Томас Рюдаль

Отшельник

Роман

Thomas Rydahl

Eremitten

Eremitten Copyright © 2014 by Thomas Rydahl & Forlaget Bindslev

© «Центрполиграф», 2018

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2018

Луиса

31 декабря

Глава 1

В канун Нового года Эрхард выпил три коктейля «Лумумба» и решил найти себе новую подружку. Впрочем, слово «новая» тут не совсем уместно. Его спутница жизни не должна быть ни новой, ни молодой, ни красивой, ни милой. Просто ему нужен рядом кто-то живой, теплый. Пусть в доме поселится женщина. Может быть, она будет постоянно мурлыкать себе под нос какую-нибудь песенку или ругать его за то, что он пролил на пол какао. О чем он может ее попросить? Почти ни о чем. А что он может ей предложить? Почти ничего. Ясно одно: жизнь ее не будет раем. Через несколько лет ей придется брить его и снимать с него туфли после долгого дня за рулем – если, конечно, тогда он еще сможет водить машину, – выносить его ночной горшок… Через несколько лет…

Горный склон рядом с домом невидим; он тонет в кромешной тьме. Если Эрхард долго сидит неподвижно, начинает различать звезды. А если просидит на одном месте еще дольше, он увидит, как звезды падают, становясь все ярче и ярче. Тишина разрастается, если можно так выразиться. Она вырастает, как вакуум, затопляя дневную жару, которая еще цепляется за скалы, неослабевающее завывание ветра в тональности до мажор, дальний прибой и бурление крови в его жилах. От такой тишины в канун Нового года хочется плакать. Тишина настолько всепоглощающая и полная, что сливается с ночью. Он не спит, но ему кажется, что его глаза закрыты. Вот почему ему так нравится здесь жить. Сюда никто никогда не приходит.

Здесь только он. А еще Лорел и Харди. И падающие звезды. Звезды, конечно, были всегда, но сейчас он их видит. Сначала множество ярких точек, потом он различает созвездия, Пояс Ориона и галактику, похожую на старомодную перфокарту. Привет от Большого взрыва…

С прошлого раза прошло семнадцать лет и девять месяцев. Он вдыхает аромат духов Беатрис, которыми пропахла его рубашка, – она обняла его после обеда, когда он собрался уходить. Беатрис пригласила его к ним встречать Новый год, правда без всякого воодушевления, и это еще мягко сказано.

– У меня на сегодня другие планы, – старчески сварливо ответил Эрхард.

– Да ладно тебе, – сладко пропела она, не желая сразу сдаваться.

– Ну уж нет, ваши гости для меня чересчур модные.

Беатрис промолчала: видимо, понимала, что так оно и есть.

Тогда заговорил Рауль:

– Лучше тебя я почти никого не встречал.

Они больше не уговаривали его остаться. Когда начали расставлять бокалы с шампанским, он поцеловал Беатрис, поздравил ее с Новым годом и ушел. Рауль проводил его вниз.

– Счастливого пути! – сказал Рауль, когда они очутились в шумной толпе на улице.

Их громко поздравил с Новым годом Силон, владелец магазина сумок и чемоданов через дорогу. Конечно, в первую очередь он обращался к Раулю – его все знают. Эрхард шел к своей машине, охваченный привычной тоской, которая овладевала им всякий раз в канун Нового года. Еще один год прошел, как и остальные, еще один год мрачно нависает впереди.

Твое здоровье, друг мой. С коньяком гораздо лучше. Коньяк согревает изнутри. Ночь теплая. Он ощутил приятное покалывание. Может быть, из-за мыслей о Беатрис, о ложбинке между ее грудями, которая уходит под блузку, о самом средоточии ее аромата… Хватит! Не стоит мечтать о ней. Не о ней он сейчас должен думать. Дочка парикмахерши. Вот о ком вполне можно поразмышлять. В ней что-то есть.

Он с ней незнаком. Один раз видел издали. Зато он часто видит ее снимки на стене салона красоты. Он думает о ней. Представляет, как она входит в салон: звенит колокольчик над дверью. Потом в его воображении она сидит за столом напротив и смотрит, как он ужинает. Или стоит в кухне, в его кухне, и готовит – что-то дымится и шипит на сковороде.

На самом деле она гораздо моложе, и, скорее всего, ей нет до него дела. К тому же она не совсем в его вкусе. И кстати, разве он может произвести впечатление на молодую женщину? Скорее всего, она даже готовить не умеет. Любит, наверное, болтать с подружками по телефону, как все девицы. Вполне вероятно, что она ест готовую лапшу из контейнера, уставившись в компьютер.

На фото в салоне она совсем девчонка, воплощение невинности. У нее густые кудрявые волосы, она носит большие, почти мужские, очки. Не красавица, но чем-то цепляет. Ей, наверное, лет тридцать, не меньше. Если верить ее матери, она милая и остроумная. Но матери необъективны. В тот раз, когда он увидел ее на улице, узнал по легким, кудрявым волосам. Она переходила дорогу с прямой как палка спиной; на плече болталась дамская сумка. Увидев идущую навстречу машину, она вдруг припустила вперед. Девушка не показалась ему изящной, напротив, ее движения были несколько неуклюжи. Он сам не понимал, почему так часто думает о ней, может быть, ему просто хочется пустить корни на острове…

Ветер завывал в скалах и за углом – монотонно, словно из фортепиано постоянно извлекают одну и ту же ноту. Одиночество…

Во всем виновата Петра. Ее неестественно высокий голос перекрывал любые разговоры и возражения. Невозможно сосредоточиться, если, в ожидании своей очереди, листаешь журнал и пытаешься прочесть репортаж о местной футбольной команде. Петра непоколебима. По ее мнению, любовь – то, что необходимо выдавливать из других. Она без умолку тараторила о дочери, впиваясь в скальп Эрхарда своими длинными ногтями: дочка переехала в отдельную квартиру, купила себе мопед, у нее новый клиент, она порвала со своим приятелем. Петра призналась, что она – но не ее дочь – хочет внуков и так далее. И вдруг, несколько месяцев назад, Петра сказала: «Вот бы моя дочка нашла кого-нибудь вроде вас». При этом она смотрела на его отражение в зеркале. Потом Петра добавила: «Она не похожа на других девушек, но ведь и вы не такой, как все».

Они даже вместе посмеялись – в основном Петра.

Ее предложение тогда растревожило Эрхарда. Почему она так сказала? Ведь не просто так сболтнула… Помахала своей дочерью перед его носом. Неужели намекала, чтобы он пригласил ее дочь на свидание? Разве Петре не известно, как его прозвали местные? Разве она не заметила, что у него недостает пальца на руке? И потом, разница в возрасте… Неужели Петре все равно? Он старше ее дочери лет на тридцать, не меньше. Он ровесник самой Петре, даже старше. И все же во всем чувствуется какая-то приятная симметрия. Старики оглядываются назад и тянут молодых вперед; как на литографии Эшера «Рисующие руки». Пять пальцев на одной руке и пять пальцев на другой. Пять + пять.

«Вот бы моя дочка нашла кого-нибудь вроде вас», – сказала Петра. Кого-нибудь вроде него!

Не его, а «кого-нибудь вроде него».

Почему она так сказала? Может, намекала, что кругом много таких, как он? Мужчин, которые похожи друг на друга, как будто сделаны под копирку, которые снова и снова делают одно и то же из поколения в поколение. Они не меняются и не задаются вопросами… Кто-нибудь вроде него! Он совсем замшел в своем медвежьем углу; сегодня здесь, а завтра там, и после него останется лишь вонючий след.

В центре города грохочут фейерверки.

Может быть, так и поступить? Поехать в город и пригласить ее на свидание? А что откладывать? Поскорее покончить с делом. Он понимал, что за него сейчас говорит «Лумумба». Понимал и то, что его храбрости хватит не больше чем на два часа. Потом он постепенно вернется в реальность. Сейчас четверть одиннадцатого. Скорее всего, ее даже дома нет. Она сидит в ресторане с молодыми людьми, которые разбираются в компьютерах. А что, если она сейчас одна дома, совсем как он? Смотрит жуткие новогодние передачи по телевизору. Ее мать много раз говорила ему, где она живет: в сравнительно новом доме на улице Палангре. Квартира над магазином детской одежды. Можно проверить, дома ли она, и все. Посмотреть с улицы, светятся ли ее окна, мерцает ли телевизор в темноте.

Он ведет руками по стене, нащупывает бельевую веревку и снимает с нее брюки. Просовывает ноги в отверстия. Козлы убегают в темноту.

Глава 2

Он поехал в город по тропе Алехандро.

Не надо бы ехать по этой дороге; она губит машину. Ему уже дважды пришлось ремонтировать передний и задний мост, и оба раза механик Анфил просил его не ездить по северной дороге и по тропе Алехандро. Он считает, что машина может не выдержать. По таким дорогам нужно ездить на внедорожниках типа «монтеро» или на новом мерсе. Даже если бы у Эрхарда были деньги, он предпочел бы сохранить свой «мерседес» марокканской сборки с желтыми сиденьями, который не любит разгоняться. И все-таки он едет по тропе Алехандро. Проехал мимо старого дома Оливии, где поселились серферы – их доски лежат на крыше, и в темноте он увидел их флаг: на верхушке высокого шеста, воткнутого в крышу, красуются розовые трусики. Там живут два парня со своими друзьями. Иногда по утрам, проезжая мимо, он видит их. Они сидят на крыльце, курят большие трубки, машут ему руками и истерически хохочут. Несколько раз он останавливал машину рядом с ними; но они были под таким кайфом, что не могли подняться со своих надувных кресел. Но сейчас в доме никого нет, свет не горит. Наверное, они на пляже или в центре.

Он приближался к своему любимому повороту. За ним виден океан. Вид фантастический – особенно когда «Лумумба» греет душу и коньяк доходит до кончиков пальцев. Тропа каменистая, в рытвинах, и вся машина вибрирует. На скорости выше ста километров в час ее занесло, Эрхард ощутил приятное покалывание во всем теле и широко улыбнулся. Кроме того, он пустил газы, что совсем не смешно; он просто ничего не может с собой поделать. Это началось несколько лет назад. Стоило ему чуть напрячь мышцы живота, как воздух выходил из кишечника. Несмотря на боль, он испытывает облегчение. Потом тропа пошла под гору; он приблизился к последнему повороту. В свете фар увидел козла, стоящего посреди дороги, и объехал его, а затем посмотрел в зеркало заднего вида; козел вроде похож на Харди, но Харди никогда не заходит так далеко от дома. Козел мгновенно скрылся в темноте.

Эрхард был настолько поглощен своими мыслями, что заметил встречную машину в самый последний момент, когда она едва не задела его на узкой дороге. Он вздрогнул от порыва ветра. Мимо его «мерседеса» пронеслась длинная тень; боковое зеркало прижало к стеклу.

– Проклятые дилетанты! – крикнул он, к собственному удивлению, по-датски. Значит, не забыл родной язык. Он завершил поворот. Встречная машина скрылась из виду, красные фонари исчезли в ночи. Нет смысла даже останавливаться, чтобы оценить ущерб. Эрхард опустил окошко и поправил зеркало. Стекло пошло трещинами, восемь тонких линий сбегают вниз.

Черный «мицубиси-монтеро». Машина бездельника Билла Хаджи, который живет на вершине горы. Там у него ранчо, где он разводит лошадей; он с такой скоростью носится по тропе Алехандро, как будто за ним гонится само море. Эрхард удивился своему спокойствию. Сердце билось ровно – наверное, онемело от коктейлей «Лумумба» и перспективы свидания с дочкой парикмахерши.

Повернув, он оказался в Корралехо. От асфальта поднимался жар. Молодые люди в маленьких машинах давили на клаксоны и пели. Он поехал в сторону порта по проспекту Хуана-Карлоса I и остановился на улице Палангре. Нашел свободное место и припарковался.

Он собирался подойти к нужному дому пешком. Потом он позвонит в дверь дочки парикмахерши… Лицо у него раскраснелось. Он заранее смущен. Живо представил, как она посмотрит на него, увидев на пороге. «Добрый вечер, – скажет он, – с Новым годом!» Он видел ее раньше. «Я видел ваши фотографии в салоне вашей матери». Что, если она будет в летнем платье на бретельках, которые вечно сваливаются с плеч? Кому какое дело, носит она очки или нет? Он не привередлив.

Но, дойдя до магазина детской одежды и задрав голову, он увидел, что все окна в доме темные. Свет не горел ни на одном этаже. Скорее всего, она сейчас смотрит телевизор. Пьет белое вино и надеется, что кто-нибудь заглянет к ней в гости. Нужно подкрепиться – выпить. Что-нибудь по-настоящему крепкое. Хотя бы для того, чтобы прорезался голос… Что хорошего, если он будет просто стоять на пороге и тупо пялиться на нее, как какой-нибудь идиот-эстранхеро? Он двинулся в сторону «Сентро Атлантико». В этом районе всегда многолюдно. В основном здесь собираются туристы, незнакомые ему люди. Он вошел в бар «Фликс» и направился прямо к стойке. Заказал коктейль «Ржавый гвоздь» и даже угостил двух сидящих в углу фермеров. Они выращивают оливки; приехали в город в поисках доступных женщин. Шум их пугает; они прячутся за пальмой и сидят тихо как мыши. Как невидимки.

Глава 3

До Нового года восемнадцать минут. На экране телевизора, который висит на стене за стойкой, показывают Таймс-сквер, салют над Сиднейским заливом. Длинная стрелка на Биг-Бене все ближе к двенадцати.

– Ну что, готовы к Новому году? – громко спрашивает бармен.

Его слова звучат так многообещающе, так просто. Как будто можно оставить в старом году все старое и взять с собой в новый год только новое. Но что такое «новое»? Бессмысленное слово для Эрхарда. Он сам далеко не нов. Ему не нужно новое. Он не хочет ничего нового. Он хочет только одного: чтобы его старое вело себя пристойно. Семнадцать минут. Еще можно успеть позвонить ей в дверь и поздравить с Новым годом. Может быть, она в неглиже – или как это называется. До его прихода она наверняка пила белое вино и пересматривала старый сериал «Семь жизней» – его все любят. Волосы у нее влажные; она приняла холодную ванну.

Посетители гурьбой высыпали на улицу. Эрхарда чуть не столкнули с табурета. Он расплатился по счету и вспомнил, почему нечасто посещает заведения для туристов: коктейль из виски и ликера «Драмбуи» обошелся ему в двадцать с лишним евро. Он смешался с толпой, вышел из бара и зашагал назад, к улице Палангре. Перешел дорогу и вошел в ее подъезд. Дом построили во времена Франко; лестница простая, темно-синяя. На дверях таблички с фамилиями жильцов. Из квартир доносилась музыка, но ни Луисы, ни хотя бы женщины, чье имя начиналось бы на «Л», он не нашел.

Он поднялся еще на один этаж. На площадке под лампой дневного света целовалась парочка; когда он проходил мимо, они смущенно разомкнули объятия и побежали вниз.

Он ненадолго остановился отдышаться, посмотрел на таблички и поднялся на верхний этаж. Три этажа по три квартиры – всего получается девять.

На третьем этаже жили некий Федерико Хавьер Панос и некий Собрино. А в центре – Луиса Муэлас. Табличка на ее двери большая, золоченая; буквы наклонные, толстые. Скорее всего, табличку подарили Петра и ее муж. Такие таблички принято дарить выросшим детям, когда они наконец покидают родительский дом и начинают самостоятельную жизнь.

Из квартир не доносилось ни звука. Эрхард приложил ухо к двери Луисы Муэлас. В глубине души ему даже хотелось, чтобы ее не оказалось дома. Но из-за двери послышался тихий шорох, как будто там кто-то ходит. Впрочем, может быть, это всего лишь телевизор.

Он выпрямился и постучал здоровой правой рукой по дереву над глазком. Без четырех минут полночь. Может быть, его стук заглушат сиплые новогодние шумы.

Вдруг он увидел свое отражение в начищенной табличке.

Лицо какое-то расплывчатое. Выражение смущенное и даже виноватое; глаза словно зажаты между складками морщинистой, дряблой кожи. Подбородок зарос щетиной. Полная безысходность… Эрхард увидел в своем отражении любовь и горе, на нем отпечатались долгие годы беспорядочной жизни и спиртных напитков. Кроме того, в глазах застыло довольно циничное выражение. Взгляд оценивающий и осуждающий. Жалкое зрелище… По такому лицу мало что можно понять. Его трудно выносить, трудно любить. И хуже всего то, что лицо принадлежит ему. Он нечасто смотрелся в зеркало; иногда ловил свое отражение в зеркале заднего вида в машине, или в искривленных зеркалах над выщербленными раковинами общественных туалетов, или в витринах магазинов. Такое лицо лучше вообще не видеть. Он может спросить у своего отражения только одно: «Что ты можешь ей предложить?»

В самом деле, вот что самое страшное – первая встреча. Тот миг, когда приходится рисковать всем. Когда говоришь кому-то: «Я тебя хочу». Тот миг, когда уже нельзя полагаться на удачу. Ты делаешь шаг и ждешь от другого ответа. Как будто лопается оболочка двух мыльных пузырей и они сливаются в одно целое. И происходит это не во время поцелуя, не во время секса и даже не в то время, когда признаешься в любви. Все происходит в тот ужасный миг, когда отваживаешься на безумное предположение, будто тебе есть что предложить другому…

Из-за двери донеслись вполне отчетливые звуки. Кто-то шел босиком – или в чулках.

– Иду! – произнес тихий голос.

Без двух минут двенадцать.

Нет, нельзя… невозможно! Эрхард развернулся и сбежал вниз по лестнице. Наверху открылась дверь.

– Эй! – послышался голос.

Он прошел мимо дверей, за которыми слышна громкая музыка. Выбежал на улицу – прочь. Прокрался вдоль стены, как крыса, перешел улицу и направился к своей машине. На улице Палангре полно народу. Рядом с его машиной стояли какие-то веселые гуляки и курили сигары. Девицы с бокалами шампанского в руках оседлали мопеды…

Из квартир на верхних этажах доносились голоса. Он забрался в машину и осторожно выехал с переполненной парковки. Он двигался по улице с односторонним движением, объезжая многочисленных пешеходов. Ему махали, не обращая внимания на то, что у него выключен знак «Такси свободно». Сегодня он не станет брать пассажиров! Кто-то хлопнул ладонью по лобовому стеклу; он ловил умоляющие взгляды.

– С Новым годом, придурок! – крикнула какая-то девица в серебристом котелке.

Он уехал от городских огней в темноту. Асфальтированная дорога закончилась и перешла в едва заметную тропу. Он вдавил в пол скрипучую педаль газа старого «мерседеса». Гравий бил в днище.

Перед его глазами снова возник образ дочери парикмахерши, открывающей дверь. Она как будто смеялась над ним. Теперь он представлял ее в носках, с растрепанными волосами, со стаканчиком виски в руке. Он сегодня слишком сексуально озабочен; не к добру такие фантазии! В такие минуты он лишний раз вспоминал о том, что стареет, и ненавидел самого себя. Молодость телесна, и ей недостает духовности; он же все больше приближался к чистой духовности, которой недостает телесности. Он двигался к той точке, когда приятнее всего думать, мечтать о будущем и вспоминать далекое прошлое. Почти восемнадцать лет он только воображал себе близость с женщиной. Мечтал о ней. Даже когда он был с Аннет, предавался таким мечтам. Просто тогда его мечты были более определенными, он представлял, что с ним не Аннет, а какая-то другая женщина. А потом и Аннет не стало.

Нога переместилась с педали газа на тормоз. В центре ярко-желтого конуса, образованного лучами фар, он увидел гигантский предмет, который лежал посреди дороги.

Мизинец

1-3 января

Глава 4

Сначала ему показалось, что с неба упал спутник, потом он увидел, что посреди дороги лежит машина – перевернутая машина.

«Мицубиси-монтеро» черного цвета, как у Билла Хаджи.

Это машина Билла Хаджи.

Машина лежала совсем недалеко от того места, где они с ним разминулись. Давно ли это было? Наверное, около часа назад… Эрхард понял, что потерял счет времени. Наверное, «Ржавый гвоздь» все же ударил ему в голову.

Он заглушил мотор, но фары оставил включенными, чтобы видеть машину. Издали доносился шум прибоя; в перевернутой машине работал двигатель. На дорогу оседала пыль.

Рука Эрхарда потянулась к портативной радиостанции. Позвонить диспетчеру таксопарка? Он уже собирался нажать кнопку, но вдруг услышал какой-то странный стук, как будто кто-то передает послание морзянкой или пытается освободиться. Эрхард вышел из машины. Окликнул Билла по имени. Позвал его так, будто они знакомы. Билл Хаджи… Конечно, они незнакомы лично. И все же Билла Хаджи знают все. Вызывающе отвратительная личность. Не сидится ему на одном месте, вечно он носится туда-сюда. Несколько раз Эрхард возил его в такси. Один раз они ездили в больницу. И еще пару раз он забирал его из аэропорта и вез домой, на вершину горы. Хаджи прилетал из Мадрида с четырьмя или пятью чемоданами и молодым томным красавчиком. Оба раза чемоданы были одни и те же, а вот красавчики разные. Эрхарду было наплевать на слухи – пусть Хаджи живет как хочет. В такое лучше не вникать. Лишь бы его мальчикам было больше восемнадцати и они сами делали свой выбор.

– Билл Хаджи! – повторил Эрхард.

Машина была разбита всмятку. Вероятно, упала с большой высоты. Металлический корпус был покорежен и смят, словно картонный. На дороге тянулся длинный след из осколков. Эрхард понял, что внедорожник занесло. Он снова окликнул хозяина, обошел машину, заглянул в салон. Внутри никого не было. Ни Билла, ни очередного красавчика. Эрхард вздохнул с облегчением. Хотя ему не особенно нравился Билл Хаджи, неприятно видеть человека, сплющенного между рулевым колесом и сиденьем. Он представил себе Билла в виде клеща, насосавшегося крови. Машина была пуста, одна дверца распахнута и болталась на петле. Может быть, он пошел за подмогой или его подобрала сестра. Всякий раз, когда он видел Билла в центре города или в ресторане «Маркиза», – ему сопутствовала сестра. Эрхард наклонился, потрогал капот – еще теплый…

Вдруг ночь и машина стали как будто таять: небо осветилось ярко-зелеными, голубыми, красными всполохами. Эрхарду почудилось, что сверху на него смотрят сотни глаз.

Глава 5

Небо словно раскалывается. Эрхард посмотрел на машину. Снова услышал грохот, увидел разноцветные вспышки. Сначала решил, что это аварийные огни, которые зажгли на каком-нибудь корабле. Не сразу до него дошло: Новый год. В центре города салют! Когда глаза снова привыкли к темноте, он увидел, как что-то движется прямо перед ним.

Над тем местом, где раньше была выхлопная труба, сидела собака.

Две собаки.

Они пристально наблюдали за ним, как умные щенки, которые просятся гулять. Собаки дикие. Никто не знает, откуда они взялись. Может быть, из Корралехо? Они очень красивы, когда сидят на месте и когда носятся по скалам при луне. При свете дня видно, что они шелудивые и потрепанные, как старые одеяла. Дикие собаки – настоящее бедствие для местных фермеров, которые разводят овец и коз; скучающие молодые люди придумали себе забаву – стреляют по ним, как по мишени, из внедорожников и пикапов. Но собак отчего-то меньше не становилось. Эрхард догадывался, что в темноте прячутся еще десять или пятнадцать псов. Может быть, Билл Хаджи сбил кого-то из них? Может, поэтому он и перевернулся? Из пасти передней собаки капала слюна. За ее передними лапами что-то виднелось.

Он сразу узнал Билла Хаджи, хотя от лица почти ничего не осталось. Собственно, спасать было уже нечего. Может быть, он умер еще до того, как на него набросились псы. Его характерные баки, похожие на кроличий мех, были вывернуты наизнанку.

Потом он заметил еще кое-что…

Глава 6

Он лежал прямо за левым передним колесом, в темноте. Эрхард заметил маленький предмет только потому, что он поблескивал всякий раз, как в небе расцветали залпы салюта. Он не сразу понял, что видит. Желтоватый блеск, ободок… Возможно, там что-то медное или позолоченное, может быть, сломанные темные очки, кусок оправы… Или золотая коронка? Но потом он разглядел ноготь и морщинки у сустава. В кожу буквально вросло широкое кольцо.

Это обручальное кольцо Билла Хаджи. На безымянном пальце Билла Хаджи. Десять минус один.

Эрхарду не хотелось обходить машину, поэтому он попробовал дотянуться до пальца. Палец лежал на земле в метре или двух от него, по другую сторону машины. Он присел, и два пса тут же вскинули морды, отрываясь от своего ужина. Один оскалил зубы и сделал стойку, готовясь к прыжку. Да, до пальца можно дотянуться, но Эрхарду не хотелось, чтобы пес вцепился ему в руку.

Он медленно вернулся к своей машине, несколько раз переключил фары с ближнего на дальний свет. Псы злобно смотрели на него. Эрхард несколько раз нажал на клаксон. Машина произвела несколько пронзительных гудков; многие не верят, что «мерседес» на такое способен. Он гудел до тех пор, пока две собаки вяло, как наркоманы, не отошли от перевернутого внедорожника. Скоро они слились с темнотой.

Эрхард поспешил к искалеченной машине: из-за спины били лучи дальнего света. Скорее, скорее! Когда он в последний раз бегал? Несколько месяцев назад? Скорее несколько лет… Хотя вторая машина совсем близко, ему показалось, что он бежит целую вечность. Псы, должно быть, разгадали его уловку и хотели напасть на него из засады. Ноги под ним подкашивались. Стараясь не стоять к кузову вплотную, он нагнулся. Кольцо всего в полуметре от него.

Он склонился над тем, что осталось от головы и лица Билла Хаджи, посмотрел на красно-синий сгусток в открытых, но угасших глазах.

– Найди мальчика!

Слова такие громкие и четкие – они заглушили даже взрывы салюта, – что вначале Эрхарду показалось, они доносятся из работающего радио. Или, может быть, заговорил один из псов – откуда ему, черт побери, знать?! Он снова посмотрел в глаза Билла Хаджи, ему почудилось, что голос донесся прямо из них, из черных шариков, постепенно стекленеющих, умирающих… Знакомый голос. Он уже слышал его раньше. Наверное, это голос самого Билла Хаджи. Или он говорит сам с собой, несет невесть что… Он уже забыл, какие слышал слова, помнил только, что голос был умоляющим.

Потом он вспомнил о пальце и лег на живот. Днище машины было еще теплое. Не горячее, а теплое, как скалы. Над побережьем взорвались последние залпы салюта: зеленый букет, который рассыпался серебристыми искрами. Стало тихо, правда, не совсем. Негромко ворчал мотор. И еще жалобно поскуливали дикие собаки. Может быть, они сговариваются броситься на него? Что-то шуршало под самой машиной. Эрхард пополз вперед на животе, вытянул руку и схватил палец. Он был холодный и жесткий… Невероятно!

«Девять плюс один», – подумал он.

Глава 7

Эрхард бегом вернулся к своей машине, сел в водительское кресло, захлопнул дверцу. После того как он увидел на дороге перевернутый внедорожник, вдруг совершенно протрезвел, только голова болела, как с похмелья. И вот опьянение стало возвращаться. У него не только закружилась голова, но и улучшилось настроение, он ощутил непонятную радость.

Как будто его глаза, тело и разум замкнуло в результате странных подсчетов. У него девять пальцев, вместе с пальцем Билла Хаджи получается десять. Радость постепенно спускалась в живот и ниже, в пах – как будто найденный палец усилил его либидо. Эрхард понимал, что это неправильно, в конце концов, палец-то не его. И все же общая сумма сделала его целым – таким, каким он уже давно себя не ощущал. Восемнадцать лет назад, лишившись пальца, он мысленно произвел вычитание и преисполнился отвращения к себе. Теперь же найденный палец вернул ему равновесие.

Он снял носки и лег в постель. Голова гудела. Генератор заглох, потому что он забыл выключить его, когда уезжал. Он посмотрит, в чем там дело, но завтра, завтра. Хотя ночь тихая, когда ветер меняет направление, он звучит как собачье рычание.

Если собаки обглодают его, хоронить будет нечего. Если нечего хоронить, он не умер. Сестра Билла Хаджи – жесткая женщина, похожая на мужчину. Ей придется провожать на кладбище пустой гроб.

Палец на руке, на руке Билла Хаджи, которой он когда-то подзывал Эрхарда на главной улице. Его молодого дружка тошнило. Билл Хаджи ласкал его всю дорогу до больницы. Эрхард отчетливо вспомнил запах арбуза и толстую пачку банкнот. Билл Хаджи расплатился купюрой в 500 евро. Чтобы дать сдачу, Эрхарду пришлось разменять ее в киоске… Палец. Рука Билла Хаджи. Баки Билла Хаджи, делавшие его похожим на ирландца.

В спальне темно, ему не сразу удалось нащупать телефон.

– Произошел несчастный случай! Скорее! – почти прокричал он, словно давал телеграмму. Он продиктовал адрес, стараясь изменить голос, чтобы акцент был не так заметен.

– Лос перрос се ло ан комидо… Его объели собаки.

– Как вас зовут? – недоуменно спросил его собеседник. – Позвольте узнать, кто говорит?

Долгая пауза. Эрхард хотел нажать отбой, но в темноте не увидел кнопку конца вызова. Он провел рукой по переплетенному шнуру и наконец нашел кнопку.

– Алло! – окликнули его на том конце линии.

Эрхард нажал отбой. В доме снова воцарилась оглушительная тишина. Все, что осталось, – ветер, который завывает в скалах. Новый год уже пришел на Канарские острова. Палец лежит под подушкой, как счастливая монета.

Глава 8

Во вторник он встал рано и решил прокатиться перед тем, как доложиться диспетчерам и принять первый заказ. Вначале он всегда ехал в Алапаку, рыбацкую деревню, где кричат чайки и варят лучший кофе на Фуэртевентуре. Аристид и его жена Миса мелют кофейные зерна на старинной арабской ручной кофемолке, принадлежавшей еще отцу Мисы, – она длиной с целый стол. Сладкий кофе почти малинового цвета. Самый вкусный на острове. И хотя Эрхард не мог сказать, что побывал во всех местных кофейнях до одной, он точно пробовал кофе в большинстве из них.

– Эрхард, ты сегодня какой-то бодрый, – заметила Миса.

Эрхард сухо поздоровался с ее двоюродной сестрой. Кузина часто навещала Мису. Она ходила босиком. Эта молодая байкерша ругалась как грузчик. В общем, девица не вызывала у него никаких эмоций, хотя у нее красивые волосы. Ими можно было полюбоваться, когда она отворачивалась. Черные, прямые, они доходили ей до бедер. Пока Эрхард пил кофе, кузина рассказывала Мисе о каком-то бодибилдере по имени Стефано. Судя по всему, его нельзя назвать славным малым, хотя мнения Эрхарда никто не спрашивал. Кузина Мисы вообще никого ни о чем не спрашивает. Она без умолку тараторила о том, какие у ее бодибилдера куриные мозги, как он разбил телевизор и сколько денег потратил на каких-то страшных шлюх в баре в Пуэрто-дель-Росарио. Миса слушала, не прекращая подметать пол, время от времени она косилась на Эрхарда. В ее взгляде ему почудился немой вопрос: может быть, женщины не всегда того стоят?

Может быть, и мужчины тоже.

Кроме того, в кафе Мисы он принял душ, устроенный в небольшом сарае, где рыбаки чистят и сушат крупную рыбу. Со временем сарай превратился в своего рода общественный душ для серферов, рыбаков и одного таксиста, у которого нет водопровода. В хорошие дни в сарае пусто. Но сегодня на крюке подвешена огромная меч-рыба.

Глава 9

Он успел заработать всего 120 евро. Какое-то время ему везло: стоило высадить одного пассажира, как подворачивался следующий. Палец он держал в кармане, не смея его вытащить. Он пытался снять с него кольцо, но оно вросло, почти до кости. Билл Хаджи не был толстым, но палец у него либо распух, либо такой мясистый, что кольцо не снималось. Эрхард представил, как молодой Билл надел его. Наверное, получится стащить кольцо позже, когда палец немного усохнет. Если только кость не разломится пополам или не раскрошится, как сухая глина.

После сиесты он поехал в Виллаверде. Оставил машину на обочине служебной дороги за белым особняком семьи Аритца. Каждый год, всегда через несколько дней после Нового года, Аритца принимали гостей «с материка», а их юная племянница Айноа играла гостям Концерт фа мажор Гершвина.

Эрхард приезжал на полчаса раньше и настраивал рояль, пока женщины пили на террасе шампанское, а мужчины заглядывали внутрь «Стейнвея», отпуская замечания. Они разговаривали друг с другом, как будто Эрхарда нет. Андре Аритца – дружелюбный человек лет сорока пяти в необычайно толстых очках. С тех пор как Эрхард признался, что он ничего не понимает в компьютерах, да и не интересуется ими, Андре Аритца к нему охладел. Судя по тому, что Эрхард слышал, Андре нажил состояние на компьютерах и корабельных навигационных системах, что бы это ни значило. Он нувориш – на Фуэртевентуре их становилось все больше и больше. Странные, мягкотелые мужчины со статусными женами. Длинноногие красотки с модельной внешностью вели хозяйство и занимались детьми.

Сегодня три его близоруких приятеля-изобретателя тыкали пальцами в корпус рояля, смотрели на молоточки. Хотя Эрхард стоял рядом, они говорили о нем в третьем лице и называли «настройщиком». Зять Аритца рассказывал, как можно настроить рояль с помощью мобильного телефона.

– Очень, очень умное приложение, – объяснял зять. – Вот скажи, сколько ты платишь настройщику?

– Пожалуй, многовато за такую ерунду, – ответил Андре Аритца.

– Так скачай приложение, – советует зять, – оно стоит всего семьдесят девять центов.

Все засмеялись.

– Скоро бедняга останется без работы, – заметил «изобретатель» помоложе.

Эрхард поворачивал колки настроечным ключом; голова его под крышкой рояля. Он часто слышит такие разговоры. И когда водит такси – тоже.

Он все время помнил о пальце, который лежит в кармане. Конечно, он не мог его пощупать, просто знал, что палец там. Из-за этого в голову лезли странные мысли. Например, ему вдруг захотелось вырвать все струны из этого чертова рояля. Или сыграть этюды, ударяя головой Андре Аритца по клавишам. И вместе с тем палец вызывал у него желание оставить все как есть. Сохранять хладнокровие и не упускать своих возможностей.

Рейна Аритца стал созывать гостей к столу. За закрытыми раздвижными дверями в их доме не столовая, а целые апартаменты. Из кухни пахло пережаренным лобстером. Пока гости переходили в столовую, Эрхард не спеша закончил работу и взял с рояля бокал с шампанским. Он пил у окна, любуясь видом на порт и на океан. Потом спустился в кухню, вымыл почерневшие пальцы и собрался уходить. На пороге вдруг вспомнил о конверте с деньгами. Его всегда клали на одно и то же место, на низкий столик. В конверте сто евро. Не нужны ему их деньги. Если он не возьмет конверт, докажет Андре Аритца, что их подачки ему не нужны. К тому же его еще и обсуждают, как неодушевленный предмет… Правда, они решат, что он просто забыл взять деньги. Он ничего не ответил, слушая презрительные замечания. Аритца наверняка решит: бедный свихнувшийся настройщик забыл свои деньги. Может быть, они еще больше над ним посмеются.

Ну уж нет! Он вернулся наверх, прошел мимо столовой, где Рейна рассаживала гостей, заботясь о том, чтобы мужчины и женщины сидели попеременно. Она позвала Андре, но тот не ответил. Эрхард взял конверт со столика и мельком заглянул сквозь приоткрытую дверь в гостиную. Там у рояля стояла племянница и смотрела в окно. Андре Аритца наклонился к ней, приблизив губы почти к самому ее уху. Он пристально посмотрел на девушку, как будто ожидал какой-то реакции, но его ладонь скользнула по ее бедру снизу вверх, задирая полу длинной серебристой блузки, которая свободно свисала ниже талии. Похоже, ей это совсем не понравилось, с другой стороны, не заметно, чтобы ей было стыдно или она возмутилась. Единственное смягчающее обстоятельство в данном случае заключалось в том, что она ему не родственница, просто дочь хорошего друга, к которой они относятся как к племяннице. Кроме того, она не ребенок; ей лет семнадцать или восемнадцать. Эрхарду, который почти забыл, что такое секс, и не умеет соблазнять женщин, заигрывание Аритца не кажется ни сексуальным, ни соблазнительным.

Сзади послышались шаги Рейны Аритца; она идет по коридору.

– Сеньор Йоргенсен! – воскликнула она, когда увидела, как он стоит с конвертом в руке. – Спасибо за помощь! С Новым годом!

Эрхард быстро повернулся и распахнул дверь гостиной. Андре Аритца поспешно отдернул руку и застыл рядом с племянницей, как дворецкий, он посмотрел на Эрхарда исподлобья. Племянница по-прежнему выглядела равнодушной. Как будто он просто налил ей шампанского или сказал что-то, над чем стоит подумать.

– Вас ищет ваша красавица жена, – громко произнес Эрхард.

– Понятно, спасибо, – ответила Андре и отвернулась.

– Лобстер остывает! – объявила Рейна Аритца, заглядывая в гостиную. – Не забудьте взять с собой бокалы.

– С Новым годом вас и вашу племянницу, – сказал Эрхард, обращаясь к Андре Аритца. Потом он развернулся и пошел вниз. Он навидался всякого, и все же задавался вопросом, не в последний ли раз он пришел в этот дом. После сегодняшнего ему еще труднее будет найти общий язык с Андре Аритца. Конечно, настраивать здесь рояль в любом случае придется нескоро. Эрхард делает свое дело очень тщательно. Так что решать все именно сейчас ни к чему. Пройдет еще год, прежде чем он снова увидит этих людей.

Он включил знак «Свободен». Может быть, удастся подобрать еще пассажиров до того, как он поедет домой.

Глава 10

У двери стоял мужчина. Прежде чем открыть, Эрхард долго смотрел в крошечный глазок и считал до тридцати – может быть, он постоит и уйдет? Имя незваного гостя – Франсиско Берналь. Он приподнял темные очки и потер глаза, как будто не выспался или у него аллергия. Тридцать один, тридцать два, тридцать три… Берналь по-прежнему стоял и смотрел на дверь, словно ждал, что она вот-вот распахнется. Красивый молодой человек лет тридцати восьми; у него двое детей и жена, которая работает в одном из многочисленных отелей. Эрхард открыл дверь.

Полицейский смотрел на Эрхарда.

– Отшельник, – сказал он.

– Суперинтендент!

– Я не суперинтендент.

– А меня зовут не Отшельник.

Берналь ухмыльнулся:

– Ну ладно, Йоргенсен. Как жизнь?

– Отлично. А у вас? Как дети?

– Младший только что переболел корью.

Эрхард кивнул. Они с суперинтендентом полиции нравов знакомы уже несколько лет.

– Вчера мне звонил ваш коллега, – сообщил Эрхард.

– Лучше бы вы вчера приехали в управление.

– Вчера я не мог.

– Тогда поедем со мной сейчас.

– Но вы ведь сами приехали сюда. И потом, я не понимаю, что вам от меня нужно. Я почти ничего не знаю. Обо всем, что мне известно, я уже рассказал.

Полицейский снял темные очки. У него усталый вид.

– Я отвезу вас туда и обратно.

– Соблазнительно, конечно, и все-таки позвольте отказаться.

Берналь покосился на машину Эрхарда:

– Что с вашим боковым зеркалом?

– Такое часто случается, когда водишь такси.

– Йоргенсен, меня прислали за вами. Перестаньте валять дурака!

– Называйте меня Сеньор Против Правил.

Берналь засмеялся. Смех у него искренний. Вот что в нем нравится Эрхарду.

– Почему вчера по телефону вы не назвались?

– Было плохо слышно, – ответил Эрхард. – Вы же знаете, какая связь в нашем захолустье.

– Насколько я могу судить, после того, как проложили новый кабель, связь стала гораздо лучше.

Эрхард ничего не слышал о новом кабеле.

– Почему вы не перезвонили? – не сдавался Берналь.

– Вчера был канун Нового года, и я устал.

– Когда вы обнаружили труп, вы тоже были усталым?

– Да. – Эрхард вспомнил слова, которые как будто вылетели из глаз Билла Хаджи. Что он такое говорил? В любом случае, если он сейчас расскажет об этом полицейскому, лучше не станет.

– Когда вы в последний раз были у врача?

– Расслабьтесь, – посоветовал Эрхард, доставая водительские права. Таксисты обязаны все время держать медицинские справки при себе, но он никогда не показывал свою никому, кроме Берналя, который каждый раз проверял ее.

Берналь посмотрел на дату: октябрь 2011 года.

– Вы хорошо видите в темноте?

– Конечно.

– Иногда, знаете ли, зрение подводит… в вашем-то возрасте.

– Вы меня обижаете. У нас работают еще два водителя, которые старше меня.

– Дело обстоит не совсем так. Альберто Рамиресу шестьдесят восемь, Луису Эрнандо Эспозито – шестьдесят шесть.

– Молодой человек, я поражен! Однако это не меняет того, что я хороший водитель.

– Я в курсе. И все-таки ваше упрямство меня бесит… Руки чешутся вас арестовать. – Внезапно Берналь посерьезнел. – Отшельник, у меня к вам просьба.

Никак ему не избавиться от клички. Несколько лет назад она его задевала, и он просил, чтобы его называли Йоргенсеном. Но надолго никого не хватало. Нет ничего более прилипчивого, чем случайная кличка…

– Какая просьба? – спросил он.

– Нам хотелось бы кое-что выяснить насчет… насчет Билла Хаджи. – Берналь огляделся.

– Успокойтесь! Здесь никого нет, кроме нас. Разве что козлы…

– Я попросил Переса-Луниго подождать в машине.

Эрхард посмотрел на полицейскую машину и только теперь заметил фигуру на пассажирском сиденье. Перес-Луниго держался за ручку в потолке салона. Лоренсо Перес-Луниго – врач весьма заурядный, но, помимо всего прочего, он – единственный на всем острове судмедэксперт. Свое дело он делал не особенно хорошо, однако он очень высокомерен и, по мнению Эрхарда, проявляет нездоровый интерес к трупам. Жуткий тип. Несколько лет назад Эрхард собирался заявить на него в полицию за надругательство над трупом, но Берналь его отговорил.

– Как говорится, таксист не болтает о том, что происходит в такси.

– В дом хоть пустите? – вздохнул Берналь.

Эрхард провел его в гостиную, которая по совместительству исполняла роль кухни. Прислонился к столу и жестом пригласил полицейского последовать его примеру.

– У вас до сих пор нет водопровода, – заметил Берналь, глядя на пустую бутылку из-под коньяка на столе.

– Водопровод – для черепах.

– Вы сами живете как черепаха, что меня немного беспокоит.

– Не нужно беспокоиться. Мне приходилось и труднее.

Берналь пожал плечами и приступил к расспросам.

– По телефону вы сказали, что собаки обгрызли ему лицо.

– Я сказал «обглодали».

– Где сидели собаки? Сверху, на машине? И кусали его?

– Можно сказать, пожирали. Да, вот что я видел.

– Вы уверены? Уверены, что видели именно его лицо?

– Я видел его баки, я видел его волосы. Я видел его глаза.

– Может, вы тогда устали?

– На память не жалуюсь.

– А может, вы видели его только со спины?

– Если у него глаза на спине.

Берналь улыбнулся и продолжил:

– Мы не можем найти его кольцо. Оно уникально, однако само по себе ничего не стоит, так что продавать его бесполезно.

– Дикие твари могли сожрать его вместе с руками.

– Приехав на место, мы перестреляли всех четвероногих, которые двигались. Даже нескольких домашних псов прикончили по ошибке. Лоренсо по локти извозился в собачьих кишках. Кольца нет.

– Значит, он в своей стихии. А может, собаки не проглотили кольцо. Может, оно до сих пор где-нибудь валяется. Кто знает, где прячут добычу дикие звери?

– Если бы они его спрятали, мы бы наверняка нашли. Мы обыскали всю округу. Загвоздка в том, что пища в желудках у собак больше чем за три или четыре часа настолько растворилась, что мы уже не можем понять, что там такое. Конечно, к кольцу это не относится – его бы мы узнали сразу. А если лицо было последним, что собаки… м-м-м… объели, тогда мы должны были его найти.

– Когда вы туда приехали?

– Мы приехали, как только смогли. – Берналь смотрел на ламинатный пол, протертый и местами подклеенный клейкой лентой. – Случившееся пока квалифицируется как ДТП с участием одного автомобиля, – несколько раз повторил он, как будто собственные слова его страшно удивляли. Эрхард почувствовал облегчение и, пытаясь скрыть свое состояние, деловито расставлял какие-то вещи на столе.

– Долго вы добирались? – поинтересовался он.

– К тому времени, как мы прибыли, он, конечно, уже умер. Вы сами сказали – был канун Нового года.

– Ну и в чем проблема?

– Его родные дышат нам в затылок. Любовь лишает людей рассудка. Они хотят что-нибудь положить в гроб, но не просто камни с тропы Алехандро. А уж кольцо… сестра покойного просто зациклена на нем.

– Вы с ними не шутите. Особенно с Элинор. Ничего хорошего не получится. – Эрхард представил сестру Билла Хаджи, которую несколько раз видел в зеркале заднего вида. Она еще больше мужик, чем ее покойный брат.

– Потому-то мы и рвем жилы. Понимаете, такое кольцо – не просто украшение. Оно как будто олицетворяет его. Я бы хотел вернуть кольцо его сестре и сказать, что в гробу лежит ее брат, а не только остатки его туфель и печень, которую эти твари почему-то не тронули.

– Ничем не могу вам помочь. – Эрхарда так и тянуло оглянуться на полку, но он не смел: палец лежал за книгами, в банке из-под растворимого кофе «Мокарабиа».

Берналь озирался по сторонам, как будто хотел еще что-то сказать. Его взгляд на какое-то время задержался на стене, в том месте, где не было обоев. Там даже краски не было, лишь светлая клееная фанера с пометками плотника.

Эрхард проводил Берналя до машины. Перес-Луниго, похоже, уже проявлял нетерпение.

– Если услышите, что кто-то нашел кольцо, пожалуйста, сообщите мне.

– Ладно, – легко согласился Эрхард. – Если услышу, что кто-то нашел кольцо, сразу позвоню.

– Я вам рассказывал, что когда-то был знаком с девушкой из Дании? Давно, когда я жил на Лансароте. Совершенно дикая девчонка, ее невозможно было приручить. – Берналь сел в машину, но дверцу не закрывал. – А потом она вдруг уехала домой. На наших островах такое бывает часто. Все разумные люди рано или поздно уезжают домой.

– Я ее не знаю, – сказал Эрхард.

Глава 11

Он беседовал с мальчиком-мужчиной. Возможно, Аас – единственный, кого он не в состоянии прочитать. Ему кажется, что Аас первый из его знакомых, который одновременно является ничем и всем. Вот что так привлекает к нему Эрхарда. Они ехали по улице Тиндайя. Аас считает, что Эрхарду стоит попробовать.

– Ты этого заслуживаешь, и рано или поздно это случится, – сказал он.

Но Эрхард сомневался:

– Аас, с прошлого раза прошло восемнадцать лет! К нам на остров прилетает все меньше туристов. Причем многие из них – заядлые болельщики «Арсенала», которые ищут дешевое пиво и, грубо говоря, еще более дешевых шлюх! Ну, и еще семьи, семьи с толстыми детьми, которые, едва сойдя с трапа самолета, вопят, чтобы их отвезли в «Макдоналдс»! Хорошие пассажиры, постоянные клиенты попадаются все реже и реже, даже мне. А покладистые женщины попадаются еще реже.

– Может, познакомить тебя с Лианой или с другими сестрами?

– Спасибо за предложение, но монахини не совсем в моем вкусе, да и я, похоже, не особенно им нравлюсь. Если повезет, найду себе какую-нибудь старую, потрепанную, злую вдову из Хорналя, городка, где сплошные вдовы.

При этих словах они оба рассмеялись.

– Да ладно, кому нужен потрепанный таксист, – продолжал Эрхард. – Простой работяга с инвалидностью, плохими зубами и так далее.

– Ты еще фортепиано настраиваешь.

– Пройдет совсем немного времени, и только идиоты будут платить за такого рода услуги. Прости меня, но настраивать рояли можно современными методами, проще, лучше и дешевле. Судя по всему, то же самое в ближайшее время произойдет и с такси. Их будут водить роботы.

– А как же ты? Чем ты будешь заниматься? Кто будет возить меня домой?

– Аас, к тому времени я уже умру. К тому времени ты станешь взрослым и забудешь про меня. К тому времени пророют туннель в Африку, и ты сможешь добраться по нему до Сахары и кататься там на электрических верблюдах.

Аас молча смотрел на замок бардачка, который открывается нажатием пальца.

Глава 12

Взрослые мужчины с воздушными змеями.

Он выключил свою вывеску, припарковался у дюн и стал наблюдать за кайт-серферами.

Он сам решал, сколько ему работать и когда. Иногда он работал с утра до вечера. Иногда брал выходной. Он ехал туда, где мог найти пассажиров, и вез их. Во всяком случае, ему так представлялось. Все не так сложно; от него много не требовалось. Он просто знал, где можно найти пассажиров. То же самое с фортепиано. Стоило ему услышать несколько нот, как он понимал, над чем нужно работать, где западание клавиши вызвано влажностью, а где – просто пыль или пух попали внутрь. Точно так же он заранее предчувствовал плотность потока, угадывал по погоде, по состоянию воздуха, по звукам, доносящимся из аэропорта. Он знал, есть ли пробка на главной дороге. И он знал, где ждут такси женщина с дочерью-подростком, которые возвращаются в отель после прогулки по магазинам, или где вскоре на дорогу выйдет группа бизнесменов и подзовет его свистом, чтобы ехать в ближайший стриптиз-бар. Иногда он ехал туда, где его ждал серфер с песком между пальцами ног. Он не жалел долларов, чтобы добраться до города. Серф привязывали к крыше. Одни коллеги терпеть не могли Эрхарда за такую способность, другие им восхищались. Многие католики крестились, когда он заходил в авторемонтный цех. Девушки-диспетчеры редко подбрасывали ему заказы: всем известно, что у него и без их помощи много клиентов. Время от времени какой-нибудь молодой водитель спрашивал, как ему все удается. Увидев его в баре при отеле «Феникс», приставал с расспросами, а товарищи окликали его из глубины зала.

– Да ладно вам, этот тип – местная легенда, – орал он в ответ, – он поделится со мной своими тайнами!

Но Эрхард ни с кем не делился своими тайнами; он сам не мог объяснить, как у него все получалось.

Обычно он советовал:

– Следи за потоком, ставь себя на место пассажира. Куда бы ты сам захотел поехать, если бы погода была такой-то или такой-то? Много ли сегодня туристов?

И так далее. Советы неплохи, правда, следовать им не всегда бывает просто. А по правде говоря, он и сам не понимал, как у него получается угадывать.

– Это как музыка, – пытался он объяснить молодым коллегам, которые обычно совершенно не разбирались в музыке.

Таксисты помоложе еще полны были желанием чему-то научиться, а вот водители постарше относились к его словам с горечью. Сами они до конца дней своих только и будут крутить баранку; и никогда им не разбогатеть, работая таксистами. Эрхарда они считали паразитом, эстранхеро – иностранцем, который не только отбивает у них клиентов, но и держится так, словно он лучше их. Он живет совсем один в Маханичо, а в очереди, когда не отбивает у других редких пассажиров, он не болтает с другими водителями, а сидит в своем старом «мерседесе» и читает книжки! Одни только думали так, другие говорили ему все в лицо. И тут они были правы. И насчет книг тоже. В самом начале он читал, чтобы расслабиться и показать другим таксистам, что он вовсе не стремится отбивать чужих пассажиров. Он специально объезжал стороной самые популярные места, вставал в конец очереди – иногда простаивал там весь день, если попадалась интересная книжка.

В багажнике он держал коробку, набитую книгами в бумажных обложках; он рылся в них и выбирал себе чтение. Ему нравилось смотреть на обложки и проводить пальцем по тисненым буквам заглавий. Иногда он листал книгу и проверял, много ли загнутых страниц – закладок. Если много, это хорошо. Он покупал книги, иногда целыми ящиками, у одной знакомой в Пуэрто. У Солильи магазин подержанных вещей, где есть и букинистический отдел. Несколько раз в месяц по пути в аэропорт он заезжает к Солилье и покупает книги, а иногда что-нибудь из одежды.

С подержанными книгами полный порядок, а вот старая одежда попахивает. Прежде чем надеть, он стирал купленные вещи, потом развешивал на веревке за домом и оставлял повисеть неделю. Тогда запах выветривался и сменялся ароматом островной почвы. Иногда Эрхард целый день стоял в очереди на стоянке и читал. Надо что-то оставлять и другим. У всех таксистов жены и дети, им надо кормить семьи, они не могут себе позволить роскоши сидеть и читать. Он не такой, как они. Чем больше он зарабатывал, тем больше посылал Аннет. Каждый месяц он переводил на ее счет почти все свои заработки. Электронные переводы бездушны; к ним не прилагаются дружеские сопроводительные письма. Ничего другого он не заслуживал, и ему не нужно особого обращения. Он может долго прожить на кофе и консервах, купленных впрок много лет назад. Он разогревал их и ел прямо из банки. Его это не смущало. Иногда он ходил в самые лучшие рестораны на Фуэртевентуре, не спеша выбирал дорогое вино и выкуривал хорошую сигару. И это его тоже не смущало. Летом он сидел в своей машине и читал, опустив окошко, а зимой ставил на тротуар складное кресло. Другие водители, потеющие в своих машинах, еще больше злились на него за эту привычку.

По пути к дюнам, когда медленно проезжаешь мимо тихих отелей с садовниками, которые хлопотливо поливают траву из шлангов, можно увидеть над океаном воздушных змеев. Они носятся над водой туда-сюда, словно птицы на охоте. Он оставил машину на обочине и по песчаным отмелям побрел к воде. Солнце безжалостно пекло. Во всяком случае, так ему показалось. Пляж тянулся бесконечно, море было похоже на гигантский воздушный шар, который почему-то лежит на конце бежевой дюны. Сегодня семьи с детьми не гуляют по пляжу из-за сильного ветра. Ветер бросает песок в лицо; от него щиплет глаза.

Рядом с контейнером, где хранится экипировка для серфинга, стоит крошечный торговый павильон на деревянных сваях. Там продают мороженое, там можно отдохнуть от ветра и солнца и послушать музыку.

Эрхард потягивал пиво «Сан-Мигель» и наблюдал за кайтерами, которые держались за тросы. Взрослые люди летают на воздушных змеях.

Иногда им удавалось поймать ветер, а иногда совсем наоборот. Стоя у торгового павильона, он досадовал на звуки, которые ему мешали. Он слышал кашель хозяйки и натужное пыхтение кофеварки. Звук возможности. Хозяйка лет на двадцать моложе его, но изрядно потрепана жизнью. У нее внешность монашки; она усердная, работящая и на вид слишком уж привязчивая. Разведенная мамаша четверых детей, которой надо было во что бы то ни стало устроиться на работу после того, как сбежал ее муженек.

С одной стороны, она привлекала его в роли возможной любовницы: она опытная и в высшей степени услужливая. Но с другой стороны, она его пугала. Она наклонилась вперед, к маленькому окошку, чтобы понаблюдать за воздушными змеями.

– Там кто-то из ваших сыновей? – спросил Эрхард.

Она удивленно посмотрела на него:

– Вы знаете моего Робби?

– Я немного знаю всех, – ответил он.

Глава 13

В 4 часа он подъехал к кладбищу в Олеане и припарковался на противоположной стороне дороги. Наблюдал, как родные и близкие выходят из церкви. Маленькая процессия, много цветов. Обычно в очень богатых семьях хотят нести своих покойников как можно дальше, зато бедняки тратят огромные деньги на дорогие катафалки. Семья Хаджи внесла гроб в кладбищенские ворота и повернула на тропинку.

Издали гроб совсем не кажется легким. Может быть, туда все-таки положили несколько камней? За гробом шла Элинор; с одной стороны ее поддерживала высокая молодая женщина с челкой, которая падала ей на глаза. С другой шла пожилая женщина, возможно тетка. Напротив ворот стоял Берналь. Он в парадной форме, выглядел еще более усталым, чем в последний раз, когда Эрхард его видел. Берналь кивнул Эрхарду и влился в процессию.

– Это наказание Божие, – донесся до него женский голос. Женщина, которая произнесла эти слова, наблюдала за похоронами со своего балкона. – Наш остров слишком беден для такого содомита.

Глава 14

Ночью он лежал в постели, открыв один глаз, смотрел на телефон, похожий на коробку, из которой торчит перекрученный шнур. В таком состоянии, перед тем как заснуть, он воображал, как встает и берет трубку. Утром он смотрел на телефон, пока завтракал и снова представлял, что он звонит. Он решил позвонить сам. Прошло уже восемнадцать лет. Но он не смог этого сделать и поспешил к машине.

Зайдя в супермаркет, он первым делом обратил внимание на телефон-автомат в углу, в который надо бросать монеты. Проходя мимо магазина электроники – в Корралехо их много, – он сразу увидел на дальней полке автоответчик в выцветшей коробке. С тех пор как Аннет позвонила и прокляла его, он всегда так себя чувствовал в начале нового года. В тот раз он ничего ей не ответил, – понимал: она позвонила, чтобы выпустить пар.

Это случилось в 1997 году, сразу после того, как он начал посылать домой деньги. Аннет заявила, что не может их взять. Его проклятые деньги встанут ей поперек горла. Ей ничего от него не нужно. Ничего!

– Ты умер, ты уже умер! – крикнула она и бросила трубку. На следующий Новый год она снова позвонила. Тогда она не произнесла ни слова, только плакала двадцать секунд.

Тогда он слышал ее голос в последний раз. Но в этом году исполняется восемнадцать лет с тех пор, как он ее бросил. Он ждал звонка. Более того, надеялся, что она позвонит. Пусть даже просто поплачет в трубку. Но она не позвонила. Может быть, она забыла его номер – или его самого. Вполне возможно, она снова вышла замуж. От нее ни слуху ни духу.

Он подбирал всех пассажиров, какие попадались, работал весь день и весь вечер, пока от усталости у него не начали слипаться глаза. Потом он поехал в порт, купил первую подвернувшуюся под руку бутылку вина и выпил ее в одиночку, сидя на пирсе и глядя, как молодежь прыгает в воду. Последние лучи солнца исчезли с каменистого острова Лобос, море почернело. Тогда он заковылял на улицу Муэлье, к дому Рауля и Беатрис.

– Поднимайся, старина, – ответил Рауль в домофон.

Они вместе вышли его встречать. На Беатрис желтое летнее платье, которое выгодно подчеркивает ее длинные, загорелые ноги; на Рауле рубашка, расстегнутая наверху. Они так ему рады, как будто он их отец. Им приятно в его обществе, они все понимают, они рады. Пригласили его выпить мохито. Они втроем поднялись на террасу на крыше. Беатрис села к Раулю на колени, и они поцеловались. Эрхард рассказал о кайтерах, о Билле Хаджи и Монике, матери Мальчика-мужчины. Рауль сказал, что в жизни не встречал такого невероятного человека, как Эрхард, а Беатрис, предварительно смешав им еще коктейлей, а себе налив вина, наклонилась к Эрхарду и погладила его по редеющим волосам. Эрхард вдохнул аромат ее духов.

Хотя он, как всегда, притворялся, будто ему все равно, иногда по ночам Беатрис появлялась в его сексуальных фантазиях. Ее ногти похожи на остро отточенные карандаши, они гладят его по голове. Очевидно, все было бы по-другому, будь они на самом деле его детьми: Рауль – сыном, а Беатрис – невесткой.

Но он знает, что они не его дети, и его член знает, что они не его дети, такие дела. И Раулю он совсем не завидует. Рауль есть Рауль, он всегда ведет себя как хозяин положения. Конечно, Рауль – сын своего отца и приятель Беатрис, но ни в чем нельзя быть уверенным. Раулю хочется всего, и в то же время он ни к чему и ни к кому не желает привязываться. У него есть все, но он ничем не хочет владеть. Рауль необычайно обаятелен, задирист и вечно пьян – либо в запое, либо с похмелья. Непонятно, почему он оказался самым внимательным учеником Эрхарда. Его единственным учеником. Вначале он был глуповатым молодым человеком, у которого в мозгах не было ничего, кроме дешевых развлечений и американских порнографических журналов. Кроме того, он всячески старался уклоняться от дополнительных проблем – с учителями, полицией, соседями, сердитыми на него молодыми женщинами, а также со своим отцом. Эрхарду пришлось научить его широте взглядов. Теперь Рауль стал беспечнее относиться к словам отца, равнодушнее воспринимать девичьи взгляды. Научился думать, воздвигать своеобразный буфер между своими неожиданными порывами и неуклюжими попытками к независимости. Короче говоря, он стал терпеливее. Все же Эрхарду удалось кое-что вложить в этого мальчишку, который успел превратиться в мужчину. В последнее время Рауль стал заметно спокойнее, не такой дерганый, не такой пугающий. Он выглядит более счастливым. Перемену в нем заметил даже его отец. Правда, Палабрас-старший сомневается в том, что за преображением сына стоит его дружба с Эрхардом. Не верит и в то, что Рауль уже много лет как остепенился, осел, и его банковский счет в порядке. В результате Рауль стал близким другом Эрхарда. Другом и собутыльником. Возможно, Рауль – его единственный друг. Рауль и Беатрис ценят Эрхарда, они признают за ним право голоса, он чувствует их восхищение. Они относятся к нему как к человеку, которым он является последние двадцать лет.

Но, по мнению директора-распорядителя «Такси Вентуры» Паули Баруки, их дружба ненормальна, неестественна. Дело в том, что Рауль входит в совет директоров конкурирующего таксомоторного парка. Поговаривают, что у их дружбы есть теневая сторона. Кое-кто считает, что Эрхард работает на Рауля, возит его бесплатно и решает его проблемы. Но они с Раулем в общем и целом не слишком участвуют в жизни друг друга. В основном они разговаривают о еде, спиртных напитках, о драках в «Желтом петухе». Эрхард делится анекдотами о жителях Корралехо. Иногда Рауль жалуется на «богатых свиней», как он их называет, и на то, что в его личной жизни «все сложно». Беатрис только смеется. Они не интересовались тем, что делает другой в свое свободное время. Рауль и слышать не хотел о работе таксиста; всякий раз, как Эрхард жаловался на диспетчеров или очередные новые правила для водителей, Рауль только отмахивался – совсем как его отец. Не интересовали его и книги, которые читает Эрхард. А Эрхард не спрашивал Рауля о «Таксинарии» или откуда у Рауля столько денег. Скорее всего, деньги дает ему отец, хотя Рауль неоднократно повторял, что хочет сам зарабатывать себе на жизнь. Только как-то давно, в деле с Федерико Молино и чемоданом, Эрхард ради Рауля зашел слишком далеко.

Он нарушил закон, но из благих побуждений. Вот как Эрхард сейчас относится к тому происшествию, о котором они с тех пор не говорили.

Они смотрели на город и на пляж. Вода была похожа на марципан. Рауль показал ему ссадину на костяшке пальца:

– Немного повздорил с моряком в «Желтом петухе». – Он хихикнул. – Он кое-что сказал о моей подружке.

Беатрис раздраженно отвернулась.

– Я тебя не просила его бить, – сказала она.

– Неужели другого выхода не было? – спросил Эрхард, хотя искренне считал: грубых деревенских парней, которые приезжают в Корралехо и затевают там драки, необходимо проучить.

– Ты его не знаешь, – ответил Рауль. – Он заслуживал наказания. Он надоедает мне давно, не первый месяц и даже не первый год… Ладно, хрен с ним. Не нужно больше об этом говорить, ладно, Би? Салют! – воскликнул он и выпил.

Они обсуждали вино, закат, а позже – рассвет и новые яхты, которые встали на якорь в марине, Петру и ее дочь – Рауль тоже считал, что она идеально подойдет Эрхарду. Раулю смешно из-за того, что Эрхард ни разу не видел саму девушку, только ее фотографию на стене салона.

– У тебя проблемы с женщинами? – спросила Беатрис.

Рауль посерьезнел.

– Эрхард не говорит о своем прошлом.

– Для этого может быть много причин, – заметила Беатрис.

– Аккуратнее, Би, – предупредил Рауль.

– Ты боишься любви? – не сдавалась она.

Рауль поднял левую руку Эрхарда, чтобы она видела недостающий палец.

– У любви много лиц, но только одна задница, – сказал Эрхард.

– Как поэтично! – воскликнул Рауль. – Лучше скажем: жениться опасно.

Беатрис толкнула его в бок:

– Что тут смешного? Почему ты так об этом говоришь?

– Расскажи Беатрис о дочке парикмахерши, – предложил Рауль. – Пять или шесть раз он собирался с ней познакомиться, но каждый раз сбегал.

Скорее четыре раза. В том числе в канун Нового года. Но Эрхарду не хотелось рассказывать о последней попытке.

– По-моему, это было в прошлом году. Или в позапрошлом. Когда весь январь шли дожди.

– В позапрошлом, – уточнила Беатрис.

– Я припарковался, решил отдохнуть от пассажиров и пошел к дому Петры и ее мужа. Дочка тогда жила еще с ними. Их сын учится в школе-интернате. С улицы я услышал голос Петры. Ты, кстати, знаешь, что она говорит с сильным йоркширским акцентом?

Покачав головой, Беатрис засмеялась.

– Муж отвечал ей – он наполовину марокканец, владеет, среди прочего, сетью магазинов электроники в Пуэрто. Они ссорились из-за комнаты сына в общежитии. Я спрятался в подъезде дома напротив и смотрел на их окна, стараясь хоть краем глаза увидеть дочку, которой меня все время дразнит Рауль. Наверное, я простоял там целый час. Стоял, следил за каждой тенью на потолке, рассмотрел всю белую лепнину. И мне все время казалось, что я увижу ее на балконе или в большом окне рядом с балконом.

– Ты прямо Гамлет какой-то, – ухмыльнулся Рауль.

Беатрис шикнула на него.

– Хочешь сказать – Ромео, – поправил Эрхард и продолжил: – И вот я настолько поглощен своими мыслями, что даже не замечаю фигуру, которая проходит мимо меня по улице, оставляя за собой шлейф медового аромата. Она входит в дом напротив. И только когда хлопнула дверь квартиры, ссора резко прекратилась и Петра заплетающимся от вина языком говорит: «Луиса, милая», – я понимаю: та самая дочка только что прошла мимо.

– А потом? Потом что? – нетерпеливо спросила Беатрис.

– Ничего, – ответил Рауль. – Вот почему все так прекрасно. Это же Эрхард. Ничего не происходит, черт побери! Ни-че-го!

– Что? – удивилась Беатрис. – Ты не поднялся к ним?

– Мне не суждено ее увидеть.

– Что?! – взволнованно вскричала Беатрис. – Глупости! Ну признайся, ты ведь сам себе не веришь!

– Я умею распознавать знаки.

– Но с чего ты взял, что тебе был знак?

– Я вижу. Вижу шаблон.

– Здоровье Луисы. – Рауль поднял бокал.

– Ты сам себе не веришь, – повторила Беатрис, выпивая.

В глубине души Эрхард надеялся, что Луиса – слегка состаренная версия Беатрис с губами как у Кирстен – женщины, с которой он трахался в подсобке бара в Хорсенсе, в Дании, несколько десятилетий назад, – а задница как у одной из тех девиц, что играют в пляжный волейбол. Такую девицу он недавно подвозил в «Спорт Фуэрте». Но, по правде говоря, она, скорее всего, довольно заурядная и милая девушка в платье в цветочек, с белой кожей и острыми, как у матери, английскими грудками.

– Салют! – Эрхард, шумно хлюпая, высосал остатки рома с сахаром со дна бокала и выковырнул листья мяты, застрявшие между зубами.

– Скоро это превратится в одержимость, – заявила Беатрис. – Через десять лет ты не сможешь думать ни о ком другом и начнешь безостановочно говорить о ней. Вот погоди, и увидишь. Будешь как те рыбаки, которые наконец-то дорвались.

– Не настолько она прекрасна, – возразил Рауль.

Беатрис ткнула его локтем в бок.

– Как-то живу без подружки, наверное, проживу и еще немного.

– Семнадцать лет. – Рауль покачал головой. – Все потому, что ты живешь в пещере.

– Все не так просто, как у тебя получается.

– Ну да, ну да. А если ты будешь посылать домой всего половину того, что ты зарабатываешь… или четверть? Тогда у тебя будут деньги на что-нибудь еще.

Об этом Эрхард говорить не хотел.

– Бывший муж в раю, – обратился Рауль к Беатрис. – Все свое состояние он отсылает ей в Данию.

– Очень мило с твоей стороны, – усмехнулась Беатрис.

– Спасение стоит дорого. Разве не так ты сам когда-то меня учил? Мудрые слова, старина! – Рауль засмеялся. – А по-моему, здесь у тебя не слишком бурная общественная жизнь. Тебе нужно вылезать, встречаться с людьми.

– Если мне суждено с кем-то встретиться, так и произойдет.

– Только прошу тебя, не надо нести чушь насчет кармы и прочего. Если тебе надоело прозвище Отшельник, почаще вылезай из своего черепашьего панциря.

– Может, это его доспехи? – предположила Беатрис.

– Да какая разница? Знакомься с новыми людьми, знакомься с женщинами.

– Эй, я тоже хочу знакомиться с новыми людьми. Почему мы никогда не знакомимся с новыми людьми?

– Знакомимся. На яхте и так далее.

– Да, со стариками, владельцами «старых денег». Я имею в виду – с интересными людьми, как в Барселоне.

Рауль считал, что Беатрис говорит так нарочно, потому что она злится. Ей не на что жаловаться, сказал он, задрав на ней платье. Эрхард сидел тихо и смотрел вперед. Его взгляд бродил по крышам, которые как будто вибрировали, сползая вниз; антенны словно пробовали воду. Чтобы прогнать ненужные мысли, он закрыл глаза. Когда он снова открыл их, на террасе, кроме него, никого не было. Никто не сидел на стульях; со стола было убрано. Его укрыли легким одеялом, рядом горела свеча. Небо тяжелое, темное, безжизненное. Из-за огней города не видно звезд.

Глава 15

Он подвозил женщину. Посадил ее в машину возле порта в Корралехо; волосы у нее растрепались после поездки на пароме. Они ехали в «Спорт Фуэрте», но она никак не могла найти адрес квартиры, в которой она будет жить. Ей около шестидесяти. Пальцы у нее длинные, уже побуревшие. Кольца нет.

Кроме всего прочего, его пассажирка – шведка. Она была чем-то сильно расстроена и напугана.

В общем, они, наверное, могут понять друг друга, разговаривая на своих родных языках. Правда, Эрхард почти позабыл шведский, который когда-то знал. Пассажирка спросила его о цепочке, которая болтается на зеркале заднего вида: маленькая, позеленевшая подвеска из серебра. Здесь так темно, сказал он, и она засмеялась. У нее чудесный смех. Она поблагодарила его за прекрасную поездку, потом медленно и методично опустила монеты в его ладонь, и он почувствовал ее пальцы. Вот чего ему недоставало.

Но ни к чему это не приведет. Он достал ее чемодан из багажника. Озадаченная, она долго рылась в сумке. Она не дала ему номер своего телефона – как ему вначале показалось – и оставила его визитку на заднем сиденье, вместе с билетами на паром. Эрхард воспринял все произошедшее как знак. Конечно, знак, что же еще? Он слишком старый и слишком уродливый.

Во время сиесты он поехал домой завтракать.

Вынул палец из кармана. Он светло-коричневый и скрюченный; его собственные пальцы розовые, только ногти черные. Здесь, на острове, ногти быстро чернеют. Черная пыль, которая висит в воздухе, оседает на все и забивается под ногти. Он оттер их обувной щеткой и вымыл в саду. Кроме ногтя Билла Хаджи.

Потом он приклеил палец к своей левой руке. Серебристая лента закрыла сустав, и кажется, будто кисть у него как у всех, с пятью пальцами. Он стоял перед зеркалом и любовался собой – рука болтается сбоку, рука подпирает подбородок… Он скрестил руки на груди, потом сунул большой палец в карман брюк. Перемена небольшая, но она ему идет. Новый мизинец… Он чувствовал себя почти нормальным. Выходя из дому, он не убрал палец в карман, а так и оставил на левой руке.

У перекрестка с круговым движением на выезде из Пуэрто его остановила парочка. Эрхард повез их в центр аренды велосипедов на улице Панитта. Переключал передачи и ритмично барабанил пальцами по рулевому колесу. Ни один из пассажиров не сказал ему ни слова. Они не обратили никакого внимания на его левую руку. Болтали обо всем на свете. Потом Эрхард поехал в «Оливу»: мужчина вез собаку к ветеринару. Собака, старая овчарка, сидела почти неподвижно и тяжело дышала. Эрхард боялся, что собака учует оторванный палец, но она, похоже, больше интересовалась пустым местом под ручником, где валялась оставшаяся от завтрака салфетка. Хозяин вздохнул: животное, скорее всего, усыпят. Сделать уже ничего нельзя, несколько раз повторил он.

Час спустя он повез их домой. Собака по-прежнему тяжело дышала, но ее хозяин был счастлив.

– Получилось! – шепнул он собаке.

Глава 16

И вот пошел первый в году дождь. В дождливые дни ему больше всего хотелось остаться дома и пить «Лумумбу». Здесь мало кто умеет смешивать этот коктейль. Если Эрхард заходит в бар при каком-нибудь отеле, – ему нравятся тихие отели с кондиционером и полупустым баром, где бармен тихо стоит между сигаретами – итак, если он заходит в бар при отеле, ему часто приходится учить бармена, как готовить «Лумумбу».

В отеле «Феникс» в Корралехо он однажды сам встал за стойку, чтобы показать новичку-бармену, как подогревать какао той же насадкой, какой взбивают молоко для кофе.

Сегодня он остался дома. В чулане на верхней полке у него есть какао-порошок, сухое молоко и коньяк. Насколько ему известно, сезон дождей обычно начинается весной, но здесь по этому поводу существуют разные мнения. Он взбил сливки вилкой, приделанной к дрели. А потом, не надевая рубашки, сел на стул под брезентом и стал смотреть на гору. На дождь.

Палец он положил в стакан с формальдегидом. В стакане палец казался длинным и тонким. Палец фараона. Таким пальцем можно вызвать грозу. Вблизи он бурый и скрюченный. Кольцо теперь сидит свободно; его можно повернуть, но оно по-прежнему не снимается. Это начало его раздражать. Если он стащит кольцо с пальца, палец будет казаться больше его собственным. Но нельзя допустить, чтобы он пересох. Тогда он сломается. Или развалится. Как раздавленная палочка корицы.

Капли такие крупные и падают так часто, что кажется, будто ворчит сама земля. Дождь заглушает все остальные звуки. Эрхард думал о крыше из рифленого пластика над туалетом и кухней – по ней дождь барабанит особенно громко. Целых семнадцать лет он собирался от нее избавиться. Пластиковая крыша не подходит к его дому по стилю и торчит как гнилой зуб. Правда, на самом деле ему все равно. Пластиковая крыша раздражала его, только когда хлопала при южном ветре, а он лежал все утро в постели, ругая ветер, крышу или себя самого, потому что много лет назад не заменил этот старый лист пластика или, по крайней мере, не придавил его камнями, чтобы так не хлопал. Но, когда он вышел посидеть перед домом, увидел гору и серебристое небо, уже ни о чем не думал.

Когда кто-нибудь восклицал: «Как чудесно жить в таком месте, где никогда не идет дождь!» – он обычно соглашался. Но, по правде говоря, четыре или пять дождливых дней в году нравятся ему больше всего. Они разбивали монотонность солнечного света; они были похожи на внеочередные выходные, неожиданно свалившиеся с неба. В дождливые дни весь остров замирал. Все смотрели на небо или бегали по округе, подбирая вещи, забытые на дорожке, под окном или на террасе. В дождливые дни Эрхард не водил такси. Когда идет дождь, пассажиров не счесть, но ему жаль напрасно растрачивать хороший дождливый день. Машина стоит у дома, а он сидит под брезентом и пьет «Лумумбу», пока не заканчивается теплое какао в термосе. Потом он заснул. Если в такой день он предпочитал напиться в каком-нибудь отеле, то после снимал там номер. Он знаком с администраторами многих отелей. Войдя в номер, он, не раздеваясь, бросался на постель. После «Лумумбы» у него не бывает похмелья.

Вот чем ему так нравится «Лумумба».

Глава 17

Что-то хлопает. Наверное, крыша на ветру. А может, это гром. Кто-то постучал в дверь.

– Эрхард! – Голос перекрывал сильный, проливной дождь. Гром тоже гремел… и кто-то стучал в дверь. Потом тишина.

Эрхард сбросил одеяло, встал и пошел к двери. Промокнуть он не боялся. Ему нравится чувствовать на коже холодные капли; они уводят его все дальше и дальше от размышлений или сна, в который он провалился. Он узнаёт машину с откидным верхом и фигуру, которая сидит в машине, за запотевшим стеклом. Рауль барабанит в дверь.

– Я знаю, что ты дома! Допивай «Лумумбу» и выходи!

– Диос мио, парень, ты мне весь дом разнесешь!

Рауль повернул дверную ручку и приложил ладонь козырьком ко лбу. Разглядев в темноте Эрхарда, он расхохотался и, весь мокрый, обнял его, от этого Эрхард тоже сделался мокрым.

– Пошли! – сказал Рауль и потянул друга к машине. – Мы едем на маленькую экскурсию.

Эрхард уже привык к таким выходкам Рауля, поэтому нисколько не возражал.

– Минутку, – сказал он. – Я сейчас. – Он вбежал в дом, схватил стакан с пальцем и отнес его в кладовку. Поставил его на верхнюю полку, между консервными банками и пачками какао. Какое-то время смотрел на палец. Потом клещами вынул его из стакана и осторожно переложил в пакет для заморозки. Завязал пакет тугим узлом. Сверточек удобно поместился в кармане его шортов цвета хаки и не торчал наружу. Никто не догадается, что там.

Беатрис переползла на заднее сиденье, а Эрхарда усадили вперед. Рауль – он такой. Беатрис обняла его сзади, и ее кудряшки щекочут ему шею. От нее всегда пахло по-разному, наверное, она никогда не душится одними и теми же духами. Сегодня от нее пахло ванилью и солью. Рауль задним ходом вывел машину на тропу Алехандро и развернулся, разбрызгивая грязь. В машине гремела музыка. По мнению Эрхарда, это просто грохот, а никакая не музыка.

– Все придумала Би! – прокричал Рауль.

– Я просто сказала, что молнии красивые!

– А потом предложила поехать в Котильо.

– Там их лучше видно.

– Ну а я что говорю?

– Но почему в Котильо? – спросил Эрхард, глядя, как по лобовому стеклу быстро бегают «дворники». – Здесь ведь то же самое!

– Для друзей – только самое лучшее! Мы поедем к рифам, чтобы услышать рокот прибоя и увидеть пену на волнах!

Послушать Рауля, можно подумать, что он – сам Зевс-громовержец.

Рауль, в общем, не лихачит, но едет гораздо быстрее, чем нравится Эрхарду. Конечно, Эрхард так привык сам сидеть за рулем, что ему не по себе на пассажирском сиденье. Он смотрит через левое плечо всякий раз, как они поворачивают, и тянется к ручке переключения скоростей, когда они поднимаются в гору. Дорога блестит, и пейзаж незнакомый, как будто затянут в черный пластик. Это дождь – он повсюду. Вода не впитывается в пересохшую почву.

– Тебе обязательно нужно спуститься к самой воде, – сказал Рауль, обращаясь к Беатрис.

Поднимая тучи брызг, они проехали через Котильо. Струи воды окатывали стены придорожных домов. Возбуждение Рауля заразительно. Беатрис тоже взволнована – или, может быть, злится. Кстати, Рауль, возможно, тоже злится. С ним никогда ничего нельзя было знать наверняка.

Город остался позади; они повернули на парковку на вершине холма. Тропа вела вниз, на пляж.

Парковка была заставлена машинами – они стояли не ровными рядами, как в открытом кинотеатре, а как попало, хаотично. Их штук двадцать или тридцать. Эрхард заметил даже несколько полицейских машин. Небо было похоже на серый холст, который ярко освещался зеленым всякий раз, когда сверкала молния.

– Приехали! – крикнул Рауль. Он уже открыл дверцу и стоял под дождем, накрыв голову курткой.

– А отсюда нельзя посмотреть? – спросила Беатрис.

Рауль ее не услышал. Хлопнув дверцей, он обежал машину кругом, чтобы выпустить ее из машины. Беатрис молча взяла Рауля за руку и вылезла. Эрхард тоже выбрался наружу. Он сразу промок, но его это не беспокоило.

Они побежали вниз по склону, как будто хотели встать в очередь желающих посмотреть сегодняшнее представление. Конечно, никакой очереди не было. Во всяком случае, на склоне. Поскальзываясь на мокрой тропе, они стали спускаться. Беатрис возбужденно взвизгнула.

Молнии непрестанно вспарывали небо. Раскаты грома почти заглушали дождь. Каждая вспышка расцветала фантастическим узором, озаряя все вокруг каким-то нереальным светом. И, в довершение всего, совсем рядом ревел и пенился океан.

Действительно, на пляже собралась целая толпа. Они видели темные силуэты людей с фонарями и факелами. Люди перекрикивались, какая-то машина кружила и кружила по песку.

– Какого черта? – удивился Рауль. – Что случилось?

– Наверное, какая-нибудь туристическая группа! – крикнула в ответ Беатрис.

– Не может быть – в такой дождь! – засмеялся Рауль.

Они направились к толпе – она оказалась не такой густой, как им показалось вначале, люди стояли полукругом. Мерцал синий свет, кто-то скомандовал:

– Отойдите, отойдите!

Но никто не двинулся с места. Волны лизали им ноги; некоторые стояли почти по колени в пенной воде.

– Там машина! – крикнула Беатрис. – Что она здесь делает?

Глава 18

Полицейский пытался обнести заградительной лентой черный «фольксваген-пассат». Вокруг нее расставили яркие прожекторы, но генератор не справлялся, и прожекторы по очереди гасли и заваливались на мягкий песок.

Рауль, Беатрис и Эрхард подошли к собравшимся, намереваясь выяснить, что случилось. Между собой они решили, что кто-то неудачно припарковался или бросил на пляже угнанную машину. Эрхард много раз видел и то и другое.

– Давайте отойдем отсюда и полюбуемся молниями, – предложила Беатрис.

– Нельзя, – ответил Рауль. – Случилось что-то ужасное.

– Да ведь и я про то же! Неприлично стоять и глазеть. Тут наверняка есть пострадавшие.

Человек, стоящий перед ними, сказал:

– Кто-то случайно свалился с обрыва и упал в море.

– Оттуда невозможно свалиться случайно… Наверняка кто-то решил покончить с собой, – возразил другой.

– Самоубийство?

– Кто пришел сюда первым? – спросил полицейский.

Несколько человек подняли руки.

– Кто нас вызвал? Не помню, с кем из вас я уже говорил…

Один мужчина сделал шаг вперед. Разговора не было слышно из-за дождя. Мужчина показал наверх, на склон. Полицейский начал было записывать его ответы в блокнот, но из-за сильного дождя оставил безуспешные попытки.

– Скорее всего, машина угнанная! Смотрите, номеров-то нет, – заметил серфер в ярком гидрокостюме.

– Что они там разглядывают? – поинтересовался другой. – На заднем сиденье что-то есть…

– Отойдите, черт побери, отойдите!

Эрхард узнал полицейского. Это был Берналь. Он совсем промок, его одежда блестела и переливалась. Берналь посветил фонарем на заднее сиденье и щелкнул фотоаппаратом с большим объективом.

– Эй, Хассиб! – позвал Берналь. – Мне нужна помощь.

Его голос перекрыл шум дождя. Но на его зов никто не откликнулся. Один полицейский все пытался установить прожекторы так, чтобы они не падали, другой беседовал с фельдшером с медицинским чемоданчиком под мышкой. На пляж пригнали подъемный кран, с его помощью полицейские намеревались поднять машину.

Дождь усиливался.

– Давайте уйдем отсюда! Мне как-то не по себе, – прошептала Беатрис.

– Иди ко мне. – Рауль обнял ее.

– Журналисты есть? – спросил полицейский.

Все молчали.

– Еще нет, босс! – крикнул полицейский Берналю.

Берналь снова сфотографировал что-то на заднем сиденье автомобиля. Похоже, там лежат газеты или газетные вырезки. К Берналю подошел коллега и стал вместе с ним раскладывать газеты на сиденье. Они тихо переговаривались и перекладывали листы, а Берналь все щелкал и щелкал затвором камеры. Молния подмигивает с черного неба, словно в ответ на вспышку фотоаппарата.

Порыв ветра донес до носа Эрхарда едкую вонь. Сначала он подумал, что источник запаха в его пакете. От пальца. Тогда он ощупал тугой сверток в кармане, проверяя, не развязался ли узел. Может быть, когда он бежал вниз по склону, пластик прорвался? При этой мысли «Лумумба» моментально выветрилась из него. Нет, пакет целый и невредимый. Он понял, что запах идет от машины. Вонь все более агрессивная и настойчивая. Как будто что-то протухло…

– Должно быть, авария. Когда это случилось? – спросил Рауль у серфера-любителя.

– По-моему, машина простояла здесь уже целый день. Потом кто-то заметил, что она не заперта, – ответил тот.

В их разговор вмешался мужчина, который отвечал на вопросы полицейского:

– Я сразу понял, что в коробке на заднем сиденье что-то есть. Оттуда что-то торчало.

– Что оттуда торчало? – спросил серфер, успевший накинуть поверх гидрокостюма дождевик.

– Похоже на… – Мужчина умолк.

Мимо них проходит Берналь; на его лице читалось раздраженное выражение. Он заметил Эрхарда и недовольно сощурился, хотел было пройти дальше, но внезапно развернулся. Рауль отступил, ему явно не хотелось разговаривать с полицейским.

– Отшельник! – сказал Берналь. – У вас что, нюх на трагедии?

Эрхард хотел ответить, что не искал очередную аварию, но тут вмешался серфер.

– Что здесь произошло? – спросил он.

Вместо ответа, Берналь отчеканил:

– Мне нужны имена всех, кто что-либо видел. Те, кто пришел только поглазеть, из любопытства, должны немедленно уйти. – Он пристально посмотрел на Эрхарда.

– Мы приехали посмотреть на молнии, – подала голос Беатрис.

Берналь повернулся к ней:

– Так смотрите на молнии, сеньорита.

Он поднялся по склону и скрылся за пеленой дождя, точнее, дождь словно превратился в густое, черное облако.

– Пойдем отсюда! – прошептала Беатрис.

Рауль, пристально смотревший на машину, повернулся к ней:

– Конечно, мой ангел.

Начался отлив; волны набрасывались на берег, как дикие звери.

– Ты должен мне «Лумумбу», – заявил Эрхард Раулю, косясь на Беатрис. Платье у нее так намокло, что облепило тело.

Глава 19

Давным-давно мальчик-мужчина каждую среду садился в автобус. По утрам автобус отвозил его в Туинехе, а по вечерам возвращал обратно в «Дом святой Марисы». Несколько раз он выходил слишком рано и оказывался в какой-то крошечной деревушке, начинал в растерянности бегать по улицам и бить себя по голове, тогда прохожие вызывали полицию. Ростом он метр девяносто с лишним, а может, ближе к двум метрам, но лицо как у семилетнего мальчика. Он долговяз, неуклюж и одевается по-детски. Его глаза все время беспокойно бегают туда-сюда. Как будто он силится понять мир, читая его как код или музыкальные ноты. В такси он любит смотреть в окошко, прислонясь лбом к стеклу.

Каждую среду, в десять пятнадцать, в том числе и сегодня, он стоит на тротуаре перед широкими воротами и ждет. За плечами у него рюкзак. Целых четырнадцать лет Аас не говорит. Не проронил ни слова. Однажды он просто перестал разговаривать. Моника объяснила: он умеет говорить, просто не хочет.

В первые несколько поездок Эрхард все надеялся, что Аас скажет хотя бы слово. Всякий раз они проводили вместе больше двух часов – час туда и час обратно. Эрхард надеялся, что рано или поздно мальчик-мужчина раскроется. Окажет Эрхарду доверие. В конце концов это превратилось в игру, в трудную задачу. Он долго пытался вызвать Ааса на разговор.

Эрхарду удавалось его рассмешить, иногда в ответ на его слова Аас поворачивался к нему. И все же раз за разом Эрхард терпел поражение. Наконец он так разозлился, что попросил Монику поискать другого водителя. Он больше не выдерживал. Но трудность заключалась в том, что ни один другой водитель не соглашался возить мальчика-мужчину. Это значило, что Аасу снова пришлось бы ездить на автобусе.

Моника предложила платить Эрхарду вдвое больше. Вы ведь не обязаны его любить, сказала она. Просто притворитесь. Эрхард дал себе еще полгода. И дело вовсе не в деньгах.

А потом кое-что произошло. Эрхард слышал, как Аас говорит.

Они прибыли на место. Эрхард следом за Аасом вошел в дом. Моника взяла сына за руку и усадила рядом с собой за пианино. Вот что их объединяет. Аас любит музыку. Эрхард слушал, мать и сын прижались друг к другу, как птички. Каждый месяц, хотя и не по средам, он настраивает для них пианино. Сегодня он просто смотрел по сторонам. Атмосфера в доме вовсе не тягостная, хотя Моника его ровесница и, как и он, одна. В вазе стоят срезанные цветы, на столе аквариум с рыбками, на полке рядом с диваном женские журналы, изображения Мадонны на комоде. Вся стена увешана портретами. Эрхард увидел маленькую девочку в черно-белой балетной пачке, мужчин в военной форме рядом с вулканом Кальдерон-Ондо и двух молодых женщин на мотороллере «Веспа» перед какой-то конторой.

Всего фотографий штук двадцать. Все они черно-белые, красивые и грустные. Жизнь прошла. Ни единого снимка ее сына на стене нет. Эрхард оглянулся. Даже на полке над телевизором, даже на комоде, рядом с мадоннами. Моника, совсем как он, скрывала самую главную часть своей жизни, чтобы не нужно было двигаться вперед. Моника держится холодно и царственно, но не заносчиво; все в ее доме очень изящно: в сахарнице маленькая ложечка, цветы подобраны в тон шторам.

Глава 20

– Чего вы хотите? – спросил он, не отрывая взгляда от книги на столе и ставя чашку на блюдце. Утро пятницы; двое мужчин в штатском наблюдают, как Эрхард пьет кофе. Один из них – суперинтендент полиции нравов Берналь.

Берналь положил на книгу Эрхарда лист бумаги. Это газетная вырезка. Откуда она – невозможно сказать; почти все слова неразборчивы, чернила размазались, бумага вытерлась. И все же Эрхард различил слова pengepungen и bankpakke. Странные слова, которые он не сразу узнает.

– Что здесь написано? – спросил Берналь. – Это по-датски?

– Да, наверное. – Чтобы понять, о чем статья, ему нужен весь текст, но всей статьи нет. И все-таки похоже на датский. – Откуда она? – поинтересовался Эрхард, почему-то опасаясь, что вырезка имеет какое-то отношение к Раулю.

– Сейчас это не имеет значения, – ответил коллега Берналя, коротышка с узкими глазами и неухоженными усами.

Он оглянулся по сторонам; кроме них, в кафе всего один посетитель, растрепанный молодой человек с зачесанными назад волосами и красными глазами. Похоже, он развлекался всю ночь.

– Нам нужен человек, который понимает датский.

– Так найдите гида-переводчика. Их тут масса.

– Не так много, как раньше. Пойдемте с нами, Йоргенсен.

– Объясните, в чем дело, и тогда я, может быть, вам помогу.

– Вы мой должник еще с прошлого раза! Я ведь мог бы притащить вас в участок!

– Объясните, в чем дело! – потребовал Эрхард, заметив, что Берналь вдруг как-то сник. Может, он пьет… или у ребенка осложнения после кори.

– Ну его, Берналь! – сказал коротышка. Это решительный тип, который скорее выкрутит руку, чем протянет ее. – Иностранец не может нам помочь. У него слишком много плохих воспоминаний, – продолжил он, одним глотком допивая свой эспрессо.

Ему не терпелось уйти. Очевидно, до того как они приехали сюда, Берналь рассказал ему об Эрхарде. О деле Федерико Молино, чей чемодан нашли возле Лахареса. С его паспортом, носками, воском для волос, тюбиком смазки, которую полицейским так ловко удалось включить в список важных вещественных доказательств. Им бы радоваться показаниям Эрхарда, но они, похоже, решили, что ему известно больше, чем он им рассказал. Многие полицейские злились на него. И только Берналь понимал, что Эрхард ценит свои отношения с жителями острова. Он не обманывал их, хотя и не сказал всего. Он не назвал ни Рауля Палабраса, ни бывшего губернатора Эмеральдо, ни Суареса. После того дела прошло уже больше восьми лет.

– Нет, спасибо, я не пойду, если только вы не собираетесь меня арестовать, – сказал Эрхард.

Берналь посмотрел на него так, словно надеялся, что Эрхард передумает.

– Передайте привет молодому Палабрасу, – бросил он.

Полицейские ушли.

Владелец кафе неподвижно стоял за стойкой, наблюдая за ними в настенное зеркало. Наверное, у него нет лицензии на торговлю пивом. Как и во многих городских кафе. Потом он вскинул голову и рявкнул на молодого человека у дальней стены:

– Черт побери, Песке, не мети стол своими патлами! Ступай домой и ложись спать!

Когда Эрхард подошел к своей машине, припаркованной в конце очереди на Главной улице, он увидел двоих полицейских, которые стояли на углу, возле «Пасео Атлантико». Он сел в машину и продолжил читать «Красное и черное» Стендаля. Книга громоздкая и странно бессвязная.

Он посмотрел в зеркала. Рядом никого не было, тогда он достал пакет из кармана, вынул палец и попытался снять с него кольцо. Но кольцо не снималось. Палец был похож на сучок, замаринованный в масле. Он приложил его к пустому месту рядом с собственным безымянным пальцем. Палец слишком большой, к тому же не с той руки, но напоминает мизинец. С пальцем на том месте, где ему положено быть, рука снова стала похожа на руку. Эрхард спрятал палец в пакетик и поглубже запихнул его в карман.

Видит, как полицейские прощаются друг с другом. Потом Берналь вернулся к его такси. Сел.

– Пуэрто, – сказал он.

Эрхард посмотрел на него:

– И раз уж мы едем в ту сторону, вы попросите меня зайти в полицейское управление?

– Может быть, – ответил Берналь.

– Сейчас не моя очередь. Видите, сколько машин передо мной?

– Езжайте.

Эрхард выехал из очереди; Луис – водитель из «Таксинарии» – громко обругал его. Луис всегда ругается. Как собака, которая лает, но не кусается. Они поехали по Главной улице, по городу, затем выехали на автостраду FV-1. Оба молчали.

– Ваше дело имеет какое-то отношение к Биллу Хаджи? – спросил Эрхард. – Я уже рассказал вам все, что знаю.

Полицейский широко улыбнулся:

– То дело закрыто. Оно уже история. Сестра покойного была недовольна, и это еще мягко сказано.

– Дело имеет какое-то отношение к Палабрасам?

– Вовсе нет. – Берналь сидел, закинув ногу на ногу, и покачивал носком сапога в такт старой песне Джона Колтрейна – его кассета у Эрхарда уже больше двадцати лет. – Вы же были вчера на Котильо. Разве не слышали новости?

Эрхард уже несколько дней не читал газет. Он покачал головой.

– Вы вообще что-нибудь читаете, кроме старых книг? Может быть, слушаете новости по радио?

– Вообще-то нет.

– Короче говоря, возле Котильо нашли брошенную машину. Мы не знаем, почему ее бросили. Она должна была быть в Лиссабоне, но непонятно как очутилась здесь. Кто-то угнал ее и доставил сюда. Мы не знаем, кто сидел за рулем. Поскольку машина стояла на пляже во время прилива, вода попала внутрь, и завести ее невозможно. Единственная любопытная зацепка – разорванная газета.

– Так чего же вы хотите от меня?

– Пожалуйста, осмотрите обрывки, которые у нас есть, и скажите, что там написано. Возможно, и ничего. Возможно, это просто случайные обрывки и никакого смысла в них нет. Сейчас я стараюсь понять, что случилось. Между нами, в этом деле начальство не оказывает мне всей возможной поддержки. И при чем тут газета, я не понимаю.

Они доехали до первого перекрестка с круговым движением, который ведет прочь из города. Солнце застряло между двумя тучами, похожее на подбитый глаз.

– Повторите, пожалуйста, почему вы позавчера оказались на пляже, – попросил Берналь.

– Друзья пригласили меня посмотреть на молнии.

– Друзья? Рауль Палабрас и его подружка?

– Да.

Берналь внимательно посмотрел на Эрхарда, но Эрхард смотрел вперед, на дорогу.

– Я уже много лет не читал датских газет, – признался Эрхард.

– Посмотрите на обрывки и скажите, что там написано. Больше я ни о чем не прошу.

И полицейские, и островитяне называли полицейское управление в Пуэрто «Дворцом», потому что оно разместилось на развалинах дворца, построенного для короля Испании в начале двадцатого века. Однако, если не считать внушительных внешних стен и красивых арок между гладкими колоннами, от королевского величия мало что осталось. Кабинеты, в которых за компьютерами сидят, обливаясь потом, по шесть-семь сотрудников, напоминают помещения в каком-нибудь здании в сонном пригороде Копенгагена шестидесятых годов двадцатого века.

Они прошли металлодетекторы у входа. Эрхард опасался, что его будут обыскивать и найдут в кармане пакет с пальцем, но все обошлось, и он беспрепятственно проследовал в здание за Берналем. Пройдя по коридору, они попали в большой зал, похожий на склад или гараж. Берналь закрыл за ними дверь, порылся на большой полке и вернулся с большой светло-коричневой коробкой, надел резиновые перчатки.

– Мне тоже их надеть?

– Не важно, – отмахнулся Берналь, покосившись на отсутствующий палец Эрхарда. Он вынул из коробки обрывки газеты. – Подонки оставили нам на заднем сиденье маленький сюрприз.

– Подонки… – повторил Эрхард. Дело происходило ночью, и единственным источником света был все время гаснущий полицейский прожектор, но он узнал коробку – она стояла на заднем сиденье.

– Мы не знаем, как сложить куски, связаны ли они между собой и вообще стоит ли сидеть здесь и складывать головоломку. Вы что-нибудь можете прочитать?

Эрхард разглядывал обрывки. Фотографии, подписи, какие-то слова… Многое размокло и нечитаемо. Страницы слиплись.

– Да, – с горечью продолжал Берналь. – В том-то и трудность. Мы не знаем, имеет ли газета какой-то смысл. Может, в ней зашифровано какое-то послание?

– Что же мне делать?

– Читать заголовки, то, что набрано жирным шрифтом. Сумеете что-нибудь разобрать? Вот тут, например, – он показал на большой обрывок с заголовком и подзаголовком. Эрхарду странно было видеть датские слова; много датских слов вместе. – Что здесь написано?

– «Если нынешняя зима будет такой же суровой, как прошлая, в Копенгагене умрет больше бездомных. Один человек уже замерз до смерти».

– И что это значит?

– Не знаю. Наверное, трудно быть бездомным в холодной стране?

Берналь жестом показал:

– Продолжайте. А здесь что?

Следующий фрагмент побольше, но обрывок слипся с соседним.

– «Апелляция отцов была отклонена».

– И что это значит?

– Не знаю. Здесь так написано.

– Ладно, почитайте обрывки, – попросил Берналь с самым несчастным видом. – И скажите, если что-нибудь покажется вам необычным.

Эрхард порылся в обрывках, стал читать и складывать прочитанное в стопку. Ничто – совершенно ничто – не привлекло его внимания. Самые обычные, не особенно интересные, статьи о датчанах, финансах, детях, учреждениях, разводах и телепередачах. Довольно много из того, что он просмотрел, было посвящено «Ангелам ада». Прошло уже много лет с тех пор, как он в последний раз читал датскую газету, но ему не показалось, что за прошедшее время газеты сильно изменились. Несколько имен были ему незнакомы, а в остальном – все как всегда.

– Не знаю, есть ли здесь что-нибудь, но ведь я не знаю, что я ищу.

Берналь встал.

– Я и сам не знаю. Поганое дело! – Последние слова он почти прошептал. Потом собрал обрывки газеты большими пригоршнями и запихнул в коробку. По комнате поплыл запах мочи. В соседней комнате, за полками, икал или хныкал, Эрхард не понял, маленький ребенок. Берналь как будто этого не замечал.

– Я не могу вам помочь, пока вы хотя бы не намекнете, что я должен искать. Мне нужно больше знать.

Берналь надолго задумался. Эрхард догадался, что тот взвешивает все за и против. Что он имеет право сказать, а что – нет.

– Пойдемте, – наконец сказал он. – Вот сюда.

Они обошли полку и оказались в темном углу. Берналь остановился и придержал Эрхарда, который шел за ним по пятам. В темноте было видно только половину лица Берналя.

– Слабым желудком не страдаете?

Эрхард покачал головой.

– Помните ту девочку, Мадлен?

– Вы нашли ее?

Берналь раздосадованно повторил вопрос:

– Вы ее помните?

Эрхард кивнул.

– Хорошо. Так вот, нам здесь такие дела не нужны. Совсем не нужны. Мы сделали все, что можно, учтите! Мы не можем работать себе во вред. То, что случилось в Португалии, полностью уничтожило туристическую индустрию в Прайе-да-Лус, а полицейских еще долго полоскали в прессе, называли бездарными, тупыми Дюпонами и Дюпонами[1] – знаете комикс? Разница в том, что у нас никто не заявлял о пропаже ребенка. Никаких рыдающих матерей, отцов или умненьких братьев-сестер, которые тоскуют по маленькому братику.

– О пропаже ребенка?!

Берналь включил две настенные лампы и подошел к белой доске.

– Мальчик, – сказал он, указывая на фотографию.

Это была большая черно-белая фотография, возможно, когда-то она была цветной; смотреть на нее трудно. Но сейчас цвета нет, только градации черного, может быть, с коричневыми или зеленоватыми оттенками. Посередине большой черный квадрат, помеченный четырьмя светло-серыми кубиками, которые придают квадрату глубину. В центре квадрата, словно окруженное невидимой скорлупой, лежит крошечное человеческое существо. Одна рука поднята к голове, как будто он хочет почесаться, а другая, почти невероятным образом, обернута вокруг спины. Ребенок был укрыт светло-серыми обрывками газеты.

Эрхард невольно отвернулся. Глаза его скользнули к белой доске, там еще фотографии с той же ужасной сценой. Увеличенное изображение рта мальчика, его глаз – они закрыты, ввалились, обведены черными кругами. Он увидел фотографии салона машины, заднего сиденья. Коробка стояла между ремнями безопасности, похоже, ее пытались пристегнуть.

– Сколько ему?… – У Эрхарда так пересохло во рту, что язык почти не ворочался. – Сколько ему?

– Три месяца. Около трех.

– Должно быть, кто-то объявил его в розыск.

– К сожалению, нет. Всякий раз, когда всплывает такое дело, с младенцами хуже всего. У них нет друзей. Как правило, у них еще нет ни нянь, ни товарищей. Они не оставляют коллег, бывших подружек или пустые квартиры, за которые не заплатили. Если родителям все равно, о младенце никто не беспокоится.

– Но кто-то должен был объявить ребенка в розыск, на островах или в Испании…

Словно не слыша его, Берналь продолжал:

– По-моему, мамаша утопилась в море, как трусливая собака. Никто так не бросает ребенка – разве что у нее не все дома.

– А если с его родителями что-то случилось? Что, если они пошли погулять по пляжу, упали и…

– А если они трахались в какой-нибудь пещере? Трудность в том, что мы все обыскали. С собаками. С вертолетами. Ничего. Все как с проклятым кольцом Билла Хаджи. Они бесследно исчезли!

– Кто-то должен был видеть, как приехала машина. Как насчет того парня на пляже – серфера?

– Мы допрашивали его дважды. Он приехал в Котильо уже после того, как там появилась машина. Никто ничего не знает. А машина зарегистрирована на одну импортную фирму, которая находится в окрестностях Лиссабона. На место назначения она не попала, владелец фирмы счел, что она находится в каком-нибудь контейнере в Амстердаме.

– Может быть, ее угнали с ребенком внутри?

– Где? В Амстердаме?

Эрхард не знал, что ответить.

– Но самое странное – одометр. На нем всего пятьдесят километров. Пятьдесят!

– А отпечатки пальцев?

– Ни на руле, ни на рычаге переключения передач, ни на переднем сиденье. Найти отпечатки не так просто, как думают некоторые. А может, мамаша была в перчатках? А может, кто-то нарочно стер все следы? Мы нашли отпечатки на коробке, но в нашей базе их нет, откуда мы можем знать, кто трогал ту коробку до того, как внутрь положили мальчика? Во всяком случае, тот, кто поставил коробку в машину, надежно закрепил ее ремнем безопасности. Похоже, ее немного потрясло – может быть, когда они столкнули машину с утеса возле парковки. Машина стояла на пляже во время прилива, но внутрь вода не попала. Никто в Котильо не видел, как туда приехала машина. Если бы только у нас были собаки! Собаки есть на Тенерифе, но, чтобы доставить их сюда, нужно полтора дня, а к тому времени будет уже поздно.

– Что если мамаша с папашей удрали за границу?

– Мы изучили списки пассажиров на всех рейсах. Никто не приехал сюда с ребенком и не уехал без ребенка. Но самое страшное – результаты вскрытия… – Берналь подошел к фотографии мальчика и указал на черные пятна вокруг запавших глаз. – Судя по предварительному отчету Лоренцо, ребенок умер от голода за два-три дня до того, как машина попала на пляж. До того, как… его бросили в картонной коробке. Кроме того, в отчете о вскрытии установлено, что ему было около двенадцати недель. Когда мы его увидели, приняли за новорожденного, потому что он был такой крошечный и худенький. Мы обзвонили все родильные отделения, всех врачей на острове и всех молодых матерей с мальчиками от месяца до пяти. Всего сто восемьдесят семь матерей. Всех младенцев пересчитали. Поговорили и с отцами. У нас есть несколько зацепок, но пока ничего определенного.

Эрхард больше не мог смотреть на фотографию.

– Как можно бросить ребенка? – спросил он.

Берналь устало вздохнул.

– В конце концов нам пришлось его похоронить. Вчера утром. К востоку от Морро-Хабле, Плайя-дель-Маторраль. Вырыли яму размером с микроволновку… Все проделали быстро, чтобы не привлекать внимания прессы. Мы боялись, что журналисты увидят крошечный гробик. Знаете, как это страшно? Я все время думал о своем трехлетнем сынишке. Неправильно, нельзя хоронить таких малышей!

– Вы по-прежнему ведете дело?

Берналь как-то странно посмотрел на Эрхарда.

– Только потому, что о нем начали писать в прессе. Журналисты пронюхали, что в машине находился мертвый ребенок. Больше им ничего не известно. Начальству не нужна еще одна Мадлен. Твердят только одно: преступления не способствуют притоку туристов, которых и так все меньше и меньше. Не имею я права много рассказывать, но так уж и быть, вам скажу. Есть у нас кое-кто на примете. Из местных.

– Что это значит?

Отвечая, Берналь повернулся к Эрхарду спиной.

– Мы подозреваем кое-кого из местных, понимаете?

Эрхард покачал головой:

– Раз вы уже раскрыли дело, зачем я здесь? Зачем вы напрасно тратите мое время?

– Не напрасно. Мы обязаны были отработать все версии. Теперь мы чуть больше уверены, что коробка нас никуда не приведет. – Берналь пожал Эрхарду руку. Рука у него теплая, мягкая, сразу ясно, что он в основном сидит в кабинете. Потом он проводил Эрхарда. Они прошли по коридору и попали в темную приемную. В ней было прохладно благодаря мощной каменной кладке.

– Дайте знать, если я еще чем-нибудь смогу помочь, – сказал Эрхард.

– Непременно. – Берналь остановился у тяжелых дубовых дверей, которые с трудом открываются. Через небольшое стекло в двери он в последний раз посмотрел на Эрхарда.

Эрхард шел к машине, чувствуя, как вечернее солнце настойчиво печет спину. Очень хотелось пить. У него было дурное предчувствие.

Одно дело слышать о странных методах работы полицейских, о кумовстве, коррупции, жестокости, насилии над задержанными, об алкоголизме в рядах стражей порядка – и совсем другое дело видеть все собственными глазами. Он встречал немало пьяных полицейских, случалось, отвозил их домой, к визжащим подружкам или плачущим женам. Но гораздо хуже, когда судьба дела решается на столе у следователя.

Он нашел в багажнике теплую бутылку с водой и довольно долго сидел на месте, не заводя мотор. Что за жизнь?! Ребенка бросили на произвол судьбы. Уморили голодом… Сначала его бросили родители, потом система, и, наконец, его поглотила смерть – огромная черная дыра, которая засасывает в себя все. Эрхард с ужасом думал об исходе дела. Он с ужасом думал о том, что будет дальше.

Шлюха

14-21 января

Глава 21

В субботу он включил радио, как только встал. Поменял настройку с канала «Радио Муча» на «Радио Фуэртевентура». В ожидании новостей осторожно вынул палец из стакана, в котором тот пролежал всю ночь. Судя по всему, процесс разложения приостановился. Эрхард снова попытался снять кольцо. Но оно по-прежнему сидело туго. Он положил палец в пакет, а пакет сунул в карман.

Вчерашнее посещение полицейского управления совершенно обессилило его – и, конечно, разозлило. Он злился не из-за разговора с Берналем, а из-за того, что никак не мог выбросить из головы фото младенца в коробке, слова Берналя о том, что дело «пока» не закрыто, намеки на «кого-то из местных», что бы это ни значило.

Он поехал в Алапаку, где выпил утренний кофе. Аристид, рыбак, который нечасто заходит в это кафе, о чем-то беседовал с группой финских туристов, заказавших завтрак. Эрхард принял душ и сел на камень, полюбоваться видом на порт. Он слушал, как рыбаки спорят о том, кому где можно рыбачить, размахивая руками, показывая в сторону моря, на какие-то буйки, подпрыгивающие на воде.

Эрхард залил кофе в кружку и поехал на север. Медленно покружил по Корралехо, свернул на проселочную дорогу и, наконец, направился в Котильо.

В такое время дня пассажиров очень мало. Он подобрал молодого человека возле лагеря серферов «Дюны», парень взволнованно махал руками, подзывая такси. Багажа при нем не было, но ему нужно в Пуэрто, к парому, до восьми часов. Эрхард вдавил в пол педаль газа старого «мерседеса». Молодой человек снова и снова рассказывал о девушке, с которой он только что распрощался; он доверительно сообщил, что она «не такая, как все». Разумеется, в конце поездки оказалось, что денег у него нет. Деньги остались на пароме, сказал он, – наверное, врал. Эрхард понимал: если он сейчас отпустит парня, никаких денег не увидит.

– Дайте мне свою визитку, а я вам – свою, – предложил молодой человек, протягивая Эрхарду карточку. – Я вышлю вам деньги.

Но Эрхард не взял карточку. Уже почти восемь часов. Ему все равно; он велел парню убираться, чтобы тот успел на паром. Парень мгновенно выбрался из такси и понесся к причалу. На полпути он обернулся и помахал Эрхарду рукой.

Утренняя неудача напомнила Эрхарду о том, что нужно спрашивать у таких вот пассажиров о кредитке до того, как везти их. Особенно у влюбленных парней, которые опаздывают на паром.

Повернув на запад, он прикрутил звук на рации, чтобы не слышать болтовни девушек-диспетчеров. Те, как обычно, кокетничали с водителями. Они обсуждали, кто в прошлом месяце получил больше заказов или у кого самая горячая жена. Таксисты всегда жалуются, что получили нагоняй от босса, потому что не представили документы в должном виде и не наездили нужное количество часов в месяц. Жаловались на сменщиков, которые не чистят как следует салон после ночи. Злились на нахалов, которые встают перед ними в очереди в аэропорту. Девушки-диспетчеры подшучивали над таксистами. Лусия дразнит водителей, попавших в немилость. За четырнадцать лет работы таксистом Эрхарду никто ни разу не делал замечаний: ни начальство, ни автомеханики. Он работал добросовестно и аккуратно. Каждый день тратил пятнадцать минут, сводя баланс. 30 процентов от его заработков идут таксомоторному парку «Такси Вентура», 25 процентов – на налоги и 25 процентов Аннет, последние 20 процентов он оставляет себе. В хорошие дни этого вполне достаточно, в плохие дни ему едва хватает на еду. Но именно поэтому ему нравится такая работа. Все по справедливости. На самом деле все, кроме его доли, остается «Такси Вентуре»: таксопарк платит за него налоги, а раз в месяц бухгалтерия переводит деньги на счет Аннет в Национальном банке Дании. Машину он содержит в чистоте. Первое время он даже пытался как-то оживить обстановку в диспетчерской, предложив прибить там книжную полку и устроить комнату отдыха, где водители могли бы выпить кофе или чаю. Но его усилия пропали даром.

– Погоди, пока сам не выбьешься в начальство, – посоветовал Баруки, включив воду. Он моет руки несколько раз – сначала без мыла, потом с мылом и, наконец, споласкивает их до локтей перед тем, как вытереться салфетками. Такую процедуру он проделывает пять или шесть раз за одну встречу. Баруки вполне приветлив и любит кондиционеры. Такси он водил всего несколько месяцев, а потом стал судовладельцем и руководил своим делом почти десять лет, до 2004 года, когда стал директором таксомоторного парка «Такси Вентура». Он замечательно умеет составлять графики.

Эрхард включает радио и ждет двенадцатичасового выпуска новостей, но там не говорят ничего интересного.

Он заехал на заправку, где вымыл машину. Потом сполоснул после желтой пены, вытер кузов насухо ветошью и отполировал воском, который купил у кого-то из водителей. Так он поступал нечасто. На острове, где всегда ветрено и пыльно, мыть и полировать машину совершенно бесполезно.

Пока сохнул воск, он дочитал последнюю главу из новой книги Алмуса Амейды, подающего надежды испанского автора детективов. Он сидел в тени на скамейке рядом с заправкой. Оттуда видны утесы и скалы на пляже. Он видел, как восточный ветер поднимает фонтанчики песка. Ветер выметал остров, словно огромная метла.

На плоской площадке между скалами всегда припарковано несколько машин. В основном сюда приезжают серферы и нудисты. И еще туристы, которые не выходят из машин, боясь зыбучих песков. Эрхард заметил семью, которая сидела напротив него в «сеате», скорее всего взятом напрокат. Кайтеров здесь нет. Они предпочитают Плайя-Куальпа. Но если вглядеться в просвет между скалами, можно увидеть на пляже несколько коричневых туш, словно поросших мхом. Они развалились в надувных креслах. Обычно рядом с ними стоит пиво или маленькие бутылочки белого вина. Фуэртевентура – остров опьянения. Он не похож на Ибицу, Майорку или Крит – там буйствует молодежь, для которой выпивка часто служит прелюдией секса. Здесь пьют потише. Если не считать нескольких шумных дискотек и баров, где коктейли смешивают по вдохновению, сотни людей тихо переползают из одной забегаловки в другую. Спиртное стоит дешево, погода хорошая, а делать совершенно нечего.

Почему бы и нет?

Первые семь месяцев жизни на острове Эрхард и сам когда-то сидел между скал, мучаясь от сексуальной неудовлетворенности. Кожа у него загорела и задубела. С утра до ночи он лежал за скалой, стыдясь постоянной эрекции; его отдых перебивался лишь короткими прогулками к воде. По ночам он спал под уступом чуть дальше к северу. Бывало, он разжигал костер и ел медуз или пойманную им рыбу. В основном он перебивался остатками от семейных пикников, горбушками хлеба или кусками колбасы. Если его особенно донимал голод, он шел в супермаркет и покупал консервы. Из дому он взял с собой немного денег. У него была коробка из-под нардов, в которой лежали несколько купюр в тысячу евро. Но тратить запасы ему не хотелось. Долгое время ему вообще казалось, что он не имеет права их тратить. Долгое время он хотел только одного: чтобы его оставили в покое. Он не улыбался. Не получал удовольствия ни от чего, даже от солнца и звезд. Он тихо, бесстрастно лежал на спине и смотрел в небо. Но в конце оказалось, что это трудно. В конце концов маленькие удовольствия сами его нашли.

Журчание ручейков воды, которые просачиваются между скалами во время отлива. Теплый хлеб из печи. Однажды утром в метре от него на песок села крупная птица с рыбиной в клюве; с рыбы капала вода. Птица моргала своими огромными, похожими на пуговицы глазами. Иногда у него появлялась компания. Правда, это началось позже, через несколько месяцев. Местные жители считали его эрмитаньо – отшельником, который живет в скалах. В основном они просто глазели на него, издали наблюдая, как он куда-то карабкается. Другие подходили к его костру, предлагали еду, о чем-то расспрашивали. Но он не отвечал. В первые семь месяцев он не произнес ни слова. Даже когда на него напали двое с битами и избили до потери сознания, бросив на солнце, как черепаху без панциря.

Как говорится, все, что нас не убивает, делает сильнее.

Эрхард припарковал машину и перешел дорогу к площадке на вершине крутого склона, заваленного обломками скал. Он заметил, что его левый ботинок порвался. В дыре между подошвой и верхом ботинка был виден носок. Как давно он в последний раз покупал себе обувь? Ему не хотелось никуда идти. При одной мысли о том, что придется что-то мерить, он сразу откладывал поход в магазин. Может быть, удастся починить ботинок с помощью клея или клейкой ленты.

Та машина должна была стоять здесь, на самом краю обрыва.

Он бродил вверх и вниз по склону. На первый взгляд казалось, что здесь только мягкий песок, но на самом деле под тонким слоем песка лежат камни. Ходить трудно. Внезапно он оказался по щиколотку в воде; полоса пляжа скрылась под водой. Прилив отчетливо ощущался на всем острове, но из-за того, что здесь плоское песчаное дно, он кажется сильнее. Часто бывало: девушки, загорая на берегу, задремывали или семья устроила пикник и расслабилась, как вдруг на них накатывала огромная волна и сносила все на своем пути.

Эрхард старался представить, как та машина скатилась вниз по склону. Ее столкнули? С какой целью это сделали? Хотели, чтобы машина утонула в море? Или ее должно было унести отливом, чтобы она исчезла? Зачем еще понадобилось сталкивать ее вниз? Иногда какие-то юнцы катаются по пляжу на вездеходах. Может, машину столкнули по ошибке? Но куда девалась мать ребенка?

Может быть, Рауль прав. По его мнению, угонщик просто решил позабавиться. Но Рауль не знал, что на заднем сиденье машины лежал ребенок. Из-за этого все стало гораздо хуже.

Эрхард смотрел на океан.

Если кто-то захочет здесь утопиться, только и нужно пройти сто метров к песчаной отмели. Там такое сильное подводное течение, что труп унесет в океан и только дня через два выбросит куда-нибудь на Лансароте. Он слышал о таком от коллег, которые обсуждают Лос-Трес-Папас – Трех Пап, местных мафиозных заправил. Они в основном занимаются отмыванием денег, кражами, азартными играми и проституцией. Время от времени они расправляются с кем-то из своих приспешников. Разлагающиеся, раздутые трупы выбрасывает на берег соседнего острова Лансароте. Поговаривают даже, что кое в чем подобном замешан Рауль, но Эрхард никогда не видел и не слышал ничего, что дало бы ему повод подозревать своего молодого друга. Конечно, Рауля не назовешь примерным мальчиком, но он не преступник. Местные слишком много болтают. Даже об Эрхарде. Говорят, что он увозил пассажиров на север острова, на Вальеброн, убивал и хоронил под двухметровым слоем камней. В незапамятные времена там нашли несколько трупов под скалами, на которых были вырезаны три человечка с ножками-спичками.

Если именно мать сидела за рулем, когда машина скатилась вниз по склону, скорее всего, она была вне себя от горя и потрясения. Ее ребенок уже умер или умирал в коробке на заднем сиденье, она в отчаянии. Может быть, она утопилась, потому что ей больше ничего не оставалось. Однако по-прежнему непонятно, откуда вообще взялась машина без номерных знаков. И почему на ней не осталось никаких следов? Мать в отчаянии не станет стирать свои отпечатки. Кроме того, замученная женщина наверняка попыталась бы как-то объяснить свой дикий поступок, оправдаться. Обидеть ребенка – самый непростительный грех почти во всех мировых религиях и культурах. Даже в католичестве, где все построено на прощении, причинение вреда ребенку – из тех грехов, которые прощают наименее охотно. К тому же местной уроженке не удалось бы убить ребенка и покончить с собой, оставшись незамеченной… Слишком многое тут не сходится. Эрхард понимал, что прибрежная полоса по-прежнему хранит свои тайны. Машина оказалась здесь не случайно.

Перед ним как будто двадцать кусочков головоломки, которые непонятно, как соединять. Главное, он не знает, сколько их всего, этих кусочков, – двадцать один или, может быть, тысяча.

В супермаркете он видел примерно такую коробку, как та, в которой лежал ребенок. Ну, может, не точно такую же, а просто коричневую картонную коробку, сколотую скобками на дне вдоль узкой щели между клапанами. Он выкладывал из коробки пакеты с рисом и переворачивал ее вверх дном.

