Сергей Кремлёв

Ленин в 1917 году

Посвящается 100-летию Октябрьской революции Ленина, заложившей базу всех побед России, которые она имела в XX веке

Предисловие к документальной трилогии о Ленине в 1917 году

ПРЕДИСЛОВИЕ — это вводная статья к какому-либо произведению. В данном случае — к издаваемой под одной обложкой документальной трилогии «Ленин в 1917 году». Актуальность ленинской темы налицо, тем более — в год 100-летия Великой Октябрьской социалистической революции. Поэтому много говорить на сей счёт не буду, а сразу перейду к некоторым предварительным пояснениям.

В документальных книгах по исторической тематике предисловие является автоматически необходимым элементом, и тем более оно необходимо для данной книги. Дело в том, что основное повествование начинается в ней сразу с возвращения Ленина в Россию из его второй и последней эмиграции весной 1917 года. Ленину в тот год исполнилось уже 47 лет. А политическая и человеческая биография Владимира Ильича интересна и насыщена напряжённой жизнью ума и духа на всём протяжении его деятельности. Не зная юного, молодого и зрелого Ленина до 1917 года, мы не поймём Ленина настолько глубоко, насколько его можно понять, прослеживая весь путь становления и развития этого гениального революционера — борца за освобождение людей от гнили капитализма.

Я говорю так со всей ответственностью, ибо в 2016 году вышла в свет моя книга «Ленин. Спаситель и создатель» объёмом более 1000 страниц, где только ссылки в конце книги — общим числом 1568 — занимали тридцать страниц. И вот там-то был дан полный портрет Ленина — от юных лет до его кончины. В капитальном томе весом чуть ли не в полтора килограмма я постарался осветить по возможности все аспекты ленинской проблематики, однако тысяча страниц плотной вёрстки — это тысяча страниц. Осилить их не так просто.

В то же время в год 100-летия и российского Февраля, и российского Октября 1917 года наиболее важно дать объективную картину именно того года — года, без преувеличений, эпохального, переломного, всемирно-исторически значимого. О Ленине нынче много лгут, и особенно много лгут о Ленине как творце Октября и основателе Советского государства. Поэтому, используя огромный материал капитального исследования, я и написал предлагаемую вниманию читателя документальную трилогию — о 1917 годе.

Для лучшего понимания тогдашней ситуации нам придётся хотя бы кратко окинуть взглядом и последние месяцы последней эмиграции Ленина. На годы этой эмиграции, пришедшиеся на Первую мировую войну, усилиями клеветников на Ленина брошен отблеск мифического «германского золота» и тень «пломбированного вагона», в котором Ленин проехал транзитом через Германию, возвращаясь на родину. Анализ ленинской переписки конца 1916 и начала 1917 года не оставляет от таких инсинуаций камня на камне.

Возможность легально вернуться в Россию из Швейцарии, где он находился с осени 1914 года, появилась у Ленина после того, как в начале 1917 года в России произошла Февральская буржуазно-демократическая революция. Царизм пал, была объявлена всеобщая амнистия, и Ленин всеми силами стремился домой, где разворачивался революционный процесс. Однако возвращаться пришлось через воюющую с Россией Германию, по договорённости с имперским германским правительством.

Относительно пресловутого вагона непосредственно в данной книге не сказано почти ничего, но не потому, что в истории с вагоном есть что-либо порочащее Ленина, а потому, что эта тема мной освещена отдельно. В книге «Ленин. Спаситель и Создатель» история переезда в «пломбированном» вагоне из Швейцарии в Россию через Германию заняла три главы с одинаковым названием: «История переезда в письмах: «Пломбированный вагон» или лондонская тюрьма?»; «История переезда в письмах: «Пломбированный вагон» или лондонская тюрьма? (Продолжение)» и «История переезда в письмах: «Пломбированный вагон» или лондонская тюрьма? (Окончание)». А спустя год теме «вагона» я посвятил книгу «Возвращение Ленина в Россию: «Пломбированный вагон» или лондонская тюрьма?», включающую в себя материалы трёх глав большой книги и новые материалы.

Убеждён, что для любого, кто познакомится с «вагонными» главами большой книги (и тем более — с отдельной книгой по вопросу), тема «пломбированного вагона» будет закрыта раз и навсегда в пользу Ленина. И уже для того, чтобы уведомить читателя об этом обстоятельстве, предисловие оказывается необходимым. Но конечно же, оно необходимо не только для этого — предваряя книгу, надо сказать и ещё о ряде существенных моментов.

В СССР было принято говорить о трёх русских революциях, понимая под первой революцию 1905–1907 годов, под второй — Февральскую 1917 года и под третьей — Октябрьскую того же 1917 года. О Ленинграде так и писали: «Город трёх революций…» И такое деление вполне оправданно, хотя революционный процесс 1917 года, начавшись в Феврале, усиливался и нарастал вплоть до Октября, не прерываясь. Некоторый спад революционной активности после расстрела Июльской демонстрации Временным правительством был лишь короткой тактической паузой. Но следует чётко понимать, что Февраль и Октябрь были порождены абсолютно разными, резко антагонистическими политическими факторами, и поэтому говорить о преемственности Февраля и Октября не приходится, хотя и во второй, и в третьей русской революции принимали участие одни и те же общественные силы и слои.

Февраль в своей исходной фазе стал порождением элиты и задумывался в интересах имущих, эксплуататорских классов. Февраль имел целью сохранение политической власти имущих, лишь с заменой властной надстройки с царского самодержавия на буржуазный парламентаризм.

Октябрь стал результатом деятельности антиэлитарных сил в интересах неимущих, эксплуатируемых классов во имя установления политической власти трудящихся масс с полным, коренным изменением самих основ общества, начиная с экономического базиса, с отношений собственности на средства производства — с передачей прав собственности на фабрики, заводы, землю и земные недра в руки рабочих и крестьян.

Февраль затевали для элиты, Октябрь совершали для народа. Истинность данного тезиса оспаривали сто лет назад — в разгар событий, оспаривают через сто лет после событий, но оспаривают лишь те, кто или принадлежит к имущей элите, или обслуживает интересы этой элиты, всё более обуреваемой необузданными вожделениями и всё более отвратительной в своём противостоянии интересам народов.

Впрочем, в современной исторической академической среде хватает, пожалуй, и искренних путаников, и через сто лет после событий блуждающих в трёх соснах. Но все три типа извратителей истории равно вредны и опасны для исторического будущего России.

Так, главный научный сотрудник Института всеобщей истории РАН, доктор исторических наук, профессор Российского государственного гуманитарного университета Александр Шубин «с удовлетворением» отмечает, что «в наши дни доминирует концепция», которую профессор отстаивает с начала 1990-х годов, а именно: «Нет отдельных Февральской и Октябрьской, есть Великая российская революция».

Подобный подход в год 100-летия и Февральской, и Октябрьской революций был ожидаем заранее, и он является очевидной диверсией против исторической истины. Показательно, что попытку ввести понятие «Великая Русская революция» по аналогии с понятием «Великая Французская революция» предпринимают либеральные «историки», и они же готовы примирить «белых» и красных». Но волки могут быть сыты лишь тогда, когда овцы не целы… И не профессорам шубиным под силу опровергнуть этот факт.

Собственно, его вообще никто не способен опровергнуть, опираясь на логику и реальный исторический опыт человечества.

Февральская русская буржуазная революция, как и Великая Французская буржуазная революция — были чисто политическими революциями. Ни та ни та не меняли господствующий тип собственности — господствующей и до падения французской и русской монархий, и после их падения оставалась та частная собственность имущих собственников, о которой ещё Прудон сказал: «Собственность — это кража».

Политическая революция применительно к тогдашней России означала просто замену полуфеодального самодержавия «чистым» строем капитализма при не только сохранении, а даже упрочении в России института частной собственности на средства производства, землю и недра земли. Политическая революция «сверху» означала замену самодержавия, защищающего имущих собственников непоследовательно, прямой властью этих собственников. Политическая революция — это война дворцов против дворцов.

Октябрьская же пролетарская революция была социальной революцией. Социальная революция означала свержение власти частных собственников и установление власти абсолютно нового типа — Советской власти народа. Социальная революция — это война хижин против дворцов, это замена власти частных собственников, эксплуатирующих чужой труд, властью трудящихся масс.

Политическая революция в России, совершаемая российской имущей элитой, всё более оказывающейся клиентами Антанты и Америки, была для собственников России и Запада выгодна, социальная же революция, совершаемая трудящимися массами во имя интересов трудящихся масс, — смертельно опасна. Социальная революция в России для имущих классов была недопустима, политическая — необходима. О какой «преемственности» Октября по отношению к Февралю тогда может быть речь?

Уже в 1919 году американский экономист Торстен Ве́блен (1857–1929) суть происходящего в России ухватил очень точно:

«Большевизм является революционным по своей сути. Его цель — перенесение демократии и власти большинства в область промышленности и индустрии (жирный шрифт мой. — С.К.). Следовательно, большевизм — это угроза установившемуся порядку. Поэтому его обвиняют в угрозе по отношению к частной собственности, бизнесу, промышленности, государству и церкви, закону и нравственности, цивилизации и вообще всему человечеству».

Вот почему имущие собственники России и Запада сразу же возненавидели российский большевизм: он был нацелен на власть народа в сфере экономики, а это исключало в обществе институт социальных и экономических привилегий на основе имущественных прав. Перенесение якобы демократии из сферы избирательного права в сферу имущественного права превращает «демократию» для элиты в подлинную демократию — в политическую и экономическую власть народа, то есть в социалистическую демократию. Будущая демократия Ленина исключала возникшую в Феврале псевдодемократию Гучкова и Милюкова, а псевдодемократия Гучкова и Милюкова не могла не стремиться подавить любым способом лишь нарождающуюся демократию Ленина.

И воистину надо быть главным научным сотрудником Института всеобщей истории РАН и профессором Российского государственного гуманитарного университета в путинской России, чтобы отрицать это.

А ТЕПЕРЬ немного — о последних месяцах последней эмиграции Владимира Ильича Ульянова (Ленина)…

9(22) января 1917 года Ленин в цюрихском Народном доме на собрании швейцарской рабочей молодёжи прочёл на немецком языке доклад о революции 1905 года (В. И. Ленин. ПСС, т. 30, с. 306–328, и примечание 119 на с. 452).

Начав доклад со слов: «Юные друзья и товарищи! Сегодня двенадцатая годовщина «Кровавого Воскресенья», которое с полным правом рассматривается как начало русской революции…», Ленин очень обстоятельно, информативно, простым языком рассказал о ходе и сути революции 1905 года, о её значении для Европы, а закончил так:

«…русская революция… остаётся прологом грядущей европейской революции. Несомненно, что эта грядущая революция может быть только… пролетарской, социалистической…

Нас не должна обманывать теперешняя гробовая тишина в Европе. Европа чревата революцией. Чудовищные ужасы империалистической войны, муки дороговизны повсюду рождают революционное настроение, и господствующие классы… всё больше попадают в тупик, из которого без величайших потрясений они вообще не могут найти выхода…

Мы, старики, может быть, не доживём до решающих битв этой грядущей революции (выделено мной. — С.К.). Но я могу, думается мне, высказать с большой уверенностью надежду, что молодёжь, которая работает так прекрасно в социалистическом движении Швейцарии и всего мира, что она будет иметь счастье не только бороться, но и победить в грядущей пролетарской революции».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 30, с. 306, 327–328.)

Мог ли Ленин говорить так, если бы он рассчитывал на скорую «грядущую пролетарскую революцию» в России, на которую якобы получил от кайзера или от Антанты «золотые миллионы»?

Даже во второй половине февраля 1917 года Ленин не знал о том, что его с Крупской вторая и последняя эмиграция заканчивается. И этому (полному неведению Ленина) есть точное, достоверное, документальное подтверждение — два его письма, относящиеся к началу 1917 года.

15 февраля 1917 года Ленин направляет из Цюриха очередное письмо младшей сестре — Марии Ильиничне Ульяновой в Петроград (впервые опубликовано в 1929 году в журнале «Пролетарская революция» № 11 по оригиналу):

«Дорогая Маняша! Сегодня я получил через Азовско-Донской банк 808 frs. (1 швейцарский франк ~ 0,58 рубля. — С.К.), а кроме того 22.I я получил 500 frs. Напиши, пожалуйста, какие это деньги, от издателя ли и от которого и за что именно и мне ли. Необходимо бы иметь расчёт, т. е. знать, какие именно вещи уже оплачены издателем, а какие нет. Я не могу понять, откуда так много денег (ха, из германского генштаба, вестимо, аж целая почти тысяча рублей! — С.К.); а Надя шутит: «пенсию» стал-де ты получать. Ха-ха! Шутка весёлая, а то дороговизна совсем отчаянная, а работоспособность из-за больных нервов отчаянно плохая. Но шутки в сторону, надо же всё-таки знать поточнее; напиши, пожалуйста… Боюсь расходовать деньги (иногда через меня посылали одному больному приятелю)…

Мы живём по-старому, очень тихо…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 55, с. 368–369.)

Надо ли много комментировать эти строки?

Но дальше — больше!

18 (или 19 февраля) 1917 года Ленин пишет деловое письмо в тот же Петроград зятю (мужу старшей сестры Анны Ильиничны) — Марку Тимофеевичу Елизарову (В. И. Ленин. ПСС, т. 55, с. 369–370).

Впервые письмо было опубликовано в 1930 году в журнале «Пролетарская революция» № 4 тоже по оригиналу, и оно настолько важно в большинстве своих частей, что приведу его ниже почти полностью:

«Дорогой Марк Тимофеич!..Надя (Н. К. Крупская. — С.К.) планирует издание «Педагогического словаря» или «Педагогической энциклопедии».

Я усиленно поддерживаю этот план, который, по-моему, заполнит очень важный пробел в русской педагогической литературе, будет очень полезной работой и даст заработок, что для нас архиважно.

Спрос теперь в России, с увеличением числа и круга читателей, именно на энциклопедии и подобные издания очень велик и сильно растёт. Хорошо составленный «Педагогический словарь» или «Педагогическая энциклопедия» будут настольной книгой и выдержат ряд изданий.

Что Надя сможет выполнить это, я уверен, ибо она много лет занималась педагогикой, писала о ней, готовилась систематически. Цюрих — исключительно удобный центр именно для такой работы. Педагогический музей здесь лучший в мире».

Уже эта часть письма высвечивает последние — как оказалось вскоре — дни эмиграции Владимира Ильича в их подлинном историческом свете. Ленин пишет в Россию, не подозревая даже, не догадываясь о том, как близок момент его встречи с Родиной!

Продолжаю цитирование:

«Доходность такого предприятия несомненна. Лучше бы всего было, если бы удалось самим издать сие, заняв потребный капитал или найдя капиталиста, который вошёл бы пайщиком в это предприятие…

…Надо только, чтобы план не украли, т. е. не перехватили… Затем надо заключить с издателем точнейший договор… Иначе издатель (и старый издатель тоже!!) просто возьмёт себе весь доход, а редактора закабалит. Это бывает.

Очень прошу подумать об этом плане хорошенько, поразведать, поговорить, похлопотать и ответить поподробнее.

Жму Вашу руку. Ваш В. Ульянов».

Ну, и как нам быть с этими письмами сестре и зятю? Они были написаны в Швейцарии в феврале 1917 года, когда до первой массовой демонстрации женщин-пролетарок в Петрограде в Международный женский день оставалось меньше недели. И совершенно очевидно, что оба письма написаны человеком, не помышляющим в ближайшее время «совершать революцию» — на чьи бы то ни было деньги!

Тем более что ему денег на жизнь не хватает, не то что на переворот в России…

Понятно и то, что он не собирается в обозримый период куда-то — тем более в Россию — уезжать. Ленин и Крупская задумывают работу, которая требует немалого времени, явно исходя из того, что жить им в Швейцарии придётся ещё немалый срок.

Видно из писем и то, что они написаны человеком если не отчаянно, то существенно нуждающимся в средствах просто на жизнь, и на жизнь достаточно скромную. Так где здесь усматриваются миллионы — чего бы то ни было? Где рейхсмарки, франки, фунты стерлингов, доллары?

И где здесь подготовка к «выполнению заданий германского генштаба» по выводу России из войны?

Или, может быть, скромно живущий в Цюрихе политэмигрант Oulianoff писал чисто личные письма сестре и зятю в феврале 1917 года в целях прикрытия своих тёмных миллионных доходов?

Или, может, эти письма в 1929 и 1930 годах сфальсифицировала — в предвидении будущих, в 1990-е и 2000-е годы обвинений Ленина — редакция журнала «Пролетарская революция»?

А может, их в 1978 году сфальсифицировали — в предвидении всё тех же будущих обвинений Ленина — издатели 55-го тома Полного собрания сочинений?

Нет уж, уважаемые!

В реальной жизни, а не в воспалённом сознании горе-«экспертов» так не бывает, и оба письма Ленина подлинны!

Наличие же одних этих двух писем доказывает, что революционные события 1917 года Ленин не готовил загодя — ни на свой страх и риск, ни на чьи-либо миллионы. Он лишь гениально воспользовался в интересах социалистической революции и социализма той ситуацией, которую создали другие — помимо Ленина, без него и отнюдь не интересах социализма в России.

И ведь представительная в этом отношении ленинская переписка 1916–1917 годов этими двумя письмами далеко не исчерпывается!

В СВЯЗИ с только что сказанным может возникнуть естественный вопрос: «Если Ленин не готовил Февраль и не был к нему готов и если он считал социалистическую революцию делом неблизким, то если бы в России другие — за Ленина — не революционизировали страну в Феврале, то, выходит, и Октября 1917 года не было?»

Это — интересный вопрос, и остановиться на нём не мешает. Причём краткий ответ будет таков…

К 1917 году положение всех воюющих держав было почти критическим. Были израсходованы огромные средства, убиты миллионы людей, а решающего перевеса ни одна сторона не получила. Причём немцы держали линию фронта во Франции — войти на территорию Германии союзникам за три года войны так и не удалось. Социальным взрывом была чревата ситуация и в Англии, и — тем более — во Франции, а о Германии и вовсе не разговор, поскольку там было особенно туго с продовольствием. Карточную систему продовольственного снабжения немцев называли «образцово организованным голодом».

Но уж где дела шли вовсе из рук вон плохо, так это в России. При этом экономическая разруха была, пожалуй, не самой большой опасностью. Главным было то, что русский мужик — а русский солдат — это и был по преимуществу мужик — устал — даже больше, чем от войны, от полной её для мужика бессмысленности.

Ни царь, ни царская верхушка этого не понимали, да и среди буржуазных верхов это по-настоящему, деловым образом, понимал мало кто. Но тот, кто понимал, не просто сокрушённо качал головой, а готовил дворцовый переворот.

Во-первых, смена декораций могла бы встряхнуть народ, пробудить надежды и заставить мужика ещё повоевать.

Во-вторых, воспользовавшись ситуацией, буржуазия, имеющая экономическую власть, получила бы и власть политическую, что было, конечно, делом для буржуазии желательным и желанным.

В-третьих же, существовала опасность того, что даже неудалый царь, попав в исторический цейтнот, разрешит свои проблемы сепаратным миром с Германией. Кайзер Вильгельм на него пошёл бы, но это никак не устраивало ни Антанту, ни российские буржуазные «верхи», ни проанглийские и профранцузские круги российского «общества». Особенно же это не устроило бы Соединённые Штаты, поскольку сразу подрывало бы планы по экономическому и политическому закабалению Европы Америкой. Ведь сепаратный мир России и Германии крайне осложнил бы прямое вступление США в войну — что тайно, но усиленно подготавливалось.

Так что переворот в России в той или иной форме был, по сути, неизбежен. Николай и царизм могли бы избежать его единственным образом: на платформе партнёрства с Германией не ввязываться в 1914 году в европейскую войну. Однако царь Россию в кровавое «болото» войны затащил, и теперь его участь так или иначе была решена.

Это понимали умные люди даже среди царской родни, и уж тем более это понимал Ленин. 31 января 1917 года он опубликовал в № 58 газеты «Социал-демократ» статью «Поворот в мировой политике».

Там Ленин не только оценивал возможность заключения сепаратного мира Германии с Россией, но и возможность переворота, причём даже имена возможных лидеров постниколаевского правительства назвал — Милюкова, Гучкова, Керенского!

Ленин писал:

«Возможно, что сепаратный мир Германии с Россией всё-таки заключён. Изменена только форма политической сделки между двумя этими разбойниками. Царь мог сказать Вильгельму: «Если я открыто подпишу сепаратный мир, то завтра тебе, о мой августейший контрагент, придётся, пожалуй, иметь дело с правительством Милюкова и Гучкова, если не Милюкова и Керенского…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 30, с. 341.)

Ленин ведь — даром что находился вне России — за ситуацией следил очень внимательно, изучая европейскую и российскую прессу, в чём был великим мастером. Однако компетентный независимый аналитик (а Ленин был им) никогда не исходит из одного варианта — аналитик всегда проводит свой анализ, не имея полной информации о ситуации. Он — не государственный деятель, получающий все необходимые данные от ведомств, дипломатов, разведки. Если ты обладаешь полнотой информации и полнотой власти, то итог компетентного анализа — твои реальные действия. Если же нет ни того, ни того, итог анализа — ряд вероятных вариантов.

Поэтому Ленин понимал, что события могут повернуться так, а могут — и этак…

В принципе, царь мог бы сохранить в 1917 году свою власть — если бы действовал умно. Буржуазные «верхи» тоже могли не только ухватить в 1917 году власть, но и удержать её — если бы они действовали умно!

1 марта 1920 года Ленин выступал на I Всероссийском съезде трудовых казаков и высказал тогда мысль настолько же точную, насколько и «не замеченную» всей сворой вначале хрущёвско-брежневских, а ныне — ельцинско-путинских докторов «исторических» «наук». Он сказал тогда, риторически обращаясь к эсерам и меньшевикам, в зале, естественно, отсутствовавшим:

«Разве с февраля до октября 17-го года вы не были у власти вместе с Керенским, когда вам помогали все кадеты, вся Антанта, все самые богатые страны мира? Нашёлся ли бы на свете хоть один дурак, который пошёл бы на революцию, если бы вы действительно начали социальную реформу?»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 40, с. 179.)

Это было сказано наповал, в лоб!

Причём то, что было сказано Лениным в адрес «социалистических» партий, было верно и по адресу вообще всего истеблишмента царской России во главе с царём Николаем.

Если бы то ли царь до Февраля 1917 года, то ли буржуа вкупе с либеральными профессорами и соглашательской частью социал-демократов и эсеров после Февраля 1917-го начали социальную реформу, то или Февраля бы не было, или широкие народные массы не поддержали бы Октябрь. И Ленин в 1920 году сказал об этом без обиняков — публично и гласно!

В своих мемуарах, и написанных на английском языке, и опубликованных в 1966 году англосаксами, бывший министр-председатель Временного правительства Керенский заявил:

«До нынешнего дня молодое поколение в России остаётся в неведении относительно того, что за короткий промежуток времени после Февральской революции Временное правительство предоставило народам России не только политическую свободу, но и социальную систему, гарантирующую человеческое достоинство и материальное благосостояние».

Однако — не привлекая даже соответствующую статистику и факты (а они для «временных» убийственны) — на это можно ответить всё теми же словами Ленина: «Нашёлся ли бы на свете хоть один дурак, который пошёл бы на революцию, если бы вы действительно начали социальную реформу?»

Если бы социальная реформа была обещана Временным правительством сразу после Февраля, а летом 1917 года была начата, если бы Россия к лету 1917 года вышла из войны — чего хотели все в России, кроме кучки, то Ленин, конечно, в Россию вернулся бы и играл бы в буржуазно-демократической Российской республике (или там — конституционной монархии) с сильной социальной политикой видную роль крупного лидера оппозиции.

Но — не более того!

А поскольку Ленин был блестящим политиком, то его партия в условиях находящейся в кризисе России завоёвывала бы на выборах всё больше голосов, Ленин мог бы быстро стать премьером при парламентском большинстве у большевиков, и социальные реформы приняли бы окончательно социалистический характер.

Вышло иначе, но — не потому, что к тому вёл Ленин. Россию к Октябрю 1917 года вели, прежде всего, глупость русского царизма и жадность русских буржуа.

Подводя итог, можно сказать, что политика царизма сделала неизбежным Февраль 1917 года, а политика буржуазных «верхов» после Февраля сделала не только возможным, но и неизбежным Октябрь 1917 года.

Подчеркну ещё раз — не политика Ленина (у него и большевиков для этого просто не было нужных сил), а политика привилегированных слоёв старой России привела к Февралю, а затем и к Октябрю!

Сам же 1917 год оказался для России бурным, и его события определили ход истории не только России, но и всего мира на весь XX век. И хотя сегодня это отрицают, но именно ленинские аспекты российского 1917 года заложили основу того мира, который народы СССР и мира не удержали в 1991 году, но который обязан стать в обозримом будущем вновь реальностью.

Иначе — мировая духовная и материальная клоака. Пять огромных свалок в Мировом океане видны пока что лишь со спутников из космоса, но они есть — эти пять вселенских свалок в океане. Свалкам же на пяти континентах Земли несть числа.

Против превращения мира в свалку и выступил Ленин в 1917 году. А точнее, он выступил «ЗА!» — за Советскую власть, за новую могучую Россию, за умное и чистое будущее мира.

Знакомясь с Лениным в 1917 году, это вполне можно понять.

Сергей Брезкун (Кремлёв)

Книга 1

Весна 1917-го: не меч, но мир

«…И при новом правительстве Львова и К [война] остаётся грабительской, империалистической войной в силу капиталистического характера этого правительства… Никакой поддержки Временному правительству, разъяснение полной лживости всех его обещаний… Недопустимы ни малейшие уступки «революционному оборончеству»…

На революционную войну, действительно оправдывающую революционное оборончество, сознательный пролетариат может дать своё согласие лишь при условии: а) перехода власти в руки пролетариата и примыкающих к нему беднейших частей крестьянства; б) при отказе от всех аннексий на деле, а не на словах; в) при полном разрыве со всеми интересами капитала…

…Советы рабочих депутатов есть единственно возможная форма революционного правительства. Не парламентарная республика — возвращение к ней от Советов было бы шагом назад, — а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху».

[В. И. Ленин. Из статьи «О задачах пролетариата в данной революции», газета «Правда», № 28 от 7 апреля 1917 г. (ПСС, т. 31, с. 113–115.)]

«Две программы стоят перед русским народом. Одна — программа капиталистов, перенятая Черновыми и Церетели. Это — затягивание бойни.

Другая программа — программа революционных рабочих всего мира, защищаемая в России нашей партией. Это программа: развязать братание (не позволяя немцам обманывать русских), брататься обменом воззваний, и… распространить братание и фактическое перемирие на все фронты; ускорить переход власти в России в руки Советов… ускорить этим заключение действительно справедливого… мира в интересах трудящихся».

[В. И. Ленин. Из статьи «Фактическое перемирие», газета «Правда», № 52 от 9 (22) мая 1917 г. (ПСС, т. 32, с. 54.)]

Предисловие к книге 1-й

«Нам горьким стало молоко под этой ветхой кровлей…»

Весной 1917 года — в апреле, незадолго до своего сорок седьмого дня рождения, Ленин вернулся в Россию из последней эмиграции. Он вернулся в страну, где было формально свергнуто самодержавие, но где фактически не были ещё сломлены, хотя и догнивали общественные институты царской России. Теперь надо было строить новую Россию на обломках того самовластья, о которых писал ещё в 1818 году Александр Пушкин в своём послании Чаадаеву:

Товарищ, верь: взойдёт она,

Заря пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена.

Через почти десять лет — в 1827 году, Пушкин переправит друзьям, сосланным в Сибирь после Декабрьского восстания 1825 года, «Послание…», где будет ободрять их:

Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадёт ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье…

Декабрист Александр Одоевский в стихотворном ответе на обращение Пушкина использует знаменитую формулу: «Из искры возгорится пламя…», и Ленин возьмёт эту строку эпиграфом к своей газете «Искра». И вот пламя революции разгоралось, хотя и не очень-то пока освещало даже ближайшее будущее.

К началу 1917 года предчувствие конца старого мира и нового, небывалого Акта Творения, окрашенное как в трезвые — с политико-экономическим анализом, так и в эмоциональные — почти библейские тона, охватывало многих остро и тонко чувствующих русских людей. Достаточно перелистать страницы сборников поэзии такого оригинального, хотя и не глубокого ума, как поэт и художник Максимилиан Волошин, чтобы убедиться в этом лишний раз. Вот названия некоторых его стихов предреволюционных и революционных лет: «Армагеддон», «Неопалимая Купина», «Видение Иезекииля», «Иуда Апостол», «Россия распятая»…

В 1918 году Сергей Есенин написал стихотворение с показательным названием «Небесный барабанщик», где Иисус Христос выведен в виде глашатая революции:

Мы идём, а там, за чащей,

Сквозь белёсость и туман,

Наш небесный барабанщик

Лупит в солнце-барабан.

Чуть позже он же напишет стихотворение «Пантократор» («Всемогущий»), где, обращаясь к Иисусу, заявит:

За седины твои кудрявые,

За копейки с златых осин

Я кричу тебе: «К чёрту старое!»,

Непокорный, разбойный сын.

И далее:

Сойди, явись нам, красный конь!

Впрягись в земли оглобли.

Нам горьким стало молоко

Под этой ветхой кровлей…

Это ведь не средней руки партийный пропагандист написал… Это написал в реальном масштабе исторического времени великий русский поэт!

Приведу оценку, исходящую и из другого пласта мыслей и чувств, — мнение крупнейшего русского учёного-металлурга Владимира Ефимовича Грум-Гржимайло, высказанное им в 1924 году, в частном письме за границу:

«…Я потерял во время революции буквально всё, что имел. В войсках Колчака я потерял сына и племянника. Тем не менее я ни на минуту не сомневаюсь, что победа красных и провал Колчака, Деникина, Юденича, Врангеля и проч., и проч. есть благо. Больна была вся нация, от подёнщика до министра, от нищего до миллионера, — и, пожалуй, интеллигенция была в большей мере заражена, чем простой народ…

Я считаю современный строй исторически необходимым для России… Современное правительство медленно, но неуклонно ведёт русский народ к выздоровлению».

Это было сказано о правительстве Ленина уже после того, как оно стало фактом новейшей истории России. Но ведь общая оценка выдающимся патриотом России старой частнособственнической России как гнилого, отжившего общества сложилась ещё до того, как Ленин возглавил Россию.

Да, к 1917 году Россия была, что называется, беременна революцией, причём революцией именно народной, пролетарской, о чём даже Ленин не очень-то догадывался даже в январе 1917 года, заявив тогда молодым швейцарским социалистам: «Мы, старики, может быть, не доживём до решающих битв…»

И вот теперь, всего через три месяца после этого заявления, его встречали на Финляндском вокзале тысячи питерцев и открыто пели: «Это есть наш последний и решительный бой!..»

Но с чем приехал Ленин в бурлящую, да к тому же ещё и ведущую изнурительную войну Россию? Что вёз он с собой — мир или меч?

Вёз он, вообще-то, мир!

Ленин не знал — когда точно в России станет возможна социальная революция, но он был готов к ней в любой момент, он готовил себя к ней каждый день с самого начала своей самостоятельной жизни. При этом Ленин отнюдь не был склонен искусственно обострять политическую ситуацию, провоцировать массы на те или иные эксцессы. Он всегда ставил во главе угла политическое просвещение масс, результатом которого должны были стать осмысленные действия трудящихся по обеспечению своих коренных интересов. Другое дело, что обеспечить их могла лишь социальная революция, дающая политическую власть народам.

Владимира Ленина нередко выставляют экстремистом, а он был реалистом и гуманистом. Иными словами, не будучи пацифистом, он был противником инициирования любой войны — даже классовой. Показательно, что в апреле 1914 года, отвечая польскому журналисту А. Майкосену, спросившему его: «Вы жаждете конфликта?», он ответил:

«Нет, я не хочу его. Почему я должен был бы его хотеть? Я делаю всё и буду делать до конца, что будет в моих силах, чтобы препятствовать мобилизации и войне. Я не хочу, чтобы миллионы пролетариев должны были истреблять друг друга, расплачиваясь за безумие капитализма. В отношении этого не может быть недопонимания. Объективно предвидеть войну, стремиться в случае развязывания этого бедствия использовать его как можно лучше — это одно. Хотеть войны и работать для неё — это нечто совершенно иное».

(История Первой мировой войны. 1914–1918. В 2 томах. М.: Наука, 1975 г., т. 1, с. 93–94.)

Этот ответ Ленина известен мало, а ведь в этом ответе и есть подлинный Ленин, ценящий жизнь людей Труда и желающий по возможности мирного разрешения социальных проблем. Но — разрешения исключительно на базе уступки элитариями политической власти пролетариям.

На Копенгагенском «кооперативном» конгрессе II Интернационала, прошедшем в 1910 году, поднимался вопрос и о возможной будущей войне и об отношении к ней организованных трудящихся. И тогда — не в последнюю очередь благодаря активной позиции Ленина — была вынесена резолюция о голосовании в парламентах против военных кредитов. Социалистическим партиям рекомендовалось требовать от своих правительств сокращения вооружений и полного разоружения, требовать разбора межгосударственных конфликтов в третейских судах.

Рабочих призвали протестовать против угрозы войны.

В октябре 1912 года началась первая Балканская война между Турцией и странами Балканского союза: Болгарией, Сербией, Черногорией и Грецией, носившая до определённой степени характер национально-освободительной.

Ленин сразу же откликнулся на неё обращением «Ко всем гражданам России», выпущенным отдельной листовкой. В Обращении, поддержавшем идею федеративной Балканской республики, в то же время осуждалась «великая» кадетская идея о завоевании Константинополя и говорилось:

«Товарищи рабочие и все граждане России!

…Балканский кризис есть одно из звеньев той цепи событий, которая с начала XX века ведёт повсюду к обострению классовых и международных противоречий, к войнам и революциям…

Войны со всеми их бедствиями порождает капитализм, который обостряет борьбу между нациями и превращает рабов капитала в пушечное мясо. Только всемирная социалистическая армия революционного пролетариата в состоянии положить конец этим бойням рабов ради интересов рабовладельцев…

Долой царскую монархию! Да здравствует демократическая республика Российская!

Да здравствует федеративная республика Балканская!

Долой войну, долой капитализм!

Да здравствует социализм, да здравствует международная революционная социал-демократия!»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 22, с. 135–139.)

Здесь всё сказано чётко и определённо — эту линию Ленин выдерживал с самого начала своей деятельности профессионального революционера и выдержал её до конца. Эту линию он настойчиво проводил и в своей работе как деятель европейской социал-демократии. В связи с Балканской войной Международное социалистическое бюро, членом которого от РСДРП был Ленин, созвало в Базеле Чрезвычайный международный социалистический конгресс II Интернационала, где вопрос об отношении к войне стал основным и единственным.

Конгресс единогласно принял Базельский манифест, который чётко определил назревавшую войну, уже мировую, как империалистическую и грабительскую и обвинял в подготовке войны правительства Германии, России, Англии, Франции и Италии. Упущен был, правда, главный поджигатель войны — Соединённые Штаты, но все остальные были указаны верно.

В Базельском манифесте горячо приветствовались выступления против войны рабочих, особенно — русских, и было заявлено, что эта война «не может быть оправдана ни самомалейшим предлогом какого бы то ни было народного интереса»! Однако в случае возникновения войны Базельский манифест рекомендовал социалистам использовать экономический и политический кризис, вызванный войной, для борьбы за социалистическую революцию.

С началом Первой мировой войны все лидеры II Интернационала предали идеи ими же подписанного Базельского манифеста и разжигали в народной массе шовинистические настроения, голосовали за военные кредиты, поддерживали буржуазные правительства и даже входили в них. Только Ленин стоял на позициях Базельского манифеста прочно и не колеблясь.

Поэтому было ясно, что Ленин вернулся в Россию с идеей перерастания Февральской буржуазно-демократической революции в России в революцию социалистическую, которую должны были поддержать народы Европы.

Но Ленин желал бы мирного развития революционного процесса, и такой вариант был возможен — если бы Россия прислушалась к Ленину уже весной 1917 года или хотя бы — в начале лета этого года.

Для того чтобы точно установить, какими были устремления и намерения Ленина весной 1917 года, нет нужды рыться в архивах. Полная информация на сей счёт давно и широко доступна и содержится в соответствующих томах 55-томного Полного собрания сочинений Ленина.

Почему-то наименее часто используются наиболее доступные и наиболее достоверные сведения, а ведь сведения, отыскивающиеся в томах ленинских трудов, не только доступны, они ещё и полностью достоверны! Они дают богатейшие возможности для объективного анализа как человеческой и исторической сути Ленина, так и сути той эпохи, главным нервом которой он стал.

Так, для понимания событий весны 1917 года и всех последующих событий этого великого года важнейшее значение имеет весенняя ленинская статья «О задачах пролетариата в данной революции», содержащая знаменитые «Апрельские тезисы»… С этих тезисов, введённых Лениным в общественный оборот сразу после его возвращения в Россию, начинается Ленин как общенациональная фигура, известная не неким узким общественным кругам, а всему обществу. С этих же тезисов начинается и широкая, общенациональная борьба Ленина за новую Россию, чья история неотделима от истории ленинской жизни и борьбы.

Мы подробно рассмотрим эти тезисы, но вначале не мешает задаться вопросом — кто всё же развалил Россию, доведя её до революционного переворота в феврале 1917 года?

С этого мы и начнём.

Глава 1

Кто развалил Россию — «Николай» Ленин или Николай Романов?

ПОСЛЕ ТОГО как «сливки общества» старой России оказались в эмиграции, многие «бывшие» — благо, время было — начали строчить мемуары и воспоминания. И все дружно валили беды России на Ленина и большевиков. Мол, приехал Ленин и всё развалил. Так что будет не лишним задаться вопросом — Ленин ли развалил Россию или всё же кто-то другой?

Не подлежит сомнению, что Ленин приехал в Россию, без него совершившую революцию буржуазную, с твёрдым убеждением в необходимости доведения страны уже им, Лениным, до революции социалистической.

Но заявлять, что Ленин-де после приезда разваливал старую Россию, чтобы на её обломках выстроить Россию новую, значит, просто не знать положения дел в тогдашней России.

Россия была развалена задолго до Ленина — самим царизмом.

В советской историографии о России в Первой мировой войне есть блестящая, даже неожиданная монография Владимира Яковлевича Лаверычева «Военный государственно-монополистический капитализм в России», изданная в 1988 году. Её можно цитировать и цитировать!

С одной стороны, там документально показано, что российские капиталисты в ходе войны всё чётче понимали необходимость государственного регулирования экономики — в интересах предпринимателей, конечно, но также — и в интересах эффективной мобилизации всех ресурсов России для успешного ведения войны.

С другой стороны, там документально показано как бессилие царя и его «правительства» решить эту проблему, так и неумение предпринимателей настоять на своём, поскольку их, понимавших необходимость объединения, разъединяла жадность — стремление к максимальной прибыли и потоплению конкурента.

Во время войны военные доходы российских частнособственнических монополистов были огромными, они достигали 50–70 и даже 100 % на основной капитал! И при всём при том монополисты, срывавшие благодаря царизму огромные куши, не удержались от того, чтобы не пилить сук, на котором сидели. А царские власти видели это, но не препятствовали. По сути, царизм существовал сам по себе, а возникающие отраслевые буржуазные военно-промышленные комитеты (ВПК) — сами по себе.

Приведу из монографии В. Я. Лаверычева такой пример. 1 ноября 1916 года председатель угольной секции топливного отдела Центрального ВПК Л. Г. Рабинович в ходе дискуссии по проекту учреждения особого регулирующего органа — «Центроугля» заявил: «Имеющимися организациями происходящую разруху исправить нельзя. Синдикат добровольный учредить невозможно. Без правительственного надзора он допущен не будет».

16 ноября 1916 года обсуждение проекта продолжилось, и В. Я. Лаверычев сообщает:

«Доводы Рабиновича не убедили участников и этой встречи. Они с недоверием отнеслись к проектируемой… организации, опасаясь ограничения частной инициативы…

Л. Г. Рабинович не успокоился и даже в конце 1916 года продолжал агитировать за принудительный синдикат…

Но эти усилия не дали результата».

А вот что писал в печатном органе правого крыла партии эсеров — газете «Воля народа», в номере от 7 сентября 1917 года, известный русский экономист Николай Кондратьев:

«Острая, небывалая нужда ощущается населением в предметах первой необходимости. Нет и не хватает тканей, кожи, железа, керосина, мыла и других товаров. Особенно острую нужду ощущает деревня. Так или иначе, но город всё-таки относительно лучше снабжается перечисленными предметами. Деревня получает жалкие крохи или не получает ничего. Бьётся и носится хозяйственный инвентарь, рвётся одежда… А заменить их вновь нечем. И в деревне нарастает недовольство, злоба против города…»

(Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. Изд. 2-е. М.: Наука, 1991 г., с. 468.)

Это написал до Октября 1917 года не большевик, а человек взглядов скорее либеральных! Даже не левый, а правый эсер, член Совета Российской Республики, товарищ министра по продовольствию во Временном правительстве!

ЦАРИЗМ и капитализм, судорожно хватаясь друг за друга, топили друг друга, а с ними тонула и старая Россия. И это было лишь логическим завершением застарелого, давно начавшегося процесса. Сошлюсь на источник, который для поклонников царской России не может не быть авторитетным, — всё того же великого князя Александра Михайловича.

Он вспоминает, что уже в 1914 году в штабе Юго-западной армии его брат в. к. Николай Михайлович предрекал решительное поражение России «не позднее весны 1915 года». Далее Александр Михайлович пишет, что «наиболее боеспособные части… были целиком израсходованы в легкомысленном наступлении 1914–1915 гг., девизом которого было «Спасай союзников!»…»

Николай Стариков утверждает, что задачей-де Ленина был развал России на «союзнические» деньги. Однако с этой задачей успешно справлялась сама элита царской России, истощая мощь Отечества в обмен на «данайские» союзнические займы.

По свидетельству в. к. Александра Михайловича, «официальные данные говорили, что противник выпускает сто шрапнельных снарядов на наш один», но «в действительности эта разница была ещё более велика: наши офицеры оценивали это соотношение в 300:1».

Александр Михайлович обвиняет генерала Алексеева в том, что тот «связал себя заговорами с врагами существовавшего строя, которые скрывались под видом представителей Земгора (объединённый комитет буржуазных Земского союза и «Союза городов». — С.К.), Красного Креста и военно-промышленных комитетов…»

Большевиков в этом перечне нет, зато великий князь забыл упомянуть союзные посольства, особенно — английское.

Правда, далее Александр Михайлович утверждает, что к лету 1916 года на фронте, «теперь хорошо снабжённом всем необходимым», якобы возобладал «бодрый дух», и «армия мечтала о победе над врагом», уповая на «молниеносное наступление армий генерала Брусилова».

Но великий князь выдавал желаемое за действительное и противоречил сам себе. Откуда могла появиться в 1916 году мощная боеспособная армия, если наиболее боеспособные части были, по его же словам, «целиком израсходованы в легкомысленном наступлении 1914–1915 гг.»? И могла ли малахольная царская Россия в один год ликвидировать трёхсоткратное превосходство немцев в обеспечении фронта снарядами? Или даже — стократное?

Зато Александр Михайлович не ошибается, заявляя: «Политиканы же мечтали о революции…» Политиканы революцию — как дворцовую «спецоперацию» верхов — и начали. Причём политиканы самой разной окраски — от масонско-«голубой» и аристократически-голубой до меньшевистской «бледно-розовой». Лишь «красной» краски в планах заговорщиков не было, ибо красный — это цвет политиков, действующих в интересах трудящегося большинства, а не прощелыг, политиканствующих во имя интересов имущего меньшинства.

Царь Николай был, конечно, не окончательно глуп и попытался, пусть и запоздало, противодействовать заговору. Однако «резьба» власти, скреплявшей царскую Россию, к 1917 году полностью проржавела, и попытка царя «завинтить гайки» привела к тому, что Россию «сорвало с резьбы».

Без Ленина!

Вот телеграмма от 26 февраля (старого стиля) 1917 года, направленная председателем Государственной думы Родзянко в адрес начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Алексеева:

«Железнодорожное сообщение по всей России в полном расстройстве. На юге из 63 доменных печей работают только 28 ввиду отсутствия подвоза топлива и необходимого материала. На Урале из 92 доменных печей остановилось 44 и производство чугуна, уменьшаясь изо дня в день, грозит крупным сокращением производства снарядов… Правительственная власть полностью бездействует и совершенно бессильна восстановить нарушенный порядок…»

Так кем была развалена царская Россия?

И была ли она уже развалена до приезда Ленина или нет?

Ответ очевиден: «Была, была Россия развалена — до Ленина и без Ленина!» Здесь постарались, конечно, и милюковы, и керенские, и гучковы с их ловкими присными, однако не забудем о царе Николае с его бездарными присными!

ДВУХ мнений быть не может: Россию — до приезда Ленина и без Ленина — разваливал не только самодержец Николай, но и антиниколаевские заговорщики. И последние разваливали Россию со вполне определённой целью: без резкого падения и так низкого жизненного уровня народа его не взбунтуешь и царя не свалишь.

Об этой части работы по развалу России — о действиях Элиты, тоже забывать не стоит. Причём переворот Элита спланировала неглупо — собственно, иначе он не был бы успешным.

В период Февральской революции и позже играл определённую роль «бледно-розовый» Владимир Бенедиктович Станкевич (а точнее — Владас Станка), приват-доцент кафедры уголовного права Петербургского университета и лидер фракции трудовиков («эн-эсов» — «народных социалистов»), в 1917 году — комиссар Временного правительства.

Уже в эмиграции он вспоминал:

«…в конце января (1917 года. — С.К.) мне пришлось в очень интимном кружке встретиться с Керенским. Речь шла о возможностях дворцового переворота. К возможностям народного наступления все относились определённо отрицательно, боясь, что, раз вызванное, народное массовое движение может попасть в крайне левые русла и создаст чрезвычайные трудности в ведении войны».

С другой стороны, без народа в перевороте обойтись не получалось, и это заговорщики — повыше Станкевича и положением, и умом — понимали.

Как же развивались (а точнее — как были спланированы) события, приведшие Россию к Февралю Элиты?

А вот как…

В феврале 1917 года в Петрограде была введена карточная система распределения хлеба и других продуктов, и сразу — надо же! — начались «хлебные беспорядки».

Странно — распределение вроде бы упорядочили, и тут же — беспорядки!

На самом деле всё было в рамках железной логики — железной и даже, скорее, золотой, для тех, кто задумывал Февраль 1917 года как совместную спецоперацию верхов буржуазной Элиты Запада и буржуазно-элитарной России. Не обострив искусственно ситуацию для «низов», «верхи» не могли бы начать антиниколаевский переворот. Вот ситуацию искусственно и обострили — благо дело, все козыри накануне Февраля были в руках Элиты.

Конечно, царская самодержавная Россия и без подталкивания объективно шла к краху. Однако энергичные меры согласованно действующих «верхов», клявшихся в «верности России», могли бы ситуацию стабилизировать. «Верхи» же «лодку» раскачивали! И это, как видим, признавал позднее даже великий князь Александр Михайлович.

Что и говорить, раскачивали Россию тогда многие, но — не Ленин из Цюриха или Женевы!

К сожалению, лишь по памяти привожу промелькнувший в 1990-е годы в журнальной периодике важнейший факт. В феврале 1917 года практически одновременно по сети железных дорог России вышло из строя до тысячи паровозов! Якобы «по забывчивости» в морозы «забыли» слить воду из тонких трубок пароохладительной системы, и они лопнули. В результате Сибирь и Юг России чуть ли не ломилась от сливочного масла и зерна, а подвезти в Петроград их было нечем, и в столице ввели карточки на хлеб.

Однако даже их не «отоваривали».

Многие тысячи трубок на сотнях паровозов лопнули в одночасье, похоже, не случайно — одним из руководителей царского Министерства путей сообщения был в то время видный кадет профессор Ломоносов, а министром — некто Кригер-Войновский…

Как и сам Юрий Владимирович Ломоносов, Эдуард Брониславович Кригер-Войновский лично для меня является фигурой непрояснённой. Родился в 1864 году на юге России, умер в 1933 году в Берлине. Окончил Петербургский технологический институт и Институт инженеров путей сообщения, затем работал на ряде железных дорог, с 1906 по 1909 год управлял эксплуатационным отделом в Министерстве путей сообщения — МПС. Был управляющим Ростово-Владикавказской железной дороги. И оказался последним царским министром путей сообщения.

Инженера Кригера-Войновского поминает в своих «Воспоминаниях» в числе участников «экономического съезда» в сентябре 1920 года генерал барон Врангель. На этом следы теряются — в Интернете попадаются скупые сообщения о том, что экс-министр от политики отошёл и занимался научной работой.

О нём пишут, что он якобы считался среди коллег одним из наиболее профессионально подготовленных для управления российскими железными дорогами специалистов. Может быть, не знаю… Но знаю, что даже в условиях той министерской «чехарды», которой так увлекался в кризисное для России время царь Николай, «карьера» Войновского побила, пожалуй, все рекорды. Он стал «МПС» 27 декабря 1916 года, а уже 27 февраля 1917 года был снят.

В чём дело? Такой якобы специалист, и — в отставку?

Юрий Ломоносов (1876–1952) примерно 23 февраля 1917 года, вернувшись из инспекционной поездки, записал: «…Пошёл к новому министру, Кригеру-Войновскому. Так же учтив, неопределёнен и холоден, как был в предшествующих должностях… Говорил, рассчитывая на годы и месяцы вперёд, но некоторая нотка неуверенности чувствовалась уже…»

Первым министром путей сообщения во Временном правительстве стал кадет Н. В. Некрасов, фигура ещё более тёмная, чем Ломоносов и Кригер. Позднее, в 1930-е годы, на следствии в НКВД (так вот оно вышло) Некрасов добровольно признавался в своём давнем масонстве. Ломоносов же, кокетничая, писал о нём: «Разве можно сравнить его с Кригером?»

Почему был сменён Кригер и почему он был назначен? Почему «кадет, идеалист, — по оценке Ломоносова, — профессор статистики сооружений» Некрасов сменил Кригера — профессионала и почему остался в МПС кадет Ломоносов?

И почему профессионалы в МПС допустили такой катастрофический развал железнодорожной сети за очень короткий период?

Ведь это всё проделал не Ленин!

Не усилиями Ленина рубль за два месяца, предшествующих Февралю, «упал в цене более, чем за всё предшествующее время войны», — как свидетельствует тот же профессор Ломоносов.

И не усилиями Ленина были созданы искусственные трудности с продовольственным снабжением обеих столиц.

КОГДА анализируют, даже добросовестно, Февральскую революцию, упускают из виду многие важные её аспекты — женский, например. А он оказался первостепенно важным!

Ведь точка удара была выбрана квалифицированно — обеспечение семей рабочих продовольствием лежало на женщинах, а разъярённая женщина — это не разбушевавшийся мужчина. Это — намного серьёзнее… Недаром Змий соблазнял в Эдеме не Адама, а Еву. Эмоции женщины (а тем более — сообщества женщин), умело направленные в нужную сторону, — великая сила. В одном случае — созидательная, в другом — всё сметающая.

По свидетельству профессора Ломоносова, накануне Февраля в очереди за хлебом приходилось стоять 3–4 часа, за молоком — 5–6 часов.

Каждый день!

А выстаивали-то очереди женщины.

Каждый день…

Разъярённые женщины были нужны тем, кто планировал Февраль в виде спецоперации интернациональной Элиты как фактор разрушения. И заговорщики, спланировав «хлебные беспорядки», своего добились — женщины вышли на улицу.

Не могу утверждать точно — такие вещи вообще не доказываются документально, но могу предположить, что дата начала февральской спецоперации Элиты против самодержавия была определена за семь лет до этого Кларой Цеткин, хотя она об этом и не подозревала.

В 1910 году на 2-й Международной конференции женщин-социалисток в Копенгагене именно Клара Цеткин предложила считать день 8 марта (по старому русскому стилю — 23 февраля) Международным женским днём солидарности работниц.

Отмечали этот день в Европе, отмечали и в России. И элитарным организаторам антиниколаевского переворота заранее было ясно, что того или иного организованного выступления питерских пролетарок 23 февраля 1917 года не миновать.

А отсюда вытекал вполне реальный и разумный для заговорщиков план… Надо искусственно создать в столице продовольственный кризис накануне Женского дня, накалить женщин так, чтобы их реакция в Женский день была предельно острой, и сделать активность женщин катализатором дестабилизации в Питере. А на волне волнений можно совершить переворот и вынудить царя отречься.

Агенты Элиты не подстрекали женщин, они заранее знали, что в связи с ухудшением положения столичных рабочих выступление женщин обязательно будет, и будет в заранее точно известный день. И заранее было понятно, что организацию демонстрации протеста против голода, войны и царизма возглавят, пусть и немногочисленные, питерские большевики. А это гарантировало боевой настрой масс.

Так или не так планировала Элита, но события разворачивались именно так…

14 февраля 1917 года после каникул открывалась Государственная дума.

18 февраля началась забастовка на Путиловском заводе, и к 22 февраля её поддержало большинство остальных крупнейших предприятий. В этот день хозяева объявляют локаут, что лишь накаляет страсти.

23 февраля 1917 года, в Международный день женщин-пролетарок, в Петрограде прошли массовые демонстрации. И именно они обеспечили сильную электризацию столичных масс.

В каждой шутке есть доля шутки, и можно сказать, что если бы не Клара Цеткин с её днём 8 марта, то, может быть, Ленин так и оставался бы в Швейцарии эмигрантом, а царь Николай — не троне.

Переходя же от шуток к хронологии, напомню, что 25 февраля 1917 года началась всеобщая забастовка в Петрограде, и в этот же день Николай издал «высочайший указ» о роспуске IV Государственной думы.

Дума царю не подчинилась.

Царь приказывает подавить волнения вооружённой силой, войска кое-где начинают стрелять в демонстрирующий народ, но в один день всё меняется — уже 26 февраля столичные полки стреляют в отряды конных городовых.

Начинается…

А что, к слову, начинается?

Вот то-то и оно, что спланированный Элитой как спецоперация переворот начинается на фоне почти спонтанного народного восстания. Царская Россия находилась в состоянии неустойчивого равновесия. Элита её качнула вроде бы туда, куда надо ей, а царизм рухнул ни вправо, ни влево, а где-то посередине — в зону двоевластия: и элитарного «Временного» правительства, и Совета рабочих депутатов, пусть пока и меньшевистского.

Качнула же царскую Россию к окончательному краху Элита.

Здесь было бы к месту полностью привести разделы 4-й «Поражение царских войск на фронте. Хозяйственная разруха. Кризис царизма» и раздел 5-й «Февральская революция…» из главы VI «Краткого курса ВКП(б)», где дан внятный анализ тех дней. Однако приведу лишь небольшое извлечение оттуда:

«…русская буржуазия решила провести дворцовый переворот с тем, чтобы сместить царя Николая II и вместо него поставить царём связанного с буржуазией Михаила Романова. Этим она хотела убить двух зайцев:…пробраться к власти и обеспечить дальнейшее ведение империалистической войны и предупредить небольшим дворцовым переворотом наступление большой народной революции…

Царизм явно переживал смертельный кризис.

Буржуазия думала разрешить кризис путём дворцового переворота.

Но народ разрешил его по-своему… Рабочие массы пошли за большевиками».

Сталинский «Краткий курс» был политическим учебником, а не научной монографией, учебник же всегда схематизирует события. В первый период революции рабочие массы пошли всё же не за большевиками — в первые дни Февраля роль большевиков даже в Петрограде была далеко не ведущей, что доказывает и эсеро-меньшевистский характер первого Петросовета. Но, как видим, Сталин не приписывал заслугу начала революции большевикам, а честно признавал, что «кашу» вначале «заварила» буржуазия…

Тем не менее уже в первые недели революции всё пошло не по планам Элиты, а уж после приезда в Россию Ленина — и тем более. Начал же Ленин, как уже было сказано, с «Апрельских тезисов».

Глава 2

Апрельские тезисы…

УЖЕ из названия главы ясно, что события, о которых пойдёт речь, относятся к апрелю, конкретно — к апрелю 1917 года. Но для того, чтобы лучше понимать ситуацию, которая возникла в России к весне 1917 года, надо хотя бы кратко окинуть взглядом период с момента образования партии большевиков до февраля (марта) 1917 года.

Напомню, что двойные даты объясняются тем, что в дореволюционной России был принят юлианский календарь, разработанный Юлием Цезарем, в то время как Европа давно перешла на григорианский календарь папы Григория XIII, «убежавший» к XX веку по сравнению с юлианским на 13 дней вперёд.

Сегодня мы тоже живём по григорианскому календарю — как весь мир. И это — один из результатов прихода в жизнь России партии Ленина.

Итак, немного — об истории партии…

Российские марксисты — социал-демократы — создали реально работающую партию на II съезде в 1903 году. Первый съезд 1898 года в Минске, провозгласивший создание Российской социал-демократической рабочей партии — РСДРП, собрал всего 9 делегатов. На открывшемся же 17 (30) июля 1903 года в Брюсселе, а затем переехавшем в Лондон II съезде РСДРП уже 43 делегата представляли 26 региональных организаций.

II съезду предшествовала большая работа Ленина и других тогдашних лидеров социал-демократов по организации выпуска нелегальной газеты, которая позволила объединить разрозненные силы, и такой газетой стала нелегальная «Искра».

На первых порах РСДРП была единой партией, но поскольку на II съезде наметился раскол, а ленинская линия по ряду вопросов получила поддержку большинства, сторонников Ленина стали с тех пор называть большевиками, а оппонентов Ленина в РСДРП — меньшевиками. И хотя потом Ленин и его соратники нередко оказывались в меньшинстве, название оказалось «знаковым» — убедительным и точным.

В конце концов большинство пошло за Лениным.

Зимой 1905 года началась первая русская революция… В апреле 1905 года в Лондоне собрался III съезд РСДРП, а 17 октября 1905 года царь вынужден был издать манифест о «свободах»…

В декабре 1905 года в Москве вспыхнуло рабочее восстание, жестоко подавленное. Террор и уступки царя несколько снизили накал страстей: если в 1905 году в стачках приняло участие 2 миллиона 863 тысячи человек (для тогдашней России — цифра огромная), то в 1906 году — 1 миллион 108 тысяч, а в 1907 году — и вовсе 740 тысяч.

В апреле 1906 года в Стокгольме собрался IV съезд РСДРП — так называемый Объединительный. 111 делегатов представляли 57 региональных организаций, но большинство имели меньшевики. В Центральный Комитет, избранный съездом, вошли 3 большевика и 6 меньшевиков, а в редакцию центрального партийного печатного органа — газеты «Искра» — только меньшевики (Мартов-Цедербаум, Мартынов-Пикер, Маслов, Дан и Потресов).

Боевитость, напор партии сразу пошли на убыль, и в этих условиях Ленин настаивал на проведении нового партийного съезда, а меньшевики во главе с Плехановым и Мартовым выступали против. Однако в мае 1907 года в Лондоне собрался V съезд РСДРП и длился почти две недели.

На V съезде чётко проявилось противостояние Ленина, с одной стороны, и Плеханова с Мартовым и Даном, с другой стороны. Троцкий выдавал себя за «внефракционного» «центриста», но фактически поддерживал меньшевиков и бундовцев (членов отдельного еврейского Бунда).

Делегаты съезда представляли 150 (!) тысяч членов партии — вроде бы немалая сила. Однако тогда это была весьма разношёрстная партия, вскоре начался спад революционного движения, наступила реакция… Нестойкие впадали в уныние и отходили от революции. И Ленин с большевиками полностью разошлись с меньшевиками.

В 1912 году Троцкий создал так называемый «Августовский» блок — антибольшевистский, то есть — антиленинский. Ещё раньше — в январе 1912 года — большевики провели в Праге VI Всероссийскую партийную конференцию — практически отдельный съезд большевиков. На Пражской конференции был образован особый центр для оперативного руководства партийной работой в России — Русское бюро ЦК во главе со Сталиным, который был избран заочно, поскольку отбывал ссылку в Вологде.

В России начиналось общественное оживление — в восторг от царя приходило всё меньшее число его подданных, и чтобы быть поближе к России, Ленин в июне 1912 года переехал из Парижа в австрийский тогда Краков. Ещё раньше по инициативе Ленина и Сталина с 22 апреля (5 мая) 1912 года в Петербурге стала выходить легальная ежедневная рабочая газета «Правда», первый номер которой открывала передовая «Наши цели», написанная Сталиным.

Вскоре Сталин был в очередной раз арестован и в июле 1912 года выслан в Нарымский край под гласный надзор полиции на три года. Но уже в сентябре Сталин бежит из ссылки, а в ноябре приезжает к Ленину в Краков в первый раз (вернувшись нелегально в Петербург, Сталин вновь побывал потом у Ленина в конце 1912 года).

В конце февраля 1913 года Сталина арестовывают в последний раз и в июле высылают в Туруханск, откуда убежать было уже невозможно. А в Европе дело шло к войне, которая 1 августа 1914 года и началась.

ЛЕНИН тогда переехал из Кракова в деревню Поронин — там было спокойнее и здоровее для заболевшей базедовой болезнью Крупской. В Поронине австрийские власти по ложному доносу арестовывают Ленина — как «русского шпиона». В результате он оказался в галицийской тюрьме в Новом Тарге, но быстро выяснилось, что Ленин и русский царизм — понятия несовместные, и Ленина освободили. Однако, пока австрияки и немцы не поняли, что он является врагом не только царизма, но и вообще всей имущей элитарной сволочи — как коронованной, так и некоронованной, Ленин и Крупская уехали от греха подальше в Швейцарскую республику.

На другой же день после приезда из Поронина в Берн Ленин выступил на собрании бернской группы большевиков с докладом об отношении к войне. Запись этого доклада получила позднее известность как «Тезисы о войне», и вот как смотрел Ленин на положение дел уже в сентябре 1914 года:

«Европейская и всемирная война имеет ярко определённый характер буржуазной, империалистической, династической войны. Борьба за рынки и грабёж чужих стран… стремление одурачить, разъединить и перебить пролетариев, натравив наёмных рабов одной нации против наёмных рабов другой на пользу буржуазии — таково единственное реальное содержание и значение войны…

Обе воюющие группы наций ничуть не уступают друг другу в жестокостях и варварстве войны.

…Задачей социал-демократии России является в особенности, и в первую голову, беспощадная и безусловная борьба с великорусским и царско-монархическим шовинизмом… С точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России наименьшим злом было бы поражение царской монархии и её войск (заметим — монархии, а не России. — С.К.)…

Лозунгами социал-демократии в настоящее время должны быть:

…всесторонняя, распространяющаяся и на войско, и на театр военных действий, пропаганда социалистической революции и необходимости направить оружие не против своих братьев, наёмных рабов других стран, а против реакционных и буржуазных правительств…

пропаганда республики немецкой, польской, русской и т. д., наряду с превращением всех отдельных государств Европы в республиканские Соединённые Штаты Европы;

…борьба с царской монархией и проповедь революции в России, а равно освобождения и самоопределения угнетённых Россией народов, с ближайшими лозунгами демократической республики, конфискации помещичьих земель и 8-ми часового рабочего дня».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 26, с. 1–7.)

Социалистические лидеры европейских воюющих стран — все, за исключением единиц вроде Карла Либкнехта, поддержали войну и заняли «патриотическую» позицию. Ленин же сразу возвысил свой голос против войны. Причём это была позиция не пацифиста, а революционера: коль уж война буржуазией развязана, превратим войну империалистическую в войну классовую.

Задумаемся: если бы народы Европы и России в 1914 году дружно прислушались к Ленину и реально совершили то, к чему он призывал? Что это означало бы?

А вот примерно, что…

Не погибло бы более 20 миллионов человек — военнослужащих и гражданских лиц, и не было бы ранено ещё 20 миллионов.

Не пропало бы без вести 3 миллиона человек.

Не осталось бы 5 миллионов вдов и 9 миллионов сирот.

Не было бы впустую — на разрушения и смерти — израсходовано 50 миллиардов тогдашних фунтов стерлингов. Это умопомрачительная цифра — по нынешним оценкам, примерно десять триллионов долларов. Только США, вступившие в войну весной 1917 года, истратили на войну в ценах 2001 года полтриллиона долларов!

И все эти деньги могли пойти на развитие Европы и России — на развитие мирной экономики, на жильё, школы, больницы, санатории, на украшение умной и весёлой жизни народов.

Не были бы уничтожены многие города и деревни во Франции, в Бельгии, в Германии, в России, Сербии, Польше…

Не было бы военной разрухи в России, не было бы Гражданской войны и иностранной интервенции, не было бы голода 1921 года в Поволжье…

Зато уже к 1915 году была бы единая братская Европа — не буржуазная, а социалистическая!

И для этого надо было всего-то не стрелять Джонам, Жанам и Иванам в Гансов, а Гансам — в Джонов, Жанов и Иванов, а — коль уж лондонские, парижские и венские Ротшильды и российские Рябушинские сами вручили им винтовки — направить оружие, как предлагал Ленин, не против друг друга, а против развязавших бойню правительств.

Реально вышло иначе — глупо и кроваво, потому что уже тогда Золотая Элита научилась превращать информационную «лапшу» на ушах простых людей в бриллианты в ушах светских дам! С тех пор элита это умение лишь оттачивала, доведя его в XXI веке до совершенства.

Ленинские же «Тезисы о войне» вскоре были переправлены в Россию и широко обсуждались там в партийных организациях — нелегальных, естественно. Стали они известны и в Европе, и резко антивоенная позиция Ленина в ходе войны лишь укреплялась.

ИТАК, начавшаяся в 1914 году Первая мировая война застала Ленина в эмиграции, выезд в Россию для лидера большевиков, к тому же — убеждённого противника войны, был невозможен. Так что, когда в России в 1917 году произошла Февральская революция, Ленин по-прежнему жил в Швейцарии.

В России же сразу создалась ситуация двоевластия. С одной стороны, образовался Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов — весьма, впрочем, вялый. С другой стороны, возник Временный комитет царской Государственной думы во главе с председателем IV Думы помещиком Родзянко и сформировал первое Временное правительство князя Львова, в которое вошли профессор Милюков — лидер кадетов (партии крупной буржуазии), октябрист Гучков и прочие…

Начинались бурные события, Ленину надо было как можно скорее возвращаться домой, однако путь в Россию оказался непрост — пришлось пойти на вариант проезда из Швейцарии в Швецию транзитом через Германию в изолированном вагоне с экстерриториальным статусом. Эта история с вагоном, названным буржуазной прессой «пломбированным», здесь не описывается по причине, указанной в предисловии. Поэтому, пропуская несколько недель начавшегося 1917 года, просто сообщу, что поздно вечером 3 апреля (16 апреля по новому стилю) 1917 года Ленин приехал в Петроград.

На Финляндском вокзале ему была устроена восторженная встреча, был выстроен почётный караул. По пути в дворец Кшесинской, где разместился штаб большевиков, Владимир Ильич несколько раз обращался с броневика к толпам встречающих с краткими речами. Это были, естественно, просто агитационные призывы, однако наутро 17 апреля Ленин дважды выступал деловым образом. Вначале на хорах Таврического дворца он сделал доклад для большевиков — делегатов Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов, а потом повторил свою речь уже на объединённом собрании большевиков и меньшевиков, участвовавших во Всероссийском совещании Советов.

Совещание было созвано Исполнительным комитетом Петроградского Совета и проходило в Петрограде с 11 по 16 апреля н. ст.

Состав Петроградского Совета был тогда преимущественно эсеровско-меньшевистским. Председателем Петроградского Совета первого созыва стал лидер меньшевиков Карло Чхеидзе, другой лидер меньшевиков — Ираклий Церетели был членом Исполкома Петросовета… Заместителем председателя состоял центрист Матвей Скобелев, в первое руководство Петросовета входили также лидеры эсеров Виктор Чернов и Александр Фёдорович Керенский… Последний, правда, быстро перескочил из кресла зампреда Совета в кресло министра юстиции первого состава Временного правительства, но и без «Александры Фёдоровны» в первом Петроградском Совете претенциозных политических уродов хватало. Скажем, Церетели вернулся из ссылки 19 марта 1917 года и сразу же вошёл не только в состав Исполкома Петроградского Совета, но и в контактную комиссию по координации деятельности с Временным правительством для подготовки вхождения меньшевиков и эсеров в правительство, которое произошло 5 мая 1917 года.

Поэтому не исключаю, что срок окончания совещания Советов эсеры и меньшевики из Петросовета намеренно подгадали так, чтобы Ленин не успел на нём выступить и, во всяком случае, не смог активно в нём участвовать. Зная взгляды и умение Ленина убеждать аудиторию, можно было предполагать всякое, в том числе — если и не немедленный, то достаточно быстрый переход влияния на народную массу к большевикам.

Собственно, так оно дальше и происходило, хотя и не в том темпе, в каком бы следовало.

Между прочим, на Финляндском вокзале Чхеидзе и Скобелев, приветствуя Ленина от имени Петросовета, выразили надежду, что он-де найдёт с ними общий язык. Однако Ленин прошёл к броневику и бросил в массы призыв: «Да здравствует социалистическая революция!»

Впрочем, от апреля 1917 года до Октября 1917 года должно было пройти не полгода, а целая историческая эпоха — века, спрессованные в шесть месяцев. Пока массы шли не за большевиками.

На Всероссийском совещании Советов были представлены Петроградский и 82 местных Совета, а также Советы армейских частей фронта и тыла. Главные вопросы: о войне, об отношении к Временному правительству, об Учредительном собрании, а также — аграрный вопрос, продовольственный и другие. Тон задавали меньшевики и эсеры, дважды витийствовал «патриарх российского марксизма» меньшевик Георгий Плеханов, и Совещание заняло позицию «революционного оборончества». За продолжение войны было подано 325 голосов, против — 57. Было вынесено решение о поддержке Временного правительства, а большевика Старостина, призвавшего к окончанию войны, дружно освистали под не менее дружный социал-патриотический топот делегатов.

Не успел Ленин ступить на русскую землю, а газета группы Плеханова «Единство» уже написала, что Лениным-де «водружено знамя гражданской войны в среде революционной демократии».

Конечно, это была чепуха — я ещё к этому вернусь, но Ленин действительно сразу же взял быка за рога и уже 4 (17) апреля на собрании большевиков и меньшевиков заявил:

— Мы — вовсе не пацифисты. Но основной вопрос: какой класс ведёт войну? Класс капиталистов, связанный с банками, никакой другой войны, кроме империалистической, вести не может. Стеклов, Чхеидзе всё забыли. Когда читаешь резолюцию Совета рабочих депутатов, поражаешься, как люди, заявляющие себя социалистами, могли вынести такую резолюцию. Воззвание Совета рабочих депутатов — там нет ни одного слова, проникнутого классовым сознанием. Там сплошная фраза! Единственное, что губило все революции, это фраза, это лесть революционному народу…

Как часто потом Ильича обвиняли в том, что он якобы потакает низменным страстям толпы, соблазняет народ красивыми речами, а вот она — правда о Ленине. Только приехав в Россию, он сразу же заявил, что льстить народу большевики не должны. Потому что обман народа — гибель революции…

Ленин был категоричен и в другом:

— Войну можно кончить лишь при полном разрыве с международным капиталом. Войну породили не отдельные лица, а международный финансовый капитал… Революционное оборончество — измена социализму. Что делать? Разъяснять, что такое социализм. Мы не шарлатаны. Мы должны базироваться только на сознательности масс. Если даже придётся остаться в меньшинстве — пусть. Стоит отказаться на время от руководящего положения, не надо бояться остаться в меньшинстве…

Что показательно! Ленин, впервые в своей жизни легально получивший в России обширную аудиторию, сразу же повёл себя как лидер, приверженный правде и только правде и говорящий с народом языком, понятным народу. Он предупреждал:

— К народу надо подходить без латинских слов, просто, понятно… Что своеобразно в России, это гигантски быстрый переход от дикого насилия к самому тонкому обману… Мы не хотим, чтобы массы верили нам на слово… Мы хотим, чтобы массы опытом избавились от своих ошибок… Когда массы заявляют, что не хотят завоеваний, — я им верю. Когда Гучков и Львов говорят, что не хотят завоеваний, они — обманщики. Когда рабочий говорит, что хочет обороны страны, — в нём говорит инстинкт угнетённого человека…

Ленин был, конечно, прав. Он был не против обороны Отечества, он всего лишь призывал народ вначале обрести это Отечество, обрести в нём права человека, а уж потом его защищать.

И то, что было сказано им 17 апреля 1917 года в устном докладе, он немедленно изложил в статье «О задачах пролетариата в данной революции» (В. И. Ленин. ПСС, т. 31, с. 113–118).

Статья была опубликована в № 26 «Правды» 20 апреля (7 апреля по старому стилю) 1917 года и содержала знаменитые тезисы, которые назвали «Апрельскими». Ленин начал писать их ещё в пути, по дороге в Россию, и 17 апреля передал одному из членов редакции «Правды» с настоятельной просьбой напечатать в ближайшем номере, однако реально статья с тезисами была опубликована чуть позже.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ щепетильность Ленина (как часто его обвиняли в противоположном!) проявилась в том, что он сразу же предупредил читателей «Правды»: «Приехав только 3 апреля ночью в Петроград, я мог, конечно, лишь от своего имени (жирный курсив мой. — С.К.) и с оговорками относительно недостаточной подготовленности, выступить на собрании 4 апреля…» Иными словами, признанный лидер большевиков, Ленин до одобрения его тезисов Центральным Комитетом РСДРП(б) не считал возможным подавать их как партийную программу! При этом он далее писал, что «изготовление письменных (здесь и далее везде курсив Ленина. — С.К.) тезисов он предпринял для облегчения работы не только себе, но и «добросовестным оппонентам», и что он «передал их текст тов. Церетели»…

Как видим, Ленин ещё рассматривал Акакия Церетели как товарища по борьбе за новую Россию. Так о какой «гражданской войне в среде революционной демократии» тут можно было говорить? Да, Ленин критиковал Петросовет, но это была пока что товарищеская критика, и не вина Ленина, что меньшевики и эсеры к ней не прислушались.

Ленин был в своих основных мыслях твёрд и категоричен, но он всегда был твёрд и категоричен, потому что за его твёрдой позицией всегда стояли долгие размышления. Тем не менее в первый момент категоричностью Ленина были смущены даже некоторые большевики, особенно Каменев, который никогда особенно «твердокаменным» не был. На следующий день после публикации в «Правде» статьи Ленина с «Апрельскими тезисами» та же «Правда» писала: «Схема т. Ленина представляется нам неприемлемой, поскольку она исходит от признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитана на немедленное перерождение этой революции в социалистическую».

Впрочем, подобные мнения в массовой части большевистской партии погоды уже не делали — Ленин как никто умел разгонять тучи любых сомнений!

Что же до непосредственно «Апрельских тезисов», то их было десять. И все они были политически безупречны и исторически актуальны. Актуальны по сей день! А точнее — актуальны не столько для нынешнего реального — тупого и подлого — нашего дня, сколько для возможного завтрашнего — умного и весёлого дня.

Вот эти тезисы, данные ниже в частичном сокращении, с небольшими моими комментариями…

«1. В нашем отношении к войне, которая со стороны России и при новом правительстве Львова и Кº остаётся грабительской, империалистической войной в силу капиталистического характера этого правительства, недопустимы ни малейшие уступки «революционному оборончеству».

На революционную войну, действительно оправдывающую революционное оборончество, сознательный пролетариат может дать своё согласие лишь при условии: а) перехода власти в руки пролетариата и примыкающих к нему беднейших частей крестьянства; б) при отказе от всех аннексий на деле, а не на словах; в) при полном разрыве со всеми интересами капитала…»

Что здесь неясного или неверного?

Россию защищать от внешнего врага надо, но вначале надо установить в России народную власть, которая будет вести войну в целях изгнания оккупантов со своей территории, а не в целях захвата черноморских проливов и не в целях военных прибылей капитала.

Это ведь и сейчас злободневно: не Чечню надо было усмирять, а выборным путём изгнать из власти в Кремле тот капитал, который породил Чечню, который поощряет националистов и на ровном месте разжигает национальную вражду между народами России.

«2. Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата, — ко второму её этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоёв крестьянства…

Это своеобразие требует от нас умения приспособиться к особым условиям партийной работы в среде неслыханно широких, только что проснувшихся к политической жизни масс пролетариата…»

И тут всё ясно! Как мог иначе мыслить политик, исходящий из интересов трудящихся? В России пало самодержавие, и это — хорошо! Плохо то, что власть осталась у привилегированных. Однако если народная масса пришла в движение, если она стремительно политизируется и сдвигается «влево», то необходимо довести её сознание до понимания того, что революцию надо довести до конца, создав власть, кровно связанную не с помещиками, капиталистами и финансовыми олигархами, а с людьми труда — промышленного и сельского.

Ленин был прав в 1917 году, но его правота сохраняется и спустя сто лет! В 1991 году в силу недостаточной трезвости ума и дезорганизации горбачёвцами народов СССР эти народы утратили Советскую власть, и теперь необходимо вернуть власть в России трудящимся.

«3. Никакой поддержки Временному правительству, разъяснение полной лживости всех его обещаний…»

Обещания Временного правительства в 1917 году были действительно пустым звуком, а точнее — намеренным, наглым обманом народа. Но разве не то же самое надо сказать о современном правительстве «Единой России», единолично правящей Россией вопреки интересам народа и во имя интересов двух-трёх процентов населения?

«4. Признание факта, что в большинстве Советов рабочих депутатов наша партия в меньшинстве, и пока в слабом меньшинстве, перед блоком всех мелкобуржуазных оппортунистических, поддавшихся влиянию буржуазии и проводящих её влияние на пролетариат элементов от народных социалистов, социалистов-революционеров до… Чхеидзе, Церетели… и пр. и пр.

Разъяснение массам, что С.Р.Д. (Советы рабочих депутатов. — С.К.) есть единственно возможная форма революционного правительства и что поэтому нашей задачей, пока это правительство поддаётся влиянию буржуазии, может явиться лишь терпеливое, систематическое, настойчивое, приспособляющееся особенно к практическим потребностям масс, разъяснение ошибок их тактики.

Пока мы в меньшинстве, мы ведём работу критики и выяснения ошибок, проповедуя в то же время необходимость перехода всей государственной власти к Советам…»

Этот тезис прямо обращён и к современным коммунистам. Терпеливое, систематическое, настойчивое, учитывающее практические потребности масс разъяснение их ошибок, разъяснение иллюзорности надежд на капиталистический строй в России — вот разумная линия КПРФ. Но вести эта линия должна к новой Советской власти, а не к мертворождённым программам в рамках нынешней анти-Советской власти.

Вернёмся, однако, к ленинским тезисам:

«5. Не парламентарная республика — возвращение к ней от С.Р.Д. было бы шагом назад, — а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху.

Устранение полиции, армии (т. е. замена постоянной армии всеобщим вооружением народа), чиновничества…»

Если хорошо подумать, то должно быть ясно, что для широких народных масс, живущих своим трудом, Советская власть есть наилучшая форма обеспечения интересов трудящихся, о чём Ленин сразу по возвращении в Россию и сказал. И мысль Ленина не устарела! После двадцати четырёх лет существования бездарной и антинародной Государственной Думы РФ это видно вполне отчётливо.

Идея замены постоянной армии всеобщим вооружением народа была для того момента тоже абсолютно верной. И не только для того времени: в современной Швейцарии при наличии небольших кадрированных вооружённых сил эффективный армейский резерв — это практически весь народ! Всё мужское население, имея на руках личное оружие, регулярно проходит переподготовку, так что нейтралитет Швейцарии гарантируют не только швейцарские банки, но и автомат мужа и отца в чулане рядовой швейцарской семьи.

Особенно же здорово выглядело окончание пятого ленинского «апрельского» тезиса. Я его даже выделю жирным шрифтом:

«Плата всем чиновникам, при выборности и сменяемости всех их в любое время, не выше средней платы хорошего рабочего».

Вот уж тут Ильич бил прямо в лоб всей и тогдашней и нынешней продажной, коррумпированной чиновной сволочи! Если народы России хотят иметь будущее, то они рано или поздно обеспечат в своём Отечестве именно тот порядок вещей, который Владимир Ильич Ленин предлагал ещё в 1917 году и который Сталин реализовал в виде партмаксимума — ограничения зарплаты для профессиональных партийных работников. Это хрущёвцы стали жить жирно — убив и оболгав Сталина и Берию, а брежневщина разврат перерождающейся советской элиты закрепила.

Следующий, шестой тезис Ленина также даёт пищу для современных размышлений российских масс над ним:

«6. В аграрной программе перенесение центра тяжести на Советы батрацких депутатов.

Конфискация всех помещичьих земель.

Национализация всех земель в стране, распоряжение землёю местными Советами батрацких и крестьянских депутатов… Создание из каждого крупного имения… образцового хозяйства под контролем батрацких депутатов и на общественный счёт».

Этого тезиса ждало от политиков всё крестьянство России, и особые разъяснения тут не требуются, но обращу внимание на то, что Ленин ещё весной 1917 года высказал плодотворную идею сохранения сельскохозяйственных латифундий в виде советских хозяйств — совхозов. Если знать, что основную часть товарного (то есть — на продажу) зерна в царской России производили именно крупные капиталистические хозяйства, то точностью мысли Ленина можно лишь восхищаться!

Уже на собрании большевиков 4 (17) апреля 1917 года Ленин пояснял:

— Есть богатый мужик, есть батрак. Ему если даже дать землю, — он всё равно хозяйства не создаст. Нужно создать из крупных имений образцовые хозяйства, с хозяйством на общих началах…

Сегодня возврат к совхозам — тоже задача дня, как и следующая задача, поставленная Лениным перед Россией в 1917 году и вновь ставшая насущной через сто лет:

«7. Слияние немедленное всех банков страны в один общенациональный банк и введение контроля над ним со стороны С.Р.Д.».

Это — самый краткий из «апрельских» тезисов, и понятно — почему! Если исходить из интересов огромного большинства народа, а не привилегированной имущей кучки, то здесь всё бесспорно как для 1917, так и для 201n года.

Потому седьмой тезис и был краток, что сто́ит ли вокруг очевидного долгие речи разводить?!

На собрании 4 (17) апреля Ленин, напомнив о формуле Маркса, что банк — это, вообще-то, «форма общественного счетоводства», сказал:

— Война учит экономии, все знают, что банки расхищают народные силы. Банки — нерв, фокус народного хозяйства. Мы не можем взять банки в свои руки, но мы проповедуем объединение их под контролем Совета рабочих депутатов…

Ленин был, как видим, вначале весьма умерен, требуя не национализации, а контроля, и повторил эту мысль в восьмом тезисе:

«8. Не «введение» социализма, как наша непосредственная задача, а переход тотчас лишь к контролю со стороны С.Р.Д. за общественным производством и распределением продуктов».

К тому времени, когда Ленин выдвинул этот тезис, в России — при сильном товарном голоде — простаивали немалые производственные мощности. Капиталисты начинали сворачивать и имеющееся производство, чтобы иметь рычаг для давления на рабочих, то есть проводили политику локаута (от английского «lok-out» — «запирать дверь перед кем-либо»). С другой стороны, в стране развилась бешеная спекуляция, поэтому для трудящихся России в 1917 году и этот ленинский тезис в особых комментариях не нуждался.

Если учесть, что путинский режим наплевательски относится к сохранению и развитию важнейших отечественных отраслей промышленности — например, авиапрома, если учесть, что сегодня мы в любом магазине переплачиваем за товар вдвое, втрое а то и вчетверо по сравнению с экономически обоснованной ценой, то…

То и здесь к Ленину не мешало бы прислушаться уже нам, потомкам тех, кто под руководством Ленина совершил Октябрьскую революцию.

Девятый «апрельский» тезис касался вопросов чисто партийных: необходимости немедленного съезда партии (VI съезд РСДРП(б) прошёл с 26 июля по 3 августа 1917 года); перемены и исправления программы партии по ряду пунктов и изменения названия партии.

Остановлюсь на последнем… Февральскую революцию большевики встретили как отдельная партия — Российская социал-демократическая партия (большевиков), РСДРП(б), но в России были и «просто» социал-демократы, то есть — меньшевики разного рода оттенков. Поэтому на собрании большевиков 4 (17) апреля Ленин предложил:

— Лично от себя… Предлагаю переменить название партии, назвать Коммунистической партией. Название «коммунистическая» народ поймёт. Большинство официальных социал-демократов изменили, предали социализм…

С этим предложением Ленина соглашались туго, и он резко бросил:

— Вы боитесь изменить старым воспоминаниям. Но чтобы переменить бельё, надо снять грязную рубашку и надеть чистую… Слово «социал-демократия» неточно. Не цепляйтесь за старое слово, которое насквозь прогнило. Хотите строить новую партию, и к вам придут все угнетённые…

Увы, не все в партии были тогда готовы расстаться со старыми воспоминаниями, да и за «единство» с меньшевиками кое-кто цеплялся… Так что РСДРП(б) была переименована в РКП(б) — Российскую Коммунистическую партию (большевиков) лишь в марте 1918 года, на VII съезде партии.

Наконец, выдвинутый Лениным десятый «апрельский» тезис предлагал обновление Интернационала путём «создания революционного Интернационала, Интернационала против социал-шовинистов и против центра».

К тому времени II Интернационал во главе с ренегатами Бернштейном и Каутским стал фактически «троянским конём» Капитала в среде международного рабочего движения, почему Ленин и сказал о необходимости нового Интернационала. Он был создан уже после Октябрьской революции как III Коммунистический Интернационал, Коминтерн.

ВОТ ЧТО публично предложил Ленин партии большевиков и всей России в апреле 1917 года.

Но как эти его предложения были восприняты руководством РСДРП(б), партийным активом и вообще всей политически активной частью российского общества?

А вот то-то и оно, что далеко не всегда и не всеми очевидное воспринимается как очевидное. Не сразу и не все даже в партии согласились с Лениным в том, что надо рвать со старыми воспоминаниями, с соглашателями, с либералами и вести активную агитацию в целях скорой социалистической революции. Даже Сталин несколько колебался, хотя быстро с сомнениями покончил.

Если в каком-то историческом моменте содержится элемент неоднозначности, то возникает почва для политических спекуляций. Спекуляций вокруг Ленина и его дела хватало в России весной, летом и осенью 1917 года, хватает и в наше время. Ведь в начале XXI века Ленин мешает врагам России не меньше, чем он мешал им в начале XX века. Недаром бандеровцы начали с уничтожения памятников Ленину.

Начало же клеветы на Ленина уходит в 1917 год…

Как только Ленин включился в активную политическую жизнь России после Февральской революции, на него тут же стали клеветать с разных политических «этажей» — от «временных» правителей, которые обвинили Ленина в «шпионаже в пользу Германии», до плехановцев, которые обвинили его в развязывании гражданской войны в среде «революционной» (ха!) демократии…

Оно и понятно: Ленин, даже находясь вне России, стал главной головной болью и самой острой проблемой всей российской политической сволочи, что называется — гвоздём в сапоге и даже — чем-то вроде шила в известном месте.

По этой сволочи прицельно било уже первое, тогда ещё заочное, послефевральское политическое обращение Ленина к партии и России — его «Пи́сьма из далека». Ленин начал писать их в Швейцарии сразу после известия о революции в России…

Большевик В. А. Карпинский (1880–1965) пригласил тогда Ильича приехать из Цюриха в Женеву, чтобы выступить перед русскими эмигрантами и швейцарскими социалистами с рефератом о задачах партии в революции и принять участие в митинге интернационалистов. Ленин — к таким просьбам всегда чуткий, на этот раз ограничился коротким письмом:

«Дорогой товарищ! Очень и очень благодарен за информацию. Ни на реферат, ни на митинг я теперь не поеду, ибо надо писать ежедневно в «Правду», в Питер.

Лучшие приветы!

Информируйте меня и впредь о новостях и речах разных направлений».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 49, с. 406.)

Тогда же он написал своей верной и умной соратнице Александре Коллонтай: «Главное теперь — печать».

Вот «Пи́сьма из далека» и стали той первой ленинской политической «ласточкой», которая, как известно, весны не делает, но весну возвещает.

Ленин написал четыре письма, однако опубликовано было в реальном масштабе времени лишь первое — в № 14 и 15 «Правды» от 21 и 22 марта (3 и 4 апреля нового стиля), причём — со значительными сокращениями. В «Правде» тогда заправлял Каменев. Вернувшийся из сибирской ссылки Сталин тоже входил в состав редакции, но в первые дни ещё не имел права решающего голоса, а Каменев с самого начала занял отнюдь не «твердокаменную» позицию, и решительность Ленина его смущала.

Так или иначе, первое ленинское «Письмо из далека» до массового российского читателя дошло, а в нём Ленин не только дал толковый анализ происходящего, но и чувствительно наступил на больную мозоль тех правых буржуазных кругов, которые и организовали Февраль 1917 года под чутким руководством английского посла Джорджа Бьюкенена и английской спецслужбы…

У «верхушечного» Февральского переворота — как спецоперации имущей элиты были и заокеанские заказчики, о чём позднее будет сказано отдельно.

«АНГЛИЧАНКЕ», которая «завсегда гадит», свергать русских царей во славу Британии было не впервой — 1 марта 1801 года инспирируемые английским послом Чарльзом Уитвортом заговорщики решили проблему неудобного англичанам Павла I просто — золотой табакеркой в висок.

Павел был натурой сильной, поэтому для его устранения и средства потребовались «сильные». А для слабого духом и умом Николая II хватило вовремя подсунутого акта отречения…

Тогда, в 1917 году, в реальном масштабе времени, это (то есть — сговор российских и западных буржуазных «верхов») мало кто осознавал и признавал даже в Петрограде. А Ленин, всего лишь имея газетные материалы, сумел установить точную картину событий Февраля и назвать его западных инициаторов. Он писал о «чудовищной» дезорганизации в царской России, о том, что поражения «расшатали весь старый правительственный механизм и весь старый порядок» (В. И. Ленин. ПСС, т. 31, с. 15).

И это было сущей правдой. Первая мировая война быстро добивала Россию. Ранее уже приводились некие сведения о том, каким было положение к началу 1917 года. Но поскольку сегодня либералы заявляют о полном якобы благополучии, о ликвидации «снарядного голода» и т. д., то лишний раз эти сведения не мешает и повторить: «Железнодорожное сообщение по всей России в полном расстройстве. На юге из 63 доменных печей работают только 28 ввиду отсутствия подвоза топлива и необходимого материала. На Урале из 92 доменных печей остановилось 44 и производство чугуна, уменьшаясь изо дня в день, грозит крупным сокращением производства снарядов… Правительственная власть полностью бездействует и совершенно бессильна восстановить нарушенный порядок…»

Напомню, что эти данные взяты из телеграммы от 26 февраля (старого стиля) 1917 года, направленной председателем Государственной думы Родзянко в адрес генерала Алексеева, начальника штаба Верховного главнокомандующего. Верховным тогда был сам царь. Причём выше дана далеко не вся удручающая картина экономического развала.

Выход из кризиса родзянки, гучковы, шульгины, милюковы и т. д. увидели в смещении царя, что они и проделали. Но это подавалось как деяние, спасительное для России и совершённое исключительно в интересах России. А Ленин всё это разоблачил — тут же, сразу же после совершения российской элитой государственной измены.

Конечно, то, что элита изменила царю, Ленина трогало мало, а точнее — не трогало вовсе. Но то, что элита намерена править Россией уже без царя не в интересах народа, активно включившегося в революцию, а в интересах элиты и международного капитала, Ленин разоблачил со всей страстью великого гуманиста и со всей силой убийственной (для негодяев) ленинской логики.

Ниже дан большой отрывок из опубликованного в «Правде» весной 1917 года первого ленинского «Письма из далека». То, что написал Ленин в марте 1917 года, настолько важно и так убедительно разоблачает — само по себе — ложь о якобы сотрудничестве Ленина с Людендорфом и т. д., что ограничиться просто цитатой невозможно…

Надеюсь, читатель познакомится с анализом Лениным сути Февраля 1917 года с тем же нетерпеливым, захватывающим интересом, с каким перечитывал давно знакомые строки я, работая над этой книгой (выделение текста жирным шрифтом везде моё, курсив везде — ленинский, большинство отточий для удобства чтения снято).

* * *

«…Прямо лакействующие перед буржуазией или просто бесхарактерные люди, которые кричали и вопили против «пораженчества», поставлены теперь перед фактом исторической связи поражения самой отсталой монархии и начала революционного пожара.

Но если поражения в начале войны играли роль отрицательного фактора, то связь англо-французского финансового капитала, англо-французского империализма с октябристско-кадетским капиталом России является фактором, ускорившим этот кризис путём прямо-таки организации заговора против Николая Романова.

Эту сторону дела, чрезвычайно важную, замалчивает по понятным причинам англо-французская пресса и злорадно подчёркивает немецкая. Мы, марксисты, должны трезво смотреть правде в глаза, не смущаясь ни ложью, казённой, слащаво-дипломатической ложью первой воюющей группы империалистов (Антанты. — С.К.), ни подмигиванием и хихиканием их финансовых и военных конкурентов другой воюющей группы (Германии и Австро-Венгрии. — С.К.). Весь ход событий февральско-мартовской революции показывает ясно, что английское и французское посольства с их агентами и «связями», давно делавшие самые отчаянные усилия, чтобы помешать сепаратному миру Николая Второго с Вильгельмом II, непосредственно организовали заговор вместе с октябристами (члены праволиберальной партии «Союз 17 октября» — в честь царского Манифеста от 17.10.1905. — С.К.) и кадетами (партия крупной буржуазии. — С.К.), вместе с частью генералитета и офицерского состава армии и петербургского гарнизона особенно для смещения Николая Романова.

Не будем делать себе иллюзий. Не будем впадать в ошибку тех, кто готов воспевать теперь, подобно «меньшевикам», «соглашение» рабочей партии с кадетами. Эти люди в угоду своей старой заученной (и совсем не марксистской) доктрине набрасывают флёр на заговор англо-французских империалистов с Гучковыми и Милюковыми с целью смещения «главного вояки» Николая Романова и замены его вояками более энергичными, свежими, более способными.

Если революция победила так скоро и так — по внешности, на первый поверхностный взгляд — радикально, то лишь потому, что в силу чрезвычайно оригинальной исторической ситуации слились вместе, и замечательно «дружно» слились, совершенно различные потоки, совершенно разнородные классовые интересы, совершенно противоположные политические и социальные устремления. Именно: заговор англо-французских империалистов, толкавших Милюкова и Гучкова с Кº к захвату власти в интересах продолжения империалистической войны, в интересах избиения новых миллионов рабочих и крестьян России для получения Константинополя Гучковыми, Сирии французскими, Месопотамии английскими капиталистами и т. д. Это с одной стороны. А с другой стороны, глубокое пролетарское и массовое народное движение революционного характера за хлеб, за мир, за настоящую свободу.

Питерские рабочие, как и рабочие всей России, самоотверженно боролись против царской монархии за свободу, за землю для крестьян, за мир, против империалистической бойни. Англо-французский империалистический капитал, в интересах продолжения и усиления этой бойни, ковал дворцовые интриги, устраивал заговор с гвардейскими офицерами, подстрекал и обнадёживал Гучковых и Милюковых, подстраивал совсем готовое новое правительство, которое и захватило власть…

Это новое правительство, в котором <…> «трудовик» Керенский играет роль балалайки для обмана рабочих и крестьян, — это правительство не случайное сборище лиц.

Это — представители нового класса капиталистических помещиков и буржуазии, которая давно правит нашей страной экономически… Рядом с этим правительством, — в сущности, простым приказчиком миллиардных «фирм»: «Англия и Франция», — возникло главное, неофициальное, неразвитое ещё, сравнительно слабое рабочее правительство, выражающее интересы пролетариата и всей беднейшей части городского и сельского населения. Это — Совет рабочих депутатов в Питере…

Таково действительное политическое положение…

Царская монархия разбита, но ещё не добита… Кто говорит, что рабочие должны поддерживать новое правительство в интересах борьбы с реакцией царизма, тот изменник рабочих, изменник делу пролетариата, делу мира и свободы. Ибо на деле именно это новое правительство уже связано по рукам и ногам империалистическим капиталом…

Нет, для действительной борьбы против царской монархии, для действительного обеспечения свободы, не на словах только, не в посулах краснобаев Милюкова и Керенского, не рабочие должны поддерживать новое правительство, а это правительство должно «поддержать» рабочих! Ибо единственная гарантия свободы и разрушения царизма до конца есть вооружение пролетариата, укрепление, расширение, развитие роли, значения, силы Совета рабочих депутатов.

Всё остальное — фраза и ложь, самообман политиканов либерального и радикального лагеря, мошенническая проделка.

Помогите вооружению рабочих или хотя бы не мешайте этому делу — и свобода в России будет непобедима, монархия невосстановима, республика обеспечена…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 31, с. 15–20.)

* * *

Блестящий, надо сказать, анализ! Как говорится, все пуговицы пришиты. Что сказал Ленин?

А вот что…

Кризис царизма стал результатом войны, которая выявила полную неспособность царизма управлять ситуацией. Назревала угроза сепаратного мира России с Германией или полного поражения России, а Антанта крайне нуждалась в русском «пушечном мясе»… Поэтому буржуазная элита, инспирируемая из-за рубежа, свергла царя, однако народ был настолько сыт войной и царём, что активно включился в борьбу, и вместо дворцового переворота Россия получила революцию и двоевластие: Временное правительство министров-капиталистов и Советы… Поддерживать «Временных» пролетариату нет никакого расчёта, и пора народу «играть в свою игру».

Но более того!

Ленин сразу же — ещё в Швейцарии — оказал развивающейся русской революции, её демократическому в точном смысле этого слова (demos народ + kratos власть) процессу великую услугу! В широких общественных кругах России — даже среди рабочих — по отношению к Временному правительству царила тогда ещё эйфория, а Ленин прямо предупредил ликующий народ России, что это правительство — простой приказчик миллиардной «фирмы» «Англия и Франция» и приведено оно к власти в результате дворцового заговора, инициированного спецслужбами «союзников».

Вот что сказал Ленин России уже в первом своём легальном публичном обращении к ней — пока ещё не очном, а заочном.

И разве Ленин был неправ?

Причём это было сказано на расстоянии, из вынужденного европейского далека, когда Владимир Ильич лишь осваивал ту информацию, которая до Швейцарии доходила по «испорченному телефону».

И сразу — попадание в «десятку»!

Это, знаете ли, не так просто — быть зрячим не задним числом, а в реальном масштабе времени…

«Письма из далека» — это своего рода черновик «Апрельских тезисов». А «Апрельские тезисы» — это черновой набросок уже Октябрьской революции…

К СОЖАЛЕНИЮ, читать ленинские труды в первоисточнике в России давно не принято, да и не всегда их сегодня так сразу найдёшь, почему я и был вынужден дать здесь такое обширное извлечение из ленинского письма, а не отсылать читателя в библиотеку.

Однако самое прискорбное, что Ленина не читают (или читают, но замалчивают) современные историки, из чего возникают самые глупые или подлые версии и толкования позиции Ленина как до Февраля 1917 года, так и, особенно, после Февраля 1917 года. А ведь знакомство уже с вышеприведённым отрывком сразу многое ставит на свои места и позволяет заявить: с учётом одного лишь ленинского «Письма из далека» только откровенный политический идиот или злонамеренный негодяй могут обвинять Ленина в нелояльности к интересам России — трудовой, конечно, и в пренебрежении ими в угоду интересам Германии.

Но поскольку Ленин разоблачил проантантовский и антироссийский заговор элиты царизма против царя, то он сразу же стал для заговорщиков — а именно они и составили Временное правительство и его аппарат — самой серьёзной политической угрозой. Ленина надо было публично дискредитировать во что бы то ни стало, но настоящего-то «компромата» на него не было и быть не могло! Ещё в начале 90-х годов XIX века Ленин пришёл в политику не за дивидендами, а для освобождения рабочего класса, и поймать его было просто не на чем…

Вот «Временные» и запустили в политический процесс весны 1917 года басню о «пломбированном» вагоне. Ей и сегодня в России не гнушаются многие, и эта старая басня прямо связана с уже новейшей басней о том, что якобы Ленин и Керенский действовали заодно, выражая антироссийские интересы внешних антироссийских сил.

Так, имеющий практически официальный «пиар» Николай Стариков опубликовал ряд книг по теме, которые вернее было бы назвать сборниками даже не политических басен, а политиканских побасёнок, рассчитанных на любителей политической «клубнички»… Одна из его книг называется «Февраль 1917: революция или спецоперация?» Там Н. Стариков утверждает, что «все будущие катаклизмы, все будущие проблемы России фактически упираются в одного человека — Ленина».

Не в Николая II, не в Керенского с Гучковым, не в Черчилля с Вильсоном и Клемансо, не в Колчака с Деникиным и Врангелем, не в Троцкого, Гитлера, Хрущёва, Горбачёва, Ельцина, Чубайса, не в Медведева и Путина, а в Ленина!

Выбрав эту удивительную книгу из многих, ей подобных, я далее на ней и остановлюсь, Как контрастный чёрный фон ленинского портрета в интерьере эпохи стариковский опус подойдёт вполне, а знакомство читателя с ним будет небесполезным.

Будет это знакомство небесполезно и для того, чтобы лучше понять, как мастерятся сегодня провокации и спецоперации против исторической правды о прошлом России во имя лишения её исторического будущего.

Глава 3

«Спецоперация» Николая Старикова против «Николая» Ленина

У АНГЛИЙСКОГО писателя Гилберта Кийта Честертона в серии о патере-детективе Брауне есть рассказ под названием «Сломанная шпага». Там знаменитый криминалист в сутане восстанавливает истину при помощи, прежде всего, психологического анализа, не опровергая давно известные факты. А в результате выясняется, что якобы героически павший в борьбе с врагами генерал Сент-Клер на самом деле был предателем и его повесили собственные солдаты.

К известным фактам патер Браун присоединил искреннее желание отыскать истину и пару неизвестных фактов, и все изменилось принципиально: на место лжи встала правда.

Николай Стариков в книге «Февраль 1917: революция или спецоперация?» поступает противоположным образом — к известным фактам он присоединяет желание замутить истину, прибавляет к этому ряд домыслов, выдавая их за факты, и картина Февраля и Октября 1917 года, а также периода между ними меняется тоже принципиально: на место правды становится ложь.

Надо заметить, что в самом начале книги Стариков сообщает-таки читателю один важнейший подлинный факт — тот, который Ленин, правда, сообщил России ещё весной 1917 года. Стариков пишет: «Именно наши «союзники» по Антанте убили Российскую империю. Первую скрипку в этом похоронном марше играла британская разведка».

Ну, кто бы с этим спорил! Многомудрые бритты настолько плотно отслеживали российскую ситуацию, что, например, известный как мастер острого сюжета и психологизма английский писатель Уильям Сомерсет Моэм (1874–1965) с начала Первой мировой войны был привлечён к работе в британской разведке и целый год пробыл в Швейцарии.

