Нино Палумбо

ЗАПЛЕСНЕВЕЛЫЙ ХЛЕБ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Убедить человека может только жизнь, а не убеждение, и главное несчастья.

Лев Толстой

I

Обойная мастерская

В тот день после обеда Ассунта, увидев, что муж надевает на шею шарф, подошла к нему. Но Амитрано даже не взглянул на нее. Он продолжал машинально засовывать шарф за отвороты пиджака, укутывая шею до самого подбородка.

— Ты только что поел, — сказала она, — выйдешь сейчас на холод и простудишься. Погоди немного.

Но он лишь пожал плечами, взял шапку и нахлобучил на голову.

— Куда ты торопишься? — не отставала жена. — Дома ты хотя бы в тепле. Кто же зайдет в такую погоду?

— Знаю. Но лучше уж я пойду! — ответил он нехотя, еще раз поправил шарф и вышел.

Дул ветер, лил мелкий дождь, но Амитрано не вернулся за зонтом. У зонта были сломаны две спицы, и ветер разорвал бы его в клочья. Прижимаясь к стенам домов, он направился к мастерской. Он был совершенно уверен, что никто не придет, и всю дорогу твердил себе это. Но все же лучше ждать в мастерской и тешить себя надеждой, что кто-нибудь заглянет сюда.

Мастерская занимала большое помещение и со стороны площади выглядела весьма внушительно. Она была длиной метров в пятнадцать, с высоким сводчатым потолком, какие часто встречаются в полуподвалах южных приморских городков. Вот уже пять лет, как Амитрано снимал ее. Хотя арендная плата была довольно высокой, он снял это помещение, когда ему пришлось покинуть прежнюю мастерскую, расположенную на безлюдной улице. В то время он надеялся, что мастерская, находившаяся на одной из главных площадей городка, будет привлекать больше заказчиков и арендная плата окупится.

Кое-что он тут переделал: устроил треугольную зеркальную витрину, где выставил образцы работ, навесил над ней маркизу и заново побелил все помещение, потому что сырость совершенно изъела штукатурку.

Было это в 1928 году, еще до того, как разразился мировой кризис. Однако кризис уже носился в воздухе, и различные государства принимали всевозможные меры, чтобы уберечь от него свою экономику.

Амитрано решил снять это помещение вовсе не потому, что поверил статьям и разговорам о дуче, «человеке, посланном провидением», который вот уже семь лет как обосновался в Риме. Не верил он также и в те палиативы, к которым, особенно в больших городах, прибегали приверженцы дуче. Он полагал, что вечные колебания цен когда-нибудь да прекратятся, что стабилизируется хотя бы мелкий рынок и у бедняков появится работа. В сущности, сколько он себя помнил, цены на товары неуклонно повышались, но с 1920 года рост цен, казалось, несколько приостановился.

Поэтому он не терял надежды, хотя ему не раз говорили, что прежние арендаторы этого помещения за один-два года разорялись и прикрывали дело. И жена постоянно твердила ему об этом.

Ассунта, которая прислушивалась к людским толкам, и в самом деле верила, что помещение это приносит несчастье, что тут не обошлось без дурного глаза. Но Амитрано это не остановило, он не был суеверным и не обращал внимания на подобные россказни.

— Другим не повезло, — возражал он, — но это не значит, что не повезет и мне. Я — обойщик, и ко мне заказчик придет. Если он не слепой, то увидит, чего я стою. Мне бы только заполучить его, а уж тогда он от меня не уйдет. Я хочу работать, а это самое главное. — И чтобы заставить жену замолчать раз и навсегда, он сказал ей: — Милая моя, если ты первая начнешь каркать, то мне лучше ни за что и не браться. Ты должна верить, вот и все.

В то время Амитрано исполнилось тридцать четыре года и у него было еще только четверо детей. Он был полон сил и страстного желания работать, но при мысли, что он — жалкий ремесленник — обременен уже такой большой семьей, у него порой опускались руки. И все же втайне он надеялся, что когда-нибудь счастье улыбнется ему.

— Как вслед за зимой приходит весна, так на смену трудным временам приходят времена счастливые. Так бывает у всех.

С тех пор как он женился — а это произошло сразу после мировой войны, — он все время ждал, что счастье вот-вот ему улыбнется. Ну, через пять лет… Через восемь… Потом, не желая признать себя побежденным, он увеличил число лет в этом цикле до десяти. Он обзавелся домом и мастерской, заняв пятьдесят лир у отца своего крестного, умершего в самом конце войны. Но десять лет прошло, а так ничего и не изменилось, и теперь, в 1934 году, хотя он по-прежнему не терял надежды, он чувствовал, что устал ждать. У него родилось еще трое детей; уже пять лет как разразился мировой кризис, и ничто не предвещало его конца. Спрос на обойные работы все больше падал. Местные богачи, особенно новоиспеченные, обычно обращались с заказами в Бари или же выписывали нужные им товары прямо из Центральной, а то и Северной Италии — они были уверены, что получат оттуда все самое модное и первоклассное. Обойщикам, вроде Амитрано, — а в городке их было четверо — приходилось довольствоваться незначительными поделками и работой на мелких клиентов, таких же ремесленников, как они сами, крестьян и рыбаков, которым не могло прийти в голову обивать мебель шелком, выписанным бог знает откуда.

Кроме того, с годами из-за того, что, как говорили, он был «горячая голова», Амитрано нажил себе немало врагов. Репутацию «горячей головы» приобретал теперь всякий, кто не желал быть овцой и кланяться богачам, как старым, так и новоиспеченным, и не принадлежал к фашистскому сброду. Поэтому он был не в ладах с местными заправилами. Именно они, а среди них и некоторые представители знати, первыми приветствовали новый режим и захватили все доходные места. Нельзя сказать, чтобы Амитрано был убежденным антифашистом. Однако за двенадцать лет фашистского режима он понял, что дуче — человек, некогда прятавшийся в их городке, потому что тогда его разыскивали как бунтовщика, — корчит из себя повелителя и только говорит, что желает добра бедному люду, а на самом деле окружает себя теми, кто всегда выжимал последние соки из неимущих. И хотя теперь приходилось быть осторожным и держать язык за зубами, иногда Амитрано осмеливался возмущаться:

— Мы — труженики, тружениками и останемся! Но мне не по нутру вечно говорить «да», даже когда следовало бы сказать «нет»! Видит бог, кругом одна несправедливость! Почему я должен молчать?

Но в последние годы подобные вспышки случались все реже. Он разрешал себе их лишь в разговоре с такими же, как он сам, ремесленниками, жалуясь на отсутствие работы.

— Что он нам дал? Наобещал с три короба! А жить с каждым годом становится все труднее. Экономические советы в провинциях! Шайка мошенников! Вот что это такое. Они помогают лишь тем, кто гнет перед ними спину. Прежде, во времена моего отца, существовали Торговые палаты, и все шло гладко. А сейчас?! Фашистская федерация объединений ремесленников Италии! Чудесная штука! И еще рот тебе затыкают! Если ты не с ними, значит против них! Вот что я тебе скажу: сперва он опирался на рабочих там, на Севере! А до нас ему тогда и дела не было. Он не скупился на обещания, пока не пришел к власти! Ну разве я кому-нибудь причиняю зло? Или ты? Так пусть нас оставят в покое. Членский билет мне ни к чему. Нечего мне с ним делать, по крайней мере до тех пор, пока мы не сможем свободно говорить все, что думаем. А уж молодчиков этих мы великолепно знаем. Знаем, чем они были и чем стали!

Местный секретарь фашистской партии и сам и через третьих лиц не раз предлагал ему вступить в партию и стать, подобно многим другим, «почтенным человеком», но он всегда отказывался, хотя понимал, что с каждым днем это вредит ему все больше и больше. Он уже потерял несколько заказчиков из числа людей богатых и влиятельных, и теперь, когда давался подряд на какие-нибудь работы в мэрии, дворянском клубе или театре, к нему даже не обращались.

Он стал работать сразу же по окончании пятого класса начальной школы и обучился ремеслу в мастерской своего отца. В 1914 году его по состоянию здоровья не призвали в армию.

— Этот, по-моему, и двух месяцев не протянет, — сказал главный врач другому военному врачу во время медицинского осмотра, проводившегося после поражения при Капоретто. — Брать его бесполезно. Легкие у него уже… — и он безнадежно махнул рукой.

В первую минуту Амитрано испугался, но утешился мыслью, что теперь его не отправят на фронт. Все его друзья, попав туда, через несколько месяцев переставали подавать о себе вести. В это время он был уже обручен с Ассунтой. Когда он передал ей слова врача, она пришла в ужас, но сказала, что не перестанет любить его.

С продуктами тогда было очень туго, и по воскресеньям он отправлялся на целый день в деревню, где за пару свежих яиц работал в домах у крестьян. Кроме яиц, он получал там черный хлеб, выпеченный в стоявшей на дворе печи, фрукты и кружку парного молока. Он мало-помалу поправлялся, и к концу войны стал если не крепышом, то, во всяком случае, здоровым парнем с черными, живыми глазами, острым подбородком и вьющимися волосами, подстриженными под Масканьи.

Дождь хлестал прямо в дверь, и поэтому Амитрано прикрыл ее. Он подошел к окну и стал смотреть на улицу.

По обеим сторонам овальной площади стояло по фонарю. Частые капли дождя отскакивали от булыжников, а затем ручейками стекали к той улице, на которой находилась мастерская. Площадь была названа в честь жертв первых лет движения за объединение Италии, и длинный список их имен был высечен на мемориальной доске. Две ведущие к площади улицы сливались здесь в один широкий проспект, который тянулся до самой церкви святого Фомы. На обеих улицах не было ни души. И только в окнах банка, расположенного напротив мастерской, время от времени появлялось лицо какого-нибудь служащего. Посмотрев, льет ли дождь, служащий тотчас исчезал.

«У них по крайней мере есть верный кусок хлеба, — подумал Амитрано. — Наступит двадцать шестое, и они хоть что-нибудь да получат, пусть даже немного».

Послышался стук колес и цоканье копыт. Мимо проехал экипаж. Сидевший на козлах кучер кутался в темный плащ и потряхивал вожжами, щурясь от дождя.

«Должно быть, прибыл трехчасовой поезд», — решил Амитрано. Для извозчиков это была одна из редких возможностей заполучить седока и немного подработать… «Им тоже не сладко, беднягам».

Он дрожал от холода и, чтобы согреться, принялся ходить из угла в угол. Он огляделся вокруг, не зная, чем бы ему заняться, раздумывая, к чему бы приложить руки, чтобы не чувствовать себя бездельником. Со дня поминовения усопших он не вбил еще ни одного гвоздя. Последнюю работу он закончил 31 октября. Он тогда заново обил гостиный гарнитур — материю Ассунта выстирала и очистила от пятен.

— Вот уже полтора месяца, как я не забил ни одного гвоздя, — пробормотал он, обращаясь к стенам. — И кто знает, когда опять подвернется какая-нибудь работа.

Так было все эти годы. Мертвый сезон начинался в ноябре и, если виды на урожай были хорошие, кончался в марте ко дню святого Иосифа, а если зима оказывалась суровой, какой обещала быть в этом году, то и еще позже — к Пасхе.

«Вот и вертись как знаешь четыре месяца, да еще с такой семьей на шее».

Он ходил из угла в угол, засунув руки в карманы и втянув голову в плечи. Дрожь немного унялась, он старался не обращать на нее внимания. Он привык разговаривать сам с собой, особенно когда сидел без работы. Это подбадривало его и не давало прислушиваться к тревожным мыслям.

«Завтра же отправлюсь к Портоне», — сказал он себе, но тут же почувствовал как бы угрызения совести.

Портоне держал ломбард в Барлетта. Каждый год в январе Амитрано шел сам, а чаще посылал тестя заложить те немногие золотые вещицы, какие были у жены, а потом, как только появлялась работа, он, еще не расплатившись с долгами, бежал за ними, боясь, что если не выкупит их сразу же, то вещи пропадут, так как набегут большие проценты.

Вот уже несколько дней Ассунта сама посылала его в ломбард.

— Я все приготовила, — говорила она и, скрывая огорчение, добавляла: — Чем держать их в ящике, лучше…

Но Амитрано знал, как она дорожит этими вещицами и как ей всегда бывает больно, когда ее отец возвращается с залоговыми квитанциями. Вещи достались ей от матери, которой она совсем не знала. Мать умерла вскоре после ее рождения.

Он ничего не ответил жене, но тогда же решил, что прежде сходит к дону Фарине. Если он получит с дона Фарины деньги, которые тот должен ему за работу и не отдает уже несколько месяцев, они, может, и протянут еще несколько деньков.

Однако он понимал, что это все равно не спасет их. Ничего не изменит и сумма, полученная в ломбарде. Долгов было слишком много. Он все их записал на обороте приходного бланка, который ему дал как-то банковский служащий. Наверху он вывел печатными буквами: «Мои долги на сегодняшний день» и исправно записывал новые долги и вычеркивал уплаченные.

Он не раз объяснял жене, почему он столь аккуратно ведет учет.

— Если со мной что случится, все долги записаны.

— Ну что с тобой случится?!

— Кто знает! Все мы под богом ходим, и всякое может произойти. Что бы там ни было, помни, здесь записаны все мои долги.

Он действительно боялся, как бы с ним чего не случилось, но боялся больше всего за жену, которая осталась бы тогда с семью детьми на руках совсем одна, потому что на помощь тестя рассчитывать не приходилось. Список долгов должен был послужить ей защитой на первое время. Ни за кого нельзя поручиться: некоторые кредиторы способны воспользоваться даже чужим несчастьем.

Он подошел к ящичку, в котором хранил свои немногочисленные деловые бумаги, и вынул список долгов. Пробежав его глазами, он взглянул на общий итог. Даже если он будет работать год подряд по десять-двенадцать часов в сутки, то и тогда ему не разделаться со всеми кредиторами.

«Как бы мне хотелось вырваться из этого городишка! Он нас всех доконает. — Но тут же спросил себя: — А куда? Куда податься с такой семьей?»

Он снова подошел к окну. Дождь несколько утих, но небо все еще было обложено густыми низкими тучами. Время от времени, прижимаясь к стенам домов, пробегал какой-нибудь прохожий под зонтом. Мгновенье, и он исчезал.

«Людям в такое время не до кресел и диванов. А тут еще близится Рождество, у кого есть деньги, тот их истратит на праздники…»

Его снова стала бить дрожь, он переступал с ноги на ногу, мерно постукивая башмаками об пол. В детстве он не раз наблюдал зимой, когда тоже не хватало работы, как отец его, точно так же, как он сейчас, часами простаивал у окна, засунув руки в карманы и постукивая башмаками.

«Бежать, куда угодно. Здесь я умираю медленной смертью, как умирал мой отец, как будут умирать мои дети. Что они станут делать, когда вырастут? Что ждет их в этих местах? Торговли тут нет и в помине, промышленности — никакой, а крестьян хоть пруд пруди. Богом забытый край! И всегда был богом забытый! Над нами всегда все потешаются. Вот так мы и живем. А те, кто могли бы что-нибудь сделать, те, у кого есть деньги, им на все наплевать. Они держат свои деньги в кубышке. Умнее не придумаешь! Мы еще дикари, настоящие дикари, и разные пройдохи, пользуясь этим, делают все, что им вздумается. Мошенники хитры, они умеют и испокон веков умели постоять за себя, они знают, как обделывать свои делишки, ловкость и понимание собственной выгоды заменяют им ум. А как они горой стоят друг за друга, эти паразиты. И когда один из них говорит о другом, что тот „хитер и умеет выкрутиться“, уж будьте уверены, значит, сам он ему ни в чем не уступит. У них круговая порука, они грызутся и ненавидят друг друга, пока дело касается их торговли или промысла, но все они оказываются заодно, если на кого-нибудь из них нападают не жулики, а порядочные люди, верящие, что ум — это дух, обращенный к добру, и что проявляется он в благородных поступках, преследующих благо ближнего, а не только собственную выгоду».

Какой-то экипаж остановился на краю площади. Пожилой тучный кучер, набросив что-то себе на плечи, слез с козел, подошел к лошади, бережно укрыл ее брезентом и спрятался в подъезде как раз против мастерской. Лошадь ударила копытом раз, другой и замерла под дождем.

«Говорят, что и богачей одолевают тяжелые мысли. Может быть, но тяжелые мысли у них не те, что у нас. Особенно когда вот так, засунув руки в карманы, плюешь в потолок. Говорят — не думай! Легко сказать! Когда работаешь, отвлекаешься и думать некогда. А вот в такие дни ничего другого не остается. Есть-то надо каждый день. Не скажешь ведь: „Сегодня как-нибудь обойдемся“. А тут еще дети! Им надо расти. Богачам об этом думать не приходится. Если у них плохо со здоровьем, то за деньги они могут подлечиться. А у нас только и есть, что здоровье…»

Он перестал было топать башмаками, но скоро озяб и снова принялся переступать с ноги на ногу. Протер рукавом запотевшее стекло и сунул руку в карман.

«Вот я, к примеру. Не так уж много мне нужно. Только бы была работа, чтобы хоть как-нибудь прокормить семью».

В эту минуту он увидел своих сыновей. Впереди бежал Паоло, а за ним Марко. Под мышкой они держали завернутые в бумагу учебники. Амитрано открыл дверь, впустил их, похлопал по спине, проверяя, не промокли ли мальчики.

— Мы все время шли под балконами, — сказал Паоло и направился вслед за братом к столу, стоявшему в темном углу возле двери.

Амитрано взглянул на детей, и ему стало жалко и себя и их. Но тут же в нем проснулось чувство протеста:

«Это мои сыновья, и они имеют право на жизнь!»

Он снова посмотрел на них. Дети доставали учебники, снимая промокшую бумагу.

Сколько надежд возникло в его душе, когда родился Марко, первый из его сыновей. Он назвал его в честь своего отца. А с каким нетерпением он каждый день ждал часа, когда сможет вернуться домой, взять сына на руки и поиграть с ним. Подобного чувства он не испытывал, даже когда родилась первая девочка. Как только мальчик научился сидеть, он укрепил перед рулем велосипеда корзинку, положил туда подушечку, которую сделал сам, и с ранней весны до поздней осени каждое утро отправлялся с малышом на прогулку до Нового Мола и обратно. Он ехал тихо и нередко громко разговаривал с сыном, словно тот уже понимал его. А если на улице, тянувшейся вдоль пляжа, никого не было, он наклонялся к ребенку и целовал в головку. Да, тогда он еще не строил никаких планов относительно его будущего. Он понимал, что это бессмысленно и бесполезно. И все-таки порой он невольно спрашивал себя, что ему удастся сделать из сына. Сумеет ли он дать ему образование, выведет ли он его в люди, улучшится ли когда-нибудь благодаря сыну положение его семьи. А когда страх, что он не сможет дать сыну образование, превратился в уверенность, он решил, что обучит его чему угодно, только не своему ремеслу.

Потом родился еще сын, еще дочь, пошли другие дети. Теперь его хватало лишь на то, чтобы изредка приласкать кого-нибудь из них или подержать на руках, когда жена не успевала со всеми управиться. Сердце его как бы очерствело, улыбка исчезла с лица, а в глазах появилось скорбное выражение.

«Нет, надо отсюда выбираться. Хуже, чем здесь, все равно не будет. А если это удастся, дети мне когда-нибудь еще скажут спасибо. Теперь главное — это они. Я еще не стар, но многое у меня уже позади. А их я должен вырвать отсюда. Куда угодно, только не оставаться здесь. На мою долю выпали одни лишь страдания да обиды. А завтра такая же участь ждет их».

Делая вид, что просто расхаживает по мастерской, он подошел к детям. Марко и Паоло, уткнувшись в книги, сидели друг против друга за письменным столом.

Почувствовав, что отец рядом, Марко поднял голову, и взгляды их встретились. Амитрано тут же отвернулся и, с деловым видом обойдя вокруг стола, вернулся к окну.

«Ну, ладно, я плохо сделал, разрешив ему дальше учиться. Но ведь он такой способный. Его учитель говорил мне об этом, и теперь в школе им тоже довольны. Не позволить ему учиться было бы грешно».

Догадываясь, что отец думает о нем, Марко сидел, опустив глаза в книгу, но не понимал того, что читает. Он чувствовал себя несколько виноватым, потому что, зная тяжелое положение семьи, все-таки упросил отца позволить ему продолжать учиться. Но ведь если он со слезами умолял его об этом, то только потому, что действительно тянулся к знаниям, и мысль, что придется бросить школу и начать работать, причиняла ему такую острую боль, словно он безвозвратно терял что-то очень дорогое. Чувство вины не покидало его с того самого дня, когда отец принял окончательное решение исполнить его просьбу. Теперь, если Марко ловил на себе взгляд отца или слышал, как тот говорит о бедственном положении семьи, ему казалось, что в этом есть и его вина. В такие минуты ему хотелось убежать куда-нибудь далеко-далеко. Но бежать было некуда, он опускал голову и молча слушал.

Амитрано не заметил, что мальчик заморгал глазами, что ему стоит огромных усилий сидеть, не поднимая головы. Он снова повернулся и медленно пошел в глубь мастерской, стараясь ступать совсем неслышно, чтобы не отвлекать детей от занятий.

«Я мог бы послать его работать, — снова подумал он. — Он работал бы уже второй год, а через несколько месяцев, когда Паоло окончит пятый класс, я пристроил бы и того. Но куда? И потом, раз уж нет у него стремления работать, работа будет ему в тягость».

