стороны палатки.

Фа-Кимнибол пробормотал какое-то ругательство.

— Дьюманка, это ты? Клянусь всеми богами, если ты решился прервать меня — пусть твое дело окажется важным, иначе…

— Сэр, это так! Это так!

— Я сдеру с него кожу, если это не так, — прошептал он Нилли Аруилане. — Я обещаю тебе это.

— Иди к нему, Дьюманка не станет тревожить тебя по пустякам.

— Надеюсь. — Фа-Кимнибол отставил свой бокал с вином и, немного покрякивая, потому что мускулы еще ныли после битвы, направился к выходу. Он выглянул наружу.

— Лорд принц…

— О боги, человек! Что случилось?

— Креш, сэр. Креш-летописец!

— Да, я знаю, кто такой Креш. Что от него? Какое-нибудь послание?

Дьюманка покачал головой. И резко выпалил:

— Сэр, он здесь.

— Здесь?

— Его привел Плор Килливаш. Сэр, он нашел его скитавшимся по патрулируемой зоне в фургоне с запряженным зенди. Сэр, внешне с ним все в порядке, только слегка затуманило голову. Он спрашивал про вас, и я подумал…

Ошеломленный Фа-Кимнибол сделал ему знак замолчать и повернулся к Нилли Аруилане:

— Ты слышала?

— Нет. Какая-нибудь беда?

— Можно назвать и так. Нилли, твой отец здесь. Мой сумасшедший брат. Дьюманка сказал, что он странствовал по открытому пространству. Муери, Джиссо, Доинно, что он здесь делает? На передовой войны? Только этого нам и не хватало. О боги! О Боги!

* * *

— Брат, пошли со мной к Королеве, — тихо предложил Креш. — Позволь мне показать тебе, что она собой представляет.

Это было спустя час после его появления. Он был засыпан сюрпризами: Фа-Кимнибол и Нилли Аруилана делили палатку как супруги; Венджибонеза разрушена; джики оттеснены на всех фронтах. Но, измученный и усталый, после путешествия, удивленный и ошеломленный ходом событий, он продолжал фокусировать разум и силу на своей цели.

— К Королеве? — переспросил Фа-Кимнибол. Он явно был сбит с толку, затем на его лице промелькнула улыбка, и взгляд стал снисходительным. — Ты и я. Ты имел в виду Королеву всех Королев?

— Да.

— Поговорить с ней. Не убивать, а только немного поболтать.

— Да, — отозвался Креш.

— И как мы туда доберемся? В твоем крошечном фургоне?

— У меня есть это, — сказал Креш и вытянул руку, в которой сжимал небольшой кошелек с Барак Дай-иром.

Фа-Кимнибол удивленно хихикнул.

— Ты взял с собой Чудодейственный камень?

— Барак Дайир принадлежит мне, брат, так же как и оружие, с помощью которого ты уничтожил Венджибонезу.

Фа-Кимнибол даже не пытался это отрицать.

— Дай я попробую тебя понять. Ты предлагаешь посетить Гнездо, но не в материальном смысле, а просто послать туда наши души с помощью Чудодейственного камня?

— Совершенно верно.

— Но почему, брат, ты хочешь, чтобы я попал под влияние своего же врага?

— Чтобы ты смог постичь сущность своего врага: не просто ее величие, которое, я полагаю, ты недооцениваешь, но и ее уязвимость, чего ты, я думаю, не знаешь совсем.

— Ее величие, ее уязвимость. — Фа-Кимнибол нахмурился. — О ее величии я слышал уже слишком много. Но ее уязвимость? Что ты имеешь в виду?

— Если хочешь узнать, пошли со мной.

Искренность Креша была неоспоримой защитой.

Фа-Кимнибол бросил взгляд на Нилли Аруилану, словно ища поддержки.

Креш заметил зажившие раны под густым, черноватого оттенка мехом брата, их было по крайней мере с десяток. И ему захотелось узнать, какие чудеса героизма проявил в бою Фа-Кимнибол, сколько джиков он уже обрек на смерть.

— Папа, насколько это будет опасно? — спросила Нилли Аруилана.

— Весь риск заключается в том, что мы можем поддаться на ее чары, которые, как тебе известно, весьма могущественны. Но, полагаю, мы сможем с ними справиться. Я знаю, что сможем: однажды мне уже удалось улизнуть из ее объятий.

— Ты хочешь сказать, что уже совершал путешествие в Гнездо? — спросил Фа-Кимнибол.

— Во второстепенное Гнездо, да. Я находился там несколько недель. И с помощью Барак Дайира побывал в самом великом Гнезде. У Королевы всех Королев тоже есть Чудодейственный камень, тот, что когда-то принадлежал бенгам. Он находится внутри ее тела. Я разговаривал с ней — Чудодейственный камень с Чудодейственным камнем, — после чего джики, в чьем Гнезде я жил, отослали меня. И думаю, направляли моего зенди, пока я не встретился с одним из твоих людей.

— Тогда это все ловушка, — сказал Фа-Кимнибол.

— Все это часть плана Доинно, — возразил Креш.

Фа-Кимнибол погрузился в молчание. Креш терпеливо смотрел на него. Подобное спокойствие души раньше ему было незнакомо, — ничто не могло поколебать его на избранном пути.

Он сразу же заметил в палатке признаки того, что его брат и Нилли Аруилана вступили в интимные отношения. Это потрясло его, но лишь на долю секунды. И в Фа-Кимниболе, и в Нилли Аруилане было величие. Ничего особенного не было в том, что в такое тревожное время они в конечном итоге оказались вместе. Да это было и неизбежно. Пусть будет так.

Известие об уничтожении Венджибонезы тоже оказалось потрясением, но другого рода. С первых своих дней Венджибонеза была местом чудес и таинств. То, что она больше не существовала — эта сокровищница древних диковин, где он провел юность, выстоявшая Долгую зиму и разрушенная этой войной, — причиняло ему боль.

Но затем он отбросил все сожаления. Ничего не было вечного, за исключением самой Вечности. Оплакивать утрату Венджибонезы означало отрицать Доинно.

Боги дают, боги отбирают. Постоянен лишь поток перемен. Преобразователь в свое время сметает все и заменяет чем-нибудь другим. Креш знал, что на Земле существовали города величественнее Венджибонезы, от которых не осталось ни царапины, ни даже имени.

Фа-Кимнибол не сводил с него взгляда. Спустя довольно большой промежуток времени он сказал:

— Брат, я полагаю, тебе следует отдохнуть.

Креш рассмеялся:

— Ты хочешь сказать, что я превратился в дряхлого старика или просто выжил из ума?

— Ты истощен одному Джиссо известно какими испытаниями. И сейчас нам только и остается, что прыгнуть в лапы Королевы.

— Я уже побывал в ее когтях, и здесь я собираюсь все рассказать. Я смогу убежать от нее снова. Брат, прежде чем продолжать эту войну, ты должен кое-что узнать.

— Тогда расскажи мне об этом.

— Ты должен увидеть это сам.

Фа-Кимнибол смутился. Снова молчание, тупик.

— Брат, ты доверяешь мне? — спросил Креш.

— Ты же знаешь, что да.

— Неужели ты считаешь, что я желаю тебе зла?

— Может быть, неумышленно. Креш-всевопрошаю-щий, вот кто ты. Ты всюду суешь свой нос. Брат, ты никогда ничего не боялся. Ты, наверное, слишком бесстрашен.

— А ты, выходит, трус?

Фа-Кимнибол улыбнулся.

— Креш, ты считаешь, что сможешь толкнуть меня на безумие, сыграв на моей гордости? Брат, отдай хоть дань моему благоразумию.

— Я отдаю. Я снова прошу тебя: пошли со мной к Королеве. Если ты, Фа-Кимнибол, надеешься управлять миром, а я знаю, что ты к этому стремишься, ты должен понимать суть существа, которое стоит на твоем пути. Пошли со мной, брат.

Креш протянул руку. Его голос был тверд. Его взгляд непреклонен.

Фа-Кимнибол тяжело поднялся. Он стоял глубоко задумавшись и пощипывая на щеках мех. Его лицо помрачнело от терзавших сомнений, но затем изменилось: он как бы просыпался — Фа-Кимнибол просыпался! — под неослабным давлением Креща.

— Как ты думаешь, — твердо спросил он Нилли Аруилану, — я должен это сделать?

— Думаю, должен, без колебаний.

Фа-Кимнибол кивнул. Похоже, он решился.

— Как это делается? — сказал он Крешу.

— Мы снесемся, а затем Барак Дайир перенесет нас в Гнездо всех Гнезд.

— Снесемся? Ты и я? Креш, мы никогда ничего подобного не делали!

— Нет, брат, никогда.

Фа-Кимнибол улыбнулся:

— Как странно сношаться с собственным братом. Но, если это требуется, так и поступим. А? Хреш? Пусть будет гак. — И обратился к Нилли Аруилане: — Если по каким-нибудь причинам я не вернусь…

— Даже не говори об этом, Фа-Кимнибол!

— Креш не дает никаких гарантий. Надо учитывать и эти возможности. Если я не вернусь, любовь моя… если через какое-то время моя душа не вернется в тело, скажем через двое суток… отправляйся к Саламану и расскажи о случившемся. Понятно? Пусть наша армия поступит в его распоряжение. И отдай ему четыре орудия Великого Мира.

— Саламану? Но он же сумасшедший!

— Но все равно великий воин. Единственный, кто после меня сможет продолжить кампанию. Ты сделаешь это?

— Если я должна, — упавшим голосом проговорила Нилли Аруилана.

— Отлично. — Фа-Кимнибол глубоко вздохнул и протянул Крешу свой орган осязания. — Что ж, брат, если ты готов, то я тоже. Идем, навестим Королеву.

* * *

Вокруг было темно — бескрайнее море непроницаемой черноты, такой густой, что исключалась даже возможность света. И вдруг на горизонте, словно неожиданно взошедшее солнце, появилось ослепительное свечение. Тьма разбилась на бесконечное множество огненных точек пронзительного света, и Фа-Кимнибол почувствовал, как эти мириады светящихся частиц проносились мимо него будто горячий ветер. Теперь на фоне пламенной мистерии, находившейся впереди, он смог различить контуры и формы. Он увидел нечто, показавшееся ему огромной сияющей машиной — нечто, состоявшее из вращавшихся стержней и непрерывно работавших поршней, которые двигались, не сбиваясь с ритма даже на мгновение. От машины исходил чистый луч ослепительного света, который как кривая восточная сабля пронзал небо.

«Гнездо, — решил Фа-Кимнибол. — Гнездо всех Г незд».

Из глубины немыслимого, неутомимого механизма раздался голос, словно звук столкнувшихся миров:

— Почему ты так скоро вернулся ко Мне?

Должно быть, Королева.

Королева всех Королев.

Страха он не ощущал, только благоговейный трепет и что-то вроде смирения. Присутствие рядом Креша давало ему ту степень уверенности, которой он не смог найти внутри себя. За всю свою жизнь он никогда не был так близок с братом: теперь ему было трудно понять, где заканчивалась его душа, а где начиналась душа Креша.

Они опускались, скорее падали. Фа-Кимнибол не мог сказать, происходит ли это по приказу того огромного существа в сиянии, или это Креш все еще контролирует их путешествие. Но когда они приблизились к Гнезду, он смог рассмотреть все получше и понял, что это совсем не машина, а нечто из пережеванной древесной массы и земли, а то, что он принял за сияющую машину с вращавшимися стержнями и качавшими поршнями, оказалось просто его восприятием громадного единства самой джикской империи, в которой даже самый крошечный из новоявленных не обладал свободой желания, но где все было плотно переплетено в определенный, без дефектов, узор.

В самом сердце этого узора возлежало существо, которое он даже не мог себе вообразить: представлявшее собой целый мир неподвижное создание. С помощью Чудодейственного камня — который его брат держал в изгибе органа осязания, где-то в тысячах лье за их спиной, где они оставили свои бессознательные тела — Фа-Кимнибол смог постичь обширность вместилища плоти, которая скрывала разум Королевы, медленное перемещение жизненных токов сквозь то гигантское древнее тело, громоздкие механизмы его ни с чем не сравнимых органов.

Оно ожидало его прихода сюда, по крайней мере ему так казалось. И он тоже мечтал об этом всю жизнь, поджидая момент встречи.

— Вас двое, — тем же подавляющим голосом заявила Королева. — Кто второй.

Креш не ответил. Фа-Кимнибол послал в сторону брата зонг, чтобы тот что-нибудь сказал. Но Креш казался тихим и усталым, словно усилие, потраченное на путешествие, истощило его до конца.

Значит, все было в его руках.

— Я — Фа-Кимнибол, сын Харруэла и Минбейн, брат со стороны матери летописца Креша, с которым вы уже познакомились.

— А, у вас один Яйцо-создатель, но разные жизнь-воспламенители. — Долгая пауза. — И ты тот, кто собирается нас уничтожить. Почему ты испытываешь к нам такую ненависть?

— Моей рукой управляют боги, — просто ответил Фа-Кимнибол.

— Боги?

— Те, кто формирует наши жизни и следят за нашими судьбами. Они сказали мне, что я должен повести свой народ против тех, кто стоит на пути нашего движения вперед.

Раздался громовой разрушающий хохот, который поднялся и распространился повсюду, подобно разлившейся в половодье реке, так что Фа-Кимниболу пришлось приложить все силы, чтобы его не поглотил это мощный разлив осмеяния.

Только что произнесенные им слова звенели в ушах неоднократно повторявшимся эхом, усиливавшимся и исказившимся наплывом смеха Королевы, при этом превратившись в патетические и комичные обрывки глупости — судьбами… повести… движения… должны… Его стоическое заявление стало теперь ему казаться ерундой. Рассердившись, он старался восстановить какие-то обрывки утраченного негодования.