Зачем же находился там будущий автор «Луны и гроша»? Не будет особой натяжкой предположить, что Моэм занимался изучением русской эмиграции — на всякий случай… Англичане ведь задолго до Февраля 1917 года поняли, что царская Россия в войне надрывается, и не исключено, что — при всей сложности такого дела — придётся в России «менять лошадей на переправе» ещё в ходе войны. Значит, надо было заблаговременно изучить всех возможных фигурантов будущих бурных событий — и «справа», и «центристов», и «слева»…

«Справа» — для того, чтобы наметить потенциальных лидеров дворцового переворота… «Центр» мог пригодиться как подмога «правым»… А «слева» требовалось понять: кого можно прикормить и использовать, а кого надо опасаться ввиду явной угрозы планам бриттов.

«Твердокаменный» Ленин был в эмиграции фигурой заметной, и искушённые в политике бритты не могли не отдавать себе отчёт в том, что в случае революционных событий в России он выйдет на первый план, играя роль значительную.

Похоже, Моэм — как талантливый «инженер человеческих душ» понял, что Ленин — это серьёзно, но купить его невозможно. Причём версия, что Моэм изучал в Швейцарии и Ленина, подтверждается тем, что летом 1917 года писатель-разведчик был направлен с секретной миссией в Петроград с целью воспрепятствовать приходу большевиков к власти (Зарубежные писатели. Библиографический словарь. В 2 частях. Ч. 2. М.: Просвещение. 1997, с. 94).

Позднее, в книге «Подводя итоги», Моэм писал: «…Я не прошу мне верить, что если бы меня послали в Россию на полгода раньше, я бы, может быть, имел шансы добиться успеха. Через три месяца после моего приезда в Петроград грянул гром, и все мои планы пошли прахом…»

«На полгода раньше…» — значит, за три месяца до Февраля 1917 года. Что ж, если бы Моэм оказался в Петрограде в конце 1916 года, то он, с его «швейцарским» опытом, мог бы оказаться ценным консультантом для английского посла Бьюкенена, но в общем ходе событий это и впрямь изменило бы мало что… Российскую империю заклала на алтарь мирового Капитала сама элита России, а фактор Ленина можно было устранить лишь пулей, на что бритты тогда не решались.

У Старикова же всё изображено иначе, он всё ставит с ног на голову, и подлинные преступники оказываются у него героями или жертвами, а великие борцы за Россию, и прежде всего Ленин — жалкими наёмниками внешних врагов России, двойными и даже тройными агентами.

ДЛЯ ПОЛНОГО анализа книги-побасёнки Николая Старикова надо написать отдельную книгу, где каждое бездоказательное утверждение Старикова опровергалось бы документально, но этим я заниматься, конечно, не буду, а остановлюсь на том, как Н. Стариков описывает — переврав её по всем пунктам — ситуацию с «апрельскими» тезисами, которые были опубликованы в «Правде» под псевдонимом «Н. Ленин» (этот псевдоним, к слову, и стал причиной того, что газеты в Европе начали писать о «Николае Ленине»).

Стариков утверждает:

«Впервые свои новые идеи Ленин высказал в работе «Апрельские тезисы», появившейся 7 (20) апреля в «Правде». Последующая советская мифология представила идею Ленина о дальнейшем развитии революции как разумную и вытекающую из марксизма. В 17-м году «Апрельские тезисы» всех поразили, и их оценка была совершенно иной. «Тезисы Ленина были опубликованы от его собственного, и только его имени (но это Ленин сам же и подчеркнул. — С.К.), — напишет позднее Троцкий в своей «Истории русской революции». — Центральные учреждения партии встретили их с враждебностью, которая смягчалась только недоумением. Никто — ни организация, ни группа, ни лицо (жирный курсив мой. — С.К.) — не присоединил к ним своей подписи…»

Здесь подложно и подло всё, и мы это сейчас увидим!

Начнём с того, что, во-первых, свои новые идеи Ленин публично высказал впервые не в работе «Апрельские тезисы», а в более раннем первом «Письме из далека»… Во-вторых, у Ленина нет работы «Апрельские тезисы», у него есть, как мы уже знаем, статья «О задачах пролетариата в данной революции»… В-третьих, ссылаться в данном случае на свидетельство Троцкого может лишь непроходимый невежда в вопросах русской истории! Троцкий и в Россию-то вернулся в мае 1917 года, и большевиком отродясь не был — его приняли в РСДРП(б) вместе с группой «межрайонцев» в августе 1917 года на VI съезде партии.

Но это лишь цветочки в букете элементарных подтасовок Стариковым очевидных, легко устанавливаемых исторических фактов. Далее идут уже ягодки! Так, со слов Троцкого Стариков уверяет, что якобы ни одна партийная организация, ни одно лицо не присоединили к апрельским идеям Ленина своей подписи. В действительности же «правдинская» статья «О задачах пролетариата в данной революции», содержащая «Апрельские тезисы», была тут же перепечатана большевистскими газетами «Социал-демократ» (Москва), «Пролетарий» (Харьков), «Красноярский рабочий», «Вперёд» (Уфа), «Бакинский рабочий», «Кавказский рабочий» (Тифлис) и другими (В. И. Ленин. ПСС, т. 31, с. 532).

Собственно, сама публикация статьи Ленина в печатном органе ЦК партии уже делала её не только личным мнением одного человека, а точкой зрения основного руководства РСДРП(б), не так ли?

Но и это не всё! Было в тогдашней России и некое «лицо», которое не только сразу пошло за Лениным, но даже предвосхитило его идеи, опубликовав 18 марта 1917 года в № 12 «Правды» статью, даже название которой было схоже с названием ленинской статьи, — «Об условиях победы русской революции»!

Это «лицо» обнародовало свои идеи даже раньше, чем в «Правде» было опубликовано ленинское «Письмо из далека», а подписало свою статью от 18 марта просто: «К. Сталин». И, открыв том 3-й Собрания сочинений И. В. Сталина на странице 11, мы со всей неумолимостью убедимся, что все основные положения сталинской статьи совпадают с ленинскими тезисами — лишь порядок их формулирования иной (И. В. Сталин. Собрание сочинений. М.: ОГИЗ, 1946, т. 3, с. 11–15).

Вот как это выглядело у Сталина — я лишь переставил для удобства цитаты в том порядке, в каком сходные идеи содержатся в тезисах Ленина.

«Всё… необходимо осуществить при общем условии скорейшего открытия мирных переговоров, при условии прекращения бесчеловечной войны…»

Нетрудно, сравнивая тексты, убедиться, что это соответствует первому апрельскому тезису Ленина.

Пойдём дальше:

«…Отражением этого… явилось то двоевластие, тот фактический раздел власти между Временным правительством и Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов… Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, как орган революционной борьбы… и Временное правительство как орган напуганной «крайностями» революции буржуазии… — такова картина… Но с углублением революции революционизируется и провинция… Тем самым колеблется почва под ногами Временного правительства.

Необходим общероссийский орган революционной борьбы… достаточно авторитетный для того, чтобы… превратиться в нужный момент в орган революционной власти…

Таким органом может быть лишь Всероссийский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов…»

Это созвучно второму, четвёртому и пятому апрельским тезисам Ленина.

А вот сталинская мартовская иллюстрация к третьему апрельскому тезису Ленина:

«…Временное правительство возникло у нас не на баррикадах, а возле баррикад. Поэтому оно и не революционно — оно только плетётся за революцией, упираясь и путаясь в ногах…»

Отыскивается у Сталина в марте сходство и с пятым ленинским апрельским тезисом:

«…нужна другая вооружённая сила, армия вооружённых рабочих, естественно связанных с центрами революционного движения…»

И с шестым:

«…шаг за шагом углубляется революция, выдвигая социальные вопросы о 8-часовом рабочем дне и конфискации земель и революционизируя провинцию…»

В целом, ещё ни разу не поговорив с Лениным (мобильников тогда не было, Ленин находился в Цюрихе, Сталин — в Питере), Сталин мыслил сходно с Ильичом. Так, Сталин писал 18 марта 1917 года: «Немедленное вооружение рабочих, рабочая гвардия — таково второе условие победы революции…»

Наблюдались, правда, и некоторые расхождения…

Третьим условием победы революции Сталин считал в марте скорый созыв Учредительного собрания, а Ленин шёл дальше — к идее верховенства Советов. Но, во-первых, Сталин и в марте 1917 года видел именно во Всероссийском Совете рабочих, солдатских и крестьянских депутатов будущий орган революционной власти, во-вторых, не так всё просто оказалось и у Ленина с идеей Учредительного собрания, о чём позже будет сказано… А в-третьих, Сталин после приезда Ленина быстро понял правоту последнего и встал на его сторону, что видно как из последующих статей Сталина весны и лета 1917 года, так и из более поздних публичных свидетельств Сталина.

19 ноября 1924 года в речи на пленуме коммунистической фракции Всероссийского Центрального Совета профессиональных союзов (ВЦСПС) Сталин говорил:

«Партия (её большинство) шла к новой ориентировке ощупью. Она приняла политику давления Советов на Временное правительство в вопросе о мире и не решилась сделать сразу шаг вперёд от старого лозунга о диктатуре пролетариата и крестьянства к новому лозунгу о власти Советов…

Эту ошибочную позицию я разделял тогда с другими товарищами по партии и отказался от неё лишь в середине апреля, присоединившись к тезисам товарища Ленина…»

(И. В. Сталин. Собрание сочинений. М.: ОГИЗ, 1946, т. 6, с. 333.)

Как всё же тогда спрессовывалось время! Сталин вернулся в Петроград 12 марта 1917 года, Ленин — 17 апреля 1917 года… Без личного руководства Ленина большевики, находившиеся в России, оставались всего месяц, но Сталин говорит «…лишь в середине апреля» так, как будто в вопросе об отношении к Временному правительству он колебался невесть сколько если не лет, то — месяцев!

Что ж, тогда историческое время действительно исчислялось даже не как на фронте — год за три, а ещё плотнее — год за век…

Вернёмся, впрочем, к сталинской речи 1924 года:

«Нужна была новая ориентировка. Эту новую ориентировку дал партии Ленин в своих знаменитых Апрельских тезисах. Я не распространяюсь об этих тезисах, так как они известны всем и каждому. Были ли тогда у партии разногласия с Лениным? Да, были. Как долго длились эти разногласия? Не более двух недель. Общегородская конференция Петроградской организации (вторая половина апреля), принявшая тезисы Ленина, была поворотным пунктом в развитии нашей партии. Всероссийская апрельская конференция (конец апреля) лишь довершила в общероссийском масштабе дело Петроградской конференции, сплотив вокруг единой партийной позиции девять десятых партии…»

(И. В. Сталин. Собрание сочинений. М.: ОГИЗ, 1946, т. 6, с. 333–334.)

Сказал тогда Сталин и о Троцком:

«Теперь, спустя семь лет, Троцкий злорадствует по поводу былых разногласий большевиков, изображая эти разногласия как борьбу чуть ли не двух партий внутри большевизма. Но, во-первых, Троцкий тут безбожно преувеличивает и раздувает дело… Во-вторых, наша партия была бы кастой, а не революционной партией, если бы она не допускала в своей среде оттенков мысли… В третьих, нелишне будет спросить, какова была тогда позиция самого Троцкого?.. Так называемый редактор сочинений Троцкого (Собрание сочинений Сталина начали издавать в СССР лишь после войны. — С.К.) Ленцнер уверяет, что «американские письма» Троцкого (март) «целиком предвосхитили» ленинские «Письма из далека», легшие в основу Апрельских тезисов Ленина. Так и сказано: «целиком предвосхитили». Троцкий не возражает против такой аналогии… Но… письма Троцкого «совсем не похожи» на письма Ленина ни по духу, ни по выводам…»

(И. В. Сталин, Собрание сочинений. М.: ОГИЗ, 1946, т. 6, с. 334–335.)

Интересно, знал ли Николай Стариков обо всём этом, сочиняя свою побасёнку? Ведь источник сведений здесь не очень-то редкий — Собрание сочинений Сталина сегодня найти не так уж и сложно, хоть в «комиссионке», хоть в Интернете…

ПОДОБНЫМ образом можно проанализировать всю книгу Старикова, однако, надеюсь, уже приведённого выше достаточно для того, чтобы читатель более недоверчиво относился к подобного рода «откровениям». В некотором смысле книгу «Февраль 1917: революция или спецоперация?» можно считать классическим собранием всех прошлых сплетен, пошлых клевет, инсинуаций и предвзятых «воспоминаний» о тех днях, густо сдобренных «сенсационными» «открытиями» уже самого Старикова.

Ответ же на надуманный вопрос Старикова: «Февраль 1917: революция или спецоперация?» дал в марте 1917 года сам Ленин. Со стороны правых заговорщиков, курируемых англичанами, это была спецоперация, а со стороны народных масс России и большевиков — революция!

Заканчивая книгу моментом открытия и роспуска Учредительного собрания в середине января 1918 года, Стариков утверждает, что «Ленин разогнал бы «учредиловку», даже имея подавляющее большинство депутатов-большевиков!»

Это уж вовсе в огороде бузина, а в Киеве дядька…

Во-первых, вопреки распространённому заблуждению, выборы в Учредительное Собрание прошли через неделю после штурма Зимнего дворца, то есть после совершения Октябрьской революции. Прошли фактически под эгидой уже Советского, только что образовавшегося, государства. И РСДРП(б) приняла в них участие, и лично Ленин баллотировался и был избран. По «логике» Старикова было бы проще вообще не проводить этих выборов, чтобы потом нечего было разгонять.

Во-вторых, сразу же после выборов в Петрограде, которые проходили в столичном избирательном округе с 12 (25) по 14 (27) ноября 1917 года, Ленин дал 15 (28) ноября 1917 года интервью корреспонденту агентства «Associated Press» Гуннару Ярросу. Начиналось оно так:

«В связи с результатами выборов в Петрограде, на которых большевики получили шесть мест, корреспондент «Associated Press» интервьюировал Председателя Совета Народных Комиссаров, который был окрылён крупной победой своей партии.

— Что Вы думаете о результатах выборов в Учредительное собрание? — спросил корреспондент.

— Я думаю, что эти выборы являются доказательством большой победы большевистской партии. Число голосов, отданных ей на выборах в мае, августе и сентябре, постоянно росло. Получить шесть мест из двенадцати в городе, где буржуазия (кадеты) очень сильна, значит победить в России…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 54, с. 381.)

В Учредительном собрании Петрограду было предоставлено 12 мест, половину получили большевики, и ещё одно место — их тогдашние союзники, левые эсеры. То есть в столице «левые» имели большинство, и Ленин, избранный депутатом Учредительного собрания, надеялся на большинство также общероссийское.

Вышло иначе: партия эсеров получила 59 % голосов, большевики — 25 %, кадеты — 5 %, меньшевики — 3 %. Впрочем, с учётом того, что выборы проходили в стране, уже охваченной кризисом, и в голосовании приняла участие примерно половина избирателей, в литературе отыскиваются и иные цифры: 40 % за эсеров, 23,9 % за большевиков, 4,7 % за кадетов, 2,3 % за меньшевиков и остальные — за другие мелкобуржуазные партии и группы.

Так или иначе, формальная победа в общенациональном масштабе достигнута Лениным не была, однако темп роста влияния большевиков был огромным. При этом в обеих столицах они к началу 1918 года уже пользовались решающей поддержкой, что Ленин в интервью Ярросу и отметил.

К слову, Г. М. Яррос (1882–1965) в 1924 году переехал в Советский Союз, занимался журналистикой и преподавательской деятельностью.

Пожалуй, здесь — забегая далеко вперёд, сто́ит сказать кое-что и об Учредительном собрании…

ПЕРВОЕ и последнее заседание Учредительного собрания состоялось в Таврическом дворце 5 (18) января 1918 года. Это заседание «смачно» и лживо описано в мемуарах правого эсера Виктора Чернова, который «скромно» умолчал при этом, что «правое» антибольшевистское большинство отказалось обсуждать предложенную Председателем Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИК) Свердловым «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа» и признать декреты Советской власти, в том числе — тот знаменитый Декрет о земле, в основу которого Ленин положил наказы крестьян, поддерживавших эсеров.

«Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», которую большевики предлагали обсудить и принять «черновскому» Учредительному собранию, написал Ленин, а за день до открытия Учредительного собрания — 17 января 1918 года она была опубликована в «Правде» и в «Известиях ЦИК» (В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 221–223).

Статья I «Декларации…» объявляла Россию республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Статья II «Декларации…» гласила:

«Ставя своей основной задачей уничтожение всякой эксплуатации человека человеком, полное устранение деления общества на классы, беспощадное подавление сопротивления эксплуататоров, установление социалистической организации общества и победу социализма во всех странах, Учредительное собрание постановляет далее:

1. Частная собственность на землю отменяется. Вся земля со всеми постройками, инвентарём и прочими принадлежностями сельскохозяйственного производства объявляется достоянием всего трудящегося народа.

2. Подтверждается советский закон о рабочем контроле и о Высшем совете народного хозяйства…

3. Подтверждается переход всех банков в собственность рабоче-крестьянского государства…

4. В целях уничтожения паразитических слоёв общества вводится всеобщая трудовая повинность.

5. В интересах обеспечения всей полноты власти за трудящимися… декретируется вооружение трудящихся, образование социалистической красной армии…»

Ну, и что здесь могло не устраивать подлинных народных представителей, за которых выдавали себя Чернов и Кº?

И разве разжигала гражданскую войну или не отвечала интересам народов Статья III «Декларации…», утверждавшая разрыв тайных царских договоров, отвергавшая колониализм и аннулировавшая царские внешние долги, давно оплаченные русской кровью на полях войны?

Статья IV «Декларации…» содержала формулу признания Учредительным собранием Советской власти и её декретов.

Всё это «правым» большинством, обеспеченным правыми эсерами, было отвергнуто и освистано.

После совещания большевистской фракции была оглашена написанная тут же Лениным энергичная «Декларация фракции РСДРП(б)…» (В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 227–228).

Затем большевики и кое-кто ещё покинули зал, полный пустопорожних речей. А под утро 19 января 1918 года начальник караула Таврического дворца, балтийский матрос Анатолий Железняков распустил «Учредилку», произнеся при этом историческую фразу: «Караул устал».

В НОЧЬ на 7 (20) января 1918 года ВЦИК по докладу Ленина принял уже официальный декрет о роспуске «Учредилки»… А накануне — 6 января по старому стилю — Владимир Ильич начал писать блестящую статью «Люди с того света», которая почему-то тогда так и не была опубликована (возможно, потому, что автор оборвал её на полуслове — дни-то были горячие!)…

Ленин писал в ней:

«Я потерял понапрасну день, мои друзья». Так гласит одно старое латинское изречение. Невольно вспоминаешь его, когда думаешь о потере дня 5-го января.

После живой, настоящей советской работы, среди рабочих и крестьян, которые заняты делом, рубкой леса и корчеванием пней помещичьей и капиталистической эксплуатации, — вдруг пришлось перенестись в чужой мир, к каким-то пришельцам с того света… Из мира борьбы трудящихся масс, и их советской организации… в мир сладеньких фраз, прилизанных, пустейших декламаций, посулов и посулов, основанных по-прежнему на соглашательстве с капиталистами.

Точно история нечаянно или по ошибке повернула часы свои назад, и перед нами вместо января 1918 года на день оказался май или июнь 1917 года!

Это ужасно! Из среды живых людей попасть в общество трупов, дышать трупным запахом, слушать тех самых мумий «социального» фразёрства, Чернова и Церетели, это нечто нестерпимое…

…Потоки гладеньких-гладеньких фраз Чернова и Церетели, обходящих заботливо только (только!) один вопрос, вопрос о Советской власти, об Октябрьской революции… И правые эсеры, проспавшие, точно покойники в гробу, полгода — с июня 1917 по январь 1918, встают с мест и хлопают с ожесточением, с упрямством. Это так легко и так приятно, в самом деле: решать вопросы революции заклинаниями… Ни капли мысли у Церетели и Чернова, ни малейшего желания признать факт классовой борьбы…

Тяжёлый, скучный и нудный день в изящных помещениях Таврического дворца, который и видом своим отличается от Смольного приблизительно так, как изящный, но мёртвый буржуазный парламентаризм отличается от пролетарского, простого, во многом ещё беспорядочного и недоделанного, но живого и жизненного советского аппарата…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 229–231.)

С каким молодым задором, с какой весёлой убеждённостью в своей правоте это написано! С каким желанием работать для новой России! Николай же Стариков, ссылаясь на некие мемуары Николая Бухарина (тот ещё «кадр»!), уверяет нас, что «когда наступил реальный момент разгона парламента, ночью, то с Лениным случился тяжёлый истерический приступ…».

Это с Лениным-то, которого Сталин назвал «горным орлом», и «истерический приступ»?!

Ну-ну…

В СВОЕЙ книге о «спецоперации» Февраля 1917 года Н. Стариков цитирует воспоминания старого большевика В. Д. Бонч-Бруевича, однако цитирует своеобразно. Вначале приведу «цитату», данную Н. Стариковым, а затем — полную цитату из воспоминаний Бонч-Бруевича.

Вот как цитирует Бонч-Бруевича Стариков:

«В. Д. Бонч-Бруевич указывает нам, что в момент открытия Учредительного собрания Ленин «волновался и был мертвенно бледен, как никогда… и стал обводить пылающими, сделавшимися громадными, глазами всю залу (обращаю внимание — «залу»! — С.К.)»…»

(Н. Стариков. Февраль 1917: революция или спецоперация? М.: «Яуза», Эксмо, 2007, с. 312–313.)

А вот Бонч-Бруевич «по Бонч-Бруевичу»:

«Владимир Ильич сел в кресло. Он волновался и был так бледен, как никогда; глаза расширились и горели стальным огнём. Он сжал руки и стал обводить пылающими глазами весь зал (обращаю внимание — «зал»! — С.К.) от края до края его, медленно поворачивая голову. Матросы, стоявшие внизу в проходе, с благоговением, не сводя глаз, смотрели на него, точно ловя его взгляд, точно ожидая приказа…

Владимир Ильич продолжал всё так же обводить глазами собрание, точно укрощая взглядом разбушевавшегося зверя…»

(В. Д. Бонч-Бруевич Воспоминания о Ленине. Изд. 2-е, дополненное. М.: Наука, 1969 г., с. 167.)

Картина, нарисованная подлинным Бонч-Бруевичем, психологически отличается от варианта Старикова принципиально, не так ли?

Во 2-м издании воспоминаний Бонч-Бруевича нет слов «мертвенно [бледен]» и «сделавшимися громадными [глазами]»… Возможно, они есть в 1-м издании книги 1930 года «На боевых постах Февральской и Октябрьской революций», но вряд ли. Нет во 2-м издании и приводимого Стариковым «свидетельства» якобы Бонч-Бруевича о том, что Ленин потом «взял себя в руки, немного успокоился и «просто полулежал на ступеньках то со скучающим видом, то весело смеясь»…

В воспоминаниях Бонч-Бруевича Ленин сидит в первом ряду в кресле, «четвёртом налево от трибуны председателя, если стать лицом к залу заседания». Это, между прочим, зафиксировано на фото, помещённом в томе 1-м собрания фотографий и кинокадров, изданных Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС к 100-летию В. И. Ленина в 1970 году (см. с. 47, фото № 26 по порядку в книге и № 382 по архивному учёту). Там приведена и соответственная цитата из воспоминаний Бонч-Бруевича (по т. III «Избранных сочинений» издания 1963 г., с. 134–135) с редакционным уточнением, что сидел Ленин не слева, а справа от трибуны.

Мелочь?

Ну, как сказать! Дьявол, как известно, кроется в мелочах, и читатель сможет сейчас лишний раз убедиться в этом.

Фотодокумент — наиболее достоверное из всех возможных исторических свидетельств. Недаром говорят, что лучше раз увидеть, чем сто раз услышать (или — прочитать). И фотодокумент показывает нам Ленина сидящим в кресле. Но вот старый большевик Михаил Кедров в своей «Красной тетради об Ильиче», опубликованной в 1927 году в журнале «Пролетарская революция» (№ 1, с. 36–69), сообщает иное:

«Ильич тотчас по приходе примостился на покатых, покрытых ковром ступеньках, невдалеке от трибуны, и в таком положении остаётся до конца собрания. Депутатам он не виден, так как от них отделяет его дощатая перегородка между рядами…»

Однако на упомянутом выше фото Ленин сидит лицом к залу в кресле и хорошо всем виден. Можно предполагать, что мемуарист Кедров подсознательно соединил два эпизода: открытие Учредительного собрания и III конгресс Коминтерна, проходивший в июне — июле 1921 года. Там запоздавший к открытию Ленин действительно сидел на ступеньках, не видимый делегатами, и делал записи (есть знаменитое фото, зафиксировавшее это).

Далее Кедров пишет: «В наиболее интересные моменты, особенно во время речи выбранного председателя собрания Чернова… Ильич неудержимо хохочет».

И после этого — по Бухарину-Старикову — с Лениным якобы случился тяжёлый истерический приступ?

Ой ли?

Тем более что «свидетельства» Бухарина в отношении Ленина — источник очень сомнительный. Достаточно сообщить, что уже в годы Советской власти был момент, когда Бухарин и «левые коммунисты» были готовы чуть ли не арестовать Ленина…

ЗДЕСЬ всё так подробно разобрано для того, чтобы читателю стало яснее — насколько ненадёжны мемуары как источник точных сведений. Недаром у юристов есть присказка: «Лжёт, как очевидец». Люди, да ещё в момент волнения, видят далеко не всегда то, что было на самом деле. Тем более когда они вспоминают о событии через несколько лет. Вот почему я так часто опираюсь на прямую цитату из точного ленинского документа — уж она-то бьёт антиленинцев наповал!

А теперь предлагаю похохотать (хотя тут надо скорее плакать!) уже читателю. Откуда берёт происхождение «Бонч-Бруевич» Старикова? Точно это знает, естественно, лишь сам Стариков, но кое-что предположить можно, если открыть на 360-й странице «воспоминания» незадачливого — на одни неполные сутки — председателя Учредительного собрания Виктора Чернова. Они были переизданы в 2004 году минским издательством «Харвест».

Там мы и прочтём:

«Когда наступил, наконец, момент открытия Учредительного собрания, Ленин, по свидетельству верного Бонч-Бруевича, «волновался и был мертвенно бледен, как никогда… сжал судорожно (у Б.-Б. «очень сильно, до боли…». — С.К.) руку и стал обводить пылающими, сделавшимися громадными, глазами всю залу (вот она откуда — «зала»! — С.К.)». Вскоре, однако, он оправился и «просто полулежал на ступеньках то со скучающим видом, то весело смеясь…»

Итак, Чернов переврал Бонч-Бруевича и, похоже, присоединил к Бончу «испорченный телефон» Кедрова, а Стариков, похоже, не заглянув не то что в 1-е издание воспоминаний Бонч-Бруевича (его не так-то просто найти), но даже в легкодоступное 2-е издание, просто, пардон, передрал эпизод из книги Чернова.

Казус весьма показательный: нынешние псевдоисторики, обслуживающие интересы антиленинского Кремля, часто довольствуются замшелыми сплетнями и инсинуациями, не давая себе труда обращаться к подлинным свидетельствам и анализировать их! Псевдоисторики выстраивают умопомрачительно «захватывающие» — захватывающие для любителей «компота» из жареной «клубнички» и развесистой «клюквы» — «версии» об англо-франко-германском шпионе Ленине, проходя мимо очевидного.

Так что детали — не мелочь.

Можно где-то напутать, можно в чём-то ошибиться… Но сознательно перевирать? Как говорил некий известный киноперсонаж: «Маленькая ложь рождает большое недоверие».

С подобными прискорбными (впрочем, скорее отвратительными) чертами нынешней якобы «исторической» антиленинской «науки» приходится сталкиваться то и дело, а сейчас нелишне познакомиться с сюжетом из совсем другой сферы. Он взят из повести писателя-документалиста Л. Л. Лазарева о Генеральном конструкторе авиадвигателей Александре Микулине — академике, одном из первых Героев Социалистического Труда (Лазарев Л. Л. «Взлёт». М.: Профиздат, 1978 г., с. 249–250).

Сей историко-инженерный казус настолько поучителен не только для инженеров, но и для историков, что привести его здесь будет вполне уместно.

В КБ Микулина работал его двоюродный брат — крупнейший советский специалист по теории авиа- двигателей, Борис Стечкин, тоже академик. Однажды на испытательном стенде разрушился двигатель — случай при отработке новой конструкции достаточно тогда заурядный. Однако Стечкина заинтересовал здоровенный болт от двигателя, который оказался на подоконнике моторного зала.

— Какой же была сила, с которой забросило болт от стенда к окну? — спросил Стечкин у Микулина.

— Ты теоретик, ты и посчитай!

Стечкин забрал болт и ушёл в кабинет.

Через день в конференц-зале он, покрыв грифельную доску цепочками расчётов и кривыми графиков, предложил собравшимся инженерам «чрезвычайно изящную и остроумную теорию». С помощью математики теоретик Стечкин убедительно доказал, что болт мог долететь до подоконника, но практически мысливший Микулин предложил брату пройти в лабораторию и показать — как пролегла траектория полёта?

Далее — прямая цитата из книги Л. Лазарева:

«Но едва братья вошли в лабораторию, как наткнулись на ворчавшую уборщицу…

— Что за люди — ничего положить нельзя. Всё тащут. Позавчера положила болт на окно. А сегодня его спёрли.

— Какой болт, — удивился Микулин, показывая на болт, который держал в руках Стечкин. — Этот?

— Он самый!

— Но позвольте, — поднял брови Стечкин, — зачем вам болт и как он оказался на подоконнике?

— Так я, когда пол мету, им дверь подпираю.

Микулин и Стечкин, задыхаясь от смеха, выскочили в коридор».

Так вот, Стариковы и Кº без математики и интегралов лихо и подло забрасывают Ленина из дебрей «германского генштаба» в «пломбированный вагон», «восстанавливая истину» не более верно, чем Стечкин «проследил» полёт болта уборщицы. Вот только антиленинские псевдоисторические «теории», подобные стариковской, в отличие от математической теории Стечкина и не изящны, и не остроумны.

ЧТОБЫ уж закончить здесь с «Учредилкой», приведу ещё один текст — не из статьи, а из дневника, и не Ленина — он дневников никогда не вёл, а поэта Александра Блока. Практически день в день с записями Ленина по неоконченной статье «Люди с того света» Блок записал в январе 1918 года (датировки по старому стилю):

«5 января.

«Ко всему надо как-то иначе, лучше, чище отнестись. О, сволочь, родимая сволочь!

Почему «учредилка»?.. Втёмную выбираем, не понимаем…

Инстинктивная ненависть к парламентам, учредительным собраниям и пр. Потому что рано или поздно некий Милюков (лидер кадетов, — С.К) произнесёт: «Законопроект в третьем чтении отвергнут большинством (в наше время Блок мог бы написать: «Лживым большинством «Единой России». — С.К.)».

Это — ватерклозет, грязный снег, старуха в автомобиле, Мережковский (элитарный литератор. — С.К.) в Таврическом саду, собака подняла ногу на тумбу, m-lle Врангель тренькает на рояле…

Но «государство» (ваши учредилки) — НЕ ВСЁ. Есть ещё воздух…

<…>

6 января.

«…Слухи о том, что Учредительное собрание разогнали в 5 утра (оно таки собралось и выбрало председателем Чернова). — Большевики отобрали бо́льшую часть газет у толстой старухи на углу. — Лёгкость, поток идей — весь день».

(Блок А. Собрание сочинений в 6 томах. Л.: Худож. лит., 1980–1983., т. 5, с. 230–232.)

Так спрашивается — было обречено Учредительное собрание на разгон самим ходом истории России или нет? Для Ленина «правая» «Учредилка» была собранием живых политических трупов, но и Блок её атмосферу оценивал, как видим, как мертвящую.

И разве она не заслужила уже при рождении единственной участи — немедленной политической смерти?

ЗАБАВНО, что Николай Стариков отвечает на последние вопросы, как и Ленин, утвердительно, но трактует проблему более чем неожиданным образом. В своей книге Стариков заявил, что «Ленин разогнал бы «учредиловку», даже имея подавляющее большинство депутатов-большевиков!», а далее у Н. Старикова следует вот что:

«Задача у него была такая, и только по её выполнении Ленин и компания могли спокойно исчезнуть с арены мировой истории. Так было запланировано нашими «союзниками». Ленин прерывает легитимность (? — С.К.) власти… Начинается гражданская война…

Большевики же должны были исчезнуть туда, откуда они появились, — обратно в Европу и Америку, под крыло «союзных» спецслужб. И они собирались это сделать. Существует много свидетельств о том, что чуть ли не у каждого большевистского вождя в кармане лежал какой-нибудь «аргентинский» паспорт на подложную фамилию…

Но тут… Ленин понял, что, обладая информацией о таких страшных тайнах, как «немецкие деньги» и «предательство союзников», он и его товарищи долго не проживут… Большевикам надо было остаться и строить новое государство…»

(Н. Стариков. Февраль 1917: Революция или спец- операция? М.: «Яуза», Эксмо, 2007, с. 314–315.)

Да-а… До этого не додумались даже эсер Чернов и генерал Деникин! Ленин — по Старикову — двойной агент, не отработавший ни «немецкие», ни «союзнические» деньги, выданные на ослабление и развал России, а потом испугавшийся, что его «прихлопнут» не те, так эти «хозяева», и начавший с перепугу строить социализм.

Эх, господа-товарищи и милостивые государи, если это не историко-политическая паранойя и ахинея, то…

А впрочем, стоит ли продолжать?!

В одном оказался прав Н. Стариков — не в интересах России и её народов затевала наднациональная Золотая Элита Февраль 1917 года. И только сила мысли и политическая воля Ленина, прибавлю уже я, смогли переломить гибельную ситуацию и превратить Февральский заговор Элиты в народную Октябрьскую революцию — Великую социалистическую…

Не ошибся Н. Стариков и в том, что «британские агенты» (а также, вновь прибавлю я, американские и французские агенты) активно занялись организацией гражданской войны и иностранной интервенции. Вот только Ленин имел отношение к этим агентам лишь с одной стороны — он против них боролся.

Вынужденный довести до логической точки анализ «спецоперации» Николая Старикова против «Николая» Ленина (а сколько их было, таких антиленинских «спецопераций», начиная с весны 1917 года и заканчивая нашими днями!), я заскочил далеко вперёд.

А теперь придётся вернуться назад — в глубоко дореволюционные дни, чтобы смыть с ленинского исторического портрета ещё один слой давней грязи — «иностранные деньги»…

Глава 4

«Клондайки» большевиков: от Эриванской площади до издательства Малых

ИНТЕРЕСНЕЙШИЕ документы отыскиваются при этом, как уже было сказано, в ценнейшем, однако, по сию пору почти не используемом источнике — Полном собрании сочинений В. И. Ленина, и прежде всего — в томах ленинских писем.

Начать же надо, пожалуй, с краткого анализа вообще финансовых возможностей РСДРП(б) — ведь о происхождении партийной кассы большевиков (не только в период Первой мировой войны, но и до неё) в литературе накопилось, пожалуй, не меньше мифов, чем относительно пресловутого «немецкого золота».

Одно из стандартных, давно обжившихся в «сети», клише: большевики жили за счёт «эксов», то есть экспроприаций, а проще — ограбления банков, налётов на инкассаторов и т. д. Любой усердный потребитель «интернетского» якобы информационного барахла уверенно отбарабанит, что деньгами Ленина снабжал кавказский бандит Сталин по кличке «Коба» на пару с его (Кобы) подручным — другим бандитом Тер-Петросяном по кличке «Камо»…

Так ли это было на деле?

Что ж, во время первой русской революции большевики действительно провели громкую акцию, и 13 июня 2017 года исполнилось 110 лет со дня знаменитой экспроприации большевиков на Эриванской площади в Тифлисе. А организатором и руководителем налёта был действительно Камо — Симон Аршакович Тер-Петросян (1882–1922).

Вокруг этой истории накручено немало небылиц, да и достоверные сведения оказываются на поверку не вполне достоверными. Так, Н. К. Крупская в своих воспоминаниях писала, что захваченными средствами большевики воспользоваться якобы не смогли, поскольку вся сумма была в крупных купюрах в 500 рублей, и номера банкнот были сообщены всем банкам в России и за рубежом. А на попытках разменять деньги целая группа товарищей попалась, поскольку о готовящемся размене провокатор Житомирский сообщил полиции.

Однако есть основания предполагать, что предметом «экса» стали привезённые из Петербурга 200 тысяч рублей не только в бумаге, но и в золотых монетах — империалах, о чём Крупская могла и не знать. Так что, скорее всего, тифлисский «экс» партийную кассу РСДРП(б) в 1907 году как-то всё же пополнил. Но — далеко не так, как предполагалось [см. воспоминания Н. М. Габиновой-Шахпаронянц, участницы экспроприации, в журнале «Арагаст» («Парус»), № 1, 2007, с. 19 — публикация внука Н. М. Габиновой, С. Л. Иоаннесяна].

Расходы партии были тогда уже немалы, и — не на «олигархические» забавы лидеров большевиков в швейцарских Альпах, в Монте-Карло или Куршевеле… Это было лето 1907 года. Ещё не исчезли надежды на усиление революционного процесса, начавшегося в 1905 году, и надо было закупать оружие, переправлять транспорты с ним в Россию, подкупать таможню, жандармов…

А кроме того, надо было выручать товарищей из тюрем, а то и спасать их от смерти… Не Ленин, а либеральные журналисты запустили тогда в оборот понятие «столыпинский галстук» — висельная петля.

Да, большевиков в годы первой русской революции вешали! Впрочем, не только их — вешали и латышских крестьян, и пресненских рабочих… Это я к тому, что если кто-то протянет: «Э-э! Да твой Ленин был просто террористом», то не мешает ему знать, что для большевиков террор был крайней, редкой и вынужденной мерой, а вот террор царских властей против большевиков в 1905–1907 годах был и ужасен, и масштабен.

К слову, об «ужасах революции»… Французский историк Жюль Мишле (1798–1874), автор 17-томной «Истории Франции» до 1790 года, то есть — до Великой Французской революции, автор также отдельной 7-томной «Истории Французской революции», был всего лишь буржуазным демократом, к коммунистическим идеалам относился враждебно и классовую борьбу отрицал. Реакционеров, правда, тоже не жаловал. Что такое революция, Мишле знал и как учёный-исследователь, и как современник революций, и ему принадлежит мысль, знакомство с которой необходимо каждому, кто возымеет наглость рассуждать об «ужасах» революции и осуждать её за её «жестокость»: «Чувствительные люди, рыдающие над ужасами революции, уроните несколько слезинок и над ужасами, её породившими…»

Сейчас же, возвращаясь к Камо, сообщу, что, познакомившись с Лениным в марте 1906 года в Петербурге — оба были на нелегальном положении, Камо в конце 1906 года по поручению Ленина выехал в заграничную поездку. Он побывал в Германии, Швеции и Бельгии, закупая оружие и боеприпасы, а закончил Болгарией, организовывая тайную транспортировку всего закупленного в Россию. Одним из поводов к тифлисскому «эксу» как раз и могла стать необходимость расплатиться за всё приобретённое. (Здесь уместно заметить, что если бы работу большевиков в ходе революции 1905–1906 года финансировали Япония или ещё кто — Ленина обвиняют порой и в этом, то не было бы необходимости Камо устраивать налёт на «золотую» экспедицию в Тифлисе).

Позднее — в 1911 году Камо, бежавший из заключения в тифлисском Метехском замке, получил в Париже новое личное задание Ленина: обеспечить опять-таки транспортировку, но уже не оружия, а партийной литературы в Россию. Камо сумел организовать требующийся «коридор» через Грецию, Турцию и Болгарию.

Конечно, во всех этих странах — даже в Турции — у Камо находились и бескорыстные идейные помощники, но ведь нередко приходилось и платить. Соответственно, на одном «тифлисском» золоте — быстро тающем, партийной работы было не построить.

А на что тогда могли рассчитывать большевики?

ИСТОЧНИКОВ пополнения партийной кассы у любой нелегальной революционной партии бывает несколько, начиная с членских взносов и разовых пожертвований членов партии и сочувствующих. Так, даже в 1907 году — когда революция уже почти закончилась, на V (Лондонском) съезде РСДРП делегаты представляли 150 тысяч членов партии. И все они платили хотя и различающиеся по размеру (тогда в партии было много интеллигентов), но — членские взносы.

В целом — сумма немалая.

Когда после окончательного поражения революции 1905–1907 года и наступившей столыпинской реакции произошёл «отлив» из РСДРП всех нестойких, и большевики оформились как отдельная партия, партийные взносы, естественно, уменьшились. Однако партийная касса особо пустой не была, и отнюдь не за счёт пресловутых «эксов». Партийные взносы оставались серьёзным и относительно стабильным источником пополнения партийных средств.

К Февралю 1917 года в РСДРП(б) насчитывалось до 40 тысяч человек. И это были в массе своей стойкие, убеждённые борцы за освобождение пролетариата, во главе которых стояли несколько сотен профессиональных партийных работников — нелегалов и эмигрантов. Не все они имели связь с Лениным (многие её как раз не имели), но партийная работа велась, и не в последнюю очередь благодаря тому, что Ленин до начала войны провёл немалую организационную работу и обеспечил наличие в России крепкого партийного ядра.

Могли сорок тысяч членов партии содержать триста-четыреста партийных «техников» — руководящих организаторов?

Думаю — да.

Помогали большевикам, и — весьма весомо, сочувствующие. Так, жена Максима Горького — известная русская актриса Мария Андреева (1868–1953), член партии с 1904 года, выезжая в Европу и США, обеспечивала там мобилизацию средств для партии. Андреева и сама оказывала партии финансовую поддержку — лично и за счёт сбора средств непосредственно в России.

Горький, Андреева и ещё несколько имён — это лишь видимая часть «айсберга» той прогрессивной части образованных кругов российского общества, которая оценивала большевиков как серьёзную и достойную уважения политическую силу. В отличие от эсеров, взрывающих великих князей, большевики хотя и не были широко известны в простом народе до весны 1917 года, общественной поддержкой пользовались. И, пожалуй, большей, чем эсеры… Эсеры представлялись многим чем-то вроде кровавого балагана, да нередко им и были. Со всей отчётливостью это проявилось в серии эсеровских авантюр времён Гражданской войны, начиная с Ярославского мятежа и заканчивая кулацкой «Антоновщиной». Не говорю уже о палаческом следе, оставленном в нашей истории эсером Савинковым и поощряемыми последним «генералом» Булак-Балаховичем и «полковником» Павловским…

А вот что свидетельствовал уже в эмиграции жандармский генерал Спиридович:

«Русское общество много помогало в те годы (имеются в виду 1904 и 1905 гг. — С.К.) революционным партиям, в том числе и социал-демократической. Благодаря этому денежные поступления одесской группы партии за май и июнь 1905 г. составили 4702 руб. 25 коп., приход батумского комитета за время с ноября 1904 по январь 1905 г. превышал 6 тысяч, сибирский союз с 1 февраля по июнь насчитывал в приходе 7475 рублей. Бюджет центральных учреждений выражался десятками тысяч».

Немалые суммы порой приходили в РСДРП(б) из весьма нетривиальных источников — из противоположного лагеря, так сказать. Во все времена в любом обществе среди элиты случаются отдельные личности, сочувствующие революции и помогающие ей материально. Не стала исключением и Россия — достаточно вспомнить знаменитого Савву Морозова, фабриканта, помогавшего большевикам деньгами. Менее известен, зато намного более весо́м материально, случай Николая Павловича Шмита (1883–1907) — «красного фабриканта», организатора и участника боёв на Пресне в декабре 1905 года. Впоследствии он был замучен в тюрьме, но успел до этого завещать своё немалое состояние большевикам. Серьёзно поддерживал Ленина лично знакомый ему сызранский купец Александр Иванович Ерамасов (1869–1927).

К тому же активными членами большевистской партии состояли не только малоимущие или неимущие пролетарии — были большевики-инженеры, большевики-профессора…

Поступали в партийную кассу отчисления от литераторской и журналистской работы. Скажем, в сентябре 1905 года Ленин писал из Женевы в ЦК партии в Петербург:

«Дорогие друзья!

1) Посылаю Вам проект договора с Малых на Ваше утверждение всего ЦК. Советую утвердить — иначе здесь куче народа жить не на что, а партия не сможет содержать их (в том числе редакторы и сотрудники «Пролетария»). Это серьёзный вопрос, который очень прошу не разрубать одним ударом: иначе можно вызвать отчаянный кризис.

2) Советую повысить 50 % до 100 %. Малых должна будет согласиться…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 47, с. 74–75.)

Речь тут шла о следующем… Созданное в 1901 году издательство Марии Малых (Эдельман) (род. в 1879 г.) периодически выпускало отдельные работы Маркса, Энгельса, Ленина… Малых подвергалась преследованиям, многие издания подвергались конфискации. В 1909 году Малых приговорили к тюремному заключению, она бежала за границу и продолжала издательскую деятельность в Цюрихе, а после Октябрьской революции работала в советских издательствах.

В 1905 году Малых ещё жила в России и обратилась к Ленину с предложением издать ряд его произведений, а также работы других литераторов-большевиков. Ведь среди членов РСДРП(б) были серьёзные экономисты, историки, статистики, социологи…

Договор с Малых, однако, не был подписан — ЦК начал переговоры в Петербурге с горьковским издательством «Знание». Это издательство обязывалось передавать партии значительную часть своих доходов и при первой же возможности объявить себя партийным. Переговоры вёл член ЦК П. П. Румянцев (ровесник Ленина, он после поражения революции 1905 года отошёл от партии, занимался статистикой и в 1925 году умер за рубежом), и после консультаций с Лениным договор от имени ЦК был подписан Л. Б. Красиным и П. П. Румянцевым с издательством Горького.

Между прочим, благодаря одному ленинскому документу мы можем составить представление о статьях не только доходов, но и расходов большевиков в 10-е годы. В томе 47-м Полного собрания сочинений, где собраны письма Ленина за 1905 — ноябрь 1910 года, на страницах с 216-й по 218-ю (да ещё и с вклейкой факсимиле!) помещено письмо, адресованное в октябре 1909 года Хозяйственной комиссии Большевистского центра.

Приводить письмо полностью — с таблицами и выкладками — не буду, а сообщу лишь, что в среднем в месяц на «диеты, помощь товарищам, нелегальные транспорты, экспедицию, секретариат и почту» (последняя статья — 82 рубля), «нелегальную типографию и партийные издания, конференции, возврат старых долгов, субсидии на работу в России» и т. д. партия расходовала примерно 19 тысяч рублей.

Ленин, сводя данные в таблицы, призывал сократить расход до примерно 12 тысяч рублей и показывал — как:

«Чтобы систематически следить за хозяйством и иметь возможность систематически же сокращать расходы, надо:

1) Составлять месячные отчёты по рубрикам, сравнимым между собой и отделяющим наиболее существенное и наименее поддающееся изменениям от наиболее случайного и наиболее сократимого (изд[ание] газеты от помощи; квартиру экспедиции и расходы типографии от цен на бумагу… и т. д.)

Постараться составить за довольно большой промежуток времени (например за ½ года) рациональный сводный отчёт с вычислением среднего расхода на каждую статью… Затем по каждой статье надо обдумать сокращения уже не примерные, не на глаз, а на основании точных предположений (сократить то-то и так-то; купить бумаги дешевле и снять квартиру дешевле и т. д. и т. п.; сократить расходы на «оказии» и лёгкий транспорт и т. п.)».

Это письмо интересно, конечно, и само по себе, но если вдуматься, оно интересно и тем, что может служить своего рода иллюстрацией к сталинским репрессиям ряда «старых большевиков-ленинцев» в 1930-е годы… Из «хозяйственного» письма Ленина от октября 1909 года видно, что уже тогда кое-кто из большевиков предпочитал размышлять и дискутировать о грядущей революционной буре, а не обременять себя утомительными хозяйственными расчётами. В итоге Ленину самому пришлось заняться бухгалтерией и призвать товарищей по партии партийную копейку экономить.

Но если даже до революции — когда со средствами было туго и когда руководители РСДРП(б) пребывали в эмиграции, в ссылках и тюрьмах, в подполье — среди большевиков не все любили и умели вести работу по-хозяйски, то вряд ли можно было надеяться, что, войдя после Октября 1917 года в государственное руководство, они тут же схватятся за конторские счёты…

Подобные «лидеры» попортили после Октября много крови уже Ленину, а со временем — когда Россией стал руководить Сталин, они превратились вначале в балласт, а позднее — в претенциозных противников Сталина, а точнее — дела Ленина-Сталина. Вот Сталину и пришлось в 1937 году окончательно свести тот «баланс», подводить который начал ещё в 1909 году Ленин.

В ПРОДОЛЖЕНИЕ общего сюжета о средствах большевиков приведу несколько фрагментов из документов Охранного отделения — это вполне деловые оперативные сводки, поэтому в достоверности их сомневаться не приходится. Между прочим, охранники в царской России лаптем щи не хлебали. Крупская уже в советские годы вспоминала: «…Царское правительство не жалело денег на организацию провокатуры. Вся система провокатуры была чрезвычайно продумана, разветвлена…»

Это — обобщённая оценка, а подкрепляя её, сообщу, что, по неполным послеоктябрьским подсчётам, в различных политических партиях и организациях имелось около 6,5 тысячи провокаторов и других политических работников политического сыска самодержавия.

Так вот, 15 октября 1911 года провокатор, агент М. И. Бряндинский, представил в Московское Охранное отделение записку, где сообщал, в частности, о транспортах нелегальной литературы через западную границу следующее:

«На содержании партии находятся в транспортной организации три лица: «Альберт», «Петунников» и «Валериан», остальные же лица получают только на расходы по перевозке и распространению. Приблизительная стоимость транспорта такова: в 3 месяца отправляется два транспорта по 4 пуда, итого 8 пудов; за переправку их через границу Натан (контрабандист по прозвищу «Турок». — С.К.) берёт 220 руб., Карасевич (местный крестьянин-литовец. — С.К.) за хранение и сортировку — 50 руб., развозка в Петербург и Москву — 65 руб., доставка в Новозыбков — 15 руб., рассылка по почте — 15 руб., содержание работников за 3 месяца — 500 руб., непредвидимых расходов — 50 руб., всего 915 руб.

Баку и Кавказ получают литературу совершенно самостоятельно через Персию…»

(Большевики: Документы по истории большевизма с 1903 по 1916 г. бывш. Моск. Охранного отд-ния. 3-е изд. М.: Политиздат, 1990, с. 152–153.)

В агентурной записке № 101а от 15 августа 1913 года приводились данные о совещании пяти представителей ЦК большевиков 27 июля 1913 года в Австрии, в деревне Поронин под Закопане, где тогда жил Ленин. Среди обсуждаемых вопросов был и денежный вопрос, в том числе — в связи с планами открыть партийную школу. Провокатор Малиновский, принимавший участие в совещании как депутат Государственной думы, сообщал:

«…Всех денег на означенную школу имеется 1000 рублей. Сумма эта составилась следующим образом: 300 р. пожертвовал москвич Крыжановский, 300 р. — петербуржец Конюхов, и 400 р. составилось из членских взносов… «шестёрки» (депутатов Госдумы от большевиков. — С.К.).

…Провоз и содержание каждого из учеников школы (предположительно намечались 10 человек, в том числе три «своекоштных» депутата Думы. — С.К.) обойдётся в 125 р., возмещение путевых расходов лекторам (до 10 человек. — С.К.) будет стоить 300 р. Вследствие изложенного, ЦК приходится считаться с недостатком денег на школу…

Поиски дополнительных средств… продолжаются. Так… поручено переговорить с лицами, окружающими москвича Крыжановского, и побывать у некоего Павла Николаевича Мостовенко (муж княгини Оболенской), сочувствующего партии и проживающего в имении в районе Калужской губернии у ст. «Оболенское»…»

(Там же, с. 208.)

Дополнительно могу привести и отрывок «по теме» из ленинского письма Александре Коллонтай от 9 ноября 1915 года, отправленного из Берна в Нью-Йорк (В. И. Ленин. ПСС, т. 49, с. 162–164). Ленин извещал Коллонтай, бывшую тогда в Америке, что партия издаёт на днях «по-немецки» и затем «по-французски», а «если удастся извернуться с деньгами», то и «по-итальянски», «маленькую брошюрку «от имени Циммервальдской левой (международное объединение революционных интернационалистов 6 стран, созданное Лениным в сентябре 1915 года на конференции в деревне Циммервальд близ Берна. — С.К.)…»

«Извернуться» удалось лишь на немецкое издание, однако вышло оно явно не на «золото» кайзера! Как и для прочих его венценосных коллег по обе стороны фронта, деятельность циммервальдцев была для Вильгельма не только невыгодной, но и опасной.

Замечу также, что и вообще вся «швейцарская» переписка Ленина 1916 года и начала 1917 года убедительно показывает как всё более стеснённое материальное положение лично Ленина и его товарищей по партии, так и скудость большевистской партийной кассы. Подробно на сей счёт я писал в своей капитальной книге о Ленине.

Глава 5

Апрельская конференция большевиков и апрельские провокации против них

ВЕРНЁМСЯ в апрель 1917 года…

Российская буржуазия вкупе с «союзниками» сбросила царя, чтобы продолжать войну. И вдруг приезжает Ленин с лозунгом: «Никаких уступок «революционному» оборончеству! Да здравствует социальная революция!»

Как ослабить его влияние?

К Ленину в партийной социал-демократической среде разные группы относились по-разному. И его недоброжелатели не раз обвиняли его в интриганстве, в деспотизме, сектантстве, бланкизме и т. д. Но вот в чём его никто не обвинял и не мог бы обвинить, так это в продажности, в ангажированности… Дореволюционная репутация Ленина была в этом отношении безупречной. Дискредитировать его в глазах широкой общественности мог лишь факт проезда через территорию воюющей с Россией державы — Германии. Само собой разумеется, что этот факт и был использован против Ленина и большевиков «на полную катушку». Вся буржуазная пресса тут же возопила, что в Питер-де приехал «немецкий шпион». Пик обвинений Ленина в шпионаже придётся на июль 1917 года, когда Керенский отдаст прямой приказ о его аресте, за которым немедленно последовала бы физическая расправа. Но уже весной «пломбированный» вагон стал излюбленной темой всей «жёлтой» питерской прессы.

В некотором смысле забавно, но и показательно, что 19 апреля (2 мая по новому стилю) 1917 года поэт Александр Блок писал в письме: «Буржуа только и делают, что боятся: то хулиганов, то немцев, то Ленина, то анархии».

Да, с начала апреля Ленин — в России, в центре событий, и отныне сам всё более становится центром событий, исходной точкой их формирования и течения. На следующий день после приезда, в 8 часов вечера 4 (17) апреля 1917 года, началось заседание Исполнительного комитета Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, и Ленин там — сразу же — дал свой первый политический бой.

Вначале по вопросу «О положении швейцарской эмиграции» выступил бывший депутат II Думы меньшевик-интернационалист А. Г. Зурабов (1873–1920), избранный членом Исполкома Петросовета.

Зурабов вернулся в Россию из Копенгагена и подтвердил, что министр иностранных дел Милюков чинил препятствия возвращению на родину эмигрантов-интернационалистов. От имени оставшихся в Швейцарии меньшевиков он предложил Исполкому нажать на Временное правительство, чтобы были начаты переговоры об обмене эмигрантов на интернированных или военнопленных немцев.

Поясню, что «двоевластие» в России выражалось в том, что исполнительную власть осуществляло Временное правительство, но считалось, что оно находится под контролем Петросовета. Реально отношения «Временных» и соглашателей из Петросовета строились по типу Петуха и Кукушки из басни Крылова, однако, нажав на Исполком, можно было как-то повлиять и на правительство.

Выступивший после Зурабова большевик Зиновьев предложил принять соответствующую резолюцию. Председатель Петросовета Церетели и меньшевик Богданов выступили против, и тогда слово взял Ленин… На том же заседании он был введён в состав Петроградского Совета. Это была его первая государственная, по сути, должность за всю его политическую биографию.

Но это было лишь начало!

НАЗАВТРА — 18 апреля 1917 года, в № 24 газеты «Правда» — печатного органа ЦК РСДРП(б) и одновременно в № 32 газеты «Известия» — печатного органа Петроградского Совета рабочих депутатов была опубликована ленинская статья «Как мы доехали». Там Ленин кратко описал всю историю с переездом в Россию. А через неделю после приезда — 12 (25) апреля он пишет письма Карпинскому в Женеву и Ганецкому с Радеком в Стокгольм (В. И. Ленин. ПСС, т. 49, с. 435–436 и 437–438).

Карпинскому он, в частности, сообщал:

«…Нас пропустили, встретили здесь бешеной травлей, но ни книг, ни рукописей, ни писем до сих пор не получаем. Очевидно, военная цензура работает чудесно — даже чересчур усердно, ибо Вы знаете, что у нас ни тени нигде о войне не было и быть не могло…

…Доехали чудесно. Платтена не впустил Милюков (!! — С.К.).

Атмосфера здесь — бешеная травля буржуазии против нас. Среди рабочих и солдат — сочувствие…

22. IV.1917 г. Всероссийская конференция большевиков (нашей партии) в Питере.

Черкните, издано ли наше «Прощальное письмо», на каких языках и как идёт сбыт…

Крепко жму Вашу руку.

Ваш В. Ульянов»

В письме Ганецкому и Радеку он тоже коснулся общей атмосферы в Петрограде:

«…Буржуазия (+ Плеханов) бешено травят нас за проезд через Германию. Пытаются натравить солдат. Пока не удаётся: есть сторонники и верные. Среди эсеров и социал-демократов самый отчаянный шовинистический угар…

…Созываем 22.IV.1917 Всероссийскую конференцию большевиков. Надеемся вполне выправить линию «Правды»…

Положение архисложное, архиинтересное…»

Итак, «германский» (а по Н. Старикову — даже двойной, «англо-германский») «агент» Ленин начал действовать. Однако для «германского агента», якобы получившего «миллионы золотых марок» от «германского генштаба», Ленин повёл себя странно.

Во второй половине апреля в Петроград приехал известный датский социал-демократ Фредерик Боргбьерг (1866–1936), связанный с немецким правым социал-демократом Шейдеманом, который через полтора года войдёт в последнее имперское правительство Макса Баденского. Боргбьерг от имени Объединённого комитета рабочих партий Дании, Норвегии и Швеции предложил социалистическим партиям России принять участие в конференции по вопросу о заключении мира. Созвать её предлагалось в Стокгольме в мае 1917 года.

23 апреля (6 мая), на заседании Исполкома Петроградского Совета, где большинство было тогда у меньшевиков, Боргбьерг откровенно сказал: «Германское правительство согласится на те условия мира, которые германская социал-демократия предложит на социалистической конференции…» (В. И. Ленин. ПСС, т. 31, с. 560, прим. 149). И без особых разъяснений было ясно, что «условия мира германской социал-демократии» от первого до последнего пункта написали бы германский генштаб и рейхсканцлер Бетман-Гельвег.

Итак, датчанин Боргбьёрг фактически являлся эмиссаром германских «верхов», отчаянно ищущих путей к замирению, ибо в войну только что вступили Соединённые Штаты, о чём будет сказано отдельно. Так что один-то агент германского генштаба — без кавычек — весной 1917 года по Петрограду разгуливал. Это был Боргбьёрг.

Казалось бы — если бы Ленин тоже имел задания германского генштаба, — он должен был Боргбьёрга поддержать. Вышло же «с точностью до наоборот». 25 апреля (8 мая) 1917 года Исполком Петроградского Совета заслушал мнения партийных групп. За поездку в Стокгольм высказались трудовики, бундовцы и меньшевики. Большевики же по требованию Ленина объявили участие в такой «мирной» затее полной изменой интернационализму. А Апрельская Всероссийская конференция большевиков, проходившая в Петрограде с 24 по 29 апреля (7–12 мая), разоблачила Боргбьерга как… агента германского империализма.

Ленин прямо назвал его «агентом немецкого правительства».

ИТАК, ПРОШЁЛ…, да что там — «прошёл»! — пролетел первый ленинский месяц в России 1917 года. И с 24 по 29 апреля (7–12 мая) в столице состоялась VII (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП(б). Напряжение и загруженность Ленина были тогда таковы, что ему пришлось отказаться от приглашения президиума Фронтового съезда делегатов из действующей армии выступить на открытии съезда — фронтовой съезд начал работу в тот же день, что и Апрельская конференция, и заседал параллельно с ней.

Апрельская партийная конференция стала первым легальным общенациональным собранием большевиков, и сразу выяснилось, что, несмотря на все трудности связи заграничного центра с Россией, несмотря на все аресты и репрессии во время войны, партия Ленина не так уж и мала.

О точной численности её спорят по сей день, но точного числа мы никогда и не узнаем — всё ведь было тогда очень текучим, даже советские официальные источники дают разные цифры. Кто-то сообщает о 131 делегате с решающим и 18 с совещательным голосом от 78 партийных организаций, а, например, сталинский «Краткий курс» указывает на 133 делегата с решающим и 18 с совещательным голосом, представлявших «80 тысяч организованных членов партии».

Выборы на Апрельскую конференцию прошли на конференциях местных организаций из расчёта 1 делегат на 500 членов партии. По этому расчёту, в партии тогда состояло не менее 65 тысяч человек. Ленин на конференции говорил о «70 000 членов нашей партии» (В. И. Ленин. ПСС, т. 31, с. 367 и с. 557, прим. 144).

Этот разнобой вполне, повторяю, объясним. К моменту же выхода из подполья численность РСДРП(б) оценивалась цифрой в 40–45 тысяч человек, что, судя по всему, близко к реальности.

На Апрельской конференции обсуждались комплекс политических и социальных проблем и линия большевиков в текущих событиях. Несогласных с Лениным на конференции хватало, однако основная часть делегатов пошла за ним. Все резолюции конференции написал, по сути, Ленин, в том числе и «Резолюцию о войне», которая 29 апреля (12 мая) 1917 года была опубликована в № 44 «Правды». Начиналась она так:

«Современная война со стороны обеих групп воюющих держав есть война империалистическая, т. е. ведущаяся капиталистами из-за дележа выгод от господства над миром, из-за рынков финансового (банкового) капитала, из-за подчинения слабых народностей и т. д. Каждый день войны обогащает финансовую и промышленную буржуазию и истощает силы пролетариата и крестьянства…

Переход государственной власти в России к Временному правительству, правительству помещиков и капиталистов, не изменил и не мог изменить такого характера и значения войны со стороны России…

Поэтому пролетарская партия не может поддерживать ни теперешней войны, ни теперешнего правительства, ни его займов…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 31, с. 403.)

В резолюции было сформулировано и отношение Ленина к сепаратному миру с Германией:

«Что же касается до самого важного вопроса о том, как кончить возможно скорее, и притом не насильническим, а истинно демократическим миром, эту войну капиталистов, то конференция признаёт и постановляет:

Нельзя окончить эту войну отказом солдат только одной стороны от продолжения войны, простым прекращением военных действий одною из воюющих сторон.

Конференция протестует ещё и ещё раз против низкой клеветы, распространяемой капиталистами против нашей партии, будто мы сочувствуем сепаратному (отдельному) миру с Германией. Мы считаем германских капиталистов такими же разбойниками, как и капиталистов русских, английских, французских и пр., а императора Вильгельма таким же коронованным разбойником, как и Николая II и монархов английского, итальянского, румынского и всех прочих…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 31, с. 405.)

Как видим, резолюция о войне Апрельской конференции никак не разваливала фронт.

8 (21) мая 1917 года на общегородском собрании петроградской партийной конференции Ленин сделал доклад об итогах VII (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б). Собрание проходило в помещении Морского кадетского корпуса, присутствовало до шести тысяч человек (В. И. Ленин. ПСС, т. 32, прим. 31 на с. 473).

Такая аудитория, собравшаяся в Морском корпусе, подтверждала силу большевиков: шесть тысяч убеждённых, сознательных сторонников в одной только столице в бурные времена — это было серьёзно. Многие из них имели давний опыт политических организаторов и бойцов. Профессор Индианского университета Александр Рабинович, много работавший с источниками того времени, пишет, что в феврале 1917 года только в Петрограде было две тысячи большевиков, к открытию Апрельской конференции их число увеличилось до шестнадцати тысяч, а к июню 1917 года — до тридцати двух тысяч. При этом две тысячи солдат Петроградского гарнизона вошли в состав большевистской «Военки», и четыре тысячи солдат стали членами клуба «Правды» — «непартийного» клуба, организованного «Военкой» для военнослужащих.

(Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989, с. 24.)

Плюс — идущие за большевиками Кронштадт, Балтийский флот…

Как уже было сказано, сразу после Февральской революции численность организаций большевиков не превышала 40–45 тысяч человек, но, как верно отмечала сталинская «История КВП(б)», это были «закалённые в борьбе кадры». Теперь же в РСДРП(б) приходило новое пополнение, и это были тоже неплохие кадры — членский билет партии большевиков особых доходов и привилегий тогда не обещал.

Иными словами, уже весной 1917 года большевики представляли собой не малочисленную кучку, а политическую силу. Причём эта сила доверяла прежде всего Ленину.

С одной стороны, в период примерно с 1915 года по весну 1917 года о партии большевиков можно было говорить как о некой виртуальности, поскольку связь между руководством и партийной массой нередко почти отсутствовала. С другой стороны, партия была и жила даже в эти сложные годы — так уж выстраивал её, так готовил её сам её вождь — Ленин. Армия генерала Монка — во всяком случае, в романе Дюма «Десять лет спустя» — сохранила себя как единое целое даже в тот период, когда Монк, похищенный д`Артаньяном, в ней отсутствовал. Нечто подобное имело место — но не в романе, а в жизни — в партии Ленина, умевшей сохранить себя и без связи с Лениным, но благодаря тому, что Ленин так большевиков и воспитывал.

Теперь партийная масса была связана с Лениным напрямую, а Ленин был связан напрямую с партийной массой.

И это было хорошо.

Глава 6

«Американский след» в российском Феврале

А ТЕПЕРЬ оценим отдельно «американский» аспект тогдашней ситуации…

В революционных событиях в России весной 1917 года переплелись не только два очень разных внутренних фактора — элитарный и народный, но и несколько очень разных внешних тенденций, отражавших политические, экономические и геополитические интересы тех или иных мировых групп влияния, общим для которых было одно — стремление максимально обессилить Россию, а то и раздробить её.

При этом фактор Америки был объективно важнейшим уже потому, что Соединённые Штаты, формально не участвуя в войне до апреля 1917 года, были главными сценаристами и режиссёрами этой войны. Об этом подробно написано в моих книгах «Политическая история Первой мировой» и «1917. Февраль для элиты, Октябрь для народа», поэтому здесь лишь скажу, что основной причиной Первой мировой войны были не уже сформировавшиеся англо-германские противоречия, а потенциально обостряющиеся американо-германские противоречия по всему спектру важнейших мировых проблем.

Америке надо было руками русских обессилить немцев, руками немцев — русских, в целом руками европейцев обессилить Европу, чтобы подчинить её влиянию Америки, а заодно и Россию лишить перспектив суверенного развития. Добиться этого можно было, только развязав войну в Европе. Вот войну в Европе и развязали — в обеспечение интересов США.

А в апреле 1917 года Штаты «лично» пришли в Европу, формально — как её союзники, а на деле — как агрессоры. Мудрый Шарль-Морис Талейран за сто лет до этого предупреждал: «В тот день, когда Америка придёт в Европу, мир и безопасность будут из неё надолго изгнаны!» (Борисов Ю. В. Шарль-Морис Талейран. М.: Междунар. отношения, 1986 г., с. 51.)

Уже в 1910 году в США началась работа по коренной реорганизации армии. Американский военно-морской флот, оснащённый новейшими линкорами, ещё ранее заявил претензии на мировое лидерство, а теперь наступало время для сухопутных вооружённых сил США. В июне 1912 года особое совещание начальников отделов военного ведомства во главе с военным министром Стимсоном и офицеров Генерального штаба во главе с генералом Вудом обсудило проект создания армии, «способной противостоять армии любой европейской державы»! И эта мощная армия нужна была Соединённым Штатам для их собственной будущей системной агрессии в Европу.

Знания одного этого факта достаточно для того, чтобы отправить в мусорную корзину все псевдо-исторические опусы, уверяющие, что Америка-де «вынуждена» была вмешаться в европейский конфликт лишь после того, как возникла «угроза демократии в Европе». В начале XX века нельзя было даже и помыслить о том, что какая-то европейская держава отправится через океан завоёвывать Соединённые Штаты. Зато вполне можно было представить себе такое развитие событий, когда мощная армия Соединённых Штатов отправится за океан в Европу, чтобы в полном соответствии с давним прогнозом Талейрана изгонять из Старого Света мир и безопасность.

Собственно, так ведь и произошло!

Ленин понимал это и без Талейрана, но понимал и то, что влияние Америки в России не будет значащим только в том случае, если проамериканские политики будут изгнаны с арены российской политики. Таких политиков в России весной 1917 года хватало. И это было одной из проблем, не учитывать которые Ленин не мог.

НИЖЕ приведён ряд конкретных иллюстраций на тему «русских» американских вожделений…

С конца XIX века в Россию активно внедрялся французский, английский, бельгийский и германский капитал, а доля американского капитала оказывалась при делёжке российского «пирога» очень уж непропорциональной аппетитам США. Долее терпеть такую «несправедливость» капитал Америки, конечно же, не мог! И уже в 1912 году Америка по объёму своего экспорта в Россию, как сообщает историк-американист Р. Ш. Ганелин, оставила позади Англию и уступала лишь Германии.

К лету 1914 года в Россию ввозилось американских товаров более чем на 100 миллионов долларов в год, то есть более чем на 200 миллионов рублей. Для сравнения — государственный бюджет Российской империи составлял в 1913 году 3 миллиарда 436 миллионов рублей.

В 1913 году по инициативе США в Москве была учреждена Русско-Американская торговая палата. А летом 1914 года — ещё до войны — русское правительство заявило об отказе продлевать русско-германский торговый договор, срок которого истекал в 1916 году. И сразу же — 23 июня 1914 года бывший американский посол в России Кертис Гульд, выступая в Бостонской торговой палате, предложил сделать Россию рынком для промышленности США, равным по своему значению Латинской Америке.

Сравнение было вполне «знаковым» — Америка возымела желание сделать из России одну огромную «банановую» республику, но — без бананов. Расчёт был, кроме прочего, на вытеснение с российского рынка немцев. И, зная это, нетрудно предположить, что уже одними этими планами Америки можно объяснять стремление США развязать мировую войну, хотя планами захвата российского рынка коварство Америки, конечно же, не ограничивалось.

С началом войны США усилили свою экономическую экспансию в Россию, и вашингтонский агент российского министерства торговли и промышленности К. Ю. Медзыховский писал министру С. И. Тимашеву об «удивительном увлечении американцев целиком завоевать русский импортный рынок»!

Целиком!

Описывая антироссийские махинации и ловкие провокации Уолл-стрит во время Первой мировой войны, можно занять не одну страницу, однако у нас всё же иная основная тема. Поэтому лишь в двух словах сообщу, что к деликатным операциям был подключён и Витте, что российские журналисты в целях «пиара» Америки подкупались «на корню», что американцы поставили дело так, что нехватка золота в Америке в начале войны уже в 1915 году сменилась золотыми потоками, обусловленными хлынувшими в Штаты военными заказами, в том числе — и из России.

Участник Первой мировой войны, бывший офицер старой русской армии и советский военный историк генерал Барсуков в капитальном труде «Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.)» констатировал следующее:

«Россия влила в американский рынок 1 800 000 000 золотых рублей и притом без достаточно положительных для себя результатов. Главным образом за счёт русского золота выросла в Америке военная промышленность громадного масштаба, тогда как до мировой войны американская военная индустрия была в зачаточном состоянии. Ведомства царской России, урезывая кредиты на развитие русской военной промышленности, экономили народное золото для иностранцев. Путём безвозмездного инструктажа со стороны русских инженеров созданы в Америке богатые кадры опытных специалистов по разным отраслям артиллерийской техники».

Сведения генерала Барсукова подтверждает и генерал Маниковский в своём основополагающем исследовании «Боевое снабжение Русской Армии в 1914–1918 гг.», где говорится:

«Без особо ощутительных для нашей армии результатов, в труднейшее для нас время пришлось влить в американский рынок колоссальное количество золота, создать и оборудовать там на наши деньги массу военных предприятий, другими словами, произвести на наш счет генеральную мобилизацию американской промышленности, не имея возможности сделать того же по отношению к своей собственной».

Сегодня в это просто не верится, однако надо учитывать, что из всех отраслей военного дела именно артиллерийское было развито в России не только не хуже, а лучше, чем в других странах. При этом английские и французские инженеры были с избытком востребованы у себя дома, как и нейтральные шведские, а русским инженерам-артиллеристам пришлось, как видим, работать «на дядю», а точнее — на дядю Сэма.

Особую пикантность ситуации придавало то обстоятельство, что пресловутый «Uncle Sam» (от аббревиатуры «U.S.») завлекал в свои сети простушку мисс «Russia», будучи формально вне войны — до апреля 1917 года Соединённые Штаты сохраняли нейтральный статус.

ПРОФЕССОР Чикагского университета Сэмюэль Нортроп Харпер (1882–1943) посвятил изучению России более четырёх десятилетий из шести десятилетий, им прожитых.

Впервые он приехал к нам в 1902 году, жил в России подолгу, ездил по стране, видел много, уезжал в США и Европу, вновь возвращался, был дружен с Милюковым и многими другими элитарными «творцами» российского Февраля… Во время Первой мировой войны фактически выполнял в России функции доверенного лица американского правительства, в частности — агента Государственного департамента США, не сойдя, к слову, с этой стези и после Октября 1917 года.

К России Харпер относился с искренним интересом и ярым антисоветчиком не был. В 1945 году в США вышло посмертное издание его мемуаров «The Russia I believe in» («Россия, в которую я верю»). В СССР они были изданы в 1962 году Издательством иностранной литературы крайне ограниченным тиражом под грифом «Рассылается по специальному списку». Ниже я ссылаюсь именно на это советское издание.

Накануне Февральских событий в России Харпер состоял при после́ США в Петербурге Фрэнсисе, назначенном весной 1916 года. Американцы не ввязывались прямо в антиниколаевский заговор, оставляя техническую сторону дела англичанам, однако руку на пульсе держали.

Харпер вернулся в США из последней дореволюционной поездки в Россию в конце сентября 1916 года. И когда в России началась революция, Госдепартамент тут же запросил у него экстренный анализ с оценкой ситуации. 15 марта 1917 года Харпер телеграфировал из Чикаго в Вашингтон:

«Прошлым летом думские деятели доверительно говорили, что революция может стать необходимой, и просили меня, если она произойдёт, разъяснить её политический, а не социальный характер» (с. 124).

Признание любопытное…

Поясню, что политическая революция применительно к тогдашней России означала просто замену полуфеодального самодержавия «чистым» строем капитализма при не только сохранении, а даже упрочении института частной собственности на средства производства, землю и недра земли. Политическая революция — это война дворцов против дворцов.

Социальная же революция — это война хижин против дворцов, это замена власти частных собственников, эксплуатирующих чужой труд, властью трудящихся масс.

Политическая революция в России была для собственников Америки выгодна, социальная же — смертельно опасна.

Жаль, что об этой телеграмме Харпера не была извещена тогда широкая российская масса — возможно, у неё энтузиазма по отношению к «Временным», обслуживающим чужие интересы, поубавилось бы уже весной 1917 года.

ХАРПЕР отбил в госдеп из Чикаго телеграмму, а крупнейший тогдашний эксперт по России Чарльз Крейн направился из Чикаго в Вашингтон для личного доклада правительству.

Крейн был фигурой мощной — сын основателя чикагской «Крейн компани», он стал в США не просто бизнесменом-миллионером, а руководителем группы американских политических и экономических разведчиков, сфера деятельности которых распространялась на весь земной шар.

Особенно же интересовали Крейна китайцы, арабы и русские. За свою жизнь Крейн совершил 23 поездки в Россию, впервые приехав туда в начале 90-х годов XIX века!

Сэмюэль Харпер знал в России многих — от великих князей до босяков, а Харпер был всего лишь учеником Крейна. Что уж говорить о возможностях Крейна, тем более — весной 1917 года, когда во главе России было поставлено правительство, полное личных друзей Крейна и Харпера, вроде Павла Милюкова…

Знакомство Крейна и Харпера с Милюковым относится к самому началу XX века, а в 1903 году они пригласили Милюкова прочесть курс лекций о России в Чикагском университете. Теперь же Милюков был министром иностранных дел «временной» России. Так стоит ли удивляться, что Америка стала первой страной, официально признавшей Временное правительство в качестве законного сразу после его образования?

На первый взгляд выглядело это странно: переворот курировал Лондон, а официально одобрил его первым Вашингтон. Но для тех, кто знал подоплёку происходившего, ничего удивительного здесь не было. Тогда янки предпочитали изображать из себя «изоляционистов» и «нейтралов», действуя без особой огласки своей руководящей роли.

ВПРОЧЕМ, 6 апреля 1917 года — почти сразу после русского февральского переворота — «нейтральные» до этого США вступили в войну на стороне Антанты. Президент Вильсон незадолго до этого был переизбран на второй срок под лозунгом: «Он не дал нас втянуть в войну», но как раз Вильсон-то и готовил эту войну и привёл к войне американскую электоральную скотинку.

По этому поводу Харпер написал в своих мемуарах — через двадцать лет после событий:

«К середине апреля мы уже участвовали в войне, и, несомненно, вступление Америки в войну было облегчено русской революцией. Трудно было использовать лозунг «война за демократию», если бы в России сохранялся царизм» (стр. 125–126).

Уже из этого ясно, что знакомцы Харпера и Крейна устраивали в России революцию не в последнюю очередь для того, чтобы облегчить Штатам вступление в войну. Элитарный российский Февраль 1917 года связан с элитарным заокеанским Апрелем 1917 года намного более тесно, чем это обычно представляют.

Война была крайне выгодна Америке. Только 48 крупнейших корпораций в своих отчётах за 1916 год показали прибыль в сумме 965 миллионов долларов (в нынешних ценах это не одна сотня миллиардов долларов). В целом же Америка нажила на европейской войне 35 миллиардов тогдашних долларов. Отдельные компании увеличили свои доходы в десятки раз!

При этом Германия получила до апреля 1917 года (времени официального подключения США к войне) кредитов на 20 миллионов долларов, а страны Антанты — на 2 миллиарда!..

Но затягивать войну больше допустимого тоже было нельзя. Ленин ещё в Швейцарии написал статью «Поворот в мировой политике», опубликованную в № 58 газеты «Социал-демократ» за 31 января 1917 года. Ленин писал там:

«…Ликуют добродетельные буржуа нейтральных стран: «мы достаточно нагрели руки на военных прибылях и дороговизне; не довольно ли? Больше, пожалуй, всё равно прибыли уже не получишь, а народ может и не стерпеть до конца…»…».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 30, с. 339.)

А далее Ленин пояснял:

Содрать при помощи данной войны ещё больше шкур с волов наёмного труда, пожалуй, уже нельзя — в этом одна из глубоких экономических основ наблюдаемого теперь поворота в мировой политике. Нельзя потому, что исчерпываются ресурсы вообще. Американские миллиардеры и их младшие братья в Голландии, Швейцарии, Дании и прочих нейтральных странах начинают замечать, что золотой родник оскудевает, — в этом источник роста нейтрального пацифизма…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 30, с. 340.)

Между прочим он — предвосхищая события уже в который раз! — писал в той же статье и так:

«Возможно, что сепаратный мир Германии с Россией всё-таки заключён. Изменена только форма политической сделки между двумя этими разбойниками. Царь мог сказать Вильгельму: «Если я открыто подпишу сепаратный мир, то завтра тебе, о мой августейший контрагент, придётся, пожалуй иметь дело с правительством Милюкова и Гучкова, если не Милюкова и Керенского.

Ибо революция растёт, и я не ручаюсь за армию, с генералами которой переписывается Гучков… Расчёт ли нам рисковать тем, что я могу потерять трон, а ты можешь потерять хорошего контрагента?»…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 30, с. 341.)

Ну, не умница ли Ленин?! Он не только уже в январе 1917 года весьма точно «вычислил» возможную схему грядущих событий, но заранее верно указал даже на конкретные ведущие фигуры антиниколаевского заговора!

Знать о сроках и точных планах Элиты Ленин в начале 1917 года не мог, но возможное развитие событий видел.

Уже встав во главе России, Владимир Ильич возвращался к анализу роли и сути Америки в мировой политике не раз. И всегда был точен. Так, уже I конгресс ленинского Коммунистического Интернационала в своём Манифесте отмечал в марте 1919 года:

«Соединённые Штаты взяли на себя по отношению к Европе в целом ту роль, которую в прошлых войнах играла, а в последней пыталась сыграть Англия по отношению к континенту, а именно — ослаблять один лагерь при помощи другого, вмешиваясь в военные операции лишь настолько, чтобы обеспечить за собой все выгоды положения».

(Коммунистический Интернационал в документах. 1919–1932. М., 1933, с. 54–55.)

Ещё до этого Ленин в «Письме к американским рабочим», опубликованном в «Правде» 22 августа 1918 года, писал:

«Американские миллиардеры были едва ли не всех богаче и находились в самом безопасном географическом положении. Они нажились больше всех. Они сделали своими данниками все, даже самые богатые, страны. Они награбили сотни миллиардов долларов (с учётом экономического внедрения США в Европу Ленин преувеличивал не так уж и намного. — С.К.). И на каждом долларе видны следы грязи: грязных тайных договоров… договоров о дележе награбленной добычи… На каждом долларе — ком грязи от «доходных» военных поставок, обогащавших в каждой стране богачей и разорявших бедняков. На каждом долларе следы крови — из того моря крови, которую пролили 10 миллионов убитых и 20 миллионов искалеченных…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 37, с. 50.)

Убийственно точно!

Причём сказано — как о сегодняшнем дне…

ПРИХОДИТСЯ ли удивляться, что именно янки изготовили тогда одну из наиболее известных антиленинских фальшивок — «документы Сиссона»!

Эдвард Сиссон осенью 1917 года был направлен директором некоего «Бюро общественной информации» Джорджем Крилом в Россию в качестве представителя бюро. Собственно, Сиссон был разведчиком с уклоном в провокацию.

В России Сиссон якобы добыл «с помощью английской секретной службы» документы, якобы подтверждающие связь Ленина с немецким генеральным штабом, а вернувшись в Вашингтон, в октябре 1918 года опубликовал брошюру, где воспроизводились копии этих «документов».

Проверку материалов поручили комиссии Американской ассоциации историков под председательством профессора Дж. Франклина Джеймсона, куда входил и Сэмюэль Харпер. В своих мемуарах он писал:

«Мы наотрез отказались комментировать выводы Сиссона, якобы доказанные документами, что Ленин не только имел контакт с представителями немецкого генерального штаба во время поездки через Германию, но и был немецким агентом. Мы с Джеймсоном были готовы заявить, что при данных условиях, начав социальную революцию в России, Ленин объективно содействовал противнику с военной точки зрения…» (с. 141–142.)

Политическую революцию в России начал не Ленин — мы это уже знаем. Вначале сама Элита начала революцию как политический переворот в целях сохранения прежней социальной ситуации, когда кучка богатых собственников возвышается над огромным большинством наёмных работников.

А уж затем Ленин блестяще использовал созданную Элитой ситуацию для придания революции не просто политического, а социального характера, ради чего он все предыдущие годы и жил.

Что же до якобы содействия противнику с военной точки зрения, то и тут американские профессора заблуждались — развал фронта стал фактом помимо Ленина, а порой российская Элита к концу лета и началу осени 1917 года прямо провоцировала военные поражения в целях военного переворота, как это было при сдаче Риги.

Но что дорого — комиссия Американской ассоциации историков не подтвердила выводов Сиссона, хотя, как пишет Харпер, «широко было распространено было мнение, что мы объявили все документы подлинными и не вызывающими сомнений».

Вот что можно коротко сказать об «американском» аспекте ленинской темы в свете событий русского Февраля и американского Апреля 1917 года. При этом одной из важнейших исторических заслуг Ленина перед Россией в 1917 году стало также то, что он, совершив Октябрь, отстранил от власти проамериканских политиканов и тем самым нейтрализовал намечающееся колониальное влияние Америки в России!

Глава 7

Если бы Россия пошла за Лениным уже весной 1917 года

К ОСЕНИ 1917 года Ленин стал общенациональным вождём, причём не только в пределах Великороссии… На Украине, в Белоруссии, в Прибалтике, на восточных и южных рубежах бывшей Российской империи миллионы простых людей тоже видели в Ленине вождя. Однако к такому положению вещей даже трудовая Россия пришла далеко не сразу.

Могло ли это произойти раньше — весной 1917 года или к началу лета 1917 года? И к чему это могло бы привести, как изменило бы — и изменило ли бы? — историю России?

Всё, что произошло в России после возвращения в неё Ленина весной 1917 года, и всё, что совершил Ленин после возвращения в Россию до Октября 1917 года, было не историческим экспромтом, а результатом давно продуманной Владимиром Ильичом программы действий. И порой, знакомясь с ленинскими текстами, испытываешь чувство не то что удивления или ошеломления, но бываешь просто-таки ошарашен.

Вот отрывок из некой ленинской работы:

«Мы говорили всё время только о систематической, планомерной подготовке, но мы отнюдь не хотели этим сказать, что самодержавие может пасть исключительно от правильной осады или организованного штурма. Такой взгляд был бы нелепым доктринёрством. Напротив, вполне возможно и исторически гораздо более вероятно, что самодержавие падёт под давлением одного из тех стихийных взрывов или непредвиденных политических осложнений, которые постоянно грозят со всех сторон».

Когда это сказано?

Может, в конце 1916 года — в предвидении событий?

Или, может, в начале 1917 года? Ведь здесь говорится фактически о Февральской революции, причём — в её двойном обличье: как народного восстания («одного из… стихийных взрывов») и как «спецоперации» Элиты («не предвиденного» большевиками «политического осложнения»).

Однако это — текст не 1917 года.

Это — отрывок из ленинской статьи «С чего начать?», опубликованной в № 4 газеты «Искра» в… мае 1901 года! (ПСС, т. 5, с. 13). То есть уже в 1901 году, молодым парнем, лишь вступая всерьёз на дорогу революционной работы, Ленин понимал всё то, что множество якобы высокоумных его соотечественников не поняло даже к весне 1917 года!

За полтора десятка лет до событий Ленин дал гениально точное предвидение того, что рано или поздно в России должно было произойти… И свою статью «С чего начать?» Владимир Ульянов закончил в 1901 году следующими словами:

«Но ни одна политическая партия, не впадая в авантюризм, не может строить своей деятельности в расчёте на такие взрывы и осложнения. Мы должны идти своим путём, неуклонно делать свою систематическую работу, и чем меньше мы будем рассчитывать на неожиданности, тем больше вероятия, что нас не застанут врасплох никакие «исторические повороты».

Что ж, со второй половины 90-х годов XIX века Владимир Ульянов всегда шёл своим путём, год за годом неуклонно делал свою систематическую работу, не рассчитывая на неожиданности, и вот теперь, в 1917 году, когда самодержавие пало не от правильной осады, а под давлением как стихийного взрыва в «низах», так и подготовленного в «верхах» «политического осложнения», Ленин сразу же уловил весь потенциал происходящего! Произошедший в России — произошедший без него — «исторический поворот» не застал вождя большевиков Владимира Ленина врасплох, и, вернувшись в Россию, он знал лучше кого бы то ни было, что надо делать, с чего начать и чем продолжить…

ТАК С ЧЕГО предлагал начать Ленин, вернувшись на Родину? Напомню суть его Апрельских тезисов:

1. Пока в России у власти находится правительство Львова и Кº, война со стороны России остаётся грабительской, империалистической войной в силу капиталистического характера этого правительства. Поэтому: никакой поддержки Временному правительству, разъяснение полной лживости всех его обещаний…

2. Советы рабочих депутатов есть единственно возможная форма революционного правительства. Не парламентарная республика — возвращение к ней от Советов было бы шагом назад, — а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху.

3. Дальнейшую войну, действительно оправдывающую революционное оборончество, Россия может вести лишь при условии: а) перехода власти в руки пролетариата и примыкающих к нему беднейших частей крестьянства; б) при отказе от всех аннексий на деле, а не на словах; в) при полном разрыве со всеми интересами капитала…

4. Постоянную армию необходимо заменить всеобщим вооружением народа. Необходимо ограничить чиновничество и платить всем чиновникам, при выборности и сменяемости всех их в любое время, не выше средней платы хорошего рабочего.

5. Необходимы конфискация всех помещичьих земель и национализация всех земель в стране при распоряжении землёй местными Советами батрацких и крестьянских депутатов…

6. Необходимо создание образцового хозяйства из каждого крупного имения под контролем батрацких депутатов и на общественный счёт.

7. Необходимо немедленное слияние всех банков страны в один общенациональный банк и введение контроля над ним со стороны Советов рабочих депутатов, без «введения социализма» как непосредственной задачи, но с переходом контроля за общественным производством и распределением продуктов к Советам рабочих депутатов.

Это была программа ясная, честная и, при всеобщем желании, — выполнимая. Главное же, это была программа, спасительная для России, уже впавшей в жесточайший комплексный кризис!

Причём программа мирная, программа широких мирных социальных преобразований! Весной 1917 года Ленин приехал в Россию не с мечом, а миром. Причём — не только в отношении внешнего мира как результата прекращения империалистической войны, но и в отношении внутреннего мира как результата готовности имущих классов пойти на социальный компромисс с неимущими и уступить им часть своих доходов.

Конечно, эта программа не устраивала элиту, имущее привилегированное меньшинство, однако оно составляло не более двух-трёх процентов населения России. Что же до остальных девяноста семи процентов, то ленинская программа весны 1917 года была нужной и благодетельной:

— для крестьянства, за исключением ~ 5 % кулацкой верхушки;

— для рабочих, за исключением ~ 5 % «рабочих аристократов» из числа мастеров и т. п.,

— для трудовой интеллигенции, за исключением дорогих адвокатов, модных врачей с богатой практикой, высшего слоя инженеров, участвующих в промышленных прибылях, высшей профессуры и прочих «интеллектуалов», занимавших в табели о рангах весьма высокие места коллежских, а то и статских советников…

Что предлагал России Ленин весной 1917 года?

Конец войне…

Выборная сверху донизу власть в интересах трудящихся масс…

Земля тем, кто её обрабатывает…

Заводы и фабрики — под контроль тех, кто производит на них материальные ценности…

Общественный контроль за общественным распределением продуктов…

Вот что предлагал Ленин России весной 1917 года!

И что здесь было кровавого, изменнического, людоедского?

Причём относительно последнего предложения Ленина — общественного контроля за общественным распределением продуктов, напомню, что в России уже к началу 1917 года — без усилий Ленина — царили дороговизна при нередко искусственно взвинченных ценах и нехватка самого необходимого.

Крупный русский экономист Николай Кондратьев — в 1917 году правый эсер — в своей уже послереволюционной книге «Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции» свидетельствовал, что стремление кулаков и крупных помещиков придерживать хлеб вынудило перейти к политике принудительной продразвёрстки уже царское правительство. И не большевики, а царское правительство 29 ноября 1916 года впервые ввело понятие «принудительная продразвёрстка», выпустив постановление «О развёрстке зерновых хлебов и фуража».

Причина такой меры была понятна! Того мужика, который, недоедая, кормил Европу и при этом — как-никак — кормил ещё и себя и свою семью, теперь надо было самого кормить за счёт государства, потому что миллионы мужиков сидели в окопах. Но и Временное правительство, продолжая эту линию, объявило хлебную монополию: хлебные излишки объявлялись государственной собственностью, и торговля ими запрещалась. То есть большевики, взяв власть, всего лишь продолжили, ужесточив, продовольственную политику не только Временного правительства, но даже царизма — проблема-то существовала объективно!

Царизм за последние 8 месяцев своего существования заготовил 365 миллионов пудов зерна, Временное правительство за примерно тот же срок пребывания у власти — 360 миллионов пудов зерна…

Советская власть заготавливала зерна по продразвёрстке меньше, чем её предшественники: в первом году революции, до введения продразвёрстки, было заготовлено около 50 миллионов пудов хлеба, во втором по продразвёрстке — свыше 100 миллионов пудов, и в третьем — свыше 200 миллионов пудов. Снижение «советских» цифр заготовки по сравнению с царскими и «керенскими» объясняется и всё большим разрушением инфраструктуры, и анархизацией страны, и её частичной оккупацией, и резко возросшим дефицитом промышленных потребительских товаров, которые государство могло бы обменивать на хлеб, и сопротивлением «верхов» деревни…

Ожесточённое же сопротивление «верхов» деревни советской продразвёрстке — чего не было при царе и Керенском — объяснялось классовой враждой кулака к новой власти. Кроме того, серьёзной проблемой для Советской власти стало развитие мешочничества, то есть — нелегальных рыночных заготовок хлеба.

Впрочем, я очень уж забежал вперёд, и вернёмся в весну 1917 года…

Возьмём, например, ленинский лозунг: «Мир без аннексий и контрибуций». Это ведь был и честный, и мощный лозунг! Весной и летом 1917 года буржуазная пресса честила Ленина за него «германским шпионом», а этот ленинский лозунг отозвался неожиданным резонансом даже на Тегеранской конференции 1943 года. Там, когда возник вопрос о послевоенных компенсациях Советскому Союзу со стороны Финляндии, союзницы Германии, Черчилль — один из тех, кто готовил и Первую, и Вторую мировые войны, и интервенцию в Россию, заявил:

«Я думаю, что ущерб, причинённый финнами России во время войны Финляндии в союзе с Германией, превосходит всё, что эта бедная страна в состоянии возместить. Когда я об этом говорю, в моих ушах звучит советский лозунг «Мир без аннексий и контрибуций». Я помню этот лозунг со времён революции в России…»

Иными словами, Черчилль пытался использовать формулу Ленина, оправдывая своё желание добиться послаблений Финляндии — союзнице Гитлера со стороны страны Ленина. То ли фарисейски, то ли и впрямь Черчилль не понимал, что в первом случае речь шла о взаимно империалистической войне, где у России не было моральных преимуществ, а во втором случае финны выступали на стороне агрессора, и Россия имела моральное право на компенсацию. Сталин тогда удачно отшутился — мол, он здесь становится консерватором.

(Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., Сб. документов, М, Политиздат, 1978. Т. 2. Тегеранская конференция руководителей трёх союзных держав, с. 159.)

Но существенно то, что Черчилль помнил о формуле Ленина.

Да, всё они помнили и помнят! Это мы то и дело оказываемся Иванами, не помнящими родства с великой Россией Ленина и Сталина, а иностранные недруги Ленина, Сталина и России помнили и помнят…

Всё!

Вернёмся всё же в 1917 год.

ВЕСНОЙ 1917 года — 23, 26 и 27 апреля (6, 9 и 10 мая) в газете «Волна» была опубликована работа Ленина «Политические партии в России и задачи пролетариата». Затем она была издана отдельной брошюрой.

Эта ленинская работа — великолепный пример того, как должен работать с массой политик, действующий в её интересах, как он должен её убеждать. Владимир Ильич задавал сам себе 27 вопросов: «Каковы главные группы политических партий в России?»; «Какой класс представляют эти партии?..» и т. д. и сам же давал на них ответы, имея в виду четыре группы партий.

Девятым вопросом шёл следующий: «Надо ли созывать Учредительное собрание?»

И Ленин отвечал на него в апреле 1917 года — за все четыре партии — так:

«А (правее кадетов). Не надо, ибо оно может повредить помещикам. Неровен час, крестьяне в Учредительном собрании решат, что все земли следует отобрать у помещиков.

Б (кадеты). Надо, но срока не назначать. Подольше обсудить с профессорами-юристами, ибо, во-1-х, ещё Бебель сказал, что юристы самые реакционные люди на свете, а во-2-х, опыт всех революций учит, что дело народной свободы гибнет, когда его вверяют профессорам (жирный курсив мой. — С.К.)».

В (меньшевики и эсеры). Надо и поскорее. Надо назначить сроки, мы уже 200 раз говорили об этом в контактной комиссии и завтра же поговорим в 201 раз окончательно.

Г(большевики). Надо и поскорее. Но гарантия его успеха и созыва одна: увеличение числа и укрепление силы Советов рабочих, солдатских, крестьянских и пр. депутатов: организация и вооружение рабочих масс — единственная гарантия».

Не могу не привести и ленинский ответ на ленинский же вопрос № 27 «Какого цвета знамя соответствовало бы природе и характеру различных политических партий?»:

«А (правее кадетов). Чёрное, ибо это настоящие черносотенцы.

Б (кадеты). Жёлтое, ибо это международное знамя рабочих, служащих капиталу не за страх, а за совесть.

В (меньшевики и эсеры). Розовое, ибо вся их политика есть политика розовой водицы.

Г (большевики). Красное, ибо это есть знамя всемирной пролетарской революции».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 31, с. 191–206.)

Вот что предлагал России и вот что говорил Ленин России сразу же после возвращения в Россию.

В политической реальности нынешней России чёрное знамя подошло бы Жириновскому, жёлтое — «Единой России», бледно-розовое — «Справедливой России». Красное же знамя — знамя коммунистов является естественным знаменем КПРФ.

Ленин, смлада встав под Красное знамя, ему не изменил никогда и ни в чём! Но почему же программа Ленина весны 1917 года, спасительная для дела мира, для стабилизации общественной и экономической жизни в России, не стала программой общества?

Исключительно потому, что имущее меньшинство, чьи интересы обслуживали правящие тогда бал в России политиканы, а также образованная часть общества, крупные и мелкие буржуазные газеты, духовенство и т. д. и т. п. плюс — меньшевики и эсеры дружно встали стеной против Ленина и его идей и сделали всё для того, чтобы народ не поверил Ленину.

Меньшевики Чхеидзе, Церетели, Дан, эсеры Чернов и Керенский, экс-марксисты Плеханов и Струве, кадеты Милюков и Шингарев, октябристы Гучков и Родзянко, российские фабриканты Путилов, Рябушинские, сахарозаводчик Терещенко, и прочая, и прочая, и прочая белая и грязная сволочь — все они объединились против правды Ленина… Все они мешали России понять — что необходимо ей весной 1917 года. Все они любили себя в России, а не Россию в себе… Все они оказались шкурниками и подлецами, что бы они ни болтали иного тогда — в реальном масштабе времени — или позднее — в эмигрантских мемуарах.

Народ постепенно — само́й силой вещей — начинал приходить к пониманию правоты Ленина, и к осени 1917 года трудящееся большинство в большинстве своём правоту Ленина осознало — иначе ленинский Октябрь не имел бы успеха. Но время для возможной быстрой и мирной стабилизации России было упущено.

Упущено не Лениным, а Россией, и упущено по вине не Ленина, а по вине образованных слоёв, которые вскоре первыми от этого и потерпели!

Руководство первым Советом рабочих депутатов — Петроградским — рабочие отдали меньшевику Чхеидзе, большевики были там в абсолютном меньшинстве. После возвращения Ленина в Россию он был сразу же избран членом Петросовета, но — не более того!

А если бы рабочая и крестьянская масса не была сбита с толку всеми этими чхеидзе, церетели, скобелевыми, керенскими, черновыми и т. д.? Если бы по приезде Ленина и обнародовании его Апрельских тезисов народная масса настояла на перевыборах председателя Петросовета?

И если бы им уже весной 1917 года был избран Ленин?..

Представим себе, что открывшийся 3 июня 1917 года 1-й Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, образовавший Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК), избрал бы его председателем не меньшевика Чхеидзе, а большевика Ленина… Причём ведь и сам Чхеидзе, и другие руководящие меньшевики и эсеры не только могли, но и обязаны были признать высшую правоту Ленина, его огромный — по сравнению со всеми ними — организационный и исторический масштаб. А признав это, предложить делегатам съезда Советов поставить Ленина во главе ВЦИКа.

Что было бы тогда?

Что ж, если бы все эти — вполне возможные, в принципе — «если бы» реализовались, то история новой России была бы совершенно иной! Без тех крови и разрухи, которые как начались при царе, так и ещё больше усугубились саботажем имущих летом и осенью 1917 года.

Это была бы история новой России и без той Гражданской войны, которая стала результатом не столько сопротивления «бывших», сколько результатом приглашения ими на русские земли целого спектра иностранных интервентов.

В СВОИХ публичных выступлениях Ленин был вынужден подчёркивать, что большевики против сепаратного мира с Германией.

Если бы он говорил иначе, то вся интеллигентская — чиновно-адвокатско-журналистско-профессорская — сволочь, которая и так на все лады распевала песню о «пломбированном вагоне», потребовала бы для Ленина и его партии самосуда! Тогда только и криков было, что о «революционном оборончестве», о «войне во имя свободы до победного конца», а военный заём Временного правительства был назван «займом свободы»…

Хотя для России был бы, вообще-то, благом и сепаратный мир с Германией. К тому же если бы Временное правительство официально предложило союзникам установить немедленно перемирие на всех фронтах, публично пригрозив в случае отказа начать отдельные переговоры с Германией о мире, то это, скорее всего, к быстрому всеобщему миру и привело бы. Но нет же — сама мысль Ленина о том, что войну надо кончать не чьей-либо победой, а общим для всех миром — простая и верная мысль, не только не была воспринята образованными слоями России с энтузиазмом, она была освистана и ошикана.

В вонючих, заплывающих кровью окопах сидели мужик и рабочий, не понимая — за что воюют? Или — уже поняв, что воюют ни за что… А рафинированные интеллигенты типа академика Готье ныли в дневниках о «народе-пораженце», якобы неспособном «защитить свободу»…

Я ещё вернусь к такой типичной для старой России фигуре академика Готье, а пока скажу, что читал дневники этого крупнейшего русского индолога, относящиеся ко временам революции и Гражданской войны, со смешанным чувством недоумения, горечи и отвращения — настолько был неправ и мелок Готье в своих текущих и перспективных оценках судеб России.

Рассмотрим лишь один ленинский виртуальный, но вполне реализуемый — при всеобщем желании — поворот в жизни России в 1917 году. Речь — об отношении к войне…

До весны 1917 года большевики не имели такого влияния в широких народных массах, которое играло бы решающее значение для массовых умонастроений и хода политического процесса в России. Напомню, что первый состав даже столичного Петроградского Совета рабочих депутатов был не большевистским, а подавляюще эсеро-меньшевистским, как и состав делегатов Первого Всероссийского Съезда Советов. При этом интересы масс — и отнюдь не только «низов» — объективно выражали только большевики!

Чтобы убедиться в этом, познакомлю читателя с письмом некоего раненого офицера. Это письмо приводит поэт Александр Блок в своих выписках из документов учреждённой Временным правительством Чрезвычайной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров царского правительства.

Блок писал:

«Очень интересный документ представляет письмо какого-то раненого офицера, посланное из Москвы 25 января Протопопову (копия Милюкову). Автор письма говорит, с одной стороны, что надо… послать Милюковых и Маклаковых в окопы, чтобы они перестали работать на оборону и увидели, что такое война: легко им из кабинета предлагать воевать «до победного конца». С другой стороны, офицер считает, что нельзя продолжать войну и надо заключить мир, пока нет ни победителей, ни побеждённых. «Если мир не будет заключён в самом ближайшем будущем, то можно с уверенностью сказать, что будут беспорядки… Люди, призванные в войска, впадают в отчаяние… не из малодушия и трусости, а потому, что никакой пользы от этой борьбы они не видят»…»

(Блок А. Собрание сочинений в 6 томах. Л.: Худож. лит., 1980–1983., т. 5, с. 308–309.)