После пятого класса Амитрано тоже хотел учиться дальше, хотел стать образованным человеком, но это оказалось невозможным. Поэтому, когда учитель вызвал его к себе и сказал, что у Марко большие способности и грех было бы не дать ему учиться, он готов был обнять его и целовать ему руки. Но тут же, почувствовав себя жалким, униженным, ответил:

— У меня только две руки, господин учитель, и вы знаете, что мое ремесло не дает мне постоянного заработка. Кроме Марко, у меня еще пятеро. Что я могу поделать?

Но учитель был человеком добрым и очень терпеливым. Мальчика он подготовит сам, безвозмездно, что же касается книг и платы за учебу, то он похлопочет, чтобы помог попечительский совет.

И все-таки окончательно убедил его собственный сын. Амитрано промучился целый день и всю ночь. Утром, около шести часов, Марко вошел в его комнату. Он надевал в это время башмаки, а жена открывала ставни. Мальчик встал на колени и со слезами на глазах просил разрешить ему учиться дальше. Это он никогда не сможет забыть: полураздетый мальчик стоял на коленях на голом полу, молитвенно воздев руки, словно перед статуей мадонны. По другую сторону кровати молча плакала мать. Ему хотелось взять сына за руки, поднять, заключить в объятия, но он сдержался и сказал твердо:

— Сын мой, ты у меня не один! Что я могу поделать? Ладно, посмотрим. — И почти выбежал из комнаты, оставив его на коленях у кровати.

Из глубины мастерской Амитрано смотрел на сына. Мальчик очень худой, глаза у него запали, подбородок заострился, а губы такие тонкие, что порой их даже не видно. В детстве он был миловидным ребенком, но сейчас стал некрасивым, хотя Ассунта не хочет это признавать. Спасает Марко лишь удивительное выражение его светлых глаз, в них какая-то отрешенность — не то он о чем-то молит, не то чего-то боится, а чего — и сам не мог бы сказать. А вот по черным живым глазам Паоло Сразу можно понять, что у него на уме. Лоб Марко прорезает глубокая морщина, как у него самого. Она не разглаживается, даже когда он смеется. Марко ни на минуту не расстается с книгой; придя из школы, он сперва занимается здесь, в мастерской, а потом дома, как только зажигают свет, снова садится за уроки. Ему не в чем было упрекнуть сына, и он был убежден, что будь у него средства, чтобы мальчик мог учиться дальше, в один прекрасный день он был бы вознагражден. Но разве теперь это возможно? Уже декабрь, а сыну не хватает трех учебников. Попечительский совет знать ничего не хочет, потому что он, Амитрано, не состоит в фашистской партии. А единственный в городке книготорговец сперва продал ему несколько книг в кредит, но теперь не желает слушать никаких доводов.

— За книги платят наличными! — сказал он мальчику, когда тот робко явился к нему. — Так и передай папе. — Уходя, Марко услышал, как торговец сказал господину, находившемуся в лавке: — Незачем посылать в школу детей, если тебе это не по карману.

С тех пор мальчик стал одалживать книги у товарищей и списывать текст.

Нет, дальше так продолжаться не может. В феврале нужно внести плату за второе полугодие, а еще через несколько месяцев для Паоло возникнет та же проблема.

Чтобы отделаться от тягостных мыслей, Амитрано вышел на улицу. Он надеялся, что на воздухе ему станет легче. Дождь по-прежнему шел, хотя уже не такой сильный, как утром. Но небо стало еще более серым, и низкие тучи тяжело нависли над городом.

Прижимаясь к стенам домов, Амитрано дошел до церкви святого Фомы. Ему было известно, что донна Фарина каждый вечер приезжает в церковь к благословению. Он хорошо знал ее кучера Аттилио. Не раз он выполнял для него всякие мелкие работы и всегда бесплатно. Взять лиру у Аттилио значило отнять ее у его четверых крошек. В благодарность Аттилио сообщал ему о настроении дона Фарины и о том, где его можно будет увидеть.

Высадив донну Фарину, Аттилио привязывал лошадей неподалеку от входа в церковь, а затем, стоя у стены напротив, выкуривал сигару.

Выйдя на церковную площадь, Амитрано увидел, что донны Фарины нет, и испугался, как бы дождь не помешал ей приехать к вечерней службе. Он все-таки решил подождать. Но вспомнив, что он не сказал мальчикам, куда ушел, подумал, что надо вернуться в мастерскую. Он предупредит их, а потом снова придет сюда. Он весь промок.

Войдя в мастерскую, Амитрано тщательно вытер мокрые волосы, надел шарф и шапку и сказал сыновьям, куда идет.

По-прежнему лил дождь, нудный, монотонный; сырость пронизывала до костей. Дувший с утра юго-западный ветер стих. Если он снова поднимется к восьми часам, то, вероятно, как предсказывают рыбаки, дождь зарядит уже надолго — дня на три, на шесть, а то и на всю неделю. Рыбаки уже принимали меры предосторожности, потому что в таких случаях море начинало медленно, но неуклонно прибывать, рокот его становился все более грозным и наконец разражался шторм.

Стемнело, лишь кое-где улица освещалась слабым светом, падавшим от витрин. Фонарям следовало бы уже гореть, но никем не контролируемая электрическая компания ежедневно, утром и вечером, воровала по полчаса энергии.

Когда Амитрано вернулся на церковную площадь, экипажа все еще не было. Он снова со страхом подумал, что, должно быть, донна Фарина не приедет. Однако решил все-таки подождать и укрылся, от дождя в подъезде.

Спустя несколько минут зазвонил церковный колокол. Глухие звуки его, казалось, тонули в сыром воздухе.

Раз донны Фарины до сих пор нет, значит, она уже не приедет. Теперь он колебался, пойти ли к дону Фарине сегодня, или лучше отложить это на завтра. Он хотел действовать наверняка, твердо знать, что застанет его. А то получится, как в прошлые разы: дворецкий заявит ему, что дона Фарины нет дома.

Он давно имел дело с клиентами и уже привык к подобным отговоркам. Он наслушался их еще в те времена, когда работал вместе с отцом, который посылал его к заказчикам. Ждать за дверью и тогда и сейчас было одинаково неприятно. Каждый раз он чувствовал себя униженным и оплеванным. Ему хотелось кричать, требовать, но приходилось сдерживаться, потому что таково уж было его положение. А потом, совсем как его отец, он срывал злость на жене и на детях.

Издали до него донеслось дробное цоканье копыт, это была не извозчичья пролетка. Он выглянул из подъезда и прищурился. По двум ярко горящим продолговатым фонарям он сразу же узнал экипаж дона Фарины. Экипаж остановился у самой паперти. Амитрано увидел, как Аттилио быстро сошел с козел и, держа в руке открытый зонтик, встал подле самой дверцы. Донна Кристина, высокая, худая, немного сутулая женщина, укрывшись под зонтиком, мелкими торопливыми шагами поднялась по лестнице и вошла в церковь. Аттилио опять взобрался на козлы, отъехал метров на сто от церкви, потом слез и спрятался от дождя в подъезде.

Амитрано подошел к нему.

— Привет, Аттилио!

— Привет, Элиа!

— Мне надо бы нынче вечером повидать дона Фарину. Застану ли я его дома? Скажи по правде, Аттилио?

Тот равнодушно взглянул на него и утвердительно кивнул головой.

— Можешь считать, что тебе повезло! Он сидит дома. Донна Кристина сказала, что я повезу его в клуб. После ужина. А он никогда не пропустит случая сходить в клуб, будь тут хоть потоп… Вот в этой коляске я его и повезу… — он показал на экипаж.

— Что же ты мне посоветуешь? Отправиться к нему сейчас?

— Гм… по-моему… мне кажется, лучше бы попозже. Сейчас он у себя в кабинете — великолепный предлог не принять тебя. Он на это способен! Скажет, что занят, и будь здоров!

— Так как же быть?!

— Как быть, дорогой Элиа… По-моему, лучше всего прийти перед самым ужином. К половине девятого. Ни раньше, ни позже. С ними ни в чем нельзя быть уверенным. — И, затянувшись два раза сигарой, спросил: — Все из-за тех же грошей?

— Из-за них!

Не вынимая изо рта сигары, Аттилио пробормотал какое-то ругательство.

— У них, конечно, нет денег! В этом году урожай был невиданный. Да разве ему это так уж важно! Ты сам его знаешь! Ему просто доставляет удовольствие помурыжить тебя! — Он далеко сплюнул, но так, словно его плевок не имел никакого отношения к хозяину.

— А ведь эти деньги нужны мне на хлеб, можешь поверить!

— Кому ты это говоришь?! Я-то тебе верю! Но он поступает так со всеми. Когда становится известно, что он дома, к нам настоящее паломничество. Вчера приходил Гасти. Он ждет уже больше года. Кричал, что не уйдет, пока не получит своих денег. Только после этого тот отдал ему часть долга. По-твоему, это справедливо?

— А сегодня вечером буду кричать я. Когда так припрет, тут уж не до церемоний.

— Какие могут быть церемонии с подобными типами.

В эту минуту на улице зажегся свет. Они посмотрели на фонарь, стоявший на углу, возле церкви, потом друг на друга. Взгляды их встретились. В глазах были боль и ярость.

— Ведь так? — спросил Аттилио и снова далеко сплюнул.

— Да, так, — подхватил Амитрано. — Но горе в том, что мы совершенно бессильны. — Потом, помолчав немного, добавил — Ты на один манер, я на другой, все мы скованы, как рабы цепью. — Аттилио кивнул головой. — А когда приходишь и требуешь своего, тебя выставляют за дверь. Ну, мне пора. У меня в мастерской остались ребятишки, им не дотянуться до выключателя. — Он тронул его за локоть. — Вечером приду. Надеюсь, на этот раз я не уйду от него с пустыми руками. Я выполнил работу еще год назад, и вот уже пять месяцев не могу получить у него оставшиеся деньги. Жалкие гроши. Но для меня сейчас это огромная сумма.

Аттилио посмотрел на него и понимающе кивнул головой.

— И подумать только, что за полчаса, — сказал он, словно разговаривая сам с собой, — да что там! — за пять минут он способен проиграть в клубе сотню лир. Э, да ну его! Не хочу себе портить кровь из-за него! — И он несколько раз жадно затянулся.

Амитрано выглянул из подъезда, посмотрел, не перестал ли дождь.

— А кто заплатит мне за все мои муки? — спросил он, уходя.

— Терпи, дорогой, терпи, — буркнул Аттилио.

Придя в мастерскую, Амитрано снял шарф и пиджак, но пиджак тут же снова надел. В башмаках хлюпала вода.

Марко и Паоло все еще сидели у стола; учебники уже были завернуты в газету. Мальчики немного озябли, но не решались спросить, можно ли им идти домой. Они молча ждали, не сводя глаз с отца, который все ощупывал промокший пиджак.

— Как вам удалось зажечь свет?

— Это он достал, — сказал Паоло, показывая на брата.

— Мы поставили стул на табуретку, и я влез на него, — объяснил Марко.

— А! Только смотрите, впредь будьте осторожны. Вы приготовили уроки?

Мальчики ответили, что приготовили, но они видели, что отец задает им вопросы только для того, чтобы не молчать.

— Никто не заходил? — спросил он немного погодя. По тому, как он это спросил, было ясно, что утвердительного ответа он и не ждет. — А мы тут еще жжем впустую электричество. Но не сидеть же в темноте!

Дождь лил не переставая. В ярком свете фонарей струи дождя напоминали изломанные стрелы, которые лавиной падали с неба и вонзались в землю.

Взгляд Марко был устремлен в окно, но он не замечал дождя. Он следил, как отец ходит из угла в угол по мастерской, временами останавливается у окна и смотрит на улицу, словно хочет отыскать там что-то. Тогда Марко глядел на спину отца, на прилипшие к шее волосы, спрашивая себя, досуха ли они вытерты. Потом отец снова принимался шагать взад-вперед, и Марко прислушивался, как хлюпает вода в его башмаках. Отец уходил в глубь мастерской, хлюпанье затихало, и Марко ждал, когда он вернется.

Паоло уже устал и время от времени тянул брата за рукав, чтобы привлечь его внимание, спрашивал у него, не пора ли им встать из-за стола. Может, отец вспомнит наконец что они все еще здесь, и отпустит их домой. Но Марко успокаивал его кивком головы, и Паоло согревал озябшие руки, зажав их между колен.

— Ты встретил Аттилио? — робко спросил Марко, когда отец задержался у окна. Он был уверен, что не получит ответа.

— Встретил, — неожиданно ответил отец, не поворачивая головы. — В половине десятого я буду у дона Фарины. А теперь давайте закрывать мастерскую. Пойду-ка я потихоньку. Кого мы ждем? Кто хотел зайти, давно зашел бы.

С этими словами он взялся за ручку двери. Мальчики поднялись и сунули книги под мышку.

— Скажите маме, что я вернусь попозже. Идите под самыми карнизами, чтобы не промокнуть. Сегодня вечером он наконец отдаст мои жалкие гроши.

Он посмотрел им вслед, мальчики быстро удалялись; Паоло впереди, за ним Марко.

«У них даже пальто нет! А ведь они растут!»

Он вернулся в мастерскую, погасил свет, запер дверь и ушел.

На церкви святого Фомы глухо пробило восемь.

«Только восемь. Я дойду за десять минут. Слишком рано… Что мне делать на улице?!»

Он пожалел, что закрыл мастерскую. По крайней мере у него была бы крыша над головой. Он шел медленно, прижимаясь к стенам домов и старательно обходя лужи — там, куда не падал свет фонарей, они были почти незаметны. Снова задул сирокко, дождь лил как из ведра. Все магазины и кафе были уже закрыты, за исключением двух баров на главной улице. Запотевшие стекла пропускали мало света. Быстро прошел какой-то прохожий с наклоненным вперед, почти надетым на голову зонтиком; он держал его двумя руками — за ручку и за палку в том месте, где начинаются спицы.

Когда Амитрано подошел к церкви, часы — желтоватое пятно на самом верху колокольни — показывали пять минут девятого. Он укрылся в том самом подъезде, где недавно поджидал Аттилио. Может быть, дождь немного стихнет. Измятым носовым платком, почти превратившимся в тряпку, он вытер себе шею. Но это было уже бесполезно. Промокший пиджак оттягивал плечи, брюки топорщились и упорно липли к ногам. Холод погнал его дальше.

К особняку дона Фарины вела широкая, длинная улица. Дома на ней, почти все построенные в начале девятнадцатого века, не имели балконов. Поэтому Амитрано, хотя он и жался к стенам, ничто не защищало от дождя.

Дон Фарина жил в самом конце улицы. Его особняк находился далеко и от центра города, и от его старой части. Особняк стоял несколько на отлете, на небольшом холме, и в ясную погоду из его окон были хорошо видны и маленькая бухта порта, и выстроившиеся вдоль большого мола рыбачьи баркасы, и уходившая в небо четырехугольная колокольня собора тринадцатого века. Этот старинный особняк достался дону Фарине в наследство вместе с землями, лежавшими за чертой городка, и титулом барона, которым он, впрочем, не слишком кичился. Весной и в погожие дни этот уголок был лучшим в городке, но, расположенный на открытом месте, в ветреную и дождливую погоду он превращался в сущий ад. Поэтому по вечерам сюда никто не заглядывал, кроме какой-нибудь парочки, пробиравшейся к бельведеру на берегу моря, в это время уже закрытому для публики. А немногие богатые семьи, обитавшие здесь, подъезжали к самому крыльцу на собственных экипажах.

Последнюю сотню метров Амитрано почти бежал и, войдя в подъезд, прислонился к дверному косяку. Он задыхался, ноги у него дрожали, дрожь охватила все тело, передалась рукам, пальцам. В глазах у него потемнело. Но это продолжалось всего несколько секунд. Он прижал руку к сердцу и почувствовал, что постепенно дыхание становится ровнее.

Он промок до нитки и, ощупывая свою одежду, какое-то время раздумывал, стоит ли ему являться к дону Фарине в таком виде или, может быть, лучше вернуться домой и прийти сюда завтра. Попадись он сейчас на глаза человеку, который его не знает, тот принял бы его за нищего. Однако остатки гордости заставили его стиснуть зубы и решиться.

Амитрано разгладил ладонями пиджак и брюки, тщательно вытер ноги о порог и начал подниматься по лестнице. Железный фонарь, подвешенный под самым потолком, бросал вокруг тусклый свет, и низкие широкие ступени были едва видны. Но он хорошо знал эту лестницу, настолько хорошо, что мог бы подняться по ней с закрытыми глазами. Оказавшись на площадке бельэтажа, он вспомнил, что нет еще половины девятого. Но ждать дольше он был не в состоянии. Он поправил шарф, стараясь, чтобы сухая сторона оказалась у шеи, и потянул за дверное кольцо. Где-то далеко слабо прозвенел колокольчик. Амитрано вдруг оставило и то небольшое мужество, которое у него было. Он почувствовал себя виноватым, что беспокоит клиента в такой поздний час и в такую погоду. Но сразу же вслед за этим его охватило чувство глубокого отвращения и унижения. Унижен был он сам, он, стоящий здесь, на лестнице, а отвращение и неприязнь вызывали в нем те, кто жил за, этой массивной темной дверью.

Он сильнее дернул за кольцо, колокольчик прозвенел отчетливее.

«А вдруг прислуге приказано никого не впускать, пока они ужинают?» — подумал он.

В эту минуту послышался стук отодвигаемой задвижки, щелкнул ключ, и Амитрано ослепил яркий свет. В дверях стоял дворецкий с огромной овчаркой на поводке. Он сдерживал собаку, жестом успокаивая посетителя.

Поборов робость, Амитрано спросил, дома ли дон Фарина, и услышав, что господа садятся за стол, попросил доложить о нем.

— Мне непременно нужно его видеть. Доложите, прошу вас.

Дворецкий посмотрел на Амитрано и пожал плечами, словно хотел сказать: «Пожалуйста, я попробую, но уверен, что прогуляюсь напрасно». Он впустил его и заметил:

— Здорово вы промокли!

— Немножко, — сказал Амитрано, снимая шапку и закрывая за собой дверь.

В большую переднюю, оклеенную красными обоями, выходило шесть дверей. Попав в тепло, Амитрано в первую минуту почувствовал блаженство, но потом у него запершило в горле и он закашлялся. Отойдя от двери, он положил шапку на стул и еще раз поправил шарф. Напротив над столиком висело огромное зеркало в золоченой раме. Он подошел, посмотрелся в него, но тут же отвел глаза и вернулся на прежнее место.

Амитрано прислушался, но голоса дона Фарины не было слышно. До него доносился приглушенный смех, но принадлежал ли он мужчине или женщине, понять было невозможно. Потом в неожиданно наступившей тишине он услышал голос дона Фарины. Дон Фарина говорил громко, но слов нельзя было разобрать. Тихонько, словно боясь, что кто-то подсматривает за ним, Амитрано взял шапку и встал у самой двери. Голос умолк, но Амитрано стоял, держа шапку за спиной и глядя на носки башмаков. Он был уверен, что сейчас появится дон Фарина; он надеялся, что по его позе дон Фарина поймет, как ему неприятно беспокоить его в такое время, и не рассердится. Услышав, что открывается дверь, он поднял голову и увидел вежливо-сухое лицо дворецкого.

— У дона Фарины гости. Ему очень жаль. Выйти к вам он не может.

Несколько секунд оба молчали.

— Понятно! Тогда передайте ему, что Амитрано не уйдет отсюда, пока не получит свои сто пятьдесят лир.

Он швырнул шапку на стул и уставился на дворецкого. Тот в первую минуту оторопел, но потом, покачав головой, подошел к нему.

— Амитрано, так мне приказано. Зайдите через несколько дней или пришлите кого-нибудь, если не хотите приходить сами. Как я могу сказать дону Фарине, что вы не уйдете?! Вы же его знаете!

— Нет уж! Вы только передайте: «Обойщик говорит, что ему необходимо видеть вас сегодня вечером, и просит уделить ему несколько минут». А все остальное — моя забота.

Но дворецкий не тронулся с места.

— По-вашему, это легко! Мне дано ясное распоряжение! И ведь мне же потом влетит, я-то его знаю!

— Не сердитесь и извините меня! Вы же видите, как я промок.

Дворецкий кивнул головой и пошел к двери. Но прежде чем уйти, сделал последнюю попытку уговорить Амитрано.

— Не могли бы вы зайти хотя бы завтра утром, часов в одиннадцать? Я ведь знаю, что это за человек.

— Доложите, прошу вас, у меня дети голодные.

Сколько он ни прислушивался, из-за двери не доносилось ни звука. Однако он был уверен, что тишина эта не предвещала ничего хорошего, разве что дон Фарина уже сел за стол. Но тогда дворецкий вернулся бы, чтобы еще раз попробовать уговорить его. Дверь неожиданно отворилась, и, подняв голову, он увидел перед собой не дворецкого, а дона Фарину, который пристально смотрел на него. Не успел Амитрано поклониться и пробормотать приветствие, как тот обрушился на него:

— Ну?! Что это тебе вздумалось беспокоить людей в такой час и в такую погоду! Где это видано!

Каждое его слово хлестало Амитрано, как пощечина; он не знал, куда глаза девать.

— Извините, дон Гаэтано, — выдавил он из себя. — У меня крайняя нужда…

— Явиться в такой час! Вот невежа! Сперва тебе подавай работу, ходишь, клянчишь ее, а потом пристаешь с ножом к горлу!