— Так вы смеетесь над богами? — воскликнул он.

Новый поток хохота.

— Ты сказал «богами»? «Богами»?

— Да, богами, теми, кто сегодня привел меня сюда и кто будет наполнять силой мою руку до тех пор, пока последний представитель вашего вида не покинет этот мир.

Теперь Фа-Кимнибол почувствовал присутствие Креша — отдаленный и туманный, он бился о него как птица в закрытое окно, словно пытался предостеречь против избранного им курса. Но Фа-Кимнибол не обращал внимания на волнение брата.

— Скажите мне, Королева, верите ли вы в богов? Или вы настолько могуществены, что отрицаете их?

— В ваших богов? — спросила она. — Нет.

— Как это понимать?

— Ваши боги являются символами великих сил: успокоения, защиты, обеспечения продовольствием, исцеления, смерти.

— Вам даже это известно?

— Разумеется.

— И вы не верите в этих богов?

— Мы верим в успокоение, защиту, обеспечение продовольствием, исцеление и смерть. Но это не боги.

— Значит, вы ничему не поклоняетесь?

— В то, что ты понимаешь под поклонением, — нет, — ответила Королева.

— Даже своему Создателю?

— Нас создали люди, — бесцеремонно сказала она. — Но разве от этого они лучше, чтобы заслуживать нашего поклонения? Мы считаем, что нет. — И снова его окутал смех Королевы. — Давай не будем обсуждать — Давай поговорим о несправедливостях, которые ты совершил против нас. Как ты мог начать против нас такую войну, не имея истинного представления о нашей сути? Твоя вторая половина уже видела Гнездо. Теперь твоя очередь. Приготовься увидеть нас.

Но времени подготовиться не было, тем более он не знал как и к чему. Не успел стихнуть голос Королевы — Гнездо во целиком бурлящим потоком ворвалось в его душу.

Он увидел его громадный сияющий механизм, безупречный мир внутри мира, военных и рабочих, яйцо-создателей и жизнь-воспламенителей, гнездо-мыслителей и пища-давателей, королева-слуг и остальных все они были переплетены сложным образом на службе Королеве или, точнее, на службе тотальности. Он понял, как создание Гнезда-большинства и Гнезда-силы благоприятствовали Яйцу-плану, с помощью которого Королева-любовь в конце концов простиралась до самого космоса. Он видел малые Гнезда, пересекавшие в разных местах лицо планеты, каждое из которых было связано с остальными, и огромное центральное Гнездо, от которого исходила мощная сила Гнезда-правды, излучаемой колоссом Королевой всех Королев.

Какими хилыми казались его собственные армии по сравнению с такой мощной уверенной в себе силой, как джики! Какими неотесанными и беспорядочными, какими изуродованными разногласиями и тщеславием! Фа-Кимнибол понял, что одолеть эту силу невозможно: Яйцо-план будучи полной противоположностью, амбициям Нации, и должен победить благодаря абсолютной воле и количеству. Он мог выигрывать битвы время от времени; он мог наносить сокрушительные удары то по одной кучке джиков, то по другой, но внутренняя сила джикского единства будет всегда неизменной, и всегда мощь Гнезда будет выставлять все новые и новые орды, пока в конце концов выскочки из кокона не будут побеждены…

Будут… неизбежно…

— Побеждены…

А может, уже побеждены. На него навалилась сокрушительная тяжесть отчаяния. Казалось, силы его покинули, и он понял, эти силы были всего лишь иллюзией; что он считал себя гигантом, на самом деле представляя собой не больше чем блоху, — кровожадную и глупую блоху, которая отважилась бросить вызов бессмертному монарху.

Он опускался вниз к колоссу, зовущемуся Королевой, словно пепел, уносимый воздухом. Еще секунда, и он приземлится на ее поверхность и будет проглочен. Когда он посмотрел на Креша в поисках поддержки, брат показался еще более отдаленным, чем был, — просто крапинкой вдали, которая, утратив всякую надежду избежать влияния неотразимой силы Королевы, уже непоправимо погружалась в слои ее плоти.

Он следующий. Оба обречены.

Королева действовала словно какая-то великая космическая сила, основное смертоносное существо, которое обладало мощью прекратить его существование одним пренебрежительным мерцанием своей воли.

Фа-Кимнибол мучился в догадках: хотела ли она его убить? Но учитывая ее обширность и возможную силу Чудодейственного камня, спрятанного где-то внутри невероятных объемов Ее плоти, он решил, что скорее всего убивать его она не собирается, но если она попытается это сделать, он пошлет в нее с помощью Креша такую вспышку вызывающей ненависти, что она запищит от немыслимой боли.

Правда, решил он, очень похоже на то, что она собирается поглотить, нейтрализовать и превратить его из врага в своего раба. Этого он тоже не допустит.

Ее сила была огромной. И все же… все же…

И вдруг он подумал, что понял ее пределы, понял, как ее остановить, если не уничтожить совсем.

Вокруг него гудело, кружилось и сверкало совершенство джикской империи, мощь Королевы увеличивалась, но тем не менее — в центре всех этих давящих — сил, Фа-Кимнибол понял, что имел в виду Креш, когда уговаривая его, попытаться понять уязвимость джиков.

Слабое место и заключалось в их совершенстве. Величие замкнутой цивилизации, которую они создали и поддерживали на протяжении сотен тысяч лет, содержало зерно их собственного крушения. Креш уже понял это и теперь помогал понять это ему. «Джики — величайшее достижение богов, — подумал Фа-Кимнибол, — но они не желают понять, что суть божественного пути заключается в непрекращающемся процессе изменений. Со временем изменяется все живущее — это произойдет и с джиками, или они погибнут».

Они слишком непреклонны. Их нужно сломать. «Если они не подчинятся закону богов, — решил Фа-Ким-нибол, — то в конце их ждет участь всего, что не может или не желает подчиняться. В назначенный час их сметет сила, против которой они не смогут устоять, и они исчезнут в одну секунду. Да».

— Пошли, брат, — окликнул он, — мы здесь подзадержались. Я понял.

— Фа-Кимнибол, — слабо отозвался Креш. Это ты? Где ты, брат?

— Здесь, здесь. Держи мою руку.

— Брат, я теперь принадлежу Королеве.

— Нет, никогда. Она не сможет тебя удержать. Пошли отсюда.

Оглушительный хохот зазвучал снова. Она считала, что заполучит их обоих. Но Фа-Кимнибол не испугался: Королеве дал преимущество его внутренний трепет, но теперь он исчез, побежденный гневом и презрением, а по-другому она не могла его удержать.

Он понимал, что рядом с ней представляет собой не больше чем блоху. Но блохи могут заниматься своими делами незаметно для огромных существ. «В этом и заключается существенное преимущество блох, — подумал Фа-Кимнибол. — Королева не сможет нас удержать, если не сумеет нас найти. А она настолько уверена в собственной вездесущности, что даже особо не старается».

Он начал незаметно от нее ускользать, увлекая за собой Креша.

Восхождение из ее логовища напоминало карабканье по горе, которая наполовину упиралась в небо. Но любое путешествие, каким бы длительным оно ни было, в определенное время совершается одним махом. Фа-Кимнибол поднимался все выше и выше, держа за руку Креша. Королева явно не удерживала его: возможно полагая, что он снова упадет к Ней вниз по собственному желанию.

Выше. Выше. Снизу исходили потоки света. Теперь перед ним опустилась тьма, глубокая и непроницаемая.

— Брат, — обратился Фа-Кимнибол. — Брат, мы свободны. Теперь мы в безопасности.

* * *

Он моргнул и открыл глаза. Склонившаяся над ним Нилли Аруилана тихо вскрикнула от радости:

— Наконец-то вы вернулись Фа-Кимнибол кивнул и посмотрел на Креша: глаза были приоткрыты, но он казался ошеломленным и измученным. Фа-Кимнибол тронул брата за руку — Креш был очень холодным; его рука слабо дернулась, когда ее сжали пальцы Фа-Кимнибола.

— С ним будет все в порядке? — спросила Нилли Аруилана.

— Он очень устал, я тоже. Нилли, сколько мы отсутствовали?

— Почти полтора дня. — Она смотрела на него так, словно он прошел сквозь какие-то великие метаморфозы. — Я начала подумывать, что вы… что….

— Полтора дня, — задумчиво повторил он. — Мне показалось, что годы. Что происходило здесь?

— Ничего. Даже Саламана здесь не было. Он обогнал наш лагерь, даже не остановившись, и теперь без нас направляется на север.

— Он сумасшедший. Ну что ж, пусть идет.

— А ты? — все еще не сводя с него пристального взгляда, спросила Нилли Аруилана. — Как это было? Ты видел Гнездо? Ты говорил с Королевой?

Он на мгновение прикрыл глаза:

— Я никогда не смогу понять половину этого. Какая она устрашающая… как могущественно Гнездо… как запутана их жизнь…

— Я пыталась рассказать обо всем этом в тот день, когда выступала в Президиуме, но ко мне не прислушались, даже ты.

— А особенно я, Нилли, — улыбнулся Фа-Кимнибол. — Они — устрашающий враг. Они кажутся разумнее нас, так же как и могущественнее, высшие существа по всем параметрам, — у меня возникло желание опуститься перед ними на колени.

— Да.

— По крайней мере перед Королевой, — сказал он. В его голосе прозвучали обескураженные нотки. Теперь победа при его бегстве отошла на второй план. — Она что-то вроде божества. Это древнее огромное создание, которое дотягивается и управляет всем. Сопротивляться ей, вероятно богохульство.

— Да, — отозвалась Нилли Аруилана. — Я понимаю, что ты имеешь в виду.

Он устало покачал головой:

— Но мы должны сопротивляться. Мы не сможем прийти с ними ни к какому соглашению. Если не продолжишь войну, они уничтожат нас, они поглотят нас. Но если мы продолжим сражаться и победим, не будет ли это противоречить воле богов? Ведь несмотря ни на что, боги провели их через Долгую Зиму. Боги хотели, чтобы они завладели миром. — Он вопрошающе посмотрел на нее: — Я противоречу сам себе. Есть ли во всем этом какой-нибудь смысл?

— Фа-Кимнибол, боги провели сквозь Долгую зиму и нас. Может, они понимали, что джики — ошибка эксперимента, который провалился, и поэтому сохранили и нас, чтобы мы уничтожили джиков и заняли их место.

Он удивленно посмотрел на нее:

— Ты так думаешь? Разве это возможно?

— Ты назвал их высшими существами. Но ты сам видел, какие они на самом деле ограниченные, какие несгибаемые. Видел? Видел? Креш хотел, чтобы ты понял именно это: что на самом деле они не хотят ничего создавать, что они даже не способны на это. Они стремятся лишь к размножению и строительству новых Гнезд. Но за всем этим не стоит никакой цели — они даже не пытаются что-нибудь узнать, как-нибудь вырасти. — Она расхохоталась: — Можешь себе вообразить? Я встаю перед Президиумом и заявляю, что мы должны относиться к ним как к человекообразным существам. Но они не такие — это паразиты, отвратительные огромные паразиты. Я ошибалась, а вы все, даже Хазефен Муери, были правы. Все, что я о них думала, они каким-то образом внушили мне сами.

— Нилли, ты недооцениваешь их, — возразил Фа-Кимнибол. — Теперь ты можешь зайти слишком далеко в обратном направлении. — Креш тихо вздохнул, Фа-Кимнибол обернулся и посмотрел на него. Но Креш, похоже, спал, спокойно и плавно дыша. Фа-Ким-нибол снова обратился к Нилли Аруилане: — Было еще нечто в словах Королевы, что показалось необычнее всего остального. Когда ты жила среди них, джики учили тебя, что их создали люди?

Теперь наступил ее черед удивляться.

— Нет. Нет, никогда!

— Как ты думаешь, это правда?

— Почему бы и нет? Люди были почти что богами. Люди, может, и были богами.

— Тогда, если джики — избранный ими народ…

— Нет, — сказала Нилли Аруилана. — Джики были избранным народом, — избранным выжить во времена Долгой Зимы и после этого владеть миром. Но почему-то они себя не оправдали. Поэтому боги создали нас, или люди — кто-то из них, — как замену джикам. — Ее глаза возбужденно сверкали, что до этого случалось нечасто. — Когда-нибудь люди вернутся на Землю, — сказала она, — я в этом уверена. Они захотят посмотреть, что произошло со времени их ухода, и огорчатся, что все превратилось в одно гигантское Гнездо, Фа-Кимнибол. Они поместили нас в коконы с определенной целью и пожелают выяснить, выполнена ли она. Разве ты не понимаешь, что мы должны продолжать сражаться? Мы должны противостоять Королеве. Называй их богами, людьми, — кем бы они ни являлись, они нас создали и ожидают от нас именного этого.

* * *

— Подобные местности насекомые любят, — пробормотал Саламан. — Мертвая страна, у которой на поверхности все кости. — Король остановил своего зенди и посмотрел на троих сыновей: Амифин и Битерулв ехали рядом с ним, Чхам — чуть позади.

— Отец, ты полагаешь, что Гнездо где-то здесь? — спросил Чхам.

— Я в этом уверен. Я чувствую, как его тяжесть давит на мою душу. Здесь, я чувствую это. И здесь. И здесь. — Он прикоснулся к груди, органу осязания и бедрам.

У простиравшейся впереди местности был блеклый, высохший вид. Песчаная почва бесплодна, а невероятно голубое небо мерцало. Единственным признаком жизни служил невысокий лесистый, на внешний вид безобразный купол растений, которые походили на потрепанные погодой черепа и от которых к корням тянулась пара толстых ремнеподобных серых листьев. Эти растения располагались далеко друг от друга, каждое из которых владычествовало на своей территории, как угрюмый неподвижный властелин.