Ну, допустим, что одно письмо — это всего лишь одно письмо… Но тот же Блок в реальном масштабе времени, в письме матери от 19 июня 1917 года, писал о впечатлениях от присутствия на пленарном заседании открывшегося в Петрограде I Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов… Съезд приветствовал представитель Американской Конфедерации Труда (АФТ) — соглашательского профсоюза США и «долго поучал собрание… обещал всякую помощь, только бы мы воевали…»

Американцу «для приличия» поаплодировали. Но когда меньшевик (даже меньшевик!) Чхеидзе в ответ заметил: «Вы вот помогите нам, главное, поскорее войну ликвидировать», то «тут уж, — писал Блок, — аплодисменты были не американские».

Иными словами, господствующим настроением было одно: войну надо кончать! А без околичностей, жёстко, говорил об этом из тогдашних ведущих российских политиков только Ленин!

Ленин ставил вопрос о войне не «бочком» — как Чхеидзе, а прямо, в лоб! И если бы вся Россия — и Россия образованная, и Россия трудящаяся — весной 1917 года прислушалась к Ленину и потребовала от Временного правительства Львова и Керенского, от председателя ВЦИК съезда Советов Чхеидзе немедленно заявить союзникам по Антанте, что Россия не намерена более воевать и что, если союзники будут глухи к позиции России, она предложит сепаратные переговоры Германии, то…

То прекращение войны весной или летом 1917 года путём переговоров было бы вполне возможно. Во всяком случае — для России.

9 (22) мая 1917 года Ленин опубликовал в «Правде» статью «Фактическое перемирие», где приводил слова министра-председателя Львова, заявившего: «страна должна сказать своё властное слово и послать свою армию в бой». Львов возмущался тем, что на фронте установилось «фактическое перемирие»…

«Что же дурного в фактическом перемирии? — спрашивал Ленин. — Что дурного в том, что бойня приостановилась? Миллионы людей перебиты и искалечены на войне. Бедствия, причинённые войной человечеству, и особенно трудящимся массам, неслыханны. Капиталисты наживают на войне скандально высокие прибыли. Солдаты истерзаны и измучены до последней степени…»

Разве Ленин был неправ?

И разве он был в чём-то неискренен и нелогичен, развивая свою мысль дальше:

«Нам возражают, что перемирие установилось только на одном фронте и что поэтому оно грозит сепаратным миром. Но это возражение явно несостоятельное. Ибо если ни русское правительство, ни русские рабочие и крестьяне не хотятсепаратного мира с германскими капиталистами (против такого мира наша партия, как известно, тоже протестовала не раз…) — если никто в России не хочет сепаратного мира с сепаратными капиталистами, то как, откуда, каким чудом может прийти такой мир? Кто может навязать его?

…Далее. Почему фактическое перемирие на одном фронте «грозит» сепаратным миром на этом фронте, а не грозит распространением фактического перемирия на все фронты?»

Что здесь неверного? И что неверного и вредного для народа России было в следующем развитии ленинской мысли:

«Фактическое перемирие есть состояние неустойчивое, переходное. Это бесспорно. Переходное к чему? К сепаратному миру оно не может привести, раз нет на это обоюдного согласия двух правительств или двух народов. Но почему бы такое перемирие не могло быть переходом к фактическому перемирию на всех фронтах?

…Братание на одном фронте может и должно быть переходом к братанию на всех фронтах… Народы отдохнули бы от бойни».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 52–53.)

Ленин аргументированно опровергал утверждение, что перемирие на фронтах поможет Германии — стоящей накануне «растущего голода, краха, разрухи», и заявлял:

«Две программы стоят перед русским народом. Одна — программа капиталистов, перенятая Черновыми и Церетели. Это — затягивание бойни.

Другая программа — программа революционных рабочих всего мира, защищаемая в России нашей партией. Это программа: развязать братание (не позволяя немцам обманывать русских), брататься обменом воззваний, и… распространить братание и фактическое перемирие на все фронты; ускорить переход власти в России в руки Советов… ускорить этим заключение действительно справедливого… мира в интересах трудящихся».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 54.)

Да, всё могло пойти иначе…

Если бы Россия вышла из войны, — даже сепаратным образом — весной 1917 года, то уже весной 1917 года русские мужики не рыли бы окопы, а сеяли и пахали! И даже если бы мир был заключён к лету 1917 года, всё равно мужицкие руки очень пригодились бы полуразваленному российскому сельскому хозяйству. А это означало бы, что к осени 1917 года Россия получила бы новый хороший урожай, а это исключало бы угрозу голода.

Если бы весной 1917 года была проведена честная земельная реформа и помещичьи земли были честно разделены, то не было бы на селе ожесточения лета и осени 1917 года…

Не было бы и разрастания националистического сепаратизма — во всяком случае, в том виде, в котором он развился к концу 1917 года…

Всё это было возможно! Но возможно лишь в том случае, если бы Россия прислушалась к Ленину и уже весной 1917 года пошла бы за Лениным.

Это, конечно, означало бы, что Временное правительство «выходит в тираж», как и руководящие меньшевики и эсеры, и в России устанавливается правительство Ленина, провозглашающее или через немедленное Учредительное собрание, или посредством Съезда Советов демократическую республику — не парламентскую республику, а республику Советов!

Если бы Россия вышла из войны весной или летом 1917 года — как требовали большевики, то не развалилась бы, а сохранилась бы русская армия… И если бы Россия приняла к лету 1917 года власть Ленина, не было бы ни германской, ни иной интервенции — Ленин ведь был пораженцем лишь в части царской и капиталистической России, а по отношению к народной России он всегда был оборонцем! Неразваленная армия обеспечила бы оборону России под рукой Ленина как главы Советской демократической республики. Народы России ведь и в действительности смогли под руководством Ленина отразить нашествие «двунадесяти языков» — после всех кризисов и развалов.

Но — какой ценой?

Если бы Россия поставила во главе себя Ленина уже к началу лета 1917 года, цена была бы намного меньшей — и в материальном измерении, и в человеческом, и в нравственном.

В условиях, когда поляризация общества ещё не была выражена так чётко, как это произошло к Октябрю 1917 года, реформы правительства Ленина — стань оно фактом к началу лета 1917 года — были бы менее радикальными, чем после Октября 1917 года. Тем не менее на базе демократической республики Ленин мог бы бороться за республику уже полноценно социалистическую в рамках нарастающей народной поддержки…

ПОЧЕМУ ЖЕ вышло не так, как предлагал Ленин?

Что ж, ответ очевиден, и я его повторю… Ясная и вполне мирная ленинская перспектива для России была отвергнута, прежде всего, в силу антинародной и антинациональной политики тех слоёв, которые называют образованными и интеллигентными, но которые точнее назвать интеллигентствующей «образованщиной»…

Что смогли бы Львов и Керенский без поддержки «профессуры» в 1917 году? А она ведь почти поголовно поддержала Керенского и «временных», а не Ленина и большевиков.

(В скобках замечу: что смог бы без поддержки той же «профессуры» Ельцин в 1991 году? Она ведь почти поголовно поддержала Ельцина и «демократов», а не Советский Союз и тех коммунистов, которые хотели его спасти!)

Что смогли бы Керенский (и Ельцин) без поддержки вообще российской интеллигенции? В 1991 году она распространяла о Ленине грязные, лживые слухи… Но и в 1917 году она взахлёб, почти поголовно поддержала Керенского и «временных»… О Ленине же распространяла грязные, лживые слухи.

А потом началось «хождение по мукам» — интеллигенция больше всего от Гражданской войны и пострадала.

Приведу выдержку из дневника академика-историка, директора Румянцевского музея Юрия Владимировича Готье за июль 1917 года:

«Участь России, околевшего игуанодона или мамонта — обращение в слабое и бедное государство, стоящее в экономической зависимости от других стран… Будущего России нет; мы без настоящего и будущего…

Окончательное падение России как великой и единой державы вследствие причин не внешних, а внутренних, не прямо от врагов, а от собственных недостатков и пороков и от полной атрофии чувства отечества, родины, общей солидарности, чувства «священного союза» — эпизод, имеющий мало аналогий во всемирной истории.

Мы годны действительно только, чтобы стать навозом для народов высшей культуры… Как будто великороссы, создавшие в своё время погибающую теперь Россию, совершенно выдохлись…»

(Готье Ю. В. Мои заметки. М.: ТЕРРА, 1997 г., с. 13–14.)

Это ведь сказано о до-ленинской России. Это — подведение итогов «развития» царской России, все пороки которой восприняла Россия «временная». Такая оценка вполне показательна, и не гучковы с керенскими и черновыми — не говоря уже о разного рода колчаках и деникиных — были способны сделать её ошибочной. Для того чтобы стенающие прогнозы академика Готье, академика Вернадского, академика Павлова, профессора Тимошенко и прочих российских интеллектуалов не стали реальностью, нужны были люди иного закала и иного социального масштаба.

Нужны были люди, которые смогли бы вызвать к жизни, к социальному, интеллектуальному и материальному созиданию самые широкие народные массы, смогли бы пробудить потенциально могучие, но дремлющие творческие силы народа. Короче — России нужен был Ленин во главе партии большевиков, вставшей во главе народа, пробуждённого к творению новой России.

После ленинского Октября 1917 года академики Готье и Вернадский, писатели Горький и Короленко считали, что Россия быстро погибнет в результате безжалостного эксперимента, который-де затеял над ней Ленин. Но если смотреть на то время панорамно, охватывая ситуацию во всей её полноте, можно понять, что события текли в России по железной логике классового противостояния, и главенствующими были две тенденции — начинающаяся созидательная работа Ленина и его партии и заканчивающаяся разрушительная работа их оппонентов по осложнению начавшегося созидания.

Большевиков называли разрушителями, и это было верно в том смысле, что они пели: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья…» Но потом-то шли слова: «…а затем мы наш, мы новый мир построим!» Оппоненты же Ленина ничего не строили и не смогли бы построить!

Не смогли бы, потому что не очень хотели, но, прежде всего, потому, что они и не умели строить… Иначе они не довели бы Россию до системного краха к началу 1917 года.

1 марта 1920 года на I Всероссийском съезде трудовых казаков Ленин, обращаясь к членам Временного правительства — обращаясь не лично, по причине их отсутствия в зале, а в историческом плане, — сказал:

— Но разве вы, господа эсеры и меньшевики, не имели восьми месяцев для вашего опыта? Разве с февраля до октября 1917 года вы не были у власти вместе с Керенским, когда вам помогали все кадеты, вся Антанта, все самые богатые страны мира? Тогда вашей программой было социальное преобразование без гражданской войны. Нашёлся ли бы на свете хоть один дурак, который пошёл бы на революцию, если бы вы действительно начали социальную реформу?

(См. В.И. Ленин. ПСС, т. 40, с. 179.)

ЛЕНИН был глубоко русским человеком! И был им не только потому, что любил Волгу, русские леса и русскую зиму, и не только потому, что хорошо и глубоко знал русскую классику… Ленин был глубоко русским человеком потому, что верил в величие и в великое предназначение русских, верил — во дни любых сомнений и тягостных раздумий русского «общества» о судьбе и сути русского народа — в Россию.

Верил и гордился её предназначением, написав блестящее эссе «О национальной гордости великороссов». И не просто верил, не просто гордился, а жил и работал ради того, чтобы Россия из страны, отставшей от передовых стран, из страны, экономически зависимой от иностранного капитала и даже политически полузависимой, превратилась в могучую страну, освободившуюся вместе с передовыми странами мира от власти Золотой Элиты.

Сегодня Ленина нередко подают ненавистником русского народа, русофобом… Но вот цитата:

«После Крымской войны русское правительство поняло, что оно никуда не годится; после болгарской войны и русская интеллигенция поняла, что она никуда не годится; теперь в японскую войну русский народ начинает понимать, что и его правительство, и его интеллигенция равно никуда не годятся.

Остаётся заключить такой мир с Японией, чтобы и правительство, и интеллигенция, и народ поняли, что все они одинаково не годятся, и тогда прогрессивный паралич русского национального самосознания завершит последнюю фазу своей эволюции».

Нечего сказать — «патриотизм» хоть куда, прямо-таки высшей марки! Но кто же этот мрачный пессимист, проникнутый чёрным неверием в русский народ? Нет, это — не Ленин, эту оценку русского народа записал в своём дневнике 7 апреля 1904 года… Василий Осипович Ключевский, великий наш историк.

(Ключевский В. О. Афоризмы. Исторические портреты и этюды. Дневники. М.: Мысль, 1993, с. 374–375.)

А Ленин в эти же дни не в дневнике, а в публичной листовке и в публичной статье заявлял:

«Война показывает агонию старой России, России бесправной, тёмной и забитой… Старая Россия умирает. На её место идёт новая Россия.

Не русский народ, а русское самодержавие начало эту войну. Не русский народ, а самодержавие пришло к позорному поражению…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 8, с. 184 и т. 9, с. 158.)

Для либералов типа академиков Ключевского, Вернадского, Готье русский народ представлялся чем-то вроде исторически аморфной и бессильной массы, способной лишь на периодические бунты… А для Ленина народ был тем, чем он был в действительности, то есть — исторической общностью, сумевшей создать огромное государство и великую культуру, но в силу ряда причин очень задержавшейся в своём культурном и политическом развитии.

Ключевский писал о «прогрессивном параличе русского национального самосознания», а Ленин понимал, что это самосознание не может уже существовать и, тем более, развиваться в условиях царизма, но что оно есть — это самобытное самосознание великого народа.

Так кто был бо́льшим патриотом России — России не царей, а России народа, академик Ключевский или большевик Ленин?

ФЕВРАЛЬ 1917 года был явлением по своим причинам неоднозначным. Но вот Февраль — так или иначе — состоялся. В России свергнуто самодержавие, страна бурлит, она на перепутье…

Лозунг дня — Учредительное собрание. Большевики настаивали на скорейшем созыве Учредительного собрания, но, по мнению Ленина, Учредительное собрание должно было окончательно узаконить всероссийскую власть Советов.

Уже в начале апреля 1917 года Ленин писал об Учредительном собрании: «Гарантия его успеха и созыва одна: увеличение числа и укрепление силы Советов рабочих, солдатских, крестьянских и пр. депутатов: организация и вооружение рабочих масс — единственная гарантия».

Опасаясь радикального Учредительного собрания, Временное правительство с выборами тянуло, как тянул с ними и соглашательский ЦИК съезда Советов… И, забегая опять вперёд, сообщу, что 19 августа (1 сентября) 1917 года в статье «За деревьями не видят леса» Ленин возмущался:

«Какую бесконечно грязную лакейскую роль сыграл ЦИК Советов, т. е. господствующие в нём эсеры и меньшевики, в деле отсрочки созыва Учредительного собрания! Кадеты дали тон, бросили идею отсрочки… Меньшевики и эсеры петушком побежали за кадетами, как собака поползли на хозяйский свист, под угрозой хозяйского кнута…

Вместо того, чтобы дать народу простую сводку фактических данных, показывающих, как нагло, как бесстыдно кадеты оттягивали и тормозили с марта дело Учредительного собрания… Бюро ЦИК быстро отбросило «сомнения», выдвинутые даже Даном (даже Даном!), и послало двух лакеев от этой лакейской коллегии, Брамсона и Бронзова, во Временное правительство с докладом «о необходимости отсрочить выборы в Учредительное собрание до 28–29 октября…» Великолепное введение к коронации бонапартистов Земским собором в Москве…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 84–85.)

Под «коронацией бонапартистов» Ленин имел в виду шашни вокруг генерала Корнилова — будущего главы неудачного переворота. И поскольку на 12 (25) сентября 1917 года было назначено Демократическое совещание, Ленин осенью 1917 года написал ещё и статью «Как обеспечить успех Учредительного собрания (О свободе печати)».

Как это часто бывает у Ленина, и на этот раз идеи его статьи 1917 года актуальны для российской политической ситуации XXI века. Ленин предлагал, во-первых, подорвать монополию капитала на средства массовой информации введением государственной монополии на частные объявления в газетах. Ленин спрашивал: «Почему «революционная» демократия обязана терпеть такую вещь, как обогащение на частных объявлениях богачей, сторонников Корнилова, распространителей лжи и клеветы против Советов?»

Подобная государственная и муниципальная монополия очень оздоровила бы обстановку и в нынешней путинской России, да и прибавку в казну и местные бюджеты дала бы неплохую.

Кроме того, Ленин предлагал квотный подход к средствам массовой информации — тоже необходимый сегодняшней России:

«Государственная власть, в виде Советов, берёт все типографии и всю бумагу и распределяет её справедливо: на первом месте — государство, в интересах большинства народа…

На втором месте — крупные партии, собравшие, скажем, в обеих столицах сотню или две сотни тысяч голосов.

На третьем месте — более мелкие партии и затем любая группа граждан, достигшая определённого числа членов или собравшая столько-то подписей…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 211, 212.)

Сегодня можно было бы устанавливать квоту на СМИ в соответствии с процентным составом Государственной Думы, но я опять заскочил на век вперёд!.. Говоря же о 1917 годе, подчеркну, что если бы Учредительное собрание созвали весной 1917 года — когда у Ленина не было решающей поддержки в массах, в том числе в Петроградском Совете и на Съезде Советов, то такое собрание образца весны 1917 года никак не было бы ленинским. Тем не менее Ленин торопил с созывом Учредительного собрания, видя в нём — тогда — гарантию власти Советов, пусть пока и эсеро-меньшевистских.

Учредительное собрание весны 1917 года должно было провозгласить власть Советов — так себе представлял это Ленин. Отказ же от созыва Собрания весной 1917 года программировал рост в обществе напряжённости и вёл к его дестабилизации.

Ленин ли в том был виноват?!

Когда же Учредительное собрание было наконец в ноябре 1917 года избрано — в дестабилизированном обществе, после установления власти Советов, ситуация изменилась принципиально. Созванное в январе 1918 года, Учредительное собрание оказалось ненужным, ибо не смогло подняться до единственной своей исторически состоятельной задачи — утвердить власть Советов.

ВСПОМНИМ — что предлагал Ленин России в Апрельских тезисах?

Он предлагал восьмичасовой рабочий день; мир; землю и рабочий контроль. То есть вначале он выдвигал лишь требование рабочего контроля, но — не передачи рабочим фабрик и заводов.

16 (29) и 17 (30) мая 1917 года Ленин впервые поднимает публично вопрос о грозящей России катастрофе — в статье «Неминуемая катастрофа и безмерные обещания». И вот что там — кроме прочего — было сказано:

«Для капиталистов и для чиновников выгодно давать «безмерные обещания», отвлекая внимание народа от главного, именно: от перехода действительного контроля в руки действительно рабочих.

Рабочие должны отметать прочь фразёрство, обещания, декларации… Долой это лганье!.. Долой эту манеру класть дело под сукно! Рабочие должны требовать немедленного осуществления контроля на деле и притом обязательно через самих рабочих.

Это — главное для успеха дела, дела спасения от катастрофы. Раз этого нет, всё остальное — обман. Раз это будет, мы вовсе не станем торопиться взять «100 процентов прибыли». Мы можем и должны быть умереннее, переходить постепенно к более справедливому обложению, мы отделим акционеров мелких и акционеров богачей, мы возьмём совсем мало с первых, мы возьмём очень много (но не обязательно всё) только со вторых…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 109.)

Как видим, Ленин был тогда вполне умерен. И когда он реально встал во главе России, Советская власть вначале так и поступила — умеренно, приняв Декрет о рабочем контроле. Лишь после того как хозяева начали этот декрет массово саботировать или игнорировать, в 1918 году началась повсеместная национализация промышленности…

Ленин высказал в мае 1917 года и ещё одну верную мысль:

«Число крупнейших акционеров ничтожно; роль их, как и общая сумма богатства у них, — громадна. Не боясь ошибиться, можно сказать, что если составить список пяти или даже трёх тысяч (а может быть, даже и одной тысячи) самых богатых людей в России или проследить (при помощи контроля снизу, со стороны банковских, синдикатских и прочих служащих) все нити и все связи их финансового капитала, то откроется весь узел господства капитала, вся главная масса богатства, накопленного на счёт чужого труда, все действительно важные корни «контроля» за общественным производством и распределением продуктов.

Вот этот контроль надо передать рабочим…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 109.)

Что здесь неверного?

И что нереального было здесь для Временного правительства России — если оно, как уверяло, действовало в интересах народа?

Что, спрашивается, здесь нереального и для нынешнего правительства Российской Федерации — если оно начнёт действовать в интересах народа?

Весной 1917 года Ленин был готов в рамках демократической республики отдавать крупному капиталу часть его прибылей на условии предоставления этим капиталом в распоряжение народа своего опыта по управлению экономикой России. И если бы не жадность капитала, уже к лету 1917 года Россия под рукой Ленина могла бы, покончив с войной, перейти к экономическому и социальному строительству.

Конечно, и в такой России Ленина — нерадикальной — крупные капиталистические собственники перспектив не имели бы и были бы системно обречены. Однако их уход с исторической и экономической арены мог бы произойти без особых эксцессов.

Капитал решил иначе, как иначе решили и его прихлебатели в лице кадетов, эсеров и меньшевиков. Жаль, что Россия в них не разобралась хотя бы к лету 1917 года…

Напомню важнейшую, если вдуматься, — ключевую для понимания русского 1917 года мысль Ленина, публично высказанную им 1 марта 1920 года на I Всероссийском съезде трудовых казаков. Обращаясь к «бывшим», он сказал тогда: «Нашёлся ли бы на свете хоть один дурак, который пошёл бы на революцию, если бы вы действительно начали социальную реформу?»

Увы, «временные» правители и соглашатели пойти на широкую социальную реформу не захотели. А ведь уже тогда, весной 1917 года, в России имелся прочный фундамент для реализации тех великих проектов культурной революции и мощного всестороннего развития, которые были реализованы в СССР всего через полтора-два десятка лет после весны 1917 года. И даже больше! Россия под рукой Ленина и Сталина, если бы она единодушно приняла их верховенство с начала лета 1917 года, имела бы намного более основательные и широкие стартовые возможности, чем СССР при его образовании 30 декабря 1922 года. Ведь к лету 1917 года ещё не был таким острым общий кризис, как это обрисовалось позднее. Не были разрушены разрушенные в Гражданскую войну железные дороги и водонапорные башни, не были разграблены те богатства, которые разграбили иностранные интервенты… А главное, тогда ещё не погибли в борьбе за власть Советов миллионы тех, кто желал и мог строить новую — народную Россию для народа.

Ленин был нацелен сразу после взятия власти начать широкое мирное созидание. Весной 1918 года в новой России Ленина, ставшей фактом, десятки миллионов рублей выделялись на развитие Сибири и Дальнего Востока, на обводнение Голодной степи… Все эти планы тогда сорвала Гражданская война, а точнее — иностранная интервенция, начатая мятежом белочехов, без которого не разгорелась бы и Гражданская война.

У советского поэта Михаила Светлова — автора знаменитой в советское время «Гренады» — есть менее известное, чем «Гренада», но не менее, если не более сильное стихотворение «Ночь стоит у взорванного моста…»

Ночь стоит у взорванного моста,

Конница запуталась во мгле…

Парень, презирающий удобства,

Умирает на сырой земле.

Тёплая полтавская погода

Остывает на его губах,

Звёзды восемнадцатого года

Потухают в молодых глазах.

Он ещё вздохнёт, застонет еле,

Повернётся на бок и умрёт,

И к нему в простреленной шинели

Тихая пехота подойдёт…

Юношу стального поколенья

Похоронят посреди дорог,

Чтоб в Москве ещё живущий Ленин

На него рассчитывать не мог…

Если бы 1918, 1919 и 1920 годы были — как надеялся Ленин — мирными, Россия уже за эти годы, да с молодыми ребятами, пошедшими за Лениным, в немалой мере восстановила бы экономику, наметила бы новые рубежи… А вместо этого ребятам приходилось стрелять, взрывать, воевать, умирать…

Вот зачем «белая» и «золотая» сволочь всех стран объединилась с «белой» и «золотой» сволочью России! Они объединились затем, чтобы живущий в Москве Ленин не мог рассчитывать на молодой порыв к новой жизни всего лучшего и чистого, что было тогда в России… Они объединились для того, чтобы задавить этот порыв… Тогда у них не вышло, но какой дорогой ценой был обеспечен успех ленинской Советской власти.

К сожалению — и это урок и для нас, живущих через 100 лет после событий 1917 года, не только «временные» правители России и соглашатели из Советов образца весны 1917 года не пошли на обещанные ими же социальные реформы. Трудовая Россия тоже не прислушалась к Ленину и не рискнула дружно, единодушно требовать коренных реформ уже весной 1917 года. Чем и обеспечила себе целый «букет» будущих бед, лишь сполна испытав которые народная Россия пришла к победе.

Под рукой Ленина.

ДА, ВЕСНОЙ 1917 года только Ленин и большевики видели верный путь выхода из углубляющегося кризиса, но не они тогда были властителями дум. И вот тому впечатляющий пример…

Крупный русский экономист Николай Кондратьев, автор ценимой Лениным книги «Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции», 17 мая 1917 года опубликовал в правоэсеровской газете «Воля народа» статью, основой которой стала его же речь на Всероссийском Совете крестьянских депутатов — тогда крестьянские Советы действовали отдельно от Советов рабочих и солдатских депутатов. Излагая содержание резолюций от областей, от фракций, партий и отдельных лиц, Кондратьев говорил (писал):

«Все резолюции признают, что при современных условиях производства и передвижения товаров и вообще продуктов не может быть и речи о свободной конкуренции как главной регулирующей силе. Свободная игра частных интересов, свободная конкуренция не сможет обеспечить страну и армию. Она лишь даст почву спекулятивной игре, неравномерности в распределении благ и общему недовольству. Вот почему необходимо государственное регулирование народно-хозяйственной жизни…»

(Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. Изд. 2-е, М, Наука, 1991 г., с. 455 и с. 456–457.)

Кондратьев анализировал различные резолюции… Так, относительно предложений (отнюдь не большевиками) введения твёрдых цен и государственной монополии на керосин, ткани, кожи, железо и т. д. он резонно заявлял, что этого недостаточно.

Вносились резолюции, призывавшие к расширению сельскохозяйственного производства, к улучшению дела транспорта, углублению рек, но это были в тех условиях не более чем благие пожелания, как и предложение представителя Тамбовской губернии о переходе частных железных дорог в руки государства… Реализовать такое предложение «временные» могли, но не желали.

И только большевики опять-таки были готовы это сделать.

Ряд резолюций крестьянских депутатов (отнюдь не из слабой в крестьянском Совете фракции большевиков) призывал к установлению всеобщей трудовой повинности — не больше и не меньше! Кондратьев эти резолюции лишь отметил, не комментируя.

Он, правда, отмечал, что крестьянские депутаты «протестуют против производства и ввоза предметов роскоши» и признавал:

«Силы народа иссякают. Народ несёт огромные жертвы кровью, трудом, имуществом. В такое время не должно быть места роскоши.

Не должно быть и места сказочным военным прибылям. Тяжесть войны должна упасть и на плечи богатых капиталистов (ага, держи карман шире! — С.К.). Прибыли их должны быть ограничены, и значительная их часть должна пойти на нужды народного хозяйства и армии».

Приходится удивляться то ли наивности, то ли наглости кондратьевых, произносивших в 1917 году подобные проповеди (они их, впрочем, произносят и в 2017 году), не понимая, что в условиях буржуазной России призывы к имущим являются пустой болтовнёй…

И это — вместо того чтоб поддержать предложение Ленина об опубликовании прибылей капиталистов и аресте на несколько недель 50 или 100 крупнейших миллионеров для того, чтобы заставить их «вскрыть нити, обманные проделки, грязь, корысть».

Но что показательно!

Кондратьев, с одной стороны, отдельно остановился на резолюции, как он сам признал, «весьма малочисленной фракции Совета с.-д. большевиков» и излагал её так (жирный курсив мой):

«Она идёт ещё дальше и сходит с общей линии. Она настаивает на переходе всей земли и власти сейчас же в руки народа, полной подконтрольности фабрик, заводов и продовольственного дела Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов…»

С другой стороны, Кондратьев резюмировал:

«Из сказанного видно, что исключая резолюцию большевиков, все остальныерасходятся лишь в частностях: они лишь дополняют друг друга…»

Иными словами, взгляды большевиков весной 1917 года резко отличались от взглядов большинства, для которого объективно были благодетельными лишь взгляды большевиков. В мае 1917 года Ленин с его радикальными (а точнее — единственно разумными) взглядами ещё не воспринимался даже трудовой Россией как её спаситель.

Спасителей и вождей видели в других.

Но сама жизнь доказывала несостоятельность буржуазных «рецептов» и «резолюций» и спасительность ленинских «рецептов».

Вот на чём рос авторитет Ленина и его партии — на их правде и понимании нужд народа, а не на субсидиях германского генштаба!

3 (16) июня 1917 года в Петрограде открылся I Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Он не дал власти Ленину, большинство в избранном съездом Всероссийском Центральном Исполнительном Комитете получили меньшевики — чхеидзе и даны, которые лишь измарали и истрепали свою власть зазря.

25 октября (7 ноября) 1917 года в том же Петрограде открылся II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. И он дал власть Ленину.

Жаль, что этого не произошло полугодом раньше… Насколько проще тогда было бы России решить свои больные проблемы мирным, «седловым» способом. И жаль, что этого не поняли многие современники Ленина, претендовавшие на глубину и точность анализа. Скажем, поэт Максимилиан Волошин в мае 1920 года писал в своей статье «Россия распятая»:

«Эпоха Временного правительства психологически была самым тяжёлым временем. Февральский переворот фактически был не революцией, а солдатским бунтом, за которым последовало быстрое разложение государства. Между тем, обречённая на гибель русская интеллигенция торжествовала Революцию, как свершение своих исторических чаяний… Правда — страшная, но зато подлинная, обнаружилась только во время октябрьского переворота… Когда в октябре 17-го года с русской Революции спала интеллигентская идеологическая шелуха и обнаружился её подлинный лик, то сразу начало выявляться её сродство с народными движениями давно отжитых эпох русской истории… Прежде всего проступили черты Разиновщины и Пугачёвщины…»

(Волошин М. А. Стихотворения. Статьи. Воспоминания современников. М.: Правда, 1991 г., с. 315, 318.)

Волошин умел видеть остро, но, увы, не умел видеть глубоко. Конечно, в то время и более проницательные люди могли лишь догадываться о подоплёке февральских событий, полностью подготовленных партиями крупного капитала вкупе с английским послом Бьюкененом. Ленин понял это сразу, но — на то он и был Ленин! Однако так ли уж сложно было понять умному современнику, что Октябрь Ленина не был по своей сути отголоском пугачёвщины?

Неужели было непонятно — после знакомства со всем тем, что Ленин говорил России с самого момента возвращения на родину, — что Октябрь Ленина прямо противоположен пугачёвщине уже потому, что пугачёвщина была стихией, а ленинский Октябрь — обузданием той стихии, которую вызвали к жизни провалы царизма и «временного» российского капитализма?

Ленин с юности работал не во имя прихода в жизнь России нового Пугачёва. Ленин работал для того, чтобы в Россию пришёл день пролетарской революции. Однако в оценке ситуации он всегда старался мыслить трезво, а если и был в какие-то моменты чересчур оптимистичен в своих надеждах, никогда не позволял, чтобы эти надежды решающим образом влияли на его текущую политику, на его действия.

Уже с начала своей политической жизни Ленин был не романтиком, а аналитиком. Он не отрицал значения романтики и не был сухарём, но всегда был, так сказать, практическим романтиком революции — с самого начала!

Вернувшись на Родину, Ленин не призывал русский народ просто сдаться, подняв руки перед немцами, — во имя, например, осуществления «братства пролетариев». Он заявлял, напомню, что «на революционную войну, действительно оправдывающую революционное оборончество, сознательный пролетариат может дать своё согласие лишь при условии: а) перехода власти в руки пролетариата и примыкающих к нему беднейших частей крестьянства; б) при отказе от всех аннексий на деле, а не на словах; в) при полном разрыве со всеми интересами капитала».

Где здесь «пораженчество», чёрт бы всех клеветников на Ленина побрал?!

Нет, не ради поражения, а ради победы возвращался на Родину Ленин. Другое дело, что победой для него могла быть лишь победа народа над элитой. При этом без осознания народом полной противоположности интересов «отечества» элит и интересов народного Отечества о победе народа речи быть не могло.

Это Ленин тоже понимал со всей отчётливостью и, надо полагать, со всей горечью классического пророка, не понятого в собственном Отечестве.

Что ему оставалось?

Оставалось одно — добиваться понимания.

Глава 8

«Через народ перепрыгнуть нельзя…»

УЖЕ было сказано ранее, что 8 (21) мая 1917 года в помещении Морского кадетского корпуса на общегородском собрании петроградской партийной конференции Ленин сделал доклад об итогах VII (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б).

Зал заполняли шесть тысяч человек, что само по себе свидетельствовало о силе столичных большевиков. Говорить, однако, об этой силе как о решающей даже в пределах столицы, а тем более — в пределах России пока не приходилось. И Владимир Ильич с трибуны собрания в Морском корпусе предупредил:

— Через народ перепрыгнуть нельзя. Только мечтатели, заговорщики думали, что меньшинство может навязать свою волю большинству. Так думал французский революционер Бланки — и был неправ. Когда большинство народа не хочет, потому что ещё не понимает, взять власть в свои руки, тогда меньшинство, как бы оно революционно и умно ни было, не может навязать своего желания большинству народа…

(Приведено по: В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 50.)

Напоминая о том, что меньшинство не может навязать свою волю большинству, Ленин имел в виду, конечно, революционное, а не имущее, контрреволюционное меньшинство.

Имущее, правящее меньшинство, пользуясь своей политической, экономической и военной властью, наоборот — свою волю народам веками как раз навязывало! Буржуазная Элита овладела этим умением в совершенстве, и поэтому Элита не только навязывала, но все ещё навязывает — и в XXI веке — свою волю большинству населения планеты, как навязывает свою волю элитарное меньшинство народному большинству в буржуазной Российской Федерации, во всех остальных, кроме Белоруссии, национальных республиках, слагавших СССР.

А вот революционное меньшинство в буржуазном обществе не может навязать свою волю большинству народа. Революционное меньшинство не может стать решающей силой без той или иной поддержки трудящегося большинства. Причём интересно сопоставить ленинский взгляд на взаимоотношения революционного меньшинства и народа с высказанным много позднее взглядом Сталина.

23 июля 1934 года Сталин беседовал с английским писателем-фантастом Гербертом Уэллсом. В 1920 году Уэллс встречался с Лениным и затем в своей книге «Россия во мгле» назвал его «кремлёвским мечтателем». Теперь англичанин радикально пересматривал свои оценки, но не о том сейчас речь!

Уэллс спросил тогда у Сталина:

— Вы, мистер Сталин, лучше, чем кто-либо иной знаете, что такое революция, и притом на практике… Не считаете ли вы установленной истиной тот факт, что все революции делаются меньшинством?

И Сталин ответил:

— Для революции требуется ведущее революционное меньшинство, но самое талантливое, преданное и энергичное меньшинство будет беспомощно, если не будет опираться на хотя бы пассивную поддержку миллионов людей.

Похоже, Уэллс ожидал от Сталина чего-то более пафосного и переспросил:

— Хотя бы пассивную? Может быть, подсознательную?

Сталин в ответ уточнил:

— Частично и на полуинстинктивную, и на полусознательную поддержку, но без поддержки миллионов самое лучшее меньшинство бессильно.

(Приведено по: И. В. Сталин. Сочинения. М.: Писатель, 1997 г., т. 14, с. 32–33.)

ВОТ ЧЕМ были сильны Ленин и Сталин — пусть полуинстинктивной, полусознательной, но поддержкой миллионов! И эту поддержку они получали, не обманывая народ сладкими посулами — в чём Ленина обвиняют или невежды, не знающие истории, или негодяи, историю знающие, но отрабатывающие антисоциальный заказ имущей Элиты. Поддержку обеспечивала искренность намерений…

Когда Ленин и Сталин встали во главе государственной власти, они добивались поддержки народа своими действиями. Для руководителей государства это единственный надёжный способ получить поддержку масс.

Весной 1917 года в распоряжении Ленина было лишь слово, и поэтому он свой доклад на общем собрании петроградской организации большевиков закончил так:

— Мы, большевики, должны терпеливо, но настойчиво разъяснять рабочим и крестьянам наши взгляды. Каждый из нас должен забыть прежние взгляды на нашу работу, каждый, не ожидая того, что приедет агитатор, пропагандист, более знающий товарищ, и всё разъяснит, — каждый должен сделаться всем: и агитатором, и пропагандистом, и устроителем нашей партии. Только так мы добьёмся того, что народ поймёт наше учение, сумеет продумать свой опыт и действительно возьмёт власть в свои руки.

(Приведено по: В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 51.)

Этим Ленин, Сталин и большевики и отличались от всех остальных тогдашних партий России — они не просто агитировали, а приводили доводы. Народ это понял, хотя и не сразу, но — достаточно быстро.

Всю свою политическую жизнь до революции Ленин жил одной целью — будущей социальной революцией. Теперь цель стала близкой настолько, что трансформировалась, по сути, в задачу: «Вся власть Советам!» Решение такой задачи Ленину и большевикам было по силам, однако это надо было ещё доказать — не только товарищам по партии, но и народу России.

Доказательством очевидного для него, но пока не очевидного для масс, Ленин и занялся — впервые полностью легально, не отвлекая силы на конспирацию.

Какую же главную цель и задачу он ставил перед собой, перед партией и народом весной 1917 года? Двух мнений тут быть не может: если до революции он говорил о пролетарской революции как о главной цели, то мог ли он изменить свою точку зрения в ходе начавшейся буржуазно-демократической революции?

В начале мая 1917 года Ленин публикует в «Правде» статью «О твёрдой революционной власти», где говорит, что теперь — когда революция стала фактом, надо понимать — «о революции какого класса идёт речь?». Против царизма теперь большинство даже помещиков и капиталистов, против помещиков большинство даже зажиточного крестьянства, но вот против капиталистов…

Ленин прямо писал, что «не будь войны, Россия могла бы прожить годы и даже десятилетия без революции против капиталистов» (В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 31). Эта ленинская мысль не очень-то известна, но она показывает, что Ленин оценивал ситуацию реалистически. Он понимал, что при нормальном ходе событий особых шансов на пролетарскую, на социальную революцию у России не было бы… Но ход-то событий в последние — военные — годы был абсолютно ненормальным и всё более, так сказать, абсурдизировался… И теперь, писал Ленин, не может быть окончания войны без революции против капиталистов.

А революция против капиталистов невозможна без установления власти пролетариата. И только такая власть будет твёрдой властью, потому что в её основе «не будет лежать шаткое «соглашательство» капиталистов с мелкими хозяйчиками, миллионеров с мелкой буржуазией, Коноваловых и Шингарёвых с Черновыми и Церетели».

Вопрос был в том, как эту твёрдую власть установить.

ВЕСНОЙ 1917 года Ленин отнюдь не считал, что власть пролетариата можно установить лишь силой оружия. Реально в стране установилось двоевластие и даже, так сказать, — троевластие, если не четверовластие.

Две видимые и организационно оформленные власти — это: 1) Временное правительство; 2) Петроградский Совет и Советы на местах… И поскольку одной из двух властей был рабочий Совет, Ленин не исключал мирного перехода всей власти к Советам, выдвинув лозунг: «Вся власть Советам!»

Но пока что сами Советы были неоднородны — большинство в них принадлежало меньшевикам и эсерам, то есть — соглашателям. При этом и внутри руководства большевиков имелись соглашатели с соглашателями, прежде всего — Каменев и Зиновьев. Они возражали и против курса Ленина на социалистическую революцию, и против несклонности Ленина идти на компромисс с социал-шовинистами из Петросовета. И у «умеренных» большевиков были сторонники в провинции… Так что внутри прото-Советской власти было как бы две власти — в реальном масштабе времени эсеро-меньшевистская, а в перспективе — большевистская.

Имелась, однако, и четвёртая власть — неофициальная власть имущей Элиты, у которой пока были не только экономические, но и собственные политические рычаги. Достаточно напомнить, что Февральская революция не устранила, например, образованные капиталом в условиях царизма Военно-промышленные комитеты (ВПК), где имелись рабочие группы. 27 января 1917 года рабочая группа Центрального ВПК во главе с меньшевистским лидером Гвоздёвым была арестована, однако председатель Центрального ВПК Гучков и его член Коновалов выступили ходатаями перед царским председателем Совета министров князем Голицыным с предложением взять арестованных на поруки. Как говорится: ворон ворону око не выклюет…

Конечно, меньшевик Гвоздёв не текстильному «королю», миллионщику Коновалову был чета, как и крупному капиталисту Гучкову, но…

Но союз между ними намечался.

В мае 1917 года прошёл 3-й съезд ВПК, в котором приняли участие меньшевики и эсеры. К слову, сообщу, что ВПК исчезли далеко не сразу после Октября 1917 года. Только 31 марта 1918 года Высший Совет Народного Хозяйства (ВСНХ) РСФСР преобразовал военно-промышленные комитеты в народно-промышленные комитеты с исключением из них представителей буржуазии. В ВПК работали, кроме промышленников, и учёные-экономисты, поэтому старые комитеты новая Советская власть упраздняла постепенно — решение об окончательной ликвидации комитетов Совнарком принял 24 июля 1918 года.

В условиях же «многовластия» весны 1917 года ВПК тоже были силой, и силой, стоящей не на стороне рабочих, хотя представители «рабочей аристократии» в состав ВПК и входили.

И это ещё не всё!

Временное правительство не распустило официально и IV Государственную думу, и её депутаты (кроме социал-демократов) регулярно собирались на «частные» совещания у председателя Думы М. В. Родзянко.

Тематика этих совещаний была самой широкой — от необходимости нового наступления русской армии до целесообразности аграрной реформы. Скажем, на самом первом совещании — 4 (17) мая 1917 года у Родзянко обсуждались методы давления кадетов и октябристов на Временное правительство. А 20 мая (2 июня) был заслушан доклад октябриста помещика С. А. Шидловского в связи с началом работы Главного земельного комитета.

Шидловский тогда заявил, что центр аграрного вопроса «не в малоземелье, а в необходимости поднять производительные силы земли»… Кто бы с Шидловским спорил, если бы сей депутат не оставлял открытым вопрос о том, кто будет получать доход от интенсификации сельскохозяйственного производства — те, кто владеет землёй (то есть — помещики), или те, кто её обрабатывает (то есть — крестьяне)?..

3 (16) июня 1917 года — в день открытия Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов — собравшиеся у Родзянко обсуждали внешнюю политику, а 28 июня (11 июля) 1917 года «частное» совещание членов IV Государственной думы состоялось под председательством всё того же Родзянко прямо в Таврическом дворце…

Тогда — после Июльских событий, которые выходят за временны́е рамки этой книги, Ленин был объявлен государственным преступником, и осмелевшие «бывшие» депутаты бывшей, но официально не распущенной царской Думы с большой помпой собрались в своей прежней резиденции для обсуждения финансового и экономического положения страны, в том числе — аграрного вопроса. Предполагалось принятие Временным правительством закона о запрете купли-продажи земли, и «думцы» активно против этого протестовали (В. И. Ленин. ПСС, т. 32, прим. 23 на с. 468, а также прим. 82, 113, 134).

«Родзянковские» сборища широко освещались буржуазной прессой, участникам этих сборищ и принадлежавшей. И Ленин периодически откликался на эти «совещания», всё более претендовавшие на заседания правительства, статьями в «Правде».

Относительно сути происходящего Владимир Ильич не заблуждался, назвав первую же свою статью по теме: «На зубок новорождённому… «новому» правительству».

Частное совещание у Родзянко состоялось 4 (17) мая 1917 года, а уже 6 (19) мая Ленин цитировал в этой статье речи его участников. Вот что говорил, например, кадет Милюков: «…если армия будет бездействовать, это будет фактической изменой нашему обязательству (перед союзниками. — С.К.), но если армия будет воевать, то это будет соблюдением наших обязательств по отношению к союзникам…»

А вот что говорил монархист Шульгин: «Мы предпочитаем быть нищими, но нищими в своей стране. Если вы можете сохранить нам страну и спасти её, раздевайте нас, мы об этом плакать не будем».

На это Ленин заметил: «Даже когда мы будем у власти, мы вас не «разденем», а обеспечим вам хорошую одежду и хорошую пищу, на условии работы, вам подсильной и привычной!»

После Октября 1917 года помещик Шульгин «плакать» действительно не стал, он стал одним из организаторов и идеологов «белого» движения, потом — белоэмигрантом… После Великой Отечественной войны Шульгин был с 1945 по 1956 год заключённым особой Владимирской тюрьмы и скончался гражданином СССР в 1976 году, не дожив двух лет до своего столетия.

В 1961 году Шульгин снялся в фильме о самом себе: «Перед судом истории». Обеспечивал эти съёмки будущий выдающийся ренегат — генерал КГБ Филипп Бобков, и когда не без его попустительства СССР пал, Бобков в 1995 году вспоминал свой тогдашний разговор с Шульгиным. Бобков спросил — как по прошествии стольких лет его собеседник оценивает приход большевиков к власти? Шульгин, помолчав, «медленно, но многозначительно сказал, что, конечно, не такого пути желал бы для России, но другого у неё, по-видимому, не было…»

А затем прибавил:

— Всяко можно об этом судить, но отрадно, что не распалась в то тяжкое время Россия…

(Тюремная одиссея Василия Шульгина: Материалы следственного дела и дела заключённого. М.: Книжница. Русский путь, 2010, с. 85.)

Я не склонен выдавать Шульгина за «раскаявшегося» — его феномен очень сложен, но то, что он сказал так, как это передал Бобков, и сказал искренне — вне сомнений. Не распалась же в то тяжкое время Россия только благодаря Ленину и партии Ленина, на деле стоявших за единую Россию.

Напомню, что к тому дню 25 октября (7 ноября) 1917 года, когда Ленин провозгласил в Петрограде победу социалистической революции, бездарная политика царизма и сменившего его Временного правительства привела к тому, что бывшая Российская империя уже фактически распалась на добрых три десятка «государств». Причём даже бывшая опора русского царизма — казаки Дона и Кубани были не прочь отложиться от Центра в некую отдельную казачью державу.

На склоне лет Шульгин говорил много чего любопытного, но вернёмся, однако, в 4 (17) мая 1917 года — на совещание у Родзянко. Член ЦК партии кадетов Маклаков заявил там: «Россия оказалась недостойной той свободы, которую она завоевала…» Но тот же Маклаков предупредил коллег и вот о чём: «Власть будет леветь всё больше и больше, пока страна будет праветь все дальше и дальше…» Имея в виду эти слова, Ленин завершил свою статью словами:

«Страной» Маклаков называет капиталистов. В этом смысле он прав. Но «страна» рабочих и беднейших крестьян, уверяю вас, гражданин, раз в 1000 левее Черновых и Церетели, раз в 100 левее нас. Поживёте — увидите».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 35.)

Весной 1917 года Ленин оценивал потенциальную «левизну» масс в сто раз больше, чем собственную.

Был ли он прав?

А вот пусть читатель судит сам… В феврале 1914 года неким политиком был сделан прогноз в видах угрожающей миру войны. В прогнозе было отмечено, что в отношении экономического положения Германии интересы Англии и России противоположны, что в случае поражения Германии там начнётся революция, которая «силою вещей перекинется и в страну-победительницу», то есть — в Россию, а в случае если война будет для России неудачной, «социальная революция, в самых крайних её проявлениях, у нас неизбежна».

Это — не ленинский прогноз, это писал в своей знаменитой записке царю Николаю Пётр Николаевич Дурново — монархист из монархистов! Он же предупреждал, что «оппозиционно-интеллигентские партии» не смогут «сдержать расходившиеся народные волны, ими же и поднятые» (Записка П. Н. Дурново. См. в «История России XIX — начала XX века. Хрестоматия. П/р М. Д. Карпачева. Воронеж, 2002, с. 612–636). И, собственно, одна такая, да ещё не в реальном масштабе времени, а прогнозная, оценка Дурново прихлопывает все антиленинские инсинуации.

К Октябрю 1917 года Россию привёл не столько даже Ленин… К ленинскому Октябрю 1917 года пришли сами массы, революционизированные царизмом и его «временным» отродьем в 100 раз более Ленина.

Конечно, подобный прогноз делал не один Дурново — о том прямо и тоже заранее писал тот же Ленин, но записка Дурново выделяется уже тем, что показывает историческую и политическую правоту Ленина.

Могилу себе вырыл сам царизм, столкнула его в неё правящая Элита, а затем — испугавшись ею же совершённого, вместо того чтобы окончательно похоронить покойника, стала размышлять — нельзя ли его воскресить, но в более благопристойном облике?

Результатом подобной «политики» мог быть только прогрессирующий развал, что и стало в послефевральской России происходить.

ПЕРВЫЙ политический послефевральский кризис разразился в конце апреля 1917 года.

18 апреля (1 мая) министр иностранных дел Временного правительства Милюков направил правительствам стран Антанты ноту с заявлением о «всенародном стремлении довести мировую войну до решительной победы и намерении Временного правительства соблюдать обязательства, принятые по отношению к союзникам».

Большевики призвали народ к демонстрациям протеста, и 20–21 апреля (3–4 мая) на улицы вышло 100 000 человек с лозунгами: «Долой войну!», «Вся власть Советам!».

На Невском проспекте произошли столкновения, была стрельба, а кончилось тем, что 2 (15) мая Милюков и военный министр Гучков были выведены из состава Временного правительства.

В то время в России «гостил» французский министр по делам вооружений «социалист» Альбер Тома, вначале обрадованный энтузиазмом многотысячной толпы «за Милюкова», собравшейся на Марсовом поле. В своих мемуарах Милюков и французский посол Морис Палеолог красочно расписывали этот «концерт-митинг», где Милюков произнёс речь, «вибрировавшую, — по словам Палеолога, — патриотизмом и энергией»… Однако инициированная большевиками намного более массовая демонстрация выявляла иную сторону ситуации.

Милюков в эмиграции писал, что «общее настроение толпы отнеслось к ленинцам неодобрительно», что в демонстрации большевиков «участвовали рабочие подростки, не скрывавшие, что им за это заплачено по 10–15 рублей»… Но это всё было ложью и «жалобами на лестнице» — Милюкова из правительства выставили. Зато во Временное правительство — теперь уже коалиционное, вошли представители Петросовета — меньшевистские и эсеровские, естественно.

Все стенания Милюкова разбиваются о простой факт — ему и Гучкову пришлось уйти, и не якобы подкупленные «рабочие подростки» стали тому причиной, а быстрая утрата доверия к Временному правительству широких масс, и прежде всего — столичных рабочих. А их в чиновной столице насчитывалось почти 400 тысяч человек, треть из которых составляли женщины. Эта сила в подкупленных подростках не нуждалась. Но и Ленин пока подавляющим доверием масс не пользовался.

Был и ещё один неоднозначный момент — «правое» крыло в руководстве самих большевиков… Наличие собственных «правых» выяснилось практически сразу после возвращения Ленина — его ясная позиция позволяла быстро прояснять и позиции остальных. Скажем, апрельской Всероссийской конференции предшествовала 1-я Петроградская общегородская конференция РСДРП(б) во дворце «царско-великокняжеской» фаворитки балерины Кшесинской — заняв его, большевики сделали дворец своим штабом. И уже на общегородской конференции Зиновьев и Каменев были склонны поддержать Временное правительство, не форсируя социальную революцию.

Всё же ленинская резолюция получила тогда тридцать семь голосов против трёх.

Победил Ленин и на Всероссийской конференции, но вряд ли его эта победа очень обрадовала — она ведь была одержана над своими! И среди них был «Григорий» — Зиновьев. Вместе с «Григорием» он в эмиграции съел не менее пуда соли, который по подсчётам досужих педантов съедается примерно за пять-шесть лет, и вот теперь между ними начинался «раздрай»…

Неоднозначность положения показали и выборы в ЦК на Апрельской конференции: наряду с Лениным, Сталиным, Свердловым и Смилгой в него вошли «умеренные» Каменев, Ногин, Милютин и Зиновьев…

Давно сказано: «Избави меня, Боже, от друзей, а от врагов я как-нибудь сам избавлюсь». Но в том-то была и загвоздка, что «друзья» Ленина имели и «дореволюционный стаж», и авторитет в массах — как партийных, так и рабочих… Нельзя же было просто сказать тому же «Григорию» Зиновьеву: «Не путайся под ногами!»

Так или иначе, первый российский «временный» кризис был преодолён за счёт вхождения во Временное правительство членов Петросовета. Меньшевик Ираклий Церетели стал министром почт и телеграфов, эсер Виктор Чернов — министром земледелия, «трудовик»-меньшевик Михаил Скобелев получил кресло министра труда, лидер «энесов» — народных социалистов Алексей Пешехонов был назначен министром продовольствия, эсер Павел Переверзев — министром юстиции.

Александр Керенский вошёл в первое коалиционное Временное правительство в качестве военного и морского министра.

Дело имущей Элиты в России было пока что спасено, но… Но крах такого политического «руководства» был лишь делом времени.

Ну, в самом-то деле! Чего иного, кроме краха, можно было ожидать, если тот, кто объявлял себя выразителем коренных интересов рабочих, в решительный момент согласился заведовать почтой, другой «защитничек», став министром труда, не предпринял никаких мер по установлению рабочего контроля в сфере труда, «народный социалист» Пешехонов не смог обуздать спекуляцию продовольствием, эсеровский министр земледелия Чернов отказывал селу в конфискации помещичьих земель, а эсеровский военный министр Керенский начал готовить новое кровавое наступление во имя Антанты?

Как тут не леветь массам?

Напомню и слова Ленина, сказанные в адрес подобных «лидеров»: «Поживёте — увидите!»

ПЕРВЫЙ кризис власти весной 1917 года обнаружил всю непрочность ситуации. В начальный момент кризиса даже соглашательский Исполком Петросовета не был склонен делегировать в правительство своих представителей — после долгих споров 29 апреля Исполком отказался от этой идеи, хотя и большинством всего в один голос: 23 против 22.

Возникала реальная угроза того, что без «социалистической» подпорки «временные» рухнут. Но тогда власть «по факту» перешла бы к эсеро-меньшевистским Советам, а это означало бы и их быстрый крах, поскольку к решительным действиям в интересах масс такие Советы не перешли бы. Поэтому, как только к отставке Милюкова 1 (14) мая прибавили отставку ещё и Гучкова, Исполком Петросовета большинством в 41 голос против 18 проголосовал за правительственную коалицию.

Соглашатели в Петросовете победили, но победа-то была явно из разряда пирровых, то есть — чреватых будущим поражением.

Так или иначе, Временное правительство временно было спасено. Но тут же оно двинулось ко второму кризису, начав подготовку летнего наступления…

В коалиционном правительстве из шестнадцати министерских постов десять занимали крупные помещики и капиталисты (откуда и родился лозунг «Долой десять министров-капиталистов!»), а шесть — «социалистические» министры.

Ленин тогда был по горло занят текущими организационными партийными делами и пропагандой в массах. В одном только мае он выступал на митингах рабочих Путиловского завода и Путиловской верфи; Адмиралтейского судостроительного завода и Франко-Русского завода; в актовом зале Морского кадетского корпуса; на митинге рабочих Обуховского завода совместно с рабочими Семянниковского и Александровского заводов, в вагонных мастерских Николаевской железной дороги, где были также рабочие Александровского механического, Невского судостроительного, Семянниковского заводов и рабочие фабрик Паля и Торнтона…

Выступал Ленин в мае и на Трубочном заводе (где делали не курительные, а снарядные трубки), в Политехническом институте перед студентами и рабочими завода «Айваз», на собрании рабочих фабрики «Скороход»…

Невская застава, Московская застава, Васильевский остров — все рабочие Питера слышали Ленина весной и летом 1917 года не раз и не два… И это — не считая выступлений на чисто партийных собраниях и районных конференциях. Времени было в обрез, и на злобу дня Ленин откликается короткими заметками в «Правде»: «Министерский тон», «Ничего не изменилось» и т. д.

10 (23) мая он пишет заметку с «говорящим» названием: «Ищут Наполеона»… Русское издание Наполеона имущие тогда действительно уже начали подыскивать, но пока кандидатуры лишь намечались, и будущей «корниловщиной» попахивало лишь чуть-чуть.

Среди ленинских коротких статей того времени выделю две. Обе появились в одном и том же 72-м номере «Правды» от 3 (16) июня 1917 года.

В статье «Большевизм и «разложение» армии», Ленин заявил, что «правые» «не кричат, а работают, организованно работают в свою пользу» «в министерстве, на фабриках угрозой локаутов, приказами о расформировании полков», а большевики имеют в своём распоряжении только слово».

Так ведь и было!

Министерских постов большевики не занимали, государственного аппарата в своём распоряжении не имели, экономических рычагов — тоже. Причём Ленин писал, что «Правду» на фронт не пускают, киевские газетные агенты постановили «Правду» не распространять, Земский союз в своих киосках её не продаёт, а меньшевистские «Известия Совета Рабочих и Солдатских Депутатов» обещают вести «систематическую борьбу с проповедью ленинизма». В результате, предупреждал Ленин:

«Лишённые возможности получить ясные руководящие указания, инстинктивно чувствующие фальшь позиции официальных вождей демократии, массы принуждены ощупью сами искать пути…

В результате под знамя большевизма идёт всякий недовольный: сознательный революционер, возмущённый борец, тоскующий по своей хате и не видящий конца войны, иной раз прямо боящийся за свою шкуру человек…

Там, где большевизм имеет возможность открыто выступать, там дезорганизации нет.

Где нет большевиков или им говорить не дают, там эксцессы, там разложение, там лжебольшевики.

А этого-то как раз и нужно нашим врагам.

Им нужен повод сказать: «Большевики разлагают армию», а затем заткнуть рот большевикам».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 255–256.)

Как многое в уже скорой открытой Гражданской войне объясняется этими ленинскими словами. «Зелёные» и «серо-буро-малиновые» банды разного рода «батек» от анархичного Нестора Махно до опереточного «пана атамана Грициана Таврического» — это результат «деятельности» не только царизма, исковеркавшего множество народных душ, но и результат «деятельности» «временных», быстро утрачивавших контроль за ситуацией, а винивших в том большевиков.

В 1918 году, в 1919 году они — теперь уже не «временные», а «бывшие», будут заниматься тем же: сваливать порождённые ими же эксцессы Гражданской войны на Советскую власть.

Да, прав был Ленин, прав! Как прав был он и в констатации во второй статье «Над кем смеётесь? Над собой смеётесь!», где писал:

«Искренность в политике означает не то, чтобы гг. Керенские, Черновы и Кº должны были доказывать свою личную искренность, — её мы охотно допускаем и не в ней вовсе дело. Искренность в политике, то есть в той области человеческих отношений, которая имеет дело не с единицами, а с миллионами, — искренность в политике есть вполне доступное проверке соответствие между словом и делом».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 259.)

Просто?

Да.

Верно?

Безусловно — да!

К сожалению, хотя всё это было верно и просто, далеко не всегда всё это сразу оказывается понятно массам — как в начале XX века, так и сто лет спустя, в начале XXI века…

Например, Борис Ельцин уверял, что если народ станет жить хуже, он ляжет на рельсы.

Владимир Путин заявлял, что вор должен сидеть, и вообще преступников надо «мочить» в известном месте…

И всё это были слова, возможно даже — лично искренние. Однако за этими словами не последовали и не могли последовать — в случае прислужников капитала Ельцина и Путина — соответствующие словам дела́.

Но что мы имеем в итоге?

А вот что: Ельцину верили, а теперь проклинают…

Путину же пока ещё верят.

Поразительно, но — факт!

Что будет дальше?

Поживёте — увидите…

«Социалистическим» министрам Церетели, Чернову, Скобелеву, Пешехонову, Переверзеву и Керенскому в начале лета 1917 года тоже верили, но для них уже наступал «момент истины» — 3 (16) июня в Петрограде открылся Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, подготовленный Петроградским Советом. О нём уже было сказано и ещё будет сказано. Но вначале — несколько слов о ситуации с летним наступлением 1917 года на русском Восточном фронте.

СЕГОДНЯ о состоянии русской армии к лету 1917 года чего только не понаписано, причём после 100-летия Первой мировой войны преобладают оценки хвалебные, включая утверждения, что в 1917 году русская армия преодолела-де кризис и была-де готова наступать и наступать, почему-де Германия и усилила финансирование подрывной работы большевиков.

Оставив подобные утверждения на совести авторов, должен сказать, что не только сегодня, но и в реальном масштабе времени, то есть — в 1917 году, разнобой в оценках способности русской армии продолжать мировую войну тоже имел место, да ещё и какой!

Это же надо сказать об описании причин развала — когда развал признавался. Не уходя далеко от темы, приведу три мнения (см. Мировые войны XX века. В 4 кн., Кн. 2: Первая мировая война, Док. и материалы. М.: Наука, 2002 г., с. 315).

1) «Большевизм сделал своё дело, и армия, в значительной своей части отравленная ядом этой пропаганды, не только не спасёт свободу, но, оставаясь непасомым стадом, погубит её…»

2) «Позволю себе не согласиться с мнением, что большевизм явился решительной причиной развала армии: он нашёл лишь благодатную почву в систематически разлагаемом и разлагающемся организме…»

3) «Сплоченность и доверие к начальствующим лицам подорваны почти исключительно пропагандой крайне левых течений (читай — «большевиками». — С.К.), преступность действий которых выясняется лишь в настоящее время…»

Выше даны оценки Верховного Главнокомандующего генерала А. Брусилова от 8 июля 1917 года, Главнокомандующего армиями Северного фронта В. Клембовского от 15 июля 1917 года и Главнокомандующего армиями Западного фронта А. Деникина от 12 июля 1917 года.

Дворяне Алексей Брусилов и Владислав Клембовский после Октября 1917 года находились в рядах Красной Армии — пусть и не очень-то искренне… Внук же крепостного Антон Деникин стал белым Главковерхом. С учётом этого предлагаю читателю с трёх раз угадать — какая оценка из трёх принадлежит Деникину? Нетерпеливым отвечаю сразу: как ни странно, вторая…

Учтя сей нюанс, стоит ли чьи-либо личные оценки брать за критерий истины? Знать и брать их в расчёт надо, но они могут лишь оттенить объективную информацию — качественную и — особенно — количественную.

Вот пример информации обобщённой — выдержка из доклада членов Государственной думы о настроениях на фронте сразу после Февральского переворота. Там сообщается прямо: «…настроение сплошь республиканское. Спрашивали: арестован ли Романов с семьёй? Как только сказали, что арестован, стали кричать «ура», качать и так далее…» (Мировые войны XX века. В 4 кн., Кн. 2: Первая мировая война, Док. и материалы. М.: Наука, 2002 г., с. 313–314.)

Одного этого факта для честного аналитика достаточно для того, чтобы сделать однозначный вывод: в кризисе армии был виноват сам царизм — и как социально-политический строй, и как государственный механизм, и как военная организация.

А вот в дополнение к обобщённому факту и цифры…

Генерал от инфантерии Юрий Данилов (1866–1937) относился к крупнейшим русским генералам, равно сильным в штабе и в строю. В 1918 году он вступил в Красную Армию, руководил группой экспертов на переговорах с немцами в Брест-Литовске, но, не приняв Брестский мир, 25 марта 1918 года подал в отставку. Уехал на Юг России в зону действий Добровольческой армии, работал у Врангеля, эмигрировал и в эмиграции написал ряд военно-исторических трудов, в том числе: «На пути к крушению». В 2000 году московское издательство «XXI век — Согласие» переиздало его, откуда и взяты нижеприводимые цитаты и данные…

Данилов не раз (например, на с. 193) подчёркивал довоенную слабость российской промышленности, в результате чего «мы… продолжали чувствовать крайнее стеснение в оружии, огнестрельных припасах и других предметах военного снабжения».

Там же Данилов пишет: «Недостаток рельсов и шпал, усиленная заболеваемость паровозов и вагонов, уменьшение добычи угля, равно как и ухудшение его качества… привели к тому, что уже в середине 1916 года развал транспорта был у нас налицо».

Данилов сообщает (с. 309–311), что ежемесячное производство винтовок составляло 100 тысяч при потребности в 300 тысяч, патронов — 120 миллионов штук при потребности в 200 и даже в 250 миллионов штук, снарядов — 1,5 миллиона штук при потребности в 4 миллиона. Хронической была нехватка пулемётов — не более 50 % необходимого. При этом российские заводчики через военно-промышленные комитеты получили на выполнение военных заказов казённую субсидию в 400 миллионов рублей, но отчитались лишь в половине (с. 378).

Данилов рисовал невесёлую картину хронического некомплекта вверенных ему войск — как кадрового, так в отношении техники. Принятый Даниловым 30 августа 1915 года XXV армейский корпус при штате в 28 тысяч штыков имел в строю всего 8 тысяч вооружённых людей и т. д.

Результаты кампании 1916 года укладываются в несколько фраз Данилова (с. 183): «На протяжении всего русского фронта — снова десятки и сотни тысяч убитых и искалеченных людей, притом конца этим последовательным бойням не было видно. Масса жертв и никаких видимых результатов! Число призванных в армию перевалило уже за 13 миллионов. Войсковые части переменили свой состав до четырёх-шести раз…»

Ума не приложу — как, зная всё это, у кого-то язык поворачивался тогда и поворачивается сейчас обвинять Ленина за его требование немедленного мира?

Данилов, правда, имея в виду предстоящую ещё царской армии кампанию будущего 1917 года, писал (с. 184): «Лишь бы додержаться ещё и ещё некоторое время, и тогда Россия вместе со своими союзниками выйдет победителем из этой ужасающей кровавой бойни».

Однако сам же и признавал (уже постфактум!) (с. 184, 195): «Как было этого достигнуть при том огромном напоре обстоятельств, подрывавших дух армии и разложивших её?!.. По мере приближения 1917 года в экономической (жирный курсив мой. — С.К.) жизни России наступало положение, близкое к параличу. Дальнейшее выкачивание из страны сил и средств для ведения войны являлось почти невыполнимым…»

Речь — о ситуации накануне 1917 года, то есть о времени, когда Ленин и большевики не являлись значащим фактором подрыва царизма и наиболее значащим фактором была политика самого царизма.

В начале ноября 1916 года во французской штаб-квартире в Шантильи прошла очередная конференция представителей союзных армий, а накануне Февральского переворота подобная конференция собралась в Петрограде. Целью было вытолкнуть русских в наступление в 1917 году не позднее 15 марта нового стиля.

Даже царь упирался, и окончательной крайней датой наступления было определено 1 мая 1917 года.

При этом объективно России давно было пора думать о сепаратном мире с Германией — союзники вели себя, по выражению генерала Маниковского, «крайне бесцеремонно» в требованиях наступать, а при этом соглашались поставить России 3,4 миллиона тонн военных материалов при русской заявке в 10,5 миллиона тонн. Кроме прочего, и острота ситуации подтолкнула к Февральскому перевороту.

18 (31) марта 1917 года совещание представителей центральных управлений Военного министерства в Ставке признало невозможность выполнения весной принятых обязательств и рекомендовало перейти к обороне (История Первой мировой войны 1914–1918. М.: Наука, т. 2, с. 288, 289, 309).

Прошла бурная весна 1917 года, когда было не до наступления, а за весной наступило лето. Союзники наглели — это ведь они содействовали установлению в России «демократии», а за «демократию» надо воевать. И вот при плачевном состоянии страны и ненадёжной армии Временное правительство стало «закручивать гайки», восстановило на фронте смертную казнь и объявило о близком общем наступлении…

ИТАК, на фронтах армию готовили к новой бойне, а 3 (16) июня в Петрограде открылся Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, подготовленный Петроградским Советом. На съезд приехало 1090 делегатов, представлявших 305 рабочих, солдатских и крестьянских объединённых организаций, 53 районных, областных и губернских Совета, 21 организацию действующей армии, 8 тыловых воинских организаций и 5 организаций флота.

Большинство принадлежало эсерам (285 делегатов) и меньшевикам (248 депутатов). У большевиков было всего 105 мандатов.

В результате Первый съезд Советов избрал Центральный Исполнительный Комитет (ЦИК), который был по составу и настрою эсеро-меньшевистским, то есть — соглашательским. В состав ЦИКа вошли 107 меньшевиков, 101 эсер, 35 большевиков, 8 объединённых социал-демократов, 4 трудовика и «народных социалиста», 1 бундовец. Председателем ЦИК стал меньшевик Чхеидзе (В. И. Ленин. ПСС, т. 32, примеч. 136 на с. 516).

Вместе с лидерами большевиков Лениным, Зиновьевым и Каменевым членами ЦИК были избраны Троцкий и Луначарский, тогда ещё не состоявшие в РСДРП(б).

Вошли в ЦИК и два «правых» меньшевика — члены Исполкома Петросовета Михаил Либер (Гольдман) и Фёдор Дан (Гурвич), что сразу породило в среде большевиков презрительное собирательное прозвище «Либерданы», нередко употребляемое и Лениным.

Восседал в президиуме съезда барственно-обиженный Плеханов, но этот в вихре событий уже терялся.

В небольшевистском «раскладе» Первого съезда Советов сказалось многое… И особо ретивое преследование большевиков царизмом, откуда вытекало снижение влияния большевиков, лишённых возможности вести работу в массах… И легализация царизмом меньшевиков, вошедших в военно-промышленные комитеты… И ещё слабое к лету политическое самосознание масс… И влияние на селе кулачества — оно было сильно на селе даже к концу 1920-х годов… Не исключено, что свою роль сыграли внешние субсидии как меньшевикам, так и эсерам — ведь только меньшевики и эсеры могли быть «социалистической» альтернативой большевикам, играя роль баранов-провокаторов.

Короче — настроение масс к началу лета 1917 года определяли не большевики, и, соответственно, они находились тогда в Советах в меньшинстве. Но что существенно: на Первом Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов не Председатель ЦИК Советов Чхеидзе, а всего лишь член ЦИКа Ленин выдвигал лозунг «Вся власть Советам!». Основополагающее значение этого факта для верного взгляда на политику Ленина в 1917 году абсолютно не осознано по сей день… Ленина облыжно обвиняют в стремлении «захватить власть любой ценой». А Ленин в начале лета 1917 года предлагал мирно взять власть своим «социалистическим» оппонентам Чхеидзе и Чернову. Если бы эсеры и меньшевики на это пошли, то это означало бы, что Российская Советская Республика родилась бы как государство не под руководством Ленина, а под руководством Чхеидзе. И Ленин был готов на это пойти, не отказываясь, конечно, от борьбы против оппонентов за власть, но — в рамках Советского государства.

В апреле 1917 года газета группы Плеханова «Единство» писала, что Лениным «водружено знамя гражданской войны в среде революционной демократии», но разве линия Ленина на Первом съезде Советов не свидетельствует о прямо обратном?

Напомню, что уже 4 (17) апреля 1917 года Ленин публично заявил соратникам по партии большевиков: «Мы должны базироваться только на сознательности масс. Если даже придётся остаться в меньшинстве — пусть. Стоит отказаться на время от руководящего положения, не надо бояться остаться в меньшинстве…» Вот Ленин и не побоялся попытаться форсировать ситуацию так, чтобы — на время отказавшись от руководящего положения большевиков в предлагаемом им Советском государстве, дать это государство народам России немедленно.

Для Ленина Советы были единственно возможным в новой России органом государственной власти, поэтому он требовал как можно скорее отдать им всю полноту единоличной власти, позволяющей начать проводить политику народовластия в государственном масштабе… И, как видим, был готов пойти на это даже в форме эсеро-меньшевистского государства. Министры же «Временного» кабинета в начале лета 1917 года не смогли бы противостоять Советам, объявившим себя полновластным демократическим правительством, тем более — при полной поддержке этого акта партией Ленина и лично Лениным.

Увы, для Чхеидзе и его подельников возглавляемые ими Советы были не более чем разменной монетой в их стремлении заранее выторговать себе местечко в той буржуазной власти (республиканской или конституционно-монархической), которую, по их прогнозам, должно было учредить в некоем туманном будущем Учредительное собрание. Они власть брать не собирались и не взяли.

Тысяча посланцев многомиллионной России, а за ними и вся трудовая Россия, ожидали от вновь избранного ЦИКа действий, а не слов. Действия и последовали, но отнюдь не те, которых от ЦИКа ожидали массы — «социалисты» вкупе с министрами-капиталистами вскоре перешли к Июльскому террору против большевиков.

Ленин, вернувшись в Россию, предложил её народам, как и вообще народам мира, не меч, но мир. Однако весной 1917 года народ его не услышал так, как следовало бы.

Но перепрыгнуть через народ нельзя — это Ленин понимал и об этом говорил товарищам по партии.

Оставалось одно — убедить народ в своей правоте.

Книга 2

Лето 1917-го: от шалаша в Разливе — к Смольному

Что делать? Разъяснять, что такое социализм. Мы не шарлатаны. Мы должны базироваться только на сознательности масс. Если даже придётся остаться в меньшинстве — пусть. Стоит отказаться на время от руководящего положения, не надо бояться остаться в меньшинстве…

Пока мы в меньшинстве, мы ведём работу критики, дабы избавить массы от обмана. Мы не хотим, чтобы массы верили нам на слово… Мы хотим, чтобы массы опытом избавились от своих ошибок…

[Из доклада В. И. Ленина 4 (17) апреля 1917 года на собрании большевиков — участников Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов (В. И. Ленин. ПСС, т. 31, с. 105, 108).]

Через народ перепрыгнуть нельзя. Только мечтатели, заговорщики думали, что меньшинство может навязать свою волю большинству. Так думал французский революционер Бланки — и был неправ. Когда большинство народа не хочет, потому что ещё не понимает, взять власть в свои руки, тогда меньшинство, как бы оно революционно и умно ни было, не может навязать своего желания большинству народа…

[Из доклада В. И. Ленина 8 (21) мая 1917 года на общегородском собрании петроградской партийной конференции об итогах VII (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б) (В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 50).]

Информация к размышлению вместо предисловия к книге 2

«Вороньё» слетается: миссии лорда Мильнера и «старого служаки» Элиху Рута

ЭТА КНИГА, продолжающая серию книг о Ленине, охватывает период с начала лета 1917 года и до осени 1917 года. Ленин вернулся в Россию из эмиграции поздно вечером 3 апреля (по старому стилю). На Финляндском вокзале Петрограда ему устроили восторженную встречу, был выстроен почётный караул. И уже наутро 4 апреля Ленин стал брать ситуацию «за рога». Вначале на хорах Таврического дворца он сделал доклад для большевиков — делегатов Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов, а потом повторил свою речь уже на объединённом собрании большевиков и меньшевиков, участвовавших во Всероссийском совещании Советов, созванном Исполнительным комитетом Петроградского Совета с 30 марта по 3 апреля (старого стиля).

Всего через полмесяца в Петрограде с 24 по 29 апреля (старого стиля) прошла всероссийская 7-я конференция партии большевиков, принявшая курс Ленина на переход всей полноты власти к Советам.

Напомню, с чего предлагал начать Ленин, вернувшись на Родину, и что составляло суть его программы, получившей известность как «Апрельские тезисы» (ниже приведены не прямые цитаты, а близкое к оригиналу краткое изложение ленинских тезисов автором книги).

1. Пока в России у власти находится Временное правительство Львова и Кº, война со стороны России остаётся грабительской, империалистической войной в силу капиталистического характера этого правительства. Поэтому: никакой поддержки Временному правительству, разъяснение полной лживости всех его обещаний…

2. Советы рабочих депутатов есть единственно возможная форма революционного правительства. Не парламентарная республика — возвращение к ней от Советов было бы шагом назад, — а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху.

3. Дальнейшую войну, действительно оправдывающую революционное оборончество, Россия может вести лишь при условии: а) перехода власти в руки пролетариата и примыкающих к нему беднейших частей крестьянства; б) при отказе от всех аннексий на деле, а не на словах; в) при полном разрыве со всеми интересами капитала…

4. Постоянную армию необходимо заменить всеобщим вооружением народа. Необходимо ограничить чиновничество и платить всем чиновникам, при выборности и сменяемости всех их в любое время, не выше средней платы хорошего рабочего.

5. Необходимы конфискация всех помещичьих земель и национализация всех земель в стране при распоряжении землёй местными Советами батрацких и крестьянских депутатов…

6. Необходимо создание образцового хозяйства из каждого крупного имения под контролем батрацких депутатов и на общественный счёт.

7. Необходимо немедленное слияние всех банков страны в один общенациональный банк и введение контроля над ним со стороны Советов рабочих депутатов, без «введения социализма» как непосредственной задачи, но с переходом контроля за общественным производством и распределением продуктов к Советам рабочих депутатов.

Это была программа ясная, честная и, при всеобщем желании, — выполнимая. Главное же, это была программа, спасительная для России, уже впавшей в жесточайший комплексный кризис!

Однако ситуация осложнялась тем, что большинством в Петросовете обладали тогда меньшевики и эсеры, о чём ещё будет сказано в своём месте.

Сейчас же — о двух акциях того англосаксонского геополитического «воронья», которое давно уже хищно кружило над Россией — и впадающей в кризис, и вводимой в кризис в интересах этого самого «воронья». Речь — о двух миссиях — одной английской и одной американской, без знания о которых наше понимание российского 1917 года (да и российского 2017 года) будет не только неполным, но и принципиально искажённым.

В январе 1917 года в Петрограде состоялась некая таинственная межсоюзническая конференция. Английский политик полковник Хор обозвал её позднее «Ноевым ковчегом». Он считал: «Ни народ, ни правительство, ни император не хотели приезда союзной миссии… этой большой компании политиканов, военных и экспертов… Это было назойливостью в час испытаний их Родины».

Английскую делегацию на январской конференции возглавлял лорд Альфред Мильнер, и вот как позднее оценил суть его миссии ирландский политик Гинелл: «Наши лидеры… послали лорда Мильнера в Петроград, чтобы подготовить революцию, которая уничтожила самодержавие в стране-союзнице».

Вскоре в России и впрямь произошла Февральская революция, начатая как элитарный заговор имущей элиты, но мгновенно разросшаяся в мощное массовое движение. Впрочем, прозорливые люди предугадывали подобное развитие событий заранее… Так, убеждённый монархист Пётр Николаевич Дурново ещё до войны, в феврале 1914 года, предостерегал императора Николая II от ввязывания в назревающий конфликт Англии и Франции с Германией, верно указывая, что в отношении экономического положения Германии интересы Англии и России противоположны. Дурново предупреждал, что в случае поражения Германии там начнётся революция, которая «силою вещей перекинется и в страну-победительницу», то есть — в Россию, а в случае если война будет для России неудачной, «социальная революция, в самых крайних её проявлениях, у нас неизбежна». Он же предупреждал, что «оппозиционно-интеллигентские партии» не смогут «сдержать расходившиеся народные волны, ими же и поднятые» (Записка П. Н. Дурново. См.: История России XIX — начала XX века. Хрестоматия. П/р М. Д. Карпачева. Воронеж, 2002, с. 612–636).

Сразу же вслед за российским Февралём 1917 года последовал американский Апрель 1917 года — формально нейтральные до этого Соединённые Штаты Америки официально вступили в войну на стороне Антанты. Не в последнюю очередь для того, чтобы политически облегчить Америке вступление в войну, и был заменён политически неудобный для янки русский самодержавный царизм на свежеиспечённую «демократию».

К ЛЕТУ 1917 года послецарская Россия бурлила, и у США возникла необходимость разобраться в ситуации «на месте». После российского Февраля и американского Апреля 1917 года «верхи» США были намерены приступить к основательному и всестороннему освоению России, и одним из крупных шагов в этом направлении стала посылка в Россию особой миссии американского сенатора Элиху (Элиу) Рута. Эту миссию почему-то часто называют «военной», хотя в её состав входили представители не только военного и военно-морского ведомств, но и бизнесмены и даже «рабочие» и профсоюзные деятели — социалист-ренегат Эдвард Рассел и вице-президент Американской федерации труда Дж. Данкен.

Рут был опытнейшим государственным деятелем США из «когорты» как президента Рузвельта, так и «военного» президента Вильсона. Он, что называется, зубы на внешней политике проел и сам говорил о себе: «Закалённый старый служака». В 1908 году в качестве государственного секретаря США Рут заключил с Японией «Соглашение Рута — Такахиры», развязывавшее Японии руки в Китае, но и позднее Рут играл в политике США важные роли. Любовью к России Рут не отличался — что, собственно, для элиты США всегда было нормой. В 1917 году ему было 72 года (прожил он девяносто два), и именно ему было доверено провести инспекцию пост-царской России на предмет не только её готовности продолжать войну, но и в целях планирования конкретных действий США в России. Главной же задачей миссии Рута было, пожалуй, обследование России как будущей полуколонии США.

Значение миссии Рута было подчёркнуто тем, что её глава имел ранг чрезвычайного посла, а восемь членов миссии — ранги чрезвычайных посланников.

Миссия прибыла во Владивосток 21 мая (3 июня) 1917 года, а в Петрограде появилась через 10 дней — 31 мая (13 июня). Обратно она отбыла 9 (22) июля и 21 июля (3 августа) отплыла из того же Владивостока в Штаты, прибыв в Вашингтон 26 июля (8 августа) 1917 года.

Сотрудники Рута изучили положение дел досконально — от Владивостока до Вятки и от Украины до Петрограда. Увы, о миссии Рута (как и о миссии лорда Мильнера в ещё царскую Россию) у нас знают мало. И до удивления мало внимания этим миссиям уделили историки. Трудно поверить, но в «Советской исторической энциклопедии», изданной в 1960-е годы, об этих миссиях не сказано ни слова! А ведь эти миссии — один из «ключей» к пониманию как истории Первой мировой войны, так и вообще новейшей мировой истории. Тем более что миссия Рута была не просто дотошной инспекцией, а знаменовала собой новый этап мировой войны. Америка уже прямо брала верховное руководство войной на себя — как залог своего будущего верховного руководства миром после войны. И Элиху Рут приехал для того, чтобы оценить российскую ситуацию, а также сообщить в Петрограде «временным» руководителям России, что роль главного кредитора России переходит от Англии и Франции к США.

Пожалуй, не последней задачей Рута была также подготовка таких запасных вариантов российской власти, которые были бы удобны для США. Надо было найти и обсудить пути её установления, найти и обсудить кандидатуры доверенных лиц Антанты и США в этой власти. В частности, с учётом того, что будущий ставленник США адмирал Колчак играл важную роль в военном заговоре генерала Корнилова, можно уверенно предполагать, что в этом заговоре имелся и «американский след».

Собственно, миссия Элиху Рута прямо проявила интерес к Колчаку. Так, почти все источники в полном согласии друг с другом сообщают, что 7 июня 1917 года командующий Черноморским флотом Колчак познакомился в Севастополе с шестидесятилетним американским контр-адмиралом Джеймсом Гарольдом Гленноном из миссии Рута, в которой Гленнон был главой морской группы.

Когда для Колчака уже всё было кончено и он, арестованный, давал в Иркутске показания Чрезвычайной следственной комиссии, он утверждал, что с Гленноном в Севастополе не встречался, а выехав из Севастополя в Петроград после отказа от командования Черноморским флотом, всего лишь ехал с ним «в одном поезде». Колчак, конечно, лгал. Могло ли быть так, что за несколько суток пути Гленнон, специально приехавший на Чёрное море к Колчаку, коль уж он не встретился с Колчаком в Севастополе, не попытался с Колчаком познакомиться в пути, а Колчак ему безосновательно отказал? Тем не менее, Колчак упорно отрицал знакомство с Гленноном до приезда в Петроград. Выходит — было отчего? Иными словами, не будет очень смелым предположить, что Гленон вёз Колчака на «смотрины» к Элиху Руту. Вскоре по приезде в Петроград эти «смотрины» состоялись. Колчака показали Руту, и адмирал «закалённому старому служаке» понравился.

Американская журналистка Бесси Битти, приехав в Россию в 1917 году, многое увидела во время русской революции и написала об увиденном книгу «Красное сердце России». Битти сообщила там много любопытного и о миссии Рута. Битти наблюдала миссию с первых же минут её прибытия в Петроград, поскольку была среди встречающих бывший царский поезд, на котором приехал Элиху Рут и который американка видела в последний раз тогда, когда на этом поезде царскую семью увозили в ссылку.

Миссию и принимали по-царски, и поселили по-царски — в Зимнем дворце, где каждое утро Битти и другие иностранные корреспонденты виделись с Рутом на пресс-конференциях. Удивительные это были встречи, потому что на них Рут и репортеры поменялись местами: Рут молчал, а журналисты рассказывали ему о том, что удалось узнать. Но основную информацию Рут получал, конечно же, не от них.

«Время от времени, — сообщает Битти, — из Петрограда выезжали специальные миссии, чтобы на месте выяснить некоторые детали сложной ситуации. Армейские специалисты отправились на фронт, морские изучали причины неповиновения Черноморского флота, банкиры взялись за изучение степени истощенности русской казны, а верующие поехали в Москву, чтобы ознакомиться с будущим положением русской церкви».

В особых комментариях эта картина нуждается вряд ли…

Планы, подготавливаемые миссией Рута, Ленин в Октябре 1917 года и сорвал, чего ему не простили тогда и не прощают до сих пор, хотя сегодня эти планы в путинской «России» во многом реализованы.

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ миссии Рута накладывалась на бурные и хорошо известные (но далеко не хорошо изученные) российские события конца весны и лета 1917 года. Возможное прямое влияние миссии Рута на эти события тоже абсолютно не исследовано по сей день, хотя вся логика тогдашних дней заставляет, по крайней мере, предполагать прямое вмешательство политического эмиссара Вашингтона в ход общественных дел в России.

Так, возможно, совпадением, а возможно, и не совпадением стала отставка — за полторы недели до приезда Рута в Петроград — генерала М. В. Алексеева с поста Верховного главнокомандующего и замена его генералом А. А. Брусиловым. Алексеев был, судя по всему, связан через А. И. Гучкова с англичанами, а политически достаточно нейтральный Брусилов был удобной переходной фигурой к генералу Корнилову. На Корнилова же тогда делали ставку не только российские «правые», но, похоже, и Вашингтон.

Ещё одним «совпадением» (?) стало провозглашение — во время пребывания в России миссии Рута — «независимости» Украины. Этот «исторический акт» 10 (23) июня совершила в Киеве Центральная Рада, образованная в марте 1917 года… В свете сегодняшних событий на Украине здесь тоже есть над чем задуматься.

Продолжая тему миссии Рута, напомню, что именно при Руте началось неудачное наступление русских войск в Галиции, предпринятое под давлением Вашингтона, Лондона и Парижа…

Миссия Рута имела возможность наблюдать массовые мирные демонстрации против войны, организованные большевиками, включая полумиллионную Июльскую демонстрацию солдат, матросов и рабочих под лозунгом «Вся власть Советам!». Эта демонстрация была расстреляна Временным правительством, и ещё при Руте было отдано распоряжение об аресте Ленина, в случае которого Ленин был бы, вне сомнений, расстрелян «при попытке к бегству».

Причём ареста Ленина и его казни (!!) требовал от Временного правительства именно посол Фрэнсис. В книге историка из США У. А. Уильямса «Американо-русские отношения. 1781–1947» сообщается даже об ультиматуме, предъявленном Фрэнсисом Милюкову и Гучкову, с требованием не допускать демонстраций с призывами к миру. И возможно, пулемётный расстрел мирных демонстрантов был предпринят при негласной поддержке этого зверского акта Элиху Рутом и Дэвидом Фрэнсисом.

Накануне отъезда Рута состоялась отставка князя Г. Е. Львова и назначение проамериканской креатуры — лидера «трудовиков» и эсеров Керенского министром-председателем Временного правительства. Считается, что миссия Рута и Фрэнсиса ориентировались на октябристов и кадетов, а Керенского поддерживала миссия американского Красного Креста. Но, во-первых, последняя миссия была благотворительной и неправительственной лишь по вывеске, а фактически являлась разведывательной и в качестве таковой конфликтовать с Рутом не могла. Во-вторых, факт «инаугурации» Керенского при Руте говорит сам за себя.

Сопоставление событий позволяет уверенно предполагать, что миссия Рута как минимум была в курсе всех действий и планов российских «временных» «верхов», а как максимум — управляла этими действиями в той мере, в какой это было для Рута возможно. А возможности у «закалённого старого служаки» Элиху Рута и членов его миссии были немалые.

Между прочим, в своих эмигрантских воспоминаниях, охватывающих период с 1859 по 1917 год, Павел Милюков о миссии Рута не обмолвился ни словом, как и о миссии Мильнера, о Самуэле Хоре…

Умалчивает Милюков также о периодических поездках в Россию его близких друзей из США Харпера и Крейна — политических эмиссаров Вашингтона. И эти умолчания оказываются более разоблачительными, чем прямые откровения.

В отношении последнего моего заявления надо, пожалуй, объясниться отдельно. Говоря о ком-то как о «креатуре США», о «клиентах» или «агентах влияния», я отнюдь не хочу сказать, что все, кто обслуживал в России 1917 года и ранее интересы США, были вульгарными ренегатами и предателями, тем более что речь ведь идёт о представителях одной и той же социальной среды. Как правило, всё было тоньше — дружеские связи, доброжелательная помощь — как это было ещё до войны с устройством лекций в Америке Милюкова при посредничестве Крейна и Харпера, «общность взглядов и целей» и т. д. Влиятельные в России клиенты США вряд ли оплачивались впрямую наличными, хотя жёстко отрицать и такой вариант лично я не стал бы.

Возвращаясь же к миссии Рута, следует сказать, что Рут и его сотрудники вполне поняли, что ситуация в России складывается объективно не в пользу «верхов», и наиболее приемлемым выходом как для российской буржуазии, так и для США было бы установление военной диктатуры подходящего генерала.

Таким виделся Лавр Корнилов.

Возможно (и даже — скорее всего) — в «связке» с Колчаком.

ВО ВРЕМЯ пребывания Рута в Петрограде проходил Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, где был избран Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет во главе с меньшевиком Н. С. Чхеидзе. И на последнем моменте сто́ит остановиться подробнее…

Итак, 3 (16) июня в Петрограде открылся Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, подготовленный Петроградским Советом. На съезд приехало 1090 делегатов, представлявших 305 рабочих, солдатских и крестьянских объединённых организаций, 53 районных, областных и губернских Совета, 21 организацию действующей армии, 8 тыловых воинских организаций и 5 организаций флота.

Большинство принадлежало эсерам (285 делегатов) и меньшевикам (248 депутатов). У большевиков было всего 105 мандатов.

В результате Первый съезд Советов избрал Центральный Исполнительный Комитет (ЦИК), который был по составу и настрою эсеро-меньшевистским, то есть — соглашательским. В состав ЦИКа вошли 107 меньшевиков, 101 эсер, 35 большевиков, 8 объединённых социал-демократов, 4 трудовика и «народных социалиста», 1 бундовец. Председателем ЦИКа стал, как уже сказано, меньшевик Чхеидзе. Вместе с лидерами большевиков Лениным, Зиновьевым и Каменевым членами ЦИК были избраны Троцкий и Луначарский, тогда ещё не состоявшие в РСДРП(б).

В небольшевистском «раскладе» Первого съезда Советов сказалось многое, но вот что существенно, хотя и плохо по сей день понято. На Первом Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов не Председатель ЦИК Советов Чхеидзе, а всего лишь член ЦИК Ленин выдвигал лозунг «Вся власть Советам!». Основополагающее значение этого факта для верного взгляда на политику Ленина в 1917 году абсолютно не осознано по сей день… Ленина облыжно обвиняют в стремлении «захватить власть любой ценой». А Ленин в начале лета 1917 года предлагал мирно взять власть своим «социалистическим» оппонентам Чхеидзе и Чернову. Если бы эсеры и меньшевики на это пошли, то это означало бы, что Российская Советская Республика родилась бы как государство не под руководством Ленина, а под руководством Чхеидзе. И Ленин был готов на это пойти, не отказываясь, конечно, от борьбы против оппонентов за власть, но — в рамках Советского государства.

В апреле 1917 года газета группы Плеханова «Единство» писала, что Лениным «водружено знамя гражданской войны в среде революционной демократии», но разве линия Ленина на Первом съезде Советов не свидетельствует о прямо обратном?

Уже 4 (17) апреля 1917 года Ленин публично заявил соратникам по партии большевиков: «Мы должны базироваться только на сознательности масс. Если даже придётся остаться в меньшинстве — пусть. Стоит отказаться на время от руководящего положения, не надо бояться остаться в меньшинстве…» Вот Ленин и не побоялся попытаться форсировать ситуацию так, чтобы — на время отказавшись от руководящего положения большевиков в предлагаемом им Советском государстве, дать это государство народам России немедленно.

Для Ленина Советы были единственно возможным в новой России органом государственной власти, поэтому он требовал как можно скорее отдать им всю полноту единоличной власти, позволяющей начать проводить политику народовластия в государственном масштабе… И, как видим, был готов пойти на это даже в форме эсеро-меньшевистского государства. Министры же «временного» кабинета в начале лета 1917 года не смогли бы противостоять Советам, объявившим себя полновластным демократическим правительством, тем более — при полной поддержке этого акта партией Ленина и лично Лениным.

Увы, для Чхеидзе и его подельников возглавляемые ими Советы были не более чем разменной монетой в их стремлении заранее выторговать себе местечко в той буржуазной власти (республиканской или конституционно-монархической), которую, по их прогнозам, должно было учредить в некоем туманном будущем Учредительное собрание. Они власть брать не собирались и не взяли.

Однако вполне правомерен вопрос — только ли политической трусостью и соглашательством эсеров и меньшевиков объясняется их отказ от предложения Ленина? Не надавили ли на Чхеидзе и Кº эмиссары Вашингтона из миссии Рута? Документально доказать такое давление мы не сможем никогда, но и исключать эту версию объективный исследователь не имеет права. Во всяком случае, с делегатами Первого съезда Советов Рут встречался.

Вот что надо знать нам, уважаемый читатель, для того чтобы лучше разобраться во всём последующем, что произошло в Петрограде и России с начала лета 1917 года до поздней осени того же судьбоносного 1917 года.

Глава 1

«Есть такая партия…»

ВО ВТОРОЙ день работы съезда Советов на его трибуну вышел Ленин. В повестке дня стояло 12 вопросов, и 4 (17) июня Ленин выступил с речью об отношении к Временному правительству (В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 263–276).

Он сразу взял быка за рога и заявил, что «первый и основной вопрос, это вопрос, гдемы присутствуем, — что такое те Советы, которые собрались сейчас на Всероссийский съезд?».

Это был действительно вопрос вопросов, и Ленин тут же пояснил, что «нам рисуют программу буржуазной парламентарной республики и говорят о революционной демократии».

«Но говорят перед кем?» — спрашивал Ленин. Сам же отвечал: «Перед Советами, — и продолжал: — А я вас спрашиваю, есть ли такая страна в Европе, буржуазная, демократическая, республиканская, где бы существовало что-нибудь подобное этим Советам?»

Ленин бил в «десятку»!

Он без околичностей определил: «Советы — это учреждение, которое ни в одном обычного типа буржуазно-парламентарном государстве не существует и рядом с буржуазным правительством существовать не может».

— Одно из двух, — говорил Ленин, — или обычное буржуазное правительство, и тогда крестьянские, рабочие, солдатские и прочие Советы не нужны, тогда они будут либо разогнаны теми контрреволюционными генералами, которые армию держат в руках, не обращая внимания на ораторство министра Керенского, или они умрут бесславной смертью. Иного пути нет у этих учреждений, которым нельзя ни идти назад, ни стоять на месте, а можно только существовать, идя вперёд…

Слова Ленина были сущей правдой…

Если Советы — власть, то тогда — вся власть Советам! А если они не власть — зачем тогда огород городить, съезды собирать, речи говорить?

Ленин не был знаком с документами Ставки, а то мог бы процитировать делегатам письмо Верховного Главнокомандующего генерала А. Брусилова, направленное командующим фронтами, где генерал рекомендовал «отбор испытанных и надёжных в смысле дисциплины войск, которые могли бы явиться опорой для власти» и пояснял:

«Несомненно, что с последним выстрелом на фронте всё, что теперь ещё удаётся удержать в окопах, ринется в тыл, и притом с оружием в руках. Эта саранча, способная поглотить всё на своём пути, окончательно погубит и свободу, и все завоевания революции. К этому надо быть готовым так же, как и к надвигающейся гражданской войне…»

(Мировые войны XX века. В 4 кн. Кн. 2: Первая мировая война. Док. и материалы. М.: Наука, 2002, с. 315.)

Последняя генеральская фраза может быть хорошей иллюстрацией к вопросу: «Кто готовил гражданскую войну — революционер Ленин или царские генералы, вдруг воспылавшие любовью к «свободе и революции»?»

При этом генералы в полном согласии с помещиками, заводчиками, фабрикантами, крупными адвокатами, кадетскими профессорами и т. д. смотрели на народ, на своих же соотечественников, как на саранчу!

Хорошая же «революционная демократия» (от «демос» + «кратос» = «власть народа») могла бы развиться в России под любящим присмотром генералов, «верных союзническим обязательствам» и «революции»…

Возвращаясь же к речи Ленина, сообщу, что в ней были слова, которые стали легендарными и которые обычно подаются как реплика Ленина с места… Известные рисунки художников Николая Жукова и Евгения Кибрика, где Ленин из зала бросает эти слова, так и называются: «Есть такая партия!»

Не только искусство, но и история нуждается в ярких образах, и в этом смысле рисунки Жукова и Кибрика вполне исторически правдивы. Однако с формально-фактической точки зрения оба рисунка изображают картину, на самом деле не бывшую. Ленин произнёс эти слова не из зала, а с трибуны, и не как реплику, а в ходе своего выступления.

Ниже приведена точная развёрнутая цитата из речи Ленина — развёрнутая потому, что знание именно полной цитаты сразу же высвечивает многое в русском 1917 годе в подлинном свете, снимая с Ленина обвинения в «захвате власти».

Вот что сказал Ленин во второй день работы Первого съезда Советов (выделение текста жирным курсивом везде моё. — С.К.):

«Сейчас целый ряд стран накануне гибели, и те практические меры, которые будто бы так сложны, что их трудно провести, что их надо особо разрабатывать, как говорил предыдущий оратор, гражданин почт и телеграфов (Церетели. — С.К.), — эти меры вполне ясны. Он говорил, что нет в России политической партии, которая выразила бы готовность взять власть целиком на себя. Я отвечаю: «Есть! Ни одна партия от этого отказаться не может, и наша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком». (Аплодисменты, смех.) Вы можете смеяться, сколько угодно, но если гражданин министр поставит нас перед этим вопросом рядом с правой партией, то он получит надлежащий ответ. Ни одна партия не может от этого отказываться…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 266–267.)

Что сказал Ленин? Он сказал, что ни одна политическая партия заранее не будет делить возможную власть с другой партией!

Но он ведь был прав!

Не говорят же партия «Единая Россия» или ЛДПР Жириновского, или Республиканская и Демократическая партии США, или лейбористы и консерваторы в Англии перед выборами избирателям: «Вы на 51 % проголосуйте за нас, а на 49 % — за наших оппонентов, чтобы мы могли разделить ответственность с ними». Нет, любая политическая партия говорит народу: «Вы поверьте нам, вы проголосуйте только за нас, вам нужна только наша программа».

И этим самым любая политическая партия в любой стране фактически заявляет, что она, если ей поверит весь народ или его большинство, готова взять всю полноту власти на себя. Иначе она — не политическая партия, а сборище безответственных болтунов, боящихся единоличной ответственности.

Другое дело, что буржуазные партии действительно боятся ответственности, с одной стороны, а с другой стороны, ни одна буржуазная партия не выражает интересы большинства нации, и поэтому голоса — если в стране есть несколько крупных партий — часто разделяются. И буржуазным партиям приходится вступать в коалиции — как меньшевикам и эсерам с кадетами и октябристами в коалиционном Временном правительстве.

Вот, скажем, Церетели… На словах — революционер, на деле — буржуазный соглашатель и развёл турусы на колёсах. А Ленин его тут же и разоблачил, а дальше сказал так:

«Ни одна партия не может от этого отказываться. И в момент, пока существует свобода, в такой момент всякая партия говорит: окажите доверие нам, и мы дадим вам нашу программу.

Наша конференция (Апрельская. — С.К.) 29 апреля эту программу дала. К сожалению, с ней не считаются и ею не руководятся. Видимо, требуется популярно пояснить её… Наша программа по отношению к экономическому кризису состоит в том, чтобы немедленно — для этого не нужно никаких оттяжек — потребовать публикации всех тех неслыханных прибылей, достигающих 500–800 процентов, которые капиталисты берут не как капиталисты на свободном рынке, в «чистом» капитализме, а по военным поставкам. Вот действительно где рабочий контроль необходим и возможен. Вот та мера, которую вы, если называете себя «революционной демократией», должны осуществить от имени Совета и которая может быть осуществлена с сегодня на завтра…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 267.)

Предложение Ленина было легко осуществить технически, но политически это была бы бомба, как политической бомбой стало бы и опубликование тайных договоров царской России с Антантой — тогда ведь народу сразу стало бы понятно, что его ведут на бойню не за «свободу», а за раздел сфер влияния капитала.

Но дальше Ленин сказал и больше:

«Это не социализм. Это — открытие глаз народу на ту настоящую анархию и ту настоящую игру с империализмом, игру с достоянием народа, с сотнями тысяч жизней, которые завтра погибнут… Опубликуйте прибыли господ капиталистов, арестуйте 50 или 100 крупнейших миллионеров. Достаточно продержать их несколько недель, хотя бы на таких же льготных условиях, на каких содержится Николай Романов, с простой целью заставить вскрыть нити, обманные проделки, грязь, корысть… Вот основная причина анархии и разрухи, вот почему мы говорим: коалиционное правительство не изменило ничего, оно прибавило только кучку пышных заявлений — тот же класс остался у власти. Та политика, которая ведётся, не есть политика демократическая…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 267–268.)

Зная развитие ближайших событий — в июле 1917 года, не приходится удивляться тому, что они развивались в русле провокаций власти против Ленина и большевиков.

Ход мысли имущих угадать было несложно.

Ещё чего этот Ленин захотел! Уважаемых граждан, элиту «делового мира» России под замок посадить и требовать от них — ужас какой! — правды об их доходах! Нет, уж! Пока он со своей партией, к которой — не дай Бог! — прислушается эта голытьба, эта простонародная саранча, действительно не взял в руки ключи от узилищ, надо срочно что-то придумать…

Отсюда и пошли расстрелы мирных демонстраций, сенсационные «разоблачения» Ленина как платного «германского шпиона» и прочая, и прочая, о чём разговор ещё будет.

Пока же — очередная цитата из ленинской речи на Первом съезде Советов:

«Мы хотим единой и нераздельной республики российской с твёрдой властью, но твёрдая власть даётся добровольным согласием народов…

Вы пережили 1905 и 1917 годы, вы знаете, что революция по заказу не делается, что революции в других странах делались кровавым тяжёлым путём восстаний, а в России нет такой группы, нет такого класса, который мог бы сопротивляться власти Советов. В России эта революция возможна, в виде исключения, как революция мирная…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 269–270.)

Почти сразу после этого председатель прервал Ленина: «Ваше время истекло», на что Ленин ответил: «Я через полминуты кончаю…»

Но тут в зале зашумели, требуя продолжать, и председатель сообщил, что президиум предлагает продлить срок речи оратора. Предложение было поставлено на голосование, большинство проголосовало «за», и Ленин ещё говорил и говорил, перейдя к вопросу о мире.