Он вышел в прихожую; дворецкий за его спиной осторожно прикрыл дверь.

Амитрано растерянно смотрел на дона Фарину. Он не мог поверить, что этот еще не старый человек в темно-сером халате позволяет себе разговаривать с ним, как с каким-то оборванцем.

— Дон Фарина, извините, — начал он робко. Но дон Фарина жестом остановил его.

— Ты что, думаешь, у меня нет ста пятидесяти лир? Я просто возмущен твоим поведением. Да к тому же ты у меня ничего не получишь, пока не приведешь в порядок диван и кресла.

Амитрано почувствовал, что вот-вот взорвется.

— Какой диван? Какие кресла?

— Те, что ты перебивал. Приходи завтра и полюбуйся, в каком они виде. Бархат отстает, всюду ямы. Ты перебил мебель из рук вон плохо. Забери ее, а потом мы рассчитаемся.

Амитрано сдерживался изо всех сил.

— Но дон Гаэтано, позвольте! — он старался говорить спокойно. — Я обивал вам мебель год назад.

— Ну и что из того?! Выходит, я правильно сделал, не заплатив тебе все сразу. Дефекты выявляются со временем.

Тут уж Амитрано не выдержал.

— Мебель в вашей гостиной, многоуважаемый дон Гаэтано, была по частям разобрана и заново отделана вот этими руками. А теперь вы еще меня упрекаете?! После того как целый год пользовались ею? Через два года дефектов станет еще больше. Полгода назад, когда вы уплатили мне часть денег, все было хорошо, не так ли?! А теперь, вместо того… Понимаю, дорогой дон Гаэтано! Мы люди, конечно, неученые, но в таких вещах разбираемся.

Он замолчал. Дон Фарина слушал его внешне спокойно, время от времени поглядывая на дворецкого.

— Да подавитесь вы этими деньгами! — взорвался Амитрано. — Премного вам благодарен! — Он повернулся, открыл дверь и вышел.

— Хам! — прокричал ему вслед дон Фарина. — Оскорбляет людей в их собственном доме и еще считает, что он прав. Запомни, ничего не получишь, пока не починишь мебель!

Амитрано был уже на лестнице. Он остановился и, сложив руки рупором, крикнул:

— Пусть вам чинит ее кто-нибудь другой! А деньги примите от моих детей, как милостыню.

«Мерзавцы проклятые! А мы тоже хороши — стадо баранов, позволяем драть с себя семь шкур. Они думают, что мы вечно будем гнуть перед ними спину и трепетать при одном звуке их голоса».

Он шагал, ничего не замечая вокруг, и вышел на пустырь перед портом. Ноги его тонули в густой грязи.

Он шел, не разбирая дороги, не обходил даже большие лужи.

Вдали мерцали фонари набережной, стоявшие друг от друга на большом расстоянии и окутанные теперь густым туманом. Рыбачьи баркасы и лодки совсем не были видны.

«Мебель в его гостиной была просто хлам. Впору бы сжечь. Будто он сам не знает. Я специально все показал этому мерзавцу. Только с моим терпением можно было привести ее в порядок. Пришлось даже кое-где вставить новые куски дерева. И все столярные работы выполнил я сам, чтобы потом он не говорил, что я заломил слишком дорого. И вот год спустя он мне преспокойно заявляет, что бархат отстает, а на сиденьях образуются ямы. Так ведь и сказал — ямы. Точно в его кресла садятся слоны. Нет, ищите себе других дураков, дон Гаэтано!»

Он шел согнувшись, думая, что так меньше промокнет, и громко разговаривал сам с собой, сильно жестикулируя. Он жалел, что не высказал всего этого прямо в лицо дону Фарине.

«Ладно, завтра я исправлю ошибку. Напишу ему хорошенькое письмо, а если в течение недели он не пришлет мне деньги, обращусь к адвокату. Сказал „а“, скажу и „б“».

Дойдя до порта, он не стал возвращаться переулком, а пошел прямо по параллельной улице. Это значительно сокращало дорогу. Но из-за сильного ветра фонари на улице не горели, и он опять не видел, куда ставит ноги. Кроме того, улица шла под уклон, а плиты, которыми был вымощен тротуар, побились и во многих местах образовались рытвины.

Вдруг Амитрано поскользнулся и, не успев удержаться за стену дома, потерял равновесие и упал. Он громко вскрикнул. Не переставая стонать, Амитрано огляделся по сторонам в поисках помощи. Он упал на левое бедро и ощутил в нем резкую боль. В первый момент ему все же с огромным трудом удалось повернуться, но теперь он лежал на спине и не мог пошевелиться.

На улице никого не было. Слышался только шум дождя да вой ветра, который, проносясь по крышам, сбрасывал вниз потоки воды.

Амитрано боялся, что у него сломана нога. Он осторожно ощупал ее, словно она была каким-то чужеродным живым существом, от которого сейчас зависела вся его жизнь.

В голове проносились тревожные мысли. Вот лежит он, беспомощный, на земле, не может двинуться, а вокруг — ни души; что станется с его женой и детьми? — думал он. Если ему придется лечь в больницу, пролежать в гипсе несколько недель, а то и месяцев, кто позаботится об Ассунте, о детях?

— Это может стоить жизни и мне, и всей моей семье, — простонал он. — За что мне такое наказание?!

Отчаяние придало ему сил. Он попытался привстать и переменить положение, все еще надеясь, что, может быть, нога и не сломана. Но боль в бедре стала режущей, и при каждой новой попытке он стонал все громче и громче.

В конце концов, опершись на кисть и здоровое бедро, он кое-как сел. Потом, приподнявшись на руках, стиснув зубы, подался всем телом вперед, превозмогая боль.

Прошло более получаса, прежде чем он дотащился по лужам до стены и прислонился к ней. Тут силы оставили его.

Он принялся кричать, звать на помощь. Но уже в десяти шагах голоса его не было слышно. Голос его не проникал даже за спущенные жалюзи окон, под которыми он сидел.

II

Сказка о милосердии Божьем

Сидя у огня, Ассунта с детьми ждала возвращения мужа и старших сыновей. После обеда она, три дочери и четырехлетний Рино, который еще не избавился от дурной привычки сосать большой палец правой руки, собрались вокруг печурки, стоявшей между столом и балконной дверью. По краю печурки шла приступочка, которую Амитрано смастерил из полоски железа; с вечера на нее ставилась обувь для просушки.

В этой большой комнате с высоким потолком протекала вся жизнь семьи. По одну сторону балконной двери стояла кровать мастро Паоло, отца Ассунты, по другую — турецкий диван, который служил постелью Рино; у противоположной стены — две узкие кровати: на одной валетом спали девочки, на другой — мальчики. Середину комнаты занимал раздвижной круглый стол, за который садились лишь по праздникам.

Сумерки постепенно сгущались, но Ассунта не бросала работу. Тонкими короткими спицами она надвязывала пятку к бумажному носку мужа. Она отложила вязание, только когда на церкви святого Фомы зазвонил колокол, призывая к вечерней службе. Старшая дочь, тринадцатилетняя Кармелла, которой наскучило сидеть молча, сказала, что пора читать молитву. Но мать и сама помнила об этом. Обычно она оттягивала молитву до того времени, когда детям становилось невмоготу сидеть спокойно — и они просили разрешения встать, зажечь свет и немножко побегать. Чтение вечерней молитвы входило в их обиход каждую осень, когда у Амитрано начинался мертвый сезон.

Наконец вернулись Марко и Паоло. Услышав стук в дверь, Ассунта испугалась. Обычно мальчики возвращались вместе с отцом и не стучались. По щелканью ключа она догадывалась, что это муж с сыновьями, поднималась и шла им навстречу.

— Одни?! — спросила она и даже выглянула на лестницу в надежде, что муж почему-либо отстал, хотя знала, что это не может быть.

— Папа вернется позже. Он зайдет к дону Фарине, — сказал Паоло и пошел вслед за братом на кухню.

— В такую погоду?! И без зонтика!

Она тоже пошла за мальчиками на кухню, взяла полотенце и стала вытирать мокрые лица сыновей.

— Одному богу известно, как он вернется, бедняга! — прошептала она.

— Он сказал, чтобы ты не беспокоилась, — отозвался Паоло. — Он будет идти под балконами. Он пошел сегодня, потому что Аттилио сказал ему, что дон Фарина будет дома и он наверняка его застанет.

Паоло вошел в комнату и уселся возле печурки, рядом с Марко.

Мать погасила свет и подсела к детям.

— Только бы тот не заставил его напрасно тащиться под дождем! Он способен на это! Пресвятая дева, смилуйся над нами, у нас нет ни гроша. Можно ли столько месяцев не отдавать долг отцу семейства!

— Бессовестный! — воскликнула вторая дочка, Кристина, девятилетняя девочка со светлыми глазами и длинными белокурыми косами.

В комнате было темно, но в слабом свете, проникавшем сквозь щели жалюзи, все же можно было различить лица. Снова поднялся ветер, и фонарь, горевший посреди улицы, все время раскачивался. Когда его свет падал на балконную дверь, по комнате пробегали яркие блики.

Сидя против матери, Марко не спускал с нее глаз. Через короткие и равные промежутки он видел в луче света прядь волос, нос и подбородок. Все остальное тонуло во мраке. Он слышал позвякивание спиц, и временами, когда мать подносила вязанье к свету, тонким лучиком пробивавшемуся сквозь жалюзи, он видел ее руки.

Ему все время хотелось сказать что-то матери, успокоить ее, но он чувствовал, что это ничему не поможет.

Время от времени Ассунта отрывалась от работы и обводила взглядом детей. Она понимала, что они устали и проголодались. Медленно, осторожно Ассунта разгребала совком пепел, приоткрывая горящие угли, словно надеялась, что тепло прогонит усталость. Порой из-под углей, потрескивая, вырывалось пламя и освещало лица ребятишек. Тогда Ассунта видела их глаза, устремленные на горящие угольки. Она старалась припомнить какую-нибудь сказку, чтобы они еще хоть немного посидели спокойно.

Все яростнее завывал ветер, и дождь все сильнее хлестал по ставням.

— Слышишь, какой ливень! — воскликнула Кармелла.

— А папы все нет и нет, — отозвалась мать.

Угли догорели; по комнате снова забегали блики от уличного фонаря.

— И дедушка не возвращается, — сказал Марко и подумал, что дедушка, должно быть, тоже вернется усталый и промокший и у него не хватит духу попросить его проверить латинские фразы.

— У дедушки зонтик! А потом дождь к тому времени, может быть, пройдет.

«Как странно, — подумал Марко. — Всякий раз, когда мама говорит о дедушке, у нее даже голос меняется! А ведь это же ее отец!»

Дедушка Паоло теперь почти всегда молчал, но, когда заговаривал, излагал свои мысли ясно и убедительно. В семье только он один получил некоторое образование: он учился в семинарии и дошел до четвертого класса.

«Или вот, например, — думал Марко, — пойди объясни, почему дедушка любит Паоло больше, чем меня».

В глазах у дедушки, когда он подходил к Паоло, чтобы что-нибудь нарисовать ему, появлялось особое тепло. А он, Марко, не выносит, когда дедушка подходит к нему слишком близко и, объясняя урок, обнимает за плечи. В такие минуты у него все внутри переворачивается и ему хочется лишь одного — чтобы дедушка поскорее убрал руку.

— Мама, я устала! Может, накрыть на стол? — раздался в темноте голос Кармеллы.

— Подождем еще немножко.

Ассунта снова взглянула на детей. У Джины и Рино совсем слипались глаза, но они еще не просились спать.

«Сейчас они заснут и, чего доброго, свалятся на печурку», — мелькнуло у нее в голове, и она опять попыталась вспомнить какую-нибудь сказку. Но мысли ее были заняты только мужем.

— Ну и мерзкая же в этом году погода на святую Лючию! — проворчала Кармелла.

— Да, — согласилась мать. — Такой еще никогда не бывало.

— Сегодня утром я встретил возле школы двух волынщиков, — радостно сообщил Паоло. — Тех, что заходили к нам в прошлом году. Я их узнал. Помнишь, мама, того старика?

— А я не помню, — перебила его Джина.

— В этом году они к нам не зайдут, — оборвала их мать и замолчала. Паоло тоже замолчал, но ненадолго.

— Значит, мы не будем делать Иисусовы ясли?

— Нет, почему же. — И, помолчав немного, сказала: — Поставим на ночной столик святого Иосифа и Мадонну с младенцем, вот и все. — Она скорее почувствовала, чем увидела разочарование на лицах детей, и тут же добавила: — Вы же знаете, папа сидит без работы. Ему не до ясель. Младенец Иисус простит нас.

— Мы сделаем ясли сами, — заныл Паоло. — Я и Марко. Мы сумеем.

Вот уже несколько недель он собирал щепочки и прятал их в мастерской под старым диваном. Там же были спрятаны и листы оберточной бумаги, которые он выпрашивал у булочника всякий раз, когда его посылали за хлебом.

— Ведь правда же, Марко, сумеем? Дедушка нам поможет.

Марко не ответил. Ему нравились рождественские ясли, но больше всего он любил смотреть, как делает их отец. Тот не тратил на это много времени, но ясли получались очень красивыми: с горы, склеенной из раскрашенной бумаги, спускались дороги, которые вели к самой пещере.

— Труднее всего пещера, — говорил Паоло. — Но если дедушка сделает ее, с остальным мы управимся. — И он коленом подтолкнул брата.

Марко почувствовал толчок, но промолчал.

— Щепочки у нас есть, — продолжал Паоло. — И бумага тоже. Попроси папу, чтобы он сделал нам ясли. Если он вернется не очень сердитым.

— Там видно будет, — оборвала мать. — Молите бога, чтобы ваш отец получил работу. Тогда он все сделает без ваших просьб.

Вот уже второе Рождество Амитрано не делает ясель, и она знала, что детей, особенно четверых старших, это очень огорчает. С раннего детства они привыкли к тому, что отец каждый год мастерит им ясли. Первые, громадные, занимали всю стену комнаты, в которой они с мужем поселились сразу же после свадьбы; потом ясли стали поменьше и умещались в углу их нынешней передней.

Но Паоло не сдавался. В прежние годы как раз в день святой Лючии отец приносил с чердака коробку с терракотовыми фигурками. Он осторожно вытаскивал их из соломы и расставлял на столе в прихожей. Марко и сестры смирно стояли у стола, но Паоло не мог удержаться, чтобы не перетрогать все и, словно желая расставить фигурки получше, поминутно брал их в руки. Он тараторил без умолку, показывал, где должна стоять каждая из них. И только угроза отца, что он прогонит его на кухню и не разрешит вернуться, пока ясли не будут закончены, заставляла мальчика на какое-то время умолкнуть.

— Мама, фигурки у нас есть, — упрямо продолжал он. — А дедушка нам поможет.

— У дедушки своих дел по горло, — снова оборвала его мать. — Ему теперь тоже не до рождественских ясель.

Паоло замолчал, но еще раз толкнул брата, чтобы тот хоть теперь вмешался. Марко в ответ тоже толкнул его, что означало: брось, сейчас не время настаивать.

Дедушка много потрудился над этими фигурками. Он вылепил их из большого куска глины, который однажды утром притащил домой. Дедушка сделал фигурки пять лет назад. Сразу же после того Рождества ему предложили работать сторожем в портовой таможне. Приди письмо с приглашением на работу месяцем раньше, не лежали бы теперь в ящике с соломой все эти фигурки. В течение двух недель дедушка ежедневно усаживался после обеда за кухонный стол и принимался лепить. А он, Марко, стоял рядом и смотрел. Взяв кусочек глины, дедушка разминал его большими пальцами, придавая ему удлиненную форму. Потом орудовал то стамеской, то деревянными лопаточками. Марко ни о чем не спрашивал дедушку, хотя ему очень хотелось, чтобы тот объяснил, что он сейчас делает и почему из стольких разбросанных по всему столу инструментов берет именно этот и зачем. Готовые фигурки дедушка одну за другой раскладывал на доске; потом доска исчезла, а через неделю фигурки снова появились, но теперь уже в коробке, где они лежали вперемешку. Дедушка выстроил их на столе и принялся раскрашивать.

«Дедушка все умеет, — думал Марко. — А приходится ему работать простым сторожем».

— Здорово сделал их дедушка! — воскликнул в эту минуту Паоло.

— Что сделал? — спросила мать.

— Фигурки! Я помню, как он их делал. А ты? — спросил он брата, снова толкнув его коленом.

— Помню, — нехотя ответил Марко.

— И я помню! — раздался голосок Джины.

— Ну да, — сказал Паоло. — Помнишь… Ты и ходить-то тогда еще не умела.

— А вот и помню, — рассердилась Джина.

— Сейчас же замолчите! — приказала мать. — Как вам не стыдно! Вспомните, что папа еще не вернулся, а на улице такой ливень!

Ребята умолкли. Паоло снова подтолкнул Марко коленом и прижал к нему ногу.

«У Паоло всегда горячие ноги», — подумал Марко, с удовольствием чувствуя, как ему передается тепло. Однако сам он ни за что не стал бы держать колени так близко к печке, как это делает брат, который, по выражению матери, «ворует тепло». Лучше немного померзнуть, чем потом, когда мать зажжет свет, оказаться с пятнистыми ногами.

Часы в соседней комнате пробили девять, и Ассунта тяжело вздохнула.

— Святая Мадонна, почему он не возвращается? Уже девять часов. Не случилось ли с ним чего?

Марко видел, что мать то и дело смотрит на дверь и прислушивается. Но слышен был лишь шум ветра да стук дождя по ставням.

«Пора бы ему вернуться! — подумал Марко. — Дон Фарина живет не так уж далеко».

Ему стало страшно. Перед ним возникло серьезное лицо отца, и он вспомнил, что тот сказал, отправляя их домой.

— Хочешь, я пойду поищу его? — спросил Марко.

— Куда ты пойдешь в такой дождь? И кто знает, какой дорогой он вернется.

— Мама, мне хочется спать! — захныкал Рино и в темноте дернул ее за рукав.

— Подожди немножко, папа скоро вернется, — попыталась успокоить его мать.

— Я тоже хочу спать, — сказала Джина.

— И ты подождешь, — уже более строго сказала мать. Но она видела, что детям больше невмоготу сидеть неподвижно вокруг печурки. — Сейчас я расскажу вам сказку о милосердии божьем.

— Опять ту же самую, — закапризничала Кармелла.

— Мы знаем ее уже наизусть, — заявил Паоло. — Расскажи нам какую-нибудь другую.

— Нет, эту, эту, — сказала Джина. — Я ее не помню.

— Невелика беда, что знаете, — отрезала мать. — Сидите тихо и слушайте.

Не то чтобы ей хотелось рассказать именно эту сказку, но никакой другой она сейчас не могла припомнить. Рино положил ей на колени руку и головку, но она ничего не сказала, чтобы этого не заметили другие дети. Ассунта отложила вязанье и, обхватив руками голову ребенка, прижала ее к себе.

— Жили-были когда-то… — начала она.

— Мама, помешай сначала в печурке, — прервал ее Паоло, — а то она совсем погасла.

Мать взяла совок и тихонько поворошила пепел.

— От этого не станет теплее, — запротестовал сын.

— Жар надо сохранить для отца! Он, верно, совсем промок.

Паоло замолчал, но она забыла про сказку. Ей хотелось сидеть тихо, прислушиваясь, не пришел ли муж…

Каждый день она с нетерпением ждала возвращения мужа. Даже теперь, когда она устала от такой жизни. Она любила его. Ведь она вышла за него по любви, после того как они семь лет украдкой встречались и переписывались. Ее родственники были против их брака, потому что он ремесленник и работа у него сезонная, да к тому же «горячая голова». Но что принесли ей четырнадцать лет супружеской жизни? Нужду и лишения, которые росли с каждым днем, с рождением каждого нового ребенка. Всякий раз при очередной беременности она оправдывалась перед родственниками, словно была в чем-то виновата:

— Не могу же я отделаться от ребенка. Говорят, дети — это богатство. Будем надеяться. Я люблю детей. Сама я росла всегда одна. Червяк в земле и тот кормится, прокормимся как-нибудь и мы!

— Мама, а сказка?! — напомнила ей Джина. — Не то я пойду спать. Я хочу спать.

Ассунта крепче прижала к себе головку Рино и начала:

— Жили-были в одной стране, быть может, в такой же, как наша, мама, папа и пятилетний мальчик. Была зима, и стояли сильные холода. Топить было нечем, и мама засветло положила мальчика в постельку. «Так тебе будет теплее», — сказала она ему.

Она думала, что продержит мальчика в постельке до вечера, когда муж принесет им что-нибудь поесть. Случилось это в субботу. Муж ее работал батраком в поместье одного синьора, в тот день у него была получка.

Ассунта рассказывала сказку усталым голосом, как придется, не подбирая слова. Она окончила только три класса начальной школы, и речь ее была неправильной; иногда, пытаясь оправдать этот свой недостаток, она говорила, что за четырнадцать лет нужды и возни с детьми все перезабыла, а что прежде, в молодости, она говорила правильно и писала совсем без ошибок.

Но сейчас сказка не клеилась у нее совсем по другой причине. Она начала всерьез тревожиться за мужа. Не случилось ли с ним какого-нибудь несчастья? А что, если он с горя утопился? Ведь он ушел из дому в полном отчаянии.

— Я этого больше не вынесу, — сказала Ассунта, встав со стула. — С ума можно сойти! Что вам сказал отец? — обратилась она к сыновьям.