Глядя на коробку, он живо представил себе крошечного мальчика – скорчившегося, истощенного, одинокого. Его тельце бьется о стенки. Крошечный мальчик с огромными глазами… А еще он видит руки, которые либо опускают ребенка в коробку, либо хотят его вытащить. Руки, которые толкают его вниз, в темноту, или в последний раз качают его. Эрхард не понимал, отчего он злится, отчего при мыслях о ребенке внутри у него все становится угольно-черным, почему он просто не может все отпустить. Возможно, на земном шаре тысячи картонных коробок с маленькими детьми внутри; несомненно, ими можно заполнить целый склад. Ничего страшнее он в жизни не видел. Он убежден, что не мать и не отец положили младенца в коробку и бросили умирать.

Он отодвинул коробку в сторону и купил консервированного тунца.

По пути домой он то и дело поглядывал на палец, приклеенный к левой кисти, которая лежит на руле. Он похож уже не на палец, а на сухую острую колбаску. Выглядит он ужасно и никого не введет в заблуждение. Даже его самого. Конечно нет. Конечно, никто не подумает, что у него десять пальцев, как у всех. Он всегда замечает пассажиров в париках. Только самые наивные из них верят, что со стороны ничего не заметно. Остальные сразу понимают, что у них не свои волосы. Их головы похожи на бесцветные метлы. И все-таки люди в париках на что-то надеются. Притворяются… Может, послать палец Берналю? Анонимно. С дружеским приветом. Или лучше похоронить его? Может, выкинуть его в окошко по пути?

Но он нашел пластиковый контейнер для продуктов с крышкой на вакуумных присосках, положил палец в маленький прозрачный пакетик, а пакетик – в контейнер. Потом он снял с полки несколько книг, поставил контейнер к стене, а затем вернул книги на место. Запомнил, где у него тайник: за «Бинарио» Алмуса Амейды и «Жертвы на третье» Фрэнка Койота. Отступил на несколько шагов: полка тесно уставлена книгами и не видно то, что за ними спрятано. Потом он достал консервы и стал есть тунца прямо из банки, сидя на краю стула и слушая козлов.

Глава 22

Утром в понедельник он должен был настраивать рояль у новой клиентки.

Иногда, благодаря своим постоянным клиентам, он получал новых, но чаще владельцы фортепиано узнавали о нем от кого-нибудь из коллег-таксистов. Если разговор в поездке касался этой темы, водители рекомендовали Отшельника, хотя многим казалось странным, что он не только водит такси, но и настраивает инструменты. Незадолго до Рождества Альваро, владелец оливковой рощи, который сел за баранку в прошлом году, после того как обанкротился, сказал Эрхарду, что подвозил одну пассажирку, которая просила настройщика позвонить ей. Она живет в «Парке Оландес»; у нее «Стейнвей», который много лет не настраивали.

– Почему вы так долго не звонили? – возмутилась владелица «Стейнвея», когда Эрхард вспомнил о ней в канун Рождества, полупьяный и не способный работать.

Разговор прошел ужасно, так же как и начался. Клиентка три раза просила его назначить цену, только подумать хорошенько.

– У нас очень дорогой рояль, и с ним не случилось ничего серьезного, – добавила она.

Эрхард еще не встречал клиентов, которые бы так ожесточенно торговались. Наконец они сошлись на сорока шести евро – обычно он брал вдвое больше.

– Приезжайте точно как мы договорились, – велела она напоследок. – Не тратьте напрасно мое время.

И вот он приехал, остановился перед домом клиентки и взглянул на часы. Он, конечно, опоздал. Но в машине работало «Радио Фуэртевентуры»; выпуск новостей только начался. Самая главная новость – сдвинулись с мертвой точки переговоры о зарплатах в новом казино.

– Более пятидесяти служащих сейчас…

Пока он слушал, открылась дверь дома. Какая-то женщина внимательно посмотрела на Эрхарда. Это была хорошенькая блондинка в белом костюме в стиле сафари, в туфлях на высоких каблуках. Она помахала рукой, словно подавая ему знак, что он может войти. Эрхард сделал вид, что не замечает ее. Диктор перешел к новостям ЕС: Европейский союз старается помочь экономике Испании, поддерживая государственные банки, в том числе Сан банк, крупнейший на Фуэртевентуре.

– Многие клиенты в январе испугались, потому что…

Женщина подошла к машине какой-то расслабленной походкой. Когда она подошла ближе, Эрхард заметил, что ее губы покрыты блеском телесного цвета и что кожа на скулах неестественно натянута. Вид у нее был весьма неприветливый. Эрхард опустил стекло.

И тут диктор говорит о том, что он боялся услышать.

– Двадцатисемилетняя жительница Пуэрто-дель-Росарио призналась в том, что на прошлой неделе бросила ребенка на пляже возле Котильо, где…

– Сеньор настройщик!

– …в машине. Когда машину нашли, ребенок уже умер.

– Сеньор!

– …она активно сотрудничает с полицией и раскрывает подробности своего тяжкого преступления. Сотрудники полиции убеждены, что сама мать…

Женщина наклонилась к открытому окошку.

– Я прождала вас весь день…

– Да тихо вы! – оборвал ее Эрхард, увеличивая громкость. – Я должен это услышать.

– …не взяли под стражу. Как ожидается, приговор по делу будет вынесен…

Блондинка так повысила голос, что стало не слышно диктора:

– Никогда в жизни я не сталкивалась с таким ужасным отношением к делу! Мы с вами кое о чем договорились! Я просила вас приехать вовремя.

Выпуск новостей окончился. О деле рассказали именно так, как и предсказывал Берналь. И как боялся Эрхард. Мир быстро забыл об ужасном событии.

Он покосился на женщину, которая мрачно смотрела на него, словно ожидая, что он вот-вот выскочит из машины. Вся его нервная система стремилась подчиниться ее властному взгляду, но он все же удержался.

– Я заплачу вам двадцать евро и ни центом больше! Более того, вы должны настроить мне рояль бесплатно, если дорожите своей репутацией!

Эрхард завел мотор.

– Стойте, куда вы? Вы не имеете права уезжать! Я прождала весь день! – Женщина была так возмущена, что казалось, вот-вот лопнет от гнева.

– Есть более важные вещи, чем ваш «Стейнвей», – заявил Эрхард, разворачиваясь и возвращаясь во «Дворец».

* * *

При виде его Берналь удивился.

– Отшельник! – воскликнул он.

– Вот, значит, что вы имели в виду, когда говорили о «ком-то из местных»?

– Успокойтесь. О чем вы? – Берналь завел Эрхарда за стеллаж с папками и коробками, в которых лежали электрические шнуры.

– Черт побери, это не расследование, а…

– Ну что? Что?

– Мы с вами оба прекрасно понимаем, что преступление совершила не она!

– Почему?

– Три-четыре дня назад у вас ничего не было, и вы злились. А теперь дело закрыто и завязано красивым бантиком?

– Все идет быстро, как только появляется зацепка.

– Да ладно! На машине нет номерных знаков, а на одометре всего пятьдесят километров! Какая на хрен жительница Пуэрто?

– Отшельник, выбирайте выражения!

– Неужели у вас совсем нет чести?

Берналь перешел на шепот:

– Я же говорил, нам не разрешают оставлять такие дела нераскрытыми! Такие дела плохо сказываются на нашей репутации. Мы не имеем права этого допустить. А тут еще казино и все остальное.

– Казино?! А казино тут при чем?

– Выбирайтесь из своей пещеры, приятель! Турпоток падает. Если решат, что у нас плохо, и казино построят на Лансароте, целая куча местных жителей останется без работы.

– И что? Значит, вы обвинили во всем случайную женщину ради того, чтобы казино построили у нас?

– Разумеется, нет. Мы раскрыли грязное дело, у которого не могло быть счастливого конца.

– А как же девушка?

– Она не девушка, она женщина, и она прекрасно понимает, что делает.

– Тогда зачем она так поступила?

– Какое это имеет значение, раз она призналась?

Может быть, и никакого. Может быть, дело только в нем, в Эрхарде. Что он вообще понимает в таких делах? Вероятно, редко бывает так, чтобы все кусочки головоломки совпали.

– Откуда была газета? – неожиданно спросил Эрхард.

Берналь с досадой ответил:

– Мне жаль, что я втянул вас. Тяжелое дело, и для меня тоже. Но теперь все кончено. Забудьте. Мы с ней обо всем договорились. Там был ее ребенок.

– Договорились?!

– Говорите тише. Да, договорились. Дело закрыто.

– Разве вы действуете не так же, как Дюпон и Дюпон, парочка вездесущих детективов из «Тинтина»? «Договорились»… Берналь, что вы наделали?

– Я выполнял свою работу. Черт побери, вы понятия не имеете, что это такое! – Берналь терял терпение. – Нераскрытые дела не нужны никому, и всем плевать, что раскрыть их невозможно. Начальство приказало, чтобы дело закрыли.

– Но она-то зачем согласилась? Почему позволила втянуть себя?

– Ее простимулировали, – ответил Берналь, и Эрхард догадался, что тут не обошлось без денег. – Так бывает, если нечего терять.

– Сам не понимаю, какие чувства испытываю к этой дуре. И жалко ее, и хочется убить… Ее посадят?

– Сначала, конечно, ее будут судить, но мы позаботимся о том, чтобы все сошло гладко, ведь суд тоже заинтересованная сторона. Она получит все, что ей нужно. Больше, чем она сейчас зарабатывает своим ужасным ремеслом.

– Иными словами, она шлюха? Вы купили шлюху? Какую-нибудь отупевшую наркоманку? Да ведь пройдет несколько дней, и она…

– Разве не вы называли себя Сеньор Против Правил?

Эрхард был знаком со многими местными проститутками. На острове их примерно двадцать-тридцать; они обслуживают туристов и немногочисленных здешних богачей. Он без труда представил, как одна из них охотно согласилась сыграть роль матери, убившей собственного ребенка. Он живо увидел перед собой ее дрожащие руки. Подумать только, ей даже не придется ни с кем трахаться! Нужно лишь подтвердить: да, она действительно родила ребенка, от которого потом избавилась. Эрхард по привычке попытался нащупать в кармане палец, но тут же вспомнил, что пальца у него при себе больше нет. Он нечасто злился, но сейчас гнев охватил его с такой силой, что у него запылали уши.

Берналь в растерянности отступил:

– Не смотрите на меня так! Я – единственный, кто пытался раскрыть дело. Поверьте мне. Я в самом деле думал, что вы можете мне помочь. Последняя попытка, так сказать. Мы надеялись, что газета наведет нас на след, но мы зашли в тупик!

– Но, может быть, самое важное то, что ребенка завернули именно в датскую газету? Вы должны были тщательно проверить все зацепки, которые у вас были.

– Что, по-вашему, означает газета? Может быть, отец ребенка – датчанин? Или его мать останавливалась в отеле, в котором получают датские газеты? К нам приезжает много туристов из Дании… Ни черта это не значит! Это просто обрывки газеты. Через несколько дней дело спишут в архив.

В помещении повисла напряженная тишина. Берналь выключает свет.

– Я еду домой, – сказал Эрхард.

– Спасибо вам за помощь. Еще раз спасибо.

Если бы Берналь произнес что-то язвительное, он бы только усугубил оскорбление, но, похоже, Берналь просто в последний раз попытался быть дружелюбным.

Они шли по управлению бок о бок, вышли из «Дворца», направились на парковку.

– Я думал, для всех сотрудников полиции дело чести найти того, кто обидел ребенка! Я думал, ваши коллеги ночи не спят, прочесывают всю округу частым гребнем!

– Поверьте, я засиживался допоздна. С тех самых пор, как мы его нашли. Мы перевернули каждый чертов камень на этом острове. Иногда бывают поганые дела, и это одно из них. Помимо всего прочего, у каждого из нас есть семьи, личная жизнь… Думаете, мне самому не стало страшно, когда мы нашли этого несчастного младенца? Но мы не имеем права принимать дело слишком близко к сердцу всякий раз, как умирает ребенок. По крайней мере, теперь дело будет закрыто.

– Когда вы передаете его Армандо?

– Слушания в конце недели. В пятницу утром.

Они пожали друг другу руки. Хуже всего то, что Эрхард, в общем, хорошо относился к Берналю.

– Пока, Дюпон! – сказал он.

Эрхард выехал из города и направился на север. Вставил в магнитолу кассету, полились звуки джазовой композиции «Стелла в звездном свете» Колтрейна. В боковое зеркало он видел, как из рваных облаков появляется самолет. Из-за солнечных лучей казалось, будто его крылья в огне.

Глава 23

Он просто ездил по округе, не подбирая пассажиров и не отвечая диспетчеру. Слушал радио, и всякий раз, как проходил этот сюжет – с каждым разом все короче и в немного измененной версии, – он слышал вместо голоса диктора голос Берналя: «Такие дела плохо сказываются на нашей репутации».

Полчаса он стоял у нового казино. Перед тем как начать стройку, на этом месте взорвали скалы и залили площадку бетоном. Пока удалось возвести только один этаж. Весь город мечтает о будущем казино. Весь остров! В самом начале все просто радовались тому, что на острове появятся новые рабочие места. Но постепенно аппетиты росли, и в казино начали видеть средство спасения для всего Корралехо, всего острова, всего архипелага. Казино – средство поддержания стабильности, роста благосостояния и счастья. По словам Альфонсо Суареса, главы нового казино, это постройка-мечта, новое живое сердце Корралехо. Эрхард был настроен скептически. Строительство казино обсуждали с 1999 года. Из бюджета уже истратили более 30 миллионов евро – никто не знает на что.

Никого не было видно. Он поудобнее развалился на сиденье, готовясь вздремнуть, но всякий раз, как заговаривал диктор, в голове вихрем кружились мысли. Когда снова начался выпуск новостей, он доложил диспетчеру, что на остаток дня берет выходной, и выключил знак «Свободен».

Домой он не поехал.

Вместо этого свернул на дорогу, которая ведет через промышленный район Пуэрто-дель-Росарио, с павильонами, похожими на сараи, и через квартал Селос, где все кажется закрытым, но на самом деле не закрыто. Он миновал дорогие особняки «Спорт Фуэрте» и направился в долину Гисгей. Здешний клуб свингеров был местной достопримечательностью. Когда он увидел знакомых ночных бабочек, остановил машину и предложил подвезти их бесплатно. Многие в ответ просто посмеялись над ним. Но Анхелина, Мишель и Бетани, которых он и раньше часто куда-нибудь подвозил, попросили доставить их в центр города или в Корралехо.

Он спросил, не арестовали ли кого-нибудь из них недавно. Не бросила ли какая-нибудь из девушек работу или, может быть, уехала в отпуск? Нет, ни о чем таком они не слышали. Они ничего такого не заметили. Анхелина назвала нескольких, кого она некоторое время не видела, но они, скорее всего, просто поехали домой или в Барселону – или заболели, так она считает. И двадцатисемилетних среди них вроде бы нет.

Он не спросил напрямую, но Бетани, как ни странно, заметила связь: она слышала, что на пляже нашли ребенка. Люди совсем спятили, сказала она. Эрхард не ответил.

Печально. Все девицы живут примерно одинаково, но разобщенно, работают в одиночку, рыщут по острову в поисках клиентов. Они словно артистки небольшого передвижного театра, где ставят самый древний спектакль на свете, у которого никогда не бывает счастливого конца. Сидящие в машине ночные бабочки были похожи на девочек-подростков в маминых платьях. Он вспомнил, как наряжались Метте и Лене. У старшей косметика размазалась по лицу, бледные тонкие ноги торчали из-под материнской нижней юбки… Он не хотел сейчас вспоминать о них. Тем более в такой связи. Особенно в такой связи.

В третий раз он проезжал по Гисгею; весь городок состоит из заброшенной фермы, большого дома и бывшего супермаркета, переделанного в клуб свингеров. Вдруг он заметил новое лицо. Она явно наркоманка, проститутка и в таком жалком состоянии, что Эрхарду не хотелось сажать ее к себе в такси. И все же он притормозил у обочины и дождался, пока девица склонится к открытому окошку. Приняв его за клиента, она наградила его ужасной улыбкой и подалась к нему отработанным жестом, демонстрируя груди в рваном розовом лифчике.

– Я не клиент, но могу подвезти тебя в Пуэрто. Наверное, там дела пойдут поживее.

Он ожидал, что она начнет возражать. Ночные бабочки знают: нельзя доверять всем, кто предлагает их подвезти. Но у этой девицы глаза совершенно пустые. Она послушно, как робот, забралась на пассажирское сиденье.

Ее совершенно бессмысленно было о чем-либо спрашивать. Всю дорогу она провела в полусне. Эрхард отвез ее в Селос и решил высадить на углу у ресторана, где собираются проститутки, чтобы выкурить сигаретку и посплетничать о клиентах. Снова передали выпуск новостей. На сей раз сюжет оказался еще короче. Эрхард догадывался: в следующий раз о мальчике, найденном на пляже, не скажут ничего. Он повернул на проспект Хуана-Карлоса, самую большую и оживленную улицу в районе Селос. Нашел клуб «Ла Коста», днем похожий на обычный ресторан со столиками на тротуаре. Подъехав к нужному месту, он остановил машину и осторожно толкнул свою пассажирку в бок:

– Сеньорита, вам пора выходить!

Она посмотрела по сторонам:

– Я не хочу выходить, хочу в Гисгей!

– Мы там уже были. Вы хотели поехать в центр, помните?

Девица бросила на Эрхарда раздраженный взгляд.

– Сегодня я больше не могу.

– Вам есть куда пойти?

– В Гисгей. У меня там койка.

На вид ей было лет двадцать пять, не больше. Нос красный, воспаленный – нюхает, наверное, всякую дрянь. Блузка без рукавов, похожие на щупальца кальмара белые плечи обгорели, кожа облезает. Вид у нее был потрепанный. Она из тех, кому не повезло.

– Я отвезу вас назад, – предложил он.

– Эй! – воскликнула она, видимо намереваясь обругать его, но вместо этого развалилась на сиденье и стала рыться в сумке в поисках сигареты. Хотя курить в машине Эрхард не позволял, он ничего не сказал, а лишь опустил все стекла. Его пассажирка прикурила сигарету с фильтром и глубоко затянулась.

– Чего тебе надо? Минет?

– Нет, – ответил он.

Она вяло курила, стряхивая пепел так, что хлопья полетели по салону.

– Где это мы?

– Вы направляетесь в Гисгей. Я вас везу, я вам помогаю.

Она снова заснула с зажженной сигаретой между пальцами.

Эрхард осторожно взял из ее пальцев сигарету и выкинул в окошко. Поездка занимает десять или одиннадцать минут, если ехать по прямой. Но он нарочно поехал кружным путем, чтобы дать своей пассажирке выспаться. Она спала беспокойно, но ее дыхание делалось все глубже, и вскоре она совсем обмякла. Когда они достигли Гисгея, он ненадолго забыл о ней, вылез из машины, потянулся, перешел дорогу. Клуб свингеров по-прежнему напоминал супермаркет с большими витринами и длинной, ярко освещенной неоновой вывеской. Но окна замазали красной краской, и на вывеске теперь написано: «Мир удовольствий». Найти вход непросто. Эрхард часто возит сюда пассажиров, но ни разу не обращал внимания, куда они идут. Такие заведения не в его вкусе. Для него здесь слишком деловая и безличная обстановка. Здесь надо бродить в толпе людей, которые гораздо моложе, спортивнее и возбужденнее. Секс не обязательно то же самое, что и любовь, но куда приятнее, когда тебе не приходится участвовать в чем-то вроде рыбного аукциона.

Он вернулся к машине.

– Гисгей! – сказал он девушке. – Конечная остановка. Гисгей! – Ему стало смешно.

Она вылезла из машины и, не открывая глаз, нащупала сумку и сигареты.

– Спасибо! Ты ангел, настоящий ангел!

Она под таким кайфом, что произносит слова чисто механически. Однако голосок у нее приятный; она что-то задела в душе Эрхарда. Его пассажирка, спотыкаясь, пошла по улице; он следовал за ней.

– Езжай-ка ты домой, таксист. Я в порядке!

Он молча посмотрел на нее и решил рискнуть.

– Ты не слышала, чтобы кого-нибудь из вас недавно арестовали из-за ребенка?

– А что, разве нам нельзя иметь детей? – Она поморщилась, как будто пыталась рассмеяться, но с ее губ не слетело ни звука.

– Ты знаешь, кто она?

– Ее не арестовали, ей дали взятку в тысячу евро.

Девушка повернула за угол. Эрхард шел за ней.

– Кто? Кто она?

– Только потому, что ты такой милый, – сказала она.

Эрхард размышлял, не дать ли девице сто евро. Не только для того, чтобы развязать ей язык, но и чтобы помочь. И может быть, произвести на нее впечатление.

– Ее зовут Алина, Алинасита. Настоящая стерва. – Она помахала ему двумя пальцами, потянула на себя дверную ручку, которую Эрхард не заметил, и скрылась в здании.

Глава 24

Домой Эрхард вернулся уже в сумерках. Он посмотрел на телефонный аппарат в углу. Ничто не указывало на то, что ему кто-то звонил. Он бросил одежду в корзину для грязного белья. Ему нравилось стирать по понедельникам. Оставшись в трусах и майке, он приготовил ужин – гуляш из ягненка – и, выйдя на порог, стал есть. Может, выпить пива у Гусмана на тропе Алехандро? Его магазинчик выглядит так, словно вот-вот обанкротится; впрочем, так он выглядит уже много лет. Потом Эрхард вспомнил, что дома есть бутылка красного вина, налил себе в пивную кружку и выпил одним глотком, как будто вино способно было утолить его жажду.

Стемнело.

Он согрел воду, постирал одежду и развесил на веревке, протянувшейся от дома к высокому флагштоку. Темнота давила на него. Он побрился. Хотя после бритья он выглядел каким-то слишком правильным – настоящий старик с совершенно гладким лицом, – он все же повторял процедуру несколько раз в месяц. Погладил рубашку, попытался разыскать хорошие брюки. К сожалению, две самые любимые пары еще сохли на веревке. Он примерил несколько старых брюк, но одни были коротки, другие в пятнах масла. В конце концов он надел шорты. Другим таксистам не нравится, когда он носит шорты. Шорты – для туристов. Но Эрхарду все равно. Он будет носить что хочет, черт побери! Иногда даже розовую рубашку. Он пил красное вино под музыку Монка Хиггинса. Достал палец с полки и приложил к впадине на кисти. Палец похож на живой, только если прищуриться. Эрхард осторожно вернул палец в пластиковый контейнер, поставил его на полку, закрыл книгами. Допив вино, он сел в машину и поспешил в центр, пока его не развезло. И хотя обычно одной бутылки ему хватает, пока он ничего не чувствовал.

Машину он оставил во дворе рядом с «Прачечной самообслуживания Оли», куда никто не ходит по ночам. Вокруг типичный городской шум, который он любит. Какофония музыки – то громче, то тише; кто-то вдруг крикнул, вдруг завыла сирена, потом все замерло, как будто механизм захлебнулся маслом. Он направился к бару «Гринбей-джаз», зашел во внутренний дворик. Группа, которая сегодня выступает, уже на сцене, настраивает инструменты. Он приехал в самое лучшее время. От асинхронных звуков духовых и ударных инструментов у него мурашки по коже, он любит эти пробные звуки, похожие на первые слова ребенка. Взяв свой бокал с пивом, Эрхард ушел в дальний угол бара.

Пятнадцать лет назад здесь был эксклюзивный джазовый клуб с дорогими напитками, которые разносили официанты. Клуб привлекал туристов, местные сюда не заходили. Потом у заведения сменился владелец. Новый хозяин оставил живую музыку, но снизил цены и привлек местных жителей. Здесь по-прежнему поддерживают репутацию утонченного и несколько экзотического заведения «не для всех», хотя его завсегдатаи – в основном обанкротившиеся директора, туристы со старыми путеводителями и проститутки, которые изображают чьих-нибудь подружек.

На белом диване на террасе сидели две женщины; у барной стойки трое мужчин. Еще рано, всего десять вечера. Эрхард помнит лица всех своих пассажиров. Наверное, с ним что-то не так. Он возил стольких людей, что их лица должны были слиться в одно. И все же он помнит их всех. Одну женщину с дивана он подвозил полгода назад, когда она проколола шину и волновалась, потому что должна была успеть на свадьбу сестры. Вторую – однажды, очень давно, бросили на пустыре на окраине Корралехо; она несколько раз повторила, что они разминулись с подругой, в чем Эрхард сильно сомневался. Он ехал в центр, а она стояла на улице и размахивала букетом цветов… Это было года четыре назад.

Мужчины – местные. Он узнал их, хотя и не помнил, как их зовут и где они работают. Эрхард несколько раз подвозил их домой – опасных, обаятельных пьяниц, которые приходят сюда как можно раньше, чтобы пить красное вино. Они изображают бизнесменов, которые назначили здесь деловую встречу. Сидеть дома им не хочется, а в «Лусе», самом дешевом заведении города, они чувствуют себя не в своей тарелке. Не нравится им и в «Желтом петухе», где собираются сборщики мусора, специалисты по сносу зданий, водители грузовиков, каменщики и таксисты. Завсегдатаи по очереди угощают друг друга дешевым спиртным и историями «с материка». Здесь же можно тихо сидеть на белых барных табуретах; трое мужчин то и дело оглядываются на входную дверь всякий раз, как слышат новые голоса.

Музыканты положили инструменты и подсели к стойке – ждать. Их трудно назвать группой в полном смысле слова. Это четверо худых мальчишек в черных джинсах в обтяжку, шляпах и митенках. Один заказал пиво на всех, и они стали пить прямо из пузатых бутылок. Эрхард никогда не играл в оркестре или в группе, хотя ему очень хотелось. Как, должно быть, приятно вместе разъезжать в старой машине, настраивать инструменты, курить и с нетерпением ждать начала выступления. Разогрев и, наконец, джем-сейшен – насколько тебя хватит. А потом – пиво, анекдоты, и наплевать на весь мир; приятно хвалить друг друга за то, что публика даже не замечает.

На уроки фортепиано Эрхарда водил отец. Учитель фортепиано в Тострупе носил рубашки с закатанными рукавами. Его звали Мариус Тённесен. Его методика преподавания заключалась в том, что он сидел в плюшевом кресле и хмыкал, когда ученики пытались играть по нотам. Он не делал замечаний и не показывал, как играть, только курил самокрутки, довольный, почти радостный. На двадцатый раз отец Эрхарда решил поприсутствовать на занятии и понял, что уроки не приносят тех результатов, на которые он рассчитывал; он считал, что педагогу следует пожестче наказывать Эрхарда, если тот фальшивит. В конце концов он подскочил к сыну и заорал:

– Прекрати гладить эти чертовы клавиши!

После этого отец набросился на Тённесена, велел ему проснуться, найти ремень или еще что-нибудь и научить мальчишку играть как следует, потому что из него не получится пианиста, если он будет играть в ковбоев и индейцев. После того дня отец Эрхарда перестал платить за уроки музыки. На следующей неделе, когда Эрхард пришел без денег, Тённесен заявил, что даст ему один последний урок, и все.

В каком-то смысле тот урок стал для Эрхарда первым. Он понял, что лучше играет, когда злится. Он вдруг заиграл так энергично, что Тённесен встал с кресла, подошел к нему и стоял рядом, глядя на пальцы Эрхарда. Тогда их еще было десять…

– Боже мой, мальчик, – взволнованно сказал Тённесен, – какой ты сердитый за фортепиано!

Эрхард молотил по клавишам. Когда урок закончился, он выбился из сил и стоял на пороге, разбитый и потный, а Тённесен что-то искал в своем кабинете. Эрхард уже собрался уходить, когда учитель его окликнул:

– Вот, возьми. – Он дал ему альбом Saxophone Colossus Сонни Роллинза 1956 года. На обложке, рядом с яркой лампой, сидел Роллинз за своим саксофоном.

– Умеешь играть «Ты не знаешь, что такое любовь»? – спросил Эрхард одного тощего парнишку у стойки.

Мальчишки обернулся. Эрхард решил, что они знают эту вещь.

– Мы джаз не исполняем, – ответил парнишка.

– Разве здесь не джаз-клуб? Когда это в джаз-клубе играли что-нибудь, кроме джаза?

Мальчишка сказал, что они исполняют нью-фанк.

– Попробую угадать, – не отставал Эрхард. – На три четверти, две бас-гитары.

– Молодежи нравится.

– Похоже на то, – согласился Эрхард, оглядываясь по сторонам.

– Здесь мы только репетируем. Наш последний ролик на «Ютьюбе» набрал больше миллиона трехсот тысяч просмотров! Через месяц мы выступаем в Мадриде.

– Долгий путь, мою юный друг. – Эрхард посмотрел на дырявые джинсы мальчишки. – Музыку не обманешь.

– Как скажете, магистр Йода[2], – засмеялся солист, впрочем довольно дружелюбно. – Попробую угадать: вы – очередной местный непризнанный гений?

– Неужели так заметно?

– На бизнесмена вы не похожи.

– Ты тоже, – усмехнулся Эрхард.

– Я молодой и безответственный, понимаете?

– Да, я еще помню, как это было здорово.

– Что у вас с рукой?

Эрхард покосился на свою левую руку.

– Старая рана.

– Разве у вас нет детей или внуков, к которым надо возвращаться?

– Я еще не дошел до этой стадии.

– Значит, по вечерам сидите здесь и жалуетесь на судьбу?

– Я слушаю музыку, если только вы не собираетесь весь вечер вместо выступления пить в подсобке!

– А, ну да, ну да.

Эрхард отвернулся и продолжил пить пиво. Разговаривать с молодыми бывает неприятно. На середине разговора он почувствовал, что пропасть между поколениями слишком широка, извилиста и обрывиста. Новых посетителей нет, что необычно. Может быть, сегодня по телику показывают футбольный матч. Обычно к половине двенадцатого в баре полно народу. Эрхард размышлял, не поехать ли домой, пока он еще в силах. Может, он напрасно тратит здесь время. Да придет ли она сюда вообще? Приходит ли она сюда в такие вечера, как этот?

Красное вино наконец подействовало, но не так, как он ожидал. Он не чувствовал приподнятости. День был долгим, слишком долгим.

Он смотрел на тощие ноги одного из музыкантов, которые были похожи на кронштейны для занавесок, обтянутые черной джинсовой тканью. Наверное, они живут в маленькой квартирке в центре Пуэрто-дель-Росарио, или, может быть, здесь, в Корралехо. Скорее всего, курят гашиш, закидываются колесами – или как это теперь называется. Трахаются друг с другом и с подружками друг друга и дважды в месяц ссорятся из-за квартплаты. Тот, что в кепке, отличается от остальных. Может быть, он с материка, из Мадрида или Валенсии. В нем есть что-то от студента, он не такой, как его товарищи. Он уникален. Местные называют Фуэртевентуру «островом дураков». Отсюда до приличного университета нужно плыть три дня или лететь пять часов. Так что, когда встречаешь молодого человека, способного к рефлексии, на него невольно обращаешь внимание. Во всяком случае, Эрхард их отличал. По правде говоря, он и сам мог бы похвастать не одним дипломом, если бы не бросил учебу. Жизнь научила его узнавать интеллектуала по внешнему виду. В профиль у парня огромный нос. Он нависает над губами и широкой аркой тянется вверх, до самых глаз. Он напоминает греческую статую, высеченную в камне.

* * *

Группа поднялась и вернулась на сцену. Когда они проходили мимо него, один что-то сказал, но так быстро и так тихо, что до Эрхарда не сразу дошел смысл его слов:

– Интересуешься мальчиками?

Он хотел обернуться и посмотреть, кто задал вопрос, но успел взять себя в руки. Он знал по опыту: не все голоса звучат на самом деле. В последнее время на острове совершалось все больше преступлений на почве ненависти. Местные жители избивают туристов-гомосексуалистов. Подкарауливают их на отмелях, где между дюнами совокупляются немцы и англичане – легкая добыча для парочки юнцов с ножом.

Наконец бар заполнился народом. Молодые парочки держатся за руки. Большие группы людей входят в бар смеясь, сбрасывая напряжение, которое Эрхард ощущал последние десять минут. Музыканты на сцене разошлись и играли все лучше, но он на них не смотрел.

Допив пиво, он вышел. Многие, взяв напитки, как и Эрхард, направились во внутренний дворик. Алину он нашел на диване у стены; она листала журнал с портретами знаменитых актеров. Выражение ее лица было на удивление сосредоточенное, словно она читала что-то серьезное. Она густо напудрена, ее торчащие грудки казались почти девичьими. Однако Эрхард заподозрил, что этому способствует бюстгальтер с поролоновыми прокладками.

Он несколько раз возил ее сюда. Кроме того, он возил ее в роскошные особняки. И забирал оттуда рано утром, после того как она выскальзывала за ворота виллы, держа в руке босоножки на высоченных шпильках. В последний раз он видел ее год назад, тогда Алина стояла на коленях и обрабатывала член губернатора Канарских островов. Рауль пригласил его на вечеринку на яхте, которая стояла на якоре у острова Лобос, он знал элиту острова, зато Эрхард был знаком со всеми проститутками. На Алину и губернатора он наткнулся в крошечной кладовке, когда искал камбуз; в это время Рауль на палубе обыгрывал губернаторского телохранителя в покер.

Алина совсем не красавица. Она порочна, как бывают порочны деревенские девушки. Кроме того, есть что-то неприятное в ее губах и щеках: они провисают, как будто когда-то ей делали операцию по поводу неправильного прикуса. Конечно, она отличается от других «ночных бабочек», с которыми он разговаривал. Она другая, более зрелая. Приехала в бар нарядная. Алина напоминала Эрхарду какую-то знаменитость восьмидесятых, только он не мог сказать какую. Поверх платья на ней свободная золотистая блуза с разрезами, на ногах кремовые сандалии. Эрхард не очень разбирается в моде, особенно в дамской, но сразу понял, что Алина – дорогая проститутка. Когда Эрхард сел напротив, она бросила на него быстрый оценивающий взгляд, определяя его сексуальные предпочтения и финансовое состояние.

– Нет, спасибо, – отреагировала она.

– Я здесь не по этому вопросу, – усмехнулся он.

– Если хочешь чего-то от меня, оставь заявку на моем сайте. Сегодня я занята.

– Я пришел, чтобы поговорить о мальчике, – сказал Эрхард, понижая голос.

– О мальчике? – переспросила Алина. Выглядела она так, словно наглоталась транквилизаторов.

– Да. О маленьком мальчике, которого ты уморила голодом и бросила в картонной коробке.

Она резко выпрямилась и посмотрела на него в упор:

– Адвокат запретил мне обсуждать моего сына.

Умница! Она внимательно слушала. «Моего сына»… В голосе слышалось возмущение. Может, она и не под кайфом вовсе…

– Сколько тебе заплатили? Я слышал, в полиции тебе дали тысячу евро.

– Конечно нет! – прошипела женщина. – Столько я зарабатываю в хорошую субботу в декабре. Полицейских денег мне не нужно.

– Тогда зачем ты согласилась? – Он закрыл ее журнал, чтобы она смотрела на него.

– Это мой сын.

– Хватит. Я не журналист.

– Ты таксист. Я тебя помню.

– За тысячу евро я бы тоже согласился стать матерью мальчика.

– Нет, потому что его мать – я.

Ей удалось ответить так убежденно, что Эрхарда вдруг охватило сомнение. Но Алина не похожа на охваченную горем мать.

Она похожа на счастливую вдову, которая наслаждается свободным вечером. Она похожа на «подозреваемую из местных», как назвал ее Берналь.

– Раз уж я сумел тебя вычислить, журналисты и подавно вычислят. Когда они узнают, что ты солгала, что полиция… – он понизил голос, – что полиция платит тебе, чтобы ты признала себя матерью, тебе придется нелегко.

– Это все для виду, – сказала она, потягивая коктейль через соломинку – у нее в бокале было что-то зеленое, вроде мохито с огурцом.

Эрхард был растерян. Он ожидал, что Алина будет сожалеть о своем поступке, может быть, сломается. Но она, похоже, совсем не переживает.

– Тебе заплатили больше чем тысяча евро! – догадался он. – Гораздо больше!

– Как скажешь, богач! – Она вынула соломинку изо рта и ухмыльнулась. – Не все же трахаться с такими стариками, как ты.

Эрхард сделал вид, что не слышал.

– Из-за тебя полиция положит дело на полку. Это неправильно.

– Мальчик умер. Родителям на него плевать, ты понял? Кстати, они, скорее всего, тоже умерли. Так мне сказали в полиции.

– Они просто хотят закрыть дело, пусть преступник и не найден.

– Ну да, и что? Слушай, таксист, мне запретили об этом распространяться. Обсуждать тут нечего. Ты портишь мне вечер. – Она раскрыла журнал и стала читать.

– Вечер? Если ты играешь роль матери, тогда тебе лучше вложить в игру больше души.

У него руки чесались влепить ей пощечину.

Он вернулся в бар, заказал пиво и выпил его одним глотком: пена и жидкость потекли по шее в ворот рубашки. Музыка стала живее, кое-кто из молодежи пошел танцевать. Похоже, музыкантам это нравится, но, по правде говоря, бар – не слишком подходящее место для танцев. Смотреть на них было невыносимо, только молодежь способна на такое притворство. Они терлись друг о друга. Девица в мини-юбке прижималась лобком к заметной выпуклости на ярких шортах своего парня. Их намерения были совершенно недвусмысленны. В их ужимках не было никакой романтики, никакого очарования – сплошное притворство… Брр!

Тупая, мерзкая, жадная сука! Результат многих поколений межродственных браков и разврата. После почти тридцати лет Эрхард признал и свой вклад в такое положение вещей. Бессовестные бюрократы и эгоисты-граждане… Еще не поздно. У него еще есть время подпортить полицейские сводки. Он может разоблачить Алину и некомпетентность полицейских. Ему плевать на Берналя и на их почти дружбу. Если суперинтендент полиции нравов не желает искать родителей мальчика или того, кто повинен в его гибели, пусть платит за свою лень!

Он то и дело косился на Алину. Через окно он видел, как она заказывает шампанское и продолжает читать журнал. Изображает благородную сеньору! И все время у нее на губах играла самодовольная улыбка, как будто она вот-вот засмеется. К ней подошло несколько мужчин, но она их всех прогнала. Ее поведение удивило Эрхарда. Он думал, что она работает, но, может быть, она пришла сюда в свой выходной, который не закончится тем, что какая-нибудь жирная свинья будет тискать ее девичьи грудки. После того как у нее появился новый неожиданный источник дохода, она могла позволить себе отдых. Но он не мог ей этого позволить.

Когда закончился концерт, произошло нечто неожиданное. Пока два парня с дурацкими косичками собирали инструменты, остальные плюхнулись на диваны и закурили самокрутки – наверное, с марихуаной. Какие-то девицы уселись к ним на колени. Эрхард толком не видел, кто они, но потом заметил, как Алина склонилась к солисту. Тот задрал на ней платье, чтобы взглянуть, какие на ней трусики. Больше всего Эрхарда поражало не само действие, а скорость, с какой все происходило. Никаких разговоров, ухаживаний, хотя бы предварительного знакомства – вперед на всех парусах! И хотя из динамиков гремела музыка, в зале была такая интимная обстановка, их голоса словно плыли по воздуху, Эрхарду было слышно все, в том числе и подчеркнуто «городское» произношение Алины, когда она шептала в ухо солисту:

– Хочу отсосать у тебя, мучачо!

Эрхард чуть не упал со стула, но повернулся к барной стойке и допил пиво.

– Не сейчас, не здесь, погоди, – прошептал в ответ солист.

Ах ты, маленький говнюк! Алина не заметила Эрхарда, хотя он сидел метрах в четырех, не дальше, либо притворялась, либо уже забыла о нем. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, он не спеша вышел на улицу. Жизнь в городе кипела, несмотря на то что завтра будний день. Мимо проехали трое на мопеде; две девчонки в ярких платьях шли на пляж, болтая по мобильным телефонам.

Не похоже, что из-за нового источника дохода Алина бросит свое ремесло. Вот жадная сука! Она не стоит того, чтобы быть матерью мальчика, пусть и ненастоящей. Она – худший сорт шлюх, из тех, кто мог бы выбрать другую жизнь, но пользуется своим телом, чтобы мстить мужчинам – мужской глупости и простодушию. Она словно говорит: «Видите, что вы со мной сделали? Видите, какой я стала из-за вас?»

При свете уличных фонарей парни с косичками загрузили аппаратуру в фургон, пообещав басисту завезти все домой. Он слышал, как басист сказал:

– Мы остаемся.

Эрхард поскользнулся на длинных пальмовых листьях и едва не упал. Он ждал несколько минут. Наконец те, кого он ждал, вышли из бара. Они выглядели иначе. На сцене они выглядели одухотворенными. Теперь перед ним всего лишь группа хихикающих мальчишек, которые изображают рок-звезд. Они перешли улицу, не глядя на машины, водители вынуждены были резко тормозить, чтобы не сбить их. Они не обратили внимания и на фургон под фонарем, в котором курили два их товарища. Они не заметили Эрхарда, стоящего за пальмой, он не сводил взгляда с Алины, прильнувшей к тощему солисту. На втором музыканте висла совсем девчонка. Она похожа на юную, пожалуй, даже слишком юную Бирте Тав, датскую актрису, которая в семидесятых снималась в мягком порно. Группа идет по короткой дорожке к отелю «Феникс». Через несколько минут туда же за ними вошел Эрхард.

В баре отеля было всего несколько человек. Муж и жена пили белое вино; человек, похожий на коммивояжера, смотрел в ноутбук. Бармен помахал Эрхарду рукой, но он вернулся к стойке администратора, с которым хорошо знаком. Мигель уже в возрасте, он стоит за стойкой, сколько Эрхард себя помнит. Когда водишь такси, невольно знакомишься с персоналом отелей – если, конечно, тебе не все равно. Таксистам полезно водить дружбу с работниками отелей. Благодаря им появляются новые клиенты и щедрые чаевые. С Мигелем приятно было иметь дело. Приветливый, всегда тщательно причесанный, с мягкими руками, которые приветствуют всех, кто заходит. Ходили слухи, что он ухаживает за восьмидесятилетней матерью.

Сначала Эрхард сделал вид, будто просто проходил мимо.

– Как дела, Мигель? Работы много?

– У нас никогда не бывает много работы, сеньор Йоргенсен. Нам всегда хватает времени на наших гостей.

– Вы давно видели Жана Булара?

Это шутка «для своих» об одной островной знаменитости, Булар оказался в колонке светской хроники, потому что танцевал с Пенелопой Крус на террасе пентхауса в отеле.

– Я не обсуждаю гостей отеля, – с легкой улыбкой ответил Мигель.

– Даже если они нарушают закон?

– У нас такие не останавливаются.

– А как насчет тех пяти-шести человек, что зашли несколько минут назад?

– Что случилось, сеньор Йоргенсен? Неужели они забыли расплатиться по счету?

Эрхард посмотрел на Мигеля:

– Да, можно и так сказать.

– Сколько они вам должны? Может, включить сумму в их счет?

– Я сам с ними разберусь. Скорее всего, произошло недоразумение. В каком номере они остановились?

Мигель бросил на Эрхарда осторожный взгляд:

– Только для вас…

– Вы ведь понимаете, кого я имею в виду? Трое молодых людей и две… как бы их получше назвать? Сопровождающие женщины.

– Я видел только двух молодых людей. Они сняли номера сегодня, немного раньше. Говорите, их сопровождали женщины?

Мигель ни мимикой, ни жестами не показал, что понимает: «сопровождающие женщины» – значит «проститутки». Эрхарду не хотелось его смущать.

– Я ненадолго, – заверил он.

– Номера двести двадцать один и двести двадцать три. Под тем номером, где вы останавливались последний раз.

– Спасибо, Мигель. Я сейчас вернусь.

Эрхард повернул за угол и вошел в лифт. Он слишком устал, чтобы подниматься по лестнице.

Их было слышно уже из коридора. Парень гудел как пылесос. Звуки, которые издавала Алина, похожи на волынку, которую пинают ногой, но сомнения не было: это она. Звук нарастал, пока он не остановился перед дверью номера 221. Эрхарду не хотелось натыкаться на других музыкантов, но он знал, что по крайней мере один из них сейчас занят с малышкой, похожей на Бирте Тав. Возможно, с ней там двое. Из 223-го номера не доносилось ни звука. Может быть, они все заснули вповалку, усталые и обкуренные.

Он постучал в дверь три раза. Не слишком настойчиво.

– Убирайтесь! – раздался голос солиста.

– Шампанское, сеньор.

– Убирайтесь!

– От продюсера, который сидел в баре, сеньор, – соврал Эрхард, надеясь, что его слова заинтересуют солиста. Он услышал шорох, потом шаги.

Как только солист приоткрыл дверь, Эрхард ударил по ней со всей силы. Получив дверью по лицу, парень попятился, пытаясь за что-нибудь ухватиться, ничего не нашел, упал на кресло, затем на столик, перевернув картину в раме, которая со звоном упала на пол. Эрхард быстро вошел в номер.

Алина лежала посреди кровати, раздвинув ноги и раскинув руки в стороны. Эрхард отчетливо видел ее выбритый светло-русый лобок, узкую полоску живота и острые грудки. Узнав Эрхарда, она не свернулась клубком, как он ожидал, а спокойно закинула руки за голову и скрестила ноги.

Солист попытался встать, но Эрхард стукнул его о стену, потом о кровать. Из носа у парня пошла кровь. Он не мог говорить. На прикроватной тумбочке стояла открытая бутылка виски. Эрхард посмотрел на этикетку: «Джек Дэниелс», но бутылка не квадратная, как положено. Скорее всего, подделка. Парень сел, прижав ладонь к носу. Эрхард сделал глоток, потом вылил немного виски на лицо парня; тот извивался от боли, но не кричал. Эрхард не мог понять, кто перед ним – мужчина или идиот.

– Какого черта тебе здесь надо, Четырехпалый?

Эрхард стоял тихо, ждал, когда парень поднимет на него налитые кровью глаза.

– Забирай свои вещи и убирайся. Держись от нее подальше. И друзьям передай.

– Что я сделал? Я подумал… мы познакомились в баре, – просипел парень.

– Она самая главная мошенница на острове.

Алина не шелохнулась. Эрхард ожидал, что она как-то отреагирует, но она молча ждала, отчего ему стало не по себе.

– О чем ты? – спросил парень.

– Убирайся отсюда, живо! – Эрхард размышлял, не замахнуться ли бутылкой, чтобы парень понял: он не шутит, но тот быстро собрал с пола одежду и вышел из номера. Его волосатые, тощие ягодицы являли собой жалкое зрелище. Спина была вся в прыщах.

– Ты что задумал? – На губах у Алины играла отвратительная улыбка, словно ей нравилось все происходящее, словно она – популярная шлюха из фильма с Джоном Уэйном. – Сам меня хочешь, старая свинья?

– Я не трахнул бы тебя, даже если бы ты была последней женщиной на острове, мошенница. – Ему хотелось сказать что-нибудь грубое, уязвить ее, чтобы согнать наглую улыбку с ее губ. Но его слова на нее не действовали.

– Еще бы! – ухмыльнулась она.

Ему захотелось врезать ей бутылкой по лбу, а осколки вогнать в ее бездетный живот. Ему хотелось ее убить. Все в ней ему было ненавистно: ее кудряшки, и задорные соски, которые она даже не пыталась прикрыть, и самодовольная улыбка с налетом горечи – Эрхард вдруг понял, что такую улыбку невозможно стереть ни насилием, ни унижением, ни ненавистью, и бессильно смотрел на нее. Он видел Алину в деревне, когда она была девчонкой, сидела в автобусе или на задней парте в школе. Чуть косящая девчонка в цветастом платье. Он видел, какой она была в детстве: она пинала камешки на дороге и гонялась за собачьим хвостом.

– Как ты дошла до такой жизни? – спросил он.

Вопрос ее удивил. Она еще улыбалась, но глаза неуверенно отвела в сторону. Эрхард продолжал:

– Как ты стала такой равнодушной к другим? Ко всему?

– Я не позволю тебе портить мне карьеру, – сказала она и приподнялась, собираясь встать с постели.

– Оставайся на месте, – приказал Эрхард.

Она медлила и наконец наполовину прикрылась простыней.

– Чего ты от меня хочешь?

– Хочу, чтобы ты поняла, какая ты дура… Тупая кошелка, которая решила нажиться на смерти маленького мальчика.

– Тебе-то что за дело? Ты тут ни при чем.

– Нельзя бросить ребенка и выйти сухой из воды.

– Послушай, я никого не бросала. Я просто…

– Я все про тебя знаю.

– Ну и что ты собираешься со мной сделать? Сдать меня в полицию?

Снова эта раздражающая решимость. Как будто ее забавляет роль детоубийцы.

Но она права. Он сам не знает, что с ней делать. Он думал, что ему как-то удастся разбудить в ней совесть, но, потерпев поражение, понятия не имел, как поступить.

– Сколько бы тебе ни дали в полиции, я дам вдвое больше. – Он стрелял наугад, и сам от себя не ожидал такого предложения. Он надеялся, что проститутка в Гисгее неверно все расслышала и что речь идет не о тысяче евро, а о меньшей сумме. Наверное, ему удастся наскрести около двух тысяч.

– В полиции мне ничего не давали, – устало возразила Алина.

– Опять врешь.

Ее упорство изумляло. Почему одни врут как дышат, а другим так трудно солгать, что они предпочли бы уехать за тридевять земель? Другие готовы пожертвовать всем, лишь бы не лгать…

– Я не вру. У полицейских я не взяла ни цента.

– Но…

– Мне не полиция платит.

– О чем ты? – Эрхард вспомнил слова Берналя о том, что женщину «простимулировали». Эрхард не сомневался в том, что Берналь имел в виду деньги.

– Деньги дает кто-то другой. Я не знаю кто. Полицейские миллион раз твердили, что мне платят не они, а какой-то тип из местных, махореро. Он, мол, хочет, чтобы проблему решили как можно быстрее. И перестань так на меня смотреть. Я правду говорю. Так они сказали.

– Сколько? – Эрхард понимал, что сумма, возможно, в десять раз больше тысячи евро.

– Пять тысяч за каждую неделю, что я просижу в тюрьме. И билет на самолет до Мадрида, если мне надоест здесь, на острове.

Он смотрел на нее. Разговорившись, она забыла о том, что надо бы прикрыть грудь. Она с удовольствием поедала разноцветные зефирины, которые достала из сумки, и мирно беседовала с Эрхардом, словно они просто друзья и встретились в баре. Эрхард никак не мог сообразить, кого же она ему напоминает. Она немного смахивала на Беатрис: у нее такие же волосы, только короче, и такой же цвет кожи, и такая же фигура, правда, у Алины короче ноги… Нет, не Беатрис. Она похожа на певицу Ким Уайлд, если бы та десять лет провела на панели. Ким Уайлд в виде пухленькой девчушки, которая обожает мерзкие сладости, наркотики и мохито.

Он сделал большой глоток из горлышка.

– Я куплю тебе билет на самолет. И может быть, дам тысячу евро.

– Ты дурак? – Алина пристально посмотрела на Эрхарда.

– Больше у меня нет.

Честность… Он не ждал, что его слова произведут на нее впечатление.

– Слушай, даже если бы я захотела…

– Скажи, что не хочешь лгать в суде. Скажи, что передумала.

– И что хорошего? Это ни на йоту не поможет. Вместо меня найдут другую, которая заберет мои деньги и выпивку на Пласа-Майор в Мадриде!

Может быть. Но бесконечно это продолжаться не может.

– Значит, после меня ты перекупишь следующую, а потом ту, что будет после нее? На всех тебе не хватит денег!

Эрхард злился, – все сводится к деньгам. Но она права. Денег у него нет. Тысяча для нее, если она в самом деле согласится, да еще придется добавить билет на самолет, он не знает, где найти столько денег. Во всяком случае, быстро.

– Если ты в самом деле хочешь вывести их на чистую воду, почему не обратишься в газету, в «Провинсию»? – Это самая крупная газета на острове.

Эрхард задумался.

– Потому что дело должна расследовать полиция, а не газеты. С ребенком ужасно обошлись. Совершено преступление.

– Его что, задушили? – Алина нахмурилась, вдруг выхватила у Эрхарда бутылку, отпила. Скорее всего, ей не показали снимков и не рассказали, как именно умер ребенок. Она не глядя взяла вину на себя. Тем хуже…

– Нет, уморили голодом. Сволочи…

– Я уже не могу пойти на попятную, – сказала она.

– Что они тебе сказали?

– Все дело в том махореро. Он какая-то важная шишка.

– Они тебе угрожали?

– Нет.

– Он один из «Трех пап»?

– Да не знаю я. Может быть.

– Ты ведь еще не взяла деньги?

Алина оглянулась по сторонам – явно в поисках одежды. Эрхард нигде не видел ее тряпок – черного платья и золотой блузы.

– Ты еще не потратила деньги?

– Я потратила все, что у меня было, – сказала она, поднимая с пола маленькие трусики.

– Сколько? Сколько ты потратила?

– Две тысячи, а может, и больше.

У Эрхарда голова пошла кругом. Он не понимал, как можно за день или два потратить столько денег.

– Что ты купила, черт тебя дери, – машину?

– Остынь, ты не мой дедушка.

– Если ты уже потратила деньги… – Он не договорил.

Все стало гораздо сложнее. Если она уже взяла деньги, дело перешло на другой уровень. Она застегнула бюстгальтер на груди и перевернула его, затем надела бретельки на плечи. В бюстгальтере ее маленькие грудки кажутся большими и соблазнительными. Сразу видно, вещь не дешевая. Не меньше ста евро… такой может и двести стоить. Золотую блузку и платье она наверняка купила в самом дорогом магазине в Корралехо…

– Перестань на меня пялиться. Я не такая тупая, как ты думаешь, – заявила она перед тем, как пойти в туалет.

– Ты должна вернуть деньги. Ты должна…

– О чем ты? Я ничего не верну. Это мои деньги, мне их дали.

Восприимчивость, которую Эрхард заметил в ней секунду назад, испарилась. В ней проснулась деловая женщина. Полицейские правильно подобрали ее. Наивную, но не дуру. Такой можно управлять, но нельзя манипулировать. Она тщеславная, но еще не дошла до точки. Хотя, в общем, несложно догадаться, как дочка фермера, который выращивает оливковые деревья, стала проституткой. Дело не только в том, что она плохо училась в школе и не хотела работать кассиршей в местном супермаркете. Только родители способны так растоптать личность ребенка. Только злой родитель способен сделать девочку настолько холодной и равнодушной, что она готова распродавать себя по кусочкам, и тело, и душу.

– Что, если я… если я заплачу тебе деньги, а ты потом их вернешь? – говорит он. – К завтрашнему утру я раздобуду несколько тысяч. Когда ты идешь в суд? В пятницу?

– Не трудись. Не будет этого. У тебя нет денег.

– Говорю тебе, я верну то, что ты потратила. Только нужно прикинуть как…

– Там гораздо больше, – сказала она. Одетая, она выглядела другой… взрослой. – Ближе к четырем тысячам.

Эрхард ощутил, как силы покидают его. Виски и все остальное, все, что он успел влить в себя за вечер, вдруг ударило ему в голову; он чувствовал себя пьяным и обиженным. Ему хотелось обозвать ее маленькой глупышкой, но он не мог. Таких денег ему не найти.

– Ладно, забудь, – сказал он и повернулся, чтобы уйти.

– Что будешь делать? – спросила она.

– Найду настоящую мать мальчика, – ответил он.

Он вышел в коридор, прошел мимо солиста и еще одного музыканта. Они подслушивали под дверью. Вид у Эрхарда такой, что мальчишки попятились, едва увидев его.

Он понимал, что в таком состоянии лучше не садиться за руль, и все же завел машину. Ехал злой, раздраженный, ни на что не обращая внимания. В днище машины ударяли куски глины и камни. Наконец он попал домой. Он не вошел внутрь, а сидел в машине и заснул еще до того, как заглох мотор.

Глава 25

Спать. Во сне все так просто. Во сне не нужно ни о чем беспокоиться.

Что противоположно сну? Бодрствование?

Бодрствовать слишком сложно. Он погряз в раздражении и горьких мыслях. Не мог думать ни о чем другом. Только о той шлюхе, о ее дорогом бюстгальтере, мальчике в картонной коробке… и о полицейском архиве, куда сваливают нераскрытые дела.

Он ходил туда-сюда, не в силах усидеть на одном месте. Завтрак по вкусу напоминал картон, в доме пыльно, кофе едва теплый. Посмотрев на книги, он вдруг подумал о Солилье и ее магазине подержанных вещей.

Солилье около шестидесяти, она миниатюрная и худенькая, такое впечатление, что из-за вечной занятости ей некогда поесть. Она притворяется веселой, товары в своем магазине раскладывает по системе, понятной только ей самой. Одежда рассортирована по длине молнии, книги – по размеру, а собачьи поводки, москитные сетки и подушки – по содержанию никеля. Где бы вы ни находились в магазине, даже в подвале, всегда слышно, как она бормочет себе под нос, жалуется на тяжелую коробку, на увядший цветок, на то, сколько в магазине покупателей, или на покупателя, который перемерил кучу вещей, но так ничего и не купил. Таких клиентов она не любит, но к тем, которые что-то покупают, как Эрхард, она относится с теплотой и пониманием. Стоит только что-нибудь купить, и вас приглашают посидеть на диване у входа в магазин и поговорить с ней. В области литературы, политики и истории Канарских островов Солилье нет равных. Когда-то она была журналистом, много лет работала на С2, телеканале Канарских островов.

Может быть, газеты или телевидение – последний шанс разыскать родителей мальчика. Во всяком случае, Эрхард надеялся, что дело заинтересует Солилью. Не обязательно история самого младенца, скорее всего, она решит, что всего хуже здесь то, что полиция поспешила закрыть дело, купив обвиняемую. Хотя она больше не работает, у нее наверняка широкие связи. Надо уговорить ее найти какого-нибудь старого коллегу, который напишет репортаж.

Эрхард оделся и поехал в Пуэрто. Припарковался за грузовиком и поднялся по лестнице в магазин. Магазин разместился в особняке, рядом с которым растет громадное дерево. В тени дерева стоят диван и стол, окруженные коробками с книгами и журналами.

Солилья внизу, в подвале раскладывала платки. Она окликнула его по имени, не поднимая головы. Она одна из немногих на острове, кто пытается произнести его имя на датский лад – что ей почти удается. «Эрхарт Юркензен», говорит она почти без пришепетывания.

Она не любит, когда ее надолго отвлекают.

– Мне нужен хороший журналист, – сказал Эрхард. – Человек, способный написать репортаж о коррупции.

– Ха! – ухмыльнулась Солилья и посмотрела на него. – Все способные журналисты вымерли. Что стряслось?

– Полиция купила подозреваемую, та сделала ложное признание.

– И что?

– А то, что дело об убийстве ребенка остается нераскрытым.

– Об убийстве ребенка? Продолжай.

– Может, и не об убийстве. Помните младенца, которого недавно нашли в машине на пляже – возле Котильо?

– Нет, – ответила Солилья.

Она поставила коробку с платками на полку и жестом велела Эрхарду следовать за ней. Они обошли покупателя, который сосредоточенно рылся в коробке с африканскими порножурналами. Солилья – сторонница свободы прессы. Вот почему в ее магазине в числе прочего продается и порнопродукция. Отчасти она любит Эрхарда за то, что он родом из страны, где впервые легализовали порнографию.

– На пляже нашли машину, на заднем сиденье которой стояла картонная коробка с младенцем внутри. Конечно, мальчик был мертв…

– Его убили?

– Нет, скорее всего, он умер от голода. Родители не объявляются.

– И что?

– Полицейские нашли какую-то, простите меня, тупую шлюху и за деньги повесили все на нее.

– Зачем? – спросила Солилья, пока они поднимались по лестнице, – она шла впереди, Эрхард смотрел в спину ее длинного синего платья.

– Хотят поскорее закрыть дело. Говорят, из-за туристов.

Солилья хмыкнула, видимо, она понимает такие доводы.

– И что же вы хотите? Что у вас есть?

– Девица, которой заплатили за то, чтобы она взяла вину на себя.

– Разве она не арестована?

– Нет, пока на свободе – ждет суда. Заседание назначено на пятницу.

– Она будет разговаривать с журналистом?

М-да… В том-то и штука.

– Скорее всего, нет.

– Так что же журналисту писать?

– Он может написать статью перед судом, где подробно рассказывается, как полицейские собираются повесить вину на совершенно постороннюю девицу…

– Сейчас у вас есть доказательства, что полицейские хотят повесить преступление на нее?

– Я говорил с полицейским, который ведет дело. Я говорил с девицей.

– Доказательства, мистер Юркензен! У вас есть доказательства? Документы, фотографии? Что-нибудь, чем мог бы воспользоваться журналист.

Эрхард понимал, что она имеет в виду.

– Нет.

– А что говорит сама девушка? Каков ее интерес, как говорится?

– Деньги. Она, простите за выражение, настоящая стерва.

– Ясно. Я знаю нескольких журналистов, которые не совсем безнадежны, но все они скажут вам одно и то же: девушка не станет говорить, а полицейские, скорее всего, будут все отрицать. И как нам подтвердить то, о чем вы просите написать?

– Откуда мне знать? Я потому и хочу привлечь журналиста. Вы умеете раскапывать факты и расследовать такого рода дела.

Солилья улыбнулась, она польщена.

– Учтите, если думаете, что я сама за это возьмусь, вы ошибаетесь.

– Поверьте мне, Солилья, происходит что-то странное. Следователь, который ведет дело, назвал его поганым.

– Сколько ей заплатили?

– В том-то и штука. Она говорит, что ей платит не полиция.

– Не полиция? А кто?

– По ее словам, какой-то махореро. Пять тысяч евро за каждую неделю, что она просидит за решеткой.

– Любопытно. Но раз за признание ей платят не полицейские, они будут все отрицать.

– Вы только послушайте себя! Произошло чудовищное, отвратительное преступление! Дело заслуживает того, чтобы его предали огласке!

Солилья протянула ему книгу:

– Вот, прочтите. Это классика.

Эрхард посмотрел на обложку: пестрая, с черным силуэтом мужчины, который курит трубку. «Пестрая лента и другие рассказы». Он помнит, что читал какие-то из них много лет назад. Он полистал страницы. В свое время он бросил книжку, не дочитав, – как и другие произведения Конан Дойла.

– Может быть, – сказал он.

– Диего Наварес. Сын моего старого друга. Он тоже пошел в журналистику. Работает здесь, в Пуэрто, в редакции газеты «Провинсия». Умеет нестандартно мыслить, умный. Если кто-то возьмется за вашу историю, то только он. Но он еще молодой. Опыта не хватает.

По описанию Диего Наварес понравился Эрхарду. У молодежи более идеалистическое отношение к коррупции.

– Как с ним связаться?

– Я сама свяжусь. Его отец должен мне за услугу.

– Сегодня?

– Боже мой, вы так нервничаете! Никогда не видела вас в таком состоянии.

– Суд назначен на пятницу.

Солилья косится на часы над дверью.

– Я вас позову. Подождите на улице, на диване. Я выйду, когда поговорю с ним.

Он сидел на диване под деревом и читал рассказы о Шерлоке Холмсе, точнее, пытался читать. Рядом с ним растянулся местный кот – Солилья вечно швыряла в него камнями и крышками от бутылок. Кот бил хвостом по книге. Совсем скоро Солилья спустилась по лестнице. Передала ему телефон:

– Сами договаривайтесь о встрече.

* * *

Он едва не забыл про Ааса, но успел в самый последний момент. Высадив его у дома Моники, он обещал вернуться за ним самое позднее в половине пятого вечера. Потом он вернулся в Пуэрто, нашел нужное кафе. И стал ждать. Заказал две кружки бочкового пива – одну для себя, вторую для Диего. Смотрел, как оседает пена.

Диего выглядел слишком молодо. Он был похож на подростка, который носит рубашку, отданную ему кем-то из старших, – во всяком случае, рубашка неглаженая. Диего подошел к столику и сел напротив Эрхарда.

– Итак, матери, которая на самом деле не мать, заплатили, чтобы она взяла вину на себя?

Эрхард огляделся по сторонам, но в кафе никого не было, кроме нескольких молодых людей, которые играли в пинбол за шпалерой искусственных цветов.

– Вижу, вы хорошо подготовились, – сказал он.

– Прочел все то немногое, что было опубликовано до сих пор. Преступление в самом деле чудовищное, но ничего необычного в нем нет. Младенцев то и дело где-то находят. Только в две тысячи десятом на Канарских островах было два похожих случая. Младенцев бросали незрелые девицы, которые боялись разозлить верующих родителей. По-моему, такое можно назвать абортом в третьем триместре беременности.

– Но в данном случае полицейские уговорили изобразить мать постороннюю девицу, проститутку. Состряпали ложь.

– Зачем им это понадобилось? По-моему, такие дела все стремятся как можно скорее раскрыть.

– По-видимому, нет. Вот что самое безумное. Они прекратили следственные действия и нашли человека, который готов взять вину на себя, чтобы дело можно было закрыть.

– Но зачем?

– По словам полицейского, с которым я разговаривал, все из-за казино. Его хотят построить здесь, на Фуэртевентуре, а не на Лансароте. Ну а погибший младенец в коробке способен расстроить чьи-то планы…

– Любопытно. Но как-то неправдоподобно.

– Я лишь повторяю его слова.

– Вы говорите о полицейском, который рассказал и остальное?

– Да. – Эрхард сам понимал, насколько сомнителен его рассказ.

– Как правило, стражам порядка нет дела до того, построят казино или нет. И на туристов им, в общем, наплевать.

– Кажется, у них недавно сменилось руководство, и теперь у нас новый начальник полиции?

– Верно.

– И он уверяет, что хочет покончить с коррупцией в соответствии с указаниями ЕС?

– Да.

– Вот вам и тема для репортажа!

Диего улыбнулся, как показалось Эрхарду, немного надменно.

– Тема неплохая – например, если развивать ее в винном погребке с друзьями. Но для газеты она не годится. В вашей истории почти все неправдоподобно.

– Я ведь только что доказал вам, насколько она правдоподобна.

– А мотив?

– Это вам и предстоит выяснить.

– Знаете, редактор, скорее всего, задаст мне тот же вопрос. И ему понадобятся ответы прежде, чем он позволит мне расследовать дело хотя бы полчаса. Сколько в полиции заплатили той девушке за признание? Вы видели квитанции, расписки или хоть какие-нибудь документы?

– Нет. Но ей платят не полицейские. Ей платит кто-то еще. Какой-то тип с тугим кошельком.

– Ясно. – Диего закатил глаза.

– Что вам ясно?

– Чем дальше, тем хуже. Кто докажет, что ваша шлюха не заработала эти деньги своим, так сказать, основным ремеслом? По-моему, не стоит туда лезть – все может кончиться очень, очень некрасиво.

Эрхард поерзал на стуле. Прилив сил, который он испытывал перед приходом Диего, почти испарился.

– А как же ребенок? Мальчик?

– Горькая правда, – начал Диего, – заключается в том, что ребенок умер. Его не убили; скорее всего, мать-проститутка просто забыла о нем. Грустная и ужасная история, которую никто не захочет читать.

Эрхард вспомнил о машине с пятьюдесятью километрами на одометре.

– Есть еще кое-что, – сказал он. – Машину украли в Амстердаме или еще где-то; и вдруг она оказалась здесь. Очень странно!

Диего допил пиво.

– Понятно. Слушайте, Йоргенсен. Вы мне нравитесь. Но я согласился с вами встретиться только потому, что мой отец работал вместе с Солильей. Я буду следить за ходом дела; может быть, откроется какое-нибудь новое обстоятельство.

– Кое-что новое уже открылось, – заметил Эрхард. – Мать – на самом деле не мать. Что еще там может быть нового?

– Все, о чем вы рассказали, очень любопытно, но мне кажется, что полицейские делают все, что могут.

– Суд состоится в пятницу. Если она признает себя виновной и ее осудят, полицейские в ближайшем будущем не станут заново открывать дело.

– Давайте я схожу на заседание суда. Если я почувствую что-то подозрительное, если ваши слова так или иначе подтвердятся, я с вами свяжусь. Дайте мне ваш телефон.

Эрхард продиктовал ему номер.

– Разве у вас нет мобильника?

– Нет. Если я не подхожу к домашнему телефону, попробуйте разыскать меня через диспетчеров таксомоторной компании «Такси Вентура».

– Передавайте от меня привет сеньоре Солилье. Скажите, что отец часто ее вспоминает. По-моему, он к ней до сих пор неравнодушен. Несмотря ни на что. Спасибо за пиво!

– Передам.

Вот вам и юношеский идеализм!

Эрхард чувствовал себя сердитым старым заговорщиком-теоретиком. Он заказал еще пиво и наблюдал, как темнокожие мальчишки играют в пинбол, аппарат то и дело мелодично позвякивал.

Не зная, чем заняться, он поехал на стоянку на улице Богоматери Кармельской и встал в хвост очереди. Раскрыл книгу, но слова казались ему бессмысленными. Перед самой сиестой диспетчер сказала, что ему кто-то звонил. Он пошел в кафе

«Боланьо», номер которого продиктовал диспетчеру для связи, и ждал, когда его соединят. Неужели журналист все-таки решил перезвонить? Он услышал щелчок переключения.

– У меня проблема, – возник в трубке голос Эммануэля Палабраса. Как всегда, он преувеличивает. Вскоре выясняется, что речь идет всего лишь о его рояле «Фациоли».

– Подождет до завтра, – ответил Эрхард. Рояль Палабраса он настраивал регулярно, каждый второй четверг месяца.

Палабрас не думал, что дело может подождать.

– У меня срочное дело, – сказал Эрхард. – А потом я к вам заеду.

Он зашел за Аасом и повез его назад, в «Дом святой Марисы».

По пути они почти не разговаривали. Эрхард не мог придумать ничего радостного, поэтому при прощании просто сжал плечо мальчика-мужчины.

Он проторчал на стоянке целый час. Потом повез к дюнам радостную молодую парочку. Только в шесть вечера раздражение и гнев начали понемногу отпускать его. Доставив семью туристов в аэропорт, он купил в буфете терминала сэндвич. На вкус сэндвич напоминал кусок картона. Картона со свежими, но совершенно безвкусными местными помидорами. Настоящее бедствие для острова: современные овощеводы стремятся отправлять как можно больше своей продукции на экспорт. Поэтому они выращивают в своих чистеньких теплицах идеально круглые помидоры, лишенные всякого вкуса и запаха. За едой Эрхард читал заголовки в сегодняшних газетах. В «Провинсии» напечатали большой репортаж о владельце самой большой оливковой рощи на острове; он переезжает на материк. Остаток картонного сэндвича он выкинул в мусор и расплатился с девушкой у стойки.

Вернувшись к машине, он увидел под дворником рекламную листовку курорта «Шератон-Бич – гольф и спа». Строительство курорта, начатое еще до финансового кризиса, наконец завершено; теперь курорт может побороться за туристов. На Фуэртевентуре много незаконченных, заброшенных отелей – они стоят памятниками наивным инвесторам и служат огромными ночлежками для живущих на острове бездомных. Отель «Олимп» в Корралехо по ночам светится огнями, там гремит музыка – вся аппаратура работает от генераторов. В недостроенной бетонной коробке устраивают дискотеки громкоголосые молодежные банды. Когда-то власти запрещали такие сборища, но в последнее время предпочитают смотреть на них сквозь пальцы. Куда же еще податься беднягам? Гораздо дороже предоставлять им место. В недостроенном «Олимпе» нет ни заграждений, ни заборов. В январе молодой человек упал с обрыва и разбился. Сирота, приводов не имел. Нанюхался клея, в крови сплошной алкоголь и наркотики. После того случая началась шумная кампания в прессе. Но власти куда больше озабочены бандами, чем опасными стройплощадками, которые уже много лет стоят заброшенные. Эрхард не против самозахвата таких зданий. Он сам побывал в положении бездомного и ночевал в недостроенных отелях. Он пил дешевое вино из бензиновых канистр и смотрел, как девчонки скидывают с себя одежду и бегают голые по тлеющим углям.

Посмотрев на часы, он поехал на север. Не очень его радовала встреча с Палабрасом-старшим, но сегодня он хотел отвлечься. Кроме того, красивый рояль, настоящий шедевр, всегда поднимал ему настроение. Во всяком случае, он надеялся, что и сегодня так будет.

Глава 26

В конце улицы Дормидеро аллея петлей огибает пальму. Ворота огромной усадьбы Палабраса-старшего находятся в самой дальней точке петли. Почему-то массивные кованые ворота автоматически открываются всякий раз, стоит Эрхарду подъехать. Другим гостям приходится звонить по телефону и ждать у ворот. Но только не Эрхарду. Он въехал на территорию и поставил машину у западного крыла – там обитает прислуга.

Эрхард выбрался из машины и пошел по лужайке. Скорее всего, Эммануэль сидит у входа и спит, уронив голову на живот, как будто у него сломана шея, или возится в своей теплице с кактусами. Он попросил служанку, девушку из племени масаи, колоть палец о различные кактусы, чтобы понять, хорошо политы растения или им нужна вода. Только так и можно все понять, объяснил он. Выйдя из-за живой изгороди, Эрхард увидел, что Эммануэль в самом деле спит на крыльце террасы. Кто-то позвонил в колокольчик, Эммануэль вздрогнул и проснулся, потом досадливо посмотрел на Эрхарда, как будто ждет его уже несколько часов.

– Ночес, – поздоровался он.

Девушка-масаи помогла ему встать, они вошли в дом.

Эрхард последовал за ними. Визиты к Эммануэлю никогда не доставляли ему особой радости, но он – лучший клиент Эрхарда. Кроме того, они давно знакомы: Палабрас-старший единственный регулярно платил Эрхарду за то, что тот настраивал ему рояль каждый третий четверг месяца. Конечно, он сразу приезжал, если Палабрасу казалось, что с роялем что-то не так. За пятнадцать лет Эммануэль лишь дважды попросил его приехать вне графика. Второй раз – сегодня.

Первый раз, когда Эммануэлю понадобились дополнительные услуги, никакая настройка роялю не требовалась; дело было в сыне, который исполнял поп-музыку. Тогда-то Эрхард и познакомился с Раулем. Эрхард осматривал рояль двадцать секунд, прежде чем заметил молодого парня в углу. Эрхард снова осмотрел рояль, взял настроечный ключ, осторожно провел головкой по струнам. Потом объяснил Эммануэлю, что с роялем что-то случилось. Исправить все, конечно, можно, но починка обойдется в целое состояние и займет несколько месяцев. Палабрас, человек крупный и решительный, пристально посмотрел на Эрхарда и вскинул руки вверх. Эрхард мог истолковать его жест только в одном смысле: «Он и так обошелся мне в целое состояние!» С самой первой встречи он ясно дал понять, что очень любит свой «фацци». Это стало ясно с самого начала.

Выходя, Эрхард поманил Рауля за собой. Тогда Рауль был долговязым и неуклюжим подростком.

– Я найду тебе настоящего учителя, – сказал он парню.

Если он хочет играть на «Фациоли», должен играть как следует. На деньги, полученные за ремонт превосходного рояля, он нанял лучшую местную пианистку, учительницу Виви, которая жила в Хорнале. Если Эрхарду было по пути, он сам забирал Рауля и вез его на урок. Рауль стал неплохим пианистом, хотя и не выдающимся. Он так самозабвенно исполнял Гершвина и Бернстайна, как будто вымещал на клавишах свое недовольство… Хотя Эммануэль уже не такой внушительный, каким был раньше, он по-прежнему сила. Даже со спины, когда он перекидывает через плечо одеяло, словно плащ. Он ходит шаркая и дышит с присвистом, словно идет не по собственному особняку к солярию в противоположном крыле, а по болоту.

С помощью архитектора и садовников Палабрас создал дом, лишенный звуков и запахов. Он не похож ни на один другой дом на Канарских островах. Оранжевые глиняные стены, бамбуковые вентиляторы, узорчатые колонны и бесконечные ряды львиных голов, видимо, должны наводить на мысли об Африке – колонизированном и ограбленном континенте, задыхающемся от ожиревших белых.

Во всяком случае, так все виделось Эрхарду. Он не верил в романтическую сказку, которую снова и снова повторял Эммануэль, рассказывая о своей резиденции, о девушках-масаи – которые обитают бог знает в каких условиях – или своей родине – Испании. Испания так далеко, она такая любимая, он тосковал по ней и одновременно проклинал ее. Палабрас часто рассуждал о прежних временах, когда испанцы завоевывали Африку, наслаждались ее природой и простыми радостями жизни.

Они подошли к роялю. Эммануэль сел на табурет и исполнил «Хорал» Абриля, единственную вещь, которую ему хотелось играть, – точнее, единственную вещь, которую он умеет играть. Все остальное для него – только шум, ненужное бремя, недостойное «фацци». Эрхард не специалист по творчеству Абриля, но сразу понял, что Эммануэль играет хорошо, страстно. Разве что слишком быстро. Ми третьей октавы немного фальшивило, но Эрхарда это не беспокоило. Более того, такие мелкие неполадки Эрхарду даже нравились, он предпочитал игнорировать их, потому что они придают роялю индивидуальность. Пальцы Эмануэля оторвались от клавиш, он словно боится разрушить карточный домик. Не произнося ни слова, Палабрас-старший неотрывно смотрел на Эрхарда. Его глаза как будто спрашивали: слышишь это жуткое бренчание? Эрхард сказал: в самом деле, надо подтянуть фа, но с соль бемоль все нормально. Он взял несколько аккордов. Очистил корпус от пыли, протер струны. Эммануэль снова сыграл всю композицию. Эрхард по-прежнему ничего не услышал. Когда Эммануэль начал «Хорал» в третий раз, Эрхард обошел рояль и встал слева от Эммануэля. Теперь до него донеслось тихое шуршание, как будто в лесу по ковру из иголок катится шишка. Но шорох доносился не от рояля, а от самого Эммануэля. Он дышал взволнованно и учащенно. Эрхард увидел его грудь в прорехе между плащом и неровно застегнутой рубашкой. «Хорал» очень возбуждает, Эрхард не сомневался: сейчас у Эммануэля эрекция. Жаль, что нельзя нагнуться и посмотреть. Палабрасу-старшему уже за восемьдесят; он, несомненно, сексуально озабочен, как козел, но не способен трахнуть ни одну из своих служанок-масаи, как бы ему ни хотелось. Но у рояля он, непонятно почему, еще способен возбудиться. Хотя и расплачивается за подъем настроения затрудненным дыханием.

– У вас есть CD-плеер? – спросил Эрхард.

Эммануэль посмотрел на него в замешательстве.

– Конечно нет! В этом доме есть граммофонные пластинки и радио.

Эрхард объяснил: если Палабрас больше не хочет слышать посторонние звуки при исполнении «Хорала», ему нужно будет слушаться его, Эрхарда. И не задавать вопросов. Эммануэль поерзал на табурете. Он не привык никого слушаться; наоборот, другие слушаются его. Наконец он вскинул руку вверх.

– Я вернусь через час и уберу бренчание. А пока позовите девушку, которая за вами ходит, и попросите ее подождать меня на дорожке у дома. Я скоро вернусь.

Эммануэль окинул его взглядом с ног до головы, но ничего не сказал. Эрхард вышел и направился к машине.

Он поехал в центр города. Проезжая улицу Сервера, он поискал взглядом Алину, но, если она еще работает, ее здесь нет. Над улицей навис тяжелый запах – смесь баранины и бензина. Не глуша мотор, он забежал в музыкальный магазин на углу Главной улицы под названием «Птица». Там продают в основном джаз и подборку современной музыки, но в подвале имеется довольно заурядная коллекция классики. К счастью, Хорал Абриля принадлежит к числу самых популярных концертов для фортепиано на Канарских островах. Эрхард даже слышал версию в исполнении Мадридского симфонического оркестра. Кивком он поздоровался с владельцем по имени Антон и сразу спустился по винтовой лестнице в подвал. Нашел две версии Хорала, и одна из них – в исполнении Мадридского симфонического оркестра. Кроме того, он попросил Антона найти в Интернете ноты для Концерта аллегро и распечатать их. Он согласился заплатить по пятьдесят евроцентов за лист. Антон выполнил его просьбу без всякой радости.

– Дурацкий Интернет! – ворчал Антон, стоя за компьютером. Он скоро разорится, потому что сейчас никто уже не хочет платить за музыку. – Как мне конкурировать с гиками всего мира, когда все, что хочешь, можно получить бесплатно?

Эрхард согласился с ним в принципе, хотя и не очень разбирался в том, как устроен Интернет. Закончив с делами в магазине, он проехал еще квартал и купил CD-плеер в магазине «Электрон». У него самого такого плеера нет, зато есть на работе в комнате отдыха. Эрхард отчаянно торговался и сбил цену до тридцати евро. Выйдя из магазина, он задумался. Может, купить креветок в кляре в киоске на углу? Но при виде того, как владелец переворачивает розовых моллюсков газетой, его затошнило. Он вернулся к особняку Палабраса.

Глава 27

Она была похожа на инопланетянку в черной коже: гибкая, красивая и пугающая. Она стояла на дорожке и ждала его, точно как он просил. Эрхард никогда с ней не заговаривал. Никогда не слышал ее голоса. Более того, он даже не знает, умеет ли она говорить. Он объяснил ей, что она должна сделать. Она слушала не мигая. Когда он спросил, понимает ли она, что от нее требуется, она кивнула. Эрхард сомневался, что она поняла. Она не задавала вопросов и не испытывала неуверенности в осуществлении плана Эрхарда.

– Мне сделать это с Мэнни с музыка, – повторила она.

– Правильно, – кивнул Эрхард и подумал: смешно, что самого влиятельного человека на острове называет «Мэнни» девчонка… сколько ей? Лет двадцать?

– Мэнни не может, не получается, его палка слишком мягкий, он злится.

Эрхард покачал головой, показал на плеер и изобразил с помощью указательного пальца, как будет реагировать член Мэнни. В глазах девушки плясали веселые огоньки, но она молчала и потому выглядела еще более устрашающей.

– Пойдем со мной, – сказал он.

Они вошли в дом. Эммануэль сидел на том же месте, где был, когда Эрхард его оставил час назад. Он с несчастным видом смотрел на руки Эрхарда, как будто ожидал увидеть, что он принесет инструменты, а не магазинные пакеты.

– Ну что еще, настройщик?

Эрхард напомнил: Палабрас обещал его слушаться. Эммануэль кивнул. Эрхард взял его за руку и повел в соседнюю комнату, затем посадил на белый кожаный диван – судя по виду, к нему никогда не прикасались.

– Сядьте и слушайте музыку, пока я настраиваю рояль.

Эрхард распаковал плеер, вставил диск и нажал клавишу воспроизведения. Эммануэль дернулся при первых звуках, недоверчиво посмотрел на плеер. Эрхард кивнул девушке. Та подошла к Эммануэлю и задрала платье. На обычно мертвенно-бледном лице Эммануэля – выражение изумления и необычайной мягкости. Эрхард вернулся в музыкальный салон.

Он поставил ноты с Концертом аллегро на пюпитр и раскрыл на первой странице. Он стал громко возиться с роялем: гремел ключом для настройки, но ничего не делал. Рояль необычайно красив – одна из первых моделей F308, выпущенных в мастерской «Фациоли» в 1987 году. Хотя Эрхард никогда не играл на этом рояле ничего, кроме аккордов, он часто мечтал о том, как бы незаметно пробраться в эту комнату, когда Эммануэля нет дома, и поиграть на роскошном инструменте. Звук у него не такой, как у обычных фортепиано: он чистый и незамутненный, лучше, чем у самого лучшего «Стейнвея», который приходилось настраивать Эрхарду. Благодаря кондиционеру рояль находится в идеальных условиях и никогда не подвергается воздействию прямого солнечного света. Нелепо подозревать, что такой рояль способен бренчать! За все годы, что Эрхард посещал этот особняк, он никогда не мог сделать звучание рояля лучше – только хуже. Некоторые клиенты называют его волшебником, потому что он может несколько минут повозиться с ключом настройки – и их игра делается лучше, чем когда бы то ни было. Они ожидают, что он придет с современным оборудованием. А он просто слушал, а потом делал так, что их рояль звучал как живое, дышащее создание, а не робот. Штука в том, чтобы сделать каждый тон идеально чистым, но идеально неидеальным. Такое обращение помогает подчеркнуть характер рояля, его индивидуальность, звучание, отличное от других. Это известно каждому настройщику роялей, хотя ни один из них не поделится своими секретами с клиентами. Включите математику – и забудьте о математике. Каждый клиент хочет получить оптимальный результат, каждый просит хорошо сбалансированный инструмент, хотя на самом деле они хотят другого.

Музыка достигла драматического интермеццо, а затем зазвучал хорал.

Эрхард слышал, как по полу двигается столик для сигар, потом увидел длинные ноги девушки. Слышал странное ворчание – наверное, она уселась верхом на колени к Эммануэлю, оседлала его, как обремененный долгами жокей в последнюю скачку сезона. Эммануэль не привык слушать хорал со струнными, и Эрхард задавался вопросом, не пересмотрит ли Палабрас свое отношение к Абрилю. Он налил себе хереса «Педро Хименес» из бутылки, стоящей на столике рядом с роялем, и вышел в сад, примыкающий к солярию. Там растут орхидеи и кактусы. Садик, в котором теперь хозяйничают бабочки, был весь накрыт тонкой сеткой, которая днем дает дополнительную тень. Кроме того, сетка отпугивает птиц и других крупных вредителей. Бабочки повсюду. Порхая крылышками, они сидят на острых кактусовых иголках, как птицы на ветках. Между растениями вкопаны фонари, кроме того, сверху сад освещают большие прожекторы. Поэтому даже ночью здесь почти так же светло, как днем.

Прямо перед Эрхардом сидела бабочка с ярко-желтыми крылышками. Он гадал, сколько времени прошло с тех пор, когда в последний раз видел желтую бабочку, вроде тех, что водятся дома, в Западной Ютландии. Там в убогом домишке обитал Клаус, его дед по материнской линии; он жил с женой, которая никогда не разговаривала. Из-за двери доносился хорал, он начался снова. Должно быть, у Эммануэля второй заезд. Везет чертяке!

Эрхард поднял вверх указательный палец, надеясь, что бабочка примет его за черный кактус. Но хрупкие красавицы прекрасно понимают разницу. Конечно, понимают. На острове совсем немного бабочек – скорее всего, из-за ветра и климата. Вот почему они кажутся еще одним проявлением власти Эммануэля: в его владениях бабочек в изобилии. У него всего в избытке: машин, девушек, воды, цветов, охотничьих трофеев, дорогого мяса и испанских вин. И денег. Правда, в отличие от всего остального, о деньгах Эммануэль не говорит никогда. Он отказывается говорить о деньгах. Если кто-нибудь заикался о деньгах или о том, что Эммануэль богат, он очень злился. Много раз Эрхард слышал, как он обзывал Рауля проклятым Иудой, когда тот просил у отца денег на очередной прожект или для того, чтобы расплатиться с долгами. Однажды, давно, Эммануэль рассказал Эрхарду, что его семья родом из Вальекаса, самого бедного района Мадрида, где дома построены из пластиковых бутылок и рифленого картона. Может быть, он стыдится своих денег – точнее, того, как он их заработал? Эрхард думал о маленьком мальчике. И об Алине. Эммануэль Палабрас вполне мог бы финансировать ее поездку в Мадрид и экстравагантный шопинг; для него это все равно что купить какую-нибудь мелочь, вроде пары лотерейных билетов. Если подумать, скромные запросы Алины стоят дешевле, чем несколько бабочек или новый кактус! Может, спросить у него?

У Эрхарда сложились особые отношения с Эммануэлем, отношения, которыми он никогда не пользовался и не хотел пользоваться. Но, может быть, настало время положиться на его добрую волю? Отправить девицу подальше и проучить полицейских. Эрхард почти не сомневался в том, что Эммануэлю такое предложение придется по душе. Как почти все, чей бизнес балансирует на грани закона, Палабрас испытывал особое удовольствие, подставляя и унижая стражей порядка. С другой стороны, ему не понравится рассказ о маленьком мальчике. Скорее всего, он посоветует Эрхарду не вмешиваться…

Если он что-нибудь и скажет Палабрасу, у него должен быть веский повод.

Глава 28

Допив херес, он вернулся в дом. «Хорал» звучал в четвертый или пятый раз, но несколько минут спустя он увидел, как девушка семенит по коридору, держа в руках ворох мятой одежды. Эммануэль вышел в солярий и сразу зашаркал к роялю. Его нижняя губа покраснела и распухла, как будто ее прикусили – он сам или девушка.

– Ну что, починили?

– Я запрещаю вам играть «Хорал» на этом рояле три месяца, – заявил Эрхард.

– Вы не мой врач. Я буду играть все что захочу! – сердито рявкнул Эммануэль, хотя в его бороде играла улыбка, как будто он знал, что сейчас скажет Эрхард.

– Вы же обещали меня слушаться! Играйте аллегро три месяца, и вы больше не услышите шороха.

Он знал, каких усилий это будет стоить Эммануэлю. Целых двадцать лет он исполнял «Хорал», как человек, который курит любимую сигарету: сосредоточенно, глядя в пространство. Теперь же Эрхард велит ему перейти на антиникотиновый пластырь.

Эммануэль сел на табурет, посмотрел в ноты, как будто не понимает, что за странные закорючки перед ним; он глубоко сосредоточен. Неожиданно Эрхарда бросило в жар. Что, если Эммануэль не умеет читать ноты? Обычно, исполняя «Хорал», он смотрит в ноты, но читает ли он их? Может быть, он только притворяется. Возможно, именно поэтому Палабрас не играет ничего другого; он не умеет больше ничего играть, только не хочет в этом признаться. Интересно, удастся ли Эрхарду заставить его признаться в этом? Может быть, он уговорит Эммануэля брать уроки у Виви из Хорналя? Скорее всего, вначале Виви возненавидит Эммануэля за его богатство, как ненавидела Рауля в самом начале. И все же за несколько уроков старик чему-нибудь научится, и все обернется к лучшему. Нет, не обернется. Скорее всего, все будет наоборот. К концу уроков дом в Хорнале опустеет. Майна Виви будет кричать всю ночь, прежде чем соседи обнаружат пианистку мертвой в бочке с вином на террасе. Ее убеждения диаметрально противоположны взглядам Эммануэля. Все стены в ее квартире увешаны фотографиями ее крестников; на подоконниках у нее растут органические помидоры, и она не слишком умело обращается с деньгами – часто забывает взять плату за свои уроки. Но вот Эммануэль ставит пальцы на клавиши и берет первые ноты аллегро. Оно в его исполнении звучит совсем не так, как «Хорал». Более воинственно. Более торжественно. Эммануэль с трудом продирается сквозь первую страницу. С удивлением смотрит на клавиши слоновой кости, по которым маршируют его пальцы, словно не может понять, как им удается воспроизводить другие звуки вместо привычной мелодии «Хорала».

Как и ожидал Эрхард, никакого шороха больше нет. Палабрас дышит ровно и спокойно. Ему нужно было только одно: другое музыкальное произведение. Несколько раз он ошибся, что придало его исполнению живости. В солярий осторожно заглянула девушка. Много лет вся домашняя прислуга, девушки-масаи и садовник-грек, слышали бесконечные повторы одной и той же пьесы. Как лев, который ходит кругами по клетке, Эммануэль все время возвращался к «Хоралу», чтобы возбудиться, пользуясь остатками своей когда-то полнокровной фантазии. Но с новыми звуками весь дом словно вздохнул свободнее. И Эммануэль, хотя он по-прежнему слишком толст и нездоров, больше не дышит со свистом. Эрхарду пора уходить.

Не спрашивая разрешения, он налил себе еще «Хименеса» и, не попрощавшись, пошел к выходу. Такая у них традиция. Эммануэль сидит за роялем, а Эрхард одним глотком осушает бокал и бросает его в прудик.

Глава 29

9:30 утра. Пора возвращаться домой. Он стоял на Главной улице и пробовал подбить баланс. Он совершил столько коротких поездок, что нужно время, чтобы все подсчитать. Потом он зайдет в «Канны», небольшую закусочную, где готовят бутерброды. Он заходит туда нечасто, но там делают по-настоящему вкусные и жирные бургеры, которые подают в обертке.

– Отшельник! – вызвала его Исабель, которая работает диспетчером в ночную смену. Девушки по телефону никогда не называют его по имени. Он даже не уверен в том, что им известно, как его зовут.

Он нажал кнопку.

– Сорок восемь двадцать три.

– Отель «Феникс». В аэропорт.

– Рейс десять пятнадцать на Берлин?

– Откуда мне знать? – не сразу ответила Исабель. – Они только сказали, что им нужно в аэропорт.

– Я на сегодня хотел закруглиться. Может, кого другого вызовешь?

– Они просили тебя.

– Кто просил? Мигель из «Феникса»?

– Нет, звонила женщина. Просила именно тебя. Послать кого-нибудь другого?

– Сорок восемь двадцать три вызов принял.

Он положил документы на заднее сиденье и включил знак «Занято». Поездка кажется безобидной, и все-таки ему немного не по себе. Интересно, кто заказал именно его? Может быть, вчерашние музыканты или их солист-араб задумали отомстить.

Подъехав к отелю, он коротко нажал на клаксон. Обычно в этом нет необходимости, но если за стойкой администратор-новичок, а гостю нужно успеть на рейс в Берлин в четверть одиннадцатого, тогда пора двигаться. Он ждал три минуты, потом заглушил мотор и вошел в отель. В вестибюле никого – ни на диванах, ни за стойкой. Он позвонил в колокольчик, и из кабинета вышел Мигель.

– Добрый вечер, сеньор Йоргенсен. – Мигель оглянулся по сторонам. – Чем я могу вам помочь?

– Добрый вечер, Мигель. Меня вызвал кто-то из ваших постояльцев. Женщина. Может, кто-то из ваших коллег или из бара?

– Такси всегда заказываю я.

– Но… а мог позвонить кто-то из гостей?

– Возможно, сеньор Йоргенсен.

– Я должен отвезти кого-то в аэропорт.

Мигель посмотрел на часы:

– Рейс десять пятнадцать, на Берлин?

– Я тоже так подумал.

– Пока еще никто не выписывался. Но она еще может успеть. На пятом этаже живет англичанка. Может быть, она вас вызвала. – Мигель оглянулся на стенд с ключами. – В номере ее нет.

– Мигель, я буду в машине. Предупредите, что я жду.

Он вернулся к машине и сел за руль. Если пассажирка не выйдет через несколько минут, опоздает на рейс. Может быть, ей вовсе не нужно успеть на самолет. Может, она, наоборот, кого-то встречает. А может, работает в аэропорту…

Вдруг на улице раздался оглушительный грохот, и он поднял руки, закрывая лицо. Потом понял, что мимо промчался огромный пикап, откуда несется громкая музыка; в пикапе три парня. Он посмотрел в зеркало заднего вида и оцепенел, увидев Алину. Она сидела на заднем сиденье и улыбалась как ни в чем не бывало. Ее улыбка раздражала.

– Сейчас у меня на тебя нет времени. Я жду клиента.

– Я твоя клиентка, Четырехпалый.

– Убирайся из моей машины к черту! – Его левая рука гудела, так хотелось ударить по зеркалу, в котором отразилась Алина, как будто так он мог ее уничтожить.

– Ни за что! – расхохоталась женщина. – Давай вези меня в аэропорт.

– Я отказываюсь тебя везти. Вылезай из моей машины!

– Почему? Тебе что, деньги не нужны?

– Преступников не вожу.

– С каких пор? – Алина снова рассмеялась.

– Мне не нужны твои деньги.

– Езжай, – скомандовала она. Она умела манипулировать людьми, легче выполнить то, что она просит, чем сопротивляться.

Эрхард круто развернулся на сиденье. На ней костюм цвета лосося; на лоб сдвинуты темные очки в золотой оправе. Наряд вульгарный, и все же в нем она выглядит лучше, чем обычно.

– Чего ты хочешь? Сегодня рейсов больше нет.

– Мне нужно прокатиться во «Дворец».

– Разве не завтра?

Она снова засмеялась. Очевидно, ее забавляло все происходящее. Похоже, она была пьяна. Во всяком случае, выглядела пьяной.

– Сегодня я должна там переночевать.

– Тогда какого черта ты вызвала меня? Могла бы попросить еще тридцать водителей. Или полицейских. Пусть они тебя подвозят.

Но, еще не договорив, он понял: она вызвала его, чтобы позлорадствовать. Показать, что она поступит именно так, как хочет. И никто не смеет ей указывать.

– Потому что ты напоминаешь мне моего отца, – объяснила Алина. – Старого, злого и жалкого.

– Его в самом деле можно пожалеть, ведь его дочь шлюха.

– Ему плевать. Козел драный.

– Ни один родитель не может быть равнодушным к такому, – я имею в виду, ему не плевать.

Алина снова засмеялась. Он тронулся с места. Лучше поскорее со всем покончить.

– Это только по-твоему, Четырехпалый!

Он молча ехал по проспекту в сторону дюн. Его пассажирка без умолку тараторила о Мадриде, о покупках и о подруге, у которой сорок пар туфель. Надо не забывать переключать передачи. Эрхард включил кондиционер, чтобы в салоне стало прохладнее.

– Кстати, имей в виду, – сказала она, когда они поворачивали на Сто первую магистраль, – я обо всем подумала. Правда подумала. Ты заставил меня обо всем подумать. Понимаешь, я взвесила все за и против. Что делать? Взять деньги или послушать старину Четырехпалого? Я говорила с Тиа, и она так рада, что я поеду в Мадрид, и…

– Замолчи. Ничего не желаю знать. Не хочу знать, почему ты так поступаешь. Ты… ты такая невероятная эгоистка, что мне не…

– Эгоистка? Нет, дьявол тебя побери, я не эгоистка. Ты понятия не имеешь, что мне пришлось пережить. Я не эгоистка, и не плохая, и не…

Настала очередь Эрхарда засмеяться.

– Ты просто дура. Ты такая невероятная дура, что мне страшно думать о будущем. Из-за таких, как ты, я боюсь за будущее.

Оба умолкли.

– Зато ты святоша… святее папы римского, – заявила Алина. – Говорю тебе, я обо всем подумала. Но я не могу себе позволить отказаться. Не могу.

– Заткнись.

– Я не убивала мальчика. Я ничего плохого не делала.

– Но из-за тебя и твоей поездки в Мадрид полицейские так и не узнают, что случилось.

– Ну и что? Черта с два это моя проблема! Да и не твоя, раз уж на то пошло!

– Совершено преступление. Худшее из преступлений. Кто-то убил маленького мальчика. Скорее всего, не его родители.

– Знаешь, не все родители хорошие.

– Уморить ребенка голодом и бросить его в коробке чудовищно. Ни один родитель так не поступит.

– Родители вытворяют что хотят.

– Когда у тебя будет ребенок, тебе будет стыдно…

– Какого хрена ты вообще знаешь? И потом, у меня никогда не будет детей. Понимаешь? Ни-ког-да.

– Ради их блага надеюсь, что так и есть.

Он ехал быстро, под сто пятьдесят километров в час, и машина начала вибрировать. Он хотел поскорее избавиться от этой женщины, высадить ее и уехать. Солнце село, и справа от машины все было черно, небо над ними зеленовато-малиновое. Он покосился на свою пассажирку в зеркало заднего вида; достав маленькое зеркальце, она подкрашивала губы. Как будто собралась на свидание со всем полицейским управлением. Он представил себе ее в зале суда. Костюм цвета лосося прекрасно подчеркивал рассказ о том, что раньше она была католичкой. Она будет накручивать на палец пряди волос, каяться и просить прощения. Самое большее ей дадут несколько месяцев. Полицейские будут приходить к ней в тесную камеру, приносить еду. А вечерами охранники будут подглядывать в глазок, как она раздевается перед сном. Хуже всего то, что она прекрасно подходит для своей роли. Она не похожа на героиновую наркоманку, в отличие от многих таких же, как она. Алина выглядит более зрелой и вполне способна быть матерью. Кроме того, она врет не краснея. Наверняка будет лить слезы на предварительном слушании, и ни один журналист не усомнится в ее словах. Во всяком случае, до тех пор, пока не объявятся настоящие мать или отец.

Она заметила, что Эрхард смотрит на нее. Улыбнулась. Он отвернулся.

– Маленький паршивец. Получил по заслугам!

До него не сразу дошло, что она сказала. Что она имела в виду. Она просто болтала. Но слова бывают опаснее поступков. Более обдуманные, более расчетливые, менее человечные. Он понимал, что она наблюдает за ним в зеркало заднего вида. Хочет посмотреть, сильно ли он разозлился. Проверить, удается ли ей достать его, завести, как она заводит губернатора или еще какого-нибудь озабоченного старикашку, которого хватает за яйца и шлепает, чтобы показать, кто здесь главный.

Что-то в нем ломается. Неожиданно он понял, как должен поступить. Он вполне способен нарушить планы стражей порядка. Пусть поработают сверхурочно! Алина сидит в его машине. Никто не знает, что она с ним. Темнеет, и скоро совсем не будет света.

– Куда ты едешь, черт тебя дери? – крикнула она, когда он повернул на перекресток с круговым движением.

Глава 30

Алина вырывалась, вопила и визжала. Как только он остановил машину, она выскочила, надеясь скрыться, но в кромешной темноте ничего не видела и замерла на месте, за это время он обежал машину и схватил женщину.

Она оказалась сильной: царапалась, молотила воздух кулаками и ругалась. Но Эрхарду было все равно. Он принял решение и теперь толкал ее к сараю.

– Нет, нет! – отчаянно визжала Алина, когда он заталкивал ее в сарай и захлопывал дверь. Он вспотел от усилий, тяжело дыша, отошел на шаг от двери. Его охватила такая ярость, что он готов был войти в сарай и избить ее до полусмерти. Ему было бы легче избить ее в темноте, чем среди бела дня, когда он мог ее видеть. Он словно взял в плен дьяволицу и в состоянии положить конец всему мировому злу. Но потом он вдохнул аромат ее духов и услышал, как она скулит – совсем по-девчоночьи. Она ведь и есть девчонка. Эрхард надеялся, что темнота, ночные звуки и неуверенность к утру сломят ее. Может, пообещать, что завтра вечером он ее выпустит? Нет, пока рано. Он еще не может относиться к ней дружелюбно. Она плакала и проклинала его. Странное поведение.

Из дома ее воплей почти не было слышно. Ее голос заглушал генератор и усилившийся ветер. Эрхард надеялся, что она не выключит генератор, который стоит в сарае. Ей ничего не стоило вырубить его или сломать – ему назло. Сегодня она, скорее всего, напугана и в замешательстве. Но скоро она остынет. Если ему повезет, она скоро заснет. Но завтра, рано утром, когда свет начнет проникать сквозь щели в стенах, она, скорее всего, обнаружит генератор и постарается сломать его или просто вырубит.

Он налил себе полный стакан коньяка и залпом выпил – без всякого удовольствия и не чувствуя вкуса. Свет он не включил, просто слонялся по дому, не в силах успокоиться. Пронзительные вопли Алины заглушали нескончаемые завывания ветра и стук ее кулаков. Он даже подошел к окну и посмотрел на сарай, малиновый в лунном свете. Там, конечно, ничего не было видно, лишь слышны звуки, как будто в сарае воет собака и скребется, пытаясь выбраться наружу. Он снял брюки, рубашку и включил «Радио Муча». Передавали час джаза. Квартет Джона Колтрейна. Наконец, минут через пятнадцать-двадцать, шум, доносившийся из сарая, стих. Он вышел из кухонной двери на террасу и прислушался. Дул сильный ветер. Лорел жевал трусы, упавшие с веревки. Эрхард почесал козла за ухом, похлопал по задубелой шкуре. Он не был уверен, что принял верное решение. Более того, он был уверен в том, что принял неверное решение. Но он хотя бы что-то сделал.

* * *

Шум возобновился с самого раннего утра. Она то вопила, то плакала. Солнце только что взошло. Он слышал, как Лорел бродит у дома. Ветер немного утих. Алине удалось выключить генератор, и теперь он слышал ее вопли так же отчетливо, как если бы она сидела у него на коленях. Если бы у Эрхарда поблизости были соседи, которые бегают трусцой по горным тропам или заходят к нему занять сахару, ему бы пришлось гораздо труднее. Чем бы он объяснил шум? В сарае находится человек, попавший в беду. Испуганный и раздосадованный. Или раненый зверь. Она скулила, ругалась и молотила в дверь кулаками. Он встал и подошел к сараю.

– Эй, – окликнула его она. – Эй, таксист!

– Я тебя не выпущу, как бы ты ни шумела.

– Выпусти меня, психопат, гребаный психопат, мать твою, дерьмо, ты… Эй! Ты здесь?

– Выпущу после заседания суда, – сказал он.

Услышав его ответ, она снова зарыдала. Она давилась, стараясь скрыть слезы, но он угадал, что она плачет. Это всегда чувствуется, даже издали.

– Да мне-то что, – всхлипывала она. – Я успокоюсь. Пожалуйста, выпусти меня! Мы все обсудим.

Эрхард невольно тянется к замку, но одергивает себя. Ну и перепады настроения у нее! Он должен помнить, что его задача – оставаться самим собой.

– Я приготовлю тебе завтрак. Сиди тихо, и я что-нибудь тебе принесу, – сказал он, прижавшись к двери. Может, она ждет дыню, помидоры, холодное мясо, бекон и омлет? Ничего подобного у него нет. Он редко завтракает, поэтому ка кое-то время изучал содержимое шкафчиков и холодильников. Потом поставил на поднос банку персикового компота, оливки, кусок относительно свежего хлеба. Налил стакан воды.

– Отойди от двери! – крикнул он, прежде чем отодвинуть засов. Руки с подносом он вытянул вперед, чтобы не получить дверью в лицо. Заглянул внутрь. Она сидела на земле у дальней стенки сарая и устало смотрела на него. Одежда на ней помялась и испачкалась, руки потемнели от пыли и земли, как будто она рыла подкоп. Он поставил поднос к ее ногам. Она равнодушно посмотрела на еду.

– Принеси сигареты, – попросила она. – Они в моей сумке в машине.

Он закрыл дверь, запер ее и направился к машине. Достал из-под пассажирского сиденья ее сумочку; она звякнула, когда он ее вытаскивал. Внутри почти ничего нет. Бумажник, пластмассовый брелок в виде доллара с четырьмя ключами, мобильник и пачка сигарет незнакомой марки. Был еще целый пакет разноцветного зефира – она поедала его в прошлый раз, когда Эрхард пытался с ней разговаривать. Он попробовал зефир, но тот оказался каким-то синтетическим и приторным, и он его выплюнул. Проверил зажигалку – она дала длинный язык пламени. С какой стати ему идти ей навстречу? Он думает о ней почти как о гостье, на которую хочет произвести хорошее впечатление. Возможно, одна сигарета – не так уж много. Может быть, тогда все станет проще. Он отнес сумку и другие ее вещи в сарай.

– Обещаешь не делать глупости? – спросил он, давая ей прикурить; она жадно затянулась. Ох уж эти курильщики!

– Ты ведь понимаешь, что я могу пожаловаться на тебя в полицию?

Об этом он не подумал. Пока не подумал. План, как с ней поступить, появился так быстро, что он не успел обдумать его до конца. Но она права. Если к вечеру он ее отпустит, ничто не помешает ей пойти прямо в полицию и пожаловаться на него. Так что сегодня он лишь сорвет заседание суда; скорее всего, его отложат до тех пор, пока не найдут обвиняемую. До того как он отпустит ее, должен выяснить, чем заняты полицейские. Но Алина не могла долго сидеть в этом сарае. Если она не включит генератор, ему же будет хуже. И прятать ее, как палец Билла Хаджи, он тоже не может. Он запер дверь и послушал, как она снова осыпает его ругательствами. Ему нужно было на работу – хотя бы на несколько часов. Перед уходом он положил ее мобильник в карман и проверил, что у нее в бумажнике. Он был забит визитными карточками – возможно, от ее многочисленных клиентов. Кроме того, он обнаружил две купюры по 50 евро. Было и несколько фотографий – такие делают в фотоавтомате. Хотя Алина явно снималась лет десять назад, он сразу узнал ее. На одном из фото рядом с ней еще одна девушка, похожая на Алину: такая же пухлощекая, но более хорошенькая. Обе в черных пиджаках, белых блузках, с какими-то бантиками в волосах. Школьная форма, довольно модная. И у обеих косички. Две сестры; старшая сильная и серьезная, младшая любопытная и более наивная. Типичные девочки из пуританской семьи. Возможно, родители верующие… Сейчас по ней это трудно угадать – она такая воинственная, ее ненависть прожигает насквозь. Еще на одном снимке Алина нагнулась к объективу, как будто хочет помешать фотографу, а сестра, сидящая у нее на коленях, повернулась вполоборота и безрадостно улыбается. Конечно, до того, как стать шлюхой, она была кем-то еще. Душевный надлом появился задолго до того, как она занялась ремеслом, которое губит ее тело. Ночными бабочками не становятся добровольно. Никто не становится. И те проститутки, которые утверждают обратное, уверяют, что их ремесло им нравится, – самые прожженные из всех.

Он свернул купюры и сунул их в карман, бумажник спрятал на полке за книгами, рядом с пальцем. Не самый оригинальный тайник на свете, если кому-то вздумается искать в доме ценности, но пока он не мог придумать ничего лучше. Да и вообще, кому придет в голову искать ценности в такой развалюхе?

Выехав на дорогу, он остановился и заглушил мотор. Ее крики и стук были отчетливо слышны возле дома, даже когда он сел в машину. Он опасался, что шум будет доноситься и сюда вниз. Но ветер, как всегда, заглушал остальные звуки. Здесь даже к ветру привыкаешь; он становится неотъемлемой частью пейзажа.

Сегодня можно было бы и не работать, но он должен обдумать свое положение. Несколько часов за рулем, на дороге всегда прочищают ему голову. Он поездил по округе, подобрал нескольких пешеходов, а в одиннадцать встал в очередь на стоянке. Попробовал читать, но не мог сосредоточиться. Представлял, как Алина выбирается из сарая и бежит – почему-то голая – по дороге, к кафе Гусмана. Она показывает на гору и говорит, что Отшельник, этот псих, ее запер. Он понимал, что вряд ли ей удастся убежать. Из сарая ей не выбраться. Хотя снаружи строение кажется хлипким, сарай сбит из толстых досок, дверь висит на четырех петлях, а для того, чтобы взломать навесной замок, требуются по крайней мере двое крепких мужчин с болторезом. Потом он представил себе, как возвращается домой и приглашает ее на кухню; он жарит рыбу – почему-то они едят ее вместе. После ужина они сидят за домом, смотрят на козлов и любуются видом горы. А ведь он даже не любит жареную рыбу!

Выйдя, чтобы купить чашку кофе, он проходил мимо такси, в котором спорили двое. Один из них – Педро Муньос, который обычно водит по выходным, а второй – Альберто, пожилой таксист, который работает в дневную смену с понедельника по пятницу. Альберто помахал ему, подзывая подойти.

– Ола, Йоргенсен! Пожалуйста, объясни этому юнцу, зачем нам нужен счетчик.

Эрхард просунул голову внутрь, вгляделся в салон. У Муньоса был слегка затравленный вид.

– А в чем дело? – спросил Эрхард.

Всякий раз, как возникали разногласия, коллеги прибегали к нему. Его уважали за честность и немногословие.

– Дело в том, что Альберто не нравится небольшая конкуренция, – сообщил Муньос.

– Я только говорю, что ты должен брать плату по счетчику и никому не делать скидок!

– Сам же всегда говоришь, что счетчик выгоднее клиентам, а не нам! И потом… разве ты не просишь скидку, когда покупаешь новые туфли? Счетчик – только для туристов.

– Дело не в деньгах, – сказал Эрхард.

– Мы обувью не торгуем, – обиженно подхватил Альберто.

Педро Муньос вскинул руки вверх:

– Просто смешно! Ну а как быть с постоянными клиентами? Или, допустим, ты подвозишь девушку, которая боится возвращаться домой пешком одна?

– Я знаю, что это против правил, но почему бы Педро не делать, как ему хочется, лишь бы баланс сходился? – поинтересовался Эрхард.

– Потому что машина моя, – ответил Альберто, – и я обязан, помимо других расходов, платить процент «Такси Вентуре»! И я не знаю, был у него неудачный день или он просто прикарманил денежки. Его скидки не всегда попадают в его счета.

– Ты его обманывал? – спросил Эрхард у Муньоса, зная, что своим вопросом нажимает на нужную кнопку.

Муньос побагровел:

– Конечно нет! Честное слово!

– Почему ты позволяешь ему водить твою машину, если думаешь, что он тебя обманывает?

– Потому что он забирает семьдесят процентов выручки, – проворчал Муньос вместо Альберто.

Все умолкли.

Выхода у них два. Либо они во всем разберутся, либо Муньос прекратит подменять Альберто и начнет официально работать на фирму «Такси Вентура». Такое уже случалось раньше. Альберто придется снова работать на полную ставку, по крайней мере, пока он не найдет новичка, готового работать ночами за жалкие крохи. Некоторые водители до сих пор сдают машины в аренду сменщикам; они нашли неплохой способ окупить машину, не работая день и ночь. Но обычно сменщикам приходится несладко. Вот почему среди водителей, работающих на полставки, такая текучка. Две крупные таксомоторные фирмы, «Такси Вентура» и «Таксинария», переманили к себе почти всех таксистов на острове.

– А если Педро будет получать тридцать пять процентов, а взамен обещает больше никому не делать скидок? – обратился Эрхард к Альберто, предлагая тому последний шанс сохранить свои уютные дневные смены.

Альберто посмотрел на фотографию, приклеенную к приборной панели. Это выцветшее старое фото женщины, которая стоит на приставной лестнице и собирает оливки. Его жена или, может быть, мать.

– Ладно. Только отныне все платежи – по счетчику, – сказал он.

Муньос, видимо, прикидывал, во сколько это ему обойдется. Он просто кивнул. Скорее всего, он продержится несколько месяцев, а потом уйдет. Эрхард не знал, на что парень тратит свое время днем, когда он не работает, но, если он хочет нормально зарабатывать за баранкой такси, ему придется найти условия получше. Тридцать пять процентов – только временное решение, и для Альберто тоже – ведь ему скоро на пенсию.

– Кстати, убирай за собой кофейные чашки, – проворчал Альберто, передавая Муньосу бумажный стаканчик.

Муньос улыбнулся, взял стаканчик и вышел из машины. Какое-то время они с Эрхардом шли по тротуару рядом, у каждого бумажный стаканчик в руке. Когда они поравнялись с машиной Эрхарда, тот поставил свой стаканчик на крышу, чтобы открыть дверцу.

– Спасибо, – сказал Муньос.

– Пожалуйста, Педро.

– Знаешь, мне тоже непросто. Он ведь малый неплохой.

– Альберто не такой дружелюбный, каким кажется. Спроси других, кто начинал с ним работать.

– Почему ты мне помог? Я думал, ты встанешь на его сторону. Ты ведь его немного подвел, да?

Честный парень. И любопытный. Эрхарду это нравится.

– Из чувства справедливости, – ответил он. – В ней все дело. Честность, справедливость – самое главное. Как аукнется, так и откликнется.

– Похоже на инь и ян, да? Ты это имеешь в виду?

– Почему ты спрашиваешь?

Либо парень умнее, чем кажется, либо сам не понимает, о чем он говорит.

– Тебя называют мудрецом, потому что ты много читаешь. – Муньос заглянул в окошко и увидел книгу на пассажирском сиденье.

– Слепой ведет слепого – или как там говорят, – усмехнулся Эрхард, садясь в машину.

– Что?

– Не верь всему, что слышишь. И приходи ко мне, если снова попадешь в неприятности.

Эрхард завел мотор и двинулся в очереди.

Во время сиесты он поехал домой, его мучит совесть. Алина весь день просидела взаперти в темном сарае. Он прислушался у двери и велел ей отойти. Не дожидаясь ее ответа, вынес из дома длинную буксирную цепь и набросил ее на металлическое кольцо, вделанное в стену дома – раньше к нему крепился брезент. Затем подтащил цепь к сараю и отпер дверь. Внутри было тихо. Сначала он видел только темноту, плотную темноту, которая поглощала практически весь свет. Но потом разглядел ее лицо. Она затаилась у двери, надеясь незаметно прошмыгнуть мимо Эрхарда. Он оттолкнул ее, навалился на дверь со всей силой и задвинул засов под ее возмущенные вопли.

– Нельзя, – сказал он. Она не ответила, лишь замолотила кулаками по стене. – Сейчас я тебя отсюда выпущу, только без глупостей. Поняла?

Она не ответила.

– Поняла?

– Да! – пронзительно крикнула она.

– Отойди к стене. И стой там. – Он осторожно приоткрыл дверь и посмотрел внутрь, поставив ногу на порог.

Она прислонилась к дальней стене, согнув руки в локтях по бокам. Она пробыла в сарае семнадцать часов, и вид у нее был как у настоящей развалины. Волосы, прежде так тщательно уложенные, распустились и свисали как патлы. Макияж потек, смешался с пылью; мятые, грязные брюки порваны. Она сделала шаг вперед и в ужасе уставилась на цепь, которую он держал в руке.

– Я скоро тебя выпущу, – пообещал он. – Как только полицейские признают, что взяли не ту, кого надо.

Она молчала.

– Мне кто-нибудь звонил? – спросил он.

Она отвернулась. Он встряхнул ее:

– Это важно! Телефон звонил? – Он надеялся, что позвонит журналист и сообщит, что заседание суда откладывается и стражам порядка придется продолжать расследование. Может быть, надо было поехать в суд самому. Процесс, скорее всего, открытый.

Он повторил вопрос, но Алина упорно смотрела в пол.

Он показал ей цепь:

– Сейчас я надену ее тебе на ногу, и ты сможешь отсюда выйти.

Она почти незаметно кивнула, он быстро опустился на колени и пристегнул цепь к ее ноге. Цепь впилась в лодыжку, скоро кожу будет саднить. И все же так лучше, чем сидеть в темноте.

Теперь она сможет выйти на улицу. Войти в дом. Сходить в туалет. Сможет дотянуться до кухонного шкафчика, из которого он предусмотрительно вынул стекла. В шкафчик он поставил бутылки с водой, печенье, старые галеты. Правда, когда она будет в доме, он не сможет запереть входную дверь – помешает цепь. Но это не важно. К нему все равно никто не заходит.

Он показал Алине, где что лежит, объяснил, как чем пользоваться.

– До телефона и книжной полки все равно не дотянешься, так что даже не пробуй. Можешь сидеть здесь или спать, – в угол у двери он бросил старый матрас.

Она смотрела на него равнодушно, почти с отвращением. Эрхард злился на себя: неужели он ожидал благодарности? Он сам не понимал, почему по-прежнему относится к ней по-человечески, почти как к своей гостье. Может быть, все дело в ее жалком виде и круглых грязных щеках – они пробудили в нем сострадание. Она вполне заслужила то, что получила: старый матрас и цепь на ноге. Он пошел в кухню, чтобы согреть воды для кофе. Она довольно долго стояла на одном месте, а потом с шумом плюхнулась на матрас, цепь, звякнув, стукнулась о пол. Он налил себе кофе и стал пить его, сидя в кресле, откуда видны ее ноги.

– Не вздумай меня снимать, старый извращенец! – предупредила она.

– Зачем мне тебя снимать?

– Так поступают многие. А потом без разрешения размещают снимки в Сети.

– Я не один из твоих двинутых на голову клиентов.

– У тебя с головой точно не в порядке. Разница только в том, что я не хочу с тобой трахаться.

– Хватит болтать, – сказал Эрхард, отпивая кофе. – Понятия не имею, о чем ты. Не знаю и знать не хочу.

Проходя мимо, он увидел, что она спит. Эрхарду отчего-то стало приятно; он был рад, что она наконец-то хоть немного успокоилась. Спящая, она была похожа на усталую девчушку в детском саду. Руки и ноги раскинуты в стороны после трудного дня на игровой площадке. Он тихо затворил дверь, жалея, что нельзя ее запереть.

В Дании в этом году рано начались зимние каникулы; неожиданно добавилось два или три рейса в день, и туристы наводнили улицы Корралехо. У него много коротких поездок в дюны, в порт или в ближайшие отели.

После слов Алины он вдруг начал замечать повсюду камеры. Пассажиры делали снимки из машин; снимали друг друга на заднем сиденье, его за рулем. В дюнах туристы с портативными видеокамерами снимали солнце, песок и коз. Давным-давно, когда он ездил отдыхать с родителями, каждый снимок тщательно планировался. У него было всего две катушки пленки по 24 или 36 кадров, поэтому объект для съемки нужно было выбирать очень продуманно. Самое большее, он делал по десять фотографий в день. Тогда никто бездумно не щелкал проходящих мимо коз, грязные носки на веревке или самую обычную еду в самых заурядных ресторанах. Никому и в голову бы не пришло снимать совершенно незнакомых людей, мусор по обочинам дороги или безоблачное небо. Каждый снимок становился важным событием. Сейчас все по-другому. Люди снимают все подряд и не думают о количестве кадров. Кажется, снимки даже проявить можно в Интернете. Он вспомнил девчонку у входа в дискотеку «Корралехо-Бич» на улице Сервера; она фотографировала свою подружку, засунувшую язык в пивную бутылку.

Интересно, не снял ли кто-нибудь машину и водителя, когда они приехали в Котильо? Может быть, у кого-то есть снимки матери или отца мальчика, которые прощаются через стекло машины? Снимки одинокой машины на фоне прилива?

В шесть часов он включил радио и стал слушать выпуск новостей. Но новости только международные, местных не было. Может быть, заседание суда отложили, но скорее всего, рассказ о мальчике, брошенном в машине, больше никого не интересует. Жаль, что больше нельзя обратиться к Берналю. Любопытно было бы послушать, что происходило в зале суда. Суд разместился в отдельном крыле «Дворца»; исполнительная и судебная ветви власти настолько близки, что, находясь в полицейском управлении, можно буквально услышать, как судья стучит молотком.