Он сказал:

«Только одна страна в мире сможет сделать шаги к прекращению империалистической войны сейчас, без кровавой революции, только одна страна, и эта страна — Россия. И она остаётся ею до тех пор, пока Совет рабочих и солдатских депутатов существует…

Если бы вы взяли власть в свои руки, если бы власть перешла к революционным организациям для борьбы против капиталистов, тогда трудящиеся иных стран вам поверили бы, тогда вы могли бы предложить мир. Тогда наш мир был бы обеспечен, по крайней мере, со стороны двух народов, которые истекают кровью и дело которых безнадёжно, со стороны Германии и Франции…

Когда вы возьмёте революционную власть, у вас будет революционный путь к миру…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 272.)

Это было сказано перед лицом всей России — публично!

То есть в июне 1917 года Ленин сказал нации в лице делегатов съезда Советов: возьмите власть здесь, сейчас, мирно, примите нашу программу, и мы все вместе, тут же, без раскачки, начнём строить подлинно демократическую (то есть народовластную) республику… И сила примера будет такой, что мир не сможет отказаться от предложенного народом России мира.

Это было ещё лишь начало лета 1917 года — можно было за тёплые месяцы что-то восстановить, дружно собрать урожай, в случае отказа Германии от прекращения войны укрепить армию, теперь защищающую народное Отечество…

Да и не отказалась бы Германия от мира, а народ Франции, уже понёсший миллионные потери в мясорубке Вердена, тоже не отказался бы. И это был бы не «похабный» — по определению Ленина же — Брестский мир, который Ленин был вынужден заключить зимой 1918 года в России, окончательно разваленной «временными» за лето и осень 1917 года, а мир «без аннексий и контрибуций», дающий России возможность мирного и свободного вздоха.

Вот что предлагал Ленин России в начале июня 1917 года. Увы, вместо этого Россия поверила летом 1917 года Церетели, Чернову, Керенскому, а они вели её к катастрофе.

И привели.

Преодолевать же последствия катастрофы пришлось Ленину и его партии… А точнее, эти последствия, да ещё и в условиях развязанной «бывшими» Гражданской войны, пришлось преодолевать России, не поверившей Ленину вовремя, и преодолевать во главе со всё тем же Лениным.

Грустно всё это, товарищи…

9 (22) ИЮНЯ 1917 года Ленин выступил на съезде с речью о войне, где метко заметил: «Говорят, что мы без финансовой поддержки Англии и Франции не обойдёмся. Но поддержка эта «поддерживает», как веревка поддерживает повешенного».

Ещё до этого — 4 (17) июня — он осудил готовящееся наступление на фронте как «продолжение империалистической бойни и гибели сотен тысяч людей»…

Чтобы читатель лучше понимал положение дел, сообщу, что если 7 (20) июня 1917 года в Питере бастовало 4 завода, то на следующий день — уже 28 заводов. Причиной стало распоряжение Временного правительства о занятии войсками дачи Дурново и выселении из неё рабочих организаций Выборгской стороны.

Кто, спрашивается, провоцировал массы — большевики или «временные» власти?

В результате люди рвались на улицу.

8 (21) июня на совещании ЦК, Петроградского комитета с представителями районов, воинских частей, фабрично-заводских комитетов выступил Ленин и, предупредив о необходимости выдержки, предложил провести 10 (23) июня массовую мирную демонстрацию протеста.

Эсеро-меньшевистское руководство съезда Советов добилось, однако, принятия съездом запрета всяких демонстраций на 3 дня.

ЦК большевиков тут же дал на места отбой. Сам по себе этот факт показывает, что Ленин ещё надеялся на мирное развитие революции, поскольку лишь большевики усиливали — пусть и не так быстро, как хотелось бы, — влияние в народе, а питерские рабочие уже почти поголовно шли за Лениным.

С одной стороны, эсеры и меньшевики попытались обвинить большевиков, и 11 (24) июня на объединённом заседании Президиума I Всероссийского съезда Советов, Исполкома Петросовета, Исполкома Совета крестьянских депутатов и бюро всех фракций съезда министр Церетели заявил, что намечавшаяся демонстрация являлась «заговором для низвержения правительства и захвата власти большевиками». Церетели — официально министр «почтовый», а не военный — пригрозил также разоружить рабочих, идущих за большевиками.

Речь Церетели тоже была прямой провокацией — он обвинял большевиков в том, чего у них в июне и в мыслях не ночевало!

Ленин на том заседании отсутствовал — он был вообще против участия в нём, а те большевики, которые участие в объединённом заседании приняли, в знак протеста его покинули.

С другой стороны, эсеро-меньшевистское ядро ЦИКа поняло, что так можно палку и перегнуть, и через два дня провело решение о проведении демонстрации 18 июня (1 июля). Но ЦИК предложил демонстрировать под лозунгом «Доверие Временному правительству!» — на этот день Временное правительство назначило общее наступление на фронте.

14 (27) июня в номере 81-м «Правды» Сталин писал:

«Товарищи! Своей попыткой демонстрировать 10 июня мы добились того, что Исполнительный комитет и съезд Советов признали необходимость демонстрации. Вы знаете, должно быть, что съезд Советов назначил на 18 июня всеобщую демонстрацию, объявив заранее свободу лозунгов.

Теперь наша задача — добиться того, чтобы демонстрация в Петрограде 18 июня прошла под нашими революционными лозунгами…»

Ленин был полностью занят подготовкой демонстрации: писал короткие заметки в «Правду», формулировал лозунги, проверял подготовку плакатов и знамён, инструктировал партийных работников и рабочих представителей, составлял телеграммы местным большевистским организациям, беседовал с корреспондентами, готовил ораторов и сам записался на выступление…

В преддверии демонстрации — 16 (29) июня — Ленин направил в Стокгольм Заграничному бюро ЦК информационную телеграмму:

«В воскресенье манифестация всей революции. Наши лозунги: долой контрреволюцию; IV Думу; Государственный Совет; империалистов, организующих контрреволюцию. Вся власть Советам. Да здравствует контроль рабочих над производством. Вооружение всего народа. Ни сепаратного мира с Вильгельмом, ни тайных договоров с английским и французским правительствами. Немедленное опубликование Советами действительно справедливых условий мира. Против политики наступлений. Хлеба, мира, свободы».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 49, с. 442–443.)

Тут требуется пояснение…

Под болтовню о «революционной демократии» и «свободе» ни Временное правительство, ни Петросовет не удосужились: 1) официально распустить царскую Думу; 2) официально упразднить царский Государственный Совет и, наконец, 3) провозгласить Россию республикой.

Всё откладывалось «до Учредительного собрания», то есть буржуазные «демократы» даже сам республиканский характер будущего строя заранее ставили под сомнение, не исключая возврата к монархии, но уже конституционной.

Ленин всё это и разоблачал.

Зато якобы «германский агент» Ленин, как видим, почему-то не воспользовался удобным случаем и вместо лозунга о сепаратном мире со своим «шефом» Вильгельмом выдвигал лозунг о недопустимости такого мира… Странным для «иностранного агента» был и лозунг о вооружении всего народа, то есть, прежде всего, рабочих, конечно.

Говоря же серьёзно, содержание приведённой выше телеграммы само по себе опровергает все инсинуации в адрес Ленина.

Но особенно показательным и разоблачительным для якобы «социалистических» оппонентов Ленина было то, что не Председатель ЦИКа съезда Советов Чхеидзе, а всего лишь член ЦИКа Ленин выдвигал лозунг «Вся власть Советам!».

Впрочем, всё было понятно — для тех, кто был в состоянии мыслить и понимать. Как уже было ранее сказано, для Ленина Советы были органом народной власти, и он требовал отдать им всю полноту единоличной государственной власти, а для меньшевиков и эсеров возглавляемые ими Советы были разменной монетой в их стремлении заранее выторговать себе местечко в буржуазной власти — республиканской или конституционно-монархической.

НАКАНУНЕ дня демонстрации — 17 (30) июня 1917 года приболевший от хлопот Ленин пишет в Стокгольм письмо Карлу Радеку, который вошёл в ряды РСДРП(б) и держал связь с европейскими социал-демократами.

Письмо касалось в основном проблем Циммервальда, ситуации у шведских левых и т. д., и Ленин писал: «Так или иначе, надо похоронить поганый («гриммовский»: всё же он гриммовский) Циммервальд во что бы то ни стало и основать настоящий III Интернационал только из левых, только против каутскианцев. Лучше маленькая рыбка, чем большой таракан… Простите за краткость: болен…»

Заканчивал же письмо Ленин следующим: «Здесь всего более похоже на канун июньских дней 1848 года. Меньшевики и эсеры всё и вся сдали и сдают кадетам (= Кавеньякам). Qui vivra verra («Поживём — увидим»). Ваш Ленин» (В. И. Ленин. ПСС, т. 49, с. 442–443).

Здесь требуются пояснения…

Циммервальд — это европейская социал-демократическая группа, образованная на Международной конференции интернационалистов, которая состоялась в Швейцарии в деревне Циммервальд 5–8 сентября 1915 года фактически по инициативе Ленина.

Гримм — это швейцарский социал-демократ, соглашатель. Упоминая же июньские дни 1848 года и Кавеньяков, Ленин имел в виду давние события во Франции, и аналогия с французским 1848 годом, использованная Лениным, была корректной, уместной и зловещей одновременно.

В конце февраля 1848 года во Франции тоже прошла Февральская революция… В результате обострения общественной ситуации 24 февраля король Луи Филипп отрёкся, а 25 февраля Франция была провозглашена республикой — в отличие от «Временных» французы «резину» здесь не тянули.

Но как и в России, началось в Париже с верхушечного переворота, а продолжилось народным движением. Народ ждал широких реформ в интересах народа. Под руководством левого республиканца Альфонса де Ламартина было сформировано Временное (!) правительство, в которое вошёл и социалист (!!) Луи Блан. Были назначены выборы в Учредительное (!!!) собрание, большинство в котором получили умеренные — либеральные республиканцы.

4 мая 1848 года Учредительное собрание открылось, а 24 июня 1848 года в Париже опять появились баррикады — по решению Учредительного собрания (французского) были закрыты созданные после Февральской революции (французской) национальные мастерские, призванные уменьшить безработицу. Рабочие же (опять-таки — французские) требовали… всего лишь гарантированного права на труд!

И восстали…

Учредительное собрание немедленно наделило военного министра генерала Луи Эжена Кавеньяка (1802–1857) диктаторскими полномочиями и обязало его «навести порядок».

Уличные бои в Париже шли четыре дня, на баррикадах погибли тысячи человек, тысячи человек были расстреляны. Страшный для Элиты социальный эксперимент (французский) либералы утопили в крови.

Развитие событий в 1848 году во Франции так разительно напоминало развитие событий в России в 1917 году, что аналогия Ленина естественным образом приходила в голову любому, знающему историю, а Ленин историю знал.

Маркс сказал о Кавеньяке, что тот олицетворял собой «диктатуру буржуазии при помощи сабли». Высоко же ценимый Лениным русский революционный (без кавычек) демократ (тоже без кавычек) Александр Иванович Герцен (1812–1870) в своей работе «С того берега» писал о тех днях:

«Либералы долго играли, шутили с идеей революции и дошутились до 24 февраля. Народный ураган указал им, куда они идут и куда ведут других; посмотревши на пропасть, открывшуюся перед их глазами, они побледнели; они увидели, что не только то падает, что они считали за предрассудок, но и всё остальное, что они считали за вечное и истинное (то есть «священное право» частной собственности. — С.К.); они до того перепугались, что одни уцепились за падающие стены, а другие остановились на пол- дороге…

Вот отчего люди, провозглашавшие республику, сделались палачами свободы… Они хотят свободы в известном круге, литературно образованном. За пределами своего умеренного круга они становятся консерваторами…

Либералы всех стран… звали народы на низвержение монархически-феодального устройства во имя равенства, во имя страданий притеснённого неимущего; они радовались, когда одна феодальная подставка падала за другой…

Они опомнились, когда из-за полуразрушенных стен явился — не в книгах, не в парламентской болтовне, не в филантропических разглагольствованиях, а на самом деле — пролетарий, работник с топором и чёрными руками…

Либералы удивились дерзости работника, взяли приступом улицы Парижа, покрыли их трупами и спрятались от брата за штыками осадного положения, спасая цивилизацию и порядок!»

Читаешь это и думаешь — как всё же генетически схожа либеральная и элитарная сволочь всех времён и всех народов — в 1848 году в Париже, в 1917 году в Петрограде, в 1991 году в Москве… Вначале она провоцирует народ, затем его предаёт.

ЭЛИТА российских либералов образца 1917 года, историю, как и Ленин, знавшая, подыскивала русского Кавеньяка…

Потенциальные кавеньяки с одобрения близких им по духу крайне «правых» прикидывали — может быть, сто́ит примерять на себя саблю не Луи Кавеньяка, а сразу Наполеона Бонапарта?..

Массы же, хотя историю и не знали, чуяли неладное и волновались, особенно — солдаты. Кое-кто требовал от ЦК РСДРП(б) чуть ли не начала восстания, и лидерам большевиков приходилось их сдерживать.

Не считал возможным выступить и Ленин — через народ не перепрыгнешь, а Питер — не вся Россия…

Другое дело — мощная манифестация, способная выявить силу народа. И 18 июня (1 июля) в Петрограде на Марсовом поле у могил жертв революции состоялась почти полумиллионная мирная демонстрация рабочих и солдат под лозунгами большевиков: «Долой войну!», «Долой десять министров-капиталистов!», «Вся власть Советам!»

То, что питерские народные массы демонстрировали почти исключительно под большевистскими лозунгами, признавал в своей эмигрантской книге даже жандармский генерал Спиридович.

Это, конечно же, лишь ещё более напугало как правых «социалистов», так и крайне «правых» из числа крупных собственников. Именно их не устраивало мирное развитие ситуации, потому что дополнительные политические «очки» набирал только Ленин, и набирал, просто говоря правду, — на митингах и в своих статьях в «Правде».

Легально действующий Ленин становился всё более опасным, а мирный и достаточно быстрый переход власти в его руки — всё более реальным. Прошедшая в начале июня Петроградская конференция фабрично-заводских комитетов показала, что за большевиками пошло три четверти делегатов.

Здесь было над чем задуматься лидерам российской имущей элиты — всем этим гучковым, терещенкам, коноваловым, рябушинским, бродским…

В тот же день 18 июня (1 июля) 1917 года, когда большевики манифестировали на Марсовом поле, на полях Галиции началось наступление русских войск — вначале успешное, но — лишь в первые дни, да и то потому, что на обеспечение первого успеха были брошены все те резервы, по исчерпании которых наступал крах.

Через полмесяца общее наступление действительно выдохлось, немцы и австрийцы перешли в контрнаступление — тоже не очень успешное. Официальные потери русских войск составили 60 тысяч человек.

Не очень большая цифра потерь объясняется, безусловно, тем, что солдаты не хотели умирать «за дядю», а ведь их вели в огонь именно за чужих «дядь», включая уже и «дядю Сэма»…

Немецкие солдаты тоже, впрочем, уже не горели желанием пасть за кайзера и прибыли Круппа и Сименса.

Пожалуй, небесполезно будет познакомить читателя с позднейшими оценками сути Первой мировой войны для России, которые дал Павел Милюков в своей статье «Моё отношение к последней войне». Статья была приурочена к 10-летней годовщине начала войны и опубликована в редактируемой Милюковым парижской эмигрантской газете «Последние новости».

В 1924 году Милюков однозначно осуждал — постфактум — балканскую политику царизма:

«Опыт 1912 и 1913 гг. (Балканские войны. — С.К.) показал, что балканские государства не соображаются с мнениями и интересами России. Казалось бы, что и России надо подумать о своих интересах независимо от интересов балканских народов… Европейская война, быть может, была неизбежна. Но она не должна была начаться из-за поддержки русского престижа на Балканах…»

Писал Милюков в 1924 году и вот что:

«Я не ожидал, что, так и не собравшись с силами, Россия пошлёт миллионы своих сынов в окопы за чужое дело… Война, которую мы начинали, — это было ясно и тогда — будет вестись не из-за русских интересов».

(Мировые войны XX века. В 4 кн. Кн. 2: Первая мировая война. Док. и материалы. М.: Наука, 2002, с. 339, 340, 342.)

Хорош «патриот»! Понимал, что война России не нужна, а глотку драл за войну!

Да и лгал Павел Николаевич, ничего он в 1914 году не понимал, задним умом оказался крепок. Тем не менее пусть и с иных, чем у Ленина, позиций, Милюков ненужность войны для России в 1924 году признал. А Ленин — со своих позиций — доказывал это же в 1914году!

Не после драки (точнее — бойни), а до неё…

Милюков и в 1914 году, и в 1917 году смотрел на ситуацию в стране так же, как адмирал Нельсон смотрел в подзорную трубу на то, чего видеть не желал, — прикладывая трубу к выбитому глазу.

А Ленин смотрел на жизнь, как горный орёл, — сверху и точным взором. И приучал к такому — правде в глаза — взгляду всю Россию.

Хроника русского летнего наступления 1917 года даёт нам порой поразительные факты. Так, на Северном фронте 10 (23) июля перешла в наступление 5-я армия. Заняв первую линию окопов, солдаты отказались продвигаться дальше и вернулись на исходные позиции.

9 (22) июля войска 10-й армии Западного фронта после исключительно эффективной артиллерийской подготовки пошли в атаку, прошли церемониальным маршем две-три линии окопов, сняли с немецких орудий прицелы и… опять-таки вернулись в свои окопы.

(История Первой мировой войны 1914–1918. М.: Наука, т. 2, с. 314.)

Это ведь тоже была своего рода демонстрация — как демонстрация немцам своей готовности защитить революцию, если потребуется, так и демонстрация российским имущим готовности вообще покинуть окопы и церемониальным маршем пойти на Питер — вышибать из кресел «министров-капиталистов»…

В целом же действовал комплекс разноречивых факторов. Скажем, «правые» обвиняли в провале наступления исключительно пропаганду большевиков, однако, не тратя места на опровержение этой лжи, отошлю читателя к четырём августовским статьям Сталина по теме: «Правда о нашем поражении на фронте», «О причинах июльского поражения на фронте», «Кто же виноват в поражении на фронте?» и «Союз жёлтых» (см. т. 3 Сочинений И. В. Сталина).

Из сталинских статей, полных ссылок на отнюдь не большевистские источники, следовало, что «верхи» поражение планировали с далеко идущими целями, а именно: в рамках подготовки военной диктатуры.

Хитрый и подлый замысел был здесь в том, что те или иные русские успехи или неудачи на Восточном фронте не меняли общей картины войны — в европейской игре уже разыгрывались «американские» козыри, и исход войны решал миллион с лишним заокеанских «миротворцев», прибывающих на Западный фронт. А вот революционные карты из «российской» колоды надо было убрать как можно скорее, пока они окончательно не оказались в руках у Ленина. Наиболее же просто это было сделать, установив режим военной диктатуры.

А установить его можно было лишь на фоне обвинений большевиков в развале фронта, зачем «правым» и требовались как летнее наступление, так и его громкий провал.

Вообще-то, интересный это сюжет — не почему провалилось летнее наступление 1917 года (его конечный провал программировали все три года войны), а почему оно провалилось так, как оно провалилось?..

Но это уже, как говорится, другая история.

Глава 2

Июль 1917-го — пролог Октября 1917-го

ФРОНТ фронтом, а основная жизнь страны — это всё же жизнь тыла. 21 июня (4 июля) в Петрограде собралась третья Всероссийская конференция профессиональных союзов — первая в российской истории легальная.

211 делегатов представляли 1 400 000 организованных рабочих. Делегатов-большевиков было 73, то есть, как и на съезде Советов, — абсолютное меньшинство. Ленин, хотя и разболелся, руководил работой большевистской фракции, опубликовал в «Правде» статью о необходимости создания профсоюза сельских рабочих.

Профсоюзы, однако, были пока под влиянием меньшевиков, и предлагаемые Лениным резолюции не прошли — конференция склонялась к «нейтральности». В решительные дни «нейтральность» лишь синоним соглашательства, а на смирных воду возят…

Так что профсоюзам тоже предстояло «леветь».

На следующий день после закрытия конференции — 29 июня (12 июля) Ленин публикует в «Правде» статью «Фразы и факты», где пишет:

«Министр Скобелев опубликовал обращение ко всем рабочим России… Во имя «нашего» (так и сказано: нашего) социалистического идеала, рабочим проповедуются «примирительные камеры» и строго осуждаются всякие «самочинные» действия.

Вот как хорошо поёт министр почти социалист меньшевик Скобелев: «Вы (рабочие) имеете полное право возмущаться происходившим во время войны обогащением имущих классов. Царское правительство растратило миллиарды народных денег. Правительство революции должно возвратить их в народную казну».

Хорошо поёт… где-то сядет!

Обращение г-на Скобелева опубликовано 28 июня. Коалиционное правительство образовано 6 мая. И за всё это время, когда разруха и катастрофа неслыханной тяжести надвигается на страну семимильными шагами, ни одного серьёзного шага против капиталистов, «миллиарды» наживших, правительство не сделало! Чтобы «возвратить в народную казну» эти миллиарды, надо было 7 мая издать закон об отмене торговой и банковской тайны и о немедленном осуществлении контроля над банками и синдикатами, ибо иначе не только «возвратить», но и найти эти миллиарды не-воз-можно».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 390.)

Читая это, рабочие не могли не задумываться — с меньшевиками ли найдут они свою долю, со скобелевыми ли им по пути или всё же с Лениным будет надёжнее? (Замечу в скобках, что здесь есть над чем подумать и рабочим нынешней Российской Федерации. Ведь и сегодня возвратить миллиарды, а точнее — десятки и сотни миллиардов в народную казну можно в один день — приняв соответствующие законы, но для этого нужна «красная» Дума!).

Летнее наступление на фронте закончилось провалом, стихийные волнения в тылу масс нарастали…

А что же Ленин?

А Ленин, которого уже сто лет либеральная сволочь обвиняет в подготовке «захвата власти» в июле 1917 года, уехал… отдыхать. События и дурость соотечественников могли «достать» кого угодно — даже Ленина, и он решил хоть немного передохнуть. Сделано было с момента возвращения на Родину немало, сказано — тоже, и теперь надо было ждать новых неизбежных событий, накопив для них силы.

29 июня (12 июля) 1917 года Владимир Ильич вместе с Марией Ильиничной (Крупская была занята в Питере) уезжает на дачу В. Д. Бонч-Бруевича в деревню Нейвола около станции Мустамяки (ныне Рощинский район Ленинградской области). Одиночество всегда было для него редкой роскошью, и «подлечиться тишиной» стоило, потому что он просто заболевал. Уже в письме Инессе Арманд ещё из Цюриха — 7 февраля 1917 года Ленин признавался: «Вчера было собрание (я устаю от собраний; нервы швах, головные боли; ушёл до конца)…» А тут — три месяца непрерывно на людях!

Как и всегда, отдых был относительным, и в Нейволе Ленин написал несколько статей, в том числе — «На что могли рассчитывать кадеты, уходя из правительства?».

Дело в том, что 2 (15) июля после получения первых сведений о провале наступления кадетские министры Шингарев, Мануилов и Шаховской вышли из состава коалиционного Временного правительства. Официальным поводом были споры об отношении к декларации украинской Центральной Рады. Фактически же кадеты решили надавить на «социалистов», чтобы вырвать у них согласие на разоружение рабочей Красной гвардии, вывод из Петрограда большевизированных войск и запрет партии большевиков.

Это была уже открытая провокация. Причём в свете ухода кадетов становилось окончательно ясно, что провал наступления был выгоден именно «правым» — они теперь могли свалить всё на большевиков и под шумок с ними разделаться.

В КАЧЕСТВЕ нелирического отступления — несколько слов о ситуации с Украиной…

В апреле 1917 года на Всеукраинском национальном конгрессе была образована Украинская Центральная Рада («Рада» — «Совет») во главе с националистическим историком М. С. Грушевским (1866–1934). (Грушевский позднее эмигрировал, но в 1924 году вернулся в СССР и, хотя и остался националистом, умер академиком АН УССР.)

Заместителем Грушевского стал писатель В. К. Винниченко (имеется ещё дореволюционная критическая оценка его Лениным не как политика, а как литератора) — будущий председатель украинской Директории 1918–1919 годов. Вошёл в состав Рады и Симон Петлюра — будущий командующий войсками Директории.

Отношение к интересам украинского народа вся эта компания имела не большее, чем имеет к ним нынешняя киевская камарилья 2017 года во главе с Порошенко. Отличие было лишь в том, что сейчас за ниточки «националистический» Киев дёргает Вашингтон, а тогда ниточки были в руках у Берлина и Вены…

30 января 1917 года, ещё из Швейцарии, Ленин писал Арманд:

«У нас было недавно двое бежавших пленных… Немцы составляют лагеря по нациям и всеми силами откалывают их от России; украинцам подослали ловких лекторов из Галиции. Результаты? Только-де 2000 были за «самостийность» (самостоятельность в смысле более автономии, чем сепарации) после месячных усилий агитаторов!! Остальные-де впадали в ярость при мысли об отделении от России…

Факт знаменательный! Не верить нельзя. 27 000 — число большое. Год — срок большой. Условия для галицийской пропаганды — архиблагоприятные. И всё же близость к великоруссам брала верх! Отсюда не вытекает, конечно, нимало неверность «свободы отделения». Напротив. Но отсюда вытекает, что, авось, от «австрийского типа» развития судьба Россию избавит».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 49, с. 377.)

Это был взгляд классовый, но классовый взгляд патриота единой и неделимой России! В 1917 году уже было ясно, что «лоскутная» Австро-Венгерская империя обречена на распад, но для России Ленин такого варианта не желал, а, напротив, исходил из того, что его следует избежать.

15 (28) июня 1917 года Ленин уже в Петрограде опубликовал в «Правде» небольшую, но ёмкую статью «Украина», где проводил ту же линию. Цитируя «универсал» Центральной Рады об устроении Украины, где говорилось о том, что Украина, «не отделяясь от России», требует особых прав, Ленин резюмировал:

«Ни один демократ, не говоря уже о социалисте, не решится отрицать полнейшей законности украинских требований. Ни один демократ не может также отрицать права Украины на свободное отделение от России: именно безоговорочное признание этого права одно лишь и даёт возможность агитировать за вольный союз украинцев и великороссов, за добровольное соединение в одно государство двух народов…

Мы не сторонники мелких государств. Мы за теснейший союз, но именно для того, чтобы этот союз был добровольным, русский рабочий, не доверяя ни на минуту ни буржуазии русской, ни буржуазии украинской, стоит сейчас за право отделения украинцев, не навязывая им своей дружбы, а завоёвывая её отношением как к равному, как к союзнику и брату в борьбе за социализм».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 32, с. 341, 342.)

Это был подход, прямо противоположный кадетскому и «керенскому». Ленин признавал право Украины отделиться от России, но лишь для того, чтобы протянуть руку Украине во имя прочного государственного объединения с Великороссией.

Это была та же линия, которую он проводил в своих эпистолярных дискуссиях с Арманд, писавшей о «женском вопросе»… Поскольку женщина была в тогдашнем обществе юридически неравноправна с мужчиной, Ленин стоял за свободу развода. Но при этом он не только не призывал женщин по получении такого права тут же начать поголовно разводиться, но был, напротив, сторонником прочного равноправного брака.

Под давлением буржуазного Петрограда буржуазный Киев согласился отложить вопрос об автономии до Учредительного собрания. Но что показательно — как только в Петрограде произошла Октябрьская революция, Центральная Рада, готовая войти в буржуазную Всероссийскую парламентскую республику, тут же объявила себя верховным органом отдельной «Украинской Народной Республики» — УНР и заняла крайне враждебную позицию по отношению к Советской России.

А кадет Милюков, в 1917 году выступавший за «единую и неделимую Россию», находясь в 1918 году на Украине, оккупированной немцами, вкупе с украинскими националистами пытался науськивать немцев на Республику Советов.

ВОЗВРАЩАЯСЬ же в июльский Петроград 1917 года, мы находим здесь возмущённый 1-й пулемётный полк. Стоявший на Выборгской стороне, в рабочем районе, он утром 3 (16) июля решил выступить с требованием свержения Временного правительства силой оружия.

Крупская, которая сотрудничала с культурно-просветительной комиссией пулемётчиков, «сговорилась, — как она пишет, — собраться в понедельник для обсуждения некоторых вопросов культурной работы», но из полка никто не пришёл, и Надежда Константиновна двинулась во дворец Кшесинской, нагнав полк по пути на Сампсониевском проспекте.

Ей запомнилась такая сцена. С тротуара навстречу строю сошёл старый рабочий и, поклонившись в пояс, громко сказал: «Уж постойте, братцы, за рабочий народ!»

Такое не придумаешь — Крупская явно описывала виденное. В «доме» же Кшесинской — штабе большевиков ей запомнились тогда Сталин и Лашевич. Пулемётчики, подойдя к дворцу Кшесинской, отдали честь и двинулись к себе на Выборгскую — строить баррикады.

А к дворцу подходили другие части и рабочие…

В 4 часа дня было созвано заседание ЦК, на котором решили от выступления воздержаться. Это решение поддержала и проходившая в те дни вторая Петроградская общегородская конференция большевиков.

События июльских дней через восприятие руководства большевиков весьма подробно описал Сталин 27 июля (9 августа) 1917 года в отчётном докладе ЦК на VI съезде РСДРП. Сталин сказал тогда:

— 3 июля. 3 часа дня. Заседает Петроградская общегородская конференция нашей партии. Обсуждается безобиднейший вопрос о муниципальных выборах. Появляются два представителя одного из полков гарнизона и вносят внеочередное заявление о том, что у них «решено выступить сегодня вечером», что они «не могут больше молча терпеть, как полк за полком раскассируются на фронте», что они «уже разослали своих делегатов по заводам и полкам» с предложением присоединиться к выступлению. В ответ на это представитель президиума конференции товарищ Володарский заявляет, что «у партии имеется решение не выступать, что партийные члены данного полка не смеют нарушать постановление партии».

(И. В. Сталин. Сочинения, т. 3, с. 161.)

Из дальнейшего рассказа Сталина (а он ведь говорил это, во-первых, на закрытом собрании, а во-вторых, говорил аудитории, среди которой были и участники событий) непреложно следовало, что выступление масс оказалось для руководства РСДРП(б) неожиданным. Исходный импульс дали то ли начавшийся разброд на фронте, то ли намерение властей удалить ненадёжные части из столицы, то ли — умелые провокации «правых», а скорее всего — всё вместе.

В частности, на страницах истории лета 1917 года мелькает имя Сергея Багдатьева, очень тогда активного большевика, причём в критические моменты — активного до подстрекательства и игнорирующего указания ЦК. Правда, в данном случае всё, возможно, объясняется горячей южной кровью тридцатилетнего Багдатьева — на самом деле Саркиса Багдатьяна (1887–1940). Зато весьма подозрительно выглядят действия некоего прапорщика Семашко — однофамильца будущего советского наркома…

Впрочем, на страницы писаной истории далеко не всегда попадают те, кто так или иначе влиял на её ход. Скажем, в источниках попадаются сведения и о том, что 1-й пулемётный полк находился также под влиянием анархистов, а уж анархизм и провокация — родные брат и сестра!

Надо учесть и то, что в исторических монографиях, учебниках и мемуарах всё выглядит иначе, чем это происходило в реальности. Революция — время бурное, а после коллизии с «Тулоном» Бонапарта, быстро ставшего из артиллерийского капитана генералом, любая революция — это ещё и время надежд для разного рода поручиков и капитанов как в форме, так и без оной…

В курсах истории КПСС Ленин образца июля 1917 года подан как непререкаемый вождь масс, а в реальном масштабе времени он едва успевал справляться с потоком стихийной активности масс (нередко провоцируемых на активность), с «инициативами» ответственных, полуответственных, а то и рядовых партийных функционеров. Тот же «синдром Багдатьева», который «делал революцию» на свой лад, не очень-то считаясь с Лениным и ЦК, вполне показателен.

Не реагировать на происходящее ЦК партии не мог — иначе партия утратила бы непросто наработанный авторитет у рабочих и солдат.

Но как реагировать?

Послали в Мустамяки за Лениным.

Впрочем, заранее было ясно, что разжигать страсти ещё больше — значит пойти на поводу у не очень-то понятных событий.

Крупская пишет: «Я помню, как долго лежал на диване в Выборгской управе т. Лашевич (член ПК и Военной организации. — С.К.), который вёл работу в этом полку, и смотрел в потолок, прежде чем выйти к пулемётчикам, уговаривать их прекратить выступление. Трудненько ему это было, но таково было постановление Центрального Комитета».

Повторяю: такое не придумаешь!

3 июля (по старому стилю) 1917 года поэт Александр Блок записал в дневнике:

«…на улице говорят: Долой Временное правительство, хвалят Ленина. Через Николаевский мост идут рабочие и Финляндский полк под командой офицеров, с плакатами: «Долой Временное правительство». Стреляют (будто бы пулемёты). Также идёт Московский полк и пулемётная рота… Я слышу где-то далеко ура. На дворе — тоскливые обрывки сплетен прислуг. Не спит город…»

(Блок А. Собрание сочинений в 6 томах. Л.: Худож. лит., 1980–1983, т. 5, с. 219.)

Да, не спал Питер, не спал Исполком Петросовета, где Чхеидзе грозил большевикам, не спал дворец Кшесинской…

Не спал и Ленин, торопившийся в столицу…

Если вспомнить, как в октябре 1917 года он буквально тянул колеблющихся за шиворот к восстанию — когда ситуация созрела, то отсутствие Ленина в решительный момент в Петрограде само по себе доказывает не просто лживость, а глупость обвинений в его адрес относительно подготовки восстания в июле 1917 года. Тем не менее в прямом сговоре с правительством ЦИК объявил происходящее «большевистским заговором».

Утром 4 июля в меньшевистских «Известиях ЦИК» на первой странице было крупнонабрано воззвание Исполкома, а на третьей странице среди хроники затерялось извещение в три строки «от Вр. правительства» о том, что «манифестации воспрещаются» (Спиридович А. И. Большевизм: от зарождения до прихода к власти. М.: Эксмо — Алгоритм, 2005, с. 338).

Исходные условия для провокации были состряпаны.

ВОЗВРАТИВШИСЬ в Петроград утром 4 (17) июля, Ленин сразу взял ситуацию под контроль — настолько, насколько это было возможно хотя бы в стенах особняка Кшесинской. Заводы и фабрики бастовали, из Кронштадта прибыли матросы, от большевиков требовали выступления. К дворцу Кшесинской подходили и подходили демонстрации.

Этот ставший знаменитым в истории особняк был, к слову, удобно расположен с «политической» точки зрения. Рядом — Петропавловская крепость, и тут же — цирк «Модерн» с его огромным залом, подходящим для митингов. Неподалёку военные казармы и крупные предприятия Выборгского района.

Авантюрист мог бы и соблазниться, но Ленин авантюристом не был. К слову, авантюристом тогда проявил себя кронштадтский мичман Фёдор Ильин (Раскольников) — будущий активный троцкист, будущий автор трагедии «Робеспьер», будущий дипломат-невозвращенец и «обличитель» Сталина… По ряду воспоминаний за выступление стояли также руководители «Военки» Николай Подвойский и Владимир Невский, член ЦК Ивар Смилга, а латыш Мартын Лацис даже упрекнул лидеров в том, что они-де выполняют в массах роль «пожарных».

Обстановка была действительно такой, что можно было потерять голову. Скажем, Павел Милюков описал её в воспоминаниях весьма сочно:

«…от дома Кшесинской и из других мест военные отряды и народные толпы днём и ночью в течение этих трёх дней 3–5 июля шли к Таврическому дворцу, где заседал Совет (эсеро-меньшевистский ЦИК. — С.К.). Иногда толпа требовала выхода министров наружу. Церетели хотели арестовать, но не нашли. Чернова застигли на крыльце, и какой-то рослый рабочий исступлённо кричал ему, поднося кулак к носу: «Принимай, сукин сын, власть, коли дают»…»

(Милюков П. Н. Воспоминания. М.: Современник, 1990, т. 2, с. 334.)

Ничего не скажешь — сцена колоритная! Прямо не Петроград 1917 года, а Запорожская Сечь времён Тараса Бульбы…

Не обошёлся, впрочем, Милюков и без порции клеветы на Ленина, написав: «3 июля вечером Ленин уже занял свой знаменитый балкон в доме Кшесинской и приветствовал солдат, давая им указания».

В действительности же Ленин выступал не вечером 3 июля — он тогда только ехал в Питер, а днём 4 июля, и не перед солдатами, а перед балтийскими матросами, и не давал с балкона дворца «указания», а публично призвал народ «к выдержке, стойкости и бдительности».

Большевиками было предложено провести мирную демонстрацию, и по проспектам столицы двинулось полумиллионное шествие. Да, среди демонстрантов было много вооружённых людей — ведь тысячи матросов прибыли из Кронштадта с винтовками, как и вышедшие из казарм солдаты. Но, образно говоря, в дула винтовок были воткнуты цветы.

Что же касается слов Ильича, обращённых к близким соратникам, то бывший член «Военки» — Военной организации РСДРП(б) Михаил Кедров вспоминал, что, идя на исторический балкон для выступления перед матросами, приведёнными Раскольниковым, Ленин сердито бросил членам «Военки»: «Бить вас всех надо!»

(Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. М., 1956, с. 485.)

Когда всё уже закончилось — в конце июля, в начале августа 1917 года, Ленин в ряде статей, опубликованных в «Листке «Правды», в газете «Рабочий и Солдат», подробно ответил на обвинения в адрес большевиков. Могу порекомендовать читателю его, например, статьи «Где власть и где контрреволюция?» (ПСС, т. 32, с. 410–417), «Злословие и факты» (ПСС, т. 32, с. 419–420), «Ответ» (ПСС, т. 34, с. 21–32)…

Последняя статья начиналась так:

«В газетах от 22 июля напечатано сообщение «от прокурора Петроградской судебной палаты» о расследовании событий 3–5 июля и о привлечении к суду, за измену и за организацию вооружённого восстания, меня вместе с рядом других большевиков…

Очевидно, что появившиеся в печати документы, особенно, если они появились во враждебной большевикам прессе, должны были прежде всего быть тщательно собраны, сведены вместе и проанализированы прокурором. Но «республиканский» прокурор, проводящий политику «социалистического» министра Церетели, именно этой своей, самой основной обязанности не пожелал выполнить!»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 21–22.)

Анализом сообщений «правой» прессы занялся сам Ленин, и из этого анализа вытекал несомненный факт: лидеры большевиков не только не призывали к восстанию, но заняли прямо противоположную позицию. Ленин писал:

«До какой степени глупа сказка прокурора об «организации вооружённого восстания», видно из следующего: никто не оспаривает, что 4-го июля из находящихся на улицах Петрограда вооружённых солдат и матросов огромное большинство было на стороне нашей партии. Она имела полную возможность приступить к смещению и аресту сотен начальствующих лиц, к занятию десятков казённых и правительственных зданий и учреждений и т. под. Ничего подобного сделано не было…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 25.)

Не всё понявший в тех событиях, но порой относительно честный американский профессор А. Рабинович считает, что «Июльское восстание (?? — С.К.) было, конечно, прежде всего мятежом гарнизона».

(Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989, с. 55.)

Июльские события не были мятежом, но ценно то, что Рабинович не числит их началом силовой акции, подготовленной большевиками.

К тому же, во-первых, непременный и первый признак «мятежа» — использование оружия, чего в июле не было (незначительные потери среди правительственных войск объясняются ответной стрельбой вооружённых демонстрантов).

Во-вторых, численность демонстрантов — не опровергаемые никем даже «справа» полмиллиона человек — показывает, что это было полустихийное народное выступление.

Полмиллиона человек на улицах города — это могучая «река» с могучими «рукавами» и «притоками»… И везде это народное половодье по приказу командующего Петроградским военным округом генерала Половцева встречали штыками и пулями юнкера и заранееподтянутые с фронта казаки.

«Неизвестные лица» расстреливали демонстрантов из пулемётов, установленных на чердаках зданий… Есть знаменитые фото, снятые кем-то с одной и той же высокой точки: на первом — демонстранты на углу Садовой улицы и Невского проспекта, на втором — лежащие на мостовой убитые и раненые, бегущие люди… Комментарием к этим фото может быть сообщение в вечернем выпуске «Биржевых ведомостей» от 4 июля, на которое сослался Ленин в заметке «Злословие и факты», опубликованной 6 июля в «Листке «Правды», заменившем закрытую «Правду» (см. ПСС, т. 32, с. 420). «Биржевка» сообщала: «Ровно в 2 часа на углу Садовой и Невского, когда проходили вооружённые демонстранты и собравшаяся в значительном количестве публика спокойно смотрела на них, с правой стороны Садовой раздался оглушительный выстрел, вслед за которым началась стрельба пачками…» Стрельбу «пачками», то есть — плотную стрельбу, как раз и вели с чердаков «неизвестные» пулемётчики- провокаторы.

Экс-жандарм Спиридович в эмигрантских мемуарах описывает события, мешая факты и вымысел (причём, что забавно, порой сам, похоже, в написанное верит), но, сначала обвинив Ленина в подготовке вооружённого выступления в июле, в итоге признаёт, что «Ленин ещё не считал тогдашний момент благоприятным», понимая, что «сила ещё не была на его стороне».

(Спиридович А. И. Большевизм: от зарождения до прихода к власти. М.: Эксмо — Алгоритм, 2005, с. 331–337.)

Да, сила была пока не на стороне Ленина.

Официальное же двоевластие кончилось, вся власть перешла к Временному правительству — оно получило от эсеро-меньшевистского ЦИКа полный политический «карт-бланш».

Давний ненавистник Ленина меньшевик Фёдор Дан с искажённым от гнева лицом предложил провозгласить Временное правительство «правительством спасения революции» и предоставить ему чрезвычайные полномочия, что и было принято. С Северного фронта спешно подтягивались «надёжные» части…

В ночь с 4 на 5 июля юнкера разгромили редакцию «Правды», из которой лишь незадолго до этого ушёл Ленин. Сотрудники редакции были избиты, мебель и станки поломаны, а кипы свежеотпечатанных газет выброшены в протекавшую рядом Мойку. 8 июля газета была закрыта.

6 июля типографский рабочий И. А. Воинов, из крестьян-бедняков Ярославской губернии, большевик с 1909 года, автор «Звезды» и «Правды», был растерзан в возрасте Христа — в тридцать три года — казаками и юнкерами на Шпалерной улице за распространение «Листка «Правды». (После Октябрьской революции Шпалерную переименовали в улицу Воинова, а сейчас, в дни «святой свободы», вновь подло переименовали в Шпалерную.)

«Листок «Правды» стал первым из череды пред- октябрьских легальных «псевдонимов» «Правды» — с этого момента и до Октября 1917 года «Правда» выходила как «Листок «Правды», «Пролетарий», «Рабочий», «Рабочий путь», и лишь с 27 октября (9 ноября) 1917 года навсегда восстановила своё прежнее название.

В НАБРАННОМ в ночь с 4 на 5 июля номере «Правды» было опубликовано сообщение:

«Цель демонстрации достигнута. Лозунги передового отряда рабочего класса показаны внушительно и достойно. Мы постановили поэтому закончить демонстрацию».

Но с утра 5 июля распространение «Правды» стало уже преступлением, а основную часть тиража «читали» пескари в Мойке.

Александр Рабинович называет заявление ЦК «неискренним», но сам же заявляет:

«Поддержав с запозданием восстание (??! — С.К.), большинство лидеров партии надеялось, что давления улицы будет достаточно для того, чтобы заставить ЦИК и ИКВСКД (Исполнительный Комитет Всероссийского Совета крестьянских депутатов. — С.К.) взять власть в свои руки». (Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989, с. 42–43.)

А вот здесь с А. Рабиновичем можно кое в чём и согласиться!

Насчёт «восстания» и его якобы «запоздалой поддержки» большевиками — это профессор Рабинович просто вяло отрабатывает антисоветский номер. А вот насчёт того, что поддержкой массовой демонстрации Ленин хотел подбодрить и подтолкнуть к взятию власти ЦИК и крестьянский Исполком (к чему кулаком под нос призывал эсера Чернова дюжий рабочий), — это очень может быть!

Но если вспомнить, что в то время ЦИК был преимущественно эсеро-меньшевистским, а ИКВСКД преимущественно эсеровским, то, спрашивается: для кого хотел власти Ленин — для себя, или для Советов, пусть пока и не ленинских?

Подобными «обвинениями» Ленина рабиновичи высекают сами себя, ибо ленинский лозунг «Вся власть Советам!» был брошен им в политическую жизнь России задолго до того, как возникли условия для взятия власти лично Лениным и его соратниками-большевиками. Лишь окончательное предательство эсеро-меньшевистских лидеров ЦИКа в июле 1917 года вынудило Ленина временно снять этот лозунг с повестки дня.

В июльских событиях 1917 года много тёмного и вряд ли на документальном уровне проясняемого, зато системный анализ («Ищи, кому выгодно!») позволяет оценить эти события в своих истоках как провокацию властей с целью моральной дискредитации большевизма и последующего его физического избиения пока ещё идущими за Временным правительством войсками.

Понимая это, Ленин и выступил тогда в роли «пожарного» — если Питер уже шёл за ним, то Россия ещё не была готова принять правду Ленина.

Июль 1917 года в Петрограде не стал повторением Июня 1848 года в Париже — и времена были не те, и вождь у народов России возникал покрепче Луи Блана. Но торжество российской либеральной сволочи образца 1917 года было не меньшим, чем торжество французской либеральной сволочи образца 1848 года…

И — не менее гнусным.

Заранее обдуманную и подготовленную провокацию «правых» выдавало и быстрое появление «рояля в кустах» — 5 июля «жёлтая» газета «Живое слово» опубликовала сообщение бывшего ленинского соратника Алексинского и старого эсера Панкратова о том, что Ленин является прямым германским агентом, о чём-де у «нижеподписавшихся» имеются документы.

Весенняя болтовня о «пломбированном вагоне» к лету вроде бы рассосалась, но тут же вот — «даку́менты». «Утка» Алексинского — Панкратова, подготовленная не ими, конечно, выглядела неуклюже при ближайшем рассмотрении, однако из неё сразу же сделали сенсацию.

Сей сюжет мы позднее разберём подробно, а пока скажу, что вечером 6 июля власти санкционировали арест Ленина, Зиновьева и Каменева, и прокурор Петроградской судебной палаты тут же выписал ордера на арест.

Отряд Преображенского гвардейского полка под командованием начальника контрразведки Бориса Никитина отправился на квартиру старшей сестры Ленина — Анны Елизаровой-Ульяновой, где жили Ленин и Крупская. Тщательнейший обыск ничего не дал, но «история» разрасталась, партия большевиков ушла фактически в полуподполье и в подполье.

6 июля в сторожке завода «Русский Рено» прошло совещание исполнительной комиссии Петроградского комитета РСДРП(б) с участием Ленина, где было решено призвать рабочих к возобновлению работ с утра 7 июля.

7 июля 1917 года премьер князь Г. Е. Львов подал в отставку и министром-председателем Временного правительства был назначен А. Ф. Керенский.

7-го же июля на квартире тестя Сталина, большевика С. Я. Аллилуева, собрались члены ЦК Ленин, Сталин, Ногин, Зиновьев, Каменев и ряд партийных работников, в том числе — Орджоникидзе и Стасова. Обсуждался и вопрос о явке Ленина на суд. Вначале Владимир Ильич сгоряча решил явиться, но в итоге было принято решение на суд не являться. В бюро ЦИКа Ленин написал:

«Сейчас только, в 3¼ часа дня, 7 июля, я узнал, что у меня на квартире был сегодня ночью обыск, произведённый вопреки протестам жены, вооружёнными людьми, не предъявившими письменного приказа. Я выражаю свой протест против этого, прошу Бюро ЦИК расследовать это прямое нарушение закона.

Вместе с тем я считаю своим долгом официально и письменно подтвердить то, в чём, я уверен, не смог сомневаться ни один член ЦИК, именно: что в случае приказа правительства о моём аресте и утверждения этого приказа ЦИК-том, я явлюсь в указанное мне ЦИК-том место для ареста.

Член ЦИК Владимир Ильич Ульянов

(Н. Ленин)».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 49, с. 445.)

Увы, «социалисты» Керенский, Чхеидзе, Церетели, Чернов и иже с ними уже пустились во все тяжкие, и их «гарантии» — даже если бы они были даны — не стоили бы тех чернил, которыми были бы написаны. К тому же 9 июля Бюро ЦИК фарисейски отказалось от права на неприкосновенность своих членов при условии, что правительственные власти «будут предупреждать ЦИК об арестах за 24 часа и предоставят ему возможность следить за ходом расследования».

(Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989, с. 346.)

Но это подлое и одновременно жалкое «постановление», принятое исключительно против Ленина, не могло послужить для окончательно саморазоблачившихся ренегатов даже «фиговым листиком».

ОТНОШЕНИЕ к большевикам изменилось у многих в день-два разительно! Антиленинский «чёрный пиар» об «измене» Ленина — а других причин к общественной обструкции не было! — своё дело сделал. Особенно эффективно удалось обработать солдат, тем более что большевизированные части отправили на фронт. С рабочими номер с «пиаром», конечно, не проходил, но они пока что были из процесса выведены — в Питере властвовал юнкерский штык.

Не обошлось без трагикомических деталей. На рассвете 6 июля сводный отряд из Петроградского полка, восьми броневиков, трёх рот Преображенского, Семёновского и Волынского гвардейских полков, отряда моряков Черноморского флота, нескольких отрядов юнкеров, курсантов авиашколы и отряда самокатчиков (военных велосипедистов) при поддержке тяжёлой (!) артиллерии приготовился штурмовать дворец Кшесинской.

Большевики успешно и безболезненно прорвались через всю эту ораву к Петропавловской крепости, гарнизон которой им сочувствовал, но днём войска заняли и крепость.

Начались аресты.

А на чердаке особняка Кшесинской обнаружили кипы листовок погромного дубровинского «Союза Михаила Архангела», оставшиеся с царских, конечно, времён… Тем не менее «Петроградская газета» 8 июля радостно сообщила «сенсацию»:

«Ленин, Вильгельм II и д-р Дубровин (известный деятель правых) в общем союзе. Доказано: ленинцы устроили мятеж совместно с марковской и дубровинской чёрной сотней».

(Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989, с. 53.)

Н-да…

Ленин и Вильгельм — это ещё куда ни шло…

Но Ленин и Дубровин с его «чёрной сотней»? Это была уже чистая, незамутнённая социальная паранойя.

Воистину: «Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно…»

В первые дни Ленин был, пожалуй что, и выбит из колеи — на это особенно упирали в своих послеоктябрьских воспоминаниях Зиновьев и Каменев. Однако не очень-то в это верится, если иметь в виду период, а не два-три дня.

Нельзя, правда, сбрасывать со счёта и то, что Крупская вспоминала — когда вечером 7 июля она уходила от Аллилуевых, Владимир Ильич сказал: «Давай попрощаемся, может, не увидимся уж…» Но сам Сергей Аллилуев пишет о «необычайном спокойствии» Ленина в тот день. Впрочем, мужественный человек, приготовившись ко всему, и должен быть собран и спокоен.

Полные самообладание и собранность видны и из записки Ленина Каменеву, посланной последнему между 5 и 7 июля:

«Entre nous (фанц. между нами. — С.К.): если меня укокошат, я Вас прошу издать мою тетрадку: «Марксизм о государстве» (застряла в Стокгольме). Синяя обложка, переплетённая. Собраны все цитаты из Маркса и Энгельса, равно из Каутского против Паннекука. Есть ряд замечаний и заметок, формулировок. Думаю, что в неделю работы можно издать. Считаю важным, ибо не только Плеханов, но и Каутский напутали. Условие: всё сие абсолютно entre nous!»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 49, с. 444.)

Это ведь не поза, не рисовка: в коротком доверительном письмеце два раза подчёркнуто, что всё — строго конфиденциально. Так или иначе, внутренний раздрай у Ленина если и был, наружу не выплёскивался. Внутри себя полководец может быть настроен в какой-то момент и мрачно — он тоже человек, но его армия должна быть уверена в его уверенности.

Впрочем, время сомнений и тягостных раздумий длилось считаные дни: надо было воевать — всё так же словом, и опять воевать словом из подполья.

И началось последнее подполье Ленина.

Недолгое…

В конце сентября 1917 года — ещё до того, как большевики взяли власть, Ленин, находясь в Выборге, начал писать работу с удивительным по задору названием «Удержат ли большевики государственную власть?». Он закончил её 1(14) октября, и в октябре же 1917 года она была опубликована в № 1–2 журнала «Просвещение».

В своей работе Ленин писал:

«После июльских дней мне довелось, благодаря особенно заботливому вниманию, которым меня почтило правительство Керенского, уйти в подполье. Прятал нашего брата, конечно, рабочий. В далёком рабочем предместье Питера, в маленькой рабочей квартире подают обед. Хозяйка приносит хлеб. Хозяин говорит: «Смотри-ка, какой прекрасный хлеб, «Они» не смеют теперь, небось, давать дурного хлеба. Мы забыли, было, и думать, что могут дать в Питере хороший хлеб…»

Меня поразила эта классовая оценка июльских дней. Моя мысль вращалась около политического значения события, взвешивала роль его в общем ходе событий, разбирала, из какой ситуации проистёк этот зигзаг истории и какую ситуацию он создаст, как мы должны изменить наши лозунги и наш партийный аппарат… О хлебе я, человек, не видевший нужды, не думал. Хлеб являлся для меня как-то сам собой, нечто вроде побочного продукта писательской работы…

А представитель угнетённого класса, хотя из хорошо оплачиваемых и вполне интеллигентных рабочих, берёт прямо быка за рога, с той удивительной простотой и прямотой, с той твёрдой решительностью, с той поразительной ясностью взгляда, до которой нашему брату интеллигенту, как до звезды небесной, далеко. Весь мир делится на два лагеря: «мы», трудящиеся, и «они», эксплуататоры. Ни тени смущения по поводу происшедшего: одно из сражений в долгой борьбе труда с капиталом. Лес рубят — щепки летят.

«Какая мучительная вещь, эта «исключительно сложная обстановка» революции», — так думает и чувствует буржуазный интеллигент.

«Мы «их» нажали, «они» не смеют охальничать, как прежде. Нажмём еще — сбросим совсем», — так думает и чувствует рабочий».

ЭТИ СЛОВА Ленина подводили своего рода черту под прошлым — всего через два неполных месяца после июльского погрома партии становилось всё более ясно, что Июль 1917 года, хотя и не был военной репетицией Октября 1917 года, но стал его политическим прологом.

Впрочем, в июле 17-го в это мало кто из «общества» верил — видимым образом ситуация складывалась успешно для ленинских оппонентов, и реакция праздновала победу: забит последний гвоздь в гроб коммунизма!

Солидный центральный орган кадетов — газета «Речь» заявила 7 июля: «Большевизм скомпрометировал себя безнадёжно… Большевизм умер, так сказать, внезапной смертью… большевизм оказался блефом, раздуваемым немецкими деньгами».

Редактор «жёлтого» «Живого слова» в номере от 8 июля ликовал в унисон:

«Большевики скомпрометированы, дискредитированы и уничтожены… Мало того. Они изгнаны из русской жизни, их учение бесповоротно провалилось и оскандалило и себя, и своих проповедников перед целым светом и на всю жизнь!»

24 июля нового стиля было сформировано второе коалиционное Временное правительство, куда густо вошли кадеты: Некрасов — заместителем премьера и министром финансов, академик Ольденбург — министром просвещения, Прокопович — министром торговли и промышленности, Юренев — министром путей сообщения, и Карташев с Кокошкиным в качестве обер-прокурора и государственного контролёра.

В июле же было произведено и ещё одно важное и назревшее как для либеральной сволочи, так и для «правых» назначение.

В начале 16 (29) июля 1917 года в Ставке состоялось совещание Верховного главнокомандующего Брусилова с министром-председателем Временного правительства Керенским при участии генералов Алексеева, Деникина, Клембовского, Рузского и эсера-боевика Бориса Савинкова — тогда управляющего военным министерством при военном министре Керенском. Говорили о многом, а фактически определялись с тем, кому быть русским Кавеньяком.

Стать — в близкой перспективе — военным диктатором (то есть расстреливающим, вешающим, подавляющим и т. д.) предложили Брусилову. Однако он, как боевой офицер с на редкость безупречной репутацией, от подобной «чести» отказался. И 18 (31) июля 1917 года Керенский телеграммой освободил Брусилова от должности Главковерха с отозванием в Петроград, а взамен назначил генерала Корнилова.

Итак, будущий русский Кавеньяк отыскался.

Впрочем, по причине ограниченности, он был не прочь примерить на себя и саблю Бонапарта.

Глава 3

Маршрут «Шалаш в Разливе — Смольный»

КОРНИЛОВ устраивался в могилёвской Ставке в кресле Главковерха, а Ленин перебрался с квартиры Аллилуевых в дом к рабочему Николаю Емельянову близ станции Разлив.

Николая Александровича Емельянова (1871–1958), кадрового рабочего Сестрорецкого оружейного завода, Ленин знал с осени 1905 года. Емельянов имел и боевой опыт, став организатором на заводе боевой дружины, и конспиративный, поскольку участвовал в транспортировке нелегальной литературы из Финляндии. В декабре 1905 года Емельянова сослали на 5 лет в Новгород, а после Февраля 1917-го он стал членом Петроградского совета, оставаясь на заводе. Человек это был во всех отношениях надёжный.

Готовил отъезд Сталин, и он же вместе с Аллилуевым провожал Ленина на Приморский вокзал, откуда тот уехал в Разлив.

У Емельянова Ильич устроился вначале на чердаке сарая — по летнему времени «отель» не такой уж и плохой! А что касается «звёздочек», то это место могло быть отнесено к категории даже не «пяти-», а «стозвёздочной», поскольку в прорехи крыши звёзды можно было видеть в избытке.

В начале Первой мировой войны Ленин составил план так и не написанной брошюры «Европейская война и европейский социализм», где в пункте 16-м было помечено: «Вандервельде… Что делать? Переходить не в министры, а в нелегальные пропагандисты!!»

Лидер II Интернационала, якобы «социалист» Вандервельде, с началом войны стал социал-соглашателем и пошёл в буржуазные министры…

Приехавшего в Россию Ленина «временные» «вожди» «временной» России приняли бы в свои ряды — буде он выразил бы к тому желание, не просто охотно, а с восторгом, радостно брызгая слюной… Они предлагали это даже Плеханову, хотя Георгий Валентинович был уже политическим «товаром» второго, если не третьего сорта. А уж Ленину встречавший его на Финляндском вокзале Чхеидзе просто-таки раскрывал объятия, от которых Ленин уклонился…

Пример — и не одного лишь Вандервельде — стал заразительным и соблазнительным для многих «социалистов» как в Европе, так и в России. И что, если бы европейским образцам последовал также Ленин?

Ленин в кресле «временного» министра, поддерживающий «революционное оборончество», стал бы не просто политической сенсацией! Он стал бы весомой надеждой на то, что будущая постоянная Россия сохранит все основные политические и социальные черты России «временной», то есть останется буржуазной. Ведь бо́льшая часть рабочих в России (не в столице) шла тогда за меньшевиками, а уж за, так сказать, меньшевизировавшимся Лениным пошла бы тем более!

Однако Ленин — в отличие от европейских «социалистических» вождей — «в министры» не пошёл. Он сразу же стал легально — коль уж появились к тому возможности — пропагандировать с трибуны Таврического дворца и с балкона особняка Кшесинской идею социалистической революции.

А когда реакция взяла верх — что ж делать? — сбрил усы и бороду, надел парик, рабочую кепку, и… И перешёл в нелегальные пропагандисты всё той же идеи социалистической революции.

Иной вариант был невозможен для него лично, но в историческом плане лишь избранный им вариант обеспечивал ему великое политическое будущее.

Представим на мгновение невозможное — Ленин пошёл «в министры», став ренегатом… В рамках буржуазного строя больные проблемы России уже не решались, и любой, кто связывал себя с помещичье-капиталистическим строем, так или иначе был бы сметён прежде всего крестьянской стихией. А пойдя «в нелегальные пропагандисты», Ленин обеспечивал себе в перспективе кресло премьер-министра новой России.

Конечно, в его верности давно сделанному социалистическому выбору не было меркантильного расчёта, но судьба, редко бывающая справедливой, в данном случае распорядилась великодушно — как Иванушка-дурачок из русской сказки, Ленин, оставшись бескорыстным, был вскоре вознаграждён за это сторицей.

Расположившись на чердаке емельяновского сарая, Ильич был уже полностью в боевой публицистической форме… Он много работает, пишет, и в его первых тогдашних статьях нередко возникает имя Алексинского, на котором пора остановиться и нам.

БЫЛОЙ младший товарищ Ленина по партийной работе в 900-е годы, экс-депутат Государственной думы Алексинский, эмигрировав за границу после поражения революции 1905–1907 годов, вскоре возомнил себя лидером и стал — вразрез Ленину — одним из организаторов группы «Вперёд». С началом войны — опять-таки, вразрез Ленину — он стал «оборонцем», блокируясь с Плехановым.

А в 1915 году Григорий Алексинский, имевший к тому времени за плечами и репутацию «пажа Плеханова», и сотрудничество с Троцким в рамках антиленинского Августовского блока, обвинил Троцкого в пособничестве Германии.

Политический облик Троцкого до 1917 года был настолько непрост (о времени после Октября 1917 года уж и не говорю!), что при желании его можно было обвинить в чём угодно — он ведь был перманентно «нефракционным». Однако не думаю, что Алексинский искренне верил в прогерманское двурушничество Троцкого — Троцкий если и был чьей-то креатурой, то «маммоно-масонства», то есть — комплота наднационального еврейства и элитарных англосаксов по обе стороны Атлантики. Так что в обвинениях в адрес Троцкого скорее проявились склочность Алексинского и его склонность к саморекламе.

В 1917 году Алексинский вошёл в группу Плеханова «Единство» и в редакцию органа этой группы — газеты «Единство», которую составили сплошь политические трупы: Г. В. Плеханов, Н. В. Васильев, Л. Г. Дейч, Н. И. Иорданский (позднее — комиссар Временного правительства на Юго-Западном фронте), Вера Засулич и Лидия Аксельрод (Ортодокс).

Но и в этом издании меньшевик Алексинский не задержался — предложив свои услуги Петросовету, он получил отказ, и по этому поводу Исполком Петросовета (меньшевистский!) принял следующее постановление:

«Ввиду выяснившихся фактов о деятельности Г. А. Алексинского, Исполнительный комитет не находит возможным допустить его в свои учреждения. Если он пожелает реабилитировать себя, то Исполнительный комитет не уклоняется от участия в расследовании».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 32, прим. 138 на с. 518.)

Иными словами, амбициозный нарцисс Алексинский получил от былых коллег-меньшевиков щелчок по носу, а ответить ему было нечем — рыло у него было в пуху.

Ленин же сразу по приезде в Россию был введён в состав Исполкома, что любви к нему Алексинскому не прибавило. И бывший ленинский соратник стал сотрудничать в ежедневной газете «Русская воля», основанной в декабре 1916 года (то ещё было время!) царским министром внутренних дел Протопоповым на средства крупных банков. Одним из основателей «Русской воли» был, к слову, и «многостаночный» литератор Александр Амфитеатров — фигура колоритная, но политически и духовно беспорядочная (родился в 1862 году в Калуге, умер в 1938 году в итальянском Леванто).

Любопытно и показательно, что Ленин, только-только вернувшись в Россию, уже в первых статьях пророчески объединял плехановскую и протопоповскую газеты. Так, 15 (28) апреля 1917 года в статье в № 33 «Правды» он писал (см. ПСС, т. 31, с. 229):

«Что делает «Русская Воля» и идущие по её стопам газеты вроде «Речи» (орган кадетов. — С.К.) и «Единства»? Они продолжают травлю, подстрекая тем тёмных людей к насилию над отдельными лицами…Такое поведение «Русской воли», «Речи», «Единства» есть пособничество тёмным силам, грозящим насилием, погромом, бомбой…»

Удивительным всё же политическим чутьём обладал Владимир Ильич! Он точно определил будущую роль одного из тогдашних сотрудников «Русской воли» Алексинского в травле его самого…

21 апреля (4 мая) 1917 года в короткой заметке в № 37 «Правды» (см. ПСС, т. 31, с. 307–308) Ленин назвал плехановскую газету «бранчливым изданием» и констатировал: «Было время, когда г. Плеханов был социалистом, теперь он опустился на уровень «Русской воли».

Алексинский тоже был когда-то социалистом, но не удержался даже на уровне «Русской воли», а опустился ещё ниже — до окончательной «желтизны». И приказ об аресте Ленина был отдан в результате провокации Алексинского и эсера Панкратова, опубликовавших 5 июля в бульварной газете «Живое слово» сообщение, начинавшееся так:

«Мы, нижеподписавшиеся, Григорий Алексеевич Алексинский, бывший член 2-й Государственной думы от рабочих Петрограда, и Василий Семёнович Панкратов, член партии эсеров, пробывший 14 лет в Шлиссельбургской каторжной тюрьме, считаем свои долгом опубликовать…», и т. д.

(Спиридович А. И. Большевизм: от зарождения до прихода к власти. М.: Эксмо — Алгоритм, 2005, с. 343.)

Далее шли ссылки на «прапорщика Ермоленко», «разоблачавшего» Ленина как агента германского генштаба, упоминались Парвус (доктор Гельфанд), «непрерывный обмен телеграммами политического и денежного характера между германскими и большевистскими лидерами», якобы «установленными военной цензурой», и т. д.

В целом текст был более чем средненький и у непредвзятого человека сразу же рождал ряд вопросов, многие из которых оказывались риторическими, то есть — ответа не требующими…

Газета «Живое слово», опубликовавшая заявление Алексинского — Панкратова, была «жёлтым» листком, возникшим в 1916 году, но символично, что так же называлась легальная газета меньшевиков-ликвидаторов, издававшаяся в Петербурге в 1912 году. Теперь бывший автор меньшевистского «Живого слова» освоил страницы уже бульварного «Живого слова». Бывший большевик Алексинский, адресат ленинских писем осени 1907 года «Пётр», полностью, что называется, «сорвался с нарезки» и начал кампанию против Ленина вместе со «старым шлиссельбуржцем» Панкратовым.

Василий Панкратов (1864–1925) был личностью тоже с «загогулинами». «Народоволец» «второго призыва», в 1884 году он был осужден по «процессу 14» к смертной казни, заменённой 20 годами каторги, до 1898 года сидел в Шлиссельбургской крепости, а затем его выслали на Дальний Восток. В 1903 году Панкратов вошёл в партию эсеров, был членом ЦК ПСР…

С сентября 1917 года по январь 1918 года он был комиссаром Временного правительства по тюремному содержанию царской семьи в Тобольске (из дневников Николая II виден портрет мелкого склочника). Панкратов был избран в Учредительное собрание, после его роспуска подвизался в эклектической, но антисоветской Уфимской Директории, поддержал Колчака, за что был исключён из ПСР. В отличие от ставшего белоэмигрантом Алексинского этот «обвинитель» Ленина через год после его смерти упокоился в Ленинграде, успев стать членом Общества старых политкаторжан и ссыльнопоселенцев.

Психологически тяжёлую атмосферу Шлиссельбурга хорошо описал «народоволец» «первого призыва» Николай Морозов, сидевший там в одно время с Панкратовым. Кое-кого Шлиссельбург ломал, кто-то становился провокатором. Скажем, в 1905 году «коллегу» Морозова — Н. П. Стародворского приглашали в департамент полиции, спросив — не хочет ли он «послужить» — и прибавив: «Мы теперь сами народники и ищем сотрудников». Стародворский тогда отказался, но позднее, выйдя на волю, вошёл в сношения с революционными кругами как полицейский агент.

(Морозов Н. А. Повести моей жизни. Мемуары, т. 2. М.: Наука, 1965, с. 686, 687.)

Я это к тому, что с дореволюционной активностью Панкратова в партии эсеров тоже могло быть нечисто. Так или иначе, на резонный вопрос — что соединило меньшевика Алексинского и эсера Панкратова? — ответ имеется однозначный: служба контрразведки Петроградского военного округа.

Причём это не очень-то скрывали даже в реальном масштабе времени! С санкции министра юстиции Павла Переверзева контрразведчики организовали прослушивание телефонов большевиков, а тем временем готовили провокацию. К началу июля положение «временных», а значит — и возможной контрреволюции стало таким шатким, что события надо было форсировать.

Вот их и форсировали.

Иван Сергеевич Тургенев, великий наш писатель, в июльские дни 1848 года, когда восстали парижские пролетарии-«блузники», был в Париже и оставил нам о тех днях небольшой, но любопытный во всех отношениях очерк «Наши послали!».

В нём он, в частности, описывал, как, выйдя прогуляться в «утренней куртке», чуть не был арестован патрулём буржуазной национальной гвардии, и «национальный гвардеец из провинции» кричал ему «как исступлённый»:

— Кто вас знает, вы, может быть, русский агент, и у вас в кармане золото, предназначенное к тому, чтобы давать пищу нашим междоусобицам!

«Русское золото, русские агенты, — заключал Тургенев, — всюду мерещились тогда вместе с многими другими небывальщинами и нелепостями всем этим возбуждённым, сбитым с толку, потерянным головам… Страшное, томительное было время!»

(Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем в 27 т., т. 14. М.—Л.: Наука, 1967, с. 141–142.)

Как видим, технология провокаций у имущей сволочи по отношению к ошалевшему от перемен обывателю везде и во все времена была одной и той же: «русское золото», «германское золото»…

И всё это для того, чтобы защитить и сохранить своё золото!

ХОРОШО поработавший со старой русской прессой профессор из США Александр Рабинович цитирует в своей книге о 1917 годе и саморазоблачительное письмо министра Переверзева редактору «Биржевых ведомостей» от 9 июля 1917 года, и много других любопытных публикаций июльских дней, из которых следует, что даже «министры-капиталисты» и «солидные» редакторы в антиленинскую «утку» контрразведки верили слабо или не верили вообще, и «сенсация» предназначалась, главным образом, для всё ещё доверчивой и колеблющейся солдатской массы столичных гвардейских полков — Преображенского и Семёновского.

Рабинович, к слову, называет «Живое слово» бульварным изданием и полностью соглашается с его оценкой Лениным как «жёлтой, низкопробной, грязной газетёнки»!

(Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989, с. 41–46.)

Приведу и следующее свидетельство профессора Рабиновича, ссылавшегося на кадетскую «Речь» от 9 июля 1917 года:

«Поскольку руководство контрразведки опасалось, что обвинительный материал против Ленина, исходящий непосредственно от правительственного ведомства, может вызвать подозрения, оно в спешном порядке завербовало двух «возмущённых граждан» — бывшего представителя большевистской фракции в Думе Г. Алексинского и эсера В. Панкратова, поручив им подготовить для немедленной передачи в печать заявление по поводу предъявляемых обвинений».

(Рабинович А., с. 42.)

Уже в самой «подвёрстке» к меньшевику Алексинскому эсера Панкратова можно было — зная что к чему, усмотреть признак неумелой, некомпетентной провокации… Но чего иного можно было ожидать от армейских дуроломов из контрразведки, для которых понятие «партийная принадлежность» было за семью печатями? Это ведь были не жандармы, подкованные в партийных разногласиях получше многих революционеров и знавшие лучше многих партийцев историю РСДРП и ПСР.

Убедительнее было бы заявление одного лишь Алексинского — он удачно смотрелся как бывший соратник Ленина и был достаточно озлоблен (вскоре он поддержит корниловщину). Но — «жадность фраера сгубила», и, желая обеспечить более эффектный «букет», контрразведчики перестарались.

Впрочем, по тем простодушным временам для «публики» и этого хватило, хотя всё делалось по анекдоту о якобы укравшем сто миллионов долларов Иванове, когда в итоге выясняется, что украл-то не Иванов, а украли у него, и не сто миллионов, а просто сто, и не долларов, а рублей…

Именно по этой технологии каждый раз Ленина и обвиняли…

И обвиняют.

А вы говорите — Геббельс!

Как, надо полагать, переворачиваются в гробах от зависти адвокат Переверзев и ренегат Алексинский, когда мастером дезинформации выставляют колченогого немца, а не их, затерявшихся на свалке истории.

Ну и чёрт с ними!

Тогда как с цепи сорвались не столько имущие круги — они-то как раз оставались в тени, а точнее — за кулисами, своего добившись, а именно «социалисты»-либералы, оказавшиеся в движении масс на обочине, в том числе — Плеханов и знаменитый «разоблачитель провокаторов» Владимир Бурцев. Но что характерно: на прямой вопрос — является ли Ленин «германским агентом»? — Бурцев отвечал в «Петроградской газете» за 7 июля 1917 года так:

«О тех лидерах большевиков, по поводу которых нас спрашивают, не провокаторы ли они, мы можем ответить: они не провокаторы… Но благодаря именно им: Ленину, Зиновьеву, Троцкому и т. д. в те проклятые чёрные дни 3, 4 и 5 июля Вильгельм II достиг всего, о чём только мечтал… За эти дни Ленин с товарищами обошлись нам не меньше огромной чумы или холеры».

(Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989, с. 46.)

На вопрос: «Чего конкретно достиг Вильгельм за эти три дня и чем конкретноЛенин, 3 июля ещё купавшийся в озере в Мустамяки, а 4 июля удержавший от вооружённого выступления матросов, за эти дни помог Вильгельму?» — не смог бы ответить ни Бурцев, ни сам Господь Бог.

Зато российские «правые» за чёрные дни Июля всего, о чём мечтали, достигли — во всяком случае, им так казалось, начиная с того, что кадеты весомо, как хозяева, вернулись в правительство, а Советы «легли» под них.

Очень продвинулось вперёд и дело готовящегося имущей элитой бонапартистского военного переворота…

ЛЕНИНА искали везде, потому что вопрос о его явке в суд отпал окончательно — все партийные организации высказались против явки.

Были арестованы Каменев, кронштадтцы Ильин-Раскольников и Дыбенко и ряд других лидеров большевиков. Но никто из них не приезжал в Россию в «пломбированном вагоне» — Каменев вообще в разгар Февральских событий находился в Сибири, как и Сталин, так что с него были «взятки гладки». На языке у всех были прежде всего Ленин и Зиновьев, но второй так — за компанию. Основную ненависть «общественного мнения» фокусировали на Ленине, что было и понятно — нервом ситуации всё более становился именно он, и это всё лучше сознавали как его сторонники, так и его враги.

Церетели, Чхеидзе и компания понимали, конечно, лживость инсинуаций Алексинского, но, как писал по другому поводу Ленин — труден только первый шаг, а меньшевики и эсеры прошагали по пути ренегатства уже немало. Американский профессор Александр Рабинович пишет: «По иронии судьбы руководство Советов стало проявлять готовность к более тесному сотрудничеству с правительством в то время, когда оно зашаталось».

(Рабинович А., с. 48.)

Но ирония судьбы здесь была ни при чём… Для «социалистических» оппонентов Ленина всё было логично — они предали и продали, и теперь им оставалось одно — обманывать народ до тех пор, пока не придёт русский то ли Кавеньяк, то ли — Бонапарт. Недаром же эсеры Савинков и Керенский ездили в Ставку к Корнилову.

И чем больше сегодня анализируешь июльские события, зная всё, что за ними последовало, тем увереннее приходишь к выводу, что Июль надо изучать и изучать, но общий вывод ясен заранее: Июль 1917 года (здесь уместна та же заглавная буква, что и для Февраля, и для Октября 1917 года) — это, в своей системной сути, первый широко спланированный заговор имущих верхов с целью полностью сорвать дальнейшее развитие революции в направлении широких реформ.

Конечно, как и в любом крупном историческом событии, тут действовал целый ряд факторов, но если выделить суть, то она однозначна: Июль 1917 года — это заговор российской имущей Элиты и её политических агентов — кадетов прежде всего, против Ленина и народа России.

Забегая вперёд, можно сказать, что вторым таким заговором стали действия Элиты осенью 1917 года, предшествовавшие Октябрю 1917 года, а третьим и последним — уже Гражданская война, невозможная без поддержки российских «верхов» извне в виде иностранной интервенции.

Все три заговора Элиты против народа оказались в итоге неудачными, но именно они сорвали мирное развитие революции, именно они съели те летние резервы времени, когда ещё можно было предотвратить тотальную катастрофу общества и экономики, всю тяжесть которой пришлось взять на свои плечи Ленину и РКП(б).

Соответственно, не Ленин, конечно, а Элита была тогда подлинным врагом русского народа… Элита фактически вела к геноциду народов России.

СЕЙЧАС ЖЕ присмотримся — хотя бы мимолётно — к первому заговору, к его схеме и к его развитию…

Напомню, что 2 (15) июля 1917 года из Временного правительства вышли три кадетских министра: Шингарев, Мануилов и Шаховской. На фронте в это время наступление срывали не большевики, которые могли агитировать против него до его начала, а сами «правые». Имущие в России уже поняли, что теперь не до черноморских проливов, надо поскорее задавить свою зарвавшуюся и возмечтавшую чернь внутри страны…

Поэтому всё мыслилось, похоже, так…

1) Начнём наступление для отвода глаз союзников, сорвём его, спровоцируем восстание черни, а потом «под шумок» доведём дело до военной диктатуры, и уж тут: «Патронов не жалеть!»

Войска при этом охотно отзывались на действия по срыву наступления, ибо гибнуть «зазря» уже никто не хотел. Но всё равно во имя циничных «игр» Элиты по отстаиванию своих привилегий погибли новые десятки тысяч русских людей.

2) До столицы доходят раздутые прессой известия о якобы провале наступления, хотя к тому времени провал ещё не столько стал фактом, сколько наметился. И в тот же день начинается горячая агитация за восстание в 1-м пулемётном полку, а затем и во всём Петрограде.

Спровоцировать массы удалось, но — не до конца, потому что Ленину удалось снизить накал страстей так, что планы властей по их разжиганию оказались сорванными.

Керенского — ещё только военного министра — в тот момент в столице не было, он вернулся вечером 6 июля — когда «восстание» (все газеты стали писать именно о «восстании») было «подавлено» без особой крови лишь потому, что Ленин призвал народ к выдержке и бдительности.

И вместо того, чтобы залить в июле 1917 года улицы Питера кровью тысяч жертв — как это было в июне 1848 года в Париже, всё ограничилось относительно небольшим числом погибших.

Тех, кого массово расстреливали из пулемётов — как на углу Садовой и Невского, как бы и не заметили. Зато похороны в субботу 15 июля в Петрограде семерых погибших при подавлении демонстрации казаков были обставлены властями с отвратительной помпой. Очень, к слову, напоминающей ту, с которой хоронили три «жертвы тоталитаризма» в Москве в августе 1991 года после успешного заговора против народа уже советской Элиты.

Первая полумиллионная демонстрация в июне 1917 года Элиту напугала. А при этом массовая демонстрация заставила кое-кого и в ЦИК Советов призадуматься — соглашатели могли быстро утратить влияние в массах. И министры-«социалисты» выдвинули основы коалиционной платформы — достаточно «левые». В том числе предлагалось произвести официальный роспуск царской Государственной думы и царского Государственного Совета и немедленно провозгласить республику — на чём настаивал Ленин.

Князь Львов всего этого принять «не может». 7 июля он демонстративно подаёт в отставку с поста министра-председателя, уступая место Керенскому, которого пресса «пиарит» как «спасителя революции».

Керенскому надо «держать марку», подтверждая этот имидж, и 8 июля кабинет министров передаёт в печать отвергнутую Львовым Декларацию принципов Временного правительства с программой его деятельности.

В ней было обещано (sic!!!):

— добиться в течение августа созыва союзнической конференции с целью выработки подробных предложений о заключении мира (!!) на основе компромисса;

— провести выборы в Учредительное собрание не позднее 17 (30) сентября 1917 года;

— обеспечить скорейшее введение городского и земского самоуправления;

— уничтожить сословия и упразднить гражданские чины и ордена;

— выработать план (!!) общей организации народного хозяйства и борьбы с хозяйственной разрухой;

— немедленно принять трудовое законодательство, включающее законы о 8-часовом рабочем дне, охране труда и социальном страховании;

— подготовить для Учредительного собрания проект земельной реформы по передаче всей земли (!!) в руки крестьянства…

(Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989, с. 48; а также В. И. Ленин, ПСС, т. 34, прим. 43 на с. 470.)

Несмотря на отсутствие пунктов о Думе, Госсовете и провозглашении республики, программа была впечатляющей — в случае её не только декларирования, но и выполнения.

Однако надо ли много говорить, что ничего из этой Декларации выполнено «временными» не было. Во второе коалиционное правительство пришли кадеты, и все проекты были похерены.

Так что Ленин 1 марта 1920 года, выступая на I Всероссийском съезде трудовых казаков, имел все основания сказать:

— Эсеры и меньшевики проделали опыт, нельзя ли обойтись с капиталистами по-мирному и перейти к социальной реформе… Они забыли, что господа капиталисты есть капиталисты и что их можно только победить. Они говорят, что большевики залили страну кровью в гражданской войне. Но разве вы, господа эсеры и меньшевики, не имели 8 месяцев для вашего опыта?..

Эти слова Ленина были не убиенным оппонентами и убийственным для его оппонентов доводом, и он продолжал:

— Разве с февраля до октября 1917 года вы не были у власти вместе с Керенским, когда вам помогали все кадеты, вся Антанта, все самые богатые страны мира? Тогда вашей программой было социальное преобразование без гражданской войны. Нашёлся ли бы на свете хоть один дурак, который пошёл бы на революцию, если бы вы действительно начали социальную реформу? Почему вы этого не сделали? Потому что ваша программа была пустой программой, была вздорным мечтанием. Потому что нельзя сговориться с капиталистами и мирно их себе подчинить, особенно после четырёхлетней империалистической войны…

(В. И. Ленин. ПСС, т. 40, с. 178–179.)

ЛЕНИН говорил это после краха третьего заговора Элиты, представлявшего собой иностранную интервенцию, но уже первый заговор Элиты в июле 1917 года мог быть сорван, если бы эсеро-меньшевистский ЦИК Съезда Советов и эсеро-меньшевистский Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов не заняли бы позицию соглашательства с Элитой, а хотя бы в июне 1917 года приняли бы и программу Ленина и руководство Ленина!

Да ладно — руководство Ленина! Это был бы оптимальный вариант, но для недопущения прогрессирующей разрухи и Гражданской войны было бы достаточно реализовать «керенскую» Декларацию от 8 июля и к началу осени 1917 года дать конституционную Российскую республику на базе принципов этой же «керенской» Декларации от 8 июля.

И не было бы необходимости в акции типа Октябрьской революции, не было бы Гражданской войны…

А что было бы?

Была бы выбирающаяся из кризиса Российская республика, с трибуны парламента которой Ленин — легальный руководитель крупной фракции большевиков боролся бы за усиление и расширение социальных реформ и за победу своей партии на очередных выборах…

Ничего этого имущей Элите нужно не было, а слепота народа и предательство «вождей» способствовали сползанию России в чисто технологическую, инфраструктурную катастрофу, которая не могла не потянуть за собой и социальную катастрофу.

В результате стали возможны второй заговор Элиты, третий заговор, и именно это залило Россию кровью — классовая слепота миллионов, классовое ренегатство эсеров и меньшевиков и классовая жадность Элиты.

Ещё накануне Июля 1917 года Ленин статью «Куда привели революцию эсеры и меньшевики?» (ПСС, т. 32, с. 370–372) начал с ответа на вопрос, выставленный в заголовке: «Они привели её к подчинению империалистам».

Собственно, то, чем был Июль 1917 года для Элиты, не очень-то ей скрывалось в реальном масштабе времени! Так, князь Львов в прощальной беседе с журналистами, аккредитованными при Временном правительстве, бухнул прямо: «Особенно укрепляют мой оптимизм события последних дней внутри страны. Наш «глубокий прорыв» на фронте Ленина имеет, по моему убеждению, несравненно большее значение для России, чем прорыв немцев на нашем Юго-Западном фронте».

Вообще-то этими словами князь убедительно доказал, что он не политик, а дурак — умные люди всё такое держат себе на уме. Но если это было не признание заговора Элиты, то что надо считать заговором?

Ленин в статье с насмешливым названием «Благодарность князю Г. Е. Львову», опубликованной 19 июля (1 августа) 1917 года в газете кронштадтских большевиков «Пролетарское дело», привёл слова Львова и расставил все точки над «i»:

«Как же не быть благодарным князю за эту трезвость в оценке классовой борьбы?

…Два врага, два неприятельских стана, один прорвал фронт другого — такова правильная философия истории князя Львова. Он прав, что снизывает со счетов третий стан, мелкую буржуазию, эсеров и меньшевиков. Этот третий стан кажется большим, на деле он — ничего самостоятельно решать не может…

Внутренняя классовая борьба даже во время войны гораздо важнее, чем борьба с внешним врагом — какой только дикой брани не изрыгали на большевиков представители крупной и мелкой буржуазии за признание этой истины! Как только не зарекались от неё бесчисленные любители широковещательных фраз о единстве, революционной демократии и пр. и т. п.!

А когда дошло до серьёзного, решающего момента, князь Львов сразу и целиком признал эту истину, провозгласив открыто, что «победа» над классовым врагом внутри страны важнее, чем положение на фронте борьбы с внешним врагом. Бесспорная истина. Полезная истина. Рабочие будут очень благодарны князю Львову за её признание, за её напоминание, за её распространение».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, 18–20.)

Дурацкие откровения Львова в видах уже ближайшего будущего действительно были очень полезны для прочистки рабочих мозгов.

В том же, что и Львов, направлении и так же, как и Львов, сами того не желая, ориентировали рабочую массу «деятели» соглашательского ЦИКа. Они сами толкали народ к Ленину, но уже не столько словами, сколько делами, а точнее — их отсутствием.

В начале июля 1917 года Ленин написал для «Правды» статью «Вся власть Советам!». Теперь же лозунг «Вся власть Советам!» приходилось временно снять, поскольку Советам, которыми руководили меньшевики и эсеры, власть была не нужна. Они её боялись, как чёрт ладана!

И всё ещё в русской революции оказывалось впереди…

ЛЕНИН же с 10 (23) июля по 8 (21) августа жил на чердаке сарая Н. А. Емельянова в рабочем посёлке и писал свои первые послеиюльские статьи.

Редакция «Правды» была разгромлена, однако выход нашёлся. С апреля 1917 года группа меньшевиков-интернационалистов и литераторов, включая Горького, начала издавать в Питере ежедневную газету «Новая жизнь» (она просуществовала до июля 1918 года). Собственно, если иметь в виду название, то можно было бы говорить о возобновлении издания «Новой жизни» 1905–1906 годов, но… Но тогда это была боевая ленинская газета, теперь же…

Теперь же газета была не боевой, однако за неимением гербовой пишут и на простой… И хотя Ленин к чисто интеллигентской ипостаси безнадёжно отстающей от жизни горьковской «Новой жизни» относился скептически-насмешливо, называя ново-жизненцев «якобы-интернационалистами» и «тоже-марксистами», 11 (24) июля 1917 года ему пришлось «обратиться к гостеприимству» новожизненцев, дабы опубликовать там письмо, в котором, в частности, говорилось:

«Газеты известного рода повели бешеную травлю против нас, обвиняя в шпионстве или в сношениях с вражеским правительством.

С каким неслыханным легкомыслием… ведётся эта травля, показывают следующие простые факты.

«Живое слово» сначала напечатало, что Ленин — шпион, а потом, под видом не меняющей дело «поправки» заявило, что в шпионстве он не обвиняется! Сначала выдвигают показания Ермоленки (прапорщик-провокатор. — С.К.), потом вынуждены признать, что прямо неловко и стыдно в подобных показаниях подобного человека видеть довод…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 6–7.)

Ленин приводил ещё ряд доводов и замечал: «И всё это — при участии или даже по инициативе Алексинского, не допущенного в Совет, признанного, иначе говоря, заведомым клеветником!! Неужели можно не понять, что такой путь против нас есть юридическое убийство из-за угла?..»

Потом статьи «с чердака» пошли одна за другой, из которых особый интерес представляет статья «Начало бонапартизма», опубликованная 29 июля 1917 года в газете «Рабочий и солдат».

«Самая большая, самая роковая ошибка, — писал Ленин, — которую могли бы теперь, после образования министерства Керенского, Некрасова, Авксентьева и Кº, сделать марксисты, состояла бы в принятии слова за дело, обманчивой внешности за сущность…

Предоставим это занятие меньшевикам и эсерам, которые играют уже прямо-таки роль шутов гороховых около бонапартиста Керенского. В самом деле, разве это не шутовство, когда Керенский, явно под диктовку кадетов, составляет нечто вроде негласной директории из себя, Некрасова, Терещенко и Савинкова, умалчивает и об Учредительном собрании и вообще о Декларации 8 июля, провозглашает в обращении к населению священное единение между классами, заключает на никому не известных условиях соглашение с поставившим наглейший ультиматум Корниловым, продолжает политику скандально-возмутительных арестов, а Черновы, Авксентьевы (министр внутренних дел, эсер. — С.К.) и Церетели занимаются фразёрством и позёрством… Церетели и Дан проводят в Центральном Исполнительном Комитете Советов пустейшие, начинённые бессодержательнейшими фразами резолюции, напоминающие худшие времена бессилия кадетской первой Думы перед лицом царизма».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 48–49.)

Это была не только точная оценка российской ситуации в тогдашнем реальном масштабе времени. Эти слова, как и те, что будут приведены ниже, сказаны — весьма вероятно — и о нашем будущем, поскольку в буржуазной «России» нет и не может быть подлинной стабилизации. Ведь замени в нижеприводимой оценке Керенского на Путина и получишь вполне возможную в РФ через пару лет ситуацию:

«Министерство Керенского, — несомненно есть министерство первых шагов бонапартизма.

Перед нами налицо основной исторический признак бонапартизма: лавирование опирающейся на военщину (на худшие элементы войска) государственной власти между двумя враждебными классами и силами, более или менее уравновешивающими друг друга…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 49.)

Пока что враждебность, несочетаемость интересов основной массы населения Российской Федерации и интересов чиновно-собственнической «Элиты» не осознаёт в РФ на массовом уровне почти никто. Но это не означает, что антагонизма интересов нет, он есть. А значит, есть и угроза ельциноидного бонапартизма.

Вернёмся, впрочем, к ленинскому тексту:

«…Однако признать неизбежность бонапартизма вовсе не значит забыть неизбежность его краха.

Если мы скажем только то, что в России наблюдается временное торжество контрреволюции, это будет отпиской…

Россия с замечательной быстротой пережила целую эпоху, когда большинство народа доверилось мелкобуржуазным партиям эсеров и меньшевиков. И теперь уже начинается жестокая расплата большинства трудящихся масс за эту доверчивость.

Все признаки указывают на то, что ход событий продолжает идти самым ускоренным темпом, и страна приближается к следующей эпохе, когда большинство трудящихся вынуждено будет доверить свою судьбу революционному пролетариату…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 50, 51–52.)

В столице вовсю распинались о «победах революции и дела свободы», а Ленин предупреждал, что «дело свободы» скоро могут предать в руки новых военно-полевых судов.

В особняках промышленников обсуждались планы подавления революции, а Ленин предвещал скорую власть революционного пролетариата.

Мелкая политическая дрянь — Фёдор Дан красовался на трибуне ЦИК в Таврическом дворце — бывшей резиденции Государственной думы. Политический же гений Ленин считал звёзды на чердаке сарая в рабочем посёлке. Но оказывается, с чердака порой виднее, чем с трибуны Таврического дворца…

Правда, лишь в том случае, если с чердака смотрит Ленин.

И всё же «командный пункт» это был не очень удобный — надо было вести переписку, налаживать курьерскую связь, и регулярное появление новых людей в небольшом посёлке было не очень надёжным, вызывало подозрения… Начались досужие расспросы — кто, да зачем, да почему?

Приходилось перебираться от населённых мест подальше — в шалаш за озером Разлив. В этих местах у Емельянова был покос, и Ленин устроился там под видом косца, живя в шалаше одно время с Зиновьевым.

С ПЕРЕМЕЩЕНИЕМ в шалаш «звёздный» уровень жилища Ленина ещё более повысился — если чердак сарая Емельянова можно было назвать отелем «сотни звёзд», то теперь он проживал в своего рода «отеле» «трёх тысяч звёзд», поскольку именно столько их можно насчитать на небе в безоблачную августовскую ночь…

Он по-прежнему много писал, но, кроме отвлечения на текущие статьи и письма, работал в Разливе над своим новым крупным трудом — книгой «Государство и революция»… Крупным не по объёму — объём как раз оказался невелик, а по социальному потенциалу.

Как читатель, очевидно, помнит, накануне ухода в подполье Ленин писал Каменеву: «Если меня укокошат, прошу издать мою тетрадку: «Марксизм о государстве» (застряла в Стокгольме). Синяя обложка, переплетённая…» Теперь он попросил доставить ему в Разлив эту убористо исписанную тетрадь в 48 страниц, где были выписаны цитаты из Маркса, Энгельса, Каутского, Паннекука, Бернштейна, с собственными замечаниями, обобщениями и выводами и продолжил работу, начатую ещё зимой 1916–1917 года в Швейцарии.

Изучение ленинского труда «Государство и революция» входило в обязательный курс общественных наук во всех советских вузах. И в брежневские времена этот труд казался большинству весьма скучным: что там — дела́ давно минувших дней! Сегодня же знакомство со многими местами ленинской книги, возможно, стало бы для многих думающих или хотя бы пытающихся думать молодых людей откровением.

В чём же отыскивается причина былого безразличия и нынешнего потенциального интереса к одним и тем же идеям?

Причина безразличия крылась в том, что развитая брежневщина усилиями агентов влияния Запада оказалась периодом роста массового материального благосостояния, но в то же время периодом исторического безвременья. А сегодня то, о чём когда-то писал Ленин, вновь стало исторически и социально актуальным, то есть обращённым во вполне возможное наше будущее…

Например, говоря о государственном управлении, Ленин в 1917 году заявлял, что при современном развитии общества и на базе современной техники коммуникаций у функций государственного управления «можно (и до́лжно) отнять всякую тень чего-либо привилегированного, «начальственного»…»

Ленин писал:

«Полная выборность, сменяемость в любое время всех без изъятия должностных лиц, сведение их жалованья к обычной «заработной плате рабочего»… служат мостиком, ведущим от капитализма к социализму».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 33, с. 44.)

Введение этого принципа в жизнь даже капиталистической РФ могло бы и сегодня стать мостиком к новому социализму. Причём надо подчеркнуть, что Ленин имел в виду уравнивание с рабочей зарплатой жалованья должностных лиц, то есть — государственных чиновников, а не специалистов (учёных, инженеров, экспертов и т. д.)!

А как верно Ленин определил ситуацию с парламентами:

«Выход из парламентаризма, конечно, не в уничтожении представительных учреждений и выборности, а в превращении представительных учреждений из говорилен в «работающие» учреждения…

Посмотрите на любую парламентскую страну, от Америки до Швейцарии: настоящую «государственную» работу делают за кулисами и выполняют департаменты, канцелярии, штабы. В парламентах только болтают со специальной целью надувать «простонародье»…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 33, с. 46.)

И здесь есть над чем подумать уже нам, через 100 лет после того, как эта мысль была высказана впервые.

А вот как Ленин, которого обвиняют в «проповеди уравниловки», смотрел на этот вопрос в действительности. Цитируя Маркса, а затем поясняя и развивая его мысли, Ленин заявлял:

«…отдельные люди не равны: один сильнее, другой слабее; один женат, другой нет; у одного больше детей, у другого меньше, и т. д.

…Справедливости и равенства, следовательно, первая фаза коммунизма (социализм. — С.К.) дать ещё не может: различия в богатстве останутся, и различия несправедливые, но невозможна будет эксплуатация человека человеком, ибо нельзя захватить средства производства, фабрики, машины, землю и прочее в частную собственность…

Вульгарные экономисты, в том числе буржуазные профессора, постоянно упрекают социалистов, будто они забывают о неравенстве людей и «мечтают» уничтожить это неравенство. Такой упрёк, как видим, доказывает только крайнее невежество гг. буржуазных идеологов».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 33, с. 93.)

Со времени, когда это было написано, прошло сто лет, семьдесят четыре из которых пришлось в России на советский период. И нынешние гг. буржуазные идеологи из столичной Высшей школы экономики, из буржуазных российских экономических институтов и т. д. все — все без исключения, будучи во время оно студентами советских вузов, изучали работы Ленина. Так что сегодня надо говорить уже не о крайнем их невежестве, а о крайне подлом замалчивании ими идей Ленина и о подлой клевете на него.

Важно для нашего будущего освоение и ещё одной идеи Ленина. Он предупреждал, что любое государство — это аппарат принуждения и подавления. Вопрос лишь в том, кто и к чему принуждает! В буржуазном государстве элитное меньшинство принуждает трудящееся большинство к принятию привилегий Элиты, а в социалистическом государстве вначале подавляется сопротивление имущей Элиты, а затем трудящееся большинство принуждает тех, кто не желает жить интересами общества, к подчинению интересам большинства.

Ленин проводил раз за разом и мысль о том (не забудем, что это было лето 1917 года), что переход к социализму возможен лишь при поголовном вооружении народа, взявшего дело учёта и контроля над общественным производством в свои руки.

Ленин напоминал, что Энгельс издевался над нелепостью соединения слов «свобода» и «государство», и резюмировал (ПСС, т. 33, с. 95): «Пока есть государство, нет свободы. Когда будет свобода, не будет государства».

А что будет?

А будет доброе согласие — как в хорошей большой семье, когда все проблемы решаются с честным учётом интересов всех членов семьи. Добиться этого непросто даже в семье, а тем более — в обществе. Но это возможно, утверждал Ленин, если люди, во-первых, захотят жить без господ, а во-вторых, захотят быть развитыми, образованными и научатся быть людьми, то есть — научатся управлять сами собой и, в итоге, обществом:

«Чем полнее демократия, — писал он, — тем ближе момент, когда она окажется ненужной. Ибо когда все научатся управлять и будут на самом деле управлять самостоятельно общественным производством, самостоятельно осуществлять учёт и контроль тунеядцев, баричей, мошенников и тому подобных «хранителей традиций капитализма», — тогда уклонение от этого всенародного учёта и контроля неизбежно сделается таким неимоверно трудным, будет сопровождаться, вероятно, таким быстрым и серьёзным наказанием (ибо вооружённые рабочие — люди практической жизни, а не сентиментальные интеллигентики и шутить они с собой едва ли позволят), что необходимость соблюдать несложные, основные правила всякого человеческого общежития очень скоро станет привычкой».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 33, с. 102.)

Когда это писалось, общественным производством в России и во всём мире управляли — когда сами, когда через своих доверенных лиц, менеджеров, — владельцы частной собственности в виде «заводов, шахт, пароходов»…

Когда это писалось, несложные, казалось бы, основные правила всякого человеческого общежития ещё настолько не были для очень многих в России привычкой, что развал государства, ставший фактом до Октября 1917 года — я ещё об этом скажу, привёл к концу 1917 года к огромному росту бандитизма даже в Европейской России, и уж тем более там, где сдерживающие факторы были особенно слабыми. А символом этого разнузданного пренебрежения основными правилами человеческого общежития стала «махновщина» — «родимое пятно» царизма.

Но через полвека после того, как это было написано, Россия, говоря словами Ленина, стала в некотором смысле «одной конторой и одной фабрикой с равенством труда». Стала огромной экономикой — второй в мире! И научились управлять ей без «королей индустрии» и без банкиров сами люди!

И научились они этому неплохо, если год от года материальное благополучие у всехчестно работающих и умно живущих в СССР возрастало, а советское общество обеспечивало развитие науки, культуры, образования, отдыха, социального обеспечения… И было при этом стабильным, свободным — без решёток на окнах домов, без страха терроризма, зато — с уверенностью и в завтрашнем, и в послезавтрашнем, и в послепослезавтрашнем дне, как в собственном дне, так и общественном…

Это ведь всё было!

И это было — хотя и не сразу — в России, задуманной Владимиром Лениным и вызванной им к жизни!

Далеко и высоко видел Ленин, размышляя над будущим России под тысячезвёздным русским августовским небом… Одного не предвидел он — хотя и сознавал опасность этого — изуверской способности жадной Элиты тотально предавать прошлое, настоящее и будущее своего же народа.

Тем не менее системную и моральную базу Ленин и его сподвижник Сталин заложили в советском обществе настолько прочную, что даже развал Советского государства с конца 1991 года не стал временем разгула анархии.

Не стал потому, что за десятилетия жизни в задуманном Лениным обществе постоянно напоминаемая ленинско-сталинским государством необходимость соблюдать несложные, основные правила всякого человеческого общежития стала-таки привычкой!

А вот если продолжающаяся внешняя подрывная работа вкупе со слепотой народа, предательством «вождей» и подлостью кремлёвских пигмеев приведут к развалу и Российской Федерации, то одной из важнейших системных черт ситуации станет новый массовый бандитизм — неомахновщина! Потому что ельциноидное государство уже почти четверть века отучает общество от укоренившейся советской привычки соблюдать несложные, основные правила всякого человеческого общежития.

КНИГА «Государство и революция» оказалась неоконченной, а о причине сказал сам Ленин в послесловии к первому изданию:

«Настоящая брошюра написана в августе и сентябре 1917 года. Мною был уже составлен план следующей, седьмой главы: «Опыты русских революций 1905 и 1917 годов». Но кроме заглавия я не успел написать из этой главы ни строчки: «помешал» политический кризис, канун октябрьской революции 1917 года. Такой «помехе» можно только радоваться. Но второй выпуск брошюры (посвящённый «Опыту русских революций 1905 и 1917 годов»), пожалуй, придётся отложить надолго; приятнее и полезнее «опыт революции» проделывать, чем о нём писать.

Автор

Петроград,

30 ноября 1917 года»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 33, с. 120.)

Да, до того времени, как он — пока что скрывающийся, живущий почти под открытым небом — встанет во главе новой России, оставалось всего три месяца: август, сентябрь и октябрь. Хотя ситуация тогда складывалась, надо сказать, «кучерявая»… И если бы она не формировала трагедию, то её можно было бы определить как комическую, фарсовую…

Керенский и Кº (кадеты «справа», эсеро-меньшевики «слева»), возомнившие себя государственными деятелями, продолжали играться в «государственное строительство».

Генералы, возомнившие себя политиками, готовились к роли Кавеньяка или Наполеона.

Те, кто считал себя «солью земли», то есть — крупные промышленники, поощряли и готовились финансировать кавеньяков, а пока потихоньку сворачивали производство, давя где только можно рабочих локаутами. Эти не играли «по маленькой» — они ставили на «крупную», как они считали, «карту» военного переворота. И на промышленниках нам надо, пожалуй, остановиться чуть подробнее…

Ещё в 1905 году, сразу после выпуска царского манифеста 17 октября, была создана отдельная партия крупных капиталистов — Торгово-промышленная партия (ТПП) во главе с Г. А. Крестовниковым и П. П. Рябушинским.

Джек Лондон ввёл в одноимённом романе понятие «Железной пяты» капитала, вооружённой силой попирающей права́ трудящихся. Партию Рябушинского можно было назвать партией «Золотой пяты», но вскоре её лидеры поняли, что нельзя же настолько откровенно проявлять себя держимордами… И ТПП «растворилась» в «Союзе 17 октября» — партии «октябристов».