Марко понимал, что хотелось бы ей услышать, он и сам рад был бы успокоить ее, но смог лишь ответить:

— Ничего. Он не сказал нам ни слова.

— Только все ходил из угла в угол, — прибавил Паоло.

— Он злится! А чего он этим добьется?!

— Мама, а сказка? — захныкала Джина. — Я хочу спать. Или рассказывай, или уложи меня.

Ассунта тяжело вздохнула и стала рассказывать дальше:

— Человек вернулся домой без еды и без денег. Когда дошла до него очередь, хозяин ему ничего не дал. У хозяина кончились деньги. Он подозвал его и сказал: «Видишь, денег у меня больше нет. Очень жаль, но откуда же мне их взять? Потерпи. Я уплачу тебе на следующей неделе».

«Но ведь у меня дома сын и жена, им нечего есть!» — начал было объяснять человек.

«Не беда, — сказал хозяин, не слушая его. — На следующей неделе я отдам тебе все сполна. Не помрете вы за эти несколько дней». И прогнал его.

Марко, который хорошо знал эту сказку, подумал, что вот и дедушка Паоло тоже никогда не получает все деньги сполна в день получки, и мать, подсчитывая расходы, вечно корит его за это.

— Когда человек вернулся домой, — продолжала Ассунта, — и жена его увидела, что он не принес даже куска хлеба, она очень рассердилась.

«Почему ты позволяешь так с собой обходиться?! Никуда ты не годишься. Заработал, так пусть тебе платят. Булочник не дает нам больше хлеба. Угольщик больше не верит нам в долг. Мы сидим с мальчиком в холоде, без света, а ты даже не можешь получить те жалкие гроши, что заработал потом и кровью. Ну скажи, что нам теперь делать?!»

А тут еще мальчик заплакал и стал просить у матери есть.

«Слышишь? Он голоден! А что я ему скажу? Что я ему дам вместо хлеба? Да отвечай же!»

Бедному человеку стало стыдно. Он не знал, что ответить. Жена его была женщина не злая, и кричала она на него не понапрасну, ей было от чего прийти в отчаяние. Но ведь человек согласился подождать еще неделю только потому, что боялся потерять работу. Он подошел к сыну и долго-долго гладил его по головке, пока тот не уснул.

Ассунта замолчала и прислушалась. По-прежнему ни звука. Сердце у нее билось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется. Приложив руку к груди, она стала молиться пресвятой деве. Дети тоже несколько минут прислушивались. Потом Марко снова попросил разрешения сходить за отцом.

— Я знаю, где живет дон Фарина, пойду туда и спрошу, был ли папа у них и когда ушел… А может быть, встречу его на улице…

Но мать не разрешила ему и, чтобы дети не подумали, что она обеспокоена, продолжала сказку.

— Жена после ссоры с мужем разделась и легла в постель. Что было делать ему? Он тоже тихонько разделся, задул свечу и лег. Тем временем на улице пошел дождь и стало совсем холодно. Оба они никак не могли уснуть, но лежали молча. Прошло немного времени, как вдруг в дверь постучали. Один удар, второй, третий. «Кто там?!» — спросил человек, не поднимаясь с постели.

«Бездомный бедняк, — чуть слышно ответил кто-то. — Идет дождь, я озяб, не пустите ли вы меня переночевать?»

Жена сказала «нет» и не пошла открывать. Но человек, не обратив внимания на ее слова, встал, оделся и открыл дверь. За дверью стоял высокий худой старик с длинной белой бородой. Он весь промок, за плечами у него висела пустая котомка. Человек посмотрел на него и, поняв, что перед ним добрый христианин, впустил его.

«Ложись здесь, у двери, — сказал он ему. — У нас всего одна комната».

«Не беспокойтесь обо мне, спасибо, — ответил старик. — Господь воздаст вам за вашу доброту». Он снял свою котомку и положил ее на пол.

«Господь? — переспросила женщина. — Глух он к молитвам бедняков».

«Нет, не глух», — возразил старик. Свернув свою котомку, он положил ее вместо подушки у порога. Тем временем мальчик проснулся и опять заплакал. Отец подошел к нему, стал успокаивать.

«Какой хороший мальчик! — сказал старик. — А почему он плачет?»

«Молчи уж, коль тебя впустили! — закричала женщина. — Ложись-ка на пол и спи!»

«Он голоден, — ответил человек. — Хозяин не заплатил мне, и не на что было купить хлеба».

«Даже корки в дом не принес! — крикнула жена. — Ему невдомек, что нельзя заставлять ребенка голодать».

Выслушав все это, старик подумал немножко и сказал: «Бедняги, мне вас очень жаль. А хорошо ли вы посмотрели в буфете? Поищите получше. Может, и завалялся там какой кусок».

Человек заколебался, но жена его, не вставая с постели, крикнула: «Чего ты болтаешь, старик! Последний кусок мы с мальчиком съели еще в полдень. Ложись-ка ты спать подобру-поздорову. А то как бы я под горячую руку не наговорила тебе чего лишнего».

Но старик не сдавался. Через несколько минут он опять попросил:

«Попробуйте все же, добрые люди, чем вы рискуете? Велико милосердие божье. Попробуйте!»

Тогда человек послушался его. Он взял свечу, подошел к буфету, открыл его, и что же он видит? Хлеб, большой круглый хлеб, совсем еще теплый. Весил он, наверное, больше кило. Человек взял хлеб и показал его жене. Старик был очень рад и украдкой посмеивался.

«Ну вот видите!» — сказал он.

Не говоря ни слова, женщина встала, отрезала добрый ломоть хлеба и отнесла его мальчику, который сразу же принялся уплетать за обе щеки.

Ассунта замолчала. Ей почудился шум в прихожей, и она ждала, что сейчас там вспыхнет свет. Но в прихожей было по-прежнему темно, а дождь еще громче барабанил по ставням. Не желая верить, что ошиблась, Ассунта окликнула:

— Элиа, это ты?

— Никого нет, мама, — сказал Марко.

— Кажется, я схожу с ума! — со вздохом пробормотала она. — Скоро пробьет десять.

— Мама, а что потом? — спросила Джина. Она одна с интересом следила за рассказом.

— А потом, — начала было мать. Но ей трудно было говорить. Ей хотелось остаться одной и плакать; плакать навзрыд, кричать от боли. Теперь она была совершенно уверена, что с мужем случилось несчастье. Она понимала, что нужно что-то предпринять, встать, куда-то бежать, не обращая внимания на дождь, отправить мальчиков на поиски отца или же за помощью к знакомым; но у нее не было сил даже подняться со стула.

— Ну дальше, мама! — захныкала девочка.

— Замолчи! — раздался в темноте голос Паоло. — Как будто ты не знаешь, чем все кончится!

— Не знаю, — ответила Джина обиженно.

— Ну так вот, — продолжала мать, — мальчик стал уплетать хлеб, отец и мать тоже последовали его примеру. А старик, не спуская с них глаз, сказал:

«А почему, люди добрые, вы едите пустой хлеб?»

«А с чем, по-твоему, нам его есть? — строго спросила женщина, но уже не так сердито. — Миска из-под маслин давным-давно пуста, а сыру нет ни кусочка».

Но и на этот раз старик ничуть не обиделся. Как будто не заметив, что женщина злится, он опять попросил:

«Ну что вы потеряете, если пошарите в буфете? А не завалялось ли там чего у самой стенки?»

Женщина совсем вышла из себя.

«Уф! — воскликнула она. — Он словно нарочно пришел, чтобы мучить нас!» И снова легла в постель. Но ее муж, который был более терпеливым, подошел к буфету, открыл дверцу и заглянул туда, как советовал старик. И нашел вот такой круг сыра.

В темноте она расставила руки, показывая, какой большой сыр нашел человек, но тут же опять положила ладони на головку сына.

«Вот оно, милосердие божье!» — произнес старик, а муж взял сыр в руки и показал его жене.

Ассунта снова умолкла. Ее била нервная дрожь. Закрыв глаза, она пробовала про себя молиться. Но не могла. Она забыла все молитвы. Глаза ее наполнились слезами, и, стараясь, чтобы не услышали дети, она тихо заплакала.

Джина задремала, положив голову на колени Кармелле. Четверо старших детей затихли. В комнату доносился шум ветра и дождя, время от времени слышался тяжелый вздох матери. Они молча ждали.

Марко не спускал глаз с двери. Он был уверен, что отец вернется. Он просто задержался. Эта уверенность росла в нем по мере того, как дыхание матери становилось все более прерывистым и ее приглушенные рыданья делались все слышнее. Отец не может не вернуться, ведь он такой сильный, такой храбрый!

— Пойдемте, — сказала мать, С трудом переводя дыхание, она пыталась встать. Но у нее не хватило сил. Лучше уж ждать здесь, у погасшей печурки.

— Хотите, чтобы я досказала сказку? — спросила она у детей.

— Нет, не надо, — ответил Паоло, с трудом сдерживая слезы.

— Джина прилегла ко мне на колени, — сказала Кармелла.

Они переговаривались шепотом, словно боялись, что их кто-то подслушает.

— Заснула? Держи ее покрепче. Если хотите, я закончу сказку.

— Нет, посидим так, — пробормотал Марко. — Папа сейчас придет.

Сказку о милосердии божьем дети, особенно четверо старших, знали наизусть. Дальше пойдет: «А потом… старик сказал, чтобы они поискали еще, и человек посмотрел и нашел три яйца… а потом — три яблока… а потом еще кошелек с деньгами». Мать рассказывала им эту сказку уже много раз. Впервые она рассказала ее Кармелле, когда той было всего три года. Тогда Ассунта так же, как сейчас, ждала возвращения мужа. Потом детей стало трое, потом четверо. Теперь около нее сидело шестеро, а седьмая — Карла, — которой исполнилось несколько месяцев, — спала за стеной в колыбели.

Часы стали бить десять.

— Пресвятая дева, защити нас! — пробормотала Ассунта, едва раздался первый удар.

Когда часы пробили в последний раз, Марко услышал звук поворачиваемого ключа.

— Папа! — крикнул он, вскакивая со стула.

— Нет, — возразила мать, прислушиваясь.

— Я уверен, что это он.

Они услышали, что дверь закрылась, но Амитрано обычно закрывал ее не так.

— Это ты, Элиа? — окликнула жена и попыталась разбудить ребенка, которого держала у себя на коленях.

— Да, я, — чуть слышно ответил Амитрано.

В прихожей зажегся свет. Дети переглянулись и бросились туда.

Отец сидел на стуле подле двери. Он перевел взгляд с детей на жену и жестом успокоил ее. Он был растрепан и весь дрожал. С него ручьями стекала вода.

III

Поездка в Бари

Ассунта вставала рано. Она всегда вставала рано, а после замужества и вовсе стала подниматься на рассвете.

«Рано встанешь, соседа обманешь», — говаривала она, когда дети жаловались, что она будит их ни свет ни заря. «Кто рано встает, тому бог дает», — шутила она, если чувствовала себя не очень усталой.

— Так рано даже петухи не встают, — возразила как-то Кармелла, которую мать будила первой, потому что она помогала ей одевать младших детей. Но Ассунта только взглянула на девочку, и та сразу же осеклась. Она понимала, что мать права: им нельзя залеживаться, иначе они не управятся с детьми и по дому.

Но в то утро Ассунта встала еще до зари. Она поднялась тихонько, чтобы не разбудить мужа. Ей не спалось: она снова и снова обдумывала решение мужа, о котором он сообщил ей ночью.

Несчастный случай, приключившийся с Амитрано, заставил его отбросить все сомнения. Он увидел в нем своего рода перст судьбы. В этом городке им нельзя оставаться. Это предопределено — возможно, даже с самого дня его рождения. Если он хочет как-то изменить свою жизнь, ему надо уехать отсюда.

В эту ночь Амитрано тоже не спалось. Услышав, что жена встает, он сказал ей:

— Холодно! Зачем тебе подниматься в такую рань?!

Но она продолжала одеваться. Они разговаривали шепотом, чтобы не разбудить маленькую Карлу, которая спала в колыбели, стоявшей в ногах кровати.

— А ты не вставай, — сказала она ему. — Я тебя позову, как только разведу огонь и согрею немного воды.

При свете лампады, горевшей перед изображением Мадонны на комоде, она прошла в комнату детей, а оттуда — на кухню.

Мастро Паоло тоже услышал, что она встала, но, чтобы не сердить ее, остался лежать в постели.

Окно кухни выходило на маленькую квадратную лоджию. Ассунта открыла ставни и выглянула наружу. Она увидела только крошечный кусочек неба да несколько блестевших на нем звезд.

— Слава богу, хоть погода хорошая. Он не так измотается, и нога у него не разболится.

Но со стороны моря на городок медленно надвигались тучи.

Ассунта подошла к печурке и, положив в нее несколько щепочек, бумагу и горсть угля, стала разводить огонь.

Из выходившего во внутренний дворик полуподвала до нее доносились голоса повара и официантов. Там помещалась кухня гостиницы, и из нее постоянно, особенно в обеденное время, к ним проникали голоса официантов и запахи готовящихся блюд. Летом, когда в кухне начинали жарить рыбу или мясо, ей иногда приходилось закрывать окно. Но если она бывала в хорошем настроении и рядом был муж, она пыталась при этом даже шутить:

— Мы по крайней мере можем питаться запахами. Как ты думаешь, не спустить ли мне вниз пустые тарелки и не заказать ли обед на десятерых?

Не успела она поставить воду на плиту, как на кухню вошел Амитрано.

— Зачем ты встал? Огонь только разгорелся.

— Сколько же можно валяться в постели?

Амитрано сел на стул, и по его позе она поняла, что он намерен дожидаться на кухне, пока согреется вода для умывания.

Амитрано не хотел оставаться один в комнате, особенно теперь, когда в нем созрело это решение. Ему было необходимо ощущать присутствие жены. Дети его скоро утомляли. Они бегали, разговаривали, приставали к нему с вопросами, а он хотел, чтобы они сидели спокойно и тихо. Ему надо было только чувствовать, что они рядом. Но одна лишь Ассунта понимала это. Порой, когда дети спали или гуляли, они, оставшись вдвоем, подолгу сидели молча. И не потому, что у них были друг от друга какие-то тайны. Амитрано погружался в свои мысли, а Ассунта старалась угадать, о чем он думает. Они знали, что кроется за этим молчанием и, черпая в нем мужество, время от времени обменивались взглядами.

Сейчас, сидя на кухне, Амитрано смотрел, как хлопочет его жена. Он смотрел на нее и по ее взгляду пытался догадаться, о чем она думает. Ему очень хотелось встать и обнять ее. Поцеловать, как он целовал ее по ночам, когда они принадлежали друг другу и чувствовали силу взаимной любви. Поцеловать ее, не говоря ни слова, чтобы она поняла, как он ее любит, несмотря на все их невзгоды. Обнять ее, влить в нее мужество, которое отнял у нее их ночной разговор, и самому набраться мужества на весь этот день, что ему предстоит провести вне дома.

Но он не двинулся с места. Сейчас жена не поняла бы его или поняла бы неправильно. Удивленная, она, возможно, оттолкнула бы его и, выскользнув из объятий, спросила бы, как это не раз бывало, неужели он не нашел более подходящего времени для своих нежностей. Взглянув на жену еще раз, он стал зашнуровывать ботинки.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О чем я могу думать? Хотелось бы, чтобы все было уже позади, чтобы я вернулся домой с чем-то определенным.

Он встал, налил воду и начал умываться.

— Ну, будем надеяться! Дать тебе с собой завтрак?

— Хорошо бы! Не придется тратиться на обед. А вечером я поем дома.

Поняв по плеску воды, что Амитрано умывается, мастро Паоло решил, что теперь ему тоже можно подняться. При зяте дочь не станет ворчать на него. Протянув руку, он осторожно взял с комода очки. Комнату освещал лишь свет, проникавший из кухни. Мастро Паоло потихоньку встал с кровати, надел брюки, ботинки и вытащил из-под кровати ночной горшок. Выносить ночной горшок было его обязанностью. И он не уклонялся от этого. Ведь он знал, что таким образом помогает дочери. Так повелось уже давно, с тех пор как один за другим начали появляться на свет внуки. Кроватки их ставились в комнату, где он спал. Всю ночь дети по очереди будили его:

— Дедушка, зажги свет.

Мастро Паоло ощупью находил на спинке кровати грушевидный выключатель и зажигал свет. Не открывая глаз, он сжимал выключатель и ждал, пока внук встанет, подойдет к кровати и справит нужду. Потом, также не открывая глаз, тихонько спрашивал: «все?» и, услышав тихое «да», говорил: «укройся хорошенько». Когда тот снова ложился в постель и затихал, он гасил свет и на несколько секунд открывал глаза, хотя все равно ничего не видел. Когда он снимал очки, перед глазами его стояла лишь мутная серая мгла. Но он не жаловался. Ему, в его возрасте, зрение было уже ни к чему, пусть лучше плохо видит он, чем дочь или зять: они еще молоды, у них вся жизнь впереди. Погасив свет, он некоторое время поводил из стороны в сторону широко открытыми глазами, словно это помогало ему вслушиваться в случайные шумы дома, потом закрывал глаза и пытался снова уснуть.

Но он плохо спал по ночам, особенно с тех пор, как в доме начались разговоры о переезде в Бари. Теперь уже он чувствовал себя не просто лишним, он чувствовал, что превратился в обузу. Амитрано прямо этого не говорил, во всяком случае в его присутствии, но из тех слов, с которыми он обращался к жене, можно было понять, что зять никак не связывает его судьбу с дальнейшей судьбой всей семьи. Поэтому теперь он не вмешивался в их разговоры. Что он мог им сказать? Посоветовать еще раз хорошенько все взвесить? Не действовать наобум? Сказать, что они многим рискуют? Его могли не так понять. Они могли подумать, будто он хочет уговорить их остаться, так как считает, что он тоже является членом семьи и что они не вправе бросать его. Даже у дочери он не решался спросить, как они намерены поступить с ним. Он боялся, что она подтвердит его догадки. Конечно, они оставят его здесь одного, теперь он был в этом уверен. Мысли об этом мучили его, и у себя на каменоломне он часто думал о том, что ждет его не сегодня-завтра. Иногда он отказывался этому верить. Неужели это возможно? Он останется совсем один, без дочери, а главное, без внуков, которые родились на его глазах и которых он вынянчил. Сколько раз, купив у аптекаря детскую присыпку, он бежал домой, чтобы поспеть к тому времени, когда дочь будет купать младенца. А сколько раз по ночам, когда запеленатый малыш начинал плакать, он вставал, брал его на руки и носил по комнате, пока тот снова не засыпал. Он делал это не только потому, что жалел дочь, но и потому, что тогда ему начинало казаться, будто он держит на руках свою маленькую Ассунту. Когда дочь была в таком же возрасте, он был от нее очень далеко. Он уехал на поиски счастья в Южную Америку. Сейчас он жил только внуками, благодаря им он тянул свою лямку, терпеливо перенося все обиды и несправедливость. Не может он теперь остаться один. Ведь должны зять и дочь понять это. Порой ему казалось, что он сумел бы убедить их. Но потом он отказывался от этой мысли и смирялся со своей судьбой. Он говорил себе, что счастье дочери и зятя куда важнее его собственного и что он не имеет права требовать, чтобы они о нем заботились. Он замкнулся в мрачном молчании. Ему хотелось умереть, хотелось, чтобы все было уже позади.

Войдя в кухню, он вполголоса поздоровался с дочерью и зятем и пошел выливать горшок. Потом дочь подала ему теплой воды умыться, и он оделся. Амитрано ушел в спальню. В кухне остались только он и дочь. Ассунта молчала, делая вид, что очень занята.

Ему тоже было не по себе, но он не мог уйти в комнату, потому что внуки еще спали. Он ходил по кухне, пытаясь навести порядок, но у него все падало из рук. Избегая смотреть друг на друга, он и Ассунта притворялись, что им не до разговоров.

Ассунте хотелось сказать ему о том решении, которое приняли они с мужем, но она не знала, как начать. Это — ее отец, и, кроме нее, у него никого нет. Впервые она увидела его, когда он вернулся из Америки, и сразу полюбила. Любовь эта накапливалась в ней все те семнадцать лет, когда она знала его лишь по рассказам выжившей из ума бабки и по тем длинным письмам, которые он ей писал. Какие это были хорошие письма! В них он давал ей советы, писал, что любит ее и что уехал только ради нее. Вернувшись, он поселился вместе с ней. Как же теперь сказать отцу, что ему придется остаться здесь и как-нибудь устраиваться самому?

Она украдкой взглянула на него. Она понимала, что отец ждет, когда она заговорит, но никак не могла начать. Если бы хоть муж помог ей! Но Амитрано попросил избавить его от этого разговора.

— Ты убедишь его лучше, чем я. Некоторые вещи легче выслушать от дочери, чем от зятя. — И она с ним согласилась.

Мастро Паоло вернулся в комнату и сидел там в темноте у закрытой балконной двери, прислушиваясь к дыханию детей. Но услышав, — что Амитрано с Ассунтой прощаются у двери, вспомнил, что зять предложил ему выйти вместе. Он прошел в переднюю, попрощался с дочерью и стал первым спускаться по лестнице.

Когда Амитрано был уже внизу, Ассунта перегнулась через перила и вполголоса попросила его не переутомляться и возвращаться поскорее.

— Ты же знаешь, я буду весь день волноваться.