На ужин он выбрал поджаристую курицу гриль, которая почти весь день вращалась в печи на вертеле, а также упаковку нарезанных помидоров, смешанных с твердым козьим сыром. Он рассчитывал, что еды хватит на двоих и что Алине понравится ужин. Все пойдет гораздо лучше, если она станет спокойнее, покладистее – и восприимчивее к его точке зрения. Он слышал о стокгольмском синдроме, но как он действует? И сколько должно пройти времени, прежде чем он разовьется?

Алина ничего не знала о стокгольмском синдроме, а курица ей не понравилась. Она морщилась:

– На вкус как резина!

Потом она приказала ему отвалить. Она сердито стучала цепью по полу, и Эрхард снова разозлился. Голова пошла кругом, захотелось запихнуть ее обратно в сарай. Когда он рассказал ей о своих планах, она обозвала его жалким иностранцем, эстранхеро. Он может делать с ней что захочет, говорит она, плюясь и шипя на него, дергая цепь. Эрхард был не в силах находиться с ней рядом, поэтому вышел на улицу, чтобы покормить Лорела и Харди. Козлы стояли неподалеку, на горном склоне, и лизали камни. Его как будто вышвырнули из собственного дома… Эрхард надеялся, что уже через несколько часов ему удастся освободить свою пленницу. Ему все равно, что сделают с ним полицейские, если она на него пожалуется, скажет, что он ее похитил. И все же он надеялся, что она не подаст жалобу. Очень хотелось, чтобы она заползла в какую-нибудь крошечную пещерку и залегла там на дно. Никаких больше клиентов, никаких наркотиков. Однако, слушая, как она бушует в доме, он сомневается в благоприятном исходе.

Отсюда, с горы, видно всю округу: океан мышиного цвета, пенный прибой. Водная гладь тянется отсюда до самой Вест-Индии и Южной Америки; волны с грохотом обрушиваются на неровное, зазубренное побережье. Лорел пытается добраться до петель, на которых висит пояс Эрхарда; звенит его колокольчик. Эрхард ласково почесал козла за длинным, мягким ухом и дал пригоршню корма из сумки.

Вернувшись в дом, он увидел, что Алина перешла в кухню и сидит на полу. Она вытащила все содержимое шкафчика и разбросала по полу: мед, рис, перец. Нет, она не просто капризная девчонка, она гораздо хуже. Хорошо, что до холодильника ей не дотянуться. Правда, в нем почти ничего нет. Ее костюм цвета лосося был неузнаваем, стал больше похож на тюремную робу.

– Если поможешь мне с одной вещью, я отпущу тебя.

Его слова ее как будто обескуражили, и Эрхард не понял почему. Потом до него дошло: наверное, она потеряла всякую надежду, в ней погасла последняя искра жизни. Может быть, эта ложь, которую она собиралась изложить на суде, и поездка в Мадрид – все, что у нее оставалось. А Эрхард лишил ее всего.

– Ты говорила что-то о снимках в Интернете. Как это делается?

Она прищурилась:

– Чего ты хочешь?

– Где мне искать, если я хочу найти в Интернете фото?

– Мои фото?

– Нет, – ответил он. Наверное, она решила, что ему нужны порнографические снимки; ему плевать, какие фото Алины бродят по Всемирной паутине. – Фото машины на пляже в Котильо. Мои пассажиры говорят, что находят фотографии в Интернете – снимки, сделанные несколько дней или даже несколько часов назад. Вот я и подумал, может, удастся найти снимки матери и отца мальчика, когда они приехали сюда в машине.

– По-прежнему зациклен на этом, Четырехпалый?

– Скажи, где найти фотографии.

– Не могу. Они повсюду. Погугли, поищи еще как-нибудь. – Она встала и тут же плюхнулась на матрас рядом с дверью. Как усталая собака.

– Помоги мне найти ее, и я дам тебе сигареты.

– Пошел ты! Ты мне уже все испортил. Плакала моя поездка в Мадрид.

– Я тебя спас. Ты бы пожалела обо всем, как только подписала показания.

– Я жалею обо всем, что я делаю, с тех пор, как приехала на этот гребаный остров. Более того, я жалею обо всем, что со мной случилось после того, как меня родила мамаша, гореть ей в аду!

– Помоги мне. Помоги мальчику.

– Ты что, тупой? Плевать мне на этого мальчишку. Если я и помогу тебе, то только потому, что хочу поскорее убраться отсюда.

– Я отвезу тебя в центр, как только найду, что ищу.

– А если я не найду то, что ты ищешь? Если такой фотографии вообще не существует?

– Помоги мне, и я отпущу тебя, независимо от того, найдем мы снимок или нет.

Она долго смотрела на него, потом пожала плечами. Наверное, это означало «да».

– Ну и что нужно делать? – спросил Эрхард.

– Откуда мне знать? Набери в Гугле и жди ответа. – Она огляделась. – Где компьютер?

Эрхард молча смотрел на нее.

– У тебя что, нет компьютера?

– Он мне не нужен.

– А где, по-твоему, мы будем искать – в моем мобильнике? Дороговато выйдет. Ты заплатишь?

Он чуть не сказал «да», но потом передумал.

– Если найдешь фото, я сниму цепь.

– Дай-ка мне мою сумку. Где она?

Вместо ответа, он ушел в гостиную и вернулся с ее мобильником. Протянул ей.

– Пляж Котильо. Примерно седьмого или восьмого января.

– Телефон почти разрядился – осталось где-то на четверть батарейки.

Алина ткнула пальцем в экран. Он стоял за ней, стараясь понять, что она делает. Ей нетрудно будет позвонить в полицию или отправить сообщение своим знакомым. Но нет, она нашла какие-то фотографии, стала водить по экрану пальцем, и появлялись все новые снимки.

Она вбила что-то еще. Дату. Появились фотографии пляжа, но ничего похожего на нужные числа. Он видел зимние и летние фотографии вперемешку. Разница была сразу видна по небу: зимой оно белое с металлическим отливом, а летом – бело-желтое. Она показала Эрхарду несколько снимков. На одном из них горный склон; другой был сделан с моря. Панорама пляжа… Потом он увидел множество снимков серферов. Две женщины загорают на полотенцах; мужчина высовывается из люка прокатной машины. Фотографий великое множество, одни исчезают, другие появляются. У Эрхарда даже закружилась голова. Фотографии посланы как будто по воздуху… Если бы их передавали по проводам, он бы еще как-то понял, но новые смартфоны для него – загадка.

Поиски заняли гораздо больше времени, чем рассчитывал Эрхард. Ему казалось, что искать снимок в Интернете – все равно что войти в картотеку: ввести нужную дату, место – и готово. Алина несколько раз напомнила ему, что снимки могут оказаться где угодно, а связь плохая. Приходилось долго ждать, пока загрузится очередное фото. Она что-то объясняла, но Эрхард ее не понимал. Зашло солнце. Он заварил растворимый кофе. Наливая воду в кружку, он снова забыл о том, что она его пленница, что держит ее здесь против ее воли. Она – не дочка соседа, которая зашла показать ему фотографии из отпуска. Он протянул ей кружку, и она поставила ее на пол рядом с матрасом.

– Может быть, ту машину и не снимали, – предположил он.

Она показала еще один бесконечный ряд ненужных снимков: туристские фото пляжей, дюн и неестественно голубого неба, огромных гор оливок на рынке в Морро-Хабле.

– Наверное, не снимали, – вздохнула она.

– Завтра я отвезу тебя домой, – устало сказал Эрхард и лег на диван.

– Ты обещал отвезти меня домой сегодня!

– Но ты ничего не нашла, – возразил он.

– Ты обещал отвезти меня домой, как только я тебе помогу.

– Я обещал отвезти тебя, если ты что-нибудь найдешь. Я отвезу тебя домой завтра.

Она пнула стоящую на полу кружку, коричневая жидкость растеклась по плитке, испачкала книги на нижней полке. Эрхард лежал тихо, стараясь угадать, что она делает. В темноте звякала цепь. Ему и самому не терпелось поскорее избавиться от нее, но сейчас при мысли о том, что она здесь, в нем пробудились странные чувства. Стены слишком тонкие, комнаты слишком тесные и заставленные. Он накрыл голову подушкой, и…

– …Эй, Четырехпалый, доставай ключи от машины!

Он проснулся, когда в голову ему полетели туфли и шляпа.

– Я кое-что нашла.

Она сидела на полу в кухне, цепь туго натянулась. Она смотрела на него и размахивала смартфоном. Еще не рассвело, но небо уже посветлело. Вскоре над морем взойдет солнце и осветит конусом яркого света заиндевевшие окна.

– Батарейка почти села, так что смотри скорее!

Он прислушался, стараясь по голосу понять, не обманывает ли она его. Почему она продолжала искать даже после того, как он заснул? Что, если она вообще ничего не нашла, а просто придумала предлог, чтобы он подошел к ней, усталый, ничего не подозревающий?

Стоило ему спустить ноги на пол, как проснулась привычная боль в пояснице – по утрам она особенно сильна. Чтобы боль прошла, нужно двигаться. Он оттолкнулся от края дивана и встал. Вид у нее не враждебный. Наоборот, она как будто в нетерпении. Ноги широко расставлены, как у девочки, которая играет в камешки.

– Смотри! В тот день там фоткались какие-то серферы… А вот и машина.

Она двигала большим пальцем изображения на экране: ниже, ниже… Найдя, что искала, она постучала по снимку и протянула телефон Эрхарду.

Он старался не выдавать себя, но был потрясен. Удивлен. Он не думал, что она сумеет ему помочь. Вчера она вела себя так, как он и ожидал, – предсказуемо. Шлюхи обычно не отличаются высоким интеллектом. Но что-то подсказывало ему: Алина не такая, как другие.

Фото маленькое, и трудно разобрать, что на нем изображено. Как обычно, несколько секунд уходит на то, чтобы глаза привыкли к размеру. Он поднес телефон к самому лицу. Снимок сделан рано утром, примерно в такое же время, как сейчас. Блестит золотистый ровный песок… На заднем плане стоит «фольксваген». Машина та самая, никаких сомнений. Черное, блестящее инородное тело, которому не место на пляже… А за сверкающими тонированными стеклами в коробке лежит мальчик…

Что-то екнуло внутри у Эрхарда. Он нашел его! Снимок, о котором не знает полиция. Зацепку. Передние колеса в воде. Он думал о мальчике на заднем сиденье. О мертвом ребенке. Фотограф о нем не знал. Тогда не знал – или вообще не знал. Он просто снимал.

– Тут есть и другие фотки, – говорит Алина. – Их сделал кто-то под ником «Лихорадка Митч».

Эрхард прочитал имя на узкой черной полоске над снимком. «Лихорадка»? По ассоциации он представил себе ребенка с горячим лбом.

– Как открыть новый снимок?

Она провела по экрану пальцем, и он увидел спину парня. На нем гидрокостюм; на голове он держит серф. Потом экран почернел.

Алина чертыхнулась.

Глава 31

Зарядник, сказала она, у нее дома – она снимает квартиру над баром на улице Таоро. Но вместо того, чтобы ехать за зарядником, Алина предложила Эрхарду найти компьютер.

Или даже лучше: компьютер с подключением к высокоскоростному Интернету. Он не знает, где найти такой. В комнате отдыха на работе есть компьютер, у Рауля их несколько, и у Пондюэля точно есть – он увлекается компьютерами. Конечно, Пондюэль – полный придурок… Он не знает, что делать.

– Любой, у кого есть выход в Интернет, может помочь тебе так же, как я, – говорит Алина. – Но все-таки я нашла то, что тебе нужно, и теперь ты должен отвезти меня домой.

Эрхард встал так быстро, что у него закружилась голова. Он отошел подальше, в такое место, где она не сможет до него дотянуться из-за цепи. Можно отвезти ее в центр, чтобы она снова помогла ему найти ту фотографию. Но нечего и думать о том, чтобы везти ее на работу или к Раулю. Как он все объяснит? К тому же по пути она, наверное, попытается сбежать или будет звать на помощь.

– Я привезу твой зарядник. Никакого компьютера.

– Лучше отвези меня домой, и я помогу тебе в своей квартире.

У него возникло подозрение, что у нее есть какой-то скрытый мотив.

– Нет, тебе лучше пока остаться здесь. Прости.

Она разозлилась, но быстро взяла себя в руки.

Прежде чем он ее отпустит, он хочет еще раз поговорить с Диего Наваресом или услышать в новостях, что полиция продолжает расследование. Но этого он ей сказать почему-то не смел. Ему невыносимо было держать ее в заложницах.

– Я заплачу тебе, сколько обещал. Найди мне фото, и я дам тебе деньги.

Она засмеялась своим тошнотворным смехом:

– Как же мне тебе доверять, Четырехпалый, когда ты все время врешь? Ты мне три раза обещал, что я смогу уйти, как только найду, что ты хочешь.

– Ладно. Если честно, я совершенно не разбираюсь в компьютерах. Мне нужна твоя помощь.

– Это я уже поняла. Но ведь и я не совсем компьютерный гений. Отпусти меня, и я найду человека, который лучше тебе поможет.

– Как выглядит твой зарядник?

– Пошел ты! – сказала она и плюнула в него.

* * *

Почему-то перед тем, как перейти улицу, он несколько минут сидел в машине. Было еще так рано, что квартиры казались заброшенными и сонными. Из бара «Ла Мар Роха» на углу слышалась музыка – туда часто заходят моряки, и бар работает круглые сутки. У низкой стены напротив бара сидел молодой человек и курил, лицо у него озабоченное, он дергал ногой. Он затянулся и выдохнул дым через нос. То и дело поглядывал на бар с таким видом, словно собирался его ограбить. Один из многих местных наркоманов, настолько никудышный, что не умеет зарабатывать даже скульптурами из песка или изготовлением сувениров из кожи. Чуть дальше дворник подметал тротуар жесткой метлой. Эрхард подошел к первой двери слева от бара. Над входом висело изображение моряка, которого заглатывает кит. Зайдя в подъезд, Эрхард прочитал фамилии жильцов, приклеенные к голубым деревянным почтовым ящикам. Он нигде не увидел ее имени – похоже, здесь живут только мужчины… Нет, вот она! Живет на самом верхнем этаже. Оказывается, ее настоящее имя – Анхелина. Анхелина Марипоса. Пойти по лестнице? Нет, он решил подняться на лифте. Кабина стояла на первом этаже.

Ключ медленно поворачивался в замке, он вошел и тихо закрыл за собой дверь.

Очень темно. Плотные шторы закрывают солнечный свет и вид на улицу. Чтобы лучше ориентироваться в квартире, он чуть раздвинул их. Он не совсем понимал, что искать. Правда, зарядники ему уже случалось видеть, поэтому он высматривал розетки. Квартира не новая, но ее недавно отремонтировали, мебель квадратная, с острыми углами. На полке за занавеской он увидел пар тридцать туфель, не меньше, они надеты на дешевые деревянные колодки. Розовые туфли и черные лодочки на высоких шпильках с тонкими шнурками. Он невольно усмехнулся. У него самого всего одна пара обуви, и он обычно носит ботинки, пока они совсем не развалятся. Он быстро нашел зарядник в крошечной черной кухне, он болтался в розетке над столом для двоих. На столе стояли два бокала, в одном из них белое вино. На американском журнале флакон лака для ногтей цвета лосося. Рабочего стола на кухне не было, только маленький обеденный столик и черный холодильник. Видимо, Алина, как и он, не любит готовить; интересно, как она питается? Ходит каждый вечер по ресторанам или, может быть, клиенты угощают ее ужином? Взяв зарядник, он стал разглядывать черно-белый фотомагнит на холодильнике. Красивая фотография. На ней Алина поднимает бокал с шампанским в сторону фотографа и смеется так, словно ей на все наплевать. Прямо над вырезом ее платья идет рекламная надпись: «Хочешь приятную компанию?»

Внизу фотографии написано: «alinacompania.es».

Эрхарду трудно было поверить, что женщина на фото, похожая на кинозвезду, в этот самый момент сидит на цепи у него в гостиной.

Он собирался уйти, но что-то его задержало. Запах. Он вошел в спальню, похожую на пещеру с полуторной кроватью, накрытой грудой волнистых черных покрывал. Здесь сильно пахло корицей и лимоном. Обычно у него не такое чувствительное обоняние. Слева от него деревянный платяной шкаф, выкрашенный в черный цвет. Он открыл его и провел рукой по платьям с блестками и нескольким полупрозрачным костюмам. Он часто мечтал войти в магазин нижнего белья, погладить мягкие, шелковистые ткани, перебирая между пальцами тонкие бретельки… Как ни странно, теперь, когда у него появилась такая возможность, он едва осмеливался прикоснуться к одежде Алины. Все же он кое-что вынул из ящиков: мягкие белые брюки, футболку с крупной надписью, розовые трусики с голубой резинкой, похожие на детские. Футболку и трусики он запихнул в брюки и вышел из квартиры, захлопнув дверь. Перед тем как перейти дорогу, пропустил грузовик.

– Эрхард!

Он обернулся, уже зная, кто его зовет. Один из немногих, кто произносит его имя почти на датский лад.

Рауль Палабрас энергично махал ему рукой и бежал к нему через дорогу. Вид у него был расслабленный, рубашка расстегнута, рукава закатаны, волосы тщательно причесаны.

– Я сидел в баре, вижу – ты выходишь. Что ты здесь делаешь в такую рань?

– А ты что делаешь? Возвращаешься домой без Би?

– Мы с Песке перебрали пива. Она ушла домой, – ответил Рауль, беря Эрхарда за руку, а другой пожимая ему локоть. Он развернул его к себе, как в танце. Так Рауль здоровается. – Подбросишь меня домой?

Эрхард понимал, что отказать невозможно. У него нет причин для отказа. Кроме того, им все равно по пути.

– Можно, – согласился он. – Надо же мне как-то зарабатывать себе на жизнь.

– Ах да. Деньги.

Они переглянулись.

– Что у тебя тут? – спросил Рауль, заметив одежду и зарядник.

– Кое-какие вещи – должен передать их пассажирам.

Рауль ухмыльнулся:

– А, старина! Ты куда-то вляпался, да? Я по глазам вижу!

– Отвали, – сказал Эрхард, открывая дверцу и садясь за руль.

Рауль обошел машину и сел на пассажирское сиденье. Машина тронулась с места. Эрхард бросил вещи назад, он надеялся, Рауль не заметил, что одежда женская. Пока он ничего не сможет ему объяснить. Нет, он еще не готов рассказать Раулю, что случилось.

Они ехали по улицам с односторонним движением, и Рауль рассказывал, как он занят; ему ужасно надоели люди, которые не делают то, что им приказывают. Эрхард смеялся над его рассказами. Они остановились у дома Рауля.

– Заходи, – пригласил Рауль. – Выпьем по «Санрайзу» и посмотрим рассвет.

– Рауль, солнце уже давно взошло!

– Тогда «Кровавую Мэри». Пошли. Ты мне нужен, эрмано! – Он говорит так, когда находится в отчаянном положении.

– Для чего? Вместе напиться? Иди лучше и спи со своей красоткой! Она, наверное, волнуется за тебя.

– Ничего она не волнуется. В том-то и трудность. Она меня ненавидит.

– Да ладно тебе. – Эрхард ни на йоту не верил Раулю.

– Эрхард, она собирается меня бросить!

– Она сама так сказала?

– Ну, не совсем. Но она уже не любит меня так, как раньше. Я знаю. Пойдем со мной. Она тебя обожает, ты похож на ее любимого дядюшку или что-то вроде того. Мы разбудим ее «Кровавой Мэри» и завтраком.

Сегодня суббота. Он все равно сейчас не сможет работать – скорее всего, до самого вечера. Ладно… за Алиной он заедет попозже. Она никуда не денется.

– Ну ладно. По одной «Кровавой Мэри».

Он собирался заехать на подземную парковку, но Рауль сказал, что ее ремонтируют, вряд ли там остались свободные места. Поэтому они оставили машину у заброшенной стройки возле «Гипердино» и не спеша пошли по улице к дому Рауля. Рядом с входом на улице лежал сумасшедший Энрике, он спал в обнимку со своей бейсбольной битой, Рауль шикнул на Эрхарда, когда они обходили Энрике. Они поднялись по широкой лестнице. Почему-то перед тем, как войти, Эрхард обернулся и посмотрел на улицу. Он заметил того же нервного наркомана, который сидел у стены напротив бара. Наверное, совпадение. Здесь самый центр города, оживленный район; скорее всего, тот тип пришел сюда, чтобы что-нибудь купить или продать – или просто поспать на пляже.

– Так что ты делал в «Ла Мар Роха»? Я забыл, – спросил Рауль.

– Помнишь, в ту ночь, когда была гроза, на пляже нашли машину?

– Которую угнали? – не оборачиваясь, переспросил Рауль. – Помню, а что? Есть новости? Я слышал, мамашу нашли.

– Полицейские так говорят. Но они врут.

Рауль остановился.

– Кто врет? Бумаготолкатели? – Так Рауль называл стражей порядка.

– Да. Они нашли какую-то проститутку, которая совершенно ни при чем. И кто-то заплатил ей за признание.

– С чего ты взял?

– Провел собственное расследование.

– Играешь в детектива Коломбо? – Рауль отпер дверь, и они вошли в квартиру. С порога можно заглянуть через высокие раздвижные двери в гостиную.

Беатрис спала перед телевизором. На экране какие-то чернокожие танцоры, мотоцикл и человек в костюме собаки. Когда Рауль подошел к ней, она лениво потянулась, привлекла к себе Рауля и поцеловала его в губы. Потом сонным голосом спросила, где он пропадал. Рауль мягко закрыл ей глаза и попросил не злиться.

– А я и не злюсь, – смеясь, ответила Беатрис. Она встала и пожала руку Эрхарду.

– Ладно, – сказал Рауль. – Мы выпьем по «Кровавой Мэри».

– О нет! – возмутилась Беатрис. И все же поднялась следом за ними на террасу на крыше.

Попасть туда можно через балкон, лестницу приделали за его углом. Узкая и скрипучая, она льнет к дому и ведет на частную террасу, где уже жарко печет солнце. На террасе стоят садовый диван, кофейный столик в африканском стиле, плетеные кресла с пухлыми подушками и маленький рабочий стол с холодильником и раковиной под большим зонтом. Беатрис устало села на диван и укрылась легким одеялом.

– Эрхард играет в детектива-любителя, – сообщил ей Рауль. – Помнишь ту машину на пляже?

Рауль подошел к маленькой стойке и вынул из холодильника все необходимое. Спиртное, сок, лимон. Такие вещи в доме у Рауля не переводятся.

– Так бросать детей чудовищно, – сказал Эрхард.

– Ужас, – согласилась Беатрис.

Рауль засмеялся:

– Как там говорится – и у старого кобеля хороший нюх? – Он выдавил в стакан лимон, взболтал сок.

– Кто так говорит? – улыбнулась Беатрис.

– А я-то думал, что Отшельник живет в своем мирке, настраивает пианино, пьет и водит такси.

Эрхард тоже рассмеялся, потому что Рауль обычно не называет его Отшельником. Потом он рассказал им о коробке с обрывками газеты. Рауль с любопытством спросил, нашли ли полицейские следы ДНК или отпечатки пальцев, как обычно показывают по телевизору. Эрхард передал слова Берналя: найти следы ДНК не так просто, как можно подумать. Беатрис же больше всего интересовал малыш.

– Его хотя бы похоронят по-человечески? Неужели нельзя найти мать? – не унималась она.

Рауль считал, что произошел несчастный случай с трагическим исходом. Угонщик обнаружил на заднем сиденье машины ребенка – упс! – бросил машину на пляже и сбежал.

– Вот увидите, – предрекал Рауль. – В конце концов окажется, что та проститутка и была матерью.

– Нет, – возразил Эрхард. – Я говорил с ней. Это не она.

Тишина.

– Что ты сказал? – спросила Беатрис.

Эрхард рассказал им, как в полиции нашли виновную.

– Она врет, – заявил Рауль.

– Нет. Я надавил на нее. Это не она.

– Бред какой-то, – проговорила Беатрис.

– Ты видел ее в центре? – поинтересовался Рауль, по-прежнему стоя спиной к Эрхарду. Он орудовал ступкой, размалывая на краю раковины сельдерей, лимон и специи. В воздухе витал пряный аромат.

Эрхард осторожно посмотрел на Беатрис.

– Она сейчас у меня. Прячется. Она мне все рассказала и готова повторить. Но боится полицейских.

– Эрхард! – взволнованно воскликнула Беатрис. – Ух ты!

Рауль протянул каждому по стакану с ярко-красным коктейлем и длинной ложкой. Он любит съедать размятый стебель сельдерея после того, как выпьет полстакана.

– Эрмано, тебе я сделал поострее, как ты любишь.

Эрхард взял у Рауля коктейль и заметил на дне стакана толстую пленку от перца.

– Спасибо, – сказал он и стал пить водку через соломинку. Эх, хорошо!

– Но разве ты не вляпался по самые уши? – спросил Рауль.

– Журналисты не хотят об этом писать, – ответил Эрхард, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Я уже побеседовал с одним журналистом. Но, может быть, теперь, после того как я забрал девчонку, дело сдвинется с мертвой точки.

– «Забрал»?! Что ты имеешь в виду? – удивилась Беатрис.

– Хочу сказать – теперь, когда она прячется у меня.

– Наверное, она хочет уехать с острова, убраться подальше от полиции? – предположил Рауль. – Может быть, мы сумеем ей помочь.

Беатрис бросила на Рауля скептический взгляд, потому что обычно Рауль не из тех, кто спешит кому-то помогать. Может быть, Рауль прав и она в самом деле собирается его бросить. Эрхарду показалось, будто в ее голосе звучат раздраженные или даже презрительные нотки. Беатрис и раньше жаловалась на многочисленных подружек Рауля, на приспешников и подхалимов, которые лижут ему зад, на девиц и женщин из всех социальных групп, которым хочется отхватить кусочек сладкой жизни мятежного сынка богача.

– Сейчас она помогает мне найти родителей мальчика. На самом деле нам нужен компьютер. Можно взять у вас на время?

Сейчас он чувствовал себя почти нормально: наконец-то можно с кем-то обо всем поговорить.

– К сожалению, я без своего не обойдусь, – сказал Рауль. Он поднял стакан и чокнулся с Эрхардом. – Всегда приятно видеть твою старую физиономию.

Они пили. Беатрис тоже пила мелкими глотками и морщилась. Рауль втягивал коктейль через соломинку, пока не начал громко хлюпать. Эрхард следовал его примеру, но не чувствовал вкуса томатного сока: в его коктейле было слишком много водки, перца, пюре из сельдерея и соуса табаско.

– Может, дать ему мой компьютер? – спросила Беатрис у Рауля. – Я им все равно не пользуюсь.

– Как ты будешь проверять электронную почту – или обновлять свой сайт?

– Сейчас там почти ничего не происходит. И не будет еще какое-то время. – Она зевнула, и Эрхард заметил, что некоторые зубы у нее запломбированы.

– А как же бутик? – спросил ее Рауль.

Беатрис пожала плечами.

– Да ладно, – сказал Эрхард. – Мы что-нибудь придумаем.

– Извините, я как выжатый лимон, – призналась Беатрис. Она встала пошатываясь. – Спокойной ночи, милый, – обратилась она к Эрхарду, проводя рукой по плечу Рауля. Эрхард смотрел ей вслед, ничего не отвечая.

На крышу напротив вышла пожилая женщина и начала развешивать выстиранную одежду. Мокрые, тяжелые свитера так оттягивали веревку, что антенна, к которой веревка привязана с одной стороны, согнулась. Она что, обстирывает целую футбольную команду? Эрхард невольно вспомнил об Аасе, который любит футбол.

– Да ты, наверное, и не сумеешь пользоваться тем компьютером, – заметил Рауль.

– Я вообще ничего в них не понимаю. Это та девица попросила. Чтобы лучше разглядеть фото, наверное. Она нашла фотографию машины на пляже в Котильо. Я имею в виду, что ее снимали до того, как приехала полиция.

Рауль взял у Эрхарда стакан и смешал еще коктейль.

– И что там? Когда ее сняли?

– Когда я вернусь, рассмотрим все получше.

Эрхарду не терпелось отвезти Алину домой, поскорее со всем покончить. Как бы плохо он ни думал об этой шлюхе с извращенной страстью к туфлям и каким бы важным он ни считал дело, ему было неприятно держать ее в заложницах. Он уже подумывал попросить у Рауля небольшую сумму взаймы, чтобы послать Алину в Мадрид с несколькими тысячами евро в кармане. Может быть, потом он и попросит. Завтра.

– Не забудь получить удовольствие, – посоветовал Рауль, передавая Эрхарду второй коктейль, такой же крепкий, как первый. – Салют!

– Салют, – поддержал Эрхард. – Не понимаю, просто не понимаю, кто на такое способен. Запихнуть маленького ребенка, невинного младенца, в картонную коробку и уморить его голодом.

– Однажды я слышал, как кто-то умный сказал: «Нужны мозги, чтобы получить водительские права, но чтобы сделать ребенка, не нужно сердца». Такая сука – не мать. Она бессердечная, жалкая личность, которая думает только о себе.

– Но ведь проститутка – не мать. В этом я убежден. По ее словам, кто-то из местных богачей платит ей, чтобы она призналась, и что полиция подыгрывает ему, чтобы у них не было нераскрытого дела.

– Богач, да? Наверняка мой папаша, кто же еще? – снова рассмеялся Рауль.

– Твое здоровье.

– Твое здоровье.

Они пили.

– Кстати, о твоем отце. Ты слышал, что я заставил его сыграть кое-что другое, кроме хорала?

Рауль с детства знал, как его отец одержим хоралом. После смерти Сафин, второй жены Эммануэля, он слушал, как отец без конца играет одно и то же: утром, днем и вечером. Сафин умерла в 1999 году. Раулю тогда было двадцать с чем-то лет, и он жил в пристройке в саду.

– Да, черт побери! Мне позвонила Байя. Она думает, что ты гений. Очевидно, он сильно изменился; вдруг снова занялся делами. Даже пишет завещание. На сто миллионов. – Рауль снова смеялся.

– Хм… – О таких последствиях Эрхард не подумал. Голова у него тяжелая, он не знал, что ответить.

– Интересно, оставит ли он несколько монет своему единственному сыну. Но какого черта, это ведь всего лишь деньги, да? Я даже не знаю, хочу ли что-нибудь получить от старого козла. Твое здоровье!

Для Рауля такие слова вполне типичны; он с презрением отзывается об отцовском богатстве. Хотя в то же время с радостью берет у отца деньги и совершенно не стремится зарабатывать самостоятельно.

– Твое здоровье, – ответил Эрхард. Ему пришлось сесть, чтобы не перегнуться через ограждение и не упасть с крыши.

Голова кружилась, странное ощущение начиналось с ног и расползалось по телу. Как будто тело спит, а мысли по-прежнему бодрствуют. Голова как в тумане, но работает. Рауль хочет его напоить, понял Эрхард, но в этом нет ничего необычного. Он такой. У Рауля всего два способа существования. Либо он напивается до потери сознания, либо не пьет вообще. С ним невозможно выпить один бокал пива за обедом или немного кофе по-ирландски после ужина. Так же он играет в покер. Рауль играет уверенно, расчетливо и так скупо, что выигрывает или проигрывает по маленькой до того, как не останется последним игроком. Или он балансирует на грани гибели с самого начала и к концу каждой раздачи измучен до предела. Во многом поэтому с Раулем так весело и интересно. И все-таки жизнь с ним должна утомлять Беатрис… На календаре у Рауля всегда либо воскресенье, либо пятница.

– Приляг на диван, – предложил Рауль. – Можешь поспать.

Эрхард с трудом поблагодарил его и пробормотал что-то насчет Алины:

– Она там одна, мне нужно к ней, домой. Она меня ждет. Я ей обещал…

Но Рауль провел мягкой рукой по лицу Эрхарда, закрывая ему глаза.

– Ш-ш-ш, тише.

Эрхард слышал над головой шум просыпающейся улицы. Жмет на клаксон водитель грузовика, который не может выбраться из узкого переулка. Какой-то мальчишка на набережной громко зовет брата. Мягкая, но очень большая детская рука опускает голову Эрхарда на диванную подушку.

Труп

22-28 января

Глава 32

– Готов ли ты к пришествию Девы Марии Кармельской?

В сон Эрхарда ворвался пронзительный голос. Он шел откуда-то снизу, с улицы. Эрхард сел на диване, оглядел пустую террасу. Опознал источник звука – громкоговоритель, установленный на крыше старой «мазды», которая разъезжает по улицам в преддверии праздника 23 февраля.

– Приходите на праздник, помогите нашему городу и туристам устроить самую лучшую вечеринку на острове!

Судя по яркому свету, солнце уже перевалило за полдень. Солнце – горячий мерцающий шар на середине неба, все тени исчезли. Стаканы с остатками коктейлей так и стоят на столе; повсюду темно-красные пятна от томатного сока, на ободках лимонные корки. Видимо, Беатрис и Рауль спят, потому что они его не разбудили.

Он встал и увидел, что на него внимательно смотрит женщина, которая снимает высохшее белье на крыше дома напротив. Он машет ей рукой, но она спешит в дом, оставив пустую веревку. Эрхард достал из холодильника бутылку с минеральной водой «Перье», отвинтил колпачок и жадно выпил. Спустился по узкой лестнице на балкон. Дверь в квартиру стояла нараспашку, занавеска качалась на ветру.

Он заглянул в кухню и в гостиную – никого. Вернулся на балкон, как будто Рауль и Беатрис могли появиться, пока он был в доме. Обошел всю квартиру и снова вышел в гостиную, оттуда пошел в столовую, где до сих пор еще ни разу не был. Заглянул в кабинет, которым хозяева, судя по всему, не пользуются. Наконец, он вошел в туалет, открыв дверь ногой. Он бы не удивился, увидев, что Рауль лежит на своей подружке или входит в нее сзади; он живо представил, как болтаются ее груди и какой Рауль злой и возбужденный, словно осел. Но их нет. Похоже, они куда-то убежали в страшной спешке. Постель не застелена.

Эрхард несколько раз позвал Рауля. С каждым разом голос у него все глуше, как будто что-то перехватывает горло или стены поглощают звук. Рау… Ра… Р-р…

Выйдя в прихожую, он стал выдвигать ящики маленького комода, порылся в содержимом. Он искал бумагу и ручку, чтобы написать им записку. Возможно, они скоро вернутся и прочтут ее… Он едва не споткнулся о ключи на полу. Узнал ключи от «мерседеса» и от квартиры. Это связка Рауля. Должно быть, он ее выронил. Как же он поехал? Наверное, кто-то его подвез. Нагнувшись за ключами, он вдруг услышал какой-то шорох. Звук доносился из кабинета. Раньше Эрхард ничего не слышал. Будь он дома, он бы решил, что это козлы прижимаются к стене дома, спасаясь от дождя или сильного ветра. Но здесь, в новом здании, построенном три года назад, в тридцати метрах над уровнем моря, не ожидаешь увидеть ни козлов, ни крыс, ни другую живность, способную так громко скрестись. Может, чайка залетела в квартиру, привлеченная остатками картошки фри, жареных креветок или прочих лакомств, к которым ее приучили туристы в порту? Эрхард осторожно вошел в кабинет: темная комната представляла собой резкий контраст со стилем остальных помещений квартиры. Обстановка здесь во вкусе Эммануэля Палабраса – стол красного дерева, мягкое кожаное кресло с откидной спинкой и подушкой для ног, два щита в форме листьев, завернутые в пестрые кожи. Хотя странных звуков больше не слышно, Эрхард догадался, что они исходят из большого встроенного платяного шкафа. Одна дверца шкафа чуть сдвинута вбок; черная щель от пола до потолка словно прорезает бесцветную громадину.

Эрхард отодвинул дверцу. В шкафу обрушились полки. Он увидел кучу одежды вперемешку с коробками, наполненными дисками и компьютерными проводами.

Раз в два-три месяца у Рауля случаются срывы. Он принимает любую дрянь, какую только может достать. Заранее он ничего не планирует; просто так у него устроена голова. Стоит ему достичь гармонии в отношениях с Беатрис и со всем миром, как он вдруг съезжает с катушек и вводит в свой организм все, что дают ему наркоторговцы с улицы Мираж. Эрхард несколько раз подбирал его, обдолбанного в смерть, в каком-нибудь притоне; в таком состоянии Рауль либо устраивал драку на вечеринке, либо, выбившись из сил, просто искал компанию. Но не Рауля Эрхард увидел в шкафу, под грудой одежды и тяжелыми полками. Он увидел волосы Беатрис, ее ухо с крупной оранжевой серьгой.

Поспешно выкинув одежду, он поднял ее на руки, отнес в спальню и уложил на кровать. Хотя на вид она не тяжелая, нести ее было нелегко. У Эрхарда прихватило поясницу, хотя о себе он старался не думать.

– Что случилось? Где Рауль? Куда подевался этот идиот?

Беатрис, конечно, не отвечала. Нос и рот у нее были разбиты; блузка в пятнах крови, губа сильно рассечена. Осмотрев ее, Эрхард увидел глубокую рану у нее на лбу, на линии роста волос. Беатрис смотрела в потолок, изредка моргала и дышала с присвистом. Эрхард схватил телефон – аппарат стоял на прикроватной тумбочке рядом с Беатрис. Он хладнокровно набрал 112 и услышал ответ диспетчера. Потом повернулся к Беатрис.

Она смотрела прямо в глаза Эрхарду. В выражении ее лица было что-то странное. Не боль, не замешательство, не смерть. Сначала ему показалось, что она умерла, что ее зрачки с булавочную головку, потому что она ушла из жизни и обрела покой, но потом осознал, что она смотрит на него настойчиво, почти агрессивно. Зрачки у нее сузились от напряжения.

«Не говори им… Ради Рауля… Отпусти меня!»

– Что? – спросил он. Диспетчер службы спасения на том конце линии повторял вопросы, но Эрхард их не слышал. Беатрис закрыла глаза и умолкла. Очевидно, она где-то очень, очень далеко.

Диспетчер снова и снова спрашивал, что случилось и откуда он звонит. Голос у него вполне дружелюбный. Эрхард нажал красную кнопку, обрывая вызов.

Ее слова – а он уверен, что слышал именно ее слова, – все переворачивают вверх дном.

«Помоги мне… Отпусти меня».

Что это значит, черт побери? Слова эхом отдавались у него в голове, а потом как будто растворились в пустоте. Интересно, почему она не хочет, чтобы он вызвал скорую помощь? Что нужно сделать «ради Рауля»? Может, она не хочет, чтобы он вмешивался?

Во многих отношениях Рауль настоящий придурок, но Эрхард не считал, что он способен причинить Беатрис физическую боль. Не такие у них отношения. Да и не похоже это на Рауля. И на Беатрис. Беатрис независимая, гордая и сильная. Вот что делает ее такой современной, такой живой и такой почти раздражающе недоступной. Что бы здесь ни произошло, Эрхард не верит ни в несчастный случай, ни в банальную семейную ссору. Случилось что-то ужасное…

Он снова осмотрел Беатрис. Таксисты обязаны уметь, в случае необходимости, оказать первую помощь. Эрхард регулярно ходил на курсы переподготовки. Он склонился к ней: ее грудь то поднималась, то опускалась. Чтобы ей легче дышалось, он уложил ее ровнее.

Он смотрел на ее губы, шею и ниже, ниже. Окровавленный халат распахнут, видны груди и поросль волос на лобке под довольно простыми хлопчатобумажными трусиками. Он поспешно запахнул на ней халат и укрыл ее простыней.

В поисках разгадки снова обошел всю квартиру. Искал кровь, перевернутую мебель, ноги, торчащие из-под дивана, конечности, отсеченные от туловища… Но не заметил ничего необычного. Правда, некоторые ящики стола в кабинете задвинуты не полностью и кровать смята больше обычного. А почему хлебный нож валяется посреди кухонного стола? Как будто кто-то достал его, собираясь пустить в ход, а потом бросил.

«Помоги мне… Отпусти меня».

Он пошел в кухню, открыл бутылку пива «Дос Эквис» и жадно выпил. Достал из кармана записную книжку. Хотя он записывал телефоны без особой системы, прекрасно помнил, где найти нужный номер. Как-то вечером в Пуэрто он записал тупым карандашом имя и телефон Мичеля Фальяндо – он уже не помнил зачем. Зато помнил, что Фальяндо – член городского совета и, что еще важнее, врач.

Он снова схватился за телефон.

Сначала попробовал дозвониться Раулю, но его всякий раз тут же переключали на автоответчик. Никакого сообщения он не оставил. Набирал снова – и снова с тем же результатом.

Тогда он позвонил доктору:

– Мичель Фальяндо? Говорит Эрхард Йоргенсен, друг Рауля Палабраса. – У него нет сил объясняться, но другого выхода нет. – Помните, мы с вами как-то встречались в Пуэрто?

Эрхард объяснил, что Беатрис ранена. Упала, неудачно ударилась головой, и ей требуется срочная медицинская помощь.

– Нет, к сожалению, попросить никого другого я не могу, – сказал Эрхард. – Все очень сложно.

Его собеседник долго молчал.

– Она невестка Эммануэля Палабраса, – напомнил Эрхард, пробуя как-то надавить на него.

Фальяндо тяжело вздохнул и спросил:

– Она без сознания?

– Она дышит.

– Принимала наркотики?

– Нет, – механически ответил Эрхард.

– У нее диабет?

– Н-нет… по-моему, нет.

– Дышит неровно? Со свистом?

– Да… кажется. Немного.

– Она лежит на спине или полусидит?

– На спине, – ответил Эрхард.

После еще одной паузы Фальяндо пообещал приехать через два часа. Эрхард не знал, что ответить, поэтому просто поблагодарил.

Два часа! Он надеялся, что Беатрис доживет до приезда врача. Во всяком случае, он сделает все, что в его силах, чтобы она жила. Он позаботится о ней, будет кормить ее с ложки, держать ее голову и…

И тут он вспомнил про Алину.

Дорога в Маханичо заняла четырнадцать минут. По пути он думал о том, как Алина должна его ненавидеть. Она почти целый день просидела на цепи, провела без еды больше шестнадцати часов. Если только ей не удалось найти что-нибудь в том шкафчике, до которого она может дотянуться. Он надеялся, что она простит его за опоздание, но не уверен, стоит ли рассказывать ей про Рауля Палабраса и Беатрис. Лучше просто сказать, что он попал в серьезное ДТП. Очень кстати и рубашка у него в крови.

Хорошо, что он захватил в ее квартире зарядник. И ее одежду. Все лежит на пассажирском сиденье.

Эрхард понимал, что сегодня должен ее отпустить.

Он быстро припарковался, выскочил из машины и поспешил в дом. Ее не было ни на матрасе, ни в кухне. Он осторожно заглянул за угол, ожидая, что она набросится на него или швырнет чем-то ему в голову. Ее понять можно.

– Алина!

Он заглянул в сарай. Никого.

Потом он вспомнил про цепь. Внимательно посмотрел себе под ноги, в поисках цепи, но ее нигде нет. Может быть, ей удалось ее порвать и освободиться? Интересно, далеко ли она ушла? И где обрывки цепи? Он осторожно обошел дом со всех сторон и осмотрел металлическое кольцо, к которому сам прикрепил цепь. Кольцо на месте, но цепь не оборвана и не лежит на земле, как было бы, если бы она сняла ее с ноги. Наоборот, цепь туго натянута вверх. Она полезла на крышу?

Эрхард повернулся к горе. Он бы не удивился, если бы увидел, как Алина карабкается босиком по камням. Но на склоне ее нет. Только ветер и пыль.

Значит, она забралась на крышу… Обычно Эрхард держит лестницу за домом, но сейчас она валялась на земле. Как ей удалось? Должно быть, забравшись на крышу, она отпихнула лестницу ногой или уронила ее случайно.

Он прислонил лестницу к стене и осторожно поднялся.

Если Алина там, наверху, почему он не увидел ее, когда подъезжал к дому? Может быть, ее разморило на солнце и она легла подремать? Или прячется в засаде, готовая броситься на него, как только его голова покажется над краем?

Крыша – настоящая пестрая смесь из самых разных подручных материалов: пластика, рифленого картона, брезента на листах фанеры, обломков скалы, уложенных по краям. Предполагалось, что камни удерживают крышу, не давая ей слететь от ветра. Он выпрямился, посмотрел на конек крыши, на другую сторону…

Пусто.

Он смотрел на туго натянутую цепь: внизу она крепилась к металлическому кольцу, ее конец исчезал на той стороне крыши, между двумя большими камнями.

Зачем она забросила цепь на крышу? Чтобы сбить его со следа. Чтобы ей хватило времени убежать. Его подозрения подтвердились. Она умна. Может быть, даже умнее самого Эрхарда. Ползти по крыше ему не хочется. Кроме того, он не уверен, что крыша выдержит его вес. Спускаясь на землю, он ругал себя. Потом поспешно обошел дом, чтобы убедиться, – цепь порвана.

Сначала он осматривал окрестности, надеясь увидеть, как Алина семенит прочь. Но никого и ничего не увидел, даже козлы куда-то спрятались. Палящее солнце клонилось к горизонту. Камни раскалились. Все живое под таким солнцем быстро поджарится.

Когда он повернул за угол, к горлу подкатила тошнота.

У нее практически не было лица. Длины цепи не хватило для того, чтобы она достала до земли, она висела вниз головой. Ноги вывернуты под неестественным углом. Волосы влипли в лужу крови. Он осторожно дотронулся до трупа носком ботинка. От нее отлетел целый рой недовольно жужжащих мух. На месте лица, на месте пухлых щек Алины он видел какую-то творожистую массу. Он поднес руку ко рту и в ужасе отвернулся.

Может быть, она собиралась броситься на Эрхарда сверху, но споткнулась о камень, упала и разбилась. Может быть, сама спрыгнула с крыши, чтобы порвать цепь или положить конец своим мучениям… Последняя мысль невыносима. Он не хотел, чтобы все вот так закончилось. Нет! Не может быть… Дьявольщина, она ведь почти начала ему нравиться!

Судя по всему, она умерла совсем недавно – кровь еще не застыла. Эрхард вспомнил диких псов, которые сожрали Билла Хаджи.

Полицейским все равно, что произошло на самом деле. Эрхард знает, что подумает Берналь. Он не поверит ни единому слову Эрхарда; решит, что Эрхард похитил шлюху, шантажировал ее, а потом сбросил с крыши. Свидетели видели Эрхарда возле ее квартиры, там полно отпечатков его пальцев.

Ему нужно вспомнить, как все было. Нужно подумать – подумать хорошенько.

Он надел рабочие перчатки, сдернул с навеса брезент и разостлал под тем местом, где висела Алина. Разрезал цепь кусачками. Она бесформенной грудой повалилась на брезент. Изо рта выпал сгусток крови с чем-то белым – наверное, это зубы. Эрхард завернул труп в брезент и потащил в сарай. Лопатой собрал окровавленную землю в ведро и рассыпал по камням метрах в пятистах от дома. Лужу крови осторожно засыпал гравием и вылил сверху воду, чтобы не было заметно, – гравий здесь лежит необычно ровно. В доме он тщательно протер все, к чему могла прикасаться Алина, – сначала мокрой тряпкой, потом сухой. На часах 14:20. Доктор приедет к Беатрис через сорок минут.

Его тошнило, как будто укачало в самолете. Он налил полную кружку коньяка и выпил, стоя перед домом и глядя на тропу. Никаких сирен, никаких полицейских машин с мигалками. Тишина. Отчего он не отпустил ее, когда она просила?! Теперь же ему придется избавляться от трупа, что-то делать с девушкой, которая лежит без сознания, и искать пропавшего друга… Рано или поздно хватятся всех троих. Эрхард не знал, долго ли ему удастся все скрывать. Если его схватят, ему предстоит нелегкое объяснение. Как ни крути, его положение хуже некуда.

Ему даже стало смешно. Но на самом деле ничего смешного не было. Если вдобавок у него за книгами найдут палец Билла Хаджи, все станет еще хуже. Отшельник… Старый извращенец из Маханичо.

В воздухе ненадолго повисло слово «махореро», а потом словно выцвело. Он смотрел на разбитое лицо девушки. Нос и рот сплющились и напоминали куски красной глины.

Он вошел в дом и достал палец, который был похож на палочку лакрицы – такую он любил в детстве. Кольцо по-прежнему не снималось, пожалуй, его можно стащить, если разломить палец. Он больше не может приматывать его к своей кисти и притворяться, будто у него вырос новый мизинец. И это его раздражало. Каким бы чужеродным он ни казался, ощутить себя снова десятипалым было по-настоящему приятно. Он вспомнил тот день, когда в таком виде возил пассажиров. Все они лишь бегло смотрели на его руку – со стороны могло показаться, что он поцарапался и заклеил палец пластырем. Никому и в голову не пришло, что таксист приделал к руке палец мертвеца. И хотя палец Билла Хаджи отличался от остальных, был тоньше и темнее, пассажиры не заподозрили, что на месте мизинца у него чужой безымянный палец. Впрочем, никто не смотрел на его руки внимательно. Пальцев было нужное количество, и ничего необычного никто не заметил.

«А что, если?…» – думал он, кладя палец в контейнер и снова пряча на полке за книгами. Когда Алина была жива, он прятал ее так же, как палец Билла Хаджи. Но хоронить ее рядом с домом нельзя. Собаки издалека ее почуют. И потом, земля здесь твердая как камень; нужен настоящий силач, чтобы копать ее, да и работать придется целый день, не меньше. Может быть, удастся нанять экскаватор или подкупить могильщика, чтобы тот похоронил ее в чьей-нибудь чужой могиле? А проще всего отвезти ее на берег и похоронить в огромном океане.

Через полчаса к Беатрис приедет врач. Может, отложить визит? Нет, не хочется подвергать жизнь Беатрис еще большей опасности. Ей в самом деле требуется медицинская помощь. С другой стороны, нельзя оставлять Алину здесь, в сарае. Возможно, ему придется куда-нибудь поехать с доктором… Единственный выход, как бы глупо это ни звучало, заключается в том, чтобы погрузить Алину в машину. А что с ней делать, можно решить и потом. После того, как уедет врач. Конечно, риск велик, но ничего другого он пока не придумал…

А времени на то, чтобы прикидывать разные варианты, у него больше не было.

Снова надев рабочие перчатки, Эрхард осторожно перенес тело Алины в багажник своей машины и плотно перевязал брезентовый сверток эластичным шнуром. Устроив таким образом Алину, он вернулся в центр города. На дорогах обычные субботние пробки. Проезжая мимо стоянки у огромного супермаркета «Гипердино», он увидел Муньоса и других знакомых таксистов и помахал им рукой на ходу. Он направлялся на улицу Муэлье.

Когда он спускался по пандусу на подземную парковку под домом, до приезда доктора оставалось всего восемь минут. Хотя строители сносят колонны, чтобы устроить больше парковочных боксов, сейчас под домом никого нет; на парковке пусто и темно. Почти все пространство закрыто пластиковой пленкой. Всюду разбросаны тележки, ведра с застывшим цементом, лопаты. В углу стоят странные оранжевые машины, похожие на паровозы. Эрхард припарковал машину рядом с лифтом, заглушил мотор и огляделся по сторонам, выискивая взглядом камеры видеонаблюдения. Потом вылез из машины. С улицы дул ветер; на подземной парковке гуляли сквозняки. Эрхард заметил камеру на потолке, слева от лифта, но объектив затянут пленкой, так что за ним никто не следит.

Он вызвал лифт и вдруг вспомнил, что у него в кармане лежат ключи Рауля. Его серебристо-серый «Мерседес-500 SL» был припаркован неподалеку. Эрхард переставил свою машину так, чтобы ее багажник приходился против багажника машины Рауля. Снова поискал взглядом камеры, но не увидел ни одной. Возможно, они спрятаны за большими щитами, прислоненными к стене. Так или иначе, эта сторона подвала не находится под наблюдением.

Открыв машину Рауля, он перегрузил труп к нему в багажник – чистый, как будто в нем никогда ничего не возили.

Потом он поставил свою машину наискосок, на место для инвалидов, и поднялся на шестой этаж по лестнице.

Поднявшись, он увидел, что врач уже стоит у двери и злится из-за того, что его заставили ждать.

– Буэнас… – поздоровался Эрхард.

– Кто-то впустил меня в подъезд, – сказал врач.

– Извините. У меня было срочное дело, – запыхавшись, объяснил Эрхард.

Врач бросил на него озабоченный взгляд:

– Вам, наверное, лучше посидеть.

Эрхард покачал головой и отпер дверь:

– Мне бы только воды…

Врач вошел и огляделся:

– Я здесь уже был.

– Сюда, – пригласил Эрхард.

– Где вы ее нашли? В кабинете?

– Да.

Эрхард открыл дверь спальни. Беатрис лежала в той же позе, в какой он ее оставил. Врач принес с собой обычную наплечную сумку – в таких возят ноутбуки. Он быстро надел стетоскоп и приступил к осмотру. Выслушал ее. Посветил ей фонариком в глаза. Провел костяшками пальцев по ее шейным позвонкам, под золотой цепочкой с аметистовым кулоном в виде глаза, который смотрит вверх. Пощипал ее за щеку. Эрхарду снова показалось, что она умерла. Он затаил дыхание.

Врач продолжал осматривать Беатрис. Потом он спросил:

– Как она ударилась головой?

Эрхард подробно рассказал, в каком положении он ее нашел.

– Воду! – неожиданно приказал врач. – Теплую воду.

Эрхард принес из кухни миску с водой и сухое полотенце.

Рана на лбу выглядела ужасно. Врач вытер кровь полотенцем, осмотрел ее горло, плечи, ребра, живот и бедра. Эрхард хотел отвернуться, но против воли следил за тем, как смуглые пальцы доктора ощупывают тело Беатрис.

Врач повернулся к Эрхарду:

– Мне нужно кое о чем вас спросить. Могу я быть откровенным?

– Конечно.

– Палабрасы ведь вам не родственники?

– На что вы намекаете?

Врач кивнул в сторону Беатрис:

– Она упала не сама. Кто-то ей помог.

– Что значит «помог»?

– У нее черепно-мозговая травма. Кто-то толкнул ее и ударил по голове. Очень сильно ударил. Чудо, что она до сих пор жива.

– Она может говорить? Мне казалось, я слышал, как она что-то говорила.

– Скорее всего, вам показалось. Судя по всему, у нее обширная гематома; возможно, мозг поврежден. У нее черепно-мозговая травма средней или тяжелой степени. Она в коме.

– Что это значит?

– Что у нее ушиб мозга. Ей еще повезло, что несколько лет назад ей делали трепанацию черепа. – Врач приподнял ее волосы и показал что-то, но Эрхарду страшно было смотреть. – Вот, видите отверстия? Они кровоточат, но благодаря им давление на мозг существенно снизилось. Любой другой на ее месте сразу умер бы, если бы его ударили по голове с такой силой.

– А если она сама ударилась или что-то свалилось ей на голову? Если произошел несчастный случай?

– Конечно, и такое возможно. Если она, например, налетела головой на гантель весом килограммов в тридцать.

Эрхард не помнил, чтобы на полу рядом со шкафом лежали какие-нибудь гантели – или вообще тяжелые предметы. Шкаф в основном был забит папками, коробками с дисками и фотографиями. А полки деревянные…

Врач отпустил волосы Беатрис, и отверстия скрылись под ними.

– Кто-то ударил ее по голове тупым предметом, возможно бейсбольной битой – после нее не остается следов. Все указывает на то, что на нее напали в состоянии аффекта.

– Значит, по-вашему… Вы хотите сказать, что…

Он не мог заставить себя произнести страшные слова. Хотя он и сам пришел к такому же выводу, он сам себе не верил.

– Кто же еще на такое способен? С Палабрасами я давно знаком. Рауль – тот еще фрукт. Не считаю его подлым, но он славится своими закидонами и вспышками.

– Нет, не может быть. Не верю! Ведь он ее любит!

Врач тяжело вздохнул:

– Простите, но любовь многолика и не всегда бывает такой, как у Ромео и Джульетты.

Эрхард старался вспомнить, что вчера говорил Рауль об их отношениях.

– Что же с ней теперь будет? Почему она не приходит в сознание?

– У нее внутричерепная гематома, скопление крови в полости черепа, которое способствует сдавливанию головного мозга. В результате может образоваться отек мозга с поражением мозговой ткани и ее последующим разрушением. Ее необходимо как можно скорее доставить в неврологический центр в Пуэрто; там ее подключат к аппарату искусственной вентиляции легких.

– Тогда она очнется? Придет в себя? – Эрхард спросил первое, что пришло ему в голову.

– Все может быть. Возможно, она очнется через несколько часов. А может – через несколько дней или недель. Но сейчас самое главное – обеспечить искусственную вентиляцию легких.

– А если дать ей обезболивающее или какое-то другое лекарство?

– Самое главное – время.

– А как насчет… ну, вы понимаете?

– Ему придется понести наказание.

Врач собрал вещи и направился к двери, но на пороге остановился:

– Отвезите ее в больницу. Сейчас же. Звоните, если я чем-то могу помочь. Заклинаю вас во имя всего святого!

Последняя фраза показалась Эрхарду театральной, хотя он понимал, что врач говорит так из лучших побуждений. И все же его слова навевали мрачные мысли.

Когда доктор Фальяндо ушел, Эрхард сразу же направился к буфету и налил себе первое, что попалось под руку: светлый ром. Выпил одним глотком, вернулся в спальню и сел на кровать рядом с Беатрис. Осторожно, словно боясь, что от его прикосновения ее сосуды лопнут, как мыльные пузыри, он по очереди большим пальцем оттянул ее веки. Хотя зрачки у нее неестественно расширены, глаза по-прежнему красивые. Он отпустил веко, и оно плотно закрылось. При виде ее неподвижного тела ему хотелось плакать. Черепно-мозговая травма… Одним ударом ее лишили всего. Если ее ударил Рауль, ему нет прощения! Эрхард в глубине души понимал, что это сделал Рауль, но ему не хотелось даже думать о последствиях. Сейчас он мог думать только об одном: как ее спасти.

Он схватил телефон и снова услышал тот же голос:

«Помоги мне… Отпусти меня».

Он посмотрел на Беатрис, но ее глаза закрыты. Скорее всего, голос ему только мерещится. Он какой-то потусторонний.

«Помоги мне… Отпусти меня». Что это значит? Позволить ей умереть? Помочь ей уйти от Рауля?

– Беатрис! – дрожащим голосом позвал он.

«Позаботься обо мне».

Он снова и снова окликал ее по имени. Ему хотелось ее встряхнуть, но он не смел к ней прикоснуться.

– Мне нужно позвонить, – сказал он и потянулся к телефону.

«Пор фавор…»

От последних слов он едва не заплакал. Эрхард не помнил, когда он в последний раз плакал или когда ему было так же больно. Он не знал, что делать: ему было жаль Беатрис, но главное чувство, овладевшее им, – неуверенность. В самом деле он слышал ее голос или ему все только кажется? Голос, который он слышал, похож на голос Беатрис. Такой же хрипловатый и глухой… умоляющий, почти шепот. Он поставил телефон на место и заплакал, уткнувшись в ее халат, в ее голую грудь.

Глава 33

– Вы можете привезти аппарат для искусственной вентиляции легких сюда?

– Повторяю, ей нужно в…

– Знаю, но я никуда ее не повезу. Если хотите, звоните в полицию. Жалуйтесь на меня.

Молчание.

– Вы можете привезти такой аппарат?

– Да, – со вздохом ответил врач.

– Когда?

– Через час. Может, и раньше.

Эрхард посмотрел на радиочасы – они стояли на тумбочке со стороны Рауля.

– Подъезжайте к шести на улицу Маханичо, к дому девять. Это маленький домик в конце длинной тропы.

– За кафе Гусмана?

– Прямо перед ним.

– Вы что, туда ее повезете?

– Да, там тихо и спокойно.

– Вы уверены? Уверены, что он того стоит?

– Он нет, зато она – да, – сказал Эрхард и нажал отбой.

За время разговора с врачом у него родился план.

Как можно спрятать Беатрис и сохранять ей жизнь, чтобы ее никто не искал? Как можно спрятать тело Алины, чтобы его никто не нашел? Возможно, на два вопроса есть один ответ.

У Алины и Беатрис одинаковый цвет волос; они примерно одного роста. Алина чуть приземистее Беатрис, и грудь у нее побольше, но такие мелочи заметят не все. У Беатрис здесь, на острове, нет родных – да и вообще никого нет, так что никто не может подтвердить ее личность, кроме Эрхарда и, возможно, нескольких случайных знакомых, которых Эрхард не знает. Зато ему известно, что близких родственников у нее нет. Беатрис часто жаловалась на одиночество. Не с кем поговорить. Раз в неделю, по вторникам, она помогала дочерям одного знакомого Рауля, владелицам бутика на Главной улице. Но Беатрис с ними не дружила, просто помогала, чтобы хозяйки могли по очереди брать выходной.

А что же Алина? Никто ее не хватится, как, впрочем, и любой другой проститутки на острове. Возможно, ей будут звонить клиенты. Какой-нибудь сутенер из Гисгея потеряет небольшой доход. В конце концов все решат, что она уехала домой, на материк.

Никто не будет их разыскивать. И никто не подумает, что две женщины как-то связаны между собой.

Но он должен осуществить свой замысел в полном одиночестве. Он не имеет права впутывать доктора больше, чем это необходимо. Одно дело – поддерживать в Беатрис жизнь и прятать ее в таком месте, где ее никто не найдет. Но вряд ли добрый доктор согласится помочь ему избавиться от трупа. Так что об Алине Эрхарду придется позаботиться самому.

Под раковиной он нашел резиновые перчатки – в таких обычно убирают квартиру. Он снял с дивана красное покрывало и в лифте спустился на парковку. Кабина была тесная и узкая; туда в лучшем случае поместятся два человека. Эрхард редко пользовался им, потому что обычно лифт едет слишком медленно, а Рауль вообще никогда не ездит в лифте. Он так быстро сбегает вниз по ступенькам, что Эрхард за ним не поспевает. Сейчас же лифт – единственный выход. Внизу он заклинил дверь кабины, чтобы лифт никто не вызвал. Открыл багажник машины Рауля. Посмотрел на лежащий там сверток. Самый простой выход – отвезти ее на берег и сбросить в океан. Можно еще поехать на стройку и спустить труп в глубокую шахту… Правда, на стройках наверняка есть камеры видеонаблюдения.

Он быстро укутал сверток в красное покрывало. Вид не совсем естественный, но не такой подозрительный, как раньше; руки и плечи Алины обрисовывались под брезентом. Потом он взвалил труп на плечо и понес к лифту, крякая от натуги. В кабине пришлось крепко прижимать труп к себе, чтобы не выскользнул; он с трудом нажал кнопку нужного этажа. Дверь закрылась. Спина у него разламывалась, он прижимал сверток к стене, чтобы немного уменьшить нагрузку. Следил за цифрами – минус первый этаж, нулевой, первый, второй… Больше всего Эрхард боялся, как бы кабина не застряла между этажами. Третий. Четвертый…

Шестой. Дверь открылась. Эрхард понял, что больше не выдержит. Он уронил сверток на пол и затащил в квартиру волоком. Высунув голову, прислушался – на площадке тихо. Закрыв за собой дверь, он втащил труп в кабинет, за стол. Брезент был заляпан кровью, он аккуратно развернул его, а кровь слил в миску, принесенную из кухни. Ножницами разрезал рваные колготки: из-за сломанной лодыжки по-другому их было не снять. Потом он снял с трупа две цепочки и браслет. Пришлось снять перчатки, иначе он не справился бы с замками. Украшения он выкинул в корзину для мусора. На лицо Алины тяжело было смотреть; еще не вся кровь свернулась.

Алина лежала в нижнем белье. Если не считать лица и лодыжки, выгнутой под неестественным углом, ее тело напоминало манекен, рекламирующий дешевые трусики.

Он пошел в спальню. Прежде чем прикоснуться к Беатрис, прислушался. Она дышала ровно, но хрипловато – как будто целлофановый пакет попеременно наполняют воздухом и сдувают. Воздух со свистом выходил из ее носа. Но никаких слов он больше не слышал. С одной стороны, ему хотелось бы снова услышать те слова, но с другой стороны, от них ему делалось не по себе. Приглядевшись, он заметил между ее ртом и носом едва заметный тонкий шрам. Похоже, ей в свое время делали операцию по поводу заячьей губы. Хотя раньше он никогда никакого шрама не замечал. Впрочем, шрам совсем не безобразный; более того, смотреть на него почти приятно. Он осторожно снял с Беатрис халат и подложил ей под спину. Стащил с нее толстые спортивные носки – скорее всего, она взяла их у Рауля. Носки были забрызганы кровью. Так… теперь подвеска. Он чуть повернул ей голову; трудно работать не глядя, но он не первый раз имел дело с цепочками. Довольно быстро ему удалось расстегнуть тугой замочек. Потом он обратил внимание на фантастические накладные ногти Беатрис. Накладка со среднего пальца почти отклеилась; под ней виден бесцветный, потрескавшийся ноготь. Придется снять их все. Если он хочет превратить Алину в Беатрис, ногти должны вписаться в общую картину. Он отрывал полусорванную накладку и переходил к другим пальцам. Накладные ногти держались крепко: ему с трудом удалось их отлепить. Особенно тяжело пришлось с большими пальцами.

В ванной он нашел специальный клей – видимо, для таких целей он и был предназначен. Он наклеил накладки Беатрис на ногти Алины. Один ноготь за другим. Хладнокровно и методично. Раньше ему не приходилось клеить ногти, но процесс заставил вспомнить детство, когда он, бывало, клеил модели самолетов. Через несколько минут все накладки были на месте.

Он уложил Беатрис на пассажирское сиденье, чтобы она казалась спящей пассажиркой. Он плотно укутал ее в одеяло, голову уложил на подушку, так она не упадет. Он медленно двигался по городу и по улице Маханичо. Тропа Алехандро такая неровная и ухабистая, что по ней ехать было нельзя. На дорогу ушли лишние десять минут, но время у него было.

Остановившись у дома, он отнес Беатрис в гостиную, положил на диван и укрыл одеялом, которое предварительно пришлось отряхнуть от пыли и крошек.

В шесть пятнадцать приехал доктор. Эрхард вышел ему навстречу и помог внести аппаратуру. Оказалось, приспособление для искусственной вентиляции легких совсем небольшое. Маска соединяется с аппаратом при помощи прозрачной трубки. Доктор наложил маску на рот Беатрис и примотал ее к голове эластичным бинтом. Затем он включил аппарат. Живот Беатрис стал неестественно раздуваться, как волынка. Врач объяснил: ей необходима гипервентиляция легких; кровь должна поступать в задетые области мозга. Эрхард стоял и смотрел, как поднимается и опускается ее живот под слишком большой футболкой. Маска помутнела, на аппарате мигают лампочки.

Доктор снова тщательно осмотрел ее, измерил давление. Потом поставил ей катетер, моча потекла в пакет. Он велел Эрхарду менять мочеприемник, как только он заполнится на две трети.

– Если не удастся вывести ее из комы за два или три дня, придется кормить ее внутривенно, – сказал он и велел Эрхарду не спускать с нее глаз. Если аппарат запищит или произойдет еще что-нибудь необычное, он должен сразу же позвонить. – Раз она остается здесь, вам придется следить за ней день и ночь, – угрюмо произнес он, давая понять, что решение Эрхарда ему не по душе.

Эрхард испуганно покосился на свои старые, искрящие розетки. И генератор еле-еле тянет… Придется купить новый, ведь теперь у него больше электроприборов. Доктор отказался от предложенного Эрхардом пива и пошел к машине, пообещав ничего никому не сообщать.

Целых полтора часа Эрхард сидел на краю дивана и смотрел на Беатрис. В голову пришла неожиданная мысль: Беатрис и Алина во всем поменялись местами. Алина, пусть и после смерти, попала в высшее общество, куда ей так хотелось. История же Беатрис заканчивается там, где она – возможно – боялась очутиться. Может, соорудить в гостиной перегородку, чтобы у нее была отдельная комната? Если Беатрис еще будет здесь через неделю, он так и поступит. Или построить нечто вроде антресоли? Так ему легче будет заботиться о ней и проверять аппаратуру.

Он запер дверь черного хода на задвижку, а парадную – на навесной замок. Судьба Алины подсказывала, что кто-то может нанести ему визит. Субботний вечер – скорее всего, никто к нему не заглянет, и все же.

Он поехал в Тиндайю.

Остров так мал, что ему знакомы все закоулки. Он направился в тот квартал, где живет Лоренсо Перес-Луниго: в большом желтом особняке, где до него обитало пять поколений врачей. Лоренсо обосновался здесь после женитьбы на Аделе, старшей дочери доктора Агосто. У них четверо взрослых сыновей и конюшня.

Эрхард припарковался на дорожке, которая огибала усадьбу. Не спеша поднялся на крыльцо, позвонил. Дверь открыла Адела и с тревогой посмотрела на него.

– Сегодня мы не заказывали такси, – сказала она.

– С Новым годом. Мне нужно поговорить с Лоренсо.

– Он больше не практикует.

– Знаю.

– Секундочку, – бросила Адела, закрывая дверь.

Через пять минут вышел Лоренсо.

– Да? – сказал он и заметно вздрогнул, когда узнал Эрхарда.

– Мне нужно с вами поговорить. Наедине.

Некоторое время Лоренсо внимательно разглядывал Эрхарда, возможно прикидывая, что будет, если он откажет. Наконец он переступил порог и пошел следом за Эрхардом.

Они вышли на тихую улицу. Машин здесь почти не бывает, но соседи любят подсматривать сквозь щели в жалюзи.

– Чем я могу вам помочь, сеньор Йоргенсен? – спросил доктор, нарочито растягивая слова. Речь доктора плохо сочеталась с его обычно вульгарными манерами.

– Позвольте мне говорить прямо. Я больше десяти лет помалкиваю насчет ваших маленьких секретов.

– Диос мио! О каких секретах вы говорите?

Эрхард пристально посмотрел на него, но Лоренсо не реагировал, поэтому Эрхарду пришлось объясниться:

– Например, вы несколько раз выезжали к месту ДТП пьяным. Ну а во время несчастного случая на верфи уровень алкоголя у вас в крови буквально зашкаливал…

– Ничего противозаконного я не совершал. Я ехал на такси.

– Но, насколько мне известно, вы были не в лучшей форме. Ведь не без причины вы тогда заплатили мне сто евро чаевых.

– Вы что же, не любите чаевые?

– Я не люблю, когда от меня пытаются откупиться.

– Я не пытался откупиться.

– А как насчет того раза, когда я нашел вас возле Молино?

Лоренсо встревоженно посмотрел на Эрхарда. Ему было неприятно вспоминать о том эпизоде. Как-то рано утром доктор съехал в кювет в десяти километрах от ближайшей деревни. На заднем сиденье его машины лежало голое тело пожилого человека. До того как позвонить в мастерскую и попросить эвакуатор, Лоренсо просил Эрхарда отвезти его и труп назад, в отделение судебно-медицинской экспертизы в больнице в Пуэрто. Не в первый раз Эрхарду приходилось иметь дело с трупами. Тогда его возмутило высокомерие Лоренсо. Можно подумать, перетаскивать трупы входило в обязанности Эрхарда! После того случая он стал наблюдать за доктором, хотя Лоренсо и дал ему хорошие чаевые. В конце концов от выговора Лоренсо спас Берналь. Хотя доктор вряд ли был бы уволен, в кругах, где Лоренсо Перес-Луниго хочет вращаться, поползли бы неприятные слухи. Зачем ему понадобилось тащить труп в такую даль, на другой конец острова? Вряд ли ему удалось бы все объяснить, и у многих наверняка зародились бы самые неприятные подозрения на его счет. Лоренсо все прекрасно понимал.

– Чего вы от меня хотите? Почему приехали сюда?

– Вы согласны с тем, что вы – мой должник?

Лоренсо с несчастным видом посмотрел на Эрхарда.

– Мне казалось, что я уже отблагодарил вас… Чего же вы сейчас хотите, сеньор Йоргенсен?

– Хочу помочь близкому другу обрести покой.

– Я не могу этого сделать. Я не убийца.

– Лоренсо, говорите тише. Никто никого не убьет. Вам просто нужно избавиться от трупа и как можно быстрее отправить его в морг, только и всего.

– О чем вы? – Лоренсо с затравленным видом огляделся.

– Завтра, не знаю точно когда, вам на вскрытие передадут труп Беатрис Колини. Вы должны написать в заключении, что смерть наступила после падения с лестницы. При осмотре вы, возможно, заметите то, что не совсем согласуется с такой версией, но в заключении нужно написать, что смерть Беатрис следует считать несчастным случаем. Она упала с лестницы и ударилась головой.

– Что вы натворили, сеньор Йоргенсен?

– Я ничего не натворил. Просто забочусь о том, чтобы репутация моей хорошей знакомой Беатрис осталась незапятнанной и чтобы членов семьи Палабрас не обвинили в ее смерти.

Как только Эрхард произнес фамилию Палабрас, Лоренсо вздрогнул и поморщился, как будто съел лимон. Именно такой реакции и ожидал Эрхард.

– Лоренсо! – позвала Адела с порога.

– Ну как, договорились? – спросил Эрхард.

– Могу я быть уверенным в том, что больше вы не обратитесь ко мне с такими просьбами?

– Если вы сделаете, что я прошу, я больше никогда не приду к вам.

Лоренсо развернулся и пошел к дому.

– Иду, Адела! – баритоном проговорил он.

Когда за доктором закрылась дверь, Эрхард сел в машину и облегченно вздохнул. Он сам не сознавал, как нервничал на протяжении всего разговора. Он завел мотор и поехал в город.

Как только на балкон упала тень, он вынес из спальни Алину. Поднявшись с ней на половину лестницы, Эрхард опустил ее головой вниз. Потом он осторожно развернул брезент и вытащил его из-под трупа, на голову положил подушку. Теперь лица Алины не было видно. Трупное окоченение уже началось. Эрхард тщательно оттер кровь с брезента и с деревянного пола. Ему было не по себе, он расхаживал между балконом и спальней, не зная, на что решиться. Он пил дорогой кофе. На небе красное солнце. Он смотрел на город и на пляж – над дюнами летают разноцветные воздушные змеи. Он слышал привычные городские звуки, и ему делалось грустно. Дети кричали, прыгая с причала. Один из многих нетерпеливых водителей грузовиков жал на клаксон, втискивая свой фургон, полный огурцов или пива, в очередной узкий переулок. Эрхард всегда любил этот город. Одному Богу известно, как сильно он ненавидел другие города, особенно Копенгаген; ни один другой город так не застроен домами-коробками и не зарегулирован, как приземистый Копенгаген. А Корралехо по-настоящему уникален; здесь жарко и сухо; город словно стремится всем угодить, а здешние жители отмечены печатью вырождения. Самое подходящее место для Эрхарда. Провинциальная дыра, где заведения работают с утра до позднего вечера; маленький городок с замашками большого города. Но даже будь у него деньги, вряд ли он поселился бы в центре. Его бы прикончили здешние звуки, запахи, ночная жизнь, бары, покладистые женщины, вся здешняя жизнь в целом. Эрхард всегда с радостью навещал Рауля; сидел на террасе с двумя симпатичными друзьями и наслаждался жизнью. Теперь ему больше всего хотелось повернуть время вспять. Прошлым летом они втроем ездили в рыбный ресторан в окрестностях Морро-Хабле. В тот вечер они вместе сидели в машине и смеялись над громом.

Он снова и снова набирал номер Рауля, хотя в глубине души понимал: тот не ответит. Поэтому он набрал 112 и попросил прислать скорую помощь.

Машину скорой помощи он ждал на улице. Санитарам пришлось тащить носилки по лестнице. Пока они поднимались, Эрхард рассказал, как нашел ее и как сидел с ней. Он успокоился, заметив, что один из санитаров совершенно равнодушен. Как будто забирать мертвых женщин было для него повседневным занятием.

Взглянув на труп, санитары сели ждать полицейских и врача, который должен произвести предварительный осмотр. Хотя Эрхард заранее знал, что так будет, ему все равно было не по себе. Чтобы никто не заметил, как у него дрожат руки, он пошел в кухню и заварил кофе. Через пять минут в дверь позвонили. Эрхард надеялся, что приехал Берналь. Однако на место прислали полицейского помоложе, высокого, с арабской внешностью. От такого жди неприятностей! Эрхард назвал свое полное имя, а полицейский представился просто Хассибом. Потом он попросил Эрхарда рассказать, что случилось. Эрхард начал рассказывать, но Хассиб его как будто не слушал: сидел, уткнувшись в свой мобильник. Чуть позже в квартиру вошел молодой, коротко подстриженный врач в строгом костюме – новый инспектор отдела здравоохранения.

– Ох уж мне эти богачи. – Хассиб покачал головой, наблюдая, как врач отворачивает пластиковую простыню, которой медики накрыли Алину. Он осмотрел тело, не прикасаясь к нему; сфотографировал вблизи и издали, затем перевернул его и повторил процедуру. Кроме того, он сделал снимки лестницы. Заметил на полу выпавший зуб и его тоже сфотографировал.

Эрхард наблюдал за происходящим и пил кофе. Полицейский переговаривался с врачом, понизив голос. Потом тело привязали ремнями к носилкам и вынесли на лестницу. Инспектор спросил у Эрхарда, какой врач лечил Беатрис, но Эрхард этого не знал.

– Спросите Эммануэля Палабраса, – сказал он наконец.

Врач поблагодарил его и вручил Эрхарду свою визитную карточку, напечатанную на дешевой бумаге. Потом он вышел, прижав мобильный телефон к уху. Хассиб обошел квартиру, не обращая внимание на Эрхарда. Наконец он пришел к нему в кухню.

– Итак, когда вы ее нашли?

– Около одиннадцати часов. Мы поднялись наверх, немного выпили, и я заснул. Когда я проснулся, то нашел ее. Потом…

– В одиннадцать? Почему же вы позвонили только сейчас?

– Она что-то выкрикивала, а я не понимал; я думал, что ей просто больно. Я рассчитывал, когда ей станет получше, отвезти ее в отделение неотложной помощи.

– В отделение неотложной помощи?! Вы ее голову видели?

– Я думал, ей полегчает.

– Вы что же, не поняли, что она умерла? Возможно, кто-то ее толкнул. Поскольку Рауль Палабрас до сих пор не объявился, возможно, он это и сделал.

– Нет-нет… Он бы ни за что так с ней не поступил. Скорее всего, произошел несчастный случай.

– Повторите, куда он ушел? Я забыл.

– А я и не говорил, куда он ушел, потому что не знаю. Понятия не имею, где он. Я ему все время звоню, но он не отвечает.

– Если вам известно, где он, вы обязаны сказать мне сейчас же. Если мы не получим больше сведений, нам придется предъявить обвинения вам.

«Да, они на такое способны», – подумал Эрхард. Вполне в их духе – арестовать первого попавшегося подозреваемого.

– Я ничего не делал, только спал здесь, – сказал он.

– Когда дозвонитесь до вашего друга, передайте, что ему лучше явиться с повинной.

Эрхард не знал, что ответить. Он оторвал кислую виноградину от грозди, лежащей в вазе на столе.

– Повторите еще раз, где вы спали?

– Я не говорил, где я спал. В спальне. – Эрхард показал пальцем. К его изумлению, полицейский направился в спальню, включил свет и стал озираться.

– Где спал Палабрас?

– Не знаю. Я напился. Утром мы сидели наверху, на террасе, пили «Кровавую Мэри» и разговаривали. Я очень устал, был пьян и хотел поехать домой, но они уговорили меня отдохнуть здесь. Так я и поступил. Когда я проснулся, Рауля не было, а…

Эрхард заметил, что полицейский ничего не записывает. Он осматривал место преступления, потому что ему положено этим заниматься, но по большому счету ему было все равно.

– Сколько она выпила? Я имею в виду подружку Палабраса.

– По-моему, немного. Мы разбудили ее, когда пришли, и она поднялась вместе с нами на террасу. Но она была сонная и все время зевала.

Эрхард сам удивлялся тому, как легко он лжет. Ему только и нужно было, что вспомнить события сегодняшнего утра и слегка их изменить.

– Давно они живут вместе?

– Лет восемь или десять… Скорее восемь.

– Они были счастливы вместе?

– Да. Он был без ума от нее, а она от него.

Эрхард вспомнил ее слова: «Помоги мне… Отпусти меня». Они что-нибудь значат? А может, ему все только показалось? Он надеялся, что нет. Теперь, когда дело сдвинулось, его главная задача – надежно спрятать Беатрис. Спасти ее от того, кто хочет ее погубить. Он не верит, что на такое способен Рауль.

– Но почему они уложили вас в свою постель? – не сдавался Хассиб. Обойдя кровать, он раздвинул створки платяного шкафа.

– Откуда мне знать? Наверное, решили проявить гостеприимство. Рауль – он такой.

– А они сами где спали?

Полицейский перебирал многочисленные костюмы Рауля.

– Наверное, на диване. Или наверху, на террасе.

– Рауль Палабрас когда-нибудь при вас оскорблял Беатрис Колини?

– Что значит «оскорблял»?

– Ну, бил… Давал ей пощечину…

– Никогда.

Полицейский направился в гостиную. По пути заглянул через полуоткрытую дверь в кабинет.

– Вы, кажется, говорили, что здесь?

– Кабинет. Они сюда почти никогда не заходят…

Хассиб включил в кабинете свет, и Эрхарда вдруг обдало жаром: не забыл ли он здесь прибрать? Ему почему-то и в голову не пришло, что полицейские будут обыскивать квартиру – ведь труп лежал на балконе… Хассиб провел ладонью по крышке ноутбука на столе:

– Чей он?

– Не знаю. Может, Рауля?

– Я заберу его с собой, – сказал полицейский и взял со стола ноутбук вместе со шнуром.

– А дальше что? – Эрхард шел следом за ним, они вышли на балкон. Красные пятна на лестнице и на деревянном полу по-прежнему на месте. – Куда ее теперь? На вскрытие?

– Мы должны связаться с ее родственниками. Вы знаете, где они живут?

– Здесь, на острове, у нее родных нет. Может, на Гран-Канарии?

– А подруги у нее были? Или, скажем, бывшие приятели?

– Нет, насколько мне известно. Она всегда была только с Раулем.

– Она работала?

– Один день в неделю. В бутике сеньоры дель Кармен. Знаете – там вывеска со слоном. Они недавно открылись.

– У нее есть мобильный телефон?

– Я искал его, но не нашел.

– Давайте дадим сеньору Пересу-Луниго спокойно выяснить, что произошло с вашей знакомой. Пожалуйста, продиктуйте ваши имя и адрес. Нам нужно будет еще раз побеседовать с вами. – Полицейский развернул пластинку жевательной резинки и сложил ее втрое, прежде чем сунуть в рот. – А еще нам нужно найти этого подонка Рауля Палабраса.

Глава 34

Когда все ушли, Эрхард вздохнул с облегчением. Прижавшись к двери, он слушал, как на площадке переговариваются Хассиб и медики. Кабина лифта с грохотом пошла вниз. На площадке воцарилась тишина. Сидя за обеденным столом, он пристально смотрел на дверь. Отчего-то ему казалось, что полицейский вернется. Но он не вернулся.

Наступил вечер. Эрхард любил вечера. С улицы пахло корицей, карамелью, мочой, морем.

Он должен спасти Беатрис. Через несколько дней, когда она очнется и откроет глаза, она сама расскажет, что случилось. Может быть, она знает, где сейчас Рауль. Эрхарду хотелось спасти обоих своих друзей. Вдруг он вспомнил о Эммануэле Палабрасе. Может быть, Рауль звонил ему? Или он сейчас у отца? Он решил позвонить Эммануэлю из дома. Пора пить «Лумумбу».

В доме было темнее обычного.

При воспоминании о том, что Алина умерла совсем рядом, за углом, где начинается поле, он почувствовал себя слабым и беззащитным. Более слабым и беззащитным, чем обычно.

Проверив генератор, он включил свет и притащил в спальню диванные подушки и кресло из столовой. Он долго смотрел, как тело Беатрис наполняется воздухом, пустеет и снова надувается. Ее хриплое дыхание смешивалось с завыванием ветра. Эти хрипы и завывания гипнотизировали его и лишали сил.

Но он не спал – сидел в неудобной позе, как ночной сторож, и прислушивался к дыханию Беатрис. Он все время думал. Думал о том, что Рауль, возможно, тоже умер; думал о дыре в одеяле – сквозь нее можно просунуть руку и пощупать у нее между ног… Голова у него явно не в порядке. Хотя Беатрис больше двенадцати часов без сознания, от нее по-прежнему пахло соком, корицей и теплым изюмом. А все потому, что в его жизни нет женщин. Будь у него подруга, он не представлял бы себе Беатрис в своих нездоровых фантазиях.

Он попытался заменить образ Беатрис девушкой-масаи, которая прислуживала Эммануэлю. У нее маленькая, упругая попка, просвечивающая сквозь легкое платье. Но замена не удалась. Ее слишком много и одновременно мало… Да что он вообще знает о женщинах? У него так давно никого не было! Конечно, он не монах; иногда он встречался с проститутками, которые были ему по карману. Но он всегда выбирал тех, что постарше, чтобы им обоим не было неприятно или неловко. Не говоря уже о том, что у старых меньше клиентов. У молодых-то работы хватает. А его ровесницы в основном просто сидят, читают журналы или едят йогурт. Дважды он брал одну и ту же женщину, испанку по имени Афродита. Конечно, по-настоящему ее звали иначе, но так она представилась. С виду она была ничем не примечательной; ее можно было принять за кассиршу в сувенирном киоске. Первый раз он выбрал ее в баре «Пчелка» в Пуэрто – теперь там пиццерия. На самом деле он выбрал не ее, а другую женщину, мулатку с более экзотической внешностью, но Эрхарда неправильно поняли, а он не стал настаивать, когда увидел, с какой благодарностью Афродита подошла к нему. Ему духу не хватило исправить ошибку. Кроме того, позже выяснилось, что она владеет необычной, но приятной техникой фелляции[3]. Эрхард потом несколько недель вспоминал об этом. Во второй раз он снова хотел выбрать мулатку, но ее на месте не оказалось; может, заболела или взяла выходной, чтобы попасть на свадьбу к младшему брату. Не зная, на что решиться, он встретился взглядом с Афродитой и почувствовал, что должен ей еще один раз ради прошлого. Он попросил ее ограничиться оральными ласками. Ее необычные способности пришлись ему по вкусу; кроме того, не пришлось смотреть, как она раздевается. Не потому, что ему не нравилось ее тело, а потому, что в первый раз она очень медленно снимала одежду и аккуратно складывала ее. Возможно, раньше она работала не в сувенирной лавке, а в бутике, где торговали одеждой. В общем, раздевалась она мучительно долго. Так долго, что он совершенно остыл и никак не мог возбудиться, пока она не начала согревать его пенис теплым дыханием. При этом она стояла на коленях, слегка раскачиваясь. Он представлял себе греческую богиню, которая раскачивает корабль и ныряет в океане среди черепах. Представлял, как Афродита разговаривает с ним под водой и из ее рта вырываются мелкие пузырьки;

они погружаются все ниже, между скалами, где она собирает устриц.

Эрхард просыпался каждые полчаса. Слушал дыхание Беатрис, проверял, нормально ли работает аппарат. И всякий раз его глаза скользили к той темной прорехе, в которую идеально вошла бы его рука… Сонный и возбужденный, он отвернулся от Беатрис и положил голову на подушку. Ночь тянулась бесконечно.

Глава 35

Горы лежали в тени, а небо было желтое, как яичный желток.

Эрхард стоял среди утесов и приманивал козлов. Они шли гуськом; всякий раз, как Лорел топал копытами, звякал его колокольчик.

По телефону Эммануэль Палабрас говорил как-то отчужденно. Сказал, что несколько недель не видел Рауля. Когда Эрхард сообщил, что Беатрис умерла, а Рауль пропал, Палабрас-старший ответил: Рауль весь в свою мать. Потом сипло расхохотался, как будто сидел в сауне и поддавал пар. Эрхард всегда чувствовал какую-то странную связь с Палабрасом. Они оба шли не в ногу со временем. Нельзя заниматься тем, в чем ты не разбираешься, несколько раз повторил Палабрас, изливая раздражение на сына. В конце концов Эрхарду пришлось сменить тему.

– Как дела с хоралом?

Палабрас в ответ что-то буркнул и отключился.

Эрхард привел козлов к дому. Шарики сухого корма звонко цокали по камням; прежде чем слизнуть очередной шарик, козлы внимательно обнюхивали его. Эрхард отнес приставную лестницу на место, обойдя дом с другой стороны. Лестница всегда стояла недалеко от того места, где он нашел Алину. Странно… зачем она тащила лестницу вокруг дома, прежде чем забраться на крышу? Почему бы не оставить все как есть?

Сейчас самое главное было – обеспечить мир и покой для Беатрис. И купить новый генератор, более мощный и надежный. Современные генераторы на автоматике, они выключаются по ночам, когда ложишься спать. Эрхард давно мечтал о таком, просто ему вечно не хватало денег. Конечно, до сих пор и особой необходимости в новом генераторе не было. Если он стоит меньше тысячи евро, он его купит. Но магазин электротоваров откроется только утром.

Он вошел в дом, съел миску кукурузной каши, не спуская глаз с Беатрис и мочеприемника; одновременно он слушал радио. Нашел книгу, сел в обитое выцветшим плюшем и с продранными подлокотниками кресло, – у прежнего владельца была кошка, – с откидной спинкой. Прочел несколько строчек рассказа «Пестрая лента». «Малейший звук может оказаться для нас роковым», – сказал Холмс и застыл в неподвижности… В рассказе погибли две женщины. Странно, что Солилья порекомендовала ему именно эту книгу; сейчас она особенно актуальна. Отчего-то его мысли все время возвращались к крошечному мальчику в картонной коробке. Отчего-то ему казалось, что все случившееся за последние дни как-то связано между собой, хотя он и не понимал как.

Неужели один и тот же человек избил Беатрис и прикончил Рауля? И кто так напугал Алину, что она спрыгнула с крыши? И при чем здесь младенец? Может быть, кто-то в ту ночь видел Рауля и Беатрис возле Котильо и решил, что они имеют какое-то отношение к угнанной машине и ребенку? Рауль и Беатрис не принадлежали к числу знаменитостей, но, когда они входили в комнату или в ресторанный зал, все головы поворачивались в их сторону. Они были… яркими. Кроме того, все на острове знают фамилию Палабрас. Ее шептали фермеры на рынке и произносили громко в «Желтом петухе» – конечно, только после того, как перебирали с выпивкой.

Он так ничего и не выяснил о фотографии, которую нашла Алина. Картинка с пляжа; машина стоит у кромки прибоя. Он видел ее совсем недолго. Когда он поехал за зарядником, телефон остался у Алины. Тогда он в последний раз видел ее живой. Должно быть, мобильник где-то поблизости. Эрхард лег на пол, заглянул под полку, под кресло. Поднял матрас в коридоре. Наконец он нашел то, что искал, на комодике в прихожей – он лежал так, словно кто-то положил его на минутку, чтобы надеть куртку, и забыл о нем. Он нажал кнопки, но телефон по-прежнему не работал. Эрхард точно не знал, как заряжать такие приборы. Ему стало казаться, что с тех пор, как он разговаривал с Алиной, прошло несколько дней… или даже недель.

Ну почему все обязательно должно быть так трудно? Если он надеется что-нибудь найти на этом мобильнике, ему нужна помощь. Он думал о Хорхе Пондюэле, которого предпочел бы избегать. Этот вспыльчивый местный уроженец – махореро – считает, что худший в его жизни день наступил, когда сыровар Кесотьерро прекратил спонсировать футбольный клуб «Фуэртевентура», единственную приличную команду на острове. Пондюэль обожает электронные игрушки всех видов и вечно болтает об усилителях звука, мониторах и непонятных устройствах, которые сами пылесосят. Он хвастался новыми игрушками, которые уже купил или собирался купить. И еще он любил жаловаться на старую технику – она либо ломается, либо «японская дрянь». Кажется, по будним дням Пондюэль работает в утреннюю смену.

По вечерам в субботу Эрхард обычно не водил такси. Но он никак не мог успокоиться – кроме того, он наездил мало часов. Перед тем как выйти из дома, он плотно задернул шторы и выключил почти весь свет. Мерцали только лампочки аппарата ИВЛ, подсвечивая силуэт Беатрис на кровати. В темноте она была похожа на человека, который постепенно превращается в труп. Если ее избил Рауль, ему нет прощения! Если Рауль невиновен, когда-нибудь он поблагодарит Эрхарда за то, что тот спас жизнь его возлюбленной.

Глава 36

В магазине электротоваров новый продавец – франтоватый молодой турок с модной эспаньолкой. Он сразу же начал тараторить про «экономичность» генератора. И про «разумное вложение капитала». Он показал Эрхарду каталог с фотографиями больших синих генераторов.

Эрхарду показалось, что парень слишком уж увлечен своей болтовней. Он, наверное, не дурак, но из-за его болтовни сам Эрхард чувствовал себя полным идиотом. Он рассчитывал уже сегодня получить новый генератор; ему казалось, что все можно устроить за пятнадцать минут. Битых полчаса он листал дорогой каталог, но так ничего и не понял. Разве что теперь он осознал, что его нынешний генератор – своего рода чудо; он достался ему вместе с домом, а ремонтировали его всего четыре раза за восемнадцать лет… Болтовня продавца утомила Эрхарда. Ему захотелось поскорее выйти на воздух.

– До ста киловатт, и все управляется с пульта, – возвестил продавец, которого, судя по карточке, приколотой к нагрудному карману, зовут Хорхе.

– По-моему, он слишком сложный, слишком большой, поэтому…

– Вы же говорили, что хотите более современный агрегат на автоматике.

– Да, но… не настолько. Пожалуй, зайду в другой раз. Ваш босс завтра здесь?

– Мой босс? Вы имеете в виду Кристиано? Нет, его больше здесь нет. Новый владелец – я. А в чем дело?

– Мне нужен просто генератор получше того, который у меня сейчас. А не затейливая новомодная штучка со всеми этими свистками и колокольчиками.

– Сколько у вас?

– О чем вы?

– О деньгах. Сколько вы намерены потратить?

Вопрос поставлен прямо – Эрхард никогда не слышал ничего подобного. Ну и молодежь пошла! Никакого обхождения…

– Не ваше дело.

– Если вы хотите понять, что получите за свои деньги, будет проще, если вы хотя бы в общих чертах мне расскажете.

Эрхард посмотрел на часы над дверью магазина. Почти одиннадцать.

– У меня около тысячи евро.

Хорхе захлопнул каталог; возможно, он обижен, но не побежден.

– Ясно. Знаете, как мы поступим? Пойдемте вон туда.

Хорхе повел Эрхарда на задний двор. Он остановился у широкой двери и отодвинул коробки, которыми были накрыты деревянные поддоны с генераторами.

– Вот этот я могу продать за полторы тысячи.

Эрхард увидел разноцветный сварной агрегат с большим баком; к радиатору было приделано нечто вроде черного чемодана.

– От сорока до пятидесяти киловатт в хороший день! Он лет двадцать исправно прослужил на атлантическом рыболовецком судне. Конечно, он не новый, но гораздо лучше, чем почти все, что можно купить за полторы-две тысячи евро.

По мнению Эрхарда, этот генератор выглядел гораздо старше, чем тот, что у него стоит сейчас, но его генератор дает в лучшем случае двадцать пять киловатт; кроме того, его хватает только на три электроприбора. В этом шесть входов.

– Можете добавить выключатель с таймером? – спросил Эрхард.

– Да. – Хорхе подмигнул. – За две тысячи будет вам таймер.

– Тысяча семьсот.

– Тысяча девятьсот.

– Хорошо. Но мне нужно, чтобы его доставили сегодня.

– Заплатите наличными?

– У меня тысяча.

– Получите его, как только заплатите всю сумму.

– Ваш прежний босс позволял мне платить в рассрочку.

– Его здесь больше нет, – возразил наглец.

Эрхард понимал, что деваться некуда. Ему нужно больше энергии, чтобы можно было оставлять Беатрис на весь день. Сейчас при полном баке генератора хватает в лучшем случае на четыре часа. Значит, ему придется посреди рабочего дня мчаться домой и снова заливать в бак дизель.

– Если хотите продать свой металлолом, вам придется взять тысячу сегодня и доставить генератор ко мне домой тоже сегодня. В течение недели я привезу оставшиеся восемьсот евро.

Но Хорхе не уступал. В конце концов они договорились на 1850 евро без доставки. С доставкой – две двести. В обмен продавец обещал подождать неделю и никому не продавать этот генератор.

Эрхард медленно катил по Аталайе, свернул на улицу Примо де Риверы, а оттуда – на Милагросу. Когда он поворачивал, в стекло постучал пассажир, но Эрхард показал ему знак «Занято». Он объехал квартал и двинулся по улице Богоматери Кармельской.

Эрхард искал Пондюэля, но нигде не мог его найти. Он остановился рядом с машиной Альберто; тот читал газету. Заметив Эрхарда, опустил стекло.

– Доброе утро, Альберто.

Альберто положил газету и поздоровался.

– Ну, как договоренность с Муньосом?

– Неплохо, сеньор эстранхеро, – ответил Альберто.

Значит, все хорошо, может быть, даже отлично. Благодаря новому соглашению Альберто сейчас буквально наживал деньги. Эрхард притворялся, будто не слышал, как его обозвали «иностранцем». Таким способом местные жители указывали приезжим на их место. – Ты Пондюэля не видел?

Альберто огляделся и ткнул пальцем себе за плечо.

– Попробуй поискать его в шестьдесят втором доме.

– Разве он сегодня не работает?

– Сегодня нечего делать. В Лондоне, Берлине, Мадриде забастовка. До завтра рейсов не будет.

Эрхард припарковался напротив дома номер шестьдесят два; в нем разместился магазин электроники. Владелец – его хороший знакомый, местная достопримечательность. Кормак – ирландец, который любит покер и пиво.

В магазине никого не было. Эрхард раздвинул занавеску из бус и вошел в подсобку. Раньше он никогда не бывал в подсобке – много раз отказывался от предложения сыграть. Дверь на задний двор была открыта. Кормак увлеченно рассказывал кому-то, как непросто вести дела с китайцами, указательными пальцами он растянул себе глаза. Увидев Эрхарда, опустил руки.

– Отшельник! – взволнованно крикнул он.

Пондюэль раздраженно вытаращил глаза на Эрхарда и молчал. Как будто он маленький мальчик и недоволен тем, что за ним пришел отец.

Эрхард пожал Кормаку руку.

– Пондюэль, вообще-то мне нужен ты.

– Логично, – смеясь, заметил Кормак. Еще не вечер, а он уже здорово навеселе.

– Чего тебе? – буркнул Пондюэль.

Эрхард уже забыл, какой Пондюэль грубый и невоспитанный. Так-то он ничего мужик, только вот плохо его воспитали. Неужели ему действительно так нужна помощь этого типа? Возможно, им придется просидеть вместе несколько часов, а другого выхода Эрхард просто не видел.

– Пондюэль, мне нужна твоя умная голова.

– Насколько я помню, ты не из тех, кто любит просить других о помощи.

– А сейчас прошу. Мне нужен человек, который разбирается в компьютерах.

– О да, этот парень настоящий компьютерный гений, – заметил Кормак, протягивая Эрхарду пиво.

– А в чем дело? – нехотя спросил Пондюэль. – Я такими вещами больше не занимаюсь. Сейчас школьники разбираются в компьютерах лучше меня. Попроси кого-нибудь из них тебе помочь.

– В следующий раз. А сейчас мне нужно кое-что найти в Интернете.

– Да это и я могу, – заметил Кормак.

– Что? – спросил Пондюэль.

– Одну фотографию.

Кормак разразился хохотом.

– А, знаем-знаем, что ты имеешь в виду! – с трудом произнес он.

Эрхард не понял, что в этом смешного.

– Какую фотографию? Мне нужно знать больше.

Эрхард боялся, что сейчас все осложнится.

– Сам не знаю.

– Где ее сняли? Кто снял?

– Не знаю.

– Другими словами, тебе нужно найти иголку в стоге сена.

– Я знаю, что она существует. Я видел ее в мобильном телефоне. Но больше не могу ее найти.

– Даже не думай, – сказал Пондюэль, допивая пену из своей банки.

– Я тебе заплачу. Ну хочешь, пока помогаешь мне, включи счетчик.

– Значит, очень хочется? – полюбопытствовал Кормак, возвращаясь в торговый зал, услышав, что туда зашел покупатель.

– Что на снимке?

– Скажу, если ты мне поможешь.

– Давай, говори! Я не стану тебе помогать, пока не скажешь.

– Снимок сделан на пляже Котильо; на нем изображено нечто очень важное для меня. Мне нашла его одна знакомая, но она умерла. Я бы хотел снова его найти.

– Кто умер? – спросил вернувшийся Кормак.

Эрхард не успел все обдумать. Кормак не похож на человека, с которым можно обсуждать такие дела. Надо что-нибудь быстро сообразить.

– Одна моя подружка, – просто ответил Эрхард. – Упала с лестницы.

– Где мобильник? – перебил его Пондюэль.

– Я подумал, что лучше искать на компьютере. Там экран больше.

– Где компьютер?

Эрхард опустил глаза. Пондюэль фыркнул.

– Можешь купить у меня, – хохотнул Кормак. – Значит, тебе нужно залезть в компьютер. И тебе нужна помощь? – Кормак засмеялся.

Эрхарда уже тошнило от его смеха. Почему все всегда думают только о себе? Почему никто не может просто помочь, ничего не прося взамен?

– Ладно, забудьте, – сказал он. – Я только спросить хотел. Просто я больше не знаю никого, кто разбирался бы в компьютерах. И знакомых школьников у меня нет.

Кормак встал.

– А ты попроси Луису Гладес, – посоветовал он.

– Кто это?

– Она преподает на компьютерных курсах в Пуэрто. Живет здесь же, в городе. Во всяком случае, здесь живет ее мать. Говорят, Луиса очень умная. Месяц назад она купила у меня компьютер и сама собрала себе нужную комплектацию.

– Наверное, она дорого берет. Мне не нужен эксперт, просто человек, способный найти фотографию.

– Да нет, она отзывчивая. Может, она и вас чему-то научит. У меня нет ее телефона, но вы можете без труда его найти.

Эрхард нахмурился:

– Гладес?

– Ее мать – парикмахерша из Акорсадо.

– У нее что, две дочери?

– Нет. Дочь и сын. И дочь зовут Луисой.

– Если тебе нужны пикантные подробности, ты обратился по адресу: Кормак все знает, – хихикнул Пондюэль.

– Совершенно верно, господа! Я – уши, глаза и передвижной коммутатор Фуэртевентуры. С помощью электроники можно даже великих людей заставить сплетничать, как попугаев.

Такие фразочки Кормак отпускал время от времени.

Эрхард не сказал своим собеседникам, что фамилия Луисы – не Гладес, а Муэлас. Он вспомнил, как стоял, возбужденный и жалкий, у двери ее квартиры на улице Палангре. Возможно, она спала голая на красном кожаном диване с бутылкой шампанского между длинных ног, пока над островом Лобос рассыпались гроздья салюта. Тогда в кармане у него лежал палец Билла Хаджи… И вот оказывается, что она – специалист по компьютерам.

Пондюэль начал сдавать карты.

– Смотри не промотай свое состояние, – предупредил его Эрхард, возвращаясь в душный торговый зал и идя по проходу между попискивающими устройствами.

Прежде чем подняться в салон, он какое-то время стоял у крыльца и собирался с духом. В зале подстригали трех девчонок-школьниц; все три сосали леденцы на палочке. Эрхард старался не смотреть на снимок дочери Петры, который висел на стене.

Петра – само радушие; она спросила, на какое число его записать. Эрхард объяснил: сегодня он пришел не для того, чтобы записаться на стрижку. Может быть, в другой раз. Он даже не заикнулся о компьютерах и Луисе – Петра сама начала хвастать дочерью, тем, как та занята. Но это ненадолго, продолжала Петра. Скоро ее дочь выйдет замуж.

– Все понятно. Поздравляю!

– Сейчас я ей позвоню, – сказала Петра, нажимая кнопки на радиотелефоне.

Они с дочерью болтали минут пять; наконец Петра сообщила ей, что одному ее постоянному клиенту нужна помощь – «тому интеллигентному пожилому норвежцу, о котором я тебе рассказывала».

Эрхард смущенно отвернулся. Петра спросила:

– Где вы живете? В Маханичо, да?

– Нет, на улице Муэлье. Шестой этаж. На двери фамилия Палабрас.

Петра продиктовала дочери адрес.

– Когда вам удобно?

– Когда угодно, – ответил он, думая о Беатрис. – Например, завтра после сиесты.

– Луиса пообещала, что зайдет в среду, около восьми вечера.

Эрхард молча кивнул. Петра нажала отбой.

– Может, заодно пострижетесь, раз уж пришли?

Пара американцев остановилась в отеле у парка «Дюны».

Жена жаловалась на ветер:

– Мог бы и предупредить, когда мы бронировали места!

Муж оправдывался, объяснял, что тогда еще ничего не знал:

– На фотографиях все выглядело круто!

– На фотографиях ветра не видно, – возразила жена. – Тебе надо было почитать отзывы или кого-нибудь спросить.

Сразу после сиесты Эрхард поехал домой. По пути заехал в «Гипердино» и купил хлеб, дешевый сыр и газету. Он прочитал ее всю до единой строчки после того, как осмотрел Беатрис – проверил пульс и зрачки; перевернул ее и помассировал руки и ноги, чтобы кровь не застаивалась. Послушал ее дыхание, опустив голову почти к самому ее рту. Но Беатрис не произнесла ни звука. Только хлюпал аппарат искусственной вентиляции легких. Эрхарду казалось, что он знает ее тело так же хорошо, как тело любой женщины, с которой он когда-либо жил или которую любил.

Странно находиться рядом с человеком без сознания. Обычные правила поведения здесь не действуют. Он помыл ее, протер все тело влажным посудным полотенцем. Осторожно. Наблюдал, как поднимается и опадает ее живот, и вспомнил, как сидел рядом с ней на пляже или на террасе на крыше. Когда она делала вдох, ее дыхание, тихое и глубокое, делалось тревожно легким. Лицо тоже казалось бледнее. Он нашел в записной книжке телефон доктора Мичеля Фальяндо. Прошел день. Никаких изменений и улучшений не наступило. Мичель задал Эрхарду разные вопросы. Спросил, двигалась ли она, – и еще многое другое. На все вопросы у Эрхарда один ответ: нет. Пульс стабильный, примерно 61 удар в минуту; аппарат ИВЛ работает нормально. Впервые он услышал сомнение в голосе доктора. Если за следующие сорок восемь часов в ее состоянии не будет никаких улучшений, ее все же придется отвезти в больницу. Без пищи и воды она в лучшем случае проживет три или четыре дня. Кроме того, здесь ее увидит всякий, кто зайдет к нему в дом… Эрхард пробовал передвинуть диван, но без толку. Собственная беспомощность выводила его из себя. Беспомощность – и бездействие. Поэтому он начал устраивать ей лежанку в чулане, помещении с самым высоким потолком.

Если перенести ее на верхнюю полку и закрыть дверь, ее никто не увидит, даже если дверь в чулан случайно откроется. С другой стороны, ему удобнее будет осматривать ее, встав на ящик. Над верхней полкой есть даже розетка; аппарат ИВЛ можно поставить рядом с матрасом. Занимаясь тяжелой работой, он забыл о времени. Он распилил старые рейки и привинтил друг к другу. Нашел в сарае старые доски и перетащил их в чулан. Уложил их на верхнюю полку и вставил рейки. Одна доска оказалась слишком широкой и не прошла в дверь; пришлось отпилить кусок. После того как лежанка была сделана, он принес удлинитель и поставил в изголовье ночник. Потом с трудом поднял на лежанку матрас, на котором раньше спала Алина, и прикрепил его к доскам широкой планкой. В два часа, когда край солнца коснулся гор, он пил коньяк из винного бокала и слушал Гиллеспи по «Радио Муча». Во время очередного выпуска новостей про мальчика не было сказано ни слова. Все жители острова быстро забыли о нем.

– Только не я, – заметил Эрхард, обращаясь к Беатрис. Ему предстояло самое трудное. Самое худшее.

Сначала он перенес в чулан аппарат ИВЛ и включил его в сеть; аппарат зашипел, как разгневанная кошка. Потом он взвалил Беатрис на плечо, придерживая рукой катетер и мочеприемник, и медленно двинулся к чулану. Он шагал очень осторожно, переставляя ноги. Встал на ящик, потом на стул и по планке перекатил Беатрис на матрас, а затем подвинул к стене, подальше от края, в угол, освещенный только слабой лампочкой ночника. Мочеприемник лежал на нижней полке. Может, на время отключить аппарат ИВЛ? Нет, он не стал рисковать, не стоило связываться с техникой, в которой не разбираешься.

Потом он вернул в чулан все, что стояло там раньше: консервные банки, старые мотки бечевки, бутылки с оливковым маслом и уксусом. Он ничего не выбросил, даже продукты, у которых вышел срок годности. В конце концов помещение снова стало похожим на чулан. Вид не слишком уютный, зато кажется, что здесь ничего не трогали.

Потом он проверил генератор, заправил его дизелем, надеясь, что делает это в последний или предпоследний раз. Выложил на тарелку сыр и стал есть, глядя в окно на дорогу. День клонился к вечеру; пыльная земля все больше темнела.

Полиция приехала в девять вечера. Он думал, они спохватятся раньше.

Полицейский был один – Эрхард разглядел его силуэт в темной машине, фары высвечивали рытвины. Это Берналь. Он узнал его по походке и по ковбойским сапогам. Эрхард ждал, пока тот постучит несколько раз, и только потом открыл дверь.

– Отшельник!

– Берналь.

Эрхард не пригласил его в дом. Во всяком случае, не сразу.

– Объясните, что с вами не так?

– О чем вы?

– Билл Хаджи. Младенец на пляже. Ваши друзья Беатрис Колини и Рауль Палабрас… Беатрис умерла, Рауль бесследно исчез.

– Остров у нас маленький, тесный.

– По-моему, весь мир тесен.

– Вы же меня знаете. Я не имею никакого отношения к ее смерти.

«Так и есть», – подумал Эрхард.

– Знаю, но какое-то время мы сомневались. Во всяком случае, пока вы – не подозреваемый.

– Рауль и Беатрис – мои лучшие друзья. Я и не мечтал о…

– Были.

– Что?

– Они были вашими лучшими друзьями. Говорите о них в прошедшем времени.

– Возможно, Рауль Палабрас еще жив.

– Вам известно, где он?

– Нет. То же самое я говорил вашему коллеге.

– Зачем он сбросил свою подружку с лестницы?

– Он ее не сбрасывал. Скорее всего, она сама упала. Рауль ни за что не причинил бы ей боль.

– Неужели мы с вами говорим об одном и том же Рауле Палабрасе? Напоминаю, его уже два раза обвиняли в нападении на человека!

– Он бы пальцем Беатрис не тронул. Да еще так…

– В своем рапорте Хассиб написал, что вы провели с ней целый час, прежде чем она умерла. Чем вы занимались?

– Пытался ее спасти.

– Как?

– Помогал ей, устраивал поудобнее, разговаривал с ней.

– Целый час?

– Приезжал врач.

– Кто?

– Да какая разница? Врач осмотрел ее и сказал, что ничего нельзя поделать. Он уехал сразу после того, как она умерла.

– Вы понимаете, что ваш врач – свидетель? Мы обязаны его допросить!

– Он приезжал сюда как друг Беатрис. Я не скажу вам, кто он.

– Тогда я вас арестую и сам разыщу вашего доктора.

– Попробуйте.

– Когда вы ее нашли?

Эрхард повторил то, что говорил Хассибу.

– В одиннадцать часов? Вы уверены? – спросил Берналь.

– Да. После того как я нашел ее и уложил поудобнее, я поднялся на крышу, на террасу, поискать Рауля. Меня видела женщина из дома напротив – она тоже выходила на крышу. Она может подтвердить время.

– Беатрис что-нибудь говорила?

– Что-то бормотала. Произнесла имя Рауля.

– Она рассказала, что случилось?

– Сказала, что она упала.

– С лестницы?

– Да, похоже на то.

– По словам Лоренсо, у нее сломаны обе лодыжки, а вместо лица каша. По-моему, она упала как-то нетипично.

– Откуда мне знать? В таком состоянии я ее нашел.

Берналь посмотрел на тропинку; к дому приближались козлы.

– Что у того козла с рогом?

– Не знаю; он такой с тех пор, как я здесь поселился.

– Отшельник, впустите меня в дом, выпьем пива. Нам надо поговорить.

Этого Эрхард и боялся. Но он не знал, как отказать.

– Я спать собирался, – сказал он.

– Ничего подобного. Вы всю ночь не спите, – возразил полицейский, решительно отстраняя Эрхарда и заходя в дом.

Эрхард принес из чулана две банки с теплым пивом. Быстро посмотрел наверх, на лежанку, но Беатрис не видно и не слышно. Он выключил свет и протянул одну банку Берналю.

– А вы сделали перестановку, – заметил Берналь.

Эрхард огляделся. Что именно он заметил?

– Имеете в виду диван?

Диван он переставил ради Беатрис.

– Возможно. Комната выглядит по-другому. – Полицейский развернулся и посмотрел на Эрхарда. – Я должен сообщить вам кое-что важное. – Пауза затянулась. Эрхард упорно молчал и ждал. – Рауль Палабрас уехал за границу.

– Вы нашли его? – Как ни странно, Эрхард испытал облегчение. Значит, Рауль еще жив! Но тут же в нем вскипела злость: он совершил преступление и сбежал. От своей подружки.

– Его сфотографировали в аэропорту. Мы проверяли списки вылетающих пассажиров; снимок сделан незадолго до того, как Рауль Палабрас сел в самолет.

– Куда он улетел?

– Этого я не могу вам сказать.

– В Испанию?

– Нет.

– Если его сняли до десяти утра, варианта всего три. В Касабланку, Лондон и Мадрид.

– Мы его арестуем, как только он вернется на Канарские острова.

– Надеюсь, – сказал Эрхард, и ему стало невесело.

– Ладно, слушайте, – продолжал Берналь. – Если вы что-нибудь, хотя бы какую-то мелочь от нас утаиваете, лучше признайтесь сейчас же. Мой коллега Хассиб считает, что вы лжете и что-то скрываете. Он даже собирался вас арестовать, но я за вас поручился. – Берналь смотрел на Эрхарда, как будто сомневается в правильности своего решения. – Прошу, скажите, если вам известно что-то, что мы должны знать.

– Если хотите, могу повторить то, что я уже говорил. Во всяком случае, я никого не убивал.

Берналь ухмыльнулся, как будто не мог представить, чтобы Эрхард кого-нибудь убил – и все же думал он именно об этом.

– Девушка упала с лестницы и умерла, а Рауль Палабрас бежит за границу. Странное совпадение!

– Могу сказать только одно: Беатрис нашел я. А Рауль пропал.

– Лично я тоже считаю, что вы ни при чем. А вот Хассибу кажется, что вы водите нас за нос. Учтите, я только передаю его слова. Что ж… – Берналь встал. – У Беатрис Колини есть тетка и кузина; они живут в Мадриде. Они не смогут приехать на похороны; может быть, у них нет денег на билеты. Если пойдете, не удивляйтесь, что там будет мало народу. Похороны завтра в пять. Возле Альто-Бланко.

– Почему там?

– По просьбе Эммануэля Палабраса. Он за все платит.

– Он придет?

– Не думаю. Спасибо за пиво. – Берналь поставил банку на стол. Он к ней не прикоснулся. На пороге он обернулся: – И последнее. Насчет того малыша, найденного в машине… следствие не сдвинулось с места. Кстати, дело еще не закрыто, только его никто не ведет.

– Вы, кажется, намекали, что нашли подходящую обвиняемую?

– Она исчезла. Таковы они все. Наверное, струсила. И наш местный спонсор пока не дает о себе знать. В общем, ваша совесть снова может быть спокойна.

– Вы так и не нашли его мать.

– Отшельник, земля по-прежнему вращается. Каждый день на острове совершаются новые преступления, которые необходимо раскрывать. Не думайте, что нам тут нечего делать.

Берналь вышел за дверь и растворился во мраке ночи.

Глава 37

Во вторник он выехал на смену очень рано и вернулся домой поздно вечером. Он был совершенно без сил. Устал, задергался. Ему удалось сделать перерыв всего два раза за день. Каждый раз он приезжал домой, доливал дизель в генератор, осматривал Беатрис и перекусывал на ходу. За день он понял, что заработать быстро 1200 евро почти невозможно, ведь половину заработков он отдает компании «Такси Вентура». После очень напряженного дня он заработал всего 128 евро. На то, чтобы заработать на генератор, уйдет не одна неделя… Проклятый генератор!

Встав на ящик в чулане, он увидел, что прозрачная маска у нее на губах запотела. Беатрис больше ничего не говорила. От нее плохо пахло, но он боялся лишний раз прикасаться к ней, переворачивать ее. Не в силах раздеться от усталости, он заснул на диване в неудобной позе, ничего не чувствуя.

Во сне он ехал на машине вдоль глубокого рва, разделяющего действительность и деревушку, которая купается в солнечном свете; в той деревушке много ресторанов, куда идут посетители. Он слышал шаги за домом и понимал, что это сон, когда увидел тело молодой женщины, испачканное с ног до головы пригоревшим маслом со сковороды; и все-таки он не мог поверить, что все, что он видит, – лишь игра его воображения. Его ударило током.

У него затекли ноги; его пронзило острой болью, как будто кто-то разогрел его вены до девяноста градусов по Цельсию. Прежде чем он успел понять, что означает его сон, с трудом проснулся, встал и поспешил наружу. Ветер усилился; он бил в борт машины.

На улицах в центре было тихо. Несколько часов он стоял в очереди на стоянке такси на Главной улице.

Все не важно. Все бесполезно. И, по правде говоря, у него не было сил даже на разговоры. Около десяти часов какой-то человек попросил отвезти его семью в Пуэрто. Он отчаянно торговался, сбивая цену, и Эрхард принял его предложение, но все впустую. Пассажир долго ссорился с женой; в конце концов они ушли в кафе, прихватив с собой дочь. Эрхард пробовал читать Конан Дойла, но ничего не получилось.

В полдень он включил поворотник и покинул очередь на стоянке. Направился в кафе Мисы.

Там никого не было. Обычно в кафе полно студентов, молодых туристов, которые приехали к Мисе, руководствуясь указаниями путеводителя Lonely Planet, где перечислены пять местных кафе с самыми живописными видами. Когда он вошел, в зале играла музыка; Миса очищала кофеварку. Она удивлена – странно видеть его в такое время дня. Эрхард улыбнулся: даже молодежи нелегко менять привычки. Поэтому он предпочел выпить кофе в кафе, а не в машине, как обычно. Запустив большую кофеварку и тихонько мурлыча себе под нос в такт музыке, Миса время от времени косилась на него. Потом спросила, как дела с работой.

– Нормально, – ответил он.

Эрхард смотрел на море. Ничего не изменилось. На небе ни облачка. Волны гипнотизировали: они набегали на берег и разбивались, доходя до колена; вздымались выше и били в скалы, но потом растворялись в утесах. Небо ясное. Невидимые ветра унесли все облака. Все голубое. Все белое. То же самое было в прошлом году. И в позапрошлом. На самом деле все не так поэтично, как кажется.

Зазвонил телефон. Миса положила тряпку и ушла в кухню. Не переставая разговаривать, она повернулась к компьютеру, что-то набрала на клавиатуре. Должно быть, кто-то бронировал столик.

– Ждем вас с нетерпением, – сказала Миса, снова кликая по клавишам. Ей лет сорок пять; похоже, она с компьютером на «ты».

Эрхард осмотрел пляж, дорогу и встал.

– Сколько времени я к вам хожу – лет пять?

– Скорее десять, – засмеялась Миса.

– И до сегодняшнего дня вы ни разу не спрашивали меня ни о чем, кроме работы.

– Да. Ваша личная жизнь меня не касается.

– Вы хорошая, – заключил Эрхард.

– Спасибо, сеньор Йоргенсен. – Она собрала вымытую кофеварку и стала варить кофе. – Стараемся.

Эрхард смотрел на компьютер. Наверное, на то, чтобы найти нужное фото, Мисе понадобится минут десять, не больше. Если же за дело возьмется он сам, у него уйдет на то же самое несколько часов, если не дней. Нет смысла утруждать дочь Петры; она ведь специалист по компьютерам. Скорее всего, она просто посмеется над ним и решит, что он еще старомоднее, чем кажется. А попросить Мису ему нетрудно; они знакомы уже много лет; наверное, Эрхард может считать ее своим другом. Пусть даже они в основном говорят о погоде, о кофе, о футболе и рыбаках.

На лице Мисы появилось озабоченное выражение.

– Что случилось?

– Я пытаюсь найти одну фотографию.

Она огляделась, словно думает, что он потерял фотографию где-то здесь, в кафе.

– Нет, здесь я ничего такого не находила, если вы на это намекаете.

Он смотрел на нее:

– Я ее найду.

Она засмеялась. Ее муж кажется довольно жестким человеком, а у нее с чувством юмора все в порядке.

– Вы сегодня работаете?

Эрхард кивнул.

Он поехал на кладбище в Альто-Бланко. Привез букет белых роз. Розы стоили семнадцать евро – их привезли с материка. Он припарковался на кладбищенской стоянке и поднялся по длинной лестнице, хотя у него было такое чувство, как будто он спускается вниз. На вершине холма широкая белая площадка; оттуда открывается сногсшибательный вид. В этом месте долго оседала пыль доисторического вулкана, поэтому здесь все белое, как будто присыпано мукой, – отсюда до самого моря. В центре площадки стоит маленькая церковь, сложенная из черного сланца. Прочная и притягательная церковь построена для местной элиты. Богачам очень импонируют контраст черного и белого, а также замечательный вид, способный превратить обычную свадебную фотографию в рекламу духов. Рядом вымостили даже небольшой, примерно в десять квадратных метров, участок для штативов. Там обычно курят папарацци, дожидаясь, пока из церкви выйдут молодожены и их друзья-знаменитости.