— Отец, мне распорядиться об организации лагеря? — спросил Амифин.

Саламан кивнул. Он пристально вглядывался вдаль — в лицо бил сердитый, колючий ветер — ветер, предвещавший беду.

— И пошли разведчиков, под прикрытием патрульных. Здесь джики, множество джиков. Я чувствую их запах.

Им овладело странное беспокойство. И он не знал почему.

До этого момента Саламан был уверен, Что его армия* причем в одиночку, сможет дойти до великого Гнезда и уничтожить его. Разумеется, до сих пор они не сталкивались с настоящим сопротивлением. На стороне джиков было количество, а у них — сильные неутомимые воины. Но они, похоже, понятия не имели как воевать. Саламан помнил, что такая же ситуация складывалась сорок Лет назад, когда джики попытались осадить только что основанный город Джиссо.

Они пикировали устрашающими ордами, пронзительно крича и размахивая копьями и МечаМи. От одного этого зрелища застывала в жилах кровь, если позволишь себе испугаться их безумия и грозного вида.

Но если ты твердо стоишь на ногах, плечом к плечу в стойком клине воинов, и встречаешь их лицом к лицу, ты сможешь одолеть их. Главное не нападать на них, а позволить им подойти поближе: из-за своих диких плясок они плохие вояки, потому что их слишком много и они находятся очень близко друг от друга. Тебе надо лишь поставить в авангарде фалангу самых сильных и бесстрашных людей, которые смогут отбросить любого подошедшего чересчур близко джика. Пытайся перерубить их дыхательные трубы: они становятся наиболее уязвимы, если лишаются свисающих с головы оранжевых дыхательных труб. Повреди одну из таких — и через некоторое время джик упадет парализованный от недостатка воздуха.

Итак, армия Саламана продвигалась все дальше и дальше за расплавленную груду железа, — представляющего собой Венджибонезу, — уничтожая на своем пути джиков. До этого у них было четыре крупных сражения, каждое из которых заканчивалось разгромом. При воспоминании об этих победах его душа трепетала — джики пали все до одного, повсюду валялись когтистые конечности и груды высушенных легких тел. Подобная участь ждала каждую армию, высланную против него Королевой.

Правда, теперь захватчики приближались к первому из меньших Гнезд — граница истинных джикских территорий.

Саламан планировал по очереди смести эти Гнезда и их Королев по мере продвижения на север, чтобы, когда он достигнет дальнего края огромного пустынного пространства — для штурма центрального Гнезда, за его спиной врагов не оставалось. До сих пор у него не было ясного представления, как он их уничтожит. Было бы гораздо проще, если бы он владел парой фантастических орудий Фа-Кимнибола. Но он был уверен, что когда подойдет время, он найдет единственный путь. На этот счет он не тревожился ни секунды.

Правда, теперь… этот ветер, это неожиданное ощущение приближающейся опасности…

— Отец! — воскликнул Битерулв.

Из ниоткуда перед ними появилась стена воды, которая поднималась из пустыни словно гигантская океанская волна, выросшая из земли, чтобы снести половину неба. Зенди заскулили. Саламан выругался и удивленно прикрыл рукой лицо. За его спиной раздались панические крики его людей.

Ему потребовалось лишь мгновение, чтобы собраться.

— Уловка! — проревел он. — Обман! Откуда в пустыне вода?

В самом деле, эта титаническая волна зависла в воздухе не опускаясь. Он видел вьющийся край белой пены, под которым находились зеленые непроницаемые глубины, огромный изгиб невообразимой падающей массы; но масса не падала.

— Уловка, — заорал Саламан. — Нас атакуют джики! Образовать клин! Образовать клин!

Чхама, с обезумевшими глазами, подъехал к нему поближе. Саламан яростно толкнул его в сторону основной армии.

— Построй их! — приказал он. Он увидел, что Амифин уже направляется назад, жестикулируя и пытаясь удержать войска от замешательства.

Похоже, они поняли, что этот неожиданный океан был ненастоящим. Но теперь заволновалась сама земля словно одеяло, которое поправляли, чтобы избавиться от складок. Испуганный Саламан увидел, что земля покрылась рябью. У него закружилась голова, и он спрыгнул с зенди. Настоящее землетрясение или еще одна иллюзия? Он сказать не мог.

Стена воды превратилась в сену огня, окружившую их с трех сторон. Воздух жег, трещал и слепил. Он почувствовал, что жар начал проникать внутрь. Из извивавшейся земли вырвались голубоватые языки пламени.

Яркие взрывы мерцавшего света играли в небе словно обезумевшие стрелы. Саламан, отвернувшись от резавшего глаза света, увидел, что с севера на них надвигались драконы, извергавшие огонь, — хищные создания с огромными ртами, птицы, чьи крылья напоминали ножи.

— Иллюзии! — заорал король. — Они насылают на нас грезы с помощью Чудодейственного камня!

Остальные тоже поняли это. Армия сплотилась, отчаянно пытаясь образовать боевой порядок.

Но затем в царившем безумии он заметил прямо перед собой угловатую желто-черную фигуру, которая в одной из щетинистых лап сжимала короткий меч, а в другой — копье. Под прикрытием всех этих галлюцинаций к ним подошли джикские силы и начали атаку.

Выхватив свой меч, король перерубил дыхательную трубу и, повернувшись, увидел слева второго джика. Саламан нанес удар по выставленной конечности и послал врага на землю. Находившийся рядом с ним Чхам отбросил еще одну пару воинов-насекомых. Один упал, второй смешался. Саламан осклабился: пусть насылают драконов! Пусть организовывают землетрясения и океаны! Когда дойдет дело до рукопашной, его войска беспощадно сметут их.

Иллюзии продолжались: гейзеры крови; фонтаны сверкающего света; целые горы, возникавшие из воздуха; неожиданные пропасти, образовывавшиеся на расстоянии руки, — казалось, их вдохновению не будет конца. «Но пока ты не обращаешь на это внимания, — подумал Саламан, — и просто сосредотачиваешься на том, чтобы повергнуть любого джика, оказавшегося в зоне досягаемости твоего оружия…»

Там! Там! Ударяй, руби, убивай!

Такой радости сражения он, наверное, никогда не испытывал. Он проложил себе путь через поле, не обращая внимания на пролетавших перед глазами извивавшихся змей; на насмехавшихся светящихся призраков, которые возникали из огненных расщелин со всех сторон; на глаза, вращавшиеся у него над головой; на обращавшихся в бегство тварей, на падавшие валуны. Его воины, предводительствуемые Чхамом и Амифином, образовали три боевых крыла и отлично себя защищали.

Но что это? Во главе одного клина Битерулв?

Эго было вопреки его приказу — мальчик не должен был так себя выставлять, Амифин это знал. Да, ему можно было позволить сражаться во втором ряду, но никак не в первом. Саламан стал в ярости оглядываться по сторонам. Где Амифин? Он должен был все время следить за братом.

Да, вот он. Через пять или шесть человек от Битерулва, энергично работает мечом.

Саламан окликнул его и показал пальцем:

— Ты его видишь? Убери его оттуда. Ты, дурак, убери его оттуда.

Амифин удивленно разинул рот и кивнул. Битерулва явно не тревожила собственная безопасность: он наносил удары по джикам с такой свирепостью, о которой Саламан даже не подозревал. Теперь Амифин развернулся и стал прокладывать себе путь во всеобщей сумятице, устремившись на защиту мальчика. Саламан тоже бросился вперед, намереваясь убить ближайшего к Битерулву джика и толкнуть юношу поглубже в фалангу воинов.

Но слишком поздно.

Саламан был еще в двадцати шагах от сына, пробиваясь сквозь зону иллюзорных монстров и мрачное черное облако, когда увидел, как перед Битерулвом с быстротой молнии возник джик, вдвое выше Фа-Ким-нибола, и насквозь пронзил копьем тело мальчика.

Король издал дикий вопль. У него возникло ощущение, что его лоб пронзила железная болванка. Через мгновение он уже был на месте, где лежал Битерулв, и одним взмахом руки снес голову джику. Чуть позже в его ухо выкрикивал бесполезные извинения и объяснения Амифин, и Саламан не задумываясь обрушил на него всю овладевшую им силу ярости, тоже свалив сына ударом меча, который глубоко вошел в его грудь.

Отец… — хрипло пробормотал Амифин и рухнул к его ногам.

Саламан замер. Слева от него лежал Битерулв, справа — Амифин. Его разум был не в состоянии постичь это зрелище. Его душу пронзила немыслимая боль.

«Что я наделал? Что я наделал?»

Вокруг Него кипела битва; но король стоял тихо и неподвижно, отдалившись в одни оглушительный миг от всего этого безумства и кровопролития. До его ушей долетали стоны раненых воинов, предсмертные вскрики, свирепые крики тех, кто еще оставался в живых и сражался. Ему казалось непостижимым, что он должен был находиться в этом месте в это время, где у его ног лежали двое мертвых сыновей, где вокруг танцевали призраки и монстры, а перед носом размахивали мечами большеглазые визжавшие насекомоподобные. Почему? Для чего.

Безумие. Потери.

Он стоял окаменевший, ошеломленный, глухой от боли.

Вдруг он почувствовал пронзительный приступ иной боли, словно его плечо поразило джикское оружие. Это было удивлением, агонией. Из его глаз полились внезапные горячие слезы. Он смущено заморгал — душу окутала густая Пелена. На какое-то мгновение, в шоке от полученной раны, его глаза закатились, и Саламану почудилось, что он снова юный тщеславный воин, почти такой же умный, как Креш, который планировал выстроить великий Город и создать династию и империю. Но если это так, то почему он находится в этом дряхлом одеревеневшем теле, почему он так ранен, почему истекает кровью? А, джики! Да, джики атаковали их небольшое поселение. Харруэл уже убит. Все казалось безнадежным. Но выбора не было… продолжать сражаться.

Пелена рассеялась, и его разум прояснился. Перед ним лежали Битерулв и Амифин, и сам он умирал. И он вдруг с полной ясностью осознал бесполезность своей жизни, лет, потраченных на возведение стены и проведенных в ненависти к отдаленному и чуждому врагу, на которого, быть может, стоило вообще не обращать внимания.

Он обернулся и увидел, что его разглядывает сверкающее желто-черное создание, словно до этого оно никогда не сталкивалось с представителями Нации, — оно готовилось нанести по нему очередной удар.

— Давай, — сказал Саламан. — Разве теперь это имеет знание?

— Отец! Отходи!

Это был Чхам. Саламан расхохотался. Он указал на двух убитых сыновей:

— Видишь? Битерулв сражался в авангарде. И затем Амифин… Амифин…

Он почувствовал, как его оттолкнули в сторону. Прямо перед ним рассек воздух меч — джик упал. Над ним склонилось лицо сына — точная его копия, словно он смотрелся в зеркало, отражавшее назад сквозь время.

— Отец, ты ранен.

— Битерулв… Амифин…

— Сейчас… дай я тебе помогу…

— Битерулв….

* * *

— Что? — воскликнул Фа-Кимнибол. — Саламан здесь? И его армия?

— Все, что от нее осталось, — отозвался Эспересей-джиот. — Сэр, это ужасающее зрелище. Вам лучше выехать им навстречу: у них едва ли хватит сил добраться до нас.

— А это не может оказаться уловкой? — спросила Нилли Аруилана. — Может, он так нас ненавидит, что решил выманить из лагеря и атаковать?

Эспересейджиот рассмеялся:

— Нет, леди, в нем не осталось и следа ненависти. Вы все поймете, если увидите их. Побитая кучка. Удивительно, что кто-то еще уцелел.

— Где они находятся? — спросил Фа-Кимнибол.

— В получасе езды отсюда.

— Приготовь моего зенди. Меня будут сопровождать Дьюманка, Картафирейн и десяток воинов.

— Мне тоже поехать? — поинтересовалась Нилли Аруилана.

Фа-Кимнибол бросил на нее быстрый взгляд.

— Ты должна оставаться с отцом. Говорят, что этим утром он был слишком слаб. Если близится конец, то кто-то из нас должен быть рядом с ним.

— Да, — тихо согласилась она и отвернулась.

Остатки армии Джиссо разбили нечто походившее на лагерь возле реки, на открытой местности к северу от места дислокации Фа-Кимнибола. Эспересейджиот не преувеличивал: зрелище было ужасающим. От огромной армии, выступившей из Джиссо, осталось несколько сотен воинов, каждый из которых был ранен. Они лежали на земле, словно скопище обносков возле трех потрепанных палаток. Когда Фа-Кимнибол подъехал поближе, ему навстречу вышел прихрамывающий угрюмый человек, в котором принц узнал Чхама, сына Саламана.

— Это печальная встреча, принц Фа-Кимнибол. Мне очень стыдно показываться перед вами в таком виде.

Фа-Кимнибол пытался подобрать какие-нибудь слова, но не мог их найти. Через какое-то время он наклонился и молча обнял собеседника, сделав это осторожно, боясь задеть какую-нибудь рану.

— Чем мы можем помочь? — спросил он.

— Лекари. Медикаменты. Еда. Больше всего мы нуждаемся в отдыхе. Мы отступили… я даже не могу сказать, сколько это длилось по времени — неделю, две? Мы потеряли счет.

— Мне грустно видеть, что вам пришлось пережить.

Чхам на мгновение оживился:

— Сначала все шло Хорошо. Мы наносили им удар за ударом, мы убивали их беспощадно. Отец сражался как бог. Перед его натиском не мог устоять никто. Но затем… — Он отвернулся. — Затем насекомые применили против нас свои уловки — иллюзии с помощью Чудодейственного камня, таинственную игру воображения, образы из снов. Вы увидите сами: они проделают то же и с вами, когда вы столкнетесь.