— Вернусь, как только управлюсь с делами, — заверил ее Амитрано и догнал тестя.

На улице было еще темно, но фонари уже не горели.

— Боюсь, скоро погода испортится, — сказал Амитрано.

— И мне так кажется, — отозвался тесть.

— Всю ночь у меня болело бедро. Это к ненастью. Но Ассунте я ничего не сказал, чтобы не расстраивать ее еще больше.

Они шли молча. Холодный ветер пощипывал лицо, но они почти не замечали этого. Амитрано послушался жены и надел свое старое пальто.

— В пальто, даже старом и узком, ты произведешь более солидное впечатление, чем в пиджаке и шарфе.

Но послушался он ее не только поэтому. В пальто ему будет теплее. Вероятно, придется много ходить по городу, а ведь он пролежал целую неделю в постели из-за вывиха бедра и очень ослабел. Они шли медленно, но не разговаривали. Предложив тестю выйти вместе с ним, Амитрано был уверен, что тот уже знает от дочери о принятом решении. Он рассчитывал поговорить с ним по дороге, заверить, что они о нем думают, но что сейчас у них нет никакой возможности взять его с собой в Бари. Но, прощаясь, Ассунта призналась мужу, что не посмела даже намекнуть на это отцу, и теперь Амитрано не знал, как с ним заговорить.

Наконец, только чтобы нарушить молчание, он спросил:

— Так значит, папа, ты тоже советуешь мне походить по новым кварталам Бари?

— Думаю, так будет правильнее, — ответил мастро Паоло. Голос зятя звучал как-то необычно. Он говорил ласково и даже заискивающе. — Не думаю, чтобы в наше время в старом Бари нашлись люди с деньгами. Рабочие и рыбаки живут не лучше нашего. А в новой части города есть господа, которые еще понимают толк в обойном деле и располагают деньгами.

На площади они попрощались.

— Ну что ж, желаю тебе удачи, — несколько замявшись, сказал мастро Паоло, и голос его дрогнул от волнения.

— Эх! Если бы все зависело от моего желания! — И Амитрано свернул на улицу, ведущую к станции.

Мастро Паоло посмотрел ему вслед. Он искренне желал ему удачи. Бедняга это заслужил! Не у всякого хватило бы духу принять такое решение! Он вспомнил то время, когда решился поехать искать счастья в Буэнос-Айрес. Он был моложе зятя, но мужества у него было меньше. Амитрано знает чего хочет и уже не раз доказывал это. А вот он всегда был робким и нерешительным. До самой последней минуты он готов был отказаться от поездки. Подвернись ему в тот момент хоть какая-нибудь работенка, он, конечно, никуда бы не уехал, остался бы со своей бедной женой, которая в то время ждала Ассунту, и, кто знает, может быть, она и не умерла бы.

«Зато хоть Ассунта не умрет с голоду, — подумал он. — И дети вырастут здоровыми».

Возле билетной кассы было полно народу. В этот час рабочие и служащие уезжали на работу в соседние городки, некоторые ехали до самого Бари. Многие из тех, кто летом ездил на работу на велосипеде, осенью пользовались поездом. Это влетало в копеечку, ведь ноги-то крутят педали бесплатно, но лучше потратиться на билет, чем мерзнуть и мокнуть под дождем. Весной все снова садились на велосипеды. По утрам из города выезжала длинная вереница велосипедистов, которые, чтобы добраться до работы, проделывали по двадцать-тридцать километров, если не больше.

Амитрано подошел к кассе и купил билет до Бари и обратно. Не найдя в зале ожидания свободного места, он вышел на платформу. Прислонясь к стене, он оперся на здоровую ногу.

Еще не совсем рассвело, но вокзальные фонари хорошо освещали платформу и рельсы. Иногда мимо проходил какой-нибудь знакомый, и они молча раскланивались. Ему не хотелось ни с кем разговаривать, а тем более объяснять, зачем он едет в город. До самой последней минуты никто не должен знать о его переезде. Он боялся, что если об этом пронюхают кредиторы, они сорвут все его планы. Но, с другой стороны, ему хотелось бы узнать, как и чем живут люди в Бари, а из тех, кто ехал вместе с ним, многие могли бы рассказать ему о том, что его интересует.

Он перекладывал сверток с завтраком из одной руки в другую. Но, увидев, что некоторые рабочие положили свои сумки на землю, последовал их примеру. Он вглядывался в их лица. Их жизнь тоже была сплошным мученьем, им каждый день приходилось ездить на работу в такую даль, и все-таки они казались довольными, они болтали, смеялись, у них были какие-то интересы, помимо домашних дел.

«Конечно, если у человека есть хоть какая-то постоянная работа, он может чувствовать себя спокойнее, и у него появляется желание поговорить с людьми, встретиться с ними. Денег мало? Ничего, зато верные. В конце недели каждый рабочий или служащий получает свое жалованье и как-то выкручивается».

На минуту он вспомнил дона Фарину. Ну что ж, не будь его, он, пожалуй, не стоял бы сейчас здесь.

На следующее утро после его визита к дону Фарине тот прислал с Аттилио сто пятьдесят лир. Кучер, найдя мастерскую запертой, пришел к нему домой и застал его в постели. Он вручил ему конверт с деньгами и передал слова хозяина:

— Дон Гаэтано сказал, что еще ни от кого не брал милостыню. Он сам ее подает. Здесь сто пятьдесят лир, которые, по твоим словам, он остался тебе должен. Но при встрече с ним тебе лучше отвернуться. Как заказчик дон Фарина для тебя умер.

— Так он и сказал? — спросил Амитрано. — Тем лучше! Счастье его, что ему не приходилось ни от кого получать милостыню. А при встрече с ним я не только не отвернусь, но всякий раз, вспомнив вчерашний вечер, буду призывать на него и на всю его семью столько же несчастий, сколько мук я из-за него вытерпел и все еще терплю!

Теперь он не испытывал к нему никакой ненависти, осталось только легкое презрение.

«Пусть бы он хоть один раз встал в такую рань, как эти люди, и посмотрел бы на них».

Пока не раздался звонок, он от нечего делать смотрел по сторонам. Слева на горизонте небо было темно-лилового цвета.

Как раз в ту сторону ушел его тесть. Тесть выходил из дому каждый день в половине седьмого. До места работы ему было полчаса ходу, к обеду он не возвращался, а съедал у себя на каменоломне завтрак, который дочь приготовляла ему с вечера. Но иногда, чаще всего летом, Ассунта посылала ему с Марко или Паоло узелок с обедом. Так бывало, когда Амитрано перепадала работа и они могли себе позволить питаться по-человечески. Ассунте неприятно было думать, садясь за стол, что отец ее ест один, как собака. Она чувствовала себя виноватой в том, что старик должен работать, хотя в его возрасте ему давно пора было бы отдыхать. Потом у Амитрано стало меньше работы, потом ее не стало совсем, и теперь Ассунта не посылала больше к отцу мальчиков. Сами они днем тоже чаще всего перехватывали что-нибудь на ходу, всухомятку, а горячую пищу ели только вечером, когда вся семья собиралась вместе.

«Бедный папа! Нелегкая у него старость!» Ему стало больно, словно это был его родной отец, и он пожалел, что порой попрекал его за немощность и за то, что тот не может уже работать, как прежде.

«Чего не наговоришь под горячую руку! Ну да ладно! Будем надеяться, что я как-нибудь устроюсь. Тогда и он сможет приехать к нам, и ему тоже станет полегче».

Подошел поезд. Отъезжающие забегали по платформе, из зала ожидания высыпала толпа. Поезд остановился, все бросились к дверям вагонов.

Амитрано поднял с земли свой сверток и не спеша последовал за толпой. Он предпочитал войти в вагон последним, пусть даже придется стоять, лишь бы его никто не толкал. Суматоха на платформе продолжалась всего несколько минут. Рабочие быстро разошлись по вагонам, расселись на свободные места.

Амитрано остался на площадке и прислонился к двери. Отсюда ему виден был весь вагон. Он вглядывался в лица пассажиров, в выражение их глаз, прислушивался к их разговорам. Говорили о получке, о работе, предстоящей и уже проделанной. Все это было для него не ново и тем не менее очень интересно.

Потом, чтобы не промокнуть — на площадку залетали брызги дождя, — он прошел в середину вагона и прислонился к спинке скамьи.

Голоса пассажиров постепенно слились в один сплошной гул. Он пристально смотрел в окно. Поля и море навевали на него грусть. Быть может, первый раз в жизни море показалось ему таким иссиня-черным и мрачным. При виде его мысли становились еще мрачнее. А равнины родной Апулии, как бы выброшенной за пределы всего полуострова, поросшие чахлыми, кривыми, сморщенными оливами, вызывали в нем такое чувство тоски и растерянности, какого Амитрано никогда еще не испытывал… Он смотрел в окно, словно ожидая ответа на все мучившие его вопросы, которые поминутно рождались в его душе.

Даже море, безбрежное и спокойное, казалось мертвым, безжизненным. Нет жизни на его родной земле; нет жизни ни для него, ни для тысяч таких же, как он. Они всеми забыты, даже богом, который не оставляет на их долю ничего, кроме жалкого куска хлеба с помидором или листиком латука. Сколько Амитрано себя помнил, в этих краях всегда царила такая же нищета, хотя земля давала оливковое масло, хлеб, вино и овощи. Стоило только взглянуть на этот краснозем, который крестьяне своими руками расчистили от камней и который веками возделывают, не разгибая спины. Люди здесь все больше чувствуют свое одиночество и бессилие. Да и на что южанам та сила, которую они ощущают в себе, ведь они все равно навеки прикованы к этой земле.

Сейчас, собираясь вступить в борьбу, еще более жестокую, чем та, которую многие годы ему приходилось вести, он, человек вовсе еще не старый, вдруг почувствовал себя жалким и одиноким. Он боялся, что для такой борьбы у него не хватит сил, прежде всего моральных, душевных сил.

«Будь у меня хоть кто-нибудь, на кого можно было бы опереться! Кто подбодрил бы меня, поддержал добрым словом!»

Но ему приходилось во всем полагаться только на себя. Находить в самом себе силы и еще подбадривать других, особенно Ассунту. Делать вид, что он исполнен решимости и веры в будущее, хотя вера эта посещала его не так уж часто.

Он поделился своими планами с тестем. Тот посоветовал еще раз все хорошенько взвесить. Он упорно продолжал развивать свои мысли, надеясь, что тесть хоть немного его подбодрит. Но старик замкнулся в угрюмом молчании, а потом сказал:

«Сын мой, тебе виднее!» — и ушел, не в силах побороть волнение.

«Живем один только раз! — сказал себе Амитрано. — Была не была, рискну. Иначе так никогда и не решусь!»

Сидевший на скамейке, около которой стоял Амитрано, Николо Терлицци, оторвавшись от газеты, взглянул на Амитрано и поздоровался:

— Привет, Элиа! Тоже куда-то едешь?

В вопросе его не было ни удивления, ни излишнего любопытства.

Николо Терлицци был высокий, тощий мужчина с темными глазами и выдававшимися скулами. Когда он говорил, у него обнажались верхние металлические зубы, теперь уже сильно потускневшие. Его правую щеку до самого подбородка пересекал широкий шрам, поэтому рот у Николо всегда оставался приоткрытым. К тому же одна нога у него была короче другой, но ходил он без палки. Изувечили его на войне, куда он, по его словам, не попал бы, кончись она хоть тремя месяцами раньше. Но увечьям своим он, казалось, не придавал никакого значения. Так уж ему на роду написано, часто повторял он. Те, с кем он об этом заговаривал, на всякий случай делали вид, что не принимают его слова всерьез, ведь он моментально вспыхивал, и тогда уж, где бы это ни происходило, открыто поносил всех тех, кто нажился, оставаясь в тылу, а теперь стоит за порядок и дисциплину. Государство давало ему мизерную пенсию, а семья у него была в шесть человек. После того как он долго грозил и доказывал, ему удалось, наконец, устроиться на табачную фабрику, и теперь он ездил туда каждый день.

— Сегодня и я еду с вами, — сказал Амитрано и улыбнулся.

— Вот как! Ну, тогда ты попал в хорошую компанию, — Терлицци тоже улыбнулся. — Может, хочешь немного посидеть? — Он привстал, больше из вежливости.

— Нет, нет! Я не устал.

Терлицци взглянул на него, словно все еще ожидал ответа на первый вопрос. Амитрано понял это, но его любопытство не показалось ему нескромным. Он подумал, что Терлицци как раз тот человек, от которого он мог бы получить кой-какие сведения о Бари. Он наклонился к нему, чтобы другие не услышали их разговора.

— Еду присмотреть себе место. У нас — прямо ложись да помирай. Ты этого не чувствуешь, потому что большую часть времени проводишь в Бари.

— Конечно!

— Торговля в упадке, в мелкой промышленности положение и того хуже. А уж о моем ремесле и говорить нечего. Вот я и задумался. Детей у меня хоть отбавляй. Сейчас для меня самое время на что-то решиться.

Заметив, что Терлицци слушает его со все возрастающим вниманием, он немного приободрился. Рассказывая о своем положении, говоря о своих планах человеку, о котором за минуту до этого он и не думал, Амитрано почувствовал как бы прилив свежих сил, еще не доехав до места, еще не начав свои поиски.

— Ну, так что ты мне скажешь? Какой район, по-твоему, самый подходящий?

— Ба! Да тут и думать нечего — конечно, новый. У набережной. Где ты найдешь место лучше? По-моему, там легче всего будет заполучить работу.

— Но, может быть, там труднее найти помещение? И потом, кто знает, какую цену за него заломят!

Терлицци пожал плечами и ничего не ответил.

Разговор их на этом закончился, и Амитрано снова принялся смотреть в окно.

Поезд подходил к городу, и многие пассажиры начали готовиться к выходу. Темно-лиловые тучи сплошной пеленой застилали все небо.

— Скоро, пожалуй, и здесь начнется дождь, — заметил Терлицци, когда поезд остановился. Они подождали, пока выйдут другие пассажиры.

— Будем надеяться, что обойдется без дождя.

— Ну, до свиданья, желаю удачи! — Взяв свою кожаную сумку, Терлицци, хромая, ушел.

Амитрано не спешил. Ему хотелось сперва немного осмотреться. Он вышел одним из последних и шагал позади торопившихся к выходу рабочих.

Он очутился на привокзальной площади. Последние пассажиры бежали к трамваю. Когда трамвай отошел, впереди открылся проспект, деливший город на две части. Он смотрел на него до тех пор, пока длинная широкая улица не слилась в одну светлую бесконечную линию. Прошло всего несколько минут, как он приехал в этот город, и опять страх чуть не овладел им.

«Только не падать духом! В этом городе будут жить мои дети! И я готов полюбить его больше, чем свой родной край!»

Амитрано бодро пустился в путь и скоро дошел до огромной площади, откуда начинались бульвары. Густая зелень радовала глаз. За бульварами, справа, к морю спускались новые кварталы города и его торговая часть; слева были расположены более старые районы, заселенные главным образом мелкой буржуазией, переходящие на окраине в рабочие кварталы. Пройдя немного, Амитрано остановился полюбоваться большим фонтаном в центре сада. Фонтан не работал, и несколько человек сидели на краю бассейна. Он перевел взгляд на большие университетские часы. Здесь есть даже университет. Он несколько раз прочел слово «Университет», написанное большими буквами на фронтоне здания. Он не осмелился и подумать, что здесь когда-нибудь смогут учиться его дети. Есть вещи, о которых люди вроде него не могут даже мечтать. Он смотрел на университет. Огромное здание с одинаковыми, симметрично расположенными окнами, стекла которых блестели на солнце, внушало ему чувство уважения и благоговейного страха.

За бульварами справа на оживленных улицах стояли только одноэтажные особняки. Отсюда начиналась новая часть города. Он мог бы здесь поселиться. Ведь, кроме коренных жителей, тут обитают и люди, перебравшиеся в Бари из других мест, приехавшие сюда так же, как приедет он. Среди них должно найтись место и для его семьи. Первое время, пока он тут не приживется, он будет держаться в стороне и постарается не слишком мозолить им глаза. Конечно, он знает, что его появление непременно встревожит других обойщиков. Те увидят в нем непрошеного гостя, лишнего конкурента. И он понимает, что если они встретят его враждебно, в штыки, то будут в какой-то мере правы.

Но ведь и ему надо жить. Будь у него другой выход, он сюда бы не приехал.

«Узнав меня поближе, они поймут, почему я пошел на это. Я не хочу ни у кого отнимать кусок хлеба. Но ведь я тоже должен жить. Я сделаю то, что задумал, а если они начнут против меня войну, наберусь терпения, постараюсь вразумить их и как-нибудь за себя постою».

Он шел по проспекту, заглядывая в открытые двери магазинов. Приказчики наводили там порядок. Да, здесь чувствуется жизнь. Достаточно посмотреть, как все кругом чисто и прибрано. Может, и у него так будет. Ведь ему надо совсем мало. Он просто хочет жить спокойно и каждый день немного зарабатывать, ни к чему другому он не стремится. Он еще раз клянется в этом, именно сейчас, только что вступив в этот город. Видит бог, ему не надо богатства! Он хочет начать здесь новую жизнь вместе с Ассунтой и детьми. Он хочет спокойно растить детей. Вот и все. Ему нужны только скромная мастерская и работа, чтобы он мог забыть о нищете и горестях, чтобы улыбка снова вернулась на лицо его Ассунты, которая, так же как и он и так же как их дети, до сих пор не видела ничего хорошего в жизни…

IV

Сборы и исход

Прошло несколько дней, и семья стала готовиться к переезду. Нечего было и думать продать мебель. В феврале 1935 года все настолько обнищали, что никто не покупал даже новые вещи, а старые и подавно.

Амитрано готов был отдать все буквально за гроши, но не нашел ни одного покупателя. Зато — по счастью, как говорил он с горькой иронией — никто из соседей, заходивших к ним якобы для того, чтобы попрощаться, не уходил с пустыми руками. Соседи обнимали Ассунту, даже делали вид, что хотят заплатить, а затем просто уносили с собой приглянувшуюся вещь. Ей она теперь ни к чему, говорили они, а в их хозяйстве пригодится. Не то чтобы она им так уж необходима, но ведь ее все равно никто не покупает, а у них она будет по крайней мере в сохранности. Казалось, все их соседи были согласны взять что-нибудь из вещей только для того, чтобы сделать приятное Ассунте.

Иногда с болью в душе Ассунта сама навязывала им какой-нибудь предмет. Ей хотелось поскорее оторвать от себя все то, что составляло ее гордость как хозяйки дома. Пятнадцать лет устраивала она свой домашний очаг, отказывая себе во всем, приобретала в рассрочку сегодня одно, завтра другое, а потом долго и с трудом вносила деньги за купленные вещи. Теперь из трех больших комнат с высокими потолками, какие бывали в старых приморских городах, они переедут в маленькую каморку при мастерской. Самое главное — сохранить постели, пусть даже не все, матрацы, одеяла, кухонную утварь и инструменты Амитрано.

Соседи забирали и уносили вещи. Некоторые уверяли, что берут их лишь на хранение. Когда в новом городе Ассунта обзаведется другим домом, пусть она сообщит, они тут же пришлют ей все до мелочи.

Но Ассунта не обманывалась на этот счет. Она молча кивала головой, но знала, что вещей этих ей уже никогда не видать. С каждым днем квартира все больше пустела. Ассунта почти целый день проводила на кухне. Она плакала там, прячась от мужа и отца. В комнатах она появлялась лишь тогда, когда кто-нибудь заходил к ним попрощаться.

— А вот эта тумбочка? Что ты думаешь с ней делать? — спрашивали ее.

— Не знаю. Грузовик и без того будет набит доверху, — отвечала она. И к вечеру тумбочка исчезала. За ней либо присылали, либо Марко и Паоло сами относили ее.

В глубине души Ассунта все же надеялась, что еще обзаведется своим домом. Веру эту вселял в нее Амитрано. Он то и дело куда-то уходил, снова возвращался и все время тихо разговаривал с ней, даже в присутствии мастро Паоло. Атмосфера какой-то тайны нависла над всеми, даже над детьми, которые как следует не понимали, что происходит.

В мастерской все было свалено в одну кучу возле самой двери. Амитрано приходил в отчаяние, когда думал, сколько еще всяких дел надо уладить. Но, возвращаясь домой, он гнал от себя тревожные мысли, старался казаться уверенным в себе и преисполненным веры в будущее.

— Бари — город большой, — твердил он жене. — Люди там живут совсем не так, как в нашем захолустье. В Бари хватает работы. Вот увидишь. У людей есть деньги, и они их тратят. Горожане, что побогаче, любят комфорт. Вот увидишь. — И он ласково гладил ее руку.

Ассунта молчала. Она только сокрушенно качала головой и отстраняла его от себя, делая вид, что занята.

— Для меня там тоже найдется работа, — повторял Амитрано, — а мальчики мне помогут.

Когда Марко слышал об этом, у него сжималось сердце. Говоря о мальчиках, отец говорил и о нем. Помогать отцу тянуть воз — значило бросить школу. Тот же страх видел он и в глазах деда. В последние дни, объясняя ему какое-нибудь правило латинского языка, дед смотрел на него, словно на обреченного на заклание агнца. Сейчас только ему одному еще разрешают ходить в школу. Но при том положении, в каком оказалась их семья, на что еще ему надеяться? Может быть, отец прав. И Марко вспоминал, что теперь всякий раз, когда речь заходит о нем, отец сквозь зубы твердит, что надо было сразу послать его работать, а не связываться с этой проклятой школой. Тогда он не потерял бы даром два года и обучился бы уже какому-нибудь ремеслу. Правда, отец тут же добавлял: «Если я пошел на это, то только ради него, ради них! Потом бы они поблагодарили меня, что я не сделал из них рабочих, вырвал их из той кабалы, на которую сам был обречен с самого дня рождения!»