Внутри Эрхард никогда не был. Он остановился у широкой двери, вгляделся внутрь, но там было темно. Он вошел, услышав внутри голоса. Он приехал рано.

Внутри восьмиугольной в плане церкви скромная, почти аскетичная обстановка. Десять простых деревянных скамеек, стоящих посередине, обращены к гранитному столу. Над столом вырезано простое окошко в форме креста; через него в зал проникают солнечные лучи.

С левой стороны толпились мальчики-певчие; они помогали друг другу надеть черные ризы, которые резко контрастировали с уродливыми желтыми кроссовками. Священник беседовал с человеком в черном костюме; когда Эрхард вошел, тот человек вышел в боковую дверь. В первом ряду сидела девушка, владелица бутика, в котором работала Беатрис. Она в самом лучшем своем костюме «на выход»; на ней шляпка с вуалью, темные очки. Такой наряд подходит даже для вдовы рок-звезды. К ней подсели другие девушки – наверное, подруги хозяйки бутика. Эрхард никого из них не знал. Они чинно поздоровались, притихшие, несколько придавленные происходящим. К тому же хор как раз начал петь. Все девушки были одеты очень скромно; правда, на одной довольно короткая юбка, которую она все время одергивала. На столе, на алтаре, стояла яйцевидная урна. Обычно панихиду проводят до кремации и с открытым гробом, но сейчас решили изменить традиции. После того как Эрхард заметил урну, она стала как будто разрастаться и вскоре заняла все пространство.

Алина…

На самом деле там, конечно, она, ее останки. Он совершенно не думал о ней после того, как подменил ею Беатрис. Сидя в церкви, он вспоминал вечер, когда встретил ее в ночном клубе, и ночь, когда она очутилась в постели с солистом группы. Как она лежала, бесстыдно раздвинув ноги, и разговаривала с Эрхардом, как со старым дураком. Она показалась ему одновременно совершенно равнодушной, тупой и похотливой. Тогда он лишь представлял, что будет, если он подчинит ее своей воле, – хотя все в нем восставало против такого, внутренний голос кричал, что Алина – самая настоящая гарпия, от которой лучше держаться подальше. Нахалка – вот самое подходящее для нее слово.

Теперь она умерла. Только ему одному известно, чей пепел ссыпали в урну. И хотя он не повинен в ее смерти, она перед тем, как умереть, находилась на его попечении. Кроме того, воспользовавшись смертью Алины, Эрхард скрыл, что Беатрис жива. Конечно, если бы все знали, что провожают в последний путь не Беатрис, а Алину, здесь собралась бы совершенно другая публика. Может быть, на панихиду пришли бы девицы из Гисгея, а может, церковь была бы пуста. Вряд ли Алину хоронили бы по высшему разряду, как сейчас. Скорее всего, ее бы даже не кремировали, а просто бросили в могилу, вырытую экскаватором, – совсем как того мальчика. Потому что Алину никто не знал. Потому что никто не оплатил бы похороны шлюхи. Так что Алина в некотором смысле получила представление о жизни в первом классе, о которой она всегда мечтала. У Эрхарда, который сидел в последнем ряду, закружилась голова. Ритмично звонили колокола.

Какого черта она полезла на крышу? Что на нее нашло, зачем она туда забралась? Если ей так отчаянно хотелось сбежать, почему она не подкараулила Эрхарда и не набросилась на него, как поступила накануне? Перед тем как он поехал к ней домой за зарядником, Алина злилась. И все же до того они искали фото довольно мирно; и потом, она сама просила привезти ей зарядник. С чего вдруг она решила прыгнуть с крыши?

Едва утих колокольный звон, как дверь распахнулась настежь и вошли Эммануэль Палабрас и большая группа сопровождающих его людей. Они заняли скамьи с левой стороны. Все в черном, кроме Палабраса – он был похож на попугая в зелено-синем костюме и белой фетровой шляпе с небольшими полями. Впервые Эрхард увидел Эммануэля за пределами его владений; в городе наверняка поползут слухи о том, что Палабрас явился не один. С ним мужчины, в том числе его телохранители и даже садовник Абрил, и девушки-масаи. Похоже, слуги играют роль буфера между Палабрасом и внешним миром. Все переговоры велись через них.

Священник стоял спиной к собравшимся; когда он повернулся к скамьям, его, как будто, удивило такое многолюдье. Перед тем как начать, он поднял руки в дружеском приветствии. Вдруг Эрхарду очень захотелось услышать важные, многозначительные, выразительные слова о жизни и смерти, о слабости человека, о вечном поиске смысла и знакомых лиц, о тоске по родственной душе и нежным, любящим рукам, о маленьком ребенке, которому нужно только одно: чтобы его любили. О ребенке, который хочет, чтобы его целовали материнские губы. О горячих, трепещущих руках и ногах, которые жаждут обнимать и ласкать… О долгих часах, когда ждешь, ждешь и ждешь этого, как умираешь и умираешь. Священник же процитировал Библию; его проповедь – о золотом тельце. Эрхард помнил рисунок в детской книжке с потертым переплетом, которая была у него когда-то. Священник говорит об «Ангеле, который пойдет перед тобой»; он просит вести Беатрис Аурелию Колини. Запел хор. Эрхард перевел взгляд с креста над яйцевидной урной на серый пол; он не поднимал глаз до тех пор, пока снова не начали звонить колокола и священник не направился к открытой двери. За ним шел человек в костюме – церковный служка. Он держал урну руками в белых перчатках. За ними последовали все собравшиеся. Сначала Палабрас и его свита, затем хозяйка бутика и ее подруги и, наконец, Эрхард. У выхода стоял полицейский, Хассиб; он в форме. Хассиб пристально посмотрел Эрхарду в лицо – по крайней мере, Эрхарду так показалось. Он поприветствовал Хассиба кивком и вышел из церкви на свет. Священник и церковный служка направились по извилистой тропинке, которая спускается от церкви по склону холма. Наконец все оказались на террасе, уставленной вазами с букетами свежесрезанных красных цветов. Процессия остановилась рядом с асфальтово-серой стеной с металлическими дверцами; на каждой сделана надпись белыми буквами. Мавзолей… Здесь, на острове, он считается самым дорогим местом упокоения; многие мечтают окончить свои дни именно здесь. Но, несмотря на горшки с лилиями и розами, несмотря на именные таблички с силуэтами покойных и ангелочками, Эрхард по-прежнему считал, что мавзолей напоминает ряд обычных почтовых ящиков. Яйцевидную урну поставили в один из таких ящиков; перед тем как рабочие завинтили крышку, священник произнес несколько слов на латыни и благословил прихожан. За благословением последовало недолгое молчание; слышался только шум моря – дыхание волн. Эрхарду показалось, что наступила кульминация всей церемонии. Ему было больно при мысли о бесспорности существования; он думал о скоротечности человеческой жизни по сравнению с морем, которое грохочет и шумит. Жизнь – спектакль, который можно сыграть лишь однажды.

Все направились назад, к машинам.

Меньше всего ему сейчас хотелось думать о том, что человек смертен. Или встретиться взглядом с полицейским. Эрхард ускорил шаг; у него болели колени. Обогнав девушек из бутика, он направился на парковку. Но, когда он уже собрался сесть в свою машину, его догнал кто-то из свиты Палабраса. Сеньор Палабрас хотел бы с ним поговорить. Слуга Эммануэля просит «сеньора Эрхарда» пройти с ним. Он показал на гигантский «мерседес», стоящий посреди парковки. Эрхард последовал за слугой Палабраса, послушно сел на заднее сиденье и несколько минут ждал. Салон был обит бежевой кожей; здесь можно свободно вытянуть ноги, и они не заденут спинку переднего сиденья. Потом в машину влезли Эммануэль Палабрас и две тощие девушки-масаи. На переднее пассажирское сиденье сел Чарлз, один из телохранителей. Его правая нога была упакована в гипс.

– Печальный день, – заметил Эммануэль Палабрас.

– Да, – согласился Эрхард.

– К сожалению, не могу сказать, что я ее хорошо знал. Сын ею не хвастал.

Этого Эрхард не понимал. Насколько он помнил, Рауль гордился Беатрис. Может быть, все дело в том, что Рауль не стремился общаться с отцом? Он молчал.

– По-моему, она ему надоела, – продолжал Палабрас.

– Мы только что ее похоронили, – напомнил Эрхард. – Неужели нельзя кое о чем промолчать?

Эммануэль Палабрас ухмыльнулся:

– Думаете, время что-нибудь изменит?

– Если даже у вас имеется своя точка зрения на их жизнь, сегодня, по-моему, не лучший день для того, чтобы ее высказывать. Имейте почтение к мертвым.

– Почтение у меня есть. А вот обмана я не терплю. Обман никому не приносит счастья.

– На что вы намекаете?

– Не обижайтесь, Настройщик. В конце концов, похороны оплатил я. И я не собираюсь ни в чем обвинять эту девушку. Я просто пытаюсь понять моего дурачка-сына. Почему он так себя повел?

– Значит, вы слышали, что он уехал за границу?

– Да, мои друзья-полицейские разговорчивы.

«Мои друзья»… Слышать такие слова из уст человека вроде Палабраса не слишком приятно.

– И вы, наверное, считаете, что он убил ее? Как ваши друзья-полицейские…

– По-моему, сейчас они уже так не считают. В том числе и благодаря вам.

Для Эрхарда это была новость.

– Вот и хорошо, – просто сказал он, стараясь не выдавать удивления.

– Я доходчиво объяснил им, что никто в нашей семье не способен даже вытащить соску изо рта у младенца. Мы просто невинные агнцы…

Палабрас, мягко говоря, преуменьшал. Насколько известно Эрхарду, и Эммануэль, и Рауль избили больше людей, чем состоит в целой футбольной команде.

– Все в руках Божиих, – заметил Эрхард, чувствуя, что Палабрас смотрит на него.

– Поменьше болтайте об этом. Как у вас дела?

В голове у Эрхарда во всю мощь ревела сирена. Эммануэль Палабрас никогда не задавал ему такого вопроса.

– Несмотря на сегодняшние похороны, исчезновение близкого друга и резкое сокращение турпотока и фортепиано на острове, я бы сказал, что вполне сносно.

– Турпотока? Что вам за дело до туристов?

– Это азы макроэкономики. Когда туристы едут не к нам, а в другое место, местная экономика терпит крах, а на такси ездит все меньше народу.

– Настройщик, вы не перестаете меня удивлять. Мне нравится широта вашего кругозора. Мой сын не был настолько силен в практических делах, но он неплохо разбирался в людях. И хотя, так сказать, открыл вас я, именно он разглядел в вас потенциал.

Сирена завыла еще громче. Комплименты не бывают бесплатными, если их раздает Палабрас. Сейчас неминуемо последует предложение.

– Я живу здесь давно, – сказал Эрхард. – Задолго до того, как вы, по вашим словам, меня «открыли».

– Вы появились внезапно. Как морской бог из воды.

Последние слова прозвучали так глупо, что Эрхард засмеялся. Рассмеялись и Палабрас, и девушки-масаи, хотя они, скорее всего, не понимают ни слова. Их лица были непроницаемы.

Эрхард потянулся к ручке дверцы, собираясь открыть ее.

– Эй! – Эммануэль поднял руку. – Вы что, уходите?

– Разве мы с вами не закончили?

– Когда мы снова увидимся?

– В первый четверг месяца. Как всегда.

– Нам следует видеться чаще.

– Зачем? – Эрхард улыбнулся, но задал вопрос всерьез.

– Если подумать, у нас с вами много общего.

– Возраст и слабость к дорогим роялям – возможно, единственное, что нас объединяет.

– Совсем наоборот. Мы с вами из одного теста.

Эрхарду так не казалось.

– Чего вы хотите?

– Я хочу нанять вас.

– Для чего?

– Вы умны. Уверен, мы что-нибудь придумаем.

– У меня уже есть работа. Даже две работы. – «И даже три, – подумал он, – если учесть уход за Беатрис». Но вслух он этого не произнес.

– Но ведь лишние деньги вам не помешают?

– Спасибо, мне хватает.

– У вас будут и другие преимущества.

Эрхард пытливо посмотрел на Палабраса. Он не совсем понимал, что тот имеет в виду под «другими преимуществами».

– Мне хватает, – повторил он.

– Предложение остается в силе, – сказал Палабрас.

Эрхард вышел, и машина унеслась прочь. На парковке никого не осталось, кроме Эрхарда. Ветер поднимал тучи белой пыли.

Глава 38

Дважды он просыпался, потому что ему казалось, что он слышит шум мотора. Но это лишь тихо жужжал аппарат искусственной вентиляции легких. Да еще завывал ветер в скалах и козлы возились за домом. Наверное, искали корм или пытались найти укрытие от ветра и поспать. Эрхард встал, голышом вышел из дому и умылся у большого умывальника во дворе.

Скоро над островом взойдет солнце. На земле за поленницей валялись трусы и джинсы – их сдуло с веревки ветром. Эрхард оделся и позавтракал ломтиком необжаренного бекона и сухарем. По «Радио Муча» передавали версию Коулмена Хокинса «Из ниоткуда» – запись 1937 года из Парижа. Он перевернул Беатрис, проверил катетер и рассказал ей, что будет делать днем. Сегодня среда. По средам он всегда немного оживленнее.

Ровно в 10:15 он забрал Ааса, который уже ждал его с рюкзаком перед дверью интерната; он молча сел в машину. Эрхард позволил ему опустить стекло и высунуть руку наружу. Рука сопротивляется ветру, как чайка. Его привычка трогала Эрхарда до глубины души; он вел машину медленно и осторожно.

«Ну, Эрхард, как дела?»

– Дерьмово, – ответил Эрхард. Он знал: Аас любит, когда он ругается.

«Только не рассказывай, что ты занят. Я знаю, ты ничего не делаешь, только читаешь свои скучные книги и возишь меня каждую среду».

– Аас, олух ты этакий, знаешь ведь, что я охотно возил бы тебя каждый день.

«У тебя все хорошо?»

– Я занят, – сказал Эрхард, тыча Ааса локтем в бок. – Но не работой. Беатрис ранена. Мне нужно заботиться о ней.

«Подружка Рауля?»

– Была подружкой, Аас. Она была подружкой Рауля. Он сбежал, исчез.

«Должно быть, с ним что-то случилось. Если бы он знал, что Беатрис ранена, он бы вернулся. Он любит ее».

– Аас, тебе предстоит еще многое узнать о любви.

«Но зачем ему ранить Би? Ведь он ее любит. Не может быть, чтобы это сделал он».

– По той же причине мать запихивает ребенка в картонную коробку и бросает его в машине на пляже. Иногда мы скорее погубим все вокруг себя, чем изменимся сами.

«Нет, нет. Так неправильно. Если кого-то любишь, если смотришь другому человеку в глаза, ты уже не можешь причинить ему боль».

– Люди – странные создания. Поверь мне, Аас. Я вожу такси много лет. Я давно живу на свете и видел людей с худшей стороны.

«Мама любит меня. Она так любит меня, что отдала меня в „Дом святой Марисы“, чтобы я лучше жил, хотя ей хотелось оставить меня у себя».

– У тебя необычная мама. И ты тоже необычный.

«Детей не бросают».

– Ты ошибаешься, Аас. Но, если нам повезет, Рауль объявится после интрижки с какой-нибудь певичкой или запоя в Дакаре. Он такой.

Они ехали по городку Лоркес, где есть автозаправка. Аас смотрел на Эрхарда, как будто тишина ему не нравилась.

– Все советуют мне пригласить на свидание дочку парикмахерши. Луису.

«Она для тебя слишком молода. На фотографии в салоне она больше похожа на мою ровесницу». – Аас улыбнулся, но только глазами.

– То, что у нас с ней небольшая разница в возрасте, не значит, что мы не можем встречаться. Она просто поможет мне с компьютером – у меня есть одна проблема.

«Ты все знаешь о фортепиано, но совсем не разбираешься в компьютерах».

– Невозможно разбираться во всем. Скоро тебе придется поехать со мной на пляж.

«Лиана не позволит».

– Знаю. Я уже поговорил с твоей мамой. Она напишет Лиане записку, а я передам. Мы поедем на пляж, посмотрим на кайтеров с огромными воздушными змеями. Ты любуешься на них издали, но погоди, скоро увидишь их над водой! Там, откуда я приехал, дети любят играть в листве, которая осенью опадает с деревьев. Листья падают, как бабочки, а дети стараются их поймать.

«Я могу так ловить воздушных змеев на пляже?»

– Ловить – нет. Зато ты увидишь, как они кружат. Совсем как листья, которые падают с деревьев.

«Здесь листья с деревьев не опадают».

– Верно. Зато у нас есть солнце.

Он вошел в дом следом за Аасом и попросил у Моники разрешения позвонить по телефону из кухни. Он звонил доктору. Слушая, как мать и сын играют на фортепиано в гостиной, он понизил голос. Вышел на порог, глядя на садик Моники – в английском стиле, с розовыми кустами, скамеечкой и двумя канарейками в клетке.

Эрхард понизил голос почти до шепота. Доктор был занят и говорил раздраженно, но пообещал вечером заехать. Вчера его жене звонили из полиции и спрашивали о нем.

– Она не в курсе. Но сегодня я должен перезвонить. Что мне сказать?

– Я говорил, что врач осматривал Беатрис, когда она была еще жива, но сейчас она умерла.

– Она умерла?! – Эрхард услышал треск помех.

– Нет. Но полицейские так считают. Не нужно их разубеждать.

– Ничего не понимаю.

– Не звоните им. Если они еще раз позвонят, скажите, что осматривали ее, когда она была еще жива, но умирала. Вот и все. Вечером поговорим подробнее.

Закончив разговор, Эрхард развернулся и посмотрел на мать и сына. Аас такой высокий, что его мать похожа на маленькую девочку, которая сидит рядом с отцом. До сих пор он все время думал о Монике как о старухе, но вдруг до него дошло, что она ведь его ровесница. Правда, Моника не в его вкусе. Точнее, Эрхард не в ее вкусе. Пусть она разорилась и существует замкнуто в своем маленьком мирке; все же ему кажется, что Моника по-прежнему живет культурной жизнью. Во всяком случае, она – самая утонченная и интересная женщина из всех его местных знакомых. Кажется, она способна видеть всех насквозь. Эрхард думает, что когда-то, давным-давно, Моника растратила все свои силы, и больше ее ни на что не хватает. Ее нельзя было назвать недоброй или циничной; она просто устала. Устала от долгой и тяжелой тоски. Она почти – почти! – такая же, как Эрхард, только чуть счастливее и теплее. Может быть, все дело в том, что Моника – женщина, а женщинам больше, чем мужчинам, свойственно любить и быть любимыми.

На вышитой салфеточке стоял маленький телевизор; как раз начался выпуск местных новостей. Моника прикрутила звук. Показывали сюжет о казино. Судя по всему, отдел охраны окружающей среды почему-то был против. Критики вспоминали разлив нефти, который случился в 2009 году, когда большой круизный лайнер с казино на борту сел на мель в окрестностях Пуэрто-дель-Росарио. Тогда у самого порта в море вылилось пять тысяч литров нефти. Погибло много рыбы и чаек; пришлось чистить весь прилегающий район. Кроме того, остров стал мишенью резкой критики со стороны испанского отделения «Гринписа». Разумеется, с казино, построенным на суше, все будет совершенно по-другому. Однако в начале нулевых работа казино на Канарских островах вызвала ряд судебных исков: персонал и крупье были возмущены ужасными условиями, а защитники природы жаловались на незаконный выброс мусора. По телевизору показали, как губернатор дель Фико и один из крупных предпринимателей гуляют по берегу и вспоминают, что здесь было несколько месяцев назад. Тогда окрестности порта могли похвастать лишь скалами, водорослями и старыми шлюпками. На заднем плане рыбак чинит старую сеть.

Потом показали современное состояние порта: белые яхты у причала; в воде плывет бутылка из-под шампанского.

Эрхард встал, чтобы выключить телевизор. Но Моника его опередила: она переключила на детскую передачу, в которой черепашка и рыбка разговаривают под водой. Конечно, на самом деле они не под водой; это куклы-перчатки, которые разговаривают на фоне разрисованного задника.

– Не хочу, чтобы он смотрел новости. Ему это необязательно, – объяснила она.

Потом она сварила крепкий итальянский кофе. Эрхард молча сел за стол и взял у нее чашку. Руки у нее были морщинистые, но он не мог отвести взгляд от бретельки черного бюстгальтера на загорелом плече. Он покосился на компьютер, стоящий на столе.

– Вы умеете им пользоваться?

– Я его люблю.

Это его удивило.

– Я вот так и не научился.

– Компьютер – как пишущая машинка. Только проще.

– Я и на машинке не умею печатать. Я разбираюсь в фортепиано, но не в компьютерах.

Моника наигранно улыбнулась:

– Какое это имеет значение? Вы прекрасно обходитесь без компьютера.

– Вот сейчас мне без него не обойтись… Есть одна проблема, – сказал Эрхард.

– Извините. – Моника понизила голос – видимо, считая, что для Ааса такой разговор вреден. – Что вы имеете в виду?

– Мне нужно найти в Интернете одну фотографию.

– Вы что же, просите меня о помощи?

– Если бы я мог, я бы сам ее нашел.

– Но сейчас вы просите меня помочь вам?

В ее устах это звучало так, словно он просил о чем-то совершенно другом.

– Да, – ответил он.

– Почему мужчинам так трудно просить о помощи?

Он наблюдал, как она подсаживается к компьютеру и кликает несколько клавиш. Подняла голову и повернулась к нему.

– Так вы мне поможете или нет? – спросил он.

Она хлопнула рукой по сиденью рядом с собой, как будто приглашая его подсесть к пианино. Эрхард послушно сел рядом. Их бедра соприкасались. Он рассказал о снимке, который нашла Алина. Пляж Котильо, снятый какими-то серферами.

Пальцы Моники порхали по клавиатуре. Она довольно быстро нашла папку с фотографиями. Их сотни, тысячи; они мелькали, сменяя друг друга.

– Узнаёте?

– Нет, – признался Эрхард. Он видел снимки туристов, все они были похожи. – Ту фотографию, что мне нужна, сделали вскоре после Нового года… через несколько дней или неделю. – Он отсчитал в уме дни. – Пятого января, наверное.

– Какой наш остров красивый на фотографиях! – восхитилась Моника.

Возможно, она была права. Солнце, волны, молодые люди. Но его интересовал один конкретный снимок.

– Никогда не была в Котильо, – как бы вскользь заметила Моника.

– Вон та, можно посмотреть ту? – показал он.

– Добраться туда непросто. И слишком там жарко.

Но оказалось, что он ошибся. Снимок был сделан даже не в Котильо.

– Как же звали фотографа… – Эрхард морщил лоб, но никак не мог вспомнить кличку: что-то детское.

– Да, имя нам поможет, – сказала она, готовясь набрать то, что он скажет. Эрхард удивился ее уверенности. Как ловко женщины обходятся с компьютерами!

– Где вы учились? На специальных курсах?

– Нет. У меня был друг; мы переписывались по электронной почте. С этого все и началось. А сейчас я пользуюсь компьютером для всего. В основном чтобы слушать музыку или читать о болезни Ааса и суккулентах… Это такие растения, кактусы, – объяснила она, видя замешательство на лице Эрхарда.

Он никак не может вспомнить имя или кличку фотографа. Слово, похожее на «Микс». И что-то связанное с ребенком. Лихорадка…

– «ЛихорадкаМикс», – осенило Эрхарда.

– Что, простите?

– Его зовут «ЛихорадкаМитч»! – воскликнул он.

– Как это пишется?

Он продиктовал по буквам. Теперь он вспомнил. Имя было написано на маленькой полоске на фото. Ребенок с лихорадкой. Моника набрала имя. Картинка изменилась. Теперь фотографий на мониторе меньше. Наверху экрана появилось фото девушки в постели – она без рубашки. Моника нахмурилась и поерзала на скамье. Покосившись на Ааса, она поспешно пролистывала страницы.

– Что мы, собственно, ищем? – шепотом спросила она. – Что-нибудь порочное?

– Нет. – Эрхард был ошеломлен ее вопросом.

– Точно?

– Да. Пожалуйста, продолжайте. А я выберу нужный снимок.

Пляж. Какие-то парни в гидрокостюмах. Ноги в песке. Еще фото той девушки. В кресле, в баре, в шляпе; она целует другую девушку. Моника беспокойно ерзала на месте. Она была более щепетильна в таких вопросах, чем думал Эрхард.

– Вот! Вот она!

Моника кликнула по картинке, и та сразу же увеличилась. Да, тот самый снимок. Только лучше. Ближе. Отчетливее.

– Сайт вашего фотографа называется «Волшебная водоросль». А номер фотографии – 01062011_42. – Моника записала номер на листке, лежащем рядом с компьютером. – Чтобы вы запомнили. Фото находится в папке под названием «Выходные_хизер». – Она показала на экран. – От шестого января. То, что вы искали?

На снимке «фольксваген» стоит на песке. Песок довольно сухой, сероватый. Вокруг передних колес вода. А за окошком крошечный мальчик… с запавшими глазами…

– А можно посмотреть другие снимки так, чтобы этот не пропал?

– Конечно, ведь у нас есть его номер. Теперь мы без труда его найдем. А что вы, собственно, ищете?

– Эту машину.

Моника кликнула на что-то, и на экране появился другой снимок.

Он был сделан под тем же углом. В том месте, где всегда загорают серферы. Судя по дате, он был сделан 5 января. Фото называлось «Новогодний_котильо». Онлайн его переслал кто-то по имени Карлос III Сантьеррес. Пляж пуст.

– Значит, машина есть на том, первом снимке, но не на этом. Можно еще раз посмотреть на тот?

Моника вернула первый снимок. Эрхарду показалось, что он мрачный, как те фото, которые Берналь показывал ему в полицейском управлении. Тонированные стекла излучали мрак. Он постепенно разрастался, густел… Эрхарду казалось: еще чуть-чуть – и ему удастся просунуть руку сквозь плотную, густую тьму и извлечь оттуда целого и невредимого мальчика.

– Что там с этим снимком? С машиной?

– Можно узнать, где живет ЛихорадкаМитч?

– Вряд ли. Скорее всего, это просто кличка, под которой фотограф зарегистрировался на сайте. Так поступают многие. Постят под вымышленным именем. – Она набрала «ЛихорадкаМитч» в поисковой строке; на экране появился список.

В каком-то смысле Эрхард был рад, что ему не нужно выяснять, как все работает. Это потребовало бы слишком много усилий с его стороны, гораздо больше, чем у него уходило, чтобы научиться играть на музыкальных инструментах или понимать музыку. Да и зачем ему? После того как он все выяснит… скорее всего, пройдет еще несколько лет, прежде чем ему понадобится еще что-нибудь искать. И все же, когда он увидел, сколько всего можно сделать с помощью компьютера, как легко искать информацию, снимки и новости, он испытал желание посмотреть, что сейчас происходит в Дании… Может быть, он даже сумел бы отыскать фотографии своих близких, Аннет и девочек.

– По-моему, ЛихорадкаМитч – девушка, – предположила Моника. Она кликнула по какому-то тексту. На новой странице появилась крошечная фотография девушки, похожей на мальчика, с короткими крашеными волосами и в больших очках. – Судя по всему, она живет здесь, на Фуэртевентуре. Где-то возле Марабу. Я не могу найти ее адрес, но многие фотографии сняты именно там.

– А мне как найти ее адрес?

– Поезжайте в Марабу и покажите ее фото кому-нибудь из местных. Там ее наверняка хорошо знают: она умеет привлечь к себе внимание.

– Она совсем ребенок, – заметил Эрхард, глядя на фотографию, которую «ЛихорадкаМитч» сняла в зеркало. Гидрокостюм спущен до талии; одной рукой она прикрывает грудь.

– Запутавшийся ребенок. – Моника покачала головой.

– В таком возрасте девушки еще живут с родителями…

– Да, – согласилась Моника.

– Судя по этим снимкам, нет.

– Смотрите, – сказала Моника. – У всех снимков есть номера. – Она показала на монитор. – Вот этот, например, – 11122010_107. А следующий – 11122010_144.

– И что это значит?

– Значит, какие-то фото она не выложила онлайн. Может быть, кое-что она не хочет показывать родителям – или кому-то другому.

– А те снимки из Котильо?

Моника вернулась к фотографиям из Котильо. Переключилась с одного снимка на другой.

– Да, – сказала она. – Вот снимок номер сорок три. Следующий – номер 01062011_48. Четырех снимков недостает.

Эрхард повез Ааса в «Дом святой Марисы».

Рука Ааса снова торчит из окна. Как и по дороге сюда, Аас счастлив и беспечен. Все время улыбается, оглядывается по сторонам, как будто все чудесно, – а на самом деле он полностью отрезан от мира. Он никогда не был в кинотеатре в Пуэрто; ни разу не бегал на угол, чтобы купить пять шариков мороженого.

Обычно разговор поддерживает Эрхард, но сейчас он был в замешательстве. Ему хотелось сказать: «Твоя мама очень славная»… Но почему он никогда не говорил этого раньше?

Хотя обычно поведение Ааса не беспокоило Эрхарда, он вдруг понял: Аасу как будто совершенно все равно, что он только что попрощался с матерью, которую еще неделю не увидит. И в голову пришла мысль, которая возникала у него всякий раз, когда он пытался понять, зачем он каждую среду бесплатно возит Ааса, хотя мальчик не выказывал ни радости, ни даже признаков узнавания. С одной стороны, Эрхард возил его из чистой любви, но с другой стороны, он эгоистично надеялся на то, что когда-нибудь Аас скажет ему «спасибо». Спасибо, что берете на себя труд возить меня. Спасибо, что разговариваете со мной.

Он был растроган из-за того, что Моника ему помогла; пусть даже она думала, что Эрхарду на самом деле нужна не машина, а, например, девушка-фотограф. Ему даже стало смешно; он чуть не спросил: «Что вы такое говорите?!» Но ему не хотелось казаться неблагодарным. Ему хотелось сказать, что фотограф по возрасту годится ему в дочери. Девушка на вид моложе его младшей, Метте, а ведь Метте сейчас уже за тридцать! Впрочем, так далеко их разговор не зашел. Эрхард вполне понимал, почему Моника могла так подумать. Он слишком долго смотрел на полуобнаженный автопортрет той девушки в зеркале – и, может быть, на фото с пляжа в Морро, где она лежит на одеяле в чем мать родила. Эрхард ни разу не был на нудистском пляже и при виде девушки едва не ахнул, хотя на самом деле почти ничего не видел. Он не виноват. Моника, судя по всему, считает, что ему уже не положено испытывать такие желания. Наверное, ей кажется, что он много лет назад ушел из большого секса. Но, даже если тебе под семьдесят, желание тебя не покидает, и даже наоборот… Из-за долгих лет воздержания он иногда возбуждался при виде самых разных вещей: например, выемки на столе, козьего вымени, или того, что напоминает одно или другое, к чему он когда-то имел доступ. Теперь для него эта область была закрыта; он проникал туда лишь через узкую калитку воспоминаний. Ему стало стыдно. Если он и испытывал вожделение при виде тех фотографий, сейчас все прошло.

Возле «Дома святой Марисы» Эрхард попрощался. Аас молча прошел в широкие ворота. Не обернулся, не помахал рукой.

Врач осматривал Беатрис, встав на ящик.

– Нельзя ее здесь держать, – сказал он, покачав ее, чтобы можно было просунуть руку ей под спину. – Ее нужно доставить к неврологу в Пуэрто. Она обезвожена; у нее сухой стул.

Так вот откуда странный запах, догадался Эрхард. Как в мастерской керамики. Смотреть на нее было невыносимо. Он ушел в кухню.

– Разве вы ничего не можете сделать?

– Нельзя ее здесь держать… – Доктор посмотрел на него с несчастным видом.

– Чудо может случиться не только в больнице, но и здесь.

– Сейчас речь идет не о чудесах. Я говорю об аппаратуре. Внутричерепное кровоизлияние не лечится.

– Либо она останется здесь и будет жить, либо поедет в больницу и умрет, – сказал Эрхард гораздо увереннее, чем было на самом деле.

Врач вынул из чемоданчика пластиковую трубку и снова встал на ящик.

– Вы когда-нибудь выключали аппарат ИВЛ?

– Нет, ни разу.

На самом деле, конечно, выключал, когда переносил ее – и еще в ту ночь, когда ему не удалось залить дизель в генератор. Несколько минут электричества не было, и аппарат свистел. Но он снова его запустил, и она была еще жива. Для того чтобы купить новый генератор, ему все еще не хватает 950 евро.

– Так работать трудновато, – признался доктор. – Извини, Беасита, что я не даю тебе успокоительное, – он сделал прокол ей на шее толстой иглой и вставил в прокол трубку. Зрелище было неприятное. Эрхард отвернулся – ему трудно было смотреть. – Сколько из нее вышло мочи? – спросил доктор, чтобы чем-то занять мозги Эрхарда.

– Точно не знаю. Два или три пакета.

Доктор спрыгнул с ящика и подвесил на крючок большой пакет с какой-то белой смесью. Постучал по нему, и жидкость потекла по трубке в нос Беатрис. Врач постоял на пороге.

– Полицейские вам перезванивали? – спросил Эрхард.

– Нет еще.

– Расскажите им все как было. Что вы нашли ее без сознания, что осмотрели ее, но сразу поняли, что полученные ею травмы слишком серьезны. Она умерла при вас, а я дал вам слово, что вызову полицию, потому что я оказался в квартире.

– Я не имею права так поступать. Я обязан сообщать о несчастных случаях со смертельным исходом.

– Вы приехали как друг, чтобы оказать мне услугу.

– За такие фокусы меня могут лишить лицензии.

– Не лишат.

– Меня обвинят в халатности.

– А вы скажите, что я вам угрожал.

– Как?

– Пригрозил, что во всем обвиню вас, если Рауль выйдет сухим из воды.

– На что вы намекаете?

– Вы сразу поняли, что произошел несчастный случай, но я был вне себя и уверял, что во всем виноват Рауль.

– Но разве вы не говорили, что произошел несчастный случай?

– Да, но если полицейские захотят узнать, почему вы их не известили…

– Не знаю, не знаю, – сказал доктор.

– А может, они вам и не позвонят. Вчера ее похоронили.

– Что?! Как?

Эрхарду не хотелось ничего объяснять.

– Скажем так: они убеждены, что Беатрис Колини умерла.

– А как же она? – Врач ткнул пальцем в сторону кладовки.

– Ее не существует. Она свободна.

Врач смотрел на него. Сначала он досадливо хмурился, но вскоре его лицо смягчилось, расслабилось.

– Кажется, я понимаю. Но вам нужно… Ей нужна глюкоза. – Он показал на белый пакет. – А вам придется ее переворачивать. Сейчас она на правом боку. Завтра переверните ее на спину, а послезавтра – на левый бок. Если нам повезет, нам удастся помочь ей здесь так же хорошо, как в Пуэрто.

– Мне нетрудно ее переворачивать.

– Я привезу еще глюкозы. Не привлекая лишнего внимания. И еще пакетов-мочеприемников.

Для врачей такая ситуация обыденна…

– Спасибо, – сказал Эрхард. Ему трудно далось это слово, но он должник доктора за все, что тот сделал.

Вместо ответа, доктор просто кивнул, складывая свое оборудование в чемоданчик.

– А вы… Вы когда-нибудь слышали, чтобы мертвые говорили? Слышали их голоса после смерти?

– Лично? Нет.

Врач пристально смотрел на Эрхарда.

– А не лично?

– Я слышал о супругах, которые уверяли, что слышали, как их муж или жена говорят после смерти.

– Вы им верите?

– Я верю, что они что-то слышали… да. Но не в то, что они на самом деле слышали голос.

Слова врача раздражали Эрхарда.

– Что же они тогда, по-вашему, слышали?

– Не знаю. Все дело в игре их воображения. Они надеются. Разговаривают с призраками, так сказать. Им больно из-за чего-то недосказанного. Беатрис что-нибудь вам говорила?

– Она что-то сказала, когда была еще в сознании. До того, как вы приехали. Она просила меня помочь ей.

– Вы и помогли.

– Да.

– Я по-прежнему не понимаю, почему полицейские считают, что она умерла.

– Это моя тайна.

– Ну а когда Рауль вернется? Его ведь обвинят в убийстве.

«Да», – подумал Эрхард, а вслух произнес:

– Он не вернется. А если вернется, ему же хуже. Не думаю, что он причинил ей боль нарочно; просто он так себя ведет, такой у него образ жизни. Ему придется объяснить, что произошло.

– А если его признают виновным?

– Вы сами когда-то говорили, что ему придется понести наказание. А мне придется рассказать властям о том, что мне известно. Буду разбираться с проблемами по мере их поступления.

Врач вернулся к началу:

– Я могу лишиться лицензии.

– Нет, если вы скажете правду; вы солжете только насчет того, что произошло после того, как я перевез ее сюда.

– Моя жена беспокоится. Она боится «Трех пап».

Последние слова врача удивили Эрхарда.

– «Три папы» – просто мальчишки в слишком больших куртках. С подбитыми плечами.

– Раньше я считал, что вы работаете на них… Что вы тоже кто-то вроде гангстера.

Эрхард засмеялся, хотя ему совсем не смешно.

– Мы с женой боялись, что вы будете угрожать мне или убьете меня.

– Тогда какого черта вы сюда приехали?

– Жена тоже не хотела, чтобы я ехал. А какой у меня выход? Покинуть остров я не могу. От своих проблем не убежать…

Впервые доктор предстал не бюрократом, а живым человеком, хотя Эрхарду по-прежнему не нравились его галстук песочного цвета, рубашка песочного цвета, легкие брюки песочного цвета и его лицо песочного цвета.

– Почему вы так про меня подумали?

– Никакого секрета здесь нет. Всем известно…

– Что известно?

Врачу не хотелось продолжать. Он закрыл свой чемоданчик.

– Увидимся через несколько дней. Я приеду и снова осмотрю ее. Если в ближайшем будущем ее состояние не улучшится, считайте, что она все равно что умерла. Так что ложь в конце концов окажется правдой.

Он направился к выходу. Эрхард заметил на коробке рядом с дверью мобильник Алины.

– И все же… что всем известно?

– Что Рауль Палабрас работает на «Трех пап».

Еще не конец рабочего дня; Эрхард испытывал потребность постараться немного подзаработать. Он сказал диспетчеру, что ему можно передавать заказы. Вскоре поступил заказ; надо было ехать на юг. Он ехал по трассам 101 и FV-2. Совершил поездку в один конец из Пуэрто в Пахару. Во всем остальном – был обычный вечер среды, теплый и довольно скучный. Монотонность нарушали лишь объявления диктора о футбольных матчах в Испании. Исторически Фуэртевентура болеет за мадридский «Реал», но последние несколько лет молодые люди начали переходить на сторону «Барселоны», что стало очевидно по радостным крикам, обрывкам песни и ругательствам, слышным по радио. Эрхард был безразличен к обеим командам. Он смеялся над ними. Он никогда не играл в футбол. Даже в школе. Ему сказали, что у него кривые ноги; много лет он считал, что его состояние ухудшится, если он будет слишком много бегать. Может быть, что-то такое говорил отец. Его отец считал, что футбол для неотесанных деревенских парней. Иногда он называл футбол «игрой для неудачников»:

– Посмотри на этих грязных, потных парней; они гоняют мяч, потому что не умеют работать ни головой, ни руками. Они не хотят учиться никакому разумному ремеслу.

Он подъехал к городку Риско-дель-Гато, Кошачий утес. Дорога вела строго на запад; домов практически не видно из-за палящего солнца. Увидев указатель на Морро, он свернул на FV-2, но предпочел объехать Риско-дель-Гато по пыльной северной проселочной дороге. Слева долго тянулась оливковая роща Зенона, гордость острова. Оливковые рощи давали работу нескольким сотням человек – по крайней мере, так было до последнего времени. Сегодня в роще никого нет. Пусто и в усадьбе, на главном дворе, видном сквозь ограду, и между двумя гигантскими зданиями, стоящими фасадами к дороге.

Эрхард пытался вспомнить, как выглядит та девушка-фотограф. Выходя из дома, он не думал, что ему будет так трудно вспомнить ее лицо. Но чем дальше он ехал, тем больше ему казалось, что ее лицо вытесняют другие лица и события: женщины с сумками из магазина, маленького мальчика, который качается на качелях на окраине Риско-дель-Гато, рисунок на стене, оливковые деревья с их мягкими листьями. Теперь он помнил только слова «невысокая», «блондинка», «очки». Он надеялся, что этого хватит; надеялся, что все само собой образуется, как только он приедет в Марабу.

Но потом он посмотрел на часы на приборной панели; табло с зелеными цифрами. Когда цифры показали 19:02, он вспомнил, что договорился о встрече с Луисой, дочерью парикмахерши. На то, чтобы добраться до нее на машине, уйдет пятьдесят минут. Телефона у Эрхарда нет. И даже если бы был, он не знал ее номера. Теперь уже ничего не поделаешь. Он даже не убрал ногу с педали газа. Как говорят французы, се ля ви. Кстати, и помощь с компьютером ему больше не требуется; он решил задачу без Луисы. Он осуждал себя за излишнюю суровость. Конечно, он был смущен. Ведь Луиса наверняка позвонит придурку, который сам напросился к ней, и удивится, почему он не отвечает. Жаль, что нельзя позвонить Петре и объяснить ей ситуацию. Она все передала бы дочери, как только у нее появилась возможность. В его воображении на Луисе красная блузка в обтяжку; он представил аромат ее волос и звук ее хрипловатого голоса, когда она объясняет ему, как работает компьютер.

К черту! Наверное, не случайно он совершенно забыл о Луисе и о том, что условился с ней о встрече. Он был занят с Беатрис, Аасом, доктором, мальчиком. Он должен извиниться перед Луисой; наверное, стоит в качестве извинения подарить ей коробку конфет. На обратном пути он будет проезжать мимо супермаркета; если останется время, он завтра утром завезет конфеты Петре.

Он приблизился к побережью.

Пляж здесь темный и маленький; волн почти нет, несмотря на довольно сильный ветер. На горизонте маячили фигуры серферов и кайтеров. Время от времени они проносились на фоне солнца как птицы. В днище летели камешки. Он ехал, пока не нашел свободное место на пляже. Несколько человек сидели под зонтиком в тени небольшого деревянного киоска – в нем можно взять напрокат экипировку для кайтинга и купить мороженое. Эрхард вышел из машины и побрел по раскаленному песку. Внимательно вглядывался в лица. Хотя на пляже можно встретить представителей всех возрастов, среди них много молодых парней и девушек, ровесников ЛихорадкиМитч. Эрхард зашел в киоск и увидел женщину примерно своего возраста; она предложила кофе и мороженое. Эрхард взял чашку кофе, отдающего хлоркой, и стал пить его, наблюдая за молодыми людьми, которые загорали на одеялах и полотенцах. Руки и ноги у них переплелись. Рядом с ними валялись серфы и гидрокостюмы. Где-то вдали играла музыка.

Владелица киоска спросила, выйдет ли он сегодня. Под «вый дет» она имела в виду «выйдет на волны». Эрхард покачал головой.

– Я ищу девушку с короткими светлыми волосами, похожую на мальчика.

Женщина засмеялась.

– Все они похожи на мальчиков, – заметила она.

– Она с группой парней и одной девушкой-испанкой с длинными черными волосами.

Владелица киоска снова засмеялась: такие приметы соответствуют здесь почти всем. Осмотритесь, посоветовала она. Когда Эрхард уже собирался повторить вопрос, ему вдруг пришло в голову, что она просто не хочет ему помочь. Не хочет ни во что вмешиваться. Здесь, на пляже, ее покупатели; не в ее интересах сокращать их количество.

– Я не полицейский, если вы так подумали. Я просто… таксист.

Владелица киоска широко улыбнулась и протерла стойку тряпкой. Эрхард посмотрел на пляж. Поблагодарил ее за кофе и направился к группе юнцов. Почти все они спали, кроме одного парня – тот сидел и неотрывно смотрел на волны. Эрхард заговорил с ним. Парень был застенчив, но приветлив. Судя по всему, он не доверял взрослым; не любил даже разговаривать с ними. Нет, он не знает девушку с короткими светлыми волосами. Правда, он добавил: судя по кличке, ЛихорадкаМитч может быть американкой, которая часто катается на серфе с парнями постарше – вон там. Эрхард попросил его показать, где катается компания, которая ему нужна, и отошел.

– Эй, – окликнул его парень, – туда пешком не дойти! Они любят кататься по другую сторону Марабу, ближе к Морро-Хабле.

Эрхард вернулся к машине.

Глава 39

Добравшись до нужного пляжа, он посмотрел на пятерых серферов в воде. Один тощий, субтильный; он вполне мог оказаться девчонкой. Издали сказать наверняка невозможно. Он сидел на песке, зарывшись ступнями во влажный слой под поверхностью. Эрхард вспомнил, как он ждал Рауля на пляже в национальном парке «Дюны». Был вечер пятницы, они оба напились, и Рауль захотел покататься на серфе перед тем, как пойти на вечеринку. Прилив сменился отливом. Эрхард заснул, а когда проснулся, солнце уже село, и на небе сверкали звезды. Он видел, как Рауль седлает черные волны.

Один из серферов опустил парус и направил доску к пляжу. Хотя компания была еще далеко, Эрхард надеялся, что они движутся на «его» пляж: между утесами валялись сумки, а чуть дальше, на обочине дороги, была припаркована машина. Эрхард сидел на месте и ждал. Он не встал, пока серфер не оказался совсем рядом. Эрхард объяснил, кого он ищет: девушку с короткими светлыми волосами, американку. Серфер внимательно оглядел Эрхарда и спросил, не отец ли он ей. Эрхард засмеялся. Он гадал, стоит ли ответить: да, он ее отец, но, судя по интонации, с какой задан вопрос, решил, что отец не пользуется слишком большим уважением той девушки. Он слышал, что она хорошо фотографирует, объяснил Эрхард, и хочет поручить ей одно задание. Его слова заставили парня задуматься. Он стащил с себя гидрокостюм и плавки, а потом сказал: наверное, Эрхард имеет в виду Дженьюэри, американку. Она «офигенно летает на борде». Живет возле Морро-Хабле, но работает в баре на пляже в Марабу под названием «Большой риф». Он с ней незнаком, но здесь все о ней слышали. Эрхард спросил почему. Потому что она дикая кошка, если вы понимаете, о чем я, ответил серфер, укутываясь в большое полотенце.

Эрхард вернулся в Марабу. Машину оставил на пляже, рядом с супермаркетом, построенным у самой воды. Здесь он еще ни разу не бывал. За много лет работы таксистом он никогда никого сюда не возил. Сначала он сомневался, что сумеет найти пляжный бар, о котором говорил серфер. Но вскоре оказалось, что пройти мимо нужного бара невозможно; это единственное строение на пляже, а на плоской крыше красовалась огромная вывеска с названием, высеченным на гигантском серфе. Рядом на песке стояли побелевшие садовые стулья, но снаружи никого не было. Горстка посетителей сидела у стойки в полутемном помещении. Все они серферы, кроме того, который устроился дальше всех. В нем Эрхард узнал местного чернокожего скульптора, который ваяет из песка. Но взгляд Эрхарда тут же устремился к девушке за стойкой. Волосы у нее светлые, не слишком короткие – наверное, успели отрасти. Он подошел к стойке и посмотрел на ведерко, где стояли бутылки с холодным пивом «Сан-Мигель». Открыл бутылку и выпил половину, прежде чем сесть на табурет. Остальные посетители не прерывали разговора. Блондинка с короткими волосами сидела на корточках и закладывала в холодильник банки кока-колы. Эрхард посмотрел на нее сверху вниз и отметил ее совсем детскую шейку с тонкой белой кожей. Он отвернулся. Блондинка встала и сделала затяжку – сигарета лежала в пепельнице на стереосистеме.

– ЛихорадкаМитч, – произнес Эрхард.

Ошеломленная блондинка круто развернулась к нему, и до Эрхарда дошло: в серферской общине много недоверия и страха. Как будто все они ожидают, что их вот-вот разгонят по домам, спать.

– Не волнуйтесь, мне просто нравятся ваши фотографии, – сказал Эрхард по-английски, но сразу почувствовал, что его слова лишь усугубили недоверие девушки. Он пил пиво, не торопя ее с ответом.

Она молчала.

– Я бы хотел купить две ваши фотографии, – сказал он, переходя на испанский. – За сто евро. Как вам мое предложение?

– Фотографии? О чем вы? – спросила она так, словно даже слова такого не знает.

– Меня интересуют снимки, которые вы сделали на местных пляжах. Я видел пару с пляжа Котильо, и они мне очень понравились.

– А, эти. – Девушка подошла к стойке. – В моем блоге?

– Нет, в Интернете, – сказал Эрхард, как будто всегда находит в Интернете то, что ему нравится. – Меня интересует пляж Котильо.

– Вы что, журналист?

– Нет, я таксист. Меня зовут Эрхард.

Девушка расслабилась.

– Дженьюэри, – представилась она.

– Почему вы называетесь ЛихорадкаМитч? Это что, псевдоним?

– Не совсем. Долго рассказывать. Скажем, так я называю себя в моем блоге. А зачем вам те фотки с Котильо?

– Просто они меня заинтересовали, вот и все.

Девушка улыбнулась и закурила новую сигарету. Несколько посетителей вышли. Кроме них, в баре теперь оставалось еще двое.

– У вас есть еще фотографии Котильо? Те, которых нет в Интернете?

– Да, есть несколько. Я всегда снимаю целую тонну, а потом мне просто лень загружать их все. У меня связь медленная.

– Ясно. А есть у вас фотографии от шестого или седьмого января?

Девушка пристально смотрела на Эрхарда. Она снова стала подозрительной.

– А что?

– Вы помните пляж шестого января?

– Нет. Это не в тот день, когда я ушибла ногу?

– Не знаю.

– Тогда точно не помню. Мама говорит, что у меня память как у кошки, то есть очень плохая.

– Тогда там стояла машина. «Фольксваген».

– И что?

– Вы ее снимали?

– Как будто я помню! – Она рассмеялась, почти обиженно.

Эрхард допил пиво. Два серфера разглядывали что-то в своих мобильных телефонах. Девушка снова закурила и поставила ногу на старый ящик из-под пива. Она хорошенькая в старомодном смысле слова, но ее тонкая кожа и детское лицо очень страдают из-за того, что она слишком много бывает на солнце и слишком много пьет.

– Слушайте, – сказал он. – Мне нужно выяснить, что случилось с одним маленьким мальчиком, который несколько часов пролежал мертвый в той машине. Насколько мне известно, только вы сфотографировали машину до того, как два дня спустя ее нашла полиция. Фото под номером… – Эрхард выудил из кармана записку, которую дала ему Моника. – Под номером ноль один ноль шесть два ноль одиннадцать сорок два.

– Вы что, детектив?

– Нет, я таксист.

Девушка налила одному из серферов томатный сок и бросила в стакан пару долек лимона. Вернулась к Эрхарду.

– Я по номерам не помню. На том пляже я отщелкала, наверное, целый вагон фоток. Кажется, я помню ту машину, о которой вы говорите, но мне нужно все проверить, когда я попаду домой.

– Когда вы попадете домой?

– Ближе к ночи. Моя смена заканчивается в полночь. Тогда посмотрю свой жесткий диск. Там я храню фото. Я позвоню вам, если найду что-нибудь интересное.

– У меня нет телефона. Вы не могли бы встретиться со мной после того, как посмотрите жесткий диск? Я подожду вас в такси.

Она посмотрела на него как-то странно. Может быть, по-прежнему считает, что он – просто старый пердун, который хочет подбить ее на что-нибудь нехорошее. И все же в конце концов она кивнула.

Эрхард купил сэндвич в ближайшем магазине и ждал ее за столиком в баре. Целых три часа он смотрел на океан и читал книгу, а девушка выкуривала сигареты, одну за другой, и смотрела телевизор, переключая каналы. По одному показывали футбол, по второму – партию в бильярд. Она несколько раз протирала стойку.

После полуночи он повезет ее домой.

Ему нравилось ждать ее. Нравилось терпеливо сидеть за столиком и наблюдать за тем, как она наводит порядок. Нравилось идти рядом с ней к машине, спрашивать, удачный ли выдался день. Она жила на крыше старого мебельного магазина в Морро-Хабле; владелец соорудил там подобие хижины, которая видна при свете мощных уличных фонарей. На крышу ведет старая лестница; Эрхард поднялся за ней, но внутрь не вошел. Хижина выглядела тесной и опасной.

ЛихорадкаМитч, она же Дженьюэри, провела внутри много времени. Эрхард считал минуты: совсем скоро надо будет заправить генератор. Представил, что жилище Дженьюэри завалено бутылками и экипировкой для серфинга; на старых книжных полках стоят потрепанные путеводители и, может быть, книги про вампиров – юные девицы вечно их читают, сидя в его такси; скорее всего, такие книжки они покупают в аэропорту.

Открылась дверь, и вышла девушка с камерой. Она объяснила, что ей нужно просмотреть несколько сотен снимков, чтобы вернуться назад к шестому января. Эрхард смотрел, пока она снова и снова листала фотографии пляжа, бара, парней-серфингистов и одной и той же подружки. Она жила яркой, но монотонной жизнью. Все фото могли быть сняты в один и тот же день. Наконец она дошла до фотографий с Котильо.

Эрхард сразу узнал место. Там очень необычный свет. Нефильтрованный. Почти синий. Сначала перед ним мелькали многочисленные снимки ее друзей на серфах. Потом те же друзья сняты на суше. Он видел машину на одном снимке, где ее подружка позировала в объятиях какого-то парня. Эрхард взял у нее камеру и стал внимательно рассматривать каждый снимок – большинство из них он не видел. На одном Дженьюэри как будто гоняется за подружкой; они бегают вокруг машины. Может быть, случайно она сделала два снимка. На одном видны дверцы машины – а также ручка и нижняя часть окна. На втором фото машина снята спереди и сверху, так что видна левая задняя шина. Под крышкой бензобака яркая полоса – как будто вода дошла до того уровня или волны бились в борт.

Больше машины нигде нет. Только на тех двух снимках, которые Эрхард уже видел в Интернете. На остальных из той серии – юнцы приехали на пляж и готовятся ловить волну. Дженьюэри в шляпе. Еще один снимок – селфи Дженьюэри; она сняла себя с вытянутой руки.

* * *

На следующий день, в четверг, Эрхард купил коробку конфет, но забыл завезти их в парикмахерскую, потому что к нему в машину сели два бизнесмена; они очень спешили на паром. Кроме того, по четвергам перед сиестой доктор привозит новые капельницу, катетер и мешочки с тем, что он называет глюкозной смесью. Доктор учил Эрхарда менять пакеты, которые снабжают Беатрис жидкостью и питательными веществами; показал, как чистить и ставить моче– и калоприемник. Когда работает аппарат, свет в комнате мерцает. Врач велел ему чаще заливать топливо в генератор. Эрхарду хотелось накричать на него, но вместо этого он добродушно кивнул.

В пятницу он заработал 103 евро, а в субботу – всего 42. В субботу он увидел: что-то белое торчит из почтового ящика у дороги; похоже на флаг. Его почта. Подумать только, почта! Много месяцев он ничего не получал, и вот кто-то бросил в его ящик большой конверт без обратного адреса. Но он знал, от кого он. Фотографии напечатаны на обычной бумаге; качество не самое лучшее. Но вполне годится. Он рассматривает машину, видит вмятины. Он много думал об этих вмятинах. Повесил фотографии на холодильник, а конверт положил сверху.

Больше всего ему хотелось в воскресенье взять выходной, купить пару бутылок у Гусмана и выпить их дома, под одеялом, потея и лихорадя. Но он не может себе позволить ни взять выходной, ни напиваться. С таким же успехом можно выключить аппарат ИВЛ. Надо как-то раздобыть деньги. Поэтому в воскресенье он работал почти до девяти вечера. Заработал жалкие 78 евро, долго рылся в чулане, сливая остатки из разных бутылок и смешивая себе коктейль земляного цвета. Выпил за здоровье Беатрис, но больше всего ему хотелось встряхнуть ее, встряхнуть и разбудить, трясти ее до смерти. Слишком огромна была ответственность. Он не справится. Не справится!

Квартира

29 января – 6 февраля

Глава 40

– Просыпайтесь, Настройщик!

Он узнал голос. Но ему не хватало обычных интонаций и глубины.

– Вот именно, Настройщик!

Эммануэль Палабрас.

Он за пределами собственной вселенной, в совершенно непривычном, не подходящем для него окружении. Эрхард не был смущен, скорее разочарован тем, что папаша Палабрас вошел в такую лачугу. Он взял с собой одну из девушек-масаи – не ту, похожую на инопланетянку, а другую. Эта девушка моложе и истощеннее первой – такие нравятся Палабрасу. Рядом с ней, у двери, стоял Чарлз, здоровяк-телохранитель со сломанной ногой; он опирался на костыли. Палабрас объяснил: произошел несчастный случай за рисованием – хотя Чарлз совсем не похож на художника.

Эрхард покосился в сторону чулана, но дверь, ведущая туда, почти закрыта. Судя по всему, чулан не вызывает любопытства ни у кого из незваных гостей. Он прикрыл одеялом свой пенис, просматривающийся сквозь прореху и похожий на красновато-серую птицу. Эммануэль все замечает; наверное, он считает его истериком, но он ничего не сказал.

– Ну, как вам это понравится? – спросил Эрхард. – Сеньор Палабрас исследует настоящую Фуэртевентуру! Добро пожаловать на дно!

– Вы на дне не больше, чем я, – возразил Эммануэль, выискивая глазами, куда бы сесть. – Вы – бродячий актер среди королей. Вам ничего не нужно; вы могли бы, если бы захотели, жить в нормальном доме, но вы выбрали это… это убежище.

– К делу, Палабрас! Зачем вы приехали?

– Я человек, охваченный горем. Моя невестка умерла, сын тоже скоро умрет.

– Что-нибудь случилось?

Эммануэль махнул рукой:

– Это только вопрос времени. А пока обо мне некому заботиться. Мне нужны люди, которым я могу доверять. И вот теперь я лишился двух самых близких. Кроме вас, Настройщик, у меня никого не осталось!

Он, как всегда, был склонен к мелодраме, но Эрхард молчал и выжидал. Он чувствовал: сейчас начнется главное.

– А как же Чарлз и девушки?

– Настройщик, мне нужны вы. Ради Рауля! – Эммануэль сел на кофейный столик напротив дивана. – Мне нужен свой человек в компании. Теперь, когда Рауля нет, некому встать у штурвала. Нет глаз, способных прокладывать курс.

Эрхард не понимал, куда клонит Палабрас.

– Что вы имеете в виду?

– Вы знаете профессию вдоль и поперек. По-моему, у вас есть даже нужное чутье. Ходят слухи, что вы – лучший таксист на острове.

Если такие слухи и ходят, до Эрхарда они не дошли.

– Вы имеете в виду «Таксинарию»?

– Вам больше не придется сидеть за баранкой. Вы должны будете следить за тем, что происходит на местах. Ну и, возможно, быть в курсе всех дел.

– Значит, Рауль был не просто членом правления? Вы – владелец «Таксинарии»?

Эммануэль Палабрас мрачно смотрел на него, как на идиота.

– Что же еще, кроме денег его отца, способно было провести моего тупицу-сына в совет директоров? А сейчас мне нужен человек, который разбирается в деле; человек, способный мыслить самостоятельно.

Чарлз стоял совсем рядом с чуланом; он опирался о голую стену. Эрхарду не нравилось, что он там стоит, но он не знал, как заставить его куда-нибудь передвинуться.

– Я не могу работать в «Таксинарии», – заявил Эрхард. – Это будет нечестно по отношению к «Такси Вентуре».

– Чушь! И хватит с меня коммунистических разговорчиков о товариществе. Разумеется, вы можете работать в «Таксинарии». За нами будущее, вы должны присоединиться к нам.

– Я не могу взять на себя обязанности Рауля. Это недостойно. Для чего я вам там понадобился? Я старик; мне на пенсию пора, а не повышение получать. С какой стати мне на вас работать?

– Чтобы помогать мне. Еще раз повторяю. Мы с вами хорошо понимаем друг друга, и я буду вам хорошо платить. Вот вам короткий ответ.

Эрхард не заглотил наживку.

– Нельзя покупать людей, – сказал он, глядя Палабрасу в глаза.

– Я никого не покупаю, я вознаграждаю тех, кто способен оценить предоставленную возможность. Ладно вам, Настройщик! Или вы собираетесь провести здесь остаток своих дней? Здесь!

Он повторил слово «здесь», подчеркивая, что это нелепое решение.

Мысль о том, чтобы до конца дней прожить здесь, не пугала Эрхарда. Возможно, потому, что он с ней смирился. Но, когда Палабрас повернул все таким образом, перспектива не показалась ему привлекательной.

– Как-нибудь справлюсь, – заверил он.

Не слушая его, Палабрас продолжал:

– Вы можете даже переехать в его квартиру, пожить там, пока ее не продадут. Несколько месяцев отдохнете от этой дыры.

Эрхард встал и оделся, повернувшись к гостям спиной. Надел джинсы прямо на голое тело – ему не хотелось при них искать трусы. Кроме того, по большому счету ему было все равно.

Эммануэль Палабрас начал с начала:

– Говорят, вам нужен новый дизельный генератор.

Эрхард застыл на месте. Он посмотрел на прикрепленные к холодильнику фотографии ЛихорадкиМитч.

– Да, – ответил он, небрежно переворачивая фотографии. – Кто вам сказал?

– Как говорится, птичка на хвосте принесла.

– Магазин электроники тоже принадлежит вам?

Палабрасу столько всего принадлежит, что никогда ничего нельзя знать наверняка.

– Нет. Слава богу. Это для меня слишком мелко. Просто слышишь чужие разговоры. А еще говорят, что вы искали какую-то девицу возле Морро-Хабле.

Эрхард немного встревожился из-за того, что кто-то докладывает Палабрасу о нем. Обычно он не представлял интереса для сплетников. Почему именно сейчас?

– Это так, Настройщик? Кто она – какая-нибудь шлюха, к которой вы воспылали желанием?

Такой ход мыслей был типичен для Палабраса.

– Нет, она вполне порядочная молодая женщина, которая… – Он чуть не брякнул: «Которая хорошо фотографирует», но почему-то решил умолчать. – Она задолжала мне за поездку в такси. Я получил деньги, и все.

Палабрас пристально посмотрел на него. Потом кивнул:

– Вы не просто старик, вы еще и старый скупердяй. – Он рассмеялся. – Вы не из тех, кто ведет распутную жизнь, напрасно тратя время и осчастливливая других. Водите свое такси, настраивайте мой рояль и будьте осторожны.

Последние слова прозвучали как угроза, хотя Эрхард пока не понимал почему.

– Что там пищит? – вдруг спросил Чарлз, тыча костылем в дверь чулана. Он распахнул дверь и уставился в темноту, на полки, где стояли банки кофе и консервированного супа. Шнуры от капельницы и катетера были спрятаны за полками и проходили выше двери; их будет видно, только если войти в кладовку и закрыть за собой дверь. Но света в кладовке нет, и Чарлз туда не пойдет. – Это отсюда доносится, – добавил он.

Эрхард знал, в чем дело. Эти звуки издает аппарат ИВЛ, когда Беатрис глубоко дышит. Возможно, это означает, что она только что помочилась. Но сейчас он не может туда войти.

– Температурный датчик; он пищит, когда внутри слишком жарко. Так что вы лучше закройте дверь.

Не давая Чарлзу войти в кладовку, Эрхард захлопнул дверь. Он старался, чтобы все его слова и движения выглядели естественно; подошел к холодильнику и заглянул внутрь. В последний раз он ездил за продуктами несколько дней назад. У него нет никакого желания тратить деньги на еду. Заметив торчащий сверху конверт Дженьюэри, он небрежно оттолкнул его подальше.

– Спасибо за предложение, Палабрас, – сказал он, стараясь сменить тему. – Но Рауль не умер. Может быть, завтра он вернется после короткого запоя в Дубае. Так что не нужны мне ни его работа, ни его квартира. – «Зато я позабочусь о его подружке, – подумал он. – Я не собираюсь бросать такси только потому, что у вас родился замечательный план. Вы не будете мне указывать, что мне делать и чего не делать». – И вообще, не знаю, что мне делать в «Таксинарии», если не сидеть за баранкой.

Помолчав немного, Эммануэль Палабрас разразился хохотом.

– Отлично, если вы думаете, что мой невозможный сын вернется! Надежда остается всегда; возможно, боги сжалятся над ним, но до тех пор его компанию – то есть мою компанию – необходимо держать на плаву. Это не завод, где трудятся роботы и который выдает продукцию. В таксомоторной фирме главное – работа с людьми, понимаете? Требуется присутствие.

Эммануэль ходил за Эрхардом по всему дому, потом вышел на улицу и ждал Эрхарда, пока тот чистил зубы, надевал чистую футболку и кормил козлов. Какое-то время они стояли бок о бок и наблюдали, как серые козлы прыгают на скалах. Чарлз вышел на улицу следом за ними; он развеселился, глядя на Лорела, однорогого козла. Девушка-масаи провела рукой по шерсти Харди, меньшего из двух козлов, обычно не поощрявшего ласки во время еды.

Эммануэль тем временем объяснял, как важно посадить на место Рауля нужного человека.

– Я подарил ему компанию, когда ему исполнилось двадцать четыре. Тогда она была единственной на острове, о конкуренции никто не слышал. Это было ровно тринадцать лет и четыре месяца назад. Ему нужно было чем-то заняться. Но на самом деле он совсем не интересовался компанией. А на работу ходил, в основном когда шел дождь.

– Я подумаю, – пообещал Эрхард, вовсе не собираясь принимать предложение. Они вернулись в дом и сидели в кухне, за маленьким столом; перед каждым стояла чашка с растворимым кофе.

– Рауль, наверное, рассказывал вам о своей работе?

– Мы о ней не говорили, но я уверен, что у него на то имелись свои причины.

– Разве не он еще тогда устроил вас на работу?

– В некотором смысле.

Рауль увидел где-то в городе листовку: «Требуются хорошие водители». Когда они как-то вечером поехали в центр, он достал листовку из кармана и швырнул Эрхарду. Это было в начале их дружбы, еще до того, как на сцену вышла Беатрис. Они часто пили вместе. Эрхард подал заявление на работу, и его сразу же приняли. В 1998 году маленькой компании нужны были водители на полную ставку. Вначале Эрхард работал на человека по имени Роберто. Через несколько лет Роберто объединился еще с тремя таксистами и создал компанию «Такси Вентура». Эрхард продолжал работать на Роберто до смерти последнего несколько лет назад. После этого он продолжал работать в компании «Такси Вентура».

Эммануэль Палабрас сообщил о финансовом положении «Таксинарии»: дела идут хуже с тех пор, как три года назад «Такси Вентура» подписала контракт с аэропортом. Эрхард почти не слушал Палабраса. Он был в курсе конфликта, поскольку часто становился свидетелем ссор, которые затевают таксисты в очереди на стоянке, но больше ничего не хотел знать.

– Вы не облегчаете нам жизнь, – заключил Палабрас, как будто «Такси Вентура» процветала усилиями одного лишь Эрхарда. – Но теперь вам пора встать на сторону хороших ребят.

– Я подумаю, – повторил Эрхард, гадая, как бы повежливее отказаться.

– Подумайте как следует, – посоветовал папаша Палабрас.

Наконец незваные гости уселись в приземистый белый «Мерседес-60» Палабраса 1972 года выпуска. За рулем сидела девушка-масаи. Ее почти не видно из-за рулевого колеса.

Глава 41

Эрхард поспешил в чулан проверить, как там Беатрис и работает ли аппаратура. Мочеприемник маленький; его трудно вытаскивать из контейнера. Он полон, хотя Эрхард менял его ночью. Наверное, глюкоза начала действовать. Он перевернул Беатрис на левый бок и заправил генератор.

Потом включил «Радио Муча» и стал разглядывать фотографии, присланные Дженьюэри; на обороте конверта он записывал вопросы. Делил их на две колонки. В первую помещал вопросы, на которые он способен ответить сам; во вторую – вопросы, ответить на которые могли только полицейские. Иногда получалось перетащить вопросы из одной колонки в другую. Рука у него дрожала, отчего почерк сделался неровным.

Каков был уровень воды на пляже Котильо по ночам с 4 января, в среду, по 7 января, в субботу? Когда машина стояла на пляже по меньшей мере день?

Кто видел, как приехала машина? В скобках ответ: никто. Так сказал Берналь. Никто не видел, как и откуда туда попала машина.

Дул ли тогда ветер с моря?

Опросили ли яхтсменов, которые ходили вдоль берега? Близко ли они подходят к пляжу? Могли ли они что-нибудь заметить?

Как на Фуэртевентуру попадают новые машины?

Почему датские газеты?

У него было предчувствие, что газеты никуда его не приведут и не стоит напрасно тратить на них время. Случилось так, что ребенка завернули в первую попавшуюся газету, только и всего. И вообще, кто здесь читает датские газеты? Многие туристы, в том числе датчане, привозят сюда газеты на английском языке. В лучшем случае у датчан можно найти «Юландс-постен» или «Политикен». Было время, когда в некоторые отели доставляли датские газеты, но сейчас все закончилось; теперь люди узнают новости с помощью компьютера. В конце девяностых он подписался на «БТ». Газету присылали раз в неделю, он получал ее с недельным опозданием, жесткую и мятую от ночной росы и палящего утреннего солнца. Он подписался для того, чтобы следить за результатами футбольных матчей. В то время еще можно было болеть за «Б-1903». Эрхард читал репортажи и мысленно представлял матчи и голос Свена Гера, хотя тот, скорее всего, никогда не комментировал такого рода матчи или больше не появлялся на телевидении. Он помнил игроков: Йона Бека Стинсена, Мартина Лёвбьерга, Кима Петерсена по кличке Золотая Лапа. Но после того, как все копенгагенские клубы слили в один суперклуб, магия исчезла. Эрхард продлил подписку еще на полгода, потом отменил ее и больше не держал в руках ни одной датской газеты до тех пор, пока не очутился в полицейском управлении и Берналь не показал ему коробку с обрывками.

Поскольку он был подписчиком, на последней полосе газеты печатали его фамилию и адрес. Хотя в адресе не было номера дома, газета все же доходила до него. Он подчеркнул вопрос о газете и дописал: «Откуда она пришла?»

Чтобы ответить на последний вопрос, придется раздобыть те обрывки. Операция незаконная, но не такая уж сложная. Он ведь знает, где хранится коробка.

Его рубашка с логотипом «Такси Вентура» на нагрудном кармане валялась в мешке для грязного белья на дне платяного шкафа. Он слегка разгладил ее и натянул через голову, не расстегивая. От нее попахивает, как будто ее долго носили, хотя он не надевал ее семь или восемь лет, с тех пор, как Баруки решил, что водители «Такси Вентуры» должны выглядеть настоящими профессионалами. Тогда началась конкурентная борьба с «Таксинарией». Эрхард достал с полки картонную коробку и набил ее банками и другими вещами, чтобы была потяжелее. Потом закрыл клапаны, заклеил прочной изолентой и надписал адрес на желтом самоклеящемся листочке. Еще на одном таком же листочке он надписал адрес отделения полиции в Морро-Хабле. Вторую записку он спрятал в карман вместе с рулоном изоленты.

В Пуэрто он ехал проселочными дорогами. Никто за ним не следил. Он не видел ни «мерседеса», ни Палабраса и компании. И все же он объехал «Дворец» стороной и ждал заезда на парковку до тех пор, пока кроме него на въезде никого не осталось. Машину он оставил за углом от въезда.

Атмосфера в полицейском управлении почти как на посиделках за кофе, когда местные жители ссорятся. В приемной стояла женщина с маленькой собачкой, супружеская пара и их сын, две женщины – похоже, они вместе – и мужчина с большим чемоданом. Пол был завален бумагами и анкетами, которые сквозняком сдувало с полок всякий раз, как открывалась дверь; посреди зала красовался огромный горшок с засохшим цветком. Эрхард прошел через металлодетектор, показал свою коробку охраннику и ткнул пальцем в логотип на своей рубашке. Охранник покосился на адрес и уложил коробку по другую сторону металлодетектора. Эрхард прошел рамку, взял коробку и пошел по коридору, как будто он делал так тысячу раз. Охранник даже не смотрел в его сторону. Пожилой человек в комбинезоне, который пил воду из фонтанчика в коридоре, бросил на него равнодушный взгляд.

Он прошел через общий зал, где сидели рядовые сотрудники. Но сейчас там никого не было. Может, все на совещании или уехали в порт – отсюда до порта на машине минуты три. Там есть кафе глухого Антонио, который готовит к завтраку лучшие тортильи на острове.

Эрхард пришел на склад, куда в прошлый раз его приводил Берналь. Там было темно, и он щелкнул большим настенным выключателем: под потолком ожили продолговатые лампы дневного света. Он поискал взглядом нужную коробку на большой полке, где она стояла в прошлый раз, но ее там не было. Там стояли другие коробки, маленькие, с одеждой, стопками документов, перетянутых эластичными лентами. Стеллаж высотой метра четыре и шириной – метров пять или шесть. Обойдя его с другой стороны, Эрхард увидел еще три таких же стеллажа. Коробки на них явно расставлены по какой-то системе, не понятной Эрхарду. Возможно, они стоят в соответствии с номером дела, но Эрхард искал одну определенную коробку. Свет был недостаточно яркий, и ему пришлось пристально вглядываться в недра каждой полки. Осмотрев два первых стеллажа, он перешел к третьему. В общем зале послышались голоса и шаги. Потом смех – как будто кто-то вспомнил комедию или стриптиз. Стражи порядка вернулись на рабочие места.

Сквозь полки он видел людей, которые шли по коридору. Мужчина в комбинезоне мыл полы перед дверью склада, на складе сейчас не было никого, кроме Эрхарда.

Он ускорил поиски; взгляд стал быстрее скользить по полкам. Он замер, только когда увидел квадратные очертания: ящики, коробки. Видимо, в полиции складывают вещественные доказательства в стандартные коробки, с ярлыком на одной стороне, на котором пишется номер дела. Хотя эти коробки были меньше, чем та, что ему нужна, всякий раз, когда он издали замечал похожую, ему казалось, что он нашел то, что искал. Он обернулся и стал осматривать полку номер четыре.

Наконец, он нашел: «его» коробка стояла на самой нижней полке. Поперек нее было написано: «Арчивадос». Она выглядела как обычная коробка с фарфором, но Эрхард сразу же узнал ее.

Он аккуратно снял коробку с полки и попробовал рассмотреть ее содержимое, но тут же понял, что при таком тусклом освещении ничего не увидит. Он уже собирался поставить ее на стол у двери, когда услышал голоса. Они были совсем близко. Кто-то беседовал либо у самой двери, либо на складе, рядом с первым стеллажом. Если они его увидят, то, конечно, спросят, что он здесь забыл. На коробке нет ни крышки, ни клапанов, за которые ее удобно было бы нести. Эрхард схватил какие-то документы с другой полки и обернул ими коробку. Сверху приклеил желтый листочек с адресом отделения Морро-Хабле. Бумажка не держалась, но это не важно. Ему было нужно одно: как можно скорее отсюда уйти.

Он быстро прошел мимо двух сотрудников, сидящих за столом, и, глядя в пол, почти побежал по коридору к выходу. Теперь во всем здании кипела жизнь, мимо него проносились люди. Сзади послышался голос, похожий на голос Берналя. Группа из пяти человек готовилась пройти через металлодетекторы. Он надеялся выйти, пока охранник занят и не заметит его. Справа горизонт свободен.

– Сеньор Йоргенсен?

На пороге маленького, ярко освещенного кабинета с большими копировальными машинами возник Хассиб, полицейский, который приезжал на квартиру к Раулю.

– А, здрасте, – ответил Эрхард, не замедляя шага.

– Что вы здесь делаете?

– Доставляю посылку для одного вашего коллеги, – ответил Эрхард, проходя через металлодетектор и не оборачиваясь. Когда он уже собирался толкнуть дверь плечом, Хассиб положил руку ему на плечо.

– Кто посылает посылки с таксистом?

Хассиб поставил на столик стакан с кофе и стал разглядывать коробку в руках у Эрхарда.

– Откуда мне знать? Я делаю то, что мне велели. – Эрхард кивнул на желтый листок: «Отделение Морро-Хабле».

– Хабле? – Хассиб внимательно изучил листок. – К чему такая спешка?

– Если хотите, сами ее везите, – огрызнулся Эрхард, протягивая коробку Хассибу. – Мне сорок пять евро не нужны.

Глаза у молодого араба затуманены, под ними залегли темные круги. Какое-то время он задумчиво смотрел на коробку, потом покачал головой и отступил на шаг.

– Я еще с вами не закончил, – сказал он перед тем, как уйти.

Эрхард распахнул дверь и поспешил к своей машине.

Глава 42

Дома он высыпал содержимое коробки на стол. Из-за сквозняка, который всегда гулял по дому, обрывки газет трепетали, как пепел костра. Запах мочи почти не чувствовался. Он разбирал обрывки, откладывая в коробку те, на которых есть разборчивый текст или фотографии. Остальные сортировал ровными стопками, разглядывая их по одному.

Он взял лупу. Работал тщательно, переворачивая каждый клочок бумаги и рассматривая обе стороны перед тем, как положить обрывок в коробку. Просмотрев первые ряды, он раскладывал оставшиеся снова. Раньше он не замечал, сколько в газете пустого места. Просмотрев половину, он посчитал все пустые обрывки. Семьдесят семь белых или сероватых, цвета газетной бумаги. Пятьдесят один черный или серый. Тридцать красных. Пять зеленых. Четыре синих. Два малиновых.

Потом он сделал перерыв на обед. Сидел на табурете и жевал горбушку черствого хлеба.

Он еще не думал о предложении Палабраса-старшего. Точнее, он еще ничего не решил. С одной стороны, предложение, конечно, заманчивое; с другой – оно неуместно и даже неприлично. Палабрас прекрасно знал, что у Эрхарда совершенно нет опыта в руководстве таксомоторной фирмой. И понимал, что у Эрхарда – если он все же примет предложение – начнутся проблемы. Он станет начальником над людьми, которые последние несколько лет были его конкурентами. Без многих из них Эрхард охотно бы обошелся. Один из тех, от кого он бы с радостью избавился, – Паули Баруки. И он уже начал обдумывать, какие введет улучшения. Он мог бы улучшить условия труда водителей. Например, наладить работу диспетчерской, отрегулировать счетчики, поставить в комнате отдыха хорошую кофеварку. Правда, думать о таком было еще рано.

Сейчас Эрхарда больше занимало другое: почему Палабрасу так не терпится залучить его в свою команду. Простого ответа на этот вопрос не существовало. Если считать, что Палабрас просто желает ему добра… возможно, с помощью Эрхарда он хочет сохранить контроль над «Таксинарией». После исчезновения Рауля он, Эрхард, лучше всего соответствует понятию «правая рука». Кроме того, он кое-что смыслит в работе таксомоторного парка. Если исходить из соображений выгоды… возможно, Палабрас хочет отложить вопрос с постом Рауля до тех пор, пока не выяснится, что с ним случилось. Если же считать его циником… Эммануэль Палабрас хочет руководить компанией, которой номинально руководил его сын, и впредь. Ему очень не хочется, чтобы повышение получил кто-нибудь вроде Марселиса Асасуны. В глубине души Эрхарда так и подмывало отказать и продолжить обычную жизнь. Предложение Палабраса казалось ему весьма странным, хотя он пока не понимал, что именно ему так не нравится.

На одном из обрывков он нашел нацарапанные от руки чернилами выцветшие буквы и цифры: «рик 2310». Внимательно рассмотрел обрывок в лупу. Кто-то несколько раз обвел одни и те же буквы, прорвав бумагу.

Он отложил обрывок в сторону и принялся за новую стопку, не читая содержимого. Изучал только форму, цвет, структуру. Он точно знал, что ищет; раньше он много раз видел то, что ему сейчас нужно, хотя в прошлом не представлял, какую роль способна сыграть простая печать. Если газета отправлена на Фуэртевентуру из Дании, сотрудники отдела доставки какого-нибудь датского почтового отделения должны были напечатать на последней полосе имя и адрес получателя. Он искал имя и адрес, напечатанные серым квадратным шрифтом. Скорее всего, печать выцвела или стала неразборчивой, и тем не менее ее поставили на уже готовый экземпляр. На последней или на первой полосе, чтобы почтальону легче было прочесть адрес. Наконец, почти через три часа он нашел то, что искал, в четвертой стопке обрывков. Точнее, часть того, что он искал. Адрес не полон; в нем отсутствует город.

«Наложенным платежом. Сёрен Холлисен. Кафе „Рустика“, ул. Сентауро, 49».

Адрес ему незнаком. За тринадцать лет работы таксистом он ни разу не слышал об улице Сентауро. Или о кафе с таким названием. Он позвонил в диспетчерскую из машины, по рации. Через две минуты получил ответ. Никакой улицы Сентауро нет. Во всяком случае, на Фуэртевентуре, пояснил диспетчер.

Может быть, на газете напечатали неверный адрес? Если бы только найти название города! Он продолжал рыться в груде обрывков. Наступил вечер, затем ночь. Эрхард ненадолго прервался, чтобы проверить, как там Беатрис. Капельница надежно закреплена; питательные вещества поступали в ее организм с нужной скоростью. Он положил свою холодную ладонь ей на плечо; тело Беатрис было теплое, в нем пульсировала кровь.

Он просмотрел все обрывки до единого, но не нашел названия города. Подумал, не начать ли поиск с начала. Но что-то подсказывало ему, что названия города он все равно не найдет. Он смотрел очень внимательно. Конечно, в коробке была не вся газета – многих кусков недоставало. Если он разложит их, как кусочки головоломки, увидит пробелы, скорее всего, он поймет, что название города находится на одном из отсутствующих кусочков. Но на такую кропотливую работу у него не было времени. Придется найти улицу Сентауро другим способом.

Утром во вторник он поехал не в Алапаку, а в Туинехе к Монике. Он никогда еще не приходил к ней без Ааса. Большой прогресс! Он припарковался на обочине дороги, какое-то время посидел в машине, набираясь храбрости, а потом вдруг схватил записную книжку и помчался к телефону-автомату через дорогу.

– Говорит Эрхард Йоргенсен. Можно к вам зайти?

– Сейчас только восемь утра. Четверть девятого, – удивилась Моника.

– У меня важное дело.

– Оно как-то связано с Аасом? – испуганно спросила она.

Эрхарду и в голову не приходило, что она сразу подумает об Аасе.

– Нет-нет, у него все хорошо. Мое дело связано с компьютером, как в прошлый раз.

Она вздохнула с облегчением.

– Ваше дело не может подождать?

– Я стою напротив вашего дома. Звоню из телефона-автомата.

Пауза. Эрхард был слегка раздосадован: сколько же ей нужно времени для ответа?

– Дайте мне десять минут; я закончу завтракать.

Он ждал в машине пятнадцать минут, а потом направился к дому. Моника открыла еще до того, как он поднялся на крыльцо. Судя по всему, она наводила порядок. Бумаги были аккуратно сложены в стопки; с веревки над раковиной свисало посудное полотенце. На Монике красное платье с маленькими мерцающими блестками. Она как будто готовилась танцевать танго. Эрхард не умел танцевать танго.

– Вы таксист. Разве вы не знаете все адреса на острове? – удивилась Моника, когда он объяснил, что ищет. Компьютер был включен, и она сидела за письменным столом. – Кажется, вы собирались записаться на компьютерные курсы?

– Может быть… когда-нибудь, – ответил Эрхард, хотя ему трудно было представить себя в роли ученика.

– Повторите, пожалуйста, как называется то место?

Он произнес по буквам название кафе и улицу.

– Это на восточном побережье, – сообщила Моника, выделяя найденное. – Ой, нет… Я забыла дописать «Фуэртевентура». – Она собиралась исправить оплошность, но внимательно прочла результат поиска и повернулась к нему: – Оказывается, эта улица на Тенерифе. Правильно?

– Там есть кафе?

– Сейчас посмотрим, – Моника вывела на монитор спутниковый снимок приморского городка. На карте значился какой-то текст, и Эрхард узнал название улицы. – Кафе «Рустика». Оно?

– Значит, улица на Тенерифе?

– Да, в Санта-Мария-дель-Мар, чуть южнее Санта-Крус.

– А на нашем острове улицы Сентауро нет?

– Нет, насколько я могу судить. – Моника встала. – Раз уж вы пришли… хотите кофе?

– А можно вначале выяснить еще кое-что?

Она вернулась за стол.

Он показал ей обрывок с надписью ручкой: «рик 2310».

– Может быть, это цифры телефонного номера?

Он больше не пытался уследить за тем, что она делает с компьютером. Вместо этого он наблюдал, как ее длинные пальцы порхают по клавиатуре. Сразу видно, что она пианистка.

Ей не удалось найти телефона с подходящими цифрами, записанного на человека по имени Рик. Нет его ни на Фуэртевентуре, ни на Гран-Канарии. В справочнике вообще не значится человек, которого звали бы Риком. Разумеется, на Канарских островах множество Рикардо, Ричардов, Рико, Рикки и Рики. Ничего общего. Кроме того, Моника ввела в поисковую строку имя «Сёрен Холлисен». Она нашла некоего Сёрена Холлисена Йенсена, инженера из датского Фарума, но на Канарских островах никакого Холлисена нет. Моника сообщила: на Интернет не всегда можно положиться. Далеко не все можно найти онлайн. Если человек не хочет, чтобы его нашли, его не найдут и в Интернете.

Потом она пошла варить кофе.

Эрхард снова рассматривал карту. Увидел на спутниковом снимке название кафе маленькими белыми буквами. Он сразу понял: да, это то самое место.

Правда, название было записано с ошибкой.

Моника прибрала в кухне, и он громко рассказал ей о газетных обрывках и о том, как он раскладывал их, чтобы найти адрес. Жаль, что он не может рассказать ей, для чего все это нужно. О мальчике в коробке. Но он не может. Пока не может. Он пил крепкий и горький кофе. Моника отвернулась, чтобы вытереть капли кофейной гущи со столешницы, и он заметил, как обрисовался под платьем ее маленький круглый зад.

Он поехал домой, чтобы заправить генератор. Оттуда отправился в гараж, чтобы пропылесосить салон, помыть дверцы и порожки. Обычно он чистил машину раз в две недели, но сейчас ее нужно было хорошенько отмыть: пластик на сиденьях и на рулевой колонке посерел от пыли. В автосервисе есть особая щетка, которая разбрызгивает специальный состав на сиденья, а потом отсасывает его, удаляя пыль и пятна. Кроме того, он тщательно почистил багажник. Никогда не знаешь, кто может туда заглянуть.

После разговора с Эммануэлем Палабрасом ему любопытно было взглянуть на конкурентов свежим взглядом. Он заедет в контору «Таксинарии»; если наткнется там на Паули Баруки, то посоветует тому держать на всякий случай отчетность в порядке. Кроме того, он зайдет на мойку перед зданием «Таксинарии» – обычно Эрхард туда не ездит, потому что там полно народу.

Если он перейдет в «Таксинарию», – воплотит свои мечты в жизнь. От нескольких водителей, которые туда перешли, он знал, что проблемы в двух таксопарках одни и те же. Возможно, его идеи окажутся революционными. Дурачок Рауль, бывало, покатывался со смеху, слушая сердитые рассказы Эрхарда. Кто знает, внедрил ли он какие-то из его замыслов в «Таксинарии»? Если верить слухам, которые до него доходили, конкуренты купили запас губок для мойки и новую интерактивную доску для расписания дежурств. Эрхарду же удалось уломать Баруки только на устройство книжной полки для обмена книгами. Эрхард сам повесил эту полку в комнате отдыха и поставил на нее первые книги. Правда, и пользовался книгообменом только он сам. В конце концов он забрал книги и увез их домой.

Помыв машину, он припарковался за оградой и вошел в ворота. Помахал Густаво, новому водителю, а также Себастьяно, который работает в «Таксинарии». Может быть, Эрхард прав в том, что Паули Баруки невзлюбил его с самого начала. Скорее всего, такое отношение объясняется тем, что Эрхард дружит с Палабрасами. Как бы там ни было, с Эрхардом он всегда обращался по-другому, не так, как с остальными. Взять хотя бы историю со шкафчиками. Каждому водителю выделили отдельный шкафчик, где он мог оставлять верхнюю одежду, смену белья или личные вещи. В какой-то момент шкафчики перевесили, чтобы хватило места новым водителям. Шкафчик Эрхарда передвинули в самый дальний угол, втиснули рядом с электрощитом. В результате места у него вполовину меньше, чем у остальных. Еще раньше шкафчики выделяли только тем, кто выходил на замену или работал на полставки. Эрхард жаловался, но Баруки парировал: к сожалению, он ничем не может ему помочь, и Эрхард не должен ожидать особого отношения только потому, что у него есть друзья «наверху». В то время Эрхард думал, что Баруки имеет в виду его репутацию в компании, когда Эрхард служил своего рода исповедником для нескольких самых недовольных водителей. Теперь же он понимал: скорее всего, Баруки намекал на нечто совершенно другое.

Пройдя насквозь зал автосервиса, Эрхард поднялся по лестнице. На втором этаже три небольших кабинета выходят на небольшую террасу; там жарко печет солнце и растут кактусы, окруженные камнями.

Он пошел прямиком в контору.

Паули Баруки умывался над раковиной, которую он когда-то поставил лично. Баруки долговязый, с серой кожей.

– Отшельник! – сказал он, не поднимая головы.

– К твоему сведению, до сих пор я и понятия не имел, что владелец «Таксинарии» – Эммануэль Палабрас.

– Так, так… – засмеялся Баруки, удивляя Эрхарда.

– Ты поэтому отвел мне такой крошечный шкафчик? Я ведь просил тебя поменять его. Так нечестно.

Баруки больше не улыбался.

– Оставь свой идеализм для других. Все очень просто. Ты получил тот шкафчик, потому что у тебя была еще книжная полка. Нельзя иметь все, что пожелаешь.

– Ты так и не понял, зачем я завел полку.

– Похоже, этого не понял никто. – Баруки еще раз помыл руки и взял в корзинке под раковиной полотенце. Затем сел и насухо вытер лицо, руки, плечи. – У меня не было к тебе особого отношения, потому что ты дружишь с Раулем или со стариком Палабрасом. Меня по-разному можно называть, но несправедливость – не мой порок.

– Тогда почему у нас нет новой интерактивной доски для расписания дежурств? Мы столько лет говорим о ней!

– А ты за нее заплатишь? Нет. Если все скинутся по десять евро, можно будет об этом поговорить. Или откажись от двухнедельной зарплаты, тогда мы купим такую доску.

– Может быть, мне в самом деле стоит перейти в «Таксинарию». Там не так жмутся с деньгами. За тринадцать лет, что я здесь работаю, компания не потратила на служащих и сотни евро. Мы сами красили комнату отдыха, а стулья вообще принесли со свалки!

– Вы получили шкафчики для личных вещей, как только попросили их.

– Это было больше десяти лет назад.

– Да ладно! Десять лет назад меня здесь еще не было. В свое время я многое здесь поменял. Ты прекрасно знаешь, что я помог установить новый пульт управления в диспетчерской.

– Это было много лет назад, и потом, ты ведь просто инвестировал в свое оборудование. Кроме того, многие водители не в восторге от новой системы.

– Отшельник, оглянись по сторонам! Ты больше не в своей прекрасной Дании. Вся страна в целом и каждый из нас в отдельности по уши в долгах. Жители материковой Испании не ездят отдыхать, потому что много задолжали банкам… Остров страдает от нехватки туристов, и у нас, как бы мы ни хотели, нет средств, чтобы баловать водителей.

– Хватит пудрить мне мозги финансовым кризисом. Вы могли что-то предпринять уже давно. Уж тебе-то в твоем роскошном доме с газоном жаловаться не приходится!

– Отшельник, выбирай выражения! Не забывай: ты не местный, не махореро.

– Я прошу тебя об одном: сделай что-нибудь. От меня отмахиваешься – ладно. Но послушай Анфила. Он-то махореро, и он принимает интересы компании близко к сердцу. А что ты для него сделал? Ничего. В общем, мне предложили работу в «Таксинарии», и я собираюсь ее принять.

Баруки подошел к раковине и снова вымыл руки.

– Отшельник, все мы делаем, что можем, – бросил он через плечо. – Играй, да не заигрывайся. Слышал я, что молодой Палабрас считает монетки на дне океана. Не такие это люди, которых можно дурачить – даже тем, у кого есть больше, чем у тебя. – Он повернулся к Эрхарду лицом. – Ты забыл, как мы каждый месяц переводим деньги твоей бывшей жене? А ведь такая операция совсем не проста. Наш бухгалтер все время жалуется, сколько трудов приходится положить. И все же мы тебе помогаем. А почему? Потому что я дал тебе слово. Вот что называется справедливостью.

– Думаешь, в другом месте мне не помогут?

Эрхард мрачно посмотрел на пустой стол. Ни одной бумажки, газеты, ни компьютера, ни телефона. Кажется, стол только что принесли в комнату. Он круто развернулся и ушел, не дожидаясь, пока Баруки скажет еще что-нибудь. Окончательный разрыв – и так быстро… Но, может, все и к лучшему.

По пути к выходу он поздоровался с Анфилом – механик лежал под «лексусом» Пондюэля. Пондюэль сидел у входа и болтал с водителем из «Таксинарии», который заехал выпить кофе. Разница между двумя таксопарками была незначительна, однако почти все вели себя так, словно играют в двух соперничающих футбольных клубах.

Обычно Пондюэль не слишком разговорчив, но, когда Эрхард спросил, как у него дела, он пожаловался на автосервис. Он не думает, что грек (так он называет Анфила) должен быть единственным механиком, который обслуживает тридцать водителей, подрабатывая в то же время в «Таксинарии» и водя «мазду» жены Марселиса. Эрхард некоторое время слушал и кивал, хотя и знал по опыту, что Пондюэль часами способен так ныть. Поэтому он вернулся в свою машину в сопровождении водителя из «Таксинарии». Ему лет тридцать пять или сорок, у него грубая кожа. Он сын водителя, погибшего в страшной катастрофе год назад во время праздника Девы Марии.

Увидев, что водитель из «Таксинарии» собирается сесть в свою машину, Эрхард похлопал его по плечу:

– Как тебе там, нравится? Я имею в виду – работать.

Водитель посмотрел на Эрхарда дружелюбно. Он представитель нового поколения – молодежи неинтересно участвовать в конкурентной борьбе, распрях и прочем идиотизме, который тянется из прошлого.

– По-моему, там как здесь.

– Ты когда-нибудь встречал Рауля Палабраса?

– Я видел его всего два раза.

– Хм… А ты знал, что владелец «Таксинарии» – Эммануэль Палабрас?

– Кьен сабе… Кто знает? Там всем распоряжается Марселис.

– Какой он? Строгий, как все говорят?

Водитель улыбнулся:

– Более или менее. Однажды он наорал на меня. Второй раз такое переживать не хочется.

– Из-за чего наорал?

– Я пожаловался на коробки, которые с прошлого лета загромождают комнату отдыха. Там такая теснота, что умещаются всего пять человек. Секретаршу выкинули из дома ее приятеля или что-то в этом роде, и она не нашла где жить. Поэтому она спит на диване у сменщицы, Лулу, а все ее вещи, одиннадцать коробок, стоят вдоль стен.

Эрхард засмеялся.

– Почему же Марселис не попросил ее убрать вещи?

– Сами понимаете, секретарша. – Водитель неопределенно махнул рукой.

– Разве Марселис не женат?

Водитель посмотрел на Эрхарда как на дурака.

– Между нами, я коплю деньги, чтобы открыть собственную компанию. Года через три я смогу стать независимым. Я не собираюсь сидеть за баранкой всю жизнь, как мой отец.

– Молодец, – похвалил Эрхард. Хотя, по правде говоря, он не думал, что на острове хватит места для трех таксомоторных парков. И два-то сосуществуют с трудом. – Что ж, приятно было с тобой побеседовать. Увидимся!

Эрхард поехал на стоянку на улице Богоматери Кармельской и встал в конец очереди. Может быть, удастся взять хоть нескольких пассажиров. Девушка-диспетчер сообщила, что ему кто-то звонил. Эрхард вошел в кафе «Боланьо» и стал ждать у телефона. Может быть, это Баруки. Он взял трубку после первого же гудка и услышал щелчок.

– Отшельник, ты нам не нужен!

– Кто говорит?

– Марселис Осасуна, мазафака! – Марселис практически кричал в трубку. Эрхард видел Марселиса лишь несколько раз, но все его знали. Кроме того, он печально известен своей любовью к английским ругательствам.

– С чего ты взял, что я буду у вас работать?

– А ты как думаешь, эстранхеро? Пусть Палабрас – мой босс, не он все решает.

Должно быть, ему передал Себастьяно.

– Я только спросил парня, как ему работается.

– У какого еще парня, на фиг?

– Да ладно, забудь. И потом, я еще не дал Эммануэлю Палабрасу ответа.

– Ходят слухи, что ты в «Вентуре» на всех наезжаешь. Учти, со мной этот номер не пройдет, получишь сдачу!

– Палабрас в курсе твоего звонка?

Молчание.

– Конечно нет. И если ты ему нажалуешься, тебе конец.

– Сплошные угрозы, – констатировал Эрхард, хотя он не собирался произносить эти слова вслух.

– Уж я слово сдержу. Я сил не жалел ради этой компании. Учти, эстранхеро, ты войдешь в логово льва! – Марселис зашуршал какими-то бумагами. – Может, ты и приятель Палабрасов, но я не допущу, чтобы ты заводил у нас свои порядки!

– Кто сказал, что я пойду к вам работать?

– А что, нет?

– Пока я думаю. Ответ Палабрасу дам через несколько дней.

– Тогда думай как следует, Отшельник! – Марселис отключился.

Какое-то время Эрхард стоял с черной пластмассовой трубкой в руке. Наконец он положил ее на рычаг и уставился в стену. На плакате, приклеенном среди прочих рядом с телефоном, – реклама одного из многих частных судов, которые ходят на Лансароте, Тенерифе, Гран-Канарию. Есть даже маленький паром, курсирующий между Иерро – самым западным и самым маленьким островом Канарского архипелага, – и Фуэртевентурой. На фотографии капитан, точнее тип в капитанской фуражке, поднимает бокал, словно пьет за здоровье пассажиров в баре. Решение пришло неожиданно. Следующие несколько часов он не будет думать о будущем – останется ли он таксистом или будет кем-то еще. Он поедет в Морро-Хабле, а оттуда поплывет в Санта-Крус. Потом он вспомнил о Беатрис и проклятом генераторе. Только один человек способен позаботиться о ней в его отсутствие.

Он вернулся к машине за записной книжкой. Бросил в автомат четвертак и набрал номер доктора.

Глава 43

Путешествие внушало тревогу. Ему странно было покидать остров, песчаную почву под ногами. Если не считать короткой поездки на остров Лобос – в 2008 году он ездил туда с Раулем и Беатрис смотреть на рифы, – он покидал Фуэртевентуру всего лишь в третий раз. Дважды он побывал на соседнем острове Лансароте, причем один раз ездил туда забирать свой «мерседес». Это было еще раньше, в 1999 году.

Эрхард долго сидел на верхней палубе под палящим солнцем. Целых десять часов ему было нечего делать. Боясь уснуть, он не пил спиртного. Вытряхивал орешки из липкого пакетика и не спеша забрасывал их в рот.

Капитан был вовсе не так приветлив, как на фото. Он сварлив и нескладен. Курил одну сигарету за другой у фальшборта и смотрел на воду с таким видом, как будто собирался прыгнуть за борт. Эрхард несколько раз заговаривал с ним, но их постоянно перебивали: все туристы хотели сфотографироваться с капитаном. Тот охотно отдавал честь и позировал для фото. Разумеется, он не настоящий капитан, а просто один из стюардов, чья задача – излучать капитанскую уверенность, в чем он, правда, не вполне преуспевал. Такого рода вещи всегда забавляли Рауля. Большие шишки в упадке. Побежденные. Рауль обожал доводить до белого каления политиков, полицейских и государственных служащих, унижая их идиотским паясничаньем, наблюдая, как те краснеют, когда барменша предлагает им текилу в стопке, зажатой между грудями. Он любил воровать у них шляпы и дергать их за галстуки, как кокетливая стриптизерша, засовывать купюры в их тесно сидящие брюки или посылать им двойную водку с зонтиками. Однажды он схватил такого типа за воротник просто потому, что тот одел своего сына в матросский костюмчик. Только поэтому…

Как Рауль посмел поднять руку на Беатрис?! Вполне логично предположить, что так все и было, и все же Эрхард не мог в это поверить. Он не хотел верить в то, что его друг способен на такое. Неужели он настолько неверно о нем судил? И как быть с теми словами, которые каким-то образом произнесла Беатрис? «Помоги мне… Отпусти меня».

Его раздражало, что он испытывает по отношению к Раулю смешанные чувства. Не чистую любовь или злость. Наверное, то же самое отец испытывает по отношению к сыну-повесе: порицает, проклинает, горюет.

Он пошел в маленький бар на верхней палубе, где тип в капитанской фуражке позировал для рекламного плаката. Купил последний пакетик орешков. Прошел день, наступил вечер; морские птицы – длинные черные создания с прямоугольными клювами – парили на ветру, который свистел над судном. Корабль приближался к суше.

Эрхард стоял на корме.

Вон он – остров Тенерифе.

Прошло много лет с тех пор, как Эрхард побывал там в последний раз. Когда он только прилетел на Канарские острова и искал, где бы остановиться, он провел несколько дней в дешевом отеле у пляжа. Пока корабль скользил по волнам к белой бухте, он смотрел на Тенерифе новыми глазами. Берег выше, а скалы краснее, чем на Фуэртевентуре; в целом Тенерифе выглядит внушительнее и намного привлекательнее того острова, где он предпочел жить. Эрхард думал о своей матери – она любила Копенгаген, когда они ездили в окрестностях парка развлечений «Тиволи», но боялась и ненавидела город, когда кто-нибудь из детей задерживался всего на две минуты. А как она переживала в тот раз, когда они ждали на Центральном вокзале отца и какой-то бездомный спросил у Торкильда, брата Эрхарда, не найдется ли у него огоньку… Очень мучительно жить, разрываясь между разрушительной ненавистью и глубоко угнездившейся любовью.

Он смотрел на остров. До него осталось совсем немного. Всякий раз, когда корабль нырял в волну, остров казался больше и прочнее.

У улицы Сентауро был жалкий вид. Она находится в деловом квартале. Но кафе белое и большое; скорее даже дискотека, чем кафе. Зал просторный, посередине небольшой атриум с пальмами, которые тянутся в дыру в крыше. Эрхард сел за столик возле одной из пальм и стал изучать меню, написанное от руки. Такое сейчас можно увидеть нечасто. Даже в самых грязных и дешевых распивочных в Корралехо обзавелись яркими, красочными меню с фламинго и заголовками, напечатанными разными шрифтами. Это меню серо-коричневое, нацарапанное курсивом с жирными точками над «i».

Должно быть, хозяйка кафе – женщина. На столах цветы в вазочках; такого он на Фуэртевентуре не видел. Интерьер приятный; здесь чисто и, судя по всему, недавно сделали ремонт. Официантки деловитые и веселые. Одна из них, довольно плотная девушка в тесной белой крестьянской блузке, зажгла свечу – подсвечник вставлен в старомодное тележное колесо. Потом она подошла к Эрхарду и чересчур льстиво осведомилась, приехал ли он сюда в отпуск. Он кивнул, и она достала блокнотик.

Пока он думал, официантка рассказала ему о ближайших достопримечательностях, которые ему следует посетить.

– Правда, лучше не в субботу, потому что по субботам здесь слишком много народу, и не ночью, потому что там тунисцы, и не около полудня, когда самое жаркое солнце.

Эрхард спросил, не из Калифорнии ли она, – оказалось, он угадал. Девушка засмеялась, сказала, что он произвел на нее сильное впечатление; потом спросила, откуда он приехал. Эрхард ответил. Девушка сообщила: несколько здешних официанток тоже с Фуэртевентуры. Потом она поведала, что живет над рестораном, в квартире, которую можно снимать первое время – лишь бы заработков хватало на квартплату. Когда-нибудь ей хотелось бы стать управляющей, только бы научиться. Эрхард заказал «Май-Тай» и покосился поверх меню в вырез блузки официантки. Прежде чем она отошла, он спросил, знает ли она Сёрена Холлисена. Девушка замялась. Вроде бы имя знакомое, но такого человека она не знает. Она зашла за стойку и обратилась к своей напарнице – сурового вида де вице с тугим «конским хвостом». Тараторя, калифорнийка не сводила с Эрхарда преданного взгляда, как будто он – ее богатый дедушка, который, возможно, подкинет ей деньжат на карманные расходы. Девица с «конским хвостом» равнодушно пила из бутылки.

Посчитав мелочь, Эрхард понял, что ему хватит всего на пару коктейлей и какую-нибудь закуску, но не на номер в отеле. Придется спать на пляже – что ж, ему не привыкать. Тут самое главное – напиться. Может быть, напиться понадобится в последний раз.

Не похоже, что фортуна готова повернуться к нему лицом; она уходит от него, утекая сквозь пальцы, как песок. Он запретил себе мрачные мысли. Почти двадцать лет его преследовали неудачи; он принимал неверные решения, жил неправильно и встречал не тех людей не в то время.

Обычно Эрхард чувствовал и даже говорил вслух, что опоздал на десять лет. Первые десять лет было слишком рано. Он женился еще совсем юнцом – этим все сказано. Ну, а последние двадцать лет он на десять лет опаздывает. Слишком поздно делать карьеру музыканта, слишком поздно знакомиться с милой женщиной, отдыхать и наслаждаться жизнью, как поступают многие его ровесники в Дании и его соотечественники, которые приезжают сюда в отпуск. И вот, посреди всего, что вокруг него происходит – с Раулем, Беатрис и мертвым мальчиком, – ему предоставили шанс, за который нужно хвататься. Каким бы трудным или глупым все ни оказалось. У него появилась возможность стать кем-то еще, стать кем-то. Может быть, ему удастся купить особняк на горе… Дом с садом. А на работе он будет сидеть и читать в кондиционированном кабинете, или спустится в автосервис и побеседует с Анфилом, или созовет совещание и будет угощать своих партнеров «капелькой виски».

Он еще не дал ответа Эммануэлю Палабрасу.

Утром, прежде чем выйти из дому, он позвонил Палабрасу и рассказал о разговоре с Баруки и о звонке Марселиса. Он не стал повторять все, что наговорил ему Марселис, хотя и сказал: Марселис не в восторге от потенциальной роли Эрхарда.

Эммануэль ответил:

– Бодливой корове бог рог не дает. Рауль тоже не раз вступал в стычки с Марселисом. Добро пожаловать в компанию, – добавил он.

Последними его словами были: «Скажите „да“, и я назначу вам жалованье, достойное директора». Утром Эрхарда ничто не смущало, но сейчас он сомневался в своих способностях. Чем именно Рауль занимался в компании? Если Эрхард возьмет на себя обязанности Рауля, не означает ли это, что ему придется сидеть тихо и держаться подальше от повседневных операций? Ему хотелось как-то заявить о себе; в конце концов, если ничего не выйдет, он всегда может подать в отставку. Кроме того, очень соблазнительны мысли о том, чтобы на время забыть о генераторе, иметь возможность перевести Беатрис в частную клинику в Пуэрто; может быть, пригласить Ааса с матерью к себе на кофе.

«Май-Тай» ему принесла девица с хвостом; коктейль стоял на блюдце. Он заплатил шестнадцать евро и еще четыре положил ей в ладонь. Это щедрые чаевые, и все же она смотрела на монеты так же равнодушно. Эрхард спросил, знает ли она Сёрена. Она ответила ему пронзительным взглядом. Может быть, она просто предпочитает девушек. Она смотрела на него так, словно думала, что мужчины – в основном напрасная трата времени.

– Что именно вас интересует?

– Сёрен Холлисен… Вы его знаете? Может быть, он ваш постоянный клиент?

– Я его знаю. Его здесь все знают.

– Откуда вы его знаете?

– То есть я не знаю его по-настоящему. По-настоящему его не знает никто.

– Но вы с ним знакомы.

– Знакома. – Она изобразила пальцами кавычки.

– Вы отсюда родом?

– С Фуэртевентуры.

– А! – протянул Эрхард. Но светский разговор с этой девицей его не интересовал. – Может быть, кто-нибудь знает его лучше, чем вы?

– Эллен.

– Кто такая Эллен?

– Владелица. Она англичанка. Сейчас Эллен в подсобке, но скоро уедет.

Эрхард поблагодарил ее и попробовал коктейль. Слишком сладкий. Слишком много сиропа и мало лайма. Зато хорошего, темного рома не пожалели. Он съел украшение – ананас и апельсин. Пока он жевал ананас, к его столику подсела женщина в голубой рубашке и черном брючном костюме. Она была похожа на мужчину с длинными волосами, собранными в пучок. Губы у нее такие узкие и сжаты так плотно, что напоминали линию, нарисованную тушью.

– Друг или враг? – спросила она с заметным ирландским акцентом.

Эрхард молча смотрел на нее.

– Вы ищете Сёрена Холлисона. – Она произнесла «Сорен». – Вы друг или враг?

– Ни то ни другое.

– Что он натворил?

– Насколько мне известно, ничего.

– Тогда почему вы его разыскиваете? Уж наверняка не потому, что он вам нравится?

Она держалась агрессивно. Эрхард сразу вспомнил допрос, который учинил ему Хассиб.

– Позвольте мне сказать ему об этом лично.

– Пожалуйста, только, чтобы встретиться с ним, вам придется поехать в Дакар. Ваше дело как-то связано с деньгами?

– Возможно, – уклончиво ответил Эрхард, чтобы отделаться от нее.

– К нам он уже не имеет никакого отношения. Мы сделали все от нас зависящее, чтобы снова встать на ноги после того хаоса, который он после себя оставил. И больше мы не хотим ни во что впутываться.

– Полегче, полегче, мисс…

– Блайд-Патрик. Эллен.

– Ясно, Эллен. Видите ли, я вообще не знаком с Сёреном.

– Вы из датской полиции?

– Нет. Что я из Дании, это верно, но я не был там много лет. Я живу на Фуэртевентуре.

– Ну, а я не видела его уже несколько месяцев – может, целый год. Но слышала, что он в Дакаре.

– Возможно, мне даже не придется с ним разговаривать. Надеюсь, вы сумеете мне помочь.

Его собеседница выпрямилась и огляделась, как будто боялась, что их могут подслушать. Но рядом с ними никого не было. На диване в дальнем углу сидела парочка; оба совершенно пьяные.

– Не желаю впутываться в очередное дерьмо Сёрена.

– Я ни во что вас не впутываю, – возразил Эрхард, доставая из кармана пакетик с клочком газеты внутри. – Вы не помните, на адрес кафе когда-нибудь приходила датская газета? Подписка была оформлена приблизительно в прошлом году…

Эллен посмотрела на обрывок и широко улыбнулась:

– Конечно, помню. Помню, потому что ее никто никогда не читал. Она называлась «Политикен». Просто валялась здесь. Как выяснилось, датчане к нам не заходят. А норвежцы и шведы, судя по всему, не интересуются датскими газетами.

– Когда вы на нее подписались?

– Не помню. С год назад… А потом она перестала приходить, и все. Подписку оформил Сёрен, но никто не знал, как ее отменить, поэтому мы просто выкидывали все газеты, которые приходили на наш адрес, в мусорный бак.

– Не исчез ли внезапно кто-то из ваших коллег за последние три месяца?

– Чтобы исчезали – такого не было. Некоторые уехали домой. В Англию, Испанию, Голландию – в общем, на ро дину.

– Не помните ли вы, чтобы ваша официантки беременели и делали аборт?

– Вы, датчане, так боитесь наступать на чьи-то мозоли! – Она засмеялась. – Но мне это нравится, лишь бы вы моих девушек не распугивали.

– Я пытаюсь кое-кому помочь. Пытаюсь разыскать подружку моего знакомого. В последний раз ее видели здесь с этой газетой.

Эллен наклонилась к нему и понизила голос:

– Если вы ищете девушек от восемнадцати до тридцати, которые не требуют от партнеров надевать презервативы, вы попали по адресу! Здесь полно таких девиц на всех стадиях беременности. Попадаются такие тощие – про них и не подумаешь, что они беременны, пока их не вывернет наизнанку на пол перед барной стойкой. Хотя местные жители, как говорят, добрые католики, их дочери – вовсе не монашки. Клиника в Санта-Крус неплохо зарабатывает на абортах. У нас здесь остров развлечений. Мужчинам все равно, а девицы слишком тупы. Все очень просто. Ваша знакомая – датчанка?

Эрхарду казалось, что мать – датчанка, потому что ребенка завернули в датскую газету, но теперь он ни в чем не был уверен. Он вспомнил фотографии мальчика.

– Возможно. Во всяком случае, кожа у нее светлая.

– Подружка вашего знакомого, говорите? Не очень-то много вам о ней известно!

– Кто-нибудь уносил газету домой? Может быть, какая-нибудь датчанка-посетительница?

– Знаете, каждый день, кроме воскресений, здесь тусуется полторы тысячи человек до самого восхода. Мог ли кто-то из них забрать газету домой? Трудно сказать. Я знаю, что мы их в основном выбрасывали. Они нам надоели.

– А когда вы перестали получать газеты?

– В октябре. Может, в ноябре.

– Что вы с ними делали? Куда вы их выкидывали?

Эллен пытливо посмотрела на Эрхарда, как будто он чего-то не понимает.

– Конечно, в мусорный бак.

– Можно взглянуть?

– Конечно. Баки с той стороны. Желаю приятно провести время!

Эрхард встал и пристально посмотрел на нее.

– В вашем коктейле «Май-Тай» слишком много сиропа. Не лейте так много или добавляйте больше сока лайма.

Глава 44

Он совсем не собирался рыться в мусорных контейнерах. Он сказал это просто для того, чтобы позлить ее. Зачем ему рыться в мусоре? Что он ищет? И что узнает, если увидит, куда они выкидывали газеты несколько месяцев назад? Довольно долго он просто бродил по улице, а потом зашел в бар, где на многочисленных телеэкранах показывали скачки.

Около одиннадцати он съел бутерброд с ветчиной и выпил самое дешевое пиво, какое нашел в меню. Он ни с кем не разговаривал. Учился быть директором: сидел, скрестив ноги, с достойным видом, едва заметно улыбаясь. Он помахал официанту – коротышке с фартуком под довольно выпуклой грудью. Эрхард заказал еще пиво. За барной стойкой сидела женщина; он мечтал произвести на нее впечатление разговором. Он понимал, что чувствует себя так уверенно только потому, что уехал на Тенерифе. Дома он бы не пыжился так, как здесь. Женщина, по меньшей мере на двадцать лет моложе его, сидела к нему спиной, но он видел ее позвоночник, который проступал сквозь тонкое желтое платье. Она даже не смотрела в его сторону; она была увлечена перепиской по мобильному телефону.

Поев, он спустился на пляж. Пора было искать место для сна. Он устал, измотан. Заказал в баре еще пиво навынос. Как и сказала владелица, вечером кафе «Рустика» переполнено. Люди высовывались из окон и сидели во дворике; гремела музыка. Ночная жизнь здесь немного другая, чем на Фуэртевентуре. Здесь градус развлечения другой. Похоже, сюда приезжают более богатые юнцы. Он медленно прошел мимо кафе и остановился на тропинке, которая огибает здание. Издали доносился запах мусорных контейнеров; при свете уличных фонарей они были похожи на бензобаки. Какая-то парочка пылко обнималась за углом. Эрхард громко покашлял, давая понять, что он рядом, и быстро прошел мимо них в переулок. Справа от него высокая стена кафе без окон. Метрах в тридцати впереди желтый прямоугольник – открытая дверь, которая выходит из кухни на задний двор. Слева – высокая сетчатая ограда, за которой, судя по всему, находится контейнерный терминал. Краем глаза Эрхард заметил какое-то движение; стая гибких, мяукающих кошек шныряла мимо его ног. В темноте они все казались серыми. Воняло здесь страшно – не от кошек, а от переполненного мусорного бака. Из-под крышки торчали завязанные черные мусорные пакеты. Он направился к открытой двери; оттуда слышался рэп. На крыльцо вышел молодой судомойщик-марокканец в желтых резиновых перчатках; у него перекур. Свет от двери освещал сетку и стоящий вдоль нее ряд плетеных корзин, бутылок, коробок и пакетов с гнилыми фруктами; от них исходила сладковатая вонь. Эрхард молча стоял, наконец судомойщик заметил его и кивнул. Наверное, не посмел заговорить первым. Но ведь никто не запрещает Эрхарду здесь находиться.

– Газеты? – спросил Эрхард, кивая в сторону мусорного бака.

Парень, который, судя по всему, его не понял, снова кивнул.

– Там есть газеты? – Эрхард показал на корзины.

– Нет, газету кладите вон туда. Они пойдут на переработку.

Эрхард вернулся к высокому черному баку, мимо которого он уже проходил. Заглянул внутрь. Контейнер почти до краев заполнен газетами на испанском и английском. Он вытащил несколько штук. Вчерашние. За вторник. За воскресенье.

– Зачем они вам понадобились? – спросил судомойщик. – Если укрыться надо, возьмите у меня одеяло. Сегодня ночью будет холодно.

Эрхард хотел ответить, но заметил широкую дыру в ограде рядом с тем баком, куда убирают газеты.

– Что там? Только контейнеры?

Судомойщик успел закурить еще одну сигарету и сидел на складном стуле у двери.

– Склады, грузоперевозки, импорт-экспорт, мебель, антиквариат. Все, что влезает в контейнер. Хозяева не любят, когда кто-то ходит по их территории, но ограду не чинят.

– Зачем кому-то там ходить? Срезают дорогу, что ли?

– Иногда хозяева больших домов на набережной устраивают большие вечеринки; если идти по прямой, дорога занимает всего пять минут, а если в обход – пятнадцать.

– У вас есть фонарь? – спросил Эрхард и, не дожидаясь ответа, полез в дыру.

* * *

Он прошел через весь контейнерный терминал, но не заметил ничего особенно интересного. С одной стороны, там темно; горели только старые уличные фонари, словно выросшие из автомобильных шин. С другой стороны, он не обнаружил ничего примечательного. Судомойщик прав. Многие контейнеры заперты прочными навесными замками. Однако некоторые контейнеры были открыты, и в них, судя по всему, можно найти все что угодно. Коробки, свертки, упакованные в пузырчатую пленку, какие-то хрупкие предметы – они помечены специальной маркировкой и дополнительно проложены пенополиуретаном. А кое-где валялся металлолом; он заметил старые велосипеды. У самого шоссе, метрах в ста от сторожки и шлагбаума, который ограничивает въезд на терминал, стояли несколько контейнеров-рефрижераторов, трейлеров и пикапчиков. Там же были свалены, судя по всему, стройматериалы. Эрхард прошел мимо охранника, который увлеченно смотрел фильм с Сильвестром Сталлоне, и пошел дальше, к пляжу. Подсел к костру – его развел скульптор, который ваяет из песка. Рядом лежал пес.

Они по очереди пили из горлышка принесенное Эрхардом пиво; псу тоже налили немного в металлическую миску. Эрхард разомлел от жара и монотонного голоса скульптора. Тот рассказывал о Лансароте в восьмидесятых годах: тогда марокканские рыбаки набивали свои суденышки людьми и нарочно направляли их на рифы, чтобы их спасли и доставили на сушу. Эрхарду показалось, что он уже встречал этого человека раньше; чем-то он был похож на одного известного бизнесмена, которого обвинили в мошенничестве. Потом он заснул. Ненадолго проснулся, когда скульптор укрывал его старыми полотенцами, пальто и одеялами, и снова заснул. Встало солнце. Наверное, скульптор собрал свои пожитки и рано ушел, прихватив пса; проснувшись около восьми, Эрхард увидел на песке их следы. Он долго сидел и смотрел на океан.

Глава 45

После обеда он вернулся на Фуэртевентуру. Нашел свою машину – она одиноко стояла на маленькой парковке у гавани. На крыше сидела чайка. Прогнав птицу, Эрхард поехал на север, гадая, как ему все не испортить. Теперь все зависело от него; он не может прибегать к своим старым способам решения проблем.

Приехав на пятнадцать-двадцать минут позже, он увидел Ааса. Тот стоял в воротах «Дома святой Марисы» вместе с Лианой, одной из монахинь. Он остановился рядом с ними, и Аас сел в машину. Монахиня наклонилась к окошку и постучала по стеклу тонким пальцем:

– Он очень расстраивается, когда вы опаздываете! Вам нужно быть пунктуальным. Он не любит ждать.

– Я договорился с Моникой, что сегодня заберу его в три пятнадцать.

– Плохо уже то, что вы поменяли время. Он ведь отлично знает, который час.

– Понимаю, сестра.

Всякий раз, разговаривая с монахинями, Эрхард почему-то чувствовал себя полным идиотом.

– Но хуже всего, что вы на пятнадцать минут опоздали. Сейчас уже половина четвертого!

– Извините. – Эрхард терпеть не мог такие мелкие стычки. Он ведь не собирался опаздывать! Просто так получилось.

– Я сообщу его матери, что вы опаздываете. Наверное, она волнуется.

– Спасибо, – кивнул Эрхард. Он бы предпочел, чтобы Монике ничего не говорили.

Они выехали из Корралехо и двинулись в сторону дюн. Эрхард побрызгал стеклоомывателем на лобовое стекло. Аасу это нравится; он смеется – значит, доволен. Он не обиделся на Эрхарда; рядом с Аасом и Эрхард чувствовал себя свободнее.