— Так это была битва грез. И великое поражение.

— Да. Огромнейшее поражение.

— А твой отец-король?

Чхам указал рукой на самую большую палатку:

— Он жив. Но тепер:. он не такой, каким вы его знали. Убит мой брат Амифин, и Битерулв тоже.

— Ах и Битерулв!

— А отец смертельно ранен. Но он внутренне сильно изменился, очень сильно. Вы увидите. Это чудо, что нам удалось спастись. Началась неожиданная буря, воздух наполнился песком. Джики не могли видеть, где мы находимся, — мы улизнули незамеченными. И вот теперь здесь, принц Фа-Кимнибол. Теперь здесь.

— Где король?

— Пойдемте, я провожу вас.

Высохший, слабый человек, лежавший на подстилке внутри палатки, мало походил на Саламана, которого знал Фа-Кимнибол. Его белый мех свалялся и потемнел, местами выпал совсем. Его глаза потухли и были уже не те глубоко посаженные серые глазки, которые буравили как сверло. Верхняя часть тела была перебинтована и казалась сморщенной и хрупкой. Когда Фа-Кимнибол вошел, король никак не прореагировал. Рядом с ним сидела худая старая женщина, в которой принц узнал главную жрицу города Джиссо. Вокруг Саламана были навалены священные талисманы.

— Он в сознании? — прошептал Фа-Кимнибол.

— Он все время в таком состоянии. — Чхам выступил вперед. — Отец, пришел принц Фа-Кимнибол.

— Фа-Кимнибол? — Тихий, как шелест бумаги, шепот. — Кто?

— Сын Харруэла, — негромко пояснил Фа-Кимнибол.

— А, мальчик Харруэла. Его зовут Сэмнибоулон. Что, теперь он называет себя как-то по-другому? Где он? Попроси его подойти поближе.

Фа-Кимнибол наклонился к королю. Он с трудом выдержал этот безжизненный взгляд.

Саламан улыбнулся и тем же слабым голосом произнес:

— Как поживает твой отец, мой мальчик? Добрый король и великий воин Харруэл?

— Кузен, мой отец давно умер, — мягко отозвался Фа-Кимнибол.

— Ах. Ах, вот как. — Глаза Саламана на какое-то мгновение прояснились, и он попытался сесть. — Чхам сказал, что они разбили нас? Я оставил на поле сражения двух сыновей и тысячи других воинов. Они разбили нас вдребезги — мы получили по заслугам. Было глупостью начинать против них войну и, подобно идиотам, вторгаться в их земли! Это было безумием, по-другому не назовешь. Теперь я это понимаю. Возможно, ты, Сэмнибоулон, тоже.

— Все эти годы меня зовут Фа-Кимнибол.

— Да, разумеется Фа-Кимнибол. — Саламан попытался улыбнуться. — Фа-Кимнибол, ты будешь продолжать войну?

— Да, пока мы не одержим победу.

— Победы не будет никогда: они погубят тебя грезами. — Саламан медленно, с явным усилием покачал головой. — Война была ошибкой. Нам следовало принять их договор и разделить мир. Теперь я это понимаю, но слишком поздно. Слишком поздно для Битерулва, слишком поздно для Амифина, слишком поздно для себя. — Он глухо рассмеялся. — Но поступай как хочешь. Для меня война окончена, теперь мне нужно лишь прощение богов.

— Прощение? За что? — воскликнул Фа-Кимнибол, и его голос впервые возвысился над бормотанием больного.

Чхам потянул Фа-Кимнибола за руку, словно хотел сказать, что у короля для подобных дискуссий нет сил. Но Саламан ответил, и на этот раз более громко:

— За что? За то, что повел своих воинов на смерть, которую они обрели на этой отвратительной земле. За то, что послал на верную гибель допущенцев и последовавшую за ними армию, и все из-за того, чтобы развязать войну, которой быть не должно. Боги не желали, чтобы мы уничтожали джиков, — они такое же творение богов, как и мы. Теперь я в этом не сомневаюсь. Так что я грешен и должен пройти очищение, и, по милости Муери и Фрита, я сделаю это перед смертью. Думаю, я также должен попросить прощения и у Королевы. Но как мне это сделать? — Саламан потянулся и сжал с неожиданной силой запястье Фа-Кимнибола. — Фа-Кимнибол, ты выделишь мне эскорт для возвращения домой? Несколько десятков твоих воинов, которые помогут нам повторить путь, проделанный такой ценой? Они доставят меня в мой город, так что я смогу предстать перед богами в гробнице, которую я для них построил много лет назад, и вымолить себе успокоение. Это все, о чем я тебя прошу.

— Разумеется, да.

— И помолись за меня также, когда двинешься дальше к Гнезду. Помолись, Фа-Кимнибол, за успокоение моей души. Я сделаю тоже самое и для тебя.

Он прикрыл глаза. Чхам сделал Фа-Кимниболу знак, чтобы тот покинул палатку.

— Он сам не свой от чувства вины за смерть моих братьев, — уже снаружи сказал Чхам. — Его душа полна раскаяния, и теперь все, совершенное в жизни, представляется грехом. Я никогда не видел, чтобы человек так менялся за одно мгновение.

— Он получит эскорт, можешь быть спокоен.

Чхам печально улыбнулся:

— Он больше не увидит Джиссо. Два, три дня… вот и все, что ему осталось, так сказал мне лекарь. Мы похороним его на джикской земле. А что касается выживших… — Он пожал плечами. — Мы хотели бы поступить в ваше распоряжение до окончания войны. Если вы, конечно, примите нас в таком потрепанном виде. Если нет, то мы как-нибудь доковыляем до своего города и будем ждать от вас известий.

— Разумеется, присоединяйтесь к нам, — отозвался Фа-Кимнибол. — Присоединяйтесь, и будем сражаться вместе, если у вас хватит сил. Почему мы должны отказывать вам? Мы с самого начала считались союзниками — твой город и мой.

* * *

Темнело быстро. Нилли Аруилана опустилась на колени рядом с отцом. Фа-Кимнибол стоял поодаль, в тени, куда не добирался свет светильников.

— Сними с моей шеи этот амулет, — прошептал Креш. — Надень его на себя.

Нилли Аруилана сжала кулаки: она понимала, что подразумевал Креш. Он носил этот амулет всю жизнь — она никогда не видела отца без него. Передать его теперь ей…

Она бросила взгляд на Фа-Кимнибола. Тот кивнул. «Сделай это, — мысленно приказал он. — Сделай».

Разрезав шнурок, на котором был подвешен амулет, она мягко сняла его. Это был небольшой кусочек зеленого стекла, или это так казалось, с какими-то надписями, которые были такими мелкими, что их невозможно было разобрать. Амулет был очень древним. Она чувствовала его странную прохладу, но, когда завязала у себя на шее, амулет запульсировал и чуть-чуть потеплел.

Она не сводила с него глаз.

— Папа, на что он способен?

— Думаю, не намногое. Но он принадлежал Тагго-рану, который был летописцем до меня. Это частица Великого Мира, так сказал Таггоран. Наверное, это отличительный знак летописца. Иногда он призывает ко мне Таггорана, когда я в нем нуждаюсь. Теперь его будешь носить ты.

— Но я…

— Ты теперь летописец, — сказал Креш.

— Что? Папа, у меня нет никакого опыта? И среди летописцев никогда не было женщины!

Пытаясь изобразить улыбку, Креш скривил губы:

— Теперь все меняется. Все. С тобой будет работать Чапитин Сталд. И Айоу Санграйс с Плором Килливашем, если они останутся после войны в живых. Летописцы должны принадлежать к нашему роду. — Он потянулся к ее руке и крепко сжал ее. «Его пальцы такие крошечные, — подумала она. — Он снова становится ребенком». Он на мгновение открыл глаза и сказал:

— Ты же знаешь, я никогда не думал, что у меня будет дочь, что у меня вообще будут дети.

— Папа, ты только представь, сколько огорчений я тебе доставляла!

— Никогда ты не доставляла мне огорчений, только радость, дитя мое. Ты должна этому верить. — Его рука сжалась еще сильнее. — Нилли, я всегда тебя любил. И всегда буду любить. Ты же передашь мою любовь Таниане, спутнице всех этих лет, моей супруге? Она очень огорчится. Но она не должна грустить. Я буду сидеть подле Доинно и расспрашивать его о разных вещах. — Он помолчал. — Мой брат здесь?

— Да.

— Я так и думал. Пришли его ко мне.

Но Фа-Кимнибол уже направлялся к Крешу. Он опустился на колени и протянул руку. Креш легонько прикоснулся к ней, лишь конниками пальцев.

— Брат, — пробормотал он, — я передам твою любовь Минбейн. А теперь ты должен выйти. То, что здесь произойдет, должно остаться между мной и Нилли. Если захочет, она тебе потом об этом расскажет.

Фа-Кимнибол кивнул. Он на мгновение легко и с любовью приложил руку ко лбу Креша, словно надеялся, что от этого прикосновения ему передастся вся мудрость брата, затем поднялся и, не оглядываясь, вышел из палатки.

— Сбоку, под моим кушаком,; — сказал Креш, — ты найдешь небольшой вельветовый кошелек.

— Папа…

— Возьми его. Открой.

Она почувствовала, как в ее руке запульсировал маленький кусочек отполированного камня, и с удивлением уставилась на него — до этого она никогда не прикасалась к нему. Насколько ей было известно, это не позволялось никому, кроме Креша. Он даже почти не показывал его. В чем-то он походил на амулет, который только что отдал ей летописец, потому что был такой же гладкий и с таким же рисунком по краям, причем линии были настолько тонкие, что она не могла разобрать рисунка. От камня исходило едва уловимое тепло. Но амулет обладал слишком малым весом и казался почти невесомым. Чудодейственный камень, несмотря на то, что был чуть тяжелее, по значимости не уступал слову Нилли Аруиланы. Держать его в руках было непросто. Заключенная в нем сила пугала.

— Ты знаешь, что это? — спросил Креш.

— Барак Дайир, папа.

— Да. Барак Дайир. Но что из себя представляет Барак Дайир, не могу сказать даже я. Старый бенгский предсказатель утверждал, что камень способен на многое. Как я однажды уже тебе говорил, его сотворили люди, которые когда-то правили Землей. Это было даже до Великого мира. И отдали его нам, чтобы он защищал нас, когда людей не станет. Это все, что мне известно. Теперь его будешь хранить ты. И мастер искусства, который его использовал.

— Но как я буду…

— Снесись со мной, Нилли.

У нее округлились глаза.

— Снестись… с тобой?

— Ты должна это сделать. От этого вреда не будет, только польза. А когда мы соединимся, положи Барак Дайир на кончик своего органа осязания и крепко держи, — ты услышишь музыку. В дальнейшем это поможет тебе. Ты сделаешь это, Нилли?

— Разумеется.

— Тогда подойди поближе.

Она обняла его как младенца. «Теперь он почти как пушинка, — подумала она. — От него осталась лишь оболочка, под которой пылает разум».

— Приблизь свой орган осязания к моему…

— Да, да.

О таком единении Нилли Аруилана даже не помышляла. Но стоило ее органу осязания прикоснуться к его, как все страхи и неуверенность исчезли и она почувствовала, что ее душу наполнила неописуемая радость. Эта радость была такой огромной, что у Нилли Аруиланы закружилась голова; но потом она вспомнила о Чудодейственном камне и аккуратно поместила его на кончике изгиба своего органа осязания, сжав что было сил. Мир окутал туман, из которого вырвался столп музыки. Великий ошеломляющий аккорд любви вознес ее вверх, унося в небеса.

Но рядом был Креш, нежно улыбающийся, удерживающий и направляющий. Они вместе блуждали по своду небес. С запада струился золотистый свет, переливавшееся изумительное свечение, которое постепенно стало малиновым, затем ярко-красным, а затем шелковисто-пурпурным. От него начинала исходить тьма. Но по мере путешествия к ожидаемой сфере он отдал ей последнюю долю, дар своего света, своей любви, своей мудрости. Единым непрерывным полетом он передал ей все, что должен был передать, пока не замолк навсегда.

* * *

«Ну, вот оно и началось, — подумал Креш. — Самое последнее путешествие». Мир вокруг него начинал темнеть.

«Нилли, — подумал он. — Минбейн. Таниана».

Образовался водоворот, готовый его унести. Креш заглянул в него.

«Неужели я должен уйти сюда? На что это будет похоже? Буду ли я что-нибудь чувствовать? Смогу ли я различать вкусы и запахи. Если бы я только мог разглядеть поподробнее…

Теперь лучше. Но как там все странно. Толайри, это ты? Таггоран? Как странно все это!

Мама. Нилли. Таниана.

Ой, смотри, Таниана! Смотри!»

* * *

Когда она вышла из палатки, то застала Фа-Кимни-бола с Чхамом. Стоило ей приблизиться, мужчины прервали беседу и как-то странно посмотрели на нее, словно она превратилась в какое-то неземное существо, с которым прежде не сталкивались.

— Что с отцом? — спросил Фа-Кимнибол.

— Он уже с Доинно. — Ее глаза были сухи, а сама она необычайно спокойна.

— А, — Массивное тело Фа-Кимнибола содрогнулось, и он медленно сделал знак Божественной Пятерке, правда два раза, а на третий — знак Доинно. — Похожего на него больше не будет никогда, — спустя какое-то время проговорил он упавшим голосом. — У нас была одна мать, но, если честно, я никогда по-настоящему не чувствовал себя его братом, потому что он был таким, каким был: он обладал почти божественной мудростью. Как же мы будем обходиться без него?

Нилли Аруилана медленно протянула руку, чтобы показать ему кошелек с Барак Дайиром.