Чем больше Марко обо всем этом думал, тем яснее ему становилось, что со школой теперь придется распрощаться навсегда.

— Главное — как-то перебиться зиму, — говорил Амитрано. — Весной и для нас настанет хорошее время. Матрацы, драпировки, всякая починка. Весной господа просыпаются. — По его тону можно было подумать, что он нисколько не сомневается, что все зависит от времени года и что в один прекрасный день он и его семья тоже пробудятся от летаргии, в которую погрузились.

Когда Амитрано не было дома, Ассунта отводила душу с отцом, но старалась делать это так, чтобы ее не слышали дети. Шепотом поверяла она ему свои тревоги и опасения. Мастро Паоло стал еще более молчаливым. Теперь он возвращался с работы совсем поздно, а по воскресеньям подолгу один просиживал на улице. За столом он избегал смотреть на зятя и дочь. Он не сводил глаз с внуков, улыбался им грустной улыбкой. Так смотрят на дорогих сердцу людей перед долгой разлукой. Наклоняясь к ним, чтобы лучше расслышать, что они ему говорят, он обнимал их за плечи и старался подольше не убирать руку.

Отъезд был назначен на понедельник, 17 февраля. Еще до рассвета за какой-нибудь час Амитрано и шофер погрузили на грузовик все имущество мастерской. Мешки, в которые были как попало запиханы инструменты, два-три остова кресел и стульев, несколько охапок пакли и волоса, узлы с тканями и бахромой. Потом поехали на квартиру за мебелью. Дети еще спали и не слышали, как подъехал грузовик. Ассунта осторожно растолкала мальчиков, стараясь не испугать.

— Вставайте. Пора ехать. Скорее одевайтесь. Нужно разобрать кровати. Папа уже с двух часов на ногах. Помогите ему, бедняге! — Потом стала будить дочерей, кровать которых стояла несколько поодаль.

Только тут Марко и Паоло поняли, что они действительно уезжают. Не задавая никаких вопросов, они встали, умылись и через несколько минут были готовы.

Мастро Паоло, не трогая свою постель, стал разбирать кровати внуков. Он поднялся вместе с Ассунтой и Амитрано, и, пока зять ездил в мастерскую, они с дочерью, стараясь не шуметь, сложили оставшиеся вещи и перетащили их к выходу. Мальчики стали выносить вещи на улицу. Все работали молча, стараясь не смотреть друг на друга. Раздавался лишь голос Амитрано, то едва слышный, снизу, где он распоряжался погрузкой вещей, то более громкий, когда он поднимался наверх, чтобы вместе с шофером вынести тяжелую мебель.

Мастро Паоло тоже помогал. Он, правда, не спускался по лестнице, а выносил вещи в прихожую, к дверям, или на лестничную площадку. Когда внуки поднимались наверх, он передавал им узлы в руки или клал на спину, всякий раз повторяя, чтобы они спускались осторожнее. Иногда у него появлялось желание выйти на улицу взглянуть на остатки разоренного гнезда дочери, на все эти вещи, грудой наваленные на грузовик, которые вот-вот увезут в другой конец Апулии, но он сдерживался и снова шел в квартиру.

День был пасмурный. Узкий, зажатый между двумя рядами трехэтажных домов, переулок, под сводом нависших над ним грязно-черных туч, походил на железнодорожный тоннель.

Чаще других поглядывал на небо Амитрано.

— Надеюсь, мы управимся до дождя, — то и дело говорил он шоферу. Беря вещи у сыновей, он понукал их, хотя в этом не было никакой надобности — Поторапливайтесь! Не спите! А то попадем под дождь. — И мальчики снова мчались наверх, перескакивая через две ступеньки.

Амитрано работал в одной рубашке с засученными рукавами. Но он не ощущал ни холода, ни утренней сырости. Когда бедро давало о себе знать, он мысленно просил его не досаждать ему. Он очень торопился. И не только из-за дождя: он боялся, как бы не увидели, что он уезжает. Ведь он стольким задолжал, в том числе и своему домовладельцу, живущему этажом выше. Поэтому лучше скрыться пока темно и поставить всех перед свершившимся фактом. Он знал, что тот, кто уезжает, кто, подобно ему, спасается бегством, не может рассчитывать на сострадание, все будут лишь осуждать его. Для них убегающий всегда только неудачник, не сумевший добиться успеха в жизни. Те, кто остается на месте и не знает горестей и тревог переезда, могут позволить себе ругать и осуждать его.

— При его характере, — говорят они, — не удивительно, что он со всеми рассорился!

— Только и сумел наплодить кучу детей.

— Нечего было учить старшего сына в гимназии. Начальной школы больше чем достаточно. Умеешь читать, расписаться — и хватит с тебя! Надо было сразу послать его работать. Лучше всего в деревню, мотыжить землю, помогать крестьянам. Там верный заработок. Уж что-что, а сыт бы он был.

Так рассуждали люди, неплохо устроившиеся в этой жизни, уверенные, что у них есть голова на плечах, что они знают, что к чему, люди, которые не могут понять, как это простой ремесленник и его жена бросают здесь в их городке все, даже самое необходимое, чтобы добиться для своих детей лучшего будущего, пусть хоть через двадцать — тридцать лет.

Амитрано удвоил усилия. Он таскал вещи, подносил их к грузовику, распоряжался, куда что положить. Марко и Паоло с удивлением смотрели на него. Никогда еще не казался он им таким сильным, таким решительным. Но сила Амитрано была порождена мужеством отчаяния, то была сила человека, который не видит иного пути к спасению и боится, что и этот последний путь вот-вот может быть отрезан для него навсегда.

Прежде, наблюдая, как отец работает в мастерской, мальчики представляли его совсем другим. Он работал не покладая рук, но степенно, спокойно. Само его ремесло требовало тщательности и точности. Недаром он нередко говорил, что обойное дело — искусство. Он доказывал это своим мастерством и любил вспоминать, какими опытными и искусными мастерами были его отец, дед и его дядюшки, которые первыми открыли в городке обойную мастерскую и получали заказы от господ даже из других мест. А сейчас их отец походил на простого чернорабочего. Они с удивлением смотрели, как он грубо, не глядя, хватает вещи, поднимает их и хриплым голосом отдает распоряжения шоферу:

— Положи это туда, наверх. Между двумя кроватями и боковой стенкой шкафа. — Или: — Стекло! Осторожнее! Положи между матрацами. Прикрой подушкой. — И не опускает рук, пока шофер не скажет, что все в порядке.

Время от времени Ассунта выходила на лестничную площадку и, перегнувшись через перила, смотрела, много ли еще осталось в подъезде вещей. Потом возвращалась в комнаты. Она молчала, но ее взгляд как бы подгонял мальчиков.

Были упакованы последние вещи, мастро Паоло выносил их в прихожую. Ему хотелось снести их вниз, чтобы еще раз взглянуть на все то, что прежде составляло его очаг, но всякий раз дочь останавливала его.

— Не надо, папа, — просила она. — Не утомляйся. Там мальчики. Не ходи.

Погрузились меньше чем за два часа. Еще не рассвело, а все вещи из квартиры и мастерской уже лежали в грузовике. В наступившей тишине стало слышно, как в первом этаже со скрипом приоткрывается то одна, то другая дверь. Но ни Амитрано, ни мальчики не обращали на это внимания. Это какой-нибудь рабочий, рыбак или их жены приоткрывали дверь, чтобы немного проветрить комнату. Но взглянув в щелочку, они из чувства деликатности тут же захлопывали дверь. Однако за отъезжающими наблюдали еще два человека. И притаиться их заставляло вовсе не чувство деликатности. То были домовладелец и его жена, жившие на верхнем этаже. Они уже давно догадались, что Амитрано собирается удрать, и в это утро при первом же шуме, донесшемся из его квартиры, вскочили с постели. Сквозь щели жалюзи домовладелец и его жена видели, как подъехал грузовик, но ничем не выдали своего присутствия. Даже лучше, что Амитрано уедет и освободит квартиру, успокаивал жену домовладелец. Они сумеют заставить его расплатиться. По-крестьянски хитрый — сапоги грубые, да умом взял — домовладелец предпочитал вести дела в деревне, где у него была земля. Ведение своих дел в городе он уже давно поручил «дядюшке канонику», шурину, брату своей жены, которого из большого почтения звал «дядей». Впрочем, «дядей» называла его и сестра. Так что защита интересов домовладельца была в надежных руках. Амитрано сам подозревал это, но надеялся перехитрить хозяина, скрывшись потихоньку из городка. Ничего, пусть себе бежит, сегодня же утром все будет известно «дядюшке канонику», и его адвокат начнет против Амитрано судебное преследование.

Взобравшись на кабину, шофер набросил на сваленное в грузовик имущество брезент. Амитрано и мальчики, стоя внизу, расправили и натянули его. Потом шофер кинул им конец веревки, и они общими усилиями перевязали вещи, цепляя веревку за крюки бортов грузовика. Им предстояло проехать около сорока километров — путешествие как будто недолгое, — однако мощенные туфом улицы тех населенных пунктов, которые лежали на их пути, были сильно разбиты.

Темно-серые тучи затянули небо. Но Амитрано все еще надеялся, что дождя не будет. В мыслях своих он был уже в Бари. Закрепив веревку, он подозвал Паоло и велел ему сесть в кабину рядом с шофером.

— Все одним меньше, — сказал он, когда мальчик помчался прощаться с дедушкой.

Марко хотелось бы оказаться на месте Паоло, но он не решился сказать об этом. Паоло уедет из городка, где родился, так необычно, не то что он.

Шофер, сидя за рулем, выслушивал последние распоряжения Амитрано, потом грузовик с приглушенным мотором отъехал от дома. Внизу, в подъезде, остались только Амитрано и Марко. Когда красный свет заднего фонаря исчез за углом, до Марко донесся сверху голос одной из сестер. Подняв голову, Марко увидел на балконе мать, дедушку Паоло и сестер. Все они смотрели в ту сторону, где исчез грузовик.

— Вот уж поистине знаешь, где родился, да не знаешь, где умрешь, — сказала мать и поспешила навстречу мужу.

На балконе остался один мастро Паоло. Он не заметил, что Марко наблюдает за ним. Глаза его за стеклами очков в железной оправе были устремлены на стену соседнего дома. Марко показалось, что он плачет, но он не был в этом уверен. Мальчик потихоньку поднялся в квартиру. Комната, куда пробивалась лишь слабая полоска света из кухни, показалась ему необыкновенно большой. Здесь собралась вся семья, включая деда. Марко вошел и остановился на пороге. Помогая дочери укладываться в дорогу, мастро Паоло покорно, как ребенок, выслушивал ее наставления.

— Убирать комнату зови Лучетту. Нечего тебе самому заниматься этим. Каждую субботу посылай мне белье. По понедельникам я буду отсылать его тебе выстиранным. Старайся есть горячее. Скажи Лучетте, чтобы она готовила тебе завтрак с вечера. А утром бери его с собой в каменоломню.

Мастро Паоло кивал в знак согласия головой и продолжал укладывать чемодан.

Между тем Амитрано поминутно выходил в соседнюю комнату, чтобы посмотреть, не забыли ли они чего, и всякий раз возвращался с какой-нибудь вещью.

— Она нам совершенно необходима. Нужно найти ей место. — И засовывал ее в один из свертков, лежавших на полу у окна. Пытаясь втиснуть какой-нибудь календарь или статуэтку, он все переворачивал вверх дном в уже уложенных сумках и доверху набитых ящиках.

— Оставь, — говорила ему жена. — Папа пришлет нам.

— У твоего отца дел и без того довольно. Везти отсюда к себе домой, а потом… — Странно было видеть, что именно Амитрано пытался теперь спасти никому не нужные безделушки, он, который не обнаруживал ни малейшего неудовольствия, когда соседи уносили его мебель.

Ассунта проверяла, готовы ли дети к отъезду, в последний раз оправляла на них одежду, продолжая в то же время разговаривать с отцом, который молча слушал ее и даже не кивал больше головой.

— Увидишь адвоката Нунцио, передай ему, что он, — она указывала на мужа, — пришлет все до последнего чентезима. Скажи, что мы не собираемся убегать, как какие-нибудь мошенники. Мы расплатимся со всеми, кому должны. Если Элиа не сможет, деньги вернут дети. Добьются же они чего-нибудь в жизни! Наше имя должно остаться незапятнанным. Передай это всем!

Но было видно, что она сама не верит в то, о чем говорит, и что мастро Паоло ничего никому не скажет. Она говорила так, чтобы подбодрить себя и отца. Она возлагала все надежды на будущее и на детей, на то, что, когда они подрастут, хоть слабый луч счастья, которого она так долго ждала, проникнет наконец и в ее дом.

Все давно собрались и ждали машину. Амитрано поминутно выходил на балкон взглянуть, пришла ли она. Он договорился с шофером, что тот заедет за ними в половине шестого. Но пробило уже шесть, а машины все еще не было.

— Куда он запропастился? — каждый раз повторял Амитрано, возвращаясь в комнату. Он был раздражен и обеспокоен. Мебель была уже в дороге, а ему хотелось приехать в Бари раньше грузовика. Надо убрать помещение, вымыть пол, в общем навести там хоть маломальский порядок. Он решил было идти к шоферу, но потом раздумал, побоявшись, что разминется с ним по дороге. К тому же шофер жил далеко, а ему не хотелось показываться сейчас на улице. Прошло еще четверть часа. Теперь он стал бояться, что шофер передумал и не захочет их везти. Но ведь накануне вечером шофер сам назначил цену, и они с ним обо всем договорились.

— Может, это потому, что ты не дал ему задатка? — спросила Ассунта.

— Но где это видано? Как только мы прибудем на место, я ему уплачу!

— Ну, знаешь, — заметила она, не сомневаясь, что шофера до сих пор нет именно по этой причине. — Наверное, ему хочется быть уверенным, что он не останется внакладе.

Она уговорила его пойти узнать, в чем дело. Иначе они рискуют прождать все утро, а шофер будет спокойно спать. Амитрано надел пиджак и ушел, объяснив сыну, по какой улице он пойдет. Если машина придет в его отсутствие, пусть они снесут вниз чемоданы и погрузят их в машину. Он вернется через четверть часа.

Ассунта снова принялась давать отцу наставления. Она говорила все о том же, но более мягко и ласково, словно просила прощения за то, что уезжает с детьми и оставляет его здесь одного.

— Папа, послушайся меня. Если тебе что понадобится, обратись к Лучетте. Не переутомляйся. Если на каменоломне тебе будут давать тяжелую работу, отказывайся. Скажи, что не можешь.

Мастро Паоло слушал ее и кивал головой. Чтобы скрыть волнение, он то застегивал пуговицы на курточке одного из внуков, то поправлял у кого-нибудь из них воротник.

— По вечерам заходи к Карлуччо. Все-таки развлечешься немножко. Карлуччо тебя любит. Он работает допоздна, и ты составишь ему компанию. Только не внушай себе, как всегда, что ты ему в тягость.

Мастро Паоло решительно кивнул головой и совсем было собрался что-то сказать, однако и на этот раз промолчал.

— Все у нас там пойдет по-другому, вот увидишь. И ты приедешь к нам. Как только Элиа начнет работать, мы подыщем квартиру побольше, и ты опять будешь жить вместе с нами. Найдем работу для тебя или для мальчиков. Понял?

Она подошла к отцу, заглянула ему в лицо. Ассунта тоже была очень взволнована. Она обняла его и разрыдалась.

Стоя в дверях, Марко смотрел на деда. В голове у него проносились разные мысли. Теперь уже он не будет каждый день видеть дедушку. Он вспомнил то утро, когда у мастро Паоло случился удар, и подумал, что, если сейчас деду опять станет плохо, некому даже будет ему помочь.

Марко вспомнил, как дедушка сидел у открытого балкона на соломенном плетеном стуле в столовой, прямой, неподвижный, с чуть запрокинутой головой.

Случилось это четыре года назад, на праздники, потому что в тот день Марко не ходил в школу на занятия. Было часов девять, половина десятого. Марко случайно вошел в комнату и увидел, что мать с отцом стараются поудобнее устроить на стуле безжизненное тело дедушки. Мастро Паоло, по-видимому, плохо соображал и не мог даже пошевелиться. Марко замер на пороге. Он понял, что произошло что-то неладное.

— Папа, как ты себя чувствуешь, папа! — окликала деда мать и гладила его по лицу. — Он вспотел, он весь мокрый, — сказала она, повернувшись к мужу. Вынув из кармана платок, она вытерла ему виски.

Амитрано расстегнул тестю жилет и даже рубашку.

— Ему нужен воздух. Оставь его. — Нагнувшись, он расшнуровал ему высокие башмаки с гетрами. — Пойди, согрей немного воды.

Ассунта еще раз вытерла больному лицо и собралась было идти. Тут она заметила сына.

— Передай Кармелле, чтобы согрела воду, да побыстрей, — сказала она и снова вернулась к отцу. — Как по-твоему, что с ним?

Марко передал поручение и, возвратившись в комнату, остановился у двери. Отец и мать стояли возле дедушки и смотрели на него, не зная, что предпринять. Мастро Паоло дышал тяжело, через силу. Мать окликала его, вытирала ему пот со лба.

— Папа, ты меня слышишь? Папа, скажи мне, как ты себя чувствуешь? Может, ляжешь в постель?

— Нет, в постели ему будет хуже, — сказал Амитрано, стараясь нащупать пульс. Он повернулся, увидел сына и подозвал его.

— Ступай к мастро Антонио, скажи, чтобы он сейчас же шел сюда и захватил с собой парочку пиявок. Ну, быстро, одна нога тут, другая там. Бегом!..

Марко бежал всю дорогу. Он не знал, для чего нужны пиявки, даже само это слово было для него новым, но понимал, что в них спасенье дедушки. Он бежал и все повторял «пиявки, пиявки…», стараясь как-то связать это слово с одеревенелым телом дедушки. Лица его он так и не видел, даже когда подходил к отцу. Ведь он стоял тогда боком к деду и не мог взглянуть ему в лицо. Марко было чуточку страшно, к тому же он старался не упустить ни слова из распоряжений отца. Он несся как угорелый, никого не замечая, натыкаясь на прохожих. От дома до цирюльни мастро Антонио было метров триста. Но дорога показалась ему бесконечной.

В цирюльне было много народу. Несколько человек сидело на стульях с белыми салфетками вокруг шеи и с намыленными лицами. Их обслуживал сам мастро Антонио и два подмастерья. В глубине комнаты мастро Антонио брил клиента. Он разговаривал, поворачиваясь то к нему, то к тем клиентам, которые ждали своей очереди, сидя вдоль стены. Марко подошел к цирюльнику. На мастро Антонио был темно-серый халат. Мальчик с силой дернул его за полу халата.

— Мастро Антонио, — сказал он, когда тот, удивленный и раздосадованный, посмотрел на него. — Мой папа, Элиа, просил, чтобы вы шли со мной к нам. Сейчас же! И принесли пиявки. Две.

В цирюльне наступила полная тишина: все навострили уши и уставились на мальчика.

— Кто заболел? — спросил мастро Антонио, застыв в нерешительности с бритвой в руке.

— Дедушка. Папа сказал, чтобы вы сейчас же шли со мной.

Мастро Антонио, казалось, все понял. Он положил бритву, торопливо расстегнул халат.

— В таком случае нельзя терять ни минуты. Пошли. — Потом, уйдя в подсобное помещение, добавил: — Беги, скажи, что я иду.

Но Марко не двинулся с места. Присутствующие обсуждали происшествие:

— Мастро Паоло?! Да ведь он совсем еще не старый.

— Это серьезно, — добавил другой. — Удар!

Марко стоял, опустив голову, и ждал. То ли о нем забыли, то ли думали, что он не понимает, о чем речь. Мастро Антонио вернулся.

— Бедный мастро Паоло, — вздохнул он. — Пошли.

Марко шел следом за ним. Он увидел, что мастро Антонио держит в руке плоскую и круглую оловянную коробочку.

«А где у него пиявки?» — подумал он. Но ничего не спросил. «Наверное, они у него в кармане!» Ему не приходило в голову, что они могут быть в этой маленькой коробочке, которую мастро Антонио зажал в кулаке.

— Когда это с ним стряслось?

— Только что.

— Кто дома?

— Мама и папа.

— Он упал на пол?

— Нет, нет, — торопливо ответил Марко. — Он сидит на стуле, но очень прямо.

Мастро Антонио покачал головой, что-то невнятно пробормотал и умолк. Марко все время старался держаться с ним рядом. Как только он немного отставал, он тут же прибавлял шаг, чтобы нагнать цирюльника.

Он недоумевал, почему дедушка должен был упасть на пол. Марко не понимал еще, что когда говорят «это серьезно», то это значит, что человеку грозит смерть либо паралич. Мальчику еще не приходилось близко сталкиваться со смертью. Когда ему показали умершую бабушку, мать отца (самого его держала тогда на руках двоюродная сестра), Марко было всего четыре года, и он увидел только очень старую женщину в черном, лежавшую на постели.