– Я был на другом острове. На Тенерифе.

«Да? И что ты там делал?»

– Искал мать… того маленького мальчика.

«Нашел?»

– Сам пока не понимаю. Может быть.

«И как там? Есть песок и скалы, как здесь?»

– Там есть зеленые пальмы, как в «Доме святой Марисы». Высокие утесы, которые поднимаются из воды. Рядом с этими утесами стоят дома тамошних богачей. Еще там есть пляж с белыми шезлонгами, где по вечерам граблями разравнивают песок. И есть бухточка, где я сидел со старым знакомым. Мы смотрели, как чернеет море, и говорили о тебе.

Аас покосился на Эрхарда. Мальчик все понимал.

– Когда-нибудь мы с тобой поплывем на корабле. Отправимся на большой остров. Надеюсь, Лиана не будет злиться. Может быть, и твоя мама захочет поехать с нами.

Эрхард хотел рассказать Аасу о том, что Эммануэль предложил ему работу. О том, что жизнь налаживается. Но боялся, что новость смутит и расстроит Ааса. Он не любит перемены. С ним надо следить за словами.

Проезжая Антигуа, они дружно смеялись над мужчиной, который гнался за шляпой, сорванной с его головы ветром.

Эрхарду хотелось бы, чтобы Аас сам пошел домой, но на крыльце их уже ждет Моника. Эрхард вылез из машины вместе с Аасом и с виноватым видом кивнул Монике, беря вину на себя. Аас прошел мимо Моники в дом.

– Лиана уже звонила?

– Что случилось?

– Я задержался.

– Не знаю, во что вы впутались, но надеюсь, Аас и дальше сможет на вас рассчитывать?

– Я ни во что не впутался.

– Ничего страшного, если вы звоните и предупреждаете, что заедете за ним в другое время, как вчера, но если вы начинаете нарушать слово, опаздывать и…

– Я ни во что не впутался.

– Вы неожиданно приезжаете рано утром, потом вдруг куда-то срываетесь… Что происходит?

– То, что происходит, никак не повлияет на Ааса.

– Вы больше не опоздаете?

– Обещаю, – сказал Эрхард, а сам подумал: его обещания копятся, их все больше…

– Ваша поездка имеет какое-то отношение к адресу, который я вам нашла?

– Да.

– Это что-то противозаконное?

Эрхард усмехнулся.

Она повторила вопрос.

– Нет, что вы! Наоборот. Я кое-кого ищу.

– Девушку с фотографии?

– Нет. Она просто помогла мне кое с чем, – объяснил он. Не стоит посвящать во все Монику. Он боялся рассказывать ей о своих планах – вдруг ему не удастся найти мать. – Я ищу… одного пропавшего друга.

– Какого еще друга? – недоверчиво спросила Моника.

– Рауля Палабраса, – ответил Эрхард, потому что не мог придумать ничего получше.

– Он ваш друг?

– Да.

Моника долго смотрела на него, и он внезапно почувствовал себя старым. Как будто она впервые увидела его по-настоящему – его возраст, его морщинистое лицо.

– Мне все равно, чем вы занимаетесь и кто ваши друзья. Лишь бы вы не подводили моего сына. Лишь бы такое больше не повторялось! – Ее глаза наполнились слезами.

Ему захотелось положить руку ей на плечо. Но Моника уже входила в дом.

– Я собиралась пригласить вас на ранний ужин, – сказала она обернувшись к нему, – но сейчас мое приглашение, наверное, уже неактуально. Жду вас в восемь часов.

Впервые она вот так ему приказала.

Ему даже оправдываться не хотелось. Он бы в любом случае не остался на ужин. Врач провел в его доме вчерашнюю ночь и сегодняшнее утро, но сейчас Эрхарду срочно надо домой, чтобы заправить генератор. Ссутулившись, он побрел к машине.

Он уже семнадцать лет не ссорился с женщинами. После Аннет. В каком-то смысле все, что происходило, ему было знакомо; он испытывал одновременно радость узнавания и досаду. Как будто они играли в давно знакомую настольную игру по другим правилам. Нет установленных истин и не на что сослаться; правда, он догадывался: слова не имеют никакого отношения к истинному содержанию их разговора. Ему хотелось поскорее уехать и больше никогда не возвращаться.

Вместе с тем ему хотелось сдержать слово, данное Монике и Аасу.

В голове у него бушевал бешеный вихрь эмоций и мыслей.

Глава 46

Заправляя генератор топливом, он услышал, как в доме звонит телефон. Редкий случай! Поскольку он не залил и половины бака, не спешил снять трубку. Телефон умолк. Эрхард зашел в чулан, поменял Беатрис мочеприемник. Снова зазвонил телефон. Он не мог бросить мешочек, который держал в руках. Глядя на Беатрис, он невольно подумал о том, что и ее подвел. Прошло несколько дней с тех пор, как он стоял у ее постели и разговаривал с ней. Он не знал, что ей сказать, поэтому просто стоял и слушал, как она дышит с помощью аппарата.

Телефон зазвонил в третий раз. Он мрачно посмотрел на зеленую пластмассовую трубку и, наконец, снял ее.

– Где вы были? – кричал Эммануэль Палабрас.

– На юге.

– Я поговорил с Марселисом.

– Вы его уволили?

– Полегче, друг мой! Атмосфера прояснилась, и теперь можно привести дела в порядок.

– Я ведь еще не принял вашего предложения.

– Но примете.

Уверенность Палабраса раздражала Эрхарда. У него было странное чувство, что все подстроено: папаша Палабрас будет им командовать. Но он не имел права злиться.

– Да, – ответил он.

– Вот и хорошо, друг мой. Вот и хорошо.

Эрхарду хотелось больше узнать о таксомоторной компании и ее финансах. Он сказал, что должен взглянуть в бухгалтерские книги. Палабрас не понимал, зачем ему это. Рауля такие скучные материи вообще не интересовали; Эммануэль считал, что Эрхард лишь напрасно потратит время. Рауля нет уже больше десяти дней, да и раньше он халатно относился к своим обязанностям, поэтому Эрхарду нужно как можно скорее приступать к делу.

– Чего именно вы от меня ждете? Что я должен делать?

– Присматривайте за нерадивыми водителями, подписывайте хорошие контракты. Постепенно поймете.

– У меня есть кое-какой опыт в бухгалтерии… с прежних времен.

– Настройщик, вы не перестаете меня удивлять, – заявил Палабрас после паузы.

– Если вы хотите, чтобы я работал в связке с Марселисом, я должен подробно изучить финансы.

– Не сомневаюсь, Марселис выкроит несколько часов, чтобы ввести вас в курс дела. Во время хорошего обеда, – добавил Эммануэль и сменил тему. – И пожалуйста, поживите в квартире Рауля. Платить за нее буду я. Поживите несколько месяцев; мы ее продадим, когда спрос вырастет. К тому времени вы успеете немного отложить и сможете купить себе квартиру. Говорят, скоро недвижимость вырастет в цене.

Эрхард не знал, что и думать.

– А как же Рауль? Что, если он вернется?

– Больше не произносите при мне его имени.

– Палабрас, он ваш сын!

– Он умер.

– Никто ничего не знает наверняка. Полицейские утверждают, что он покинул остров, но вы ведь его знаете. Он может быть в Дакаре… или даже в Мадриде! Прошло ведь всего… кажется, одиннадцать дней? Раньше он, бывало, отсутствовал и по месяцу.

– Он умер. Квартиру нужно очистить и выкинуть все его барахло. – Эрхард не понимал, доподлинно ли известно Палабрасу о том, что Рауль умер, или он просто привык настаивать на своем.

– Разве нельзя просто упаковать его вещи и сохранить?

– Почему вы его защищаете?

Эрхард покосился на дверь чулана.

– Как он умер?

– Покончил с собой после того, как опозорил своего отца.

Эрхард подумал: «Самоубийство совершенно не в духе Рауля. Он не только не покончил бы с собой, но и не стал бы жалеть о том, что пошел против воли отца».

– Откуда вы знаете?

– Настройщик, зачем вы лезете в то, что вас совершенно не касается? Повторяю, больше не желаю слышать о нем!

– Я не могу переехать в его квартиру, где стоят все его вещи; это слишком странно. А как же его бумаги и поваренные книги? А его коллекции пластинок восьмидесятых годов, фотографий и вин?

– Повторяю, не желаю больше о нем слышать! Вино можете выпить, а остальное выбросьте. Наймите кого-нибудь, пусть вынесут весь хлам. Делайте что хотите. Въезжайте туда, если хотите. Если предпочитаете свою лачугу в Маханичо, дело ваше. Мне нужно одно: чтобы вы выглядели прилично и не опаздывали на работу. Да, и не вздумайте жадничать, когда будете угощать клиентов обедом.

– Я подумаю, – сказал Эрхард. Он не сказал Палабрасу, что ключ от квартиры Рауля у него. Он не сказал, что с радостью променял бы пещеру на квартиру. Если он переедет к Раулю, многое станет проще. Там есть вещи Беатрис. Она будет лежать на хорошей кровати, а ему не придется постоянно следить за генератором и заправлять его топливом. Если Рауль в ближайшем будущем не вернется или в самом деле умер, никому не будет хуже, если Эрхард поживет несколько месяцев в роскошных условиях. Он останется там до тех пор, пока Беатрис не станет лучше, а у него не появятся деньги, чтобы купить себе жилье. Жилье, достойное директора.

– Пользуйтесь случаем, Настройщик! Я договорюсь о встрече с Марселисом. Если у вас будут с ним проблемы, звоните мне.

Палабрас нажал отбой.

Эрхард налил себе вина, достал из стиральной машины брюки, трусы и полотенца. Мокрые вещи слишком долго пролежали в барабане, и от них плохо пахло. Он развесил белье на веревке. Лорел что-то жевал – Эрхард опознал рукав одной из своих рубашек. Такое время от времени случалось. Одежда падала с веревок, пропадала, а потом в козлином дерьме обнаруживались молния или пуговицы. Он рассыпал по земле сухой корм из миски; козел нехотя отвернулся от бельевой веревки. Эрхард надеялся, что корм привлечет и Харди, – но его не было видно; возможно, он бродит за большой скалой.

Вдруг он вспомнил Билла Хаджи и диких собак.

Что, если они еще больше оголодали? Интересно, способны ли они завалить и сожрать козла? Да, наверное – если, например, козел сломал ногу или застрял между утесами. Он посмотрел на сухую землю. Кто-то недавно ее рыл – козлы? Все в нашем мире не случайно. За всем есть своя история. Есть она и у машины на пляже, картонной коробки, газеты. За ними кроется ряд поступков, какими бы непонятными они пока ни казались.

Мать не бросает своего ребенка без причины. На нее давило какое-то бремя… Она не воплощение зла, не эгоистка. А может, именно потому, что она хорошая, но понимала, что ее ждет, она и хотела избавить своего ребенка от мук взросления. Да, она преступница, но совершила преступление из любви, из альтруистической заботы о благополучии ребенка. Скорее всего, ребенок был оставлен в коробке потому, что его мать утопилась, а машину бросила на пляже. Может быть, она заходила в кафе «Рустика», схватила первые попавшиеся газеты и запихнула их в сумочку… Эрхард пока не понимал, при чем здесь газета, но был уверен, что какая-то связь все же есть.

Несколько часов он возил пассажиров, а ровно в восемь приехал за Аасом. Моника упорно молчала. Эрхарду показалось, что она все время украдкой поглядывает на него, поэтому он не смотрел ей в глаза.

– Она думает, что я идиот, да? – спросил он Ааса.

«Ты опоздал, только и всего».

– Она не считает меня плохим человеком?

«Она слишком порядочная и никогда никого не обижает».

– В том-то и трудность. Твоя мама слишком порядочная. Есть у нее какие-нибудь недостатки или привычки, которые тебя раздражают?

«Она любит влажные поцелуи».

– Так поступают все матери, когда целуют своих детей.

«Еще она плохо готовит. Санкочадо у нее все время выкипает, и рыба просто ужасная».

Эрхард засмеялся.

– А я вообще не умею готовить санкочадо. Ни разу не пробовал.

«И я тоже».

– Ну а что она любит делать?

«Любит ухаживать за своими странными растениями – суккулентами, олеандрами, райскими птицами. Она разговаривает с ними и поливает их из маленькой зеленой лейки, похожей на жестянку из-под масла. Она умеет оживлять засохшие растения. Я видел это собственными глазами. Сухой стебель превращается в большой красный цветок. Как в Библии у монахинь. Она умеет оживлять мертвых».

– Твоя мама – настоящее чудо… Как и сестра Лиана. Смотри, она нас уже ждет!

Сестра Лиана молча повела Ааса в ворота, как отбившегося от стада козленка.

Он взял с собой лучшую одежду; порывшись в нижнем белье, нашел целые трусы. Захватил компакт-диски и шесть книг, которые еще не прочел. Потом выберет. К вещам прибавил коробку из-под сигар с фотографиями. Вынул продукты из холодильника. Постоял на пороге, посмотрел на гору, выпил за здоровье Лорела. Завывал ветер, хлопала крыша. Потом он уложил в багажник капельницу, катетер, аппарат ИВЛ и поспешил к Беатрис, чтобы поскорее отнести ее в машину. Уложил ее на заднее сиденье, укрыл одеялом. Потом выключил электричество и вырубил генератор в сарае. Стало темно и тихо. Бывшей пастушьей хижины не видно в темноте. Семья хозяина, фермера, живет за перевалом; его стадо пасется на вольном выпасе. Так как козы часто приходили на эту сторону горы, где меньше ветра, фермер построил хижину для сына, который пас коз. В начале восьмидесятых цена на скот упала, и большую ферму продали с аукциона. Ее приобрела компания по продаже недвижимости. Новые владельцы решили сдавать пастушью хижину; аренда оказалась доступной самым малообеспеченным. В придачу к хижине арендатору достались два козла – новые владельцы не знали, что с ними делать. Эрхард не разбирался в животноводстве, но привязался к Лорелу и Харди; он считал себя обязанным заботиться о них даже после того, как переедет в центр города.

Он разбросал вокруг дома несколько пригоршней корма, чтобы им не пришлось долго искать. Несколько раз позвал их, но они никогда не приходят на зов.

Он уложил Беатрис в постель, а сам лег на диван и укрылся одеялом. Спал он урывками, часто просыпался с чувством, будто забыл что-то важное. Всматриваясь в серый сумрак, прислушивался к новым звукам: грохочет лифт, сипят водопроводные трубы, слышатся голоса с улицы. Утром выпил остатки растворимого кофе дорогой марки, «Себреса», с пенкой. Видно, что квартиру недавно убирали. Тем не менее он протер тряпкой полки, столы и двери. Выдвигая ящики, вымыл их, разложил свои вещи. Выстирал одеяла и постельное белье Рауля. В том, что касается уборки, он чувствовал себя неорганизованным и никчемным дилетантом. С тех пор как он поселился на Фуэртевентуре, он ни разу не наводил порядок в своем жилище и ни разу не видел, как при нем прибирали другие. Он выбросил все содержимое кухонных шкафчиков и набил их запасами, купленными в «Гипердино».

Он обедал, сидя напротив Беатрис. Ее лицо больше не возбуждало, оно лишилось выразительности; стало напоминать маску светло-бежевого цвета. Она настолько хрупка, что кажется, вот-вот рассыплется. Эрхард снял с нее маску аппарата ИВЛ и провел по ее губам пальцем, смоченным водой. Он больше не слышал тех слов, но помнил, как слышал их, когда сидел рядом с ней, забыв о тихом посвистывании аппарата и дыша в унисон с ней. Ему очень нужно было снова услышать те слова. Очень нужно было понять, что он делает и почему. Если он это поймет, не будет чувствовать себя таким одиноким. Он провел пальцами по ее губам, ощущая каждую трещинку. Палец замер на краю губ, за которыми приоткрылась темная пещера рта. Стоит ему чуть надавить, и его палец уйдет туда – в самую красивую женскую пропасть, единственное место, где содержание способно посоперничать с формой. У Аннет рот был ничем не примечательным; он понял это не сразу, много лет удивляясь, почему она кажется ему такой заурядной. Аннет по многим приметам можно было назвать привлекательной. У нее были длинные прямые волосы, которые постепенно становились серебристыми. Многие друзья завидовали Эрхарду, потому что со стороны казалось, будто у нее большая грудь. Но губы, рот… за много лет он привык к ним. И все же очень трудно было рассмешить ее или заставить улыбаться. День за днем, терпя поражение, он понимал, что с годами ее губы будут все тверже. И только когда он ее оставил, начал обвинять ее мать, ее семью, ее социальное положение. Обстановка в ее семье была такой трудной и суровой, что четыре дочери – Аннет была младшей – редко улыбались. Как будто у них отсутствовали необходимые для улыбки лицевые мышцы.

Зато у Беатрис улыбка лучезарная. Она из тех женщин, которые способны всего добиться одной улыбкой. Маленькая девочка, которая сидит впереди отца на мотороллере, большая девочка, которая получает свою первую работу, взрослая женщина, которая решает, кого из мужчин она сведет с ума…

«Помоги мне… Отпусти меня». То, что он иногда слышит, пожалуй, не назовешь словами. Она подает ему сигналы, еле слышные из-за свиста аппарата. Он зовет ее, наклоняется к ней, разговаривает с ней шепотом, чувствует тепло у нее за ушами. «Что мне сделать, Беатрис? Чего ты хочешь?» Ему кажется, что она отвечает. Грудь поднимается и опускается, ею завладевает какая-то сила, лицо подрагивает. Но вот журчит катетер, и в мочеприемник стекает зеленоватая жидкость. Эрхарда поражает, насколько она беззащитна. Он осторожно накладывает маску на место и переворачивает ее на другой бок. Она передает сигналы, но слышит ее только он, и только он сейчас способен ей помочь. Обычно он не любит взваливать на себя дополнительную ответственность или играть такую роль, но, кроме него, никто не в силах ей помочь. Только он. Только его настойчивый голос.

Он с новыми силами взялся за уборку. Настроил красивый приемник Рауля на канал «Радио Муча» и пропылесосил квартиру под громкую музыку. Выйдя в прихожую, он заметил письмо, прислоненное к вазе на комоде. Кто-то побывал в квартире в его отсутствие. Письмо от Эммануэля Палабраса:

«Кабинет Марселиса. Понедельник, 13:00».

Эрхард был поражен; до него только что дошло, насколько влиятелен Эммануэль Палабрас. Эммануэль все-таки заставил Марселиса встретиться с ним! Эрхарда переполняла радость, которую не в состоянии было погасить даже нежелание встречаться с Марселисом, тем более о чем-то его спрашивать, чему-то у него учиться. Марселис не отличался ни особым дружелюбием, ни открытостью; скорее всего, он постарается отмахнуться от Эрхарда. Он заранее решил, что Эрхард ничего не понимает ни в экономике, ни в руководстве. Таксист – что с него взять?

Сам Марселис никогда не работал водителем и, скорее всего, ни разу в жизни не сидел за рулем такси. До прихода в «Таксинарию» он работал в службе доставки «Сервисио Канариас», печально известной высокими ценами и ненадежными курьерами. Эрхард не знал, чем конкретно там занимался Марселис.

Стоя у двери в прихожей, он вдруг задался вопросом: у кого еще есть ключи от этой квартиры? Сейчас, если он хочет, чтобы все шло так, как он наметил, он должен быстро соображать, никому не доверять и ожидать худшего. Он выдвинул ящики комода, достал оттуда все ключи, положил рядом связку ключей от квартиры и машины Рауля. Всего есть два ключа от квартиры, три ключа непонятно от чего и один комплект ключей от машины. Попробовав оба ключа и убедившись, что они отпирают входную дверь, он перешел в кабинет и стал рыться на полке. Он искал тонкую голубую с белым телефонную книжку. Пролистал ее до буквы «С» и нашел единственную слесарную мастерскую в городе. Фамилия слесаря – Сараго. Эрхард позвонил в мастерскую и вызвал слесаря на пятницу, на восемь вечера.

Он изучил ключи от машины Рауля. Почему-то ему казалось, что ездить в машине Рауля даже хуже, чем поселиться в его квартире. Машина была одной из любимых игрушек Рауля. Он обожал нажимать на кнопки, гордился белым кожаным салоном, со свистом рассекал по шоссе FV-1. Взяв эту машину, Эрхард как будто отпихнет Рауля в сторону. Он понимал, в чем тут дело. С детства ему внушали, что хорошее в жизни надо заслужить. Он же видел, что хорошего никто не заслуживал. Он рано понял, что счастье не просто капризно, оно нелепо. Хотя его отец всю жизнь трудился, тянул лямку, не прося ни у кого помощи, под конец он впал в старческий маразм и, сам ничего не понимая, злобно утверждал: ему никогда ничего не давали. А что, собственно, плохого происходит, если тебе что-то дают? Что плохого в том, чтобы подбирать крохи, которые тебе подбрасывает жизнь? Почему не взять что-то хорошее, не принять дар как своего рода подаяние пьяному уличному музыканту, независимо от того, заработал ты это хорошее или нет? Теперь настала очередь Эрхарда наслаждаться радостями жизни, пусть даже он их и не заслужил.

Во второй половине дня он поехал в диспетчерскую. Он никогда не умел хорошо расставаться, плавно переходить от одного к другому или постепенно менять передачи. Он не был в восторге от грядущих перемен, но чему быть, того не миновать. Нет причины скрывать, что он уходит с радостью. Нет причины для дружеских жестов и добрых слов. Прощаться – значит прощаться.

Но от этого ему не было легче. Не было менее больно. Бросив Аннет и девочек, он чувствовал себя ужасно. Но тогда он пережил простой, резкий, недвусмысленный разрыв. Тогда он не ходил вокруг да около, увиливая от прямого ответа, выдумывая разные предлоги; он не звонил по ночам, не просил понять и простить его. Он помнил, как отвел Метте в школу и остановился на лестнице, глядя, как она идет по коридору. На следующий день он ушел. Так что, хотя он много лет проработал в «Такси Вентуре», все закончится здесь, сейчас, сегодня. Остается бумажная работа; нужно оформить возврат «мерседеса», который он официально арендовал у компании. Но никакого желания объясняться, произносить речи, устраивать спектакль у него нет. Он подъехал к зданию автосервиса; все как-то странно смотрели на него. Наверное, все уже всё знают. Ему было наплевать. Он пропылесосил салон, выбил коврики о решетку, вымыл и просушил панели, промыл фары и стекла, протер порожки. Опустошил бардачок и выкинул содержимое в мусорный бак; снял с зеркала заднего вида цепочку. Ключи от машины он положил на стол механика Анфила. Только потом он вошел внутрь. Фелиа, единственная женщина-водитель в компании, очень серьезная, стояла у своего шкафчика и раскладывала квитанции. Эрхард переложил из шкафчика в целлофановый пакет свои немногочисленные пожитки. Собрав все, он ушел.

Диспетчерская находилась на окраине Корралехо; пешком пришлось долго добираться туда по длинной, мрачной дороге. В конце ее он перешел канаву и пересек заброшенную стройку. На ржавых бочках сидели кошки.

Он много раз, наверное больше тысячи, ездил по этой дороге, но никогда не обращал внимания на контейнеры. А теперь обратил. Как и на Тенерифе, они стоят на асфальтированной площадке, обнесенной ржавой сетчатой оградой. Сквозь трещины в асфальте проросли сорняки. Он протиснулся сквозь дыру в ограде и осмотрел первый ряд контейнеров.

Кто-то доставил их сюда. Когда их привозят – непонятно; они просто стоят здесь. Одни заперты, другие открыты. По ночам они прибывают в порт на синих супертанкерах в потеках ржавчины. Утром их доставляют на сушу и привозят сюда, на эту асфальтированную площадку. Извлекают содержимое, развозят по адресам. Работает невидимый механизм потребления, хорошо смазанный, безотказный и неодушевленный. Неожиданно Эрхард вспомнил, что он видел на Тенерифе контейнер со старым «фольксвагеном». Конечно, он разглядел только часть машины и узнал марку по характерным фарам. Интересно, откуда поступают машины? И как их переправляют на Фуэртевентуру? Эрхард этого не знал. Он никогда не задумывался над тем, откуда на остров попадают машины. Может, из Барселоны? Он провел рукой по шершавой двери контейнера, заглянул внутрь – там было темно. Темнее темноты. В таком контейнере без труда поместится машина.

С той машиной что-то было не так. Резонно предположить, что кто-то приехал на ней из Пуэрто и бросил на пляже. От Пуэрто до Котильо примерно пятьдесят километров, если ехать через Корралехо. Но по документам машина должна была находиться в Лиссабоне! И номерные знаки отсутствуют…

Итак, вот факты:

Неизвестная мать.

Мертвый младенец.

Газетные обрывки с Тенерифе.

Машина угнана из Амстердама?

Пляж в Котильо. Отлив.

Скорее всего, мать с младенцем прибыла на Фуэртевентуру с Тенерифе. Они переправились на рыболовецком траулере, на круизном лайнере или на частной яхте. Что-то произошло, ребенок умирает, и мать заворачивает его в газету, которую прихватила в случайном кафе. Попав в Пуэрто, она угоняет машину, снимает номерные знаки и пытается заехать в воду со своим уже мертвым ребенком. Но машина вязнет в песке… Мать тонет в море, бросив мертвого мальчика в коробке на заднем сиденье.

Вроде бы все сходится с результатами полицейского расследования. В пользу их версии говорит и то, что Эрхард обнаружил газету на Тенерифе, и то, что машина стояла на пляже во время прилива, как показано на фотографиях Лихорадки-Митч, сделанных на пляже. Он посмотрел на кошку, которая пробежала между контейнерами и скрылась под кустом, подумал: нет, тут что-то другое. Что-то совершенно другое. Он стоял и разглядывал дверцы контейнера и замок. Замок устанавливают на вертикальную штангу длиной в руку; штанга с двумя планками, наверху и внизу. Эрхард несколько раз открыл и закрыл дверцы. Запорный механизм выглядел простым, но довольно прочным. У них в «Такси Вентуре» был старый трейлер, который запирался примерно так же. Только приходилось тянуть штангу вверх; если не задвинуть ее до конца, дверца иногда откидывалась сама по себе. Здесь же штанга опускается вниз; благодаря силе тяжести контейнер не откроется самопроизвольно, даже если не заперт на замок. Он перешел к другому открытому контейнеру, потом к третьему. Запорные механизмы везде были разные.

Эрхард не понимал, что это значит. Он бродил между контейнерами и в конце концов вышел на просторную площадку, где были сложены листы фанеры. Время – почти пять вечера. Встреча с Марселисом у него назначена через три дня; до тех пор ему нечего делать. Впервые за пятнадцать лет он был свободен от вызовов диспетчера. Он в центре города, а в карманах пусто, если не считать обещаний Эммануэля Палабраса.

Местные помидоры были похожи на сжатые кулаки. Шкурка как у яблок, сок похож на яичный белок. Он выбирал их по одному. В нижнем левом углу коробки нашел три хороших помидора и один слегка перезрелый, хотя пахнул он неприятно, чем-то соленым. Ничего, с него хватит и трех. Потом он выудил из ведерка с уксусом квадратный кусок африканского козьего сыра. Расплатился чаевыми со вчерашнего дня – тогда он вез последнего пассажира, какого-то адвоката. Поездка оказалась ничем не примечательной. Тогда Эрхарда гораздо больше волновало, успеет ли он вовремя забрать Ааса.

И тут он увидел Кормака. Поскольку сейчас было время сиесты, ирландец сидел на крыльце, курил и с любопытством смотрел на Эрхарда, который приближался к нему со своими покупками.

– Поднимаешься? – поинтересовался Кормак.

– В некотором смысле. Мне только нужно кое-что докупить.

– Я имею в виду – поднимаешься по пищевой цепочке.

Кормак улыбался во весь рот, и Эрхард увидел, что у него недостает одного зуба.

– Под конец жизни и старому псу перепала косточка. – Эрхард нарочно преувеличивал.

– Хорошие водители говорят, что ты это заслужил.

– Правда? – Эрхард был удивлен гораздо больше, чем хотел показать. – А что говорят плохие водители?

Кормак посмотрел на него и затянулся своей тонкой сигареткой. Дым шел как будто из его волос.

– Пондюэль, хитрюга такая, уверяет, что ты добился своего места подхалимажем, хорошо лизал кому надо.

Иными словами, поцеловал богача в зад, подумал Эрхард.

– Он просто не знает, как я плохо целуюсь.

Кормак расхохотался:

– Другие говорят, что ты вечно что-то вынюхиваешь, помогаешь полиции. В магазине электроники слышишь много всякого.

– Кто так говорит? – Эрхард хотел скрыть свою заинтересованность, но ему это не совсем удалось.

– Моя женушка слышала в порту, как переговаривались тамошние шлюхи. Мол, ты разыскиваешь мать мертвого младенца.

Эрхард наигранно усмехнулся и впервые отвернулся. Он не знал, как ему реагировать на слухи. Все отрицать, прекрасно понимая, что его отрицание лишь возбудит любопытство Кормака? Или подыграть ему и подтвердить: да, все так и есть? Возможно, у него есть единственный выход: изображать беззаботность, свести все к шутке. Но, прежде чем он успел что-то сказать, Кормак сменил тему:

– Так ты встречался с дочкой парикмахерши или нет? С той, что разбирается в компьютерах?

– Уже не важно.

– Ты вроде искал какую-то фотографию…

– Я ее другим способом нашел.

– Ну ясно. – На первый взгляд любопытство Кормака было удовлетворено.

Неожиданно Эрхард задал ему вопрос:

– Что тебе известно о моем новом коллеге, Марселисе Осасуне?

Кормак неторопливо свернул еще одну сигарету.

– О борце с профсоюзами? – уточнил он, не поднимая головы. – Если ты с ним не дружишь, я бы на твоем месте вел себя осторожно.

– Насчет его борьбы с профсоюзами я ничего не знаю.

– Помнишь забастовку в «Сервисио Канариас»?

Эрхард покачал головой.

– Водители грузовиков одиннадцать дней отказывались работать – они заступались за уволенного коллегу. Твой Осасуна заставил их прервать забастовку, хотя уволенного парня так и не вернул.

– Значит, он не был директором?

– Скорее заместителем. Да, еще история со свалкой…

Ту историю Эрхард помнил. Местные жители восстали против планов «Таксинарии» устроить на стройплощадке неподалеку от диспетчерской резервный склад шин и запчастей. Какая-то женщина, жившая неподалеку, много лет боролась за то, чтобы оттуда вывезли все стройматериалы и разбили там детскую площадку. Власти долго тянули с решением. А потом ей вдруг отказали.

– При чем тут Марселис?

– Птички принесли на хвосте, что именно сеньор Осасуна вынудил муниципальные власти поддержать предпринимателей. Понимаешь, о чем я?

Эрхарда нередко раздражало обилие слухов и сплетен на острове, но иногда из них можно было узнать что-то полезное.

– А птички ничего не говорили о жене Осасуны?

– Может, и говорили… самую малость.

Сразу стало ясно, что о жене Осасуны Кормаку ничего не известно.

Эрхард решил внести свою лепту:

– Говорят, его жена настолько не любит Фуэртевентуру, что они видятся только по выходным. И у него близкие отношения с секретаршей, которая даже переехала жить в контору.

– Что-то вроде этого я слышал.

– Он всего лишь человек, – заметил Эрхард.

– Как и мы все.

Эрхард взял свои пакеты.

– Ну, мне пора домой. Буэнас…

– Буэнас.

Он порезал помидоры и сыр на маленькие ломтики и съел, сидя рядом с постелью Беатрис.

Утром в субботу пришел слесарь. Он ругался, возился два часа, но все-таки ему удалось поменять замок на более надежный, трехточечный. Слесарь вручил Эрхарду три комплекта ключей, с которых невозможно сделать дубликат. Один комплект Эрхард взял себе, второй спрятал в холодильник, в банку с сардинами. Третий комплект ключей он приклеил скотчем под лестницей в коридоре – на тот случай, если доктору или еще кому-нибудь понадобится осмотреть Беатрис.

Он открыл бутылку шампанского – пробка перелетела через перила балкона. Все выходные он переходил от телевизора на террасу, а оттуда – к постели Беатрис. Ходил он босиком; голова гудела не переставая. Он побрился в ванной, где горит яркий свет.

В субботу он потратил много времени на поиски футбольного канала на большом плоскоэкранном телевизоре. Под телевизором есть ресивер; его нужно было настроить на 23-й канал. Эрхард оставил телевизор включенным и слушал ссору комментаторов, пока готовил еду и расставлял диски из коллекции Рауля. Он ничего не выбрасывал, то, что ему не нравится, складывал в шкафчик под стереосистему. Во время сиесты он спал полчаса на кровати рядом с Беатрис; ночью в субботу он тоже лег под одеяло рядом с ней и заснул под бульканье катетера.

Доктор пришел в воскресенье. Он осмотрел Беатрис и покачал головой. Вряд ли Эрхарду удастся заботиться о ней как следует. Они вышли на балкон; доктор протер свои темные очки и сказал, понизив голос: из-за того что ее не моют как положено, у нее образовался пролежень на левом боку. Может быть, Эрхард хотя бы возьмет кого-нибудь в помощь? Эрхард отказался. Он не хотел больше никого посвящать. После короткой встречи с Кормаком он знал, как быстро здесь распространяются слухи. Он уверен, что врач будет молчать, но только из чувства долга.

Доктор настоятельно рекомендовал перевести Беатрис в больницу. Вряд ли она придет в сознание. По всем признакам у нее внутричерепная гематома; отек спал, но не совсем. Он не произнес слов «смерть мозга», но Эрхард понимал, что именно это доктор имел в виду. Мы ведь не знаем, как она страдает, продолжал Мичель. Но Эрхарду кажется, что врач просто трусит.

– Я беру на себя полную ответственность за нее, – заявил Эрхард. – Она никуда не поедет. Она должна остаться здесь. Если мозг у нее умер… ну, значит, умер. В больнице ничего не изменится. Если она страдает, я буду давать ей обезболивающие. Достаньте, пожалуйста, нужные лекарства! Если она очнется, если когда-нибудь выйдет из такого состояния, она очнется здесь.

Похоже, врач в виде исключения согласился с Эрхардом. Он будет и дальше осматривать ее, но ничего не гарантирует. Эрхард показал второй комплект ключей, приклеенный под лестницей. Потом они пили пиво перед телевизором: смотрели, как играют в гольф на каком-то роскошном поле в Испании. Доктор любит гольф.

Глава 47

Какое-то время он тихо стоял у двери. Хотя за ней находится приемная, на двери табличка с именем Марселиса. Он уже собирался взяться за ручку, когда дверь распахнулась.

– Это Йоргенсен, – громко произнесла Ана, отходя в сторону и пропуская Эрхарда. – Ана Лоренсо, помощник по административной работе. – Она протянула руку; рука у нее была холодная как лед. У нее за спиной в кабинете царил полный кавардак.

– Ты рано, мать твою! – крикнул Марселис из-за стола. Эрхард напомнил себе: с Марселисом надо вести себя как с равным. Не мямлить, не опускать глаза, говорить смело.

– Я как раз вовремя, – возразил он. Ему хотелось спросить, что случилось, но решил – лучше пока не проявлять лишнее любопытство. Возможно, Марселис только что оттрахал секретаршу на столе – поэтому все бумаги и разлетелись по полу. Правда, судя по открытому шкафчику для документов и тому, как Марселис суетится, перебирая стопки бумаг, произошло что-то другое.

– Что говорит бухгалтер? – спросил Марселис.

– Я ему еще не звонила. Но по пятницам он здесь никогда не бывает, – ответила Ана.

– Так иди звони бухгалтеру, черт бы его побрал! Может, он все-таки заезжал сюда.

Ана собиралась что-то сказать, но умолкла и набрала номер. Эрхард бочком прошел мимо нее в кабинет Марселиса. Тот деловито опустошал архивы, ругая уборщиков, бухгалтеров, Ану и всех, кто передвигает вещи с места на место.

– Ты готов? – спросил Эрхард с нажимом.

– Нет, мать твою, я не готов! Кто-то украл все мои папки с бухгалтерией, всю ту хрень, которую я должен был тебе показать!

– Может, тогда перенесем встречу на другой день?

– Подожди, сейчас найдем бухгалтера. Возможно, это он. Ана!

Вошла Ана.

– Алкисола говорит, что не приезжал сюда с сентября.

– А уборщики? – спросил Марселис. – Они вечно передвигают мои вещи туда-сюда, чтобы я ничего не мог найти!

– Мы сократили уборку по выходным. Они приходят только по четвергам и понедельникам.

Помолчав, Марселис снова набросился на нее:

– А как насчет твоих дурацких коробок с вещами? Когда ты намерена вывезти свое барахло? Коробки стоят тут… уже пять месяцев! Наверное, папки в одной из них.

Ана выбежала из кабинета.

Марселис плюхнулся в кресло. Эрхард не знал, что делать.

– Надеюсь, документы найдутся, – сказал он.

– Добро пожаловать, – без всякой радости произнес Марселис. – Неплохое начало.

– Но ведь у тебя должны остаться копии, верно? Разве вы не делаете копий?

– Делаем, но и копии тоже пропали! Есть две папки. В одной оригиналы, в другой копии. Ничего не понимаю!

– А я думал, в наши дни вся бухгалтерия хранится в компьютере.

– Я тоже так думал, но наш бухгалтер Хосе Алкисола, придурок этакий, не пользуется компьютерами! Все пишет от руки. Надеюсь, его удар хватит!

Ана стояла в дверях. Эрхард надеялся, что она нашла нужные папки.

– Я перерыла все коробки, но их там нет.

– Знаю, дорогая. Я просто так сказал, на всякий случай.

Марселис убрал бумаги со стула, чтобы Эрхард мог сесть.

– Я постою.

– Ты и у себя тоже собираешься стоять? Я велел приготовить тебе соседний кабинет.

Кабинет Рауля. Чей же еще?

У Эрхарда возникло странное чувство, какое появляется, когда вот-вот произойдет что-то очень плохое. Как будто весь его организм бунтует, не желая, чтобы он становился начальником – таким начальником, над которым все будут еще долго потешаться.

– Кабинет? – переспросил он.

– Ты уже получил его машину. Неужели думаешь, что тебе удастся изображать директора в комнате отдыха? Тебе нужен отдельный кабинет. А может, предпочитаешь сидеть тут со мной? – Марселис закрыл дверь. – Пока у тебя не возникло дурацких идей насчет дополнительных привилегий в ближайшем будущем, если ты понимаешь, о чем я.

– Нет, не понимаю.

Марселис указал на приемную:

– Это вовсе не секрет, я знаю, о чем все говорят. Даже моя жена, наверное, в курсе. Так что даже не думай использовать это против меня.

Эрхард подумывал о чем-то в таком роде, но решил не развивать тему.

– Палабрас сказал, что у тебя нет опыта руководящей работы.

– Я простой таксист, – ответил Эрхард, хотя на самом деле он понимал гораздо больше, чем хотел продемонстрировать. Он предпочитал послушать Марселиса, понять, как тот руководит крупной таксомоторной компанией, не собирается ли тот намеренно что-то от него скрывать. – Я бы хотел, чтобы ты мне все объяснил.

Марселис бросил на Эрхарда скептический взгляд.

– Это не ядерная физика, это даже не очень интересно. Ну ладно. Чтобы поскорее покончить с делом… Что ж, сегодня не получится изучить бюджет и реальные цифры. Я просто объясню тебе в общих чертах, как мы подводим баланс, когда водители сдают свои квитанции. Что-то вроде пособия «Бизнес для чайников». Краткий курс. – Марселис открыл то, что вначале Эрхард принял за плоский белый шкафчик. На самом деле за дверцей был белый информационный щит. Марселис нарисовал домик, от которого отходят стрелки и квадраты. Он объяснил, как все в их компании взаимосвязано.

Ана принесла им эспрессо и печенье с красным желе. Эрхард понимал, что слухи верны: одни водители получают шестьдесят процентов от заработка, а другие – всего сорок. Последние шесть лет в «Такси Вентуре» Эрхард получал семьдесят процентов. Он мог бы зарабатывать и больше, если бы умел лучше торговаться. Но Баруки не сговорчив; да Эрхард и не любил торговаться, и не хотел ничего просить. И вот он сидел и слушал, как Марселис рассказывает о финансах «Таксинарии», о ликвидности компании, о том, что водители представляют квитанции в конце месяца, поэтому финансирование требуется в начале следующего месяца. Он упомянул о том, как «Таксинария» хотела продать свой гараж и арендовать гараж «Такси Вентуры». Только тогда до Эрхарда дошло, что больше ему уже не придется сидеть за баранкой. Теперь его место здесь, в мягком кресле. Рядом с Марселисом и другими директорами. Он будет ходить на совещания. Вести переговоры. Принимать решения. И хотя он надеялся, что Рауль все же когда-нибудь объявится, загорелый и исхудавший после нескольких месяцев срыва, он ощущал волнующий ветер настоящих перемен. У него даже закружилась голова. Надо было за что-то ухватиться. Он попросил чего-нибудь выпить.

– Мы не пьем до пяти вечера, – предупредил Марселис, не глядя на Эрхарда. Как будто только и ждал от него такой просьбы.

Глава 48

Эрхард впервые долго сидел за рулем серебристо-серого «мерседеса». И хотя он очень любил свою развалюху, сейчас он наслаждался поездкой. Машина шла так тихо, что ему казалось, будто он слышит крики кайтеров.

Он заехал к Мисе, заказал черный кофе, сел за столик и стал перебирать стопку визиток, которые напечатали для него по распоряжению Марселиса – вот он, наверное, злорадствовал! Правда, Марселис объяснил, что визитки временные.

– Скоро получишь настоящие, на хорошей бумаге.

Временные визитки были напечатаны на тонкой бумаге с сине-золотым логотипом «Таксинарии» в углу и его именем и титулом: «Главный операционный директор». Эрхард показал визитку Мисе; та поздравила его и положила на блюдце домашнее миндальное печенье.

Эрхард пока не понимал, каковы его обязанности. Покладистость Марселиса удивляла. Может быть, он счел, что теперь они в одной команде? Эрхард вспомнил тот раз, когда Ларс Бо Рёмер перешел из футбольного клуба «В-1909» в «Орхус». Его освистывали всякий раз, как он играл в Копенгагене. Можно ли без последствий перейти на другую сторону? Во время рассказа Марселиса Эрхард чувствовал себя разведчиком, который внедрился во вражеский лагерь, к тому же получил задание постепенно вытеснить Марселиса. Он внимательно слушал, ища недосказанность, сомнение, колебание, уклончивые ответы и все попытки использовать неопытность Эрхарда. Но, несмотря на раздражение из-за пропавших папок, Марселис объяснял все на удивление дотошно, хотя сразу стало ясно, что одним днем дело не ограничится. Потом они вместе осмотрели новый кабинет Эрхарда, который по приказу Марселиса обставили кое-какой мебелью и оклеили обоями.

– Я велел убрать аквариум, – сказал Марселис. – Он принадлежал Раулю. И бар в углу. По-моему, Рауль слишком любил виски. Ты такой же, как он? Тоже предпочитаешь что покрепче и подороже?

Эрхард покачал головой и посмотрел в окно на двор внизу. Там разговаривали два водителя, оба незнакомые Эрхарду. В ближайшее время ему предстоит многое и многих узнать. Вдали поднималась к небу красноватая горная вершина. Еще один безоблачный день.

– Чем конкретно мне предстоит здесь заниматься? – спросил Эрхард.

– Интересный вопрос! – Марселис разразился громким хохотом. Потом он вручил Эрхарду временные визитки, приказав раздавать их направо и налево. – Постарайся понять, что получится, и выжми из своих знаний как можно больше. Возможно, тебе стоит начать с закупки машин. Мы только что отправили на свалку несколько старых такси, и нам нужно купить несколько новых взамен. У нас есть договор с фирмой-импортером, но я не знаю, выгоден ли он для нас. Ты лучше меня знаешь, какие такси нужны, поэтому, возможно, это задание как раз для тебя. Я перешлю тебе несколько имейлов, которые касаются нашего текущего договора. – Он показал на большой квадратный компьютерный монитор, который занимал почти весь стол. Эрхард благоразумно не стал спрашивать: «И что мне делать с твоими имейлами?»

Позже он осторожно спросил Ану, что ему делать, и она распечатала для него несколько документов: прайс-листы, условия платежа. Наверху значилось название фирмы-импортера.

Он спустился к воде. В Алапаке нет пляжа. Только несколько плохоньких пирсов; у них пришвартованы двух– и трехместные рыболовецкие катера. На пирсах лежали рыболовные сети. Там же сушилась рыба; собаки облаивали крупную чайку, севшую на днище лодки.

Импортер машин… Он думал о машине на пляже в Котильо. Последний раз ее видели в Амстердаме. Можно ли понять, как она попала сюда, на Канарские острова? И почему с нее сняли регистрационные номера? Полицейские наверняка знают всех импортеров и уже направили им запросы. Несомненно, у машины имелись номерные знаки… Эрхард живо представил себе контейнеры вроде тех двух, в которые он заглядывал. Контейнер взломал какой-то юнец, угнал машину и заплатил охранникам, чтобы те его пропустили. А все-таки невероятно, что никто не заметил пропажу и машину не объявили в розыск. Невероятно, но вполне возможно. На Канарах говорят: занятые люди устают от бумажной волокиты. В этом что-то есть. На островах действительно не любят заполнять рапорты, анкеты или контракты. Машина может буквально исчезнуть в груде документов. Да, здесь творится много странного и необъяснимого.

Он вернулся к «мерседесу», уже покрытому тонким слоем пыли; машина стояла на маленькой парковке за кафе Мисы. У Эрхарда два дела. Во-первых, нужно еще раз осмотреть ту машину с пляжа. Сейчас она на полицейской стоянке рядом с «Дворцом». Во-вторых, ему хотелось заехать в «Каса Негра», единственный ресторан на острове, где подают американскую еду. Проезжая по узкой дороге, которая ведет через Алапаку к Главной улице, он мечтал о фирменном блюде «Каса Негра»: сильно наперченной рыбе с рисом.

Ресторан стоял в неудачном месте, рядом со взлетной полосой аэропорта, поэтому всякий раз, как самолет заходил на посадку, столики тряслись, а все посетители застывали на месте. Он бы предпочел сделать сначала второе дело, а потом первое, потому что сильно проголодался. И все же он поехал во «Дворец», чтобы разобраться с тем, что важнее.

Он проехал мимо ворот, которые ведут ко входу во «Дворец» и на парковку; объехал здание кругом. Дорожка закончилась каменистой площадкой. Он развернулся и покатил по той же дороге, которой приехал; снова объехал «Дворец» кругом, теперь с юга. Эрхард увидел несколько парковок, на которых стояли машины, но все они принадлежали соседним предприятиям, вроде «Ретейл инвест», «Джойнт маркет», «Норт-Ист инвест». Это иностранные названия; фирмы по аренде машин разместились в серых бетонных коробках за серыми оградами, которые разделяют серый ландшафт. Наконец, в конце очередной короткой дорожки, он увидел высокое строение, напоминающее ангар. Оно было обнесено высокой оградой; на широких воротах – полицейская эмблема. Эрхард развернулся, припарковался и подошел к ограде. Слева от ворот, по другую сторону ограды, стоял пустой складной стул. На шесте над стулом прикреплена камера видеонаблюдения. Он посмотрел в черный объектив и увидел, что в нем отражается площадка. Через миг открылась невидимая издали дверь ангара, и к нему направилась сотрудница полиции.

– Что вам здесь надо? – крикнула она.

– Я ищу одну машину, «фольксваген».

– Что вам здесь надо? Здесь владения полиции.

– Я ищу угнанную машину.

– Пожалуйста, направьте запрос в полицейское управление. – Она показала в сторону «Дворца». – Не забудьте заполнить анкету, которая называется «РО-19».

Судя по выражению ее лица, она твердила одно и то же много раз. Лицо у нее неправильное, слегка скошенное влево, как будто у нее долго болели зубы или был приступ мигрени. Было что-то вымученное в том, как она позволяла волосам падать на глаза. Может быть, она прикрывает ими уродливые родимые пятна или какой-нибудь шрам. Вид у нее заезженный, как будто ей лет с семнадцати приходится кормить целый выводок сорванцов и она до сих пор гладит рубашки трех бывших мужей.

– Может быть, вы можете мне помочь? – Эрхард подошел прямо к ограде. – Моя компания разыскивает машину, которая не была зарегистрирована, а просто пропала. Для меня это много значит.

Она внимательно рассмотрела его визитку, которую он поднес к ограде.

– Сожалею, но вам все равно придется заполнить анкету «РО-19».

Эрхард решил рискнуть:

– Я знаю, что она здесь, у вас. Я просто хочу посмотреть на нее, только и всего. Синий «фольксваген-пассат».

– Я бы и рада вам помочь, да не могу.

– Мне нужно всего две минуты!

– К сожалению, я не могу вам помочь, – нерешительно повторила охранница.

Эрхард понимал: если бы она собиралась стоять на своем, давно бы вернулась в свой ангар. Он решил воспользоваться ее слабостями.

– Сеньорита… Васкес! – Он прочел фамилию на ее значке. – На заднем сиденье той машины нашли мертвого маленького мальчика. Я пытаюсь найти его мать, и мне нужно взглянуть на машину.

Охранница сняла темные очки и потерла глаза; потом пристально посмотрела на Эрхарда. Должно быть, вид у него был вполне безобидный, потому что она быстро надела очки и прошептала:

– Сейчас проверю по компьютеру, есть ли у нас «пассат». – Чтобы впустить его, ей пришлось нажать большую кнопку на электрощите в нескольких метрах от ограды. Она не спускала с Эрхарда глаз.

– С какой стати машину разыскивает таксомоторная компания? Разве это не дело полиции?

У Эрхарда не было убедительного ответа на ее вопрос. Пришлось импровизировать.

– К сожалению, сеньорита, ваши коллеги слишком заняты другими делами. Лишь немногие из нас беспокоятся о мертвых детях.

Он не ответил на ее вопрос впрямую, что довольно рискованно. Если у нее нет своих детей, она сразу догадается, что он ею манипулирует. Но если дети у нее есть, она его впустит.

Ненадолго ее глаза затуманились.

– Что произошло с мальчиком?

– Помните дело Котильо?

– Ах да, я о нем слышала.

Он попытался развить успех:

– Вы верите в то, что мать бросила его в коробке?

Охранница долго смотрела на Эрхарда. Потом нажала на кнопку.

– Дайте слово, что не притронетесь к машине. Это единственное, о чем я прошу.

– Мне нужно только посмотреть на нее. Я буду стоять в нескольких метрах и только посмотрю.

– Все, что у нас хранится, – вещественные доказательства.

Створки ворот со скрипом расползлись в стороны.

– Вот, возьмите мою визитку. И конечно, я есть у вас в записи. – Эрхард показал на камеру. – Я ни к чему не притронусь и ничего не испорчу.

Как только он вошел, охранница снова нажала на кнопку, и ворота закрылись.

В ангаре было темно; горели лишь несколько тусклых лампочек под потолком. Эрхард и сотрудница полиции шли вдоль рядов машин, мотоциклов, коробок с мусором и непонятных предметов, завернутых в пластик. Все боксы пронумерованы. Машин было не так много; они стояли лишь на одном из каждых восьми или десяти участков. Машины… или то, что от них осталось. Эрхард брел вдоль сплющенных, покореженных легковушек, сгоревших фургонов, автобуса без крыши.

Они шагали молча. Спецстоянка напомнила ему морг, военный морг с телами убитых солдат. У каждой очутившейся здесь вещи была своя история. Судьба. Полицейский протокол. Они миновали огромную клетку с распахнутой дверцей – в таких держат тигров или медведей. Эрхард увидел мотоциклетную коляску без мотоцикла. Морозильник. Ему хотелось спросить охранницу, откуда здесь все это. Что случилось с хозяевами? Конечно, он понимал, что она ему не ответит. Кроме того, вопросы он предпочел бы оставить на потом. Они прошли мимо ряда машин; некоторые из них синие, а одна – «фольксваген». Эрхард молча покачал головой. Не та. Лучше было идти не спеша, чтобы высокая охранница буквально не наступала ему на пятки. Он остановился у странных предметов, искореженных и неузнаваемых в темноте. Его спутница быстро провела поверху фонариком. Эрхард увидел горный велосипед, фонтан, барный табурет. Он невольно улыбнулся. Как в какой-то нелепой детской игре, в которой надо запомнить все, что ты видел. Но его улыбка быстро исчезла. В действительности здесь ряд за рядом хранятся ничего не стоящие вещи, которые в конце месяца отвезут на свалку к северу от города.

– У вас здесь много хороших вещей. За них кто-нибудь несет ответственность?

Видимо, охранница решила, что он над ней издевается.

– Можно и так сказать. Я и Леви, наш курьер, да еще несколько ночных сторожей.

Эрхард пытался придумать какой-нибудь комплимент. Как похвалить ее и не показаться идиотом? Возможно, она падка на лесть.

– Наверное, многие на вашем месте включили бы больше света, – сказал он, – а вам удается обходиться только фонариком. Вы, наверное, смелая, сеньорита Васкес. Вы редкая птица.

Ему показалось, что последние слова – это уже слишком. Кроме того, на комплимент они совсем не похожи. Правда, охранница не обиделась.

– Я делаю свое дело, – сказала она, и посветила фонарем еще на одну машину, «сеат». Эрхард покачал головой, и они вышли на середину помещения.

– Как бы там ни было, спасибо вам за помощь.

– Не за что. Когда ее конфисковали?

«Та девушка снимала на пляже Котильо 6 января».

– С месяц назад, – ответил он, не веря самому себе. Неужели прошло столько времени?

– Значит, мы, наверное…

Не дослушав, он вдруг замер, потому что увидел ту самую машину. Темно-синяя, хотя в темноте она кажется черной. Модель 2011 года.

– Можно? – Он потянулся к ее фонарю.

Она посветила ему в лицо.

– Только не трогайте ее! – напомнила она и подала ему фонарь, как топор.

Эрхард приблизился к машине. Провел лучом по кузову снизу вверх, ища на бортах следы песка, через окошки осмотрел заднее сиденье, как будто коробка с мальчиком по-прежнему стоит там. Зашел с другой стороны, сел на корточки рядом с бампером. Охранница стояла под лампой. Она хотела что-то сказать, но Эрхард намеренно не приближался к машине. Он внимательно разглядывал бампер, посветил на него фонарем, провел слева направо. Свет отразился от блестящей, лакированной поверхности. Он провел фонарем в другую сторону, на этот раз медленнее. Он был уверен, что найдет отметину, вмятину. Когда охранница отошла на пару шагов, Эрхард быстро провел по краске пальцами. Поверхность была гладкая, как будто машина только что сошла с конвейера. Странно! Эрхард поднялся и снова обошел машину.

– Две минуты, сеньор!

– Хорошо.

Эрхард поднялся рядом с передним бампером. Он такой же блестящий и гладкий, как задний. Он очень внимательно, сантиметр за сантиметром осмотрел его. Его нервировала охранница, которая подошла почти вплотную. Опять ничего! Он невольно залюбовался изгибами, созданными компьютером в отделе дизайна концерна «Фольксваген». Все поверхности выполнены и покрашены идеально. Он не видел ничего необычного.

– Сеньор, время вышло. Извините, но…

Эрхард встал, охранница сопровождала его назад, к двери. Неожиданно он развернулся и провел по бамперу подушечками пальцев. Охранница развернулась и закричала на него, но его наполовину скрывает темнота. Наконец-то он нащупал в самой середине бампера вмятину, явно не заводского происхождения. Шириной сантиметров в двадцать – след удара чем-то большим и тяжелым. Вот почему он не видел ее раньше; она была слишком велика, чтобы он ее заметил – он искал небольшое повреждение. Эрхард подбежал к охраннице и поднял руки:

– Извините, я должен был это ощупать.

Она поднесла телефон к уху, как будто кому-то звонит, но не произнесла ни слова. С сомнением посмотрела на телефон, нажала на кнопку и убрала трубку в футляр на поясе.

– Я же запретила вам к ней прикасаться! А ну, идите впереди!

Она была не просто раздражена – оскорблена в лучших чувствах. Она подталкивала его к двери. Свет за ними погас.

– Мне очень жаль, – сказал он, оборачиваясь через плечо.

– Ничего вам не жаль.

– У вас не будет никаких неприятностей. Никто не знает, что я здесь.

– Еще как будут!

– Мне просто нужно было осмотреть машину. Ради мальчика.

– Хватит трепаться о мальчике. Вы это нарочно придумали.

Они дошли до двери. За ней ярко светило солнце, но воздух был свежий.

– Сеньор, вынуждена просить вас уйти, – заявила охранница, как будто он сам не собирался этого сделать. Она нажала на кнопку. Едва ворота начали раздвигаться – вытолкнула его со спецстоянки. Эрхард хотел в последний раз поблагодарить ее, но, прежде чем он успела открыть рот, она повернулась к нему спиной и скрылась в ангаре.

Он вернулся к машине и поехал в ресторан «Каса Негра». Заказал перченую треску и высокий стакан пива, хоть и собирался сегодня не пить. В ожидании заказа набросал свои версии на салфетке. Машину сначала угнали в Амстердаме, а позже – из контейнерного терминала. Машину угнали в Амстердаме и продали матери или отцу здесь, на Фуэртевентуре. Машину… Записать последнюю версию труднее всего. Машину угнали в Амстердаме; она выпала из контейнера в открытом море, и ее каким-то образом выбросило на берег здесь, на Фуэртевентуре.

Глава 49

Едва войдя в подъезд, он услышал музыку и громкие голоса. Он поднялся наверх на лифте. На пятом этаже подумал: наверное, все-таки Рауль вернулся. Пил где-нибудь с дружками, нюхал и глотал всякую дрянь, предпочитая держаться подальше от папочки, а также всех, кто его любит, чтобы ему не мешали… А потом ожил, пришел в себя. Значит, он снова дома. Он нашел Беатрис. Скоро он спросит Эрхарда, кого кремировали и похоронили на Альто-Бланко.

Игра окончена.

В самом лучшем случае он вернется в Маханичо.

Потом Эрхард вспомнил, что поменял замок. Судя по всему, шум доносился не из его квартиры, а с лестничной площадки. Дверцы лифта разъехались, и он увидел, что на площадке целая толпа – человек двадцать или даже двадцать пять. Таких можно встретить в любом баре, только его незваные гости лучше одеты – при галстуках, с золотыми цепочками вместо татуировок на лодыжках. Эрхард всматривался в лица, ища в толпе глаза Рауля, налитые кровью после недельного запоя и беспорядочного секса. Но вскоре понял, что друга здесь нет. Нет и не будет. Перед ним массовка; в толпе нет ни одного знакомого лица или такого, которое бы ему понравилось. У стены, прижавшись друг к другу, стояли две девушки-масаи – они как будто в магазине ждали начала большой распродажи. Судя по всему, никто из массовки не знал Эрхарда и не пытался выяснить, кто он такой. Он пробрался сквозь толпу и подошел к двери, рядом с которой, поглощенный девушкой-масаи – почти угольно-черной куколкой, – стоял Эммануэль Палабрас.

– Настройщик! – громко окликнул его он, поспешно налил в бокал шампанское и протянул напиток Эрхарду.

– Что мы празднуем?

– Ваш первый рабочий день.

– Я бы не назвал сегодняшний день рабочим.

– Привыкайте. Вы теперь директор. Вам больше не нужно отрабатывать смену.

– Поэтому вы решили привести ко мне в квартиру разряженных шлюх и бездомных в костюмах?

– Отзывайтесь с уважением о моих «ночных бабочках»! Они вас слышат. Кроме того, квартира не ваша, а скорее моя. Пусть даже вы сменили замок.

– Помнится, вы говорили, что у вас от этой квартиры мурашки.

– Если я велю вам развлекаться с лучшими девушками и мальчиками на острове, которых можно купить за деньги, значит, так вам и следует поступить.

Что-то в его тоне раздражало Эрхарда. Он почувствовал себя купленным и оплаченным. Человек, которого он много лет навещал и которому помогал, которого он считал почти своим другом, оказался расчетливым бизнесменом. Но он не мог набраться храбрости и сказать Палабрасу об этом сейчас.

– Предлагаю устроить вечеринку не в квартире, а на террасе на крыше. Не хочу видеть в квартире никого из ваших маленьких друзей, да и вас, сеньор Палабрас. В квартиру можно спуститься, только если кому-то надо в туалет… или по пути домой. Договорились?

– Быстро вы привыкли к новому положению! – заметил Палабрас. – Но мы будем хорошо себя вести, правда, дамы и господа?

Все кивнули в знак согласия. Эрхард открыл дверь и, первым войдя в квартиру, включил свет. Он стоял, загораживая проход в спальню. Незваные гости вереницей прошли в гостиную, оттуда на балкон и, наконец, поднялись на крышу. Первыми шествовали Палабрас и хромающий Чарлз. Одна из девиц сбросила туфли на высоких каблуках; кто-то из мужчин открыл еще одну бутылку шампанского.

Эрхард быстро осмотрел Беатрис, вышел и запер спальню на ключ. Только потом он взял бокал с шампанским и поднялся на крышу.

Одна из надушенных девиц попыталась сесть к нему на колени и прижаться к нему, но он мягко столкнул ее. Палабрас разглагольствовал о том, что надо праздновать победы и оплакивать потери. Участь человека посредственного – позволить дням сливаться в один серый ком. Надо пить шампанское, как только представляется такой случай. Только это и есть цивилизованный способ, орал Палабрас, и его было слышно на всей террасе.

Гости двигали мебель и опустошали бар. Эрхарду уже казалось, что здесь его вещи, и его раздражало, что они чувствуют себя здесь как дома. Гости даже принесли с собой небольшой транзисторный приемник; оттуда доносилась электронная музыка – Эрхард про себя назвал ее «консервами».

– Вы должны дать мне ключ, – заявил Эммануэль Палабрас, сидящий с двумя девицами. Голос у него почти как у Рауля, когда тот пьян.

Эрхард широко улыбнулся, скрывая замешательство. Он не знал, что сказать.

– Не забывайте, Настройщик, квартира-то моя.

– Так заселяйтесь этажом ниже.

– Я надеялся, что вы поведете себя немного дружелюбнее.

– А я надеялся пожить в мире и покое. Спасибо за вечеринку, но я предпочитаю жить дома, а не в ночном клубе.

– Значит, не дадите ключ? Чарлз, скажи ему что-нибудь.

Но Чарлз ничего не сказал. У него на коленях сидела девица, похожая на куклу чревовещателя, и пила красное вино.

– Это моя квартира.

– А мне важно знать, что я у себя дома. Мне не нравится, что вы приходите и уходите. Дело не в вас, дело… – «Хм, в чем же? В том, чтобы чувствовать себя в безопасности…»

– Я ведь могу заказать у слесаря запасной комплект, – не сдавался Палабрас. – Он сделает все, о чем я его попрошу.

– Жаль, что никто кроме меня не способен удержать вас в узде!

Эммануэль Палабрас вскинул руки вверх, как будто ему надоела пустая болтовня. Эрхард гадал, будет ли он когда-нибудь чувствовать себя как дома в квартире Рауля, или она навсегда останется своего рода ничейной территорией. Наверное, «дом» – такое место, где можно побыть одному, в единственном числе. А старший Палабрас считает, что может являться сюда всякий раз, как ему заблагорассудится. Эрхард поднял бокал, произнес тост за здоровье Палабраса и одним глотком выпил дорогое – стоимостью не меньше нескольких сот евро – шампанское. Он знал, что его поведение раздражает Палабраса. С неба гроздьями падали звезды; по крайней мере, Эрхард прочел в газете, что они должны падать гроздьями. Сам он ни одной не видел, но, может быть, дело в том, что глаза у него в основном закрыты?

В два часа ночи Палабрас уже напоминал одну из своих деревянных масок. Его лицо даже смягчилось от усталости. Эрхард догадался: скорее всего, у него такой же усталый вид. Девушки-масаи перекочевали поближе к бару и пили шампанское, тихо переговариваясь непонятно о чем на своем языке; молодые люди сидели на лестнице, ведущей на балкон, и курили. Чарлз помог Палабрасу встать из кресла и отряхнул его пиджак от крошек. Эрхард посмотрел на него почти с нежностью. Чарлз благодарил Эрхарда и приказал девушкам-масаи и мужчинам прибрать и отнести бокалы в кухню. Перед тем как последовать за своими спутниками, Палабрас приподнял руку в знак прощания.

Миг – и Эрхард снова остался один. Он бы не удивился, обнаружив в кухне все на своих местах. И все же атмосфера изменилась. Вечер понедельника, но все тихо. В Корралехо тишина – недобрый признак. Тишина напоминает о безработице. Об отсутствии туристов. Он встал. Надо лечь в постель. На его брюках большое мокрое пятно – прямо в паху. Как будто кто-то вылил на него шампанское.

На следующий день он решил пойти на работу. Выйдя из подъезда, он перешел дорогу и посмотрел на черный кейс, выставленный в витрине магазина Силона. Чемоданчик с кодовым замком, который звонко щелкает, когда его открывают. Он положил в кейс книгу, коробочку для пилюль и длинный багет и захлопнул его. Силон просил тридцать евро, но Эрхард сбил цену до двенадцати. Прихватив покупку, в которую сложил свои вещи, он направился к «мерседесу». Открыл машину с брелока, сел за руль, а кейс поставил на пассажирское сиденье. Видела бы его сейчас Аннет! Она бы не поверила своим глазам. Скорее всего, решила бы, что он едет на костюмированный бал. Или приняла его за другого.

Офис «Таксинарии» современный, красочный и напоминает те, что строят в новой части Пуэрто. Чтобы войти, надо набрать код; к счастью, одна девушка из сервиса – так у них называется диспетчерская – оказалась у двери одновременно с ним и впустила его. Он шел по длинному коридору рядом с траволатором, прошел мимо тихих кабинетов и комнаты отдыха; там темно. Попытался купить кофе в автомате в коридоре, но не понял, как автомат работает. Зайдя к себе, взял бутылку воды из холодильника и развернул вчерашнюю газету, которая лежала у него на столе.

В начале девятого кто-то начал вяло двигаться в приемной. Он посмотрел сквозь щель в двери, как Ана раскладывает бумаги на столе и рыхлит землю в горшке с растением на подоконнике. Лицо у нее было грустное. Наверное, она ровесница Лене, лет тридцати пяти – и обута в большие кроссовки. Эрхарду не нравятся женщины в кроссовках; он не может себе представить, чтобы Лене их носила. В последний раз, когда он ее видел, на ней были огромные зимние сапоги из «Билки», датской сети обувных магазинов. Там Аннет покупала почти все детские вещи. Ана, видимо, привыкла к тому, что ее бросают, привыкла убирать за другими, терпеть вспышки злобы и агрессии, срывы и приставания. Она не жалуется. Эта девушка способна все пережить, но никогда не будет счастлива… Он надеялся, что ошибается.

– Буэнас, – тихо поздоровался он.

– Буэнас, – ответила Ана, не оборачиваясь, как будто заранее знала, что он у себя.

– Вы разбираетесь в машинах?

– А надо? – Ана развернулась к нему лицом. Видимо, она считает, что он хочет ее подловить.

– Я ничего в них не понимаю, – признался Эрхард. – Я просто их вожу.

– Я тоже не особенно в них понимаю, – ответила Ана, робко улыбаясь.

– Вчера вы распечатали для меня документы. Марселис говорит, что я должен оценить машины, которые нам предстоит купить. Но я бы хотел для сравнения посмотреть какие-нибудь старые контракты.

– Они на жестком диске. В компьютере, – пояснила Ана, видя его недоуменный взгляд. – Хотите, я их вам распечатаю?

– Вы мне очень поможете. – В этот миг он заметил годы раздражения и досады, которые проявляются не в ее взгляде, а в морщинке на лбу. Морщина образовалась из-за многочисленных тупых, некомпетентных и безответственных идиотов, систематически портивших ей жизнь. Вскоре ее лоб разгладился; она склонилась над столом и посмотрела в компьютер.

– Я вам принесу, – сказала она заученно вежливо. Видимо, она покладиста не только с тем боссом, с которым трахается.

В ожидании Эрхард достал из кейса книгу, одну из тех, что перевез с собой на новую квартиру. Он выбрал ее, потому что на обложке нарисован черный телефон на деревянном полу. Главная героиня – отиатр, специалист по ушным болезням. Ее включили в команду экспертов, которым поручено схватить международного террориста. Преступник, которого называют компьютерным гением, создал машину, которая звонит людям и убивает их ультразвуком. Ультратоном. Эрхард знал, о чем в книге речь, только потому, что прочел, что написано на четвертой стороне обложки. Кроме того, он прочитал первую главу. Главная героиня сидит на конференции и вспоминает своего бывшего – инвестиционного банкира из Нью-Йорка. Эрхард перечитал один абзац несколько раз. Возбужденная героиня ждет своего любовника в номере отеля, а потом звонит на стойку портье, и оказывается, что ее любовник только что выписался. Эрхард сразу понял, что книжка никудышная. И все же он подумал о героине-враче, о пустоте, которую она чувствует в гостиничном номере, и ему хотелось плакать.

Ему удалось сесть в кресло перед тем, как Ана принесла ему распечатки; она подчеркнула нужные места мокрой ручкой, которую до того держала во рту. Умница! После ее ухода Эрхард вяло просмотрел документы. Ничего нового он не узнал, кроме того что «фольксваген-пассат» – более популярная модель, чем он думал раньше. За прошедшие годы у «Таксинарии» было штук пятнадцать «пассатов»; больше всего их закупали в самом начале XXI века.

Он отправился в столовую вместе с Аной. Хотя все сотрудники питались в одном помещении, столы водителей стояли за стеллажом, уставленным цветами в горшках. Все остальные – администрация, Ана, отдел продаж и диспетчеры – сидели ближе к кухне. В «Такси Вентуре» он часто слышал, как водители сплетничают о диспетчерах и начальниках – мол, они считают себя слишком важными шишками и не желают сидеть за одним столом с простыми шоферами. Теперь же Эрхард думал: если усадить вместе таксистов и администрацию, ничего хорошего не будет. Тех, кто работает в офисе тридцать пять часов в неделю, и тех, кто сидит за баранкой семьдесят часов в неделю, разделяет пропасть. При обратно пропорциональной заработной плате.

Он ел поджаренную картошку и шашлык из баранины. Он уже оценил одно из преимуществ работы в «Таксинарии»: здесь не нужно носить обед с собой. Еду готовят в соседнем ресторане «Мукос» и приносят на больших подносах. Ничего особенного, но гораздо лучше того, что он способен приготовить себе сам. За обедом он ни с кем не разговаривал. Ана была поглощена беседой с девушками-диспетчерами. Их голоса Эрхарду знакомы – в отсутствие пассажиров он довольно часто подключался к частоте «Таксинарии». Они обсуждают водителей, которые внезапно являются в офис с цветами или конфетами и, отчаянно жестикулируя, признаются им в любви. Мол, влюбились в них, слушая их нежные голоса. Таким же когда-то был и Эрхард. Он тоже как-то влюбился в девушку, не видя ее. Ее звали Мичела. Она умела говорить так, что каждый таксист считал: к нему у нее особое отношение. Несколько недель Эрхард думал, как приступить к делу, как объясниться ей в любви. Трудность в том, что водителям трудно придумать веский повод для визита в офис. Наконец он решил, что подождет конца рабочего дня и предложит подвезти ее домой. Ему казалось, что так будет удобно – к тому же риск был минимальным. Но накануне того дня, когда он собирался воплотить свой гениальный план в жизнь, он вдруг узнал, что все остальные водители – даже Луис – питали те же надежды. Тогда его замысел показался ему глупым и неинтересным, и он мысленно выругал себя. Неужели он дошел до точки? С тех пор у него на глазах много раз повторялось одно и то же. Водители часто скучали в одиночестве, а девушки-диспетчеры с годами оттачивали речевые навыки, прибегая к одним и тем же клише. Их нежные, вкрадчивые голоса словно компенсировали вполне заурядные фигуры, которые они прятали под пестрыми платьями. Вот и в «Таксинарии» две девушки с самыми страстными голосами оказались совершенными толстушками, в то время как еще у трех – в том числе у Алисы, девушки из Туниса, – голоса грубые, лица лошадиные, и кажется, что у них широкая кость. Они переговаривались друг с другом, рассказывали о мужьях и приятелях, о собаках и о новом фильме, который показывают прямо на стене дома возле порта. Ана слушала, и сдержанно удивлялась, как будто никогда ничего подобного не слышала.

После обеда Эрхард вернулся к себе в кабинет. Роман о телефонном террористе ему надоел, поэтому он снова взялся за документы. Прочитал распечатку с сайта автосалона. Внизу последней страницы значился телефон для связи и имя консультанта. Он набрал номер. Если повезет, сотрудники автосалона еще не ушли на сиесту.

– «Аутовенга», добрый день.

– Здравствуйте. Я звоню из «Таксинарии», меня зовут Эрхард Йоргенсен. Могу я поговорить с Хильберто Пейоном?

– Я вас слушаю. Новая или подержанная?

– Ею почти не пользовались.

– Простите, не понимаю.

Эрхард решил, что, перед тем как просить Хильберто об услуге, его нужно немного умаслить.

– Нам нужно лучшее, что у вас есть, – сказал он. – Я новый директор и хочу купить несколько новых машин.

Эрхард надеялся, что дверь его кабинета закрыта.

– Пожалуйста, повторите, кто вы…

На линии треск помех.

Эрхард повторил; на сей раз его собеседник реагировал гораздо оживленнее.

– Мы с радостью поставим вам машины. Не хочу вас обидеть, но мне казалось, что нашему сотрудничеству конец?

– Почему? – спросил Эрхард.

– Палабрас сказал, что заключит договор с другими и купит машины подешевле.

– Эммануэль?

– Рауль. Но я слышал, что он умер.

– Не верьте всему, что слышите.

– И верно. – Сотрудник автосалона смущенно засмеялся.

– Мне нужны самые лучшие машины, – повторил Эрхард. Он догадывался, что дилер – человек тщеславный: наверняка он надеется годика через четыре открыть собственное дело.

– Давайте заключим договор.

– Но сначала, – сказал Эрхард и услышал щелчок, как будто его собеседника дернуло током, – мне нужны сведения об одной конкретной машине. Машине, которую заказывал… мой коллега.

– У нас?

– Нет, вряд ли. Но, может быть, вы могли бы поискать и кое-что проверить? Ее заказал один мой коллега с прежней работы. Он был… немного небрежен. Надеюсь, вы не такие.

– Нет, мы не такие.

– Вот и хорошо. Меня интересует синий «фольксваген-пассат» две тысячи десятого, одиннадцатого или двенадцатого года выпуска.

– Машина пришла из Испании?

– Возможно, и из Испании, но через Амстердам.

– Когда ее заказывали?

– Не знаю.

– На чье имя?

– Не знаю.

Собеседник Эрхарда ненадолго умолк.

– «Пассат», говорите?

– Да.

– Секундочку.

Долгая пауза.

– Вы меня слышите? С конца две тысячи десятого года на Фуэртевентуре не заказывали «пассатов». Как и вообще «фольксвагенов».

– Сколько еще компаний ввозят на Фуэртевентуру «фольксвагены»?

– Раньше их завозил Бруно Тулло из Валлебрина, но вряд ли он ими еще торгует. Более того, мне кажется, что он умер.

– Ясно. Тогда позвольте спросить: как мог «фольксваген», угнанный в Амстердаме, без номеров и с пятьюдесятью километрами на одометре, очутиться в Котильо?

– Не знаю. Такие вещи… мы такими не занимаемся.

– Да, надеюсь. Но как такое возможно в принципе?

– Бывали случаи, что к нам на остров попадали украденные машины, но они редки. Машину трудно спрятать. Все поставки проходят через Пуэрто. Через Руиса.

– Кто такой Руис?

– Таможенник в Пуэрто. Поверьте мне, мимо него ни одна машина не проскочит. Руис получает свою долю с каждой машины, которую ввозят к нам на остров!

– Значит, чисто теоретически, можно убедить Руиса пропустить на остров машину, даже если она украдена?

– Теоретически – да. Но, когда вы узнаете Руиса, вы поймете, что это невозможно. Пусть он и идиот, но при всем том он ярый приверженец испанских законов. Узнай он, что на Фуэртевентуру попала машина без его ведома, он бы разыскал того, кто ввез машину, и заставил его заплатить пошлину. Уверяю вас, с ним не хочется ссориться.

– Где его можно найти?

– В порту. На таможне.

Эрхард записал.

– Слушайте, окажите мне любезность. Не могли бы вы связаться с Руисом и спросить его, известно ли ему о синем «пассате», который попал на остров за последние три месяца? Я был бы рад заключить с вами договор на две машины представительского класса.

Хотя продавец отвечал бодро, чувствовалось, что ему не по себе.

– Рад слышать, сеньор Йоргенсен. Но с Руисом не так легко связаться. Он не любит разговаривать по телефону.

– Вы можете заехать к нему. От вашего автосалона до порта рукой подать.

В конце разговора Эрхард обливался потом. Все мышцы напряглись, как будто он вот-вот переломится пополам. Он сгибался над столом. Теперь он хотел одного: чтобы Ана принесла ему стакан воды.

Вторую половину дня он посвятил пешим прогулкам. На улице он увидел нескольких таксистов, которые устроили перекур; один шофер разгадывал кроссворд в телефоне. Он завязал с ними разговор. В основном слушал. Дважды сказал: он надеется, что его многолетний опыт за баранкой поможет улучшить жизнь водителям и общее положение «Таксинарии». Хотя его предложения вроде бы понравились таксистам, они вовсе не так рады, как он ожидал.

– Посмотрим, – сказал тот, что разгадывал кроссворд, а потом снова сел в машину.

Время текло невероятно медленно. Сиеста еще не наступила, а он устал, как после четырнадцатичасовой смены. Наверное, его организм еще не привык к руководящей работе. Или сказывается отсутствие холодного пива и теплого виски. Позже он устроился на широком подоконнике с чашкой кофе и читал роман про террориста. Главная героиня готовится к встрече с английским премьер-министром в тайном бункере на острове Мэн. Перед ужином она переодевается в красивое платье и целую страницу смотрится в зеркало. «Платье выгодно подчеркивало мои бедра, ставшие упругими от занятий на беговой дорожке в гостиной. Груди у меня соблазнительные, как у любой женщины, выкормившей двоих детей и не прибегавшей к помощи пластического хирурга – а лишь к поролоновым вкладышам в кружевном бежевом бюстгальтере „Викторияс Сикрет“…» Роман был предназначен для другого времени, другого пола, другой вселенной; читая, Эрхард чувствовал себя нежеланным гостем, похотливым и не в меру любопытным зевакой. Когда он уже собирался отшвырнуть роман прочь, вернулась Ана. Ей звонил Хильберто.

– Он просил передать, что Руис не знает машину, о которой идет речь. – Она бросила на него озадаченный взгляд.

– Спасибо, Ана. – Эрхард понимал, что необходимо срочно что-то придумать. – Речь идет о новых поставках. Он помогает подобрать то, что нам нужно.

Она кивнула и, выйдя, закрыла за собой дверь.

Эрхард швырнул роман в мусорную корзину. Перед глазами стоял образ врача-отиатра в кружевном бежевом бюстгальтере.

Грузовой корабль

7-17 февраля

Глава 50

Эрхард надеялся, что Аас обратит внимание на новую машину. Но мальчик-мужчина молчал, как всегда. И только ко гда они проезжали дюны, Аас опустил стекло, и что-то в его движениях подсказало Эрхарду: он заметил, что машина новая, другая – стекло опускается по-другому.

«Значит, у тебя наконец новая машина».

– Нравится?

«Лучше, чем старая».

– И старая была неплохая.

«Старая была ужасная; подвеска мне весь зад отбила».

– Выбирайте выражения, молодой человек!

«Ну признайся, ведь эта гораздо лучше! Здесь хороший кондиционер. Она едет лучше. В ней пахнет лучше».

– Машина классная, не спорю.

«Значит, ты получил и работу, и машину Рауля… И что ты об этом думаешь?»

– Разве ты не считаешь, что я их заслужил?

«Не всегда получаешь то, что заслуживаешь».

– Если Рауль вернется, я скажу ему спасибо за то, что позволил попользоваться его машиной, – и вернусь на прежнюю работу и в мой старый дом.

«А если он не вернется? Тогда ты так и застрянешь на этой отупляющей работе».

– Все лучше, чем каждый день сидеть в старом «мерседесе», колесить по одним и тем же пыльным дорогам и получать зарплату, не способную поддержать старика и двух его козлов.

«Ты никогда не жаловался».

– Поверь мне, Аас, мне жилось несладко. Почему бы наконец не попробовать на вкус настоящую жизнь?

«А если Рауль вернется? Ты сумеешь вернуться к прежней жизни? После того, как поездил в новой машине, пожил в роскошной квартире, попил дорогое вино с аристократами и поиграл во врача с его подружкой? Нет, не сумеешь».

– Он отказался от своей жизни, растратил ее впустую… Ты со мной согласен? Ну а я подобрал обломки. Уверяю тебя, я в любой день смогу вернуться к прежней жизни. Конечно, тот «мерс» никогда не был моим, так что его я уже не увижу, но дом я всего лишь запер, как будто уехал в отпуск.

«Значит, ты поблагодаришь его за то, что он пустил тебя пожить в своей квартире, позволил вести роскошную жизнь, – и вернешься к Лорелу и Харди?»

– Я живу на этом острове почти двадцать лет, и за такой срок ничего не изменилось. Наконец-то мне представилась возможность… по-твоему, я должен от нее отказаться?

«Ты больше не будешь меня возить?»

– Буду. Как же я откажусь от своего любимого занятия – возить мальчишку-переростка, который убалтывает меня, пока у меня уши не завянут? В том числе поэтому мне нравится новая красивая машина!

«А мы сможем съездить на пляж и посмотреть, как летают воздушные змеи?»

– Да, Аас. Когда твоя мама разрешит, мы поедем любоваться воздушными змеями. Ты будешь сидеть на песке и пить теп лый чай, а я попробую встать на серф. Представляешь себе зрелище?

Моника стояла на крыльце, как будто уже давно их ждет. Она приготовила омлет, который любит Аас. Омлет весело шипел на тарелках. Моника осторожно спросила Эрхарда, не хочет ли он зайти. Ему ее просьба не показалась чем-то само собой разумеющимся. Она нарезала омлет треугольниками и подала с розмарином. За едой они слушали канареек в садике. Эрхард рассказывал Монике о переменах в своей жизни.

Сначала она возмутилась и чуть ли не смеялась над ним. Моника прекрасно знает, кто такие Палабрасы, и она от них не в восторге. Она ерзала на стуле, передвигая вазочку с цветами из садика, которая красовалась посреди стола. Она боялась, что Эрхард теперь откажется от их уговора, но он заверил ее, что по-прежнему будет каждую среду возить Ааса. Если повезет, у него даже будет время иногда свозить его на пляж. Или на блошиный рынок в Гран-Тарахале.

Моника молча разламывала омлет вилкой на маленькие кусочки.

После еды она включила телевизор, позволив Аасу пересесть в плюшевое кресло и посмотреть передачу с черепахой и рыбкой, которые управляют подводным магазином.

Эрхард помог ей убрать со стола. Он вымыл тарелку и поставил в холодильник банку с вялеными томатами. Холодильник кажется ему глубоко личным пространством, поэтому он не осматривал его содержимое, а банку поставил на нижнюю полку. Ему была невыносима мысль о том, что он замечает за Моникой маленькие слабости: варенье, кокосовые пирожные в пакетике и маринованные огурцы.

– Нам нужно выехать через полчаса, – сказал он Аасу.

– Лишь бы не каждый раз так, – вздохнула Моника. – Я-то надеялась, что он останется на ужин.

Эрхард договорился, что заедет в «Аутовенгу» и осмотрит две машины. Он рассчитывал, что успеет до этого завезти Ааса обратно.

– В таком случае сейчас я уеду и вернусь за ним попозже, – предложил он.

Но его слова ее не смягчили.

– Даже не думайте, – возразила Моника. Она стояла у маленького зеркала в углу, возле холодильника и красила губы. – Освобождаю вас от ваших обязанностей. Мы обойдемся без вашей помощи. Раньше ведь как-то обходились.

Эрхард не знал, что отвечать. Но точно знал: сейчас Моника нарочно делает ему больно. Она не понимает, что он помогает им не ради Ааса и не ради нее; он помогает ради себя самого. И все равно он кажется себе эгоистом.

– Я специально договорился, что по утрам в среду я свободен, – возразил он. – Чтобы возить его.

По правде говоря, он еще никому не говорил, чем занимается утром по средам; и не собирался просить разрешения, как какой-нибудь мальчишка, особенно у Марселиса. Когда он уходил с работы, сказал Ане, что собирается в «Аутовенгу». Он в самом деле туда поедет, но он ни словом не обмолвился о том, что намерен кое-кого подвезти бесплатно. Черт побери, он может делать все, что ему заблагорассудится!

Моника заварила кофе в итальянской кофеварке. Он пил его и смотрел телевизор, а она вышла в сад.

– Приезжайте ко мне в гости в субботу, – предложил Эрхард, когда Моника прощалась с Аасом, наклонившись к открытому окошку машины. Слова словно сами слетели с его губ. Может быть, это результат чувства вины, может, чего-то другого… Ну и что? Он не знал, как поступит с Беатрис. Скорее всего, просто запрет дверь спальни, как в тот раз, когда к нему нагрянул Эммануэль.

Моника как будто не поняла, но и не отнеслась к его предложению враждебно. Скорее неохотно.

– В знак благодарности за то, что вы позволяете возить вашего сына, и за помощь с компьютером. – Он представил, как Аас говорит: «Да ладно, мам, пошли!» – С одной стороны, он наделся, что она откажет, отвергнет его приглашение. Но, с другой стороны, ему приятно было бы повидать Ааса. И Монику. При других обстоятельствах. Ему хотелось бы показать ей, что и ему есть что предложить. – Если будет футбол, Аас сможет посмотреть матч по широкоэкранному телевизору.

– Разумно ли это? – спросила она. Как он и ожидал.

– Может, и нет. Если «Барса» проиграет, он, наверное, разгромит всю квартиру.

– Вы уверены? – на ее губах мелькнула улыбка.

Она привыкла во всем сомневаться, и ее вопрос рвал ему сердце. Он слышит этот вопрос всю жизнь и часто сам задает его себе.

– Да, – просто ответил он, отвернувшись. Его ответ многозначителен, но краток: больше ему нечего добавить.

Моника покосилась на Ааса; тот смотрел прямо перед собой в ветровое стекло, как будто они едут по живописной местности.

– Тогда мы придем.

Ему удалось лишь улыбнуться перед тем, как она отошла от окна и сказала:

– Заезжайте за нами в полдень.

Эрхарду казалось, что бросить пить будет трудно. Но отказ от спиртного – ерунда по сравнению с подавленностью и замешательством, наполняющими его каждый день, когда Ана пыталась объяснить ему повседневные обязанности. Совещание руководства, встреча совета директоров, ежемесячное совещание, совещание за кофе, встреча по персоналу и, наконец, самое главное: встреча с клиентами. Целый ряд встреч с деловыми клиентами, которые хотят, чтобы их хорошо накормили и напоили перед тем, как они выберут таксомоторную компанию.

Ана объяснила, что встречи можно проводить в его кабинете, за небольшим круглым столом с эргономичными стульями, или внизу, в ресторане Муньоса, где висят афиши корриды, а в подсобке хранятся бутылки хереса. Эрхард не умел проводить такие встречи. Больше всего его волновало, что на них придется демонстрировать безупречные манеры и говорить на деловом жаргоне. Ему делалось не по себе при мысли о том, что на него будут смотреть как на паршивого таксиста, который откусил кусок не по зубам. Наверняка клиенты попытаются обвести его вокруг пальца… От страха перед первой встречей в ресторане Муньоса он несколько раз заходил в туалет. Его клиент – заместитель управляющего «Гранд-отель и Спа Атлантис».

К его облегчению, заместитель управляющего оказался совсем молодым парнем в джинсовой куртке. К счастью, тамошний суп-рагу санкочо был вполне съедобен – его несколько часов варят на медленном огне и добавляют много перца. Эрхард пролил горячий соус на рубашку и попытался вытереть пятно салфеткой, но только размазал его. Клиента насмешило его поведение. В то же время ему не по себе; он без конца размешивал ложкой суп и безостановочно говорил. Раньше он, оказывается, работал в «Макдоналдсе». Он сам не знает, долго ли сумеет прожить на Фуэртевентуре. При этом клиент то и дело поглядывал на свой мобильный телефон, как будто ожидал крайне важного звонка. Он заказал пиво. Эрхард тоже заказал пиво для себя, думая: «К черту Марселиса и его правила».

Эрхард хорошо знал «Гранд-отель», он часто возил туда и оттуда пассажиров. Подъездная аллея идет в гору, а если пешком – приходится долго подниматься по длинной, крутой лестнице. Многие водители не хотят тащить багаж в вестибюль гостиницы; Эрхард обычно бывал как выжатый лимон, помогая какому-нибудь американцу дотащить четыре или пять чемоданов. Заместитель управляющего объяснял: персонал отеля тут ничего не может поделать.

– У нас нет времени забирать багаж всех наших гостей, и потом, носильщик – не желторотый цыпленок; он работает в отеле двадцать лет, а сам только двери открывает, берет чаевые и заботится о знаменитостях. А уволить его нельзя: он муж сестры чьего-то дяди.

– А если багаж будут носить наши водители? – спросил Эрхард.

– Было у нас такое соглашение. Молодым водителям не хочется таскать тяжести. Им некогда. А старики… не обижайтесь, но им такая работа не по зубам. Взять хотя бы Альберто…

– Если мне удастся уломать водителей, мы с вами договоримся?

– «Такси Вентура» приезжает по вызову за семь минут. Мне говорили, что «Таксинария» может уложиться в шесть.

Эрхард отлично знал, что его собеседник лжет. «Гранд-отель и Спа Атлантис» находится довольно далеко от центра. Рядом с ним ничего нет, кроме нескольких полосок пляжа. За семь минут удается доехать до отеля, только если очень повезет. С северной стороны Пуэрто, где такси стоят у театров, добраться до отеля можно минимум за одиннадцать минут.

– Мы обязуемся добираться до вас за тринадцать минут.

Заместитель управляющего засмеялся и произнес обычные банальности: они ориентированы на гостей, сил не жалеют, чтобы превзойти ожидания клиентов, обучают персонал относиться к обслуживанию наилучшим образом. Но все зависит от того, удастся ли заполучить в среднем больше трех тысяч гостей в месяц. Летом количество постояльцев увеличивается и достигает почти восьми тысяч. Если послушать заместителя управляющего, у них самая настоящая мясорубка.

– Мы не можем допустить, чтобы наши гости ждали целых тринадцать минут.

Настало время Эрхарду засмеяться.

– Пока они ждут, угощайте их хорошим кофе по четыре евро. Пусть расслабятся.

Такой выход явно не приходил в голову заместителю управляющего. Вместо того чтобы похвалить Эрхарда, он спросил:

– А сами-то вы что думаете о своем предложении?

– Мое предложение реалистично. А тот, кто уверял вас, что мы способны доехать до отеля меньше чем за одиннадцать минут, просто проявил безответственность.

– Так мне говорил Марселис Осасуна, когда мы с ним сидели в этом самом ресторане. И ели тот же самый санкочо. Вы, по крайней мере, стабильны.

– Я не Марселис. А Марселис никогда не работал водителем. Он умеет только руководить, – заметил Эрхард и подумал: «А еще Марселис подкладывает мне свинью в виде таких вот переговоров». – Не стану напрасно обещать, что наши такси приедут сюда быстрее ветра. Зато мое предложение вполне выполнимо; вы можете на нас положиться. Кроме того, я добьюсь того, чтобы наши водители помогали гостям нести багаж.

Вместо ответа заместитель управляющего поднял свой бокал и пытливо посмотрел на Эрхарда.

– Простите мою нескромность, но где они вас откопали?

– На пляже Котильо, – простодушно ответил Эрхард. Заместитель управляющего расхохотался. Его смех заразителен. Эрхард невольно присоединился к нему.

Вскоре вернулся скучающий метрдотель; он подал им подтаявшее мороженое с консервированными персиками.

– Несколько лет назад, – сказал заместитель управляющего, ковыряя десерт, – это была вершина гастрономических способностей Фуэртевентуры. Жалкая, несерьезная консервированная еда. И санкочо был заурядный – просто позор! Тем, кто хочет выжить после сокращения турпотока, надо делать что-то получше. Знаете, сколько отрицательных отзывов получил этот ресторан на сайте TripAdvisor? Больше девяноста! Девяносто человек не пожалели времени, чтобы написать, что они думают об этом дерьмовом ресторане, где им приносили отвратительное мороженое по четыре с половиной евро. Вот против чего мы боремся. Всякий раз, как кто-то на нашем острове облажается, об этом тут же становится известно в Интернете – к большой радости тех, кому неохота лететь четыре часа только для того, чтобы с ними обращались как с идиотами.

Эрхард понимал, о чем говорит его собеседник; он слышал об отзывах в Интернете, которые моментально становятся известны во всем мире, хотя верится в такое с трудом. С другой стороны, Алина и Моника довольно быстро находили в Интернете фотографии, сделанные всего несколько дней назад. Сейчас все так быстро меняется! С трудом верится, что у кого-то хватает времени размещать фотографии онлайн, но, похоже, многим просто больше нечем заняться.

– Вы ведь ни слова не понимаете из того, что я сейчас говорю, да? – спросил заместитель управляющего.

– Да, – ответил Эрхард. Объясняться бессмысленно.

Заместитель управляющего снова засмеялся.

– Фантастика! Вы похожи на старого пьяницу за три дня до пенсии, и мы сидим в одном из самых дерьмовых ресторанов на этом острове. И все же после разговора с вами у меня появилась надежда, точнее, подобие надежды, что мы сработаемся и даже получим прибыль. Так и передайте своему боссу.

– Он не мой босс. Я никому не подчиняюсь.

Улыбка заместителя управляющего увяла.

– Ладно, – сказал он.

Ванильное мороженое таяло, пока они допивали пиво.

Постепенно Эрхард начал получать удовольствие от деловых встреч. Ему по-прежнему было неловко рядом с бывшими коллегами. Он сидел, пил и ел, и это совсем не было похоже на работу. Однако встречи проходили неплохо. Он попросил Ану забронировать столик в ресторане Мисы, и, хотя там кормят только салатами и сэндвичами, все же это лучше, чем у Муньоса. И вид оттуда открывается прекрасный, и Эрхарду там уютнее. Прежде чем он впервые познал вкус поражения, ему удалось заключить пять выгодных контрактов. Заведующей отделом продаж зоопарка «Оазис-Парк» (официально ее должность называется «специалист по обслуживанию клиентов») не нравился рыбацкий городок Алапака; ей там не по себе. Она заявила, что скорее подпишет контракт с кем-то, кто знает остров и уважает его культуру. Эрхард попыталась возразить, что как раз он-то очень хорошо знает остров, но его собеседница заметила, что ни Осасуна, ни Эрхард не являются уроженцами Фуэртевентуры. Кроме того, у Осасуны репутация изменника. Эрхарду показалось, что она уже переговорила с Баруки и тот сделал ей весьма выгодное предложение. Поэтому он отступился. Миса, которая подслушивала их переговоры, проходя мимо, положила руку Эрхарду на плечо.

На работе он заметил вспышки прежней враждебности.

Однажды утром он встретил Марселиса в коридоре и поздоровался с ним.

– Сеньор Кастилья, кажется? – громко ответил Марселис. Эрхард понял, в чем дело. Кастилья – главный герой в «Комиссаре», самом популярном испанском детективном сериале, который показывают каждый четверг. Эрхард видел несколько серий в кафе. – Вы прекрасно понимаете, что по условиям договора не имеете права подрабатывать в другом месте. Я вот в свободное время не шляюсь по стройкам!

Он точно знал, на что намекает Марселис, но попытался перевести разговор на другую тему.

– Палабрас разрешил мне по-прежнему работать у некоторых клиентов.

– Я не о том, что вы настраиваете рояли! Речь идет о вашей детективной деятельности.

– Я не занимаюсь детективной деятельностью.

– Йоргенсен, вы прекрасно понимаете, о чем я говорю! Уже поползли слухи. Мне кое-что передала Ана.

Его слова обескуражили Эрхарда. Ему Ана ни о чем таком не говорила.

– Пустяки, – сказал он. – Все равно что складывать головоломку. Я просто трачу немного времени, думая кое о чем. Ничего больше. Во всяком случае, я нигде не подрабатываю.

– Так прекратите валять дурака с головоломкой! Занимайтесь своим непосредственным делом.

Эрхард не мог придумать подходящий ответ; Марселис, топая, ушел туда, откуда пришел. Сначала ему вздумалось позвонить Эммануэлю и попросить поставить Марселиса на место, но потом он отказался от этой идеи. Поскольку он вынужден работать с Марселисом, жаловаться на него не стоит. И потом, Палабрас, скорее всего, скажет ему то же самое: занимайтесь своим делом и забудьте о своих расследованиях.

Те, с кем он не особенно хорошо знаком, например молодые Михаэль и Густаво, легко отнеслись к тому, что он стал новым директором, и не держали на него зла. Зато Луис все время мрачно косился на него и демонстративно умолкал всякий раз, когда видел, что Эрхард идет по коридору с кофе из автомата. Однажды во второй половине дня Эрхард зашел в комнату отдыха, чтобы поговорить с водителями, которые заглядывают туда во время сиесты. Сначала они помалкивали, но вскоре забыли, что Эрхард – один из директоров. Языки у них развязались, и они начали жаловаться на плохую организацию работы и на долгие смены. Эрхард слушал молча, потом пошел в свой кабинет и записал кое-что из сказанного ими. Он ничего им об этом не сказал, ничего не обещал, просто хотел, чтобы таксистам работалось лучше. Он начал понимать, почему руководство не может удовлетворить все пожелания таксистов, но ему хотелось доказать водителям, что руководство в самом деле заботится о них и с удовольствием пошло бы на усовершенствования, если бы денег хватило. Через несколько недель Эрхард убедился, что Марселис вовсе не ретроград. Но Марселис больше всего заинтересован в том, чтобы на улицах было больше их машин, а не в том, чтобы баловать водителей кофеварками и массажем. Отсутствие туристов и рост цен на бензин не упрощали дело.

Если никуда ехать было не нужно, Эрхард сидел в своем кабинете, слушал «Радио Муча» по маленькому транзисторному приемнику и листал папки с контрактами и договорами, изучал старые отчеты, чтобы понять, на что компания тратит деньги и сколько куда уходит. Ана или Марселис поставили на один из шкафчиков глобус, как будто у них международная компания. Эрхард крутил глобус и вглядывался в крошечную точку среди моря – остров Фуэртевентура. Смотрел он и на почти такую же крошечную точку чуть выше Германии – это Дания. А когда у него больше не оставалось никаких дел, он сидел в туалете и читал.

Глава 51

Утром в субботу он проснулся на диване перед рассветом. В той же одежде, что и накануне вечером. Может быть, его разбудил свет, бледно-лиловая полоска между темным небом и морем. Эрхард думал о Рауле. Думал о том, что он постепенно становится Раулем. Кажется, сон, который он видел, был связан с тем, что он превращается в Рауля. Как будто он только что был Раулем и теперь не может отделаться от странного ощущения. Но он не хотел быть Раулем. Не хотел жить как он. Он хотел бы стать ровесником Рауля, хотел бы наслаждаться своей легкостью, порхать по жизни так же беззаботно. Он хотел бы, чтобы Беатрис смотрела на него, как на Рауля всякий раз, как тот что-нибудь рассказывал, или философствовал о море, или подробно обсуждал качество вина.

Но он не хочет быть Раулем, когда Беатрис смотрит на него в страхе. Как тогда, во сне, когда Беатрис лежала голая под ним и кричала, а он бил и насиловал ее. Одна ее смуглая грудь дрожала, а вторая почему-то стояла твердо. Она кричала хрипло и низко, как будто веревка терлась о столб. Он Рауль; его руки – волосатые руки Рауля, такие волосатые, что под ними почти не видно кожи. Его кулаки равномерно молотят ее с двух сторон, как пиньяту; одновременно он овладевает ею. Она кричит: «Нет!» Кричит и молится Деве Марии. Эрхард не помнил, католичка ли Беатрис. При нем она никогда не посещала церковь; он никогда даже рядом ее не видел. Вот она уже не молится, а повторяет слова песни, которую любил Рауль: «Только когда ты уйдешь, я буду любить тебя». Она перестает говорить. Она умолкает. Лежит под ним тихо. Он считает свои руки – их больше, чем нужно. Восемь или девять рук болтаются перед ним. Потом Беатрис исчезает.

Ему трудно было заставить себя пойти в спальню и посмотреть на нее. Тело, которое лежит на кровати, так отличается от того, к которому он только что прикасался во сне, что он испытывает одновременно облегчение и горе. Во сне она была потерянной душой, попавшей в ловушку чистой секс-машины; в действительности она представляет собой не более чем страдающую душу в ловушке искореженного тела. Не включая света, не видя ее лица, он поменял мочеприемник и перевернул ее. Ему не нужно смотреть в ее глаза, похожие на стеклянные пуговицы; ему не хочется видеть ее обвисшие щеки.

Он пошел прогуляться на пляж. Сейчас лучшее время для того, чтобы вспомнить, каким городок был раньше. Чайки пристально следили за составленными друг на друга столиками кафе; семейная пара ссорилась на скамейке под цветущим деревом, молодой человек разравнивал граблями песок, а потом расставлял складные стулья ровным рядком. И конечно, на берегу виднелись одинокие и неуклюжие силуэты рыбаков. Они всегда встают рано, притворяются, будто занимаются важным делом, чтобы позже, еще до обеда, с чистой совестью напиться. Он наблюдал, как суденышко, пыхтя, входит в порт. Будь это машина, про нее можно было бы сказать, что водитель «рыскает», а судно кренится под влиянием течения и ветра. Он вспомнил, как в районе дюн ветер едва не сметает машины с дороги; он бьет в борт… Изменив курс, он тоже направился в порт. Сейчас также лучшее время дня для того, чтобы поговорить с кем-нибудь, кто знает, как ведут себя крупные предметы во время прилива.

У него на глазах суденышко обошло волнорез и причалило рядом с парой пустых катеров. Рыбаки молча прыгнули на причал; один из них закрепил швартовы на кнехты. Эрхард разглядывал их, пытаясь определить, кто из них капитан или хотя бы более опытный моряк. Должно быть, тот, у которого шарф на шее, а может быть, тип в ярко-оранжевом комбинезоне. Тип в шарфе стоял на волноломе и промывал какие-то серые коробки.

– Кто капитан этого судна?

– А вам-то что? – спросил тип в шарфе, не глядя на Эрхарда.

– Просто любопытствую.

– Немного найдется просто любопытных в шесть утра.

– Сейчас почти полвосьмого. Вы капитан?

Тип хихикнул и показал на судно; на крошечном мостике стоял молодой человек и что-то писал в блокноте.

Поскольку второй человек дальше, а мотор еще работал, Эрхарду пришлось кричать:

– У меня вопрос к капитану!

Прошла пара секунд, прежде чем звук дошел до парня на мостике; он посмотрел на Эрхарда. Лицо у него обветренное, красновато-коричневое, а глаза почти белые, как будто выцвели на солнце. Эрхард его узнал. Не потому, что он с ним знаком, а потому, что помнил, что парень вырос в порту Корралехо; он один из тех ребятишек, которые продавали рыбу на улице и вечно бегали голышом по скалам, показывая крабов туристам; он один из тех, кто плачет, когда флотилия с Богоматерью Кармельской выходит в море, потому что там погиб его отец и потому что когда-нибудь он тоже там погибнет. Молодой рыбак старой школы, подлинное дитя острова, если такие существуют.

Парень спрыгнул на причал и протянул Эрхарду руку.

– Поло, – представился он. Эрхард заметил, что половина лица у него изуродована, сплющена, как будто когда-то он впечатался во что-то вроде бетонной стены. Он тоже назвал свое имя.

– У меня вопрос к тому из вас, у кого больше опыта в море, – сказал Эрхард и оглянулся по сторонам, ожидая, что другие тоже посмотрят на него.

– Меня спрашивайте, – предложил Поло.

Эрхард соображал, как сформулировать вопрос, чтобы не насмешить парня.

– За долгие годы, что вы провели в море, вы, наверное, повидали всякого. А я – сухопутная крыса, оказался на вашем острове случайно и совершенно ничего не смыслю в морской жизни.

Поло пристально смотрел на него.

– И вот я хочу спросить… что было самое странное из всего, что вы видели в открытом море? Вот, например, в газетах пишут, что западнее Гавайев есть огромный остров из пластмассы. Вы когда-нибудь видели, чтобы здесь плавало что-нибудь такое же странное?

Парень внимательно посмотрел на Эрхарда, как будто старался понять, куда он клонит.

– Вы про трупы, что ли? Вроде того сына богача, которого искали на прошлой неделе?

Эрхард вздрогнул, когда до него дошло, кого имеет в виду его новый знакомый.

– Нет, я не о нем. А вы его видели? Может, что-нибудь находили?

– Нет. Я и полицейским сказал то же самое, когда они спрашивали. Ничего мы не видели. Поверьте, никто не любит, когда в сетях запутываются трупы или другое… Вредно это для нашего дела, вот что.

– А другое? Например, дома – после прошлогоднего цунами… Или, скажем, машины вам не попадались?

– Мы тут чего только не видели! – Остальные согласно кивнули и что-то проворчали. – Но мы ничего не записываем и не запоминаем. У моря много тайн, и мы все время много чего узнаем, но, когда мы выходим в море, мы рыбаки, а не охотники за сокровищами.

– Но в море много чего плавает, так? Не только суда, плоты и бревна?

– Ну да. – Поло пожал плечами.

– Взять, к примеру, машину, которая каким-то образом оказалась в воде. Может ли она проплыть несколько миль, сухопутных или морских, прежде чем ее выбросит на берег?

Поло засмеялся. Похоже, он с самого начала понимал, что именно интересует Эрхарда.

– Ведь такое возможно, так? – не сдавался Эрхард.

– Никогда такого не видал. Нет, ни разу.

Эрхард посмотрел на остальных; может быть, кому-то не терпится рассказать нечто совершенно другое.

– Вот мой дядя, – продолжал Поло, – как-то много лет назад рыбачил возле Морро; и он едва не напоролся на грузовик, который лежал прямо под поверхностью воды. Дядя уверял, что зрелище было невероятное. Ему многие не поверили, но он очень злился, если ему говорили: «Не может быть!» Он сказал, что еще запомнил название фирмы грузоперевозок – оно выступало над водой. После того как он протаранил грузовик, тот затонул, а дяде пришлось чинить судно. Ремонт встал дорого. Страховка его не покрывала. Ему не поверили.

Спутники Поло засмеялись; скорее всего, они уже много раз слышали эту историю. Поло пристально смотрел на Эрхарда.

– Так что, может, машины и плавают. Кто знает?

Эрхард еще немного понаблюдал, как они перетаскивают коробки в тачку, готовясь везти их на парковку. В знак благодарности кивнул Поло и снова направился к бухте. Поло окликнул его:

– Расскажите, если что-нибудь узнаете! Мой дядя уже умер, но его родным приятно будет узнать, что он тогда все-таки говорил правду!

Поло перекрестился. Эрхард понимал, что это значит.

Недоверчивость рыбаков лишь укрепила Эрхарда во мнении, что он прав. Он гулял по порту, глядя себе под ноги. А вдруг все дело в привычных для него бесшабашности и бунтарстве? Он неисправим; еще меньше ему хочется подчиняться представителям власти. Чем больше все твердят, что машину не могло выбросить на берег, тем больше он уверялся в том, что машину не столкнули с утеса, а выбросило на берег приливом. Он шел к недостроенному отелю «Олимп», где собираются пьяницы и собаки. С площадки, на которой должен был располагаться огромный плавательный бассейн, виден весь город, в том числе квартал белых особняков. Белизну нарушал лишь зеленый Музей рыболовства с гигантским осьминогом на фасаде. Осьминог как будто нежится в лучах солнца.

По пути домой он купил в «Гипердино» хлеб и тонко нарезанную ветчину. Накрыл на стол. Достал бутылку красного вина из запасов Рауля, но, подумав, убрал ее. Наверное, вино нелепо дорогое. Он даже не знает, пьет ли Моника вино.

Он переодел Беатрис. У нее есть два спортивных костюма, которые он надевал на нее по очереди. В первый раз он справился с трудом и очень волновался, а сейчас он как будто переодевал спящего ребенка-переростка. Ему было трудно. Он видел у нее раздражение вокруг губ, где к коже присасывается маска, поэтому старался почаще снимать с нее маску. Ему показалось, что она дышит нормально – спокойно. Он выключил аппарат ИВЛ и повесил на штатив маску и трубку. Мичель считал, что Беатрис может день или два прожить без искусственной вентиляции легких. Эрхард оставил в спальне свет. Выйдя, он запер за собой дверь.

Потом он принял душ и оделся, хотя тут же снял рубашку перед бритьем. Так как он перевел электробритву в режим максимального бритья, она все время захлебывается. Вскоре кожа на его лице стала синеватой и гладкой – насколько это возможно при его морщинах и мешковатых щеках. Ему не понравилось собственное гладковыбритое лицо, но почему-то посчитал, что Моника предпочитает видеть его бритым. Он выглядел таким, какой он есть на самом деле: старик с усталыми глазами.

Потом он поехал за своими гостями. Сначала он собирался заехать за Аасом и вместе с ним отправиться к Монике. И ради разговора, и потому, что он опасался, им с Моникой будет немного неловко, если они окажутся в машине вдвоем. Она – не просто старая клиентка. Но перед самым поворотом на горную дорогу, ведущую к «Дому святой Марисы», он вдруг передумал и поехал в Туинехе.

У ее дома он один раз нажал на клаксон. Моника выбежала из дома и быстро села в машину, как будто на улице дождь. Тряхнув головой, она поставила сумочку между ног; он заметил, что на ней нарядное платье и туфли на высоком каблуке. Кроме того, она надела колготки – такое нечасто увидишь на острове, где всегда жарко и всюду забивается песок. Эрхард с самого начала понял, что Моника другая, не такая, как все. Но иногда ему казалось, что она более чужая для своего окружения, чем даже он сам.

Она как будто удивлена, что Ааса нет в машине.

– Чтобы ему не пришлось возвращаться сюда, – объяснил Эрхард, хотя они оба понимают, что Аас любит кататься на машине. Чем дальше, тем лучше.

Они поехали через Антигуа, мимо стекольного завода с двумя характерными трубами. Он подвозил многих, но везти ее без счетчика для него совершенно внове. Нет скрипа помех из рации, «мерседес» идет бесшумно и плавно. Вот сейчас можно было бы рассказать ей о мальчике в коробке. Эрхард ее должник – после того, как она помогла ему найти фотографии с пляжа. И кафе. А может, она не захочет ничего знать. Может быть, подумает, что делом должна заниматься полиция. Эрхард никак не может решить, рассказывать ей или нет.

– Вы всегда такой разговорчивый, когда водите такси? – спросила Моника после недолгого молчания.

Эрхард засмеялся.

– Люблю молчаливых, – продолжала она. – Раньше я думала, что Аас вовсе не умеет разговаривать, а он умеет. Вы знали? Он разговаривает во сне, а иногда кричит на телевизор, если черепашка не делает того, что ей положено. Голос у него низкий; можно сказать, басовитый. Раньше он все время болтал. Со мной, с птицами, с людьми, которые к нам заходили. А однажды просто взял и перестал.

Эрхард покосился на нее.

– Может, что-нибудь увидел или услышал. Однажды утром я проснулась, а он плачет рядом со мной. Это было еще до того, как он уехал в «Дом святой Марисы». Ему было пять лет. Он плакал и плакал, но без слез. Без звука. Я утешала его, как обычно. Ерошила ему волосы, пела ему на ухо. И после того дня он больше не произнес ни звука. Я пробовала его заставить… Но он не хотел. Или не мог. Наверное, ему стало слишком трудно.

Эрхард гадал, признаться ли Монике, что он разговаривает с Аасом. Что они с Аасом каким-то непостижимым образом беседуют каждую неделю.

Они доехали до поворота на крутую горную дорогу, ведущую к «Дому святой Марисы». Эрхард почувствовал на себе взгляд Моники. Аас стоял у ворот с дорожной сумкой и смотрел в одну точку. Когда перед ним остановилась машина, Аас посмотрел на Монику, которая сидела на переднем пассажирском сиденье, и она быстро перебралась назад.

Как и надеялся Эрхард, квартира произвела на Монику сильное впечатление. Она хлопала в ладоши, гуляя по гостиной, и осторожно трогала все вещи, как произведения искусства. Она провела пальцем по корешкам книг – в основном здесь были книги Рауля, хотя Эрхард добавил несколько своих. Он объяснил, что вещи Рауля хранятся в спальне, поэтому дверь туда заперта. Моника приняла его объяснения без вопросов. Потом она поднялась на крышу, на террасу, чтобы оттуда посмотреть на улицу. Она перекрикивалась с Эрхардом, который вышел в кухню; призналась, что еще никогда так высоко не поднималась. Эрхард не совсем понимал, что она имеет в виду, но догадался, что ей еще не доводилось бывать в многоэтажном здании. Аас полчаса провел в ванной. Пока Эрхард нарезал бутерброды, Аас плюхнулся перед широкоэкранным телевизором и, щелкая пультом, переключался между четырьмя-пятью детскими каналами. Эрхард и не знал, что их так много. Но передачи про черепаху сейчас нет. Ее показывают только в половине первого по будням и только по «ТВ-Канария».

Эрхард планировал перекусить на террасе, но Аас не хотел выключать телевизор. Поэтому Моника перетащила поднос с едой, напитки и столовые приборы на кофейный столик. Они с Эрхардом расположились на диване, а Аас лежал на полу с миской кальмаров. Из-за его огромного тела комната стала казаться меньше. Моника пыталась говорить, но ее голос заглушали кукольные голоса по телевизору. Эрхард внимательно слушал, но сам почти ничего не говорил. Моника рассказывала о персонале «Дома святой Марисы», где не разрешают навещать подопечных по воскресеньям, и о тамошних условиях. Обитатели спят в двухъярусных кроватях; в основном их селят по четыре человека в комнате. Только у самых буйных есть отдельные комнаты. Но ни в одной комнате нет окна, которое можно было бы открыть. По ночам там много перешептываются; можно подумать, что там водятся привидения – местные так и считают. Аасу положено спать в присутствии взрослого, который будет держать его за руку. Но вместо этого в комнате сидит своего рода ночной сторож, который присматривает за подопечными и провожает их в туалет, если они успевают вовремя проснуться. Хотя Эрхард слушал вполуха, ему было неприятно то, что он слышал. Он не притронулся к ветчине и ел помидор.

Они вместе убрали со стола. Совсем как у Моники дома, только на сей раз они в большой кухне, где ни один из них не знает, куда что положить.

– Я слышала, что вы играете в детектива.

– Что?! – Эрхард покосился на Ааса, который остался в гостиной.

– О вас ходят слухи – ведь у нас на острове только один Отшельник, знаете ли. Так вот, говорят, что Отшельник подменяет полицейских.

– Кто говорит?

– Люди. В основном женщины с детьми. Они сами, их мужья или знакомые знакомых слышали о том, что на пляже нашли мертвого ребенка.

– Я задал всего лишь несколько вопросов. Я не играю в детектива.

– Все надеются, что вы найдете мать, но…

– Я не ищу никакую мать. Больше надеюсь разгадать тайну, как кроссворд или какую-нибудь китайскую головоломку, из тех, что печатают в газетах.

– Почему бы вам тогда просто не купить газету?

– Детей не бросают без причины. Должно быть, с его матерью что-то случилось.

– Бывает, что бросают. Некоторые убегают от проблем, когда становится слишком трудно.

– На что вы намекаете?

– А может, эта мать не стоит того, чтобы ее искали. Может быть, она заслужила смерти – утонула или ее убили…

– Так говорят люди?

– Я вот что имею в виду: раз полиция закрыла дело, вам, наверное, не стоит думать, будто вы способны раскрыть его в одиночку.

– Вы боитесь за Ааса, да?

– Вами могут заинтересоваться определенные лица. Вы, наверное, знаете, что Аас к вам очень привязан…

– К чему вы мне это говорите?

– Ни к чему. Меня просто волнует безопасность Ааса.

– Если вы считаете, что дело как-то связано с «Тремя папами», вы ошибаетесь. Речь идет о ребенке, а не о партии травки.

– Вы ведь знаете, как обстоят дела на нашем острове…

Раздался звонок в дверь. Эрхард посмотрел на Монику, как будто она может знать, кто к нему пришел. Кто бы там ни был, они вошли в подъезд. Только бы не Эммануэль Палабрас! Время выбрали – хуже не придумаешь. В прихожей он прислушался к звукам из-за двери. С площадки доносится тихий шорох. Он открыл дверь.

– Приве-е-ет! – проговорила коротко стриженная брюнетка, как будто они давно знакомы. Точнее, она выглядела недокрашенной блондинкой – многие испанки время от времени пытаются стать платиновыми блондинками типа Мэрилин Монро, но сдаются, потому что все время обесцвечивать волосы дорого и вредно. На девице красный короткий топ, ковбойская юбочка, матовые чулки и черные ботфорты на десятисантиметровых каблуках. – Я ваша новая соседка снизу, – пояснила она.

– Здрасте. – Эрхард никогда ее раньше не видел. Такую стоит раз увидеть – уже не забудешь.

– Хочу пригласить вас в гости на обед и бокал вина, чтобы познакомиться поближе.

– Я и сам живу здесь недавно, – сказал он, понимая, что ведет себя не слишком вежливо. С соседями принято поддерживать хорошие отношения.

– Ничего страшного. Поэтому я вас и приглашаю.

– Да?

– Да. Немного выпьем… Все совершенно безобидно.

Новая соседка, однако, не выглядела безобидной. Более того, он вдруг понял, что она говорит с русским акцентом. И уж слишком у нее вызывающий вид… Он хотел захлопнуть дверь перед ее носом, не дожидаясь, пока ее увидит Моника.

– Сейчас не могу, к сожалению. У меня гости.

– В другой раз, – услышал он ее слова, закрыв дверь. Он был раздражен и смущен, потому что соседка вызвала у него эрекцию, хотя обычно на это требуются некоторые усилия. Он приспустил брюки, чтобы было не так заметно. Только этого не хватало!

– Соседка снизу? – спросила Моника. Очевидно, она слышала весь разговор.

– Да, новая соседка.

– Пригласили бы ее зайти.

– Нет уж, спасибо. Она похожа на проститутку, которая зазывает новых клиентов.

– Ну и что? Вряд ли она – ваша первая знакомая проститутка, верно? – Моника пытливо посмотрела на него в ожидании ответа.

– Аас покраснел бы от стыда при такой девице, – заметил он. – Поверьте, впусти я ее, и он больше не смог бы смотреть футбол!

Моника взглянула на Эрхарда и засмеялась. Смех у нее был низкий, грудной; он исходил откуда-то из живота. Она подошла к Эрхарду вплотную, положила обе руки ему на плечо. Он посмотрел на ее усталое, измученное лицо. Такое же, как у него самого.

– Расслабьтесь, – сказал он. – Я не полицейский. С меня хватает и должности директора таксомоторного парка.

Она успокоилась, но не совсем.

Эрхард вошел в гостиную и, несмотря на возражения Ааса, переключил канал. Футбольный матч еще не начался, а Эрхард уже устал. И все же он решил открыть то дорогое красное вино.

– Нет, нет! – запротестовала Моника. – Пожалуйста, не надо!

Как будто он собирается сорвать с нее всю одежду при сыне!

Он разлил вино, и Моника пила его мелкими глотками. Они поднялись на террасу. Моника сокрушалась из-за засохших цветов в горшках – Эрхард не обращал на них никакого внимания. Потом Моника осторожно села на диван. Не развалилась, как Эрхард, а сидела с прямой спиной, сдвинув ноги, как будто ей больно или хочется по-маленькому.

Эрхарду нравится смотреть футбол с Аасом: он кричит всякий раз, как мяч оказывается у игроков «Барселоны». Вскидывает руки вверх, призывая их быстрее бежать по полю. Как будто говорит: «Штрафная открыта! Там полно наших – можно сделать голевую передачу!»

«Барселона» выиграла со счетом 2:0.

Потом он повез их в «Дом святой Марисы». Моника вошла в ворота следом за Аасом. Перед тем как скрыться, она бросила на Эрхарда умоляющий взгляд, словно просила не оставлять ее там. Как будто он ее оставит! Он заметил, что три буквы на вывеске «Дом святой Марисы» выцвели и стерлись, так что теперь вывеска читается: «Дом святой Мар».

Моника вышла, села в машину. Прощание с сыном ее опечалило. Он старался представить, как чувствуешь себя, оставляя в таком заведении сына-переростка. Может быть, ее терзают муки совести. Может быть, она горюет по ребенку, которого у нее не было.

На обратном пути оба молчали. Заходило солнце. Здесь, на острове, уникальный свет; он словно профильтрован сквозь пыль и морскую дымку. Оба молча смотрели на зеленоватую полосу между небом и океаном; создавалось впечатление, будто они плывут. Дорога показалась Эрхарду слишком короткой: раз – и они почти приехали. Он повернул на дорожку, ведущую к дому Моники. Скрип колес на гравии… он остановился перед домом, жалея, что нельзя начать день снова и провести его в лучшем настроении. Ему очень хотелось рассказать ей свой сон. Объяснить, почему он такой отчужденный. Но он не мог. Да и все происходящее не имело к его сну никакого отношения. Просто он такой, какой есть; он не может измениться.

– Я провела прекрасный день, – сказала она. – Потому что у Ааса был прекрасный день. Это сразу видно.

– Конечно, «Барса» победила. Ему это нравится.

– И кальмары.

– Верно, и кальмары.