— У меня есть Чудодейственный камень, — сказала она. — И теперь внутри меня есть многое от Креша. Ты слышал, как он сказал, что я буду летописцем. Теперь я стану для нас Крешем, если смогу. Сегодня я произнесу для него прощальную речь, и мы поместим его останки на покой. Но сам он уже с Доинно.

— Леди, он всегда был с Доинно, — неожиданно заметил Чхам. — По крайней мере, о нем говорили, что он разгуливал с богами с самого рождения. Наверняка это так Я в этом не сомневаюсь, хотя никогда не был знаком с ним лично. Что за день великих утрат!

— Король Саламан тоже сегодня умер, — сказал Фа-Кимнибол. — Принц Чхам — король Чхам, ведь так? — только что от него.

— Тогда мы скорбим вместе, — произнесла Нилли Аруилана. — Когда я буду произносить речь отцу, я скажу и твоему.

— Если пожелаете, леди. Мне будет очень приятно.

— Мы похороним их здесь, бок о бок, в этом заброшенном месте, — сказал Фа-Кимнибол, — которое уже не будет больше заброшенным, потому что здесь будут находиться Саламан и Креш. Это были самые мудрые люди в мире.

* * *

Положив левую руку на маску Кошмар, а правую — на маску Лирридона, Таниана пыталась перебороть оцепенение, которое владело ею целый день, это был странный, неприятный холод в груди; и всей своей волей она заставляла себя вникать в то, что говорил ей Пьют Кжай.

— Ты говоришь, восстание? Против меня?

— Против нас всех, леди. Мятеж, цель которого устранить в городе Доинно всех, кто удерживает власть.

Она скептически покосилась на него:

— Разве в Доинно кто-нибудь еще удерживает власть, Пьют Кжай?

— Леди! Леди, что вы говорите?

Таниана отвела взгляд — в этот день ей меньше всего хотелось встречаться с мрачной силой ярко-желтых глаз Пьюта Кжая. На ее душе все время лежала, казалось, многолетняя усталость, но в этот день она усугубилась почти до паралича.

Она погладила маски. Когда-то они висели на стене за ее спиной, но не так давно, чуть позже ухода на войну Нилли Аруиланы и исчезновения Креша, она сняла их и положила на стол рядом с собой, где могла постоянно и видеть их, и трогать когда пожелает. Они успокаивали ее и, как она полагала, придавали сил. Во времена кокона Болдиринфа однажды ей сказала, что в центральном помещении, в стене, установлен особый черный камень, посвященный памяти бывших вождей племени. Когда кошмары сталкивались с трудностями, они обычно прикасались к нему и молились ее предшественникам. После Перехода, черный камень остался в коконе. Таниане теперь его не хватало. Но у нее, по крайней мере, были маски.

— Хорошо, продолжай, — через некоторое время сказала она Пьюту Кжаю. — Кто возглавляет восстание?

— Этого я сказать не могу.

— Но ты уверен, что оно планируется.

Пьют Кжай пожал плечами:

— Слухи распространяются в церквах, среди простых людей. До меня они дошли от дочери племянника старого грума, работающего в конюшнях моего сына — прихожанина церкви Тикхарейна Туэрба.

— Дочь племянника грума…

— Да, это очень тонкая цепочка. Насколько мне известно, они намереваются убить Фа-Кимнибола, когда тот вернется с войны, если этого не сделают джики, а также предать смерти и вас, и меня, и большую часть Президиума, кроме тех, которых они считают лидерами, защищающими их интересы. И тогда мы заключим с джиками мир и попросим у них прощения.

— Ты так говоришь, Пьют Кжай, словно сам никогда не желал мира с джиками.

— Не такого. Не путем жестокого насилия над высокорожденными. Леди, эти слухи о заговоре не просто фантазии. Я подозреваю, что они уже разделались с Крешем.

— Нет, — мгновенно возразила Таниана. — Креш еще жив.

— Правда? Тогда где он?

— Думаю, далеко отсюда. Но я знаю, что он жив. Между нами, Пьют Кжай, существует связь, которая осуществляется на расстоянии. Я чувствую, что он рядом, как бы далеко он ни находился. С Крешем ничего не случилось, в этом я уверена.

— Стоит за это поблагодарить Накабу, — сказал Пьют Кжай.

Они некоторое время молча смотрели друг на друга. Могущественный старый бенгский лидер был таким высоким, что почти касался своим шлемом потолка. Он был худым и изможденным, но в его изможденности присутствовала величественность. Таниана смутно помнила отца Пьюта Кжая, древнего мудреца Шлемоносного народа Науна ом Бенга, к которому приходил за советом Креш. Теперь Пьют Кжай становился похожим на него: та же худощавость, но подтянутость; тот же огромный рост, подчеркивающий худобу. В этот день на нем был черный шлем с изогнутыми золотыми рогами.

— Я разберусь с этими слухами, — наконец произнесла Таниана. — Если узнаешь что-нибудь еще, незамедлительно явись ко мне.

— Леди, я даю вам слово.

Сделав ей знак Накабы, он вышел.

Она села, положив руки на маски.

Можно было не сомневаться в правдивости рассказанного им. В эти дни религия Кандалимона захватила весь город, — почему же лидерам не попытаться положить конец войне? Здесь сопротивляться было некому. Фа-Кимнибол и его сторонники находились на полях сражений, Креш исчез, а молодежь, похоже, посещала церкви. Она сама уже не пыталась заполучить авторитет. Ей казалось, что мир проносился мимо нее, а происходившие события были далеко за пределами ее понимания. Она решила, что действительно подошло время отойти в сторону, как и советовали ей швырявшие камни до войны. Но в чью пользу? Отдать город священникам Кандалимона? Она очень ждала возвращения Фа-Кимнибола. Но он убивал джиков, а может, те уже убили его. И Нилли Аруилана была с ним.

Таниана покачала головой — она устала жить в этом хаосе, она стремилась к покою.

И этот странный холод, появившийся в этот день в груди, — что он означал? Словно ее выдолбили внутри. Может, какая-нибудь болезнь? Она вспомнила, как в Венджибонезе Кошмар начала быстро уставать и пожаловалась Крешу на жжение и боль в груди; и вскоре после этого она умерла. Таниана подумала, что, возможно, пробил и ее час и стоит сходить к Болдиринфе, но потом вспомнила, что Болдиринфа умерла. Один за другим они все умирали — Кошмар, Толайри, Болдиринфа…

Правда, она чувствовала холод, а не жжение и боль. Она не могла этого понять. Она обратила взгляд внутрь, ища причину.

Но именно в этот миг все покинуло ее: и холод, и мучившая с рассвета боль. Она почувствовала приступ тревоги, словно развязался какой-то прочный узел и на этом месте появилось нечто более худшее — пустота, резкая и болезненная впадина. Она мгновенно поняла, что это было, и по коже пробежал мороз. Таниана беспомощно разрыдалась. Скорбь охватывала ее волна за волной. Впервые за более чем сорок лет она не ощущала внутри себя присутствия Креша — он ушел. Ушел навсегда.

* * *

В серебристом рябом свете луны поле сражения напоминало огромный ледник, даже там, где земля была вывернута и вскопана в ходе недавних боев. Воины Фа-Кимнибола осторожно пробирались по разоренной местности, собирая тела погибших в этот день. Взгляд Нилли Аруиланы устремился в сторону горизонта, где горели костры джикского лагеря. Теперь наступила передышка, но утром все начнется сначала.

Фа-Кимнибол резко расхохотался.

— Война ночных кошмаров, — сказал он. — Мы насылаем на них огонь и вихрь, а они швыряются в нас иллюзиями. Мы выставим свои контриллюзии. Враги, которые не смогут друг друга видеть, будут просто беспорядочно тыкаться вокруг.

Она чувствовала, как он устал. В этот день он сражался отчаянно, сплачивая свои войска, когда на них насылали иллюзию за иллюзией, как и предупреждал Саламан. Периодически он проводил своих воинов сквозь охваченное огнем поле или через какие-нибудь орды зловещих чудовищ, сквозь наводнения и снежные обвалы, сквозь кровавые дожди, сквозь град кинжалов. Он преследовал цель — занять такую позицию, откуда бы он смог нанести серьезный урок джикам с помощью оружия Великого мира. Но теперь они это поняли и крутились вокруг него, прикрываясь иллюзиями и покусывая его силы исподтишка. Она сделала, что смогла, заставив Чудодейственный камень разрушить заслон джикских галлюцинаций и приведя их в замешательство с помощью собственных иллюзий. Но это был трудный день, так ничего и не решивший. И грядущий обещал быть таким же.

— У нас сегодня серьезные потери? — спросила Нилли Аруилана.

— Не очень, как это кажется на первый взгляд. Десяток убитых и около пятидесяти раненых. Среди погибших несколько людей Чхама. Город Джиссо на протяжении нескольких лет будет разоренным местом — уничтожено целое поколение.

— А город Доинно?

— Нас не постигла участь Джиссо. Они за один день потеряли почти целую армию.

— В то время как мы теряем понемногу, но часто. Но не закончится ли это тем же, Фа-Кимнибол?

Он окинул ее загадочным взглядом:

— Так что, нам надо сдаться?

— Что ты говоришь?

— Я говорю, что, если мы продолжим сражение, они сведут нас на нет независимо от того, какой урон нанесем им мы. А если мы прекратим борьбу — мы утратим свои души. Я считаю, что время против нас и что я как никогда в жизни потерялся в загадках и вопросах. — Он отвернулся от нее и уставился на ладони, словно пытался прочесть на них предсказания. Когда он заговорил снова, было ясно, что это ему не удалось. — Нилли, мне кажется, что я веду кампанию сразу в двух направлениях. Я бросаюсь на находящихся впереди джиков, чтобы смести их, как мы смели Венджибонезу, скачу дальше, чтобы уничтожить Гнездо и его содержимое. И в то же время другая моя составляющая тянет назад, советуя отступить и моля о прекращении войны до того, как причиню вред Королеве. Можешь себе представить, каково разрываться подобным образом!

— Когда-то я чувствовала то же самое: чары Гнезда могуществены.

— Как ты думаешь, Креш из-за этого повел меня туда? Чтобы вручить меня Королеве?

Нилли Аруилана покачала головой:

— Он хотел, чтобы ты понял другую конфликтующую сторону. Чтобы понял, что джики опасны, но не злобны, что в них есть величие, но оно выше нашего понимания. Когда ты соприкасаешься с Гнездом, оно становится частью тебя, а ты — его частью. Я знаю. С тобой происходит нечто подобное тому, что происходило со мной, только намного глубже. Вспомни, я сама принадлежала к Гнезду.

— Да, я знаю.

— И сама освободилась. Но не полностью. Я никогда не смогу сама полностью освободиться — Королева будет внутри меня всегда.

У Фа-Кимнибола загорелись глаза.

— Так она внутри меня тоже? — воскликнул он негодующим голосом.

— Думаю, да.

— Тогда как я могу вести эту войну, если враг является моей частью, а я — его?

Она на мгновение засомневалась:

— Значит, не можешь.

— Я презираю джиков. Я хочу уничтожить их!

— Да, это так. Но ты никогда не позволишь себе этого сделать.

— Нилли, тогда я погиб! Все мы погибли!

Она посмотрела на тени.

— Неужели ты не понимаешь, что это великое испытание, которое послали нам боги? Справится с ним непросто. Мой отец считал, что мы можем образовать с джиками своего рода единство, что мы можем жить с ними в согласии, бок о бок, как жили синеглазые и остальные народы Великого Мира. Но он ошибался, каким бы мудрым он ни был. Когда я освободилась от чар Королевы, он начал попадать под их влияние — и они поглотили его. Правда, это не Великий Мир. Сосуществование таких чуждых рас невозможно. Это естественное желание со стороны джиков достигнуть господства. Лучшее, на что мы можем надеяться, так это удерживать их у залива, как, возможно, поступали другие расы в прежние времена.

— А почему не уничтожить их совсем?

— Потому что мы, скорее всего, не в силах сделать это. А если каким-нибудь образом нам это и удастся, нашим душам придется расплачиваться дорогой ценой.

Он покачал головой:

— Так, значит, лучшее, на что мы можем надеяться, — это на простую ничью? Граница, разделяющая мир: Нация здесь, а джики — там?

— Да.

— Как первоначально и предлагала Королева. Тогда зачем мы противились этому? Мы могли просто принять ее договор и избежать потерь.

— Нет, — возразила Нилли Аруилана. — Ты забываешь о важном: она предлагала не просто территориальный раздел, а прислать к нам гнездо-мыслителей, которые распространяли бы среди нас ее истины, ее планы. Со временем они привели бы нас в объятия Королевы-любви, а следовательно, мы навсегда бы попали под ее влияние. Она управляла бы всеми нами, как управляла Кандалимоном, как управляла мной. Она бы регулировала прирост населения, так что наша численность никогда бы не стала достаточной, чтобы влиять на ее замыслы. Она бы выбирала приемлемые места возникновения новых городов, оставляя большую часть мира за своим народом. Вот к чему бы привел договор. Нам нужна граница, а не гнездо-мыслители, вторгающиеся в нашу жизнь — это было бы слишком.

— Тогда мы должны продолжать войну, пока не одолеем ее, а потом уничтожим все следы Королевы-поклонения в нашем городе. — Он отвернулся и стал расхаживать по палатке. — О боги! Будет ли конец этому!

Нилли Аруилана улыбнулась:

— По крайней мере, сегодня мы можем все закончить.

— Что ты имеешь в виду?

Она подошла к нему поближе:

— Этой ночью мы можем себе позволить выкроить немного времени не для войны, а для себя.

Ее орган осязания поднялся и приблизился к его.