Обогнав мастро Антонио, Марко взбежал по лестнице. Дверь была приоткрыта. Входя в комнату, он со страхом подумал, что сейчас увидит дедушку на полу. Но тот сидел там, где он его оставил. Над плетеной спинкой стула виднелись плечи и голова, теперь склоненная влево. Вокруг стояли отец, мать, Кармелла и Паоло. Подойдя к ним, он сказал, что мастро Антонио сейчас придет, и взглянул на дедушку. Глаза у дедушки были закрыты, полуоткрытый рот ловил воздух. Красный жесткий язык высунулся изо рта. Рубашка распахнута, рукава засучены, жилет расстегнут. Кармелла держала на весу жестяной таз с водой, мать, опустив туда руки деда, медленно растирала их. От воды шел пар.

— Кипяток, а он и не чувствует, — говорила мать.

На полу стоял второй таз, глиняный, покрытый зеленой глазурью, и в него были опущены голые белые ноги дедушки. Отец, нагнувшись, лил пригоршнями воду на икры деда и растирал ему ноги, словно гладил их. Паоло стоял чуть поодаль и смотрел во все глаза. Услышав, что мастро Антонио сейчас придет, отец выпрямился и взглянул на дверь, потом пошел ему навстречу.

— Нельзя терять ни минуты, мастро Антонио. Надо поставить ему по меньшей мере две пиявки.

Мастро Антонио на ходу открыл коробочку.

— Унести воду? — спросила Ассунта.

— Нет, нет, подождите, — ответил мастро Антонио. С минуту он смотрел в лицо мастро Паоло, потом свободной рукой похлопал его по щеке и по плечу.

— Элиа, подержи ему голову.

Он приподнял голову деда и наклонил ее вперед. Потом, отогнув ворот рубашки, обнажил шею и покрыл ее белой салфеткой, которую подала ему Ассунта. Взглянув на шею мастро Паоло, он сказал Амитрано:

— Мы поставим одну сюда, а другую сюда. — Он указал пальцем, куда именно.

Марко стоял как раз за его спиной и ловил каждое его движение. Шея у дедушки была красная, до того красная, что рыжеватые волосы казались на ней белыми. Мастро Антонио поднес что-то темное, почти черное, как раз к тому месту, где кончались волосы. Марко видел, что цирюльник пытался приложить эту штуку к шее дедушки самым кончиком, но ему никак не удавалось… Когда мама подошла и встала рядом, мастро Антонио сказал ей:

— Минуточку. Она еще не очнулась, — и покатал ее в пальцах.

Стоя против него, Амитрано держал голову тестя, слегка наклонив ее вперед, и прислушивался к его дыханию. Только теперь Ассунта заметила, что в комнате дети.

— А ну-ка, марш отсюда! А ты, Кармелла, держи наготове горячую воду.

— Мне нужно немного спирта и вату. Есть у тебя, Элиа?

— Спирта? — переспросил Амитрано и посмотрел на жену. — Паоло, сбегай в аптеку. Кармелла, дай ему какой-нибудь пузырек. И купи пакет ваты.

Кармелла и Паоло вышли. Марко остался и подошел к столу. Мастро Антонио оставил на нем открытую коробочку. В ней копошилось что-то живое, какие-то черви. Темные, почти черные, они напоминали улиток, только слизи на них не было.

«Так это и есть пиявки?»

Он рассматривал их. Они не пытались вылезти из коробочки, и те, что находились внизу, не старались выбраться наверх.

— Присосалась, — сказал наконец мастро Антонио. — Теперь ее не оторвешь. — Он повернулся к столу за другой пиявкой и увидел Марко.

— А ты что тут делаешь? Беги играть, ну, живо!

Перебрав все пиявки, он двумя пальцами взял одну из них и вернулся к мастро Паоло. Марко испугался, как бы отец или мать не отослали его из комнаты, но они ничего ему не сказали.

— Как дыхание, не лучше? — спросила Ассунта у мужа.

— Какое там, — произнес отец, следя за пальцами мастро Антонио, словно хотел поторопить его взглядом. Марко подошел поближе и встал так, чтобы видеть шею деда. Мастро Антонио держал червяка пальцами у самой присоски. Он поднес его вплотную к шее, теперь справа от затылка. Другого червяка, уже присосавшегося, Марко не видел, его заслоняла рука мастро Антонио.

— Старые они, что ли? — спросил Амитрано.

— Нет, не старые. Прежде чем они присосутся, всегда проходит какое-то время. — И он снова поднес пиявку к самой шее.

Ассунта вновь опустилась на колени и начала растирать отцу ноги. Она молча смотрела на него снизу вверх.

— Как же это произошло? — спросил мастро Антонио таким тоном, словно он уже задавал этот вопрос, но почему-то не получил на него ответа.

— Упрямец! — с сердцем воскликнул Амитрано. — Ничего не говорит, а потом пугает нас до смерти.

Марко понял, что упрек этот относится и к матери, которая не могла добиться, чтобы отец признавался хотя бы ей в том, что плохо себя чувствует. Поднявшись с колен, Ассунта растирала отцу руки.

— И вовсе он не упрямец, — возразила она. — Такой уж у него нрав. Лишь бы никого не беспокоить. Но английскую соль он все-таки принял.

— А! Вот как! — произнес мастро Антонио.

— Мне — то он ничего не сказал. Но я увидела в умывальне большой стакан и спросила его: «Это ты пил из него, папа?» Последние дни я замечала, что он неважно себя чувствует. Он был все время какой-то красный, ночью часто зажигал свет. Плохо ел. Он сказал, что принимал английскую соль. — Она снова погладила руки отца и продолжала — Я даже накричала на него. Какое тут может быть беспокойство?! Сказал бы мне, я согрела бы немного воды и соль растворилась бы быстрее и лучше. А он все молчит!

— Да, таким он был всегда, даже в молодости, — сказал мастро Антонио. Он отнял руку. — И эта присосалась. — Он взглянул на первую. — А та все сосет, да еще как!

Марко посмотрел на пиявок. Одна, повиснув на присоске, была с мизинец, другая напоминала сосиску из конины, какие его иногда посылали покупать. Обе еле заметно шевелились, словно старались лучше примоститься на шее у дедушки, но та, что присосалась раньше, была чуточку энергичнее.

— Теперь приподними ему немножко голову, — сказал мастро Антонио, обращаясь к Амитрано. — Так ему будет легче дышать.

Марко испугался, как бы пиявки не упали, но они остались на месте и по-прежнему еле заметно шевелились.

— Да, с этим шутки плохи! — произнес мастро Антонио. — Хорошо, что у меня в цирюльне нашлись пиявки. — Он подошел к столу и закрыл коробочку. — В таком возрасте, как только почувствуешь себя немножко не того, — и он повертел пальцами возле лба, — надо сразу же принять слабительное и пустить себе кровь. Позавчера чуть не умер Пиччинини!

— Кто? — переспросила ошеломленная Ассунта.

— А ты уходи отсюда! — приказал Амитрано сыну. — И не показывай носа, пока тебя не позовут.

Марко отвел взгляд от пиявок и ушел. Теперь начала разбухать и вторая, а первая стала совсем длинная и шевелилась еле-еле, медленно и важно.

В кухне Кармелла, стоя на коленях возле печурки, раздувала огонь.

— Как он себя чувствует? — спросила она у Марко.

— Все так же.

— Бедный дедушка! — и она снова принялась дуть.

— Почему? Ты думаешь, он очень болен? — спросил Марко, пораженный ее тоном.

— А ты что, не знаешь? От этого можно умереть. Так мама сказала.

Марко весь похолодел от страха, но испугала его не сама смерть, а то, как об этом говорила сестра.

— А для чего пиявки?

— Они оттягивают кровь.

Это он и сам видел, и ему даже показалось, что он понял, в чем тут дело, однако он не мог установить связи между болезнью деда и кровью, которую высасывали из него эти два червяка.

— Значит, если человек болен, ему ставят две пиявки? — спросил он, надеясь, что сестра знает больше, чем он, и все объяснит ему.

— Ну да, этим и спасаются, а то как же! — Она нагнулась и принялась дуть на угли. — Никак не разгораются! Сегодня совсем нет тяги. — Потом поднялась и сильно закашлялась, наглотавшись дыма, которым была полна печурка.

— А все-таки они противные, эти черви, — сказал Марко, но Кармелла уже не слушала его.

Из комнаты доносились голоса мастро Антонио и Ассунты. Марко понял, что они все еще суетятся возле дедушки, потому что теперь мать еще чаще окликала своего отца, и голос ее был ласковым и умоляющим, словно он на нее сердился, а она просила прощения.

— Папа, папа, ты меня слышишь? Это я, Ассунта. Папа!

— Он еще не слышит, — сказал мастро Антонио.

Марко снова подошел к двери. Мастро Антонио стоял за спиной дедушки и наблюдал за червяками.

— Оставьте его, синьора. А немного погодя надо будет уложить его в постель и дать ему выспаться.

— Да, да! — проговорила мать и, словно это следовало делать немедленно, подошла к кровати, откинула одеяло и взбила подушку.

— Еще успеется, не торопитесь. — Мастро Антонио посмотрел на Амитрано, который держал мастро Паоло за руку и щупал ему пульс.

В комнату с шумом вошел Паоло, все трое подняли головы.

— Ну вот, спирт и вата, — сказал Амитрано.

— Ах да. Как раз теперь они мне понадобятся. — Антонио обернулся, ожидая, что мальчик подойдет к нему.

— Давай сюда! — приказал отец, увидев, что Паоло в нерешительности остановился в дверях. Паоло подошел к отцу, держа в одной руке пакетик гигроскопической ваты, а в другой — пузырек со спиртом.

— Он дал мне сдачи две лиры! — сказал он.

— Положи на стол, — сухо сказал отец.

Марко вошел вслед за братом и встал рядом с ним. Отец и мастро Антонио не обратили на него внимания. Червяки, толстые, длинные, все еще висели на шее деда и чуть заметно шевелились. Марко стало противно. Он посмотрел на брата и увидел, что тот тоже брезгливо сжал губы. Мальчики не двигались, чтобы не привлечь внимания родителей. Мастро Антонио снова встал за спиной деда, наблюдая за пиявками.

— Теперь можно их оторвать. С пол-литра они отсосали. — Он осторожно взял пальцами одного червяка. — Синьора, пододвиньте-ка таз. Кровь не сразу уймется. Но это хорошо. Жалко только, что испачкается белье. — И он кивнул на белую салфетку и рубашку.

— Ничего, ничего, — сказал Амитрано.

— Отстираются, — добавила Ассунта. Она взяла руку отца и погладила ее.

Сжав левой рукой пиявку, мастро Антонио пальцами правой ухватил ее за присоску, которой она впилась в шею, и рванул. После некоторого сопротивления червяк оторвался от шеи.

— Хорошо бы насыпать в таз немного опилок, — произнес мастро Антонио, прежде чем бросить туда пиявку.

Повернувшись к сыну, Ассунта приказала ему принести из кухни две горсти опилок. Марко не двинулся с места и толкнул локтем брата. По шее мастро Паоло ручейком стекала кровь, черная, густая, и цирюльник осторожно вытирал ее.

— Здорово сосут. После них остаются ранки. Но это даже хорошо, больше крови вытечет.

Амитрано и Ассунта все еще стояли подле дедушки. Держа его за руки, они вглядывались в его лицо. Когда кровь приостановилась, мастро Антонио оторвал вторую пиявку и тоже бросил ее в таз.

Марко смотрел на пиявок. Они неподвижно лежали там, куда их бросили. Они были не меньше пятнадцати сантиметров в длину и толще большого пальца отца. Вернулся Паоло, неся в пригоршне опилки. Он подошел к мастро Антонио и показал ему их.

— Молодец. А теперь брось опилки в таз, — сказал цирюльник, отвлекшись на момент от больного.

— Прямо на них?

— Да, на них.

Паоло расставил ладони, и тонкий слой опилок покрыл черных тварей.

— Теперь бы хорошо горячей воды, — сказал мастро Антонио.

Ассунта позвала дочь и велела принести воду.

— Сколько лет мастро Паоло? — спросил цирюльник немного погодя, словно продолжая случайно прерванную беседу, а сам тем временем зажимал ваткой вторую ранку.

— Сколько ему лет? — переспросила Ассунта, оборачиваясь к мужу. — Он шестьдесят пятого года, на четыре года старше короля. В девятисотом ему было тридцать пять. Сколько же ему теперь?

Амитрано подсчитал в уме.

— Через несколько месяцев будет шестьдесят четыре.

— Уже шестьдесят четыре? — удивилась Ассунта.

— Он совсем еще не старый, — сказал мастро Антонио.

— С ним никогда не случалось ничего подобного, — проговорила Ассунта.

— Но это серьезно, — продолжал мастро Антонио. — Нужно быть осторожным. Это первый звонок.

Кармелла внесла кастрюлю с горячей водой. Ей было тяжело, она шла, подавшись вперед. Мать поспешила навстречу девочке и взяла у нее кастрюлю.

— Вот и хорошо, часть воды для ног, — сказал мастро Антонио, — а часть для рук.

Воду, предназначенную для ног, Ассунта вылила в глиняный таз, и так как другого таза у нее не было, то для рук она приспособила кастрюлю.

— Кармелла, опусти ноги дедушки в воду.

Девочка стала на колени и принялась поливать водой икры деда. Ассунта держала кастрюлю, а Амитрано, зачерпывая пригоршнями воду, лил ее на руки тестя.

Мастро Паоло начал подавать признаки жизни. Он слегка пошевелился и приподнял голову.

— Приходит в себя, — прошептал Амитрано.

Марко и Паоло встали так, чтобы им видно было лицо дедушки. Мать окликнула его, ко совсем тихо; так она обычно будила его на ночное дежурство в таможню.

— Не тревожьте его, — сказал мастро Антонио. — Теперь уложим его в постель, ему лучше всего поспать.

Не заботясь о том, что смоченные спиртом тампоны, которые он приложил к затылку дедушки, могут упасть, мастро Антонио убрал руки и встал перед больным.

Пощупав дедушке пульс и потрогав его лоб, он сказал Амитрано:

— Кажется, он приходит в себя. Мы поспели вовремя, еще немного, и было бы поздно. Поднесем его к кровати на стуле и постараемся уложить.

— Надо бы ему чем-нибудь вытереть руки и ноги, — сказал Амитрано.

Ассунта побежала в свою комнату к вернулась с новым полотенцем, из тех, которые она держала «на всякий случай». Она вытерла отцу сперва руки, потом ноги.

— А теперь марш отсюда! — приказал мастро Антонио детям.

— Унесите воду, и чтобы вас не было ни слышно, ни видно — сказал отец.

Кармелла взяла глиняный таз и вышла первой. Марко передал брату кастрюлю, тот унес ее.

— Ты тоже уходи, — велел ему отец. Он подошел к стулу, на котором сидел дедушка, и они с мастро Антонио взялись снизу за сиденье.

— Теперь осторожно поднесем его к кровати, — сказал мастро Антонио. — Ну, раз, два, три!

Они одновременно подняли стул и, шаркая ногами, поднесли его к самой кровати. Ассунта шла за ними, расставив руки, готовая в любой момент поддержать отца. Марко подошел к двери и остановился на пороге.

— Теперь я возьму его за плечи, — сказал Амитрано, — а ты за ноги. Ну, давай попробуем.

Оба тампона упали на пол, и Ассунта подобрала их.

— Бросьте их туда, — сказал мастро Антонио, кивнув на таз. Он взял мастро Паоло за ноги.

— Ну, ты готов, Антонио? — спросил Амитрано.

— Готов, готов.

— Раз, два, три.

На какой-то миг тело дедушки мелькнуло в воздухе, затем Марко увидел его уже сидящим на постели. Отец осторожно положил дедушку на спину, а мастро Антонио вытянул ему ноги.

— Ну, вот и все, — произнес он, облегченно вздохнув. — Теперь укройте его потеплее и пусть спит. — Он наклонился над мастро Паоло и слегка повернул его голову. — Кровь уже не идет. Но лучше все-таки приложить вату. — Он взял два кусочка ваты и, не смочив их спиртом, прижал к ранкам.

Ассунта укрыла отца и заботливо поправила одеяло у него под подбородком.

— Бедный папа! — повторяла она и нежно гладила его по щекам и лбу.

— А теперь уйдем отсюда, — сказал Амитрано, беря ее за локоть.

Мастро Антонио взял в одну руку коробочку, а другой поднял таз.

— А это, Элиа, надо выбросить в сточную канаву.

Амитрано взял у него таз и вышел. Марко едва успел отскочить от двери, но отец увидел его в коридоре.

— Эй, Марко! — Марко испугался, что сейчас ему влетит. — Держи. Иди вниз и выброси. Только смотри, прямо в канаву.

Марко вышел на лестницу. Ему было стыдно показываться на улице с тазом в руках, главное, он боялся, что кто-нибудь увидит под опилками этих черных тварей. Не станет же он объяснять, что они были нужны деду. Внизу, в подъезде, он увидел, что пиявки истекают кровью. Ярко красная струйка быстро впитывалась опилками. Услышав на лестнице шаги мастро Антонио, он остановился и подождал его. Подойдя к мальчику, цирюльник заглянул в таз.

— Не очень тряси их, — сказал он. — А то кровь потечет сильнее.

Марко дошел с мастро Антонио до угла. Там проходила сточная канава, от которой поднимался тошнотворный запах. Мастро Антонио остановился рядом с Марко. Прошла минута. Поняв, что мальчик не может побороть отвращения, он взял у него таз и перевернул его вверх дном. Обе пиявки полетели прямо в канаву. Два всплеска и все. Вокруг разлетелись опилки. Стукнув перевернутым тазом о край тротуара, цирюльник отдал его мальчику.

— Ну, беги к маме и скажи, пусть она сразу же его вымоет.

Марко хотел поблагодарить его, но не смог ничего сказать. Домой он возвращался бегом, но все же успел заметить, что женщины у дверей с любопытством смотрели на него.

Позднее он понял, что означают слова «чувствовать себя плохо», и старался помогать дедушке; сейчас он понимал, чтó беспокоит мать. Дедушка постарел еще на пять лет, и, хотя он не был дряхлым стариком, ему, как-никак, исполнилось шестьдесят восемь.

Мастро Паоло кивал головой, и, чтобы успокоить дочь, бодрился, делая вид, что ни в чем не нуждается.

— Как-нибудь устроюсь. Не беспокойся. Не впервой мне оставаться одному. Подумай лучше о детях. Они маленькие, им расти надо. Ангелочки мои. — И он приласкал одну из внучек.

— Как только почувствуешь тяжесть в голове, — помолчав с минуту, сказала дочь, — сразу же прими английскую соль. Понял, папа? Но только немного. А то, как всегда, перестараешься, а потом ослабеешь и станет еще хуже.

Но мастро Паоло ничего не ответил. Точь-в-точь, как внуки, когда по воскресеньям Ассунта, переодевая их во все чистое, по своему обыкновению ворчала:

— Не испачкайся, смотри, куда садишься. Гляди, куда ставишь ноги. Я только два дня назад починила твои башмаки. Они должны прослужить тебе до весны… — Дети в таких случаях молча выслушивали ее и иной раз в душе даже признавали ее правоту.

Сейчас дедушка, думал Марко, скажет матери, что он все это давно знает и незачем повторять одно и то же. Но дедушка лишь переводил взгляд с дочери на внуков и послушно кивал головой.

— Ты тоже пиши мне! — сказал он наконец, словно подводя итог долгим размышлениям.

— Непременно, вот увидишь!

— И подробно рассказывай мне о них, обо всех.

Он еще раз взглянул на внуков, потом сказал, что слышит шум мотора, и вышел в прихожую.

— Скорее, — сказала мать. — Несите вещи вниз. И немедленно возвращайтесь обратно.

Она дала Марко в одну руку большую, битком набитую сумку, в другую — чемоданчик, Кармелле — картонку, которую та обхватила обеими руками, а Кристине — узел.

— А вы, — сказала она Рино и Джине, — ступайте вниз и не болтайтесь под ногами. — Она была очень взволнована и возбуждена. Только что дети вышли, как вернулся мастро Паоло.

— Машина уже пришла. Элиа поднимается. Карлу снесу вниз я.

Он взял плетеную ивовую корзинку, куда Ассунта уложила запеленатую малютку, и стал спускаться по лестнице.

Амитрано и Марко сносили вещи вниз, шофер укладывал их в машину. Потом вышла на улицу и Ассунта Ребятишки стояли в подъезде, а мастро Паоло, прижав корзинку к груди, ждал возле машины. К ним подошли две соседки, жившие внизу. Было видно, что они огорчены их отъездом.

— Как же мы все поместимся? — спросил Амитрано у шофера.

— Я еще и сам не знаю. Посмотрим. Синьора сядет впереди. Тогда она сможет взять на руки ребенка.

— Ну, Ассунта, садись! — решительно сказал Амитрано.

Ассунта подошла к отцу и посмотрела на него долгим взглядом.

— Пиши мне каждый вечер, — попросила она его.

Мастро Паоло кивнул головой и поцеловал ее, все еще прижимая к груди корзинку. Но Ассунта не могла от него оторваться. Она уткнулась лицом ему в плечо и расплакалась.

— Полно, Ассунта, — успокаивал ее Амитрано. — Мы опаздываем. Папа приедет к нам. Полно, — он оторвал ее от отца и повел к машине.

Мастро Паоло, сжав губы, смотрел на нее сквозь полуопущенные веки. Когда дочь села в машину, он, приподняв корзину, поцеловал внучку в лобик и, прошептав «расти здоровая», передал ее дочери. Ассунта поставила корзинку к себе на колени.