После Февраля 1917 года возникло новое «издание» ТПП — Торгово-промышленный комитет (Торгпром) Рябушинского, Гукасова, Лианозова, Денисова и Кº. Этот аспект политической жизни после-февральской России освещён по сей день плохо — крупный капитал яркого света не любит. Однако она имела место — политическая жизнь крупнейшего российского капитала!

Тем более что этот капитал был не очень-то и российским. Так, 4 ноября 1916 года состоялось учредительное собрание Нефтяной секции Совета съездов представителей промышленности и торговли. В бюро секции вошли виднейшие представители якобы российских нефтяных монополий — якобы «русаки» А.О и П. О. Гукасовы, С. Г. Лианозов, М. Г. Полак… Председателем секции был избран вовсе уж не русак — Э. Л. Нобель.

(Лаверычев В. Я. Военный государственно-монополистический капитализм в России. М.: Наука, 1988, с. 184.)

И все эти опытные в делах люди не сидели ведь летом 1917 года сложа руки. Они тожеготовились… Торгпром, к слову, действовал и в советское время — в эмиграции, организуя саботаж и готовя интервенцию в СССР.

Население крупных городов с течением дней к осени постепенно «левело». Мелкая провинция была в разброде…

Деревня в 1917 году тоже была в разброде — «временные» землёй поманили, да не дали. Миллионы мужиков по-прежнему гнили, кто — уже в земле, кто — ещё в окопах… А это ситуацию тоже не оздоровляло, как и положение в армии. Но село и армия по отношению к большевикам были настроены сложно — сказывались и привычка крестьян к эсерам, и антиленинская послеиюльская пропаганда среди солдат.

Рабочие же…

Что ж, в статье «Начало бонапартизма» Ленин написал: «Передовые отряды пролетариата России сумели (не в последнюю очередь, заметим, благодаря выдержке Ленина. — С.К.) выйти из наших июньских и июльских событий без массового обескровления». И в этом было сейчас главное — определиться с силами, восстановить не так уж и порушенную организацию и проявлять по-прежнему выдержку, потому что время работало на Ленина.

Обидно было, конечно, что Россия при этом катилась к катастрофе, но что уж тут поделаешь! России была предложена программа Ленина: «Вся власть Советам!», но Россия пока что этой программе не верила, а через народ не перепрыгнешь…

ПОЛОЖЕНИЕ самих большевиков было после Июля 1917 года тоже своеобразным. Его нельзя было назвать легальным, но нельзя было назвать и нелегальным.

Скажем, член ЦК Каменев «сдался» властям и был арестован, но уже 6 (19) августа выступал в ЦИК. Правда, выступал так, что Ленин из своего шалаша направил в «Пролетарий» заметку (ПСС, т. 34, с. 70), начинавшуюся словами: «Речь тов. Каменева по поводу Стокгольмской конференции не может не вызвать отпора со стороны верных своей партии и своим принципам большевиков».

Здесь имеется в виду та «мирная» конференция «социалистов», с идеей которой в апреле 1917 года приезжал в Питер датский агент немцев Боргбьёрг и против которой резко выступил Ленин. Теперь Каменев эту идею поддержал, и Ленин зло его одёрнул, а в Заграничное бюро ЦК в Стокгольме написал: «Выступление Каменева я считаю верхом глупости, если не подлости, и написал уже об этом в ЦК и для печати». (В. И. Ленин. ПСС, т. 34, прим. 48 на с. 472.)

Член ЦК и член ЦИК Сталин действовал тоже не скрываясь, редактировал центральный орган, писал статьи не на пне у шалаша, а за нормальным письменным столом.

«Правду» периодически закрывали, однако она, в очередной раз сменив название, выходила — относительно легально.

Лидер же партии скрывался и был лишён возможности нормальной политической деятельности. При этом в партийном порядке было признано, что являться к властям он не должен. В той ситуации это было единственно верное решение, и все здоровые силы партии окончательно поняли, что Ленина не посадят — как Троцкого, например, в Петропавловскую крепость. Ленина просто расстреляют — «при попытке к бегству». А второго Ленина ни у партии, ни у России, ни у истории не было.

Керенский, а уж тем более «правые», и хотели бы полулегальное, полуподпольное положение большевиков прекратить, но это можно было сделать только штыком и пулей, а этого-то как раз «временные» сделать и не могли… Мешали неразоружённые рабочие, сохранившие и после Июля рабочую Красную Гвардию.

Тоже не очень-то легальную, но — реальную.

Положение было, конечно, неустойчивым, но с одной стороны баррикад рассчитывали склонить чашу весов в свою сторону за счёт военного переворота, а с другой — за счёт перехода большинства активной части народа к поддержке большевиков.

В этой обстановке ночью (!) 26 июля (8 августа) 1917 года в рабочем ядре Выборгского района в зале частного акционерного общества открылся VI съезд РСДРП(б). 157 делегатов с решающим и 11 с совещательным голосом представляли 240 тысяч членов партии. В одном Петрограде насчитывалось уже до 25 тысяч большевиков!

Почётным председателем съезда избрали Ленина, но сам он приехать на съезд не мог — связь с ним держали через выделенных ЦК курьеров.

28 июля — на третий день работы съезда — был опубликован правительственный декрет, предоставлявший военному министру и министру внутренних дел право запрещать любые собрания и съезды, если они могут «помешать военным усилиям страны» или «нанести ущерб безопасности».

Куда метил «керенско-кадетский» декрет, гадать не приходилось, и от греха подальше заседания съезда, работавшего до 3 (16) августа, тайно перенесли в принадлежавший Межрайонной организации (о ней ниже будет сказано) отдалённый рабочий клуб на окраине города в Нарвском районе.

ПОЛИТИЧЕСКИЙ отчёт ЦК и доклад о политическом положении делал на съезде Сталин. Профессор Рабинович в своей книге «Большевики приходят к власти» уверяет, что основной доклад должен был делать-де Троцкий, но «после ареста Троцкого за два дня до открытия съезда к выполнению этих задач в спешном порядке привлекли Сталина».

Однако почтенного профессора подвёл троцкистский «пиар» — ни о чём подобном в РСДРП(б) тогда и речи быть не могло уже потому, что лишь на VI съезде Троцкий был принят в ряды РСДРП(б). Никаких контактов с Лениным с момента Июльских событий Троцкий не имел — в отличие от Сталина.

Избранный на съезде в состав ЦК, Троцкий вошёл в РСДРП(б) вместе с группирующимися вокруг него членами «Межрайонной организации объединённых социал-демократов». Эта, возникшая ещё в 1913 году, группа объединяла к августу 1917 года около 4 тысяч человек, среди которых были А. В. Луначарский, Д. З. Мануильский, М. Н. Покровский, И. А. Иоффе, М. С. Урицкий, Л. М. Володарский, Л. М. Карахан, К. К. Юренев…

Спрашивается — зачем были приняты в партию, насчитывавшую уже 240 тысяч человек, эти 4 тысячи? Тем более что это пополнение усилило большевиков, как показало будущее, весьма проблематично. Не развивая тему более того, чем требует полнота раскрытия ситуации, остановиться на этом моменте будет уместно именно сейчас…

Роль и значение Троцкого в российском социал-демократическом движении всегда были межеумочными, «с душком», но сбрасывать его со счетов было сложно. И сам он был человеком, как говорится, «пассионарным», и связи у него были разнообразные, и окружение у него было небесталанным, с хорошо подвешенными языками к тому же.

Во второй эмиграции Ленин называл Троцкого «Иудушкой», имея в виду, однако, не библейского Иуду, а щедринского Иудушку Головлёва. И всё время второй эмиграции ни партийных, ни личных тесных отношений между Троцким и Лениным не было, а вот антагонизма хватало.

Троцкий, только-только вернувшись в Россию, 10 мая на конференции «межрайонцев» заявил: «Я называться большевиком не могу». Но Россия 1917 года приняла Троцкого — бывшего председателя Петроградского Совета в 1905 году — не на «ура». С оркестрами и цветами его, в отличие от Ленина, не встречали, старый приятель Чхеидзе приветственных речей не произносил, народ на броневик не ставил. Троцкого включили в Исполком Петросовета лишь с совещательным голосом, а Петросовет-то был вроде бы своим — меньшевистским.

Что делать?

Троцкий был человеком с огромным самомнением и даже не с самолюбием (это черта неплохая), а с огромным самолюбованием. При этом — с огромными претензиями на единоличное лидерство. Но подобных позёров у меньшевиков и эсеров в ЦИКе хватало без Троцкого. Он попробовал быть по привычке «внефракционным», начал издавать вновь газету «Вперёд», но, в отличие от «Правды» большевиков, и тираж её не рос, и расходился не очень.

Единственным разумным выходом для Троцкого был бы блок с Лениным, и Троцкий стал в своих речах и статьях всё более поддерживать Ленина, а тот от поддержки отказываться не стал. Троцкого могли, всё же, подобрать оппоненты, а в условиях митинговых страстей, охвативших Россию, Троцкий как противник Ленина сильно вредил бы делу. Допускать этого нельзя было прежде всего с позиций развития революции. К тому же Троцкий умел если не убеждать, то увлекать массы устным словом, и это тоже было по тем временам немаловажно.

Вывожу здесь за скобки версию о том, что лично Троцкий пришёл в РСДРП(б) как тайный агент влияния Золотой Элиты, и даже не агент — он для этого был слишком значителен, а как её доверенное лицо. Но отбрасывать эту версию как необоснованную сегодня было бы слишком опрометчиво.

В любом случае, даже если дела обстояли именно так, Ленин не мог рассматривать подобную версию как значащую — даже сам для себя. Ленин смотрел на Троцкого как на всё же революционера. Так же, как, например, — на Мартова, видя в обоих хотя и заблуждающихся, но — социал-демократов. Поэтому двери в партию большевиков были для Троцкого и для остальных «межрайонцев» открыты. Среди «межрайонцев» имелись опытные люди, в том числе — бывшие большевики, и если они шли к Ленину, то — милости просим!

Чтобы читатель понял, как важна была для большевиков после Июля поддержка «со стороны», сообщу, что появление на трибуне VI съезда меньшевика-интернационалиста Ларина-Лурье было встречено, как отмечено в протоколах съезда, аплодисментами, даже с учётом того, что Ларин шёл вразрез с линией Ленина на временное снятие партией лозунга «Вся власть Советам!».

В том же духе выступали, к слову, только-только принятые в РСДРП(б) «межрайонцы» Юренев, Володарский…

«Межрайонцы», среди которых было немало будущих оппозиционеров и троцкистов, сразу же зарекомендовали себя яростными спорщиками, чем отличались и в советскую уже эпоху.

Сталин же был спокоен и убедителен, а линию проводил на съезде в целом ленинскую, в том числе — в отношении временного снятия лозунга «Вся власть Советам!».

Касаясь Июльских событий, Сталин сказал:

— Были упрёки частного характера. Товарищи говорили о неудаче восстания 3–5 июля. Да, товарищи, это была неудача, но это было не восстание, а демонстрация. Эта неудача объясняется разрывом фронта революции в связи с изменническим поведением мелкобуржуазных партий эсеров и меньшевиков, повернувшихся спиной к революции… Товарищ Безработный («межрайонец» Д. З. Мануильский. — С.К.) говорил, что ЦК не постарался наводнить Петроград и провинцию листовками с разъяснением событий 3–5 июля. Но наша типография была разгромлена, и не было никакой физической возможности отпечатать что-либо в других типографиях, так как это грозило типографиям разгромом…

(И. В. Сталин. Сочинения, т. 3, с. 169.)

Сталин вёл линию Ленина… В целом съезд её тоже принял и выдержал в своих постановлениях и резолюциях. Но приходится в который раз повторять: это потом всем (или — почти всем) стало ясно, что прав Ленин, что идти надо за Лениным, что дальше всех видит Ленин… А в реальном масштабе событий 1917 года говорить о единодушии не приходилось: среди многих руководящих товарищей хватало желающих быть более католиком, чем папа римский, то есть, применительно к РСДРП(б), быть более большевиком, чем Ленин.

И если анализировать ход VI съезда подробно, можно понять, что уже там проклюнулись ростки будущих оппозиций в РКП(б), с которыми начал бороться Ленин и которые так осложнили общественную жизнь СССР и политическую деятельность Сталина.

ОБ ОРГАНИЗАЦИОННОЙ работе докладывал на съезде Яков Свердлов. Своим глубоким басом, который шутники называли «восьмым большевистским чудом света», он сообщил, что за три месяца, прошедших со времени Апрельской конференции, партия выросла втрое: в 162 местных организациях состояло 240 тысяч человек.

240 тысяч — это армия, это, вне сомнений, — настоящая массовая партия. Причём тогда ведь в партии коврижек не выдавали, то есть люди шли в партию только по идейным, а не шкурным соображениям.

Но из кого составилась к осени 1917 года эта «армия»?

Сегодня — с отдаления лет — можно говорить о четырёх рубежах в развитии большевизма, о четырёх его «рождениях».

Что такое большевизм?

Большевизм — это чёткая диалектическая политическая позиция, суть которой состоит в ясном понимании существования в мире лишь двух социально значащих, противостоящих друг другу сил — творческой силы Труда (любого честного труда) и паразитической по духу силы Капитала, неизбежный конфликт между которыми исчезает с установлением политической власти Труда и преобразованием общества на принципах социализма.

Четвёртый раз большевизм родился в середине 1930-х годов как эффективный сплав старшего поколения партийцев, всегда поддерживавших Ленина и затем Сталина, с поколениями молодых партийцев — учёных, инженеров, техников, учителей, врачей, агрономов, рабочих, колхозников, партийных работников, военных, которые застали Октябрь 1917 года детьми, выросли и возмужали при Советской власти и были плотью от её плоти. Этот ленинско-сталинский большевизм создал индустриально-колхозную державу, выиграл войну, решил атомную проблему и запустил в космос Гагарина…

В скобках замечу, что в перспективе необходимо пятое (и уж на этот раз последнее) рождение большевизма, который один и способен обеспечить историческое будущее России в XXI веке.

На чисто ленинскую же эпоху пришлось три «рождения» большевизма.

Первый раз большевизм родился в 1903 году на II съезде РСДРП как немногочисленная ленинская группа в составе тогда единой, первой в России социал-демократической партии. Этот большевизм объединял всего несколько сотен человек…

Второй раз большевизм родился в 1912 году на Пражской конференции, когда он окончательно оформился как отдельная партия ленинского типа, то есть партия с руководящим ядром профессиональных революционеров, связанных с рабочей массой. Этот большевизм объединял несколько сотен профессиональных партийцев и десяток-другой тысяч рабочего актива…

В их числе были и разночинские элементы, и рабочие, и интеллигентские, и даже элементы, пришедшие в революцию из имущих слоёв. Ленин смог стать объединяющим началом для всех них, причём он не «усреднял» различающиеся точки зрения, а «рихтовал» их под свою — не как партийный тиран, а как выдающийся мастер политической работы.

А третье рождение большевизма пришлось на весну, лето и осень 1917 года, когда он родился в виде массового слоя поверивших Ленину простых русских людей. И этот массовый большевизм рос стремительно — от десятков тысяч человек к сотням тысяч.

После Октября 1917 года к этому большевизму стали уже и примазываться, однако определяли суть этого большевизма не примазавшиеся, а те общественные силы, лучшие представители которых были готовы отдать жизнь за идею и мечту.

И отдавали.

В ходе одного из обсуждений работы над этой книгой с московским историком Александром Колпакиди он удачно определил этот третий большевизм, как «большевизм унтер-офицеров»…

Действительно, «в большевики» стали «записываться» активные, боевые, смелые люди из народа, многие из которых прошли школу фронта — недаром Ленин позднее говорил, что к октябрю 1917 года армия была наполовину большевистской. Плюс в партию пошли деятельные квалифицированные рабочие, которые или разочаровались в меньшевиках, или увидели только в Ленине залог обновления жизни…

Пошли в партию и крестьяне, разуверившиеся в эсерах…

В партию (или вместе с партией!) пошли также лучшие представители научной, технической и творческой интеллигенции — возникло вскоре даже понятие «беспартийный большевик»…

Новые, массовые большевики не были изощрены в политических дискуссиях, но жизнь они знали, и просто сытного куска им в жизни было мало, им уже «за державу было обидно»… Пусть в художественной форме, но исторически предельно точно это выражено в знаменитой сцене из фильма «Чапаев», когда в ответ на каверзный вопрос крестьянина, за кого Чапаев — «за большевиков али за коммунистов?» — тот, не зная толком, как ответить, в итоге заявляет, что он за Интернационал Ленина…

И в ответ получает одобрительный гул!

В своём руководящем ядре VI съезд РСДРП(б) ещё не стал выразителем «третьего» большевизма, но если брать всю делегатскую массу на съезде, то она составляла центры роста именно этого нового большевизма. Идейным центром его был, как и ранее, Ленин, а наиболее надёжной опорой Ленина — Сталин.

VI съезд принял новый Устав партии и целый ряд постановлений и резолюций — практически всё в ленинской редакции. Приведу лишь одну резолюцию — «О курсах для инструкторов», и приведу именно её не только по причине её краткости. Вот она:

«Съезд предлагает ЦК партии устроить курсы инструкторов по организации и руководству союзами социалистической молодёжи».

Тогдашняя либеральная сволочь на страницах газет, в шумных собраниях с трибун, в частных разговорах изображала большевиков исчадиями ада и злорадно ставила на них крест, а большевики — и только большевики — смотрели в будущее, естественно, принадлежащее молодым поколениям.

СЪЕЗД избрал и новый Центральный Комитет РСДРП(б), причём часть членов была избрана заочно…

В узкий круг вошли Ленин, Сталин, Свердлов, Троцкий, Зиновьев, Каменев, Урицкий, Бубнов, Сокольников и Дзержинский…

Лидеры большевиков Ленин, Сталин, Свердлов, Зиновьев и Каменев были, естественно, в ЦК «непременными членами»… Несколько непоследовательный, но — активный большевик с 1905 года, Сокольников был популярен в Москве, как и Бубнов — большевик с 1903 года. Троцкий и Урицкий представляли в ЦК новое пополнение из «межрайонцев»…

Дзержинский же, с 1895 года член СДКПиЛ — Социал-демократии Королевства Польского и Литвы, несмотря на то что с 1906 по 1912 год входил в ЦК ещё общей РСДРП, оказался в руководящем ядре РСДРП(б) образца 1917 года фигурой, вообще-то, новой. Но — только потому, что из двадцати лет своей революционной работы он одиннадцать лет провёл в тюрьмах и ссылках, при этом более 9 лет — в тюрьмах. Из первых фигур Советской России никто не отсидел в заключении больше Дзержинского!

Последний, шестой, раз его арестовали 1 (14) сентября 1912 года и заключили в знаменитый Х павильон Варшавской цитадели. В августе 1914 года «железного Феликса» перевели вначале в Мценскую уездную тюрьму, затем — в Орловскую губернскую и, наконец, заключили в Орловский каторжный централ, откуда в марте 1916 года перевели в Москву. Лишь в марте 1917 года Дзержинский был освобождён из московской Бутырской тюрьмы восставшими рабочими и быстро выдвинулся как выдающийся организатор масс.

С этого момента Дзержинский входит в число ближайших надёжных сотрудников Ленина до конца его политической жизни.

В последний дооктябрьский ЦК РСДРП(б) вошли также «кадровые» большевики Ногин, Владимир Милютин, Крестинский, Смилга, Артём (Сергеев), Елена Стасова, Ломов, Рыков, Бухарин, Шаумян, Александра Коллонтай и «межрайонец» Иоффе.

Последнего сегодня кое-кто, например историк Сергей Шрамко, пытается изображать чуть ли не забытым «творцом Октября», и вряд ли бы на этой «суперреволюционной» версии стоило много останавливаться, если бы Шрамко не обрушивал на публику огромный массив формально верной информации… Поэтому позднее к «правде» Шрамко нам вернуться придётся, а пока что скажу, что самой эффективной ложью порой оказывается 100 %-ная правда, но — дозированная 100 %-ная правда. Умелый подбор точных фактов и цифр неподготовленного человека ошеломляет, а затем уже можно к правде подбавить и каплю лжи — как в стакан чистой воды подбавляют каплю смертельного яда.

Съезд принял Манифест Российской социал-демократической рабочей партии («Ко всем трудящимся, ко всем рабочим, солдатам и крестьянам России»). Приведу ту часть его, которая особенно интересна сегодня:

«С самых первых дней революции российская финансовая буржуазия и её партия — так называемая партия народной свободы — заключила договор с хищниками западноевропейского империализма… Вступление в войну Америки ещё более окрылило союзных империалистов… Американские миллиардеры, наполнившие свои погреба золотом, перечеканенным из крови умирающих на полях опустошённой Европы, присоединили своё оружие, свои финансы, свою контрразведку и своих дипломатов для того, чтобы не только разгромить своих немецких коллег по международному грабежу, но и затянуть потуже петлю на шее русской революции.

Российская буржуазия оказалась связанной с капиталистами Европы и Америки и общими целями и тяжёлой золотой цепью, концы которой сходятся в банкирских домах Лондона и Нью-Йорка».

(Шестой съезд РСДРП (большевиков). Август 1917 года. Протоколы. М., 1958, с. 272.)

Так точно назвали всё своими именами в России 1917 года только большевики, о которых позднее сочинят глупые книги, повествующие о «большевицкой» «революции Уолл-стрит»…

ЛЕНИН по-прежнему находился на нелегальном положении, но жить на положении «соломенного косца» в Разливе становилось всё опаснее, да и осенние холода были не за горами. Приходилось считаться и с возможностью установления военной диктатуры, при которой угроза жизни Ильича стала бы более чем реальной…

Надёжным укрытием, близким к Питеру, было одно — Финляндия, где, кроме прочих былых преимуществ, возникало и новое — финны всё меньше были склонны подчиняться указаниям из Петрограда, так что о выдаче — в случае чего — речи не было бы.

Итак, надо было — в который уже раз! — укрываться в Финляндии, и для обеспечения перехода через русско-финскую границу Ленину оформляют удостоверение-пропуск на имя рабочего Сестрорецкого оружейного завода Константина Иванова…

С пропуском получилось так…

Рабочие Сестрорецкого завода, жившие в финской Райволе, имели постоянные пропуска для переезда границы. Емельянов, как работающий по изобретательству, депутат Петросовета и заводской староста, бывал в кабинете начальника завода Дмитриевского и приметил у того на столе стопку бланков пропусков с подписью Дмитриевского.

Емельянов пришёл на работу пораньше, караульный Емельянова знал и в кабинет пропустил. Так у Емельянова оказалось на руках пять чистых бланков пропусков.

(Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. В 5 т. Т. 2. М.: Политиздат, 1985, с. 413.)

Ленину оставалось дождаться в Разливе окончания VI съезда, получить последнюю информацию, дать последние указания, и…

Впрочем, минуту, уважаемый читатель!

Вначале — небольшое отступление от рассказа о переезде Ленина, но — не от темы…

Листая книгу Н. Старикова о якобы двойном германо-антантовском агенте Ленине, который вкупе с таким же агентом (да ещё и земляком!) Керенским разыграл комедию вначале Февраля, а затем Октября, я думал, что Н. Стариков ничем уже огорошить не в состоянии… Ан нет! Со страницы 233 глянул Ленин без бороды и усов — фото с детства знакомое. Но вот подпись Н. Старикова под ним… Она гласила: «Скрывавшийся» от Временного правительства В. И. Ленин, на радость историкам, не забыл сфотографироваться в гриме. Для ушедшего в подполье революционера ненужная бравада и легкомыслие».

(Стариков Н. Февраль 1917: Революция или спецоперация? М.: Яуза, Эксмо, 2007, с. 233.)

Да-а-а…

Дивны дела Твои, Господи, однако дела человеческие более дивны. А порой, увы, не только дивны, но и на удивление гнусны… И невольно подумалось: в хорошенькое дельце вляпали за последние четверть века родную страну, если в ней, оказывается, уже возможны подобные не только подлые, но и предельно наглые провокации, которые могут иметь успех лишь в исторически невежественном обществе.

Дело в том, что для историка (а Н. Старикова «пиар» подаёт именно так) поставить под фото Ленина ту подпись, которую поставил Стариков, — это примерно то же, что для космолога заявить, что после длительных наблюдений звёздного неба он пришёл к убеждению, что Солнце-таки вращается вокруг Земли…

Впрочем, боюсь, что благодаря успехам «святой свободы» двух с половиной последних десятилетий не все сограждане поймут мой сарказм, поэтому напомню, что со времён польского астронома Николая Коперника (1473–1543) человечество знает: видимые движения светил объясняются вращением Земли вокруг своей оси и обращением Земли вокруг Солнца…

Возвращаясь же к фото Ленина и «яз-з-звительному» комментарию Старикова к нему, сообщу читателю, что Ленин, уйдя в подполье, сфотографировался в гриме не на радость «историку» Николаю Старикову — дабы ему было легче «разоблачать» Ленина, и не ради ненужной бравады, и не из легкомыслия…

А зачем он тогда сфотографировался?

В Советском Союзе этого не знали разве что детсадовцы младших групп, а сегодня придётся пояснить всё развёрнуто. И я полностью — уж бить подлость, так бить! — приведу со страницы 46-й первого тома собрания ленинских фотографий и кинокадров, изданных Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС в 1970 году, пояснения к фото № 25 по порядку в книге и № 23 по архивному учёту ИМЛ.

«Ленин В. И. в парике и кепке.

1917 г. 29 июля (11 августа). Ст. Разлив.

Негатив-оригинал (плёнка). 4,5 Ч 6 см.

Фотограф: Лещенко Д. И.

Первая публикация: журн. «Огонек», 1927, № 44 (240), с. 5.

Обоснование даты: с 10 (23) июля по 8 (21) августа В. И. Ленин, преследуемый контрреволюционным Временным правительством, скрывается у рабочего Н. А. Емельянова вначале на чердаке сарая, а затем — в шалаше за озером Разлив и живёт там под видом косца.

29 июля (11 августа) по указанию ЦК РКП(б) в Разлив приехал большевик Д. И. Лещенко и сфотографировал В. И. Ленина. — См.: В. И. Ленин, ПСС, т. 34, с. 567, 569, а также воспоминания Д. И. Лещенко «Как я снимал Ленина в подполье». — Журн. «Огонек», 1927, № 44(240).

Примечания.

Фотография В. И. Ленина без усов, бороды и в парике была сделана Д. И. Лещенко для удостоверения на имя рабочего Сестрорецкого завода Константина Петровича Иванова, по которому В. И. Ленин вскоре нелегально переехал в Финляндию…»

(Ленин. Собрание фотографий и кинокадров в 2 томах. М.: Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, 1970, т. 1, с. 46.)

Надеюсь, теперь понятно, почему Ленину пришлось подгримироваться, надеть парик и кепку и сесть перед фотообъективом?

Он всего лишь фотографировался «на документ»!

Не на исторический документ, а на административное удостоверение — тот самый пропуск на завод. Не мог же Ленин перемещаться из шалаша в Разливе к финской границе без какого-то официального, хотя бы фальшивого, документа, удостоверяющего личность! Фото делал Дмитрий Ильич Лещенко, тоже старый знакомый Ленина с 1905 года, большевик, бывший секретарь большевистских газет, а в 1917 году помощник Крупской по культработе в Выборгском районе.

Николай Стариков — даром что он псевдоисторик — не знать этого не мог, однако желание лишний раз «укусить» Ленина подвело, и получился явный перебор в игре грубо краплёнными картами.

Засим продолжу рассказ…

Итак, фото на удостоверение было сделано. Однако сфотографировать человека, находящегося в подполье, для оформления документа — это полдела. Надо сработать и сам документ, и передать его владельцу. На всё это, естественно, требовалось какое-то время.

Так что лишь в ночь с…

А ВОТ ТУТ можно предметно продемонстрировать, как опасно некритическидоверяться даже самым, казалось бы, выверенным источникам.

В хронологии жизни и деятельности Ленина, приводимой в Полном собрании его сочинений (куда уж точнее) сказано, что в ночь с 8 на 9 (с 21 на 22) августа 1917 года Ленин «покидает шалаш и в сопровождении А. В. Шотмана, Эйно Рахья и Н. А. Емельянова идёт пешком около 10 км до станции Дибуны, затем с Рахья и Шотманом едет до станции Удельная», где «ночует и проводит следующий день на квартире финского рабочего завода «Айваз» Э. Кальске», а вечером 9 (22) августа с Удельной «переправляется через русско-финляндскую границу под видом кочегара в будке паровоза, который вёл машинист Г. Э. Ялава».

С фактической стороны де́ла здесь всё, как я понимаю, верно. Жил Ленин у Емельянова, металлист Александр Шотман (1880–1937) был связным Ленина с ЦК, Эйно Рахья (1885–1936) охранял Ленина, а Гуго Ялава (1874–1950), машинист паровоза № 293 Финляндской железной дороги, имел большой опыт нелегальной переправки через границу литературы, а при необходимости — и людей.

Надо лишь уточнить, что с болот у Разлива (шалаш из стога сена находился в окружении болот) Шотман, Рахья и Емельянов выводили не только Ленина, но и Зиновьева (последнего устроили на жительство как раз у Эмиля Кальске).

Между прочим, этот ночной переход был не увеселительной прогулкой — и плутать в лесах пришлось, и Емельянова в Дибунах патруль юнкеров арестовал, и Шотмана дурацкий случай с Лениным, Зиновьевым и Рахьей в Дибунах разъединил, и он, донельзя встревоженный, застал всех троих хохочущими (уже можно было!) у Кальске.

Итак, с фактами мы разобрались.

Но вот хронология…

В своих воспоминаниях Ялава пишет:

«22 августа (4 сентября) 1917 года из Петрограда по расписанию вышел дачный поезд № 71. Он держал путь на Райволу… На подходе к станции Удельная, что в десяти вёрстах от Петрограда, я стал всматриваться в темноту и вдруг увидел среднего роста коренастого человека, быстро идущего к паровозу. Человек был в кепке, в старой «тройке» — обычной одежде питерского рабочего, с гладко выбритым лицом. Он подбежал к машине, не говоря ни слова, цепко схватился за поручни и вскарабкался в паровозную будку».

(Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. В 5 т. Т. 2. М.: Политиздат, 1985, с. 426.)

По событиям здесь всё достоверно, прибавить можно лишь дополнительно, что в самом поезде № 71 ехали также Шотман и Рахья, чтобы сопровождать Ленина в Финляндии.

С датами же, как видим, наблюдается разнобой — дата у Ялавы расходится с датой в ПСС. Более того, дата в ПСС расходится с примечанием Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (тоже, казалось бы, куда уж точнее!) к воспоминаниям Ялавы: «Это было не позднее 6 (19) августа 1917 г. Ред.».

Какой дате верить?

Скорее всего, верна последняя дата — она наиболее близка к дате окончания VI съезда — 3 (16) августа, а после окончания съезда Ленину задерживаться в месте, становящемся ненадёжным, резона не было.

Ялава вёз Ленина и обратно — когда тот возвращался из Финляндии в Петроград. И пишет, что это было 7 (20) октября 1917 года.

Но Шотман, который был командирован Центральным Комитетом на Урал после того, как устроил Ленина в Гельсингфорсе у… гельсингфорсского полицмейстера, в своих воспоминаниях утверждает, что в конце сентября застал Ленина в Петрограде.

(Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. В 5 т. Т. 2. М.: Политиздат, 1985, с. 425.)

И к этому сообщению Шотмана ИМЭЛ при ЦК КПСС даёт следующее примечание:

«К сожалению, нет документов, прямо подтверждающих точную дату приезда В. И. Ленина из Выборга в Петроград. Воспоминания современников Владимира Ильича по этому вопросу противоречивы. Некоторые из них утверждают, что Владимир Ильич прибыл в Петроград в конце сентября, и даже называют дни прибытия — 22 или 29 сентября (5 или 12 октября), а другие считают, что Ленин приехал 7 (20) октября. Разные точки зрения существуют и в настоящее время. Документальными источниками по этому вопросу являются протоколы ЦК РСДРП(б) от 3 (16) и 10 (23) октября. Поэтому предполагается, что В. И. Ленин мог приехать в Петроград в один из дней между 3 и 10 (16 и 23) октября 1917 г. Ред.».

И ведь речь здесь вроде бы о мелочи — о той или иной дате (хотя и это далеко не всегда мелочь!). А что уж говорить о фактах, упоминаемых мемуаристами — да ещё и далеко не всегда объективными мемуаристами!

Вообще-то, фактам, даже изложенным в воспоминаниях, верить чаще всего можно и нужно, но — оценивая их критически, сопоставляя с другими фактами и не вырывая их из контекста эпохи, как это делают разного рода стариковы…

В том числе и по причине стремления к максимально возможной точности я так обширно знакомлю читателя с двумя массивами абсолютно достоверных документов: 1) письмами Ленина и 2) его опубликованными трудами и статьями, где взгляды и позиция Ленина не искажены никем и ничем.

Закончив же это необходимое отступление от повествования, сообщу, что Ленин, не без приключений и волнений переехав в Финляндию, начал устраиваться на новом месте.

Глава 4

Постой у полицмейстера, мятеж Корнилова и последний парик Ленина

НАЗВАТЬ последнее пребывание Ленина вне пределов России третьей его эмиграцией будет неверно — ведь он и появился в Финляндии нелегально, и жил нелегально, и вернулся в Россию нелегально.

К тому же одно время он жил у гельсингфорсского «полицмейстера» Густава Ровио. Объяснялось это тем, что на последних коммунальных выборах финские социал-демократы получили большинство и назначили начальником милиции (т. е. — полицмейстером) финской столицы Гельсингфорса старого друга Шотмана, бывшего петербургского токаря Густава Ровио.

В революционное движение и в РСДРП Густав Семёнович Ровио (1887–1938) пришёл в 1905 году, в 1907 году высылался в Тверь, в 1910 году — в Вологду, а в конце 1910 года уехал в Финляндию. С 1913 по 1915 год был секретарём ЦК Союза социал-демократической молодёжи Финляндии.

Я ещё к нему вернусь…

Жизнь Ленина в Финляндии началась с того, что Ялава довёз его до Териоки, оттуда Владимир Ильич пришёл в деревню Ялкала (позднее — Ильичёво Рощинского района Ленинградской области), где жила сестра Рахьи — замужем за рабочим Парвиайненом. Здесь Ленин прожил до 17 (30) сентября, поддерживая связь с Петроградом через дочь хозяев.

Всё это напоминает детективный или авантюрный роман, но так оно и было. И остаётся лишь сожалеть, что в классических курсах истории КПСС ни о чём этом не говорилось — курсы от таких деталей лишь выиграли бы!

Потом Ленин, загримированный под пастора, в сопровождении двух финских рабочих переехал в Лахти с расчётом на переезд в Гельсингфорс. На станции Мальм — на даче у депутата финского сейма и члена Исполкома Финляндской социал-демократической партии Карла Харальда Вийка (1883–1946) он провёл день и договорился с Вийком о нелегальной письменной связи через него с Заграничным бюро ЦК РСДРП(б) в Стокгольме.

Ленин и Вийк были знакомы с 1910 года, с Копенгагенского конгресса II Интернационала. Виделись они и при возвращении Ленина в Россию из Швейцарии, так что поговорить было о чём. Когда гость уехал, Вийк сказал своей старой матери: «Этот господин является самым известным человеком, какой когда-либо бывал в нашем доме…»

Умный всё же народ финны!

В Гельсингфорс к Ровио Ленина привёз всё тот же Вийк. Сдав Ильича с рук на руки Ровио и выпив чаю, Вийк уехал, а Ленин стал устраиваться.

Позднее Ровио, живя в СССР, опубликовал в 1925 году небольшие, но очень интересные воспоминания о Ленине в Финляндии. Ровио писал: «Я чувствовал лёгкое напряжение, став вдруг квартирохозяином Ленина… Тем более, что мне по службе чуть ли не каждый день приходилось иметь дело с контрразведкой Керенского, а иногда и с финляндским генерал-губернатором октябристом М. М. Стаховичем».

Но в бытовом отношении гость оказался необременительным — лишь попросил купить яиц, масла… Ровио предложил приносить обеды из кооперативной столовой, однако Ленин «категорически отказался, объясняя, что на газовой плите он сумеет вскипятить воду для чая и сварить яиц, а больше — что ж, для него вполне достаточно».

Ленин прожил у Ровио полторы недели. Потом Вийк нашёл ему пустовавшую квартиру рабочего Усениуса, но возникли проблемы, и Ленин опять перебрался к Ровио. В конце концов Ильича удобно устроили в бездетной семье машиниста Артура Блумквиста, где он и жил до отъезда в Выборг и куда к нему приезжала Крупская.

Русскими газетами Ленина всё время обеспечивал Ровио, а переписку Ленина с Петроградом — Ялава.

Первое время — до отъезда на Урал — приезжал Шотман, и Ровио вспоминал, как после провала корниловского путча Шотман, заехав к Ровио, заявил ему: «Знаешь, через четыре месяца Владимир Ильич будет у нас премьер-министром», — и стал доказывать, почему.

Потом они вместе двинулись к Блумквистам, и Шотман сказал уже Ленину: «Владимир Ильич, через четыре месяца вам придётся составлять кабинет. Вы будете премьером». Ленин тут же стал подробнейшим образом выспрашивать последние новости из Питера…

Это, скорее всего, не апокриф, а точная историческая деталь, иначе Шотман у Ровио в 1925 году не ошибся бы так сильно — на целых два месяца! Ведь реально Ленин возглавил Совет Народных Комиссаров уже через два месяца после прогноза Шотмана!

Надежда Константиновна приезжала к Ленину в Гельсингфорс, но, конечно же, нелегально. После отъезда Владимира Ильича она стала постоянно бывать в Выборгском районе… «В июльские дни поражала разница между настроениями обывателя и рабочих, — вспоминала она. — В трамваях, по улицам шипел из всех углов озлобленный обыватель, но перейдёшь через деревянный мост, который вёл на Выборгскую сторону, и точно в другой мир попадаешь».

Здесь жил Ялава, и Крупская ходила к нему за письмами, бывала и у Емельяновых. Однажды Ленин переслал «химическое» письмо с просьбой к жене приехать и с точными инструкциями, как найти его квартиру без расспросов.

У плана, нарисованного Лениным, отгорел край, когда Крупская нагревала его на лампе, и всё же она решилась. Как писала сама Надежда Константиновна, Емельяновы достали ей «паспорт сестрорецкой работницы-старухи»…

Точнее описал эту коллизию в воспоминаниях сам Емельянов. Не работавшим на заводе местным жителям пропуска для перехода границы выдавал волостной староста, с женой которого была знакома жена Емельянова. И по её просьбе пропуск был выправлен на имя тётки Емельянова Агафьи Атамановой (вообще-то, за месяц до этого умершей в Райволе).

Получив «бумагу», Надежда Константиновна повязалась платком, и Емельяновы перевели её через границу и довели до станции.

Второй раз Крупская добралась до мужа недели через две, причём на этот раз через погранпост шла одна, заплутала, но вышла к станции Олилла и села на поезд.

А дальше Крупская рассказывала вот что:

«Вагон был битком набит солдатами и матросами. Было так тесно, что всю дорогу пришлось стоять. Солдаты открыто говорили о восстании. Говорили только о политике. Вагон представлял собой сплошной крайне возбуждённый митинг. Никто из посторонних в вагон не заходил. Зашёл вначале какой-то штатский, да послушав солдата, который рассказывал, как они в Выборге бросали в воду офицеров, на первой же станции смылся. На меня никто не обращал внимания. Когда я рассказала Ильичу об этих разговорах солдат, лицо его стало задумчивым, и потом уже, о чём бы он ни говорил, эта задумчивость не сходила у него с лица. Видно было, что говорит он об одном, а думает о другом, о восстании, о том, как лучше его подготовить».

Это — тоже, конечно, не присочинено позднее, а списано с натуры. Придумать, как говорится, можно было бы что-то и позатейливее.

К слову, в воспоминаниях Крупской о 1917 годе описан и такой любопытный сюжет…

Вскоре после Июля Керенский решил, что разоружённый пулемётный полк, с которого всё и началось, надо публично «заклеймить позором» на площади. Работавшая с пулемётчиками Крупская наблюдала это действо: «Под узду вели разоружённые солдаты лошадей, и столько ненависти было во всей их медленной походке, что ясно было, что глупее ничего не мог Керенский придумать. И в самом деле, в Октябре пулемётный полк беззаветно пошёл за большевиками, охраняли Ильича в Смольном пулемётчики».

КЕРЕНСКИЙ изживал себя не только подобными дурацкими выходками, но и всей своей «политикой».

И его надо было менять.

Причём менять его намеревались в реальном масштабе времени — на рубеже лета и осени 1917 года, даже не «левые», а «правые».

Наступать на внешнем — германском фронте реакционная имущая Элита больше не собиралась. Не собиралась потому, что это было бесперспективно и опасно, а также и потому — это было главной причиной, что готовилось мощное и решительное наступление Элиты на внутреннем фронте.

В начале июля 1917 года на совещании в узком кругу финансово-промышленных магнатов Н. К. Денисова, А. И. Путилова и Ф. А. Липского было решено выделить полмиллиона рублей на организацию военного переворота во главе с Корниловым.

И это был лишь один из многих подобных сборов имущей сволочи — Ленин писал о них как о компании «торгово-промышленных Кит Китычей, Рябушинских, Бубликовых, Терещенок и Кº» (В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 159). Российские промышленники и банкиры представляли собой слой самых настоящих врагов народа!

Вот, например, не раз поминавшийся в 1917 году Лениным горный инженер Пётр Пальчинский, по оценке Ленина — «верный слуга и защитник Кит Китычей» (В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 183). Оставшийся в России Пальчинский был расстрелян как вредитель в 1929 году, и американский профессор Лорен Грэхэм изображает его всего лишь «идеологом технократии», «невинной жертвой сталинского террора». Однако Пальчинский имел возможность проводить свои «технократические» идеи в жизнь ещё в 1917 году — когда был товарищем министра торговли и промышленности в правительстве Керенского. И даже раньше, когда руководил капиталистическим синдикатом «Продуголь» и был тесно связан с банковскими кругами.

Но вот как он «технократствовал» в 1917-м…

5 мая создано коалиционное министерство, в которое входит Пальчинский. Оно обещает контроль и даже организацию производства.

16 мая даже меньшевистско-эсеровский Петроградский Совет требует немедленного государственного регулирования производства, и тут же министр Коновалов уходит в отставку, а Пальчинский начинает саботировать все меры контроля.

В Донбассе создаётся катастрофическая ситуация. Не большевистская, а проправительственная газета «Новая жизнь» сообщает: «Безвыходный круг — отсутствие угля, отсутствие металла, отсутствие паровозов и подвижного состава, приостановка производства. А тем временем уголь горит, на заводах накопляется металл, когда там, где он нужен, его не получишь».

Донецкий комитет через Советы солдатских и рабочих депутатов организует анкету (всего лишь анкету!) о количестве металла. Промышленники жалуются, и товарищ министра Пальчинский запрещает «самочинные контрольные комиссии». Правительственных же комиссий этот «технократ» не назначает, зато срывает все попытки учёта и регулирования.

Возмущение настолько велико, что Пальчинского удаляют из правительства, обеспечив «хлебное местечко» губернатора Петрограда с доходом в 120 тысяч рублей. И в качестве такового Пальчинский организовывал в конце октября 1917 года оборону Зимнего дворца.

Итак, «Кит Китычи» Рябушинские, их политические агенты Пальчинские и прочие готовили события «под себя». Керенский при этом, хотя и вёл дело тоже к военному перевороту, рассчитывал сохранить руководящие позиции.

2 (25) июля 1917 года Временное правительство ввело — пока лишь на фронте — смертную казнь. При дивизиях были учреждены военно-по… ах, пардон, — военно-«революционные» суды, приговоры которых вступали в силу немедленно и безоговорочно после опубликования. Это была, безусловно, мера не укрепления армии — как о том заявлялось, а мера по превращению армии в послушный инструмент властей для подавления народных выступлений.

11 (24) августа состоялось заседание ЦК партии кадетов. Член ЦК, экономист А. А. Мануилов (1861–1929), бывший ректор Московского университета, «временный» министр просвещения, заявил там: «Уговорами управлять нельзя… Остаётся утвердить власть на физической силе». (Замечу в скобках, что после Октября 1917 года Мануилов эмигрировал, но позднее вернулся в СССР и преподавал в советских вузах.)

Депутат III и IV Государственной думы П. П. Герасимов тоже не миндальничал: «Некому даже залить улицы кровью», а А. И. Джевилегов возражал: «В войске есть элементы, на которые можно будет опереться диктатуре. Страна жаждет порядка: она идёт до царя…»

«До царя» шла, конечно, не страна, а «правые». Но и они имели в виду не реставрацию непопулярного Николая, а нечто покруче.

12 (25) августа под председательством Керенского в Москве с большой помпой открылось Государственное совещание, длившееся по 15 (28) августа. Открывая Совещание, Керенский предупредил, что он «железом и кровью» раздавит все попытки сопротивления правительству.

На Совещание съехалось около 2500 человек, в том числе 488 депутатов Государственной думы всех созывов, 313 от кооперации, 150 от торгово-промышленных кругов и банков, 147 от городских дум, 118 от земств, 117 от армии и флота (подавляюще — офицерство), 129 от Советов крестьянских депутатов и 100 меньшевиков и эсеров от Советов рабочих и солдатских депутатов.

Определился окончательно и русский то ли Кавеньяк, то ли Бонапарт — генерал Корнилов. Совещание чествовало его взахлёб, офицерьё носило генерала на руках, а правые газеты объявили человеком, «способным навести порядок».

В своём выступлении 13 (26) августа Корнилов потребовал приравнять тыл к фронту. Имелось в виду, конечно, не уравнение фронтового и тылового пайка, а введение смертной казни, уже восстановленной на фронте, и для тыла.

Корнилов настаивал на введении в промышленности военного положения с запретом митингов и забастовок, на что не решался даже царь.

Соответственно, как для крупных собственников, так и для особо кровавых правых эсеров типа кокаиниста Савинкова, Корнилов становился если не кумиром (кумир — это для юнкеров, прапорщиков и поручиков), то — знаменем.

В выступлениях на Совещании генерала Каледина, монархиста Шульгина, кадета Милюкова и прочего «сиятельного» сброда была заявлена та же программа действий: ликвидация Советов, упразднение солдатских комитетов, введение смертной казни в тылу, военная дисциплина на фабриках и заводах, подавление самовольных захватов помещичьих земель и т. д.

Церетели от имени ЦИКа заявил о поддержке Совещания.

У Совещания имелся и ещё один нюанс — было оглашено специальное послание президента США Вильсона, который обещал «временной» России всемерную поддержку, призывал к фактической расправе с революцией и манил 5-миллардным займом во имя продолжения войны.

В конце июля Керенский через французского министра иностранных дел Камбона зондировал отношение Вильсона к идее международной конференции для обсуждения возможности сворачивания войны. Вильсон тогда отмолчался, но архивы хранят черновик Вильсона, отпечатанный им самим на портативной машинке: «Надо бы найти способ это предложение отвергнуть».

(Уткин А. И. Дипломатия Вудро Вильсона. М.: Междунар. отношения. 1989, с. 161.)

Накануне Совещания Сталин в передовой в «Рабочем и солдате» от 8(21) августа, расставляя точки над «i», писал:

«…развитие контрреволюции вступает в новую полосу — от «разгромов и разрушений» она переходит к «законному руслу» «конституционного строительства». Контрреволюция опасается созыва Учредительного собрания, где большинство будет у крестьян, и ищет выход в организации Московского совещания, объявив его «общенациональным собором», — резюмировал Сталин, указывая, что «при таких условиях совещание… неминуемо превратится в орган заговора контрреволюции».

(И. В. Сталин. Сочинения, т. 3, с. 193–195.)

Смысл Совещания был прозрачен: поигрались в революции-демократии, и будя… Поэтому и проводить Совещание решили в Москве — с одной стороны, «спасать Россию» лучше с трибуны в древней столице, с другой стороны, здесь вроде бы было поспокойнее.

Однако по призыву большевиков Москва встретила Совещание однодневной стачкой протеста, в которой приняло участие более 400 000 человек.

(Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919; Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 1994, с. 204–205.)

Россия левела и левела…

ПРОБЛЕМЫ внутренние перемежались с проблемами внешними, международными. Когда Ленин обустроился в Гельсингфорсе, наладилась его переписка не только с Питером, но и со Стокгольмом — с Заграничным бюро ЦК (ЗБЦК). Несколько лет ЗБЦК, в которое в разное время входили разные люди, выполняло роль передаточного звена между Лениным, между эмиграцией и теми партийными работниками, которые находились в России. Это была трёхзвенная цепь: ЦК (фактически — Ленин) «ЗБЦК «Русское бюро ЦК…

При помощи ЗБЦК шла нелегальная переправка писем и людей — «туда и обратно» и литературы — «туда». Но теперь, когда Ленин вернулся в Россию, ЗБЦК выполняло роль чего-то вроде «министерства иностранных дел» РСДРП(б). В качестве заграничного представителя ЦК ЗБЦК издавало также в Стокгольме «Русский бюллетень «Правды».

Все эти месяцы весны и лета 1917 года поток событий в России отделял Ильича от деятельности европейских социал-демократов — интернационалистов, от задач и проблем Циммервальда, однако полностью эти вопросы из орбиты его интересов не ушли, да и не могли уйти. Он ведь с самого начала, уже в момент приезда в Россию, дал лозунг мировойсоциалистической революции, имея в виду прежде всего, конечно, воюющую Европу. Причём в реальном масштабе того времени, когда под бременем войны изнемогали не только Россия, но и Германия, Франция и даже Англия, лозунг европейской социалистической революции был не такой уж химерой.

Так или иначе, одни проблемы нельзя было отделить от других, и это хорошо видно из письма в ЗБЦК, которое Ленин начал писать в Гельсингфорсе 17 (30) августа, а закончил, с перерывами, 25 августа (7 сентября) 1917 года — когда образовалась оказия:

«Дорогие друзья! С великим трудом после долгих недель вынужденного перерыва, удаётся, кажется, восстановить переписку. Конечно, чтобы это удалось вполне, Вы должны усиленно похлопотать и поработать над организацией её со своей стороны.

Гнусная кампания клеветы, поднятая буржуазией по поводу будто бы шпионства или прикосновенности к нему Ганецкого, Коллонтай и многих других, является, конечно, подлым прикрытием похода на интернационалистов со стороны наших бравых «республиканцев», желающих «выгодно отличить» себя от царизма клеветничеством…

Необходимо, чтобы Ганецкий (член ЗБЦК. — С.К.) документально опроверг клеветников, издав поскорее финансовый отчёт своей торговли и своих «дел» с Суменсон (что сие за особа? Первый раз услыхал!) и с Козловским (желательно, чтобы отчёт был проверен и засвидетельствован подписью шведского нотариуса или шведских, нескольких, социалистов, членов парламента). Также необходимо напечатать текст телеграмм… и разобрать, разъяснить каждую…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 49, с. 445–451.)

Мадам Суменсон фигурировала в обвинениях, выдвинутых против Ленина, как связник между ним и Берлином. Она жила в Петрограде, являлась частным лицом, и её коммерческая переписка с Ганецким была принята контрразведкой за шифр. Любой шифр «раскалывается», однако из цифр «перехваченных» телеграмм Суменсон никто ничего не извлёк. Тем не менее «утка» улетела, и имя Суменсон по сей день порхает по страницам антиленинских пасквилей.

Член ЦИКа и Исполкома Петросовета, председатель Выборгской районной думы М. Ю. Козловский (1876–1927), работавший и в польском социал-демократическом движении, обвинялся в передаче Ленину 20 миллионов то ли рублей, то ли марок… Реально же размеры обмена денежными суммами между Стокгольмом и Петроградом (то в одну, к слову, сторону, то — в другую) исчислялись 2–3 тысячами рублей — для любой политической партии сумма не решающая и вполне посильная.

В цитируемом письме Ленин, к слову, спрашивал: «Каковы денежные дела заграничного бюро, назначенного нашим Центральным Комитетом? После июльских преследований ясно, что наш ЦК помочь не может (я так думаю, по крайней мере). Пишите, удалось ли что собрать через шведских левых и просуществует ли бюро?»

Не в первый раз подчёркиваю: выше цитируется чисто внутрипартийное, закрытое письмо, не рассчитанное на публикацию (впервые оно было опубликовано в 1930 году в Ленинском сборнике XIII). Одного этого письма достаточно для того, чтобы вопрос о «германском золоте» закрыть, а подобных писем можно привести не один десяток.

Историк Сергей Шрамко как некое откровение сообщает, что большевики в 1917 году развернули массовую печать и «к июлю партия имела 51, а к Октябрю 75 изданий». «Такой дорогой пиаровской кампании не могла позволить себе ни одна буржуазная партия в России», — заключает Шрамко, подталкивая к вопросу — откуда, мол, денежки.

(Шрамко С. Забытый автор Октября. Ж. «Сибирские огни», № 11, 2007.)

Однако, во-первых, Ленин — как о большом достижении к июлю 1917 года — сообщал в своём письме в ЗБЦК о 17 ежедневных газетах с общим тиражом в 1 415 000 экземпляров в неделю. Там же Ленин называл и ежедневный тираж в 320 000 экземпляров в день (эту же цифру со ссылкой на академика Минца приводит и Шрамко). Но ясно, что столько выходило всё же не каждый день — это показывает простая арифметика.

Во-вторых, «Правда» в 1910-е годы — ещё до войны — имела иногда разовый тираж в 50–60 тысяч экземпляров, а тот же Шрамко пишет, что тираж самого важного после «Правды» большевистского печатного органа — московского «Социал-демократа» составлял в октябре 1917 года 47 тыс. экземпляров.

Для той уже массовой политической партии, какую представляла из себя РСДРП(б) в 1917 году, и при том росте интереса к большевикам в массах, который имел место в 1917 году, приводимые Лениным и Шрамко цифры отнюдь не чрезмерны и были вполне посильны большевикам без «германских спонсоров» (или — если вспомнить Н. Старикова — без «спонсоров» антантовских).

Что касается возможностей буржуазного «пиара», то в 1913 году в России издавалось 878 газет на русском языке и 280 иноязычных (не считая 1289 журналов только на русском языке).

(Россия. 1913 год. Статистико-документальный справочник. СПб.: Русско-Балтийский информационный центр «Блиц», Институт российской истории РАН, 1995, с. 370.)

Данных на 1917 год у меня нет, но скорее всего, эти цифры в 1917 году даже увеличились. И вся эта тысячная с лишком газетная «рать» обеспечивала «пиар», естественно, не большевикам, а их буржуазным оппонентам. К тому же большевистские издания печатались на дешёвой бумаге, верстались очень плотно и имели меньший листаж номера.

Возвращаясь же к августовскому письму Ленина в ЗБЦК, добавлю, что он много писал там о необходимости скорейшего созыва «конференции левых для основания III Интернационала» и пояснял:

«Именно теперь, именно когда Циммервальд так позорно колеблется или вынужденно бездействует, именно теперь, пока есть ещё в России легальная (почти легальная) интернационалистская партия более чем с 200 000 (240 000) членов (чего нет нигде в мире во время войны), именно теперь мы обязаны созвать конференцию левых, и мы будем прямо преступниками, если опоздаем это сделать (партию большевиков в России со дня на день всё больше загоняют в подполье)…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 49, с. 448.)

Из последней констатации, сделанной буквально за два дня до выступления Корнилова, видно, что Ленин не исключал и грустного для партии развития событий — в конце концов тот же Корнилов и его «спонсоры» рассчитывали не на пустом месте, они были уверены, что «ловят» на верные шансы.

Однако даже Ленин в полной мере тогда, как видим, ещё не осознал, что в политической ситуации всё большее значение начинает играть фактор масс, пробуждённых ходом дел и самим Лениным ко всё более возрастающей политической активности… И отныне этот фактор всегда будет на стороне Ленина до самого конца его политической деятельности!

Уже скоро — через несколько дней после написания Лениным последних цитированных строк — народ даже без Ленина под руководством «головки» большевиков, не имеющей Ленина в оперативном руководстве, сумеет сорвать контрреволюционные планы Элиты в части корниловского переворота…

21 АВГУСТА (3 сентября) 1917 года была сдана Рига. Сдана, вне сомнений, намеренно — в военном отношении потеря была малосущественной, но зато политически она оказывалась для Элиты просто- таки необходимой — можно было обвинить в сдаче большевиков и начинать путч.

Героически сражались под Ригой латышские стрелки — что было объяснимо, но судьба города была решена — его принесли в жертву интересам близящегося корниловского мятежа.

А прежде чем перейти к самому мятежу — небольшая информация к размышлению…

Генерал Павел Курлов (1860–1923) занимал в царской России ряд высших постов и известен более как жандарм. Тем не менее в 1915 году его назначили генерал-губернатором Прибалтийских провинций, и в качестве такового он принимал участие в эвакуации Риги летом 1915 года — за два года (!) до сдачи Риги.

Курлов, ввиду важнейшего промышленного значения Риги, высказывался против эвакуации, но Петроград настоял. Курлов резонно считал, что вначале надо вывозить имущество заводов, работающих на оборону, — например, завода машинных масел Эльриха, обеспечивавшего флот; оптического завода Герца; Руссо-Балтийского вагоностроительного завода… А царские чиновники в список объектов, подлежащих первоочередной эвакуации, включили «публичные памятники, колокола и медные крыши церквей»…

Далее предоставляю слово генералу, успевшему написать в эмиграции мемуары:

«Станки разных заводов смешивались, а памятник Императору Петру I, отправленный морем, был потоплен. Таким образом нарушенная промышленная жизнь торгового центра, обнимавшего около трети промышленности всей России(тут Курлов, конечно, перехватил. — С.К.), совершенно разорила Ригу, отозвалась на всём экономическом положении государства, почти за два года до занятия его германцами… Внутри Империи эти заводы восстановлены не были, и часть станков совершенно пропала и даже была выброшена из вагонов. Между тем один Руссо-Балтийский вагоностроительный завод мог выпускать в неделю до 300 вагонов, что имело особое государственное значение ввиду последовавшего уже к этому времени расстройства транспорта…»

(Курлов П. Г. Гибель Императорской России. М.: Современник, 1992, с. 222.)

Такая вот иллюстрация с той стороны баррикад к тезису Станислава Говорухина о якобы прекрасно устроенной и прекрасно управлявшейся «России, которую мы потеряли»…

Не исключаю, что если бы скончавшийся в 1923 году Курлов дожил до времён Великой Отечественной войны и познакомился с тем, как провели в принципиально более сложных условиях эвакуацию промышленности на Восток большевики, то, возможно, он за одно это стал бы их уважать.

А через два года после промышленного разгрома Риги царским Петроградом «временный» Петроград сдал Ригу в видах разгрома революции и большевиков. После сдачи Риги Ленин, требуя нелегальной публикации «Листка по поводу взятия Риги», писал в ЦК: «Я знаю, что косность наших большевиков велика и что много труда стоить будет добиться издания нелегальных листков. Но я буду настаивать и настаивать, ибо это требования жизни, требования движения».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 86.)

В листке Ленин прямо связывал рижское поражение с готовящимися антинародными мерами и был прав. В июле 1917 года запланированная правыми неудача наступления в Галиции положила начало подготовке военной диктатуры. А в августе генералы сдали Ригу для того, чтобы окончательно развязать себе руки внутри страны.

Ждать развязки пришлось недолго: 21 августа (3 сентября) Рига была сдана, а уже 25 августа (7 сентября) 1917 года Корнилов через октябриста Владимира Львова (не путать с кадетом князем Георгием Львовым!) передал Керенскому ультиматум: отставка правительства и передача всей полноты власти Корнилову.

Как говорится: «Ныне отпущаеши…»

РОВЕСНИК Ленина, 47-летний генерал Лавр Корнилов, заменивший 64-летнего генерала Алексея Брусилова на посту Верховного главнокомандующего, как полководец был по сравнению с Брусиловым, мягко говоря, слаб. Однако Корнилов имел в глазах российской буржуазии и Антанты одно огромное достоинство: он был готов залить Россию кровью, подавляя революцию.

Затея эта была обречена на провал заранее, но если представить себе развитие событий в случае успеха Корнилова, то их логическим итогом была бы неизбежная утрата Россией положения великой — как-никак — державы и перехода её на положение политического клиента и промышленной полуколонии Запада и США. Причём — без особых надежд на изменение положения в будущем, поскольку для водворения «порядка» корниловцы вы́резали бы всю пассионарную часть нации, и Россия оказалась бы телом без души.

После Московского совещания Сталин 19 августа (1 сентября) 1917 года в № 6 газеты «Пролетарий» опубликовал как передовицу статью «Американские миллиарды», где писал:

«В условиях капитализма ни одно предприятие не может обойтись без капитала. Составившаяся ныне коалиция, во главе которой стоит правительство, — самое крупное предприятие в России… На какие же капиталы намерена существовать новая (совсем новая!) коалиция?

Послушайте «Биржевку» (вечерн. 17 августа):

«Ближайшим результатом работ Московского совещания, в особенности симпатии, проявленной к этому совещанию со стороны американцев, как передают, явилась возможность заключить на заграничном рынке 5-миллиардный государственный заём. Заём будет реализован на американском рынке…»

Ответ ясен. Коалиция будет существовать на американские миллиарды, за которые придётся потом отдуваться русским рабочим и крестьянам…

Но коалиция есть союз. Против кого же направлен союз Керенского — Милюкова — Церетели?

«Честная коалиция» Керенского — Милюкова — Церетели, финансируемая американскими капиталистами против революционных рабочих России, — так, что ли, господа оборонцы?

Так и запишем».

(И. В. Сталин. Сочинения. т. 3, с. 233–235.)

Под эти будущие миллиарды Корнилов и поднял мятеж — формально против Временного правительства, фактически — против России. По большому счёту Корнилов был, конечно, дурак, но считал себя силой. Использовали его «втёмную», как пешку, продвигаемую в ферзи.

И тут…

И тут Керенский 27 августа (9 сентября) 1917 года телеграфно сместил Корнилова с поста Главковерха. Корнилов отказался и обратился «к народу» с «патриотическим» обращением:

«Я заявляю всему народу русскому, что предпочитаю смерть устранению меня от должности Верховного… Временное правительство под давлением большевистского большинства Советов действует в полном согласии с планами германского Генштаба, убивает армию и потрясает страну… Тяжёлое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей Родины… Мне лично ничего не надо, кроме сохранения Великой России, и клянусь довести народ — путём победы над врагом — до Учредительного собрания, на котором он сам решит свои судьбы…»

Текст обращения писал помещик и журналист Завойко — фигура более чем тёмная. Арестованный по делу Корнилова, он был 20 октября 1917 года освобождён, уехал в Лондон, затем — в США. В 1923 году выплыл как представитель ряда американских финансовых групп на переговорах с советским Концессионным комитетом.

Петроград был объявлен на военном положении, Керенский апеллировал к Петроградскому Совету, большевистская часть которого и без этого бездействовать не собиралась.

Ленин в момент корниловщины занял жёсткую позицию. 30 августа он писал в ЦК:

«Возможно, эти строки опоздают, ибо события развиваются с быстротой иногда прямо головокружительной. Я пишу это в среду, 30 августа, читать это будут адресаты не раньше пятницы, 12 сентября. Но, всё же, на риск, считаю долгом написать следующее…

По моему убеждению, в беспринципность впадают те, кто… скатывается до оборончества или (подобно другим большевикам) до блока с эсерами, до поддержкиВременного правительства. Это архиневерно, это беспринципность. Мы станем оборонцами лишь после перехода власти к пролетариату, после предложения мира, после разрыва тайных договоров и связей с банками, лишь после. Ни взятие Риги, ни взятие Питера не сделает нас оборонцами… До тех пор [пока] мы за пролетарскую революцию, мы против войны, мы не оборонцы!

И поддерживать правительство Керенского мы даже теперь не должны. Это беспринципность! Спросят: неужели не биться против Корнилова? Конечно, да! Но это не одно и то ж; тут есть грань; её переходят иные большевики, впадая в «соглашательство», давая увлечь себя потоку событий.

Мы будем воевать, мы воюем с Корниловым, как и войска Керенского, но мы не поддерживаем Керенского, а разоблачаем его слабость. Это разница. Это разница довольно тонкая, но архисущественная, и забывать о ней нельзя».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 119–120.)

Вот за что и ненавидели Ленина его политические враги — он всегда стоял на принципиальной позиции, не поддаваясь на соблазн приобрести дешёвую популярность у масс. Он доводил до коллег, до народа свою точку зрения и стоял на ней.

Есть шутливый афоризм: «Дайте мне точку опоры, и я приобрету точку зрения». Для Ленина его точка зрения и была точкой опоры. Поэтому он побеждал далеко не всегда и не сразу, но если побеждал, то — прочно!

После подавления мятежа умница Ленин констатировал: «Восстание Корнилова доказало для России то, что для всех стран доказала вся история, именно, что буржуазия предаст родину и пойдёт на все преступления, лишь бы отстоять свою власть над народом и свои доходы…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 146.)

Эти слова Ленина вполне применимы и к путчу Ельцина в октябре 1993 года, и к киевскому Майдану 2014 года…

И только ли к ним?

Умница же Сталин после краха корниловского мятежа — 12 сентября 1917 года, в № 8 газеты «Рабочий путь» (очередной «псевдоним» постоянно закрываемой «Правды») опубликовал статью «Иностранцы и заговор Корнилова».

Сталин писал о том, что из России «замечается массовый выезд иностранцев», «безусловно» причастных к заговору Корнилова, что «прислуга броневых машин, сопровождавших в Питер «дикую дивизию», состояла из иностранцев» и т. д.

Замечу к слову, что всё это могли наблюдать и мы — в 1993 году, когда иностранцы действовали в Москве во время октябрьского путча Ельцина, в 2014 году в Киеве…

А закончил статью Сталин так:

«Сомнения невозможны: жёлтые всех стран объединяются, устраивая заговор против русской революции;…а никому не ведомые круги правительства, исполняя волю англо-французских империалистов, фарисейски кивают на большевиков…

Картина».

(И. В. Сталин. Сочинения. т. 3, с. 288.)

Всё верно!

Связи корниловского мятежа с «союзниками» и прежде всего с Америкой практически не исследованы, а ведь они были! Теснейшие, со стороны США и Антанты — руководящие!

В частности, есть все основания считать, что адмирал Колчак выехал за рубеж накануне корниловского мятежа по договорённости с «союзниками» как будущий полномочный европейский эмиссар корниловской диктатуры. Да и сам Корнилов был, похоже, креатурой британских спецслужб и английского посла Бьюкенена.

Читатель может спросить: «Как же так? Керенский — по Ленину и Сталину — ставленник Запада. Корнилов — по ним же — тоже ставленник Запада. И Керенский подавил Корнилова? Что-то здесь не то…»

Так что — мы и впрямь имеем здесь парадокс?

И может быть, правы стариковы, если в схеме выявляется такая очевидная «некруглая» нестыковка?

Однако никакой нестыковки с позиций исторической истины нет! Нет потому, что мятеж Корнилова сорвал, конечно же, не Керенский, а питерский пролетариат и большевики! Это они закрыли путь на столицу мятежникам, они распропагандировали «дикую дивизию» и сорвали все планы Антанты. В очередной раз очередная антироссийская спецоперация Запада была сорвана всё более «краснеющей» русской революционной массой.

Керенский, которому в хунте был обещан всего-то портфель министра юстиции, и этим недовольный, не стал выступать совместно с мятежниками. К тому же уже в первые часы мятежа выявились его авантюризм и отсутствие массовой поддержки. И Керенский был вынужден забежать впереди массы, дезавуируя Корнилова, ибо если бы он этого не сделал, масса «затоптала» бы его — не физически, конечно, а политически, так же как и Корнилова и — одновременно с Корниловым!

Не исключено, что на «решительность» Керенского подвигли как раз из посольства США, поняв, что карта Корнилова бита и надо сохранить как резерв Керенского.

Но по большому счёту все было решено позицией народной массы… Позднее так же случится в октябрьском Моондзундском сражении Балтийского флота, когда моряки при ещё не свергнутом Временном правительстве Керенского будут сражаться не за Керенского, формально ещё стоящего у власти, а за будущую власть Ленина.

Формально эти две победы русского народа: первая в сентябре 1917 года над его внутренними врагами, и вторая в октябре 1917 года — над врагом внешним — были одержаны не под руководством Ленина, который скрывался в подполье. Однако в историческом и системном плане это были победы и Ленина, уже заложившего в российских массах новые идеи, новые мысли и новые чувства будущих хозяев страны и жизни.

1 (14) сентября Корнилов был арестован (точнее — выведен в резерв и позднее стал одним из организаторов Гражданской войны). Обязанности Верховного главнокомандующего принял на себя Керенский. В тот же день, 1 сентября, под рукой Керенского была образована Директория и провозглашена — наконец-то — Российская Республика.

Как видим, Керенский обошёлся здесь без Учредительного Собрания.

ИТАК, к началу осени 1917 года ситуация в России — не только политическая, но вообще в любом её общественном аспекте: экономическом, психологическом, правоохранительном, социальном — всё более обострялась.

4 (17) сентября был освобождён из заключения Троцкий, и его «пиарщики» «справа» (тот же генерал Спиридович), и «пиарщики»-троцкисты «слева» позднее утверждали, что Троцкий-де «стал непосредственно руководить организацией переворота».

Ораторские способности Троцкого действительно были тогда очень востребованы, но подготовку восстания (точнее — техническое обеспечение его возможности) вели до Троцкого и помимо Троцкого — Военная организация, актив будущего Военно-Революционного комитета, куда входили три таких мощных организатора, как Сталин, Свердлов и Дзержинский, а также — десятки и сотни тех рядовых партийных функционеров, которых добрых десять лет воспитывали Ленин и его соратники, но отнюдь не Троцкий.

Всё это настолько очевидно, что можно было бы на этом моменте и не останавливаться, но вокруг тех дней наворочено столько чепухи, что к «руководству» Троцкого и других якобы «забытых» «творцов» Октября нам ещё придётся возвращаться.

С 14 (27) сентября по 22 сентября (5 октября) в Петрограде проходило Всероссийское демократическое совещание — ещё одна затея рушащихся эсеров и меньшевиков. На сентябрь было намечено созвать II Съезд Советов, и Демократическое совещание стало попыткой его подменить.

Итогом же Совещания оказалось образование «Временного совета Российской Республики» — так называемого «Предпарламента». Сталин точно назвал его «выкидышем корниловщины», зато Зиновьев и Каменев были не прочь в нём поучаствовать.

Говорят, цыплят по осени считают. Однако российская осень 1917 года имела иной счёт — пошло разделение большевиков на орлов и «альбатросов» революции, с одной стороны, и «мокрых куриц» — с другой стороны… Имелись в наличии также «петухи» и «чижики-пыжики» — как оно и бывает в вихре событий.

Впрочем, суть уже близкой «орлиной власти» определяли, конечно, не «курицы» и не «чижики».

25 сентября (7 октября) Предпарламент открылся, и в тот же день состоялось важнейшее заседание Петросовета, обеспечившее теперь большевистский его характер. В Исполком Петросовета вошли члены РСДРП(б) Троцкий, Каменев, Коллонтай, Иоффе, Карахан, Шляпников, Бубнов, Красиков, Залуцкий, Фёдоров, Сокольников, Евдокимов, Юренев.

В президиум были избраны Троцкий, Каменев, Рыков и Фёдоров (последний в бурях истории затерялся), от эсеров — Чернов и Каплан, от меньшевиков — Бройдо. Председателем Петросовета стал Троцкий.

(Спиридович А. И. Большевизм: от зарождения до прихода к власти. М.: Эксмо — Алгоритм, 2005, с. 359.)

Как видим, в новый Исполком Петросовета, явно не без влияния Троцкого, прошёл ряд «свежеиспечённых» большевиков из числа «межрайонцев», зато там не было ни Сталина, ни Свердлова, ни Дзержинского и ряда других толковых в деле товарищей. Уже это показывает, что подлинным центром готовящихся событий Петросовет Троцкого не был. Это был не штаб, а дискуссионный клуб, где хорошо было запускать «пробные шары»…

В Московском Совете большевики тоже получили большинство — председателем Московского Совета был избран большевик Ногин.

В Вашингтоне, Лондоне и Париже, а также — в самом Петрограде было понято, что спецоперации Запада в России грозит окончательный крах со стороны социалистической революции Ленина.

Для России наступал «момент истины».

НАЧИНАЯ с поздней весны 1917 года Россия стремительно левела, всё более доверяя большевикам.

Вот несколько цифр…

Из 1090 делегатов Первого Всероссийского съезда Советов эсерами были 285, меньшевиками — 248, большевиками — 105 делегатов.

А из 649 делегатов, приехавших на Второй съезд Советов, открытие которого намечалось на 25 октября 1917 года, уже не менее 300 были большевиками. При этом и часть эсеров «полевела».

Все месяцы от Февраля до Октября только большевики усиливали своё влияние и наращивали силы.

На выборах в районные думы Петрограда в конце мая — начале июня 1917 года за списки большевиков проголосовало 20 процентов избирателей, на выборах в городскую думу Петрограда 20 августа (2 сентября) они получили уже 33 процента всех поданных голосов, а на выборах в районные думы Москвы, состоявшихся 24 сентября (7 октября), — и вовсе 51 процент (В. И. Ленин. ПСС, т. 54, с. 690).

Если посмотреть статистику по России, то она — да, будет не в пользу большевиков — это показали в ноябре 1917 года выборы в Учредительное собрание, где большевики получили более 20 % голосов, а эсеры — 60 % голосов. Но в Петрограде — чиновном Петрограде — 6 мест из 12 получили большевики. Ленин тогда дал интервью корреспонденту «Associated Press» Гуннару Ярросу, где подчеркивал важность этого факта и справедливо утверждал, что он означает победу в общенациональном масштабе (В. И. Ленин. ПСС, т. 54, с. 381–382).

Некто Сергей Шрамко, натаскав в свои работы гору «информации» и толкуя её вкривь и вкось в духе дешёвых «сенсаций», злорадно сообщает — без ссылки на источник, что «в июле — августе 1917 г. прошли выборы в городские думы. Эсеры и меньшевики, вместе взятые, по 50 губернским городам набрали 57,2 %, по 418 уездным городам — 34,5 %. Кадеты, соответственно, — 12,9 % и 5,4 %. Большевики — 7,5 % и 2,2 %. Беспартийные — 13,6 % и 50,7 %. Национальные группы (где и какие? — С.К.) — 7,8 % и 7,2 %. А в деревне влияние большевиков было всегда гораздо меньше, чем в городе».

(С. Шрамко. Забытый автор Октября. Ж. «Сибирские огни», № 11, 2007.)

Однако цифры надо, во-первых, уметь и хотеть анализировать, а во-вторых, цифры, выдранные из динамики эпохи, ничего не доказывают. Я верю приведённым Шрамко цифрам и даже благодарен ему за них, но они говорят… не в пользу Шрамко, начиная с того, что после июльских провокаций контр- революции против большевиков летом 1917 года в провинции ничего иного ожидать и не приходилось. Тому эффекту, который обеспечил в провинции антибольшевистский «жёлтый» «пиар», мог бы позавидовать Геббельс!

Бросьте камень в воду: в точке падения образовавшаяся круговая волна очень мала, но когда она расходится, то становится огромной — недаром говорят, что слухи ширятся, как круги по воде. Вот так ширились летом 1917 года антибольшевистские сплетни, центром которых была Северная столица. Это, конечно же, сказалось на провинциальных выборных цифрах большевиков.

Далее: брать среднюю цифру по всем губернским городам чохом — то же, что выводить среднюю температуру по больнице, беря данные по горячечному отделению и моргу.

Скажем, Тифлис и Тамбов — города губернские, Харьков и Екатеринослав — тоже. Но уверен, что в двух последних городах за большевиков проголосовало и летом 1917 года в разы больше людей, чем в двух первых. Большевиков поддерживали промышленные центры, а много ли их было в царской России.

Что же до мнения мало-, да что там «мало-» — неграмотной! — деревни, то его тогда определяли непредставительные факторы. Деревне до большевиков надо было «дозреть», что постепенно и происходило!

Наконец, в уездных городках, жизнь которых хорошо описал Чехов на примере «маленького города С.», народ летом 1917 года вообще ошалел от происходящего, да и какие там были «партии» — в «маленьких городках С.»! Вот и «победили» там «беспартийные», но значило ли это хоть что-то в политическом отношении?

Рабочие же центры и, прежде всего, обе столицы были за большевиков. К тому же совместные действия эсеров, меньшевиков и большевиков по подавлению корниловского мятежа объективно давали возможность объединения сил. И Ленин 6 (19) сентября в № 3 газеты «Рабочий путь» — в очередной раз переименованной «Правды» — публикует статью «О компромиссах».

Даже жандарм Спиридович — уже в эмиграции — оценил её как попытку Ленина «подействовать на меньшевиков с целью привлечь их на свою сторону».

(Спиридович А. И. Большевизм: от зарождения до прихода к власти. М.: Эксмо — Алгоритм, 2005, с. 357.)

Начал Ленин сразу с сути:

«Компромиссом называется в политике уступка некоторых требований, отказ от части своих требований в силу соглашения с другой партией.

Обычное представление обывателей о большевиках, поддерживаемое клевещущей на большевиков печатью, состоит в том, что большевики ни на какие компромиссы не согласны ни с кем, никогда.

Такое представление лестно для нас… но надо всё же сказать правду: такое представление не соответствует истине…

Задача истинно революционной партии не в том, чтобы провозгласить отказ от всяких компромиссов, а в том, чтобы через все компромиссы, поскольку они неизбежны, уметь провести верность своим принципам, своей революционной задаче…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 133.)

Ленин писал, что большевики, «как и всякая другая политическая партия, стремится к политическому господству для себя», но теперь в русской революции «наступил такой оригинальный поворот», когда партия может предложить добровольный компромисс не буржуазии — «прямому и главному классовому врагу», а «главенствующим» мелкобуржуазно-демократическим партиям, эсерам и меньшевикам.

«Компромисс состоял бы в том, — продолжал Ленин, — что большевики, не претендуя на участие в правительстве… отказались бы от выставления немедленно требования перехода власти к пролетариату и беднейшим крестьянам… Условием, само собой разумеющимся и не новым для эсеров и меньшевиков, была бы полная свобода агитации и созыва Учредительного собрания без новых оттяжек и даже в более короткий срок…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 135.)

Ленин спрашивал: «Что выиграли бы обе «соглашающиеся» стороны от этого «компромисса», т. е. большевики с одной, блок эсеров и меньшевиков, с другой стороны?», и сам же отвечал:

«Большевики выиграли бы то, что получили бы возможность вполне свободно агитировать за свои взгляды и при условиях действительно полного демократизма добиваться влияния в Советах…

Нам бояться, при действительной демократии, нечего, ибо жизнь за нас…

Меньшевики и эсеры выиграли бы то, что получили бы сразу возможность осуществить программу своего блока, опираясь на заведомо громадное большинство народа и обеспечив себе «мирное» пользование своим большинством в Советах…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 136.)

Ну, и где здесь какая-либо апология единоличного «захвата власти»?

Это было предложено эсерам и меньшевикам публично незадолго до созыва Всероссийского демократического совещания! И если бы на этих условиях Ленин был легализован, то Октября 1917 года, который стал неизбежным к концу октября 1917 года, могло и не быть.

Не быть по замыслу самого Ленина!

НА ОСНОВЕ предложений Ленина Советы стали бы едины, в Учредительном собрании полностью легализованные большевики получили бы не менее трети голосов. В блоке с эсерами и меньшевиками это составило бы не менее 80 % голосов, и на базе Декларации Керенского (не Ленина!) от 8 июля, реализация которой стала бы возможна при предлагаемом Лениным компромиссе, Россия могла бы, легитимно выведя из управления страной кадетов, пойти по демократическому пути…

И от всего этого отказались предавшие народ эсеры и меньшевики, идущие на поводу у кадетов, то есть — у крупного капитала.

Так кто несёт ответственность за то, что будущее оказалось не мирным — Ленин или Керенский и Чернов с Церетели — Чхеиздзе и Либерданами?

Ленин ведь тогда, в сентябре 1917 года, предупреждал, что если компромисс не будет достигнут, «Коммуна неизбежна в России», потому что «всякий революционный рабочий и солдат будет неизбежно думать о Коммуне, верить в неё, неизбежно сделает попытку осуществить её, рассуждая: народ гибнет, война, голод, разорение идёт всё дальше. Только Коммуна спасёт. Погибнем, умрём все, но осуществим Коммуну»…

Пусть читатель сам сопоставит эти мысли Ленина со следующими признаниями:

«Мы в феврале обещали временному правительству, что будем ждать три месяца; вот они прошли эти месяцы, а нужда всё та же; ещё больше. Временное правительство обмануло нас: обещало много — и ничего не сдержало. Ничего не сделало для работников… Вот тебе и республика! Ну, мы и решились, всё равно пропадать!»

Это — рассуждения пролетария, но — не российского и не в 1917 году. Это записанные И. С. Тургеневым слова парижского пролетария в июне 1848 года!

(Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем в 27 т., т. 14. М. —Л.: Наука, 1967, т. 14, с. 145.)

Вот так!

Ленин же в сентябре 1917 года заранее предупреждал — естественно, без ликования, что «Коммуна означает тяжёлую гражданскую войну» и «долгую задержку после этого мирного культурного развития»!

Заранее!

Предупреждал!

Без ликования…

Причём, говоря так, Ленин не имел в виду неизбежность гражданской войны при любом развитии событий! Он имел в виду то, что гражданская война станет неизбежной при затягивании Временным правительством и ВЦИКом кризисной ситуации. Неизбежной потому, что народ, и так уже всё более недовольный, без решений власти, нужных народу, вскоре озлится.

А кто-то и вовсе озвереет…

Керенский же вместо честных действий образовал 1 (14) сентября прокадетскую Директорию из пяти человек. В неё вошли: А. Ф. Керенский, свежеиспечённый «временными» генерал А. И. Верховский (военный министр), контр-адмирал Д. Н. Вердеревский (морской министр), адвокат А. М. Никитин (министр внутренних дел) и крупнейший сахарозаводчик М. И. Терещенко (министр иностранных дел).

Объединённый же пленум ЦИКа Советов рабочих и солдатских депутатов и Исполкома Совета крестьянских депутатов 2 (15) сентября эту затею одобрил.

Возникли и планы переезда Временного правительства в Москву, а это пахло — после намеренной сдачи Риги — сдачей уже Питера с той же целью: подавление центра русской революции и питерского пролетариата.

Узнав обо всём этом 3 (16) сентября, Ленин к основному тексту статьи «О компромиссах», написанному 1 сентября, сделал приписку:

«Пожалуй, те несколько дней, в течение которых мирное развитие было ещёвозможно, прошли… Остаётся послать эти заметки в редакцию с просьбой озаглавить их: «Запоздалые мысли»… иногда, может быть, и с запоздалыми мыслями ознакомиться небезынтересно».

Но шанс был — уже после публичного предложения Ленина эсеры и меньшевики собрали Всероссийское демократическое совещание. Пойди оно на предлагавшийся Лениным компромисс, и Гражданской войны можно было бы избежать…

Желающим могу рекомендовать — не цитируя её — и статью Ленина «Русская революция и гражданская война» (ПСС, т. 34, с. 214–228), опубликованную 16 (29) сентября 1917 года в газете «Рабочий путь». Это ведь тоже было публичное предупреждение России не играть с огнём, а взяться за голову и вместо усиления общественного «раздрая» на фоне близящейся хозяйственной катастрофы конструктивно объединиться…

Увы, и этому предупреждению Ленина российские партии и образованные круги не вняли. А тем временем на повестку дня вставал вопрос не о том, будет или не будет смена власти, а о том, чтобы сменить власть поскорее! Грозные события близились уже без инициирования их со стороны Ленина, и России надо было иметь такую власть, которая справилась бы с разбушевавшейся стихией не по методу кавеньяков, а в интересах трудящихся.

12 (25) СЕНТЯБРЯ 1917 года Ленин начинает писать, 14 (27) сентября заканчивает и сразу же направляет из Гельсингфорса в Россию письмо ЦК, Петроградскому и Московскому комитетам РСДРП(б) «Большевики должны взять власть»:

«Получив большинство в обоих столичных Советах рабочих и солдатских депутатов, большевики могут и должны взять государственную власть в свои руки…

Большинство народа за нас. Это доказал длинный и трудный путь от 6 мая до 31 августа и до 12 сентября: большинство в столичных Советах есть плод развития народа в нашу сторону…

Почему должны взять власть именно теперь большевики?

Потому что предстоящая отдача Питера сделает наши шансы во сто крат худшими.

А отдаче Питера при армии с Керенским и Кº во главе мы помешать не в силах.

И Учредительного собрания ждать нельзя, ибо той же отдачей Питера Керенский и Кº всегда могут сорвать его…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 239, 240.)

А далее Владимир Ильич пояснял своим коллегам то, что не мешало бы уяснить и его бездарным (или злонамеренным?) современным хулителям типа «историка» Сергея Шрамко: «Вопрос идёт не о «дне» восстания, не о «моменте» его в узком смысле. Это решит лишь общий голос тех, кто соприкасается с рабочими и солдатами, с массами…»

Шрамко выдвигает на роль «творца Октября» кого угодно — вплоть до сумбурной и политически полуимпотентной фигуры Абрама Иоффе, но только не Ленина!

Чтобы понять всю глупость подобного утверждения, не требуется даже рыться в архивах. Об Иоффе как о фигуре, что-то серьёзно значившей, не пишет никто — ни «правые», ни «левые» мемуаристы, ни антисоветские исследователи. Но дело даже не в этом. Сказать вообще о ком-либо из предоктябрьской «верхушки» как из числа большевиков, так и из числа левых эсеров, что он был ведущей фигурой, это примерно то же, что сказать о секретаре Сталина Поскребышеве, что главным творцом победы в войне был он, ибо распоряжения Сталина шли через него.

Даже Сталина, крупнейшую после Ленина фигуру Октября, невозможно выдвигать на роль творца Октября — её надо отдать только Ленину.

В то же время Ленин заранее понимал, что конкретную технологию, «технику» восстания в узком смысле будет определять не он, и даже не ЦК, а общий, совокупныйголос тех рядовых партийных функционеров, которые держат, как говорится, «руку на пульсе» народной массы.

При этом Ленин дал-таки генеральный, директивного характера, план восстания, о чём — ниже.

Предвидя колебания кое-кого из коллег, Ленин писал:

«Ждать формального большинства у большевиков наивно: ни одна революция этого не ждёт…

Вопрос в том, чтобы задачу сделать ясной для партии: на очередь дня поставить вооружённое восстание в Питере и Москве (с областью), завоевание власти, свержение правительства. Обдумать, как агитировать за это, не выражаясь так в печати…

Нет аппарата? Аппарат есть: Советы и демократические организации… Взяв власть сразу и в Москве и в Питере (неважно, кто начнёт; может быть, даже Москва может начать), мы победим безусловно и несомненно».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 240, 241.)

В те же дни, 13 (26) — 14 (27) сентября, Ленин пишет и направляет уже только в ЦК более развёрнутое письмо «Марксизм и восстание». Ссылаясь на Маркса, он призывал отнестись к восстанию как к искусству и напоминал, что «восстание, чтобы быть успешным, должно опираться не на заговор, не на партию, а на передовой класс». Ленин анализировал прошедшие месяцы и делал вывод:

«3–4 июля восстание было бы ошибкой: мы не удержали бы власти ни физически, ни политически. Физически, несмотря на то, что Питер был моментами в наших руках, ибо драться, умирать за обладание Питером наши же рабочие и солдаты тогда не стали бы: не было такого «озверения», такой кипучей ненависти и к Керенским, и к Церетели — Черновым, не были наши люди ещё закалены опытом преследований большевиков при участии эсеров и меньшевиков.

Политически мы не удержали бы власти 3–4 июля, ибо армия и провинция, до корниловщины, могли пойти и пошли бы на Питер».

Теперь картина совсем иная…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 244.)

Нельзя забывать, что угроза сдачи Петрограда немцам была тогда реальной — Рига здесь сыграла роль пролога. И ведь не с бухты-барахты «временные» засобирались в Москву… Поэтому Ленин, которого стариковы определяют в «немецкие шпионы», не в публичной статье, а в строго секретном партийном документе писал:

«Только наша партия, победив в восстании, может спасти Питер, ибо если наше предложение мира будет отвергнуто и мы не получим даже перемирия, тогда мы становимся «оборонцами», тогда мы становимся во главе военных партий, мы будем самой «военной» партией, мы поведём войну действительно революционно. Мы отнимем весь хлеб и все сапоги у капиталистов. Мы оставим им корки, мы оденем их в лапти. Мы дадим весь хлеб и всю обувь на фронт.

И мы отстоим тогда Питер».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 245.)

Имея в виду тактику большевиков на Демократическом совещании, Ленин призывал коллег по ЦК:

«Сознав безусловную необходимость восстания рабочих Питера и Москвы для спасения революции и для спасения от «сепаратного» раздела России империалистами обеих коалиций, мы должны приспособить к условиям нарастающего восстания свою политическую тактику на Совещании…

Мы должны на Совещании немедленно сплотить фракцию большевиков, не гоняясь за численностью, не боясь оставить колеблющихся в стане колеблющихся: они там полезнее для дела революции, чем в стане решительных и беззаветных борцов…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 245–246.)

Ленин предлагал составить для Совещания краткую декларацию большевиков, требующую полного разрыва с буржуазией, предупреждающую об угрозе «сепаратного» раздела России англо-французскими империалистами (что через год они и попытались сделать. — С.К.) и ставящую вопрос так: «Либо полное её (декларации. — С.К.) принятие Совещанием, либо восстание. Середины нет. Ждать нельзя. Революция гибнет…»

Такой постановкой вопроса Ленин из лидера класса превращался в общенационального лидера и начинал конституировать себя как того Спасителя России, которым ему было суждено стать в ближайшие годы.

Закончил же Ленин своё письмо «Марксизм и восстание» словами:

«Ставя вопрос так, сосредоточив всю фракцию на заводах и в казармах, мы правильно учтём момент для начала восстания.

А чтобы отнестись к восстанию по-марксистски, т. е. как к искусству, мы, в то же время, не теряя ни минуты, должны организовать штаб повстанческих отрядов, распределить силы, двинуть верные полки на самые важные пункты… взять Петропавловку (где хранился огромный арсенал. — С.К.), арестовать генеральный штаб и правительство, послать к юнкерам и к дикой дивизии такие отряды, которые способны погибнуть, но не дать неприятелю двинуться к центрам города; мы должны мобилизовать вооружённых рабочих, призвать их к отчаянному последнему бою, занять сразу телеграф и телефон, поместить наш штаб восстания у центральной телефонной станции, связать по телефону все заводы, все полки, все пункты вооружённой борьбы и т. д.

Это всё примерно, конечно, лишь для иллюстрации того, что нельзя в переживаемый момент остаться верным марксизму, остаться верным революции, не относясь к восстанию, как к искусству».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 247.)

Так Ленин за месяц до реального восстания вёл системную — пока идейную, директивную и пока ещё из Финляндии подготовку будущих событий… Но вот «историк» Сергей Шрамко задаётся вопросом: «Кто руководил свержением Временного правительства?» — и далее продолжает: «Обычно в ответ на этот вопрос звучит — Ленин. Но Ленин появился в Смольном за несколько часов до штурма Зимнего дворца…»

Что тут сказать, кроме: «Угу!»?

А кто, интересно, руководил весной 1945 года взятием Берлина? По «логике» Шрамко — кто угодно, но только не Сталин. Ленин в Смольном хоть за несколько часов до штурма Зимнего появился, а Сталина в Берлине вообще никто не видел… Так какое он имеет отношение к штурму Рейхстага?

Эх, господа хорошие… Это ведь только в исторических анекдотах всё просто: «Пришёл, увидел, победил!» А в жизни одномоментный успех нередко готовят десятилетиями — как готовил его Ленин ещё со времён «Союза борьбы за освобождение рабочего класса»…

Оба письма по вопросу восстания Ленин попросил переправить лично Марии Ильиничне, и она, перепечатав их в 10 экземплярах, передала копии в Секретариат ЦК Елене Стасовой — тогда секретарю ЦК и кандидату в члены ЦК для направления всем членам ЦК.

Оба письма обсуждались на заседании ЦК 15 (28) сентября 1917 года, где было решено провести собрание ЦК по тактике действий, и на голосование был поставлен вопрос: сохранить только один экземпляр писем. За это предложение проголосовало 6 человек, против — 4, воздержалось — 6.

Каменев при этом внёс проект резолюции, направленный против предложений Ленина, но проект отвергли.

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, примеч. 81 на с. 487.)

Позднее Елена Стасова вспоминала, как она раздавала машинописные копии ленинских писем для предварительного ознакомления членам ЦК, и член ЦК Андрей Бубнов, прочтя их, тут же потребовал от Стасовой уничтожить все экземпляры, однако она отказалась.

В свете будущего расстрела Бубнова — якобы «невинной жертвы сталинского произвола» это — факт пикантный. И таких, как Бубнов, — людей вроде бы и своих и давно работающих в партии, но в чём-то нестойких, среди руководства РСДРП(б), а потом — РКП(б) и ВКП(б) было больше, чем хотелось бы…

Увы!

В РОССИИ пахло грозой, ждать у моря погоды в Гельсингфорсе Ленин не мог и поэтому объявил Ровио, что надо достать парик, краску для бровей, паспорт и устроить квартиру в Выборге.

(В скобках сообщу, что чуть позднее в письме Ивару Смилге из Выборга Ленин предупреждал Смилгу: «Имейте в ввиду, что Ровио прекрасный человек, но лентяй. За ним надо смотреть и напоминать два раза в день. Иначе не сделает».)

Да, из воспоминаний Ровио (и не только, конечно, Ровио) виден отнюдь не тот благодушный Ленин, которым его порой изображали… В большинстве воспоминаний, относящихся к дооктябрьским месяцам 1917 года, Ленин предстаёт крайне собранным, полным самообладания и хладнокровия, трезвым политическим деятелем, прекрасно сознающим свой потенциал, свой масштаб, своё значение в событиях… По необходимости — нередко жёстким в приказах и распоряжениях, но при этом — абсолютно без позы, без выпячивания себя.

Он всегда был готов рассмеяться от души смешному и внести в отношения искреннюю сердечность и человечность. Но всегда был готов и одёрнуть — если в том была деловая необходимость.

Собственно, всё так и должно было быть! Ленин давно являлся политическим полководцем, а бывают ли на свете добродушные полководцы? Человечные — да, бывают. Добродушные — нет! — потому что очень уж у них непростое дело — посылать людей в огонь, в бой, возможно — на смерть. Здесь будешь сюсюкать — лишней крови не оберёшься, а кровь людская — не водица.

С париком же получилось забавно…

По объявлению Ровио нашёл театрального парикмахера и рано утром, когда на улицах безлюдно, привёл Ленина к парикмахеру снимать мерку. Парикмахер оказался старым петербуржцем, работал раньше в Мариинском театре и вспоминал, как «омолаживал» князей, генералов, аристократов и аристократок. Короче, он был мастером своего дела и брался сделать отличный парик через… две недели. Ленину же надо было уезжать через два дня, и он попросил поискать готовый.

На вопрос, какого цвета нужен парик, Ленин ответил — с сединой, так, чтобы он походил на шестидесятилетнего.

Бедняга парикмахер чуть не упал в обморок от удивления, вспоминал Ровио.

— Что вы! Вы ещё такой молодой, ведь вам больше сорока лет нельзя дать. Зачем вы берёте такой парик?

И парикмахер стал красноречиво убеждать клиента «не брать себе преждевременной старости».

— Да вам-то не всё равно, какой я парик возьму? — удивился Владимир Ильич.

— Нет, я хочу, чтобы вы сохранили свой молодой вид!

Парик Ленин взял — после небольшой подгонки, конечно, седой.

А вскоре Ильич был уже в Выборге.

В ВЫБОРГЕ, как и в Гельсингфорсе, Ленин много работал — эти слова приходилось писать уже не раз, но так ведь у него всю жизнь и было: работа, небольшие передышки для того, чтобы можно было эффективно работать и дальше, и затем — опять работа.

Перед отъездом в Выборг он встречался с лидерами финской социал-демократии Маннером (1880 — после 1976) и Куусиненом (1881–1964) — позднее они входили в число организаторов Компартии Финляндии, а в Выборге поселился у журналиста Юкка Латукка (1884–1925), тоже будущего финского коммуниста.

В Выборге Ленин написал ряд статей, включая «Из дневника постороннего. Ошибки нашей партии», а о сути его жизни там можно судить по двум, например, письмам.

В конце сентября (начале октября) 1917 года он пишет Ровио:

Дорогой товарищ Ровио!

Пользуюсь оказией, чтобы узнать, получили ли моё письмо с вложением письма к Смилге? И передали ли ему письмо?

Оказия едет назад дня через два. Будьте добры, передайте это письмо Смилге, чтобы он тоже знал, что я беспокоюсь насчёт получения им письма и жду от него ответа.

Привет! Ваш К. Иванов

Не пошлёте ли мне комплект (1) «Прибоя» (орган Гельсингфорсского комитета РСДРП(б). — С.К.) и (2) «Социалиста-революционера» (газета левых эсеров в Финляндии. — С.К.) за последние 1½ недели?

P.S. А в Швецию (в Загранбюро ЦК. — С.К.) через друзей послали ли письмо и газеты?»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 49, с. 452.)

Упоминаемое в письме Ровио письмо от 27 сентября (10 октября) Ивару Смилге — в тот момент председателю Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии — привожу ниже в наиболее важной его части:

«Товарищу Смилге.

Пользуюсь хорошей оказией, чтобы побеседовать поподробнее.

Общее политическое положение внушает мне большое беспокойство. Петроградский Совет и большевики объявили войну правительству. Но правительство имеет войско и систематически готовится (Керенский в ставке, явное дело, столковывается с корниловцами о войске для подавления большевиков и столковывается деловым образом).

А мы что делаем? Только резолюции принимаем? Теряем время… История сделала коренным политическим вопросом сейчас вопрос военный. Я боюсь, что большевики забывают это, увлечённые «злобой дня», мелкими текущими вопросами и «надеясь», что «волна сметёт Керенского». Такая надежда наивна, это всё равно, что положиться «на авось»…

Мы можем оказаться в смешных дураках: с прекрасными резолюциями и Советами, но без власти!!

По-моему, для правильной подготовки умов, надо сейчас же пустить в обращение такой лозунг: власть должна немедленно перейти в руки Петроградского Совета, который передаст её съезду Советов. Ибо зачем терпеть ещё три недели войны и «корниловские подготовления» Керенского».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 264–265, 266–267.)

«Корниловские приготовления» Ленин рассмотрел верно! Ставка находилась в Могилёве, а в близком к Могилёву городке Старый Быхов в здании бывшей женской гимназии содержались генералы Корнилов, Романовский, Лукомский и другие участники корниловского мятежа, к которым вскоре подвезли генералов Деникина и Маркова…

Иными словами, в Быхове собрали всю «головку» будущей «белой» Добровольческой армии. И вот что писал в своих воспоминаниях «Вся власть Советам» дважды генерал (генерал-майор царской армии и генерал-лейтенант РККА) Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, родной брат ленинского соратника:

«Корнилова и его сподвижников охраняли конные сотни Текинского полка, преданного мятежному генералу… Сила была на стороне текинцев, побегу Корнилова, захоти он его предпринять, никто бы не помешал. Пребывание в Быхове было использовано Корниловым для того, чтобы сколотить штаб будущей белой армии…»

(Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам. М.: Воениздат, 1957 г., с. 189, 191.)

Как видим, Ленин спешил и тревожился не напрасно: корниловцы готовились, а ведь они были люди военные, с широкими военными связями.

Итак, сидя в Выборге — на периферии событий, Ленин видел угрозы лучше, чем многие его коллеги, находившиеся в центре событий и лучше информированные. Тем не менее ситуация всё более властно вынуждала перебираться в Питер — пусть даже нелегально, и в письме к Смилге содержалось полупикантное поручение: Ленин просил прислать удостоверение за подписью председателя и с печатью «на имя Константина Петровича Иванова», где было бы написано, «что-де председатель областного комитета ручается за сего товарища, просит все Советы оказывать ему полное доверие, содействие и поддержку», и пояснял: «Мне это необходимо на всякий случай, ибо возможен и «конфликт», и «встреча»…»

Смилга, официально удостоверяющий перед массами политическую благонадёжность Ленина, — такой сюжет выглядел бы комически, если бы не серьёзность момента.

Своеобразие момента проявлялось и в следующем предложении Ленина Смилге:

«Я думаю, нам бы надо повидаться, чтобы поговорить… Вы могли бы приехать, потеряв меньше суток, но если поедете только для свидания со мной, заставьте Ровио спросить по телефону Хуттунена (главного редактора газеты «Työ» («Труд»). — С.К.), можно ли видеть «сестре жены» Ровио («сестра жены» = Вы) «сестру» Хуттунена («сестра» = я). Ибо я могу уехать внезапно»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 267.)

То есть уже в конце сентября 1917 года настроение у Ленина в Выборге было «чемоданное». Но выехал он — нелегально — из Выборга в Питер несколько позднее. Вёз его обратно в Россию — уже навсегда — всё тот же Ялава, а когда это произошло точно, не знает, как мы уже знаем, даже Истпарт.

Во всяком случае, 7 (20) октября 1917 года Ленин пишет «Письмо Питерской городской конференции» для прочтения на закрытом заседании, а это косвенно подтверждает его нахождение уже в России.

В биохронике Сталина отмечено, что он встречался с Лениным 8 (21) октября. И уж совсем точно известно, что 10 (23) октября 1917 года Ленин выступил на заседании ЦК РСДРП(б) с докладом о текущем моменте и внёс резолюцию о вооружённом восстании, принятую ЦК десятью голосами (Ленин, Свердлов, Сталин, Дзержинский, Троцкий, Урицкий, Коллонтай, Бубнов, Сокольников, Ломов) против двух (Зиновьев и Каменев).

Троцкий, поддержав Ленина, всё же считал, что восстание надо отложить до II съезда Советов.

На этом же заседании ЦК впервые избирается Политическое бюро (Политбюро) ЦК из семи человек: Ленин, Сталин, Троцкий, Каменев, Зиновьев, Сокольников и Бубнов.

СУТЬ того, что Ленин говорил на заседании ЦК 10 октября, изложена в краткой протокольной записи, к которой мы ещё вернёмся. Но есть и ещё один документ — письмо Ленина «К товарищам большевикам, участвующим на областном съезде Советов Северной области» (ПСС, т. 34, с. 385–390) от 8 (21) октября 1917 года, где ход ленинской мысли развёрнут более подробно.

Съезд состоялся в Петрограде с 11 (24) по 13 (26) октября в рамках подготовки к II Всероссийскому съезду Советов, и среди его 94 делегатов большевики имели 51 голос, левые эсеры — 24 голоса, максималисты (эсеры-террористы) — 4, эсеры — 10 (Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989, с. 235).

Судя по тону письма к съезду Советов Северной области, Ленин был бы не прочь, если бы уже этот, весьма представительный и влиятельный (безусловно, наиболее влиятельный из всех региональных съездов), форум конституировал себя как верховную власть.

Ленин напоминал делегатам, что, с одной стороны, «наша революция переживает критический момент», а с другой стороны, «нарастание всемирной революции неоспоримо».

Ошибался ли Ленин, особенно — во втором утверждении?