Фа-Кимнибол задрожал и отпрянул назад, словно не мог избавиться от терзавших сомнений; но она не отходила, мягко отгоняя от него тревоги и опасения. Спустя какое-то время она почувствовала, что его напряжение начало спадать. Он прильнул к ней и обнял. Она взяла его руки и положила себе на грудь. Они немного так постояли, налаживая контакт; затем медленно осели, сношаясь и телом и душой, и остаток ночи провели в объятиях друг друга.

* * *

До рассвета оставался час. Фа-Кимнибол еще крепко спал. Его массивная грудь плавно вздымалась и опускалась; рука, сжимавшая меч, небрежно прикрывала лицо. Нилли Аруилана нежно его поцеловала и, выскользнул у него из-под бока, направилась в противоположный конец палатки.

Она опустилась на колени, прочла молитву Джиссо Защитнику и сделала его знак. Затем обратилась к Доинно Разрушителю, который также являлся Доинно Преобразователем, и тоже сделала ему знак. Она чувствовала, как наполнялась их присутствием, и благодарила за это.

Потом она прикоснулась к амулету, который висел у нее на груди и призвала отца. Спустя какое-то время она увидела его, сиявшего перед ней в темноте. Знакомая улыбка на знакомом остром лице. За ним стоял кто-то еще, более старший по возрасту, с белым мехом и впалой грудью. Нилли Аруилана его не знала, но чувствовала, что от него веяло добром. Вдали показался еще один древний незнакомец. Высохший старый бенг, который был таким худым и высоким, что походил на длинную тростинку, которую мог сдуть даже легкий ветерок.

Она достала Барак Дайир и, в знак почтения приложив его ко лбу, крепко зажала его кончиком органа осязания.

Ее наполнила музыка, которая увлекла ее к вершинам мира.

Она поднималась легко, уверенно, ничего не боясь, — разве с ней не были Джиссо, Доинно и отец? Чувство тревоги охватило ее лишь тогда, когда она оказалась на высоте, откуда мир казался лишь пылинкой. Отсюда было так легко унестись все дальше и дальше, все время вверх в ту неизведанную область среди комет, лун и звезд, и никогда не вернуться, надо было лишь прервать связь с Землей. Но она собиралась сделать не это.

Она искала Королеву — Королеву всех Королев, которая находилась в своем логовище в Гнезде всех Гнезд, среди холодных и блеклых северных земель.

Она сфокусировала сознание и устремила его вперед. Сначала она на мгновение почувствовала неуверенность, любопытную раздвоенность предназначения. Казалось, что Королева находится одновременно в двух местах — где-то вдали и рядом. Нилл и Аруилана не знала, что делать, но затем поняла. Она вспомнила о том страшном периоде после смерти Кандалимона и о своем бегстве в укромное место, когда она пряталась в своей комнате и боролась со всем, что владело ее душой. Тогда Королева была внутри нее — Королева оставалась в ней и по сей день. Это мрачное присутствие никогда не покидало ее души.

Но эта Королева являлась лишь тенью настоящей. В этот день она должна была повстречаться с самой Королевой, а не с ее тенью.

— Ты узнаешь меня? — крикнула она. — Я — Нилли Аруилана, дочь Креша.

И из глубины Гнезда всех Гнезд, от огромного неподвижного существа, которое пряталось там, донесся ответ:

— Я тебя знаю. Чего тебе нужно от меня?

— Я хочу переговорить с тобой.

Раздавшийся хохот обрушился на нее словно сноп огня.

— Малышка, вести переговоры могут лишь равные. — И от Королевы повеяло такой мощью, что воздух зашевелился, и Нилли Аруилана сквозь структуры атмосферы смогла рассмотреть показавшиеся корни мира.

Но она не позволила себе дрогнуть.

— У тебя есть Чудодейственный камень, — сказала Нилли Аруилана. — У меня тоже есть Чудодейственный камень. Так что мы равны.

— Разве?

— Можешь ли ты причинить мне вред?

— А ты мне? — спросила Королева.

Из Гнезда вырвались голубоватые огненные дуги. Они кружили и извивались вокруг Нилли Аруиланы, ища уязвимое место. Она отогнала их, как комаров.

Королева наслала град валунов. Королева создала стену огня. Королева образовала облако притуляющей дымки.

— Ты попусту тратишь время. Неужели ты принимаешь меня за ребенка, которого можно напугать подобным образом? То, что Чудодейственный камень может создать, он же может и устранить. Мы можем потратить целый день, угрожая друг другу, но ничего не добьемся.

— А чего ты хочешь добиться?

— Позволь показать тебе видение, — сказала Нилли Аруилана.

Спустя какое-то время Королева издала одобрительный звук.

От Нилли Аруиланы Королеве передалось изображение пустыни, окружавшей Гнездо всех Гнезд, таким, каким, как она предполагала, оно должно было быть, правда собственными глазами она никогда этого не видела: мрачные скудные равнины, просторная бесконечная серость под безжалостными небом. Это видение она получила из души Кандалимона, когда тот еще был с ней. Кандалимон жил в Гнезде всех Гнезд. Она показала Королеве сухую, морщинистую почву; жалкую, еле видную траву; небольших норовистых созданий, которые ожесточенно скребли эту мертвую землю в поисках пищи.

Затем она показала темные выхода Гнезда, покрывавшие в разных местах равнину, и едва различимое возвышение самого Гнезда — небольшую опухоль под поверхностью земли, множество коридоров, разбегавшихся во всех направлениях.

— Узнаешь это место? — спросила Нилли Аруилана.

— Продолжай.

Теперь Нилли Аруилана показала Королеве армии Нации, которые надвигались с востока, запада и юга, не просто силу, которую привел из Доинно Фа-Кимни-бол, а воинов семи городов континента — Джиссо, Фисхиссимы, Чарба, Чайнсиэлема, Сигноя, Борнигреяла, — каждого племени земли, объединившихся в единый разрушительный поток. И впереди этого множества, словно самое высокое в лесу дерево, возвышался Фа-Кимнибол из Доинно; в его руке находилось одно из орудий Великого Мира. У вождя Чарба было такое же, как и у вождей Сигноя и всех остальных городов, они направляли его на Гнездо всех Гнезд.

Из Гнезда показались джики — самые лучшие военные Королевы. Когда они бросились на захватчиков, Фа-Кимнибол и остальные вожди подняли свои орудия и открыли такой огонь, словно приближался конец света. Пламя охватило равнину, и военные пали, захрустев в этом огненном шторме как ветки. А армии Семи городов направились дальше к Гнезду.

Они окружили его и заглянули в каждый его ход. Они снова подняли орудия и нажали на кнопки, приводившие их в действие.

И эти древние приспособления ударили с такой неотразимой силой, что она расколола землю и обнажила Гнездо с его коридорами, туннелями и проходами, создаваемыми с таким усердием на протяжении нескольких сотен тысячелетий. Это было ужасное зрелище, на поверхности показались все яйцо-создатели, жизнь-воспламенители, Гнездо-мыслители и неисчислимые толпы рабочих, — они погибли с первыми же взрывами. Затем смертоносная сила стала проникать все глубже, в самые сокровенные места, где пища-даватели размещали новорожденных. Они тоже погибли — и пища-даватели, и новорожденные — с очередной волной штурма.

Затем глубже, еще глубже, в самую глубокую из всех пещер…

Туда, где пряталась сама Королева, но теперь под натиском силы снесло крышу ее помещения, и ее бледное громадное тело оказалось незащищенным, хотя отчаявшиеся королева-слуги сплотились вокруг Нее, напрасно выставив свое оружие. Фа-Кимнибол склонился над ней и выхватил небольшой шарик из блестящего металла, из которого вдруг вырвался желтый свет. Королева забилась в конвульсиях и опрокинулась под его горячим, зондировавшим давлением. Но куда она могла убежать из закрытой камеры? Желтый луч безжалостно перемещался по всему ее телу, на ее почерневшей и обугленной оболочке появились пузыри и волдыри. Она задымилась. Пока…

Пока…

— Это никогда не случится, — холодно произнесла Королева.

— Ты уверена? От Венджибонезы остался лишь пепел. Тела мертвых джиков покрывают равнины уже на протяжении сотен лет. Нам остается лишь начать.

— Вы малодушные существа. Вы в ужасе повернете обратно, так и не добравшись до нас.

— Ты в этом так уверена? — спросила Нилл и Аруилана. — Разве малодушные существа смогли бы создать такие города? Разве малодушные существа начали бы против тебя войну? Я повторяю, нам остается только начать.

Молчание.

— Я знаю тебя, — наконец сказал Королева. — Девочка, ты из Гнезда. Ты была одной из нас, но затем мы отослали тебя из Гнезда к представителям твоего вида: я полагала, что ты будешь служить мне, а не им.

К чему такие угрозы? Как ты можешь говорить о подобных вещах? Королева-любовь все еще с тобой.

— Разве?

— Я знаю, что это так. Дитя, ты принадлежишь мне. Ты из Гнезда и никогда не сможешь причинить ему вред.

Нилли Аруилана не ответила. Вместо ответа она заглянула вовнутрь себя, в то сокровенное место своей души, где когда-то давно Королева поместила часть себя. И схватила эту часть, вырвала, словно это была заноза в ее плоти, и отшвырнула. Та полетела сквозь слои атмосферы и, приблизившись к поверхности мира, взорвалась.

— Так ты считаешь, что я все еще принадлежу Гнезду? — спросила Нилли Аруилана.

Опять продолжительная пауза.

Нилли Аруилана снова показала Королеве видение финала войны: выкорчеванное Гнездо, объятые пламенем его обитатели, поврежденная королевская спальня, огромное обугленное тело, искореженное и дымящееся.

— Ты ничего не знаешь о смерти, — сказала Нилли Аруилана. — Ты ничего не знаешь ни о боли, об утратах, о поражении. Но узнаешь. Ты погибнешь в огне; и самой жестокой из мук окажется понимание, что ты ничего не сможешь сделать с теми, кто сотворит это с тобой.

Королева не отвечала.

— Это произойдет, — заявила Нилли Аруилана. — Мы — народ решительный — боги создали нас такими.

Молчание.

— Ну что? — сказала Нилли Аруилана. — Это будет твоим ответом? Ты хочешь, чтобы мы это сделали? А мы это сделаем, если ты не выполнишь наших требований!

Молчание. Молчание.

— Чего же вы хотите? — в конце концов спросила Королева.

— Окончания войны. Перемирия между нашими народами. Границы, отделяющей наши территории, через которую никто никогда не переступит.

— Это ваше единственное условие?

— Да, единственное, — отозвалась Нилли Аруилана.

— А альтернатива?

— Ее нет.

— Ты так рассуждаешь, словно между нашими народами возможен мир, — сказала Королева.

— Но возможно мирное сосуществование.

Последняя пауза, тянулась, как казалось, вечно.

— Да, — в конце концов ответила Королева, — можно обойтись без войны. Пусть так и будет. Я выполню ваши условия — войны не будет.

* * *

Свершилось. Нилли Аруилана попрощалась с Королевой и в одно мгновение спустилась с высот, плавно устремившись к груди земли, где уже загорался рассвет. Она ослабила силу, с которой сжимала Барак Дай-ир и села. Она снова находилась в палатке, которую делила с Фа-Кимниболом.

Он только начинал просыпаться. Посмотрев на нее, Фа-Кимниболу улыбнулся:

— Как странно. Я спал как заблудившийся в этом мире ребенок. И мне снилось, что война закончилась. Что между нами и Королевой заключен мирный договор.

— Это был не сон, — отозвалась Нилли Аруилана.

X

КОРОЛЕВА НОВОЙ ВЕСНЫ

День был ясным, с приятным прохладным ветерком, налетавшим с запада, — морской бриз, это всегда было добрым знаком. Таниана встала рано и отправилась в храм Пятерки, чтобы выразить свою благодарность за благополучное возвращение армии и испросить благословения богов наступавшим временам. Затем, поскольку она являлась вождем всего народа, она сходила и в Храм Накабы и поклонилась богу бенгов. После этого она распорядилась приготовить карету с четверкой великолепных белоснежных зенди и приготовилась выехать к Воротам Эмакис, расположенным на северном конце города, где была возведена огромная трибуна, чтобы вождь и Президиум могли соответствующим образом приветствовать появление войск. Она взяла с собой маску Кошмар, блестящую и черную, которую она иногда носила по особым случаям. Этот день казался подходящим для маски Кошмар.

Гонцы, принесшие сообщение о возвращении через четыре дня, теперь сбились с ног, сообщая о продвижении армии в южном направлении.

— Они уже в Тиак-Халерете! — раздавались почти одновременные крики. — Они достигли Барака! — И затем: — Нет, они подходят к Чомино! — По словам посланцев, Фа-Кимнибол гордо ехал во главе колонны в сопровождении Нилли Аруиланы, а войска протянулись за ним на неохватную длину.

Фа-Кимнибол тоже выслал своих гонцов, которые объявили о перемирии, положившем конец войне. От них же появилось первое сообщение о смерти Креша, что лишь подтверждало уже известное Таниане, потому что она не чувствовала присутствия в этом мире Креша с того дня, как ощутила вдруг странный холод в груди. Но все равно это была печальная новость. Говорили, что король Саламан тоже умер — в скорби и печали от огромных потерь, нанесенных джиками.

Таниана не понимала, что делал Креш на джикской территории. Она меньше всего ожидала, что он там. Но, по всей видимости, Креш до последнего часа оставался Крешем, жившим по своим законам. Возможно, она получит объяснение его таинственному путешествию позже, от Нилли Аруиланы.

Когда Таниана заняла свое место на трибуне, слева от нее встал трясущийся и дряхлый Стэйп. Рядом с ним расположились Симфала Хонджинда и Кэтирил, затем Пьют Кжай и Чамрик Гамадель — оба в величественных шлемах. Перед трибуной выстроились стражники во главе с Чевкиджа Эймом.