Моника улыбнулась:

– Сегодня мы с Аасом впервые ели не дома.

Эрхард посмотрел на свои ноги. Об этом он не подумал.

– У меня еще никогда не было гостей. Так что удовольствие получили мы все.

– Но теперь вам нужно пригласить соседку.

– Это мне не по карману, – возразил он, пытаясь обратить все в шутку.

– Вы нервничали?

– Из-за сегодняшнего дня? Нет.

– А я да. Ночью не спала. Лежала и гадала, не случится ли у Ааса припадок во время еды. И не испортит ли он ваш ковер. Иногда он мочится на все.

– Я тоже.

– Спасибо за то, что вы меня выслушали, – сказала она, вылезая из машины.

– Вы были откровенны. Сказали, что думали.

Она стояла за открытой дверцей, и он не видел ее лица.

– Вы хороший человек, Эрхард.

Впервые она назвала его по имени; у нее получилось что-то вроде «Херрар».

– Не забывайте этого. Даже если вы не найдете мать того мальчика. Но в моей жизни нет места для мужчины. Я не могу. Из-за Ааса, понимаете? – Она развернулась и пошла к дому.

Он понимал, что она положила конец тому, что еще не начиналось.

Глава 52

Он надеялся застать Марселиса у него в кабинете, чтобы обсудить две машины, которые он выбрал. Поскольку на контракте стоит фамилия Осасуны, право подписи принадлежит именно ему.

Эрхард не видел Марселиса после их короткой встречи в коридоре неделю назад. Но дверь его кабинета оказалась закрыта. Там с ним Ана; он слышал, как они перешептываются. Какое-то время Эрхард стоял за дверью и прислушивался. Как только они заговорят о работе, он войдет. Сначала он слышал странный звук, как будто они двигают мебель, потом скрежет, как будто документы закладывают в шредер. Что-то тяжелое скользило вниз по ту сторону двери, и Эрхард вдруг понял: странный звук, который он слышал раньше, был стоном Марселиса. Они решили перепихнуться по-быстрому.

Он положил книгу в свой кейс и зашагал по коридору с таким видом, как будто спешит на деловую встречу.

Представителя автосалона он застал за обедом.

– Не обращайте на меня внимания, – сказал Эрхард, усаживаясь за столик в кафетерии.

– Нам не разрешают пускать сюда клиентов.

– Ничего страшного.

Хильберто озирался по сторонам. В уголке его рта капля майонеза из сэндвича.

– Я пришел попросить вас об услуге.

Хильберто хмыкнул с набитым ртом.

– Переделайте контракт, чтобы его подписал не Осасуна, а я.

– Вы же понимаете, что это невозможно, – ответил Хильберто, с шумом втягивая в себя воздух.

– Хотите сказать, что на всех наших контрактах по закупке машин стоит подпись Осасуны? – Эрхард не знал, так это или нет, но, судя по выражению лица Хильберто, он прав. – Значит, если, допустим, он уйдет, он может забрать машины с собой? Теоретически.

– Нет, все не так. Ему придется…

– И что, по-вашему, скажет Эммануэль Палабрас?

Сначала Хильберто пришел в замешательство. Потом в его глазах мелькнул страх.

– Но я не имею права менять контракты! Не я их готовлю! Вам придется переговорить с моим боссом.

– И все-таки, что, по-вашему, скажет Эммануэль Палабрас?

Хильберто бросил недоеденный сэндвич.

– Я не имею права менять в тексте контрактов ни одной буквы! Так обстоят дела, независимо от Палабраса.

Эрхард, конечно, понимал, что Хильберто не может изменить текст контрактов, он покосился на стол, как будто что-то обдумывает.

– Тогда, может быть, вы поможете мне в другом деле?

Он сразу понял, что Хильберто не в восторге.

– Кто поставляет машины с материка на Канарские острова?

– Что вас интересует – предприятия? Отдельные лица?

– Кто отвечает за поставки – одна большая компания или куча маленьких? Откуда приходят ваши машины?

Хильберто выпрямился.

– Почему вы спрашиваете?

– Просто хочу разобраться в системе импорта машин, только и всего.

– Это имеет какое-то отношение к мальчику с пляжа?

– С чего вы взяли? – Эрхард больше не удивлялся тому, что все знают о его розысках. И все же он не ожидал услышать подобное предположение именно здесь, в автосалоне в Пуэрто.

– С того… жена сказала мне, что какой-то чокнутый норвежец ищет мать мальчика. Все женщины на нашей улице ни о чем другом не говорят.

– И вы решили, что чокнутый норвежец – я?

Хильберто смотрел на столешницу.

– Откуда мне знать? Кроме вас, я других норвежцев не знаю.

– Кстати, вы правы. Речь действительно идет обо мне.

Хильберто вздохнул с облегчением.

– Я бы и рад вам помочь, так что дело не в моем нежелании. Хорошо, что вы разыскиваете мать; она не должна выйти сухой из воды. Просто…

Эрхард уже заметил, что мнение большинства разделилось. Одни считают мать преступницей, убившей ребенка, другие верят, что мать и сын стали жертвами преступления. Сам он пока не знал, что думать. Надеялся, что истина где-то посередине. Когда-нибудь правда всплывет на поверхность, и ему придется ее принять.

– Итак, Хильберто, кто занимается поставками?

– На наш остров – импортная фирма «Хуан и Хуан».

– А на другие острова?

– Не знаю. Компаний в сфере импорта много.

– Вы можете выяснить?

– Наверное. Прямо сейчас?

– Если вам не трудно.

Хильберто со вздохом встал из-за стола. Выйдя из кафетерия, они пересекли двор, где стояло несколько машин без дверей и колес.

– Интересуетесь развалюхами? – спросил Хильберто, когда заметил, как Эрхард смотрит на машины. – Сумеете их починить?

– Сколько? – спросил Эрхард. О ремонте он, конечно, не думал; но можно было бы приобрести какую-нибудь машину на запчасти для их автосервиса.

– Эти? По сто евро. А вон та – пятьдесят.

– Что с ней не так? Выглядит она вполне неплохо.

– Какой-то идиот поставил в нее мотор от газонокосилки. Если у вас есть сын, ему, наверное, понравится.

– Нет уж, спасибо.

Они прошли через автосервис; механик, который до того провел Эрхарда в кафетерий, курил сигару. Хильберто помахал рукой, разгоняя дым.

– Мы еще не ввели запрет на курение. Если введем, завтра у нас не останется механиков. Примите мои извинения! – Он с трудом сел на старый офисный стул и начал набирать что-то на клавиатуре. Он стал двигать мышью и снова извинился за что-то, чего Эрхард не видел. – А знаете, наверное, будет лучше, если вы посмотрите сами. – Он развернулся в кресле и достал из ящика красную книжечку. – Нам рассылают их раз в год, но, может быть, сейчас она как раз пригодится. Давайте посмотрим.

* * *

Эрхард потратил несколько дней на обзвон компаний из красной книжечки, которую дал ему Хильберто. Разговоры продолжались недолго и привели его в замешательство. Почему-то все его собеседники – представители всех компаний – реагировали на его звонки враждебно. Что с ними не так? В одной фирме его спрашивали, откуда у него их номер. Дама из «ТиТи Европа», крупной испанской транспортной компании, несколько раз уточнила, не репортер ли он из какой-то газеты; причем название газеты было незнакомо Эрхарду. Ничего не добившись с очередной компанией, он вычеркивал ее из книжки. Во многих местах к телефону никто не подходил.

Обзвонив почти всех, он вдруг понял: на него так странно реагируют, потому что не хотят ни во что впутываться. Он спрашивал у них, не происходило ли чего-то необычного во время перевозки грузов за последние три месяца. Ему отвечали, что ничего такого не было. Более того, его везде уверяли, что в их компании вообще никогда не бывает несчастных случаев и странных происшествий. Постепенно Эрхард все больше убеждался в том, что его обманывают. Может быть, и не все, но многие.

Он понимал, в чем дело. У них нет причин говорить ему правду. Им проще сказать: «Нет, у нас не было никаких несчастных случаев», – чем расследовать дело. В «ТиТи Европа» его уже собирались соединить с директором-распорядителем, чтобы тот объяснил, как действует их безупречная бизнес-модель. Но потом дама, с которой он говорил, передумала и не захотела его переключать. Ему самому пришлось прервать разговор.

Стало ясно: необходимо придумать нечто, чтобы получить честный ответ. Надо повторить попытку, только спрашивать о другом. Почти весь остаток дня он старался придумать другие подходы, но в голову ничего не приходило. Поскольку он передал контракты Ане, в любую минуту ждал Марселиса, обиженного и раздраженного. Но Марселис не заходил. В конторе было тихо, в коридорах пусто. Эрхард впервые заскучал по прежней работе, когда сидишь в машине и не знаешь, кто будет твоим следующим пассажиром.

Ему хотелось снова повидать Ааса. И Монику.

Соседка снизу еще не повесила на дверь табличку со своей фамилией. Каждый день, спускаясь или поднимаясь по лестнице, он надеялся наткнуться на нее. Просто увидеть и убедиться, что она действительно соседка, а не проститутка, которая ходит от одной двери к другой. Возможно, он вызывает у нее искренний интерес.

Вторник. Он выехал с подземной парковки, собираясь повернуть на Главную улицу. Его путь лежал мимо обшарпанной конторы, где с раннего утра сидит молодой человек в голубом костюме и разговаривает по телефону. Эрхард всегда считал, что там разместилось мелкое бюро путешествий, но теперь увидел, что изнутри к окнам приклеены листы бумаги формата А4. На каждом листе по одной букве, а вместе они составляют название компании: «Страховое общество „Меркуриа“». Страхование на Фуэртевентуре нельзя назвать прибыльным занятием. Возможно, местные жители и пессимисты, но они скептические пессимисты. Чему быть, того не миновать. А если пронесло, нет смысла за это платить! Из-за уникальных местных условий – ветра, климата и большого процента алкоголиков среди представителей местного населения – о возмещении убытков речь, как правило, не идет. Возмещения в основном требуют туристы; например, американец врезается в волнорез на своей яхте или израильтянин чем-нибудь заражается в плавательном бассейне. Но время от времени директивы ЕС каким-то непостижимым образом доходят до острова; по ним все судовладельцы, а также те, чья работа связана с транспортом, обязаны страховаться.

Эрхард считал: что нет ничего хуже работы страхового агента. Даже в похоронных бюро не предлагают товар, которым надеешься никогда не воспользоваться. В каждой отрасли – свои условия и положения. Таксисты – помощники. Они спасают занятых людей или тех, кто не знает, как попасть туда, куда им нужно, или тех, кто хочет быстро откуда-нибудь уехать. Как настройщик он спасает чей-то любимый инструмент; после его вмешательства рояль или пианино звучит лучше. Он наводит порядок в хаосе. Страховые же агенты – посредники, которые всех раздражают. Они напоминают: с тобой, с твоими близкими, с твоей машиной, с твоим домом может случиться что-нибудь плохое. А если случается самое ужасное, то, о чем даже говорить не хочется, тебе, после долгих мытарств, выплачивают немного денег. Но в такой ситуации деньги кажутся совершенно бессмысленными, почти оскорблением. Покупка страхового полиса – все равно что заключение пари на крупную сумму, но с массой оговорок мелким шрифтом. Нелепый продукт нелепой эпохи.

Эрхард думал о компенсации. По его мнению – это лотерейный билет неудачника. Само слово «компенсация» будто подталкивает к полуправде или полуобману. Так обстоит дело с большинством людей. Может быть, то же самое применимо и к крупным компаниям в сфере логистики?

Эрхард оставил машину на парковке и вошел в помещение страховой компании «Меркуриа». Внутри все напоминало выставку современной офисной мебели, которая Эрхарду не нравилась: комнату освещал ряд голубых флуоресцентных трубок в четырех метрах от пола, из-за чего человек за столом выглядел бледным и бескровным. Он разговаривал по телефону, но при виде Эрхарда поднял голову. Судя по всему, он не привык к тому, что к ним заходят клиенты. Эрхард поднес палец к губам, показывая, что не собирается мешать. Он взял визитную карточку из корзинки на столе. На карточке значилось имя Хорхе Альгары. Тот продолжал говорить – у него наушник-гарнитура. Он взволнованно жестикулировал, показывая, что Эрхард может взять сколько угодно визиток. Эрхард взял только одну.

Глава 53

В начале девятого он вернулся к началу своего списка. Фирма «Директ логистика SL». Он понизил голос и старался говорить без акцента. Это было почти забавно.

– Доброе утро, меня зовут Хорхе Альгара. Я из страховой компании «Меркуриа» в Лас-Пальмас. Насколько я понимаю, ваша компания подала иск по выплате компенсации, но мне не хватает кое-каких подробностей относительно страхового случая.

– Что конкретно вас интересует? – спросила его собеседница после паузы.

Теперь с ним все охотно разговаривали. Многие признавались: они по-прежнему не верят в благоприятный исход дела. Однако, если его собеседники были не в состоянии ответить на вопросы, его тут же переключали на компетентных сотрудников. Почти все сверялись с журналами и диктовали ему графики поставок. Сначала Эрхард просто писал под диктовку, но после нескольких разговоров стал вычерчивать диаграмму с датами и временем. Он спрашивал, не известно ли им что-либо о кораблекрушении в их районе, просил продиктовать номер банковского счета, на который будут перечислены деньги. Тем, кто спрашивал адрес электронной почты, по которому с ним можно связаться, он давал реальный адрес Хорхе Альгары и фирмы «Меркуриа».

Ближе к полудню он сделал перерыв и принялся разглядывать свою диаграмму. Ни одна компания не поставляла машины на Фуэртевентуру в интересующий его период времени. Ни в одной компании не было кораблекрушения, никто не пострадал от цунами. Несчастный случай произошел только у одной фирмы – в январе их корабль столкнулся с другим в районе Канарских островов. Ни один из кораблей не получил повреждений. Он узнал немало полезного, но у него по-прежнему было чувство, что ему не говорят всего. Он изучал свой список. Осталось обзвонить девятнадцать компаний.

Эрхард сидел у дальней стены кабинета и разговаривал тихо, чтобы его не подслушала Ана. Правда, сегодня она была занята с Марселисом. Разумеется, она замечала его бурную деятельность. Она принесла ему кофе, несмотря на то что он неоднократно просил ее этого не делать, и снова вышла, чтобы не беспокоить его. За обедом Эрхард сидел за столом с девушками-диспетчерами. Они вполне привыкли к нему и оживленно обсуждали актера Тито Вальверде, который сыграл Херардо Кастилью в сериале «Комиссар»; развод кронпринца Фелипе и собаку одной из девушек. Пса оставляли у соседа, который – вы только представьте! – кормил его кошачьим кормом. Девушки были потрясены. Эрхард слышал их голоса, но не вслушивался в то, что они говорят.

После обеда он продолжил обзвон. Компания «ТиТи Европа» вызывала у него подозрения с самого начала. Он чувствовал, что им есть что скрывать. Дама, с которой он говорил в первый раз, держалась особенно враждебно и подозрительно. Сейчас он готовился к звонку, расхаживая по кабинету и бормоча себе под нос. Главная задача – не нарваться на ту же сотрудницу.

Когда ему ответили, он сразу же попросил соединить его с бухгалтерией.

– Альфонсо Диас, кредиторская задолженность.

– Доброе утро, сеньор Диас. Меня зовут Хорхе Альгара. Я звоню из страховой компании «Меркуриа», Лас-Пальмас. Насколько я понимаю, вы ожидаете крупной выплаты по иску, но мне недостает некоторых деталей касательно инцидента.

Ответом ему снова было молчание.

– Нет, не думаю, – наконец ответил Альфонсо Диас. Он первый, кто так реагировал на «страхового агента».

– Хотите сказать, что вы не заинтересованы в получении выплаты в связи с январским столкновением?

– Последние пятьдесят четыре месяца у нас не зафиксировано никаких столкновений.

– Замечательно. Кстати, вы правы. Речь идет не о столкновении, а об опасном сближении.

– Опасном сближении?

– В страховании есть такой термин.

– Какой бы термин вы ни использовали, мы ни в чем подобном не участвовали. Правда, я работаю с кредиторскими задолженностями. Могу соединить вас с транспортным отделом. Возможно, у них больше сведений.

Именно с представительницей транспортного отдела Эрхард беседовал в прошлый раз, и разговор прошел неудачно. Если его переключат на ту же сотрудницу, все потеряно.

– Но мне нужно поговорить именно с отделом кредиторских задолженностей. Другая сторона только что признала свою вину и готова выплатить тридцать тысяч евро, по номиналу. Если вы уточните кое-какие детали, останется лишь назвать номер банковского счета, на который можно перевести деньги.

Крючок заброшен. Молчание.

– Минутку, пожалуйста. – Его собеседник возился с трубкой. Он, похоже, прикрывал рукой микрофон, чтобы Эрхард не слышал, о чем он говорит. Беседовали женщина и мужчина. Несколько раз он уловил слово «нет». – Алло! – наконец возник в трубке голос Альфонсо Диаса. – Вы не звонили сюда раньше? Мне сказали, что вы уже звонили.

Эрхард не знает, что ответить. Что бы сказал человек, который раньше не звонил?

– Нет. Я звоню из страховой компании «Меркуриа».

– Это не вы интересовались машиной «фольксваген-пассат»?

– Я звоню из страховой компании «Меркуриа».

– Мы не можем вам помочь. – Альфонсо Диас понизил голос: – Нам не разрешают предоставлять сведения, которые вы запрашиваете. Разве вы не читаете газет? Мы не владельцы «Морской Гестии». Ничем не могу вам помочь.

– Значит, вам не нужна выплата в размере…

– До свидания.

Альфонсо Диас отключился.

Эрхард был вне себя от ярости. Он посмотрел на телефон и с силой швырнул его на пол; пластмассовый аппарат разбился вдребезги. Чтоб им провалиться с их тайнами! Неужели есть правила, что можно говорить, а что нельзя… или им что-то известно о маленьком мальчике? Нет, вряд ли. Ни одна компания не станет покрывать такой низкий, подлый поступок. Скорее всего, они скрывают что-то другое, связанное с деньгами или что-то такое же бессмысленное. Ох уж эти компании! Они даже во время кризиса зарабатывают немыслимые суммы, ввозя невероятное количество дешевых товаров, произведенных детьми в азиатских потогонных цехах… ими управляют русские нувориши и балованные наследницы, которые едят аргентинское мясо и разжигают камины пачками евро! Все их правила, все их соображения связаны с деньгами. Что бы ни случилось, они стремятся делать больше денег, и никогда не меньше. Ему очень хотелось поехать в компанию «ТиТи Европа»… вломиться в их контору, найти то, что он ищет, а контору поджечь.

Дверь открылась, и к нему заглянула Ана. Она посмотрела на Эрхарда, который сидел у дальней стены, потом на пол, где валялся разбитый телефон.

– Мне нужен новый телефон, – заявил Эрхард.

– Что случилось? – взволнованно спросила Ана. А ведь должна была привыкнуть к таким вспышкам Марселиса – он славится тем, что швыряется ручками.

Эрхард был в таком замешательстве, что не мог ответить.

Ана ненадолго вышла и вернулась со щеткой и метелкой.

– В наши дни телефоны стоят дешево, – заметила она.

Эрхард молчал.

Она осмотрела обломки и унесла их.

– Спасибо! – крикнул он ей вслед. – Больше такого не повторится!

Дверь закрылась.

«Морская Гестия»?!

Неожиданно до Эрхарда дошло: на самом деле сотрудник кредитного отдела компании «ТиТи Европа» ему очень помог. Скорее всего, «Морская Гестия» – это название корабля. Корабля, который в указанный период времени находился между островами Гран-Канария и Фуэртевентура. Сотрудник «ТиТи», должно быть, в курсе, что с тем кораблем что-то неладно. И ведь ему даже не пришлось искать судно; ему бы не хватило времени. Должно быть, с этой «Гестией» случилось что-то такое, что всем известно, просто они не хотят вспоминать неприятный эпизод.

И еще то, как он сказал: «Разве вы не читаете газет»? Он явно не имел в виду недостаточную информированность Эрхарда. Он дал зацепку, намекнул, что сведения об интересующем его корабле можно найти в прессе. Или, по-другому: разыщите старые новости о «Морской Гестии», и вы, скорее всего, найдете то, что ищете. Как правило, судоходные маршруты попадают в сводки новостей только в случае кораблекрушения. А если столкнулись два судна? Раньше Эрхарду не приходила в голову мысль просмотреть газетные архивы. Идея неплохая, только он понятия не имел, с чего начать. Придется перелистать газеты за целый месяц, а может, и больше. Местные или материковые? Можно ли пойти в редакцию «Провинсии» и спросить газеты за январь? Или в библиотеке в Корралехо есть газетный архив, в котором можно порыться?

Эрхард схватил блокнот и записал название: «Морская Гестия», чтобы не забыть. Записав, вдруг понял, что в его кабинете уже стемнело – после трех туда не попадал солнечный свет. Он вырвал из блокнота листок и сунул в карман рубашки, потом надел свитер. Пора еще раз побеседовать с Солильей, владелицей букинистического магазина, и снова повидаться с ее приятелем.

Глава 54

По улице двигалась группа рабочих; они шли со стороны порта. Не все мужчины, были и женщины в комбинезонах, в касках. Под мышками рабочие рукавицы.

Эрхард стоял на пустой стройплощадке за магазином нижнего белья и смотрел на противоположную сторону улицы, на скучное желтое здание редакции. Диего вышел через несколько минут.

Он перешел дорогу и подошел к Эрхарду – как будто случайно заметил его.

– Сеньора Солилья просила меня найти все, опубликованное в январе в связи с «Гестией». Тогда вышло пять или шесть статей, правда, почти все онлайн. – Он протянул Эрхарду папку. – Вот все, что мне удалось найти. Наш печатник был немного недоволен. Но, по-моему, здесь то, что вы ищете.

– Ясно, – кивнул Эрхард.

– Все то же дело? – Диего посмотрел по сторонам.

– Возможно.

– Не знаю, что именно вы ищете, но, если следы ведут к мертвому ребенку, надеюсь, вы сумеете доказать связь. Возможно, проткнете мозоли каких-нибудь богатых мальчиков.

«Наступите на мозоли», – мысленно поправил Эрхард, но ничего не сказал. Что он за журналист, если не знает расхожих метафор?

– Эх, – вздохнул он. Ему было горько из-за того, что журналисту явно не хочется писать об этом деле.

– Что ж, удачи! – Диего пожал плечами и ушел. Поспешил вернуться на работу.

«Поцелуй Иуды», – подумал Эрхард.

Затем он сел в машину, открыл папку и стал читать. В папке было шесть распечаток. Четыре статьи на одну и ту же тему. Первая – колонка, посвященная случаю, когда в рыбацкие сети попал труп механика-британца Криса Джонса; его обнаружили у побережья Гран-Канарии. В следующей статье утверждалось, что механик служил на «Морской Гестии», которая незадолго до того отошла от острова Гран-Канария. Через два дня судно ожидали в Лиссабоне, но теперь оно на приколе в Агадире, в Марокко. В конце статьи автор намекал на возможный угон. Даже в «Паис» поместили репортаж, посвященный «Гестии». Автор взахлеб писал о странном деле. На борту из членов экипажа остался только капитан, уроженец Ганы, он заявил, что его притащили на корабль террористы, в то время как экипаж в количестве восьми человек сбежал. По сведениям из испанских источников, «Гестия» перевозила стройматериалы, пластмассу, консервы и машины европейского производства. Но грузовой трюм оказался пустым, а капитан-ганец не знал, когда и как пропал груз. Последняя статья очень короткая. В ней написано, что «Гестия» должна была вернуться в Голландию, где она зарегистрирована. Следствие продолжается, как и поиски предположительно испанского экипажа. Капитана-ганца освободили, не предъявив никаких обвинений.

Эрхард бросил распечатки на пол машины. Стоит ему ответить на один вопрос, как появляется несколько новых. Теперь он знал, что корабль голландский. Теперь он знал, что на корабле перевозили европейские машины. Но невозможно раскрыть преступление, читая старые газетные статьи. Кто знает, что произошло на борту судна? Мертвый механик, странное поведение капитана-ганца, пропавший груз – все похоже на кражу.

В машине пахло книгами; коробка с ними стояла на пассажирском сиденье. Очевидно, бывший владелец книг курил сигары. Книг больше двадцати, Эрхард читал лишь некоторые из них: Чатвин, Маркес – последнего испанцы либо обожают, либо ненавидят. Остальные книги он купил из благодарности к Солилье. В числе его приобретений – роман о гитаре, которая пережила Гражданскую войну в Испании и Первую мировую войну и очутилась на Даунинг-стрит, в руках жены Черчилля Клементины, которая играла для жены Рузвельта в 1945 году, после капитуляции Германии. Собственно, почему бы и нет? Теоретически возможно все. Он начал с машины. Следы привели его не на гору и в другую часть острова, а в открытое море. Потом оказалось, что след ведет еще дальше на север – в Голландию, правда через Агадир.

Он завел мотор.

Глава 55

Эрхард поехал в свою хижину покормить козлов. Но кормежка не удалась. Козлов нигде не было видно; он не слышал ни их блеянья, ни звяканья колокольчика Лорела; не видел, как они носятся по скалам; их белые спины не мелькали среди камней, как меловые линии. Ему показалось, что хижина еще больше обветшала. Наверное, даже дом скучает по уехавшему жильцу. Окна были похожи на пустые глазницы; хлопающая дверь как дрожащий рот, который просит его остаться хотя бы еще на денек, еще на неделю. Может быть, дом всегда выглядел так. Даже когда он любил его, даже когда мечтал отдохнуть там от голосов пассажиров и шума в центре города. Тогда приезд домой был подобен возвращению к плачущей любовнице, которая не может без него жить. Эрхард осмотрел дом, и все окружающее ему было ненавистно, как плохие детские воспоминания – даже воспоминания о том, как он, сидя на улице в кресле-качалке, пил «Лумумбу» на закате или ужинал картошкой. Если бы не его козлы, он бы ни за что не вернулся. Произошло то, чего Эрхард боялся: за долгие годы, проведенные здесь, он преисполнился злобы и не мог простить хижине ее пыль, скрипучесть и вечно провисающую бельевую веревку. Корм он разбросал по земле. Звяканье ведра обычно привлекало их, особенно Лорела, более податливого. Он приходил не только ради корма, но и ради руки, которая его кормила и гладила по спине. Эрхард любил своих подопечных, особенно Лорела. И хотя козлов нельзя назвать домашними животными, Эрхарду было приятно, когда они обретались рядом. Он с удовольствием наблюдал за их прыжками, за бездумными прогулками туда-сюда. Однажды, когда Лорел и Харди стояли в ста метрах друг от друга и от него, Эрхард заметил, что они втроем образуют равнобедренный треугольник. После нескольких банок пива такая симметрия показалась ему многозначительной.

В скалах завывал ветер; откуда-то издали доносился рокот мотора – катера или самолета. Эрхард обошел дом. Остановился между бельевой веревкой и пирамидой из камней, которую он воздвигал не один год. Вдруг он услышал, как вдали звякнул колокольчик Лорела. Звук был похож на далекую капель, и все же ясно: Лорел там. Хотя Эрхард сомневался в том, что Лорел знает свою кличку, он позвал козла. Потом забрался на высокий валун посмотреть в поле и на гору – но все тонуло в серовато-буром тумане. Вдали мелькнула белая полоска: это Лорел прыгал в ложбинку между горой и полем.

Случилось что-то ужасное. Так бывает. Так было всегда.

Следя за прыжками Лорела, который спешил к хижине, наверное почуяв корм, Эрхард сам не понимал, за кого он боится больше – за Харди или за кого-то другого. Возможно, ему страшно из-за Беатрис. Харди почему-то нет, хотя обычно они с Лорелом всегда вместе. Бывает, они расходятся в разные стороны, но потом всегда подбегают друг к другу и становятся бок о бок. Когда Эрхард смотрел на пустую площадку перед домом и представлял козлов, ему стало еще страшнее. На фоне скал козлы выглядели маленькими и беззащитными, даже когда стояли рядом с домом и дружно пережевывали то, что им удавалось найти: картон, сено. Раз Харди нет рядом с Лорелом, скорее всего, он погиб. Обоим животным больше четырнадцати лет, так что удивляться нечему. Один из них мог просто околеть от старости. Эрхард вспомнил о Билле Хаджи. Может, на Харди набросилась стая бродячих собак?

Он почесал Лорела за ухом и вернулся в дом за добавкой корма; рассыпал его по земле. Лорел невозмутимо жевал, встряхивая ушами, похожими на белые носовые платки. Бессмысленно спрашивать козла, что могло случиться с его братом. И все же он несколько раз спросил:

– Ты его видел? Что с ним случилось?

Глава 56

Тревога не утихала.

Он спал беспокойно, словно ожидал телефонного звонка или стука в дверь. Но телефон звонил редко, а заходил к нему только врач. Стояло безветренное утро – редкое событие на острове. В такие дни местные жители бросают свои дела и молятся Пресвятой Деве, глядя на океан, похожий на голубой бетон.

Выйдя из квартиры, он увидел соседку снизу. На ней был тот же наряд, в котором она явилась пригласить его в гости. Ее одежда показалась ему не столько вызывающей, сколько жалкой. Наверное, ей просто не во что переодеться.

– Дайте угадаю, – сказал он. – Вы захлопнули дверь.

– Откуда вы знаете?

– У меня большой жизненный опыт.

– Можно побыть у вас, пока не придет Рейнир?

Должно быть, Рейнир – ее сутенер, догадался Эрхард.

– Подождите его внизу, на улице.

– Рейнир – смотритель, – объяснила она, как будто поняла, что он заподозрил. – Он скоро придет. Так можно мне подождать его у вас?

– К сожалению, мне нужно ехать на работу.

– Вы ведь директор, да?

– С чего вы взяли?

– Так написано на вашей двери.

– Нет, это табличка предыдущего владельца, Рауля, – ответил Эрхард, машинально косясь на дверь. На ней действительно прибита табличка, которую он раньше не замечал: «Директор Эрхард Йоргенсен». Очень плохой знак. Зловещий знак! Но ему не хотелось ничего ей объяснять.

– Передайте Рейниру привет от меня и спросите, зачем он повесил табличку.

Соседка не отошла от его двери. Эрхард подумал, что она слишком по-дилетантски пытается его соблазнить. И все же он боялся, что когда-нибудь уступит ей и его тоска станет непомерной. Как в прошлые разы. Вновь ощутив сильную эрекцию, он развернулся и почти побежал на парковку.

Он ехал за Аасом, по-прежнему тревожась, представляя себе всякие ужасы. Может быть, мальчик-мужчина проглотил собственный язык или Моника забрала его домой насовсем. Но, как только он подъехал к «Дому святой Марисы», Аас вышел из ворот. Судя по всему, он пребывал в отличном настроении, хотя рука у него на перевязи. Он показал ее Эрхарду – мизинец – и ткнул пальцем в его руку.

– Нет! – говорит Эрхард. – Нет, нет!

«Совсем как у тебя, Эрхард».

– Нет, Аас, совсем не как у меня. Ты не должен…

«Понимаю, было глупо».

– Зачем же ты это сделал?

«Раз ты справляешься, и я сумею».

Эрхард был подавлен; некоторое время он ехал, сам не зная куда. Он притормозил у обочины; место показалось ему знакомым, взял Ааса за руку.

– Ты ходил в медпункт? Показывал руку доктору?

Аас пожал плечами.

«Всего лишь царапина!»

Эрхард не знал, что сказать. Он не мог накричать на него и не смел осмотреть рану. Он смотрел Аасу прямо в глаза и молчал. Мальчик-мужчина первым отвел взгляд; глаза у него наполнились слезами. Тогда Эрхард отвернулся. И тронулся с места.

Он немного успокоился, только когда они подъехали к аэропорту. Аас, как всегда, разглядывал машины и любовался самолетами. Эрхард рассказал ему о своих телефонных переговорах с импортными компаниями. А еще о Солилье и репортере из газеты «Провинсиа».

«Значит, ты сделал успехи».

– Нет, Аас. Я просто соединил несколько кусочков головоломки. Ни о каких успехах речи нет.

«А ты представь. Сейчас на всем свете есть только один человек, который хочет выяснить, что же случилось на самом деле».

– Трудно поверить, что полицейские не догадались о том же самом. – Эрхард подумал о Бернале; тот представлялся ему ковбоем с кучей плюшевых мишек на коленях.

«Полицейские – хорошие ребята. Они ловят преступников».

– У них времени не хватает. А может, они не способны… Сам не знаю, что именно.

«Мама говорит, что человек может делать все, что хочет».

– Твоя мама – очень славная женщина, Аас.

Эрхард включил радио. Стэн Гетц, Captain Marvel. Какая-то клубная запись, скрипучая и пронзительная, то есть исполнение такое, какое и должно быть. Он пытался подавить гнев, который словно обжигал ему кончики пальцев. Можно сказать, что местная полиция ничего не сделала. Младенца поспешили кремировать. Машину конфисковали. Возможно, они навели кое-какие справки по телефону. Эрхард подозревал, что они не слишком усердствовали – во всяком случае, не делали все от них зависящее, как уверял его Берналь.

Местность, по которой они ехали, – один из самых живописных уголков на острове. Дорога петляла и ныряла вниз, вилась вокруг подножия холма и поднималась на перевал.

«Лиана обзывает меня тупым слабаком. Она говорит, что я плакса и маменькин сынок».

– Это не так. Плачут не только тупые слабаки.

«Ты плакал, когда потерял палец?»

– Нет. Я не умею плакать. Такому учишься в детстве, от родителей, а меня вот не научили.

Он зашел в дом, чтобы поздороваться с Моникой, но она увлеченно беседовала с кем-то по телефону, глядя в стену, намотав на палец телефонный шнур. Эрхард написал ей записку: «Вернусь в 5». Аас уже уселся перед телевизором и тыкал в черепашку.

* * *

Ана купила ему другой телефон – новомодный, с большим количеством кнопок и маленьким дисплеем; на нем высвечивались набираемые цифры, а также телефон того, кто звонит. К аппарату прилагалась инструкция, но Эрхарду все показалось слишком сложным.

Рядом с телефоном лежал толстый конверт. На нем не было ни имени адресата, ни адреса получателя. Эрхард взвесил конверт на ладони и, взяв его за уголок, выглянул в приемную.

– От Луиса, – пояснила Ана, поднимая голову. – Он возил пассажира в редакцию «Провинсиа». Пассажир попросил передать конверт «директору Йорнсону» из «Таксинарии». Должно быть, он имел в виду вас.

Эрхард вскрыл конверт указательным пальцем. Внутри увидел распечатку статьи, вроде тех, которые передавал ему Диего Наварес. Сверху красный самоклеящийся листок: «Вот что я нашел в принтере. БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ! Д.».

Он развернул распечатку. Статья большая, и не из «Провинсиа», а из «Соль ньюс». Посвящена поправкам в европейском законодательстве в сфере страхования, которые сейчас принимаются Европарламентом. «Представители многих страховых компаний считают, что выплаты по морским перевозкам настолько возрастут, что даже у крупных логистических фирм не найдется средств для страхования своих судов в полном объеме. Проблема обострилась после многочисленных случаев пиратских нападений в районе Африканского Рога. Что касается Испании, вопросом занялись вплотную в январе, после того, как было угнано судно „Морская Гестия“, зарегистрированное в Нидерландах и осуществлявшее перевозки в компании „Палало“ с Канарских островов. „Гестию“ захватили у побережья Марокко. Пираты похитили груз. В данном случае истцы потребовали возмещения ущерба примерно 55 млн евро. Крупная сумма, конечно, но ничего необычного в этом нет – ведь на судне перевозили автомашины и стройматериалы. Начальник отдела безопасности „Палало“ считает, что страховка не покроет сумму истинного ущерба, причиненного компании пиратами. Кроме того, необходимо учитывать и моральный ущерб – утрату потенциальных клиентов и негативные отзывы. Конечно, в первую очередь компания стремится компенсировать клиентам стоимость похищенных товаров и связанных с ними расходов. В будущем, по мнению представителя „Палало“, суда будут выходить в море только с застрахованным грузом. Однако в конечном счете, скорее всего, расходы по страхованию грузов так или иначе переложат на самих клиентов. По предварительным оценкам, цены вырастут на 15 %, и основной удар примут на себя грузоотправители, у которых и без того подрезаны крылья из-за финансового кризиса. Для некоторых отраслей такой резкий рост цен может оказаться роковым. Вопрос уже довольно давно обсуждается странами, которые осуществляют морские перевозки. Европейскому союзу необходимо решить, должны ли эти страны вводить специальную дополнительную страховку на случай нападения пиратов, чтобы смягчить последствия для грузоотправителей. В заключение представитель „Палало“ сказал: „Если введут подобные меры, в будущем нам придется просто иметь дело с отправителями более дешевых товаров. Но для многих фирм, которые занимаются экспортом предметов роскоши или традиционных продуктов, последствия могут оказаться настолько серьезными, что им трудно будет реализовать свои товары на международных рынках. Что касается Канарских островов, последствием может стать сокращение ассортимента товаров на полках местных супермаркетов“».

Хотя Эрхард часто видел в местных газетах заголовки статей о нападениях сомалийских пиратов на суда, он не задумывался о том, как такие нападения влияют на жизнь Канарских островов… А в общем, все логично. Он представил себе пустые полки в «Гипердино» за углом. Потом вернулся к началу статьи. Итак, «Гестия», голландский корабль, находилась в аренде у судоходной компании «Палало» с Канарских островов. Она вышла в рейс с грузом стоимостью более 50 миллионов евро. «Палало»… Знакомое название! Ему показалось, что он видел такое в книжечке, которую дал ему Хильберто. Наверное, он туда звонил… Он достал справочник из сумки и стал листать страницы. Наконец нашел то, что искал: «Палало», Лас-Пальмас, Гран-Канария. Но беседы с представителем компании он не помнил. Посмотрел в справочник и понял, в чем дело. Телефонного номера нет. Более того, он тогда поставил рядом с названием вопросительный знак, потому что у «Палало» был только сайт.

Он вызвал Ану и попросил ее найти контакты фирмы «Палало», вслух зачитал адрес.

– Хорошо, – кивнула она. И вскоре сообщила: – Их телефона нигде нет. Только адрес электронной почты.

«Палало»… Эрхард вышел в приемную, к Ане.

– Вы не против? – спросил он, заглядывая ей через плечо. Ана зашла на домашнюю страницу. Он не знал, что ожидает увидеть, но голова у него трещала, и ему хотелось отогнать подозрения. – А как можно узнать, кто владелец компании?

Пальцы Аны пробежали по клавиатуре.

– Нет, на их сайте такой информации нет. Но, может быть, поискать еще где-нибудь?

На экране всплывали и исчезали окна. Она вбила в поисковую строку «Палало», и вскоре появилась страница с несколькими компаниями. Она увеличила изображение и затихла.

– Вот, кое-что есть. Здесь написано, что фирма принадлежит холдингу «Палабрас ETVE». Вы это искали?

Какое-то время Эрхард стоял совершенно неподвижно. И что ему теперь делать? Он знал, что Палабрасу, в дополнение к основному бизнесу – компании по производству оливкового масла в Испании и более мелкой компании по производству того же оливкового масла на Канарских островах, – принадлежит целый ряд других предприятий. Несколько отелей, в том числе половина «Лас-Дюнас-Бич» на окраине Корралехо, агентство по прокату машин, самая крупная ферма по выращиванию помидоров на острове Гран-Канария, несколько строительных компаний, большая доля в клубе «Спорт Фуэрте» и, конечно, «Такси Вентура». Теперь же оказывается, что он владеет еще и судоходной компанией, чей груз был украден с голландского судна. Неведомыми путями часть груза очутилась на пляже Котильо с мертвым ребенком на заднем сиденье. Может быть, это совпадение. Может быть…

– Спасибо, Ана! – Эрхард вернулся к себе в кабинет.

Но возможно, там что-то совершенно другое. Эрхард озирался по сторонам. Окна были похожи на грязные простыни; свет снаружи приглушен из-за желтых облаков. Что ему на самом деле известно о его кабинете? Кто его обставлял? Почему глобус стоит на этом месте, рядом с телефоном? Он допускал, что сунул нос не в свое дело, но при чем здесь Палабрас? Какова его роль?

Он покрутил глобус в поисках микрофона. Но глобус оказался просто шаром из дешевого пластика, в котором ничего нет. Эрхард поставил глобус на пол и внимательно рассмотрел стакан для ручек, поднос для писем, ящики стола. Везде пусто. Что он вообще знает о шпионаже – помимо того, что читал в книгах? Судя по всему, в наши дни проще всего следить за человеком с помощью компьютера или телефона. Что ему известно? Он совершенно не разбирался в электронных игрушках, которые его окружают. Он внимательно рассмотрел телефон, который дала ему Ана. Она слишком быстро вымела осколки старого телефона, до того как Эрхард успел ей помочь. Он не сомневался в том, что за ним следят с первого дня его появления здесь. После того как он в первый раз побывал во «Дворце» у Берналя и порылся в газетных обрывках, ему многое казалось странным.

Наконец-то он кое-что понял. Понятно, почему Эммануэлю так не терпелось посадить Эрхарда на место Рауля; понятно, почему Эммануэль вдруг стал таким дружелюбным. Понятно, почему он отдал Эрхарду квартиру, машину и устроил приветственную вечеринку. Обычного таксиста не сажают в кресло директора просто так! И ведь, если вдуматься, ему ничего не нужно делать, только время от времени обедать в ресторане. И конечно, теперь понятно, почему на всех контрактах значится фамилия Марселиса, а не Эрхарда. Они не собираются долго держать его в кресле директора.

Кроме того, понятно, что случилось с Раулем. Скорее всего, исчезнуть ему приказал сам Эммануэль. Велел на какое-то время скрыться с места происшествия. Он живо представил себе реакцию Рауля. Рауль хотел защитить Эрхарда, и собственное исчезновение показалось ему единственным способом помочь другу. Не участвовать в играх отца. Может быть, Рауль и Беатрис поссорились, может, она не хотела его отпускать, может, считала, что Эрхарду лучше самому во всем разобраться. Может быть, головорезы Эммануэля увезли Рауля в аэропорт, Беатрис была против, и…

Эрхард вскочил на ноги. Нельзя сидеть на месте, зная то, что знает он. Он запихнул свою диаграмму и несколько книг в кейс и защелкнул замок. Вышел в коридор, спустился по лестнице.

Он чувствовал себя дураком. Полным дураком!

Палабрас поманил его запахом денег. Нет, дело не в деньгах. Он поманил Эрхарда чем-то не поддающимся определению, своего рода наградой, сознанием, что он чего-то добился в жизни. Неотразимым сочетанием обедов за счет компании, новой машины, кресла директора, чувства собственной значимости и квартиры, откуда открывается умопомрачительный вид. Получая очередной подарок, он вспомнил об Аннет и девочках. Но главное – об Аннет. Всякий раз он думал: «Теперь-то я докажу ей, что я – не неудачник». Несмотря на ее проклятия, ее ненависть, ее нападки и тысячи евро, которые он посылал на родину, в Данию, он все же взял себя в руки и стал человеком. Он воспользовался случаем, который ему представился, и постарался все сделать наилучшим образом. Должно быть, Палабрас раскусил его, сыграл на его слабостях, потянул за нужные струны. Манипулировал им. Работа, машина, квартира. Соседка снизу. Моника. Кто знает, на что способен Палабрас? Поскольку остается еще два часа до того, как ему нужно забрать Ааса, он поехал на юг через небольшие деревушки. Проехал мимо виллы, где живет сердитая владелица рояля. В странной, квадратной в плане деревушке Гуаль он остановился на заправке. Перебрал книги в своем кейсе, но не нашел ничего интересного. На глаза ему попалась записка с адресом сайта компании «Палало».

На дне кейса Эрхард нашел визитную карточку одного из своих пассажиров. Он помнил, как тот вручил ее ему при прощании:

– Если когда-нибудь будете в Дюссельдорфе, Ливерпуле или Гётеборге…

Он запомнил влюбленного пассажира. Денег на такси у него не было, он обещал выслать их, да так и не выслал. Второй помощник капитана Герт Клувен. Служит в торговом флоте. Еще один моряк. Под именем и званиями на карточке есть номер телефона и адрес электронной почты; очевидно, в наши дни так принято.

Ему не больше тридцати лет. Эрхард хорошо помнил, как Герт махал ему по пути в порт, неподдельно благодарный за бесплатную поездку. Наверное, все же успел на корабль перед самым отплытием. Скорее всего, на судах есть списки всех членов экипажа. Может быть, перед отплытием проверяют, кто отсутствует, – как в школе? И способен ли кто-то вроде Герта Клувена помочь ему найти такие же списки других судов? Например, «Морской Гестии»? Эрхарду не хотелось просить Герта об одолжении. Пусть он в свое время и помог ему, по-настоящему они не знакомы. Кроме того, сейчас Герт Клувен может оказаться где угодно. Знать бы еще кого-нибудь, кто разбирается в морских перевозках, человека со связями в судоходной компании! Раньше он первым делом подумал бы о Рауле или даже Эммануэле Палабрасе. Но теперь, разумеется, придется искать другой источник информации.

Он вспомнил об Андре Аритца, чей рояль он настраивал в канун Нового года. Андре был похож на инженера, который неожиданно разбогател и без разбора тратит деньги на безумно дорогие малиновые рубашки и изящные безделушки для дома, в том числе «Стейнвей» – игрушка для тех, кто совершенно не разбирается в фортепиано. Его жена, Рейна, несколько раз пыталась объяснить Эрхарду, откуда у них деньги. Андре занимается чем-то связанным с системами навигации. Компьютеры, спутники… Для него это темный лес. Аритца держалась с Эрхардом невыносимо высокомерно. С другой стороны, они его постоянные клиенты. Вот уже десять лет он настраивает им рояль – с тех пор, как к ним приехала племянница-пианистка. Просить Аритца о помощи очень трудно. И все же лучше обратиться к нему, чем к Герту Клувену, практически незнакомому человеку. Если он скажет Андре, что будет настраивать его рояль бесплатно, может быть, Андре снизойдет до него и поможет?

Эрхард завел мотор и поехал к Монике.

Глава 57

В глубине души он надеялся на дружеский и даже теплый прием – вдруг Моника неуклюже обнимет его, – но не смел ничего такого ожидать. Она не такая. Он позвал ее и Ааса, потом вошел в парадную дверь. Мать и сын сидели в саду; там он их никогда не видел. Он смотрел на них из-за сетки. Моника была поглощена своими растениями, Аас сидел на стуле и смотрел на щебечущих птиц. Она заметила, что он пришел, но ничего не сказала.

– Хотите, я чего-нибудь привезу из ресторана Ксении? – предложил он.

– Не хочу, чтобы это вошло в привычку, – ответила Моника, ощипывая большой белый цветок с ярко-желтыми лепестками.

Эрхард не мог решить, говорит она серьезно или дразнит его. Скорее всего, дразнит. Поэтому он поехал в ресторан «Таверна дель Пуэрто», который местные называют «У Ксении». Ксения – и управляющая, и шеф-повар, и официантка, а ее сын помогал ей на кухне. Хотя это ресторан для туристов, кормят тут вполне сносно. Он купил рыбу гриль для Ааса, стейк для себя, а для Моники – салат с креветками, в котором оказалась одинокая мидия – наверное, случайно.

Проводить вместе время легче за едой; все трое смотрели в свои тарелки. Эрхарда тишина не раздражала, зато Моника то и дело громко вздыхала – может быть, досадуя, что он молчит. Она пила красное вино. Покончив с едой, Моника пригласила Эрхарда во дворик и показала ему свои суккуленты. Он вежливо слушал, а сам любовался ее длинными пальцами, которыми она гладила кактус, умудряясь не уколоться. По-прежнему не глядя на него, Моника рассказала, что многие растения раньше служили основой для приворотных зелий.

Когда они оказались в дальнем конце садика, Эрхард смущенно извинился – ему понадобилось в туалет.

– Кстати, можно позвонить по вашему телефону? Я быстро.

– Звоните из коридора, там тише.

Аас смотрел телевизор. Похоже, его любимая передача идет всегда.

Эрхард достал записную книжку и набрал номер Аритца. Раздался щелчок.

– Алло! – произнес Эрхард, хотя никто не ответил. В трубке раздавался треск, как будто два аппарата разделяет несколько тысяч километров.

– Алло, – отозвалась Рейна Аритца.

Голос у нее усталый. Эрхарду и в голову не пришло, что в такое время кто-то может спать.

– Это Эрхард Йоргенсен, настройщик.

Долгая пауза.

– Ах да, – сказала она, очевидно отодвигая телефон от уха и что-то бормоча.

– Сеньор Аритца дома?

– Секундочку.

– Андре слушает.

Он видел в окно Монику. Развернулся лицом в угол и понизил голос:

– Добрый день, сеньор Аритца. Я бы хотел договориться с вами о встрече. – Он решил держаться отстраненно-профессионально и не заискивать.

– Что вам угодно?

– Насколько я понимаю, у вас обширные связи со многими судоходными компаниями.

– Мы обслуживаем крупнейшие судоходные компании Испании, так что да.

– И вы, возможно, знаете многих представителей этой отрасли.

– Я знаком с политиками и многими крупными игроками в сфере судоходства… Позвольте узнать, почему вас это интересует?

– Мне нужно найти список экипажа одного конкретного судна.

– Йорнсон, я вас почти не слышу. Говорите громче.

– Мне нужно найти список экипажа одного конкретного судна.

Что-то скрипнуло, видимо, Аритца сел в кресло, сообразив, что разговор займет больше времени, чем он предполагал.

– Зачем он вам понадобился?

– Не ваша забота.

Пауза.

– В чем должна заключаться моя помощь?

– Вы, наверное, знаете человека, к которому я могу обратиться; человека, который знает того, кто тоже кого-то знает.

– Сеньор Йорнсон, мне не кажется, что… как бы это выразиться… что нам в дальнейшем понадобится помощь с роялем.

Эрхард ожидал от Аритца не такого ответа. Должно быть, все дело в том, что он случайно увидел, когда был у них в последний раз: руку Андре Аритца на бедре племянницы.

– Ваша жена в курсе того, что я видел, когда… был у вас в последний раз?

Аритца засмеялся. «Тянет время», – думает Эрхард.

– Один мой друг работает в ММО, «Международной морской организации». Если кто-то что-то и знает, то это он.

Эрхард решил усилить нажим.

– Надеюсь, вы приложите все усилия, чтобы помочь мне.

– Не знаю, допустимо ли передавать подобные сведения третьей стороне.

– Ваша задача – найти человека, с которым я мог бы поговорить. – Эрхарду не терпелось окончить разговор, потому что по дорожке, усыпанной черным гравием, к нему приближалась Моника. Она могла услышать его слова.

– Приезжайте завтра ко мне на работу, и мы все решим.

– Предпочитаю получить номер телефона сейчас же. – Эрхард не хотел уступать, но у Андре Аритца было больше опыта в такого рода делах.

– Давайте встретимся утром в пятницу, тогда я вам помогу, – предложил он и продиктовал Эрхарду адрес.

– Буду в десять, – сказал Эрхард перед тем, как отключиться. Разговор его совершенно вымотал.

Когда он вернулся в садик, Моника рассказывала ему о растениях так, как будто он просил ее прочитать лекцию и ей не терпится его просветить. Некоторым из них почти не нужна вода, говорила она. Довольно сложно быть садовницей и выращивать растения, за которыми можно почти не ухаживать. Моника все же старалась заботиться о них. Идя за ней, он заметил под плотным платьем движение ее упругих ягодиц. Она остановилась у стола, уставленного горшками самых разных расцветок. В них произрастали всевозможные растения: колючие, ползучие, круглые, высокие. Одни с шипами, другие с мягкими стеблями и длинными лепестками; были даже волосатые. Он провел рукой по растению, похожему на светло-зеленый камешек. Моника произнесла его латинское название, которое Эрхард тут же забыл.

– Ваши услуги нам больше не понадобятся, – вдруг сказала она, обращаясь не к растению, а к Эрхарду.

– Если это как-то связано с моей…

– С вами это никак не связано. Монахини предложили мне самой навещать его по субботам раз в две недели. Он очень вырос, и самое важное для него – принимать участие в жизни «Дома святой Марисы». Они считают, что это его успокоит.

– Ему нужно видеться с матерью. Вам необходимо проводить время вместе.

– Мы и будем проводить время вместе. Я буду навещать его по субботам, после обеда.

– Я могу возить вас к нему. Мне по субботам все равно нечего делать.

– Мне проще ездить на автобусе. Я уже привыкла.

Эрхард понимал, что настаивать не нужно. Не нужно на нее давить.

– Тогда позвольте возить вас домой. По субботам после сиесты автобусы в Туинехе не ходят.

Моника сделала вид, что не слышит. Это было больнее, чем категорический отказ.

– Раз в две недели по субботам они играют в бинго; я смогу к ним присоединиться. Говорят, ему везет, он всякий раз выигрывает. Они понятия не имеют, как у него получается, но, какую бы карточку ему ни раздали и независимо от того, одна у него карточка или три, он выигрывает. – Она обрывала с сухого пенька длинные листья, похожие на антенны. – Лиана считает, что так для него будет лучше. Ей кажется, что для него чем стабильнее, тем лучше. Последние несколько месяцев он мочится в постель. Опять. Ему сейчас важно утешение. Он должен больше находиться рядом с сестрами, а не с другими детьми, как раньше. Он все больше и больше замыкается в собственном мире. Кроме того времени, когда играет в бинго.

– У меня другое впечатление.

– Вы же видите, как он ведет себя здесь, дома. Только сидит и смотрит телевизор. Это меня раздражает. Он смотрит на черепашку больше, чем на меня.

– По-моему, он совсем не замкнутый. Он производит впечатление живого и открытого…

– Вы ему нравитесь; он любит кататься на машине.

– А сестры ему надоели. Они только и говорят о воле Божией. И читают утренние молитвы.

– Откуда вы знаете?

– Он сам мне сказал.

– Я не в настроении шутить.

– Это его слова, не мои.

Моника бросила на него испепеляющий взгляд:

– Вы знаете, что вы странный человек? Не знаю, то ли вы самый тупой на свете, то ли самый милый, то ли самый умный, – а может, вы просто утратили связь с реальным миром. Вы – источник света и гаситель света. Вы – и то и другое. И таксист, и директор. Но кто же вы на самом деле? Кто вы и чего хотите от моего сына? Вы знаете, что оказываете на него разрушительное воздействие? Он понятия не имеет, как к вам относиться. А ведь ему нужно знать, чего вы хотите, можно ли на вас рассчитывать, искренни вы с ним или помогаете только для собственного успокоения. Вы легко нравитесь, но вас невозможно полюбить.

От изумления Эрхард лишился дара речи. Почти двадцать лет никто так с ним не говорил! Долгие годы никто не думал о нем, не уделял ему такого внимания. Ему казалось, что одновременно его раскусили и неправильно поняли. Выслушав речь Моники, он понял, что наделал много ошибок, мелких и грубых. В то же время он вдруг осознал, что в нем осталось место для величия, великодушия и свободы.

Что-то заставило его сделать шаг к ней и прижаться к ее груди. Он с трудом вспоминал, что нужно делать дальше, но не волновался из-за того, как бы все сделать правильно, и, охваченный изумившим его самого порывом, поцеловал ее. Он был уверен, что так и нужно было поступить. Если между ними когда-нибудь что-то и будет, все должно случиться не так. Склонившись к ее малопримечательному лицу и прижавшись к ней губами, он вдохнул ее аромат – от нее пахло не духами, а землей, растениями, потом… и страхом. Его удивило, что она не отстранилась, – он ожидал пощечины. Он прижался еще крепче, и она выгнулась, прислонившись к столу с растениями, и молча смотрела на него, не сопротивляясь. Вот сейчас он перешел границу. Как бы она ни отреагировала, их отношения уже не будут прежними. Если она сейчас влепит ему пощечину или отвергнет его, он смутится. Если она уступит, ответит на его поцелуй, он смутится не сейчас, а потом. Будущего нет, нет никакого плана, все утратило смысл, кроме того, что он целует ее в губы. Он не может вспомнить, когда в последний раз так искренне раскрывался, вкладывал столько чувства в простое действие. С тех пор как он в последний раз захлопнул за собой дверь дома в Дании, он так остро не сознавал, чего хочет от жизни. И, совсем как тогда, в нем смешались торжество победы и тревога; два чувства все время менялись местами, переливались, проникая друг в друга, как солнечный свет в бокал с вином – а потом бокал переворачивается, и вино растекается по светлому деревянному столу. Ему было все равно. И самое прекрасное, что ей тоже было все равно. Она молча уступала. Он не верил своему счастью. Неужели все зашло настолько далеко? На миг у него закружилась голова, как у ребенка. Дядюшка Макдак купается в горе золотых монет. У него кружилась голова от невероятного везения. Правда, голова быстро встала на место после того, как внутренний цензор внушил: все нормально, просто настало время собрать награды в жизненной лотерее. А потом – полная тишина, изумление, почти благодарность. Губы у нее полные, солоноватые; она раздвинула их, и они кажутся ему мягче и теплее козьего молока. Случайно задев коленом его пах, она дернулась; горшки с растениями полетели на бетонную дорожку. Эрхард готов был отступить. Но ее рука скользнула по его волосам, разворачивая его к себе лицом, чтобы он находился совсем близко, и он оказался в безвоздушном пространстве, где ощущал лишь ее губы и слышал где-то вдали голос кукольной черепашки по телевизору. Он плыл по течению. Внезапно у него появилось столько желаний, что при одной мысли о том, что ему хочется сделать, у него перехватило дыхание. Он все время напоминал себе, что надо целовать ее нежно, хотя ему хотелось съесть ее целиком, кусать ее губы, как нежного цыпленка, просунуть язык за ее неровные зубы. Она стонала так, словно он долго лизал ее внизу, хотя он пока только запустил руки под ее плотное, целомудренное платье. Они оба, наверное, думали об одном и том же – мальчик-мужчина не сойдет с места, пока они не выключат телевизор; пока телевизор работает, они вольны заниматься чем хотят. У Эрхарда ныла спина, отвыкшая от таких поз. Облокотившись о стол, он склонился над ней, желая получить ее всю. От нее пахло дымом – может быть, она втихомолку покуривает, может, торопливо выкурила сигаретку у белой ограды, пока он разговаривал по телефону. Или это креветка из салата, копченая или жаренная с соусом барбекю. Кожа на щеках тонкая, как бумага; он боялся, что она лопнет. Она раскрывалась под ним все шире. Он ощущал в ней знакомый ему голод. От страсти он как будто онемел. Он смотрел ей в лицо, видел треугольник с вершинами в глазах и губах. Он старался снова впитать ее аромат, но его больше нет – он ушел безвозвратно. Таково свойство его обоняния; оно то включается, то выключается, и иногда улавливает чей-то аромат один раз и больше никогда.

Неожиданно она начала расстегивать на нем брюки – застежка тугая, иногда он сам долго возился. Она изгибалась и изворачивалась, чтобы посмотреть. Закатное солнце светило ей в глаза. Уклонившись от поцелуя, она склонила голову, чтобы было лучше видно, но, судя по всему, и это не помогло. Только еще больше раззадорило ее.

– Ничего не вижу, – пожаловалась она.

Ему вдруг захотелось рывком разорвать пуговицы и молнию и одновременно потянуть время. Эрекция еще не наступила; если она и появится, на это уйдет некоторое время. Заводя себя, он представлял, как ласкает языком ее шею, широкую ложбинку между грудями, опускается ниже, в складки живота – он не такой наивный, чтобы верить, будто у нее нет животика, как у него, – а потом еще ниже, продираясь сквозь заросли черных волос к нижним губам, таким набухшим от желания, что стоит ему дотронуться до них, как она закричит. Хотя его член еще ничего не понял, он готов извергнуться; из него течет влага, и он не знал, плакать ему или смеяться.

– Помоги мне, – шептала она, задыхаясь. Она стояла на коленях, надев очки, и воевала с упрямой застежкой, как с дверным замком, будто только что вышла из дому и нечаянно захлопнула входную дверь.

– Я начну. – Он рывком поднял ее, усадил на край стола и задрал на ней платье.

Она недолго сопротивлялась, потом выгнула спину. К его удивлению, она сама сняла платье через голову и швырнула на пол между опрокинутыми цветочными горшками, землей и садовыми инструментами. Он сам не знал, что ожидал найти у нее под платьем. Он не знал, боится или надеется на то, что Моника до встречи с ним жила монашкой. Неужели, родив Ааса, она отказалась от секса? Ему казалось, что он успел узнать эту женщину. Но она лежала перед ним в закатном свете; на ней синие трусики – в модных журналах они называются «нижним бельем». Она так душераздирающе красива и так непростительно греховна, что он не понимал, почему его член не реагирует. Давно у него не возникало такого непреодолимого желания съесть кого-то целиком. Начать с пальцев на ногах, двинуться выше, целовать ее бедра – они полнее, чем он ожидал, и совсем не дряблые – и, наконец, направить всю энергию в ее вагину, скрытую под тонкой шелковистой тканью трусиков, как ежик под шапочкой для душа. Из-под кружев не торчат волосы, у нее нет темной тропки до пупка, как у проститутки Афродиты, чье нелепое лоно стало для него своего рода наказанием. Эрхард подумал, что он, старик, который решил перепихнуться по-быстрому, и ничего лучшего не заслуживает. Груди у Моники плотно упакованы в бюстгальтер, выпирают из-под него и кажутся большими. Сквозь кружево просвечивают темные соски, как в рекламе. Наконец-то у него в брюках началось шевеление, настроение поднялось, но не до конца – хвастать пока нечем. Он заставил себя не думать об эрекции. Ему дана всего одна попытка проникнуть в нее, и он не хочет все испортить своим старым пенисом. При ближайшем рассмотрении у нее красивые трусики, полупрозрачные, синие; он увидел, как внизу расползается темное пятно. Может, месячные? На самом деле ему все равно, что там у нее – мармелад, кровь или смола с древа познания. Он собирался вылизать то, что найдет под трусиками, съесть целиком, преодолеть последнюю преграду перед ее зазывной, манящей пещерой. И вдруг в голову пришла мысль: скорее всего, у нее уже прекратились месячные… Что-то перевернулось у него внутри при мысли, что она возбудилась не меньше, чем он, охвачена основным инстинктом. Он стянул трусики пониже, чтобы рассмотреть ее. Ткань не настолько эластична, как казалось; ему пришлось повозиться.

Наконец-то его мужское достоинство проснулось и выросло; он пожалел, что не выбрал брюки получше. Если бы он знал, что придется снимать их при женщине! Еще вчера он ни о чем таком и не помышлял, да и сейчас не особенно задумывался. Происходящее казалось ему сном. Ее подстриженные или, может быть, естественно растрепанные колючие волоски, окружающие ярко-красные нижние губы, совсем не похожи на то, что предлагала ему Аннет. С Аннет секс был похож на урок, во время которого она мягко и плавно подводила их обоих к пику наслаждения. Секс становился приятным завершением вечера. С ней он никогда не терял голову – как, впрочем, и она; они не забывались в опьяняющем, дурманящем порыве, не трахались до потери сознания – именно так он сейчас хотел поступить с женщиной, чье имя не мог вспомнить. Сейчас он мог проникнуть в нее только языком. Колючие волосы. Пряный вкус ее влажного лона. И наконец, ее губы – сочнее спелой дыни, в сто раз пленительнее, чем заученный секс с рассеянной шлюхой. Он сам не знал, то ли у нее такой свежий запах, то ли она просто недавно подмывалась. Забытый вкус, запретный, завораживающий. Как будто сама природа смешала коктейль для упорного дурака, которому недостаточно просто видеть и трогать женщину. Ее почти химическая едкость реальна, она глубока. Ему кажется, что все идет как надо. Он был настолько поглощен ею, что до него не сразу дошли ее тихие стоны – они как будто не слетали с ее губ, а исходили из самых легких. Они напоминали кошачье мурлыканье, и похоже, что она не отдавала себе отчета в том, что делает. Когда он надавливал языком чуть сильнее и проникал глубже, она кричала громче. А когда он облизывал ее, не обращая внимания на то, что волосы колют ему язык, когда он обводил языком ее клитор – он разбух и поднялся над губами почти на целый сантиметр, – ее стоны становились гораздо тише. Он не знал, что это значит, но, насыщаясь ею, старался чередовать громкие и тихие стоны. И чувствовал, как она отвечает ему, постепенно все больше заводясь. Дыхание у нее стало учащенным; она отвечала сразу, без задержки. Он никогда не считал себя великим любовником, но сейчас что-то сдвинулось. Может быть, с возрастом он стал лучше? Он перестал быть рабом своего члена; его настолько поглощают зрительные, слуховые, тактильные ощущения, что он полностью растворялся в настоящем. Новые впечатления ошеломили его. Он тяжело дышал, но не переставал действовать. Они оба были возбуждены до последней степени…

Ногу свело судорогой, и он вынужден был сменить позу, но она схватила его за волосы и так сильно прижала его голову к своему паху, что ему стало трудно дышать. Судорога постепенно прошла. Отпустив его, она легла на шаткий стол и задрала ноги. Он как будто оглох; слышал только, как в ушах стучит кровь. Она выгибалась и двигалась все быстрее. Последние горшки с цветами полетели на пол. Ее ноги сжимали его голову. Раньше он ничего подобного не испытывал. За пятнадцать лет брака Аннет ни разу не вела себя так раскованно, как эта сильная женщина. С подругами, которые были у него до Аннет, он не особенно церемонился, считая, что главное – проникнуть в них, заполнить их целиком. И вот, наконец… Каждый может определить, что скоро будет оргазм. Эрхард чувствовал его приближение со страхом и благодарностью. Он боялся того, что будет потом, и был благодарен природе за нежданную награду. Они плыли по течению. Их несло в пропасть. Стол под ними шатался. Она что-то бормотала – кажется по-баскски, но, возможно, это был какой-то испанский диалект, который он не понимал. Казалось, она выкрикивает хриплые проклятия, а может, и нет. Слова сливались со стонами, идущими изнутри. У него воспалился язык; он проникал им все глубже – это он умеет. Она все плотнее сжимала бедра вокруг его шеи. Неужели он весь, целиком нырнул в нее? Его окружало что-то влажное и мягкое. Кажется, что внутри ее все перемещается, освобождая место для него. Все ее тело звенело как струна. Она хрипло стонала, как зверь, рыскающий по лесу, хотя лесов на острове нет; столешница опасно скрипела. Он уколол ногу о кактус, но это было уже не важно. Теперь у него полная эрекция; его член просился наружу. Это было что-то новенькое. Его язык тонул в ней; она дышала часто и неглубоко. Наконец она опала и стала крениться набок. Они оказались под открытым, малиновым небом; из нее сочилась влага, по телевизору смеялась черепашка. Моника закричала. Стол упал, Эрхард вылизал ее всю, до донышка; у него началось извержение – от непривычки его охватил жар. И он погрузился в хаос – бесформенный и бессмысленный.

Глава 58

Они смеялись, ползая между осколками цветочных горшков и сломанных досок; он устало положил голову на ее округлый живот. Она не оттолкнула его.

– У тебя дьявольский язык, – прошептала она.

Они снова засмеялись. Измотанный, он не мог ни о чем думать. Оба умолкли. В комнате по-прежнему громко орал телевизор. Сколько прошло времени после того, как он говорил по телефону? Солнце почти скрылось за горизонтом, и маленькая каменная ограда отбрасывала тень на крохотный садик размером с человека. Наверное, жара немного спала.

Он ничего не понимал. Не понимал, за что ему такое счастье. Он готов был полностью подчиниться ей. Она так много ему отдала, хотя он совершенно этого не заслужил.

Кроме того, непонятно, откуда взялось горькое чувство вины по отношению к Беатрис. Все было слишком странно и запутанно, он испытывал отвращение к себе. Что он наделал? Может, все дело в том, что он был с другой женщиной? А может, он чувствовал себя виноватым просто потому, что какое-то время не думал о Беатрис – что для него в новинку. Поры закрываются; он остывает. Он как будто смотрел в витрину на то, как в магазине устраивают распродажу перед закрытием: все цены снижены, все разложено по корзинам. Ужасное зрелище! Он не знал, что делать – и нужно ли ему сейчас что-то делать. Влюбиться в женщину, с которой он только что занимался любовью? Неужели ему мало любить женщину, которую он прячет и за которой упорно ухаживает, невзирая на ее состояние?

Он встал и вошел в дом, не сняв даже футболки. Она осталась в одном нижнем белье. По его одежде не было заметно, чем он только что занимался, если не считать пятна на брюках. Он даже не знал точно, что это. Может быть, просто моча.

– Мне пора идти, – сказал Эрхард.

Войдя в гостиную, он понял: что-то не так. Единственный источник света в комнате – мерцающий экран. На нем идет та же самая детская передача. Аас сидел в кресле, но в телевизор не смотрел. Он смотрел на дверь, не отводя взгляда. Он смотрел на Эрхарда в упор, но трудно сказать, о чем он думает. Он хотел что-то сказать, но с его губ не слетело ни звука. Эрхард не был уверен в том, что они смотрят друг на друга в упор в темноте, но ему казалось, что это именно так. Аас медленно развернулся в кресле. Телевизор его больше не интересовал.

Эрхард вспомнил, что должен отвезти Ааса в «Дом святой Марисы». Поездки с Аасом его всегда радовали, но сейчас перспектива остаться с мальчиком-мужчиной один на один его пугала. Впервые Аас казался ему непредсказуемым, как горилла. Он бросил взгляд в сад; увидел, как Моника встает.

Когда он дрожащими руками отпер свою квартиру, услышал, как соседка внизу дергает дверь. Прошло всего несколько часов с тех пор, как он уехал из дому, а ему казалось, что прошло несколько минут.

Он стоял в дверях спальни и смотрел на крошечный мерцающий аппарат на столе, штатив для капельницы, катетер – они соединены с бесформенной массой под одеялом. Что она тогда произнесла? Даже ее слова вспоминались с трудом, хотя он довольно отчетливо помнил все, что тогда происходило. Ее слова выдавали ее беззащитность – как будто их нельзя произнести, не разломившись пополам. Чем меньше он старался вспомнить ее слова, тем отчетливее слышал их. Он верил, что все так и было… но, может быть, он слышит только то, что хочет слышать? Может быть, он сам хотел бы, чтобы она поговорила с ним?

Повинуясь внезапному порыву, он включил свет и сдернул с Беатрис одеяло. Она лежала на матрасе в спортивном костюме с блестками. Он лег рядом и осторожно оттянул пальцем ее веко. Зрачок пополз в сторону, как оторвавшаяся пуговица.

Ему хотелось позвать ее: «Где ты, Беатрис? Ты здесь?» – но его охватило отчаяние. Неожиданно до него дошел смысл происходящего.

До сих пор ему казалось, что он совершает добрый, альтруистический поступок – спасает ее от смерти, заботится о ней, ждет, когда к ней вернется жизнь. До последнего мгновения он мечтал, как разбудит ее поцелуем, разрушит чары. Но на самом деле то, что он делает, добрым поступком назвать нельзя; он заботился о ней вовсе не ради нее, и счастливого конца не будет. Он поступал так ради себя самого; он готов был многим пожертвовать ради Беатрис, чтобы позже, когда он потребует что-то у нее взамен, она его не отвергла. Он отчаянно стремился подсластить свое существование женщиной, которая в обычных условиях на него бы и не посмотрела. Кроме того, его до сих пор одолевало любопытство. Что означали те слова? И что она скажет ему, когда очнется? Только Беатрис знала, что на самом деле произошло в ту ночь, когда исчез Рауль. И пусть Рауль никогда не вернется, Эрхарду нужно было знать, он ее ударил или произошел несчастный случай. Бежал ли Рауль, чтобы его не обвинили в преступлении, или совершил глупую ошибку, от которой никто не застрахован? Он должен знать. Ему хочется понять человека, которого он считал своим другом, но которого, оказывается, совсем не знал. Кроме того, ему нужно было восстановить уверенность в своей способности судить о людях.

Глядя на ее глаз, он чувствовал себя невероятным эгоистом. Скольким страданиям он ее подверг! Находясь в коме, она каждый день словно расчеловечивается; она все больше и больше отдаляется от той личности, какой когда-то была и какой никогда уже не станет. Близкие и друзья уже попрощались с ней. Только он у нее и остался: жалкий старик, который решил, что она должна жить – ради него, ради его самолюбия, ради его любопытства.

– Прости меня, – повторял он снова и снова. Потом лег на кровать и заснул. Впервые, оказавшись рядом с ней, он не думал о сексе.

* * *

Эрхард знал, где работает Аритца. Его контора располагается в Пуэрто, к востоку от района Селос, в так называемом «Парке Оксиденте». Несколько лет назад там никто не хотел ни жить, ни работать, а сейчас все наоборот. Район оккупировали молодые люди с деньгами. Эрхард понятия не имел, чем все они зарабатывают себе на жизнь, но на той улице открылся один из самых дорогих ресторанов в городе, и весь район был заставлен большими, дорогими машинами – многие взяты напрокат. По его мнению, единственной причиной такого расцвета «Парке Оксиденте» может служить великолепный вид. Селос совсем рядом с портом; он окружен автомастерскими, промышленными строениями и складами. Такие же строения окружают с трех сторон и «Парке Оксиденте», зато четвертая сторона выходит на океан. Эрхард направился к комплексу из трех оливковых зданий в форме подковы. Их превратили в роскошные офисы с общей приемной, внутренним фонтаном и залом ожидания, где пахнет свежесмолотым кофе. В кабине панорамного лифта он нажал кнопку пятого этажа; лифт поднялся бесшумно. Эрхард посмотрел сквозь прозрачную стенку на порт и на море.

Дверцы раздвинулись, и он оказался в просторном зале, где стоят письменные столы, диваны, горшки с растениями. За красной перегородкой – переговорные кабинки, компьютеры. Много мониторов. Люди – среди них много индусов – окружили два длинных стола и двух молодых людей в шляпах. Выйдя из лифта, он обнаружил табличку с перечислением контор, находящихся на этом этаже, в том числе «Ивейз», компании Аритца. Дверь направо. Идя по коридору, он увидел Аритца через прозрачную перегородку. Андре стоял, повернувшись к нему спиной. Он смотрел на море и разговаривал по телефону. Эрхард ждал у двери. Наконец Аритца заметил Эрхарда и жестом пригласил его войти, закончив разговор словом «Пока».

– Доброе утро, – сказал Аритца, косясь на свой мобильник. Эрхард сел в красное мягкое кресло в форме шара. Аритца тоже сел и долго смотрел на Эрхарда.

– Что бы вы ни думали, вы ошибаетесь. Ничего нет, ничего не было. Вы ничего не видели.

– Надеюсь. Ради вашей жены. И ради вашей племянницы.

– Моей жене наплевать. Она только посмеется над вами, если вы придете к ней с этим рассказом.

– Тогда почему мы с вами здесь встретились?

– Чего вы от меня хотите?

Эрхард пристально посмотрел на него.

– Откровенно говоря, я пришел к вам потому, что не знаю больше ни одного человека со связями в судоходных и логистических компаниях. Насколько я понимаю, для того чтобы раздобыть некоторые щекотливые сведения, необходимо обладать нужными знакомствами.

– Вы могли просто вежливо меня попросить.

– А я сейчас именно этим и занимаюсь.

Аритца развалился в кресле поудобнее.

– Вам нужно поговорить с моим другом Робби, Робертом Джеймисоном.

– Мне нужно найти членов экипажа одного конкретного судна.

– Ясно. Кстати, предварительно я уже поговорил с Робертом. Он сказал, что корабль, который вы ищете, «Морскую Гестию», угнали.

– Это я знаю. Потому-то и ищу членов экипажа.

– По словам Робби, власти тоже хотели бы их найти.

– Ну да, – кивнул Эрхард. – Так и должно быть.

– А вам-то они зачем?

– Уверяю вас, ничего криминального.

– Криминала там хватает. Корабль угнали. Убили человека. Экипаж и груз пропали.

– Но я не прошу вас помочь совершить какое-либо преступление.

– Вы ищете кого-то конкретного?

– Мне нужен человек, способный объяснить, что там случилось.

– Судя по всему, такого человека нет. Все члены экипажа пропали. Что вы собираетесь делать?

– Не знаю.

– Значит, если я помогу вам, вы не станете…

– Я вовсе не собирался ничего говорить. Если вы разведетесь и женитесь на племяннице.

– Я… – Андре Аритца потрясенно уставился на Эрхарда.

– Успокойтесь, я шучу. Помогите мне, и все. А в личной жизни можете делать что хотите.

– И вы обещаете, что не подведете моего друга, не втянете его в неприятности? Мы позвоним ему вместе.

– Я хотел бы сам поговорить с ним.

Аритца кивнул и набрал нужный номер. Выражение его лица изменилось.

– Привет, Робби, это Андре. Да, я с ним поговорил. Да, все в порядке. Да. Нет, он не собирается… Да. Хорошо. Сейчас…

Аритца передал телефон Эрхарду.

– Доброе утро, – сказал Эрхард. На том конце линии слышался треск помех. Ему ответил голос с британским акцентом:

– Доброе утро. Андре говорит, вы ищете экипаж какого-то судна.

– Да. Но не из-за того, что вы, возможно, подумали.

– Ясно.

– Здесь, на острове, погиб мальчик. Я считаю, что его гибель как-то связана с тем кораблем.

– Мальчик?! Вы имеете в виду судового механика?

– Нет. Ребенка трех месяцев от роду.

– Какое это имеет отношение к угону судна?

– Пока не знаю.

Андре Аритца бросил на Эрхарда озадаченный взгляд.

– Ясно, – сказал Робби. – Ни о каком трехмесячном мальчике я не знаю. Андре попросил меня найти сведения о корабле, который вы разыскиваете. «Морская Гестия».

– Мне нужен кто-нибудь из членов экипажа; человек, которому я, например, мог бы позвонить.

– Вы разбираетесь в морском праве и управлении торговым флотом?

– Нет, – ответил Эрхард. – В таких вещах я совершенно не разбираюсь.

– По морскому праву, любой человек, который поступает на корабль, должен быть внесен в судовую роль. В Англии процесс более-менее оцифрован, но система еще не стандартизована. Многие другие страны представляют просто фотокопию листов бумаги с именами, записанными от руки, причем часто неразборчивым почерком. В Испании бывает и так, и так. В Валенсии и Альхесирасе, двух крупнейших портах, система работает более-менее хорошо. В портах Лас-Пальмас и Санта-Крус дела обстоят в целом тоже нормально, однако корабли из этих портов часто ходят под флагами Дакара или Абиджана, где не требуют, чтобы все документы у человека были в полном порядке. Во всяком случае, не всегда.

– И что же это означает применительно к «Морской Гестии»?

– Вплоть до октября 2008 года за составление судовой роли отвечала голландская судоходная компания, которой принадлежит «Морская Гестия». Но в 2009 году судно прибыло в Испанию; его неоднократно сдавали в аренду испанским компаниям, в которых не такие строгие требования. Так как пираты нечасто нападают на суда по нашу сторону Африканского континента, за строгим соблюдением правил никто не следил.

– Значит, список членов экипажа имеется в компании, которая арендовала судно?

– У них есть только предварительный список, составленный за пять дней до того, как судно вышло в рейс. Как выяснилось, нескольких человек из судовой роли, по так называемому формуляру ИМО ФАЛ номер пять, на борту не оказалось.

– Капитан-то хоть был?

– Да, он и трое из восьми членов экипажа в списке были, а остальных не оказалось. Судовая роль устарела к моменту отплытия. Но даже если бы список был полным, вы не смогли бы найти никого из них. И капитан, и еще три человека, чьи имена известны, тоже пропали. Остальные же ничего не знают о судьбе «Морской Гестии». Кроме одного, механика по имени Крис Джонс.

Эрхард прищурился: имя показалось ему знакомым.

– Что с ним случилось? – спросил он.

– Крис Джонс должен был выйти в рейс на «Морской Гестии», но в последний момент его заменили другим механиком, которого он не знает. Позже, когда обнаружили труп с документами, конечно, решили, что это он и есть.

– А это был не он?

– Нет. Крис Джонс узнал о нападении пиратов в пабе, когда увидел в газете свое имя.

– Значит, неизвестно, кто на самом деле находился на борту судна?

– Полное безобразие и безответственность, но произошедшее доказывает, что правила еще не разработаны до конца.

– Или кто-то намеренно перепутал документы, – заметил Эрхард, думая об угнанной машине, которую в последний раз видели в Голландии.

– Полиции Канарских островов в настоящий момент известно больше, чем нам. Несколько недель назад они допросили довольно много местных жителей в порту Санта-Крус, в том числе одну мою сослуживицу. Именно от нее мне известно почти все из того, что я сообщил вам сейчас. Кстати, мои слова не предназначены для передачи кому бы то ни было. Так что никакого списка, никаких имен.

– Конечно, – заверил Эрхард.

– К сожалению.

– Ясно.

– Пожалуйста, передайте трубку снова Андре, – попросил англичанин.

– Минутку. Как мне найти Криса Джонса? Можно узнать его телефон?

– Но ведь его не было на борту!

– Я бы хотел с ним поговорить.

Робби некоторое время молчал.

– Андре говорит, что вы очень давите на него. Мне все равно, в чем там дело, но, если я найду для вас сведения о Крисе Джонсе, вы должны забыть все, что, как вы считаете, вам известно об Андре Аритца. Вы меня понимаете?

– Его телефон нужен мне сегодня.

– Я найду телефон и передам его Андре сегодня.

– Спасибо. – Эрхард вернул телефон Андре и не без труда встал с кресла. – Держите вашего англичанина. Он обещал сегодня добыть мне номер телефона. Перезвоните мне вот по этому номеру. – Эрхард положил на стол свою визитную карточку. Аритца отвернулся и прижал трубку к уху.

На вторую половину дня у него была запланирована встреча с директором аквапарка, но мысль о предстоящих переговорах для него сделалась невыносима. Так как дверь в кабинет Осасуны по-прежнему была закрыта, он попросил Ану перенести встречу на следующую неделю. Она сделала несколько кликов по клавиатуре. Эрхард предупредил: ему может позвонить человек по имени Андре. Его необходимо сразу же переключить на него. Он сомневался в том, что Ане можно доверять.

– Звонил Эммануэль Палабрас; он искал вас, – сообщила Ана.

– Что вы ему сказали?

– Что вас нет на месте.

– Вот и хорошо.

– Перезвонить и сказать, что вы пришли?

– Нет. Я сам ему позвоню. – Эрхард подозревал, что она докладывает о его деятельности Палабрасу или, как минимум, Осасуне. – Я скоро сам ему позвоню.

– Не забудьте включить телефон в сеть – ваш новый телефон.

– Хорошо, – кивнул он и пошел к себе в кабинет. Теперь ему казалось, что он меньше, чем салон его старого «мерседеса». С трудом опустившись на колени, Эрхард включил телефон в старую розетку. Послушал гудок, потом взял книгу и начал читать, косясь на темно-зеленый аппарат.

Около половины четвертого телефон ожил. Звонил Аритца. Он продиктовал Эрхарду адрес на Тенерифе.

– Больше нам с вами говорить не о чем, – заключил он.

– Я просил номер телефона.

– Ну и гад же вы! Робби потратил несколько часов, чтобы найти для вас этот адрес. Телефона нет. Очевидно, тот человек болен.

Эрхард помолчал, он не знал, что сказать.

– Но я надеюсь, вы узнаете, что случилось с тем мальчиком. Дети – цветы жизни.

Странно было слышать такие слова от Аритца.

– Не для всех, – возразил Эрхард.

Глава 59

Снова на Тенерифе. Полет длился менее часа.

Он сидел в кресле с прямой спиной и смотрел в иллюминатор. Большая невидимая волна несла их с одного острова на другой. Низко рокотал двигатель, в салоне было тихо. Стюарды перешептывались. Рейс был короткий, поэтому напитки не разносили. Стюарды вообще ничего не предлагали, они просто ходили туда-сюда по проходу, ободряюще улыбаясь пассажирам. Выглядели они прекрасно, даже мужчины. Не как в прошлый раз… Хотя в прошлый раз он летал на самолете семнадцать или восемнадцать лет назад. Тогда он так напился, что полет прошел для него как один миг. Ему казалось, что они еще не взлетели, а самолет уже приземлился на Фуэртевентуре. За прошедшие годы он покидает остров всего в четвертый раз – и второй раз за последний месяц. Правда, сейчас он летит за счет компании. Истинное удовольствие! Пришлось солгать, сказать, что у него деловой обед с представителем судоходной компании.

Когда он впервые оказался на Тенерифе, сразу влюбился в Санта-Крус. Сверху он был похож на большой город, которым так и не стал. Пальмы серые, а здания заклеены рекламными объявлениями. Из самолета видна огромная реклама на крыше терминала аэропорта: молодая пара обнимается, непонятно, где чьи руки – новые духи с лаймом и анисом.

Он сел в такси и назвал адрес. Вскоре вышел на небольшой площади с какими-то лавками и газетным киоском. Воскресенье – жизнь в городе замерла. Неожиданно в нем проснулся голод. Рядом оказался небольшой бар, где делают шаурму; ему вдруг захотелось съесть ягненка гриль. В баре пахло корицей и горелым жиром. Марокканец за стойкой поворачивал вертел с темным куском мяса. Мясо шипело. Завсегдатаи здесь – люди с густыми черными бородами, одетые во что-то белое, похожее на нижнее белье, и таксисты.

Потом Эрхард вошел в грязный, обшарпанный подъезд. Ступеньки на лестнице усеяны птичьим пометом. Голуби ворковали над головой, сидя на балках. Эрхард не поднимал головы. Он медленно поднялся на пятый этаж. Квартира В. Белая дверь такая хлипкая, что кажется: постучи в нее – и она развалится.

Из окна открывался вид на другую сторону улицы. За высокой оградой – стадион с овальной беговой дорожкой. Он постучал в дверь. Два раза. Три раза.

– Да входите же, мать вашу!

Эрхард приоткрыл дверь:

– Крис Джонс? Меня зовут Эрхард Йоргенсен.

– Входите! И нечего так орать! – крикнул Крис Джонс. Он был пьян. – Надо же, стоило мне сдохнуть, как я вдруг всем понадобился! – хохотал он.

– Наверное, мне повезло, что вы сейчас не в море, – заметил Эрхард. Когда его глаза привыкли к темноте, он увидел, что хозяин лежит в постели. Все стены были оклеены плакатами с изображениями собак.

– Нет, черт возьми! Я на инвалидности. За государственный счет. Хорошая жизнь!

Какое-то время он раздумывал, не протянуть ли гостю руку, но она у него была замаслена – он ел из пакета курицу, явно принесенную из какой-нибудь закусочной. Крис Джонс заметил, что у Эрхарда недостает пальца, но ничего не сказал.

Эрхард огляделся в поисках места, куда бы можно было сесть, но в конце концов просто прислонился к стене.

– Мне, можно сказать, повезло. Не жизнь, а сказка. Все у меня есть. Вид на собачьи бега. Жареная курица. Самогон. – Джонс показал на полку над дверью в туалет. На ней в ряд стояли пять бутылок с коричневой жидкостью; этикетку Эрхард не опознал.

– Вы ведь должны были находиться на борту угнанного судна? – спросил он.

– Все было решено… Дьявол их побери, все мои вещи уже были на борту! Но какой-то козел треснул меня по башке, когда я выходил из… в общем, из ночного клуба. А когда я очухался, корабль уже вышел в рейс, а моя жизнь была погублена. Конец рассказа.

– Кто вас ударил?

Джонс снова расхохотался.

– Полицейские вот тоже этим интересуются, но будь я проклят, если знаю. Я не видел того, кто меня треснул. И не спрашивал, вот и все! Наверное, тот самый придурок, которого нашли с моими бумагами. Но я могу только гадать.

– Зачем кому-то занимать ваше место на борту того судна?

– А может, он из тех, из пиратов! Эй, вы кто – журналист? Если да, я беру за репортаж пять штук, ясно?

– Я не журналист, и таких денег у меня нет.

– Тогда какого хрена вы явились сюда и беспокоите меня?

– Я разыскиваю пропавшего без вести.

– Ничем не могу вам помочь. Чего непонятного? Меня избили. – Крис Джонс кинул пустой пакет из-под курицы, метя в корзину для мусора, но промахнулся.

– Наверное, вы что-то слышали от знакомых или от тех, с кем раньше вместе плавали. Пропали семь матросов, а также груз на много миллионов долларов.

– Ничего я не знаю. Навещает меня только сестрица, а в ваших дерьмовых газетенках разве что знают? Вот и про меня написали, мол, я и есть мертвяк. Мамашу мою перепугали; старушка с горя чуть концы не отдала…

– А ваши друзья? Наверное, они что-то слышали. Я много лет вожу такси; таксисты сплетничают больше домохозяек, если вы понимаете, о чем я.

Крис Джонс осторожно усмехнулся, не раскрывая рта, как будто у него недостает нескольких зубов.

– Ну да, не тупой, понимаю, о чем вы. Кстати, кто вы такой?

– Просто старик, который разыскивает кого-нибудь с того корабля. Вот и все.

– Старик… Любопытный старикашка. Но вы мне нравитесь. Значит, говорите, не фараон вы? И не из газеты?

– Нет.

– Дайте-ка сюда. – Крис Джонс указал на бутылки с виски. Эрхард достал одну, механик налил виски в грязную чашку, стоявшую на табуретке возле кровати, и дал ее Эрхарду. Сам он поднес к губам бутылку и отпил с четверть ее содержимого.

– Что у вас с пальцем? – спросил он, вытерев губы.

Спросил без малейшего смущения. Эрхарду и самому было легче, когда другие спрашивали его.

– Наказание за преступление.

– Чтоб я сдох, что вы такое натворили? Посмотрели на чужую жену не в той стране или что?

– Не совсем, но примерно.

– Объединенные Арабские Эмираты?

– Дания.

– Что?! Датчане так не поступают.

– Зато я поступаю.

До Джонса не сразу дошло, что имеет в виду Эрхард.

– Зверство какое, – тихо проговорил он.

Оба выпили.

– На прошлой неделе, – начал Джонс, вытерев губы одеялом, – заходил ко мне один парень, с которым мы вместе плавали. Звать его Симао. Мы оба интересуемся собачками. – Джонс ткнул пальцем в плакаты. – Он пришел сюда и сидел на том самом стуле, где сейчас сидите вы, прямой, как кочерга. Тоже слышал про меня, зашел проведать. Ну и рассказал мне про «Гестию». Ему все известно – и что с ней случилось, и где команда, и все остальное.

– А где команда?

– Он намекал, что они во что-то вляпались, вот и прятались от полиции.

– Во что они вляпались?

– Понятия не имею. Может быть, он просто наврал. У нас все привирают. Каждый моряк ходил в кругосветку тысячу раз, и у него подружка в каждом порту. Болтуны. А многие – настоящие слизняки. Они и на берег-то редко сходят, лишь бы на борту водились сигареты, выпивка и кокаин. Чем куда-то идти, торчат в своих кубриках и трахаются друг с другом… Подонки.

Эрхард хмыкнул.

– Но вот что интересно. Симао сказал, что груз доставили назад. Представляете? Откуда взяли, туда вернули. Такого я еще не слыхал. А говорят, что увезли все в Черную Африку… В общем, сваливают вину на черномазых.

– Любопытно, – сказал Эрхард, хотя он не мог объяснить, что имеет в виду.

– А я вам вот что скажу: все так и было задумано с самого начала! Небось богачи, владельцы, со смеху покатываются в своем гольф-клубе. Верно я говорю?

– Где можно найти вашего знакомого? Того хвастуна.

– Если он не в море, то наверняка на собачьих бегах. Любит это дело…

– Где именно?

– На большом стадионе к северу отсюда.

– Фамилия у него есть, у вашего Симао?

– Я его знаю как Симао. Больше ничего у него нет. Он вроде как Пеле – у него только имя.

– Если я окажу вам услугу, вы окажете мне услугу в ответ?

– Эх, рискуете! – снова расхохотался Крис Джонс.

– Не могли бы вы узнать, где сейчас ваш друг Симао? А я постараюсь выяснить, кто вас избил.

– Я и так знаю, кто меня избил. Тот придурок, который украл мои документы.

– Но вы сами сказали, что он был не один.

– Сейчас я занят, – сказал Крис Джонс, помахивая бутылкой.

– Завтра же принесу вам такую же… Или похожую.

– Такому славному старику, как вы, трудно отказать.

– Вот именно, – согласился Эрхард.

Глава 60

Грузовой корабль назывался «Никосия». Название читалось с трудом – буквы были заляпаны птичьим пометом, посерели от ветра и соленой воды. Корабль приблизительно пятидесяти метров длиной. Деревянные сходни шатались; на фоне черного борта они выглядели особенно непрочными. Эрхард решил для начала крикнуть – может, кто-нибудь выйдет к нему. Но на крик никто не отозвался. Пришлось подняться на борт, делая вид, будто он занимается этим всю жизнь.

Оглядевшись, он увидел, что на палубе никого нет. Кругом стояли краны, контейнеры, тросы, которыми контейнеры крепят к палубе. Воняло железом или даже кровью. Какое-то время Эрхард гадал, не прикусил ли он язык, но металлический запах шел от металлических частей, от старых контейнеров, от лееров. Цепи скрипели и раскачивались на ветру. Он поискал люк. Может быть, вся команда собралась в трюме? Может, смена еще не началась? Крис Джонс велел ему найти мостик. Эрхард заметил дверь под лестницей, ведущей на верхнюю палубу. Она низкая, похожая на дверь в чулан; за такой ожидаешь увидеть полки с фонарями, фалами и прочим хозяйством. Эрхард не знал морских терминов, тем более о том, что должно быть на судне. Поскольку многие его знакомые моряки, в том числе Крис Джонс, – алкоголики, наркоманы, любители пустить в ход кулаки или просто люди с придурью, он решил, что жизнь на море трудна и нагоняет тоску. Однообразие, постоянная качка, скрипучий корпус, ужасная еда, которую подают на жалких металлических подносах. Не говоря уже о том, что матросы вынуждены ютиться в тесных помещениях.

За дверью, однако, оказался не чулан, а длинный наклонный коридор. Дойдя до угла, Эрхард увидел крутую лесенку. Она вела в рулевую рубку, похожую на скворечник, посаженный на коробку без окон. Примерно это он и ожидал увидеть. Он взобрался по лесенке и заглянул в окошко двери рубки. В маленькой комнатке стояло несколько столов с большими квадратными компьютерами. Солнечный свет проникал сквозь грязные иллюминаторы вдоль одной стены; посмотрев туда, Эрхард увидел нос корабля, другие суда в гавани и даже океан. И все окутывала кофейно-коричневая дымка; даже утреннее солнце казалось утомленным. За узким столом, заваленным газетами или документами, спиной к Эрхарду сидел человек. Эрхард приоткрыл дверь. Человек за столом не обернулся. Где-то играло радио, настроенное на станцию поп-музыки.

– Доброе утро, – сказал Эрхард.

Он увидел перед собой невысокую женщину-арабку в шляпе, с длинными шелковистыми волосами. Она покосилась на ноги Эрхарда. Он вспомнил, что на нем дешевые кроссовки. Не в такой обуви подобает ходить директору. Он несколько раз обещал Эммануэлю, что купит себе новые хорошие туфли, да так и не купил.

– Вы кто такой?

– Я ищу Симао.

Женщина показала на дверь в углу:

– Он там спит. Разбудите его – все равно ему пора вставать. Через сорок пять минут отходим. – Она отвернулась и снова погрузилась в чтение.

Эрхард толкнул дверь. В помещении царил непроглядный мрак. Однако сноп света, упавший через открытую дверь, выхватил из темноты койку, на которой лежал коротышка с окладистой черной бородой. Когда Эрхард вошел, коротышка проснулся и свернулся под одеялом, как ребенок.

– Симао?

– Я не сплю, – отозвался Симао, хотя голос у него был сонный.

– Ничего подобного я не говорил! – несколько раз повторил Симао, несмотря на то что Эрхард только что сунул 200 евро в карман его изношенной рубахи. А ведь Крис Джонс уверял: за сумму больше чем сто евро Симао душу продаст. Наверное, за много лет у него накопились долги, которые он не может выплатить. Его жизнь принадлежит тем представителям мира азарта, которые сами не играют, «серым кардиналам», которые сидят в обшарпанных конторах, ворочают миллионами и не платят налогов. Из-под матраса торчала программка собачьих бегов. Эрхард ожидал увидеть плакаты на стене. Портрет подружки, ребенка или полуголых девиц в костюмах русалок. Или собак, как у Криса Джонса. Но, возможно, у Симао нет отдельной каюты, а здесь матросы просто отдыхают, когда они не на вахте. Пока Эрхард объяснял, зачем пришел, Симао вышел на палубу – покурить.

– У меня к вам несколько вопросов. Если вы ответите на все, я дам вам еще двести. Я знаю, что вы рассказывали о «Морской Гестии». Пожалуйста, повторите мне все, больше я ни о чем не прошу.

Симао разглядывал корабли в порту.

– Видно, как ему дали по башке, он совсем сдурел… Я так ему и сказал, чтобы он не завидовал…

Эрхард сделал вид, что не слышит.

– Я не из полиции и не из налоговой инспекции. Ничего подобного. О нашем разговоре я никому не скажу.

Они стояли в тени между контейнерами. Симао закурил вторую сигарету, хотя еще не докурил первую. Он выкинул дымящийся окурок за борт, в воду, и хлопнул себя по карману рубашки, требуя еще сто евро.

– Дело было несколько недель назад. Я тогда намертво застрял в Касабланке. Ждал одного приятеля, Рамона, – он пообещал, что тоже там будет, да так и не объявился. И вот как-то в одном баре натыкаюсь я на одного знакомого матроса, пьяного и обдолбанного – понимаете? Выпили мы по паре стаканчиков; он все собирался снять женщину. Только все не на самом деле – он боялся, что жена с него шкуру спустит заживо, если он ей изменит. В общем, пришли еще к одному местному. Сидим, курим. И вдруг тот матрос рассказывает, что его наняли на один корабль. Они должны были ограбить судно, которое перевозило груз на Канарские острова, – то самое, про которое все говорят. Мол, все ищут команду с того судна, а они давно в Западной Африке. А про него никто не знает, что он был на том втором корабле. Но он весь извелся, потому что ему не терпелось излить кому-то душу. Я предупреждал его, чтобы он не болтал, потому что может вляпаться по-крупному…

Эрхард не удивился.

– Почему вы ему поверили? Может, он все просто выдумывал?

Симао посмотрел на Эрхарда как на идиота.

– Да ведь сразу видно, когда правду говорят. Когда моряк напьется, он не врет.

– Может, ваш знакомый просто… старался вас развлечь?

– Развлечь? – Симао запрокинул голову, как будто был оскорблен до глубины души. – Вы что вообще?

Эрхард не совсем понимал, почему новый знакомый так раскипятился.

– Просто мне кажется, что он мог… ну, скажем, преувеличить.

– Старик, он не врал!

– Как его звали? Повторите, пожалуйста.

– А я и не говорил, как его звали. Откуда мне знать?

– Вы вместе выпивали, и вы с ним плавали раньше, но не знаете, как его зовут?

– Да какая на хрен разница, как его зовут?

– Он испанец?

– Да, дьявол вас побери!

– Он еще с кем-нибудь там встречался? Он был один?

– Мы выпивали с несколькими местными, черными, а больше ни с кем не встречались.

– Значит, говорите, пираты ссадили команду в Западной Африке?

– Пираты… да.

– Что?

– Ага, пираты ссадили их в Касабланке.

Эрхард наблюдал, как жестикулирует Симао, и до него вдруг дошло. Симао все время потирал большой и средний пальцы правой руки. Он рассказывал вовсе не со слов пьяного дружка. Все происходило с ним самим. Но Эрхард решил пока не слишком давить на него.

– Никаких пиратов не было, верно?

– Да как же не было? Говорю же, там была целая уйма пиратов!

Эрхард оценивающе оглядел Симао. Он еще совсем молодой. Сколько ему – слегка за тридцать? Он решил сыграть на разнице в возрасте – может, Симао решит, что Эрхард похож на строгого отца. Он посмотрел в глаза Симао.

Симао отвел взгляд:

– Ладно вам! Мне по фигу, что случилось с Крисом. Клянусь, я не знаю, кто его избил, а того, другого, выкинул за борт.

Он как будто говорил правду, но Эрхард был настроен скептически:

– Значит, никаких пиратов не было, так?

– Чтоб я сдох! Нет, не было пиратов. Не было!

– Только экипаж?

– Нам велели обставить все так, чтобы власти решили, будто на нас напали пираты. Несколько матросов подрались, наставили друг другу фонарей, но все было так, для смеха. Весело было. А потом сеньор П. так приложил одного матроса, что выбил ему зуб.

– А ваш приятель? Он тоже кого-то «приложил»?

– Нет, он – нет. На втором корабле их четверо было. Их бы убрали, если бы не корабль.

– Что вы имеете в виду?

– Тот, второй корабль, был другого вида; экипаж «Гестии» с ним бы не справился.

– Что же случилось с грузом?

– Почти весь перетащили. А экипаж ссадили на берег в Касабланке.

– Экипаж сошел на берег в Касабланке, а груз вернулся на Тенерифе?

Симао кивнул и так сильно затянулся, что вишневый огонек его сигареты сделался ярко-красным.

– Кроме сеньора П. Он вернулся туда, откуда приехал.

– Разве можно перетащить груз с одного корабля на другой в открытом море?

Симао ухмыльнулся:

– Старик, что-то вопросов у вас многовато!

– Не забывайте, что я вам обещал. Сделаете ставку на собачьих бегах.

Симао недоверчиво посмотрел на Эрхарда.

– Если только вы не близкий друг Криса, он должен передо мной извиниться! – Он смял окурок и тут же закурил новую сигарету. На сей раз перед тем, как взять сигарету в зубы, он тяжело вздохнул. – Конечно, можно перетащить груз и в море, хотя это и непросто. Даже опасно.

– Как так?

– В море большая качка; корабли могут налететь друг на друга. Или краном сделать пробоину, или груз выпадет… Тяжело, в общем.

– По-моему, трудная работа. И много времени занимает такая перегрузка?

– Да, если приходится много перетаскивать.

– Если никаких пиратов не было, что случилось с механиком, которого приняли за Криса Джонса, – с тем типом, который застрял в рыболовных сетях? В газетах написали, что он пытался дать отпор пиратам.

– Там сначала написали, что за борт выкинули Криса, а я и поверил. А потом сообразил, что Криса даже на борту не было. То есть… м-м-м… тот мой приятель сказал, что был полный бардак. Дело-то происходило перед самым Новым годом. На берегу еще запускали салют – мы слышали грохот. Вода была мутная… Потому и позвали сеньора П. Он там может пройти с закрытыми глазами, понимаете?

– Значит, именно сеньор П. столкнул за борт механика, которого приняли за Криса Джонса?

– Так мне сказали. Сеньор П. прибыл на корабль перед тем, как все началось. Пьяный был в стельку и бормотал что-то странное.

– Что именно?

– «Пацан злился». Все повторял, что «пацан злился». И еще, мол, деньги ему жгли карманы… Обзывал кого-то психом ненормальным…

– «Пацан»?! Он кого имел в виду – родного сына?!

– Откуда мне знать? – засмеялся Симао. – Я с ним только раз и говорил.

– Почему вы не пошли в полицию? Экипаж «Морской Гестии» в розыске; власти считают, что пираты держат матросов заложниками… Семьи оплакивают кормильцев.

– Мне очень жалко Криса и того парня, который свалился за борт. Но я не хочу ни во что вмешиваться.

Эрхард решил, что пора надавить на Симао.

– Сколько вам заплатили?

– Я ничего незаконного не делал.

– Скрывать важные сведения незаконно.

– В какой стране? Я, может, на кубинском корабле хожу!

Эрхард понял, что ложь разрастается.

– На борту того, второго судна были вы, и вы перетаскивали туда груз!

Симао поморщился, как будто выпил уксус.

– Ну, признайтесь! – не сдавался Эрхард. – Я никому не скажу, а вы поставите еще сотню на свою маленькую собачку.

– Ничего себе – «маленькая собачка», – возмутился Симао. – Это азавак!

Эрхард протянул ему купюру в сто евро.

– Как вы перетаскивали груз?

Симао бросил взгляд вниз, на контейнеры.

– Мы должны были встретиться к северу от Алегрансы, но нас отнесло слишком далеко на юг, восточнее Лансароте. «Гестия» опаздывала. С самого начала все пошло не так, а потом стало еще хуже.

– Почему?

– Был уговор, чтобы второй корабль был такой же, как первый, но капитан не нашел судна одного размера с «Гестией». Он нанял нашу «Брухию», потому что нас там всего четверо было… Да только «Брухия» никакой не контейнеровоз, а просто сухогруз, вроде того, на котором мы сейчас… В общем, перетаскивать груз было чертовски тяжело.

– Что потом?

– Потом мы пошли на Касабланку, а ганец, капитан «Гестии», повел ее в Агадир.

– Не на Фуэртевентуру?

– Нет. А вообще не знаю, «Гестия» ведь в ту сторону шла. После того как мы все сделали, «Гестия» пошла севернее Лобоса. Но туда ганец заходить не стал, он ведь пустой шел. Я сам видел, собственными глазами.

– Значит, вы все перетащили?

– Да. Чуть не надорвались… Я ж говорю, полный бардак. И несколько контейнеров разбились.

– Разбились?

– Ну да, когда их поднимали. Они же тонкие, как яичная скорлупа.

– Где они разбились – на «Гестии» или на вашем судне?

– Я-то ничего не видел. Я в трюме был, в грузовом отсеке. Они все цапались из-за того, где лучше встать на якорь, учитывая направление ветра и течение. Все заняло много времени. Ганец с кем-то говорил по рации. Через час на борт прибыл сеньор П. Он хоть пьяный, хоть какой – пройдет в тамошних водах лучше многих. Он родился на Фуэртевентуре. Хвастал, мол, знает акваторию как свои пять пальцев. Потом начали перетаскивать груз. Ну, а позже тот, кого приняли за Криса Джонса, свалился за борт.

– Что вы сделали, когда узнали об этом?

– Да ничего! Ничего мы не сделали… Мы заняты были. И мне совсем не хотелось кормить рыб, как тому бедняге. Так что я делал свое дело, и все. Но я очень обрадовался, когда написали, что мертвяк – не Крис, а кто-то другой. Правда, узнал я это только на Тенерифе.

– Что означает «П» в «сеньор П.»?

– Полегче, старик, больше я ничего не знаю. А хотите еще что-нибудь узнать, платите кусок.

– Кусок?

– Пятьсот.

Эрхард вздохнул. Наверное, такие обозначения приняты на собачьих бегах.

– Мне бы только узнать, что означает «П»!

– Отвали, старик!

Эрхард понимал, что его собеседник пытается сохранить остатки достоинства; его трудно было за это винить.

– Спасибо за интересную беседу, – поблагодарил он и направился к сходням. Вспомнив что-то, вернулся к контейнерам. Симао собирался закурить десятую сигарету. Эрхард протянул ему свою визитку.

– Если вдруг захотите помочь маленькому мальчику, пропавшему без вести, позвоните мне. Только ничего не передавайте, если подойду не я сам.

– Какому еще мальчику? При чем здесь мальчик?

Эрхард решил рискнуть:

– На борту «Гестии» находился трехмесячный младенец. И его мать… – сказал он, хотя пока не был уверен в том, что мать и ребенок и правда находились на «Гестии». – Позвоните, если что-нибудь еще вспомните. Больше ни цента не получите. Все остальное скажете бесплатно.

Эрхард ушел. Он надеялся, что Симао побежит за ним и скажет, как фамилия «сеньора П.», но, спустившись по сходням на причал, он обернулся и увидел, что за ним никто не идет.

Глава 61

Он шагал по широкому бульвару в центр города. Устав, нанял такси у какого-то отеля. Назвал водителю один из немногих адресов, которые помнил: улица Сентауро, сорок девять. До обратного рейса оставалось больше трех часов; ждать в аэропорту слишком долго, а на паром он вряд ли успел бы. Лучше посидеть в кафе и побездельничать. Он расплатился с водителем, который быстро сунул купюры в бумажник, как будто боялся, что Эрхард отберет их у него. Может быть, на Тенерифе боятся ограблений; остров больше, и туристов здесь тоже больше.

Эрхард не узнал улицу и решил прогуляться по округе. Пошел вдоль ограды, которой обнесен контейнерный склад. За оградой наблюдалось довольно активное движение. Он увидел большегрузы, погрузчики и буксиры, изрыгающие бурый дым из длинных выхлопных труб. Еще один лес контейнеров. Он мысленно представлял, как контейнеры ставят в грузовики, в порту перегружают на корабли, в грузовые трюмы, в порту назначения снова перегружают – на другие грузовики, в другие контейнерные терминалы. Масса грузовиков и кораблей перемещает товары в разные места. Так работает цепь спроса и предложения, обслуживая человеческие потребности, желания и привычки. В бокале итальянского мартини лежала оливка с Гран-Канарии, которую цепляют зубочисткой из Китая. Англичанка из Портсмута держит бокал для шампанского, сделанный в Таиланде, в который налили водку из Польши… Инфраструктура незаметно разрастается. О ней не принято говорить в светских беседах – как о походах в туалет. Однако явление есть… Но иногда приходится разглядывать экскременты, чтобы назначить диету.

Дойдя до будки охранника, Эрхард ненадолго остановился и понаблюдал, как с территории склада выезжают большие грузовики. В будке сидел африканец.

– Скажите, пожалуйста, можно увидеть диспетчера?

– Диспетчера?

– Компания «Палало», – представился Эрхард, махнув перед сторожем визитной карточкой. – Я приехал осмотреть наши контейнеры.

– Повторите, откуда вы?

– «Палало».

Сторож посмотрел в стоящий перед ним небольшой компьютер.

– Диспетчера нет. Но можете поговорить с Бинау, нашим управляющим. Он где-то там, на территории. Позвать его?

– Не беспокойтесь. Я сам его найду. Где наши контейнеры?

Сторож снова посмотрел в компьютер. Потом показал на ряд контейнеров и многоярусных ячеек, похожих на огромные стеллажи. Эрхард кивнул и вошел в ворота. Обошел грузовики и подъемные краны. В парке было шумно; вокруг перекрикивались грузчики. Под ногами утоптанная земля. Время от времени перед ним возникал вилочный погрузчик, забирал деревянный поддон из какой-нибудь ячейки в шести метрах над землей и подвозил его к стоящему наготове грузовику. Эрхард пошел в том направлении, которое указал ему сторож, но пока не знал, что именно он ищет. И потом, как он поймет, что нашел то, что искал? Заметив коротышку в наушниках, он остановился рядом и подождал, пока коротышка его заметит.

– «Палало»! – крикнул Эрхард.

– Вон там! – ответил тот, косясь в свой мобильный телефон и так и не сняв наушников.

– Они? – Эрхард показал на четыре красных контейнера, стоящие бок о бок.

– Оттуда до конца ряда, – ответил коротышка, по-прежнему не сводя взгляда с телефона. Рукой в перчатке он показал Эрхарду за спину, к проходу длиной в два или три футбольных поля.

Эрхард направился туда; в любом случае ему нужно как следует осмотреть эти контейнеры, посчитать их и затеряться среди них. Он надеялся наткнуться на грузчиков, но вокруг никого не было. Он увидел несколько новых контейнеров с врезными замками, но большинство контейнеров были старые, с планками, которые запираются на висячие замки. Одни контейнеры стояли друг на друге; другие выстроились рядами. Между красными и синими контейнерами имелись довольно широкие пустоты – очевидно, стоявшие там контейнеры увезли.

Он дошел до угла, повернул. Тропинка сначала шла вверх по склону, а потом спускалась к заливу. По другую сторону ограды – скалы и каменный указатель. Ниже виднелись жилые дома и теннисный корт, по которому бегали два игрока. Он наткнулся на сарайчик, точнее навес – четыре столба под жестяной крышей с одной стенкой. В сарайчике поставили стул и деревянный ящик. На задней стенке висело снаряжение: наушники, фонарь, молоток, болторез, пила, катушка кабеля, угольно-черные рабочие перчатки, в которые, пожалуй, не захочется сунуть руки. Эрхард тряхнул головой: он обойдется и без перчаток. Он огляделся. Хотя шум грузовиков был еще слышен, рядом с ним никого нет. Он снял с крюка болторез и пошел к контейнерам; по одному перекусил на нескольких замки. Вскрыв пятнадцать штук, он вернулся к сарайчику, повесил болторез на место и снова огляделся. По-прежнему никого. Он открыл первый контейнер. За ним второй. Третий… В них оказались электролампочки, одеяла, коробки, велосипеды, мешки с одеждой, электрические кабели… Одни товары лежали на палетах, другие валялись прямо на полу; одни были упакованы в пленку, другие просто засунуты в коробки.

Он нашел то, что искал, лишь в двенадцатом по счету контейнере. В нем стояла машина «сеат-леон». Она была надежно зафиксирована пружинными колодками; контейнер дополнительно перетянут прочными ремнями крест-накрест. Эрхард снова взял болторез и вскрыл еще двадцать контейнеров.

Всего он обнаружил четырнадцать автомобилей, «сеатов», «шкод» и «фольксвагенов». Открыв очередной контейнер и увидев в нем черный «фольксваген», он невольно ахнул. Хотя модель другая, марка и цвет подтверждали, что он движется в нужном направлении. Он осторожно протиснулся к водительской дверце, с трудом приоткрыл ее и сел за руль. В машине сильно пахло нейлоном или кожей, как в автосалоне. Внутри было темно и почти уютно. Ключ в замке зажигания. Он посмотрел на одометр, но он был новый, цифровой, из тех, что не работают, пока не заведешь мотор. Он повернул ключ в замке, но машина не завелась. Эрхард осторожно вылез из машины и вышел из контейнера, усталый, но довольный. У него было такое чувство, будто он побывал в чреве кита.

Он закрыл контейнеры, а замки выкинул за сетку, в скалы. Потом побрел вдоль ограды, высматривая пустые проходы. Дойдя до площадки со стройматериалами, он вдруг понял, что место знакомое. Правда, когда он пришел сюда в прошлый раз, было темно. Слева от него в сетке зияла дыра. За ней он увидел дорожку к черному ходу кафе «Рустика». Там он разговаривал с судомойщиком. Эрхард пролез в дыру и пошел по дорожке.

Эрхард нарочно заказал «Май Тай», чтобы проверить, последовали они его совету или нет. Как и в прошлый раз, коктейль оказался слишком сладким. Официантка, которая подала ему коктейль, была приветлива, но не флиртовала.

– Вот все, что мне удалось найти, – сказала она, бросая на стол две листовки с рекламой кафе. «Рустика» предлагала живую музыку по воскресеньям. Кроме того, в «счастливый час», точнее, в «час „Рустики“», как он у них называется, «Май Тай» всего по евро. Ничего удивительного!

Эрхард записал на листке рекламы все, что ему известно. Итак, он знает, откуда взялась машина. Он знает, на каком корабле она находилась и как она, скорее всего, попала на Фуэртевентуру. Известно, откуда взялись датские газеты. Возможно, он знает, откуда родом мать, бросившая своего ребенка; скорее всего, она молода.

Погруженный в мысли о матери ребенка, он машинально разглядывал официанток, как будто она – одна из них. Как будто можно угадать, которая из них родила мальчика и уморила его голодом! Он думал о Монике. По какой-то причине он представлял ее себе молодой, с маленьким Аасом, крошечным ребенком у материнской груди, который сосет молоко, как больной котенок. Кроме того, он вспоминал Аннет после того, как она родила Лене, младшую… Аннет тогда сидела на линялом синем диване на втором этаже больницы Биспебьерг и хвасталась дочкой, показывая ее через стеклянную перегородку, а он безуспешно пытался дозвониться до нее по телефону-автомату, который только глотал монеты. Она тогда была так красива, что он едва не расплакался. Эрхард представлял себе молодую мать, которая положила своего ребенка в картонную коробку. Представлял ее дрожащие, неловкие руки, словно видел, как она заворачивает извивающегося младенца в газеты. Она кладет ребенка в коробку, понимая, что тот умрет… Мать всегда красива. Все начинается с матери, с ее слов. Она воспитывает ребенка, держит его на руках… Мать очень красива и одновременно очень опасна. Она решает, будет ли ее ребенок жить и сколько он проживет. Один день, месяц, десять лет… Эрхард смотрел на одну из девушек; возможно, у нее скоро вырастет живот, и она станет матерью. Девушка несла на задний двор груду мусорных пакетов и коробок. Она такая маленькая, что из-за коробок ее почти не видно. К тому же она очень бледная и болезненно худая. Волосы рыжие… похожа на немку. Она остановилась перевести дух. Пакет с бутылками был очень тяжелый. Эрхард встал, собираясь ей помочь. Она отказалась, но благодарно улыбнулась. Он все же взял пакет побольше и пошел за ней на кухню и оттуда – на задний двор. Выкинув пакет в контейнер с другими бутылками, девушка поблагодарила его.

– Не очень-то хорошо у меня получается такая работа, – призналась она. – Я ростом не вышла и плохо запоминаю все, что надо сделать.

– Нет-нет, у вас прекрасно получается.

– Не говорите хозяйке… что я не справляюсь.

– Имеете в виду Эллен?

Девушка вздрогнула, и нехотя кивнула.

– Не то чтобы я ее знал, – сказал Эрхард. – Один раз видел.

Ему показалось, что девушка вздохнула с облегчением.

– Она приходит около четырех. Нельзя, чтобы она видела, что я здесь стою.

– Почему вы не уволитесь?

– Лучшей работы, чем здесь, у меня еще не было. Только вот я часто не справляюсь… Мне очень нужна эта работа.

Эрхарду не хватило духу спросить, почему ей так нужна эта работа. Но малышка сама рассказала: она задолжала за квартиру за три месяца своей подружке, которая хочет уехать домой, и так далее.

Эрхард смотрел на картонную коробку рядом с ней. Самая обычная коробка, но она похожа на ту, с газетными обрывками. Того же размера, с такими же угловыми клапанами. И цвет такой же.

– При вас никто из официанток не рожал ребенка? – спросил он.

– Н-нет… – нерешительно ответила она.

– Вы не слышали о девушке, которая работала здесь официанткой, а потом забеременела?

– Нет. Я ничего такого не знаю.

– Может, такая девушка работала в каком-нибудь соседнем кафе?

– Да здесь других кафе и нет. Но несколько месяцев назад одна девушка и правда делала аборт.

– Такое часто случается?

– Нет, не думаю. Ведь здесь много католиков. В основном такими делами занимаются англичанки.

Эрхард об этом не подумал.

– И что же с ней случилось?

– Сделала аборт и вернулась на работу.

– Сюда?

– Да, только сейчас она здесь уже не работает. Уехала домой.

Девушка быстро посмотрела наверх, на окно над кафе. На втором этаже три больших окна без признаков жизни. Одно окно закрывала рваная маркиза; на другом – алюминиевый экран, который отражает солнечный свет. За третьим окном он заметил высохшую розу на длинном стебле.

– Она уехала из-за аборта?

– Вряд ли. Аборт ее как будто совсем не волновал. Я жила с ней. Она очень часто не ночевала дома, если вы понимаете, о чем я.

– Так почему она уехала? И когда?

– Несколько недель назад… или раньше. В конце января.

Эрхарду показалось, что из него выпустили воздух.

– Вы уверены? Это очень важно.

Девушка пристально посмотрела на него. Она не красавица, но у нее есть веснушки, что редкость среди местных. Должно быть, ее отец или мать из Великобритании.

– Кажется, она сделала аборт в ноябре. Тогда она жила на моей старой квартире.

– А кроме нее, вы не знаете других девушек, которые забеременели? Ни у кого вдруг не вырастал живот, никто не заболевал внезапно – понимаете?

– Нет, – ответила девушка. Ей становилось все больше не по себе; она то и дело косилась на дверь.

– Вам пора возвращаться на работу. Спасибо, что поговорили со мной.

Она вбежала в кафе через кухню. Эрхард вернулся за свой столик. Он подумал прихватить коробку, похожую на ту, что была в машине, но потом отказался от этой мысли. Самое интересное – не коробка как таковая. Самое интересное то, что в определенный период времени картонные коробки и датские газеты находились меньше чем в трехстах метрах от того места, где, скорее всего, стояла интересующая его машина. Он явно напал на след! Эрхард высыпал в свой коктейль пакетик с солью и помешал соломинкой. Его прием немного улучшил вкус напитка.

В начале пятого напротив «Рустики» остановилась большая машина. В кафе вошла управляющая Эллен в темных очках. Эрхард подумал, что она наверняка его вспомнит, но Эллен на него не смотрела. Не у всех владельцев кафе такая же хорошая память на лица, как у таксистов. Эллен поставила сумку и тут же начала распекать официанток из-за того, что музыка выключена. Она шепотом побранила недавнюю собеседницу Эрхарда за то, что та пьет кока-колу за барной стойкой. Кроме него, в зале было всего человек пять посетителей. Они что-то жевали и невозмутимо смотрели телевизор.

Эрхард подошел к барной стойке и попытался привлечь внимание Эллен, но та деловито вытерла сушилку и выкинула засохшие кружки лимона.

– Готовитесь к визиту представителей профсоюза? – спросил он.

Эллен круто развернулась и какое-то время пристально смотрела на него.

– Опять вы! – наконец воскликнула она.

– Да. Я все еще ищу ту молодую мать.

– Каждому свое.

Эрхард пропустил ее ответ мимо ушей.

– Вы не вспомнили девушку, у которой внезапно вырос живот? А потом так же внезапно все пропало…

Эллен притворилась, будто напряженно думает.

– Может быть, Кейт, герцогиня Кембриджская?

– Что?

– Ничего. Нет, не вспомнила.

– Давно вы сдаете квартиру наверху?

– Мы пускаем туда только избранных, – ответила она не мигая. С таким лицом только в покер играть.

– Очень важных персон, так, что ли?