Пожалуй — не очень…

В Германии тогда вспыхнуло восстание на флоте, 21 августа в Турине (а это был крупнейший рабочий центр Италии) начались антивоенные выступления, перешедшие во всеобщую забастовку, появились баррикады, и властям пришлось объявить город на военном положении. 27 августа всеобщая забастовка в Турине была прекращена, но угли, вне сомнения, тлели и могли дать искру, из которой возгорелось бы пламя…

Не очень-то радовались войне и французы, чья кровь лилась на фронте более чем обильно… Не были лояльны к буржуазии и многие англичане.

Ленин упрекал делегатов в нерешительности и писал, что «мы будем настоящими изменниками Интернационала, если в такой момент, при таких благоприятных условиях, ответим только… резолюциями». 8 (21) октября 1917 года он писал: «Керенский и корниловцы сдадут Питер немцам. Именно для спасения Питера надо свергнуть Керенского и взять власть Советам обеих столиц…»,

и далее:

«Промедление смерти подобно.

Лозунг «вся власть Советам» есть лозунг восстания. Кто употребляет такой лозунг, не сознавая этого, не продумав этого, пусть пеняет на себя…

Дело не в голосованиях, не в привлечении «левых эсеров», не в добавлении провинциальных Советов, не в съезде их. Дело в восстании, которое может и должен решить Питер, Москва, Гельсингфорс, Кронштадт, Выборг и Ревель (четыре последних — базы Балтфлота. — С.К.). Под Питером и в Питере — вот где может и должно быть решено и осуществлено это восстание, как можно серьёзнее, как можно подготовленнее, как можно быстрее, как можно энергичнее…

Флот, Кронштадт, Выборг, Ревель могут и должны пойти на Питер, разгромить корниловские полки, поднять обе столицы, двинуть массовую агитацию за власть, немедленно передающую землю крестьянам и немедленно предлагающую мир, свергнуть правительство Керенского, создать эту власть.

Промедление смерти подобно».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 390.)

Судя по воспоминаниям ряда делегатов, съезд Северной области мог бы инициировать выступление, но не все в руководстве РСДРП(б) были настроены на немедленные действия, оттягивая образование советского правительства до созыва съезда Советов в конце октября (начале ноября по европейскому стилю).

Из высшего руководства особенно «волынили» Каменев и Зиновьев.

Формально основания для сомнений были… Профессор Рабинович эти колебания описывает весьма подробно и достаточно объективно. Так, на заседании Петербургского комитета 15 (28) октября лишь 8 из 19 представителей районов говорили о том, что массы настроены по-боевому и готовы выступить в любой момент, 6 сообщили, что настроения выжидательные, а 5 заявили, что желания выступать у людей нет.

Показательно, что рвавшийся в бой в июле Невский теперь сетовал, что работа по технической подготовке ещё по-настоящему не началась (так и хочется спросить — а что же ты в июле народ мутил?), и резолюцию ЦК от 10 (23) октября следует признать преждевременной (Рабинович А. Большевики приходят к власти… с. 244, 245).

Но Ленин на заседании ЦК 10 (23) октября, констатировав, что «с начала сентября замечается какое-то равнодушие к вопросу о восстании», что «это недопустимо» и что «давно уже пора обратить внимание на техническую сторону вопроса», далее сказал, что «то, что затевается со сдачей до Нарвы и сдачей Питера, ещё более вынуждает нас к решительным действиям», и большинство теперь идёт за большевиками.

«Абсентеизм и равнодушие масс — заявил Ленин, — можно объяснить тем, что массы утомились от слов и резолюций» (В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 391).

А ведь Ленин был прав!

Хороши вожди масс, которых должны тащить вперёд массы! Вождь — это тот, ктоведёт, а не тот, кого ведут. И если вожди с весны говорят и говорят лишь о «бдительности и выдержке», а дела нет, то массы могут и устать.

В результате, как мы уже знаем, 10 (23) октября была принята решительная резолюция, и, собственно, с этого-то момента и начинается настоящая организационная работа по подготовке Октябрьского восстания, которая принесёт свои плоды через полмесяца…

Между прочим, в свете уже нашей новейшей истории конца XX — начала XXI века любопытно, что Ленин тогда в своём выступлении отметил сообщение Свердлова о том, что из Минска получены известия о технической возможности выступления в Минске и что Минск готов послать на помощь Петрограду революционный корпус.

Как видим, у белорусов и тогда здравый смысл был развит сильнее, чем у великороссов!

ПОСЕЛИЛИ Владимира Ильича на Выборгской стороне, в доме № 1/92 на углу Большого Сампсоньевского проспекта и Сердобольской улицы, где жили почти исключительно квалифицированные рабочие, в квартире большевички Маргариты Фофановой (1883–1976).

Жил там Ленин, конечно, нелегально, лишь несколько раз выходя на конспиративные встречи, не покидая при этом, как правило, Выборгской стороны. Правда, после заседания ЦК 10 октября ему пришлось ночевать на квартире у Эйно Рахья на Петроградской стороне.

Выбираться «на волю» для встреч приходилось потому, что решено было соблюдать сугубую конспирацию, и точный адрес, где Ленин будет скрываться, не сообщать даже членам ЦК. Связь держали через Фофанову, Крупскую, Марию Ульянову, реже — через Рахья…

Собственно, даже о самом факте приезде Ленина знало ограниченное число лиц — письма, направляемые им делегатам Третьей Петроградской общегородской партийной конференции и большевикам на областном съезде Северной области, считались пришедшими из Финляндии.

На квартире Михаила Калинина — будущего «Всесоюзного старосты» — Ленин встречался с членами ЦК для обсуждения того, когда и как начинать, и несколько раз беседовал с представителем Московского комитета РСДРП(б) Иосифом Пятницким (Таршисом) — о готовности Москвы.

16 (29) октября 1917 года в Лесной подрайонной думе, председателем которой был Калинин, прошло расширенное заседание ЦК, где обсуждалась всё та же ленинская резолюция о вооружённом восстании, за которую проголосовало 19 человек при 4 воздержавшихся.

Против голосовало опять двое — Зиновьев и Каменев.

Ленин выступал в прениях три раза, его поддержал Сталин: «День восстания должен быть выбран целесообразно… То, что предлагают Каменев и Зиновьев, объективно приводит к возможности для контр- революции подготовиться и сорганизоваться. Мы без конца будем отступать и проиграем революцию».

Решительно выступали Дзержинский, Калинин, Рахья, Свердлов, Скрыпник.

Суть говорившегося на заседании Лениным 16 (29) октября известна тоже лишь по краткой, но вполне внятной протокольной записи. Ленин сказал, что можно было бы пойти на компромисс с эсерами и меньшевиками, если бы те «порвали с соглашательством», однако они такое предложение отвергли, а «положение ясное: либо диктатура корниловская, либо диктатура пролетариата и беднейших слоёв крестьянства»…

Как бы отвечая на все будущие псевдонаучные антисоветские изыскания по истории Октября, Ленин заявил:

«Настроением масс руководиться невозможно, ибо оно изменчиво и не поддаётся учёту; мы должны руководиться объективным анализом и оценкой революции. Массы дали доверие большевикам (в отношении политически наиболее развитой части народа это так и было. — С.К.) и требуют от них не слов, а дел, решительной политики и в борьбе с войной, и в борьбе с разрухой…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 394.)

За неделю до восстания на квартире рабочего Д. А. Павлова Ленин провёл совещание с руководителями Военной организации при ЦК Подвойским, Антоновым-Овсеенко и Невским.

Известный читателю Сергей Шрамко заявляет: «Хотя смертная казнь в России отменена (интересно, знали об этом юнкера, когда растерзали летом 1917 года распространителя «Правды» Воинова? — С.К.), Ильич всегда был трусоват, а посему после возвращения из Выборга он прячется по чужим квартирам…»

По «логике» Шрамко, легендарный партизан дважды Герой Советского Союза Сидор Ковпак и его хлопцы тоже были «трусоваты» — прятались от немцев по лесам. Нет, всё же невыгодное это дело — невыгодное не в материальном, а в интеллектуальном отношении — быть антикоммунистом, антисоветчиком и антиленинцем. Так или иначе, а обязательно зарекомендуешь себя дураком. Недаром Томас Манн определил антикоммунизм как величайшую глупость XX века!..

И если уж разговор у нас вернулся к квартирам, то — по воспоминаниям Фофановой — Владимир Ильич начал знакомство с её квартирой, расположенной на последнем этаже дома, с того, что выяснил, где проходит водосточная труба, и был удовлетворён тем, что его комната с этой точки зрения выбрана правильно. Потом он попросил хозяйку взять вечером молоток и отбить две доски в заборе, отделявшем двор дома от соседнего двора.

Как видим, стратег революции был предусмотрителен и в «мелочах».

Ну, а затем пошли последние немногие дни напряжённой предоктябрьской работы ленинской мысли…

Пока ещё — только мысли.

Фофанова была обязана приносить все выходившие в Петрограде газеты, которые изучались внимательнейшим образом. Так, крестьянский наказ 242 депутатов с мест, прочтённый Лениным в «Известиях Всероссийского Совета крестьянских депутатов», вскоре стал основой знаменитого ленинского «Декрета о земле».

И ВДРУГ 18 (31) октября в издававшейся Горьким полуменьшевистской газете «Новая жизнь» Ленин обнаруживает интервью с Каменевым, который от своего имени и имени Зиновьева заявлял, что они-де не согласны с решением ЦК о вооружённом восстании накануне открытия съезда Советов. Поскольку дата открытия съезда — 25 октября 1917 года была известна — Керенский фактически извещался о дате восстания.

Ленин был взбешен. Заочно — в перемещениях он был ограничен — он потребовал исключения обоих из ЦК и из партии на основании того, что они выдали планы ЦК.

Ещё до интервью Каменева Сталин опубликовал в «Рабочем пути» статью «Штрейкбрехеры революции». Штрейкбрехеры — это срывщики забастовок, лица, не прекращающие работу или нанимающиеся на работу во время стачек. И именно как штрейкбрехеров определил Каменева и Зиновьева Ленин.

20 октября (2 ноября) 1917 года ЦК заслушал письмо Ленина, и мнения разделились. Не был склонен к крайним мерам и Сталин. Уж не знаю, на основании чего, но, возможно, именно на основании того, что Сталин не требовал «крови» Каменева и Зиновьева так жёстко, как Ленин, «историк» Сергей Шрамко выступил в 2007 году с поразительным заявлением: «Зачем строить фантастические догадки о комбинациях, когда Сталин был явным (ого! — С.К.) противником (ух, ты! — С.К.) Октябрьского восстания? Об этом свидетельствуют страницы центрального органа партии — «Правды»…»

Ну, во-первых, если быть точным, накануне Октябрьского восстания «Правда» не выходила. В очередной раз сменив «псевдоним», закрытая в июле «Правда» выходила накануне Октября под названием «Рабочий путь».

Во-вторых, 20 октября (2 ноября) 1917 года Сталин опубликовал в газете «Рабочий путь» блестящую по злой и весёлой иронии статью «Окружили мя тельцы мнози тучны», где писал:

«Большевики дали клич — быть готовым! Вызван он обострением положения и мобилизацией сил контрреволюции, которая пытается обезглавить революцию, сдав столицу Вильгельму…

Но революционный клич, данный нашей партией, понят не всеми одинаково. Рабочие стали вооружаться. Они, рабочие, много прозорливее очень многих «умных» и «просвещённых» интеллигентов.

Солдаты от рабочих не отстали. Вчера на собрании Комитетов столичного гарнизона постановили они грудью отстаивать революцию и её вождя, Петроградский Совет, по первому зову которого обязуются стать под ружьё.

Так обстоит дело с рабочими и солдатами.

Не то с другими слоями.

Буржуазия знает, где раки зимуют. Она взяла, да «без лишних слов» выставила пушки у Зимнего дворца, ибо у неё есть свои «прапорщики» и «юнкера», которых, надеемся, история не забудет…

А перепуганным неврастеникам из «Новой жизни» невмоготу стало, ибо они «не могут больше молчать» (слова Горького. — С.К.) и умоляют нас сказать наконец: когда же выступят большевики.

Словом, если не считать рабочих и солдат, то поистине: «Окружили мя тельцы мнози тучны», клевеща и донося, угрожая и умоляя, вопрошая и допрашивая…»

(И. В. Сталин. Сочинения. Т. 3, с. 383–384.)

Надо ли по прочтении хотя бы этих — не единственных для Сталина в те дни — строк много гадать: за или против восстания выступал Сталин? К тому же есть ведь и протоколы заседаний ЦК от 10 и 16 октября, где зафиксировано, что Сталин голосовал за ленинскую резолюцию о восстании…

Сталин писал о неврастениках из «Новой жизни», но Каменева и Зиновьева по имени не поминал. А они к моменту Октября оба были замечательны лишь тем, что были «старыми революционерами». Именно так выразился по поводу разного рода других «громких имён» Сталин в статье «Окружили мя тельцы мнози тучны»… Сталин писал, что их, этих «громких имён», отвергнутых уже революцией, — «целая вереница», упоминая конкретно Плеханова, Кропоткина, Брешковскую, Засулич, «которые тем только и замечательны, что они старые».

Увы, сюда же можно было причислить и «героев» «октябрьского инцидента» Каменева и Зиновьева. Однако оба ещё долго пользовались влиянием и вредили делу Советской власти ещё долго.

После Ленина они попортили крови и Сталину.

«ОКТЯБРЬСКИЙ инцидент» — при всей его известности — исследован историками не так чтобы основательно. А он даёт богатую пищу для анализа, причём — анализа не только предсоветских событий Октября 1917 года, но и двух последующих десятилетий уже советской истории… Не уходя здесь от темы непосредственно подготовки Октябрьского восстания, всё же замечу, что в возмутившем Ленина поступке двух его давних вроде бы соратников как в капле воды усматривается их некондиция как лидеров уже близкой советской социалистической государственности — о чём чуть позже…

Итак, Ленин был настроен по отношению к Зиновьеву и Каменеву крайне непримиримо. Однако в ситуации с двумя, безусловно, штрейкбрехерами он был эмоционален, но не расчётлив. И не он один — Дзержинский на заседании ЦК предлагал потребовать от Каменева «полного отстранения от политической деятельности». Конечно же, это было не более чем благим пожеланием. Реально этого можно было добиться от Каменева, лишь ввергнув его в узилище, что, увы, исключалось. Относительно Зиновьева Дзержинский сослался на то, что он скрывается и в партийной работе участия не принимает. К тому же Зиновьев в письме в ЦК открестился от причастности к интервью Каменева.

Горячность Дзержинского можно списать на польскую кровь, но и Ленин — стратегически оценивая новоявленную пару «нечистых» верно, в тактическом отношении тоже погорячился, что можно списать на его весьма незавидное положение мощного лидера, волей обстоятельств оказавшегося вне центра событий. Основные лидеры большевиков уже сидели в Смольном, где разместился Петросовет. Там же работал Петроградский военно-революционный комитет, там кипели страсти… А Ленину приходилось сидеть в четырёх стенах в квартире Фофановой.

Что же до позиции остальных, то Свердлов сказал, что поступок Каменева «ничем не может быть оправдан», но считал, что ЦК не имеет права исключать его из партии, а должен предложить Каменеву уйти в отставку, что Каменев тогда и сделал.

Сталин тоже был склонен к компромиссу, он говорил, что «исключение из партии не рецепт», и предлагал обязать Каменева и Зиновьева подчиниться решениям ЦК, оставив их в ЦК.

Пожалуй, это было в тот момент самым разумным! Зачем исключать, если можно использовать? В конце концов, оба этих члена ЦК были известными в партии и в массах фигурами. К тому же прямое исключение могло повести не очень-то стойкого идейно Каменева по неверной дорожке. Да и Зиновьев, хотя раньше и жил вместе с Лениным в шалаше в Разливе, был «кадром» не очень-то надёжным.

А знали оба много и о многом. Утверди ЦК их в положении «штрейкбрехеров», они могли бы докатиться и до прямого предательства, переметнувшись к тем же меньшевикам.

Что же до того, что контрреволюции стало известно о планах большевиков, то восстания, руководимого большевиками, все имущие слои и представители «отечественного — по выражению Сталина — болота интеллигентской растерянности» ждали уже не один месяц.

В итоге оба «штрейкбрехера» отделались легче, чем могли предполагать, — оба остались в ЦК. И оба по мере сил сопротивлялись вначале идее восстания, а затем — идее революционного, без соглашательских элементов, Советского правительства.

А теперь — несколько слов вот о чём…

Ленин, знавший и любивший русскую классику, не раз использовал в своих работах крылатую цитату из грибоедовского «Горя от ума»: «Шёл в комнату, попал в другую». Он писал так, имея в виду, например, Бухарина. Но это же — и с ещё бо́льшим основанием — можно сказать о Каменеве с Зиновьевым после победы Октябрьской революции! В постфевральской России, в условиях возникшей политической свободы, они — впервые в своей революционной биографии — получили полную возможность действовать как легальные политики. Политический и исторический масштаб у обоих был, вообще-то, невелик, и они были явно не прочь обосноваться в российской политике в качестве лидеров «левой» парламентской оппозиции в буржуазной республике. В близкую и успешную социальную революцию они не верили, и их вполне устраивала уже совершившаяся революция политическая. Поэтому со времени Апрельской конференции большевиков, где наметились их разногласия с Лениным, Зиновьев и Каменев шли в «комнату» буржуазного парламентаризма. И вдруг — почти в одночасье — решительность Ленина и порыв масс забросили обоих на вершину реальной государственной власти, и они — не очень того желая — попали в «комнату» Советского государства. И можно ли считать таким уж удивительным, что к началу 1930-х годов оба окончательно превратились в тех ренегатов, которыми они внутренне были готовы стать накануне Октября 1917 года?

Впрочем, в том Октябре до всего этого было ещё очень далеко…

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ дооктябрьский период жизни Ленина подходил к концу. В июле-августе 1917 года промежуточным финишем на политическом и жизненном пути Ленина оказался шалаш в Разливе. Но конечным пунктом маршрута, начинавшегося в этом шалаше, уже скоро станет здание бывшего Смольного института благородных девиц.

В начале петровского XVIII века на территории Смольного находился Смоляной двор, где вырабатывалась и хранилась смола для нужд флота. Потом там обосновался Смольный (Воскресенский) монастырь, а ещё позднее по проекту Кваренги было выстроено то здание, которое прогремело в 1917 году на весь мир.

4 (17) августа 1917 года сюда из Таврического дворца переехали ЦИК и Петросовет, и в одной из комнат разместилась фракция большевиков. Предоктябрьский Смольный всё ещё напоминал Ноев ковчег, где было «всякой твари по паре», а при этом с момента подавления корниловского мятежа Смольный всё больше большевизировался. Здесь в трёх комнатах третьего этажа разместился и Военно-революционный комитет (ВРК) при Петросовете, куда входили не только большевики, но тон задавали большевики.

И они задавали теперь тон не только в ВРК, не только в Смольном, но и всё больше — в России! Территория, «контролируемая» Лениным, ограничивалась пока стенами квартиры Фофановой, однако оставались считаные дни до того часа, когда он наконец-то обретёт положение по его потенциалу — положение признанного национального лидера, основателя и главы абсолютно нового, небывалого в истории мира, государства.

Да оно было и пора…

Исчерпавшие себя, а точнее — изначально мертворождённые, «временные», прямые контрреволюционеры-капиталисты и виляющий, соглашательский эсеро-меньшевистский ЦИК всё более затягивали Россию в катастрофу, вывести из которой страну они были уже не в силах.

В начале лета 1917 года меньшевик Церетели на I Всероссийском съезде Советов заявлял, что нет в России политической партии, которая выразила бы готовность взять власть целиком на себя.

Ленин тогда ответил с трибуны Съезда на это заявление: «Я отвечаю: «Есть! Ни одна партия от этого отказаться не может, и наша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком»…»

Теперь этот момент наставал.

И промедление было смерти подобно.

На повестку истории вставала та социалистическая революция, о необходимости которой Ленин сказал сразу же после возвращения на Родину с броневика на площади Финляндского вокзала.

Книга 3

Осень 1917 года, которая потрясла мир и спасла Россию

«Когда видишь достигнутую цель, лучше понимаешь и значение средств, которые привели к ней. Знаю, что признание близко к учению Лойолы (основатель ордена иезуитов, допускавший применение «любых средств» ради «вящей славы Божьей». — С.К.). Но… что поделаешь? Ведь иначе пришлось бы беспощадно осудить и поведение нашего Петра Великого…

…Побеждённая власть (Временное правительство. — С.К.) многократно призывала к восстановлению «государственности», — но уже после того, как сама же и содействовала её разрушению. Она жаловалась на «хаос», «разруху», «анархию» в стране; но она же и положила начало хаосу… Она… подготовила… и раздел России.

Можно возразить, что уже при старом режиме было положено начало всей этой разрухе; но между началом и концом восьмимесячного интермеццо (срок «временного» правления. — С.К.) все упомянутые явления прогрессировали бурным crescendo (итал. «с возрастающей силой». — С.К.). Я имел основание сказать, что «раньше, чем стать большевистской, Россия созрела для большевизма»…»

(Из написанной в 1943 году в Париже посмертной статьи крупнейшего деятеля кадетской партии П. Н. Милюкова «Правда о большевизме».)

Несколько слов вместо предисловия к книге 3

Дилемма осени 1917-го: или Советская власть, или катастрофа безвластия

ЭТА КНИГА завершает документальную трилогию о Ленине в 1917 году и охватывает период с ранней осени до начала 1918 года, когда было распущено однодневное Учредительное собрание.

Вернувшись в Россию из эмиграции в апреле 1917 года, Ленин тут же — с броневика на Финляндском вокзале — бросил в массы лозунг социалистической революции. Первая ленинская программа революционного преобразования России, известная как «Апрельские тезисы», ещё не была полностью социалистической. Так, Ленин предлагал тогда лишь установить рабочий контроль за общественным производством, не национализируя его, и т. д. Если бы программа Ленина была принята российскими массами сразу, весной 1917 года, то Октябрьской революции могло бы и не понадобиться — широкая социальная реформа могла бы начаться на мирных путях, о чём Ленин публично и заявлял.

Однако Временное правительство и соглашательский эсеро-меньшевистский Петроградский Совет, а затем и соглашательский Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет, избранный на I съезде Советов в начале лета 1917 года, вместо мира предложили русскому народу продолжение участия в бойне мировой войны. После расстрела в Петрограде мирной июльской демонстрации установился режим буржуазного террора правительства Керенского. Ленин был вынужден уйти в подполье, скрываясь на покосном участке рабочего Емельянова в Разливе. К началу осени ненадёжный шалаш в Разливе пришлось оставить, и Ленин с Зиновьевым перебрались в Финляндию, где Владимир Ильич нелегально жил вначале в Гельсингфорсе (Хельсинки), а позднее — в Выборге, поближе к Петрограду.

В сентябре 1917 года Ленин нелегально возвращается в столицу и поселяется на конспиративной квартире у большевички Марии Фофановой, назначенной Центральным Комитетом партии большевиков связной между Лениным и ЦК.

Даже некоторые «старые большевики» вроде Каменева и Зиновьева в 1917 году желали скорее структурных реформ на почве буржуазной республики с «социалистическим» правительством, и только Ленин понимал, что необходима коренная ломка…

Собственно, необходимость масштабной революции назрела уже к 1914 году — к лету 1914 года в некоторых регионах империи, и в самом Петербурге тоже, доходило до баррикад. И политолог Борис Юльевич Кагарлицкий абсолютно прав, точно отметив в преддверии 100-летия революции, что важнейший исторический парадокс Первой мировой войны состоит в том, что она не только не спровоцировала и не приблизила новую русскую революцию, а, напротив, на несколько лет отодвинула её. Кагарлицкий отмечает также, что первоначальный патриотический энтузиазм стал быстро сходить на нет «по мере того как обнаруживалось, насколько беспомощным оказалось государство перед лицом им же самим провозглашаемых задач».

Поэтому к осени 1917 года вопрос о компетентной власти, ответственной перед народом, встал уже не только как социальный, но и как цивилизационный — в результате бездарной и всё более преступной политики Временного правительства России грозила хозяйственная катастрофа. Разваливалась на десятки отдельных «государств» и былая единая Российская держава. Спасти ситуацию могла лишь ленинская Советская власть.

Чтобы понять это, надо знать, кроме прочего, и то, что представляла собой в своё последнее десятилетие царская Россия, которая рухнула в начале весны 1917 года, и чем стала «временная» Россия к поздней осени того же 1917 года. В книге об этом сказано, и у объективного наблюдателя не может быть сомнений относительно того, что восстание в Петрограде 25 октября (7 ноября) 1917 года было лишь логичным и жизненно необходимым для будущего историческим актом.

Мой рассказ начинается накануне решающих событий октября 1917 года — тех дней, которые потрясли мир и спасли Россию. При этом в фокусе повествования неизменно находится главный герой книги — сам Ленин.

Глава 1

Грозящая катастрофа и как с ней бороться

ТОТ ФАКТ, что Россия накануне петроградского Октябрьского восстания, положившего начало всероссийской Октябрьской социалистической революции, оказалась на грани катастрофы, давно выветрился из скудных на памятливость голов «российских» интеллигентов.

А это ведь — факт!

И если к последней фазе старой России присмотреться внимательнее — в самых разных аспектах, то для любого умеющего мыслить человека станет понятно — благом ли была для России замена Керенского Лениным, Временного правительства — Советом Народных Комиссаров и эфемерной буржуазной «Российской республики» — Российской Федеративной Социалистической Советской Республикой?..

Уже после окончания Великой Отечественной войны стала известна статья «Правда о большевизме», написанная умершим в 1943 году Павлом Милюковым незадолго до смерти… Крупнейший деятель кадетской партии Милюков полемизировал в ней со статьёй осевшего в США бывшего эсера М. В. Вишняка «Правда антибольшевизма».

Для целей данной книги было бы весьма полезным полное знакомство читателя с мыслями Милюкова, который на излёте жизни кое-что всё же понял… Однако статья его велика, и в качестве своего рода эпиграфа к главе приведу лишь два признания бывшего лидера российских кадетов.

Первое:

«Когда видишь достигнутую цель, лучше понимаешь и значение средств, которые привели к ней. Знаю, что признание близко к учению Лойолы(основатель ордена иезуитов, допускавший применение «любых средств» ради «вящей славы Божьей». — С.К.). Но… что поделаешь? Ведь иначе пришлось бы беспощадно осудить и поведение нашего Петра Великого»…

И второе:

«Побеждённая власть (Временное правительство. — С.К.) многократно призывала к восстановлению «государственности», — но уже после того, как сама же и содействовала её разрушению. Она жаловалась на «хаос», «разруху», «анархию» в стране; но она же и положила начало хаосу… Она (то есть власть Керенского! — С.К.) подготовила Брест-Литовск (!! — С.К.) и раздел России.

Можно возразить, что уже при старом режиме было положено начало всей этой разрухе; но между началом и концом восьмимесячного интермеццо (имеется в виду срок «временного» правления. — С.К.) все упомянутые явления прогрессировали бурным crescendo (итал. «с возрастающей силой». — С.К.). Я имел основание сказать, что «раньше, чем стать большевистской, Россия созрела для большевизма»…»

(Чему свидетели мы были. Переписка бывших царских дипломатов. Сборник документов. Книга вторая. М.: Гея, 1998, с. 598, 599.)

Если учесть, кто это сказал и когда сказал, то такая оценка оказывается повесомее, чем все современные ельциноидные хулы на Ленина — как бульварные, так и «академические» (не поднимающиеся, впрочем, выше бульварных).

Причём — отдадим Павлу Николаевичу должное — Милюков поднялся даже до того, что признал: ответственность за заключенный в 1918 году «похабный» (по оценке самого Ленина) Брестский мир с немцами лежит не на Ленине, а на Керенском. Это его «Временное» правительство довело Россию до такого развала, что она к началу 1918 года была временно не способна к вооружённой защите своей территории.

Далее будут приведены развёрнутые аргументы и факты, подтверждающие истинность признаний Милюкова. Но сразу напомню, что в период «восьмимесячного интермеццо» 1917 года Милюков, входя в официальное руководство России, имел неизмеримо бо́льшие, чем у тогдашнего Ленина, официальные и общественные возможности не допустить Россию до катастрофы. Милюков заседал в правительстве, он мог решать, а Ленин мог лишь убеждать. Даже перестав быть министром «Временного» правительства, Милюков не перестал быть влиятельной государственной фигурой, а Ленин с июля 1917 года — не без поощрения Милюкова — стал «государственным преступником».

Лишь за несколько месяцев до смерти, в 1943 году, Милюков понял — пусть и очень неполно и куце, но понял — значение средств Ленина, которые привели к цели, то есть к новой, небывалой ранее России…

Ленин же видел цель, к которой надо вести Россию, даже не в 1917 году! Он увидел её уже в молодости, за тридцать лет до 1917 года…

А средства?

Что ж, средства он вынужден был использовать те, к которым его вынуждал царизм. Средства Ленин использовал не по цели, а по условиям, в которых надо было добиваться цели!

Если бы Ленин с его устремлениями, с его альтруизмом, с его калибром души и интеллекта начал и развивал свою политическую деятельность в России, политический строй которой был бы демократическим на уровне хотя бы кайзеровской Германии (об Англии не говорю!), то он не стал бы создавать подпольную партию «ленинского» типа.

Не было бы тогда нужды ни в подпольной «Искре», ни в шифрованных письмах, ни в нелегальных транспортах литературы и оружия, ни в «эксах»… Зачем всё это делать, если бы Ленин имел возможность легальной работы в массах? Ведь его «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» образца 1895 года не был террористической организацией — члены «Союза» занимались исключительно пропагандой…

В республиканских Франции и Швейцарии, в монархических Англии, Швеции, Норвегии, Бельгии, Дании и даже в кайзеровской Германии и императорской Австро-Венгрии власти смотрели бы на партию Ленина косо, однако на каторгу и в тюрьмы её членов не загоняли бы!

А в России загоняли, преследовали, ломали судьбы…

Так было в старой, царской России. Но и «временная» Россия в системном смысле отличалась от царской лишь тем, что дала Ленину возможность вести пропаганду легально всего-то три (!!) месяца — с апреля по июль 1917 года! А затем опять загнала пролетарского вождя в подполье, создав для него угрозу, смертельную в прямом смысле слова.

И вот теперь, осенью 1917 года, «временная» Россия, приняв от царской России эстафету управленческой немочи и человеческой бездарности, поставила нацию на грань катастрофы…

ГОСУДАРСТВЕННОЕ руководство Российской империи образца XX века было во всех сферах и на всех уровнях бездарным — каков «поп», таков и «приход». Вспомним хотя бы признания жандармского генерала и прибалтийского губернатора Курлова — он, сам того, конечно, не желая, вполне выпукло описал бездарность царских управленцев, «эвакуировавших» Ригу в 1915 году. Но те, в чьих руках временно оказалась судьба России после Февраля 1917 года, были ещё ничтожнее и бездарнее…

Есть точный критерий деятельности людей: «Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Итак, по плодам их узнаете вы их».

Это — не Ленин!

Это — Евангелие от Матфея, глава 7, стихи 18 и 20.

Так вот, «керенско-милюковско-черновские» плоды восьмимесячного «временного» правления были только худыми…

Такими же худыми были и плоды пятимесячной деятельности эсеро-меньшевистского ЦИКа, избранного глупцами-делегатами I съезда Советов, которых послали в Петроград десятки миллионов глупцов по всей России!

Глупцов, глупцов! Ибо умные избрали бы умных делегатов I съезда Советов, то есть таких, которые избрали бы большевистский ЦИК во главе с Лениным.

Ах, как это изменило бы историю России сразу к лучшему и умному!

Уже летом 1917 года!

Увы, вышло не так! И в том, что массы сделали тогда неверный выбор, их всё более убеждали плоды деятельности и бездеятельности самого́ Временного правительства, а также и эсеро-меньшевистского ЦИКа.

Ни в одной сфере жизни ни один состав Временного правительства, как и первый состав ЦИКа Советов, ничего за время своей власти не улучшил, зато ухудшили они всё! И при этом не только как политики и руководители, но и как люди в их личностной сути, никто из тогдашних — ни восьми-, ни пятимесячных «лидеров» России Ленину в подмётки не годился!

Если кто-то думает, что «красный» Кремлёв очень уж строг к «выдающимся фигурам», ему не нравящимся, то приведу мнение человека, который этих «деятелей» на своём веку перевидал в избытке.

Пора, пора познакомить читателя с очень интересным современником той эпохи — Яковом Васильевичем Глинкой (1870–1950), представителем одного из самых известных и древних дворянских родов России.

Ровесник Ленина, Глинка, как и Ленин, имел диплом юридического факультета Петербургского университета и в 1895 году был принят на службу в одно из наиболее престижных правительственных учреждений — Государственную канцелярию, которая вела дела Государственного Совета.

С апреля же 1906 года Глинка был откомандирован для ведения делопроизводства в открывавшуюся Государственную думу. Там он провёл 11 лет, поднявшись до чина действительного статского советника, равнозначного чину генерал-майора, и поста управляющего делами, то есть — руководителя аппарата Думы.

Послеоктябрьская биография Глинки почти уникальна для среды крупнейших аппаратных работников Российской империи — после ряда мытарств он стал театральным художником, успешно работал в ряде столичных и провинциальных театров, а с августа 1938 года осел в Ульяновском драматическом театре, в Ульяновске же и скончался.

С марта 1910 года Глинка вёл дневник, изданный в 2001 году под названием «Одиннадцать лет в Государственной думе. 1906–1917» с приложением небольших «Воспоминаний о Февральской революции и последующем жизненном пути», написанных Яковом Васильевичем незадолго до кончины.

Публикатор материалов Глинки — некто Борис Витенберг утверждает в предисловии составителя, что на воспоминаниях-де Глинки «сказалась политическая конъюнктура советского времени» и что «февраль 1917 г. в воспоминаниях Глинки прямо вызывает ассоциации с советскими кинолентами 30-х гг. о революции Октябрьской, а уничижительная характеристика А. Ф. Керенского в мартовские дни как будто предназначена для будущего придирчивого сталинского цензора».

(Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. 1906–1917. Дневники, воспоминания. М.: Новое литературное обозрение, 2001, с. 29–30.)

Однако это на оценке самого Витенберга сказалась политическая конъюнктура антисоветского времени, а Глинка свои записи для публикации не предназначал, зато тех, о ком писал, знал — в отличие от Витенберга — прекрасно. И вот какой была оценка Керенского — ещё как члена царской Государственной думы — Глинкой — честным русским человеком, объективность которого была безосновательно подвергнута сомнению Витенбергом:

«Неврастеник, адвокат по профессии, он горячо произносил свои речи, производил впечатление на женский пол и доставлял большое неудовольствие сидящим под кафедрой оратора стенографам, обрызгивая их пенящейся у рта слюной. Многие считали его кретином…»

(Глинка Я. В. Указ. соч., с. 183.)

Портрет сочный…

Но — точный ли?

Как-никак «для будущего придирчивого сталинского цензора» предназначался…

Ну, так специально для сведения Бориса Витенберга, а также и всех прочих привожу ещё одно описание Керенского во время Демократического совещания 1917 года:

«Странное поведение главы правительства с его истерическими выкриками на сцене и демонстративными поцелуями ручек хотя и почтенных деятельниц революционного прошлого (имеются в виду ручки «бабушки русской революции» Е. Брешко-Брешковской. — С.К.) своей несерьёзностью ещё более оттеняло в глазах толпы грозных трибунов большевизма…»

Это — описание из эмигрантской книги жандармского генерала Спиридовича, страниц которой не касалось перо ни одного сталинского цензора — хоть придирчивого, хоть покладистого… (Спиридович А. И. Большевизм: от зарождения до прихода к власти. М.: Эксмо — Алгоритм, 2005, с. 357.)

Такие вот, господа, пироги — они же и пряники!

А вот общая картина первого коалиционного Временного правительства с натуры, данная опять-таки Яковом Васильевичем Глинкой (надеюсь, теперь — после перекрёстного сопоставления его мнения с мнением Спиридовича — доверие к нему у читателя возросло):

«Чем руководились, о чём мечтали и чего хотели достигнуть все эти люди, непонятно. Ясно одно, что все эти уродливые явления, все эти люди, ничтожные, не способны были создать что-то положительное, и их роль сводилась к выжиданию того момента, когда появится новый хозяин, с ясными планами и твёрдой волей, и могучим порывом сметёт всё старое до основания, чтобы строить новую жизнь…»

(Глинка Я. В. Указ. соч., с. 184.)

Сказано не в бровь, а в глаз!

Возможен, конечно, вопрос — а зачем они тогда всё это затевали — Февральский переворот, отречение царя, «рабочие» «Советы» и т. д. и т. п.?

Но ответ очевиден: они — все эти родзянки, шульгины, львовы, милюковы, черновы, керенские, церетели, чхеизде и «либерданы» — были уверены в том, что они-то как раз и есть политическая «соль Земли Русской».

Вот в этой уверенности они и стали «активничать».

А через восемь месяцев стало понятно, что они не соль, а труха!

ВЫШЕ приведена качественно-личностная, так сказать, картина «временного» управления Россией.

А вот несколько цифр…

В 1913 году, когда экономическое развитие царской России достигло своего пика, транспортное положение в части железных дорог характеризовалось следующими основными цифрами (для сравнения приведены также данные по Германии — на 1910 год, Англии и США — на 1913 год) (см.: Россия. 1913 год. Статистико-документальный справочник. СПб, Русско-Балтийский информационный центр «Блиц». Институт российской истории РАН, 1995, с. 113).

Цифры для царской России нелестные, особенно — с учётом важности для России именно железных дорог. При этом на железных дорогах России в 1913 году работало 709 тысяч человек, а на железных дорогах США — 1 миллион 815 тысяч, и среднее содержание одного рабочего в России составляло 408 рублей, а в США — 1468 рублей.

Разруха на железнодорожном транспорте — не в результате воздушных бомбардировок врага, а в результате военного перенапряжения слабой российской экономики и бездарного ею управления — началась уже в 1916 году…

К 1917 году без всякой «разрушительной» деятельности большевиков и так не очень-то похвальные железные дороги России пришли в крайний упадок, а правление Временного правительства лишь усугубило ситуацию. За 9 месяцев 1917 года среднесуточная погрузка на железных дорогах составила 19 500 вагонов — на 22 % меньше, чем в 1916 году. В октябре 1917 года цифра погрузки упала до 16 627 вагонов в сутки — опять-таки без всякого «негативного влияния большевиков» (см.: Железнодорожники в Великой Отечественной войне 1941–1945. М.: Транспорт, 1985, с. 22).

И за два месяца до Октября 1917 года Ленин писал:

«России грозит неминуемая катастрофа (жирный курсив мой. — С.К.). Железнодорожный транспорт расстроен неимоверно и расстраивается всё больше. Железные дороги встанут. Прекратится подвоз сырых материалов и угля на фабрики. Прекратится подвоз хлеба…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 155.)

Транспортная разруха, к слову, блокировала в 1917 году и поставки на фронт снарядов, которые производились хотя и не в достатке — что бы там «адвокаты» царизма на сей счёт ни утверждали, но всё же в большем объёме, чем до этого.

Да что там снаряды и даже хлеб! Отправить телеграмму уже летом и даже весной 1917 года представляло в России проблему! 21 апреля (4 мая) 1917 года Ленин, только-только вернувшись в Россию, писал в Стокгольм Ганецкому (ПСС, т. 49, с. 439): «Телеграммы идут страшно долго, даже внутри страны телеграфные сношения затруднены».

Вот и иллюстрация к этой общей констатации… Отрёкшегося Николая II в Тобольск сопровождал генерал-адъютант граф Татищев, и 28 августа 1917 года экс-император записал в дневнике: «Утром узнали о кончине Ек. Ил. Татищевой; срочную телеграмму сын её получил на восьмой день!»

Что — телеграф в николаевской и постниколаевской России тоже большевики «разваливали»? И что — Ленин не позволял царю Николаю развивать в России почтовые коммуникации?

В 1910 году в Германии было 50 563 почтовых учреждения и 38 799 телеграфных, а в России — 15 701 почтовое и 4226 телеграфных…

В 1910 году в России (без Финляндии) приходился 1 (один) телефонный абонент на 1 тысячу жителей, во Франции — 5, в Англии — 13, в Германии — 15, а в США и вовсе 76! (См.: Россия. 1913 год. Статистико-документальный справочник. СПб.: Русско-Балтийский информационный центр «Блиц», Институт российской истории РАН, 1995, с. 148, 150.)

А продовольственный вопрос!

Как обстояли дела в царской России со снабжением, например, сахаром, хорошо описано в монографии В. Я. Лаверычева «Военный государственно-монополистический капитализм в России» (М.: Наука, 1988). Там цитируется донесение от октября 1915 года командующему армиями Северного фронта, где сообщалось, что во Всероссийском обществе сахарозаводчиков:

«…произошла перегруппировка, и во главе всего дела встали два еврея: Гепнер и Абрам Добрый. Гепнер оказался владельцем заводов Терещенко, и его финансирует Русско-Азиатский банк, Добрый — владельцем заводов Бродского, он же директор Киевского отделения Русского для внешней торговли банка. При поддержке указанных банков Гепнер и Добрый дирижируют в Союзе сахарозаводчиков, устанавливают количество производства, цены на сахар, место его хранения и определяют количество товара, подлежащего выпуску на рынок».

(Лаверычев В. Я. Военный государственно- монополистический капитализм в России. М.: Наука, 1988, с. 209.)

Более подробно дела этой «сладкой парочки» и Кº описал знаменитый русский контрразведчик Николай Батюшин (к сожалению, ставший белоэмигрантом) в книге «Тайная военная разведка и борьба с ней». Он пишет, что:

«…толчком для расследования причин царствования тогда у нас экономической разрухи явилось исчезновение с рынка сначала сахара, а затем хлеба и других предметов первой необходимости. Было учреждено Бюро по продаже сахара — Центросахар, однако, невзирая на то, что во главе Центросахара стал энергичный, глубоко знающий своё дело Черныш, неподкупной притом честности, утечка сахара была всё-таки огромной…»

(Батюшин Н. Тайная военная разведка и борьба с ней. ООО «Х-History», 2002, с. 48–49.)

Ещё бы — «хлопотами» Абрама Доброго, Израиля Бабушкина и Иовеля Гепнера «около 30 000 000 пудов рафинада, или одна треть годового его производства, была сосредоточена на нашей границе с Персией, на Кавказе и в Средней Азии…», а оттуда сахар утекал за рубеж. «То же, приблизительно, — прибавлял Батюшин, — было установлено и с отправкой во время войны за границу жмыха для корма скота».

И всё описанное было лишь цветочками. Подумаешь, сахар… Возникали острые проблемы со снабжением городов хлебом!

Сегодня утверждается, что из всех воюющих держав лишь царская Россия не вводила продовольственные карточки, и это подаётся как её достижение. Однако сей факт лишний раз обнаруживает всего лишь организационную бледную немочь царской администрации. «Временная» администрация ушла здесь недалеко от царской, а ведь летом 1917 года административные рычаги было задействовать проще, чем к глубокой осени 1917 года, когда развал, запрограммированный царизмом и «временными», окончательно стал грозным фактом.

Впрочем, реально уже царская Россия вынуждена была вводить хлебную продразвёрстку и регулирование продажи хлеба, а «временная» Россия — тем более. Другое дело, что проводились эти меры в жизнь неэффективно. И вот как обстояли дела к концу «временного» правления…

В начале лета 1917 года из Петрограда выехало на дачи 250 тысяч человек, а снялись с хлебного учёта лишь 10 тысяч. В результате из-за «гуляющих» хлебных карточек происходила утечка продовольствия, причём эти карточки находились на руках у состоятельных слоёв населения: осенью 1917 года население Петрограда не превышало 2,3 миллиона человек, а на октябрь было выдано 2,5 миллиона основных и 934 тысячи дополнительных карточек…

Развитие огородничества в черте Петрограда блокировалось частными владельцами возделываемых земель, которые получали крупные барыши на спекуляции овощами и не хотели увеличивать площади огородов.

С 31 августа 1917 года не большевики — они тогда у власти не стояли, а «временные» власти вынуждены были уменьшить хлебный паёк в Петрограде для лиц физического труда до 1 фунта (400 г) в день и для остальных категорий населения — до ½ фунта. Самым же страшным было то, что ситуация всё время ухудшалась. Резко сократились продовольственные перевозки как по Мариинской водной системе, так и железнодорожным транспортом… Хлеба «временный» Петроград получал к осени на 100 000 пудов меньше ежемесячной потребности, и подвоз его постоянно сокращался (Лейберов И. П., Рудаченко С. Д. Революция и хлеб. М.: Мысль, 1990, с. 121, 122, 127, 133.)

В подобном положении оказывалась не только столица. По данным, приводимым жандармским генералом Спиридовичем, в сентябре 1917 года «продовольственные беспорядки имели место: 2 сентября в Житомире, 11–28-го — в Харькове, 12–15-го — в Тамбове, 12-го — в Уфе, 13-го — в Полтаве, 12-го — в Астрахани, 12-го — на Урале, 14-го — в Казани, 17–19-го — в Орле, 19-го — в Острогожске, Екатеринбурге и Бахмуте, 21-го — в Одессе, 24-го — в Кишинёве, 25–26-го — в Бендерах, 28-го — в Севастополе, 30-го — в Мелитопольском и Днепровском уездах Симферопольской губернии, в конце сентября — на Дону и по многим другим пунктам».

А в Ташкенте «начавшиеся 10 сентября 1917 на почве продовольствия беспорядки перешли в настоящий бунт», и для «подавления и покорения народившейся краевой советской власти правительству пришлось командировать в Ташкент целый карательный отряд, который 26 сентября положил конец восстанию» (Спиридович А. И. Большевизм: от зарождения до прихода к власти. М.: Эксмо — Алгоритм, 2005, с. 361–362).

Нужны ли здесь комментарии?

Не большевики довели Россию «до ручки», а бездарный царизм, начавший ненужную России войну, а затем — и бездарный «временный» режим, не способный решить больные проблемы, созданные царизмом. Ленин же получил от царизма и керенщины уже вдрызгразваленную страну.

СИТУАЦИЯ к осени 1917 года ухудшалась и, соответственно, обострялась. Можно привести ещё множество данных на сей счёт, но пора познакомить читателя с той из ленинских работ, из которой взят приведённый выше прогноз насчёт того, что России грозит неминуемая катастрофа. Эта работа так и называется: «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», и Ленин писал её с 10 (23) по 14 (27) сентября 1917 года в Гельсингфорсе, в подполье.

Причём, как это у Ленина бывало неоднократно, он поставил точный политический диагноз не только текущей ситуации в России осенью 1917 года. То, что написал тогда Ленин, может стать если не завтрашним, то послезавтрашним днём уже современной России в XXI веке!

В газете «Рабочий путь» № 25 от 14 сентября (1 октября) 1917 года были опубликованы две заключительные главы «Грозящей катастрофы», а через несколько дней вся она была издана отдельной брошюрой.

Вот названия её разделов: «Голод надвигается»; «Полная бездеятельность правительства»; «Общеизвестность и лёгкость мер контроля»; «Национализация банков»; «Национализация синдикатов»; «Отмена коммерческой тайны»; «Регулирование потребления»; «Разрушение работы демократических организаций правительством»; «Финансовый крах и меры против него»; «Можно ли идти вперёд, боясь идти к социализму?»; «Борьба с разрухой и война»; «Революционная демократия и революционный пролетариат».

Не могу не заметить, что вопрос: «Можно ли идти вперёд, боясь идти к социализму?», безусловно, будет становиться всё более насущным и для нынешней России — через сто лет после того, как он был поставлен впервые!

Ленин писал (все отточия на месте пропусков убраны для удобства читателя, но он сам может при желании познакомиться с мыслями Ленина, прочтя страницы 151–199 тома 34 5-го издания Полного собрания сочинений):

«России грозит неминуемая катастрофа. Об этом уже говорилось во всех газетах бесчисленное количество раз.

Все это говорят. Все это признают. Все это решили.

И ничего не делается.

Прошло полгода революции. Катастрофа надвинулась ещё ближе. Дошло до массовой безработицы. Подумать только: в стране бестоварье, страна гибнет от недостатка продуктов, от недостатка рабочих рук, при достаточном количестве хлеба и сырья, — и в такой стране, в такой критический момент выросла массовая безработица! Какое ещё нужно доказательство того, что за полгода революции (которую иногда называют великой, но которую пока что справедливее было бы, пожалуй, назвать гнилой), при демократической республике, при обилии союзов, органов, учреждений, горделиво именующих себя «революционно-демократическими», на деле ровнёхонько ничего серьёзного против катастрофы не сделано.

А между тем достаточно самого небольшого внимания и размышления, чтобы убедиться в том, что способы борьбы с катастрофой имеются, что меры борьбы вполне ясны, просты, вполне осуществимы, вполне доступны народным силам и что меры эти непринимаются только потому, исключительно потому, что осуществление их затронет неслыханные прибыли горстки помещиков и капиталистов…»

Эти слова написаны как будто сегодня, а скорее даже — как будто завтра. Лишь «помещиков» (до этого «Россияния» ещё не дожила) надо заменить на «олигархов». И далее Ленин писал не менее актуальные сегодня (и завтра) вещи:

«Можно ручаться, что вы не найдёте ни одной речи, ни одной статьи в газете любого направления, ни одной резолюции любого собрания или учреждения, где бы не признавалась совершенно ясно и определённо основная и главная мера борьбы, мера предотвращения катастрофы и голода. Эта мера: контроль, учёт, регулирование со стороны государства, установление правильного распределения рабочих сил в производстве и распределении продуктов, сбережение народных сил, экономия их. <…> Контроль, надзор, учёт — вот первое слово в борьбе с катастрофой. Вот что бесспорно и обще признано. И вот чего не делают из боязни посягнуть на всевластие помещиков и капиталистов, на их безмерные, неслыханные, скандальные прибыли, прибыли, которые все знают, все наблюдают, по поводу которых все ахают и охают».

Ну, разве всё это не актуально для сегодняшнего дня России?

Однако не один Ленин предупреждал, что страна сползает к катастрофе. Вот цитата, относящаяся к августу 1917 года: «Эта катастрофа, этот финансово-экономический провал будет для России неизбежен, если мы уже не находимся перед катастрофой…»

Кто же это сказал?

А вот то-то и оно, что так писал Павел Петрович Рябушинский (1871–1924) — почти ровесник Ленина и один из крупнейших российских фабрикантов.

А вот ещё одно мнение лета 1917 года: «Антигосударственные тенденции… ведут страну гигантскими шагами к катастрофе…» И это — Александр Иванович Коновалов (1875–1948), тоже один из крупнейших российских фабрикантов, министр Временного правительства…

Так что — фабриканты мыслили одинаково с Лениным?

Нет, конечно!

Павел Рябушинский писал:

«Ещё не настал момент думать о том, что нашу экономическую жизнь надо совершенно переиначить (то есть сменить капитализм социализмом. — С.К.). Широкие массы должны понять, что все мы должны жить по-людски, так, как живут другие государства и как мы до сих пор ещё не жили… Думать же, что мы можем все изменить, отняв всё у одних и передав другим, это является мечтою, которая лишь многое разрушит и приведёт к серьёзным затруднениям. Россия в этом смысле ещё не подготовлена, поэтому мы должны ещё пройти через путь развития частной инициативы…»

(Российский либерализм: идеи и люди. 2-е изд., испр. и доп., под общ. ред. А.А. Кара-Мурзы. М.: Новое издательство, 2007, с. 786.)

Рябушинский сознательно путал здесь Божий дар с яичницей… Не так он был глуп, чтобы не понимать, что Ленин предлагает не просто «отнять всё у одних и передать другим», а что Ленин предлагает:

1) отнять землю у тех, кто ей лишь владеет и получает от этого доход, на земле не работая, и передать тем, кто на земле работает, ей не владея;

2) это же сделать с промышленными предприятиями, рудниками, шахтами и другими средствами извлечения дохода теми, кто не работает на фабриках, заводах и т. д., то есть — передать их тем, кто там работает, передать хотя бы под их контроль со справедливым распределением доходов;

3) отнять у частных лиц право покупать и продавать землю, отнять у них право единолично владеть богатствами национальных недр и т. д. и передать это право народу, составляющему страну.

Ленин отрицал за рябушинскими и право жить в особняках в то время, как их рабочие ютятся в казармах. Отрицал за ними право дарить жёнам и любовницам бриллиантовые гарнитуры в то время, как дети рабочих не имеют возможности полноценно развиваться, получать хорошее образование…

Род конкретно Рябушинских был старообрядческим, не разгульным, но что это меняло по существу в общей картине свинцовых мерзостей российской полуфеодальной, полукапиталистической жизни?

Ну, стала бы российская жизнь полностью капиталистической… Что — старообрядец Рябушинский или фабрикант Коновалов стали бы платить «свободным гражданам свободной России» те же ставки, что платили трудящимся в капиталистических Европе или США, там, где уже «живут по-людски»?

Держи карман шире!

Не для того Рябушинский летом 1917 года финансировал контрреволюционный «Союз офицеров» и торжественно встречал кандидата в диктаторы генерала Корнилова, чтобы материальное положение русских рабочих сравнялось с материальным положением хотя бы французских рабочих — не говоря уже о рабочих американских…

Да и были ли в состоянии конкретно братья Рябушинские и вообще все обобщённые рябушинские, вместе взятые, «развивая частную инициативу», построить великую, могучую, экономически развитую Россию?

Ответ-то на этот вопрос — если знать суть дела — может быть одним: нет!!!

ЧТО ПРЕДСТАВЛЯЛ из себя традиционный российский капитал? Рябушинские, Морозовы, Коноваловы — текстильные фабриканты… Гучковы — мануфактурщики и банкиры… Терещенки — сахарозаводчики…

Иными словами, всё крутилось в пределах лёгкой и пищевой промышленности, где оборот капитала скор, где просто иметь высокую норму прибыли…

Современная либеральная сволочь поднимает на щит фигуры Рябушинского, Коновалова, восхищается их локальными социальными проектами… При этом сообщается, что Коновалов, например, «оснастил свой комбинат в Бонячках и прядильно-ткацкую фабрику в соседнем селе Каменка наисовременнейшими английскими (жирный курсив везде мой. — С.К.) прядильными станками и немецкими электрическими машинами» (Российский либерализм: идеи и люди. 2-е изд., испр. и доп., под общ. ред. А.А. Кара-Мурзы. М.: Новое издательство, 2007, с. 786).

А что же «молодой фабрикант» Коновалов, якобы радеющий о сильной России, вкупе с такими же якобы радеющими родами Рябушинских, Гучковых и т. д. не взял, да и не вложил капиталы в развитие российского текстильного машиностроения и российскойэлектротехники?

Да и российская текстильная промышленность не очень-то рябушинскими создавалась! Русский экономист М. Туган-Барановский, разошедшийся с Лениным ещё в юности, писал, имея в виду хлопчатобумажную промышленность: «И в этой, казалось бы, вполне национальной отрасли нашего капитализма пионерами и «насадителями» явились те же иностранцы» (Туган-Барановский М. Русская фабрика в прошлом и настоящем. Изд. 7-е. Соцэкгиз, 1938, т. I, с. 299–300).

Более всего здесь стал известен немец Л. Кноп, который строил и оснащал «под ключ» текстильные фабрики в царской России в таких масштабах, что возникла даже поговорка: «Нет церкви без попа, нет фабрики без Кнопа…» Самой высоко оснащённой и крупнейшей в России была знаменитая нарвская Кренгольмская мануфактура Кнопа, которую называли «уголком Англии на русской почве» (Донгаров А. Г. Иностранный капитал в России и СССР. М.: Международные отношения, 1990, с. 27).

Что уж говорить о тяжёлой индустрии, металлургии чёрной и цветной, о разнообразном машиностроении? Они сплошь и рядом «насаждались» иностранцами… И уж, конечно же, делали они всё это, исключительно радея о «России ди мутер» («матушке-России»)…

Н-да…

Одно освоила царская Россия — собственное производство паровозов более-менее отечественной конструкции… Но автомобили, тракторы, экскаваторы, мощные подъёмные краны и прочее подобное было для царской экономики такой же экзотикой, как и радиотехника, электрические машины, приборостроение, тонкая химическая промышленность…

В России существовали заводы «Сименс и Шуккерт», «Эриксон», «Рено», производившие современные промышленные товары, но оборудование этих заводов было разработано и произведено не в России, как не в России разрабатывалась и сама техника, производившаяся на российских заводах…

В России не было не только адекватной задачам века промышленной базы — не было и научной базы, которая обеспечивает полноценное самостоятельное развитие экономики.

Волновало ли это Рябушинских и рябушинских?

И были ли они в состоянии изменить ситуацию к лучшему коренным образом в считаные годы? А ведь остальной мир не стал бы ждать Россию, он, всё больше обгоняя её, всё чаще её лягал бы…

В «горбачёвском» 1990 году была издана монография Александра Донгарова «Иностранный капитал в России и СССР», где со ссылкой на мнение Витте (угу!) утверждалось, что «для держав такого ранга, как Россия, даже огромный по масштабам импорт капитала не порождает проблем зависимости от стран-доноров» (Донгаров А. Г. Иностранный капитал в России и СССР. М.: Международные отношения, 1990, с. 33). Уж не знаю, чего в этом утверждении было больше — наивности или желания заранее подольститься к транснациональным корпорациям, готовящимся взять власть в СССР?

В той же монографии восторженно заявлялось, что «общим итогом работы иностранного капитала в России можно считать, что из страны, ещё в 1877 году ввозившей обыкновенные мешки (но при этом угрохавшей миллиард золотых рублей на освобождение балканских «братушек». — С.К.), в 1913 году она превратилась в страну, на 56 % удовлетворявшую свои потребности в станках и оборудовании за счёт внутреннего производства» (Донгаров А. Г. Иностранный капитал в России и СССР. М.: Международные отношения, 1990, с. 32).

Автор при этом «забыл» упомянуть, что, во-первых, эти станки и оборудование не в России были спроектированы и что, во-вторых, тогдашняя потребность экономики России в станках была копеечной, а абсолютные цифры станкостроения находились на уровне сотен единиц в год!

Нет, к осени 1917 года Россия Николая Романова, Павла Рябушинского и Александра Керенского не только полностью провалилась и подвела себя к катастрофе, она ещё и исчерпала себя! Она уже была не в состоянии ни отвернуть страну от катастрофы, ни — если катастрофа станет фактом, вывести Россию из разрухи и быстро превратить её в мощное, современное, динамично развивающееся общество.

И главное, все эти рябушинские — хоть они лопни! — не смогли бы превратить Россию в страну, где трудящиеся массы обрели бы полноправный и полноценный общественный статус, стали бы главным субъектом развития страны и в полной мере раскрыли свой творческий и исторический потенциал.

По большому историческому счёту всё это была шваль, каковой являются и нынешние «россиянские» бизнесмены, все эти прохоровы и абрамовичи… Но это была шваль с амбициями, с претензиями на историческую роль, и поэтому — опасная шваль.

Горьковский персонаж из «Дачников» — Суслов подчёркнуто заявлял: «Я — обыватель, я обываю…» Здесь всё было ясно, всё откровенно… Рябушинские же, нанимавшие корниловых для сохранения в России исторически бесперспективного буржуазного статус-кво, прикрывались высокими словесами о «судьбе Отечества», об «общественной пользе» и т. п. А ведь они, поставившие Россию на грань исторической пропасти, были способны лишь низвергнуть её в эту пропасть…

Вернёмся к посмертной статье Павла Милюкова «Правда о большевизме», где он оппонировал «упёртому» антисоветчику М. В. Вишняку. Умирающий Милюков цитировал статью, опубликованную во время войны в нацистской газете «Das schwarze Korps» («Чёрный корпус»). Пожалуй, будет уместно привести это признание врага именно здесь:

«Европейцу кажется невероятным, что советские солдаты дают гнать себя на верную смерть. Столь же невероятно, что они, несмотря на свою рабскую психику, являют примеры полного презрения к смерти… В чём же кроется их упорство? Непостижимо, чтобы люди, которые в повседневной жизни прозябают на низшей ступени (имея при этом московское метро и массовый пионерлагерь «Артек». — С.К.) и потребности которых устрашающе примитивны (в СССР издавалось и читалось в народе столько классиков мировой литературы, что Германии и не снилось. — С.К.), что эти самые люди в состоянии справляться с очень сложными машинами, станками и инструментами, что они умеют обращаться с современным вооружением, которое они сами же в состоянии производить (жирный курсив здесь и далее мой. — С.К.). Примечательно, что они вообще сумели наладить производство этого вооружения. Удивительно, что они как-то (?! — С.К.) поставили на рельсы нужный для этого гигантский аппарат управления. Вот это — приводящее в изумление достижение. Объяснять его, равно как и поведение советского солдата в бою, только массовым рабством нельзя, ибо руками рабов можно прорывать каналы (уже на Беломорканале основной объём работ был выполнен техникой. — С.К.), но нельзя работать в военной индустрии. Приходится признать в советском человеке нечто похожее на силу веры…»

(Чему свидетели мы были. Переписка бывших царских дипломатов. Сборник документов. Книга вторая. М.: Гея, 1998, с. 597.)

Советский человек был силён, конечно, силой не веры, а силой духа… Недаром Герой Советского Союза Дмитрий Медведев — чекист, командир спецотряда НКВД «Победители» — назвал свою знаменитую в СССР книгу о деятельности отряда «Сильные духом»… Тем не менее, читая эти строки из «Das schwarze Korps», с трудом веришь, что это было опубликовано в нацистском печатном органе!

Но это было опубликовано…

Смогли ли бы милюковы, рябушинские, гучковы, коноваловы создать за двадцать лет такую Россию, такой народ, обеспечить такую оценку русских смертельным врагом, да ещё и смотрящим на русских как на «недочеловеков»?

Нет, конечно!

Стать творцами такой России могли только Ленин и созданная им политическая сила — партия большевиков.

Причём приведённая выше оценка была оценкой врага, который смотрел на советское общество через прорезь прицела. Глядя же на новую Россию, вызванную к жизни гением Ленина, открытым взглядом объективного наблюдателя, можно было рассмотреть и ещё более удивительные её черты…

Но прежде чем приступить к акту Творения, Россию необходимо было спасти — спасти уже не от катастрофы, которая оказывалась, увы, неизбежной, а от необратимости этой катастрофы…

В ИЗВЕСТНОЙ брошюре «Удержат ли большевики государственную власть?» за месяц до того, как большевики взяли власть, Ленин писал:

«Россией управляли после революции 1905 года 130 000 помещиков, управляли посредством бесконечных насилий над 150 миллионами людей, посредством принуждения большинства к каторжному труду и полуголодному существованию.

И Россией будто бы не смогут управлять 240 000 членов партии большевиков, управлять в интересах бедных против богатых. Эти 240 000 человек имеют за себя уже теперь не менее одного миллиона голосов взрослого населения… Мало того, у нас есть «чудесное средство» сразу, одним ударом удесятерить наш государственный аппарат, средство, которым ни одно капиталистическое государство никогда не располагало и располагать не может. Это чудесное дело — привлечение трудящихся…

Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством. В этом мы согласны и с кадетами, и с Брешковской, и с Церетели. Но мы отличаемся от этих граждан тем, что требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлятьгосударством, нести будничную, ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники. Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами и чтобы начато было оно немедленно…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 313, 315.)

Как часто разного рода лжецы издеваются над якобы заявлением Ленина о том, что, мол, у нас каждая кухарка будет управлять государством… Но, как видим, Ленин говорил о совершенно ином, во-первых…

Во-вторых же, эти идеи Ленина, проведённые в новой России в жизнь, и дали тот аппарат управления, который восхитил и изумил нацистских деятелей из «Das schwarze Korps»…

Тогда Ленина понимали в этом не все… В той же брошюре «Удержат ли большевики государственную власть?» Владимир Ильич описывал разговор с неким богатым инженером незадолго до июльских дней… Ленин не назвал его по имени, но скорее всего, имелся в виду Леонид Красин, в 1912 году отошедший от партии, в 1917 году занимавший пост директора петроградских заводов «Сименс и Шуккерт» и вернувшийся к большевикам лишь в 1919 году.

«Инженер был некогда революционером, — писал Ленин, — состоял членом социал-демократической и даже большевистской партии. Теперь весь он — один испуг, одна злоба на бушующих и неукротимых рабочих. Если бы ещё это были такие рабочие, как немецкие, — говорит он (человек образованный, бывавший за границей), — я, конечно, понимаю вообще неизбежность социальной революции, но у нас, при том понижении уровня рабочих, которое принесла война… это не революция, это — пропасть.

Он готов бы признать социальную революцию, если бы история подвела к ней так же мирно, спокойно, гладко и аккуратно, как подходит к станции немецкий курьерский поезд. Чинный кондуктор открывает дверцу вагона и провозглашает: «Станция социальная революция. Alle aussteigen («всем выходить»)!» Тогда почему бы не перейти с положения инженера при Тит Титычах на положение инженера при рабочих организациях…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 321.)

Ирония Ленина была несомненной, но горькой… Красина ли конкретно он имел в виду, или не Красина (хотя, скорее всего, Красина), но пример с Красиным вполне представителен. Ровесник Ленина, талантливый инженер, он был в юности активным большевиком, в 1905–1907 годах руководил боевой технической группой при ЦК, а потом «устал» и «отошёл». А ведь Ленин тоже мог «устать», «отойти», быстро заработать себе имя и состояние той же адвокатурой или стать университетским профессором…

Конечно, не только Ленин не отошёл в годы реакции от борьбы за будущее трудящегося большинства, и как раз это обеспечивало партии большевиков уникальную устойчивость против «сволочизма» вождей и давало партии людей не только талантливых, но и идейных.

Да и Леонид Красин, чей прах в 1926 году был погребён в Кремлёвской стене, успел неплохо послужить новой России на постах наркома внешней торговли, полпреда в Англии и во Франции. Но к новой России он своих соотечественников не вёл… И о нём ли, не о нём, но о таких, как он, о слое «богатых инженеров» красиных, Ленин писал:

«Этот человек видел стачки. Он знает, какую бурю страстей вызывает всегда, даже в самое мирное время, самая обыкновенная стачка. Он понимает, конечно, во сколько миллионов раз должна быть сильнее эта буря, когда классовая борьба подняла весь трудящийся люд огромной страны, когда война и эксплуатация довели почти до отчаяния миллионы людей, которых веками мучили помещики, десятилетиями грабили и забивали капиталисты и царские чиновники. Он понимает всё это «теоретически», он признаёт всё это губами, он просто запуган «исключительно сложной обстановкой»…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 322.)

Вот ответ самого Ленина всем своим горе-«обвинителям» на все времена… Если ты не социальная тля, не клоп на теле общества, не образованный обыватель, а политический борец за честное общество, то ты должен понимать и признавать реальности социальной ситуации не губами, а умом и сердцем… Не на словах, а на деле! И делать это дело в любой, в том числе и в «исключительно сложной обстановке»…

Вот Ленин и был занят осенью 1917 года невероятно сложным делом — совершением социальной революции, которая одна могла вытащить — пусть и не сразу — Россию из той социальной катастрофы, до которой довели Россию оппоненты Ленина…

Ленин раз за разом говорил в 1917 году о том, что у России есть три выхода: 1) сползание в хаос; 2) военная диктатура корниловцев в интересах правящей кучки; 3) диктатура пролетариев и беднейших крестьян, способная сломить сопротивление капиталистов и проявить, говоря словами Ленина, «действительно величественную смелость и решительность власти».

В опубликованной в сентябре 1917 года в «Правде» статье «Один из коренных вопросов революции» Ленин цитировал видного эсера И. А. Прилежаева… Тот в эсеровской газете «Дело народа» «оплакивал, — как писал Ленин, — уход Пешехонова (одного из руководителей партии «народных социалистов» («энесов») и министра продовольствия Временного правительства. — С.К.) и крах твёрдых цен, крах хлебной монополии».

Прилежаев сокрушался: «Смелости и решительности — вот чего не хватало нашим правительствам всех составов (имелись в виду разные составы Временного правительства. — С.К.)… Революционная демократия не должна ждать, она должна сама проявить инициативу и планомерно вмешаться в экономический хаос… Если где, так именно здесь нужны твёрдый курс и решительная власть».

Владимир Ильич эти стенания и тоску Прилежаева по «твёрдой руке» прокомментировал так:

«Вот что правда, то правда. Золотые слова. Автор не подумал только, что вопрос о твёрдом курсе, о смелости и решительности не есть личный вопрос, а есть вопрос о том классе, который способен проявить смелость и решительность. Единственный такой класс — пролетариат. Смелость и решительность власти, твёрдый курс её, — не что иное, как диктатура пролетариата и беднейших крестьян. И Прилежаев, сам того не сознавая, вздыхает по этой диктатуре».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 206–207.)

Замечу, к слову, что бывший кадет Василий Маклаков (1869–1957), в 1917 году — посол Временного правительства во Франции, затем дипломатический представитель Колчака, Деникина и Врангеля, в беседе с Василием Шульгиным в 1921 году в Париже заявил, что большевики, за которыми он признал «решимость принимать на свою ответственность самые невероятные решения», восстанавливают, во-первых, военное могущество России и, во-вторых, восстанавливают границы Российской державы до её естественных пределов (Чему свидетели мы были. Переписка бывших царских дипломатов. Сборник документов. Книга вторая. М.: Гея, 1998, с. 375).

Милюковы и Маклаковы в реальном масштабе времени — посреди катастрофы — лишь вздыхали и пакостили, а Ленин и его партия действовали, не боясь принимать на свою ответственность самые трудные, но необходимые для выхода из катастрофы решения.

В КОНЦЕ октября (начале ноября) 1917 года Керенский решил пойти ва-банк — он попытался закрыть большевистские газеты «Солдат» и «Рабочий путь» и даже арестовать руководителей Петросовета во главе с Троцким… На 22 октября (4 ноября) 1917 года в Петрограде был назначен казачий «крестный ход» — фактически демонстрация готовности властей использовать силу и в то же время — смотр этой силы.

Петроградский Совет обратился к казакам с воззванием, большевистские делегаты появились в казачьих казармах… Представители казачьих полков были приглашены в Смольный на совещание полковых комитетов, проводившееся Петроградским Советом 21 октября (3 ноября). На совещании казаки заявили, что они против рабочих и солдат не пойдут, и в ночь накануне «хода» Временное правительство казачий «ход» отменило — чтобы не осрамиться окончательно.

Ленин в письме Свердлову писал: «Отмена демонстрации казаков есть гигантская победа. Ура! Наступать изо всех сил, и мы победим вполне в несколько дней! Лучшие приветы. Ваш».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 434.)

Письмо из конспиративных соображений Владимир Ильич подписал просто «Ваш», однако все эти «соображения» он через два-три дня пошлёт к чёрту — уже навсегда!

УВЫ, О ТЕХ ДНЯХ в советское (точнее — в хрущёвско-брежневское) время было написано настолько не всё, что сегодня проходимцы, или глупцы, или гешефтмахеры от истории, манипулируя цифрами и фактами, пытаются доказать недоказуемое, то есть, во-первых, политическую недобросовестность Ленина и, во-вторых, не его ведущую, решающую роль в событиях…

Не буду много останавливаться на разборе всех этих глупостей или лжей различных авторов, а приведу лишь один пример и им ограничусь… Некто Сергей Шрамко, густо оснастившись якобы фактами, утверждал в 2007 году в журнале «Сибирские огни»:

«Когда в сентябре 1917 года Ленин, обращаясь к членам своего ЦК, пишет: «За нами большинство класса, авангарда революции, авангарда народа, способного увлечь массы. За нами большинство народа… За нами верная победа…» — вряд ли стоит его слова воспринимать всерьёз. Истинная стратегия большевиков в те дни(жирный курсив везде мой. — С.К.) выражена иной фразой вождя: «Прежде всего мы должны убедить, а потом принудить. Мы должны во что бы то ни стало убедить, а потом принудить». Вот такую простенькую задачу ставит перед единомышленниками Ленин: сначала — любой ценой (пусть даже ценой обмана) убедить. Придём к власти — сможем принуждать…»

Неискушённый читатель, у которого под рукой нет первоисточника приведённых Шрамко цитат, из контекста заявления Шрамко сделает однозначный вывод о том, что обеленинские цитаты относятся к периоду до взятия власти большевиками и по времени близко соседствуют.

Но это — не так, да ещё и как не так!

Первая цитата, обозначенная у Шрамко сноской «8» (В. И. Ленин. ПСС, 5 изд., т. 34, с. 244), взята из ленинского письма в ЦК «Марксизм и восстание», написанного в Гельсингфорсе 13–14 (26–27) сентября 1917 года, а вторая цитата, обозначенная сноской «9» (В. И. Ленин. ПСС, т. 43, с. 54) — это слова из речи о профессиональных союзах, произнесённой Лениным 14 марта 1921 года на Х съезде РКП(б) — через три с половиной года после взятия власти!

При этом Шрамко последнюю цитату выдрал из ленинской речи просто-таки «с мясом»! Ленин тогда разбирал конкретные текущие ошибки большевиков по отношению к профсоюзам и говорил: «Для того, чтобы установить взаимопонимание, взаимодоверие между авангардом рабочего класса и рабочей массой, надо было, если Цектран сделал ошибку, — каждому случается увлекаться, — надо было её исправить… Но когда эту ошибку начинают защищать, то это делается источником политической опасности… Прежде всего мы должны убедить, а потом принудить. Мы должны во что бы то ни стало убедить, а потом принудить. Мы не сумели убедить широкие массы и нарушили правильное соотношение авангарда с массами…» (В. И. Ленин. ПСС, т. 43, с. 54).

Где здесь обман со стороны Ленина?

Это называется иначе: сознательная дисциплина… Вначале людям разъясняют необходимость дисциплины, убеждают в её необходимости, потом разъясняют их задачи и тем получают право в дальнейшем требовать, приказывать, а при невыполнении приказов — да! — и принуждать к их исполнению. Причём в 1921 году ленинские мысли касались конкретных текущих дел государственной советской работы.

У Шрамко же всё передёрнуто! Между прочим, и с первой цитатой он смошенничал, поскольку привёл лишь часть ленинского анализа июльских событий 1917 года в сопоставлении с ситуацией осени 1917 года…

И чтобы уж покончить с инсинуациями Шрамко, скажу следующее…

Шрамко выдвигает на роль «творца Октября» третьестепенную фигуру троцкиста Абрама Иоффе, задвигая на второй и третий план Свердлова, Дзержинского, Сталина и даже Ленина, и пишет: «Тут пора спросить: а был ли Ленин вообще причастен к организации, планированию и проведению переворота?» Но здесь Шрамко обнаруживает или крайнюю уж, застилающую глаза, злобу к идеям социализма, или уподобляется фантастическому «дипломированному» разбойнику Мордону из «Семи путешествий Трурля и Клапауция» польского фантаста Станислава Лема…

Мордон требовал от двух роботов-конструкторов Трурля и Клапауция аутентичных «бесценных тайн» и «доподлинных истин», а получил от них кучу информационного «спама» в виде «вполне правдивой и во всех отношениях осмысленной информации» о «размерах ночных туфель с помпонами на континенте Гондвана, толщине волос, которые растут на медном лбу мялколела бадейного…» и прочем подобном.

Очень мне напоминают «историки» типа Сергея Шрамко этого «высокоучёного» «дипломированного» разбойника Мордона… Они выуживают из архивов го́ры формально правдивой информации, но совершенно не в состоянии честно и верно осмыслить её, отделив существенное от несущественного, второстепенного. Впрочем, в русской литературе «синдром Шрамко» тоже описан — Иваном Андреевичем Крыловым в его басне «Любопытный»… Там некто после похода в Кунсткамеру перечислил всех «бабочек, букашек, козявок, мушек, таракашек, а на вопрос: «А видел ли слона?» ответил: «Слона-то я и не приметил…» Вот так и Сергей Шрамко с его «открытиями велосипеда» насчёт того, что большевистский Военно-революционный комитет был лишь частью ВРК при Петросовете, что Сталин то и дело «писал передовицы»…

Всё это — правда, но — лишь часть правды, причём — не самая существенная её часть. Что же до того, что организовывали «переворот» — по Шрамко — якобы «забытые» герои, а вовсе не Ленин и созданная Лениным партия, то по части перечисления имён участников тех событий Шрамко не наврал. Он тщательно учёл всех — вплоть до «букашек» Октября, но «слона» Ленина не желает видеть в упор.

Ну и ладно.

КРОМЕ злостных «100 %-но правдивых» лжецов, среди историков Октября имеется немало и тех, кто старается быть объективным. Это, как правило, западные историки, однако в силу идейной и политической ограниченности они тоже видят Октябрь куце. Правда, практически все западные авторы — в отличие от Шрамко и ему подобных — не отрицают, что подлинным творцом Октября и его «мотором» был Ленин, и не «прежде всего Ленин», а именно Ленин.

Скажем, весьма близок к хотя бы относительно верной исторической реконструкции Октября 1917 года профессор Вермонтского университета Р. В. Дэниелс, выдвинувший ещё в 1967 году свою трактовку событий. Его версию изложил профессор Пенсильванского университета Джордж Энтин в статье «К истолкованию русской революции 1917 года», опубликованной в журнале «Вопросы истории» в 2012 году.

Дэниелс, а за ним и Энтин считают, между прочим, что на активные действия Ленина спровоцировали активные превентивные меры против большевиков Керенского. И вот здесь правды уже намного больше — вспомним опасения Ленина дооктябрьской осенью 1917 года насчёт сдачи немцам Питера, подтягивания к столице с фронта казачьих частей и так далее…

Как сообщает Джордж Энтин, Дэниелс был убеждён, что «если бы Керенский не стал действовать, Съезд (II съезд Советов. — С.К.) мирно собрался бы и, по всей вероятности, создал многопартийное правительство, в котором большевики пользовались бы значительным влиянием, но не диктаторскими полномочиями…» («Вопросы истории», № 8, 2012, с. 163).

И это — не просто нетривиальное, а очень точное заявление! Не Ленин вёл дело к единоличной диктатуре РСДРП(б), а его буржуазные оппоненты типа Керенского — предпринимая провокации, с одной стороны, и «социалистические» оппоненты типа Дана и Мартова — не желая осознать суть момента, с другой стороны…

Примерно об этом же пишет и профессор Александр Рабинович:

«В предшествующие недели и месяцы большевики сосредоточивали свои усилия почти исключительно на деятельности, отвечавшей установке на мирное развитие революции» (Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989, с. 237).

Это было действительно так! В написанной весной 1920 года и опубликованной в июне 1920 года работе «Детская болезнь «левизны» в коммунизме» Ленин напоминал: «Мы говорили меньшевикам и эсерам (весной и летом 1917 года. — С.К.): берите всю власть без буржуазии, ибо у вас большинство в Советах (на I Всероссийском съезде Советов большевики имели в июне 1917 года всего 13 % голосов)…» (В. И. Ленин. ПСС, т. 41, с. 72).

Это ведь говорилось публично, «без дураков»! Но, увы, говорилось дуракам, да уже — и негодяям…

И Ленин в 1920 году имел все основания сказать о весне, лете и начале осени 1917 года:

«Но [они] боялись взять власть без буржуазии, и когда буржуазия оттягивала выборы в Учредительное собрание, прекрасно зная, что оно даст большинство эсерам и меньшевикам (те и другие шли в теснейшем политическом блоке, представляя на деле одну мелкобуржуазную демократию), то эсеры и меньшевики были не в силах энергично и до конца бороться против этих оттяжек» (В. И. Ленин. ПСС, т. 41, с. 72).

Так ведь оно и было, господа «российские» «историки» начала XXI века!

Западные историки придают чуть ли не решающее значение тому факту, что Керенский попытался очистить столичный гарнизон от большевизированных частей, и это-де сыграло роковую для режима роль (Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989, с. 333). Но смотреть на события так, значит, смотреть на них в узкую щёлку, а не в распахнутую дверь.

Попробуем открыть дверь шире, воспользовавшись, например, данными исследования 1995 года Г. А. Герасименко «Народ и власть (1917 год)»… Скажем, 16 октября 1917 года — за 10 дней до восстания в Петрограде — в Рязани закончился губернский съезд Советов, высказавшийся за ликвидацию существующей власти и избравший руководящий орган из большевиков. Губернский комиссар Временного правительства немедленно известил командующего Московским военным округом, но что тот мог поделать — за рязанскими большевиками стоял 40-тысячный местный гарнизон!

17 октября 1917 года в Харькове на съезде полковых и ротных комитетов Харьковского гарнизона повторяется рязанская картина, и резолюции съезда приняты абсолютно в ленинском духе, причём заявлено, что на смену власти Керенского придёт правительство, которое будет в состоянии осуществить требования народа: помещичья земля крестьянам без выкупа, рабочий контроль над производством и распределением, мир без аннексий и контрибуций…

А 22 октября 1917 года по всей России прошли многолюдные демонстрации в поддержку созываемого II Всероссийского съезда Советов (Герасименко Г. А. Народ и власть (1917 год). М.: Воскресенье. 1995. с. 276).

Нет, успех Октября 1917 года в Петрограде был предопределён общим развитием ситуации в стране. И этим же общим развитием ситуации осенью 1917 года был предопределён будущий неуспех Учредительного собрания в том случае, если оно окажется преимущественно буржуазным.

Фальсифицируя историю, Николай Стариков уверяет, что «германо-англо-французский шпион» Ленин заранее имел-де от хозяев задачу разогнать Учредительное собрание — даже если бы большевики имели в нём большинство. Но Ленин всю весну и начало лето 1917 года торопил с выборами в то Учредительное собрание, о котором он заранее знал, что будет там в меньшинстве. При этом Ленин отдавал себе отчёт в том, что такое — избранное весной 1917 года до I съезда Советов, или летом, или даже в сентябре 1917 года, избранное до II съезда Советов, — Учредительное собрание большевикам распустить не удастся. Однако он был готов и весной, и летом, и ранней осенью 1917 года пойти на немедленные выборы в Учредительное собрание, понимая, что надо как можно скорее стабилизировать ситуацию.

Возьмём ленинские «Тезисы для доклада на Конференции Петербургской (Ленин именует её так по старой привычке, хотя в 1914 году Петербург был переименован в Петроград. — С.К.) организации 8 октября 1917 года». Владимир Ильич, находившийся в подполье, участвовать в конференции не мог и передал тезисы в письменном виде.

Петроградская общегородская конференция проходила с 7 (20) по 11 (24) октября 1917 года — в канун Октября. В решениях конференции так и было записано: «Мы переживаем канун массового пролетарского восстания», но та же конференция обсуждала и выборный список большевиков в Учредительное собрание.

И в переданных тезисах Ленин, возмущаясь тем, что ненадёжного «оратора и литератора» Ларина намерены провести в Учредительное собрание, заявлял:

«Серьёзная работа внутри Учредительного собрания… будет сближение с крестьянами близкое, тесное, интимное. На это годны только рабочие, близкие по жизни к крестьянам. Ораторов и литераторов набивать в Учредительное собрание значит идти по избитой дороге оппортунизма…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 345–346.)

Тезисы не предназначались для опубликования, это был внутрипартийный деловой документ, так что он отражал, конечно же, истинную позицию Ленина. И, как видим, Ленин даже в октябре 1917 года был готов работать в Учредительном собрании, а не разгонять его…

Понадобились предоктябрьские провокации Керенского, октябрь 1917 года и два первых месяца существования Советского государства, чтобы Учредительное собрание с эсеро-меньшевистско-кадетским большинством стало анахронизмом и тормозом на пути как к стабилизации ситуации, так и к уверенному будущему народов России.

С другой стороны, к октябрю 1917 года тянуть с решительными действиями большевикам было уже нельзя. В переданном для зачтения на закрытом заседании конференции ещё одном письме Ленин предупреждал:

«Товарищи! Позвольте мне обратить внимание конференции на крайнюю серьёзность политического положения…

Не доказывает ли полное бездействие английского флота вообще, а также английских подводных лодок при взятии Эзеля [остров в Моонзундском (Муху) проливе. — С.К.] немцами, в связи с планом правительства переселиться из Питера в Москву, что между русскими и английскими империалистами, между Керенским и англо-французскими капиталистами заключён заговор об отдаче Питера немцам и об удушении русской революции таким путём».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 347.)

Тревога Ленина была резонной — нечто подобное было разыграно версальцами и пруссаками в 1871 году в целях подавления Парижской коммуны.

Напомню, что Парижская коммуна 1871 года — революционное правительство парижских рабочих — стала результатом революции на фоне поражения Франции Наполеона III во Франко-прусской войне 1870–1871 годов.

После катастрофы под Седаном 4 сентября 1870 года Вторая империя пала, была провозглашена республика, но к власти пришли либералы и образовали «правительство национальной обороны» во главе с генералом Трошю и Тьером — ведь немцы продолжали оккупировать Францию и 17 сентября 1870 года начали осаду Парижа.

28 января 1871 года было подписано унизительное для французов перемирие. Париж волновался, к тому же резко обострилась безработица, народ голодал. Попытка подавить рабочих закончилась восстанием 18 марта, правительство Тьера бежало в Версаль, власть в Париже перешла к пролетариату. Но продержалась Коммуна 72 дня. Отсутствие единой линии и сговор Тьера с Бисмарком позволили «версальцам» в конце мая 1871 года занять Париж штурмом и буквально утопить Коммуну в крови — общее количество жертв белого террора составило около 100 тысяч человек.

И коль уж подобная технология подавления революционных масс в ситуации внешней войны один раз была успешно опробована во Франции, то почему бы было не использовать её в России?

В Июле 1917 года российская реакция попыталась — малоудачно, правда, — реализовать сценарий Июля 1848 года в Париже. Тогда под руководством военного министра генерала Луи Эжена Кавеньяка была кроваво подавлена Июльская революция. Теперь — в октябре 1917 года — была вполне возможной попытка реакции реализовать в Петрограде ещё один парижский сценарий — мая 1871 года…

К слову — беспокоился ли бы Ленин о судьбе русской революции, предупреждал ли бы он соотечественников об опасности, если бы обслуживал иностранные интересы?

Ленин даже накануне Октября всерьёз рассчитывал на то, что большевикам придётся в Учредительном собрании работать! И работать не на Германию или Антанту, а на трудящуюся Россию. Да, он писал Ивару Смилге из Выборга 27 сентября (10 октября) 1917 года о том, что стоило бы «пустить в обращение лозунг» — «Власть должна немедленно перейти в руки Петроградского Совета, который передаст её съезду Советов» (В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 266–267). Но при этом через неделю уже после перехода власти в руки Петроградского Совета, который передал её II съезду Советов, большевики провели выборы в Учредительное собрание.

Другое дело, что теперь политическая ситуация изменилась принципиально, и задачей Учредительного собрания — если бы его большинство заботилось о будущем России — становилось утверждение новой власти и сотрудничество с ней на базе основных принятых декретов Советской власти — более чем демократических и Россией ожидаемых.

Отказавшись от этого, «учредители», как и «временные» правители России (в число которых входили и все буржуазные «учредители»), сами обрекли себя на исторжение из политической жизни новой России.

Впрочем, в конце октября 1917 года всё это было ещё впереди, и даже Ленину всё виделось в дымке неясного будущего.

Ясно было одно — Временное правительство надо низвергать немедленно, надо немедленно брать власть и провозглашать новую Россию на открывающемся 25 октября 1925 года II съезде Советов.

Глава 2

Десять дней, которые потрясли мир…

ЗА ДЕНЬ до того, как выстрел вошедшего в «Неву» крейсера «Аврора» возвестил миру о рождении нового мира (уж в этом-то — в абсолютной социальной новизне Октябрю 1917 года не отказывают даже злейшие клеветники на Ленина), диспозиция главных фигур 1917 года была такова…

Керенский и Временное правительство засели в Зимнем дворце, который всё более походил на могильный склеп.

Троцкий, Сталин и Свердлов находились в Смольном, который всё более походил на улей.

Лидеры меньшевиков Дан и Мартов витийствовали в том же Смольном, но — уже с надорванными голосами.

Ленин же всё еще пребывал в квартире Фофановой, которая всё более походила на клетку…

Кажется, Талейрану принадлежит следующая — хотя и спорная, но для многих случаев верная — мысль: «Романист обязательно награждает своих главных героев умом и выдающимся характером. История не так разборчива и выдвигает на главные роли того, кто в данный момент оказывается у неё под рукой».

По отношению к Керенскому и его коллегам эта мысль абсолютно верна!

По отношению к Ленину и его коллегам эта мысль верна от противного, иными словами — абсолютно неверна!

Даже Троцкий, которого надо назвать «злым гением русской революции», даже, повторяю, Троцкий был тогда необходим. В те дни он действовал незаурядным образом и играл роль положительную, потому что жил и действовал в русле ленинских идей, планов и устремлений. Такая оценка Троцкого будет верной даже в том случае, если предполагать в нём (оснований для этого хватает) доверенного эмиссара мировой Золотой Элиты, имевшего задачу по мере возможностей контролировать и направлять процесс. В октябре 1917 года Троцкий — даже если исподволь мешал — публичным образом работал на приход ленинского Октября.

Все россказни о ведущей (или хотя бы равнозначной с Лениным) роли Троцкого в октябре 1917 года — не более чем результат его саморекламы и троцкистского «пиара». Для того чтобы понять это, нет необходимости рыться в секретных архивах — для этого достаточно окинуть взглядом дооктябрьскую политическую деятельность Троцкого и познакомиться с его дооктябрьскими статьями, книгами и т. д. Сравнивая то, что делал и что предлагал Троцкий, с тем, что делал и предлагал Ленин, начиная с конца XIX века до конца октября 1917 года, любой объективный историк раз и навсегда зачеркнёт версию о том, что Троцкий был в Октябре 1917 года тем, кого можно назвать творцом событий. Выдающимся участником — да, но — не творцом…

Если взять, например, знаменитую книгу американского журналиста Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», название которой послужило заголовком главы, то на её страницах имя Троцкого встречается почаще, пожалуй, чем имя Ленина… Но это объясняется тем, что Троцкий выступал на публике, где его и мог слышать Рид. Троцкий был и более «публичен» в общении с фигурами вроде Рида и его коллег-журналистов. А Ленин, Сталин, Свердлов и ряд испытанных большевиков были заняты конкретными организационными делами, куда журналистов и близко не подпускали.

Троцкий — это одна из первых «звёзд» Октября.

Свердлов и Сталин — главные «рабочие лошади» Октября.

Ленин же…

Ленин — это и есть Октябрь 1917 года.

25 октября (7 ноября) 1917 года в Смольном в 14.00 должен был открыться II съезд Советов. Большинство делегатов были большевиками или шли за большевиками, но эсеры и меньшевики, формально руководившие пока что Центральным Исполнительным Комитетом (ЦИКом), сохраняли сильные позиции и имели немалую поддержку. Иными словами, большинство на должном вот-вот открыться съезде было за большевиками, но было оно колеблющимся, непрочным — всего лишь несколько больше половины от состава делегатов.

Начать в этих условиях, да ещё при формально существующем Временном правительстве, II съезд Советов с дискуссий с оппонентами — а тот же Фёдор Дан сразу бы начал спорить и обвинять — означало терять темп, что в эндшпиле всегда чревато поражением.

К тому же Ленин уже имел прецедент с областным съездом Советов Северной области, закончившимся полмесяца назад. Там большевики имели простое большинство, а с левыми эсерами — квалифицированное большинство более чем в две трети. И Ленин подталкивал уже тот съезд к взятию власти, но делегаты съезда не отважились.

Хотя могли бы…

Причин для колебаний выборных представителей масс имелось немало. К тому же власть — если ты понимаешь её как ответственность, а не как возможность распоряжаться — обычного честного человека всегда страшит хотя бы поначалу. Ленин своей будущей власти не боялся, но он ведь не был обычным человеком. Он никогда и ни при каких обстоятельствах не высказывал эту мысль вслух, но он не мог не понимать внутри себя, что если не он, то — кто же? И он не боялся взять власть по одной-единственной причине — он был гениальным прирождённым управленцем, он знал, что лучше его никто не «разрулит» российскую ситуацию, а точнее — её может «разрулить» лишь партия большевиков.

А Ленин — это и была во многом партия.

Накануне съезда Советов Северной области Ленин написал нечто вроде письма соратникам, назвав свои заметки не без иронии «Советы постороннего». Владимир Ильич в очередной раз напоминал о совете Маркса, писавшего, что «восстание, как и война, есть искусство» и продолжал:

«Из главных правил этого искусства Маркс выставил:

Никогда не играть с восстанием, а, начиная его, знать твёрдо, что надо идти до конца.

Необходимо собрать большой перевес сил в решающем месте и в решающий момент…

Раз восстание начато, надо действовать с величайшей решительностью и непременно, безусловно переходить в наступление. «Оборона есть смерть вооружённого восстания».

Надо стараться захватить врасплох неприятеля…

Надо добиваться ежедневно хоть маленьких успехов (можно сказать: ежечасно, если дело идёт об одном городе), поддерживая, во что бы то ни стало, «моральный перевес»…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 383.)

Закончил Ленин свои «Советы постороннего» словами: «Успех и русской, и всемирной революции зависит от двух-трёх дней борьбы». И, вообще-то, он был прав в том смысле, что всё, о чём он писал и что предлагал, можно было обеспечить в течение считаных дней. И что касается непосредственно восстания, то оно так и вышло — успех Октября определился сразу же, в первые день-два после начала вооружённого выступления масс.

ЗАБЕГАЯ вперёд, следует признать, что после захвата власти не всё пошло так уж и хорошо. Но — не по вине Ленина… Если бы весь народ или хотя бы подавляющее большинство народной массы было готово действовать решительно и «идти до конца» во всём, то сразу же после свержения «временных» при наличии всеобщего народного согласия можно было бы начать оттаскивать Россию от грозящей ей катастрофы. Но как раз тут дела́ наладились, увы, далеко не сразу…

При всём при том, если Ленин в чём и ошибся, так это — в своём очень уж хорошем мнении о русском народе. Ленин переоценил готовность всего народа без колебанийпринять простые, вообще-то, ленинские истины. Вспоминая знаменитые слова Бисмарка, можно сказать, что русские ездят-то быстро, да вот запрягают долго. Впрочем, и сам русский народ признавал, что «русский мужик задним умом крепок»… Эта черта национального характера, не раз подводившая русский народ, и в ближайшие годы после Октября сослужит ему не лучшую службу.

Однако — не разбив яиц, не изжаришь яичницы, и действовать — так или иначе надо было… Причём действовать надо было без промедления, ибо промедление было смерти подобно, и смерти не только революции, но и России — как дееспособного общества.

К тому же Керенский затевал какую-то авантюру, признаком чего стало удаление из правительства колеблющегося А. И. Верховского — 19 октября (1 ноября) 1917 года последний военный министр в последнем составе Временного правительства вынужден был подать в отставку…

Уже известный читателю Джон Рид ещё ранее, 2 (15) октября, беседовал с крупнейшим русским капиталистом-кадетом Степаном Григорьевичем Лианозовым — «русским Рокфеллером», и Лианозов тогда сказал:

Революция — это болезнь. Раньше или позже иностранным державам придётся вмешаться в наши дела, точно так же, как вмешиваются врачи, чтобы излечить больного ребёнка и поставить его на ноги. Конечно, это было бы более-менее неуместно, однако все нации должны понять, насколько для их собственных стран опасны большевизм и такие заразительные идеи, как «пролетарская диктатура» и «мировая социальная революция»… Впрочем, возможно, такое вмешательство не будет необходимым. Транспорт развалился, фабрики закрываются, и немцы наступают. Может быть, голод и поражение пробудят в русском народе здравый смысл».

Лианозов «энергично» заявлял, что «что бы ни случилось, торговцы и промышленники не могут… примириться с каким бы то ни было участием рабочих в управлении производством», а далее высказался без обиняков (Рида он считал своим):

«Что до большевиков, то с ними придётся разделываться одним из двух методов. Правительство может эвакуировать Петроград, объявив тогда осадное положение, и командующий войсками округа расправится с этими господами без юридических формальностей… Или, если, например, Учредительное собрание проявит какие-либо утопические тенденции, его можно будет разогнать силой оружия…»

(Джон Рид. 10 дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1958, с. 30–31.)

Слова Лианозова звучали особенно зловеще, если знать, что летом 1917 года генерал Корнилов публично заявил: «Не должны ли мы пожертвовать Ригой, чтобы возвратить страну к сознанию её долга?», а вскоре после этого Рига была сдана немцам.

То есть Ленин смотрел на ситуацию трезво и верно: всё действительно могло решиться в ту или иную сторону в два-три дня. А массы хотя уже и доверяли большевикам, но — ещё непрочно, колеблясь… Массы ещё не решались идти до конца, производя немедленнуюзамену «временной» «власти» властью Советской.

Съезд Советов Северной области «советам постороннего» — призыву Ленина взять власть — не внял и решительности не проявил. И не было никакой гарантии, что близящийся II Всероссийский съезд Советов будет намного решительнее съезда Советов Северной области — если его не подтолкнуть…

ПО ВСЕМУ выходило, что второй Всероссийский съезд Советов надо открыть 25 октября 1917 года при уже низвергнутом Временном правительстве.

Нельзя было ставить делегатов перед дилеммой: брать власть единолично в руки Советам или не брать и погодить до Учредительного собрания… Делегатов надо было поставить перед фактом: Временного правительства нет, провозглашайте власть Советов, товарищи!

Необходимость только такой постановки вопроса Ленин понимал лучше, чем кто-бы то ни было. Во всяком случае, точку зрения Ленина мог довести до уровня действий только сам Ленин — лично!

Весь день 24 октября (6 ноября) 1917 года он посылает записки в ЦК, а затем пишет на своей последней конспиративной квартире знаменитое письмо к членам ЦК в Смольный:

«Товарищи!

Я пишу эти строки вечером 24-го, положение донельзя критическое. Яснее ясного, что теперь, уже поистине, промедление в восстании смерти подобно.

Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь всё висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы даже съездами Советов), а исключительно народами, массой, борьбой вооружённых масс…

Буржуазный натиск корниловцев, удаление Верховского показывает, что ждать нельзя. Надо, во что бы то ни стало, сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство, обезоружив (победив, если будут сопротивляться!) юнкеров и т. д.

Нельзя ждать!! Можно потерять всё!!

Цена взятия власти тотчас: защита народа (не съезда, а народа, армии и крестьян в первую голову) от корниловского правительства, которое прогнало Верховского и составило второй корниловский заговор.

Кто должен взять власть?

Это сейчас неважно: пусть её возьмёт Военно-революционный комитет «или другое учреждение», которое заявит, что сдаст власть только истинным представителям интересов народа, интересов армии (предложение мира тотчас), интересов крестьян (землю взять должно тотчас, отменить частную собственность), интересов голодных…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 435.)

Это — лишь начало письма, в котором Ленин, кроме прочего, мотивирует необходимость немедленного свержения Временного правительства удалением из состава правительства военного министра Верховского — фигуры неоднозначной, но антикорниловской. Ленин настаивал на аресте министров «сегодня вечером, сегодня ночью», иными словами — до открытия II съезда Советов, и заявлял, что «было бы гибелью или формальностью ждать колеблющегося голосования 25 октября…».

Был ли Ленин прав?

Безусловно!

Начать с того, что вокруг Питера тогда закручивался тройной тугой узел.

Наступали немцы, и были все основания предполагать, что Петрограду правящей элитой уготована судьба Риги.

В Балтийском море появилась английская эскадра, и её поведение тоже было подозрительным.

Наконец, активизировался сам Керенский, и его могли подпереть корниловцы…

Это всё — с одной стороны.

С другой стороны, не было особых сомнений в том, что большинство Съезда примет линию большевиков. Однако то, насколько решительно повернутся события после открытия Съезда, можно было лишь предполагать — очень уж охоч русский народ стал на митинговщину.

Особенностью национальной политики России в 1917 году были митинги. Митинговать как начали с февраля, так оно дошло и до октября… Площади даже уездных городов устилал серый «ковёр» шелухи от семечек — народ слушал ораторов от разных партий и одновременно лузгал…

В стране, где веками лишний раз и пикнуть не давали, это было понятно и объяснимо. Но время речей проходило. Позднее Владимир Маяковский определит суть ситуации точной формулой:

Тише,

ораторы!

Ваше

слово,

товарищ маузер!

Керенский же, загнанный в угол самим собой, мог пойти на крайние меры — как это уже было проделано им в Июле 1917 года.

Крыса в углу — это всегда опасно!

Ленин требовал:

«Надо, чтобы все районы, все полки, все силы мобилизовались тотчас и послали немедленно делегации в Военно-революционный комитет, в ЦК большевиков, настоятельно требуя: ни в коем случае не оставлять власти в руках Керенского и компании до 25-го, никоим образом; решать дело сегодня непременно вечером или ночью…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 436.)

«Верхи» большевиков в Смольном (не все, но многие) всё ещё колебались, а Ленин, и только Ленин, тащил их и Россию к верному — это показали уже ближайшие сутки — решению буквально за шиворот и вдалбливал в головы:

«История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя терять много завтра, рискуя терять всё.

Взяв власть сегодня, мы берём её не против Советов, а для них.

Взятие власти есть дело восстания; его политическая цель выяснится после взятия…

Было бы гибелью или формальностью ждать колеблющегося голосования 25 октября, народ вправе и обязан решать подобные вопросы не голосованиями, а силой; народ вправе и обязан в критические моменты революции направлять своих представителей, а не ждать их…

Правительство колеблется. Надо добить его во что бы то ни стало!

Промедление в выступлении смерти подобно».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 436.)

Казалось бы, что тут неясного? Ленин простым русским языком втолковывал: «Мы берём власть не против Советов, а для них!» Тем не менее даже среди большевиков на сей счёт шли споры.

Так можно ли было доводить до споров на открывшемся Съезде Советов? Под эти споры революцию в считаные день-два могла сменить контр- революция, что означало большую кровь.

Не-е-е-т, власть надо было брать немедленно — до открытия съезда!

И в наступивший за написанием письма вечер Ленин, послав к чёрту все конспирации, отправляется со своим связным Эйно Рахья в Смольный, оставив Фофановой записку: «Ушёл туда, куда Вы не хотели, чтобы я уходил. До свидания. Ильич».

Подписавшись так, он дал понять Фофановой, что с подпольем покончено — он уходит в открытую политическую схватку.

Найдя в квартире вместо Ленина его записку, Фофанова тут же бросилась в Смольный и там увидела Ленина — уже без парика, в окружении людей…

В деле!

ОДНА ночь отделяла то славное реализовавшееся «сегодня», о котором писал Ленин в письме в ЦК, от того возможного бесславного «завтра», о котором писал он же. Но к этой ночи между «сегодня» и «завтра» он последовательно готовился сам, готовил партию и живую часть народной массы всю свою жизнь. И сказанное — это ведь не фраза, это — правда, это — несомненный и очевидный исторический факт.

Уверен, что, идя по ночным улицам Питера, он не думал об историческом значении момента, о своём близящемся триумфе и прочем подобном. Надо полагать, думал он об одном — как бы побыстрее добраться до Смольного, да и вообще до него добраться.

Однако момент был исторический, и уже назавтра его ожидали триумф, громовые аплодисменты, восторг, но он заранее всё это отметал. Однажды опытный лётчик-испытатель высказал точную мысль: «Если испытатель идёт в полёт, как на подвиг, значит, он к полёту не готов». Вот и Ленин не думал об истории — он её делал!