Остальные члены Президиума постепенно заполняли трибуну, Таниана поочередно приветствовала их. Внизу собиралась толпа.

Пьют Кжай склонил к ней голову:

— Леди, будьте начеку. Полагаю, что наши враги могут использовать этот день.

— У тебя есть какие-либо доказательства?

— Только сплетни.

Таниана пожала плечами:

— Сплетни!

— Леди, такие сплетни очень часто оказываются правдой.

Она показала вдаль, где, как ей показалось, появилось серое облако пыли.

— Еще немного и Фа-Кимнибол будет здесь, — сказала она, — вместе с моей дочерью и своими последователями. Никто не решится противостоять силе, которая направляется сюда.

— Но все равно будьте бдительны.

— Я всегда начеку, — отозвалась Таниана, проведя кончиками пальцев по гладкой поверхности маски Кошмар. Она обернулась: — Здесь нет Хазефена Муери. Почему?

— Думаю, победоносное возвращение Фа-Кимнибола доставляет ему мало радости.

— Но все равно, он принц Президиума, его место среди нас. — Она обернулась и сделала знак Кэтирил. — Твой брат! — резко крикнула она. — Где он?

— Он сказал, что сначала сходит в церковь. Но через некоторое время будет здесь. Я уверена, что будет.

— Так-то лучше, — сказала Таниана.

* * *

В этот день Хазефен Муери тоже поднялся рано. Эта ночь казалась ему бесконечной, принесшей мало отдыха, поэтому с рассветом он был рад покинуть кровать. Его сны, если ему вообще удавалось заснуть, были гнетущими: в темноте кружились трещавшие джикские воины, а с небес медленно опускалась сокрушительная громада Королевы, чудовищная и бледная.

Когда он появился в церкви, утренняя служба уже шла. Возле алтаря стоял Тикхарейн Туэрб, а рядом с ним Чиа Креун. Хазефен Муери занял свое обычное место у выхода, Чевкиджа Эйм, погруженный в молитвы, почтительно кивнул. Остальные, находившиеся поблизости, не обратили на него никакого внимания: к тому времени повстречать в церкви принца города было вещью обыденной.

— Это день откровения, — говорил мальчик-священник. — Это день, когда снимаются все печати и открывается книга. Открываются секреты и самые сокровенные тайны. Эго день Королевы, а она наше утешение и радость.

— Она наше утешение и радость, — автоматически повторили собравшиеся, а вместе с ними и Хазефен Муери.

— Она — свет и путь, — воскликнул Тикхарейн Туэрб и при этом по-джикски щелкнул. Собрание щелкнуло в ответ, отозвавшись эхом на его слова.

— Она — сущность и содержание.

— Она — сущность и содержание.

— Она — начало и конец.

— Она — начало и конец.

Чиа Креун поднесла зеленые ветки, а Тикхарейн Туэрб поднял их высоко вверх.

— Это день, дорогие друзья, когда оглашается воля Королевы. Это день, когда проявляется ее любовь к нам. Это день, когда дракон зажигает потухшие звезды и возрождается свет. И она будет среди нас; она — наше утешение и радость.

— Она — наше утешение и радость.

— Она — свет и путь…

Хазефен Муери отзывался вместе с другими, старательно повторяя фразы, когда было нужно; но в этот день слова звучали лишь как пустые формулировки. Возможно, они были такими всегда. Это предполагало с его стороны религиозную беседу: он никогда это полностью не осознавал сам. Каким-то образом он заставил себя думать, что чувствовал мерцание кого-то более великого, чем он, чего-то, что могло охватить его. Скорее всего, так и было. В любом случае его разум и душа теперь находились где-то еще. Он не мог думать ни о ком другом, кроме как о Фа-Кимниболе, который, овеянный славой, проезжал по северным земледельческим районам города, возвращаясь с войны в некотором роде с победой.

Победой? Да что он сделал? Разгромил джиков? Убил Королеву? Все это было невозможно. Правда, слава сопровождала его: война закончилась, мир установлен. Героическими усилиями Фа-Кимнибола и Нилли Аруиланы и так далее, и так далее…

Это раздражало Хазефена Муери больше всего — благодаря странной насмешке судьбы, недосягаемая Нилли Аруилана стала супругой кровного брата своего же отца, человека, которого в Доинно Хазефен Муери ненавидел больше всех. Его шокировала одна только мысль об этом супружестве. Его руки на ее бедрах, груди. Их органы осязания в самом тесном…

Нет. Надо остановиться.

Он приказал себе не думать об этом. Это приведет лишь к самоистязанию и отчаянию. Он старался восстановить внутреннее равновесие. Но несмотря на все усилия, спокойствие не приходило. Его разум бешено кружился. Было дурно с ее стороны отдаваться джикскому эмиссару, но затем сменить Кандалимона на Фа-Кимнибола!.. Это было непостижимо, немыслимо. Этот огромный неотесанный силач! К тому же ее родственник.

Хазефен Муери прикрыл глаза и попытался думать о Королеве — вселюбягцей, доброжелательной Королеве, — отгоняя от себя мучительные видения о Нилли и Фа-Кимниболе. Но он не мог сосредоточиться на том, что говорил мальчик-жрец. Теперь все это казалось ему пустыми звуками — священной белибердой, дьявольской магической чушью.

«Наверное, я никогда не верил в это, — подумал он. — Любовь Королевы? Что это за безумие?

Что если я приходил сюда только из-за чувства вины, пытаясь искупить содеянное с Кандалимоном?»

Эта мысль испугала его: неужели это так? Его затрясло.

К нему наклонился Чевкиджа Эйм и пробормотал.

— Тикхарейн Туэрб просит вас задержаться после службы.

Хазефен Муери заморгал и обернулся:

— Зачем?

Капитан стражи лишь пожал плечами:

— Он не сказал. Но мы не должны сношаться после окончания службы — просто задержаться.

— Она — суть и содержание, — взывал Тикхарейн Туэрб.

— Она — суть и содержание, — отозвалось собрание.

Хазефен Муери заставил себя проблеять отзыв вместе с другими.

Теперь он немного успокоился: Чевкиджа Эйм, потревожив его подобным образом, отвлек от мрачных мыслей. Но он забеспокоился оттого, что молитва все не кончалась. Очень скоро он должен был присутствовать на приветственной церемонии — в связи с возвращением героев соберется весь Президиум. Как бы ни претила эта перспектива, он не осмелится пропустить ее, или все посчитают, что он слишком озлоблен, чтобы прийти, а это повлечет за собой неприятности. Но если Тикхарейн Туэрб не поторопится…

Правда, в скором времени служба закончилась обычным массовым сношением. Верующие, осуществив высшее единение, молча покинули помещение.

Хазефен Муери и Чевкиджа Эйм поднялись и подошли к алтарю, где их поджидал Тикхарейн Туэрб.

Глаза мальчика в тот день сверкали яростней, чем обычно, его мех взмок от напряжения.

— Все как раз так, как я говорил во время службы, — обратился он к Хазефену Муери. — Это день, когда снимаются все запреты, это день Королевы. А вы оба — ее оружие.

Хазефен Муери нахмурился:

— Я не понимаю.

— Принц Фа-Кимнибол опозорил Королеву. Виновный в убийстве святого Кандалимона, теперь он покусился на святыню Гнезда всех Гнезд и попытался навязать ей свою волю. За этот и другие грехи Королева приговорила его к смерти. Приговор будет исполнен сегодня, Хазефен Муери.

Дыхание покинуло принца, словно кто-то проткнул его насквозь.

— Вы нанесете ему удар в самое сердце, когда его будут приветствовать. А вы, Чевкиджа Эйм… вы в это же время убьете Таниану.

С трудом верилось, что этому маленькому дьяволу всего лишь десять или двенадцать лет.

— На трибуне? — уточнил обескураженный Хазефен Муери.

— Да, на виду у всех — это послужит сигналом. Потом восстанет народ и уничтожит остальных представителей знати до того, как они поймут, что происходит. Должна исчезнуть вся правящая каста, все угнетатели, все враги Королевы — Стэйп, Чамрик Гамадель, Пьют Кжай, Нилли Аруилана — все. В одно мгновение. От Президиума в живых останетесь только вы, Хазефен Муери. — Тикхарейн Туэрб кровожадно оскалился. — При новом порядке вы станете здесь Гнездо-королем. А Чевкиджа Эйм — Гнездо-стражем.

— Гнездо-королем? — глухо переспросил Хазефен Муери. — Я стану Гнездо-королем?

— Да, так мы назовем своего правителя. А его главным помощником будет Гнездо-страж. А я, — добавил Тикхарейн Туэрб, — буду вашим Гнездо-мыслителем, голосом Королевы в городе под названием Доинно. — Он рассмеялся: — При новом порядке, который вы оба поможете установить сегодня.

* * *

— Иди один, — сказал Хазефен Муери, когда они покинули церковь? — мне надо переодеться.

Чевкиджа Эйм кивнул:

— Я найду вас на трибуне.

— Да. — Наклонившись, Хазефен Муери поймал его за запястье: — одно но — несмотря на только что сказанное Тикхарейном Туэрбом, я хочу, чтобы ты понял: Нилли Аруилана должна остаться в живых.

— Но Тикхарейн Туэрб особенно желал…

— Я не отдам и когтя горинфа за то, что он особенно желал. Вся команда может быть уничтожена, я сам с радостью всажу нож. Но она будет жить. Ты понял, Чевкиджа Эйм? Если потом с ней возникнут какие-нибудь трудности, тогда ее всегда можно будет убить. Но во время кровопролития ее не должны трогать, пусть твои стражники прикроют ее. Или, клянусь Пятеркой, каждая ее царапина обойдется в пятьдесят раз дороже. Это понятно, Чевкиджа Эйм?

* * *

Фа-Кимниболу казалось, что приветствовать его возвращавшихся домой воинов вышло все население города. Прямо перед Воротами Эмакис они возвели деревянную трибуну, такую большую, что помещался весь Президиум и многие другие. Вокруг нее толпились сотни, тысячи горожан — огромная толпа, несмотря что почти все в Доинно ушли на войну.

Он потянул за руку Нилли Аруилану:

— Ты видишь на трибуне Таниану? И Стэйпа, и Чамрика Гамаделя. А вот в огромном шлеме, наверное, Пьют Кжай.

— Справа от Стэйпа стоят Симфала Хонджинда и Кэтирил. А это не Хазефен Муери? Я почти не вижу его из-за этого стражника, но эти яркие белые полосы, этот черный мех… это должен быть он.

— Так и есть. Думаю, сегодня у него мрачный вид.

— А где Болдиринфа? Ведь ее здесь нет?

— Если бы она была, мы бы заметили, но, наверное, это сложная задача — затащить ее на такую платформу.

— Если она вообще еще жива…

— Ты полагаешь…

— Она была стара. И больна.

— Молю, чтобы это было не так, — отозвался Фа-Кимнибол. Но сердце подсказывало, что Нилли Аруилана права, — в это время года уходили все старики.

Им навстречу выехала фигура — в шлеме, на благородного вида сером зенди, — неся знамя города. Спустя какое-то время Фа-Кимнибол узнал в ней юного знатного воина Пелифроука — протеже Симфала Хонджинды, — который сопровождал его во время посольской миссии к королю Саламану, что, казалось, было миллион лет назад. Он вспомнил о времени, когда Дьюманка убил и зажарил кэвианди, а Пелифроук идеалистически рассуждал о разумных существах. Избрание Пелифроука, который больше всех выступал в защиту мира, в качестве знаменосца служило добрым знаком примирения, которое должно было теперь возникнуть.

Пелифроук слез с зенди и посмотрел на него:

— Вождь шлет свои приветствия. Она уполномочила меня сопровождать вас к месту почета.

Фа-Кимнибол кивнул Нилли Аруилане, и они выбрались из кареты. Пелифроук улыбнулся и, широко раскинув руки, обнял сначала Фа-Кимнибола, затем Нилли Аруилану, официально просалютовав.

— Какой замечательный день, — пробормотал Фа-Кимнибол, следуя за Пелифроуком к трибуне.

Стражники сдерживали толпу. Повсюду развевались знамена, высоко над головой светило солнце, теплое и яркое. Когда они стали подниматься по ступеням, Нилли Аруилана взяла Фа-Кимнибола за руку; они переплели пальцы.

Там их поджидал строй стражников. Позади них в официальном порядке расположились Таниана и знать города. Время сказалось на них печальным образом: вождь посерела как зола, Стэйп выглядел усталым и древним, да и остальные поразительно постарели, — Пьют Кжай, Чамрик Гамадель, Леспар Тон. Фа-Кимни-бол не знал, как на них смотреть после долгих месяцев похода по отдаленным землям, боев и ранений.

Но вопреки всему, его настроение было приподнятым: битвы закончились, он возвращался с победой. Очень часто он чувствовал тяжесть прошлого мира, его обширность. Но теперь возникло ощущение беспредельности будущего: его нескончаемые возможности; трудности, победы, чудеса, которые еще не снились даже во времена самых великих минувших эр. Мир мог быть древним, но все равно оставался вечно новым и юным. Лучшее ждало впереди.

Он добрался до вершины трибуны и остановился, вглядываясь в лица величайших людей города.

Какой-то миг все стояли неподвижно, застыв как торжественная церемониальная живая картина. Фа-Кимнибол, не выпуская руки Нилли Аруиланы, склонил голову. Ждали ли они, что он заговорит первым? Разумеется, право на первое слово принадлежало вождю. Он продолжал молчать. Таниана держала в руках сверкавшую маску Кошмар — она явно намеревалась ее надеть. Никто не шевелился.