– Да.

Эрхард засмеялся. Он смеялся так долго, что Эллен в конце концов присоединилась к нему.

– Сами же понимаете, что это смешно!

– В квартире над кафе временно живут новые служащие, пока подыскивают себе постоянное жилье.

– Насколько я понимаю, за временную квартиру и платят они чисто символически?

– Давайте сменим тему, – холодно предложила Эллен.

– Нет новостей от вашего приятеля Холлисена?

Она бросила на него сердитый взгляд:

– Нет. Я же вам говорила!

– Может, он прислал вам открытку или еще что-нибудь?

– В наши дни никто не посылает открыток по почте.

– Ясно.

– А если вы по-прежнему надеетесь разыскать вашего друга, вам лучше поискать в другом месте. Сюда Холлисен не вернется.

– Вы точно знаете? Сами ведь только что сказали, что у вас нет от него вестей.

– Точно. – Эллен пристально посмотрела на него. – Он умер.

– Как умер?!

– Как – не знаю. Но мои знакомые, с которыми он общался более тесно, вот уже несколько месяцев не слышали о нем. Ни единого слова! А ведь Холлисен вечно попадал в какие-то передряги. Всегда у него были неприятности – с деньгами, с сексом, даже с психикой. Так что два месяца тишины в эфире – все равно что… – Эллен снова посерьезнела. – Так что, скорее всего, он умер.

– Но наверняка вы не знаете. Может быть, его просто захватила в плен какая-нибудь муза на греческом острове, и он обо всем позабыл?

– Единственное, что могло захватить Холлисена в плен, – это большой отрыв.

Эрхард считал, что выражение слегка устарело, но потому-то он его и знал.

– Он был наркоманом?

– Вы что, издеваетесь? Не помню, как вас зовут… в общем, забудьте его!

– И все-таки вы не знаете наверняка, что он умер.

– Женщина всегда знает такие вещи. Кроме того, он довольно давно не прикасался к своему банковскому счету, а на его счете несколько сотен евро. Поверьте мне, Сёрен не оставил бы свой счет нетронутым. Он ни в чем не знал удержу. – Эллен невольно улыбнулась. – И хотя денег у него было немного, все, что было, он спускал на развлечения и свои прихоти. Набрался дурных привычек, потому что всю жизнь тусовался с золотой молодежью.

Эрхард пристально смотрел на нее.

– Ну ладно, – вздохнула она. – Несколько недель назад ему пришла выписка с банковского счета, а я вскрыла конверт. До 2 января он еще снимал время от времени небольшие суммы, а с января счет остался нетронутым. Ни цента! Естественно, я встревожилась.

– Как по-вашему, что с ним могло случиться?

– Кто знает? Может, упился до смерти или поссорился с одним из своих дружков-гангстеров.

– Вы сейчас серьезно?

– Да. Их он всегда побаивался. В последний раз, когда я его видела, он был в темных очках.

– Когда вы его видели в последний раз?

– В декабре.

– В прошлый раз, когда я приходил сюда, вы говорили, что не видели его уже год.

– Знаете, по большому счету нельзя сказать, что я его видела. Он просто стоял на той стороне улицы, напротив, и смотрел на кафе.

– Я не полицейский, и мне плевать на ваши побочные занятия и на все остальное. Я хочу одного: найти друга, который… пропал без вести. И Холлисен каким-то образом в этом замешан. Он смотрел на кафе или на квартиру наверху?

Эллен молча ушла в кухню и вскоре вернулась, жуя круассан.

– Это было в конце декабря. Я запомнила, потому что примерно тогда же я стала управляющей. Я украшала окна, и вдруг смотрю – он стоит. В темных очках, и как будто чего-то боится. Обычно он заходил сюда. Я была для него кем-то вроде старшей сестры.

– Почему же в тот раз не зашел?

– Откуда мне знать?

– А вы к нему не вышли?

– Нет. Решила, что он под кайфом.

– Он с кем-нибудь встречался, разговаривал?

– Нет. Стоял-стоял, а потом вдруг ушел. Я думала, что через несколько дней он вернется, но он больше не возвращался.

– У вас есть его фотография?

Эллен достала мобильный телефон – современный смартфон, – нажала несколько кнопок и протянула ему. Эрхард увидел мужчину лет тридцати восьми – сорока. Он улыбался, тыча пальцем в свою футболку в обтяжку, надетую поверх еще одной футболки. На футболке затейливой вязью выведено название: «Кафе „Рустика“». В молодости Холлисен, видимо, был красавчиком, но с годами немного обрюзг. И все же не хотел признавать, что уже немолод. Он был похож на многих знакомых Эрхарда с Фуэртевентуры: серферов, которые отказываются снимать гидрокостюмы; пляжных девочек, которые не желают возвращаться в родные деревни; на барменов, которые работают без выходных. Так в его возрасте мог бы выглядеть и Рауль, если бы его отец не был одним из богатейших людей на острове и не держал его в узде. Холлисен напоминал Эрхарду его самого семнадцать лет назад.

– У меня есть и другие его фотографии. – Эллен сдвинула в сторону первый снимок, и на экране возник второй. – Вечеринка для персонала, одна из многих. Он, конечно, пришел. Это было, еще когда…

На других снимках Эрхард увидел того же самого мальчика, который не желает взрослеть. Но ему показалось, что на более поздних снимках Холлисен выглядит грустнее. Он как будто натужно притворяется счастливым, но у него плохо получается. Он позирует с хорошенькими официантками, а также с поварами, судомойками и, видимо, даже завсегдатаями. Вечеринка началась в кафе, но позже выплеснулась на улицу.

– У вас с ним был роман?

– Нет. То есть… почти нет. Не станете же вы встречаться с младшим братом, верно? И потом, он влюблялся всякий раз, как какая-нибудь телка соглашалась слушать его дольше пяти минут.

Фотографии не лгут; из них многое можно понять. На нескольких Холлисен чмокает девушек в щеку, а на одной целует какую-то женщину в вырез на платье.

– А это кто? – Эрхард показал снимок, на котором Холлисен приподнял девушку с «конским хвостом», обхватив ее за талию.

– Лили, – ответила Эллен. – Нет, она была не во вкусе Сёрена. Он даже хотел ее уволить. По ее словам, за то, что она отказалась делать ему минет на его день рождения. Это меня не удивило.

– Довольно противная девица…

– По-моему, просто стерва и блудливая сучка. Возможно, лесбиянка, к тому же очень тщеславная. На Канарских островах немного таких предприимчивых, как она.

Эрхард знал нескольких таких, но предпочел не возражать.

– Значит, скоро она станет губернатором Тенерифе?

– Уже не станет. Она вернулась на Фуэртевентуру. Кажется, получила в наследство ресторан от дедушки.

– Как он называется?

Эрхард сразу вспомнил Билла Хаджи, но, насколько ему известно, внуков у того не было, как и ресторанов. Он владел несколькими ночными клубами и коктейль-баром в порту Корралехо.

– Названия я не знаю.

Эрхард продолжал разглядывать фотографии. На одной из них узнал девушку, которая обслуживала его в прошлый раз.

– Это Милли, американка. Сёрену она нравилась. Он любил пухленьких.

– Настолько, чтобы сделать с ней ребенка?

– С Милли-то? – Эллен засмеялась. – Нет, она была… и есть… лицемерной разновидностью американки: все только на словах и никаких действий. Сейчас она уехала домой, в Штаты, но на следующее лето вернется.

– Вы знаете всех девушек, которые у вас работают?

– Да, большинство. Многие нанимаются только на сезон. Приезжают на одно лето. Для многих из них я как мать. Многие девушки мечтают сбежать от родителей… Конечно, я жесткая и, возможно, многие меня недолюбливают, но, по крайней мере, они знают, как иметь со мной дело, а я стараюсь кое-чему их обучить, учу их ответственности.

– Если кто-нибудь из них вдруг забеременеет, они придут к вам?

Эллен задумалась.

– Пожалуй… но я не скрываю своего отношения к беременности. По-моему, это глупость. Не стоит ставить себя в худшее положение, чем то, в котором мы и так находимся.

– Имеете в виду женщин?

– Я ничего не имею против секса до брака. Развлекайтесь и наслаждайтесь, пока можно. Пробуйте образцы. Но, ради всего святого, не забывайте о презервативах или пилюлях. Как только появляется ребенок – все. Вы больше себе не принадлежите.

А как насчет секса после свадьбы? А как насчет секса с женщиной постарше на садовом столе? «Май Тай» он допил. Время – без четверти пять. Пора ехать в аэропорт. Эрхард бросил на стол несколько евро.

– Сеньорита Эллен, разговор с вами был… как бы это выразиться… захватывающим. До свидания! – Он вышел на улицу и направился к воде. Дойдя до широкого бульвара, поймал такси и сел на заднее сиденье. Он машинально подмечал все огрехи водителя, но не произнес ни слова. Нет ничего хуже, чем везти пассажиром опытного таксиста.

Глава 62

Когда он выехал на магистраль FV-1, на лобовое стекло упала крупная капля дождя. Эрхард разглядывал ее с хладнокровным любопытством; посмотрев на небо, заметил плотные серые облака. Как правило, он любил облака, но сегодня они по какой-то причине казались ему зловещими. Он включил радио и через несколько минут услышал, как ведущий «Радио Муча» говорит о погоде. Когда он жил в старом доме, он, услышав такой прогноз, бывало, спешил домой, чтобы все закрыть и закрепить брезент на крыше. Если приходили козлы, он впускал их в сарай. В дождь они становились пугливыми. Харди способен пробегать большие расстояния в поисках укрытия. Наверное, инстинкт самосохранения заставлял его искать убежища. Но теперь крыша починена, а Харди… кто знает, куда убежало несчастное животное? А самое главное, Эрхард там больше не живет. Теперь он директор. Ему казалось, что дождь возобновится, но нет, он прекратился. Эрхард бесшумно въехал на подземную парковку под домом. Лобовое стекло снова сухое.

В лифте он томился от усталости и нетерпения. И хотя Беатрис пробыла одна всего на несколько часов больше обычного, он чувствовал себя виноватым. Он ведь сам видел, как мочеприемник заполнился почти доверху. Ей трудно будет мочиться… Да, тяжело поддерживать в ком-то жизнь. Иногда Эрхард подозревал, что самой Беатрис жить не хочется. Она как будто старалась по возможности затруднить ему жизнь… Конечно, он помнил слова доктора. То, что он делает, – бесчеловечно и недостойно. Он готов был согласиться с доктором, но понимал, что в любой момент может наступить перелом. Врач сам говорил: есть надежда, что она выживет. Надежда! Если это правда, что еще ему остается? Он будет поддерживать ее независимо от того, сколько у нее шансов остаться в живых.

Он достал ключ и вошел в квартиру. Заметил, что придверный коврик, тонкий, черный резиновый коврик, лежит не на месте. Проверил запасной ключ – по-прежнему приклеен под лестницей. Может быть, доктор заходил, не сказав Эрхарду?

Он запер за собой дверь и поспешил в темную спальню. Услышал странное пиканье. Провел рукой по стене, нашел выключатель от двух ночников. Мигнула лампочка аппарата ИВЛ; штатив валялся на полу. Половина постели, на которой спал Эрхард, была застелена, а на той половине, где лежала Беатрис, никого не было.

Потом он увидел ее правую руку. Из нее по-прежнему торчала трубка капельницы; рука поднята, и кажется, будто Беатрис ему машет. Она лежала на полу.

Эрхард подбежал к ней и подхватил на руки, словно боясь, что она вот-вот исчезнет. Беатрис извернулась в неестественной позе среди трубок и проводов, но глаза у нее блестят. Оба глаза. Губы шевелятся, а рука почти теплая.

– Би! Моя Би…

Она не ответила. Эрхард придвинулся ближе, чтобы видеть ее лицо, ее глаза. Ее лицо по-прежнему красиво и по-прежнему удивляет его своей прямой простотой: никакой косметики, никаких серег. Но приглядевшись, он понял, что красоты больше нет, она ушла. Ничего не осталось, спасать нечего. Он не мог точно сказать, что изменилось, но ее лицо стало как маска. Как будто глаза и та личность, которая внутри, принадлежат кому-то совершенно другому. Она моргала. Ее глаза блестели, а зрачки были слегка расширены, словно в темноте. Это глаза живого существа, но не той молодой женщины, которую он знал. Он хотел позвать ее по имени, обнять – пусть даже в последний раз. Впрочем, все не важно. Обнимать больше некого – остался набор клеток. Она дышала при помощи аппарата, но это не Беатрис. И все же в память о прошлом он гладил ее грязные, сальные волосы.

– Э…

Эрхард был почти уверен, что слышит пиканье аппаратуры. Ее губы не двигаются, но с них слетает звук:

– Э…

– Би, это ты, Би? Ты здесь, Би?

Он не сводил взгляда с ее сухих губ. Они приоткрыты. Как будто она не может их облизнуть.

– Эм…

– Беатрис, ты меня слышишь? Кивни или скажи «да», если ты меня слышишь!

– Э…

– Беатрис, кто это сделал? Кто тебя ударил?

– Эма… – Звуки с трудом вылетали из ее горла. Она моргала. Это было невыносимо. Как ей, должно быть, больно! Глаза Эрхарда наполнились слезами.

– Беатрис, очень важно, чтобы ты мне ответила. Постарайся, пожалуйста! Кто это с тобой сделал?

– Э…

Она умолкла.

Прошло несколько секунд. Эрхард не смел пошевелиться. Глаза ее оставались открытыми, неподвижными. В изголовье кровати загорелась красная лампочка.

Не без труда он подполз к телефону. Он выучил номер доктора наизусть, но пальцы с трудом нащупывали большие квадратные кнопки. Пришлось долго ждать, прежде чем доктор ответил. Эрхард испытывал такое облегчение, что его била дрожь.

– Мичель, это я. Она говорила!

На том конце линии повисло молчание.

– Не может быть, – просто ответил доктор.

– А сейчас она… она снова ушла, и аппарат шумит, гудит.

– Все нормально?

– Нет, она упала с кровати и запуталась в шнурах и проводах.

– Уложите ее снова в постель, поправьте аппаратуру. Пусть отдохнет. Возможно, она снова очнется. Возможно, ее тело посылало знак.

– Знак? Что вы имеете в виду?

– Некоторые пациенты ненадолго просыпаются, выходят из комы… а потом тромб проникает в сердце или в мозг.

Иногда профессиональное хладнокровие доктора вызывало у Эрхарда отвращение.

Он бросил трубку, подбежал к ней. Поправил катетер, трубку, как его учили, наложил маску. Аппарат запустился снова. Пульс у нее еле слышный и неровный. Пиканье прекратилось, но красная лампочка не мигала. Пижама на Беатрис порвана, и он видел в прореху ее кожу и обвисшие груди. Эрхард почувствовал себя ужасно; ему было тошно при виде такой Беатрис. Еще тошнее ему стало из-за собственных фантазий, какие возникали у него при виде ее тела. Как будто он хотел именно ее тело, а не ее саму. Наконец-то он понял, что все было наоборот: поскольку от нее осталось только тело, только оболочка, он больше не испытывает никаких желаний… Даже кожа у нее не смуглая, а серая, как дешевая мука.

Мочеприемник почти полон; он взял в туалете новый и поменял его.

«Эма»… Хотя она говорила тихо и невнятно, ошибиться невозможно. «Эма»… Жаль, что она не в частной клинике, далеко отсюда, далеко от «Эмы» и от него. Сейчас уже поздно о чем-то сожалеть, но, может быть, еще не поздно зайти с другой стороны. Может быть, еще не поздно…

Стук в дверь. Осторожный, ритмичный стук.

Он понятия не имел, кто к нему пришел. После его возвращения прошло минут пять, не больше. Он закрепил мочеприемник и замер, ожидая услышать шаги в коридоре или грохот лифта. Но ничего не услышал. Он осторожно подошел к двери. Снова услышал стук.

Эрхард отошел на несколько шагов и отвернулся.

– Кто там? – крикнул он в гостиную, изображая, что он в глубине квартиры.

– Сеньор директор, вы дома?

Глупый вопрос. Он узнал голос соседки снизу.

– Минутку, – сказал он. Закрыл дверь спальни. Он не знал, что думать об этой соседке. Если она – обыкновенная проститутка, то ведет себя почти до нелепости наивно. Но она подозрительно настойчива. Возможно, она обходит все квартиры. Или ей просто одиноко. Он чуть приоткрыл дверь.

– Я вам помешала? Вы один?

Она смеется. На ней все тот же наряд. Похоже, она под кайфом; нос у нее покраснел.

– Все нормально.

– Вы один? – переспросила она.

– Да, я…

И вдруг он увидел мужчину, который до сих пор прятался сбоку, и вдруг вломился в квартиру. Он схватил Эрхарда за рубашку и с силой ударил его головой о стену. Эрхард с трудом выпрямился и, спотыкаясь, побежал по коридору. Неизвестный шел за ним по пятам. Эрхард отчего-то был не слишком удивлен. Странные вопросы соседки теперь выглядели своего рода предупреждением. Кстати, лицо мужчины показалось ему знакомым: узкое, с бородой, наполовину скрытое темными очками. Он похож на персонаж старой итальянской комедии. Недоставало лишь соломенной шляпы и сигары. Он был строен и мускулист; в его жестах чувствовалась злая, с трудом сдерживаемая сила. Он разодрал на Эрхарде рубашку и потянулся к его горлу.

Эрхард попятился к двери спальни; в длинном коридоре было темно. За мужчиной стояла соседка снизу; она держалась немного настороженно, видимо ожидая, когда все закончится. Эрхард понимал, что звать на помощь бессмысленно. Кто его услышит? Только эта соседка, но от нее помощи ждать не приходится.

Он хотел спросить: «За что?» Почему они к нему вломились? Конечно, он заранее знал ответ. Неизвестный должен избавиться от него. Все как-то связано с мертвым младенцем. А с кораблем, «Морской Гестией», моряками и Эммануэлем Палабрасом? Может быть, тип в темных очках – отец ребенка? Может быть, он был на «Морской Гестии»? А если его подослал сам Палабрас? Соседка, скорее всего, подкуплена; возможно, Палабрас платит ей с первого дня, как Эрхард здесь поселился… Самое странное, что он уже видел раньше этого типа. Может быть, он уже давно следит за Эрхардом? И где Эрхард мог его видеть? В самолете, на Тенерифе или в зеркале заднего вида по пути на работу или на улице? Случайно заметил его в магазине Силона, где он делал вид, будто увлеченно рассматривает чемоданы? А что, если соседка снизу – мать мальчика?!

В последний раз Эрхард дрался лет восемь назад, а может, и больше. И даже тогда все окончилось для него не слишком удачно. Даже тогда он был слишком старым и не сумел причинить своему противнику сколько-нибудь серьезный урон: только рассек ему бровь, рассадив при этом себе костяшки пальцев. Сегодня все может окончиться куда хуже. Правда, сегодняшний поединок едва ли можно было назвать дракой; скорее все это напоминало рестлинг. Самое важное – чистая сила и выносливость. Эрхарду не тягаться с плотным, мускулистым противником. Сквозь его голубую рубашку просвечивали плечи, похожие на стальные трубы. От незнакомца пахло своеобразно: жареными каштанами, дымом, потом, а еще чем-то кислым – адреналином… Эрхард пытался вспомнить, как выглядит его противник без темных очков, но обычная память на лица его подводила на этот раз.

Эрхард изо всех сил уворачивался, одновременно пытаясь сбить с противника очки и увидеть его глаза. Отчего-то ему казалось, что они у него голубые. Противник не поддавался. То, что происходило, уже не было похоже даже на рестлинг, потому что неизвестный вовсе не хотел драться. Он хотел накинуть Эрхарду на шею полосу твердого пластика. Дважды он промахнулся и ударил Эрхарда твердой полосой по голове. В третий раз он наконец набросил петлю Эрхарду на голову и опустил ее на шею.

– Ах ты, сволочь! – крикнул Эрхард, со всей силы молотя противника кулаками по лицу; ему удалось оторвать полосу от шеи. Но противник умело блокирует удары, выставив вперед локти. Вдруг распахнулась дверь спальни, и они оба, пятясь, ввалились в темноту. У Эрхарда было небольшое преимущество, потому что он знаком с местностью; он сделал шаг в сторону, и его противник с глухим стуком ударился о низкие перила кровати. Быстро опомнившись, он двинулся на Эрхарда и снова набросил петлю ему на горло, на сей раз сдавив сильнее, так что сдавленную кожу саднило. Эрхард захрипел; силы покидали его. Противник скрестил руки и стал стягивать пластиковую удавку. Эрхарда пронзила острая боль. Только теперь пришел страх. Жестокость неизвестного ошеломляла. Еще немного – и он перестанет сопротивляться. Самое легкое – сдаться, уступить. В каком-то смысле все уже кончено; ему не победить. Он скользил вниз по стене, а его противник еще сильнее затягивал петлю. Эрхард выпустил его руки. Пока в легких еще есть воздух, он отогнал от себя страх.

Соседка снизу щелкнула выключателем и завизжала:

– А это еще что такое?!

Наверное, она увидела Беатрис. Из ее горла вырвался пронзительный вой, как у ведьмы банши.

Ее спутник машинально повернул голову к кровати. На миг петля на шее Эрхарда ослабела; он жадно хватал воздух ртом. У него кружилась голова и немели пальцы. Но вот неизвестный снова переключился на него; он еще сильнее сдавил ему горло. Эрхард представил, как твердый пластик режет дряблую, старую плоть… как сырорезка.

Уронив ладонь на прикроватную тумбочку, Эрхард нащупал что-то теплое и мягкое – вначале ему показалось, что он дотронулся до Беатрис. Но потом он понял, что это, и – глоток кислорода словно удесятерил его силы – замахнулся и ударил неизвестного полным мочеприемником по лицу. Темные очки слетели на пол; по лицу неизвестного потекла теплая желтая жидкость, попадая в глаза, капая на шею, на рубашку. Сначала тот как будто ничего не заметил, только разозлился. Неожиданно у него дернулось лицо. При свете лампы Эрхард увидел его глаза – действительно, голубые! – и вспомнил: он в самом деле уже видел их раньше!

Потом противник поморщился, зажмурился и истошно закричал.

По комнате расползалась страшная вонь – тошнотворная, гнилостная. Это было гораздо хуже, чем просто запах мочи.

Соседка снизу снова завизжала:

– Какого дьявола? Что это?

Судя по всему, она не собиралась искать источник отвратительного запаха. Ее каблуки зацокали в коридоре; она не переставала вопить и ругаться:

– Ты говорил, все будет легко, ты говорил…

Эрхард больше не слушал. Он встал, сам не понимая, откуда берутся силы, и стал толкать противника назад, назад, назад. Пластиковая удавка со стуком упала на пол, и противник, оглушенный вонью, которая словно пропитала его, пошатывался и пятился, стараясь не упасть. Эрхард со всей силы толкнул его, и неизвестный ударился о дверной косяк. Послышался треск ломаемых ребер; он хрипло выдохнул, хватая воздух ртом, и забыл о защите. Воспользовавшись случаем, Эрхард, лихорадочно соображая, что еще предпринять, замахнулся подвернувшимся под руку штативом капельницы и с силой ударил противника по голове. На череп неизвестного обрушилось тяжелое основание штатива на пяти металлических колесиках. Эрхард сразу же пожалел о том, что сделал. Глядя на ставшее бессмысленным лицо противника, он подумал: «Я ведь его убью. Сейчас я его убью».

Удар тяжелым штативом был равносилен удару бейсбольной биты. По лицу неизвестного потекла кровь. Эрхард ждал, что он свалится на пол, но его противник упал на одно колено и поспешно уполз из спальни в коридор. Эрхард вспомнил, что в кухне есть ножи; он сам не знал, откуда в нем взялись силы. Он погнался за противником, осыпая его ругательствами, причем, неожиданно для себя, на датском языке.

Соседка снизу стояла у входной двери; она злобно ругала своего напарника, который с трудом протиснулся следом за ней. Захлопнув дверь, Эрхард услышал: «Твою ж мать!»

Парочка сбежала вниз по лестнице. По инерции Эрхард хотел погнаться за ними, но сразу же взял себя в руки. Зачем?

В каком-то смысле Беатрис спасла его. Он заперся на замок и бегом вернулся в спальню, чтобы поправить аппаратуру.

Штатив был безнадежно испорчен; два колесика погнулись, но, если прислонить его к кровати, он по-прежнему стоял. Эрхард лег рядом с Беатрис; его пульс постепенно выравнивался. Воспоминание о пластиковой удавке медленно уходило, кровь успокаивалась. И хотя комната пропиталась отвратительным запахом, ему было все равно.

Не сразу он осознал возможные последствия. После случившегося он больше не мог оставаться здесь, в этой квартире. Тип с удавкой не успокоится, придумает что-нибудь еще. Скорее всего, в следующий раз он прихватит с собой подручных. Он непременно вернется, только лучше подготовится к нападению. Пережив унижение, он будет злее, и тогда Эрхарду ни за что с ним не справиться.

И возвращаться в хижину тоже нельзя. Туда еще легче вломиться. Кроме того, в хижине он совершенно один и без защиты. Значит, нужно все время находиться среди людей… Да, пожалуй. Для него это единственный выход. По-другому нельзя. Конечно, еще лучше совсем исчезнуть, как можно быстрее сесть на самолет или на паром и убраться с острова.

Но как же Беатрис?

Нужно куда-нибудь перевезти Беатрис до того, как с ним что-нибудь случится. Доктор ее к себе не возьмет, в этом Эрхард уверен. Значит, придется подыскать для нее такое место, где о ней позаботятся, если его не будет рядом. В голову пришло несколько вариантов, но ни один не показался ему подходящим. Жаль, что нельзя отправить ее к Эммануэлю Палабрасу. Беатрис ему как невестка, и уж Палабрас-то в состоянии позаботиться о ней лучше, чем Эрхард. Эрхард живо представил себе пожилого крепыша, который любит винно-красные шелковые куртки, похожие на купальные халаты. Палабрас – настоящий дьявол, коварный, хитрый, без стыда и совести. Эрхард не знал, почему на него напали. Но уж конечно, не случайно имя Палабраса то и дело всплывало в разговорах и в разных обстоятельствах… Именно он за всем стоит, дергает за ниточки!

Эрхард понимал, что надо встать и начать действовать, но у него не было сил. Он лежал неподвижно, как парализованный. Усталость давила на него, не давала пошевелить ни рукой, ни ногой.

Лжец

18-22 февраля

Глава 63

Дневной свет. Утро давно прошло; наверное, скоро полдень.

Он выполз из постели.

Надо двигаться. Скорее в машину – и вперед, на дорогу. Хотя от него воняет мочой, он не хочет тратить время на душ; наскоро умылся ледяной водой и пригладил руками волосы. Найдя в холодильнике сосиски и оливки, он бросил их в дорожную сумку и поехал на лифте вниз, прямо на парковку. Сел в машину, поехал по городу, не снижая скорости. Он мчался по шоссе в сторону дюн.

Эрхард колесил по округе целый день, пытаясь что-нибудь придумать.

Он предпочел бы обратиться в полицию. Он испытывал детскую потребность выплакаться, все кому-то рассказать. Пусть преступников ловят стражи порядка. Ему одному с ними не справиться. Пока дело касалось только Рауля, Беатрис и Алины – а также врача, судмедэксперта, моряков на Тенерифе и фотографий мальчика в картонной коробке, – он еще как-то вертелся. А сейчас – нет. Сейчас в игру вступили Эммануэль Палабрас, боевики, которые применяют насилие. Его мутит при одном воспоминании о типе в темных очках. И разумеется, обратиться в полицию он не может, потому что тогда придется признаться Берналю во всем, в том числе рассказать про Алину и Беатрис. Тогда он вляпается в целую кучу проблем.

Ему стало так страшно и так не по себе, что он был не в состоянии ничего придумать. Обычно умные мысли приходят ему в голову, пока он ездит вокруг Эсквинсо и назад через ЛаПаред, а потом по трассе FV-605. Но не сегодня. Сегодня он ездил по незнакомым дорогам. Чтобы растянуть время, он ехал медленно. Несколько раз обогнул Туинехе. Заехал на одну из тамошних заправок. Ему посоветовали справить нужду сзади, в кустах. Но Эрхарду не хотелось идти в кусты – там кошки пожирали остатки какой-то крупной птицы. Заправщик все болтал о дожде.

– Сегодня боги разгневались на нас, – сказал он, забыв дать Эрхарду сдачу.

– Разве они не гневаются на нас всегда? – спросил Эрхард.

Совсем рядом живет Моника.

Заглушив мотор, он смотрел на ухабистую дорогу, ведущую к ее дому. Ему нужно было с кем-то поговорить. Особенно приятно говорить с Моникой – она замечательно умеет слушать. Он не знал, что именно ей можно рассказать и как она отреагирует на его слова. Вместе с тем, он боялся того, что будет, если он ничего ей не расскажет. У него было такое чувство, что, если он с кем-то не поговорит, развалится на куски.

Ему было очень страшно. Страшно привлекать ее к своим делам. Направлять типа в темных очках к ее дому. Он боялся, что Моника пострадает из-за него. Припарковавшись за углом, поставив машину так, чтобы ее не было видно с главной дороги, он пешком подошел к ее дому.

Открыв дверь, она смотрела на него в замешательстве. Она его явно не ждала.

– Мы разве договаривались о встрече?

– Я просто проезжал мимо.

– Ладно, – сказала она, впуская его в дом.

Внутри было темно и не убрано. Совсем не так, как по средам, когда он привозит Ааса. Занавески задернуты, на диване валяется одежда; Моника поспешно схватила ее и унесла в спальню. Эрхард подумал: наверное, она делает генеральную уборку перед еженедельными визитами Ааса. Он-то думал, что дом у нее всегда безупречный, со свежесрезанными цветами и чистым, выглаженным посудным полотенцем у кухонной раковины. Но, может быть, она прибирает только раз в неделю. Ради сына. А может быть, даже ради Эрхарда.

Моника внимательно смотрела на него.

– Вот, значит, как?

– Я проезжал мимо.

– Верно, но сегодня не среда.

– Можно сесть? – Он плюхнулся на стул. На столе лежала колода карт и стоял полупустой бокал с красным вином. – Раскладываешь пасьянс «Солитер»?

– Не совсем.

Только теперь он заметил, как хорошо она одета. На ней синее платье и колготки, а лиф такой открытый, что видна ложбинка между грудями и цепочка с кулоном – маленьким якорем. Должно быть, она собиралась уходить – поехать в центр города, на свидание или в ресторан. Он хотел снова взять ее, как в прошлый раз, но грубее – в каждой комнате дома, чтобы она громко кричала.

– Чего ты хочешь? – сурово спросила она.

– Да вот, решил зайти поговорить.

Моника усмехнулась. Нехороший знак.

– Значит, поговорить захотелось… Неудачное ты выбрал время.

– Ты куда-то собралась?

– Потому что устала ждать.

– Что, прости?

– Я ждала, но больше не буду.

Эрхард вспомнил, как его родители говорили о нем в его присутствии, как будто его с ними нет.

– Не понимаю, о чем ты, – сказал он.

– Вот в том-то и дело! Я все надеялась, что у нас что-то получится. Что-то действительно получилось, а дальше? Пять дней молчания. В моем возрасте это слишком долго. Я больше не хочу играть в такие игры. Буду жить дальше.

– Я не знал, что ты ждала.

Она снова засмеялась. Смех у нее был неприятный. Потом она допила вино.

– Ах, Эрхард. Давай не будем ссориться.

– Зачем нам ссориться?

– О чем ты хотел со мной поговорить?

– Не важно. Как-нибудь в другой раз.

– Говори, Эрхард.

– Не сейчас.

– Говори, или я… я…

Ему не хотелось рассказывать о Беатрис. Не хотелось ни во что вовлекать Монику.

– Я больше не могу возить Ааса. Ты, наверное, права. Я должен ненадолго уехать и решить кое-какие вопросы, поэтому я больше не могу его возить. Не могу, и все.

– Отлично, – сказала она, ставя бокал на стол. – Так даже лучше.

– Ты серьезно?

– Ты ничтожная вошь, вот что. Мой мальчик доверяет тебе больше, чем кому бы то ни было… Даже мне. А ты его бросаешь!

– Я его не бросаю! – с трудом возразил Эрхард.

– Не нужно оправдываться. Я ведь заранее знала, что так будет. Сначала Луи, потом ты.

Эрхард понятия не имел, кто такой Луи. Может быть, отец Ааса или еще какой-нибудь важный человек в его жизни.

– Я ведь никогда ничего не обещал. Я… простой таксист.

– Никакой ты не простой таксист, подонок! Ты… ты…

Он понимал, что она имеет в виду.

– Я не его отец.

Оба умолкли.

Он смотрел, как она запирает за собой дверь.

– Позволь тебя подвезти, – предложил он, в глубине души надеясь, что она откажется.

– Нет уж, спасибо.

– Моника, я не знал, что ты настроена… насчет нас… так серьезно.

– Ты не замечаешь того, что происходит перед твоим носом.

– Последние несколько дней я был очень занят. Я…

– Ты где-то шлялся, играя в детектива. Представь, я звонила тебе на работу. Твоя секретарша не знала, где ты. Но она старалась тебя прикрыть.

Моника была права. Он действительно играл в детектива. А ведь по большому счету он – просто усталый старик.

– Хочешь прокатиться со мной? – спросил он. – Моя машина за углом.

– Кстати, тебе не обязательно притворяться джентльменом. – Она решительно направилась к автобусной остановке. Отсюда можно доехать до Пуэрто, но Аасу запретили ездить на автобусе. – Ты совсем не такой услужливый и дружелюбный, каким хочешь казаться.

– Недавно мы с тобой… м-м-м… хорошо провели время. Что случилось?

Хотя ноги у Эрхарда длиннее, чем у нее, Моника шагала быстрее, и он вынужден был семенить рядом, как уличный попрошайка.

Она молчала. Когда они дошли до дороги, она резко остановилась; мимо них на скорости пронесся грузовик.

– Ничего не случилось, Эрхард.

– А как же твои слова о том, что тебе нравятся тихие мужчины?

– Женщины обычно говорят такое, чтобы успокоить тихонь, разговорить их. Тихонь никто не любит. Даже тихие женщины.

– Давай я подвезу тебя, куда ты захочешь. Автобуса придется ждать час или даже больше.

Она покосилась на часы на узком ремешке. Дорога была пустынна. За ними наблюдал заправщик. Туинехе – один из тех городков, куда не добираются туристы. С одной стороны, местные жители рады, что их не беспокоят; с другой стороны, они боятся слишком отдаляться от цивилизации. Эрхарду не хотелось бы здесь жить. Он предпочитал подлинную жизнь: запахи, шум и пестроту большого города – или молчаливые пространства пустынного захолустья.

– Ладно, но учти: я по-прежнему считаю тебя подонком.

Они пошли к его машине. Эрхарду хотелось распахнуть перед ней дверцу, но что-то его удержало. Они поехали в сторону Пуэрто. Когда Эрхард спросил, где ее высадить, она сказала, чтобы он остановился на улице Хуана Тадео Кабреры.

Эрхарду очень хотелось объяснить, почему ему больше нельзя возить Ааса, но он боялся, что Моника еще больше расстроится. Сейчас она принимает все слишком близко к сердцу. И все же он ничего не мог с собой поделать. Слова слетали с его губ как будто сами собой.

– Все ради его же блага, – объяснил он. – И твоего тоже.

– Что еще за отговорки?

– Если с ним что-то случится, я… никогда себя не прощу.

– Эрхард, ты меня пугаешь. Что ты имеешь в виду?

– Если кто-то по ошибке… скажем, захочет причинить мне вред… а он окажется рядом… например, в моей машине… или… не знаю.

– На что ты намекаешь?!

Ее голос звенел от гнева; она готова была сорваться в истерику. Дышала часто и неглубоко.

– Успокойся! – сказал Эрхард. – С ним ничего не случится. Поэтому я тебе и рассказываю. Он ни в чем не замешан. И ты тоже.

Глаза у нее мокрые; тушь потекла. Порывшись в «бардачке», он протянул ей бумажные платки.

– Это всего лишь мера предосторожности, – добавил он. – Временная. Когда все закончится, может быть, я смогу снова возить его.

– Ну уж нет, – сказала она. – Больше не надо. Мальчик столько пережил! Ему не нужны больше отцы на полставки или люди, которые его бросают.

«Добро пожаловать в реальный мир, Аас», – подумал Эрхард.

– Что, если сказать ему, что я уехал? Что я не буду возить его несколько недель?

Эрхарду не нравилось то, как он пытается найти выход, но в голову приходили только решения, которые ему самому были не по душе.

– Все или ничего. Ты ведь только что сказал, что из-за тебя ему может угрожать опасность. Поэтому ответ очевиден.

– Я не говорил, что ему угрожает опасность.

– Но имел в виду, разве нет?

– Не знаю, – ответил Эрхард.

В глубине души он понимал: именно это он имеет в виду. Если «Эма» обозначает «Эммануэль Палабрас», если за угоном «Морской Гестии» действительно стоит Эммануэль, если Эммануэль приказал своему подручному убить Эрхарда, если он сослал родного сына или еще что-то с ним сделал… Кроме того, Палабрас непонятно почему уговаривал Эрхарда занять пост директора таксомоторной компании. Скорее всего, чтобы легче было следить за ним, ведь Палабрас прекрасно понимал, что тесно связан со всеми последними событиями. Если все так, как подозревал Эрхард, значит, опасность сейчас грозит не только ему самому, но и Аасу, и Монике. А может быть, он делает из мухи слона? Может быть, то, что похищен оказался груз, принадлежавший Эммануэлю Палабрасу, – просто совпадение? А Беатрис попыталась произнести имя Эммануэля, потому что хотела с ним поговорить. А его, Эрхарда, Палабрас сделал директором, потому что считал, что Эрхард это заслужил?

– Я хотел… мне нужно кое в чем разобраться. Будет лучше, если следующие несколько месяцев я побуду один. Как только я разберусь со своими делами, я снова смогу возить Ааса. Обещаю.

– Теперь ты утверждаешь, что дело не в грозящей тебе опасности, а просто ты хочешь, чтобы все было по-твоему? Другие дети, возможно, и поняли бы, но не Аас. Ты ему нужен. Он… Он так хорошо о тебе думает. Друзей не бросают!

– Чьи это слова – твои или Ааса?

– Слушай. Раз ты так с нами поступаешь, ты нам не нужен! Все кончено. Ты больше не будешь возить Ааса, ты не будешь заходить ко мне только потому, что проезжал мимо, и ты не будешь приглашать нас поужинать. Я тебя отпускаю.

Они были уже на окраине Пуэрто. Слова Моники подействовали бы сильнее, если бы она в это время вылезала из машины, но они ехали со скоростью 75 километров в час.

– А если ты еще не понял, – продолжала она, – если ты улавливаешь сигналы хуже сломанной антенны с какого-нибудь дерьмового телевизора – у меня свидание. Сейчас. С красивым, удачливым и… милым мужчиной.

– Так тебя высадить на улице Хуана Тадео Кабреры? В каком конце?

– Ты снова стал таксистом?

– Я ведь обещал тебя подвезти, вот и подвожу.

Судорожно порывшись в сумочке, она бросила на пол несколько купюр и монет.

– Тогда вот твои деньги, придурок! Сдачу оставь себе. Нам ничего от тебя не нужно!

– Разве ты не говорила, что в твоей жизни нет места для мужчин? Или я что-то неправильно понял?

– Ах, ради бога!

Они остановились на перекрестке – на светофоре загорелся красный. Моника распахнула дверцу, поспешно перебежала дорогу. Водитель следующей машины нажал на клаксон. Эрхард смотрел ей вслед, но не поехал за ней, когда она повернула за угол.

После того как загорелся зеленый свет, он какое-то время стоял на месте, пока не загудела машина сзади. Он огляделся по сторонам, словно ожидал, что океан вот-вот проглотит машины, магазины и беспрерывно курящую прачку на углу с корзиной белья и двумя собаками. Может быть, весь остров затопит, и все, что находится на земле, отмоется дочиста… начиная с него.

Глава 64

Он приехал на работу и пошел по коридору, то и дело озираясь, как будто в любую минуту ждал нападения из-за угла. Он не знал, куда еще податься, кроме работы. Кроме того, вряд ли Палабрас прикажет напасть на него здесь. Конечно, не случайно убийца явился к нему домой.

Не успел он сесть за стол и отдышаться, как вошла Ана. Она что, работает в субботу сверхурочно? Если Марселис здесь, наверное, они трахались.

– У нас проблемы, – сказала она, – три водителя поссорились из-за договора между таксомоторной компанией и портовыми властями. Они сейчас спорят во дворе.

– Где Марселис? – спросил Эрхард.

– Дома.

Судя по выражению лица Аны, она звонила Марселису несколько раз. Эрхард невольно подумал, уж не засада ли ждет его во дворе. Может быть, там стоят Палабрас и его приятель в темных очках. Но секретарша выглядела неподдельно расстроенной.

Следом за ней он спустился в автосервис. Ана как-то странно посмотрела на него, как будто хотела что-то ему сказать. Поскольку она так и не заговорила, как только они вышли во двор, Эрхард потерял к ней интерес.

Людей, которые собрались во дворе, он знал. Несколько раз говорил с ними. Они стояли слева от входа в автосервис, подчеркнуто бурно жестикулируя, еще четверо или пятеро глазели на них. Густаво, смуглый, с бородой мужчина, должен был забрать пассажира в порту. По вызову. Но Луис – громогласный, с чуть косящими глазами, видимо, считал, что Густаво должен был брать пассажиров в порядке общей очереди. Мэнни ухитрялся одновременно соглашаться и с Луисом, и с Густаво, и как бы ни с тем и ни с другим. Так или иначе, он стоял между двумя спорщиками и кричал на обоих, как будто они что-то неверно поняли. Возможно, таким образом он пытался их помирить. Спор был жаркий; казалось, еще немного – и он перерастет в настоящую драку.

– Помню тебя, Луис Эрнальдо, – начал Эрхард, подходя к спорщикам вплотную. От удивления все вздрогнули – они не слышали, как он подошел. – Помню, именно ты всегда говорил, что хорошие водители заслужили постоянных клиентов. Нам нужно быть там, где клиенты, говорил ты. Ведь так, Луис?

Луис пристально посмотрел на Эрхарда:

– На что ты намекаешь, Отшельник?

– Представь, что Густаво – это ты, а ты – это я. Молодость отличается честолюбием, а возраст – справедливостью. Кажется, так говорят? – Эрхард бочком протиснулся в центр и встал между ними. – Спасибо, Мэнни. – Он пожал Мэнни руку, намеренно официально. Как будто собирался сказать: «Теперь обо всем известно руководству».

Мэнни пожал плечами и отошел к своей машине.

– Даю каждому из вас минуту, чтобы вы рассказали, что случилось. Учтите, у нас сейчас не разбирательство. Не нужно оправдываться. Просто объясните свою точку зрения. Луис, ты первый – по старшинству.

Эрхарду было наплевать на старшинство, но он знал, что многие таксисты обращают внимание на такие вещи. Во всяком случае, им хотелось хотя бы толику уважения после многих лет тяжелой работы. Кроме того, Эрхард догадывался, что такое отношение понравится Луису, поклоннику генерала Франко, пышногрудых красоток в дешевых журналах и боксерских поединков на широком экране в баре «Желтый петух». Его слова помогли Луису расслабиться.

Он внимательно слушал. Становилось ясно, что Густаво старается угодить постоянным клиентам. Пассажир, который попросил, чтобы за ним заехал именно Густаво, уже ездил с ним, и Густаво ему понравился. Пассажир записал номер его мобильного телефона и попросил забрать его в порту, приехав на пароме с Лансароте. Луис утверждал, что Густаво повел себя не по правилам, установленным самими таксистами. Неписаные правила призывают делиться пассажирами. Спор старый, но Эрхард понимал: сейчас для Луиса многое поставлено на карту. Он чувствовал себя не обманутым, а скорее одураченным.

– Ты поднял важную тему, Луис, – отметил Эрхард. – Кто, как не ты, жертвовал многим ради системы! Ты, конечно, сам отказывался от многих выгодных поездок, лишь бы не обидеть своих товарищей.

Эрхард прекрасно понимал, что Луис может счесть его слова за издевку. Луис никогда не отказывается взять пассажира. У него совсем немного постоянных клиентов, да и те в основном шлюхи или инвалиды, которые дают хорошие чаевые за то, чтобы тот возил их в больницу или в магазин. Эрхард говорил и не сводил взгляда с Густаво. По его лицу трудно было сказать, о чем он думает.

– В то же время, Луис, ты также стараешься обслужить клиентов как можно лучше.

– Кому охота терять доход из-за нескольких жуликов? – проворчал Луис. Опять! Некоторые таксисты кивнули.

– Вот именно. Ты надеешься получить даже побольше, – заключил Эрхард, заметив, как обескуражен Густаво.

– Вот именно! – поддержали его несколько водителей.

Луис оглядел собравшихся так, как будто победа уже у него в кармане.

– Вполне справедливо, что хороший водитель должен получать больше!

– Верно, – загудели водители, хотя кое-кто начал догадываться, что разговор повернул куда-то не туда. Но Луис ничего не подозревал.

– Да! – вопил он, словно профсоюзный деятель, который только что одержал победу над руководством компании.

– От лица компании вношу предложение класть по три евро в общий котел за тех водителей, которые привлекают новых пассажиров. Таким образом, Густаво и другие, у кого много постоянных клиентов, поддержит тех из вас, кто подолгу стоит в очереди.

Молчание. Густаво озадаченно посмотрел на Эрхарда, но в его глазах Эрхард заметил намек на улыбку.

– Неплохая мысль, – наконец отреагировал один.

– Откуда деньги? – спросил другой.

– Придется где-то их найти, – ответил механик Биляль. Здравого смысла у него было побольше, чем у многих водителей.

– Деньги – моя забота, – заверил Эрхард. – На вас это никак не отразится. Поверьте, я был на вашем месте. Хочу добиться, чтобы в нашей компании работалось хорошо, и сегодня только начало. Я бы многое хотел изменить… Луис, согласен ты на такие условия?

У Луиса не было другого выхода; он кивнул. Правда, он, судя по всему, не в ладах с арифметикой и не совсем понимает, как отразится предложение Эрхарда на его кошельке. Но, поскольку остальные очень были довольны, он кивнул Эрхарду и вышел из круга.

Эрхард подошел к Густаво и пожал ему руку:

– Надеюсь, ты понимаешь, что сделал верный выбор. Ни в коем случае нельзя наказывать водителей за то, что они хорошо обслуживают пассажиров.

– Но ведь вы и премий за это не даете. Наоборот, отрезаете кусок другим, которые простаивают в очереди!

– Да, потому что лучше работать они не умеют. Когда благодаря тебе они начнут зарабатывать на пятнадцать – двадцать евро в месяц больше, многое изменится. Ты станешь для них героем. Все захотят быть щедрыми благодетелями. Самое главное, чтобы ты не прекращал поступать как надо.

– А если водитель взял пассажира, который остановил его на улице, но уверяет, что пассажир вызвал именно его? Вы и за него положите в общий котел три евро, не проверяя?

– Я еще не все до конца обдумал, но не сомневаюсь, мы что-нибудь придумаем. Может быть, ты поможешь найти решение?

Густаво засмеялся, но тут же посерьезнел.

– Я работаю таксистом всего три месяца, и вы у меня просите совета? Я ведь сел за баранку только для того, чтобы немного подработать. Для меня такси – не основное занятие.

– А какое основное?

– Я музыкант.

– Барабанщик?

– Как вы догадались?

– По тому, как ты двигаешь руками. Руки у тебя очень проворные.

Густаво снова засмеялся:

– Если вам нужна моя помощь, буду рад.

– Я зайду к тебе на следующей неделе, и мы все обсудим.

Эрхард вернулся в кабинет. И, только подойдя к лестнице, заметил, что Ана по-прежнему идет за ним по пятам.

– Вы хорошо все решили, – тихо произнесла она.

– Вас это удивляет?

– Немного. Марселис терпеть не может Луиса.

– Луиса все терпеть не могут, но он работает таксистом больше двадцати лет.

– Марселис охотно уволил бы его.

– Что стало бы большой ошибкой.

– Где вы найдете обещанные три евро?

– Понятия не имею. Наверное, стоит изучить наши контракты с местными предпринимателями. Может, удастся из них немного выжать?

– Мы и так обходимся дороже, чем «Такси Вентура».

– Насколько мне известно, они сбивают цены.

– Марселису не понравится ваш план, если вы не придумаете, откуда взять деньги. Это я так, к сведению.

Внезапно Эрхард испытал прилив вдохновения. Он побежал наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и более молодой Ане пришлось с трудом трусить за ним.

– Сегодня у вас встреча с Альфонсо Суаресом, – напомнила она, переводя дух. – В пять тридцать.

– Не рановато ли? Казино ведь еще не построено.

– Не знаю. Это Марселис попросил меня договориться о встрече. И она должна состояться в субботу, потому что Суарес любит выходить по субботам. Марселис сказал, что важно заключить выгодную сделку.

Пройдет еще два года, прежде чем стройка будет завершена. Такое долгосрочное планирование было вне понимания Эрхарда.

– Ясно, – сказал он, закрывая дверь кабинета. Впервые ему хотелось вникнуть в счета, которые лежали у него на столе. Впервые ему хотелось быть директором.

Но стоило Эрхарду сесть за стол, как ему снова сделалось не по себе.

В течение десяти минут, пока он разрешал конфликт водителей, не думал о происшествии в квартире. Но скоро закончится рабочий день, отсюда придется уйти. Что делать? К сожалению, вариантов у него было не так много. Когда-то было больше, но он сам понемногу избавлялся от прежних связей, и теперь почти ничего не осталось. Он сам во всем виноват.

Нужно найти новое жилье.

В квартире Рауля оставаться было нельзя. Соседка снизу явно следит за ним; кто знает, сколько головорезов к нему подошлют в следующий раз? И возвращаться в старый дом тоже было нельзя. Все, что он когда-то в нем ценил – уединенность, большое расстояние до соседей, завывание ветра в скалах, – становится недостатком, если за тобой охотятся головорезы и убийцы.

Миса, Солилья… Единственные два человека в его жизни, единственные, кто ему доверяют. Наверное, если он попросит, они пустят его переночевать у них на диване. Но он не хочет ни во что их впутывать. Особенно сейчас. Кто знает, как поведут себя Палабрас и человек в темных очках, если совсем отчаются? Довольно неприятно подсчитывать друзей, когда понимаешь, что их осталось всего двое – к тому же не самых близких. До последнего времени Эрхарду казалось, что у него больше друзей, чем он может себе позволить, но теперь все дружеские связи внезапно и навсегда оборвались. Он считал себя поверхностным человеком, который ни за что не отважится перевести отношения на более серьезный уровень. Обычно за подобными прозрениями у него следовали самые необузданные запои, после которых он с трудом отыскивал ключи в одном месте, бумажник в другом, а себя самого – в третьем. Но сегодня даже мысль о запое не грела душу. Сегодня он предпочитал быть совершенно трезвым и жалким, а не онемевшим от бесконечных коктейлей «Лумумба».

Вдруг в голове мелькнула шальная мысль: не вернуться ли в Данию? Сорваться, никого не предупредив. Поселиться в домике на севере Ютландии – подальше от Аннет и девочек. Разводить кур, убирать снег, водить такси и настраивать пианино. Аннет, наверное, удивится, когда поймет, что деньги приходят с другого адреса. Впрочем, скорее всего, ей все равно. Лишь бы он и дальше посылал ей переводы, держался подальше и не пробовал связаться с девочками. Но он прекрасно понимал: в Данию ему нельзя. Он посмотрел на свою руку. Двадцать лет назад он обменял палец на новую жизнь в далеких краях. Назад пути нет. Кроме того, он бросил Данию так же, как другие бросают курить или глазеть на девушек в бикини. Он слишком стар. Не совсем старик, но все больше и больше стареет.

Он прикидывал другие возможности – где можно спать, жить, провести ночь, оставить машину. Ни один вариант не казался ему вполне надежным.

И потом, как же Беатрис? Ей нельзя оставаться в квартире. Он был уверен, что тип в темных очках рассказал Палабрасу о женщине в постели, и, хотя Палабрас, скорее всего, не понял, кто она и как туда попала, он, конечно, поймет: Эрхард что-то от него скрывает.

«Эма»…

Одно за другим Эрхард мысленно вычеркивал все возможные и невозможные места, куда можно податься. В конце концов в его списке осталось только одно: «Олимп», недостроенный гостиничный комплекс в районе дюн. Во-первых, его можно объехать кругом и незаметно повернуть на заброшенную парковку. Если что-нибудь случится, там есть второй выход и узкая дорожка, по которой он несколько раз ходил, – она ведет на пляж. Греческая компания-подрядчик бросила строительство в такой спешке, что оставила инструменты, бетономешалки и стройматериалов на много тысяч евро. Конечно, все мало-мальски ценное давно растащили и продали на черном рынке, но, к радости бездомных, которые там живут, воду и электричество не отключили. Один из бездомных, Гильермо Трахо, мужчина, больше похожий на женщину, как-то признался Эрхарду, что он смотрит телевизор и сушит волосы феном. Беатрис можно уложить на заднее сиденье и подогнать «мерседес» поближе к распределительному щитку. Таким образом, и аппарат ИВЛ, и катетер будут подключены к электричеству. Не идеальное решение, но ничего лучше придумать он был не в состоянии.

Беатрис необходимо забрать сейчас же, до того, как в квартиру вломятся тип в темных очках, соседка снизу и Палабрас. Или до того, как они потеряют терпение и отправятся искать Эрхарда.

Он схватил кейс и вышел из кабинета с таким видом, словно спешил домой.

– Вы прочли мою записку? – спросила Ана.

Эрхард прищурился.

– Вчера кто-то звонил и просил кое-что вам передать. Записку я оставила на вашем столе.

Эрхард зашел в кабинет и увидел на столе желтый самоклеящийся листок. Странно, как он его не заметил.

«Хуан Паскуаль = П.».

Он вернулся к Ане:

– Что это такое?

– Не знаю, но тот, кто звонил, очень просил вам передать. Он долго диктовал фамилию по буквам. По-моему, у него дислексия.

– Кто звонил-то?

– Симон или Симоне, что-то в этом роде. Я так старалась правильно записать то, другое имя, что толком не запомнила, как его зовут.

Значит, он все-таки позвонил! Значит, Хуан Паскуаль – это сеньор П., помощник капитана, который сел на борт «Морской Гестии». По словам Симао, сеньор П. – уроженец Фуэртевентуры. Он был пьяный и злой.

– Этот Хуан Паскуаль живет на нашем острове. Вы не можете найти его адрес и телефон?

Ана кликнула по клавиатуре.

– Конечно, в справочнике есть не все, но… Если ваш знакомый правильно произнес фамилию, я нашла только одного Хуана Паскуаля, и живет он здесь, в Корралехо.

Ана взяла у Эрхарда желтый листочек и записала под фамилией Паскуаль адрес.

– Лаго де Бристоль, пятнадцать. Разве те здания не снесли?

– Может быть. Некоторые адреса в справочнике устарели.

Эрхард кивнул и пошел к двери. Ана проговорила ему в спину:

– Не хочу вмешиваться, но…

– Что? – Он остановился.

– Таксистам можно так одеваться, никто и слова поперек не скажет, но… вам, по-моему, лучше переодеться, прежде чем идти на важную деловую встречу.

Эрхард осмотрел себя сверху вниз. Рубашка мятая, на груди большое бурое пятно, то ли от соуса, то ли от дерьма. После драки в квартире он ничего не замечал и даже не думал об одежде. И хотя он старался держаться с Аной вежливо и невозмутимо, раздражение прорвалось. Вернулось прежнее чувство: он – кусочек в какой-то огромной головоломке.

– Ана, ни на какую деловую встречу я не пойду. Помимо этой дерьмовой встречи у меня есть дела поважнее.

Она испуганно вытаращила глаза и тихо спросила:

– Перенести встречу?

– Конечно, перенесите. Кстати, перенесите заодно и все встречи, запланированные на остаток недели.

– Что случилось? – крикнула она ему вслед.

По пути к машине он обдумывал, как вытащить Беатрис из квартиры и перенести в машину. План был отвратительный, но в спешке ничего лучше ему все равно не придумать.

О подземной парковке и речи быть не могло. Он должен войти в парадную дверь и подняться на последний этаж по лестнице. Может быть, только так ему удастся проскользнуть мимо соседки снизу. Но ему нужна была помощь. И он решил обратиться к одному из самых нелепых шарлатанов во всем городе – к Силону, который торгует чемоданами.

Глава 65

Магазин Силона был расположен на противоположной стороне улицы, прямо напротив входа в его дом. Улица такая узкая, что, выходя из дому, Эрхард часто разглядывал товары, выставленные в витрине, и видел, что происходит в торговом зале. Он первым узнал о распродаже сумок и чемоданов кричащих расцветок, видел надувные игрушки, плетеные пляжные коврики. Он видел все насквозь, вплоть до парковки за магазином. Эрхард знал, что, если он оставит машину там, ему придется, спустившись, пройти через весь магазин. У Силона продавались большие, очень большие квадратные чемоданы; некоторые из них на колесиках.

Он вошел в магазин черным ходом и осмотрел жалкий ассортимент в торговом зале. Как обычно, после сиесты Силон сидел у входа и курил самокрутки, от которых пахло не только табаком. Эрхард надеялся, что Силон уже накурился так, что убедить его будет нетрудно. Сидя к Эрхарду спиной, он с кем-то громко разговаривал через дорогу. Он знал всех жителей города – точнее, уверял, что знает. Эрхард позвонил в колокольчик. Как он и надеялся, Силон вскочил с табуретки и вбежал в магазин. Сначала он выглядел взволнованным; темные круги под глазами были темнее обычного. Но, едва заметив Эрхарда, успокоился и улыбнулся почти виновато.

– Друг Рауля, – сказал он, жестом приглашая Эрхарда осмотреться.

– Мне нужен очень большой чемодан, самый большой, какой у вас есть.

Силон показал на красный чемодан, подвешенный к потолку.

– Нет, мне нужно что-то вроде этого… – Они подошли к плетеному сундуку в центре зала; он был набит пакетами с надувными кругами, пляжными мячами и мягкими игрушками – дельфинами.

– Выставочный экземпляр, – заявил Силон. – Не могу. Куда мне девать все эти вещи?

– Заплачу сто евро.

– Двести.

– Сто пятьдесят.

Силон проворно опустошил сундук. Все содержимое, в том числе пыль и грязь, он вывалил в картонную коробку.

– А еще мне понадобится ваша помощь – перетащить его.

Силон без труда поднял сундук, показывая, какой он легкий.

Но колесиков у него не было. Вид у Силона неважный; то ли обкуренный, то ли просто устал, но Эрхарду это было на руку. Лучше всего, если завтра он ничего не вспомнит.

– Нет, вы поможете мне, когда я спущусь на лифте, и мы с вами вместе дотащим его до машины.

– Вы что, переезжаете?

– Книги перевожу.

– У вас много книг, – заметил Силон, боком заходя за прилавок.

– Я заплачу вам, когда спущусь, после того, как вы поможете мне погрузить его в машину.

– Ладно, друг Рауля, – кивнул Силон, не понимая, во что он ввязывается.

Эрхард поднял сундук. Силон оказался сильнее, чем можно было предположить; сундук совсем не такой легкий, и тащить его наверх по лестнице было довольно трудно. Он снова подумал, не поехать ли на лифте, но был уверен, что шум привлечет внимание соседки. Лучше подождать, пока он будет готов и Беатрис окажется в сундуке. Соседка решит, что он поднимается, а не спускается. Во всяком случае, на это он рассчитывал.

– Ждите меня, – сказал Эрхард, показывая на лестницу. – Я спущусь через три – пять минут.

Зажав ключи в кулаке, он схватил сундук, вышел из магазина и побежал к лестнице.

Посмотрев налево, он вдруг увидел Чарлза, телохранителя Эммануэля Палабраса со сломанной ногой; Чарлз стоял метрах в десяти от входа в дом. Эрхарда он пока не заметил – отвернулся к витрине кафе-мороженого и изучал ассортимент. Мороженое лежало в витрине-морозильнике, украшенное розовым фламинго. Эрхард прикинул, насколько быстро способен бежать человек с загипсованной ногой, и тут Чарлз обернулся и посмотрел прямо на него. Вид у него был не злой и даже не взволнованный. Более того, он помахал Эрхарду рукой, и это еще больше испугало. Настолько испугало, что он уронил ключи и едва не упал, споткнувшись о сундук, который внезапно показался ему огромным и неуклюжим.

Чарлз направился к нему. Эрхард лихорадочно соображал, не бросить ли сундук и не убежать ли, но вместо этого, пройдя через магазин Силона, он понесся по улице и наткнулся на кого-то в темных очках. Хотя все происходило в разгар дня, ярко светило солнце и на улице было полно народу, Эрхард встал в боевую стойку и громко закричал. Человек сдвинул очки на лоб и внимательно посмотрел на Эрхарда. Очки оказались не те, и человек не тот; это был Хассиб, молодой полицейский. Рядом с ним шагал еще один полицейский, постарше. Эрхард видел его раньше, но не знал, как его зовут.

– Говорил я вам, что я с вами еще не закончил, – заявил Хассиб, как будто они только что разговаривали. Эрхард в растерянности не осознавал, что он испытывает от такой встречи – страх или облегчение.

– А мы можем поговорить в другой день? – спросил он, косясь на магазин Силона. Проверить, там ли еще Силон, а также увидеть в зеркальной витрине, что там с Чарлзом.

– Эрхард Йенсен, я пришел допросить вас.

– Йоргенсен! Моя фамилия Йоргенсен. Вам ведь ни к чему допрашивать не того человека?

– Йенсен, Йоргенсен… Какая разница? – поморщился Хассиб. – Мне нужны вы, ведь именно вы находились в квартире, когда мы нашли Беатрис Колини.

– Но почему я? – не сдавался Эрхард, стараясь сменить тему, чтобы решить, что случилось с Чарлзом.

– Куда вы тащите этот сундук?

– Никуда. Собрался подняться в квартиру.

– Вид у вас такой, как будто вы очень спешите.

– Я проголодался. Решил пройтись по магазинам.

Эрхард понимал, насколько нелепы его слова: ведь он бросил сундук и побежал.

– Вы пойдете с нами.

– Только если я арестован.

– Пойдемте с нами, Йенсен, – подтвердил спутник Хассиба.

– Вы напрасно тратите время, я уже вам говорил. Беатрисия была моим другом. Я не причинял ей зла.

– У нас другие сведения. Именно это мы и хотим с вами обсудить. Мы хотим все услышать непосредственно из ваших уст.

– Минутку. – Эрхард развернулся к магазину Силона и посмотрел на параллельную улицу. Чарлза нигде не было видно. Должно быть, он все же сумел убежать, несмотря на сломанную ногу. – Но вам придется отвезти меня обратно.

– Это мы еще посмотрим.

Глава 66

Во «Дворце» ему было неуютно. Правда, он здесь впервые в роли допрашиваемого. Так или иначе, он уже не мог смотреть вокруг себя с благоговением. Его уже не впечатляли ни сводчатые потолки, ни интерьеры эпохи Возрождения. Зато он заметил другое: спутанные телефонные шнуры под письменными столами, заваленные бумагами полки из дешевого металла, облупившуюся штукатурку, разношерстную офисную мебель, дырявые мусорные корзинки. А главное, неприятно удивляло отсутствие дневного света. Ни окон, ни дверей. Воздух спертый, как в пиццерии.

Он прошел мимо стола, где когда-то сидел напротив Хассиба, и вошел в тесный кабинетик, выгороженный посреди общего зала. Они напустились на него, не успел сесть на стул. Точнее, говорил один Хассиб, а его сотрудник стоял, прислонившись к стене, и смотрел в свой мобильник.

– Расскажите, когда вы в последний раз видели Рауля Палабраса.

Эрхард старался припомнить.

– Ночью… точнее, уже утром, перед тем как он исчез.

– В ночь на субботу, двадцать первое января?

– Наверное. Мне трудно вспоминать такие подробности.

– И с тех пор вы его не видели?

– Нет.

– После того дня Рауль Палабрас вас не навещал?

– Это вопрос?

– Навещал или нет?

– Нет. Не навещал.

– Вы только что сказали, что не помните.

– Я не помню точную дату и подробности всего, что я делал, но точно знаю, что не видел Рауля с того дня, когда я нашел в его квартире Беатрис Колини.

– Вы уверены?

– Да.

– Он не приезжал к вам в Маханичо?

– Конечно, приезжал, но раньше, а не после того, что случилось с Беатрис. Вы что?

– Вы вступили в сговор с Раулем Палабрасом, укрывая его в своем доме, пока сами жили в его квартире?

Что-то новенькое…

– Нет. – Эрхард ошеломленно покачал головой. – Можете съездить туда и убедиться в том, что я говорю правду.

– Мы уже съездили.

– Вы нашли его?

– Рауль просил вас переехать к нему. Более того, он также просил вас избавиться от сеньориты Колини.

– Нет. Все это неправда!

– Как вы объясните, что переехали из своего дома, который, между нами, честнее назвать сараем, в одну из самых роскошных квартир в городе?

– Меня попросил переехать Эммануэль Палабрас до возвращения Рауля. Он горевал, и я подумал: почему бы нет?

– Значит, вы помогли бедному отцу в нужде? – Хассиб засмеялся.

Его напарник был по-прежнему сосредоточен на мобильнике.

– Д-да… наверное, можно и так сказать.

– А вот Эммануэль Палабрас рассказывает другое, – вдруг вмешался в разговор второй полицейский.

Хассиб бросил на Эрхарда ледяной взгляд.

– Что?!

– Кроме того, сеньор Палабрас хочет знать, почему его сын позволил вам переехать в его квартиру.

– Значит, он лжет. Именно сам Палабрас…

– Сейчас нас гораздо больше интересует Рауль. Где он сейчас? Нам кажется, вам это известно, – говорит Хассиб.

– Я не знаю, где находится Рауль. Клянусь…

– Клятвы вам не помогут, – поморщился Хассиб. – Терпеть не могу, когда клянутся. Обычно так поступают, когда лгут.

– Я не лгу. Рауль Палабрас был моим другом.

– Прекратите, сеньор Хорсенсен. Послушайте-ка меня. Хватит отговорок! У нас есть свидетель, который видел Рауля Палабраса в вашем доме в Маханичо двадцатого января.

– Об этом мне ничего не известно.

– Он был у вас в тот же день, когда вы нашли его подружку, которая якобы свалилась с лестницы.

– Не знаю, что он там делал. Я его не видел.

– По словам свидетеля, вы с Раулем ссорились.

– Кто ваш свидетель? Козел? Интересно, кто способен наугад прийти туда и застать ссору двух человек?

– Значит, вы с ним все-таки ссорились?

– Нет. Должно быть, ваш свидетель, кем бы он ни был, ошибается.

– Но вы в тот день встречались с Раулем Палабрасом?

– Нет, ради всего святого.

– Успокойтесь, – сказал второй полицейский, делая шаг вперед.

– Рауль, конечно, мог поехать ко мне домой без моего ведома. Возможно, там его действительно кто-то видел. Этого я отрицать не могу, но знаю, что я не…

– Ну да, конечно, – хмыкнул Хассиб.

– Рауль мой друг. Я бы тоже хотел знать, где он. Он уехал за границу.

– Откуда вы знаете, что он уехал за границу?

Эрхард больше ни в чем не был уверен. Кто говорил ему об этом – папаша Палабрас?

– Кажется, ваш коллега Берналь обмолвился, что Рауля видели в аэропорту.

– Интересно! А вы слышали? – спросил Хассиб, повернувшись к своему спутнику. Тот в ответ пробурчал что-то неразборчивое, и Хассиб снова обратился к Эрхарду: – Кроме того, мы слышали, что семнадцатого января, во вторник, за несколько дней до исчезновения Рауля Палабраса, вы с ним участвовали в потасовке. Из-за чего?

Эрхард растерялся:

– Понятия не имею, о чем вы говорите!

– Вы понятия не имеете… – повторил Хассиб, глядя в лежащий перед ним на столе лист бумаги. – Избили молодого музыканта, сожгли его одежду, украли у него деньги и мобильный телефон. И все, о чем я читаю, – дело рук некоего пожилого господина с четырьмя пальцами на левой руке.

Эрхард уставился на столешницу; из-за дурных предчувствий его сердце колотилось в бешеном ритме. Очевидно, музыкант пошел в полицию и изложил собственный, своеобразный взгляд на случившееся. Такого он не ожидал. Нельзя, чтобы его имя связывали с Алиной.

– То, что случилось с этим молодым музыкантом, ужасно, хотя мне об этом ничего не известно.

Хассиб снова засмеялся:

– Наверное, на нашем острове есть другой пожилой господин с четырьмя пальцами!

– Извините, молодой человек, но это был не я.

– Что вы делали здесь, в управлении, двадцать девятого января?

Эрхард в замешательстве нахмурился.

– Позвольте немного вам помочь. В тот день мы с вами столкнулись у входа.

Ах да. В тот день он украл коробку с газетными обрывками.

– Я доставлял посылку, – сказал он.

– Которую вас просили куда-то отвезти. Куда?

– Не помню.

– По вашим словам, в Морро-Хабле. Верно?

– Да, раз вы так говорите.

– Кто просил вас доставить посылку?

– Не знаю, кто-то по фамилии Гарсиа.

– Любопытно, Хорсенсен. – Хассиб покосился на своего коллегу. – Как ни странно, в тот день никто ни здесь, в управлении, ни в Морро-Хабле не просил доставить или отправить посылку.

– Ну и порядочки у вас! – проворчал Эрхард, напряженно думая, как выйти из положения. – Я выполнил поручение. Человек, назвавшийся Гарсиа, принял посылку у входа в участок Морро-Хабле.

Хассиб подмигнул:

– Хотите сказать, что кто-то из наших сотрудников мне лжет? И они не получали доставленную вами посылку?

– Откуда мне знать? Они же ваши коллеги. Не знаю, зачем они лгут.

Хассиб со свистом втянул в себя воздух:

– Лжете-то вы, проклятый старый идиот! Чем больше лжете, тем глубже увязаете в дерьме.

Эрхард закрыл лицо руками. Его лицо как будто связано с руками полицейского крючками и проволокой; всякий раз, как Хассиб тычет в него пальцем или хлопает по столешнице, Эрхарда словно тащит сразу в разные стороны.

– Вы были влюблены в Беатрис Колини?

«Пробует зайти с другой стороны», – догадался Эрхард.

– Она была для меня как дочь.

– Вы были влюблены в нее?

– Нет. Но я был к ней очень привязан. – «И сейчас привязан», – подумал он.

– Наверное, вам трудно было находиться рядом с такой женщиной, а? Смотреть можно, трогать нельзя…

– На что вы намекаете?

– Да ладно вам, Хорсенсен! Она классная телка, настоящая красотка. По словам моих коллег, в «Желтом петухе» про нее рассказывали массу интересного.

Хассиб говорил так нарочно, чтобы спровоцировать его, но Эрхард невольно представлял себе Беатрис; она действительно иногда выглядела вызывающе, почти вульгарно. Он вспоминал ее длинные ногти, ярко-красную губную помаду; он помнил, как она словно невзначай выставляла на всеобщее обозрение край бюстгальтера. Но границ благопристойности она не нарушала.

– Я не слушаю сплетен. Для меня она была другом, и больше ничего. Я вдвое старше ее!

Ему приходилось напрягаться, он не должен забывать, что надо говорить о ней в прошедшем времени.

– Последнее время вы на удивление заняты, так?

– Теперь я директор, – объяснил Эрхард, хотя Хассиб явно имеет в виду нечто другое.

– Ездите туда-сюда, встречаетесь с журналистами в самых необычных местах.

Оказывается, полицейские не настолько дезинформированы, как ему казалось. Эрхарда это испугало.

– К тому делу мои поездки отношения не имеют.

– К какому делу?

– К Раулю. Я ездил на Тенерифе, чтобы кое с кем поговорить.

– С кем?

Эрхард выдержал взгляд Хассиба. У него мощный позыв рассказать ему все. О мальчике на пляже. Об Алине, Эммануэле Палабрасе, Беатрис, угоне судна. Но он боялся, что его рассказ получится бессвязным и совершенно неправдоподобным. Поэтому он держал язык за зубами и ждал, когда Хассиб отвернется.

– Когда вы в последний раз были на Тенерифе?

– М-м-м… несколько дней назад.

– А до того?

– Не помню. Недели две назад.

– Я освежу вашу память. Вы были там тридцать первого января. Ровно через одиннадцать дней после того, как Рауля Палабраса видели у вас дома.

– Его не было у меня дома.

– Так говорите вы. Чем вы занимались на Тенерифе?

– Кое с кем разговаривал.

– Думаете, мы не знаем, чем вы там занимались?

Эрхард снова почувствовал, как его лицо дергается в ответ на жестикуляцию Хассиба. Ему даже показалось, что его глаза налились кровью от напряжения.

– Вы прожили на Фуэртевентуре семнадцать лет. И сколько раз за этот срок вы ездили на Тенерифе, чтобы кое с кем поговорить? Отвечать не обязательно, я сам вам скажу. Ноль. Ноль раз, мать вашу! И вы хотите, чтобы я поверил, что вы ничего не замышляете? Что вы ничего от нас не скрываете?

– Вы говорили с Берналем. Вы знаете, чем я занимаюсь. Делаю вашу работу. Делаю то, что должны были делать вы с самого начала.

– Это вы так утверждаете, и все считают, что так оно и есть. Ну и как? Нашли вы мать ребенка? Разгадали тайну его смерти?

– Нет. Но я нашел больше, чем удалось вам.

Хассиб ухмыльнулся:

– Вам бы хотелось так думать. А может быть, вы объясните, например, почему позавчера какой-то семнадцатилетний идиот покончил с собой, наехав на мачту освещения в Виллаверде, или почему несколько недель назад молодая девушка захлебнулась в собственной блевотине…

– Это не моя забота.

– Как сказать. На самом деле вы вдруг оказались замешаны в нескольких очень подозрительных делах. Сразу после смерти Беатрис Колини и исчезновения Рауля Палабраса. Что-то происходит. Вы ведете себя странно, что не кажется мне случайным. Причина и следствие.

– Я пытаюсь выяснить, что произошло с мальчиком.

Хассиб долго смотрел на своего коллегу постарше.

– Каждая домохозяйка на нашем острове только и говорит об иностранце, который ищет мать мальчика. Можно подумать, что та история служит для вас удобным предлогом. Слушайте. У нас есть доказательство – понимаете, до-ка-за-тель-ство! – что Рауль был в вашем доме в Маханичо. И у нас есть свидетели, которые утверждают, что вы на следующий день ездили на мойку, где целых полтора часа чистили свою машину. Тщательно чистили. Очень тщательно!

Должно быть, он блефовал. Эрхарду стало казаться, что он может прочесть все мысли Хассиба. Он блефовал, потому что никаких доказательств у него нет. Да и откуда им взяться? Если их, конечно, не подбросили специально. Если кто-то не собирается подставить Эрхарда, обвинив его в смерти Рауля Палабраса.

– Свидетели и доказательство, – произнес Эрхард. – Похоже, вы шьете мне дело. Но вам недостает последней детали, а именно – признания.

– Очень было бы мило с вашей стороны, – съязвил Хассиб с улыбкой игрока в покер.

Эрхард подался вперед. Последняя попытка. Больше у него ничего нет в запасе.

– Хассиб, я тут ни при чем. Знаю, вы мне не верите, но посмотрите на меня внимательно. Мне почти семьдесят. Я настоящий сморчок; я даже не очень умен. А еще я дружу с человеком, которого, как вы считаете, я убил, а также с его отцом. Как? Почему? Разве не такими вопросами задаешься, когда хочешь раскрыть преступление? Вот вам мое признание: это не я. Что бы кто ни говорил и что бы вы ни нашли в моем доме и в моей машине, я никого не убивал.

Глава 67

Они заперли дверь. Эрхард ждал, что дверь снова откроют. Но ее не открывали. Стены здесь пепельного цвета. Он находится в той части «Дворца», которую при ремонте отделали серыми шлакоблоками. В помещении высокие потолки и большие бронированные двери.

Он довольно долго стоял на ногах, как будто думал, что, если сядет, признает себя виновным. Через час или чуть больше ноги уже не держали его; он сполз по стене и сел на корточки. Он не знал, что с ним будет. Услышав, что он арестован, Эрхард не стал спорить и просто пошел с полицейскими. Они долго спускались по ужасной лестнице, шли по длинным коридорам. Он перестал считать повороты и уже не представлял, в какой части «Дворца» находится. Но догадывался: полицейские пытаются его расколоть, надеясь, что он признается, если потянуть время. Может быть, они правы. Дело не в самой камере и не в унизительно голых стенах, на которые ему, в общем, наплевать, а в том, что он угодил в ловушку. Отсюда невозможно выбраться.

Эрхард закрыл глаза. Зажмурился так плотно, что на внутренней стороне век вспыхнули красные сполохи. Он представил себе жаркий день. Скалы, изнуряющий зной, его хижина в Маханичо. Козлы трусят впереди, а он идет за ними. Его мучает жажда, и он очень хочет попасть к себе домой. Вдруг он видит Рауля; Рауль сидит на стуле у черного хода; Рауль стоит между бельевыми веревками, Рауль плывет в воздухе. Его мозг напряженно работал. Он пытался исключить возможность того, что Рауль побывал в его доме. Но ему как будто не хватало красок, чтобы представить всю сцену. Он представлял, как следом за Раулем входит в дом. Беатрис должна лежать на его кровати под грудой одеял и простыней. Рауль роется в одеялах, пытаясь найти Беатрис, но ее там больше нет.

Эрхард проснулся – а может, просто открыл глаза; он сам не понимал, спал он или нет. Что-то шуршало за стеной, но в камере голо. Здесь ничего нет, если не считать его дыхания и мерцающей яркой лампы.

Хассиб открыл узкое окошко в двери и спросил у Эрхарда, как дела.

– Ужасно.

– Вот и хорошо, – одобрил полицейский и ушел.

Ему принесли картофельное пюре из порошка – а может, из нормальной картошки. Когда он стал есть, охранники за дверью загоготали, и Эрхард заподозрил, что они помочились в его еду. Полицейские нарушали права человека и испанское законодательство, но у него не было сил протестовать. У него ни на что не было сил. Они все ушли на то, чтобы сидеть в одной позе и сдерживаться. Он не хотел справлять нужду под себя. Если лечь в угол и свернуться поплотнее, может быть, позыв пройдет. В последний раз он мочился еще на Тенерифе, несколько часов назад. Организм вспомнил те ощущения, какие испытывает после мочеиспускания: его пронзила острая боль. Он сдастся, когда больше не сможет сдерживаться. В последний раз он посетил туалет в кафе, после коктейля «Май-Тай». Он стоял над черным унитазом, от которого несло прогорклым маслом, и смотрел на висевший на стене рисунок с изображением кафе, а по его уретре бежала теплая струйка мочи, как яблочный сок по прозрачной соломинке. Он представлял, как жидкость кружится, прежде чем упасть в писсуар, попасть на стенку на темный бетон и на решетку. Несколько минут он лелеял это воспоминание и даже забыл о своем желании помочиться, а потом все вернулось: моча как будто жгла его, давила изнутри. Он не мог ходить под себя. Его хотят унизить, сломить. Он смотрел детективные сериалы, видел фильм «Французский связной», в котором ни в чем не повинного уличного мальчишку так обрабатывают, что он плачет. То же самое пытаются сделать с ним – он давно это понял. Наверное, в пюре добавили мочегонное, а теперь смеются над ним из-за двери.

Вернулся Хассиб; спросил, как дела.

– Потрясающе, – ответил Эрхард.

Но полицейский понял, что все не так. Он заметил, как Эрхард то открывает, то закрывает глаза; как он пытается уйти в забытье.

– Эрхард, вам больно?

– А вы как думаете?

– Хорошо, – сказал Хассиб, захлопывая окошко.

Ему снова принесли еду, на этот раз суп, и Эрхард снова уверен, что в его еду помочились. Он вонял кислятиной и был едва теплый. Но, хотя он голоден и ему все равно, пусть бы даже его тюремщики испражнялись в суп, он больше не будет вводить в организм жидкость. Ему хотелось одного: выбраться из камеры, вернуться в кабинет для допросов и там, наконец, опорожнить мочевой пузырь, помочиться прямо в штаны. Это как сдерживать дыхание, только хуже, потому что внутри жгло и резало. Ничего, он как-нибудь справится. Должен справиться. Раньше ему неделями приходилось перебиваться консервами; случалось рыться в отбросах, питаться заплесневелым хлебом и мальками. Ему ничего не нужно. Во всяком случае, без еды он обойдется. Он не будет есть.

После того как он отказался от третьего приема пищи, его наконец повели назад, в кабинет для допросов. Судя по выражению лиц полицейских постарше, их такое положение не слишком радовало. Они бросали на Хассиба встревоженные взгляды. Хассиб – начальник. Хассиб все время косился на телефон, как будто только что получил интересное сообщение. Эрхарда посадили на стул напротив Хассиба, и он наконец расслабил мышцы. Сдерживаясь, чтобы не закричать от острой боли – как будто его уретра пересохла и много часов была запечатана, – он смотрел, как на брюках расползается темное пятно. Полицейские засмеялись над ним.

– Замечательно, – сказал один.

Эрхард не чувствовал ни радости, ни облегчения – боль была слишком мучительна. Она продолжала жечь его изнутри.

Потом на него навалилась усталость. Он долго не спал, потому что сдерживался, запрещая себе мочиться. Он так обессилел, что не мог сидеть прямо, и накренился набок; заметив это, Хассиб толкнул его назад, на спинку стула. Он обратился к нему, позвал его по имени. Эрхард понимал, что его допрашивают, что пытаются вырвать у него признание. Он был так измучен, что готов сказать все, что они хотят, лишь бы ему дали поспать. Он сам себе удивлялся. Он всегда считал, что сломить его непросто, что он крепкий орешек. И тем не менее он сломлен. Расколот пополам. Ему больше ничего не хочется – только спать. Наконец, через несколько часов, когда ему показалось, что прошла целая вечность, – Хассиб перешел к делу.

– Значит, вы признаетесь в том, что встретили Рауля Агосто Палабраса в ваших владениях, на виа Маханичо, во второй половине дня двадцатого января?

– Нет, я…

– Вы признаете, что поссорились с Раулем Агосто Палабрасом в своих владениях, на виа Маханичо, во второй половине дня двадцатого января?

– Нет, я…

– Вы убили его и вечером тридцать первого января перевезли труп в багажнике «мерседеса» сеньора Палабраса?

– Нет.

– У нас есть свидетель, который сообщает, что вы занесли большой сверток на подземную парковку под домом на улице Муэлье. Это так?

– Нет.

Так все продолжается. Эрхард уже не понимал, о чем его спрашивают, не понимал, что он отвечает и надо ли ему отвечать. Что бы они ни говорили и что бы он ни отвечал в его теперешнем состоянии, он был уверен: позже он все сможет объяснить. Теперь ему нужно немного поспать. Или даже просто ненадолго закрыть глаза…

Стул выскользнул из-под него. Он заснул, еще не успев упасть на пол.

Глава 68

Под левым глазом у него синяк; глаз так заплыл, что он почти ничего не видел. Голова тяжелая, и все же ему удалось съесть комковатый рис и мясо. Мучители оставили его в покое. Один даже зашел к нему в камеру, помог сесть и поставил рядом миску с едой. Тюремщик сообщил Эрхарду, что скоро его переведут в цокольный этаж. В тамошних камерах есть койка, стол и стул. Из окон некоторых камер даже виден краешек порта. Все, что им осталось, – подписать протокол.

– Потом вам разрешат принимать посетителей, – сообщил охранник, здоровяк, похожий на огромного лося. Он навис над Эрхардом и загородил вид. Койка – совсем неплохо.

– Пожалуйста, имейте в виду, – сказал «лось» перед уходом, – мы вас понимаем. Богачи вытворяют что хотят, и иногда именно маленький человек должен положить конец их выходкам…

Эрхард не совсем понимал, на что намекает тюремщик, он ощупал синяк и сказал себе: вот наказание за то, что ты пожил на широкую ногу. В квартире Рауля. В кресле директора. И за то, что заглядывал под халат к умирающей женщине.

После еды ему немного полегчало.

Спустя какое-то время, он не знал точно какое, в голове у него немного прояснилось. Камера была целиком обита каким-то твердым деревом, неполированным и необработанным. Вот почему немного больно прислоняться к стене. Можно даже вообразить, что находишься внутри контейнера и совершаешь путешествие через Атлантику – усыпленная, беззубая гиена по пути в какой-нибудь захудалый зоопарк. Потолок очень высокий; под ним Эрхард увидел круглую вентиляционную решетку. В левом углу камеры с потолка свисала гладкая миниатюрная сфера: камера наблюдения. Дверь была сделана из какого-то легкого металла, посередине вырезано квадратное окошечко, которое открывается снаружи. Он осматривал камеру, как будто надеялся обнаружить потайной ход или ломик, который никто не заметил. Но, конечно, в камере ничего подобного не было.

Он постоял, прислонившись к твердой стене, и у него онемели спина и шея.

Он лег на пол посреди камеры, раскинув в стороны руки и ноги, как Витрувианский человек. Подумал, не снять ли одежду для полноты картины, но вряд ли в наши дни нагота кого-нибудь удивит. Его и так записали в неудачники, в сумасшедшие. Лежа на холодном бетоне, он как будто цеплялся за жизнь и одновременно сливался с «Дворцом», с его старыми полами, старой офисной мебелью, кучами протоколов и старыми корзинами для мусора, до краев набитыми обертками из-под недоеденных пирожных. Он чувствовал, как вокруг него бурлит жизнь: откуда-то доносились голоса и звонки телефонов. Этажом ниже кто-то спускал воду в туалете; в каком-то портовом баре звякали монеты на стойке; где-то в городе машина выполняла поворот слишком близко к тротуару. Но главное, он живо представлял себе белое морщинистое тело Моники, когда она просыпается, твердый как камень матрас под мягкими изгибами ее тела, нервное стаккато ее сердцебиения. В ее доме мирно; снаружи, за окном, дает побеги какой-то цветок. Волны снова и снова выносят на берег бутылку. Его козлы жмурят на солнце глаза, а потом засыпают. Среди скал звякает колокольчик Лорела; он звенит в таком месте, куда козлы обычно не заходят, потому что днем туда не проникает солнце и ночью слишком холодно. Его хижина пышет жаром; она полыхает, над ней поднимаются пятиметровые языки пламени, превращающие все в пепел. Никакого дыма нет, только огонь. А когда огонь подавлен, когда в конце концов пламя с шипением догорает, он снова оказывается в своей камере и чувствует под собой твердый, равнодушный пол.

В следующий раз, когда ему принесли еду – резиновую рыбу, которая распадается на хлопья, – вместе с миской ему подали какие-то бумаги. Протокол, пояснил тюремщик. Его признательные показания.

– Как только подпишете, вас переведут в камеру попросторнее, – пообещал он. – С телевизором.

Опасный документ. Составленный по всей форме, но такой бессмысленный, что в первый миг ему хотелось подписать его не читая. Но его показания настолько подробны, что, подписав их, он уже не сможет заявить, что все было не так. Хотя Эрхард не подал виду, ему стало не по себе, когда он прочел, в чем он признался на допросе. Его слова подкреплены свидетельскими показаниями и некоей уликой, о которой Эрхарду не сообщили. Он должен хорошенько подумать. Ему нужен адвокат, он не обойдется без помощи извне. Он готов согласиться на помощь от кого угодно – кроме разве что Эммануэля Палабраса. Эрхард убежден, что именно Палабрас оговорил его.

Охранник постучал в дверь. Прошло всего несколько минут с тех пор, как ему дали бумаги.

– Минутку, – сказал Эрхард. Посмотрел на квадрат, в котором он должен расписаться, потом на ручку, которую ему дали, и нацарапал имя: «Эммануэль Палабрас».

Он надеялся, что купил себе немного времени. Может быть, подпись заметят не сразу. Может быть, его успеют еще раз покормить, у него просветлеет в голове и он придумает, кто сможет ему помочь.

– Я бы хотел позвонить по телефону, – сказал Эрхард охраннику, передавая ему бумаги. Охранник даже не взглянул на подпись; забирая бумаги, он смотрел на Эрхарда, как тот и надеялся.

– Конечно. – Тюремщик кивнул и ушел. В коридоре наступила тишина.

Эрхард перебирал в памяти всех своих знакомых, но не мог припомнить никого, кто был бы в состоянии ему помочь.

Нужно позвонить доктору. Хотя записную книжку конфисковали, номер доктора он помнил наизусть. Доктор должен осмотреть Беатрис. Теперь ему самому придется заботиться о ней. Скорее всего, он сдаст ее в больницу. Эммануэль Палабрас не обрадуется, узнав, что его невестка до сих пор жива. Она ведь просила: «Помоги мне». У нее есть все основания бояться человека, которого она называла «Эма». У него длинные руки; они проникают даже за тюремные решетки.

Шаги за дверью. Наверняка они хотят вырвать у него настоящую подпись. Они идут в последний раз.

– Выходите, – произнес кто-то.

По голосу Эрхард узнал Берналя.

– Берналь, я хочу поговорить с адвокатом!

– Поговорите лучше сами с собой. Вас переводят в цокольный этаж.

– Но я еще ничего не подписал. Там не моя подпись.

– Не важно, – заявил Берналь, как будто не слышал Эрхарда. Он открыл дверь камеры. – Повернитесь!

Эрхард повернулся. Он старался придумать, как отсрочить свой перевод, но в голову ничего не приходило. Берналь надел на него наручники и толкнул вперед. Они вышли в помещение дежурной части. Там вдруг стало тихо. Эрхард шел между столами, не поднимая головы; Берналь подталкивал его.

– Узнаете, как мы поступаем с такими, как вы! – шипел Берналь. По залу пронесся гул, но Эрхард не обратил на это внимания.

– А ну, заходите! – Берналь так грубо втолкнул его в кабину лифта, что Эрхард ударился плечом о стенку.

– Берналь, я не совершал никакого преступления! Требую адвоката! Я имею право на… – не сдавался Эрхард.

– Молчать! – рявкнул Берналь. Дверцы кабины закрылись.

– Я имею право на… – Кабина дернулась; Эрхард почувствовал, как рука Берналя крепко схватила наручники.

– Отшельник, очнитесь! Меня послал Эммануэль Палабрас. Он хочет вам помочь. Сейчас мы спустимся в цокольный этаж; ударьте меня и бегите. На парковке вас ждет один из ваших коллег. Садитесь к нему в машину на заднее сиденье и пригнитесь пониже. Попросите отвезти вас на квартиру к Раулю. У вас десять минут на то, чтобы собрать вещи и исчезнуть.

– Какого черта? – спросил Эрхард и обернулся к Берналю. Тот расстегивал на нем наручники.

– Хотите доказать свою невиновность? Или остаться здесь и доказать свою вину? А теперь ударьте меня, да посильнее! – Берналь показал себе на нос. На свой красивый изогнутый нос.

Эрхард не был уверен, что ему хватит сил.

– Ну! – прикрикнул Берналь, когда лифт остановился.

Не раздумывая, Эрхард ударил костяшками пальцев в нос Берналю. Берналь попятился и стукнулся головой о поручень, идущий вдоль стены. Эрхард не знал, притворяется Берналь или ему в самом деле очень больно. Полицейский съежился на полу кабины. Дверцы звякнули и разъехались в стороны.

Лусифия

23 февраля

Глава 69

На парковке его ждал таксист Густаво. Эрхард не знал, что ему сказали, но, как только он сел назад и назвал адрес, Густаво завел мотор и сорвался с места. Он ни о чем не спросил Эрхарда и даже не смотрел на него, просто вел машину на большой скорости. Эрхард не мог себя заставить говорить, объясняться; он не знал, что сказать.

Сирен слышно не было. Через пять минут, когда они поворачивали на FV-10 и двигались в сторону Корралехо, Эрхард осторожно посмотрел в заднее окошко. Никто за ними не гнался. Участок шоссе позади них был совершенно пуст.

– Под сиденьем дорожная сумка; в ней брюки, рубашки, куртка и темные очки, – сказал Густаво.

Эрхард недоумевал. Он не сразу сообразил, зачем ему переодеваться. Скорее всего, чтобы его не сразу узнали, если его приметы разошлют всем постам. Кроме того, его рубашка в пятнах, от брюк воняет мочой. Да, переодеться стоит. Ему с трудом удалось натянуть на себя новые брюки. Сидели они неплохо, только великоваты. Темные очки дешевые; такие можно купить на улице за пять евро. Спортивная куртка, скорее всего, из запасов самого Густаво. Его побег был спланирован лучше, чем ему вначале показалось.

– Сегодня на улицах полно народу, так что придется высадить вас возле Эскамес, – объяснил Густаво.

– Что? Почему? – Эрхарду не улыбалось долго идти пешком, за ним, возможно, гонится полиция.

– Праздник Девы Марии Кармельской. Шествие уже началось.

Оказывается, он провел во «Дворце» три дня. Он считал по кормежкам, и у него получилось два дня; очевидно, его кормили всего раз в день. Праздник Богоматери Кармельской считался в Корралехо самым главным. Он начинается рано утром и заканчивается около полуночи салютом на пляже. В прошлом году он смотрел салют с террасы на крыше в доме Рауля, с Раулем и Беатрис. Тогда был мирный вечер, только они выпили многовато водки с тоником. Любовались закатом, ели креветки гриль и напились. «За Богоматерь Кармельскую! Любимую шлюху всех мужчин!» – кричал Рауль с крыши.

Он похлопал Густаво по плечу и вылез из такси, держа в руках сверток со своей грязной одеждой. Потом он смешался с толпой. Повсюду Эрхард видел детей, которых вели за руку родители, и ему то и дело приходилось кого-то обходить. Он следил за тем, чтобы не сбиться с курса, не очутиться возле сцены, где проходило что-то вроде песенного конкурса. Детишки пели, родители аплодировали. Чуть дальше по улице собралась еще более плотная толпа; выступали танцоры, жонглеры и барабанщики-марокканцы, которые играли на оцинкованных ведрах. Сбоку поставили маленькие киоски, в которых торговали дешевыми мобильными телефонами в прозрачных чехлах и фигурками Кармен – Богоматери Кармельской – всех размеров и форм: русалка Кармен, пышногрудая пляжная девица Кармен, Богоматерь с младенцем на коленях, Кармен с дельфинами. Эрхарду захотелось купить такую фигурку для Ааса. Пусть он сам и не верит ни в защитницу моряков, ни в ее святых угодников, зато в них верит Аас. Он машинально сунул руку в карман, чтобы проверить, хватит ли ему на статуэтку Богоматери, и вдруг вспомнил, что ключи от квартиры и его бумажник остались в полицейском управлении. Прежде чем его завели в камеру предварительного заключения, обыскали и конфисковали все личные вещи. Как он попадет домой?

Стало душно. Эрхард повернул в узкий переулок, надеясь, что там будет меньше народу, но нет, в переулке и вовсе было не протолкнуться, и он зашел отдышаться в какой-то подъезд. Сидя в такси, он на время забыл, какими утомительными выдались последние дни, но теперь его накрыла усталость. Он готов был упасть на пол под лестницей, сдаться здесь и сейчас. Пусть его снова схватят и посадят… Вдруг пальцы нащупали что-то за подкладкой куртки. Он расстегнул молнию внутреннего кармана. Кто-то сунул туда пачку купюр по пятьдесят евро. Озираясь по сторонам, он пересчитал деньги. Шумная улица была переполнена людьми и собаками, но его никто не замечал. Эрхард ничего не понимал. Он насчитал три тысячи евро. Он уже собирался положить пачку назад в карман, когда заметил, что к одной купюре приклеена полоска желтой бумаги – несколько слов, написанных знакомым почерком:

«Уезжайте с острова. Найдите „Лусифию“

Э. П.».

Эммануэль Палабрас – преступник и лжец. С какой стати он вдруг помогает Эрхарду? И все же придется принять его помощь. Если он не хочет сидеть за преступление, которого он не совершал, придется принять помощь Эммануэля. Эрхарда обдало жаром; в душе закипал гнев, и в то же время он был в недоумении. С трудом продираясь сквозь толпу, он двигался в сторону квартиры. Больше всего народу собралось у порта; всем не терпелось занять места получше и посмотреть, как Богоматерь Кармельскую отправляют в море. А после этого начнется салют. Эрхард торопливо миновал магазин Силона, не заглянув внутрь. Поскольку ключа от подъезда у него не было, он спустился на подземную парковку и оттуда на лифте поднялся на шестой этаж.

Запасные ключи, как раньше, были приклеены под лестницей.

Прислушиваясь к самым тихим шорохам, он осторожно отпер дверь. Квартира показалась Эрхарду более чужой и опасной, чем прежде. Комнаты выглядели заброшенными; в них пахло осенней землей и каштанами – запахами, распространенными на острове. Он осмотрел гостиную, кабинет, кухню, столовую, которой он никогда не пользовался, потом ванную – самое роскошное помещение во всей квартире – и, наконец, вошел в спальню. Беатрис лежала в той позе, в какой он ее оставил. Он перевернул ее, поменял мочеприемник, поставил на штатив новый пакет с питательной серой субстанцией.

Потом он переоделся, впервые взяв одну из рубашек Рауля из большого платяного шкафа. Надел новые брюки. Собрал сумку, как посоветовал Берналь, точнее, небольшой рюкзак – судя по всему, раньше им пользовалась Би. Он уложил только самое необходимое: рубашку с короткими рукавами, майку, трусы, расческу, зубную щетку, несколько банок консервов и острый нож. Ничего другое в голову не приходило. Сборы казались ему нелепыми; он понятия не имел, куда поедет. Он сядет на паром, но куда направится? Эрхард вспомнил, как почти восемнадцать лет назад собрал сумку и ушел из дома на Фуглебьергвей. И вот он снова бежит. Шаблон – нечто повторяющееся. Почему он так поступает? Почему все пути для него заканчиваются именно так – с дешевым рюкзаком, забитым чем попало, когда он понятия не имеет, где окажется через месяц, через год? Глядя в окно на порт, он вдруг понял: здесь, на Фуэртевентуре, он был счастлив. В бухте сотни судов всех форм и размеров. Дети на резиновых надувных лодках, семьи в шлюпках. На палубе огромной яхты загорали две молодые женщины, а их друзья танцевали позади них – наверное, пьяные или обкуренные. За яхтой виднелся остров Лобос. На подоконнике перед ним высохший кустик базилика; он стал почти черным.

Далекое близкое.

Все как-то неправильно; все не так.

Он никогда не вернется на этот остров. Закончилась жизнь, которую он знает; он будет жить в Марокко или куда еще его занесет, как обычный нищий. Две или три тысячи евро в кармане его не спасут. Он больше не сможет посылать деньги Аннет и девочкам. Придется разорвать с ними все отношения.

Собственная жизнь представилась ему длинным туннелем, который ведет в ад. Жизнь загоняла его в тесное пространство, в узкую, извилистую колею. После бегства на Фуэртевентуру он стал одиночкой, в некотором смысле парией, и все же сохранил остатки достоинства и сил. Теперь он поедет в Африку, лишенный и того и другого. Он будет конченым человеком. Станет белым бедняком, существом еще более нелепым и жалким, чем чернокожий бедняк. У него имелось все для успеха, но он все потерял, растратил, провалил все попытки. Он не имеет права садиться на то судно, но иначе поступить нельзя.

У него нет другого выхода.

Если он останется на Фуэртевентуре, его схватят полицейские. Хотя здешняя правоохранительная система считается относительно справедливой, в суде учтут и его признание, и побег, и нагромождение нелепых случайностей. Даже если ему удастся раскрыть тайну мальчика из картонной коробки и доказать его связь с Беатрис и Алиной.

С какой стати Палабрас его отпускает? Он знает, что Эрхард слишком близко подобрался к правде. Если Эрхард продолжит свое расследование, он обнаружит, что Палабрас, неизвестно зачем, украл собственный груз. В ходе операции погибли люди. Фальшивого Криса Джонса выбросили за борт, когда он попытался помешать угону; возможно, избавились и от Рауля, когда тот заподозрил своего отца в причастности к преступлению. Возможно, Рауля куда-нибудь отвезли и убили, а Беатрис бросили умирать в квартире.

Сначала Палабрас попытался повесить убийство Рауля на Эрхарда, но, может быть, он испугался, что Эрхард расскажет о мальчике и угоне судна, поэтому и решил помочь ему бежать из тюрьмы и с острова? Чем больше Эрхард думал о случившемся, тем больше подозревал, что на «Лусифии» его ждут головорезы Палабраса. Пара крепких рук – и вот Эрхард уже под водой. Труп течением отнесет к мысу Доброй Надежды, и его никогда не найдут. Дело будет закрыто.

Итак, у него есть два выхода: сесть за решетку или утонуть. Эрхард решил рискнуть. Может быть, получится добраться до Агадира, а еще лучше – до Тарфаи, хотя пути туда – четыре или пять часов морем. Но если он каким-то чудом выживет, ему не обойтись без страховки. Страховка не позволит Палабрасу и его подручным похоронить его на дне Атлантического океана. Писать рассказ от руки? На это нет ни сил, ни времени. При его плохом, нескладном почерке дело займет слишком много времени. Может, снова зайти к Солилье? На этот раз можно обойтись без ее молодого друга-журналиста. Солилья наверняка засыплет его резкими, неприятными вопросами, чтобы вытянуть подробности; она наберет достаточно материала для статьи. Разговор с ней тоже займет много времени – а его у Эрхарда нет. Так что лучше всего говорить в видеокамеру. Ему нужна камера поновее, вроде тех, какими его пассажиры снимают пляж и серферов. У Рауля где-нибудь наверняка валяется такая – он всегда обожал технические игрушки, – но Эрхард, скорее всего, не сумеет ее включить. Слишком много кнопок. Так что и от камеры придется отказаться.

Если только…

Он поспешно застегнул рюкзак. Скорее вниз, на улицу! Он и так провел в квартире слишком много драгоценного времени.

А ведь еще нужно позвонить доктору и попросить его позаботиться о Би… и по возможности спрятать ее. Может быть, Мичель с его обширными связями и средствами сумеет увезти ее с острова и поместить в больницу в другом месте? Да… ее можно положить в больницу под именем Ангелины Марипосы, это настоящее имя Алины.

Он снова пересчитал купюры из кармана. Тысячу евро положил на столик рядом с кроватью. Потом схватил телефон и позвонил доктору.

«Отпусти меня».

Впервые за долгое время он услышал голос Беатрис.

Голос такой слабый, что больше напоминал вибрацию.

Он пристально посмотрел на ее неподвижную фигуру. Питательные вещества она получает из пакета. Он спрятал ее и поддерживал в ней жизнь, хотя такое жалкое существование едва ли можно назвать жизнью. Он любит Беатрис, однако все чаще забывает о ней и живет отдельно от нее. Ее тело превратилось в воспоминание, в сувенир из плоти и крови. Она ни жива ни мертва. Теперь она его; она больше себе не принадлежит.

Он понимал, что у него остался единственный выход.

– Ола! – отозвался доктор.

Эрхард не мог говорить. Прижав трубку к уху, он отключил аппаратуру. Но хорошо, что доктор на том конце линии. Он как свидетель, человек, способный поддержать его, сказать, что он все делает правильно. Эрхард слышал дыхание доктора и детский смех у него за спиной. Аппарат ИВЛ пищал, пока Эрхард не щелкнул выключателем. Потом писк прекратился.

– Я слишком ее люблю, чтобы позволить ей жить. Я отключаю аппарат. Вот сейчас отключаю.

– Йоргенсен! – закричал доктор. – Вы не имеете права, черт вас дери!

В маске скопилась влага, которая быстро высохла. Эрхард убрал маску и перевернул Беатрис на спину. Теперь она стала похожа на инопланетянку перед вскрытием.

– Счастливого пути! – сказал он и нажал отбой.

Глава 70

Он вышел на улицу и в толпе двинулся к порту. Там он спросил, где найти «Лусифию». Докеры знают все, что происходит в порту, как таксистам известно все, что творится на улицах города.

Улицы были переполнены народом. Все хотели поучаствовать в празднике.

Праздник Богоматери Кармельской – главное событие года; гости стекались в порт со всей Фуэртевентуры и с соседнего острова Лансароте. После заката все разойдутся праздновать по домам. Самое красочное зрелище – процессия; за ней наблюдали целыми семьями. Статую Девы Марии несли по городским улицам. Встреча с ней сулила удачу и процветание. Все владельцы магазинов хотели получить ее благословение; они приветствовали процессию песнями и миниатюрными картинками, складывали к подножию статуи букеты и украшения.

В толпе Эрхард наткнулся на нескольких знакомых. Он старался идти опустив голову, чтобы на него не обратили внимания, но уловка не помогла. Его узнавали водители, которые пришли на праздник с семьями; кроме того, его узнавали пассажиры и те, у кого он настраивал пианино. К счастью, в огромной беспорядочной толпе невозможно было разговаривать, поэтому он лишь махал рукой в знак приветствия и шел дальше.

У пирса толпа немного поредела; очередь за билетами на паромы на Лансароте и остров Лобос была совсем небольшая. Он обратился к докерам; один из них знал «Лусифию».

– Да, она уже несколько дней здесь стоит, – ответил докер и назвал Эрхарду номер стоянки. – Ее видно отсюда, – добавил он, показывая на судно для ловли креветок, когда-то красное, а теперь ярко-желтое.

Эрхард поблагодарил его и направился к причалу номер 5, потом вышел на пирс, издали вглядываясь, есть ли кто-нибудь на борту «Лусифии».

Солнце стояло в зените, припекая Эрхарду лысину. Тени пропали; остался только белый, мерцающий свет – тысячи кристаллов света из моря – и судно для ловли креветок.

Он не спешил спускаться на причал, наблюдая за судном с пирса. Размер «Лусифии» оказался больше, чем Эрхард ожидал; судя по всему, прошло много лет с тех пор, как на нем в самом деле ловили креветок. Теперь это туристический корабль, который возит англичан в открытое море, где они ловят кефаль и морского ската, не выпуская из рук банки пива. На палубе никого не было.

Значит, у него есть время. Полчаса или час по меньшей мере.

Эрхард спрыгнул с пирса и вернулся в бурлящую толпу; он обходил людей, избегая локтей, сумочки и рюкзаки, высматривая пустоты, куда можно шагнуть, и упорно двигался вперед. Прошел мимо «Желтого петуха» и рыбного магазина. Кто-то в очередной раз окликнул его. Но он не остановился. Неловко взмахнув рукой, задел большую корзину для пикника и оцарапал локоть.

– Ой! – воскликнула владелица корзины, но Эрхард шел вперед, не оборачиваясь. Скоро силы стали покидать его; он вынужден был искать место, где можно передохнуть. Зашел в крошечный магазинчик для туристов, где продают кувшинчики, полотенца с Микки-Маусом, фарфоровых осликов и переливающихся дельфинов. На дальнем конце магазинчика он сел на корточки, как будто ему нужно завязать шнурки. Владелец сидел в соседнем магазинчике и пил красное вино. От усталости у Эрхарда дрожали руки, он старался отдышаться. Два подростка, примеряющие темные очки, бросили на него жалостливые взгляды. Наверное, он похож на старика не в своем уме. Во всяком случае, так он себя чувствовал.

Через несколько минут он встал и взял с вешалки бейсболку с эмблемой «Барсы». Аасу такая бейсболка наверняка понравилась бы. Эрхард охотно заплатил бы за нее, но владелец по-прежнему сидел в соседнем магазине, а он не хотел привлекать к себе излишнее внимание. Надвинув козырек почти на глаза, он вышел на улицу и повернул к порту. Прошел самый узкий отрезок променада, где толпа была особенно плотная. Здесь находился бывший ночной клуб Билла Хаджи, «Адзура». Эрхард заметил, что здание клуба отремонтировали и переоборудовали в кафе-бар. Теперь здесь модное заведение для богатых туристов. Сегодня на острове таких много. По случаю праздника фасад украшен; официанты одеты в скапулярии, как у Богоматери Кармельской – ее еще называют Скапулярной Богоматерью. Многие дополняют скапулярии рыболовецкими сетями и коронами. Выстроившись в ряд в ожидании процессии, официанты пели и вскрывали устричные раковины. Эрхард узнал высокую девушку с «конским хвостом»; на похоронах Билла Хаджи она шла рядом с его сестрой. Кто-то говорил ему, что сейчас кафе управляется лучше, чем при жизни Билла Хаджи. И он кое о чем вспомнил.

Он свернул на Морской бульвар и с трудом пробрался по узкому тротуару, то и дело нагибаясь под свисающими гирляндами цветов и зонтиков, торчащих с балконов. Одни магазины уже закрылись; их владельцы опускали решетки. Другие, наоборот, игнорировали сиесту в надежде заработать лишние деньги. Два раза свернув, он дошел до улицы Богоматери Кармельской, где собралась такая же толпа. С приближением вечера народу в городе становилось все больше; почти все бросали машины где попало. Почти все в белом по случаю праздника. Юнцы с огромными пивными бутылками кричали с балконов. У входа в магазин электроники Кормака толпились дети; они глазели на какие-то разноцветные коробки. Эрхард вошел внутрь.

В торговом зале было не повернуться. Раскрасневшийся Кормак деловито показывал покупателю мобильный телефон. Сделка, похоже, на мази. За прилавком стоял молодой блондин с пышной шевелюрой; беседуя с какой-то дамой, он протянул ей чек. Эрхард направился к видеокамерам на штативах. Он пытался привлечь к себе внимание Кормака, но тот по-прежнему что-то объяснял клиенту. Кормак заметил Эрхарда только после того, как положил мобильный телефон в коробку и прокатал кредитную карту покупателя через считывающее устройство. Он с любопытством покосился на Эрхарда; Эрхард тут же направился в сторону подсобки.

– Значит, длинная рука закона до тебя не дотянулась? – поинтересовался Кормак, глядя на него поверх полки с видеокамерами.

– Откуда ты знаешь? – тихо спросил Эрхард, косясь в сторону входа.

– Чокнутый торговец чемоданами видел, как тебя вели в наручниках.

– На меня не надевали наручники… а в общем, да, я больше не под стражей.

– Видок у тебя неважный, – заметил Кормак.

– Ты должен мне помочь.

– Сюда, – пригласил Кормак, подталкивая Эрхарда за занавес из бус в подсобку. – Что случилось?

– Мне нужно позаимствовать одну из твоих видеокамер на пять – десять минут.

Кормак явно был не в восторге от такого предложения.

– Сегодня праздник Богоматери Кармельской. Я занят.

Эрхард пристально посмотрел на него:

– Ты моя единственная надежда.

– На что?

– На то, чтобы исповедаться в грехах. Мне нужно записать признание.

Вначале лицо Кормака посерьезнело; потом он расхохотался.

– Что ты натворил? Это имеет какое-то отношение к матери мертвого младенца?

– Можно и так сказать.

– И где ты собираешься записывать свое признание? Здесь, в моем магазине?

– Если можно. Лишь бы мне не мешали. И лишь бы меня никто не слышал.

– Тогда отправляйся на склад. Хоть обстановка там не очень, зато никого нет.

Эрхард вздохнул с облегчением и прислонился к стене.

– А потом что? Как ты намерен поступить со своей маленькой исповедью?

– Заберу пленку с собой и где-нибудь спрячу.

– Пленку? Друг мой, никакой пленки нет. Твои сведения устарели на много лет!

Эрхард не знал, что сказать.

– Значит, ничего записать нельзя?

– Конечно, можно. Но сейчас все цифровое. Тебе придется воспроизводить запись на компьютере. Я могу сохранить твое признание на флэшке, а ты заберешь ее с собой.

– Если только можно сделать это сразу же.

– Можно, но какое-то время понадобится на то, чтобы переписать файл.

– Сколько времени на это нужно?

– После того как ты надиктуешь… минут пятнадцать.

Эрхард производит мысленные подсчеты.

– Это слишком долго. Я не успею на корабль.

– Какой еще корабль?

– Можешь послать запись по почте или с курьером?

– Могу, – кивнул Кормак, но вид у него по-прежнему был скептический.

Эрхард понизил голос, чтобы их не услышали внизу:

– Помоги мне записать признание. Когда все услышишь, сам решай, хочешь ты мне помочь или нет. Если нет, я заберу запись с собой. Если да, отправь запись одному из моих друзей.

Кормак покосился на торговый зал:

– Тогда мы должны все сделать сейчас. Сию минуту.

– Я готов.

Кормак вынес из торгового зала большую камеру. Нажал несколько кнопок и просунул шнур под дверь склада, а затем внес туда треножник. Подтолкнул Эрхарда к стеллажу с коробками, включил матовую желтую лампочку под потолком.

– Поехали, – сказал Кормак. – Я записываю.

Теперь у Эрхарда больше не было времени на раздумья.

Он боялся, что не успеет рассказать все с самого начала. Он торопился и часто сбивался. Рассказал об избитом Крисе Джонсе, угоне судна, переносе груза с одного корабля на другой, о развалившемся контейнере, о лже-Джонсе, которого сбросили за борт. И о помощнике капитана по имени Хуан Паскуаль, который живет здесь, в Корралехо. Потом перешел к машине на пляже и младенцу в картонной коробке.

– Что?! – изумился Кормак.

– Машину унесло течением на четыре мили и выбросило на берег в Котильо.

Глядя перед собой, Кормак чиркнул старомодной бензиновой зажигалкой, закурил сигарету.

Эрхард продолжал рассказ. Кафе на Тенерифе, Холлисен, пропавший без вести. Эммануэль Палабрас украл собственный груз, продал его и, возможно, получит страховку. Членов экипажа нигде нет, но Эрхард говорил с матросом, который был на втором корабле. По словам того матроса, груз вернулся на Тенерифе, а команду ссадили в Марокко. Чтобы все прикрыть, Эммануэль Палабрас убил невестку, а возможно, и сына, а потом попытался повесить их гибель на Эрхарда. Об Алине он не упомянул. Он ничего не сообщил и о том, что Беатрис лежит в квартире Рауля, но продолжил историей о том, как человек в темных очках пытался его задушить, допросом в полицейском управлении, и о своем ложном признании. Закончил он рассказом о своем побеге из полицейского управления и о корабле, который ждет его в порту.

– В Бога душу мать и Пресвятую Деву Марию! – потрясенно воскликнул Кормак после минутного замешательства.

– Сколько времени все заняло?

Кормак посмотрел на камеру:

– Семнадцать минут.

– Мне пора двигаться.

– Откуда ты знаешь, что все взаимосвязано?

– Просто знаю.

– Я не большой любитель полиции, но, по-моему, для того, чтобы они тебе поверили, придется найти еще несколько кусочков головоломки. Здорово ты разобрался с той машиной!

– «Фольксвагеном». Что еще сказать?

Кормак ухмыльнулся и глубоко затянулся сигаретой.

– Что еще я могу сделать? – спросил Эрхард. – Да пошло оно все… я больше не могу. Я и так увяз по самые уши. Все, хватит с меня! Запись – моя единственная страховка; без нее меня просто выбросят за борт посреди океана. Продолжать придется другим. Ты сможешь?

Кормак отвел взгляд в сторону:

– У меня магазин. И новая подружка.

– Ты такой же, как все остальные… думаешь только о себе. Ладно, отдам запись одной знакомой. Она журналист и живет в Пуэрто; славная женщина. Она найдет недостающее. Вряд ли ей это понравится, но, если со мной что-нибудь случится, она так или иначе возьмется за дело. Ты пошлешь ей запись от меня?

Кормак пристально посмотрел на Эрхарда:

– Извини, друг мой. Я тебе помог, но впутываться в твои дела не стану. Я полжизни провел на этом острове. У меня здесь бывшая жена, сыновья, новая подружка и магазин. Я просто не могу. Сейчас перепишу твое признание, только не торопи меня. – Кормак унес камеру с собой, а Эрхарда оставил на складе.

Глава 71

Он вернулся к кораблю. Больше всего ему хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Он устал и измучился. Его тело двигалось вперед как автомат, но внутри он был надломлен. У него все болело. Если его попытаются утопить, он не сможет сопротивляться. Он даже не хочет сопротивляться.

В кармане у него лежала флэшка, которую дал ему Кормак; на ощупь она была похожа на маленький складной нож. Ему нужно передать ее кому-то, кто отнес бы ее Солилье, – или послать ее самому. Он разглядывал променад, ища киоск, где можно купить конверт и марку. Нашел киоск, где торговали мороженым и сувенирами. Встал в очередь под маркизой; народ все прибывал; возбужденной ребятне не терпелось съесть мороженое и посмотреть, как мимо пронесут Богоматерь Кармельскую. Некоторые из них пели, прославляя заступницу рыбаков, милосердную Деву Марию, которая идет по морю. Даже мертвый моряк, что утонул, запутавшись в собственных сетях, вышел на пляж в окружении своих близких, а рядом с ним шла Дева Мария Кармельская. Песня называется «Наша Кармен»; дети разучивают ее в школе, и они поют ее на празднике каждый год. На слух Эрхарда, их хор не слишком стройно звучал, но зато дети пели с большим чувством – как если бы в самом деле хотели оживить Богоматерь.

Двое взрослых шикнули на капризного мальчика, который требовал мороженого.

Подошла очередь Эрхарда. Из киоска он увидел вход в кафе «Адзура» и высокую молодую женщину. У нее было странно мрачное лицо, хотя она молода – ей чуть за двадцать. Одета женщина была хорошо; волосы заколоты сзади в тонкий «конский хвост». Губы накрашены такой ярко-красной помадой, что казались черными. Похоже, ей не по себе в нарядной одежде; наверное, она предпочитает спортивные костюмы и кроссовки. Неожиданно Эрхард вспомнил, где видел ее раньше. Не только на похоронах Билла Хаджи; он видел ее в кафе «Рустика». Эллен, владелица кафе, еще назвала ее стервой и блудливой сучкой. Кроме того, возможно, она лесбиянка. Она вернулась на Фуэртевентуру, потому что получила что-то в наследство… И вот она оказалась в кафе Билла Хаджи в нарядном платье. На Канарских островах все время натыкаешься на одних и тех же людей.

Она знала Холлисена. Ей было известно, что с ним случилось.

Эрхард вышел из очереди и перешел дорогу.

– Вы один? – спросила «стерва». Она привела его к маленькому столику, полускрытому навесом. В кафе полно народу – за столиками, у барной стойки и вдоль стены. Она выдвинула для него стул.

– У вас есть столик чуть дальше от улицы – в тени?

– Вы не против сидеть рядом с туалетом?

– Я привык.

– Очень жаль, – заметила она, и Эрхард чуть не расхохотался. Оказывается, у нее есть чувство юмора. Она подала ему меню.

– Много у вас постоянных клиентов с Тенерифе? – спросил Эрхард, заталкивая под стол свой рюкзак.

– В основном из Мадрида, Лондона и Нью-Йорка.

– Я как-то заходил в кафе «Рустика». Знаете такое?

Она отошла на шаг и оценивающе посмотрела на него.

– Секундочку. Мария, рассчитай, пожалуйста, седьмой столик! – Потом она снова переключила внимание на Эрхарда. – Вы бывали в «Рустике»?

– Пару раз.

– В отпуске?

– Что-то вроде того.

– Вы живете здесь?

– Да, но недолго.

– Хотите холодного пива?

– «Сан-Мигель».

– Я принесу вам американское. Оно для вас полезнее.

Она отошла и вернулась с бутылкой американского пива незнакомой Эрхарду марки. Кроме того, она принесла миску свежих креветок с каким-то соусом для макания.

– В честь Богоматери нашей Кармельской, – провозгласила она.

Эрхард внимательно следил за ее передвижениями. Он хотел спросить, видела ли она Холлисена после того, как уехала с Тенерифе. А может, получала от него весточку? Поскольку Холлисен ей не нравился, скорее всего, она охотно посплетничает о нем, если что-нибудь знает. Какое-то время она отвечала на его пристальные взгляды профессиональной улыбкой; но, заметив, что он упорно продолжает смотреть на нее, отвернулась и занялась своими делами: протирала столики, смешивала коктейли и болтала с поваром, который наполовину высунулся из окошка кухни.

Креветки оказались на удивление вкусными.

С променада его не было видно. Риск того, что полицейские будут обходить все кафе в такой день, был минимален. Зато Чарлз со сломанной ногой и другие приспешники Палабраса наверняка его разыскивают, рыщут по всему острову. Возможно, они уже злятся из-за того, что он до сих пор не пришел на «Лусифию».

Не успел он допить пиво, как понял, что ему надо в туалет. Украшение местного туалета – большой аквариум с лобстером и несколькими крупными красными рыбинами, которые плавали за длинными стеблями морской капусты. Сверху аквариум был накрыт листом черного шифера, сдвинутым с одного угла. Справив нужду, Эрхард вымыл руки и постучал пальцем по стеклу. Вернувшись за столик, он сразу начал искать взглядом «стерву». Вскоре она вышла из кухни с подкрашенными губами, но от нее пахло табачным дымом и прогорклым жиром. Официантка подняла руку, требуя счет; хозяйка напечатала его за стойкой и передала официантке; та молча принесла его Эрхарду на подносике. «Стерва» же так и стояла за стойкой, показывала официантке, какие столики нужно вытереть. При каждом движении ее головы «конский хвост» вздрагивал. И вдруг Эрхарда озарило. Он подметил фамильное сходство. У нее улыбка Билла Хаджи и такой же, как у него, надменный наклон головы, когда он, бывало, рассказывал анекдот или сажал к себе на колени танцовщицу. Разумеется, с танцовщицами он флиртовал напоказ, а на самом деле девушки Билла не интересовали. Весь остров с неподдельным интересом следил за его личной жизнью, особенно женщины; многие из них на что-то надеялись после того, как его бросал или изменял очередной любовник. Мужчины презрительно фыркали; самые отъявленные гомофобы ругали «старого педика» и желали, чтобы он убрался с острова. Эрхард много раз слышал проклятия в адрес Хаджи. С заднего сиденья такси, в комнате отдыха на работе, на улице, в парикмахерской. Из-за того что Билл вел такую интересную, яркую, насыщенную жизнь, о нем много говорили. И вот теперь появилась девушка, похожая на него как две капли воды. Внучка. Эрхард, правда, решил, что по возрасту она больше годится Биллу в дочки, чем во внучки. Она намеренно не смотрела на него; стояла за стойкой и тщательно протирала все, что можно протереть. Эрхард понимал: нужно найти другое место, где с ней можно поговорить.