Как жалко выглядят все потуги умалить заслугу Ленина в том, что восстание стало из потенции фактом именно тогда, когда промедление в выступлении было смерти подобно! Ночью Ленин взял дело в свои руки, а уже в 10 часов утра 25 октября 1917 года в редакцию «Рабочего и солдата» и на Центральный телеграф ушло написанное Лениным обращение «К гражданам России!»:

«Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!

Военно-революционный комитет при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 1.)

Написать можно всё, но за одни сутки сделать написанное совершившимся событием может лишь подлинно народный вождь, держащий руку и на пульсе истории, и на пульсе той части народа, которая готова делать историю.

Почему Ленин рискнул низложить Временное правительство «на бумаге» до того, как оно было арестовано? Да потому, что, придя в Смольный, он уже не сомневался в том, что его заявление станет фактом если не к середине дня, то уж к вечеру — точно!

Так оно, к слову, и произошло.

При этом обращение «К гражданам России!» — фактически самый первый документ Советской власти — по форме было советским, а не большевистским. Ленин и тут мыслил верно: Военно-революционный комитет при Петросовете был более широким органом, чем чисто партийный Военно-революционный комитет, куда входили Сталин, Свердлов, Подвойский, Бубнов, Дзержинский, Молотов…

Более узкий «партийный» ВРК входил в «советский» ВРК, где работали и беспартийные, и левые эсеры, и меньшевики-интернационалисты, и даже анархисты… В ВРК при Петросовете входили также представители фабрично-заводских комитетов, профсоюзов и войсковых частей.

Как межпартийный, а точнее — беспартийный, орган ВРК Петросовета возглавлял — с согласия большевиков — левый эсер Павел Лазимир, председатель солдатской секции Петросовета, помощник военного врача. Впрочем, как сообщает профессор А. Рабинович, в «наиболее критические дни Октябрьской революции в Петрограде, то есть между 21 и 25 октября», Подвойский, Антонов-Овсеенко и Троцкий исполняли обязанности председателя ВРК «так же часто, как Лазимир». (Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989, с. 265).

Но даже наиболее боевая и решительная часть даже партийного ВРК не играла роль коллективного идейного вождя, хотя в качестве технического органа организации восстания Военно-революционные комитеты — как партийный, так и «общий», «советский», выполняли важные и необходимые функции.

Идейный же вождь у Октября был один — Ленин. И основные идеи Октября были высказаны им не в 1917 году, а за десятилетия до него.

А Лазимир?

Сейчас фигуру Лазимира пытаются выпячивать, в послеоктябрьской же советской историографии имя Лазимира популярностью не пользовалось — считалось, что ВРК руководил Подвойский. И это было, вообще-то, не позднейшей мистификацией и не апокрифом. Так, в архивном фонде Петроградского ВРК имеются документы, подписанные Подвойским 24 октября и как «председатель ВРК», и «за председателя», и даже «за секретаря»…

Дни-то были горячие — не до формальностей. Кресел не делили, ибо и кресел-то не было, зато обязанностей хватало.

Более того, имеются документы ВРК за октябрь-ноябрь 1917 года, подписанные от имени председателя также Свердловым, Урицким, Дзержинским и…

И — Лениным!

Последний факт малоизвестен, но он абсолютно документален. Софья Шульга (1896 — позднее 1963), член партии с февраля 1916 года, работала в Петроградском ВРК со второй половины дня 25 октября, а в 1960-е годы опубликовала статью «В. И. Ленин в Петроградском ВРК». В ней Шульга сообщала, что в архивах ВРК имеется удостоверение, выданное Ленину как члену Петроградского ВРК от 27 октября 1917 года.

Она же пишет, что в 1957 году в пятом номере журнала «Исторический архив» было опубликовано два документа: один от 26 октября 1917 года за подписью Ленина как члена Петроградского ВРК, второй от 30 октября — как председателя Петроградского ВРК. В статье С. И. Шульги приводится и автограф последнего документа: мандат В. В. Косиору как представителю ВРК, заверенный печатью Военного отдела ВРК.

Сама Шульга резонно не делала из этого факта сенсации и писала, что «из этого, конечно, не следует делать вывод о том, что Ленин был председателем Петроградского ВРК в современном смысле этого слова» и что «ленинский стиль коллективного руководства снимал вопрос об официальном, постоянном председателе в современном смысле слова» (Шульга С.И. В.И. Ленин в Петроградском ВРК — в сборнике: О Владимире Ильиче Ленине. Воспоминания. 1900–1922 годы. М.: Госполитиздат, 1963, с. 302–304).

С учётом этого говорить о том же Лазимире как фигуре первостепенной не приходится.

Забегая несколько вперёд, сообщу, что 27 октября 1917 года было организовано Бюро комиссаров — как отдел ВРК под руководством М. Я. Лациса. К этому моменту насчитывалось более сотни комиссаров Петроградского ВРК в воинских частях, в правительственных учреждениях, на военных заводах и на других ключевых участках. ВРК самораспустился 5 декабря 1917 года, часть его функций была передана образованной 7 декабря ВЧК. Однако деятельность ВРК — реально уже большевистского — была на первых порах после Октября активной: в распоряжении Петроградского ВРК имелось 35–50 легковых и грузовых автомобилей, число его комиссаров к 10 ноября увеличилось до 269 человек. Кроме того, много комиссаров было послано в провинцию.

Всего Петроградский ВРК назначил около 1000 комиссаров и эмиссаров, не считая 644 агитаторов, отправленных на периферию. Их успешная работа по всей России в значительной мере и обусловила то триумфальное шествие Советской власти, о котором говорил позднее Ленин (Леонов С. В. Роспуск Петроградского ВРК и создание ВЧК в 1917 г. Вопросы истории, № 11, 2013, с. 39).

Однако всё это было впереди — пока что ленинская революция только-только разворачивалась даже в столице…

В ТО УТРО на излёте октября 17-го года кто-то в Петрограде готовился к вечернему спектаклю, кто-то работал над научной статьёй, кто-то отсыпался после весёлой ночи в кабаке, кто-то просто скучал…

Ну и что?

Разве это определяло суть того дня?

Суть того — очень разного в восприятии разных людей — дня определял один человек, но определял он его только потому, что на его призыв откликнулись наконец десятки тысяч рабочих, солдат и матросов в столице России…

Всё совершалось с лёгкостью! Занимались ключевые здания и учреждения — Почтамт, Центральный телеграф и телефонная станция, Петроградское телеграфное агентство, Госбанк, Генеральный штаб, Адмиралтейство, электростанция…

Блокировались вокзалы, начиная с Балтийского… Прибывали из Кронштадта матросы, в подмогу к уже вошедшей в Неву «Авроре» подходили линкор «Заря свободы», минный заградитель «Амур», миноносцы… Из мрачной тюрьмы «Кресты» освобождались большевики, сидящие там с июля…

Позднее — в том числе с подачи Троцкого — начнёт гулять по страницам как полубульварных книжонок, так и «научных» монографий басня о том, что большевики-де «подобрали власть», которая якобы «валялась на дороге», никому не нужная…

Какая антиисторическая и жалкая глупость!

Это Чхеидзе-то, Церетели и Чернов с Либером и Даном выбросили власть из их пока ещё ЦИКа на эту пресловутую дорогу?

Или это сделали Керенский с Коноваловым?

И уж, тем более, — Рябушинские и Лианозов?..

Нет уж!

Власть они отдавать не хотели, да вот только удержать её они уже не могли — хотя и пытались…

Керенский хотел вызвать с фронта войска, но выехать по железной дороге не мог — её блокировал ВРК. Тогда Керенскому «одолжили» авто в американском (!) посольстве, и в 11 утра 25 октября он укатил вместе с помощником командующего Петроградским военным округом Кузьминым и двумя штаб-офицерами из Питера — искать верные ему части. Но, как признаёт даже американский профессор Рабинович, эти поиски «закончатся полным крахом меньше чем через неделю».

Тем не менее искал ведь Керенский военные средства удержать власть силой, а не выбрасывал власть на дорогу из мчащегося по Питеру автомобиля «Пирс-Эрроу», «занятого» у янки, а точнее — полученного от них.

Современник и свидетель Октября американский журналист Джон Рид — автор, мало уязвимый для критики антисоветчиков, поскольку смотрел он тогда на Октябрь взглядом со стороны. Так вот, он сообщает, что хотя Зимний и был окружён, Временное правительство не утратило связи с фронтом и провинциальными центрами, поскольку на чердачном этаже захваченного большевиками Военного министерства находился отдельный телеграф, связанный секретным проводом с Зимним. Весь день 25 октября некий молодой офицер безрезультатно рассылал с чердака по всей стране поток призывов и прокламаций.

Он ведь рассылал их не от своего имени, а от имени Временного правительства, не желавшего уходить из власти. Другое дело, что призывы летели в пустоту. И лишь когда офицер узнал, что Зимний дворец пал, он «надел фуражку и спокойно покинул здание» (Рид Джон. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1958, с. 100–101).

Тот же Рид писал:

«В среду 7 ноября (25 октября) я встал очень поздно. Когда я вышел на Невский, в Петропавловской крепости грянула полуденная пушка. День был сырой и холодный. Напротив запертых дверей Государственного банка стояло несколько солдат с винтовками с примкнутыми штыками.

«Вы чьи? — спросил я. — Вы за правительство?»

«Нет больше правительства! — с улыбкой ответил солдат. — Слава богу!» Это было всё, что мне удалось от него добиться.

По Невскому, как всегда, двигались трамваи. На всех выступающих частях их повисли мужчины, женщины и дети. Магазины были открыты, и вообще улица имела как будто даже более спокойный вид, чем накануне…».

(Рид Джон. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1958, с. 80.)

Спокойствие было, вообще-то, внешним. На стенах выделялось белыми пятнами расклеенное извещение буржуазной Петроградской городской думы об образовании «в чрезвычайном заседании 24 октября Комитета общественной безопасности в составе гласных центральной и районных дум и представителей революционных демократических организаций…»

«В тот момент я ещё не понимал, — признавался Рид, — что эта думская прокламация была формальным объявлением войны большевикам».

Разве это похоже на то, что власть валялась под ногами прохожих на Невском, и Ленину лишь оставалось подобрать её с панели?

Нет, лёгкость свершавшегося определили два фактора: 1) созревшая наконец-то готовность петроградских масс и рядовых функционеров РСДРП(б) действовать и 2) появление лично Ленина в Смольном.

Смольный, до прихода Ленина туда, являл собой штаб революции, где хватало толковых военачальников и полководцев народной «армии», где была налажена связь «с местами», где был «на ходу» корпус агитаторов и пропагандистов — типа Троцкого, но не было «Верховного Главнокомандующего» революцией.

Ленин пришёл, и всё пошло — при всех неизбежных накладках и огрехах — как по маслу…

ДЕНЬ 25 октября 1917 года длился своим чередом… В Зимнем ещё сидели «осиротевшие» на министра-председателя Керенского «временные» министры, а Ленин гнал и гнал в будущее красного коня революции… В 14 часов 35 минут под председательством Троцкого открылось экстренное заседание Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов…

Всего сутками ранее Троцкий, которого усиленно ставят на одну доску с Лениным (если не поднимают выше!), на предыдущем заседании 24 октября утверждал, что «вооружённый конфликт ни сегодня, ни завтра, накануне съезда, не входит в наши планы»…

Теперь же он начал с заявления: «От имени Военно-революционного комитета объявляю, что Временное правительство больше не существует!» (Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989, с. 300.)

Ему ответили громом аплодисментов, но заслужил-то их не Троцкий, а Ленин! И — только Ленин… А также — тот народ, который вели Ленин и партия Ленина… Не только два-три десятка высших её лидеров, но и те многие тысячи низовых функционеров и рядовых членов партии, которые составляли подлинную ленинскую гвардию!

Троцкий сообщил также, что буржуазный Предпарламент распущен, что город контролируют силы Военно-революционного комитета и что Зимний дворец ещё не взят, но его судьба решается в этот момент.

Во время выступления Троцкого в зале появился Ленин, заметив которого все встали и устроили овацию. Вот здесь — ещё до открытия II съезда Советов — Ленин и произнес своё историческое:

— Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой всё время говорили большевики, совершилась!

И мне, пожалуй, придётся ещё раз вспомнить приснопамятного «историка» Шрамко. Он утверждает, что «почти до начала 1926 г. в СССР… использовалась… формула: «Октябрьский переворот»…», что «все, в том числе Ленин и Сталин, писали: после Февральской революции большевики начали подготовку к Октябрьскому перевороту», и делает вывод: «Иными словами, тогда большевики признавали, что в Октябре 1917 г. произошёл перехват власти, а не пролетарская революция…»

С одной стороны, как видим, Ленин в решительный момент говорил о свершившейся революции. С другой стороны, правдой в утверждении Шрамко является лишь то, что формула «Октябрьский переворот» действительно Лениным и другими большевиками употреблялась. Так, речь на торжественном заседании Всероссийского Центрального и Московского советов профессиональных союзов 6 ноября 1918 года Ленин начал со слов:

— Товарищи! Мы собираемся сегодня на десятки и сотни митингов, чтобы праздновать годовщину Октябрьского переворота! (В. И. Ленин. ПСС, т. 37, с. 132.)

Но, выступая в тот же день на VI Всероссийском чрезвычайном съезде Советов рабочих, крестьянских, казачьих и красноармейских депутатов, Ленин говорил:

«Товарищи! Годовщину нашей революции нам приходится чествовать в такой момент, когда разыгрываются самые крупные события…» и т. д. (В. И. Ленин. ПСС, т. 37, с. 137).

То есть обе формулы были равнозначными. Причём обе — по сути верными, поскольку европейское слово «революция» восходит к латинскому revolutio, что по-русски и означает «переворот». Револьвер назван револьвером не потому, что он играет в революциях немалую роль, а потому, что в нём проворачивается барабан с патронами.

Так что наиболее существенно не то, как надо называть Октябрь 1917 года, а то, как надо определять его суть и значение… А суть в том, что Октябрьская революция стала переворотом во всём — в государственном устройстве русского общества, в производственных и общественных отношениях. И даже — в межличностных отношениях. Если до 25 октября (7 ноября) 1917 года официальным обращением в России было слово «господин», то теперь оно сменилось новым словом «товарищ» и уж не меньше, чем словом «гражданин».

Что же касается первой «советской» публичной речи Ленина во второй половине дня 25 октября (7 ноября) 1917 года, то она была краткой и деловой — без восклицаний:

— Какое значение имеет эта рабочая и крестьянская революция? Прежде всего, значение этого переворота состоит в том, что у нас будет Советское правительство, наш собственный орган власти, без какого бы то ни было участия буржуазии… Отныне наступает новая полоса в истории России, и данная, третья русская революция должна в своём конечном итоге привести к победе социализма…

Ленин был конкретен и деловит:

— Теперь мы научились работать дружно. Об этом свидетельствует только что происшедшая революция. У нас имеется та сила массовой организации, которая победит всё и доведёт пролетариат до мировой революции…

И тут отмечу вот что…

На первый взгляд, последнее утверждение Ленина — о скорой мировой революции пророческим — с учётом последующего хода мировой истории — назвать нельзя. Несмотря на то что через тридцать лет после произнесения этих слов фактом стала мировая система социализма, той всеохватной мировой революции, которую имел в виду Ленин в 1917 году, не произошло.

Но, во-первых, неверно думать, что Ленин делал ставку лишь на мировую революцию, и подтверждение сказанному мы находим у самого Ленина. За месяц до Октябрьской революции он написал статью «К пересмотру партийной программы», опубликованную в журнале «Просвещение» в том же октябре 1917 года. И вот что мы там читаем:

«Мы не знаем, победим ли мы завтра или немного позже (я лично склонен думать, что завтра, — пишу это 6-го октября 1917 года — и что можем опоздать с взятием власти, но и завтра всё же есть завтра, а не сегодня). Мы не знаем, как скоро после нашей победы будет революция на Западе. Мы не знаем, не будет ли ещё временных периодов реакции и победы контрреволюции после нашей победы…

Мы всего этого не знаем и знать не можем. Никто этого знать не может…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 374.)

Никаким «шапкозакидательством» здесь не пахнет. Зато уже в своей первой «советской» речи 25 октября (7 ноября) 1917 года на экстренном заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов Ленин сказал:

— В России мы сейчас должны заняться постройкой пролетарского социалистического государства…

Не в мире, не в Европе, а в России!

В России!!

Во-вторых же…

Во-вторых, отвлечёмся на время от событий первого дня Октябрьской революции 1917 года в России и познакомимся с неким описанием 1917 года в Европе:

«Когда подумаешь об обстановке 1917 года, — о всеобщем хаосе и бесчисленных трудностях, военном напряжении, о всё углубляющемся ожесточении борьбы, всё отдаляющейся перспективе победы и наряду с этим о неуклюжести и вызывающем поведении предпринимателей, которые своими действиями сами толкали рабочих на беспорядки и мятежи, — удивляешься не тому, что волнения так широко разлились по стране, а тому, что они не приняли ещё более широких размеров… Во Франции вспыхивали мятежи в войсках, росла социалистическая агитация… В Италии кипело недовольство и возмущение, которые привели осенью к продовольственным беспорядкам… В Германии не прекращались стачки, а в июле вспыхнуло восстание на флоте — моряки требовали немедленного заключения мира; имперское правительство кое-как овладело положением лишь после того, как обещало населению далеко идущие конституционные реформы. Такие же процессы происходили в Австрии…»

(Мировые войны XX века. В 4 кн. Кн. 2: Первая мировая война, Док. и материалы. М.: Наука, 2002, с. 262.)

Кто написал это?

Кому принадлежат такие признания — какому-то левому автору из числа «агентов Коминтерна», приверженцу Ленина?

Да вот то-то и оно, что это, к сведению стариковых, — цитата из «Военных мемуаров» Дэвида Ллойд Джорджа (1863–1945), премьер-министра Великобритании в 1916–1922 годах, одного из активных организаторов иностранной интервенции в России.

Причём в 1918 году ситуация в воюющих европейских странах по сравнению с 1917 годом лишь обострилась. И, скажем, генерал Людендорф в своих воспоминаниях о войне сетовал: «Теперь, задним числом, я могу утверждать, что наше поражение явно началось с русской революции…»

Иными словами, надежды Ленина в 1917 году на скорую мировую революцию были отнюдь не химеричными — многое тогда зависело от многого! Вспомним, как опасался в 1917 году российский буржуа Лианозов заразительности идеи мировой социальной революции… Не забудем и о том, что, кроме нестабильной Европы, уже тогда бурлил Китай, да и Индия была неспокойна, и Турция, и Балканы — южная окраина Европы…

А уж Россия…

При всём при том лишь у России был Ленин.

Имело своё значение и то, что европейская элита, наученная крахом корниловщины и опытом русского Октября, в острые моменты стала действовать особо решительно и сумела сорвать развитие в Европе революционного процесса. Так, в Германии две наиболее крупные фигуры Ноябрьской революции 1918 года — Карл Либкнехт и Роза Люксембург — 15 января 1919 года были зверски убиты… В Германии начался террор, в марте 1919 года был арестован и убит в тюрьме ещё один деятельный лидер немецких коммунистов — Лео Иогихес (Ян Тышко), и социальную революцию германская элита утопила в крови.

Тем не менее революция в Германии имела место, и это была тоже социальная революция. Причём на счёт германской элиты надо зачислить не только ту кровь, которая пролилась в Германии тогда, но и кровь Второй мировой войны, ибо если бы русский Октябрь 1917 года был подкреплён полным успехом немецкого Ноября 1918 года, никакой Второй мировой войны не было бы, а была бы в обозримой перспективе мирная социалистическая Европа.

Но мы опять забежали далеко вперёд, а у нас ещё не взят Зимний…

ВЗЯТИЕ Зимнего дворца намечалось на полдень, а открытие II съезда Советов — на два часа дня 25 октября (7 ноября) 1917 года. Однако даже к вечеру ни того, ни того ещё не произошло. Причины задержек не были принципиальными, и мы на них останавливаться не будем, а обратимся к свидетельству двух американских авторов — Джона Рида и Бесси Битти.

Оба были в Петрограде в тот день, оба — будучи журналистами — много чего увидели, имея пропуска от Военно-революционного комитета для свободного прохода по городу… Оба побывали в тот день в Зимнем дворце, и оба присутствовали на открытии II съезда Советов.

Джон Рид сумел пройти в ещё не взятый Зимний дворец во второй половине дня 25 октября. В его описании с натуры присутствуют, например, «груды окурков, куски хлеба, разбросанная одежда и пустые бутылки из-под дорогих французских вин…» И в чём-то картины, увиденные Ридом, напоминают будущую агонию бункера Гитлера.

Но что любопытно! Рид свидетельствует: «Всё помещение (в одном крыле дворца. — С.К.) было превращено в огромную казарму, и судя по состоянию стен и полов, превращение это совершилось уже несколько недель тому назад» (Рид Джон. Десять дней, которые потрясли мир. Госполитиздат. М., 1958 г., с. 80). Не-е-т, хотели, хотели «временные» сохранять себя и дальше…

Рид видел, как на Дворцовой площади комиссар Временного правительства Станкевич командовал ротой юнкеров, которая отправлялась отбивать телефонную станцию.

Битти в тот момент была на Морской у этой самой телефонной станции и чуть позже наблюдала, как «подтянутые красивые парни из офицерской школы» попытались начать атаку, дали залп, однако «появился броневик, открыл огонь и довершил разгром атакующих» (Битти Б. Красное сердце России. М.: Изд. иностр. литературы, 1959, с. 87).

Нередко у авторов, нелояльных к Октябрю, приходится читать, что Петроград-де «даже не заметил» «большевицкого переворота»… Да, театры работали, чистая публика развлекалась, но та же Битти, перемещаясь по Петрограду, то и дело наталкивалась на патрули, броневики, а то и перестрелки. Джон Рид и вообще пишет, что в тот день «на Невский, казалось, высыпал весь город»…

На каждом углу стояли огромные толпы, окружавшие яростных спорщиков. Солдатские пикеты дежурили на перекрёстках, а «краснолицые старики в богатых меховых шубах показывали им кулаки, изящно одетые женщины осыпали их бранью»…

Солдаты «отвечали неохотно и смущённо улыбались». Оно и понятно: истерика — это для интеллигентов и дамочек, а русский солдат с дамочками не воюет.

А для Временного правительства и примерно трёхтысячного (!!) разношёрстного «войска», «защищавшего» Зимний дворец, наступал «момент истины» — поздним вечером все ультиматумы истекли, все организационные неурядицы у осаждавших были улажены, и около 10 часов вечера крейсер «Аврора» холостым выстрелом из носового орудия дал сигнал к штурму.

Звук холостого выстрела звучнее боевого, и эффект был достигнут — стали быстро рассасываться как толпы зевак на набережных, так и «защитники» Зимнего дворца…

В то время как напряжение ситуации с Зимним спадало, напряжение в зале, где собрались делегаты II съезда Советов, росло. Рид описал это так:

«Мы вошли в огромный зал заседания, проталкиваясь сквозь бурлящую толпу, стеснившуюся у дверей. Освещённые огромными белыми люстрами, на скамьях и стульях, в проходах, на подоконниках, даже на краю возвышения для президиума, сидели представители рабочих и солдат всей России. То в тревожащей тишине, то в диком шуме ждали они председательского звонка. Помещение не отапливалось, но в нём было жарко от испарений немытых человеческих тел. Неприятный синий табачный дым поднимался вверх и висел в спёртом воздухе. Время от времени кто-нибудь из руководящих лиц поднимался на трибуну и просил товарищей перестать курить. Тогда все присутствующие, в том числе и сами курящие, поднимали крик: «Товарищи, не курите!», и курение продолжалось…»

(Рид Джон. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1958, с. 89.)

А вот что написала Бесси Битти:

«Наверху толпились депутаты рабочих и солдат… Открытие заседания было назначено на пять часов. Однако и в девять депутаты, собравшиеся в большом строгом белом зале заседаний, ещё ожидали открытия. В плохо освещённых коридорах сотни людей, стуча грязными сапогами, сновали взад и вперёд… В начале десятого делегат от меньшевистской группы заявил, что его фракция совещается, и просил отсрочку ещё на один час. Ропот недовольства пробежал по залу. Нервы были натянуты как струны…»

(Битти Б. Красное сердце России. М.: Изд. иностр. литературы, 1959, с. 88.)

Битти познакомили с Троцким, но, как она вспоминала, «в двадцать минут одиннадцатого наш разговор был прерван прибытием Дана, который открыл съезд». Скорее всего, Битти ошиблась — по словам Джона Рида, все лидеры старого ЦИКа сидели на возвышении, среди них не было лишь «трёх крупнейших», которые «старались вести первый период русской революции на тормозах».

Рид имел в виду «Керенского, бежавшего на фронт через города и сёла», «старого орла Чхеидзе, с презрением удалившегося в родные грузинские горы и там свалившегося в чахотке», и «прекраснодушного Церетели, тоже тяжело больного, но впоследствии вернувшегося и истощившего всё своё лощёное красноречие на защиту погибшего дела».

«На трибуне сидели Гоц, Дан, Либер, Богданов, Бройдо, Филиповский, — продолжал Рид, — все бледные и негодующие, с ввалившимися глазами. Под ними кипел и бурлил II Всероссийский съезд Советов, а над их головами лихорадочно работал Военно-революционный комитет, державший в руках все нити восстания и наносивший меткие и сильные удары… Было 10 часов 40 минут вечера.

Дан, бесцветный человек с дряблым лицом, в мешковатом мундире военного врача, позвонил в колокольчик. Сразу наступила напряжённая тишина, нарушаемая лишь спорами и бранью людей, теснившихся у входа».

(Рид Джон. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат. 1958, с. 90.)

— Власть в наших руках, — «печально», по оценке Рида, — начал Дан. — Товарищи, съезд Советов собирается в такой исключительный момент и при таких исключительных обстоятельствах, что вы, я думаю, поймёте, почему ЦИК считает излишним открывать настоящее заседание политической речью. Для вас станет это особенно понятным, если вы вспомните, что я являюсь членом президиума ЦИКа, а в это время наши партийные товарищи находятся в Зимнем дворце под обстрелом, самоотверженно выполняя свой долг министров, возложенный на них ЦИКом… Объявляю первое заседание II съезда Советов рабочих и солдатских депутатов открытым…

Бесси Битти писала:

«Это была его лебединая песня (скорее, это было карканье облезлой вороны. — С.К.). Несколько недель назад его слова были бы законом, но с поворотом рабочих влево сила его была утрачена. Массы порвали со своими вождями, и каждая реплика из зала подчёркивала непреодолимость этого разрыва».

(Битти Б. Красное сердце России. М.: Изд. иностр. литературы, 1959, с. 89.)

Итак, съезд открылся…

В президиум из 25 человек было избрано 14 большевиков, в том числе: Ленин, Троцкий, Зиновьев, Каменев, Коллонтай, Луначарский, Ногин, Антонов-Овсеенко, Крыленко, 7 левых эсеров, включая Марию Спиридонову, Камкова и Карелина, три меньшевика и один интернационалист из группы Горького.

Гендельман от группы правых эсеров и эсеров центра отказался от участия в президиуме, как и Хинчук от имени меньшевиков. В президиум был избран представитель Украинской социалистической партии.

(Рид Джон. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1958, с. 90–91; В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 443; Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989, с. 312.)

Число делегатов съезда, представлявших 402 местных Совета, в разных источниках колеблется, но по данным, опубликованным в «Правде» 29 октября 1917 года, их было 670: не менее 300 большевиков, 193 эсера (из них более половины — левые), 68 меньшевиков, 14 меньшевиков-интернационалистов, остальные менее сотни делегатов — из мелких партий или беспартийные. Поскольку все заполняли анкеты, то сегодня мы знаем: 505 делегатов выступали за создание Советского правительства, отражающего партийный состав съезда; 86 — за однородное демократическое правительство, включающее представителей крестьянских Советов, профсоюзов, кооперативов; 21 делегат намеревался иметь коалиционное правительство без кадетов, и 55 делегатов были за коалицию с кадетами.

(Второй II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов: сборник документов. М., 1957, с. 386–398.)

В целом Россия масс, а не элиты, высказывалась за власть Советов, но приведённые выше цифры показывают, что спокойным этот второй съезд Советов быть не мог.

Съезд и не был спокойным — меньшевик Мартов призывал к мирному решению конфликта, ему отвечал Троцкий, капитан Харраш кричал, что «политические лицемеры, возглавляющие этот съезд, расстреливают Зимний дворец, но удары, падающие на него, заколачивают гвозди в крышку гроба той политической партии, которая решилась на подобную авантюру», а трудовик Кучин, делегат XII армии, заявил, что «армия считает, что съезд Советов не имеет необходимой власти»…

Впрочем, и Джон Рид, и Бесси Битти, не сговариваясь, свидетельствуют, что Кучина дружно затюкали сами солдаты, сообщая, что он говорит от имени офицеров, а не солдат, и из зала неслось: «Корниловец! Провокатор!»

«Непрерывный отдалённый гром артиллерийской стрельбы, непрерывные споры делегатов… Так, под пушечный гром в атмосфере мрака и ненависти, дикого страха и беззаветной смелости рождалась новая Россия», — писал Джон Рид.

Рид позднее стал на сторону Октября, но в оценке тогдашней ситуации ошибся принципиально — новый мир не рождается в атмосфере «мрака и ненависти», он рождается в атмосфере надежды.

И так оно тогда и было!

В четвёртом часу утра 26 октября (8 ноября) 1917 года съезд заслушал сообщение о взятии Зимнего дворца, аресте Временного правительства и принял написанное Лениным воззвание «Рабочим, солдатам, крестьянам!», в котором провозглашался переход власти в России к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

В шестом часу утра 26 октября первое заседание съезда закончилось.

В СВОЕЙ книге американка Бесси Битти описывает, как «большевики с Николаем Лениным и Зиновьевым во главе поднялись на трибуну» и «их встретили овациями»…

Овациями-то их встретили, но у Битти смешались в восприятии первый и второй дни съезда, поскольку Ленина, в отличие от Троцкого, на первом, «историческом» заседании II съезда Советов не было — он был по горло занят без этого, продолжая руководить успешно развивающимся восстанием — включая отдачу распоряжений по штурму Зимнего, по дальнейшему контролю ситуации и т. д.

Итак, Троцкий выступал перед массами, а Ленин ими руководил в точном смысле этого слова: принимая донесения и отдавая приказы. Рядом с Лениным — тоже не на трибуне революции, а в штабе революции работали в тот день Сталин и Свердлов.

Когда Зимний был взят и Временное правительство арестовано, безмерно уставший Владимир Ильич отправился на несколько часов отдохнуть в находившуюся неподалёку от Смольного квартиру Бонч-Бруевича, но не спал, а сел к столу и написал проект Декрета о земле.

Основой этого знаменитого ленинского декрета — второго декрета Советской власти, стал наказ 242 крестьянских депутатов, с которым Ленин, работая в финском подполье, познакомился по № 88 «Известий Всероссийского Совета крестьянских депутатов». Изучал Ленин материалы «Известий Всероссийского Совета крестьянских депутатов» и позднее, когда скрывался на квартире Фофановой — Фофанова была обязана приносить ему все выходившие в Петрограде газеты.

Собственно, крестьянский наказ отражал лево- эсеровский взгляд на проблему, но Ленин был реалистом. Он подчёркивал, что «через народ перепрыгнуть нельзя», и если крестьяне желают на данный момент разрешить земельный вопрос так, как они желают, то власть, объявляющая себя народной, должна сразу же показать, что она поступает в соответствии с волей масс.

А ещё раньше — в часы перед открытием съезда Советов, Владимир Ильич написал проект воззвания съезда «Рабочим, солдатам, крестьянам!» и наброски Декрета о мире.

Выступил Ленин лишь на втором и последнем заседании съезда — оно началось в 9 часов вечера 26 октября (8 ноября) 1917 года. До этого на заседании ЦК был обсуждён вопрос о составе правительства — Совета Народных Комиссаров. Поскольку левые эсеры от переговоров по этой части отказались, было решено составить правительство из одних большевиков.

На съезде Ленин сделал доклады о мире и о земле, и съезд принял по ним два первых декрета Советской власти — о мире и о земле. Заканчивая доклад о земле, Ленин сказал:

— Здесь раздаются голоса, что сам декрет и наказ составлен социалистами-революционерами. Пусть так. Не всё ли равно, кем он составлен, но как демократическое правительство мы не можем обойти постановление народных низов… В духе ли нашей программы, в духе ли эсеровской программы, не в том суть. Суть в том, чтобы крестьянство получило твёрдую уверенность, что помещиков в деревне больше нет…

(В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 27.)

Декрет о мире был принят в одиннадцатом часу вечера единогласно. Во втором часу ночи с 26 октября (8 ноября) на 27 октября (9 ноября) подавляющим большинством было принято краткое постановление съезда о борьбе с контрреволюционными выступлениями, призывавшее не допускать «каких бы то ни было погромов» и «обеспечить подлинно революционный порядок», а в 2 часа ночи при одном голосе против и восьми воздержавшихся был принят и Декрет о земле. Декрет о земле начинался так:

«Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа.

Помещичьи имения, равно как все земли удельные (т. е. числившиеся за министерством двора. — С.К.), монастырские, церковные, со всем их живым и мёртвым инвентарём, усадебными постройками и всеми принадлежностями переходят в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов, впредь до Учредительного собрания…»

(Декреты Советской власти. М.: Госполитиздат, 1957, т. I. 25 октября 1917 г. — 16 марта 1918 г., с. 17.)

После веков крепостного права, после почти полувека, прошедшего со дня куцей реформы 1861 года, после 8 месяцев послефевральских проволочек и псевдосоциалистической болтовни один из важнейших социальных вопросов России решился в полчаса!

Тем же Декретом о земле право частной собственности на землю отменялось навсегда. «Все недра земли, руда, нефть, уголь, соль и т. д., а также леса и воды, имеющие общегосударственное значение» переходили «в исключительное пользование государства», а «все мелкие реки, озёра, леса и проч.» переходили «в пользование общин при условии заведывания ими местными органами самоуправления…»

Как необходим подобный закон и нынешней России — в XXI веке, не так ли?

Съезд принял постановление об образовании в армии временных революционных комитетов со смещением комиссаров Временного правительства, а также — Обращение к казакам, которых Керенский хотел двинуть на Петроград.

Съезд избрал новый ЦИК из 101 члена, куда вошли 62 большевика, 29 левых эсеров, 6 социал-демократов интернационалистов, 3 — от Украинской социалистической партии и 1 — от эсеров-максималистов, а затем в конце второго заседания, закончившегося в 5 часов 15 минут утра 27 октября (9 ноября) 1917 года, принял Декрет об образовании временногоРабочего и Крестьянского правительства, которое должно было управлять страной «впредь до созыва Учредительного собрания».

Первый Совет Народных Комиссаров, название которого сразу же сократили до энергично-упругого «Совнарком», составился из следующих лиц:

Председатель Совета — Владимир Ульянов (Ленин).

Народный комиссар по внутренним делам — А. И. Рыков.

Земледелия — В. П. Милютин.

Труда — А. Г. Шляпников.

По делам военным и морским — комитет в составе: В. А. Овсеенко (Антонов), Н. В. Крыленко и П. Е. Дыбенко.

По делам торговли и промышленности — В. П. Ногин.

Народного просвещения — А. В. Луначарский.

Финансов — И. И. Скворцов (Степанов).

По делам иностранным — Л. Д. Бронштейн (Троцкий).

Юстиции — Г. И. Оппоков (Ломов).

Почт и телеграфов — Н. П. Авилов (Глебов).

Председатель по делам национальностей — И. В. Джугашвили (Сталин).

Пост народного комиссара по делам железнодорожным временно остался незамещённым.

(Декреты Советской власти. М.: Госполитиздат, 1957, т. I. 25 октября 1917 г. — 16 марта 1918 г., с. 20.)

Почти все наркомы (это слово тоже возникло быстро и быстро прижилось) были славянами, но это так, к слову.

Одни проблемы были решены, однако объём нерешённых проблем лишь возрос. Если раньше Смольный был штабом восстания, то теперь он становился сосредоточением новой государственной власти — власти, во главе которой стоял не венценосец, не позёр, а абсолютно лишённый позы коренастый человек в поношенном костюме на сорок восьмом году жизни…

ЗА ДВА месяца до Октябрьской революции Ленин в «Грозящей катастрофе…» предупреждал:

«Стоять на месте нельзя — в истории вообще, во время войны в особенности. Надо идти либо вперёд, либо назад. Идти вперёд, в России XX века, завоевавшей республику и демократизм революционным путём, нельзя, не идя к социализму, не делая шагов к нему (шагов, обусловленных и определяемых уровнем техники и культуры)…

Ибо социализм есть не что иное, как ближайший шаг вперёд от государственно-капиталистической монополии. Или иначе: социализм есть не что иное, как государственно-капиталистическая монополия, обращённая на пользу всего народа и постольку переставшая быть капиталистической монополией…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 192.)

Как это блестяще сказано! Какая точная и вновь нужная для России уже XXI века мысль: социализм есть не что иное, как капитализм, обращённый на пользу всего народа и поэтому переставший быть капитализмом.

Более того, в той же «Грозящей катастрофе…» Ленин написал и ещё более поразительные слова:

«Революция сделала то, что в несколько месяцев Россия по своему политическому строю догнала передовые страны.

Но этого мало. Война неумолима, она ставит вопрос с беспощадной резкостью: либо погибнуть, либо догнать передовые страны и перегнать их также и экономически.

Это возможно, ибо перед нами лежит готовый опыт большого числа передовых стран, готовые результаты их техники и культуры…

Погибнуть или на всех парах устремиться вперёд. Так поставлен вопрос историей».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 198.)

Вот какую задачу должен был ставить перед Россией XX века подлинный её национальный лидер: «На всех парах вперёд!»

Ленин её и поставил.

Мог ли нечто подобное сказать публично царь Николай? Да что там — «сказать»! Даже наедине с собой царю было не по разуму хотя бы задуматься о чём-то этаком — обогнать Европу!

А Рябушинским, Гучкову и Коновалову?

А «русскому Рокфеллеру» Лианозову?

А Милюкову с Плехановым?

А Корнилову с Деникиным, Колчаком и Врангелем?

А Керенскому с Черновым и Савинковым?

Ведь вся эта политиканская шушера и близко не была способна хотя бы поставитьподобную задачу перед народами России — экономически догнать и перегнать передовые страны мира.

А уж решить её…

Поставить такую задачу как практическую мог лишь Ленин! И только соратник и неуклонный ученик Ленина Сталин мог принять у Ленина такую постановку исторических задач России…

Достаточно знать одно это последнее высказывание Ленина, чтобы понять всю поверхностность утверждений о том, что все свои помыслы он якобы устремлял к идее европейской и мировой революции и только на этом строил свои расчёты. Ведь задача экономически догнать и перегнать передовые страны с использованием готовых результатов их техники и культуры — это чисто национальная задача, и Ленин ставил её перед Россией безотносительно к перспективам мировой революции за два с лишним месяца до взятия власти.

Напомню, что и в своей речи 25 октября (7 ноября) 1917 года на экстренном заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, во время взятия власти, он заявлял, что мы должны заняться постройкой пролетарского социалистического государства в России…

Или вот «Декларация прав народов России», подписанная Лениным и Сталиным 2 (15) ноября 1917 года, то есть — уже после взятия власти… В Декларации говорилось, что «позорной политике» царизма по натравливанию народов России друг на друга «нет и не может быть возврата», и что отныне «она должна быть заменена политикой добровольного и честного союза народов России».

И здесь выдвигается национальная задача в рамках многонационального, но — Российского государства.

В этом ведь тоже была сила Ленина, хотя — и не только в этом… Знакомый читателю профессор Александр Рабинович, с которым на страницах этой книги мы встречаемся, пожалуй, в последний раз, отнюдь не относился к политическим сторонникам Ленина и большевиков. Как и все буржуазные либералы, Рабинович — человек в чём-то очень ограниченный, боящийся смотреть исторической правде в глаза, но сознательно эту правду не извращающий. И в силу относительной исторической честности он, задаваясь вопросом — «почему большевики победили в борьбе за власть в Петрограде в 1917 году?», дал на него в 70-е годы прошлого века хотя и не полный, но достаточно верный ответ:

«Конечно, сейчас, спустя более полувека, совершенно ясно, что как слабость кадетов и умеренных социалистов в революционный период, так и жизнеспособность и влияние крайних левых сил в этот же период определялись особенностями политического, социального и экономического развития России в течение XIX столетия и начале XX века…

Кроме того, способность большевиков всего за восемь месяцев подготовиться к взятию власти была обусловлена той большой работой, которую партия проводила, чтобы заручиться поддержкой солдат в тылу и на фронте; по-видимому, только большевики смогли понять важнейшую роль вооружённых сил в борьбе за власть (понимать-то понимали это все, но только большевики выражали интересы солдатской массы, что она в конце концов и поняла. — С.К.). И наконец — и это самое главное — феноменальные успехи большевиков в значительной степени проистекали из характера партии в 1917 году. И здесь я имею в виду вовсе не смелое и решительное руководство Ленина (огромное историческое значение которого бесспорно), и не вошедшие в поговорку (хотя и сильно преувеличенные) организационные единство и дисциплину большевиков. Здесь важно подчеркнуть присущие партии сравнительно демократическую, толерантную и децентрализованную структуру и методы руководства, а также её в сущности открытый и массовый характер».

(Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989, с. 330–331.)

А ведь Рабинович написал это о партии, которая к Октябрю 1917 года всего восемь месяцев как вышла из глубокого подполья, в котором и формировалась, и действовала многие годы!

Можно ли найти лучшее подтверждение того, что Ленин создавал свою партию как подлинно народную, живущую борьбой за народные, и только за народные интересы?! Как только она вышла из подполья, она стала и открытой, и массовой, и наиболее влиятельной партией России.

Но вот уже отечественный пример… В исследовании 1995 года «Народ и власть (1917 год)» — с точки зрения фактов интересном и информативном — историк Григорий Герасименко пишет:

«…революция развивалась по своей логике, а большевики, эсеры, меньшевики, кадеты, масоны и прочие пытались приспособиться к ней и использовать её в своих интересах. При этом кому-то повезло больше, кому-то — меньше, а кто-то потерпел поражение. Совершенно очевидно, что ни Керенский, ни Некрасов, ни Терещенко, ни Винавер… не желали победы Ленину. Тем не менее как раз это и произошло. Ясно, что революция развивалась по канонам, не адекватным желаниям правительств, партий… и других явных и тайных органов, союзов, объединений…»

(Герасименко Г. А. Народ и власть (1917 год). М.: Воскресенье, 1995, с. 5.)

Поразительно — как можно настолько промахнуться русскому человеку, старательно целясь в «десятку»! Всё, сказанное Герасименко, верно для всех партий, всех «явных и тайных органов, союзов, объединений» в тогдашней России, кроме большевиков! Только они не «пытались приспособиться» к революции, а шли в ней своим путём, имея надёжный ориентир — не «свои», а народные интересы. Да, не все лидеры большевиков всё всегда понимали верно, но кормчий их партийного «корабля» вёл его, всегда точно зная «мели», «подводные рифы» и фарватер революции.

Григорий Герасименко пишет, что «пружиной», двигавшей обществом, «главной силой, определявшей ход событий», стал «народ, который изо дня в день упорно и настойчиво добивался более-менее сносных условий жизни», и здесь спорить не с чем. Но историк Григорий Герасименко, стараясь быть «объективным» — стремление похвальное, особенно для 1995 года, всё же не понял того, что полутора веками ранее понял романист Александр Дюма.

В романе Дюма «Двадцать лет спустя» бывший господин Бонасье, ставший нищим Майяром, говорит будущему вдохновителю Фронды коадьютору де Гонди: «Все выражают неудовольствие, все жалуются; но сказать «все» — значит, в сущности, сказать «никто»… Все эти жалобы, проклятия могут вызвать только бурю и молнии, но гром не грянет, пока не найдётся предводитель, который бы направил народ…»

Ясна мораль, господа?

В ОКТЯБРЕ 1917 года в России налицо были оба фактора, способные создать новую Россию — объективный фактор в виде народа, который решился изо дня в день упорно и настойчиво добиваться более-менее сносных условий жизни, и субъективный фактор — адекватный решимости народа его предводитель…

Соединившись вместе, оба фактора дали России и миру Октябрь 1917 года — Великую Октябрьскую социалистическую революцию. Теперь о Ленине заговорил весь мир, и интерес к нему уже не исчезал, а лишь увеличивался…

В одной из наших бесед о Ленине мой давний товарищ Николай Сорока предложил нечто вроде формулы, подводящей итог всей деятельности Ленина до Октября и объясняющей успех Ленина в Октябре 1917 года: «Ленин нашёл тот инструментарий, умело используя который можно было создать новую социальную ситуацию».

Это действительно так!

В первые же годы прихода в революционную борьбу молодой Владимир Ульянов верно определил ту силу, которая способна совершить социалистическую революцию, — рабочий класс. И тогда же, ещё в конце XIX века, он понял, что лишь при наличии организованного боевого политического авангарда — пролетарской партии рабочая сила способна низложить старый, полный несправедливостей и ненависти мир и построить новый мир социальной справедливости и социального сотрудничества.

Поняв две эти истины, Ленин уже никогда не отклонялся от них. Он был не фанатиком — каким его порой считали не только враги, но и недалёкие «тоже-друзья», он был просто человеком одной двуединой мысли: «Только при наличии сильной и сплочённой революционной партии ведущая революционная сила общества — промышленные рабочие, пролетариат, способна совершить победоносную социалистическую революцию!»

Могут возразить — это сказали уже Маркс и Энгельс!

Верно, сказали… Но сказали во времена, когда весь расчёт был на пролетариев промышленной Западной Европы! А Ленин смог верно разглядеть могильщика капитализма в пролетариях России и как великий великоросс заявил, что такая их роль может и должна стать предметом национальной гордости великороссов.

Теперь это всё сбывалось.

События принимали характер внешне калейдоскопический — повернув происходящее в России одним образом, можно было увидеть одно, повернув другим образом — другое…

Например, академики Готье и Вернадский, писатели Горький и Короленко считали, что Россия быстро погибнет в результате безжалостного эксперимента, который затеял над ней Ленин. В то время, правда, прибавляли ещё: «…и Троцкий», но это потому, что Троцкий очень уж был на виду… На виду и потому, что выдвигал сам себя — по поводу и без повода, и потому, что его выдвигали его «пиарщики».

Но если смотреть на то время не в глазок «исторического калейдоскопа», а широко, панорамно, охватывая ситуацию во всей её полноте, можно понять, что события текли в России по железной логике классового противостояния, и главенствующими были две тенденции — начинающаяся созидательная работа Ленина и его партии и заканчивающаяся разрушительная работа их оппонентов по осложнению начавшегося созидания.

Большевиков называли разрушителями, и это было верно в том смысле, что они пели: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья…»

Но потом шли слова: «…а затем мы наш, мы новый мир построим!»

Да, они ещё многого не умели, и им надо было многое узнать, что видно из вопроса Ленина Центробалту о связи — о чём чуть ниже. Но Ленин и большевики умели учиться, как никто другой в мире.

Вырвавшийся из Петрограда Керенский 25 октября телеграфирует приказ командиру 3-го конного корпуса казачьему генералу Петру Краснову (1869–1947) спешно перебросить корпус под Петроград, а на следующий день в Пскове Керенский уже лично приказывает Краснову двинуться на Питер, и казаки занимают Гатчину. Их силы не так велики, но потенциально положение серьёзное, и Ленин говорит по прямому проводу с председателем исполкома Гельсингфорсского Совета А. Л. Шейнманом, председателем Военного отдела Михайловым и товарищем (заместителем) председателя Центробалта Н. Ф. Измайловым.

Ленин просит Гельсингфорс выслать в Питер дополнительные силы. Измайлов обещает послать миноносцы и линейный корабль «Республика», и Ленин запрашивает: «Есть ли радиотелеграф на «Республике» и может ли он сноситься с Питером во время пути?»

Измайлов отвечает: «Не только на «Республике», но и на миноносцах, которые сносятся с Эйфелевой башней. В общем, заверяем, что будет всё выполнено хорошо…» (В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 34.)

Как видим, Ленин ещё не осознал полностью, на деле, какая в его руках теперь сила и что она может… Ему, давно мыслящему глобальными масштабами в теории, ещё лишь предстоит освоить эти масштабы в своей практической государственной деятельности, охватывающей всю Европу от Эйфелевой башни до башен Кремля. Однако он овладевает наукой управлять государством не по дням, а по часам…

Возьмём того же царя Николая…

Он эту науку мог и обязан был осваивать с детства, а так ей и не овладел выше умения пить стопку за стопкой на полковых обедах гвардии и нахваливать гвардейский перловый суп.

Но Ленин ведь — не царь Николай! И Россию он задумывает не «гвардейско-перлового» уровня — в своих замыслах он видит Россию, которой может без всяких квасных слёз гордиться каждый её честный гражданин, то есть — каждый труженик, готовый работать на общество, по крайней мере, не хуже, чем на себя.

Только негодяи могли желать тогда и только негодяи желают сегодня иной России!

КРОМЕ негодяев, в «образованной» России всегда хватало глупцов… И Ленину сразу же, с первых дней его работы во главе России, стало с ними очень трудно… Даже «Новая жизнь» Горького (о чисто буржуазных газетах вообще не разговор!) ехидничала:

«С каждым днём правительство Народных Комиссаров запутывается всё более и более в проклятой прозе обыденщины. Так легко захватив власть, большевики никак не могут вступить фактически во владение ею…

Ведь если ещё не так давно большевикам не хватало людей для очередной работы в растущей партии, — работы прежде всего языком и пером, то откуда же могли бы появиться у них люди для выполнения многообразных и сложнейших специальных задач государственной жизни?

Новая власть рвёт и мечет, засыпает страну декретами, один другого «радикальнее и социалистичнее». Но в этом бумажном социализме, предназначенном более на предмет ошеломления наших потомков, нет ни желания, ни умения разрешить очередные вопросы дня…»

(Рид Джон. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1958, с. 216–217.)

Здесь было много подловатой правды, но ещё больше — подлой лжи, ибо если мы откроем первый том сборника «Декреты Советской власти», то найдём там такие вполне конкретные документы, как Постановления «Об отмене смертной казни на фронте» от 25 октября 1917 года; «Об освобождении арестованных членов земельных комитетов» от 26 октября 1917 года; «О расширении прав городских самоуправлений в продовольственном деле» от 27 октября 1917 года; «Об открытии банков» от 30 октября 1917 года; Положение ВЦИК и СНК «О рабочем контроле» от 14 (27) ноября 1917 года; декреты «О введении государственной монополии на объявления» от 7 (20) ноября 1917 года (что не мешало бы сделать и сегодня, обращая доход от объявлений в казну); «Об увеличении пенсий рабочим, пострадавшим от несчастных случаев» от 8 ноября 1917 года; «О пенсионном обеспечении пострадавших от несчастных случаев воинских чинов, командированных на работу на предприятия» от 9 ноября 1917 года; «Об учреждении Государственной комиссии по просвещению» от 9 ноября 1917 года; «Об уничтожении сословий и гражданских чинов» от 11 ноября 1917 года; «О бесплатной передаче больничным кассам лечебных учреждений предприятий» от 14 ноября 1917 года…

Выполняйте, граждане, работайте…

Однако многие «образованные» «россияне» — особенно из претендующих на роль «мозга» и «совести» нации, видеть и понимать всего этого не желали. И особенно показательными в этом отношении оказались «Несвоевременные мысли» Горького — серия из 58 статей, которые он публиковал в газете «Новая жизнь» с весны 1917 года по лето 1918 года.

Только умом и великодушием Ленина объясняю то, что он после ряда «несвоевременных» статей Горького конца 1917 и начала 1918 годов не поставил на отношениях с «великим пролетарским» писателем жирный и окончательный крест — Ленин умел прощать заблуждения… А нагадил тогда ему, а точнее — новой возникающей России, Горький немало. Так, в № 198 «Новой жизни» от 10 (23) декабря 1917 года он писал:

«Практический максимализм анархо-коммунистов и фантазёров из Смольного — пагубен для России и, прежде всего, — для русского рабочего класса. Народные комиссары относятся к России как к материалу для опыта, русский народ для них — та лошадь, которой учёные-бактериологи прививают тиф для того, чтоб лошадь выработала в своей крови противотифозную сыворотку. Вот именно такой жестокий и заранее обречённый на неудачу опыт проводят комиссары над русским народом, не думая о том, что измученная, полуголодная лошадка может издохнуть. Реформаторам из Смольного нет дела до России, они хладнокровно обрекают её в жертву своей грёзе о всемирной или европейской революции…»

Можно было бы привести немало подобных горьковских «несвоевременных» цитат, вонзаемых, как ножи, в тело ленинской революции, но стоит ли? И приведённого довольно…

Отвечая Горькому — не на эти обвинения, а уже по другому поводу, после взаимного восстановления отношений — Ленин писал 15 сентября 1919 года:

«Дорогой Алексей Максимыч!

…Я вспоминаю особенно мне запавшую в голову при наших разговорах (в Лондоне, на Капри и после) Вашу фразу:

«Мы, художники, невменяемые люди».

Вот именно!

«Художники, невменяемые люди».

«Интеллектуальные силы» народа смешивать с «силами» буржуазных интеллигентов неправильно… Для таких господ 10 000 000 убитых на империалистической войне — дело, заслуживающее поддержки… а гибель сотен тысяч в справедливой гражданской войне против помещиков и капиталистов вызывает ахи, охи, вздохи, истерики…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 51, с. 47–48.)

Ленин не пенял Горькому его собственными газетными истериками — Владимир Ильич, повторяю, был человеком великодушным, то есть — человеком великой души. А я, грешный, человек более злой, чем Ленин. И приведу, пожалуй, ещё одно извлечение из горьковских «Несвоевременных мыслей»…

В статье, опубликованной в № 100 (315) «Новой жизни от 13 (26) мая 1918 года, Горький писал уже нечто иное:

«Большевики? Представьте себе, — ведь это тоже люди, как все мы, они рождены женщинами, звериного в них не больше, чем в каждом из нас. Лучшие из них — превосходные люди, которыми со временем будет гордиться русская история, а ваши дети, внуки будут и восхищаться их энергией…

О да, они наделали много грубейших, мрачных ошибок. Бог тоже ошибся, сделав всех нас глупее, чем следовало, природа тоже во многом ошиблась — с точки зрения наших желаний, противных её целям… Но, если угодно вам, то и о большевиках можно сказать нечто доброе, — я скажу, что не зная, к каким результатам приведёт нас, в конце концов, политическая деятельность их, психологически — большевики уже оказали русскому народу огромную услугу, сдвинув всю его массу с мёртвой точки и возбудив во всей массе активное отношение к действительности, отношение, без которого наша страна погибла бы…»

Итак, через пять месяцев после сравнения Ленина с безжалостными учёными-бактериологами и вивисекторами Горький усматривал в нём нечто богоравное и даже более того — нечто равное самой Природе!

Н-да!

Как тут не повторить за Алексеем Максимычем: «Художники — невменяемые люди».

ЛЕНИН видел ситуацию иначе — вполне представительны в этом отношении его письмо в редакцию «Правды» о союзе рабочих с трудящимися и эксплуатируемыми крестьянами (ПСС, т. 35, с. 102–104) и выступления, например, на Чрезвычайном Всероссийском съезде крестьянских депутатов, который проходил с 10 по 25 ноября (с 23 ноября по 8 декабря) 1917 года.

Надо сказать, что этот съезд был бурным и неоднозначным. Если II съезд Советов рабочих и солдатских депутатов был преимущественно большевистским, то на крестьянском съезде на 18 ноября (1 декабря) 1917 года из 330 делегатов с решающим голосом было 195 левых эсеров, 65 правых эсеров и эсеров центра и всего 37 большевиков. Потом делегаты и ещё подъезжали, но большевиков это укрепляло мало.

В резолюции съезда «О власти», внесённой левыми эсерами, имелось требование о создании правительства «из всех социалистических партий, от народных социалистов до большевиков включительно», но в той же резолюции съезд признал, что такое правительство должно быть создано «для осуществления программы II съезда Советов».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 35, прим. 41 на с. 457.)

Особой логики в том не было — идеи II съезда Советов не были приняты именно теми «социалистическими» партиями, представителей которых крестьянские делегаты желали видеть в правительстве. А об атмосфере на крестьянском съезде можно судить по следующему эпизоду…

14 (27) ноября 1917 года — на двадцатый день Советской власти, Ленин выступал на съезде по аграрному вопросу, и когда он сообщил, что с поста главнокомандующего смещён генерал Духонин и на его место назначен Крыленко (прапорщик), в зале раздался смех.

Ленин, как я понимаю, просто разозлился и закончил речь так:

— Вам смешно, но солдаты вас осудят за этот смех! Если здесь есть люди, которым смешно, что мы сместили контрреволюционного генерала и назначили Крыленко, который против генерала и поехал вести переговоры (о перемирии с немцами. — С.К.), то нам не о чем с этими людьми разговаривать… С теми, кто не признаёт борьбы с контр- революционным генералитетом, у нас нет ничего общего, мы предпочтём лучше уйти от власти, быть может, залезть в подполье, но не будем иметь с такими людьми ничего общего.

(В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 95.)

Непросто, непросто было тогда Ленину…

А впрочем, когда ему было легко? Уже после его смерти поумневший Горький вздохнёт: «Должность честных вождей народа нечеловечески трудна».

Угу, трудна — при таких интеллигентах, как Горький образца 1917 года, и при таком народе, как русский, в котором хватает Иванов да Марий, но ещё больше — Ванек да Манек! Нечеловечески трудно поднимать Ваньку и Маньку до уровня Ивана да Марьи, и для того лишь, чтобы они осознали — в чём заключается их подлинный интерес: в покупке в кредит «Шевроле» или в избрании власти, которая делает народ, а не депутатов от «Единой России» распорядителями судьбы народа и державы.

Ленин один раз уже выступал перед делегатами крестьян — на I Всероссийском съезде крестьянских депутатов, который проходил с 4 (17) мая по 28 мая (10 июня) 1917 года. И это тоже был непростой момент… Дмитрий Иванович Гразкин (1891 — после 1963), большевик с 1909 года, участник I, II и III Съездов крестьянских депутатов и председатель фракции большевиков на этих съездах, член ВЦИКа шести созывов, вспоминал, что эсеры на I съезде специально настраивали делегатов против Ленина, который должен был выступать от фракции большевиков (9 человек из 1115 делегатов). Однако Ленин говорил полтора часа под одобрительные возгласы из зала.

(Гразкин Д. И. На I Всероссийском съезде крестьянских депутатов. В сборнике: О Владимире Ильиче Ленине. Воспоминания. 1900–1922 годы. М.: Госполитиздат, 1963., с. 267–268.)

Текст его тогдашней — конкретной, аргументированной и доходчивой — речи, произнесённой 22 мая (4 июня) 1917 года, занимает в 32-м томе ПСС двадцать одну страницу. И можно лишь удивляться, что после этой речи делегаты не вынесли эсеровский президиум на руках из зала и не выбросили его на свалку истории…

Ленин в мае 1917 года начал так:

— Товарищи, резолюция, которую я, от имени социал-демократической фракции крестьянского Совета, имею честь предложить вашему вниманию, отпечатана и роздана делегатам…

То есть уже начало ленинской речи было деловым…

И в проекте майской резолюции большевиков по аграрному вопросу, и в выступлении Ленина ясно говорилось о том, что частная собственность на землю должна быть уничтожена, что право собственности на всю землю должно принадлежать только всему народу, а распоряжаться землёй должны местные демократические учреждения…

Что здесь было антинародного?

Да, антикулацкая, антимироедская направленность речи Ленина была очевидной. Но разве он был неправ, когда говорил, что большевики «никоим образом не защищают, чтобы земля перешла в собственность тех крестьян, которые сейчас берут её на один посев»?

Говорил Ленин в мае 1917 года и вот что:

— Земля будет «у народа», но этого недостаточно… Для того, чтобы общенародная земля перешла в руки трудящихся, есть только один основной путь: это путь организации сельскохозяйственных наёмных рабочих, которые будут руководствоваться своим опытом, своими наблюдениями, своим недоверием к тому, что говорят им мироеды, хотя они выступают с красными бантиками и называют себя «революционной демократией»…

Это было первое публичное предложение крестьянам России идеи коллективизации, колхозов…

— Второй шаг, который наша партия рекомендует, — говорил Ленин в мае 1917 года, — состоит в том, чтобы из каждого крупного хозяйства, из каждой, например, помещичьей экономии крупнейшей, которых в России 30 000, образованы были, по возможности скорее, образцовые хозяйства для общей обработки их совместно с сельскохозяйственными рабочими и учёными агрономами, при употреблении на это дело помещичьего скота, орудий и т. д.

Это была идея уже советских хозяйств — совхозов!

Сегодня активно замалчивается, что основной товарный хлеб в царской России производили именно 30 тысяч крупных латифундий, а также кулацкие хозяйства при помощи наёмных батраков… Поэтому ленинская идея окончательной социализации земли была исторически и экономически единственно разумной и перспективной. Увы, русский крестьянин понял это очень далеко не сразу, и после Ленина с ним пришлось немало помучиться уже Сталину…

Между прочим, как в мае 1917 года правые эсеры, так и в ноябре 1917 года левые эсеры сделали всё, чтобы не допустить выступления Ленина на крестьянском съезде как Председателя Совнаркома. И лишь после ультимативного требования фракции большевиков на съезде Ленин получил слово, да и то — «по поручению фракции», а не как глава правительства…

Принятый тремя неделями ранее Декрет о земле мог быть и более радикальным, что было объективно необходимо, но Ленин взял за его основу крестьянские наказы. Теперь Ленин призвал порвать с соглашательством и напомнил:

— Вы хотите земли́, но зе́мли заложены и принадлежат русскому и всемирному капиталу. Вы бросаете вызов капиталу, вы идёте при этом другим путём, чем мы, но мы с вами сходимся в том, что идём и должны идти к социальной революции… Что касается Учредительного собрания, то работа Учредительного собрания будет зависеть от настроения в стране, а я скажу: на настроение надейся, а винтовки не забывай…

Бросил Ленин упрёк и левым эсерам:

— Партия — это авангард класса, и задача её вовсе не в том, чтобы отражать среднее состояние массы, а в том, чтобы вести массы за собой. Но, чтобы вести колеблющихся, надо перестать колебаться самим товарищам левым эсерам…

Увы, колебалось русское крестьянство, колебались и левые эсеры — к июлю 1918 года они доколеблются до прямой контрреволюции…

А тут и соратники в собственной партии Ленина стали колебаться, причём — самым неумным образом.

И вот в чём было дело…

ОБЩЕИЗВЕСТНО, что первыми двумя декретами Советской власти были Декрет о мире и Декрет о земле.

О чём был третий декрет Советской власти, знает мало кто, а это был Декрет о печати, принятый 27 октября (9 ноября) 1917 года.

По этому декрету закрытию подлежали органы прессы: «1) призывающие к открытому сопротивлению или неповиновению Рабочему и Крестьянскому правительству; 2) сеющие смуту путём явно клеветнического извращения фактов; 3) призывающие к деяниям явно преступного, т. е. уголовно наказуемого характера».

В декрете было заявлено, что «настоящее положение имеет временный характер и будет отменено особым указом по наступлении нормальных условий жизни».

И вот 4 (17) ноября 1917 года в битком набитом огромном зале заседаний ЦИКа большевик (причём — свежеиспечённый) Ларин выступает даже не с провокационным, а с идиотским (определить его иначе язык не поворачивается) предложением об отмене Декрета о печати в связи с тем, что приближается-де срок выборов в Учредительное собрание и «пора покончить с политическим террором». За это предложение ухватились левые эсеры Колегаев, Карелин, Прошьян и часть большевиков, в том числе — Рязанов и Лозовский…

Ещё более серьёзной оказалась оппозиция большевистского меньшинства, настаивавшего на создании «социалистического правительства из всех советских партий». Здесь были активны всё те же Каменев и Зиновьев с компанией — даром, что ни меньшевики, ни правые (да и левые) эсеры разделить реальную ответственность с большевиками за ситуацию не стремились. Эта болтающая шушера уже тогда была «за Советы», но — «без большевиков».

Забегая вперёд, напомню, что Ленину пришлось вскоре пойти на правительственную коалицию с левыми эсерами, но даже левые эсеры остались всё же эсерами, и, как было сказано, кончили в июле 1918 года контрреволюционным мятежом.

Так или иначе, Советской власти не исполнился и месяц, а в руководстве большевиков был налицо новый раскол, хотя большинством и была принята резолюция ВЦИКа о безоговорочной поддержке политики Совнаркома в области печати.

Джон Рид в своей книге приводит следующие результаты голосования: «Точка зрения Ленина собрала тридцать четыре голоса против двадцати четырёх», при этом редакционное примечание 1958 года поправляет Рида и сообщает, что «резолюция Ларина и левых эсеров была отвергнута двадцатью пятью голосами против двадцати». Наиболее же, очевидно, достоверное примечание № 24 к 35-му тому ПСС приводит результат в 34 голоса «за» при 24 «против» и 1 воздержавшемся.

Как видим, Рид был всё же точен. Он, к слову, описывая выступление Ленина на том заседании ВЦИКа, писал, что Ленин выступил «спокойно, бесстрастно»… «Он морщил лоб, — вспоминал Рид, — говорил, медленно подбирая слова; каждая его фраза падала как молот…»

Но лишь Ленин да ещё, пожалуй, Крупская знали, чего стоит ему это внешнее спокойствие, это бесстрастие…

Ещё неполных три месяца назад, нелегально скрываясь у «полицмейстера» Гельсингфорса (Хельсинки) — социал-демократического начальника гельсингфорсской милиции Густава Ровио, Ленин был скор на характерный для него смех. Ещё неполных три месяца назад Ленин, собираясь нелегально возвратиться в Петроград, весело шутил, выбирая себе у старого театрального парикмахера в Гельсингфорсе «старящий» парик, а парикмахер уверял его, что он более чем на сорок лет не выглядит.

Давненько это было!

На войне год службы считают за два, а как надо засчитывать месяц революции, и тем более — месяц руководства революцией?

Да ещё и такой революцией…

Пожалуй, не менее, чем месяц за год.

И Ленин — ещё недавно моложавый и в хорошей спортивной форме, начинает неудержимо стареть, проживая месяц за месяцем, как год за годом…

На заседании ВЦИКа 4 (17) ноября 1917 года левые эсеры заявили, что больше не могут принимать на себя ответственность за происходящее, и вышли из Военно-революционного комитета…

Это бы полбеды, но уже из Совнаркома вышли пять большевиков: Ногин, Рыков, Милютин (Владимир), Теодорович и Шляпников.

Каменев, Рыков, Милютин (Владимир), Зиновьев и Ногин вышли и из ЦК, заявив: «Мы не можем нести ответственность за гибельную политику ЦК, проводимую вопреки воле громадной части пролетариата и солдат, жаждущих скорейшего прекращения кровопролития между отдельными частями демократии… Мы уходим из ЦК в момент победы, в момент господства нашей партии, уходим потому, что не можем спокойно смотреть, как политика руководящей группы ЦК (то есть — Ленина. — С.К.) ведёт к потере рабочей партией плодов этой победы, к разгрому пролетариата…»

(Рид Джон. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1958, с. 221–222.)

Уж не знаю, чего было в этом заявлении больше — политической трусости или политического лицемерия?

Какой там «момент победы?» Шла тяжелейшая борьба с проблематичным исходом!

Какое там «господство партии»? Чуть ниже мы увидим картину дикого и тотальногосаботажа, с которым пришлось столкнуться большевикам!

И вот в этот «момент истины» повести себя так безответственно и подло… Ногин умрёт в 1924 году, а остальные четыре дезертира из ЦК образца ноября 1917 года будут репрессированы в эпоху Сталина, и позднее о них начнут писать как о «безвинных жертвах сталинского террора, уничтожавшего старую ленинскую гвардию»…

Что ж, они действительно до какого-то момента входили в «гвардию» большевизма. И гвардию «ленинскую» — другой, собственно, и не было… Однако, не исключаю, что Ленин — была бы его воля — собственноручно пристрелил бы тогда же, в ноябре 1917 года, этих своих «гвардейцев».

И было бы за что!

Два дня — 5 (18) и 6 (19) ноября Ленин работал над Обращением ЦК «Ко всем членам партии и ко всем трудящимся классам России». В этом Обращении он прямо назвал ушедших дезертирами и писал:

«Задачи, стоящие сейчас перед нашей партией, поистине неизмеримы, трудности огромны, — и несколько членов нашей партии, занимавшие раньше ответственные посты, дрогнули перед натиском буржуазии и бежали из нашей среды. Вся буржуазия и все её пособники ликуют по поводу этого, злорадствуют, кричат о развале, пророчат гибель большевистского правительства.

Товарищи! Не верьте этой лжи. Ушедшие товарищи поступили как дезертиры… но мы заявляем, что ни на минуту и ни на волос дезертирский поступок нескольких человек из верхушки нашей партии не поколеблет единства масс, идущих за нашей партией, и, следовательно, не поколеблет нашей партии…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 73–74.)

Ленин прямо говорил народу:

«Всем известно, что Второму Всероссийскому съезду Советов Центральный Комитет нашей партии предложил чисто большевистский список народных комиссаров и что съезд этот список чисто большевистского правительства одобрил…

Нас обвиняют хоры буржуазных писак и людей, давших запугать себя буржуазии, — в том, что мы неуступчивы, что мы непримиримы, что мы не хотим разделить власти с другой партией. Это неправда, товарищи! Мы предложили и предлагаем левым эсерам разделить с нами власть. Не наша вина, если они отказались…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 73, 75.)

Это говорилось не в кулуарах, а перед лицом всей страны. И страна уже училась разбирать именно в голосе Ленина только правду. Партийный же кризис кончился на этот раз тем, что Шляпников и Теодорович в порядке партийной дисциплины вернулись на свои посты, Каменев был смещён с поста председателя ВЦИКа и вместо него избран Свердлов.

Зиновьев был отставлен от председательствования в Петроградском Совете — увы, лишь на время.

А ПРОБЛЕМЫ наваливались и наваливались. Ведь все те, кто стоял ранее у власти — как до Февраля 1917 года, так и до Октября 1917 года, после Октября 1917 года никуда из России не исчезли…

В Тобольске жил с семьёй царь Николай, и его охранял назначенный ещё Временным правительством экс-народник Панкратов, вместе с Алексинским клеветавший на Ленина в июле 1917 года…

Тот же Алексинский, а также и Керенский, Либер и Дан, братья Рябушинские, Милюков и князь Львов, Гучков и Савинков, генерал Спиридович и генералы Краснов, Корнилов, Деникин, адмирал Колчак и эсер Чернов — все они, как и десятки и сотни других крупных фигур только что свергнутой России, ещё не стали «белоэмигрантами» — самого такого понятия тогда ещё не было.

И все они пока что жили и действовали в России, нередко — на расстоянии чуть ли не вытянутой руки от Ленина, в пределах городской черты Петрограда. Они оправлялись от первого послеоктябрьского шока, вновь организовывались, составляли первые антисоветские заговоры и продвигали ситуацию к Гражданской войне. Причём они заранее понимали, что эта война примет — с их же «подачи» — характер иностранной интервенции.

Ленину Гражданская война была не нужна — он брал власть в России для того, чтобы строить новую Россию. Тем же, кто хотел сохранить Россию в её старом формате, не оставалось ничего иного, кроме как попытаться свалить Ленина силой заговоров, саботажа и Гражданской войны…

В апреле 1917 года Ленин, сразу по возвращении на Родину, написал большую статью «Задачи пролетариата в нашей революции (Проект платформы пролетарской партии». Опубликована она была в сентябре 1917 года отдельной брошюрой, но не устарела, увы, и после Октября.

В апреле Ленин предупреждал народ — «на вырост»:

«Старая царская власть, представлявшая только кучку крепостников-помещиков, командующую всей государственной машиной (армией, полицией, чиновничеством), разбита и устранена, но не добита…

Оказавшаяся у власти буржуазия заключила блок (союз) с явно монархическими элементами…

Революционному почину массовых действий и захвату власти народом снизу — этой единственной гарантии действительных успехов революции — новое правительство уже начало всячески препятствовать…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 31, с. 151–152.)

После Октября 1917 года в этой констатации для того, чтобы она по-прежнему отражала суть дела, следовало лишь заменить слова «оказавшаяся у власти…» на «отстранённая от власти…» и «новое правительство…» на «низложенное правительство…».

Что же до блока буржуазии с контрреволюционерами, то после Октября 1917 года он лишь укрепился. Ещё в августе 1917 года был образован, например, «Совет общественных деятелей», куда вошло до сорока крупнейших промышленников и кадетских лидеров. И они, конечно, не только заседали, особенно — после падения Временного правительства.

За день до начала Октябрьского восстания городская дума Петрограда в «чрезвычайном заседании» 24 октября образовала «Комитет общественной безопасности», а сразу после ареста Временного правительства в противовес Военно-революционному комитету 27 октября образовался «Комитет спасения родины и революции», куда вошли те же многие члены Петроградской городской думы, члены «Временного совета республики» — «Предпарламента», бывшие «социалистические» члены ЦИКа первого созыва и т. д… В том числе — члены Центрального комитета Всероссийского военного флота — Центрофлота, который, в отличие от Центрального комитета Балтийского флота — Центробалта, был большевикам враждебен.

Против большевиков выступало и руководство Викжеля — Всероссийского исполнительного комитета железнодорожников, и это была очень грозная опасность, причём со стороны коммуникаций — не единственная… Так, почта и телеграф формально были в руках большевиков, однако не только их оппоненты, но и они сами первые дни были отрезаны от русской провинции и внешнего мира, потому что почтовые и телеграфные работники отказывались передавать депеши новой власти — Советской. Только царскосельская правительственная радиостанция работала на большевиков.

Керенский, соединившись с казаками Краснова, издал в Гатчине приказ как Верховный главнокомандующий, где говорилось: «Приказываю всем частям Петроградского военного округа, по неразумию и заблуждению примкнувшим к шайке изменников родины и революции, вернуться, не медля ни часу, к исполнению своего долга».

(Рид Джон. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1958, с. 132.)

29 октября (11 ноября) Керенский на белом коне (а как же!) под колокольный звон вступил в Царское Село, но ситуацию не удержал. Одновременно в Петрограде началась контрреволюционная авантюра с участием правых эсеров Авксентьева и Гоца, спровоцировавших выступление юнкеров. Юнкера, переодетые в форму Семёновского полка, зная большевистский пароль, сменили караулы у телефонной станции и заняли её, телеграф и ещё ряд зданий.

В Петрограде и под Петроградом начались весьма кровопролитные бои, красногвардейцы и матросы отбивали телефонную станцию, обстреливали Михайловское и Владимирское юнкерские училища… Бои шли несколько дней, жертвы с обеих сторон исчислялись не одной сотней убитых и раненых…

Авантюра Керенского провалилась, как провалилась и эсеро-юнкерская авантюра. Но всё это провоцировало ожесточение, вело к гражданской войне.

(Голинков Д. Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. Кн. 1. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Политиздат, 1978, с. 14–19.)

Викжель обнаглел настолько, что созвал конференцию по формированию нового правительства во главе с Черновым, где большевикам отводилось меньшинство мест, а Ленин и Троцкий были вообще отведены, в том числе — по настоянию союзников. В составе правительства предполагалось четыре большевика «второго плана», включая Каменева, четыре «оборонца»-эсера и два меньшевика-«интернационалиста».

(Рид Джон. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1958, с. 217; Садуль Ж. Записки о большевистской революции. 1917–1919. М.: Книга, 1990, с. 48–49.)

Сами такие факты доказывали, что власть Ленин не подбирал, а отбирал, а это, как говорят в Одессе, «две большие разницы».

Впрочем, начавшийся в Питере процесс большевизации набирал силу по всей России… Ленина решительно поддержал Гельсингфорс, в Казани большевики арестовали комиссара Временного правительства, в Красноярске провозгласили Советскую власть, Московский совет подавляющим большинством поддержал выступление петроградцев… В Киеве большевики столкнулись с сопротивлением националистов, но Харьков был за Советы, и так далее…

Однако и сопротивление «бывших», которые не хотели становиться «бывшими», нарастало. В количестве ста тысяч экземпляров распространялась газета старого ЦИКа «Голос солдата», сменившая название на «Солдатский голос». В ней писалось: «Люди, нанесшие свой предательский удар ночью, люди, закрывшие газеты, недолго удержат страну во мраке. Страна узнает истину! Она оценит вас, господа большевики! Мы все увидим это!»

(Рид Джон. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1958, с. 135.)

Ну, в конце концов, это было тявканье из подворотни. А вот саботаж структур государственной власти был делом серьёзным.

Не так уж сложно было сломать в балтийском Петрограде влияние эсеровского Центрофлота — большевистский Центробалт его перешибал. И даже с меньшевистским Викжелем можно было разобраться — рядовые железнодорожники поддерживали в большинстве своём большевиков.

Даже православной церкви «временные» были не очень-то по душе, и со 2 (15) ноября 1917 года священники всех петроградских церквей перестали поминать Временное правительство на ектеньях — молитвах «за правящий дом»!

(Рид Джон. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1958, с. 214.)

Но государственные служащие, но буржуазные специалисты — тут так просто ничего не решалось…

ЗАКАНЧИВАЛАСЬ осень, подступала зима, и ситуация в Петрограде складывалась сложная, особенно с продовольствием. Ничего иного не было бы и без взятия власти Лениным — зимнему Питеру так или иначе пришлось бы расплачиваться за грехи «правления» «временных». В то же время в ситуации появлялось и нечто новое, чего без взятия власти большевиками не было бы…

И этим «новым» был очевидный саботаж мероприятий новой власти органами старого режима. Если при «временных» чиновники работать просто ленились, то на Советскую власть они не только не желали работать, но стремились вредить и пакостить ей.

Имея в виду влияние большевиков на ситуацию в России с Февраля до Октября 1917 года, можно выделить три основных периода. С начала революции до расстрела мирной Июльской демонстрации авторитет большевиков и Ленина в народе лишь возрастал. Затем наступил временный спад, но этот второй период был недлительным — уже с конца августа начинается новый рост авторитета и влияния большевиков, хотя Ленину и приходилось скрываться до 24 октября 1917 года. При этом большевики даже после того, как стали всё больше контролировать ситуацию в ходе своего августовско-сентябрьского «ренессанса», не совершали ничего, что могло бы осложнить работу любых органов и структур Временного правительства, связанных с обеспечением жизни населения.

Зато большевикам после Октября 1917 года пришлось столкнуться с нарастающим саботажем их работы по снабжению столицы топливом, продовольствием и т. д. Определённые круги явно предпочитали быть «мёртвыми, чем красными», а точнее — по-людоедски вели дело к тому, чтобы в руководимом большевиками Питере в зиму с 1917 на 1918 год было как можно больше мёртвых, для того чтобы там становилось как можно меньше красных.

Этот момент обычно забывается, или все тяготы первой «советской» зимы в Петрограде (и не только в Петрограде) вменяются в вину Ленину и большевикам. Но в действительности-то виновных надо искать не в «красном», а в «белом» лагере, всё более становящемся, впрочем, грязным!

Можно изложить эту мысль и проще…

Большевики до взятия власти никогда не мешали Временному правительству налаживать жизнь в стране как можно лучше, то есть — не пакостили Керенскому! Наоборот, они всегда были готовы поддержать такие действия власти, которые шли на пользу народу. (Другое дело, что таких действий у Временного правительства было — кот наплакал.)

И даже когда к осени большевики восстановили и усилили своё влияние, они никогда и ни в чём не использовали это влияние для ухудшения ситуации по принципу: «Чем хуже, тем лучше», чтобы усиливать недовольство народа Временным правительством.

А вот отстранённые от власти имущие круги сразу же стали — где только можно, саботировать все меры новой Советской власти, направленные на смягчение кризиса и облегчение жизни населения Петрограда.

Хозяев поддержали их служилые чиновные холуи… Спаянная общей выгодой компания мелко пакостила Ленину, чтобы дискредитировать его, а это больно ударяло по населению.

Но что было до проблем «голытьбы», поддержавшей большевиков, титулярным, надворным и статским советникам, которым Советская власть не могла дать ничего, кроме уравнивания их в правах с рабочими и крестьянами? А как раз в этом-то служилая шушера не только не нуждалась, но не желала этого всеми фибрами своей канцелярской души… Тем более что Советская власть отменила царскую «Табель о рангах», то есть — все эти титулы надворных и статских «высокоблагородий» и «высокопревосходительств»…

Государственные, муниципальные и банковские служащие, даже врачи, даже многие учителя повели себя как враги Ленина, но объективно оказывались при этом врагами простого народа. В Петрограде шестнадцать министерств бастовали под руководством двух «социалистических» министерств, созданных в августе, — министерств труда и продовольствия.

Вот как описывал саботаж в первые дни Советской власти Джон Рид — хронист эпохи вполне точный:

«Оппозиционные силы, всё ещё державшие в своих руках экономическую жизнь страны, принялись за организацию хозяйственного разгрома и со всей способностью к совместным действиям… старались мешать Советам в их работе, разваливать и дискредитировать их.

Забастовка государственных служащих была хорошо организована и финансировалась банками и коммерческими предприятиями. Всякая попытка большевиков взять в свои руки правительственный аппарат встречала сопротивление.

Троцкий явился в министерство иностранных дел. Чиновники заперлись в своих помещениях, а когда двери были взломаны, они все подали в отставку. Он потребовал ключи от архивов, ключи были выданы ему только после того, как вызванные им рабочие явились взламывать замки. Тогда оказалось, что бывший товарищ министра Нератов скрылся и унёс с собой тайные договоры.

Шляпников пытался овладеть министерством труда. Служащих было несколько сот, но ни один не захотел показать Шляпникову, где находится кабинет министра.

Александра Коллонтай, назначенная 13 ноября (31 октября) комиссаром социального обеспечения, была встречена в министерстве забастовкой; на работу вышло всего сорок служащих. Это сейчас же крайне тяжело отразилось на всей бедноте крупных городских центров и на лицах, содержащихся в приютах и благотворительных учреждениях, — все они попали в безвыходное положение. Здание министерства осаждалось делегациями голодающих калек и сирот с бледными, истощёнными лицами. Расстроенная до слёз Коллонтай велела арестовать забастовщиков и не выпустила их, пока они не отдали ключей от учреждения и сейфа. Но когда она получила эти ключи, то выяснилось, что её предшественница, графиня Панина, скрылась со всеми фондами. Графиня отказалась сдавать их кому бы то ни было, кроме Учредительного собрания…»

(Рид Джон. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1958, с. 134, 214–215.)

Здесь рассказ Рида временно прерву, чтобы сообщить, во-первых, что Максим Горький в очередной «несвоевременной» статье в № 194 «Новой жизни» от 6 (19) декабря 1917 года писал: «Я уверен, что сознательный рабочий не может сочувствовать фактам такого рода, как арест Софьи Владимировны Паниной. В её «Народном доме» на Лиговке учились думать и чувствовать сотни пролетариев… Вся жизнь этого просвещённого человека была посвящена культурной деятельности среди рабочих. И вот она сидит в тюрьме».

Да, Панина в тюрьме немного побыла. И если вспомнить, за что её в тюрьму посадили, то разве можно говорить, что её посадили туда зря?

Во-вторых же…

Во-вторых, графиня С. В. Панина (1871–1956) действительно в царское время финансировала «Народный дом», а с мая 1917 года она, член ЦК партии кадетов, стала товарищем министра государственного призрения и после Октября 1917 года подписала перевод всех средств министерства в банк «на имя Учредительного собрания».

Против Паниной возбудили уголовное дело о сокрытии государственных средств как акте саботажа. 28 ноября Панину арестовали и привезли в Смольный, а после отказа возвратить изъятые суммы — на сирот и калек — заключили в тюрьму, где она и пробыла в общей сложности… 22 дня.

Отношение к ней было там — по её же словам, безупречным и даже внимательным: графиня пользовалась, как-никак, популярностью.

10 декабря 1917 года её публично судил Петроградский революционный трибунал, вынесший приговор: оставить С. В. Панину в заключении до момента возвращения взятых ею народных денег в кассу Комиссариата народного просвещения, куда вошли и органы социального обеспечения.

Через десять дней Панина вышла из заключения и двинулась на Юг — к Деникину, якобы намереваясь передать ему «бриллианты предков». Потом графиня яро поддерживала Белую армию, уехала в эмиграцию в Европу, а затем перебралась в США, где и умерла незадолго до 40-летия Октября.

На суде над ней молодой рабочий с завода «Новый Парвиайнен» Наумов сказал:

— Я готов согласиться, что в прошлом гражданка Панина приносила пользу народу… Но тем-то и отличается их благородство, чтобы давать или бросать народу куски, когда он порабощён, и мешать ему в борьбе, когда он хочет быть свободным. Пускай народолюбивая графиня Панина действительно добра и благородна. Но вот народ пришёл к власти… Тут и благородство не помогло, и чем только можно была оказана помеха… Пускай трибунал помнит, что мы имеем право быть свободными, а кто этого не хочет понять — подлежит обезвреживанию… Гражданка Панина мешает народу в его работе. Действуйте, граждане судьи, не для одного благородства, а на пользу миллионов — и жизнь оправдает вас!

(Российский либерализм: идеи и люди. 2-е изд., испр. и доп., под общ. ред. А.А. Кара-Мурзы. М.: Новое издательство, 2007, с. 751–752, 754–755.)

К словам рабочего Наумова прибавить особо нечего…

Разве что сто́ит поправить его в том, что фигуры, подобные Паниной, не могут бытьподлинно благородными, ибо принадлежат к слою социальных лицемеров и негодяев. Панина — купаясь в комфорте посреди полунищей жизни десятков миллионов соотечественников — была готова благодетельствовать народ. Но согласиться на такие равные с ней права́ народа, когда нужды в благотворительности не будет, графиня не могла. И повезла неправедно нажитые предками бриллианты на защиту неправедного «белого» дела…

А теперь вернёмся к описанию Джоном Ридом саботажа в Питере в конце 1917 года:

«То же самое творилось в министерстве земледелия, министерстве продовольствия, в министерстве финансов. Чиновники, которым было приказано выйти на работу под страхом лишения места и права на пенсию, либо продолжали бастовать, либо возобновляли работу только для того, чтобы саботировать. Так как почти вся интеллигенция была против большевиков, то набирать новые штаты Советскому правительству было не из кого.

Частные банки упрямо не желали открываться, но спекулянты отлично обделывали свои дела с заднего крыльца. Когда появлялись большевистские комиссары, служащие уходили, причём прятали книги и уносили фонды. Бастовали и все чиновники Государственного банка, кроме служащих в подвалах и в экспедиции заготовления государственных бумаг, которые отвечали отказами на все требования Смольного и при этом частным образом выдавали большие суммы Комитету спасения и городской думе…

Чиновники кредитной канцелярии уничтожили свои книги, так что установить картину финансовых отношений России с другими государствами оказалось совершенно невозможным.

Продовольственные комитеты и администрации муниципальных предприятий общественного пользования либо не работали вовсе, либо саботировали. А когда большевики, видя ужасную нужду городского населения, пытались помочь делу или взять его в свои руки, служащие немедленно бросали работу, а дума (Петроградская. — С.К.) наводняла всю Россию телеграммами о том, что большевики «нарушают автономию городского само- управления»…

Смольный был явно бессилен. Газеты твердили, что через три недели все петроградские фабрики и заводы остановятся из-за отсутствия топлива… Викжель объявлял, что к первому декабря прекратится железнодорожное движение. Комитет спасения и всевозможные центральные комитеты рассылали по всей стране призывы к населению не обращать никакого внимания на декреты правительства…»

(Рид Джон. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1958, с. 214–216.)

Вот какими подлыми и преступными мерами уходящая старая Россия хотела вернуть — вопреки ходу истории — свою мелкую сытую жизнь.

Приведённые выше две цитаты из Рида получились объёмными, но что из них можно выбросить без ущерба для понимания происходившего? И как, господа «неороссийские» «историки», впечатляющая выходит картина?

А мы сейчас познакомимся и с ещё одним — не менее впечатляющим и не менее неопровержимым — свидетельством другого независимого наблюдателя, французского капитана Жака Садуля…

ИСТОРИЯ капитана Садуля в точности повторяет историю библейского ненавистника христиан Савла, который обратился в «первопрестольного» апостола Павла.

Капитан французской армии Жак Садуль (1881–1956), член социал-шовинистической Французской социалистической партии, был командирован в Россию в 1917 году как атташе при Французской военной миссии и постоянно осведомлял в письмах о своих впечатлениях и мыслях коллегу по партии Альбера Тома́ — тогда министра по делам вооружений. Собственно, Садуль и был послан в Россию Тома́ как доверенный политический наблюдатель.

Октябрьскую революцию Садуль встретил настороженно и 27 октября (9 ноября) 1917 года писал Тома́: «Я не большевик. Я вижу, сколь велико зло, принесённое России демагогической пропагандой большевиков…»

(Садуль Ж. Записки о большевистской революции. 1917–1919. М.: Книга, 1990, с. 41.)

К слову, в том же письме он писал и вот что: «В известных вам кругах мнения не отличаются разнообразием. Все жаждут победы Керенского и Савинкова. От последнего ждут безжалостной расправы (жирный курсив мой. — С.К.) над большевиками».

Э?

Садуль бывал в Смольном, часто беседовал с Троцким и даже с Лениным, но 20 августа 1918 года Ленин в письме к американским рабочим аттестовал Садуля как двурушника, на словах сочувствующего большевикам, а на деле служащего «верой и правдой французскому империализму» (ПСС, т. 37, с. 55).

Капитан обиделся, и копии всех писем, посланных им Тома́, то есть, собственно, французскому правительству, направил Ленину. Как вспоминал Садуль, он буквально не спал, ожидая реакции Ленина, а через три дня звонок из секретариата известил, что Ленин готов принять Садуля.

Встретил Владимир Ильич гостя с улыбкой и сказал: «Вы не думайте, что я жалею о написанном. Благодаря этому я имел удовольствие прочесть ваши письма и надеюсь, что вы поняли, что вам надо порвать как с правительством, так и с вашей партией, а письма надо опубликовать».

(Садуль Ж. Записки о большевистской революции. 1917–1919. М.: Книга, 1990, с. 11.)

Вскоре Садуль вступил во французскую секцию РКП(б) и в Красную Армию, вёл пропаганду среди французских войск на юге Украины, был участником I конгресса Коминтерна.

Конечно, «обращение» Садуля «из Савла в Павла» было не таким уж и неожиданным… Отец его — рабочий-железнодорожник — увлекался идеями социалистов-прудонистов, мать — участница Парижской коммуны — чудом избежала в 1871 году смертной казни.

Сын же имел все шансы сделать вполне буржуазную карьеру в буржуазной Франции. Однако выбрал иную судьбу, ушёл к Ленину, был приговорён во Франции заочно к смертной казни. Когда в мае 1924 года во Франции на парламентских выборах победил «левый» блок и премьером стал Эдуард Эррио, Садуль вернулся на родину, где его арестовали и судили. Кончилось, однако, тем, что 8 апреля 1925 года военный трибунал вынес ему оправдательный приговор.

Другом советской России Садуль оставался до конца жизни.

Свидетельства Садуля в их фактической части абсолютно достоверны уже потому, что он писал свои политические отчёты не для публикации, а для верной ориентации Тома́. И, например, 31 октября (13 ноября) 1917 года капитан сообщал, что «практически единственные, кто бойкотирует порядок — администрация и буржуазия». При этом Садуль признавал — в том же письме: «Невероятно, что всю кровавую неделю, благодаря железной руке и организованности большевиков, городские службы (трамвай, телефон, телеграф, почта, транспорт) не прекращали нормальную работу» и что «никогда ещё порядок не был так хорошо обеспечен».

Но так было в горячую неделю противостояния агонизирующему сопротивлению Керенского и юнкеров, а потом чиновнический саботаж лишь усилился при полном поощрении его со стороны союзных дипломатов.

Вот что писал Садуль во Францию Альберу Тома́ 20 ноября (3 декабря) 1917 года:

«Дорогой друг,

Мы продолжаем отрицать, что земля вертится, то есть утверждать, что большевистского правительства не существует… Некоторые представители союзников не только отказываются вести переговоры с большевиками, но и поощряют к активному или пассивному сопротивлению различные политические фракции, гражданских и военных служащих, чиновников, промышленников, банкиров и т. д. Как нетрудно было предположить, эта восхитительная тактика приносит ужасающие результаты. Разумеется, её конечная цель, которая состояла в том, чтобы за несколько дней свалить большевиков, не достигнута, и теперь мы сталкиваем Россию в политический и экономический хаос, из которого она уже не скоро выкарабкается. И высокопоставленные и мелкие русские чиновники прекрасно адаптируются к такого рода действиям, ведя открытые и «итальянские» забастовки, суть которых в бездействии…

Относительно промышленности столь же грустные известия.

Шляпников и все те большевики, которые заняты неблагодарной задачей — реорганизацией экономики России, с горечью говорят о саботаже со стороны промышленников, банкиров и специалистов…»

(Садуль Ж. Записки о большевистской революции. 1917–1919. М.: Книга, 1990, с. 96, 97–98.)

Каково?

Джон Рид смотрел с одной позиции, Садуль — тогда — с другой, а видели одно и то же: откровенный и подлый саботаж. Рид и Садуль, скорее всего, даже не были знакомы друг с другом, да и круги общения у них были всё же разные… А оценки и факты у обоих совпадают!

Значит, так оно и было?!

Любопытно и то, что Садуль весьма прозорливо писал, что «систематически отказывая в каком бы то ни было содействии» Шляпникову, российские «капитаны экономики» отдают Шляпникова «на произвол хлещущей через край демагогии» тех неквалифицированных рабочих, которых наплодила идущая война, то есть — тот же, если быть точным, царизм.

А вот что сообщал Садуль 27 ноября (10) декабря 1917 года:

«Саботаж в государственных учреждениях продолжается. Это одно из основных препятствий, с которыми столкнулись большевики. Дело поставлено исключительно организованно. Как только стало очевидно, что большевики придут к власти, начальство выплатило служащим и себе первый аванс в размере месячного жалованья.

Сразу же после восстания второй аванс и годовая премия были выплачены работникам, обязующимся не служить новому правительству… Накануне захвата большевиками центральных учреждений были спрятаны резервные фонды, которые должны пойти также на выплату заработной платы. Наконец, были призваны на помощь антибольшевистски настроенные частные банки… Полагают, что суммы, которые уже были или будут вот-вот распределены среди служащих, позволят им продержаться четыре-пять месяцев, то есть значительно дольше, чем предположительно большевики продержатся у власти…»

(Садуль Ж. Записки о большевистской революции. 1917–1919. М.: Книга, 1990, с. 112–113.)

Подобные признания можно было бы и продолжить, но надо ли — всё ведь ясно и так!

ОБРАТИМСЯ ещё раз к книге Джона Рида… Он писал, что сразу же после разрешения вопроса о власти большевики приступили к задачам практического управления, начав с продовольственного вопроса.

«Отряды матросов и красногвардейцев, — свидетельствует Рид, — обыскивали торговые склады, железнодорожные вокзалы и даже баржи, стоявшие в каналах, открывая и отбирая тысячи пудов продовольствия, припрятанного частными спекулянтами. В провинции были посланы эмиссары, которые с помощью земельных комитетов реквизировали склады крупных хлеботорговцев… Из Петрограда двинулось на восток тринадцать поездов, груженных железом и мануфактурой, для товарообмена с сибирскими крестьянами…

Донецкий каменноугольный бассейн находился в руках генерала Каледина… В столице кончалось топливо, и Смольный прекратил подачу электроэнергии в театры… и рестораны, сократил число трамваев и конфисковал у частных торговцев все запасы дров… А когда петроградские заводы оказались перед непосредственной угрозой остановки работы из-за отсутствия топлива, матросы Балтийского флота передали рабочим двести тысяч пудов великолепного угля из запаса боевых кораблей…»

(Рид Джон. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1958, с. 225.)

Хотя и с большим скрипом, налаживалось сотрудничество с крестьянством. 15 (28) ноября 1917 года на объединённом заседании ВЦИКа, Чрезвычайного Всероссийского Крестьянского съезда и Петроградского Совета было принято решение о слиянии Всероссийского Исполнительного Комитета Советов рабочих и солдатских депутатов с Исполнительным Комитетом, избранным на крестьянском съезде.

(Декреты Советской власти. М.: Госполитиздат, 1957, т. I. 25 октября 1917 г. — 16 марта 1918 г., с. 104.)

Сразу же после Чрезвычайного Всероссийского съезда крестьянских депутатов, который проходил с 10 по 25 ноября (с 23 ноября по 8 декабря) 1917 года, начался Второй Всероссийский съезд крестьянских депутатов, который проходил с 26 ноября по 10 декабря (9–23 декабря) 1917 года.

В состав съезда, кроме делегатов, прибывших с мест по приглашению правоэсеровского крестьянского Исполкома, влились все делегаты Чрезвычайного съезда. Из 790 делегатов 305 представляли правых эсеров и центр, 350 — левых эсеров, 91 — большевиков. Как и чрезвычайный крестьянский съезд, этот съезд проходил очень бурно.

Рабочая Россия свой выбор в большинстве своём сделала — за Ленина…

Солдатская Россия (в основном — крестьяне в шинелях и с ружьём) тоже была в своей массе за Ленина. И этой части народа ещё предстояло сказать своё слово не только в близящейся Гражданской войне, но и после неё, когда бывшие солдаты-красноармейцы — представители «унтер-офицерского» народного большевизма вернулись в свои деревни и сёла.

Чисто же крестьянская «Расея», издавна привыкшая психологически прислушиваться к кулачеству, колебалась между Черновым и Лениным, останавливаясь пока не на последнем, а на эсерах, однако уже — левых.

Всё это обнажённо проявилось в метаниях Второго крестьянского съезда, на котором 2 (15) декабря 1917 года выступил Ленин (ПСС, т. 35, с. 139–142). Он умел произносить и произносил при необходимости долгие речи, но сейчас речь его была коротка, и она впечатляла.

Ленин говорил:

— Товарищи, я хочу вам сказать, как мы понимаем переворот 25 октября. Товарищи, здесь говорили, что новая волна революции, быть может, сметёт Советы. Я говорю: этого не будет. Я твёрдо уверен, что Советы никогда не погибнут; революция 25 октября доказала нам это… Когда мне говорят и кричат из враждебной печати, что штыки могут направиться на Советы, я смеюсь. Штыки находятся в руках рабочих, солдат и крестьян, и из их рук они никогда не направятся на Советы. И пусть движет контрреволюция штыки против Советов, они им не страшны…

Менее чем через полгода Россия будет охвачена Гражданской войной, так что — Ленин в своём прогнозе в декабре 1917 года ошибался? Ведь уже тогда, когда Ленин произносил свою речь, в реальном масштабе времени на юге России развивался калединский мятеж!

И всё же Ленин был прав не только потому, что в итоге вооружённый народ отстоял-таки штыком именно Советы… Ленин был прав и потому, что не было бы той Гражданской войны, которая была, если бы не прямое вмешательство в дела России иностранных интервентов и не мятеж белочехов, организованный Антантой и Америкой…

Впрочем, это предмет отдельного разговора и отдельной книги.

Имея же в виду будущее открытие Учредительного собрания, Ленин сказал:

— Учредительное собрание может помочь только тогда, когда сам народ будет свободно развиваться и строить новую жизнь. И я вас спрашиваю: что это есть? Я скажу вам то, что вы все знаете: «Не человек для субботы, а суббота для человека…» Когда происходили выборы в Учредительное собрание, была одна партия эсеров, партия, которая имеет большинство в Учредительном собрании. Теперь этого нет…

Обращаясь к библейским аллюзиям, Ленин хотел сказать, что сейчас важно не формальное соотношение сил, а фактическое! Важно не то, кто кем себя называет, а то, кто за что стоит.

И Ленин был прав — в зале сидели сотни делегатов, формально избранных крестьянами, но не представлявших интересы трудового крестьянства. Именно кто-то из них, когда Ленин заявил, что «не было никаких насилий над революционным народом», выкрикнул из зала: «А Духонин?»

Бывший главковерх генерал Духонин действительно стал жертвой солдатского самосуда, и Ленин ответил так:

— Да, Духонину было предложено приступить к переговорам о перемирии. Он отказался. Духонин заключил союз с Корниловым, Калединым и с другими врагами народа, и в величайшем возбуждении против своего врага народ убил его. Но вы забываете другой факт. На Шпалерной рабочий Воинов раздавал большевистские листки и был убит казаками. И вот разница между двумя этими фактами. Когда был убит рабочий Воинов, то только одна «Рабочая газета» упомянула об этом, и то, что не убит Воинов, а умер. Там был убит простой рабочий, а здесь человек, который стоял поперёк дороги к миру… И когда был убит генерал Духонин, наши газеты первые вынесли осуждение самосудам. Вот в чём сходство и в чём разница. Тот, кто за контроль рабочих над производством, кто за демократический мир, кто против продолжения кровавой бойни, тот не будет стоять за кадетов…

КАК ВИДИМ, Ленин при явно кризисной ситуации духом не падал, а история генералов Корнилова, Каледина и самой калединщины доказывает, что основания для социального оптимизма у Владимира Ильича были.

Кратко бесславная «калединиана» выглядит так…

27 октября (9 ноября) 1917 года, ссылаясь на «выступление большевиков с попытками низвержения Временного правительства», генерал Каледин — атаман Донского казачества объявил, что донское «Войсковое правительство» «приняло на себя полноту исполнительной государственной власти в Донской области».

В декабре 1917 года в Новочеркасске образовался «Донской гражданский совет», возглавляемый «триумвиратом»: генерал М. В. Алексеев (1857–1918) («общегосударственное» «управление», финансы, внешние сношения), генерал Л. Г. Корнилов (1870–1918) (организация и командование Добровольческой армией); генерал А. М. Каледин (1861–1918) (управление Донской областью и командование Донским казачеством).

В «Донской гражданский совет» вошли генералы А. С. Лукомский, А. И. Деникин и И. П. Романовский — от Добровольческой армии; генерал М. П. Богаевский (не путать с генералом Африканом Богаевским!) — глава «Войскового правительства»; от кадетов — М. М. Фёдоров, князь Г. Н. Трубецкой, А. С. Белецкий (Белоруссов), В. А. Степанов, персонально — Павел Милюков и председатель Ростовского биржевого комитета, глава «Донского экономического совещания» миллионер Н. Е. Парамонов — сын казака, хлеботорговец, владелец мельниц и пароходов, в 1919 году — заведующий Отделом пропаганды у Антона Деникина…

Членами «Донского гражданского совета» стали также «социалист» П. Н. Агеев, эсеры С. Мазуренко и К. М. Вендзягольский, а кроме того — Борис Савинков и Пётр Бернгардович Струве — некогда сотоварищ Ленина по ранней революционной работе социал-демократов.