В конце концов Таниана заговорила немного дрогнувшим голосом:

— Боги помогли тебе благополучно вернуться домой, Фа-Кимнибол, мы ликуем вместе с тобой…

Ее речь оборвало внезапное движение: из-за ее спины вылетел Хазефен Муери и метнулся к Фа-Кимни-болу, в его поднятой руке сверкнул нож.

И в тот же миг, перепрыгнув через три ступеньки, отделявшие его от платформы со знатью, к Хазефену Муери подбежал Чевкиджа Эйм, в его руке тоже был изогнутый нож.

— Леди, разуйте глаза! — воскликнул капитан стражи. — Это предатель!

Спустя мгновение Хазефен Муери и Чевкиджа Эйм плотно прижались друг к другу, отчаянно сопротивляясь в центре трибуны. Фа-Кимнибол, тоже застывший от удивления, увидел сверкавшее на солнце оружие. Раздался хриплый крик боли — из груди Чевкиджа Эйма фонтаном вырвалась кровь и заструилась по густому золотистому бенгскому меху. Капитан стражи упал лицом вниз и конвульсивно задергал руками. Его нож пролетел через трибуну и приземлился прямо у ног Танианы. Хазефен Муери с искаженным и обезумевшим лицом снова набросился на Фа-Кимнибола. Но стоило ему поднять нож, как между ними быстро встала Нилли Аруилана.

Он отпрянул назад, задержав удар, который мог достаться ей. Его глаза затуманились, словно их ослепили боги. Попятившись от нее с криком отчаяния, он опустил руку и выронил оружие из внезапно обессиливших пальцев. К тому времени Фа-Кимнибол уже обошел Нилли Аруилану и направлялся к нему. Хазефен Муери повернулся и как безумный понесся к проходу, направляясь к Таниане, которая подобрала нож Чевкиджа Эйма и с удивлением его разглядывала.

— Леди… — беспомощно пробормотал он. — Леди… леди… леди, простите меня…

Фа-Кимнибол настиг его. Таниана отмахнулась от него, словно Хазефен Муери был видением.

Угрюмым страдающим голосом он произнес:

— Смерть Кандалимона — дело моих рук, и Кьюробейна Бэнки тоже, так же как и последующие невзгоды.

С отчаянным рыданием он бросился к ней, словно хотел обнять. Рука Танианы метнулась вперед, нанеся единственный резкий удар по грудной клетке Хазефена Муери. Тот остановился, хватая ртом воздух, затем на несколько шагов отступил и на мгновение замер, поднявшись на носки. Из его рта полилась кровь. Он сделал один мучительный шаг в сторону Нилли Аруиланы и рухнул рядом с Чевкиджа Эймом; он дернулся лишь раз, после чего затих.

— Стража! Стража! — взревел Фа-Кимнибол.

Схватив одной рукой Нилли Аруилану, а другой — Таниану, он оттащил их назад и бросился взглянуть, что творилось внизу, — там начались какие-то беспорядки. Стражники ворвались в толпу, стараясь их подавить. Чуть дальше воины армии Фа-Кимнибола, осознав, что на трибуне происходит борьба, покинули фургоны и устремились вперед. В самом центре Фа-Кимнибол заметил облаченную в яркий плащ фигуру мальчика лет десяти-двенадцати, который, высоко подняв руки, резким, как кинжал, голосом извергал ругательства.

— Смотри, — сказала Нилли Аруилана. — У него гнездо-талисман Кандалимона! И гнездо-браслет тоже! — Ее глаза засверкали так же исступленно как и глаза мальчика. — Клянусь богами, я разделаюсь с ним! Предоставь его мне!

В ее руке вдруг появился Барак Дайир. Она ловко подхватила его органом осязания. Фа-Кимнибол ошеломленно таращился на нее, когда Чудодейственный камень начал странным образом ее преображать: она увеличилась в размерах и стала чем-то огромным и чуждым.

— Я вижу внутри тебя Королеву! — зловещим пугающим голосом воскликнула Нилли Аруилана, метнув в сторону мальчика в ярком плаще уничтожающий взгляд. — Но я отзову ее! Я вытащу ее! Сейчас! Сейчас! Сейчас! Вон!

На мгновение все смолкло. Застыло само время, остановленное ударами сердца.

Мальчик отпрянул, словно его ударили. Он прогнулся и издал сухой щелкающий звук, очень походивший на джикский. Его лицо посерело, затем почернело. Он упал вперед и исчез во взволнованной толпе.

Нилли Аруилана спокойно убрала Барак Дайир в кошелек.

— Теперь все в порядке, — сказала она, снова взяв Фа-Кимнибола за руку.

* * *

Это происходило спустя несколько часов, когда был восстановлен всеобщий порядок. Они находились в зале заседаний Президиума.

— Так что будет своего рода мир, — сказала Таниана. — Несмотря на безумие, война принесла победу. В любом случае, перемирие. Но чего мы добились? Все может начаться вновь по простой прихоти Королевы.

Фа-Кимнибол покачал головой:

— Думаю, нет, сестра. Королева теперь узнала получше, что мы собой представляем и на что способны. Теперь мы поделили мир. Я обещаю, что джики оставят нас в покое. Они останутся на своей территории, а мы — на своей, но никаких гнездо-мыслителей в наших городах не будет.

— А как быть с территориями, которые не принадлежат ни нам, ни им? Креша больше всего волновал вопрос, что они лишат нас остального.

— Мама, остаток мира будет свободным, — сказала Нилли Аруилана. — Мы сможем исследовать его, когда пожелаем и когда будем к этому готовы. И кто знает, что мы там найдем? На других континентах могут оказаться другие города Нации или люди вернувшиеся в этот мир оттуда, куда ушли после гибели Великого Мира, и которые теперь там живут. Кто может знать? Но мы выясним. Мы пойдем куда пожелаем и откроем все, что можно открыть. Именно об этом мечтал мой отец. Королева теперь поняла, что не сможет загнать нас на небольшую полоску побережья. Если кто и загнан, так это джики, на свои позабытые богом земли.

— Тогда это победа, — отозвалась Таниана, — своего рода. — Но особой радости в ее голосе не прозвучало.

— Победа, сестра, — сухо подтвердил Фа-Кимнибол. — Можешь не сомневаться. Мы будем жить в мире. Разве это не победа?

— Да. Возможно, и так, — согласилась Таниана, помолчав, спросила: — А Креш? Фа-Кимнибол говорил, что ты находилась рядом, когда он умирал. Какой он был?

— Умиротворенный, — просто ответила Нилли Аруилана.

— Я бы хотела, чтобы позднее ты рассказала поподробней. А сейчас у нас есть другие дела. — Обернувшись, она взяла со стола Президиума блестящую черную маску Кошмар, — она была смело вырезана: могущественное, непроницаемое лицо с сильными толстыми губами, отвислой челюстью и широкими скулами. — Это маска Кошмар, величайшей женщины нашего племени, — обратилась она к Нилл и Аруилане. — Без ее дальновидности и силы нас бы сегодня здесь не было. Без нее мы бы ничем не стали. Возьми ее маску, Нилли.

— Мама, что я буду с ней делать?

— Наденешь ее.

— Надену?

— Это маска вождя.

— Я не понимаю.

— Это последний день моего сорокалетнего правления. Мне уже давно советуют уйти на покой, и они правы. Сегодня я передаю свои обязанности. Возьми маску, Нилли.

В глазах Нилли Аруиланы вспыхнуло удивление и неуверенность.

— Мама, этого не может быть. Отец уже объявил меня летописцем. Вот кем я теперь буду, но не вождем.

Наступил черед удивляться Таниане.

— Летописцем?

— Так он сказал в последние минуты своей жизни. Это его особое желание. У меня есть Чудодейственный камень, я знаю, как им пользоваться.

Таниана долго молчала, словно перенеслась в потусторонний мир.

— Если ты будешь летописцем, а не вождем, — тихим голосом произнесла она, — тогда придет конец древней династии. Мне показалось, что ты готова и в конце концов сможешь заменить меня. Но ты этого не сделаешь, а мне больше некому отдать эту маску. Хорошо. Значит, у Нации больше не будет вождей.

Она отвернулась.

— Нилли, а ты не можешь быть одновременно и летописцем и вождем? — спросил Фа-Кимнибол.

— Одновременно?

— Почему бы не объединить эти должности? У тебя будет и маска, и Барак Дайир. Маска сделает тебя вождем, а Чудодейственный камень — летописцем.

— Но рукописи… работа в Доме Знаний… это слишком много, Фа-Кимнибол.

— Домом Знаний сможет руководить Чапитин Сталд: она будет выполнять всю работу и докладывать тебе.

— Нет, — сказала Нилли Аруилана. — Мне видится все по-другому. Да, я буду хранить Чудодейственный камень, потому что на этом настоял отец. Но я не смогу сидеть во главе Президиума. Мама, отдай маску ему — он заслужил право ее носить.

Фа-Кимнибол расхохотался:

— Я буду носить маску Кошмар? И появляться в ней перед Президиумом и называть себя вождем? Да, Нилли, это прекрасное сильное лицо, но это лицо женщины!

— Тогда обходись без маски, — вдруг посоветовала Таниана. — И без титула тоже. Теперь все по-новому. Если ты не хочешь быть вождем, Фа-Кимнибол, назовись королем!

— Королем?

— Твой отец был королем Джиссо. Теперь ты тоже станешь королем.

Он изумленно уставился на Таниану:

— Ты серьезно?

— Победа принадлежит тебе. Значит, это право тоже. Ты одной крови с Крешем, и Нилли Аруилана избрала тебя на правление. Разве ты можешь отказать?

— В племени кошмаров никогда не было королей.

— Это не племя Кошмаров, — заметил Таниана. — Это город Доинно, а после сегодняшнего дня он останется без правителя. Фа-Кимнибол, ты станешь королем или лишишь нас руководства?

Он стал расхаживать вдоль высокого стала. Затем остановился и, обернувшись, указал на Нилли Аруилану:

— Если я буду королем, то ты тогда станешь королевой?

Он встревоженно посмотрела на него:

— Королевой? Что ты говоришь? Фа-Кимнибол, ты что, принимаешь меня за джика? Только у них бывают королевы.

— Да, у них есть королевы, — сквозь смех проговорил он, — но почему нас должно это волновать? В этом городе ты — жена короля, а как по-другому ее можно назвать, если не королевой? У джиков есть свои королевы, и у нас будет одна. Ты станешь королевой Доинно. А когда мы освоим неизведанные земли, ты станешь и их королевой тоже, ладно? Королевой всего, что появляется и расцветает в возрожденном мире. Королевой Новой весны. — Он взял ее руку: — Что ты на это скажешь, Нилли? Королева весны! — Его голос наполнил комнату гулким эхом. — А когда та, другая королева, разумеется далеко не такая красивая, пришлет нам очередного эмиссара с каким-нибудь новым предложением, что наверняка произойдет до того, как мы состаримся, ты сможешь ответить ей как равная, как королева королеве! Что ты скажешь, Нилли? Королева Нилли! И король Фа-Кимнибол!

* * *

Нилли Аруилана тихо сидела, пристально глядя на лежавший перед ней чистый лист. Ее пальцы нависли над ним. Летописец? Она? И королева тоже? Каким странным все это казалось. Но на мгновение — только летописец. Она находилась в кабинете Креша на верхнем этаже Дома Знаний. Ее окружали вещи Креша, собранные им сокровища. В этой комнате всюду присутствовало прошлое.

Она должна была изложить все эти удивительные неправдоподобные события. Что ей следовало сказать? Она едва ли понимала это. Было ли это то, к чему она стремилась все время, проделав столь трудный путь? Что ей следовало сказать, что ей следовало сказать?

Она слегка коснулась висевшего на груди амулета.

Рука почувствовала слабое тепло. В этот момент ей показалось, что комнату быстро пересекла призрачная фигура того, кто был сговорчивым и беспокойным, с огромными темными глазами, в которых светилась мудрость. Проходя, он обернулся, улыбнулся и кивнул. И с его губ слетело слово «королева». «Да, Королева Новой весны, да кому предстояло выполнить начатое отцом: попытаться понять, что мы на самом деле собой представляем, что должны делать, чем оправдать предназначение богов, как должны вести себя в этом мире, в который явились после окончания Долгой зимы». Она улыбнулась. Положив в конце концов пальцы на страницу, она принялась выводить буквы. Она начала как и все летописцы: в такой-то день такого-то года Перехода произошли огромные перемены, поскольку вождь Таниана отказалась от руководства, тем самым положив конец старым временам. В городе был избран первый король и королева, которые должны были возглавить все происходившее после ужасной войны с джиками, в которой Нация с честью оправдала себя и одержала огромную победу.

Она остановилась и подняла глаза. Она искала в слабо освещенной комнате Креша. Но теперь она была одна. Она снова перечитала написанное. Вождь, король, королева, победа. Пора сказать что-нибудь и о смене летописца. Еще одна великая перемена.

«Да, много великих перемен. И можно было не сомневаться, что наступят еще большие. Потому что теперь мы устремились в Новую весну, а весна — это время года, когда все появляется и цветет. Весной мир обновляется».

Примечания

1

Бушель — мера емкости, равная 36,3 л.

2

Лига — мера длины.

Content

Силверберг Роберт Новая весна

НОВАЯ ВЕСНА THE NEW SPRINGTIME

I ЭМИССАР

II МАСКИ НЕСКОЛЬКИХ ВИДОВ

III САЛАМАН ПРИНИМАЕТ ГОСТЯ

IV МУЧЕНИК

V РУКОЙ ПРЕОБРАЗОВАТЕЛЯ

VI НЕНАСТНАЯ ПОГОДА

VII РАСКАТЫ ВОЙНЫ

VIII «МЕЧ ДОИННО»

IX ГНЕЗДО ВСЕХ ГНЕЗД

X КОРОЛЕВА НОВОЙ ВЕСНЫ

Примечания