Он расплатился у стойки. Когда официантка принесла сдачу, Эрхард оставил деньги на тарелке и попросил небольшой пакет и клейкую ленту. Официантка вышла на кухню, принесла все, что он просил, и проводила его любопытным взглядом. Прихрамывая, Эрхард пошел в туалет. Убедившись, что один, он достал маленькую флэшку, которую дал ему Кормак, и положил в пакет. Потом выпустил из пакета воздух, перевязал его и как можно туже обмотал со всех сторон клейкой лентой. Теперь у него в руке оказался маленький твердый кокон. Придерживая дверь ногой, чтобы не открыли, он осторожно опустил руку в аквариум. Пакетик упал на дно в дальний угол и залег между стеблями морской капусты. Конечно, тайник не такой надежный, как ему бы хотелось, зато флэшку никто не увидит, если не присядет на корточки и не будет всматриваться в тот угол. Может заметить ребенок, но не выше метра ростом. А если лобстер проглотит пакет? Вряд ли, подумал Эрхард.

Он снова постучал пальцем по стеклу и вышел.

Очутившись на улице, он сразу же свернул в узкий переулок, где бегали шелудивые кошки и валялись разбитые бутылки. На куче картонных коробок спали двое бездомных; у одного под носом запеклась кровь. Потом он свернул еще раз и оказался на служебной дороге, которая тянулась позади многочисленных баров и кафе. По ней ездят мусоровозы, ходят школьники, гуляют собаки, а также дефилируют уличные торговцы или просто местные жители, когда хотят срезать путь. Эрхард направился к черному ходу «Адзуры». У кухонной двери стоял колченогий барный табурет, окруженный кучей окурков, издали похожей на коврик.

Взгромоздившись на табурет, он осмотрелся. В переулке было тихо; слышен только храп какого-то пьяницы, который безмятежно спал в кустах. Через полчаса он услышал шаги.

Кухонная дверь распахнулась настежь. Едва выйдя, «стерва» согнулась пополам, и ее вырвало чем-то густым и красным; брызги полетели на стену и на островок жухлой травы. Не поднимая головы, она повернулась к Эрхарду.

– Вы ведь не преследователь? Не маньяк? У меня нет сил бороться еще и с этим.

– Как вы себя чувствуете? Что с вами?

– Слишком много развлечений, слишком мало сна, – ответила она, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Кто вы такой?

– Друг Билла. Эрхард. – Он протянул ей руку. Но она заметила, что у него нет пальца, и явно побрезговала прикасаться к его руке.

– У него вдруг появилось столько друзей, и они являются отовсюду. Лучше поговорите с Эрнесто, он в курсе всего.

– Это я его нашел. После несчастного случая.

Она молча порылась в кармане фартука и достала пачку сигарет.

– Вы его внучка?

– Мой дед был гомосеком в первом поколении. В нашей семье все такие, а как у них получались дети, они, наверное, и сами не понимали.

– Не знал, что у него есть дети и внуки.

– Наверное, он тоже не знал.

– Но вы унаследовали кафе?

– Оно перешло к моему отцу. А он подарил его мне. Такова сокращенная версия. Так сказать, очищенная.

– Ваш отец тоже здесь работает?

Она снова засмеялась. Похоже, смех причинял ей боль, потому что она вдруг схватилась за живот.

– Вы не журналист, это точно.

Эрхард решил, что ее отца здесь нет.

– Значит, узнав о смерти Билла, вы уволились из «Рустики» и уехали с Тенерифе… С тех пор вы никого оттуда не видели?

Она покачала головой.

– Вы знаете Сёрена Холлисена?

Стоило ему произнести имя Холлисена, как в ее лице что-то изменилось, и явно не к лучшему. Она совсем не была удивлена.

– Вы уже спрашивали меня о нем, и я вам сказала: все, кто работал в «Рустике», знали этого ублюдка.

– Что он вам сделал?

– Лучше спросите, чего он не делал! Трахал все, что движется, мать его!

– Знаете, что с ним случилось?

– Что с ним могло случиться? Скорее всего, он вернулся домой, в Данию. Там вы его и найдете, эстранхеро… Желаю удачи!

– Он склонен к насилию?

– Он психопат, а значит, на все способен. Вот все, что я могу о нем сказать.

– По словам вашей прежней управляющей, он пользовался популярностью.

– Конечно, он пользовался популярностью. Как и все психопаты. – Женщина закурила и ткнула рукой в табурет: – Мне нужно сесть. – Эрхард встал. Он заметил, насколько она измучена. – Должно быть, он натворил глупостей, раз вы здесь.

– Должно быть, он что-то сотворил с вами, раз вы так отвечаете.

– Туше! – улыбнулась «стерва». Изо рта у нее медленно выплыл дым, спиралями закручиваясь у носа. Когда дым попал в глаза, она сощурилась. Эрхард увидел, что и лицо у нее такое же длинное, как у Билла Хаджи. Все в этой женщине было слишком крупное, слишком длинное, слишком знойное для того, чтобы ее можно было считать красивой. Как будто смотришь на нее в увеличительное стекло.

– Вы не знаете, не забеременела ли от него какая-нибудь девушка?

Она покачала головой:

– Бедняжка!

– Что вы имеете в виду?

– Жить здесь значит постоянно подвергаться домогательствам. Девушкам без конца приходится терпеть приставания разных пьяных идиотов. Кстати, знаете, на некоторых островах до сих пор едят детей…

– Нет, не знаю, – ответил Эрхард.

– От Сёрена мог родиться только неудачник.

– Значит, ребенок у него был?

– Я этого не говорила.

Эрхард встревоженно посмотрел на нее. Она так сутулилась, словно тяжелобольна.

– Вы заболели из-за него? Он вас чем-то заразил?

Она засмеялась, и дым заклубился вокруг ее губ и носа.

– Уж не думаете ли вы, что я трахалась с этим психопатом?

– Почему нет?

Эрхард вспомнил слова Эллен. Возможно, девушка унаследовала от деда склонность к гомосексуализму.

– Вы смешной, – без всякой радости заключила она.

– У вас нездоровый вид. Не хочу быть жестоким, но выглядите вы так, словно вам больно.

– Вас мои проблемы не касаются.

– Если вы умрете в моем присутствии, еще как коснутся. Что-то часто люди стали при мне умирать.

– Расслабьтесь, старик. Мне просто нехорошо.

– Сколько вам лет? И как вас, кстати, зовут?

– Двадцать семь. Больше никаких вопросов. Я не хочу отвечать. Мне сегодня работать до четырех утра. Сегодня, знаете ли, праздник в честь Богоматери Кармельской. – Она встала.

– Почему вы решили, что Холлисен в Дании?

– Он не любил надолго уезжать с Фуэртевентуры. Так что, скорее всего, он уехал с концами. Вот что я думаю.

– Вы его искали?

– Он должен мне деньги. Теперь, когда я получила кафе, они бы мне очень пригодились.

– По словам вашей прежней управляющей, у Холлисена были денежные затруднения.

– Как и у всех нас… Кстати, помяните мое слово: если вы его найдете, я вам хорошо заплачу.

Когда она открыла дверь, до них донеслись звуки из кухни. Она украдкой покосилась на него; на ее губах появилась смущенная улыбка.

И вдруг он увидел ее силуэт в профиль, впервые заметил большой живот, особенно большой под черным платьем. При такой стройной фигуре кажется, словно у нее в животе черепаха.

– Это вы! – ахнул Эрхард.

– Что «я»?

– Вы – та самая мать.

Глава 72

Мальчик.

По большому счету он никогда не думал о нем как о мальчике. Никогда не представлял его себе. Не представлял ребенка в маленькой яме, в маленьком гробу, в маленькой картонной коробке, в маленьком манеже, в маленькой кроватке. Он не думал о нем как о мальчике; ребенок казался ему почти дешевой куклой, вроде тех, с какими играла Лене: с туловищем из мягкой ткани, руками и ногами из розовой пластмассы.

И вдруг он отчетливо увидел ребенка.

Он лежал в темноте в коробке, бледный, полупрозрачный. Лежал между обрывками газеты, как цыпленок в колючей траве. Его волосы сливались с темнотой. Карие глаза суровы не по возрасту и запали от слез. Он не кричал; лежал тихо, трогая короткими пальчиками острый край коробки. Его, можно сказать, выскребли из матери не через три месяца в утробе, а через три месяца, проведенных на свете. Жертва неудачного аборта с волосами и пальцами. Хуже всего не то, что он умер, что родители убили его, а что они, прежде чем убить, дали ему пожить три месяца. Они подарили ему три месяца без любви; три месяца они не смотрели на него, не заботились о нем как положено, не давали соску и плюшевого мишку, не целовали и не сидели, склонившись над его колыбелькой, не гладили в темноте. Три месяца равнодушия – а потом его просто выкинули, запихнули в коробку и услали прочь, как посылку к неизвестному адресату.

«Стерва» застыла в дверях.

Ей очень хотелось уйти и закрыть за собой дверь, но она стояла на месте и смотрела Эрхарду в глаза.

– Холлисен похитил вашего сына?

– Он его хотел.

– Что вы имеете в виду?

– Я ребенка не хотела. Так я ему и сказала. И добавила, что за все надо платить. Бесплатно ничего не бывает.

– Почему же они оказались на корабле?

– На корабле? Не знаю, о чем вы. Мне известно только одно: он улизнул, скрылся, хотя мы с ним обо всем договорились. Я думала, что он полетел домой, в Данию.

– О чем вы с ним договорились?

– Гордиться тут нечем, но, как говорится, это бизнес, только и всего.

– О чем вы с ним договорились?

– Он, мать его, хотел оставить ребенка себе! А я нет. В моей семье предпочитают не рожать, а делать аборты. Вот почему я не хотела отдавать ему ребенка за так.

– На что вы намекаете? Он должен был заплатить вам?

– Он обещал двадцать тысяч, но потом кинул меня. Забрал ребенка и сбежал. А меня бросил.

– А вы что?

– А ничего. Я не хотела, чтобы знали, что у меня был ребенок. Я не хотела оставлять его.

– Значит, вы ничего не предприняли, когда он увез вашего сына?

– Ничегошеньки.

– Вы кому-нибудь сказали?

– Я изо всех сил старалась, чтобы никто ничего не узнал. Стоило мне хотя бы намекнуть или показаться на публике с ребенком, меня бы тут же уволили и выкинули из квартиры. А семья… Пусть у нас полно гомиков, мы очень религиозны, особенно тетка. Я практически ничего не ела. Вы бы и не заметили, что я беременна. Блин, я даже сама ничего не понимала, пока не началось кровотечение. Но тогда было уже поздно.

– Что значит «уже поздно»?

– Было уже поздно делать аборт. Я пила и курила. Но маленькое чудовище все жило. А потом Сёрен сказал, что возьмет его, что заплатит за него. Ну, я ответила, хрен с тобой, и доносила срок.

– Что делал Холлисен, когда ребенок родился?

– Он очень суетился. Хотел, чтобы я кормила его, а я нет. Тогда он сам стал его кормить. Говорил с ним, как будто он что-то понимал. А через неделю или десять дней он сбежал. Я вышла покурить, а когда вернулась, он сбежал. Видимо, давно собирался меня кинуть.

– Через десять дней? Когда ребенок родился?

– По-моему, двадцать первого октября.

– А Холлисен сбежал с вашим сыном в начале ноября?

– Примерно. Точно я не помню.

– А что потом?

– Он все звонил мне, говорил, что я еще могу родить второго. А я не хотела второго, я и первого не хотела! Мне нужны были только деньги. Но денег у него не было, у него вообще ни хрена не было. Он все собирался уехать, улететь, только ему не хватало на билет. Ни на что не хватало, даже на еду.

– Вы не думали заявить на него в полицию?

Она снова засмеялась; из ее рта и носа пошел дым.

– Сколько раз вам повторять: я не хотела никого впутывать! И дедушке я зря сказала… Он, как услышал, прямо взвился. Ему не терпелось увидеть малыша. Все говорил, что знает людей, которые могут его найти. А потом его убили, и больше я поисками не занималась.

– Когда это было? – спросил Эрхард. У него возникло странное предчувствие. Он смотрел на улицу; пьяница перевернулся на другой бок.

– Дедушка позвонил в канун Нового года, чтобы… ну, знаете, поздравить меня, а я была пьяная, усталая – в общем, не выдержала и рассказала, что случилось. Он жутко разозлился, был прямо вне себя.

В переулок завернула патрульная машина; она двигалась в их сторону. Ехала медленно. Полицейских внутри, скорее всего, интересовал пьяница, который успел проснуться и теперь мочился, встав на низкую стенку. Один из них высунул руку в окошко, стараясь столкнуть пьяницу со стенки. Эрхард натянул бейсболку на самые глаза.

– Значит, вы не знаете, что случилось с Холлисеном и вашим сыном?

Она покачала головой, сделала глубокую затяжку – до самого фильтра – и положила руку на живот.

– Знаете парня по имени Рик? – спросил Эрхард.

Она посмотрела на него своими темными глазами. И снова покачала головой.

Эрхард думал, не рассказать ли ей о ребенке в картонной коробке, о его запавших глазах и сломанных пальчиках. Но ей, похоже, все равно. Она так зациклена на себе, на своей злости, источник которой повсюду, что не испытывает к мальчику никаких чувств. Будь она наркоманкой или умственно отсталой… хоть какое-то оправдание. А так… просто прискорбно.

– Если найдете его, передайте, что он должен мне деньги. Не знаю, почему вы его разыскиваете. Он вас тоже обманул?

– По-моему, он почти святой, – сказал Эрхард, не в силах сдержаться.

Она открыла рот, но Эрхард отвернулся. Патрульная машина проехала мимо них; один из стражей порядка внимательно смотрел в окошко. Надвинув бейсболку на глаза, Эрхард хладнокровно завернул за угол. Он услышал: «Стоять!» – но, едва оказался вне поля их зрения, пустился бежать по вонючему переулку. Выйдя на улицу, он слился с толпой. Все двигались к порту, чтобы посмотреть, как Богоматерь Кармельскую спустят на воду. Наклонив голову, ссутулившись, он шагал рядом с семьей с маленькими детьми, которые фотографировали, подняв камеры над головой.

– Простите… Извините… – тихо говорил он всем, кто на него натыкался. На его пути возникла коляска с двумя светловолосыми девочками; чтобы двигаться вперед, ему пришлось ее перешагнуть.

– Отшельник! – послышался голос сзади. – Это Отшельник!

– Где? Где?

Эрхард обернулся, ему показалось, что он видит Чарлза на костылях.

Он протолкнулся вперед; кругом были тела, люди, лица. Людское море набегало на него волнами. Все смешалось: руки, ноги, цветы; его молотили кулаками, вертели, так что скоро он перестал понимать, куда идет. Море, жизнь и человеческая жестокость… вечный поток энергии. Как тут остаться невредимым?

Людское море вынесло его в переулок, который ведет в центр города; он был в замешательстве, никак не мог отдышаться. Самое простое сейчас – не трепыхаться, плыть по течению, подняться на тот корабль и выйти в море. Позволить поглотить и смыть себя. Так он обычно и поступал. Жизнь выбросила его на этот остров, он выполз на сушу и начал все сначала. Теперь все повторяется, и ничто не указывает на то, что он поступит по-другому, пойдет против течения. Целых два месяца он сдерживался и выносил все, что выпадало на его долю. Всякий раз, как у него на пути возникало препятствие, Эрхард ухитрялся его обойти.

«Лусифии» придется отплыть без него. Он не сдастся. По крайней мере до тех пор, пока не схватит детоубийцу и преступника Палабраса мертвой хваткой, чтобы утащить его на дно вместе с собой. И он знает того, кто способен сплести вместе все нити этой истории, да так, что полиция прислушается к нему, а Палабрас не посмеет тронуть Эрхарда. Есть только один человек, который знает, что случилось с Холлисеном и какую именно роль сыграл в его судьбе Палабрас. Хуан Паскуаль.

Эрхард решительно повернул и направился в центр. Но сначала нужно было что-то сделать со своей внешностью.

Глава 73

Войдя в парикмахерскую, он увидел Петру, которая подметала пол.

– К сожалению, дорогой мой, на сегодня мы закрылись. Богоматерь Кармельская зовет.

– Пусть она подождет пять минут…

Петра отставила метлу и посмотрела на Эрхарда:

– Что с вами? От вас воняет, как от бездомного, одежда на вас с чужого плеча… и еще бейсболка.

– Знаю, знаю. Петра, прошу вас, помогите. Пять минут, вот все, что мне нужно.

– Кто сказал, что я хочу или могу вам помочь?

– Я знаю, что вы можете. Пожалуйста, сделайте то же, что и всегда.

Петра вытряхнула накидку и взяла с полки ножницы.

– Что с вами случилось?

Эрхард снял бейсболку.

– Побрейте меня, пожалуйста, наголо. Машинкой.

– Я не брею мужчин старше шестидесяти. Бритые они выглядят как идиоты.

– Тогда сделайте из меня самого милого идиота, – предложил Эрхард, усаживаясь в кресло.

Петра внимательно разглядывала его в зеркало.

– Только один раз. В следующий идите к Хуссейну. Он вас побреет за пять евро.

Эрхард молча смотрел на нее. И она побрила его наголо.

Она начала с затылка, где щекотнее всего, и провела машинкой по черепу Эрхарда. На пол полетели густые седые пряди; Петра повторяла одно и то же движение, затем провела машинкой слева направо. Тщательно выбрила волоски за ушами, но ей не нравилось то, что она делает. Окончив бритье, она включила фен и сдула волосы с его плеч. Эрхард достал из кармана темные очки и вынул из них стекла, чтобы они были похожи на обычные.

Пораженная Петра сделала шаг назад.

– Вы похожи на того агента из фильма «Три дня Кондора».

– На Роберта Редфорда?

– Нет, на плохого парня. Макса фон Сюдов.

– Главное, что я не похож на себя.

– А что плохого в том, чтобы быть похожим на себя? Что вы натворили? Это имеет какое-то отношение к ребенку, которого нашли на пляже?

– Нет.

– Так и знала, что вам не стоит вмешиваться. Вы ведь не полицейский!

– Петра, спасибо за помощь. Я ваш должник.

– Ничего мне не надо за такую дурацкую стрижку. Если кто-нибудь спросит, я тут ни при чем. Куда вы теперь в таком виде?

– В прачечную, – ответил он.

Машины не работали. Прошло несколько часов с тех пор, как здесь стирали в последний раз. Эрхард открыл по очереди шесть больших сушилок. Одежда осталась в четвертой; в основном там было нижнее белье. В шестой – больше того, что ему нужно: футболки, майки, носки. Порывшись в куче, он выбрал зеленую рубашку с надписью «Вива Ла Эволюсьон» – «Да здравствует эволюция». Остальное забросил назад в сушилку и переоделся. Выйдя на улицу, он почувствовал себя новым человеком. Иногда он останавливался и разглядывал свое отражение в витринах. В глаза бросались бейсболка, очки и яркая рубашка. Со стороны и не скажешь, что ему почти семьдесят. Он выглядел как турист, на что и надеялся. Может быть, он даже похож на американского туриста. Ни Чарлз, ни Эммануэль Палабрас его не узнают, даже если он пройдет рядом с ними. Свобода вызывала у него странную радость.

Дом пятнадцать по Лаго-де-Бристоль – длинное, низкое двухэтажное строение. У каждой квартиры есть небольшая терраса или балкон, выходящие на залив с ветряными мельницами. Теплый воздух здесь особенно влажен от близости воды. Здесь всегда слышны шум прибоя и крики чаек. А в общем, вокруг тихо. Все ушли в центр.

Эрхард внушал себе, что у него масса времени. Хуану Паскуалю когда-нибудь надо будет вернуться домой, ведь он наверняка устанет от праздника. Он вернется в обществе одной или двух девиц… Но потом он вспомнил, что Паскуаль – помощник капитана. Значит, может быть, он сейчас в море. Если так, его не будет дома несколько недель. Эрхард подошел к широким воротам и стал читать таблички с фамилиями жильцов. Паскуаля Эрхард нашел в самом низу. Значит ли это, что он живет в последней квартире? И где – на первом или на втором этаже?

Подойдя к высокой кирпичной стене, огораживающей палисадник, он внимательно разглядывал окна последней квартиры на первом этаже. Балконная дверь была закрыта, а на красной плитке стоят стол и три кованых стула. Рядом со столом валялась большая кость с остатками мяса – такие кости любят грызть собаки среднего размера. Если Хуан Паскуаль живет один, вряд ли у него есть собака. А если бы он жил не один, на табличке наверняка были бы две фамилии. Эрхард задрал голову и осмотрел балкон второго этажа. Дверь в квартиру была приоткрыта, легкая занавеска развевалась, как флаг. Он пробрался между деревьями и наткнулся на маленький деревянный ящик у стены. На многих балконах сушились полотенца; кое-где стояли цветочные горшки или небольшие садовые столы под зонтиками. А на последнем балконе второго этажа ничего не было. Жилец не выходит на балкон. Там живет человек, который не хочет любоваться морем. Он не хочет загорать.

Моряк.

Если забраться на стену, наверное, можно дотянуться до балкона второго этажа, ухватившись за балюстраду. Но взобраться на стену можно только в том месте, где он стоит сейчас; значит, ему придется пройти семь или восемь метров по верху узкой стены – и при этом его все время будет видно из других квартир и с улицы. Кроме того, он может упасть. Падать невысоко, но его колени это почувствуют; они уже не такие крепкие, как раньше. Трудно будет снова встать.

Он схватился за нижнюю ветку дерева, задрал ногу и неуклюже подтянулся. Кое-как забравшись на стену, он какое-то время размахивал руками, восстанавливая равновесие. Стоять на стене вроде было не так трудно. Это простая кирпичная стена шириной сантиметров в двадцать пять, полированная и покрашенная. Но кирпичи округлые и довольно скользкие, и Эрхард вдруг понял, насколько он беззащитен. Как медведь в тире в парке Тиволи. Там был аттракцион «Медвежья охота»; медведям надо было стрелять в живот красным светом, отчего они ревели и крутились.

Внезапно поднялся ветер. Осторожно переставляя ноги, Эрхард шел по стене. Совсем близко пролетела чайка. Он слышал крики и аплодисменты; между домами прокатывалось эхо праздника. Хотя он не смел поднять голову, чувствовал, что пройти осталось четыре или пять метров. Постепенно он заставил себя успокоиться. И все же шел медленно, очень медленно. Его прошиб пот. Трудно было сохранять равновесие. Он постоянно должен распределять вес, думать только о следующем шаге, думать о том, куда поставить ногу… Ступать по-вороньи. Балкон впереди, но выше. Он еще не подумал о том, как быть дальше, но, подойдя ближе, понял, что выход у него только один. И он совсем не был уверен, что у него получится. Ему как-то надо было закинуть ноги на балкон, для чего придется подтянуться на руках. Он подпрыгнул и обеими руками ухватился за балюстраду.

Вдали гремела музыка. Ритмы самбы с флейтами и барабанами. Вдруг в нижнем этаже, наискосок через две квартиры, открылась дверь, и на балкон вышел мальчик лет восьми или десяти. Он жевал печенье. В квартире у него за спиной звучали взволнованные женские голоса, но никто не обращался к мальчику и не звал его. Не желая привлекать к себе внимание, Эрхард стоял неподвижно, но вскоре мальчик повернул голову и посмотрел прямо на него. Понимая, что ему придется наклониться вперед, и надеясь, что руки выдержат его вес, Эрхард подпрыгнул, схватился за балюстраду и повис в воздухе.

– Мама! – сказал мальчик.

Эрхард его больше не видел. Он сосредоточил все силы на том, чтобы не упасть.

– Мама!

Эрхард раскачивался из стороны в сторону и задрал ногу на перила балкона. Но она соскользнула и теперь снова болталась в воздухе; к тому же он сильно ударился бедром о стену. Мать что-то ответила мальчику, но слов Эрхард не разобрал. Через какое-то время мальчик снова позвал ее:

– Иди посмотри!

Эрхард сделал вторую попытку; и на этот раз просунул левую ногу под металлическую балюстраду. Подтянулся, перенес вторую ногу и уселся верхом на перила. У него болело все тело. Не привык он так напрягать свои мышцы.

Мальчик в третий раз позвал мать, потом убежал вглубь квартиры, чтобы найти ее. Эрхард перевалился через перила балкона, распахнул дверь и вошел.

Глава 74

Он по-прежнему не был уверен, что попал куда нужно. Он сам не знал, что ожидал найти в квартире. Старинные морские карты на стенах? Корабли в бутылках на полках? Пепельницы, заполненные иностранными монетами? Расписание вахт на дверце холодильника? Или просто усталого моряка, который храпит на диване?

Квартира похожа на временное жилье, она безлична, как зал ожидания. Одежда свалена в кучу на полу, рядом валяются ярко раскрашенные коробочки с компьютерными играми, фото команды мадридского «Реала» 2009 года и обертки от сладостей. Эрхард почти уверен, что черно-белые фотографии висели на стенах задолго до того, как здесь поселился Хуан Паскуаль. Гостиная и кухня представляли собой одно помещение. Сидя за кухонным столом, можно видеть порт. В шкафчиках пусто, если не считать бумажных тарелок, бумажных стаканов, пластиковых ложек и вилок, полуфабрикатов для микроволновки, вина в коробке, соли и так далее. Давно ли Паскуаль живет здесь? Очевидно, достаточно давно – ведь его фамилия значится в телефонном справочнике под этим адресом. Года четыре или пять лет. Однако все время он как будто ждет перемен, готов в любой момент сорваться с места. Может быть, он наркоман? Эрхард видел, как живут наркоманы – жалко, грязно, отвратительно. В квартире Паскуаля все как будто дошло до крайней степени отчаяния. Здесь живет человек, чья жизнь утратила смысл. Человек без корней.

Эрхард по очереди открыл кухонные шкафчики и буфет, но ничего не нашел: ни документов, ни писем, ни счетов за телефон. Ничто не подтверждало, что здесь живет именно Паскуаль. Ничто не помогло Эрхарду. Он достал из холодильника пиво. Хотя бы так… Сел в кресло рядом с входной дверью и стал ждать возвращения хозяина.

И хотя пиво марки «Сан-Мигель» было водянистое и безвкусное, оно сразу ударило ему в голову. Эрхард размышлял о том, что события последних двух дней затягивали его в дыру. Он не спускал взгляда с двери, щурился, моргал… Потом его глаза закрылись. Он провел пальцем по краю бутылки; палец словно провалился во мрак. Во сне все сразу стало привлекательнее и проще. Был столик с белой скатертью и канделябром. Официант накрыл его на двоих. Эрхард разлил белое вино. В нем росло странное чувство. Он понимал, что сон лучше реальности. Он поднес бокал к губам, и белое вино потекло в горло и ниже, в желудок и кишечник. Окружающая действительность подрагивала и разрасталась, от вина пахло сладостями и пузырьками.

Он встал; у него закружилась голова.

Мочевой пузырь совершенно перестал его слушаться; он требовал опорожнения, стоило Эрхарду выпить хоть каплю жидкости. Эрхард засеменил в туалет и по пути заметил, как изменился дневной свет. Выходит, он проспал больше десяти минут. Может быть, час или даже два. Он поспешно расстегнул брюки, чтобы не обмочиться. Из него полилась горячая зеленоватая струя – а может, так только кажется на свету. В туалете пахло мускусом; он вспомнил запах козьих экскрементов дома, в Маханичо.

Эрхард открыл шкафчик над раковиной. Очевидно, у Паскуаля слабый желудок, потому что здесь оказались упаковки фортасека, средства от диареи, и несколько флаконов пептобисмола, а также пара пустых флаконов из-под рецептурных лекарств. Он прочитал незнакомые названия, но нигде не увидел фамилии Паскуаль. Одно лекарство называлось «кломипрамин». Эрхард такого не знал, а на ярлычке не написано, от чего оно. На самой нижней полке лежал мобильный телефон – небольшая темно-синяя трубка с черными кнопками популярного бренда, «Нокиа». Такой же он видел у Беатрис. Телефон был отключен. Еще обнаружилась коробочка с прозрачными резиновыми пробками, похожими на жаб.

Потом он спустил воду и вымыл руки. Взгляд его упал на корзину под раковиной – точнее, это была не корзина, а простая картонная коробка. В ней лежал целлофановый пакет. На коробке несколько рулонов туалетной бумаги и рулон прозрачной клейкой ленты. Эрхард снял с коробки туалетную бумагу. До него не сразу дошло, чем наполнена коробка, – там лежали узкие полосы твердого пластика. Такими укрепляют посылки или деревянные палеты при перевозке. Но рука Эрхарда инстинктивно взлетела к шее. Под полосками еще один слой бумаги; приподняв его, он увидел темные очки, заляпанные чем-то похожим на коричневую краску. От очков шел характерный запах.

В замке поворачивался ключ. Эрхард успел лишь повернуть выключатель; он стоял почти в полной темноте, если не считать узкой полоски света под дверью.

Глава 75

За то время, что Эрхард его не видел, Хуан Паскуаль успел сбрить бороду. Он казался вполне нормальным, даже дружелюбным. Но Эрхард не сомневался: перед ним тот человек, который пытался его задушить. Хотя с тех пор много что изменилось и он не успел все как следует обдумать, он пытался припомнить, где он видел его еще раньше. В порту? В зеркале заднего вида? В джаз-баре в ту ночь, когда Алина ушла с музыкантами?

Паскуаль спешил. Он вошел в гостиную, на ходу разговаривая по мобильному телефону. Сначала Эрхард решил, что кто-то ждет его в коридоре, но потом услышал, как Паскуаль отвечает на вопросы своего собеседника, объясняет, возражает. Говорил он необычно громко.

– Я везде побывал, – говорил он. – Мне продолжать задание? Я ведь обещал… Нет. Она в Арресифе. Вчера. Нет. Сейчас сделаю. Нам не нужно… Трудно, когда в городе… Нет. Нет, что вы. Он не может. Нет. Я не жалуюсь. Я не жалуюсь! Я только говорю… только говорю… почему именно на том месте? По-моему, лучше в центре. Может быть, завтра? Займусь этим первым делом, а потом…

Тишина.

Звякнуло стекло. Должно быть, Паскуаль увидел бутылку, которую Эрхард оставил на подлокотнике кресла. Скоро ему захочется в туалет – помочиться или принять лекарство. Эрхард вжался в стену и поднял ногу, чтобы толкнуть дверь в лицо противнику, как только он войдет. Захлопнулась дверца холодильника; Эрхард услышал хлопок – Паскуаль вскрыл пивную банку. Шаги… он приблизился. Под дверью мелькнула тень, и Эрхард занес ногу повыше, готовясь со всей силы пнуть дверь. Ему хотелось разбить подонку голову.

Но тень метнулась, и Эрхард услышал, как входная дверь с глухим стуком ударилась о стену, а затем захлопнулась. Щелкнул замок. Наступила тишина. Эрхард стоял неподвижно, гадая, что делать. Он-то думал, что у него появится возможность поговорить с Хуаном Паскуалем, расспросить его о той ночи, когда он поднялся на борт «Морской Гестии». Он рассчитывал узнать об угоне судна и о лже-Крисе Джонсе. Но он ушел, Хуан Паскуаль, или как его зовут на самом деле; на сей раз ушел, скорее всего, надолго, а не на несколько часов. Что делать? Эрхард лихорадочно соображал, но ничего не приходило в голову.

И вдруг он вспомнил лицо Паскуаля, вспомнил, где он его видел.

В кафе в то утро, когда Берналь попросил Эрхарда пойти с ним во «Дворец» и прочесть обрывки газеты. Он тогда сидел в дальнем углу зала, либо с похмелья, либо просто смертельно усталый, но Эрхард не сомневался: там был он. Человек по имени Песке. И Рауль часто рассказывал о своем приятеле Песке, которым он восхищался. Они вместе пили пиво. По словам Рауля, Песке знал лучшие рыбные места вблизи побережья. Песке, который может пройти до Лансароте и обратно с закрытыми глазами! Ну, конечно! Что там говорил Симао о сеньоре П.? Он знает здешние воды лучше любого другого.

Он выбежал из туалета и устремился на балкон. Держась за перила, по очереди перекинул ноги и снова повис в воздухе. Отпустил руки и упал на землю. Очень болели колени; ноги подгибались и ныли. Но сейчас было не до коленей. Он придвинул к стене металлический стул и кое-как перелез на другую сторону. Вовремя посмотрев на парковку, почти не видную из-за густой листвы, он успел заметить, как Хуан Паскуаль уносится прочь в синем фургоне для доставки продуктов, взятом напрокат. Он спрашивал: «Почему именно на том месте?» Обычно «тем местом» здесь называют дюны, побережье. Так не говорят о Пуэрто и других городках. Под «тем местом» подразумевается пустынная местность. Если только Хуан Паскуаль не повернет на тропу Алехандро, он, скорее всего, поедет по шоссе FV-1 или FV-101. Обе дороги начинаются от перекрестка с круговым движением возле стадиона. Чтобы не угодить в пробку в центре города, Паскуаль почти наверняка поедет туда по проспекту Хуана-Карлоса. Если Эрхарду удастся за две минуты поймать такси, он поедет по улице Богоматери Кармельской, а если ему повезет еще больше, он доедет до перекрестка одновременно с Паскуалем и будет следить за ним, пока не появится случай его остановить. Если Эрхарду повезет по-настоящему, он увидит, как Паскуаль встречается с тем, с кем он говорил по телефону, – с Чарлзом, например, или даже с самим Палабрасом.

Он ускорил шаг, перешел улицу Галисии, повернул на Писарро, хотя у него болели все мышцы. Вечером музыка звучала еще громче. Ни одного такси он не увидел; мимо проезжали только мопеды, на которых сидели по двое и по трое. Придется идти на стоянку на проспекте генерала Гарсии. Жаль, что он не принял таблетки из аптечки Хуана Паскуаля! Улица повернула. Мимо него проносились исторгающие громкую музыку машины с молодежью; юнцы размахивали флагами, высунув их в открытые окошки. Эрхард плотнее надвинул бейсболку на глаза и ускорил шаг, напомнив себе, что надо сохранять невозмутимый вид.

Наконец он добрался до стоянки. Там была всего одна машина – Пондюэля. Лентяй Пондюэль сидел в своем обожаемом «лексусе». Не везет так не везет! А есть ли у него выбор? Эрхард подбежал к машине, помахал Пондюэлю рукой и плюхнулся на пассажирское сиденье. Пондюэль смотрел новости спорта по мобильнику. Он положил телефон между сиденьями и холодно посмотрел на Эрхарда.

– К стадиону. Быстро!

– Предателей не вожу.

– Пондюэль, заткнись и вперед!

Эрхард задыхался; он достал деньги и покрутил перед носом Пондюэля купюрой в сто евро.

– Зачем мне лишние трудности? – спросил Пондюэль, заводя мотор и включая поворотник. Они ехали по проспекту генерала Гарсии.

– Добавлю еще сотню, если вдавишь педаль в пол.

Они повернули за угол, на улицу Исаака Пераля; приходилось быстро перестраиваться, чтобы объехать очередь у входа в ресторан «Прованс». Пондюэль покосился на Эрхарда:

– Отшельник, что ты задумал? Я слышал, тебя арестовали.

– Меня отпустили.

– С какой стати так нестись? Штрафы мне ни к чему.

– Не спрашивай и поезжай вперед. Ты таксист или кто?

Пондюэль гнал по узким улочкам быстрее, чем ехал бы сам Эрхард. Пусть он не слишком умен, но, насколько было известно Эрхарду, водитель он неплохой. И «лексус» способен развить большую скорость, чем продуктовый фургон.

– Есть пробки на Хуане-Карлосе?

– Вроде нет.

– Можешь попросить кого-нибудь встать у «Ржавой стрелы»?

Так называли скульптуру у первого перекрестка с круговым движением, который должен проехать Пондюэль.

– Что?!

– Попроси кого-нибудь встать посреди кругового движения.

– Зачем?

Эрхард перегнулся вперед, нажал кнопку рации и отчетливо произнес:

– Говорит двадцать восьмой. Всем машинам в квадрате С-одиннадцать. Может кто-нибудь встать на кругу? У нас «ситуация С» к югу от Хуана-Карлоса.

«Ситуацией С» в переговорах назывался «неоплаченный счет». Либо пассажир не заплатил за проезд, либо какой-нибудь автомобилист скрылся с места ДТП. Таких таксисты не любят больше всего.

Пондюэль оттолкнул Эрхарда, отобрал у него рацию.

– Твою мать, ты что творишь вообще? Ты переметнулся! И нечего сейчас…

– Извини, Пондюэль. Мне очень нужно. Я должен его остановить.

– В самом деле «ситуация С»? Где твоя тачка? Он в тебя врезался?

– Нет, это не «ситуация С». Но ничего другого я не сумел придумать. Потом объясню. – Эрхард достал двести пятьдесят евро. – Вот. Езжай, и все. Высадишь меня возле стадиона. Только никому не говори, что ты меня вез.

Эрхард понимал, что Пондюэлю трудно будет смолчать, почти невозможно… и все же попробовать стоит.

Пондюэль взял деньги.

– У тебя крыша поехала, – заключил он.

Такси мчалось на скорости в 160 километров в час; когда машина неслась по улицам, прохожие вздрагивали от испуга.

Если кто-то случайно шагнет на дорогу, уже не хватит времени ни объехать, ни нажать на клаксон.

Они свернули на Карабела, потом на Фуэнте; пронеслись мимо аквапарка.

– Говорит семнадцатый. У меня проблема с двигателем; починка займет несколько минут. Я у «Ржавой стрелы».

Эрхард узнал голос Себастьяно.

– Быстро он, – заметил Пондюэль и невольно улыбнулся. По правде говоря, такие происшествия он обожал. Он любил драму, неповиновение, презрение к власть имущим. Да, Себастьяно действительно управился быстро, но успел ли? Если пробки на проспекте Хуана Карлоса как обычно в это время дня, Хуан Паскуаль уже на шоссе FV-1 или на FV-101.

Они ехали молча; машина проехала маленький перекресток с круговым движением возле «Оазиса». Погоня – азартная игра. Возможно, Паскуаль вообще поехал другой дорогой. Но Эрхард убедил себя, что Паскуаль едет по шоссе к большому перекрестку. Еще оставалась крохотная надежда на то, что его удастся остановить. Только он еще не знал как.

– Говорит семнадцатый. Несколько машин объезжают препятствие. Двадцать восьмой, как выглядит твоя «ситуация С»?

Пондюэль покосился на Эрхарда и нажал кнопку передачи, чтобы Эрхард говорил.

– Синий «сеат», продуктовый фургон. Арендованный.

В рации треск помех.

– Говорит семнадцатый. Он только что проехал мимо.

Эрхард чертыхнулся, не отпуская кнопку.

– Йоргенсен, ты, что ли? – удивился Себастьяно.

– Да, я.

Эрхард не сводил взгляда с Пондюэля; тот раздраженно поднял брови. Вот наконец-то и тот самый перекресток с круговым движением; когда они въезжали на круг, Эрхард увидел фургон в нескольких сотнях метров впереди, на FV-1. Не в силах говорить, он просто ткнул в него пальцем.

– Это он? – спросил Пондюэль. Такси заехало левыми колесами на тротуар. Пондюэль выкрутил руль, помчался прямо, подрезав машину, которая приближалась справа, и вылетел на FV-101. Фургон на три корпуса впереди. – Что делаем?

– Езжай вперед. Но не веди себя агрессивно. Лучше всего, если он нас не заметит.

Фургон и другие машины впереди шли приблизительно на ста километрах в час; все замедлили ход, проезжая Хеафонд. Тяжело вздохнув, как будто все происходящее ему смертельно надоело, Пондюэль выключил рацию.

– До какого места мы едем? Я должен вернуться к девяти тридцати.

– Еще немного, – успокоил его Эрхард, хотя сам ничего не знал наверняка. Паскуаль сказал «на том месте». Не «на юге», не «на севере». «На том месте». Скорее всего, в какой-нибудь глуши. Паскуаль не повторил адрес вслух и не спросил, во сколько они встречаются. Значит, «на том месте» он уже бывал раньше. Но где оно?

Эрхард снял бейсболку и вытер пот с головы. Заметив его новую «прическу», Пондюэль с любопытством покосился на него, но благоразумно промолчал.

Южнее Корралехо и восточнее Маханичо на острове большая равнина, которую можно назвать пересеченной местностью. Ее всю делят на прямоугольники разного размера дурацкие каменные ограды местных фермеров. Кажется, что видно, как ветер гуляет над серыми, бледными камнями и на высохших участках земли, а потом набирает скорость, прежде чем взлететь на гору Колорада в нескольких милях к западу, где берег немного приподнят – как край одеяла, под которым кто-то согнул колено.

На следующем перекрестке фургон повернул направо, на «Каппеланию», а следующие за ней машины поехали прямо. Эрхард уже собирался попросить Пондюэля ехать за фургоном на расстоянии, но Пондюэль считал его мысли: он убрал ногу с педали газа. «Лексус» слегка занесло. Притормозив, Пондюэль помедлил. Наконец до фургона снова несколько сотен метров. «Каппелания» – сравнительно новый жилой комплекс с пальмами, фонтанчиками и бассейном. Эрхард предполагал, что фургон остановится перед одним из домов, но Хуан Паскуаль свернул на проселочную дорогу и выехал из «Каппелании». Пондюэль остановился; они молча смотрели, как синий фургон движется в сторону горы Колорада.

– Думаешь, он нас засек? По-твоему, он пытается от нас оторваться? – Пондюэль смотрел на Эрхарда в ожидании объяснений, но Эрхард ничего не мог придумать. Надо ехать за фургоном.

– Подожди немного. Посмотрим, что он сделает.

Проселочная дорога вилась по пустырям и поднималась вверх, в гору. Фургон почти скрылся из вида, но Эрхард еще видел его синюю крышу, которая взлетала все выше и выше, как ковер-самолет.

– Он едет к перевалу. Нам надо за ним, – сказал Эрхард.

Пондюэль посмотрел на часы и свернул на проселочную дорогу.

Глава 76

Впереди клубилось облако пыли. Фургона нигде не было видно. Кармино-Кальдерас – узкая, неприятная дорога, проложенная для ленивых туристов. Она спиралью поднималась на самый высокий вулкан, гору Колорада, и вела еще дальше, к вулканам Кальдерон-Ондо и Лахарес. Пондюэль ворчал, что камни попортят его ненаглядный «лексус», затем включил дворники и пустил струю стеклоомывателя, пытаясь очистить лобовое стекло от пыли. В пыли хорошо одно: Паскуаль не поймет, что они едут за ним.

Они продвигались вперед медленно и осторожно. После того как фургон проехал мимо домов у подножия горы, Эрхард все больше и больше убеждался, что Паскуаль их вычислил и нарочно поехал здесь, чтобы избавиться от хвоста. Зачем еще он выбрал такую трудную дорогу в Лахарес? Правда, он мог направляться и в Котильо. Нужно подняться в гору по узкому серпантину – справа вулкан, слева обрыв, – а потом спуститься на равнину по ту сторону горы…

Вдруг пыль рассеялась. Пондюэль ударил по тормозам.

Дорога была пустынна; впереди пестрели домишки Лахареса.

– Мать твою, – озадаченно выругался Пондюэль.

– Вон он! – Эрхард показал пальцем на фургон, припаркованный в сотне метров впереди, в выемке между скалами. Они успели заметить и Паскуаля. Почти незаметный на фоне светло-бурой земли, он взбирался на Кальдерон-Ондо.

– Что он делает? – недоумевал Эрхард.

– Может, он любит вулканы.

Жители острова обожают свои вулканы. В детстве – в школе, в воскресной школе – их возили туда на экскурсии. Всякий раз, когда к ним приезжали родственники с материка или с других островов, они везли их к вулканам. Кальдерон-Ондо – самый красивый из них; он почти идеальной формы, а края кратера такие отчетливые и узкие, что кажется, будто ими можно порезаться. В то же время Кальдерон-Ондо пониже Колорада; поэтому там меньше туристов. По сравнению с Кальдерон-Ондо вулкан Колорада кажется мятым, как старая шляпа. Может быть, Пондюэль прав и Паскуаль в самом деле любит вулканы.

Эрхард с трудом удержался, чтобы не уточнить: Кальдерон-Ондо – не вулкан, а метеоритный кратер. Это щекотливая тема, предмет ожесточенных споров на Фуэртевентуре. Несколько лет назад обсуждение стало таким жарким, что раскололо местные туристические бюро на два лагеря: вулканистов и метеористов. Эрхард склонялся к метеорной версии, особенно после того, как дважды прочел двухтомный труд бельгийского ученого Нормана Зекте-Бидо «Круг жизни» 1972 года. Он представлял себе метеор весом почти в сто килограммов, ненамного больше мяча для пляжного волейбола. Живо воображал, как этот «мячик» несколько тысяч лет назад упал на остров. Если бы кто-то тогда стоял на африканском побережье, он бы увидел огромное грибообразное облако, которое поднялось с поверхности воды.

– Оставайся здесь, – сказал Эрхард, вылезая из машины.

– Мне пора назад. Мы с женой празднуем день Богоматери Кармельской, – возразил Пондюэль, хотя и не слишком уверенно.

Эрхард наклонился в открытое окошко:

– Подожди десять минут. Если я не вернусь, уезжай. И забудь, что видел меня.

Пондюэль в растерянности молчал. И тут Эрхард вспомнил, что собирался взять у Пондюэля мобильник, позвонить Солилье и рассказать о штучке для компьютера, которую он бросил в аквариум. Но сейчас было уже поздно.

– Пондюэль, будь добр, передай Солилье, которая живет по адресу: Рейес-Католикос, сорок шесть, что я кое-что положил в аквариум в кафе «Адзура» в Корралехо. Аквариум в туалете. Пондюэль, это очень важно.

– Аквариум в туалете? О чем ты, мать твою?

Эрхард снова достал пачку евро.

– Если я не вернусь, они твои. – Он бросил купюры на пустое сиденье. – Но ты должен, непременно должен передать Солилье мои слова.

Пондюэль молча взял деньги.

Повторив адрес Солильи и название кафе, Эрхард начал подниматься в гору следом за Хуаном Паскуалем.

Эрхард ожидал услышать, как Пондюэль заводит мотор и выезжает на дорогу, но не услышал. На полпути к вершине он увидел, что «лексус» по-прежнему ждет его – белая машина теперь была размером с ноготь.

Подойдя к кратеру, Эрхард упал на колени и сжался, стараясь не пораниться об острые камни. Он никогда не был солдатом; в молодости он уклонялся от армии. Но сейчас он жалел, что не знает больше о военной службе, иначе он, вероятно, сумел бы подкрасться к кратеру так, чтобы его не видели и не слышали. Он слегка сместился влево, уходя с туристской тропы, отлично видной на истоптанной земле.

Хуана Паскуаля нигде не было.

Эрхард дошел до края, сел на корточки и заглянул в огромную чашу, круглую и грубую, бежевую с черными вкраплениями, отполированную до гладкости тысячами туристов, но по-прежнему невинную и неземную, как в тот день, когда сюда упал метеорит. Зекте-Бидо писал, что скальные образования Кальдерон-Ондо, по сравнению с соседними вулканами, подверглись куда более сильному дроблению. Как будто их мололи в ступе. Для Эрхарда все было очевидно. На Ондо нет крупных скал, но кое-где тянутся к небу длинные, тонкие стебли растений. Вдалеке пасся козел; он неустанно пережевывал траву.

Как Хуану Паскуалю удалось скрыться за краем кратера? И все же он исчез, словно фокусник. Эрхард осторожно сел и стал внимательно осматривать кратер, не пропуская ни одного утеса, ни одной расселины. Правда, здесь не было таких высоких утесов, за которыми мог бы спрятаться человек. Может быть, Паскуаль спрыгнул в кратер и залег среди камней? Эрхард посмотрел вниз, в стороны, снова изучил каждый квадратный метр. Глаза слезились от напряжения. Но он ничего не заметил.

Козел направлялся к нему. Он не трусил по прямой, а двигался зигзагом, то бежал, то останавливался, то прыгал. «Его» козлы, Лорел и Харди, научились подходить к нему лишь через несколько лет… да и то только после того, как он погремит сухим кормом в ведре.

Эрхард прошел немного влево, медленно, не спуская взгляда с кратера. Что Паскуале вообще здесь делает? Судя по его разговору, он собирался с кем-то встретиться. Но на вершине никого нет, кроме Эрхарда и козла. Может, здесь есть какая-то потайная пещера, куда прыгнул Хуан Паскуаль? Пещера, где его дожидается Эммануэль Палабрас или тот, с кем он договаривался по телефону… Козел бежал к Эрхарду. Странное поведение. Может, животное так проголодалось или так соскучилось по общению, что радуется человеку? Козел бежал, словно его что-то подталкивало к Эрхарду. Возможно, сильный ветер. Но Эрхард ничего такого не заметил, а ветра в кратере почти нет.

Можно, наверное, возвращаться к машине.

Он услышал два громких гудка; возможно, Пондюэль напоминал, сколько прошло времени, и намекал, что пора возвращаться. Его ждет Богоматерь Кармельская и семья, которую он обещал угостить крабами в центре города. Интересно, зачем он так упорно давит на клаксон?

Эрхард подошел к краю и тут же бросил взгляд на козла; тот бежал прямо на него. Одну ногу он подволакивал и все же упорно бежал вперед. И вдруг он заметил темную человеческую фигуру, силуэт на фоне бледно-желтого неба, который устремился к нему слева. Пондюэль, наверное, положил руку на клаксон и дудит не переставая. Наконец неизвестный врезался в Эрхарда, и они оба покатились вниз по склону.

Эрхард старался прикрыть голову, обхватывал себя руками, а неизвестному – скорее всего, Хуану Паскуалю – удавалось наносить ему удары в челюсть и ребра, хотя оба катились вниз. Наконец они перестали катиться. Эрхард был совершенно разбит. Склонившись над ним, Хуан Паскуаль что-то поправлял на голове. Присмотревшись, Эрхард заметил, что в ухе у него крошечное устройство, похожее на жучка. Слуховой аппарат? Он выпал, пока они катились вниз.

Вид у Паскуаля был раздраженный.

Поправив свое устройство, Паскуаль начал молотить Эрхарда кулаками; руки у него были как узлы на старой веревке. Первые болезненные удары обрушились на лицо и ребра. Следующие – Эрхард уже не чувствовал, только слышал их.

– Мачо, что ты все время путаешься у меня под ногами? – проревел Хуан Паскуаль, продолжая наносить Эрхарду удары по ребрам.

– Я… все рассказал. Одному журналисту.

Хуан Паскуаль наклонился к Эрхарду почти вплотную.

– Ничего ты никому не рассказал. Ты сидел за решеткой. – Чтобы взбодрить Эрхарда, Паскуаль наотмашь ударил его по лицу. – Как ты меня нашел?

– Я все знаю… Об угоне судна. О тебе. О мертвом помощнике. И о младенце.

– О младенце? Имеешь в виду мальчишку? О мальчишке мне ничего не известно!

– Передай Палабрасу, что… я раскрыл карты… рассказал все.

– Палабрас уехал, а ты ни черта не рассказал.

Что-то мелькнуло в глазах Хуана Паскуаля, как будто он подошел слишком близко к огню.

– Ты болен, – вдруг догадался Эрхард. – Ты… больной!

Он вспомнил, каким видел Паскуаля в кафе утром несколько недель назад. Он тогда едва не падал с табурета. А еще он вдруг вспомнил, что говорил Рауль о своем друге Песке. Что он побывал в аду и вернулся. Тогда, слушая Рауля, Эрхард подумал: может быть, друг Рауля побывал на войне? Например, на Балканах в девяностых… Тогда туда ездили многие молодые испанцы. Но сейчас он уже ни в чем не был уверен, кроме одного: с Паскуалем что-то не так.

Выражение лица Паскуаля изменилось – совсем чуть-чуть, он полез в карман своей тонкой ветровки. Потом молниеносным движением набросил на шею Эрхарду пластиковую удавку и стал затягивать. Твердый пластик резал кожу. Всякий раз, как Паскуаль сильнее сдавливал ему шею, что-то щелкало. Эрхард успел сделать глубокий вдох, но теперь он не мог выдохнуть. Из него вышло совсем немного воздуха.

Не говоря ни слова, Паскуаль встал. Эрхард увидел его силуэт на фоне солнечных лучей. Его профиль был отчетливо виден, как на новой монете, отпечатанной на пыли и облаках. Паскуаль замахнулся ногой и ударил его; похоже, на подошвах у него стальные подковки. Он замахнулся во второй раз. В третий. Наверное, терпеть удары было бы легче, если бы с каждым из него не выходило все больше воздуха. Эрхард чувствовал себя пузырем в пузырчатой пленке, растянутой до предела, которая вот-вот лопнет изнутри.

Неожиданно Паскуаль схватил его за талию.

– Давай-ка дадим полиции работу. Наверное, несчастный случай с твоим такси ненадолго займет их!

Поскольку Эрхард больше не чувствовал ни рук, ни ног, гадал, не теряет ли он сознание – или уже потерял.

Паскуаль потянул его за собой вниз по склону. Ноги не слушались Эрхарда, волочились по камешкам. Он слышал скрип, а самих ног не чувствовал. Он перестал понимать, что с ним, только знал: что-то не так. Он даже смог удивиться, разве Паскуаль не видит, что в такси внизу кто-то есть? Разве не слышал, как Пондюэль гудел? Пондюэль наверняка увидел, как Паскуаль тащит Эрхарда; неужели он просто молча наблюдает? А если Паскуаль убьет их обоих?

Они добрались до тропы; Паскуаль ускорил шаг. Эрхард был как кукла в его руках.

– Ты жалкий олух, – почти нежно прошептал он Эрхарду на ухо. Выйдя на шоссе, Паскуаль бросил его на землю рядом с машиной.

– У тебя есть ключи или… – Паскуаль похлопал Эрхарда по карманам, но ключей не обнаружил. Тогда Паскуаль подошел к «лексусу» и распахнул дверцу. Сел. Эрхард был в полном замешательстве. Мысли в голове путались. Тело стало чужим. Но его мучил вопрос: где Пондюэль?

Он хватал ртом воздух и никак не мог надышаться. Неужели Паскуаль убил Пондюэля до того, как напасть на него?

Паскуаль завел мотор и тут же выскочил. Толкнул Эрхарда на водительское сиденье, поставил его ноги на педали.

– Ну вот. Теперь можешь ехать. – Паскуаль дернул рычаг переключения передач, и «лексус» покатился вниз. Эрхарду хотелось поднять голову. Надо было положить руки на руль, а ногу на тормоз. Но нет. Ничего не получалось. Он ничего не мог сделать.

– Счастливого пути! – крикнул Паскуаль.

Эрхард ждал, когда захлопнется дверца. Но вместо этого услышал странный звук: Паскуаль застонал.

– Твою мать!

Тук… тук… Что-то дважды ударило по машине, но она продолжала катиться вниз по гравию.

Эрхарду все же удалось схватить руль, но руки соскальзывали с гладкой кожи и падали ему на колени. Он заставил себя поднять голову, ловил ртом воздух. Стоило ему пошевелиться, как пластиковая удавка сильнее врезалась в шею. Машина катилась вниз. Быстрее. Он различил совсем немного света; желтый гравий на дорожке – и что-то багровое, вечернее небо, как если бы тропинка вела на небо. Если бы он мог кричать, он бы закричал. Он оседал вниз, стараясь надавить на педали. Жал на газ – машина набрала скорость, – а потом на тормоз. «Лексус» замедлил ход, но ненамного. Он услышал слева шум: кто-то бежал рядом с машиной. Паскуаль?

С трудом подняв голову, Эрхард увидел, что тропа впереди поворачивает. Он был не в состоянии вести машину. Она катилась к обрыву. Он задержал дыхание и надеялся, что потеряет сознание раньше, чем свалится в пропасть, и ничего не почувствует. До края метров пятьдесят или сто… Машина набирала скорость, и он больше не видел тропинку, только небо. Лобовое стекло похоже на клапан коробки, которая закрывается у него над головой. Зрение слабело. Ему хотелось выпрыгнуть из коробки, но его удерживала невидимая крышка. И вдруг кто-то распахнул дверцу, схватил его за рубашку и рывком вытащил наружу. Он ударился о дверцу головой, потом тяжело упал на землю. Его пронзила острая боль. Из него как будто вышибли весь дух, сил не осталось. Машина с грохотом рухнула с обрыва. Он услышал, как она бьется о скалы, и потерял сознание.

Глава 77

– Не успею я домой к девяти тридцати, – вот первые слова, которые услышал Эрхард. Не сразу он понял, что Пондюэль спас ему жизнь. В одной руке у Пондюэля была пластиковая удавка, в другой – складной нож. – По-моему, тот марикон больной на всю голову… Почему он хотел тебя убить? – спросил Пондюэль.

Эрхард жадно ловил ртом воздух; что-то мокрое катилось по его лбу. Он ощупал горло, свободное от удавки.

– Т-твоя машина, – с трудом хрипел он.

– Ты мой должник, старый псих. Кстати, там остались восемьсот семьдесят пять евро, которые ты мне заплатил.

– Где ты был?

Пондюэль объяснил. Ему надоело ждать, и он собирался уехать, но потом увидел, как Хуан Паскуаль несется прямо на Эрхарда. Он специально гудел, чтобы предупредить Эрхарда. Он не понимал, что происходит, но ему стало не по себе. Он решил подняться наверх, чтобы посмотреть, что там, но заплутал и вышел не в том месте. Правда, вовремя – увидел, как Паскуаль, которого Пондюэль назвал «бешеным придурком», волочит Эрхарда вниз по склону. Сначала Пондюэль решил, что Паскуаль собирается уехать вместе с Эрхардом; он поспешил вниз, собираясь перегородить путь фургону. Потом он увидел, что Паскуаль направился к его «лексусу». Взбешенный Пондюэль подобрал большой камень и обежал машину с другой стороны, собираясь ударить придурка по голове. Но Паскуаль его опередил: он включил передачу и толкнул машину вниз. Пондюэль ударил его камнем, но Паскуаль бросился на него, как разъяренный бык. Ему удалось дважды сбить Пондюэля с ног. В конце концов Пондюэль столкнул Паскуаля с утеса. Тот ударился головой и сразу отключился. Тогда Пондюэль побежал за машиной, надеясь спасти ее… То есть, конечно, спасти Эрхарда.

– Успел в последнюю секунду, – заключил Пондюэль. – У тебя кровь на шее, потому что пришлось подсунуть под пластик швейцарский армейский нож, иначе не получалось снять с тебя удавку… Да, еще пришлось разок ударить тебя в грудь, чтобы ты снова задышал. Уж извини.

– Где он?

– Там, наверху. Я обыскал его, нашел еще одну такую удавку и связал его. Теперь он никуда не денется. Я бы вызвал полицию, но мой мобильник остался в машине. И у тебя тоже нет телефона.

– Я видел, как он разговаривал по мобильнику. – Эрхард постепенно восстанавливался; дышать было уже не больно.

– Может быть, телефон есть в фургоне. Я не проверял. Зато ключи у меня здесь.

Эрхард какое-то время сидел без движения. Потом он приподнялся на локте и посмотрел на Пондюэля, качая головой.

– Не надо полиции. Пока не надо!

Пондюэль молча вскинул руки вверх.

Эрхард пытался встать. Ему казалось, что он весь разбит на мелкие кусочки, которые кое-как соединили проволокой и склеили… Он сделал несколько осторожных шажков и остановился.

– Сейчас подгоню фургон, – сказал Пондюэль и быстро зашагал к дороге.

Эрхард не представлял, что Пондюэль способен так быстро двигаться. Через несколько минут синий фургон тронулся с места и подъехал к Эрхарду. Поравнявшись с ним, Пондюэль остановился и спрыгнул на землю. Он усадил Эрхарда на пассажирское сиденье и показал ему черный мобильный телефон, найденный в кабине. Развернувшись, он отъехал немного назад. Эрхард заметил Паскуаля, который лежал в канаве у подножия невысокого утеса. Он был связан по рукам и ногам и все еще без сознания.

– Что с ним сделать? – спросил Пондюэль.

– Придется отвезти его в Корралехо.

Пондюэлю снова пришлось вылезти из фургона. Он выволок Паскуаля из канавы на дорогу, потом с трудом затащил в кузов. Эрхард не мог обернуться, но слышал, как Паскуаль гневно мычит. Они уезжали прочь от вулкана Кальдерон-Ондо. Эрхард полулежал на сиденье; у него жестоко ныло все тело. Он смотрел, как солнце впереди скрывается за горизонтом. Чем ближе они подбирались к городу, тем больше жалел Пондюэль свою разбитую машину. Он не знал, что скажет жене, не знал, как будет зарабатывать в следующие несколько дней.

Эрхард велел ему заявить о происшествии в полицию, как только он попадет домой. Пусть расскажет, как сумасшедший Отшельник взял его в заложники и угнал его машину. Полицейские ему поверят.

Пондюэль ни в чем не был уверен. Сказал, что у его жены, как у всех махореро, шестое чувство на подобную ложь.

– Такой навык есть у всех женщин, – заметил Эрхард, но Пондюэлю было не смешно; он с мрачным видом заметил, что Эрхард с бритой головой похож на грязного бомжа, на нищего.

Они подъехали к недостроенному отелю «Олимп». Пондюэль вышел, хлопнув дверцей. Скоро он растворился во мраке. Скорее всего, он свернул на тропинку, которая ведет мимо роскошных вилл в многоквартирный дом, где он живет с молодой женой. Эрхард не знал, как поступить с фургоном и с Хуаном Паскуалем. Тот как раз очнулся и заворочался.

– Эй, кто здесь?

Эрхард понял: Паскуаль не видел, кто его вырубил, а потом затащил в фургон. Они поменялись ролями. Он с трудом завел мотор, потом прижал к губам ворот футболки и рявкнул, подражая голосу Палабраса:

– Вопи сколько хочешь, друг мой! Тебя никто не услышит.

– Я сделал все, о чем вы меня просили! Все! Я позаботился о старике. Осталась только женщина. Позвольте мне доделать дело! Дайте мне шанс! Я должен принять лекарство, иначе мне будет плохо.

Эрхард размышлял.

– Я ничего тебе не дам, пока не буду уверен, что ты не пойдешь в полицию.

– Клянусь Пресвятой Девой Марией! Можете мне доверять.

– Что, если… что, если старик с кем-то поговорил? – решился спросить Эрхард, сильнее давя на газ, чтобы заглушить собственный голос.

– Что? – спросил Паскуаль.

– Что, если старик заговорил? – крикнул Эрхард и подумал: наверное, у Паскуаля сломался слуховой аппарат. А может, он вообще потерял его в схватке.

– Я о нем позабочусь!

– Тебя видели, дурак ты этакий!

– Кто? Когда меня видели?

– А ты сам как думаешь?

– Что?

– В квартире. В тот день, когда избили Беатрис Колини. Тебя видела соседка из дома напротив.

Молчание, а потом:

– Я же говорил вам, что это не я! Наверх поднимался Рауль; сказал, что ему нужно позвонить. После того как он… разобрался со шлюхой, мы поехали к нему домой. Он велел мне подождать снаружи, а сам вошел и стал ссориться с Колини. Я звал его, но он не впускал меня, пока не стало слишком поздно. Я предложил заняться стариком, который спал наверху, на террасе. Но Рауль мне запретил.

У Эрхарда закружилась голова.

– Что ты сделал со шлюхой?

– Что?

– Что ты сделал со шлюхой?

– Я ведь все вам рассказал. Вы знаете, что я сделал.

– А ты напомни.

Пауза. Потом Паскуаль сильнее забился, ударил пятками в пол.

– Мать твою! Кто там? Палабрас, это вы?

– Ты убил ее.

– Какого хрена? Вы же знаете, что…

Эрхард завел мотор и тут же выскочил из фургона. Его ужасно мутило; сейчас его вывернет наизнанку; он вспомнил съеденную днем креветку. Но, ловя ртом воздух, он чувствовал запах морской соли и холодного бетона. Запахи его успокоили. Приступ тошноты прошел.

Еще несколько кусочков головоломки встали на место.

Конечно, Алина не сама спрыгнула с крыши, конечно, ее столкнули. Почему он раньше не подумал о такой возможности? С чего взял, что никто не знает, где она? Он ведь сам рассказал о ней Раулю! Он испытывал облегчение и в то же время гнев. Она не спрыгнула с крыши, боясь его, Эрхарда. Ее столкнули Рауль или его дружок Песке. Они заставили ее повеситься. Преднамеренно. Зверски убили запутавшуюся, глупую девицу, а потом решили, что вину возложат на Эрхарда…

Бросив фургон, он пошел через недостроенный отель. Во многих отношениях отель можно назвать островом в миниатюре. Недострой – отражение больших амбиций, распространенной коррупции, отвратительного управления и планирования. Но кроме того, отель можно назвать довольно поэтичным: куча мусора, похожая на отрыжку какого-нибудь бедного архитектора, план, кое-как намалеванный на чертежной доске и размазанный рукавом. В свете фар он увидел то, что должно было стать рестораном или кафетерием с лестницей, площадку и стену с окнами, выходящими на океан. Немецкие домохозяйки и самодовольные русские могли расхаживать вокруг шведского стола, в то время как двадцать или тридцать уроженцев Западной Африки и молодых испанцев носились бы по залу и наполняли опустевшие подносы свежим инжиром, дымящимися тортильями и местными моллюсками. Гости сидели бы в плюшевых креслах, пили шампанское и любовались видом на океан и на город. Правда, океана почти не видно из-за живой изгороди и гигантских скал, но часть скал после постройки отеля наверняка взорвали бы динамитом. В изменчивом мире приятно ощущать нечто постоянное. Например, долгострой, который, скорее всего, никогда не будет завершен. Когда-нибудь все здесь сровняют с землей.

Он топтал смятый целлофановый пакет из «Гипердино», с логотипом в виде глупого зеленого динозавра с ярко-красным языком. Больше всего на свете ему хотелось вытащить неумелого дурня Паскуаля из фургона и избить до полусмерти. Найти старую трубу и размозжить ему башку. Правда, ни к чему хорошему это не приведет. Моряк всего лишь выполнял приказы, которые отдавал ему Эммануэль Палабрас. Иначе и быть не могло. Паскуаль сказал: «Осталась только женщина». Кого он имел в виду? Неужели Монику?! Наверное, они думают, что Монике что-то известно.

Эрхард схватил мешок и нахлобучил себе на голову, пробуя вдохнуть. Мешок пах плесенью. Стащив мешок с головы, он открыл дверцу и с трудом забрался в кузов фургона. В одном углу виднелась темная куча – это Паскуаль. Моряк дергался, когда в кузов залезал Эрхард. Он ругался, когда Эрхард схватил его за горло и натянул мешок ему на голову.

– Зачем ты столкнул за борт помощника капитана?

– Ты кто, мать твою?

Эрхард изо всех сил ударил его ногой по почкам. Целлофановый пакет шуршал; он то надувался, то опадал вместе с дыханием Паскуаля.

– Почему ты убил его? Скажи, и я сниму пакет. – Эрхард больше не видел его лица.

Паскуаль дышал со свистом.

– Он наврал, что он помощник капитана… наркоман долбаный! Сними, сними его! – Пакет прилип к его губам.

– Он не хотел, чтобы вы перегружали контейнеры.

– От него не было никакого толку, и он все время что-то вопил про какого-то ребенка. Все так смешалось, а у нас была работа.

Эрхард снова ударил его ногой:

– Женщина… что ты с ней сделаешь?

– О чем ты?

Эрхард продолжал вымещать свою ярость на Паскуале.

– Что ты сделаешь с женщиной?

Наконец, Паскуаль затих. Одна из пластиковых полос, которыми он душил Эрхарда, валялась на полу фургона. Эрхард поднял ее и задумался. Не отплатить ли ему тем же? Но вместо этого он засунул полоску в задний карман, сорвал мешок с головы Паскуаля и выбрался из фургона.

Только один человек способен все прекратить – не допустить самое страшное.

Мобильник Паскуаля лежал за ручником. Эрхард открыл его со щелчком и посмотрел на кнопки. Вбил номер Эммануэля Палабраса, но ничего не произошло. Тогда он нажал большую зеленую кнопку, на которой изображен телефон, и услышал гудки. Шесть, семь, восемь. Наконец, кто-то ответил:

– Да.

Все просто и ясно. Это Палабрас. Он сдержан; он ждет.

– Подонок, мать твою, – выкрикнул Эрхард. Он не мог придумать более подходящих слов для начала разговора.

– Почему ты не мог просто оставить все как есть? Зачем тебе понадобилось изображать героя?

– Мне хотелось показать, какой ты на самом деле. Вывести тебя на чистую воду…

– Что ж, я рад, что ты позвонил. А я все думал, когда получу от тебя весточку.

– Заткнись, ханжа. Рядом со мной твой приспешник.

Палабрас довольно долго молчал и наконец произнес:

– Понятия не имею, кого ты имеешь в виду.

– Он сообщил мне массу интересных подробностей.

– Поверь мне, я правда не знаю, кого ты имеешь в виду.

– Заткни свою…

– Настройщик, очень советую тебе помолчать и послушать. Наша маленькая… как бы ее получше назвать… подружка здесь, у меня. Я все знаю, очень трогательная история.

Эрхард оцепенел.

– Ты лучше…

– Я ничего ей не сделаю. Но если ты не начнешь вести себя разумно, мне придется положить конец ее жалкому существованию.

– Дай мне поговорить с ней!

Палабрас засмеялся:

– Ты такой хороший, что просто не верится. Она не слишком разговорчива и, даже если бы могла говорить, несомненно, скучала бы по твоему обществу. А пока, прошу тебя, делай то, что я говорю.

– Сделаю все, о чем ты попросишь. Только не причиняй ей вреда.

– Приезжай сюда. Сейчас же. Порт в Корралехо. И на сей раз сядь на ту посудину, которую я тебе назвал. Она привезет тебя сюда. И мы поговорим.

– Куда «сюда»? – переспросил Эрхард, но Палабрас уже отключился.

Он побрел по пляжу. Туфли он сбросил; песок приятно холодил босые ступни. Город и порт украшены разноцветными фонариками; к небу поднимались обрывки самой разной музыки. Каждый следующий шаг давался ему все труднее. На него наваливалась усталость. Он не представлял, как вернется к прежней жизни, как снова станет собой. Все равно что вести машину с течью в бензобаке и с проколотыми шинами. Если он приедет вовремя, то только потому, что не перестает думать о Монике. По какой-то причине он все время вспоминал ее белый живот и разбитые цветочные горшки. Этот образ как будто подталкивал его вперед, и он ковылял и ковылял по песку.

Паскуаля он бросил в фургоне; вряд ли тот сумеет убежать. Его необходимо держать про запас, как козырную карту, которую можно выложить в случае необходимости. Палабрас отказался признать знакомство с Паскуалем; Эрхард снова думал о том, что ему нужны доказательства. Он взял бы фургон, но нечего было и думать проехать через весь город в праздник Богоматери Кармельской. Почти весь город перекрыт для движения транспорта, а порт кишит людьми.

На пляже соорудили павильоны, где гости некоторых прибрежных отелей могли ужинать, наслаждаясь великолепным видом; счастливчики взволнованно и громко переговаривались. Все ждали кульминации праздника: последнего путешествия Богоматери Кармельской на флотилии, сопровождаемое мощным салютом, который будет видно даже в Маханичо. Эрхард подумал: сейчас он, наверное, похож на какого-нибудь местного жулика, который делает скульптуры из песка. Несколько туристов, пребывающих в эйфории, поздоровались с ним и крикнули: «Святая Кармен!»

Он подошел к переполненному, запруженному толпой променаду. Взрослые поднимали винные бокалы, целовались над пустыми тарелками, с шумом выхлебывая остатки своих дайкири. Дети ползали под столами вместе с собаками и кошками;

уличные торговцы ловили зазевавшихся туристов и повязывали им на запястья браслеты. Здесь больше шума, но также и светлее; Эрхард даже боялся, что его заметит полицейский, который отдыхал у входа в ювелирный магазин. Но вскоре он слился с толпой и понял, что заметить его трудно, почти невозможно. Проходя мимо кафе «Адзура», он увидел внучку Билла Хаджи за барной стойкой. Он ускорил шаг и зигзагами двинулся к порту.

Глава 78

Красный корабль тихо пыхтел, выходя в открытое море. Человек, стоящий за штурвалом, был совсем не такой страшный, как рисовалось Эрхарду. Он был сосредоточен на том, чтобы не врезаться в маленькие ялики и надувные лодки, заполненные людьми. Все ждали спуска флотилии на воду. Из-за массы факелов казалось, что весь пляж горит.

Сначала Эрхард решил, что они подойдут к какой-нибудь большой яхте – они стояли чуть дальше. Но кораблик обошел скопление судов, как будто его обитатели не хотели тревожить спящих. Они двигались к черной точке на горизонте.

Остров Лобос.

Несимпатичный и независимый, любимый рыбаками, птицами, редкими туристами и, в шестидесятых годах прошлого века, Джоном Колтрейном. Незадолго до смерти Колтрейн настоял на том, чтобы дать концерт под открытым небом вместе с величайшими джазовыми исполнителями своего времени. Концерт состоялся на открытой террасе единственного на Лобосе кафе. Перед тем Колтрейн провел на острове несколько недель в одиночестве; он жил в хижине с видом на пляж, куда заплывали тюлени. Теперь тюленей там нет. Однажды утром Колтрейн увидел, как человек идет по воде с Фуэртевентуры – как он позже говорил, человек был похож на него самого; обнаженный человек, с ног до головы украшенный татуировками с изображением нот. Колтрейн назвал его Огунде.

Сегодня остров Лобос похож на теневую часть Корралехо. Там совершенно нет света и звука. Святилище тишины на носу корабля. И хотя кораблик переваливал через волны с неплохой скоростью, остров как будто не рос и не приближался, а то исчезал, то вновь появлялся между волнами. Эрхард прислонился к ограждению и стал забрасывать капитана вопросами, но капитан жевал незажженную сигарету и не отвечал. Потом перед ними вдруг возник узкий деревянный причал, протянувшийся с берега; капитан подошел к нему осторожно и плавно. Экипаж пришвартовался; механик заглушил двигатель. Кругом было тихо и совершенно темно. Чувствуя себя ничтожным и крошечным, Эрхард ненадолго забыл, зачем он здесь. Он послушно последовал за капитаном и спустился на причал. Под босыми ступнями – старые деревянные доски. Эрхард бывал на Лобосе, но еще ни разу не приплывал сюда после заката. Во второй половине дня всех гостей отправили домой. Как будто они не в состоянии понять, какие силы управляют островом по ночам. Скоро Эрхард это выяснит.

Они шли в гору; поднимались по узким тропинкам, блестящим в темноте. Сначала Эрхарду казалось, что это оптическая иллюзия, но скрип его шагов и покалывание в ногах свидетельствовали о том, что тропинки покрыты раковинами мидий, чей белый жемчуг тускло мерцает в лунном свете.

Когда они поднялись на вершину холма, Эрхард увидел внизу на другой стороне бухточку и несколько квадратных строений. Они больше походили не на обычные дома, а на бунгало у воды. Признаков жизни он не заметил. Слышно было только океан: шумел прибой где-то в километре от них.

Наконец капитан остановился и показал на конец тропы. Их окружала неприветливая темнота, и Эрхард уже собирался спросить, на что это он показывает. Но капитан быстро ушел, он спешил вернуться на свой корабль.

Шагнув во мрак, Эрхард дотронулся до каких-то перил. Глаза немного привыкли к темноте, и он увидел впереди утес.

Почему-то ему все время казалось, что он вот-вот упадет в какую-нибудь огромную яму, где обнаружит бледную, обнаженную и мертвую Монику. Но когда он подошел достаточно близко к утесу, чтобы почувствовать идущее от него тепло, заметил в расселине маленькую хижину; из прямоугольника за дверью лился желтый свет.

– Заходи! – послышалось сзади. Узнав голос, Эрхард вздохнул с облегчением.

– Учти, Чарлз, я и сейчас могу убежать от тебя!

– Не можешь, пока у меня есть вот это. – В глаза Эрхарду ударил яркий свет, почти ослепив его. Карманный фонарь.

В такой темноте фонарь – действенное оружие. Чарлз подтолкнул Эрхарда к двери, которая открывалась изнутри. – Входи!

– Что с тобой, Настройщик? Ты похож на жалкого туриста! – Фигура Эммануэля Палабраса заполнила весь проем. На нем было нечто похожее на красно-золотой цирковой шатер. Он заметил, как Эрхард пристально смотрит на него. – Богоматерь Кармельская. – Палабрас поводил рукой, словно приглашал Эрхарда принять участие в празднике.

Как обычно, Палабрас был окружен свитой. Эрхард увидел целую толпу девушек-масаи; они сидели в креслах-качалках, на деревянных скамьях и других предметах мебели. Всего он насчитал восемь девушек – казалось, все они родные или двоюродные сестры; все были черны как смоль. Палабрас пытался объяснить, почему остров Лобос – лучшее место для того, чтобы провести сегодняшний вечер, но Эрхард его не слушал. Он обшаривал комнату взглядом, пытаясь угадать, где они держат Монику. Мощная лампа была прикреплена к стене, выкрашенной синей краской; краска выцвела и облупилась. На той же стене висел старый рваный плакат с изображением Педро Хереса Сегундо, исполнителя баллад. Напротив Эрхард увидел красную дверь. Из-за нее доносился странный стук, как будто по ней бьют водопроводной трубой.

– Ищешь свою подружку? Она там, в соседней комнате; за ней там ухаживают.

Эрхард понял, что это значит, и, сжав кулаки, двинулся на Палабраса. Чарлз схватил его за плечо.

– Не делай того, о чем потом пожалеешь, – предупредил Палабрас. – Ничего не изменится от того, что ты сейчас набросишься на меня. Как видишь, я довольно терпелив, и неоднократно не позволял тебе погубить все для себя и для других.

– Хочу ее увидеть. Хочу убедиться, что она не пострадала.

– Ей лучше, чем в последний раз, когда ты ее видел; вот что я тебе могу сказать.

Эрхард вспомнил свой последний разговор с Моникой. Как она тогда злилась!

– Не прикасайся к ней!

Палабрас вскинул руки вверх. Эрхард посмотрел на него в упор. Ему трудно было поверить, что человек, с которым он давно знаком, оказался таким подлецом.

– Зачем? Зачем ты это делаешь? Чтобы доказать, как ты силен? Из-за денег? Или просто потому, что ты больной на голову?

– Виной всему любовь. И больше ничего.

– Что?!

– Не понимаешь, да? Безусловная любовь. Преданность.

Эрхард засмеялся:

– Какие ты, оказывается, знаешь красивые слова!

– Пятнадцатое сентября девяносто пятого года.

– При чем тут это?

Стук продолжался. К нему присоединился скрежет. Палабрас жестом велел Чарлзу отойти и попросил его прекратить это. Чарлз пожал плечами и вошел в помещение за красной дверью.

– Пятнадцатое сентября девяносто пятого года, – повторил Палабрас. – Твоя жена вошла в гостиную, чтобы узнать, почему ты не ложишься спать. Где ты? Где отец ее дочерей, где любовь всей ее жизни? Вы столько пережили вдвоем… То, что происходит, ее очень печалит. Ты знал это, Эрхард?

Эрхарда била дрожь; ему показалось, что его тело превратилось в желе, готовое взорваться.

– Ты не знаешь, о чем говоришь! Ты не знаешь, что у нас случилось!

– Я только хочу сказать, что ты понятия не имеешь, что такое любовь. Такая любовь, когда готов на все. Чего бы это ни стоило.

– Какое отношение все происходящее имеет к любви?

– Хочешь верь, хочешь не верь, но я очень к тебе привязался, мой молчаливый, виноватый Настройщик. Год за годом ты помогал мне, настраивал мой рояль, но никогда ни о чем меня не просил: ни помощи моей, ни денег. Ты настоящий друг. И все же ты медленно отравлял моего сына, настраивая его против меня.

– Я никогда не…

– Он прислушивался к тебе. Все, что ты говоришь, – правильно, просто и интересно.

– Он не слушал меня. Ему было наплевать.

– Что же в такой ситуации делать отцу? Опустить руки? Пожертвовать собой? Допустить, чтобы сын ушел из семьи? Или сделать все, что можно, чтобы сохранить семью?

Выйдя из-за красной двери, Чарлз что-то прошептал Палабрасу на ухо.

– А ты, оказывается, гораздо хуже, чем я думал, – сказал Эрхард. – Для того, что ты сделал, нет оправданий… никаких!

– Не продолжай. Моя матушка, Царствие ей Небесное, бывало, говорила о стыде. Но стыд никогда ни к чему не приводил. Чего нельзя сказать о любви. Ради любви необходимо чем-то жертвовать.

– Палабрас, они люди. Ты не имеешь права решать, кому жить, а кому умирать. Ты преступник, и ты ответишь за свои преступления.

– Именно этого я и боялся. Необдуманных и беспочвенных обвинений.

– У меня есть доказательство. Оно спрятано в надежном месте, но, если со мной что-нибудь случится, ты прочтешь обо всем в газете. У меня есть свидетель. Он многое видел!

Эммануэль Палабрас, не глядя, опустился в одно из кресел; сзади его тут же обняли четыре черных руки. Он широко улыбнулся.

– Просил же я тебя не играть в детектива! Такая работа тебе не слишком хорошо удается.

– Мне известно больше, чем ты думаешь.

– Ты забываешь о собственной роли во всем происходящем.

– О чем ты?

– Где ты взял труп?

– Какой труп?

– Кого похоронили вместо Беатрис? Кто та девушка?

Эрхард оцепенел. Должно быть, они нашли в квартире Рауля тело Би.

– Та самая девушка, которую вы убили в моем доме в Маханичо. Проститутка. Я спасал Би от тебя. Вот что я сделал!

Эммануэль Палабрас засмеялся. Его смех обескуражил Эрхарда, потому что его слова, похоже, показались Палабрасу новыми.

– И как же все обернулось?

– Но ведь не я убил ее! Ты убил ее вместе со своим сыном и психопатом Паскуалем!

– По словам доктора Фальяндо, аппарат отключил именно ты. Хотя он и просил тебя этого не делать.

– Она очень страдала. Она бы все равно не выжила.

Видимо, Палабрас сцапал доктора, понял Эрхард.

– И кто же из нас теперь решает, кому жить, а кому умирать?

– Ты извращаешь мои слова.

– Разве не так поступаем мы все?

– И что же дальше? Ты отправишь меня в открытое море и прикажешь выкинуть за борт? Что ж, давай. Что бы ни случилось, история выплывет наружу. Даже сейчас, пока мы разговариваем, один журналист пишет репортаж.

– Не скрою, мне действительно очень хочется тебя утопить. Конечно, не лично. Я мог бы поручить дело Чарлзу. Тогда все сразу станет проще. Но у Чарлза еще не зажила нога; кроме того, несмотря ни на что, я тебе зла не желаю.

– А вот Хуан Паскуаль говорит другое. Он сегодня пытался меня задушить. По твоему приказу.

– Ты все-таки меня не слушаешь. Я не имею никакого отношения к Паскуалю. И я никому не приказывал тебя убивать. Да, я попросил моего друга в полицейском управлении арестовать и допросить тебя, но ведь я же тебя и вытащил! Ты ничего не сказал молодому полицейскому. Держался молодцом, не выдал меня… Я надеялся, что сегодня ты сядешь на корабль, и мы отвезем тебя в Марокко. Там ты жил бы с милой маленькой женщиной в глиняной хижине. И вдруг ты сбежал. Ты убежал от Чарлза, побрился наголо, а потом пропал. А теперь ты, вне себя от ярости, уверяешь, что за всем стою я.

– Ты нанял Хуана Паскуаля, ты же угнал собственный корабль, чтобы получить страховку. Ты убил родного сына и дал мне его чертову работу, чтобы легче было следить за мной. Ты бы убил и Беатрис, если бы знал, что она жива.

Палабрас вздохнул.

– Покажи ему, – велел он Чарлзу.

Чарлз подтолкнул Эрхарда к красной двери. Они вошли в большую комнату, освещенную еще одной мощной лампой на потолке; от нее шел свет, как в инкубаторе. За ними, как любопытные кошки, семенили девушки-масаи; все они льнули к Эрхарду. От них пахло благовониями.

Посреди комнаты стояла инвалидная коляска и штатив с капельницей; рядом – обыкновенное кресло. В инвалидной коляске сидела женщина. Голова ее лежала на изголовье, изо рта вытекала слюна. Эрхард не сразу узнал Беатрис. Сердце у него упало. Он одновременно был подавлен и счастлив, печален и зол. Он думал, что там, в квартире, видел ее в последний раз. Он уже попрощался с ней. А она воскресла. Точнее, ее реанимировали. Она дышала сама; никакого аппарата не было. Беатрис шумно втягивала в себя воздух, как будто она в горах. При каждом вдохе ее затылок ударялся о подголовник кресла. Она дрожала всем телом.

Эрхард лишился дара речи.

– Эй! – крикнул кто-то из-за деревянной двери.

Но Эрхард не сводил взгляда с Беатрис. Смотрел, какой она стала… какой он ее сделал. Ее лишили всего – тела, имени, жизни. Потому что он слышал голос, который сказал: «Помоги мне… отпусти меня».

Палабрас положил руку ей на плечо.

– Фальяндо связался со мной, потому что испугался. Очень умно с его стороны. Он рассказал мне все. Что ты прятал ее, мыл – и все остальное. Твой поступок достоин уважения, и все-таки, по-моему, ты чокнутый. Никогда не пойму, почему ты это делал, но, должно быть, у тебя имелись свои причины. Во всяком случае, ты ее не трахнул. Доктор проверял.

– Я ничего не обязан тебе объяснять.

– Ты мог бы хотя бы делать свое дело и не путаться у меня под ногами. Как ты не понимаешь? Я дал тебе шанс. Но ты сам все губишь.

– Эй!

Опять тот же голос. На сей раз его сопровождал сильный стук в дверь.

Палабрас подозвал к себе Чарлза.

– Я думал, ты позаботился о нем?

– Он должен был отключиться за секунду, – оправдывался Чарлз.

– Кто там у тебя? – спросил Эрхард, направляясь к двери.

– Эй! Эрхард?

Эрхард наконец узнал голос. Он ниже и более хриплый, как будто им несколько месяцев не пользовались. Но сомнений относительно того, кому принадлежит голос, у него не было.

– Рауль?! Рауль, какого дьявола?

– Эрхард!

Чарлз перегораживал дверь и возился с большим черным навесным замком, открывая его.

– Тихо! Я велел тебе сидеть тихо!

– Почему он там? – спросил Эрхард, непонимающе глядя на замок.

– Эрхард, выпусти меня! Скажи, пусть меня выпустят!

– Что за черт? Что здесь происходит?

– Не вмешивайся, – сердито бросил Палабрас, тыча своей тростью между Эрхардом и Чарлзом, не давая Эрхарду приблизиться к замку.

Эрхард прикрыл голову руками и бросился на Чарлза. От неожиданности здоровяк со всей силы ударился о дверь, срывая ее с петель. Эрхард и Чарлз кучей повалились на пол, и в свете, проникающем в мрачную, узкую каморку, Эрхард увидел Рауля – изменившегося Рауля в спортивном костюме, с бородой и длинными спутанными волосами. Он напомнил Эрхарду исхудавшего Саддама Хусейна в тот день, когда его извлекли из пещеры в Адваре. Со странным блеском в глазах и сумасшедшим выражением лица. Какое-то время Рауль смотрел на Эрхарда и Чарлза; потом отобрал у Чарлза костыль и пулей вылетел из комнаты, как будто только и ждал такого случая. Эрхард попробовал подняться, но на нем лежал здоровяк телохранитель, рычащий от боли. Гипс треснул; из-под него виднелась молочно-белая нога. Он что-то кричал, но Эрхард не понимал ни слова. Впервые он задумался, кто Чарлз по национальности – француз, фламандец? Кожа у него светлее, чем у большинства испанцев, волосы не такие курчавые. Встав на ноги, Эрхард услышал, как Палабрас зовет девушек-масаи на помощь.

– Я сейчас! – пропыхтел Чарлз.

Обернувшись, Эрхард увидел, что Палабрас лежит на полу; его губы и борода в крови. Он выглядел слабым и старым. Девушки-масаи надели на него очки, но они криво сидели на переносице. Они подали ему трость, которая, очевидно, отлетела в противоположный угол комнаты. У одной девушки губы тоже были разбиты в кровь. Чарлз засеменил к ним, как будто его тянули на невидимой веревке.

– Пусть себе бежит, Карлито, – с трудом произнес Палабрас. – Сегодня ни одна лодка не уйдет с острова, так что до завтрашнего утра он никуда не денется. Он хороший пловец, но он знает… что… в том состоянии, в каком он сейчас, далеко ему не уплыть.

Чарлз посмотрел на Палабраса и заковылял прочь из домика.

– Карлито, стой! – Не в силах кричать, Палабрас протянул руку. – Ну и работнички у меня… каждый делает что хочет. У него давно руки чешутся задать парню трепку. Последние несколько недель ему приходится обуздывать свои порывы, но у него руки чешутся всякий раз, как выпадает возможность.

– Какого дьявола? Рауль твой сын! Зачем ты посадил его под замок? Разве он выполнял не твои приказы?

– Молчи, глупец! Ты ничего не понимаешь. За всем стоит он… Ты правда не догадываешься? Я пытался защитить его, держать подальше. Я люблю своего сына, но этот тупица ни одно дело не в состоянии сделать как надо. Даже украсть у родного отца и то не может.

Эрхард пристально смотрел на Палабраса, пытаясь понять, правду тот говорит или снова выдумывает. Темные глаза Палабраса за слегка тонированными очками выглядели усталыми, воспаленными, как будто он несколько минут не моргал.

– На что ты намекаешь? Значит, «Морскую Гестию» угнал Рауль?

– Не он лично, но он за всем стоял. Он знал людей, которые могут провернуть такое дельце. Конечно, ему кое-кто помогал.

– Хуан Паскуаль?

– Что ты заладил – «Паскуаль, Паскуаль»… Я имею в виду крупную рыбу. Я бы назвал их закаленными стариками. «Три Папы», «Лос Трес Папас».

Одна из девушек подала Палабрасу стакан молока; он быстро и беззвучно выпил его.

– Я думал, один из «Трех Пап» – ты.

Палабрас отдал стакан девушке и попытался засмеяться, но сморщился от боли и дотронулся пальцами до разбитых губ.

– Да, хотел! Когда-то. А потом понял, что для меня они слишком мелки. Все, чем они занимаются, незаконно. Я предпочитаю смешивать, брать лучшее из обоих миров.

Он махнул рукой в сторону своих девушек; те закивали, как будто поняли, что он имеет в виду. Может быть, так и есть.

– Но если за всем стоят «Три Папы», при чем здесь Рауль?

– Рауль есть Рауль. Как-то в детстве он украл у меня бумажник и купил мне подарок – золотую машинку для обрезания кончиков сигар. Он всегда был таким; стремился любым способом произвести впечатление. Ты ему помогал, лишал его идиотские шутки злости. Благодаря тебе он иногда начинал думать. По какой-то причине ему нравилось все, что ты говорил и делал. Но его девушка… – Палабрас показал на инвалидное кресло, в котором сидела Беатрис – точнее, то, во что она превратилась. – С ней все стало еще хуже. Из-за нее он требовал все больше и больше. Хотел больше денег, больше власти, лучшую работу. Он ненавидел свою работу. Понимаешь, о чем я? Так что я давно был готов к чему-то такому. Я знал: рано или поздно что-нибудь случится. Я пытался чем-то занять его, чтобы он не наделал глупостей, но потом… в общем, что случилось, то случилось.

– Она не виновата. Она никогда ни о чем его не просила!

– Кьен сабе… Как знать… – Палабрас вскинул руку вверх. – Наверное, он слишком быстро вырос из коротких штанишек и резко поглупел.

Эрхард не знал, чему верить.

– Значит, Рауль сговорился с «Тремя Папами», чтобы угнать корабль?

– Маленький паршивец все для них сделал.

– Как ты догадался?

– Он начал плохо отзываться о тебе. Уверял, что именно ты тайно помогал «Трем Папам» избавиться от подлого перебежчика Федерико Молино.

– Почему он так говорил?

– Наверное, хотел, чтобы тебя положили в больницу. Он понимал: если это сделает он, я тебя вытащу, и все запутается. Так что он пытался убедить меня разобраться с тобой.

– Зачем? – Эрхард сел в кресло рядом с Беатрис.

– Вот и я тоже не понимал. Обещал последить за тобой, а сам начал следить за ним.

– И что?

– Мы поняли: что-то не так, когда Марио, племянник Чарлза, увидел, как Рауль едет к тебе домой, хотя ты в то время находился у него на квартире. Он столкнул какую-то девушку с крыши.

– Марио? Такой дохляк с лошадиными зубами?

Эрхард вспомнил молодого парня, который сидел напротив «Ла Мар Роха» в то утро, когда он наткнулся на Рауля.

– Сложением он пошел не в Чарлза, это точно.

– Значит, Чарлз, или этот Марио, пошли на квартиру к Раулю, избили Беатрис и выволокли оттуда Рауля?

– Не совсем. Мы ничего не знали о Беатрис, пока ты не позвонил в полицию. Мы следили за Раулем. Он со своим ненормальным приятелем ненадолго поднялся в квартиру, но вскоре оба ушли. Они были очень заняты; сразу помчались в порт. Очевидно, куда-то направлялись. Когда Рауль остался в машине один и разговаривал по мобильному телефону, Чарлз и Марио его схватили. Мы оттащили его на корабль и привезли сюда.

– С ним был Песке, Хуан Паскуаль, – сказал Эрхард в основном себе самому. – А как же снимок, сделанный в аэропорту? Мне говорили о нем в полиции, якобы кто-то видел, как Рауль садится в самолет… А как же списки пассажиров?

– Тут не обошлось без нашей помощи.

Эрхард старался уследить за ходом мысли собеседника, но все равно ничего не понимал. Рауль никуда не улетел. Он все время был здесь. Сомневаться не приходится. Убив Алину в Маханичо, он примчался к себе домой и в приступе злости или досады разбил голову Беатрис, хотя и знал, что ей в прошлом делали трепанацию… Надеясь, что этого достаточно, он запихнул ее в платяной шкаф.

– Ты обязан позаботиться о ней. – Эрхард показал на Беатрис. – Это твой долг как свекра. Что бы ни случилось. Положи ее в хорошую больницу. Добейся, чтобы за ней был хороший уход.

– Ты ничего не имеешь права у меня требовать, – заявил Палабрас, но в его голосе не было слышно убежденности.

– В некотором смысле имею.

Вернулся Чарлз; его левая нога торчала из гипса.

– Парень сбежал к «Ла Раске». Он нашел гребную шлюпку. Я слышал, как он орал на старого Хорхе, требуя весла.

– А моторка?

– Он ее не заметил.

– Так почему же ты его не остановил?

– Ты велел мне отпустить его.

– Нет, я не хочу, чтобы он убежал с острова!

– Мать твою, – выругался Чарлз. Повернулся и ушел.

Эрхард с трудом заставил себя встать из кресла и заковылял следом. Сзади до него доносились крики Палабраса, но темнота быстро поглотила их. Становилось поздно. Ночь была теплая; взошла луна, и вокруг уже не черно, а серо. Эрхард искал Чарлза по белому гипсу и его фонарику, луч которого бегал, как палец по клавишам пианино. Они не шли по тропинке, а срезали дорогу между скалами. Дважды Эрхард поскальзывался и падал – он был босой. И все же он постепенно догнал Чарлза. Каждый шаг на острых камнях отдавал болью, но он заставлял себя двигаться вперед.

Берег метрах в двухстах ниже; хотя океан относительно спокойный, поскольку с запада или юго-запада дул легчайший бриз, прибой казался сильным. У воды стояли еще несколько бунгало; из них доносились голоса. В темноте перекликались девушки-масаи – искали друг друга.

Чарлз подошел к бунгало, спросил у кого-то: «Куда он пошел?» – и махнул фонарем.

Если Рауль выбрался из бухточки, думал Эрхард, скорее всего, он направляется на юго-запад. Но течение вынесет его в открытый океан восточнее Лобоса. В открытом море трудно грести против ветра. Уйдет много времени и сил на то, чтобы обойти узкий полуостров. Рауль, наверное, злится, и злость придает ему сил. Первое время он будет грести как сумасшедший.

Вместо того чтобы спуститься дальше, к бунгало, Эрхард повернул на север и ускорил шаг. Луна скрылась, и остров погрузился во тьму, поэтому он полагался на свое чутье и неуверенно ставил ноги, надеясь, что они найдут точки опоры на мягкой земле. Рокот прибоя подсказывал, где вода; с тихим шорохом со склона осыпались камешки слева от него. Судя по всему, он шел по скальному основанию.

Вот и перешеек. Теперь вода по обе стороны от него, а все камни кажутся черными. Он осторожно двигался к краю перешейка и смотрел на ту сторону бухты. Судя по звукам, Чарлз спустил на воду моторную лодку. Двигатель пыхтел, но не желал заводиться; Чарлз ругался. Наконец двигатель ожил. Лодка пошла по ветру, на юг. Чарлз светил себе фонарем. Эрхард понимал, что Чарлз ищет Рауля не там, где нужно. Ругательства, которые он слышал, доносились откуда-то впереди. Оставалось не больше пяти метров перешейка. Дальше он сливался с широким, черным Атлантическим океаном, и больше земли отсюда и до Африки нет. Эрхард продолжал осторожно брести вперед, стараясь не упасть. Помимо рокота мотора, он слышал странный глухой стук. Как будто деревянные башмаки стучат по ведру, плавник бился о пирс или человек, который не умеет грести, без толку молотит веслами по воде. Рауль Палабрас пытался увести лодку от рифов; он беспорядочно махал веслами. Греб то вперед, то назад. Моторная лодка ушла далеко вперед. Но движения Рауля делались все более отчаянными. Эрхард вглядывался в темноту, думая, на какие обломки скал можно наступить, чтобы быстро добраться до шлюпки, но в этот миг Рауль сделал мощный рывок, и шлюпка проплыла четыре-пять метров по течению. В слабом мерцании луны Эрхард смотрел, как Рауль вкладывает в греблю все силы. Шлюпка медленно отошла от рифов и слилась с темной водой.

Эрхард думал, не позвать ли Чарлза. Но мотора он больше не слышал. В самом лучшем случае его услышат обитатели хижин. Но поскольку Чарлз далеко, скорее всего, пройдет слишком много времени, прежде чем кто-нибудь из обитателей бунгало выведет лодку и догонит Чарлза.

Эрхард спрыгнул с камней и почувствовал на ступнях холодную воду. Он сел на корточки и затем бросился вперед. Одежда его быстро намокла и отяжелела. Вначале он плыл вдоль неровного берега, но берег скоро исчез, и он повернул к тому месту, где в последний раз видел шлюпку. Волны, которые сверху казались мелкой рябью, здесь были огромные, как горы. Они обрушивались на него всей тяжестью. Эрхард старался заранее набрать в легкие воздух и задерживать дыхание, чтобы не наглотаться воды. Хотя он не самый лучший пловец на свете, зато всегда славился силой и выносливостью. Правда, последние пять дней повлияли на него самым плачевным образом. Пока он чувствовал в себе силы, но, как только он окажется в открытом море, на него навалятся усталость и страх заплыть слишком далеко в темноте. Только бы увидеть шлюпку! Тогда все станет проще. Но он ничего не видел.

Хотя ему больше не во что было верить, хотя у него нет причин находиться в воде, он упорно гнался за Раулем. Машинально работал руками и заставлял себя двигаться вперед. В отдалении от Лобоса вода показалась холоднее, а волны – выше и солонее. Может, окликнуть Рауля, сослаться на их дружбу и попробовать забраться в его шлюпку? Но он почти не сомневался: услышав его крики, Рауль лишь начнет быстрее грести. Он ничего не выиграет, вытащив Эрхарда из воды. И даже если когда-то их связывало не просто желание мальчишки найти замену отцу, теперь их дружбе конец.

Что-то тяжелое пролетело рядом с его головой и плюхнулось в воду. Эрхард поднял руку; ему в последний миг удалось уклониться от удара. Он ощупал отломавшуюся уключину и кусок весла; древесина размокла в воде. И все же весло плыло, и Эрхард схватился за него, чтобы немного отдохнуть, восстановить силы. Теперь он понимал, что Рауль не может уйти далеко. Эрхарда несло течением. Он надеялся, что, держась за весло, быстрее подберется к шлюпке. Он старался активнее работать ногами. Вода освежала, и усталость на время отступила.

Шлюпка была уже близко; он слышал глухие удары. Когда его подняло на гребень волны, он увидел шлюпку, которая то исчезала, то появлялась снова. Она метрах в десяти от него. Рауль явно потерял ориентацию в пространстве или просто не умеет управлять шлюпкой. Он развернул ее носом к Фуэртевентуре. Он сидел боком к Эрхарду, который подплывает все ближе и ближе. Вскоре Эрхард услышал, как Рауль ругается и разговаривает сам с собой, гребя одним веслом, то справа, то слева.

Очередная волна поднесла Эрхарда почти к самой шлюпке. Он еще не знал, что будет делать, когда доберется до нее, но он так близко, что невольно сделал первое, что пришло ему в голову. Он всей тяжестью навалился на кусок весла. Вода вытолкнула его назад. Он надавил еще сильнее и отпустил, толкая весло вперед и выше, рукояткой наружу. Времени целиться Раулю в голову не было. Есть лишь интуитивное движение и его воля, желание, чтобы все осуществилось.

Весло с глухим стуком стукнулось о лодку, перелетело через борт и что-то ударило. Эрхард услышал вой Рауля. Тот вскочил на ноги и попытался вторым веслом достать Эрхарда. Чтобы остаться на плаву, Эрхарду пришлось плыть по-собачьи. Но Рауль нагнулся, схватил обломок весла со дна шлюпки. Когда он увидел Эрхарда, выражение его лица изменилось. Вместо злости на нем проступила ненависть.

– Чего ты хочешь, мать твою?

Он ударил по воде веслом; попал Эрхарду по руке. Острая боль отдала тому в голову. Но от усталости он был не способен даже реагировать на боль. Рауль снова замахнулся, и Эрхард машинально уклонился от удара. Он пытался крикнуть, но голоса не было. Вода не слишком теплая, а он пробыл в ней довольно долго. Он хотел крикнуть: «Тебе некуда идти!»

Рауль шатался, но продолжал замахиваться на Эрхарда.

– Уплывай, старик! Скоро ты устанешь и утонешь. Или умрешь от переохлаждения.

То ли слова Рауля так подействовали на Эрхарда, то ли он действительно сильно устал и замерз, суставы у него словно окаменели. При мысли о том, что придется плыть назад, к земле, он ощутил почти физическую боль. Ноги сводило судорогой. Прошло много лет с тех пор, как он в последний раз плавал. Когда-то… десять лет назад… он был неплохим пловцом. Десять лет! Если он хочет выжить, надо попасть в шлюпку до того, как наступит переохлаждение.

Рауль стоял в раскачивающейся шлюпке и наблюдал за Эрхардом. Потом снова замахнулся веслом; глаза его сверкали злобой. Но удар пришелся на одну из уключин, металл не выдержал. Обломок весла упал в воду. Теперь он не мог грести. Рауль наклонился вперед, пытаясь выловить из воды весло, но оно быстро шло на дно. Рауль наклонился еще сильнее, и шлюпка зачерпнула бортом воду.

Эрхард не сразу понял: вот он, его шанс. Он поплыл вокруг шлюпки. Пока Рауль, опустившись на колени, высматривал в воде весло, Эрхард навалился на борт. Шлюпка накренилась, Рауль ничком упал на дно за миг до того, как шлюпка выпрямилась. Эрхард едва не попросил у него прощения, а потом заметил, что удар был сильный и чистый. Рауль лежал без движения. Все было тихо.

Он подплыл к носу, обхватил его руками. Подтянулся и тяжело перевалился в шлюпку. При падении ударился боком о банку. Он был совершенно измучен, но теплый ветерок быстро высушил руки и ноги и подбодрил его.

Достав из брючного кармана пластиковую удавку, он надел ее на лодыжку Раулю и обмотал вокруг обломка уключины. Затянул потуже. Подполз к Раулю. Тот лежал, распростершись, на дне и не двигался. Он приподнял Раулю голову, чтобы видеть его лицо, и ударил его затылком о борт.

Рауль открыл глаза.

Эрхард хотел видеть его глаза, когда бил его по голове.

Голос Рауля показался ему незнакомым, чужим.

– Мне очень жаль. Я люблю ее. Я не хотел. Я не хотел.

Эрхард его отпустил.

– Заткнись, глупый мальчишка!

– Все, что у меня было, принадлежало ему. Я хотел что-то свое.

– Ты ненормальный. Тебя надо лечить!

– Если ты про шлюху, то…

– Про всех. Про мальчика. Про Беатрис. Про Алину. Про всех.

– Ты сам говорил, что нельзя спастись бесплатно!

– Но не так, паршивец!

Эрхард схватил его за горло. Он испытывал потребность встряхнуть Рауля… и вытрясти из него жизнь. Только бы сил хватило!

Но Рауль внезапно навалился на Эрхарда и оказался сверху; ему как-то удалось встать на ноги, хотя лодыжка по-прежнему была примотана к уключине.

Неожиданно Эрхард подумал о разнице в их весовой категории. Хотя Рауль несколько недель просидел взаперти, он по-прежнему на тридцать пять лет моложе. Рауль и сейчас может прикончить его одним ударом. Губы у него беззвучно шевелились, как будто он молился. Потом он снова замахнулся. Эрхард увидел в руке у Рауля камень – должно быть, он нашарил его на дне шлюпки.

Эрхард отполз подальше.

Рауль балансировал на одной ноге. Когда шлюпка накренилась, он вынужден был поставить на дно и вторую ногу, чтобы сохранить равновесие, но споткнулся, поскольку нога была привязана к уключине; он потянулся рукой вперед, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но хвататься не за что. Рауль вместе с уключиной упал в воду. Шлюпка немного накренилась, но быстро выровнялась.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Рауль всплыл на некотором расстоянии от шлюпки. Он хватал ртом воздух и кашлял. Потянулся к шлюпке, но она была слишком далеко. Отплевываясь, он пытался что-то сказать. Похоже, «Подожди».

И тут над Корралехо вспыхнул салют.

Наступила кульминация праздника, когда лодка со статуей Богоматери Кармельской вышла в море, окруженная маленькими свечками и цветами. Весь город пел, а в небе взрывались фейерверки. Салют был больше и красивее, чем в канун Нового года. Правда, вспышек Эрхард почти не видел, зато слышал залпы.

«Не могу», – похоже, сказал Рауль, но в рот ему попала вода. Он размахивал руками, как будто что-то кусало его снизу. Охваченный паникой и страхом, он заметался, стал беспорядочно бить руками по воде. Эрхард хотел сказать, что паника в воде ни к чему хорошему не приведет, но молчал. Смотрел сверху вниз на того, кого считал своим другом. Лица Рауля почти не видно было во мраке. С каждым новым залпом он все глубже уходил под воду.

Рауль работал только одной рукой. Вторая под водой – очевидно, он пытался освободиться от тяжелой уключины. Он не понимал, что так лишь отплывает дальше от шлюпки и напрасно тратит силы. Он дергался, извивался, хватал ртом воздух и глотал воду.

Наконец, Эрхард протянул руку, наклонившись как можно дальше. Он гадал, удастся ли ему подвести шлюпку ближе к Раулю и встать так, чтобы вытащить его из воды, но весел не было и обе уключины в воде, так что от него теперь мало что зависело. Так как грести руками было невозможно, он просто потянулся вперед. И хотя он был довольно далеко от Рауля, тот заметил его жест. Он смотрел на Эрхарда солено-белыми глазами, его лицо как будто постепенно растворялось в воде.

– Не хочу, – произнес Рауль. Он уже под водой. Эрхард посмотрел на свою руку и убрал ее. Четырехпалую руку – более узкую. Почти человеческую руку.

Рауль тихо пошел ко дну.

Эрхард был настолько потрясен, что даже кричать не мог. Боль предательства, потери, ненависть и любовь обрушились на него с такой силой, что он зарыдал, как человек, который потерял все.

Потом вокруг него была только вода. И еще грохот салюта. Залпы вскоре утихли.

Лили

28 февраля

Глава 79

Она даже не поняла, какое облегчение он испытал при виде ее. Какое облегчение он испытал, когда она следом за Аасом вышла на крыльцо и без единого слова впустила его в дом. Она не знала, как страшно ему было, когда он думал, что Палабрас похитил ее и мучает, чтобы наказать его. Он не мог себе представить ничего красивее ее живого немолодого лица.

– Ты что же, снова сел за баранку?

– Еще нет, но скоро.

– Ты уйдешь с поста директора?

– Может быть. Какое-то время поработаю водителем, а там поглядим.

Она смотрела на него, а он – на цветы в конце коридора, за кухонным окном.

– Значит, ты больше не детектив?

– Больше нет.

– А как же мальчик?

– Я нашел его мать.

– Правда?

– Правда.

– Она умерла? – прошептала Моника.

– Нет, жива и здорова. Владелица кафе. Довольно неприятная девица, но она цела и невредима.

Моника широко улыбнулась:

– Наверное, ты многих знаешь таких, как она.

Эрхард догадался, что она имеет в виду себя, а сам вспомнил Аннет и то время, когда он не мог ее выносить. Труднее всего любить того, кто нуждается в тебе; легче всего любить того, кто к тебе равнодушен.

– Увидимся в пять, – сказал он, повернулся и спустился вниз. Моника осталась на пороге, и он не слышал щелканья замка, пока не дошел до конца дорожки.

Теперь у него красный «опель-корса». Машина принадлежит Баруки. Он взял ее взаймы, пока не найдет подержанный «мерседес» с пробегом меньше 150 тысяч километров. На сей раз он хочет купить машину получше. Он планировал по утрам завтракать в кафе Мисы и работать только до обеда. Может быть, иногда и будет заходить в контору, помогать… Работать с Баруки было гораздо приятнее, чем с Марселисом. Они даже смеются над одними и теми же шутками.

«Опель-корса» несся по ухабам к Корралехо. Справа от него на фоне ярко-голубого неба высился бледный треугольник Кальдерон-Ондо. Кратер вулкана всегда будет напоминать ему о Песке – Хуане Паскуале. Куда он подевался – неизвестно. Когда Эрхард вернулся в отель «Олимп», двери фургона были широко раскрыты; кто-то поджег его. Кузов не совсем обуглился; пожар удалось потушить, прежде чем он причинил серьезный ущерб. И все же фургон уже не подлежал восстановлению. А Хуан Паскуаль бесследно исчез. Домой к себе он не вернулся, его квартира пуста; никто не был там несколько дней. Скорее всего, Паскуаль сел на какой-нибудь корабль. Возможно, сейчас он уже южнее мыса Доброй Надежды. Моряки лучше многих умеют бесследно исчезать в нашем огромном мире.

В аэропорту беспорядки. Одна из крупнейших авиакомпаний недавно на четверть сократила число своих сотрудников и прекратила все рейсы на Фуэртевентуру. Политики болтали о привлечении туристов, уволили тридцать человек. Профсоюзы пикетировали аэропорт, перегораживая дорогу машинами – из-за чего невозможно было проехать ни туда ни сюда. Полиция пыталась разогнать пикетчиков. Война шла с переменным успехом. Подробности передавали по радио, местные жители обсуждали последние новости у углового киоска, где он теперь стоит. Он вылез из машины и протолкнулся сквозь толпу.

Он ждал десять минут. Может быть, пятнадцать. Потом повар вынес мусор и заметил Эрхарда. Эрхард дал ему двадцать евро. Повар вернулся внутрь.

* * *

– Так и знала, что это вы, – сказала она.

Хотя вид у нее измученный, ей, похоже, было уже не так неловко в его присутствии, как в прошлый раз. Она похожа на человека, который ожидает выволочки. «Может, дать ей то, чего она заслуживает?» – размышлял Эрхард.

– Хотите узнать, что случилось с Сёреном Холлисеном и вашим сыном?

Вместо ответа, она села на шаткий старый табурет.

– Сёрен Холлисен погиб. Он сел на корабль. В открытом море кто-то столкнул его за борт, и он утонул.

Она по-прежнему молчала и смотрела в землю. Он решил, что вот-вот ей захочется курить, и она начнет тянуть сигареты из маленькой пачки, которую носит в кармане фартука, но она лишь играла с зажигалкой.

– Гад такой, – прошептала она. На бледном, напудренном лице ее глаза казались особенно темными. Она из тех, кто терпеть не может солнце и редко бывает на свежем воздухе. Она красит волосы в черный цвет, красит брови; возможно, у нее все тело в пирсингах. Но никакая косметика не способна скрыть тот факт, что перед ним хрупкая женщина, сердитая маленькая девочка.

– Он хотел увезти мальчика в Марокко, но вмешалась судьба. Корабль угнали.

– На что вы намекаете? – Она встревоженно смотрела на него.

– Экипаж решил, что он сошел с ума, а он всего лишь хотел спасти вашего сына, который был спрятан внутри одного из контейнеров.

Она смотрела вперед. Ждала продолжения. Готовилась к еще худшим известиям.

– Холлисен спрятал мальчика в машине. Когда матросы начали перегружать контейнеры с грузом на другой корабль, тот контейнер треснул. Машина упала в воду. Во всяком случае, мне кажется, что дело было именно так.

– Значит, мальчик утонул?

– Нет. Каким-то образом машину подхватило течением, и ее вынесло на пляж Котильо.

– Что?! – Она была в замешательстве.

– Возможно, прежде чем ее вынесло на берег, она плавала полтора дня. Благодаря приливу на ней почти ни царапины.

В полиции решили, что машину угнали из какого-нибудь автосалона в Пуэрто-дель-Росарио. На нашем острове о том случае много говорили. Неужели вы не слышали о мальчике в картонной коробке?!

– В картонной коробке?!

– Холлисен зачем-то положил мальчика в картонную коробку. Может быть, только на время, и может, мальчик находился в машине недолго, но, как только корабль захватили, все утратило смысл.

– Я не слышала ни о каком мальчике в картонной коробке! Я слышала о шлюхе, которая бросила ребенка в машине на пляже. Когда я сюда вернулась, все только об этом и твердили. Но что мне за дело до ребенка какой-то шлюхи?

– Это был не шлюхин ребенок. Это был ваш сын.

Она смотрела на него с таким видом, как будто хотела откусить ему голову.

– Когда он родился – двадцать третьего октября?

– Нет, я родила двадцать первого октября. Думаете, я не помню? Не настолько я тупая!

– Тогда почему Холлисен думал, что мальчик родился двадцать третьего?

– Потому что я ему солгала. Я не хотела, чтобы он знал точную дату. Сначала я собиралась сама растить ребенка. Без него. Он не был мне нужен. Я не люблю мужчин, понимаете? Но потом ребенок начал пищать, вообще стало трудно, и я больше не могла держать его у себя. Я принесла его домой из клиники и нашла Холлисена – он, как всегда, был под кайфом. Я не хотела, чтобы он думал, будто ему навязывают ребенка. Тогда он просто сбежал бы. Поэтому я положила ребенка ему на руки и сказала: смотри, что я сделала. Он твой. Он разозлился, что я ему не сказала. Уверял, что помог бы мне. Присутствовал на родах и так далее… Мужчины в такие минуты несут полную ахинею.

Эрхард показал ей обрывок газеты со словами: «рик 2310». Он нашел его вместе с высохшим пальцем на книжной полке в Маханичо после того, как вернулся домой и начал прибирать.

Он думал, что она начнет его расспрашивать. Но она вдруг беззвучно заплакала. Слезы градом катились по ее лицу. Газетный обрывок она скомкала в шарик и швырнула в мусорный контейнер. Эрхард хотел что-то сказать, но выжидал.

– Он любил тот дурацкий фильм и все мечтал открыть кафе в Марокко. Мы смотрели тот фильм вместе, в каком-то кинотеатре в Санта-Крус. У самой воды. Это еще до того, как он понял, что я его не люблю.

– Что за фильм?

– С Хамфри Богартом. Где он владелец кафе «У Рика».

Мечтатель Сёрен Холлисен! Все время хотел жить «не как все», но постоянно спотыкался и принимал неверные решения. Вот что случается, когда человек то и дело пытается исправить собственные ошибки. И вместе с тем верит, что удача еще повернется к нему лицом. Ну да, надежда умирает последней. Но и она в конце концов умирает.

Эрхард взял ее за руку. Сначала она не реагировала на его прикосновение, но потом так сжала его четыре пальца, что ему стало больно.

– Мальчика похоронили на кладбище Плайя-дель-Маторраль, но я распорядился, чтобы его перевезли в Олеану. На табличке значится имя Рик Холлисен, но, если хотите, я могу добавить туда и ваше имя.

Слезы высохли; она задумалась.

– А как же люди, которые его прикончили? Которые столкнули его за борт? Все из-за них, они…

– Я нашел того, кто это сделал. Он уже наказан.

– Представляю… Пара лет во «Дворце», бесплатный стол и кров?

– Полиция ни при чем, все произошло иначе. Он умер. У меня на глазах.

Она снова задумалась. Потом выпустила его руку и обхватила свой выпуклый живот.

– А у вас разве нет неприятностей? В прошлый раз, когда вы сюда приходили, за вами охотилась вся местная полиция.

– Недоразумение. Больше я их не интересую.

Эрхард подумал о маленькой компьютерной флэшке с его исповедью, которая лежит на дне аквариума. Возможно, запись уже устарела, но там достаточно сведений, чтобы довести дело до суда, если о ней узнают представители прессы.

– Вы говорите почти как мой дедушка.

Эрхард решил, что ему сделали комплимент.

– Тогда представьте, что мой следующий совет исходит от вашего дедушки. Сделайте сейчас аборт. Должно быть, срок у вас не меньше трех месяцев. Не повторяйте одной ошибки дважды.

– Не могу. Я не могу его убить.

– Еще как можете. Так надо!

– Не могу.

– Тогда не убивайте. Рожайте. Но, ради бога, любите своего ребенка всем сердцем. Любите его так, как любили бы себя. Любите, как ребенка, который у вас когда-то был. Любите так, чтобы он никогда не чувствовал себя одиноким.

– Не хочу ни мужа, ни семьи. Я не из тех, из кого получаются хорошие матери.

– Ни о чем не беспокойтесь. Просто будьте со своим ребенком. Для того чтобы любить ребенка, ни муж, ни семья не нужны. Есть много способов быть матерью. Подберите тот, который больше вам подходит. Как в свое время пытался Сёрен.

Вернулся повар, сообщить о проблеме.

– Лили, одна посетительница требует вернуть ей деньги. Тебя зовет Фрида.

– Иду, – ответила Лили. Когда повар ушел, она бросила на Эрхарда пристальный взгляд.

– Спасибо, – сказала она.

– Вот, возьмите. – Эрхард достал что-то из кармана и протянул ей.

Она не сразу поняла, что лежит у нее на ладони.

– Где вы его нашли?

– Я умею находить потерянное.

– Кто вы? Не понимаю, почему вы все это делаете.

– Я просто старик, которому больше нечем заняться.

Она надела кольцо на безымянный палец, но оно оказалось велико, тогда она перенесла его на указательный палец. Кольцо село плотно, как будто всегда там было.

– Спасибо, – повторила Лили и вздохнула с облегчением. Потом она вернулась в ресторан.

Эрхард поехал домой. Он успел забыть, как любит тропу Алехандро и крутой поворот, от которого у него екало в животе. Он еще долго не заходил в дом, а сидел на теплом камне, запрокинув лицо к солнцу. Где-то неподалеку бродили козлы. Харди вернулся, хотя не приближается к дому. Скоро к нему присоединился Лорел, и они смотрели на Эрхарда с вершины холма. Сегодня Эрхард сам направился к ним.

Благодарность

Для того чтобы написать книгу, требуются дисциплина и немного безумия. Тем, кто живет с писателем, требуются неограниченные запасы терпения и сил. Я люблю моих близких, которые дают мне необходимое пространство. Спасибо моей любимой П., которая помогала мне видеть и задавала больше трудных задач, чем кто-либо другой. Спасибо моим дорогим друзьям, которые всегда верили в мой роман. Спасибо всем заинтересованным профессионалам, без участия которых «Отшельник» не появился бы на свет. Спасибо моему редактору К., моим агентам; Николь Каллаган с Фуэртевентуры; многочисленным матросам, таксистам и настройщикам роялей. Я очень благодарен персоналу кафе в фантастическом Луизианском музее современного искусства. Целых пять лет они поили меня черным кофе и терпели мое присутствие, потому что у меня нет кабинета; просто я люблю вид на море.

Примечания

1

Дюпон и Дюпон – пара туповатых детективов из комиксов «Приключения Тинтина». (Примеч. ред.)

2

Магистр Йода – один из главных персонажей фильма «Звездные войны», мудрейший и самый сильный джедай своего времени. (Примеч. ред.)

3

Фелляция – техника орального секса. (Примеч. ред.)

Content

Томас Рюдаль
Отшельник
Роман

Луиса 31 декабря

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Мизинец 1-3 января

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Шлюха 14-21 января

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Труп 22-28 января

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Квартира 29 января – 6 февраля

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Грузовой корабль 7-17 февраля

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Лжец 18-22 февраля

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Лусифия 23 февраля

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Лили 28 февраля

Глава 79

Благодарность

Примечания