В 1894 году Струве стал известен как автор открытого письма царю, где были слова: «Вы хотите борьбы? Вы её получите!»… Теперь царские генералы, возомнившие себя политиками, прихватив для декорации психопатического эсеровского боевика Савинкова и бывшего «легального марксиста» Струве, навязывали борьбу Ленину и пошедшим за ним массам России…

В основу «деятельности» «белого» «Совета» была положена «конституция Корнилова», в которой — после извлечения из неё пышных словес об «общедемократических свободах», «уничтожении классовых привилегий», «свободе собраний и стачек» — реально оставалось следующее: восстановление прав частной собственности; денационализация банков; свобода промышленности и торговли (равнозначные праву заводчиков объявлять локауты и праву спекулянтов взвинчивать цены); запрещение «социализации» предприятий и упразднение рабочего контроля; запрет раздела помещичьих земель и продолжение участия в войне…

На особый массовый энтузиазм с такой «конституцией» рассчитывать не приходилось, да и сама «власть» оказалась рыхлой, что, впрочем, «властителей» не смущало. В «Очерках русской смуты» генерал Деникин писал, что «триумвират представлял из себя в скрытом виде первое общерусское противо-большевистское правительство» и что «формы несуществующей фактически государственной власти временно были совершенно безразличны».

«Единственно, чтобы было тогда важно и нужно, — со всё той же незамысловатой солдафонской прямотой продолжал Деникин, — создать мощную вооружённую силу, чтобы этим путём остановить потоп, заливающий нас с севера. С восстановлением этой силы пришла бы и власть…»

(Деникин А. И. Очерки русской смуты. Борьба генерала Корнилова. Август 1917 г. — апрель 1918 г. Репринт. М.: Наука, 1991, с. 189.)

Приходится ли сомневаться, что генералы — буде им удалось бы задуманное, залили бы Россию кровью без всяких надежд на то, что это «кровопускание» хотя бы в будущемпойдёт на пользу народам России?

Собственно, они Россию кровью и залили, развязав братоубийственную войну! Однако не им было суждено эту войну выиграть, и народная кровь, пролитая в этой войне «за власть Советов», оказалась пролитой не зря. Другое дело, что потомки победивших в Гражданской войне с начала 90-х годов XX века стали обливать и по сей день обливают грязью Красное знамя той Победы, но это — тоже тема для отдельного разговора…

Начали корниловцы-калединцы 2 (15) декабря с захвата Ростова и разгрома рабочих Советов, продолжили расстрелами рабочих — на одном Ясиновском руднике было убито 117 человек — и введением смертной казни. И такая «программа» сразу нашла понимание у Америки, Англии и Франции, которые поддержали генералов и направили в Новочеркасск своих представителей для выяснения нужд мятежников, намеренных «остановить потоп с севера».

Однако всё вышло иначе…

25 декабря 1917 года (7 января 1918 года) на калединский фронт выступили: из Горловки — отряд прапорщика Рудольфа Сиверса, из Луганска — отряд Юрия Саблина, на миллеровском направлении — отряд левого эсера Григория Петрова, от станции Тихорецкая — отряды кубанского казака, хорунжего Алексея Автономова…

Петров будет расстрелян в 1918 году в числе 26 бакинских комиссаров, красные командиры Сиверс и Автономов погибнут в том же 1918 году. Но в героическую историю новой России они войти успеют.

Иной была судьба членов генеральского «триумвирата»…

28 января (10 февраля) 1918 года группа Сиверса освободила Таганрог и двинулась на Ростов, а 29 января (11 февраля) 1918 года Алексей Каледин сложил с себя полномочия атамана и застрелился.

Между прочим, Ленин ещё в сентябре (!!) 1917 года писал (ПСС, т. 34, с. 219–220):

«Каледин, «любимый вождь», поддержанный Гучковыми, Милюковыми, Рябушинскими и Кº, массового движения всё же не поднял!! Каледин неизмеримо «прямее», прямолинейнее шёл к гражданской войне, чем большевики. Каледин прямо «ездил поднимать Дон», и всё же Каледин массового движения никакого не поднял в «своём» крае, в оторванном от общерусской демократии казачьем крае!..»

Пророческие слова, не так ли?

Второй «триумвир» — Лавр Корнилов 14 (27) февраля 1918 года повёл донских «добровольцев» на соединение с «добровольцами» Кубани и 13 апреля 1918 года был убит снарядом при штурме Екатеринодара…

Возглавлявший первый антибольшевистский «триумвират» 60-летний Михаил Алексеев, принявший на себя верховное командование Добровольческой «белой» армией, умер — в не таком уж и старом возрасте — в сентябре 1918 года в том же Екатеринодаре…

Если бы генерал Деникин, заступивший в апреле 1918 года убитого Корнилова, а в сентябре 1918 года — умершего Алексеева, искренне верил в бога, то кончина в один и тот же год всех трёх незадачливых «триумвиров» могла бы навести его на вполне определённые мысли. И тогда, возможно, он отказался бы от самим Богом проклятоймиссии провокатора и руководителя гражданской войны имущей России против России трудовой…

Но Деникин, как, впрочем, и все остальные руководители «белого движения», был человеком ограниченным, зато — с самомнением и амбициями не по разуму. Поэтому он раздувал пламя Гражданской войны, на котором сгорал возможный гражданский мир…

И хотя Деникин дожил до 75 лет и в 1947 году умер в заокеанском Детройте, доброй славы он по себе не оставил, прославляемый ныне лишь невежественными глупцами или откровенными негодяями.

ИТАК, калединщина стала показательным эпизодом на рубеже 1917 и 1918 годов… И хотя она отняла у Ленина немало сил, это был пока что эпизод. Основной военной болью оказывался германский фронт. Главной же перспективной задачей было, конечно же, социальное и государственное строительство…

До Октября 1917 года Ленин не имел в послефевральской России властных полномочий — он мог воздействовать на жизнь лишь словом, причём с начала июля 1917 года — лишь печатным словом. Поэтому он так много писал статей, заметок… Теперь же он — глава государства, и хотя ему часто приходится выступать публично, он всё более прочно осваивает совершенно новые для него «литературные жанры» — постановления, декреты, записки, распоряжения, руководящие телеграммы и телефонограммы…

Тридцать пятый том в Полном собрании сочинений, содержащий работы с октября 1917 года по март 1918 года, — это в основном сборник проектов декретов, тезисов постановлений ЦИКа и СНК, текстов речей…

27 ноября (10 декабря) 1917 года на заседании Совнаркома обсуждались меры по проведению в жизнь социалистической политики в сфере экономики, и Ленин набрасывает тезисы со следующими пунктами:

«Национализация банков

Вытягивание денег назад в казну

Новые деньги для крупных купюр

Революционные меры для перевода фабрик на полезное производство

Государственная монополия на внешнюю торговлю

Национализация промышленности

Государственные займы

Революционные меры борьбы с мародёрством

Разоблачение финансового и банковского грабежа

Финансирование промышленности

Безработица

Продовольствие».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 123, 124.)

Есть ли здесь хоть один пункт, противоречащий интересам народов России?

Царю и в голову такое не приходило, а Ленин в ноябре 1917 года ставит новые задачи перед Публичной библиотекой в Петрограде и пишет:

«Чтобы разумно, осмысленно, успешно участвовать в революции, надо учиться.

Библиотечное дело в Петрограде поставлено, в силу многолетней порчи народного просвещения царизмом, из рук вон плохо.

Немедленно и безусловно необходимы следующие основные преобразования, исходящие из принципов, давно осуществленных в свободных государствах Запада, особенно в Швейцарии и в Соединённых Штатах Северной Америки (далее идут четыре конкретные рекомендации. — С.К.)…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 132.)

Требуются комментарии?

В конце 1917 года Ленин пишет две статьи: «Запуганные крахом старого и борющиеся за новое» и «Как организовать соревнование». Обе тогда не были опубликованы и появились в «Правде» лишь в 1929 году. Пожалуй, Ленин, со свойственным ему острым чутьём актуальности, вначале положил на бумагу наболевшее, а потом понял, что рано говорить про это такими словами — мало кто поймёт, что имеет в виду автор…

Особенно интересна первая статья (ПСС, т. 35, с. 191), начинающаяся со следующего:

«Большевики уже два месяца у власти, а вместо социалистического рая мы видим ад хаоса, гражданской войны, ещё большей разрухи». Так пишут, говорят и думают капиталисты вместе с их сознательными и полусознательными сторонниками.

Большевики только два месяца у власти, — ответим мы, а шаг вперёд к социализму сделан уже громадный… Не умеют понять исторической перспективы те, кто придавлен рутиной капитализма, оглушён могучим крахом старого, треском, шумом, «хаосом» (кажущимся хаосом), разваливающихся вековых построек царизма и буржуазии, запуган доведением классовой борьбы до крайнего обострения…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 191.)

А потом, где-то ближе к концу статьи, Ленин пишет вот что:

«…Корысть, грязная, злобная, бешеная корысть денежного мешка, запуганность и холопство его прихлебателей — вот настоящая социальная основа современного воя интеллигентиков…

…Когда буржуазия и привыкшие служить ей чиновники, служащие, врачи, инженеры и пр. прибегают к самым крайним формам сопротивления, это ужасает интеллигентиков. Они трепещут от страха и вопят ещё более визгливо о необходимости вернуться к «соглашательству». Нас же, как и всех искренних друзей угнетённого класса, крайние меры сопротивления могут лишь радовать, ибо… чтобы стать господствующим классом и окончательно победить буржуазию, пролетариат должен научиться этому. А научиться надо в борьбе…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 191–194.)

Он уже два месяца сталкивается с такими сложнейшими проблемами, которые, кроме него и тех, кто сплотился вокруг него, в России не способен разрешить никто! Но как, какими словами объяснить это стране? Объяснить так, чтобы она не сползла в гражданскую войну?

Но в такую войну Россию сталкивают всё настойчивее, причём уже очевидно, что ведущая роль здесь будет принадлежать внешним враждебным силам, которые вот-вот начнут прямую иностранную интервенцию против новой Советской России.

И Ленин уже видит, что от обострения борьбы не уйти, и он готов к такой борьбе, зная, что в огне сопротивления свергнутых классов массы закалятся… И он же отдаёт себе отчёт в том, что такая обнажённая правда пока народу не по зубам, она может испугать слишком многих из тех, кому придётся прийти к этой правде через борьбу…

Но мыслями Ленин был в той исторической перспективе, когда на смену неизбежному разрушению придёт неизбежное, необходимое России, созидание. И его государственная работа нацелена в конечном счёте именно на созидание, где капиталистическую конкуренцию сменит социалистическое соревнование и «большинство трудящихся втянется на арену такой работы, где они смогут проявить себя, развернуть свои способности, обнаружить таланты, которых в народе — непочатый родник и которые капитализм душил, мял, давил, душил тысячами и миллионами…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 195.)

Это написано на излёте 1917 — по старому стилю — года, и в начале 1918 — по новому стилю — года, что вполне символично. В 1918 год Россия впервые в своей истории вступала под рукой национального лидера, мыслящего категориями социального творчества народа… Творчества, направляемого само́й властью на обеспечение развития и процветания народа. Так не мыслил ранее в России даже царь Пётр, по заслугам названный Великим!

За два первых месяца Советской власти, как, естественно, и в последующие месяцы и годы, не было принято ни одного декрета Советской власти, игнорирующего нужды народа, зато все принятые декреты были нужны народу России и России как историческому понятию.

О некоторых из декретов Ленина уже сказано, а ниже дан дополнительно весьма неполный их перечень до конца 1917 года…

Положение ВЦИК и СНК от 14 (27) ноября 1917 года «О рабочем контроле»…

Декрет от 17 (30) ноября 1917 года «О национализации фабрики товарищества Ликинской мануфактуры»…

Декрет ВЦИК от 21 ноября (4 декабря) 1917 года «О праве отзыва делегатов»…

Декрет от 24 ноября (7 декабря) 1917 года «О воспрещении продажи, заклада и отдачи по чартер-партии русских торговых судов в руки иностранных подданных или учреждений»…

Декрет от 25 ноября (8 декабря) 1917 года «Об отпуске 450 000 рублей для выдачи пособий населению Кременчугского уезда, пострадавшему от наводнения»…

Постановление от 5 (18) декабря 1917 года «Об ассигновании 1 миллиона рублей на субсидирование авансами кооперативов служащих почт и телеграфов»…

Декрет от 9 (22) декабря 1917 года «О конфискации имущества акционерного Симского общества горных заводов»…

Положение ВЦИК и СНК от 11 (24) декабря 1917 года «О страховании на случай безработицы» и Декрет ВЦИК от 22 декабря (4 января 1918 года) «О страховании на случай болезни»…

Декрет от 11 (24) декабря 1917 года «О нормах оплаты труда железнодорожников, о категориях служащих и о 8-часовом рабочем дне во всех отраслях железнодорожного труда»…

Декрет от 14 (27) декабря 1917 года «О национализации банков»…

Декрет от 14 (27) декабря 1917 года «О ревизии стальных ящиков в банках»…

Постановление от 15 (28) декабря 1917 года «О конфискации имущества Русско-Бельгийского металлургического общества»…

Декрет от 22 декабря 1917 года (4 января 1918 года) «О всеобщей повинности по очистке снега в Петрограде и на Петроградском железнодорожном узле»…

Декрет от 23 декабря 1917 года (5 января 1918 года) «О прекращении платежей по купонам (рантье. — С.К.) и дивидендам»…

Декреты от 27 декабря 1917 года (9 января 1918 года) «О конфискации автомобильных мастерских Международного общества спальных вагонов»; «О конфискации имущества акционерного общества Сергинско-Уфалейского горного округа»; «О конфискации имущества акционерного общества Кыштымского горного округа»…

Пусть не удивляет точная адресация последних декретов к конкретным капиталистическим предприятиям — на первых порах так и было, что мы увидим и несколько позже. Национализация начиналась как выборочный процесс, касающийся лишь особо злостных саботажников.

ВОЗМОЖНО, читателя утомило знакомство даже с выборочным перечнем первых декретов Советской власти… Но что остаётся делать мне, автору? Как иначе лишний раз документально показать, кем был Ленин и чем оказывалась для России его власть?

Сегодня негодяи типа Ивана Толстого с телеканала, называемого почему-то «Культура», уверяют сограждан в том, что Ленину и большевикам сопротивлялась-де «вся Россия»…

Чему здесь могла сопротивляться трудящаяся Россия?

Сегодня против Ленина сплочённым фронтом выступает вся «россиянская» академическая сволочь, а фактов-то она не приводит!

Факты-то — вот они!

Когда, спрашивается, в России до Ленина велась подобная законотворческая работа? И спрашивается — не пора ли уже в современной России XXI века вернуться к подобному законотворчеству?

Власть Ленина начинала процесс национализации экономики, однако он шёл, подчёркиваю, не огульно. Конфискации имущества конкретных акционерных обществ по декретам следовали, как правило, за отказом заводоуправлений подчиниться Декрету СНК о введении рабочего контроля над производством…

Постановление от 27 декабря 1917 года (9 января 1918 года) «О переходе Путиловских заводов в собственность Российской Республики» было обусловлено «задолженностью акционерного общества Путиловских заводов казне Российской Республики», а Декрет от 30 декабря 1917 года (12 января 1918 года) «О конфискации имущества А. И. Путилова» имел в своей основе то, что «председатель правления Русско-Азиатского банка А. И. Путилов изобличен (документами. — С.К.) в соучастии в корниловском заговоре… и бежал за границу».

(Декреты Советской власти. М.: Госполитиздат, 1957, т. I. 25 октября 1917 г. — 16 марта 1918 г., с. 308.)

В 1918 году декреты о национализации пошли, что называется, косяком, но и тогда каждый акт национализации обосновывался.

Так, например, хромолитография и картонажная фабрика «Теодор Киббель» были конфискованы декретом от 4 (17) января 1918 года «ввиду отказа предпринимателя… вести производство или произвести нормальный расчёт рабочих»…

В тот же день в собственность Российской Республики перешло имущество товарищества М. Гельферих-Саде «ввиду того, что правление товарищества закрыло свой завод и, оставив главную контору в Харькове, переехало к Каледину в Ростов-на-Дону»…

Того же 4 (17) января 1918 года была конфискована Ростокинская красильно-аппретурная фабрика в селе Ростокино Московской губернии — «ввиду категорического отказа владельца фабрики… продолжать производство, несмотря на имеющиеся на ней запасы сырья и топлива».

Московский самолётостроительный завод «Андреев-Ланский и Кº» был национализирован 12 (25) января 1918 года «ввиду заявления правления о желании рассчитать всех рабочих», Невский судостроительный и механический завод — «ввиду задолженности казне», а завод акционерного общества «Дека» в Александровске (ныне — Запорожье) — «ввиду категорического отказа платить рабочим и служащим за декабрь и январь месяцы, а также нежелания признать контроль рабочих»…

Когда «бывшие» окончательно стали «бывшими», знакомый нам фабрикант П. П. Рябушинский с трибуны эмигрантского Торгово-промышленного съезда, состоявшегося в мае 1921 года в Париже, вещал: «Мы смотрим отсюда на наши фабрики, а они нас ждут, они нас зовут. И мы вернёмся к ним, старые хозяева, и не допустим никакого контроля».

(Шкаренков Л. К. Агония белой эмиграции. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Мысль, 1986, с. 50.)

В ситуации, в которой это было сказано, подобную откровенность может породить, пожалуй, лишь слепая, бессильная ненависть.

Да так оно и было…

Заводчики сами рубили сук, на котором сидели. Если бы они были такими уж ярыми патриотами национальной экономики, то главным для них было бы сохранение и развитие производства. Но ведь не это было для них главным!

Скажем, текстильные «короли» Рябушинские были людьми не без размаха… В годы войны они начинали выкупать паи нефтяного товарищества «Братья Нобель», их привлекала горнодобывающая промышленность, они изучали состояние судоходства на Днепре и Волге, начали строительство первого в России автомобильного завода и даже финансировали экспедиции для изыскания радия. И приди тот же Павел Рябушинский к Ленину с предложением взять на себя руководство национализированной промышленностью, Ленин с радостью отдал бы это дело в руки компетентному человеку, соотечественнику.

Но после Октября 1917 года сразу выяснилось, что отечества у Ленина и у клана Рябушинских разные… У Ленина появилось народное социалистическое Отечество, которое сразу после рождения оказывалось в опасности… А Рябушинским было дорого то старое «отечество», где лишь рябушинским светило солнце жизни, сверкая в хрустале фужеров и бриллиантах дамских гарнитуров. И рябушинские, гучковы, коноваловы были готовы начать лить кровь ради возвращения этого их «отечества».

Нет, не любовь к России и не желание видеть её в передовых странах двигало российскими промышленниками и банкирами как до, так и после Октября 1917 года — главенствовали злоба, жадность, своекорыстие…

Между прочим, 4 (17) января 1918 года был принят и ещё один декрет, подписанный Лениным, который привожу полностью:

«Совет Народных Комиссаров постановляет: конфисковать находящиеся в банках на текущих счетах А. Ф. Керенского суммы в размере 1 474 734 р. 40 к., а именно: в Государственном банке на счёте № 43191 — 1 157 414 р. 40 к. и в Международном коммерческом банке на счёте № 15697 — 317 020 р. 12 к. (сумма копеек ошибочна. — С.К.). Все эти суммы переводятся на текущий счёт Совета Народных Комиссаров.

Вместе с тем Совет Народных Комиссаров обращается ко всем, кто мог бы дать указания относительно источника этих сумм, их назначения и т. п., с просьбой дать об этом исчерпывающие сведения».

(Декреты Советской власти. М.: Госполитиздат, 1957, т. I. 25 октября 1917 г. — 16 марта 1918 г., с. 328.)

От комментариев к вышеприведённому декрету воздержусь, предлагая дать их, например, Николаю Старикову и прочим сказителям басен о «германско-английском золоте» Ленина…

Декреты, отдающие трудовой России созданные ею, но не ей ранее принадлежавшие материальные ценности и ресурсы, продолжали исходить из Смольного, и они меняли суть имущественных общественных отношений в стране в пользу народа…

Скажем, 20 января (2 февраля) 1918 года был объявлен национальной собственностью дом-клуб № 2 по Екатерининской улице в Петрограде, принадлежавший ранее «Благородному собранию», с передачей его в пользование Центральному комитету пролетарских культурно-просветительных организаций, а 25 января (5 февраля) 1918 года Россия получила Декрет о национализации торгового флота, объявляющий его «общенациональной неделимой собственностью Советской Республики»…

Важнейшим для будущего стало принятие 2 (15) декабря 1917 года Декрета ВЦИК и СНК об учреждении Высшего совета народного хозяйства. Перед ВСНХ ставилась задача «организации народного хозяйства и государственных финансов» и выработки «общих норм и планов регулирования экономической жизни страны». Декрет подписали председатель ВЦИКа Свердлов, председатель Совнаркома Ульянов (Ленин) и народные комиссары Сталин и Авилов (Глебов).

Это был беспрецедентный в мировой практике шаг, который смело совершала новая Россия Ленина.

И это был шаг в великое будущее России.

30 НОЯБРЯ 1917 года Ленин закончил послеоктябрьское предисловие к своей дооктябрьской брошюре «Государство и революция» словами: «Второй выпуск брошюры (посвящённый «Опыту русских революций 1905 и 1917 годов»), пожалуй, придётся отложить надолго; приятнее и полезнее «опыт революции» проделывать, чем о нём писать…»

И теперь Ленин, проделывая «опыт революции», пишет не столько брошюры, сколько приказы, записки, телеграммы, деловые письма… В соответствующих послеоктябрьских томах Полного собрания его сочинений приведено почти три тысячи подобных «произведений» объёмом иногда в пару страниц, а иногда — и в пару строк: 727 документов — в томе 50; 628 — в томе 51; 490 — в томе 52; 575 — в томе 53 и 554 — в томе 54…

Надо сказать, что материал это для объективного анализа роли и сути Ленина как государственного деятеля более чем представительный — было бы желание этот огромный массив информации честно осмыслять, и далее эти «сочинения» Ленина будут цитироваться часто. А начнём мы с трёх, относящихся к первым месяцам Советской власти…

В декабре 1917 года в Россию приехал журналист Шарль Дюма (1883 — после 1977), депутат парламента от Французской социалистической партии, во время войны — социал-шовинист. Дюма однажды был у Ленина с Крупской в Париже, и теперь ему, конечно же, хотелось взять интервью. Однако Ленин ответил следующим письмом от 21 декабря 1917 года:

«Дорогой гражданин Шарль Дюма!

Мыс женой с большим удовольствием вспоминаем о том времени, когда мы познакомились с Вами в Париже на улице Бонье. Мы очень благодарны Вам за обмен мыслями и за очень точную информацию о социалистическом движении во Франции (Дюма тогда делился впечатлениями от поездок по французским деревням. — С.К.).

Я очень сожалею, что личные отношения между нами стали невозможными, после того как нас разделили столь глубокие политические разногласия. Я в течение всей войны боролся против тенденции «национальной обороны», будучи убеждён, что эта тенденция разрушает социализм.

Само собой разумеется, что я пишу это письмо не как член правительства, а как частное лицо.

Примите, дорогой гражданин, наш привет и самые лучшие пожелания от меня и от моей жены.

Ленин».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 50, с. 20–21.)

Чётко, внятно и понятно!

А вот телеграмма в Харьков Антонову-Овсеенко, который командовал советскими войсками, действующими против украинской Центральной Рады и Каледина…

Впрочем, здесь тоже необходимо предварительное пояснение…

Харьковские капиталисты в ответ на введение 8-часового рабочего дня перестали своевременно выплачивать зарплату рабочим, и те обратились к эмиссару Ленина за помощью. Антонов-Овсеенко адресовался к местному ревкому, однако ревком никаких мер не принял. И тогда Антонов-Овсеенко вызвал к себе в штабной поезд 15 крупнейших капиталистов Харькова и предложил им изыскать 1 миллион рублей наличными для выплат рабочим. Когда заводчики отказались, Антонов-Овсеенко просто посадил их под замок в один из вагонов II класса и объявил, что если деньги не будут внесены в срок, арестанты отправятся на рудники (В. И. Ленин. ПСС, т. 50, примеч. 23 на с. 407).

Деньги, конечно, тут же нашлись, арестованных освободили, а Ленин, узнав об инциденте, отправил в Харьков 29 декабря 1917 (11 января 1918) года телеграмму:

«Харьков, Штаб Антонова, Антонову

От всей души приветствую вашу энергичную деятельность и беспощадную борьбу с калединцами. Вполне одобряю вашу неуступчивость к местным соглашателям, сбившим, кажется, с толку часть большевиков. Особенно одобряю и приветствую арест миллионеров-саботажников… Советую отправить их на полгода на принудительные работы в рудники. Ещё раз приветствую вас за решительность и осуждаю колеблющихся.

Ленин»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 50, с. 21–22.)

На следующий день телеграмму опубликовали «Правда» и «Известия ЦИК». Это была одна из первых грозных телеграмм Ленина, и особенно в 1918 году ему придётся направлять «на места» ещё более резкие и грозные телеграммы. Сегодня негодяи, выдрав эти телеграммы «с мясом» из контекста эпохи, пеняют ими Ленину. Об этом надо говорить отдельно (собственно, я много писал об этом в своём капитальном исследовании о Ленине). Сейчас же, после письма́ и телеграммы, приведу телефонограмму, а чуть позже — ещё и записку Ленина на одну и ту же тему…

Телефонограмма от 7 (20) января 1918 года в Народный Комиссариат юстиции:

«Я только что получил донесение, что сегодня ночью матросы пришли в Мариинскую больницу и убили Шингарёва и Кокошкина. Предписываю немедленно: во-первых, начать строжайшее следствие; во-вторых, арестовать виновных в убийстве матросов.

Ленин»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 50, с. 26.)

Эта телефонограмма тоже была опубликована на следующий день в вечернем выпуске «Правды».

Суть тут была вот в чём…

Кадетские министры Временного правительства А. И. Шингарёв и Ф. Ф. Кокошкин содержались вместе с другими министрами в Петропавловской крепости, но по состоянию здоровья были переведены в больницу, где их убили матросы-анархисты с посыльного судна «Чайка» (по другой версии — охранявшие их солдаты).

Вообще-то, тогда — а это было как раз после роспуска Учредительного собрания — особым возбуждением против «бывших» были охвачены не только анархисты. Например, гарнизонный совет Петропавловской крепости в ночь на 2 (15) января 1918 года вынес резолюцию о лишении заключённых права передачи и свиданий. И Ленин — как Председатель Совнаркома вместе с наркомом юстиции Штейнбергом вынужден был направить коменданту крепости и гарнизонному совету предписание, где «отдавая должное чувству революционного энтузиазма, охватившего представителей гарнизона крепости», предлагал «пересмотреть решение и о последующем известить».

(Декреты Советской власти. М.: Госполитиздат, 1957, т. I. 25 октября 1917 г. — 16 марта 1918 г., с. 312.)

Так или иначе, Шингарёв и Кокошкин были не самыми худшими из кадетов, и их убийство ничем оправдать нельзя. Но так же нельзя и взваливать вину за это убийство на большевиков. Показательно, что даже современный либеральный автор биографии Шингарёва — воронежский доктор наук Михаил Карпачёв — закончил её словами:

«Понятие свободы у интеллигента-народолюбца и у народных низов в критический для страны момент оказалось наполненным разным содержанием. Идеалы демократии, во имя которых либералы неустанно боролись с самодержавным режимом, спровоцировали выплеск такой народной стихии, укротить которую могла только диктатура».

(Российский либерализм: идеи и люди. 2-е изд., испр. и доп., под общ. ред. А.А. Кара-Мурзы. М.: Новое издательство, 2007, с. 722.)

Признание показательное, хотя не ясно: чью диктатуру имеет в виду доктор Карпачёв — Ленина или Корнилова?

Ведь третьей диктатуры в России тогда быть не могло!

Причём диктатура Ленина оказывалась диктатурой пролетариата, а несостоявшаяся диктатура Корнилова могла быть диктатурой только фабрикантов, заводчиков и крупных землевладельцев.

И чья диктатура основывалась на естественных правах людей?

Надо понимать и то, что либералы неустанно боролись с самодержавным режимом не во имя широкой демократии для народных масс, а во имя локальной «демократии» для мануфактурщиков-миллионщиков Рябушинских, миллионера-хлеботорговца Парамонова, помещика Родзянко…

В те же дни анархисты из Гвардейского экипажа незаконно арестовали трёх офицеров, и Ленин пишет предписание В. Д. Бонч-Бруевичу:

«Предписание

Оповестить матросов гвардейского экипажа (с взятием от них подписки о том, что им это объявлено), что они отвечают за жизнь арестованных офицеров и что они, матросы, будут лишены продуктов, арестованы и преданы суду.

Принять экстренные меры: (1) к посылке хорошо вооружённой охраны к зданию; (2) к записи возможно большего числа имён матросов гвардейского экипажа.

Председатель Совета Народных Комиссаров Ленин».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 50, с. 27.)

Экипаж почистили, явных уголовников разоружили и арестовали, а лучшая часть экипажа воевала на фронтах Гражданской войны…

Как видим, пока что Ленин лишь учится ремеслу главы огромного государства, да ещё и государства, оказавшегося в жесточайшем кризисе. В истории мира аналогов не было — даже Наполеон, принявший от Директории разваленную Францию, не оказывался в таком тяжёлом положении, как Ленин. Если Ленину буржуазия пакостила и вредила, где только могла, а банкиры финансировали саботаж и заговоры против него, то Наполеон имел полную и активную поддержку крупной буржуазии…

Зато Ленин имел поддержку народа.

В НАЧАЛЕ января 1918 года трагифарс «российской демократии» завершился почти комическим актом: односуточным «Учредительным» собранием, которое ничего не учредило, да и не могло учредить по причине полной политической импотенции его формального «большинства».

Открывшись 5 января 1918 года, Учредительное собрание было распущено под утро 6 января 1918 года… Мы уже мельком касались этого сюжета, а сейчас окончательно закончим с ним…

Ненужность и даже вредность Учредительного собрания к началу 1918 года понимали далеко не только большевики. Академик Готье, автор крайне интересного дневника — интересного, прежде всего, своей отнюдь не академической злобностью и исторической слепотой в отношении Ленина и большевиков, но местами точного, 6 января 1918 года записал:

«Всенародный кабак открыли вчера: президент Чернов; большевики уже на первом заседании покинули залу, так что конфликт, вероятно, неизбежен. Говорят, что с.-р. решили не выходить из Таврического дворца и не решать вопроса «о власти», а заниматься проведением законов, которыми можно будет подкупить любовь народа, и тогда свергнуть большевиков… Борьба начнётся, вероятно, с разгона кабака и с провозглашения съезда советов учредительным собранием. Говорят, что с.-р. в случае своей победы хотят провозгласить президиум русской республики из Гоца, Минора и Авксентьева, а министерство поручить Рудневу. Вот скорбные главы!»

(Готье Ю. В. Мои заметки. М.: ТЕРРА, 1997, с. 99.)

Напомню, что слово «скорбный» в русском языке употребляется, в частности, в идиоме «скорбный умом», то есть — «глупый, дурак, умалишённый», и именно это имел в виду Готье, написав о скорбных главах несостоявшихся деятелей «Учредилки»…

Итак, Чернова и его коллег Готье оценил пренебрежительно, в чём был прав. Но вот чего Готье не понял, так это того, что у России не было другого выхода, как принять Ленина в качестве не только социального, но и национального вождя. Презираемый академиком Готье Ленин был не просто семью головами выше Чернова и любого другого российского политика любого направления — Ленин был безальтернативен!

Во-первых, Ленин был разработчиком и проводником той единственной политической и социальной позиции, которая могла спасти Россию как единую и независимую, а в перспективе — и как могучую державу.

Во-вторых, Ленин быстро проявил себя как уникальная историческая личность, как вождь, не имеющий себе равных ни среди друзей, ни среди врагов. Только Ленин один и мог провести партию, взявшую власть в России, и возглавляемую этой партией Россию через ужасающий кризис, в который Россию и её народы ввергла политика последних пяти её царей — трёх Александров и двух Николаев.

Альтернативой Ленину были не Керенский и Чернов (они уже стояли у власти и не справились с ней), и не кто-то из старых царских политиков типа Кривошеина, который закончил «премьером» у Врангеля, и уж тем более не все эти врангели, корниловы, деникины, колчаки, богаевские, юденичи…

Альтернативой Ленину были хаос и гибель России как суверенной державы. Недаром позднее — осенью 1918 года — Владимир Ильич прямо спросил Горького — он что, думает, что «Учредилка» справилась бы с анархизмом миллионов мужиков с винтовками в руках?..

Это был вопрос, что называется, по существу! Справиться с понёсшей «русской птицей-тройкой» мог лишь один «кучер» — Ленин.

Ведь та проблема, которой пеняют глупцы или негодяи Ленину, — проблема компетентной выборной власти и вообще компетентной власти возникла в России XX века не в январе 1918 года… Не вдаваясь здесь в пространные рассуждения, просто познакомлю читателя с дневниковыми записями Василия Осиповича Ключевского о Земском съезде 1905 года…

6–10 ноября 1905 года он записал:

«Земский съезд. Много речей и долгих речей. Временем не дорожат… Все хотят высказаться, и каждый для того, чтобы убедить самого себя в собственных мыслях. Так все ищут себя, и хотя все испуганы общим водоворотом, но каждый жаждет только самодовольства…»

(Ключевский В. О. Афоризмы. Исторические портреты и этюды. Дневники. М.: Мысль, 1993, с. 381–382.)

Антибольшевистскую часть Учредительного собрания составили в 1918 году те же пустобрёхи и краснобаи, о которых так зло и верно написал великий наш историк в году 1905-м…

9–12 декабря 1905 года Ключевский записывает:

«Учредительное собрание, которого требуют железнодорожники, телеграфисты, курсистки, все забастовщики и забастовщицы, есть комбинация русского ума — обезьяны: так бывало за границей, так должно быть и у нас…»

(Ключевский В. О. Афоризмы. Исторические портреты и этюды. Дневники. М.: Мысль, 1993, с. 383–384.)

А далее он поясняет — размышляя сам с собой, что Учредительное собрание устанавливает основной закон, но в России «вопрос об этом уже предрешён манифестом (царским. — С.К.) 17 октября»… Поэтому, продолжает Ключевский в 1905 году, Учредительному собранию — если бы оно было собрано, «предстанут три дороги»…

«Оно может, — писал Ключевский, — утвердить ограничение верховной власти по манифесту 17 октября, и тогда оно окажет себя лишним… Оно может, вопреки манифесту, восстановить затхлое, черносотенное самодержавие, и тогда оно явит себя совсем реакционным. Наконец, оно может, отменив монархию, провозгласить республику, и тогда оно, призванное для водворения законного порядка, окажется революционным. Итак, Учредительному собранию придётся выбирать между реакцией, революцией и собственной ненужностью (жирный курсив мой. — С.К.)…»

(Ключевский В. О. Афоризмы. Исторические портреты и этюды. Дневники. М.: Мысль, 1993, с. 384.)

Великолепно!

В 1905 году Ключевский полностью описал системный смысл ситуации с Учредительным собранием к началу 1918 года!

В 1905 году не только курсистки, но и Ленин был за Учредительное собрание, но Ленин был за революционное Учредительное собрание! Однако в 1917 году произошла Великая Октябрьская социалистическая революция, которая установила власть Советов, вотированную II съездом Советов!

Советская власть до созыва Учредительного собрания приняла «Декларацию прав народов России» и «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Она также приняла до созыва Учредительного собрания более сотни декретов, которые в конституционном отношении делали Российскую Республику самым передовым и наиболее социально ориентированным государством мира!

И теперь, в январе 1918 года, у Учредительного собрания было уже не «три дороги», о которых писал Ключевский, а две!

Учредительное собрание 1918 года могло или: 1) вопреки воле народа, восстановить затхлый «Временный» режим, проявив себя реакционным, или 2) плетясь в хвосте революционного процесса, утвердить всё то, что уже успела сделать Советская власть, и этим засвидетельствовать свою, Учредительного собрания, дальнейшую ненужность!

Именно последнее — окончательно конституировать уже установленную Советскую власть — предложил Учредительному собранию Ленин. Однако антиленинское большинство «учредителей» на это не пошло.

Чего же в этом случае они заслуживали, кроме разгона?

Их и разогнали.

Вот ещё одна оценка — не «Учредилки», а царской Государственной думы, в стенах которой подвизались многие из членов Учредительного собрания:

«В Государственной Думе четырёх созывов не было с самого начала ровно ничего государственного… и она только как кокотка придумывала себе разные прозвища, вроде «Думы народного гнева»… Никогда, ни разу в Думе не проявилось ни единства, ни творчества, ни одушевления. Она всегда была бесталанною и безгосударственною Думою».

(Розанов В. В. Религия. Философия. Культура. М., 1992, с. 365.)

Так оценил царскую (а мог бы и путинскую) Думу философ Василий Розанов, который был Советской власти враждебен. Именно так и «работала» бы «Учредилка», если бы у Ленина была возможность провести эксперимент и передать власть ей — как того требовали «учредители».

Но допустимо ли было устраивать эксперименты в то время, когда России грозила гибель?

25 июля 1918 года Жак Садуль в очередном письме «г-ну Альберу Тома, депутату (Шампиньи-сюр-Марн)» написал:

«Когда большевики свергли Временное правительство, Россия находилась в положении потерявшего управление корабля… После длившихся восемь месяцев экспериментов коалиционные кадето-социал-революционные кабинеты пришли к краху… Консервативное правительство Керенского имело единственную заботу: держаться у власти. Способным на это оно не было.

Революционная власть Советов держится с ноября и крепка, как никогда. Между тем к борьбе за жизнь она прибавила ещё одну огромную задачу — разрушить старый политический, межнациональный, экономический и социальный мир, затем построить Коммунистическое государство…

Удерживаясь у власти уже девять месяцев, вопреки всем пророкам, предрекавшим с сентября 1917 года, что всякое правительство будет сметено через несколько недель, Советы совершили чудо — они за столько короткое время начали осуществлять свою грандиозную программу…»

(Садуль Ж. Записки о большевистской революции. 1917–1919. М.: Книга, 1990, с. 337, 338–339.)

Как говорится — со стороны виднее…

Садуль ко времени написания этих строк ещё не порвал со старым миром, направившим его в Россию, однако уже сильно дрейфовал в сторону большевизма. Причина его «полевения» была одна: французский социалист убедился в могучем созидательном социальном потенциале большевизма, и только большевизма… Какими жалкими на фоне увлекательного и волнующего психологического и нравственного преображения Садуля выглядят антиоктябрьские и антиленинские инсинуации стариковых, никито-михалковых, говорухиных и т. д.

В том же письме от 25 июля 1918 года Садуль затронул тему и Учредительного собрания…

«Знаменитый лозунг «Вся власть Советам!», то есть власть, целиком отданная непосредственно рабочим и крестьянам, отражает политические устремления ноябрьской революции.

Товарищей из Франции, как честных демократов, возмущает роспуск советским правительством Учредительного собрания… Им, очевидно, не известно… что вопреки всему, что говорят псевдореволюционеры — сознательные или бессознательные марионетки в руках буржуазии, изгнанные русским народом и обосновавшиеся в Лондоне или Париже, — власть Советов сегодня поддерживает подавляющее большинство рабочих и крестьян…»

А далее у Садуля следуют строки, справедливые не только для оценки несостоявшегося российского Учредительного собрания, но и для оценки ныне «действующей» российской Государственной Думы:

«Большевики не захотели утверждать в России Учредиловку, неудачную копию наших старых буржуазных парламентов, этих подлинных коллективных самодержцев (тут Садуль, конечно, проявил наивность. — С.К.), безраздельных и неконтролируемых (не контролируемых Трудом, но контролируемых Капиталом. — С.К.), в которых заправляет горстка людей, как правило, продавшихся крупным промышленникам или банкирам (О! — это «горячее». — С.К.) и чья вопиющая некомпетентность толкнула в анархический антипарламентаризм столько западных демократий.

Наши парламенты являются лишь карикатурой народного представительства, до войны мы об этом догадывались, теперь мы в этом уверены. Советы, наоборот, — институты сугубо рабочие и крестьянские, создаваемые исключительно из трудящихся, противников капитализма, готовых не сотрудничать с этим режимом, а бороться с ним и его уничтожить…»

(Садуль Ж. Записки о большевистской революции. 1917–1919. М.: Книга, 1990, с. 340.)

Именно карикатурой народного представительства было Учредительное собрание образца 1918 года.

Такой же карикатурой является и Государственная Дума нынешней «Российской» Федерации.

ДЛЯ честного человека уже приведённых свидетельств должно быть достаточно для того, чтобы понять — была ли необходимость в роспуске «Учредилки»?

Владимир Ильич и близко не страдал чем-то вроде самомнения, но значения для России большевизма и лично своего значения для будущего России не понимать не мог. А понимая это, он сознавал и своё право на жёсткость.

Не на жестокость, а на жёсткость, но — при необходимости — на предельную жёсткость, вплоть до пули в лоб сопротивляющимся. Ведь твёрдость в бою — залог успеха.

Как вспоминал управляющий делами Совнаркома Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, накануне открытия Учредительного собрания к нему в Смольный под разными предлогами заходили меньшевики и эсеры и интересовались: что большевики будут делать, если в день открытия пройдут демонстрации против правительства?

Ответ был коротким:

— Сначала будем уговаривать, потом расстреливать.

«Я очень хорошо знал психологию этих заячьих душ, — писал давний соратник Ленина. — Из долголетнего опыта я вывел одно заключение: со всей этой братией нужно говорить лаконически и твёрдо, и притом так, чтобы они чувствовали, что слова не будут расходиться с делом, что за словом последует его выполнение — твёрдое, неуклонное, железное…»

(Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. Изд. 2-е, дополненное. М.: Наука, 1969, с. 160.)

В Смольном был организован чрезвычайный военный штаб, город был разбит на участки… Усиливали посты, подтягивали отряды рабочих и матросов, между отрядами поддерживалась постоянная связь. Для охраны Таврического дворца и подступов к нему Бонч-Бруевич вызвал команду с крейсера «Аврора».

Эсеры не могли за всем этим не наблюдать, так что насчёт сколько-нибудь массовых демонстраций можно было не тревожиться — «профилактика» Бонча не могла не сработать. Однако не исключались провокации у Смольного и террористические акты против лидеров большевиков, начиная, конечно, с Ленина. Собственно, за четыре дня до открытия Учредительного собрания первое покушение на Ленина уже произошло — 1 (14) января 1918 года его автомобиль обстреляли. Швейцарский социал-демократ Фриц Платтен, ехавший с Лениным, успел пригнуть ему голову, и пуля задела Платтену палец, лежавший на голове Ленина.

Между прочим, «германский шпион» Ленин и сопровождавший его в проезде по Германии «агент германского генштаба» Платтен возвращались с митинга в Михайловском манеже по поводу проводов первых добровольческих «красных» частей, направляемых против немцев на Западный фронт…

(Там же, с. 327, 331–341, 505.)

Итак, Ленин мог погибнуть ещё до открытия Учредительного собрания, и это был, конечно, тревожный сигнал, меры предосторожности требовались.

3 (16) января 1918 года Ленин подписал предписание в штаб Красной Гвардии о выдаче «для специальной внутренней охраны Таврического дворца» тридцати револьверов.

(В. И. Ленин. ПСС, т. 50, с. 25.)

С утра 5 (18) января 1918 года Бонч-Бруевич вызвал батальон егерского полка с пулемётами для охраны моста через Неву и тылов Смольного. Всё было в боевой готовности, вплоть до перевязочных пунктов Красного Креста во дворах по ходу возможных демонстраций.

Относительно дня открытия Учредительного собрания хватает антисоветских якобы мемуаров, полных якобы расстрелов демонстраций с якобы тысячными жертвами. Но просто приведу инструкцию Чрезвычайного штаба главнокомандующего Петроградским военным округом начальникам отрядов моряков о действиях в день открытия:

«Общее задание: отрядам моряков иметь наблюдение за улицами и мостами. Не пропускать толп и скопления народа к центру города. Безоружных возвращать обратно словом убеждения. Вооружённых людей, проявляющих враждебные намерения, не подпускать близко, убеждать разойтись и не препятствовать караулам выполнять данные им приказы. В случае невыполнения — обезоружить и арестовать. На вооружённое сопротивление отвечать беспощадным вооружённым отпором. В случае появления демонстраций каких-либо рабочих — убеждать их до последней крайности, как заблуждающихся товарищей, идущих против своих братьев и народной власти…»

(Балтийские моряки в борьбе за власть Советов (ноябрь 1917 — декабрь 1918). Л.: Наука (Ленингр. отделение), 1968, с. 69–70.)

Общее число кронштадтцев, отряженных на обеспечение порядка в тот день, составило более 2500 человек. И эта сила, выведенная на улицы столицы, свидетельствовала не о слабости новой власти, боящейся эксцессов, а о её стремлении демонстрацией силы удержать «заблуждающихся товарищей» от эксцессов. Основным средством убеждения при этом, как видим, предполагалось слово.

И вот как эта инструкция реализовывалась…

ПОСТ от Литейного проспекта до Кирочной занимал отряд в 300 матросов под командой Анатолия Железнякова. Ближе к Таврическому дворцу со стороны Литейного проспекта образовалась значительная толпа, враждебно напирала, шла к дворцу. Находившийся в подведомственном ему районе и наблюдавший всё это Бонч-Бруевич позднее вспоминал:

«В чёрных бушлатах стояли матросы стройными рядами. Толпа вдруг двинулась с какой-то неожиданной решимостью. Момент был критический. Матросы замерли в ожидании. Вдруг от них отделился Железняков и бросился бегом к идущей сумрачной толпе. Шагах в двадцати он остановился… выпрямился во весь свой огромный рост, правой рукой схватив винтовку за конец дула и подняв её на протянутой руке кверху. Откачнувшись, он левой рукой дал знак остановиться, и толпа вздрогнула и остановилась… Зазвенел, переливаясь, его приятный взволнованный голос…»

(Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. Изд. 2-е, дополненное. М.: Наука, 1969, с. 160–163.)

Речь Железнякова сняла напряжение, ход к дворцу превратился в митинг, возникали споры. И в районе Бонч-Бруевича в тот день не было произведено ни одного выстрела, хотя вообще без выстрелов тогда не обошлось — не везде во главе постов стояли фигуры уровня Железнякова. Тем не менее никаких кровавых эксцессов не было — даже Виктор Чернов ограничился в своих мемуарах общими проклятиями в адрес Ленина.

И пожалуй, далее надо обратить внимание читателя на некий момент, о котором все, клевещущие на Ленина и большевиков или обвиняющие их по недомыслию, забывают.

Как известно, первое и последнее заседание Учредительного собрания состоялось в Таврическом дворце 5 (18) января 1918 года. Собрание по отношению к большевикам и к Советской власти отнеслось враждебно, отказалось обсуждать предложенную Председателем Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИК) Свердловым «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа» и признать декреты Советской власти. В итоге после совещания большевистской фракции была оглашена написанная тут же Лениным «Декларация фракции РСДРП(б)…» (В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 227–228), и затем большевики и часть левых эсеров покинули зал заседаний.

«Учредители» же, которым уже нечего было учреждать, продолжали витийствовать, но под утро 6 (19) января 1918 года начальник караула Таврического дворца, балтийский матрос Анатолий Железняков закрыл «Учредилку», произнеся при этом историческую фразу: «Караул устал». В ночь на 7 (20) января 1918 года ВЦИК по докладу Ленина принял уже официальный декрет о роспуске Учредительного собрания.

Вот это «лыко» большевикам в строку и ставят. Ведь на прошедших через 16 дней после установления Советской власти выборах в Учредительное собрание большевики получили примерно 24 % голосов, а большинство — до 50 и более процентов — получили правые и левые эсеры (кадеты — около 5 %, меньшевики — немногим более 2 %). То есть формально большевистское меньшинство распустило антибольшевистское большинство, на что меньшинство пра́ва вроде бы не имело.

Но при этом в Петрограде — где ещё было сильно имперское чиновничество — и в патриархальной Москве большевики получили тем не менее около 50 % голосов, в развитых промышленных районах — более 50 %, а на тех фронтах, где большевиков знали лучше всего, цифры были вообще убедительными: на Северном фронте — 56 %, на Западном фронте — 67 %.

За эсеров голосовали по инерции или по плохому знанию большевиков. Так, в Казанской губернии за левых эсеров проголосовал 31 % избирателей — 260 000 человек, и из них 240 000 пришлось на уездные избирательные участки. На города губернии, включая Казань, пришлось всего 20 000 голосов. А за казанскую организацию большевиков в губернии было подано 6 % голосов — 52 000 голосов в абсолютных цифрах. И ясно, что в основном эти голоса были получены в само́й Казани, где уровень политического развития населения был выше.

Но и это не всё!

К 5 января 1918 года в Петроград прибыло 410 депутатов Учредительного собрания из 715, при установленном кворуме в 400 человек. Большевиков и левых эсеров успело приехать 155 человек. Так что, покинув зал заседаний, Ленин и его сторонники напрочь лишили оставшееся сборище «пришельцев, — по выражению Ленина, — с того света» кворума!

Иными словами, то Учредительное собрание, которое закрыли матрос Железняк и ВЦИК, было юридически неправомочно принимать какие-либо решения. А роскошь оставаться без власти Россия и её народы позволить себе в тот грозный час не могли. Тем более что власть уже имелась — в виде избранного II съездом Советов ВЦИКа и Совнаркома, двух высших органов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики.

Окончательное её учреждение состоялось на III Всероссийском съезде Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, который открылся 10 (23) января 1918 года в Петрограде как Съезд рабочих и солдатских депутатов, но к которому 13 (26) января присоединились участники III Всероссийского съезда Советов крестьянских депутатов.

На заключительном заседании объединённого съезда 1587 его делегатов избрали новый ВЦИК, в состав которого вошли 160 большевиков, 125 левых эсеров, 2 социал-демократа интернационалиста, 3 анархиста-коммуниста, 7 эсеров-максималистов, 7 правых эсеров и 2 меньшевика (В. И. Ленин. ПСС, т. 35, с. 479–480).

В дополнение к уже сказанному об «Учредилке» сообщу о двух вот уж действительно комических деталях…

Комендантом Таврического дворца, избранного местом открытия Учредительного собрания, был назначен Моисей Урицкий (30 августа 1918 года, будучи председателем Петроградской ЧК, он был убит эсерами). Во дворец — для конспирации — Урицкий поехал на извозчике, и два «гоп-стопника» сняли с Урицкого шубу.

Увы, этим казусом «учредительно-криминальные» неурядицы для большевиков не исчерпались. Когда Ленин, уезжая из Таврического дворца, надевал пальто, то не обнаружил в боковом кармане «браунинг», который всегда носил с собой.

— Кто ответственен за порядок в здании Таврического дворца? — задал вопрос Ильич.

— Я, Урицкий, — гордо ударив себя в грудь, заявил Урицкий.

— Позвольте заявить вам, — полушутя обратился к нему Ленин, — что у меня из кармана пальто вот здесь, в Таврическом дворце, украли револьвер.

— Как? Не может быть!

— Да, да-с, украли!..

Урицкий был крайне смущён, и Ленин его успокоил:

— Ну, с вас воры сняли шубу, а мне воры залезли в шубу и украли револьвер!.. Вот видите, какая у нас круговая порука…

(Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. Изд. 2-е, дополненное. М.: Наука, 1969, с. 169–170.)

КАК говорится, в каждой шутке есть доля шутки, однако времена наступали, увы, нешуточные — сразу за главой «Созыв Учредительного собрания» в книге воспоминаний В. Д. Бонч-Бруевича следует глава «Страшное в революции».

Что ж, революция — это не только чистые страсти, но и страсти тёмные. Не прекраснодушный интеллигент, а строго реалистичный интеллектуал, Ленин это понимал острее, чем многие другие. Но тут уместно спросить: а что было первопричиной разыгравшихся в 1917 году и в годы Гражданской войны тёмных страстей — революционная деятельность вождей революции или преступная многолетняя и даже многовековая бездеятельность правивших в старой России «верхов»?

Ведь это царизм и капитализм год за годом оставляли немалую часть народной массы — особенно на селе — в духовном запустении и тем создавали почву для тёмных страстей и инстинктов особо невежественной и особо неразвитой части народа… Говорят — воспитывай, пока дитя лежит поперёк лавки, а не вдоль. А ведь к началу 1918 года все в царской России — даже те, кто пока лежал «поперёк лавки», воспитывались условиями царской России, не так ли?!

До весны 1917 года эмигрант Ленин и нелегалы-большевики имели незначительные — по сравнению с императором Николаем и правящими кругами царской России — возможности влиять в ту или иную сторону на нравственный облик народа. В руках царя, его сановников, помещиков, фабрикантов, купцов были — по сравнению с Лениным и его соратниками — огромнейшие, колоссальные средства для развития народного образования, народной культуры, для поощрения и воспитания светлого, а не тёмного в душе народа…

А что делали царь и «верхи»?

Что воспитывали?

Кого воспитывали?

На что закрывали глаза, играя в солдатики на дворцовых разводах?

А?

Вот то-то и оно!

И об этом в книге о Ленине в 1917 году — спасителе введённой не им в кризис России — и о Ленине — творце новой России — тоже надо сказать.

Глава 3

Об ужасах революции и ужасах, её породивших…

ФРАНЦУЗСКИЙ историк Жюль Мишле (1798–1874), автор 17-томной «Истории Франции» до 1790 года, то есть — до Великой Французской революции, автор также отдельной 7-томной «Истории Французской революции» и 3-томной «Истории XIX века», был современником Маркса и Энгельса.

Однако марксистом Мишле не был…

Жюль Мишле был буржуазным демократом, к коммунистическим идеалам относился враждебно и классовую борьбу отрицал. Реакционеров, правда, тоже не жаловал. Главным действующим лицом французской истории Мишле считал народ, не разделяя его на классы (в смысле — не отделяя наёмных работников от буржуа), а исконными и заведомыми врагами французского народа справедливо видел монархию, дворянство и католицизм.

Энгельс определил политические и общественно-моральные взгляды Мишле как пронизанные мещанским духом, но позднее Мишле отнесли к историкам романтического направления, и резон в том имелся. Пусть и не поднимаясь до ясного понимания классовой природы буржуазного общества, Мишле стоял всё же на стороне не угнетателей, а на стороне униженных и оскорблённых… На стороне если не пролетариев, то и не элитарных бездельников-паразитов.

Одну революцию — Великую революцию 1789 года — Мишле описал. Во время второй — революции 1848 года — он жил и за антиклерикальные взгляды после её поражения был лишён кафедры в Коллеж де Франс и заведования отделом в Национальном архиве. Застал Мишле и Парижскую коммуну 1871 года, хотя уже и 73-летним стариком.

Иными словами, что такое революция, Мишле знал и как учёный-исследователь, и как современник революций. И ему принадлежит мысль, знакомство с которой необходимо каждому, кто возымеет наглость рассуждать об «ужасах» революции и осуждать её за её «жестокость».

Вот эта мысль — я её выделю особо:

«Чувствительные люди, рыдающие над ужасами революции, уроните несколько слезинок и над ужасами, её породившими…»

Это — ответ любой «белой» сволочи, раз и на все времена!

В начале 1918 года в статье «Интеллигенция и революция» Александр Блок написал:

«Почему дырявят древний собор? — Потому что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой.

Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? — Потому что там насиловали и пороли девок: не у того барина, так у соседа.

Почему валят столетние парки? — Потому что сто лет под их развесистыми липами и клёнами господа показывали свою власть: тыкали в нос нищему — мошной, а дураку — образованностью.

Всё так.

Я знаю, что говорю. Конём этого не объедешь. Замалчивать этого нет возможности; а все, однако, замалчивают».

(Блок А. Собрание сочинений в 6 томах. Л.: Худож. лит., 1980–1983, т. 4, с. 235.)

Блок знал ситуацию не понаслышке — сам был из помещиков. Садистов типа знаменитой Салтычихи, замучившей более 100 своих крепостных и даже в екатерининской помещичьей России приговорённой к смертной казни (!), в роду у Блока не было, но — какая разница?! Блок недаром написал: «…не у того барина, так у соседа». И прибавлял: «Мы — звенья одной цепи. Или на нас не лежат грехи отцов?»

Сегодня актёр и режиссер Никита Михалков, формально имеющий аристократические корни, но в смысле нравственном являющийся до удивления быдлом, заявляет, что отношения помещиков и крепостных были-де отношениями «отца и сыновей»… Что негативное отношение к понятию «барин» — это, мол, «удел раба», и т. д. и т. п.

Как жаль, что подобную «недорезанную» сволочь нельзя перебросить машиной времени из XXI века в XVIII этак век — на положение «сынка» в полную власть типичного крепостного «папаши»…

А ещё лучше — «мамаши» Салтычихи!

За подобные пассажи Михалков — новоявленный «мещанин во дворянстве», получил бы от дворянина Блока разве что оплеуху, ибо поэт Блок смотрел на революцию честным взглядом человека из имущих классов, понимая, что в основе ужасов революции лежат те ужасы, которые её породили…

Вот мы и окинем — хотя бы беглым взглядом — жизнь царской России, начав с тех лет, которые непосредственно предшествовали рождению Володи Ульянова, а также — тех лет, когда начиналось его формирование.

И тогда станет понятнее — была ли Октябрьская революция случайной и много ли правды в исторических оценках «барина» Никиты Михалкова…

НАЧНЁМ с России царя Александра II, казнённого в 1881 году народовольцами… В 1866 году в некрасовском журнале «Современник» молодой Глеб Успенский начал публиковать свои «Нравы Растеряевой улицы». Гнетущее впечатление производят эти нравы, а ведь туляк Успенский писал не о какой-нибудь захолустной «тмутаракани», а о Туле, о рабочей среде. И не материальная сторона описываемой им жизни убивает, а как раз духовная, а точнее — бездуховная её сторона, презрение к знаниям, к ученью.

Так кто воспитывал подобные «нравы» в народе?

Ленин?

Или, может быть, его отец?

Но отец Ленина был выдающимся народным просветителем, почему получил от жизни и судьбу непростую, и смерть достаточно раннюю. Он не был «красным», но в царской России он был всё же «белой вороной». Ситуацию в царском народном просвещении определяли не фигуры вроде Ильи Ульянова.

4 апреля 1866 года Дмитрий Каракозов совершил неудачное покушение на царя, начались массовые — тысячами, аресты, «Современник» был закрыт. Но разве жизнь десятков миллионов подданных Александра II в этом журнале описывалась лживо? Разве там была неправда о тогдашней России?

Однако вместо того, чтобы прислушаться к этой горькой правде, царь и его правительство начали репрессии.

А сами…

Ну, что они творили в России и с Россией, сообщу читателю, ссылаясь на компетентное свидетельство знаменитого Петра Кропоткина…

Князь Пётр Алексеевич Кропоткин (1842–1921) прожил и долгую, и незаурядную жизнь. Географ и геолог, в 60-е годы — организатор ряда научных экспедиций в Восточную Сибирь, он позднее стал революционером, теоретиком анархизма, эмигрантом… Его «Записки революционера» впервые были изданы в Лондоне Фондом вольной русской прессы в 1902 году, и вот что Кропоткин писал о нравах тех, кто своей антинародной деятельностью программировал «нравы Растеряевой улицы»:

«Повсеместно в министерствах, в особенности при постройке железных дорог и при всякого рода подрядах, грабёж шёл на большую ногу. Флот, как сказал сам Александр II одному из своих сыновей, находился «в карманах такого-то». Постройка гарантированных правительством железных дорог обходилась баснословно дорого (зато как наживались подрядчики! — С.К.)…

Один мой знакомый захотел основать в Петербурге одно коммерческое предприятие… Ему прямо сказали в министерстве внутренних дел, что 25 % чистой прибыли нужно дать одному чиновнику этого министерства, 15 % — одному служащему в министерстве финансов, 10 % — другому чиновнику того же министерства, а 5 % — ещё одному. Такого рода сделки совершались открыто, и Александр II отлично знал про них. О том свидетельствуют его собственноручные заметки на полях докладов государственного контролёра…»

(Кропоткин П. А. Записки революционера. М.: Мысль, 1990, с. 222.)

Президент премьера Владимира Путина и премьер президента Владимира Путина — Дмитрий Медведев держит «Царя-Освободителя» за образец, достойный всяческого подражания. Прочтя вышеприведённые строки, можно, пожалуй, понять, почему «ДАМ» так восхищается Александром II…

Приведу ещё одно место из кропоткинских «Записок»:

«Много раз было доказано, что сельское духовенство так занято требами, что не может уделять времени народным школам… Тем не менее высшее духовенство, пользуясь ненавистью Александра II к так называемому революционному духу, начало поход с… лозунгом «или приходская школа, или никакой»…

Вся Россия желала реальных школ; но министерство открывало только классические гимназии…

На техническое образование — в стране, нуждавшейся в инженерах, учёных агрономах и геологах, — смотрели как на нечто революционное… Ежегодно несколько тысяч молодых людей не попадали в высшие технические учебные заведения по недостатку вакансий».

(Там же, с. 223.)

Да, это написал революционер. Но это написал князь, человек, входивший в элиту, знавший ситуацию, имевший высокие связи, так что оценкам Кропоткина верить можно.

Лично Александр был храбрым человеком. Однажды медведь, которого царь не убил первым выстрелом, смял охотника, бросившегося вперёд с рогатиной. И царь пришёл на помощь своему подручному — об этом Кропоткину рассказывал сам спасённый царём медвежатник. Но далее Кропоткин пишет:

«И, тем не менее, Александр II всю жизнь прожил под страхом ужасов, созданных его воображением и неспокойной совестью. Он был очень мягок с друзьями; между тем эта мягкость уживалась в нём со страшной, равнодушной жестокостью, достойной XVII века, которую он проявил при подавлении польского мятежа и впоследствии, в 1880 году, когда такие же жесткие меры были приняты для усмирения восстания русской молодёжи, причём никто бы не счёл его способным на такую жестокость…»

(Там же, с. 220–221.)

А вот тут князь-революционер ошибся!

Привилегированное имущее меньшинство, Золотая Элита мира, способно на любуюжестокость, если речь идёт о сохранении их привилегий и прибыли. Одним из последних примеров здесь стала трагедия Ливии и Муаммара Каддафи… Можно вспомнить и мучеников Одессы 2014 года, и трагедию Донбасса, и трагедию Сирии…

Много чего ещё можно вспомнить, много над чем могут пролить хотя бы несколько слезинок чувствительные люди, осуждающие ужасы социальных, а не «цветных» революций…

Так могут ли революционеры, работающие во имя уничтожения привилегий, работающие во имя трудящегося большинства, не отвечать силой на силу, решимостью на решимость, жёсткостью на жёсткость?

И, если уж на то пошло: жестокостью — на жестокость…

Милосердие?

Что ж, когда победа обеспечена, можно проявить и милосердие.

Но милосердие — это прерогатива победителя!

Вспоминая о подавлении восстания русской молодёжи, Кропоткин имел в виду то, что с апреля 1879 года, после покушения А. К. Соловьёва на царя, до начала 1880 года на политических процессах было вынесено 16 смертных приговоров.

Шестнадцать только повешенных…

А сколько ушло на каторгу и в тюремные казематы — молодых, искренних, чистых, жертвенных…

И за что?

За то, что хотели для Родины нормальной жизни — хотя бы на уровне свобод буржуазной Европы — и не увидели иного пути к этому, кроме физического устранения царя, олицетворявшего произвол и коррупцию в той стране, где он должен был бы олицетворять справедливость и общественный долг.

У кого повернётся язык назвать этих ребят преступниками?

ВОЗМОЖНО, кто-то заметит, что со времён Кропоткина царская Россия сильно изменилась, развилась и т. д.

Но вряд ли так скажет кто-либо из тех, кто знаком с убийственными для царизма цифрами из работ Ленина, относящимися к «пиковому» для России 1913 году — году 300-летия дома Романовых.

А вот личные впечатления от русской деревни 1900-х годов знатока России, американского профессора Сэмюэля Харпера:

«…крестьяне в деревнях (это под Торжком. — С.К.) жили поистине примитивной жизнью…

В деревнях всегда была опасность подцепить какую-нибудь болезнь. Клопы и блохи были обычным явлением. Часто нам приходилось сокращать свои поездки (по поволжским, подмосковным, воронежским, харьковским, киевским сёлам. — С.К.), спасаясь от вшей. Ездили мы и по районам, где была распространена холера в слабой форме. Меры предосторожности против кожных болезней и сифилиса не всегда носили эффективный характер, что причиняло беспокойство…»

(Харпер С. Россия, в которую я верю. М.: Изд. иностр. литературы, 1962, с. 78, 80.)

Дополнительно могу привести ещё и цифры по крестьянству из ленинской статьи 1913 года «Крупное помещичье и мелкое крестьянское землевладение в России». Вот что сообщал Ленин:

«По поводу только что минувшей годовщины 19 февраля 1861 года (в этот день был обнародован Манифест «Царя-Освободителя» Александра II об отмене крепостного права. — С.К.) не лишне будет напомнить современное распределение земли в Европейской России.

Последняя официальная статистика распределения земли в Европейской России издана министерством внутренних дел и относится к 1905 году.

По данным этой статистики, крупнейших помещиков, имеющих свыше 500 десятин земли, было (с округлением) около 30 000, а земли у них — около 70 000 000 десятин.

Около 10 000 000 беднейших крестьянских дворов имеют столько же земли.

В среднем приходится, значит, на одного крупнейшего помещика около 330 беднейших крестьянских семей…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 23, с. 10.)

Таким было положение с землевладением в России даже в XX веке! Что уж говорить о XIX веке, о временах «Царя-Освободителя»?

Так имели ли право казнить этого якобы «Освободителя» русские революционеры, если царь — крупнейший помещик России во главе остальных нескольких десятков тысячкрупнейших помещиков заедал долю и жизнь нескольких десятков миллионов своих же соотечественников?!

АЛЕКСАНДРА II казнила 1 марта 1881 года «Народная воля» Андрея Желябова… Ленин не восхищался Желябовым как профессионалом революции — и эпохи у них были разными, и подходы к эпохе различались. Ленин говорил о Желябове в своей знаменитой работе 1902 года «Что делать?» как об одном из «корифеев» революционного движения, «горячая проповедь» которого «встречает отклик в стихийно пробуждающейся массе», но брать Желябова за образец не собирался.

Свой политический взгляд на Желябова Владимир Ильич высказал, по сути, один раз. В большой работе 1915 года «Крах II Интернационала», критикуя немца Каутского и русского Плеханова за их соглашательство с буржуа, Ленин заметил, что сравнивать политику освобождающейся от феодализма буржуазии с политикой «одряхлевшей, ограбившей весь мир» реакционной буржуазии значит «сравнивать аршины с пудами», и пояснил:

«Это похоже на сравнение «представителей буржуазии» Робеспьера, Гарибальди, Желябова с «представителями буржуазии» Мильераном (французский социалист-ренегат, позднее один из организаторов интервенции против РСФСР. — С.К.), Саландрой (правый итальянский политик, позднее сотрудничал с Муссолини. — С.К.), Гучковым (крупный капиталист, организатор партии октябристов, позднее военный министр во Временном правительстве и белоэмигрант. — С.К.).

Нельзя быть марксистом, не питая глубочайшего уважения к великим буржуазным революционерам… И нельзя быть марксистом, не питая презрения к софистике Плеханова и Каутского».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 26, с. 226.)

Итак, даже жертвенный народник Желябов был для Ильича хотя и великим, но буржуазным революционером. При этом без протеста Желябова против ужасов царской России не было бы впоследствии и пролетарского революционера Ленина, который рабочей рукой поставил на царской России крест.

Андрей Желябов (1850–1881), сын бывшего крепостного, сумевший в 19 лет поступить в Одесский университет, был человеком абсолютно высоких моральных качеств, достойным глубочайшего уважения. Начинал он не с террора, а с пропаганды и позднее на суде говорил: «Моя личная задача, цель моей жизни было служить общему благу. Долгое время я работал для этой цели путём мирным и только затем был вынужден перейти к насилию».

Кем Желябов был вынужден перейти от пропаганды к террору, как не царём и царизмом?

К коррупции элиты царь относился спокойно, чуть ли не благосклонно. Зато и слышать не мог о желании разночинцев иметь политические свободы, получать соответствующее времени образование, просвещать народ…

Желябов был арестован 27 февраля 1881 года — за два дня до казни Александра II — и формально не должен был проходить обвиняемым на процессе «цареубийц». Но, узнав уже в тюрьме о событии 1 марта и готовящемся процессе «первомартовцев», он обратился к прокурору с требованием приобщить его к делу 1 марта!

«Было бы вопиющей несправедливостью, — писал он, — сохранять жизнь мне, многократно покушавшемуся на жизнь Александра II и не принявшему физического участия в умерщвлении его лишь по глупой случайности».

Такими героями нация обязана гордиться, и советская Россия Желябовым гордилась, а сейчас о нём нынешние «культуртрегеры» если и вспомнят, то лишь для того, чтобы гнусно оболгать.

3 апреля 1881 года Желябов был казнён вместе с Софьей Перовской, Николаем Кибальчичем, Тимофеем Михайловым и Николаем Рысаковым на Семёновском плацу. Михайлову было всего двадцать два года, а Рысакову — и вовсе двадцать…

Молодые ребята…

Даже Желябову, самому старшему, было на момент казни всего тридцать лет. Он начинал не с бомб, а с пропаганды, но решил перейти к бомбам, надеясь на то, что хотя бы так изменит вопиющее положение вещей…

27-летняя Софья Перовская (1853–1881) стала первой русской женщиной, осуждённой на смертную казнь за революционную деятельность. Дворянка, дочь губернатора Петербургской губернии, она порвала со своей средой, «ходила в народ», арестовывалась, а бежав из ссылки, перешла на нелегальное положение, в 1879 году участвовала в подготовке взрыва царского поезда под Москвой.

С портрета на нас смотрит открытое, правильное, сосредоточенное и одухотворённоелицо — а ведь и на Перовскую сегодня гнусно клевещут.

После вынесения Перовской смертного приговора её матери не позволили проститься с дочерью — с момента вынесения приговора та считалась мёртвой. Если это — не особо отвратительная, особо ужасная, особо извращённая жестокость, то что тогда надо считать ужасным?

26-летний сын священника Николай Кибальчич (1854–1881) в 1871–1875 годах учился в Институте путей сообщения и Медико-хирургической академии, в 1875 году получил три года тюрьмы — не за кражу, не за коррупцию, а за хранение народнической литературы. Кибальчич был главной научно-технической силой «Народной воли». За несколько часов до смерти он обдумывал в камере идею реактивного летательного аппарата.

Рабочий Тимофей Михайлов (1859–1881), сын бедного смоленского крестьянина, питерский котельщик, сумел высоко подняться — не в карьере, а в своём нравственном развитии — над тогдашним уровнем своего класса. На следствии он вёл себя как герой и умер героем. Одного взгляда на его портрет во 2-м издании Большой Советской энциклопедии достаточно, чтобы понять — каким бесстрашным и ярким человеком он был.

Дал слабину лишь Рысаков — он испугался смерти, стал сотрудничать со следствием, но был обманут — казнили и его.

Желябову было тридцать, Михайлову и Рысакову — по двадцать лет!

Жить бы да жить…

Но это ведь и их долю заедал император Александр II.

Не так ли?

Последними жертвенными героями народнического периода российского революционного движения стали старший брат Ленина — Александр Ульянов, Василий Генералов и их товарищи Андреюшкин, Осипанов и Шевырёв, повешенные 8 мая 1887 года за подготовку покушения на Александра III — по делу так называемых «вторых первомартовцев».

Тоже двадцатилетние ребята…

ГЕРОИ «Народной воли» не имели ничего общего с современными фанатиками-террористами, которых обманули исламистские и прочие «вожди». Желябов, Перовская, Кибальчич, Александр Ульянов были высокообразованными и развитыми натурами, они сознательно жертвовали собой, не только следуя некой политической программе, но и разрабатывая её.

Да, это была тупиковая программа, что Ленин понял ещё в ранней юности. Однако неверными были лишь средства, а цель была верной, высокой. Эта цель не оправдывала средства, но она оправдывала смерти тех, кто жил этой целью… Народовольцы пели:

Если ж погибнуть придётся

В тюрьмах и шахтах сырых —

Дело, друзья, отзовётся

На поколеньях живых.

С приходом в российское революционное движение Ленина борьба са́мой развитой, са́мой неравнодушной части российского общества стала обретать ту гармонию целей и средств, которой не смогли достичь народовольцы. Не террор, а пропаганда, не заговор, а широкая рабочая партия с общероссийской газетой…

Уже в ранней работе «Революционный авантюризм», опубликованной в «Искре» в 1902 году, Ленин заявлял:

«Мы переживаем бурные времена, когда история России шагает вперёд семимильными шагами… «Шумим, братец, шумим» (слова Репетилова из «Горя от ума». — С.К.), — таков лозунг многих революционно настроенных личностей, увлечённых вихрем событий и не имеющих ни теоретических, ни социальных устоев…

К таким «шумным» направлениям принадлежат и «социалисты-революционеры» (эсеры. — С.К.), физиономия которых вырисовывается всё яснее и яснее… Защищая террор, непригодность которого так ясно доказана опытом русского революционного движения, соц. — рев. из кожи вон лезут, заявляя, что они признают лишь террор вместе с работой в массах… И мне часто вспоминаются слова: «Как божиться-то не лень?» — когда я читаю уверения соц. — рев.: «Мы не отодвигаем террором работы в массах…»

…Не обходится без теории эксцитативного (возбуждающего чувства, привлекающего внимание, от лат. excitare — «возбуждать». — С.К.) террора. «Каждый поединок героя будит во всех нас дух борьбы и отваги», — говорят нам. Но мы знаем из прошлого и видим в настоящем, что только… пробуждение к самостоятельной борьбе новых слоёв массы действительно будит во всех дух борьбы и отваги».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 6, с. 377–378, 380, 384.)

Что почти забавно! Эпиграфом к этой ленинской цитате вполне можно было бы взять эсеровский лозунг: «В борьбе обретёшь ты право своё». Но эсеры имели в виду то, что лишь герои, «соль революции», идя на жертвы и борьбу, обретают в борьбе право на всё, в том числе и на террор.

Ленин же всегда говорил массам, что массы, вступая в борьбу, обретают право на достойную жизнь, право взять свою судьбу в собственные руки. И в последней четверти XIX века в народной массе уже появлялись люди, понявшие на примере своей судьбы то, что дворянин Ленин понял в силу величия своей души.

Наиболее яркий доленинский пример чёткого классового понимания исторической роли пролетариата относится ещё ко временам народничества… В петербургском кружке, руководимом молодой Перовской, занимался рабочий-ткач достаточно зрелого возраста, 34-летний Пётр Алексеев (1840–1891) — по виду настоящий русский богатырь. В 1874 году, уже в Москве, он был арестован за революционную пропаганду и в 1877 году на «процессе 50» осуждён на 10 лет каторги.

Алексеев, как и позднее Желябов, а потом и Александр Ульянов, отказался на суде от защиты адвоката для того, чтобы иметь возможность произнести речь в защиту своих идей… И речь Алексеева стала знаменитой.

Начав её: «Мы, миллионы людей рабочего населения…», прерываемый председателем суда, он далее говорил:

— Заработную плату довели до минимума. Из этого заработка капиталисты без зазрения совести стараются всевозможными способами отнимать у рабочих трудовую копейку и считают этот грабёж доходом… Капиталисты сознательно держат народ в темноте и вместо полезной книги дают ему разных «Ерусланов Лазаревичей» или «Женихов в чернилах и невест в кислых щах»…

Как всё это — до горького смеха — напоминает нынешний день, когда вместо подлинной культуры народ получает телевизионную бурду сразу на десятках телевизионных каналов!

А Пётр Алексеев продолжал:

— Рабочий народ, хоть и остаётся в первобытном положении и до настоящего времени, не получает никакого образования, смотрит на это, как на временное зло, как и на самую правительственную власть, временно захваченную силой… Русскому рабочему народу остаётся надеяться только на себя…

Закончил же Алексеев свою речь славами, которыми почти через четверть века закончит свою программную статью в первом номере газеты «Искра» Ленин:

— Подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, ограждённое солдатскими штыками, разлетится в прах!

НАРЯДУ с Андреем Желябовым, соратником Желябова Степаном Халтуриным, повешенным в 1882 году, и ярким народником Ипполитом Мышкиным, расстрелянным в 1885 году в Шлиссельбургской крепости «за оскорбление тюремного смотрителя», Ленин числил Петра Алексеева в «корифеях» революции, и свою программную статью «Насущные задачи нашего движения» в первом номере «Искры» закончил словами Алексеева, назвав их великим пророчеством.

Однако подлинно новые силы, которым было суждено стать под ленинские знамёна революционной борьбы, лишь подрастали. Это были люди, органически не приемлющие жестокость ради жестокости, насилие ради собственных шкурных выгод. В то же время они не были и сторонниками того террора, который, не уничтожая ужасы несправедливого режима, отягощал ненужными ужасами революционную борьбу…

Да, после совершения Октябрьской революции им пришлось вводить террор как элемент борьбы, но это была уже совершенно иная ситуация — необходимо было подавлять сопротивление отрешённых от власти имущих классов. Не было бы сопротивления — не было бы и террора.

Позднее мы к этой мысли ещё вернёмся, а сейчас вот о чём…

Среди верных соратников Ленина был боевик «Камо» — Симон Аршакович Тер-Петросян. Это он организовывал захват «золотой экспедиции» на Эриванской площади Тифлиса в 1907 году.

Камо, хотя ему и пришлось выступить в роли налётчика, был человеком высшей пробы, беззаветно работавшим для революции и всегда готовым отдать за неё жизнь. Но сейчас речь не о нём, а о юной Нине Шахпаронянц — тоже участнице тифлисского «экса». В тот день ей было всего 14 лет, и задачу она имела хотя и скромную, но важную: после налёта встретить и провести в условленное место двух боевиков.

Нина выполнила задание Камо, однако она менее всего была искательницей приключений. Сделав выбор в пользу служения народу, Нина Михайловна Габинова-Шахпаронянц (1893–1986) прожила яркую и достойную жизнь. Революционерка-большевичка до 1917 года, после 1917 года — партийный работник, затем врач, учёный-биолог, она происходила из старинной армянской семьи Тифлиса, хорошо знала Сталина, Берию, Серго Орджоникидзе, Анастаса Микояна… И при этом всегда оставалась скромным и, естественно, благородным человеком.

Нина Михайловна не была чувствительной институткой… В 1956 году, впервые оказавшись за рубежом, в Чехословакии, куда приехала к дочери, жене дипломата, родившей сына, она вначале отправилась в посольство — встать на временный партийный учёт — и лишь затем — в роддом, к дочери и внуку.

Рядовой подлинной ленинской гвардии, она «лично» не знала Ленина, но всю жизнь стояла в одном строю с ним. Она служила делу революции — дамы серьёзной, но лик еёреволюции не был ужасен, и это был подлинный лик великой социальной революции.

Знаменитые Бонни и Клайд, на которых набросили флёр романтической любовной пары, на самом деле были жестокой, безжалостной парой бандитов, убивавших людей ради удовлетворения отвратительно мелких желаний.

Юная армянка из Тифлиса тоже была участницей — если смотреть на событие формально — крупнейшего в мире ограбления. По нынешнему курсу — миллионы долларов! Но всё, что она получила за это, — лично подаренный Камо золотой николаевский червонец 1899 года на память, с наказом оставить его в семье как реликвию.

(Журнал «Арагаст» («Парус»), № 1, 2007. Страницы истории, с. 19–26, публикация внука Н. М. Габиновой, С. Л. Иоаннесяна.)

Почему эти люди с горячим сердцем и чистыми руками, к которым не прилипало даже золото, пошли в революцию? Ни сам Камо, ни Нина Шахпаронянц лично не были ни униженными, ни оскорблёнными — они могли вести и в старой России вполне обеспеченную жизнь… Нина Габинова, выйдя в 1915 году замуж за сына крупного тифлисского купца, её и имела.

Что, как не ужасы старой России привели в революцию дворянку Софью Перовскую, генеральскую дочь Шурочку Домонтович-Коллонтай, светскую даму Инессу Арманд и юную Нину Шахпаронянц?

В работе «Три источника и три составных части марксизма» Ленин чётко указал на классовую природу в классовом обществе всех проявлений общественной жизни. Эта его мысль сформулирована на уровне ёмкой формулы, почему её часто и цитируют:

«Люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов».

(В. И. Ленин. ПСС, т. 23, с. 47.)

Это — жёсткая мысль, но это — верная мысль. Ужасы старой России, породившие революцию, творились в царской России не в силу личной жестокости царя и представителей имущих слоёв, а в силу их социальной жадности, их нежелания приобщить к осмысленной жизни всех своих соотечественников и готовности элиты любыми — вплоть до ужасных — способами подавить социальный протест.

Если бы Ленин и большевики действовали в демократическом обществе, то они могли бы действовать легально, не подвергаясь террору и преследованиям властей. Ведь не сажали в тюрьму и не терроризировали Ленина ни в республиканской Франции, ни в республиканской Швейцарии, ни даже в монархических Англии, Германии, Австро-Венгрии, где он жил и работал в эмиграции! А ведь все знали, что Ленин — противник капитализма и что целью его политической деятельности является замена капитализма социализмом.

Только в России подобная политическая мысль жёстко и жестоко преследовалась — вплоть до эшафота. Того же народовольца Дмитрия Лизогуба повесили лишь за идеи, за намерения, а не за совершение акта террора. И южанина Сталина высылали в люто морозный сибирский Туруханский край всего лишь за пропаганду неугодных царизму идей!

Вот на каких действиях царских властей возникала необходимость для большевиков в очень не частых мерах типа тифлисского «экса». Партии нужны были средства для борьбы, и тут уж — как исключительный случай — приходилось исходить из того, что цель иногдаоправдывает средства! Но это было лишь исключение, подтверждающее правило: большевики не признают террор как основное средство революционной борьбы с существующим режимом.

Прошу, впрочем, не путать террор до революции с революционным террором как средством обеспечения победы в начавшейся революции и формой защиты победившейреволюции! Уверяю читателя, что Ленин очень чётко отделял одно от другого, и ничего предосудительного в том не было.

Революция, как он говаривал, дама серьёзная…

А ТЕПЕРЬ вот о чём…

Царь-труженик Пётр был не чета всем последующим Александрам и Николаям и правил во времена намного менее просвещённые. Однако он не чурался любой черновой работы… Ежедневно, год за годом тянул воз государственных дел, вникал и в крупное, и в мелочи…

Кто мешал, кто запрещал всем этим ничтожным — ничтожным прежде всего нравственно — Александрам и Николаям взять за пример, за образец для подражания своего же великого царственного предка?

А они…

Они служили чему угодно, но только не России…

Фёдор Тютчев, прекрасно знавший что почем и что откуда в николаевской России, не только великий поэт, но и крупный дипломат, откликнулся на смерть не самого худшего из царей — Николая I, знаменитым:

Не Богу ты служил, и не России,

Служил лишь суете своей,

И все дела твои, и добрые, и злые, —

Всё было ложь в тебе, всё призраки пустые:

Ты был не царь, а лицедей…

Что уж говорить об Александрах Втором и Третьем, не говоря уже о Николае Втором и Последнем?!

Вот как описывал рабочий дом в 1913 году санитарный врач Выборгского района Петербурга П. И. Козловский в № 13236 петербургской газеты «Новое время»:

«Тёмные, сырые комнаты, удушливый воздух, грязь, спанье на сундуках, на полу, скученность страшная (3578 жильцов в 251 квартире), на стенах раздавленные клопы, картина ужасающая…» (В. И. Ленин. ПСС, т. 22, с. 355.)

Приводя эти строки в своей статье «Об одном открытии», опубликованной в «Правде» 5 февраля 1913 года, Ленин дополнял их цифрами из статистики Санкт-Петербурга за 1911 год:

«В распоряжение «Особого присутствия по разбору и призрению нищих» поступило 16 960 нищих. Из них 1761 предано суду — не беспокой чистых господ! — 1371 отправлено на родину (деревня «привыкла» возиться с нищетой), 1892 оставлены для призрения в учреждениях присутствия и 9694 — освобождено…

За тот же 1911 год в городскую биржу труда (за Московской заставой) обратилось 43 156 чернорабочих, ища работы. Получило работу 6076 человек…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 22, с. 356.)

С другой стороны, вот такой вот факт — уже из первых дней после Октября 1917 года…

14 (27) декабря 1917 года одновременно с Декретом о национализации банков был принят Декрет ВЦИКа о «ревизии» сейфов — «стальных ящиков». Ревизия началась в декабре и продолжалась до лета 1918 года.

Номера сейфов, подлежащих проверке в присутствии владельцев, еженедельно публиковались в газетах, сейфы неявившихся вскрывались, и их содержимое конфисковалось. Золото, платина и серебро в слитках и монете, а также иностранная валюта конфисковались в любом случае, как и часть драгоценностей. Впрочем, выяснилось, что бо́льшая часть ценностей была вынута владельцами сейфов до октября 1917 года.

По официальной сводке, до 1 июля 1918 года из 64 649 091 рубля наличными, найденных в сейфах, было возвращено владельцам 10 127 976 рублей.

При этом только в Москве к марту 1918 года в 22 тысячах сейфов было обнаружено ценностей (не считая валюты) на 505 миллионов рублей.

(Известия ВЦИК, № 158, 27 июля 1918 г.; Известия Московского Совета рабочих и солдатских депутатов, 18 января 1918 г., цитировано по: Готье Ю. В. Мои заметки. М.: ТЕРРА, 1997, с. 99.)

Такой была социальная статистика даже позднего царизма: десятки тысяч безработных только чернорабочих в Москве, и в той же миллионной Москве — два десятка тысяч «жирных» сейфов, где даже после того, как их «потрясли» сами же испугавшиеся владельцы, оставалось в среднем по 25 тысяч рублей на сейф!

Разве эта статистика не ужасает?

А вот и ещё одна статистика:

«…престарелые бедняки и все прочие, кого называют «низы общества», составляют семь с половиной процентов жителей Лондона. Иными словами, и год назад, и вчера, и сегодня… четыреста пятьдесят тысяч душ гибнут на дне социальной преисподней, название которой «Лондон»…

Численность английского народа — сорок миллионов человек, и из каждой тысячи девятьсот тридцать девять умирают в бедности, а постоянная восьмимиллионная армия обездоленных находится на грани голодной смерти»…

(Лондон Д. Собрание сочинений в 14 т. М.: Правда, 1961, т. 3, с. 30, 184.)

Эта статистика взята из книги очерков Джека Лондона «Люди бездны», которую Лондон написал в 1903 (!!) году, специально с этой целью погрузившись на время на лондонское «дно»… Очень рекомендую её к прочтению любому, проливающему потоки слёз над ужасами революции. Джек Лондон — не революционер, а писатель, всего лишь тяготевший к революции, сумел вынести её врагам вполне точный приговор:

«Ни один из представителей правящего класса не сумеет оправдаться перед судом Человека. Каждый младенец, гибнущий от истощения, каждая девушка, выходящая по ночам на панель Пикадилли после целого дня изнурительного труда на фабрике, каждый несчастный труженик, ищущий забвения в водах канала, требует к ответу «живых в домах и мёртвых в могилах». Восемь миллионов человек, никогда не евшие досыта, и шестнадцать миллионов, никогда не имевшие тёплой одежды и сносного жилья, предъявляют счёт правящему классу за пищу, которую он пожирает, за вина, которые он пьёт, за роскошь, которой он себя окружил, за дорогие платья, которые он носит…»

(Лондон Д. Собрание сочинений в 14 т. М.: Правда, 1961, т. 3, с. 187.)

Это написал американский писатель об английском городе, с ним «одноимённом». А в старой России всё, описанное Лондоном, существовало в намного более ужасном и отвратительном виде!

Так имел Ленин право бороться против царизма, против ничтожного, унижающего Россию и недостойного России порядка вещей? При этом террор до революции был для большевиков крайней, редкой и вынужденной мерой и был направлен, по сути, на выявленных провокаторов или агентов охранки. Зато террор царских властей против революционеров, особенно в 1905–1907 годах, был массовым и действительно ужасным.

Заочный политический оппонент Владимира Ульянова на протяжении двух десятков лет с конца XIX века — последний Николай Романов начал с тысячных жертв на Ходынском поле при коронации…

Продолжил царь абсолютно ненужной России войной с Японией, затем — Кровавым воскресеньем 9 января 1905 года, когда мирное 140-тысячное шествие рабочих к Зимнему дворцу с петицией царю хладнокровно расстреляли. Тогда свыше тысячи человек было убито, две тысячи — ранено…

Потом пошли столыпинские виселицы, и уже не монаршие пули, а «столыпинский галстук» получили новые тысячи подданных царя… И это — не считая тысяч, расстрелянных в России карателями.

Карателями не эсэсовскими, а царскими.

Традицию, заложенную Кровавым воскресеньем 1905 года, продолжил Ленский расстрел 1912 года — продолжил закономерно для политики царизма и капитализма.

И обе эти печально известные внутрироссийские бойни сразу же побледнели перед бойней империалистической войны, на которую привела Россию идиотская антинациональная политика царя, залезшего во внешние долги, подавляя революцию 1905–1907 годов…

Так имел Ленин право бороться против всего этого?

Любыми средствами?

ПОСЛЕ свержения царя российская буржуазия вела себя так же нагло, тупо, жадно, как и при царе… Очерки Джека Лондона о «низах» британской столицы — не одни эти очерки, конечно, но и они тоже — вынудили правящие «верхи» Британии усилить социальные программы. Британская элита мыслила здраво: лучше отдать немного, чем рисковать тем, что отберут всё.

Российские «верхи» в этом смысле социальным умом не отличались никогда — ни до Февраля 1917 года, ни после Февраля 1917 года и уж тем более после Октября 1917 года.

Нынешние наследники российской буржуазии повели себя, к слову, после Августа 1991 года так же тупо и жадно, и наглые провокационные барские заявления Никиты Михалкова лишнее тому подтверждение.

Что же до социальных предков этого «Никиты», то они после свержения самодержавия не снижали, а лишь повышали уровень социального противостояния, и удивляться здесь нечему — классовые манеры у имущих слоёв России какими были при царизме, такими и остались после его падения.

Скажем — когда пролилась первая массовая кровь внутри России после Февраля 1917 года? Ответ известен — во время расстрела июльской демонстрации 1917 года буржуазным Временным правительством. Не царским, а буржуазным, но таким же, как царское, враждебным народу…

И ведь готовились заранее — не только пулемётчиков на чердаки посадили, но и фоторепортёров, чтобы сделать знаменитые фотографии расстреливаемой толпы: проспект, усеянный упавшими и бегущими людьми. Большевик Бонч-Бруевич заранее предупредил эсеров накануне открытия Учредительного собрания: сначала будем уговаривать, потом расстреливать. Эсер же Керенский начал стрелять в большевиков без предупреждения…

А саботаж чиновников после Октября 1917 года?

А забастовка банкиров, вознамерившихся финансово удушить Октябрь?

А Гражданская война, которая не стала бы возможной без её организации и поддержки имущими?

Да, революция была характерна многими ужасами… Но не ужасы ли прошлого породили ужасы революции?

И не тупость ли образованных слоёв порождала эти ужасы?

Отвечая нынешним «обвинителям» революции — отвечая за десятилетия до их подлых обвинений, Александр Блок писал:

«Что же вы думали? Что революция — идиллия? Что творчество ничего не разрушает на своём пути? Что народ — паинька? Что сотни обыкновенных жуликов, провокаторов, черносотенцев, людей, любящих погреть руки, не постараются ухватить то, что плохо лежит? И, наконец, что так «бескровно» и «безболезненно» и разрешится вековая распря между «чёрной» и «белой» костью, между «образованными» и «необразованными», между интеллигенцией и народом?»

(Блок А. Собрание сочинений в 6 томах. Л.: Худож. лит., 1980–1983, т. 4, с. 235.)

Это было сказано не Лениным, но это же мог бы сказать и Ленин, поскольку он смотрел на дело так же и не мог смотреть иначе, будучи, как и Блок, подлинным гуманистом!

Гуманистом в точном значении этого понятия.

А В ЗАВЕРШЕНИЕ главы и всей книги вернусь ещё раз к мысли о том, кто несёт историческую ответственность за эксцессы, за «ужасы» революции — большевики или царизм?

В главе «Страшное в революции» из воспоминаний В. Д. Бонч-Бруевича психологической кульминацией описываемого можно считать рассказ Владимира Дмитриевича о том, как в начале 1918 года у него, после расследования с помощью знаменитого матроса Железнякова некого инцидента, зашёл разговор с матросами-анархистами об анархизме и социализме…

Матросы, узнав о том, что «Бонч» лично знаком с князем-анархистом Кропоткиным, слушали с живостью, однако «в теориях были не крепки», и Владимир Дмитриевич разговор с ребятами свернул, «дабы им было не обидно».

«В сущности, — констатировал Бонч-Бруевич, — анархизма у них никакого не было, а было стихийное бунтарство, ухарство, озорство, и как реакция на военно-морскую муштру — неуёмное отрицание всякого порядка, всякой дисциплины…»

(Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. Изд. 2-е, дополненное. М.: Наука, 1969, с. 182.)

Но кто, спрашивается, третировал матросов в царском флоте — эмиссары Ленина или императорские офицеры?

Бывший гардемарин, советский писатель Леонид Соболев хорошо описал царские флотские порядки в своём «Капитальном ремонте», а бывший флотский кондукто́р, советский писатель Новиков-Прибой описал их в своём «Капитане первого ранга». Очень рекомендую обе книги для прочтения — и написаны отлично, и исторически достоверны…

Впрочем, это не всё!

Вот какую сцену вспоминал Бонч-Бруевич дальше:

«Тут же сидел полупьяный старший брат Железнякова, гражданский матрос Волжского пароходства, выдававший себя за матроса с корабля «Республика», носивший какой-то фантастический полуматросский, полуштатский костюм с брюками и высокие сапоги бутылками, — сидел здесь и чертил в воздухе пальцем большие кресты, повторяя одно слово: «Сме-е-е-рть!» — и опять крест в воздухе: «Сме-е-е-рть!» — и опять крест в воздухе: «Сме-е-е-рть!» — и так без конца».

(Там же, с. 182.)

Поэт Демьян Бедный, который увязался из Смольного за Бонч-Бруевичем «посмотреть матросню», сидел, «искоса смотрел на Железнякова-старшего и от волнения ел масло без хлеба, стоявшее на тарелке…»

Эта сцена глубоко символична, а судьбы братьев Железняковых в ленинской революции оказались «знаковыми»!

Спору нет — сцена, описанная Бонч-Бруевичем, ужасна. Собственно, она и взята из главы воспоминаний В. Д. Бонч-Бруевича, названной, напоминаю, «Страшное в революции». Но что было и кто был первопричиной ужаса этой сцены и других подобных сцен в послереволюционной стране?

Оба брата Железняковых родились в старой России, младший — в 1895 году. В старой России братья росли и выросли, то есть обоих воспитывал и формировал царский строй Николая II, но…

Но младший брат, 22-летний Анатолий, поверил Ленину, стал большевиком, в феврале 1918 года ушёл на фронт, командовал Дунайской военно-транспортной флотилией, Еланским полком в дивизии Киквидзе, бронепоездом и в июле 1919 года в боях под Верховцево погиб, оставшись в памяти народа ярким героем. О нём сложена прекрасная песня: «В степи под Херсоном высокие травы, в степи под Херсоном — курган…»

Анатолий Железняков, пошедший за Лениным, не умножал ужасы революции, он их старался не допустить — вспомним его поведение перед толпой в день открытия Учредительного собрания. А старший Железняков, с душой, изуродованной царизмом, за Лениным не пошёл. И утонул в разгуле, в анархии, умножая ужасы революции. Он бесследно сгинул, памяти о себе не оставив (если не ошибаюсь, он то ли закончил у Махно, то ли попросту был расстрелян)…

Старший Железняков — понимал он это или не понимал — бесславно умер подданным прогнившей Российской империи, умер, духовно родственный старому режиму императора Николая. Именно такие, как старший Железняков, были повинны в — что тут отрицать — ужасах революции и Гражданской войны.

Но породили эти ужасы и эксцессы революции прошлые, многовековые ужасы старогорежима. Преступления имущих, препятствовавших развитию народа, пали отмщением в ходе революции на них самих. На имущих детей пали как грехи имущих отцов и дедов, так и их собственные прегрешения перед народом…

А младший Железняков?

Что ж, он героически погиб как гражданин новой России, духовно пересозданный и воспитанный большевиком Лениным. Младший Железняков не порождал ужасы революции именно потому, что пошёл за Лениным и понял, что утверждение ленинской правды не нуждается в походя пролитой, в избыточной крови…

Анатолий Железняков стал одним из героев Гражданской войны, и в 1938 году большевик-ленинец с 1903 года Клим Ворошилов написал:

«Имена таких народных героев, как Чапаев, Щорс, Руднев, Пархоменко, Лазо, Дундич, матрос Железняков, и многих других будут постоянно жить в сердцах поколений».

(Ворошилов К. Е. XX лет Рабоче-Крестьянской Армии и Военно-Морского Флота. М.: 1938, с. 5.)

Так оно в Советской России и было!

Но до того, как новая Россия обрела своих героев Гражданской войны, надо было в этой войне выстоять и победить.

Несколько слов вместо послесловия

От 2017 года — к 1917-му?

Я оставляю Владимира Ленина и возглавляемую им Россию накануне грозных событий и испытаний нового строя и его лидера на прочность. К лету 1918 года в России была развязана Гражданская война, а точнее, началась иностранная интервенция. Уже в начале 1918 года интервенты высадились на Севере и Дальнем Востоке России, а в конце весны 1918 года интервенция перешла в особо активную фазу в виде мятежа белочехов, организованного Америкой и Антантой.

Именно мятеж чехословацкого корпуса, намеренно растянутого от Поволжья до Владивостока, стал подлинным запалом широкомасштабной и длительной войны, которую даже большевики назвали Гражданской, но которая была фактически Отечественной войной народов России против иностранных интервентов и их внутренних клиентов, войной народов за будущее нового социалистического Отечества.

Отразив нашествие «14 государств», ленинская Россия пошла по пути проб и ошибок, неудач и срывов, которые в итоге привели к триумфам первых пятилеток, к победе в Великой Отечественной войне, к мощной Советской Державе, оградившей свою безопасность Ядерным Щитом и пославшей в космос первого землянина — Юрия Гагарина.

Всё это известно, но всё это через сто лет после Октября 1917 года оболгано и обесценено прежде всего на само́й родине Октября.

В своей статье 1916 года о расколе социализма (Ленин имел в ввиду раскол социал-демократического движения на соглашателей и революционеров) Владимир Ильич обращался к примеру Англии. Однако он имел в виду и весь мир империализма в целом и писал:

«Горстка богатых стран — их всего четыре, если говорить о самостоятельном и действительно гигантски-крупном, «современном» богатстве: Англия, Франция, Соединённые Штаты и Германия — эта горстка развила монополии в необъятных размерах, получает сверхприбыль в количестве сотен миллионов, если не миллиардов, едет «на спине» сотен и сотен миллионов населения других стран, борется между собой за делёж особенно роскошной, особенно жирной, особенно спокойной добычи.

В этом экономическая и политическая суть империализма…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 30, с. 173.)

Это написано в 1916 году!!!

И что здесь устарело?

К четвёрке прибавились Канада, Япония и Италия — вот и все изменения, да Америка по сравнению с 1916 годом разрослась, как огромная мировая раковая опухоль, заменив Англию на посту первого мирового эксплуататора…

Плюс — стал реальностью тот «золотой миллиард», формирование которого само́й Элитой Энгельс рассмотрел полтора века назад и о котором как о почти свершившемся факте писал Ленин век назад:

«Буржуазия «великой» империалистической державы экономически можетподкупать верхние прослойки «своих» рабочих, бросая на это сотенку-другую миллионов франков в год, ибо её сверхприбыль составляет, вероятно, около миллиарда. И вопрос о том, как делится эта маленькая подачка между рабочими-министрами, «рабочими-депутатами»… рабочими-чиновниками, рабочими, организованными в узкоцеховые союзы, служащими и т. д. и т. д., это уже вопрос второстепенный…

С одной стороны, тенденция буржуазии и оппортунистов превратить горстку богатейших, привилегированных наций в «вечных» паразитов на теле остального человечества, «почить на лаврах» эксплуатации негров, индийцев и пр., держа их в подчинении при помощи снабжённого великолепной истребительной техникой новейшего милитаризма. С другой стороны, тенденция масс…»

(В. И. Ленин. ПСС, т. 30, с. 173–174, 175.)

Плюс — Россия опять оказывается на задворках прогресса и глобальной мощи при всех баснях о том, что она-де «встала с колен».

Тенденция масс к освобождению от паразитов, от привилегированной горстки, о которой Ленин написал в октябре 1916 года, привела через год к Великой Октябрьской социалистической революции в России. И ренегат Каутский сразу же восстал против этой тенденции и оболгал её. И сколько ещё ренегатов и прямых врагов противостояли после этого идеям и практике ленинской России!

Однако тенденция крепла, ширилась, возник социалистический лагерь… Источник прямых колониальных сверхприбылей иссякал, и хотя неоколониальные прибыли оказывались порой ещё бо́льшими, чем колониальные, буржуазии крупнейших капиталистических держав смертельно угрожала могучая всемирная тенденция к освобождению, оплотом которой была страна Ленина.

И тогда под знамёна тенденции превратить горстку привилегированных наций в вечных паразитов на теле остального человечества, то есть — под знамёна «золотого миллиарда» были призваны новые элитарные ренегаты, которых к 1991 году набралось в СССР — легион. Эти ренегаты и совершили элитарную контрреволюцию 1991 года — в интересах как поощрявшей их мировой «Золотой» Элиты, так и в собственных элитарных, то есть — шкурных, интересах.

И теперь она, эта подлая, антинациональная, антинародная, до неприличного чавканья жадная «элита» замахивается на Ленина — творца народной России, ненавистной для элиты всех стран.

Что из этого выйдет — сказать сложно, очень уж изгажено сегодня и мировое, и российское общественное сознание. Однако не могу не напомнить всем слова Владимира Ильича:

«Решают исторический исход гигантские массы, которые, если небольшое число не подходит к ним, иногда с этим небольшим числом людей обращаются не слишком вежливо».

Хорошо сказано, ей-богу!

Content

Сергей Кремлёв
Ленин в 1917 году

Предисловие к документальной трилогии о Ленине в 1917 году

Книга 1 Весна 1917-го: не меч, но мир

Предисловие к книге 1-й «Нам горьким стало молоко под этой ветхой кровлей…»

Глава 1 Кто развалил Россию — «Николай» Ленин или Николай Романов?

Глава 2 Апрельские тезисы…

Глава 3 «Спецоперация» Николая Старикова против «Николая» Ленина

Глава 4 «Клондайки» большевиков: от Эриванской площади до издательства Малых

Глава 5 Апрельская конференция большевиков и апрельские провокации против них

Глава 6 «Американский след» в российском Феврале

Глава 7 Если бы Россия пошла за Лениным уже весной 1917 года

Глава 8 «Через народ перепрыгнуть нельзя…»

Книга 2 Лето 1917-го: от шалаша в Разливе — к Смольному

Информация к размышлению вместо предисловия к книге 2

Глава 1 «Есть такая партия…»

Глава 2 Июль 1917-го — пролог Октября 1917-го

Глава 3 Маршрут «Шалаш в Разливе — Смольный»

Глава 4 Постой у полицмейстера, мятеж Корнилова и последний парик Ленина

Книга 3 Осень 1917 года, которая потрясла мир и спасла Россию

Несколько слов вместо предисловия к книге 3

Глава 1 Грозящая катастрофа и как с ней бороться

Глава 2 Десять дней, которые потрясли мир…

Глава 3 Об ужасах революции и ужасах, её породивших…

Несколько слов вместо послесловия От 2017 года — к 1917-му?