Амитрано велел Марко и остальным детям поторапливаться. Поцеловав дедушку на прощанье, дети сели в машину. Шофер тоже занял свое место и ждал. Теперь с тестем прощался Амитрано. Он долго не выпускал его руку.

— Ну, папа, мужайся! Сделай все, как я тебе говорил. Забери свои вещи и все, что осталось в мастерской, и сразу же отнеси ключи хозяину дома и владельцу мастерской. Не найдешь покупателя на вещи, отдай кому-нибудь даром. Сделаем доброе дело. Передай хозяину дома все, что я тебе сказал. Попроси его набраться терпения, если счастье улыбнется мне, он не потеряет ни одной лиры. А если он станет грозить, скажи, пусть делает, что хочет. Это преступление, так и скажи, преступление заставлять меня сейчас платить деньги. — Мастро Паоло кивнул головой. — А если будут спрашивать мой адрес, скажи, что не знаешь. Я не хочу, чтобы мне писали, особенно первое время. Пропади пропадом этот проклятый городишко.

Голос его прозвучал жестко, в нем было отчаяние.

— Исключая святых! — пробормотала Ассунта, словно разговаривая сама с собой.

— И они заодно! — сказал Амитрано и обнял тестя. Потом сел в машину и захлопнул дверцу. Шофер включил мотор. Высунувшись в окошечко, Амитрано еще раз сказал тестю — Как только мы устроимся, подумаем и о тебе. Потерпи. Тебе не придется долго ждать.

Мастро Паоло отошел от машины и еще раз оглядел всех — дочь, запеленатую внучку, внуков. Он с трудом удерживал слезы.

Машина тронулась. Все замахали руками. Махали долго, с отчаянием. Стоящие в подъезде женщины тоже махали им вслед и вытирали слезы.

V

В Бари

Машина шла довольно быстро. Во всяком случае так казалось детям. До этого они еще ни разу не ездили на машине. В то время «балилла» была самым распространенным автомобилем. Когда про кого-нибудь говорили: у него есть собственная «балилла», это значило, что человек этот богат и занимает видное положение в обществе. Но та «балилла», на которой они ехали, была далеко не новая, с обшарпанной кабиной. Детям казалось, что она идет очень плавно, хотя на самом деле машину сильно трясло и всем приходилось крепко держаться за поручни.

Марко сидел спиной к шоферу. Перед ним одна за другой возникали картины, наплывая на предыдущие. Он то и дело поворачивал голову, чтобы заглянуть вперед. Для него все было ново. Он почти не смотрел на расстилавшиеся вокруг поля. Равнина при всем ее разнообразии представлялась ему всюду одинаковой. А там, где было море, картина менялась ежеминутно. Каждое проносившееся за стеклом машины селение напоминало Марко их городишко. Ему казалось, что все они похожи одно на другое: главная улица, сады, порт, рыбачьи лодки, которые по вечерам привязывали к причалу, люди. Эти селения с рядами белых, высоких, иногда трехэтажных домов — в нижних этажах черными дырами зияли открытые двери лавок, — с их вымощенными туфом кривыми улицами производили на Марко тягостное впечатление и пробуждали в нем какое-то незнакомое чувство. Так же как и люди, которых он видел на тротуарах, у лавок. Ему казалось, что прохожие с любопытством смотрят на них, хотя не знают ни его, ни его родителей. Может быть, по корзинке, которую мать держала на коленях, стараясь уберечь младенца от толчков, или по напряженному взгляду отца прохожие догадывались, что они удирают из своего городка.

Амитрано тоже смотрел на жителей тех селений, мимо которых они проезжали. Но его глаза останавливались на тех, чьи взгляды, одежда, каменные, изрытые морщинами лица выдавали крайнюю нищету. Они сразу же привлекали его внимание. Он видел их у въезда в селения, где некогда были ворота и застава и где теперь эти люди бесцельно простаивали целыми днями. Иногда он видел их у кладбищенских ворот; маленькие деревянные кресты, прикрепленные к ограде и находившиеся прямо над их головами, казались символом того креста, который каждый из них нес всю свою жизнь. Так было во всех окрестных селениях. Амитрано хорошо это знал и понимал, почему все эти люди провожают взглядом машину, увозящую его семью. У них были измученные, тоскующие глаза. И этот вопрошающий взгляд был обращен не на дорогу. Их непрестанно одолевали мучительные раздумья, они спрашивали себя, что же должно произойти, чтобы у них каждый день была работа и кусок хлеба. С потухшим, сонным взором стояли они под маленькими деревянными крестами, темными, черными, облезшими от времени и дождей, которые, казалось, были прикреплены к кладбищенской стене какой-то неведомой, враждебной силой.

Ассунта больше не плакала. Она пристально смотрела на дорогу, и ей не верилось, что она только что распрощалась со своим родным городком и теперь едет в машине. Амитрано глядел на нее и по неподвижной позе жены угадывал ее мысли. Потом он опять принялся смотреть в окно. Взгляд его был устремлен куда-то далеко-далеко — к просторам моря, к бескрайней равнине. Ему было тоскливо и страшно. Но к этому чувству примешивалось и что-то другое: надежда и еще отчаянье. Он понимал, что взял на себя огромную ответственность. Восемь человек увлек он вместе с собой в это необычное бегство, подготовленное всего лишь за три месяца. Однако чувство страха не могло убить в нем сознания, что он все-таки исполнил задуманное, несмотря на все те удары, которые обрушили на него люди и общество.

Ассунта поминутно оглядывалась на детей, стараясь не встречаться взглядом с мужем. Амитрано подался вперед, надеясь, что она заговорит с ним. Потом, когда она отвернулась и стала смотреть на дорогу, он наклонился к ней и спросил, не хотела ли она что-то сказать ему. Ассунта покачала головой. Тогда он принял прежнюю позу и тоже стал смотреть на детей.

Кармелла глядела в окно машины и все время молилась. Слова молитвы проносились в ее сознании как неясные, отрывочные мысли. Ей казалось, что если помолиться как следует, то произойдет чудо.

«Господи, пошли ему сразу работу! Мадонна, подумай немного и о нас».

Она была уверена, что мать ее молится о том же, и думала, что ее несвязные молитвы, соединившись с молитвами матери, лучше дойдут до неба и произведут на господа и Мадонну более сильное впечатление. Она не могла решить, молится ли отец. Ей казалось, что нет, а если и молится, то как-то совсем по-другому. Он весь ушел в свои мысли, которые были устремлены к чему-то новому, молить о чем он, казалось, не собирался.

Небо покрылось тучами, и Амитрано забеспокоился, что вот-вот хлынет дождь. Действительно, как только они оставили позади Джовинаццо, на ветровое стекло упали первые капли.

— Дождь! — испуганно сказала Ассунта.

— Этого еще не хватало! — воскликнул Амитрано.

— Это просто одна туча, — пытался успокоить их шофер.

— Сперва одна, за ней — другая, и так без конца, — ответил Амитрано, яростно сжимая кулаки.

— Нам осталось всего одиннадцать километров, — сказал шофер и включил дворники.

Шоссе стало пепельно-серым и блестящим, но Марко предпочитал смотреть по сторонам, ожидая, когда появится километровый столб, чтобы узнать, сколько еще им осталось до города.

Наконец впереди показался большой щит. «Бари», — громко прочел шофер. «Бари», — проговорила Ассунта. «Бари», — повторил Амитрано. А когда они проехали мимо щита, Ассунта перекрестилась.

— Мадонна, помоги нам.

— Вот мы и на месте, — сказал Амитрано.

Проезжая по улицам, они с удивлением смотрели на большие дома. Им казалось невероятным, что могут существовать такие высокие, чистые и красивые здания.

— Неужели в них живут люди? — спросила Ассунта как бы про себя. — Просто не верится.

— В Бари не все дома такие, — ответил муж. — Это новый район.

— Тут живут кто побогаче, — заметил шофер. — А люди, вроде нас с вами, живут на другом конце города.

— А, понятно. Тогда мы можем считать себя почти что счастливыми!

Шофер не уловил горького сарказма в ее тоне, но Амитрано все понял. Однако сделал вид, что ничего не заметил, и продолжал спокойно указывать шоферу дорогу. Ассунта то и дело бормотала какие-то обрывки фраз, видимо, плод ее долгих раздумий. Произносила она их на диалекте и так, словно муж, шофер и дети знали, о чем она думала, и были с ней согласны.

Амитрано нагнулся и тронул ее за плечо. Ассунта немного подалась назад, но не повернула головы. Она смотрела на море.

— Чего ты злишься? — вполголоса спросил Амитрано.

— Я?! — ответила жена, пожав плечами. — Ведь мы же в Бари?! Тут мы найдем свое счастье!

Амитрано откинулся на спинку сиденья. За эти четверть часа Ассунте хотелось излить все то, что накопилось в ней за месяцы терпения, нужды и унижений. Он не стал перечить ей, чтобы это не послужило дурным предзнаменованием. Лучше уж промолчать, тогда она сама поймет, что не следует таким образом начинать новую страницу их жизни.

С набережной машина свернула на виа Сеттембрини, тоже застроенную новыми домами, казавшимися сейчас темными из-за проливного дождя. Все они походили один на другой, за исключением одного здания, стоявшего чуть не на самой середине улицы. Перед ним была будка часового. В будке прятался от дождя карабинер, и время от времени из нее высовывался его кивер.

Амитрано взглянул на карабинера и тут же отвел глаза. Марко тоже испугался, но не отвернулся. Напротив, он пристально смотрел на карабинера, пока машина не промчалась мимо. Марко заметил испуг отца и огорчился. Для него карабинер был страж порядка, готовый в любую минуту встать на защиту граждан, всех граждан. Он не понимал еще, что нищета и долги вселили в его отца страх и недоверие к властям и что отец отвернулся потому, что на Юге силы, поддерживающие порядок, испокон веку внушают бедному люду не уважение, а ужас и трепет.

Спустя некоторое время машина остановилась как раз позади грузовика. Засунув руки в карманы, Паоло прижался к стене, чтобы укрыться от дождя.

Помещение для мастерской имело в длину метров восемь, а в ширину — четыре. Белые чистые стены, кафельный пол и очень высокий потолок делали эту комнату еще более холодной. В глубине ее была дверь на балкон. Здесь сильно пахло затхлостью.

Амитрано помог жене выйти из машины, прошел за ней в комнату и встал рядом, ожидая, что она скажет.

Держа в руках корзину с младенцем, Ассунта молча остановилась на пороге.

— Ну? Как тебе нравится?

— Дом вроде тех, что мы видели.

Она тяжело вздохнула и вошла. Амитрано пожал плечами и вернулся помочь шоферу, который вместе с мальчиками развязывал веревки.

Ассунта села на стул в глубине комнаты. Глядя на снующих взад и вперед мужа и детей, она принялась кормить младенца.

— Это не молоко, — пробормотала она, обращаясь к ребенку и надавливая пальцем на грудь. — Это одна желчь, дочь моя. — И опять замолчала.

Даже ее молчание было враждебным, а голос Амитрано становился все мягче и ласковее, когда он обращался к детям. Он то и дело посматривал на жену. Но Ассунта избегала встречаться с ним взглядом, и Амитрано совсем пал духом. Теперь он уже перетаскивал вещи молча, не спрашивал у детей, чем они заняты, и даже не заговаривал с шофером.

Ассунта была подавлена. Она смотрела, как вещи сваливают в кучу, и новые вопросы рождались в ее душе. Она уже не плакала, и это еще больше тревожило Амитрано. Он понимал, что та ответственность, которую он взваливал теперь на плечи жены, гораздо больше той, которая лежала на ней до этого, и ему казалось, что ее угрюмое молчание, пришедшее на смену слезам, означает новый протест, чуть ли не бунт. Однако это было совсем не так. Ассунта готовилась сейчас к тому, чтобы взять на себя новый груз мук и ответственности. Она продолжала кормить грудью ребенка, и, когда тот причинял ей боль, лицо ее болезненно морщилось.

По мере того как комната заполнялась вещами, она становилась все меньше и меньше, и в конце концов Кармелла спросила у матери, как же они смогут здесь поместиться.

— В тесноте, да не в обиде, — ответила Ассунта довольно громко и все еще сердито.

Амитрано услышал, что она сказала, но промолчал.

Когда внесли остовы кресел, он взял два из них — у одного было уже набито сиденье — и поставил по обе стороны порога.

— Пусть видят, что тут работает обойщик.

Он сказал это главным образом, чтобы подбодрить жену, которая, поднявшись со стула, встала в углу, все еще не решаясь выглянуть на улицу.

— А где же дверь? — спросила она. — Мы словно на улице. Ветер будет гулять здесь, как ему вздумается.

— Что я могу тебе сказать? — спокойно ответил Амитрано. — Опустим пониже дверную решетку. А потом навесим какую-нибудь дверь, хотя бы старую.

— А домовладелец?

— Домовладелец сдал лавку в таком виде.

— Ну, так мы скоро отправимся на тот свет. Будем надеяться, что это случится не позднее завтрашнего дня.

Дети слушали, не спуская с них глаз. Они боялись, что родители вот-вот повздорят, и молили бога, чтобы этого не случилось.

Когда грузовик уехал, Амитрано, не дав себе ни минуты отдыха, стал приводить в порядок помещение. Он то и дело бранил домовладельца, который все еще не прислал им ключей от каморки во дворе.

— Привратник сказал мне, что оттуда надо убрать бутыли. Но это пустяковое дело, — успокаивал он жену.

— О чем думает здешний домовладелец? — спросила в ответ Ассунта. — Уже десять часов, а он еще не зашел.

Амитрано промолчал.

Он опустил решетку как можно ниже, и теперь прохожие больше не останавливались. Однако, проходя мимо, они бросали взгляд на решетку, стараясь разглядеть, что же за ней делается.

Некоторое время спустя у порога остановился какой-то господин. Он стоял спиной к свету, и Амитрано не сразу узнал его. Это был домовладелец, который под тем предлогом, что хочет лично передать им ключи, пришел посмотреть, сколько же человек привез с собой Амитрано. Домовладелец был высоким полным мужчиной лет шестидесяти, в темных очках. Стоя на пороге, он озирал помещение, заваленное узлами и мебелью.

Амитрано поздоровался с ним. Домовладелец изобразил на лице улыбку и сказал: «Добро пожаловать». Ассунта и дети смотрели на него из-за спины Амитрано. Он им тоже кивнул. Амитрано хотел представить ему своих домашних, домовладелец мотнул головой в знак согласия, но тут же заговорил о том, что помещение надо содержать в чистоте и порядке, не забивать в стены гвоздей. Он говорил на правильном итальянском языке с легким тосканским или ломбардским акцентом. Потом он еще раз взглянул на сгрудившихся за спиной Амитрано детей.

— Итак, синьора, у вас их семеро. — Он слегка улыбнулся, пересчитав детей. — Хорошая семья! Они еще понадобятся Италии! Сила в количестве!

Амитрано сделал вид, что не понял намека. Теперь не время препираться. К тому же это его новый домовладелец.

— А вы еще так молоды!

— Ну и что же! — сухо ответила Ассунта. — Детей у нас много, но мы на это не жалуемся.

— Конечно! Конечно! Дети — это богатство. — Он покосился на стоящие у порога остовы кресел.

— Но также и заботы, — добавил Амитрано. — Потому-то я сюда и приехал. Может, когда-нибудь они увидят счастливые дни.

— Да, да, разумеется.

Он сунул руки в карманы, выставив наружу большие пальцы. Сзади легкое пальто сидело на нем превосходно. Он посмотрел на улицу, а затем снова обернулся к Амитрано.

— Так вот, прошу вас, постарайтесь поскорее подыскать квартиру. Всем вам здесь не поместиться. Подвал я вам сдам, но лишь на первое время.

— Не беспокойтесь, командор. Как только разместимся, пойду искать комнату. Мы сами в этом заинтересованы.

— Хорошо.

Он был уже на пороге. Несмотря на живот, пальто и спереди сидело на нем хорошо. Руки он по-прежнему держал в карманах.

— Поймите меня. Это служебное помещение. Я уже говорил вам, что отказался сдать его мебельщику. Ну что ж, до свиданья.

Он коснулся рукой шляпы, улыбнулся и ушел. Амитрано посмотрел ему вслед. Домовладелец шагал тяжело, как бегемот, с трудом передвигая ноги.

— Тоже мне умник! — проворчал Амитрано. — Если ты беден, все тобой командуют. — Взгляд его встретился со взглядом неподвижно стоявшей жены. — Ничего, Ассунта, крепись! — В голосе его звучала мольба. — А пока что посмотрим комнатушку. — Он вышел во двор.

Ассунта как бы проснулась. Не говоря ни слова, она отстранила детей и пошла за мужем.

— Сейчас как-нибудь устроимся, а дальше видно будет, — говорил Амитрано. Услышав, что жена идет за ним, он продолжал — Охота ему давать подобные советы. Если дела пойдут хорошо, мы, конечно, подыщем себе квартиру. Не будем ведь мы жить здесь, как свиньи! Но пока у меня нет постоянной работы, хочешь не хочешь, придется оставаться здесь.

Двор был большой и заасфальтированный. Для них это тоже было в диковинку. У себя в городке они ничего подобного не видели. Со двора дома казались еще выше. На балконах судачили служанки. Они с любопытством взглянули на них и на минуту умолкли.

Кладовка находилась у самого входа в лавку, там не было даже света.

— Придется провести электричество. Здесь тьма кромешная!

Ассунта посоветовала мужу отворить маленькое окошечко и вошла следом за ним. Марко, Паоло и Кармелла остались за дверью.

— Когда мы поставим кровати детей, негде будет повернуться, — сказала Ассунта.

— Положим их впятером. Поставим здесь односпальную кровать, а впритык к ней полуторную.

— Которую придется купить… А остальных ты куда положишь?

— Так что же ты предлагаешь?

— Я?.. Ничего.

— Дверь заперта снаружи, — сказал Амитрано, чтобы переменить тему, и дернул дверь, выходящую в подворотню.

— Умываться придется на улице, — заметила Ассунта, выйдя во двор. У самого входа в каморку находился водопроводный кран. Под ним стояло большое каменное корыто.

— Поставим загородку. Как-нибудь устроимся. Мне тоже все это не нравится. Но ничего лучшего не нашлось. Вообще ничего не было. Я проболтался тогда весь день! Раз мы уже приехали, постараемся как-нибудь разместиться.

Ассунта промолчала, но муж, по-видимому, угадал ее мысли.

— А с готовкой посмотрим… Иногда придется готовить в комнате, иногда во дворе. Не всегда же будет такая погода, как сегодня. Главное — уметь приноровиться!

— Я-то приноровлюсь ко всему, — сердито сказала Ассунта. — Меня беспокоят дети. В подвале сыро; утром им надо будет прямо из постели бежать на улицу умываться. Подхватят еще какую-нибудь болезнь.

Амитрано сделал нетерпеливое движение, но сдержался.

— Я все это знаю. Но они будут осторожны. В холодные дни не будут умываться или умоются попозже. Ну что я могу тебе сказать?! — И пошел в мастерскую.

— Но не надо… — начала было Ассунта, почувствовав, что муж сейчас взорвется.

— А ты меня еще шпыняешь! Что я, сам не понимаю? Тебе кажется, что я ни о чем не думаю, не беспокоюсь?! — Но он тут же переменил тон — Не будем начинать со ссоры. Давай вместе преодолевать невзгоды. Хоть ты не кляни меня.

Марко и Паоло остались во дворе. Но потом, спустившись по лестнице, вошли в кладовку.

— Тут даже не подмели, — заметил Паоло.

На полу валялись обрывки бумаги и клочья соломы. На потолке по углам висела паутина. Паоло вышел и вернулся со щеткой. Марко смотрел на него. Брат умеет заниматься домашней работой, он делает ее охотно, не дожидаясь приказаний. А вот он, Марко, всегда отлынивает. Ему даже не пришло в голову взять щетку.

— Берите щетку и идите сюда, — крикнул отец. — Той комнатой займемся потом. Сперва постараемся навести хоть какой-то порядок здесь.

Ассунта переменила маленькой Карле штанишки и поставила корзинку, в которой та лежала, на одно из кресел. Расставляя вещи, отец рассказывал:

— Я беседовал с молочником. Он тоже говорит, что, если сходить подальше, можно купить все дешевле. Тут продается хлеб, который привозят из Карбонары, одного из соседних селений. Килограмм его стоит на четыре сольди дешевле. Завтра он объяснит мне, где его можно купить. Макароны тоже есть более дешевые. Завтра я схожу с ними, — он кивнул на Марко и Паоло. — Они узнают, где что можно достать, а потом будут ходить сами.

— Еще бы, чего-чего, а продуктов нам надо побольше, — говорила Ассунта, разрезая булку. — Съедят все в один миг и не заметят.

— Два сольди тут, три сольди там, глядишь — и пол-лиры.

Между родителями, по-видимому, опять установились мир и согласие. Дети поняли это по тону их беседы.

— А теперь идите сюда, — позвала их мать, когда нарезала хлеба для всех.

К вечеру в комнате все уже стояло на своих местах. Двухспальная кровать — у левой стены, колыбель в дальнем углу, у другой стены — несколько стульев, круглый стол посредине.

Потом Амитрано сходил к бакалейщику за свечой. Пора было укладывать детей.

— Непредвиденный расход, — сказал он, возвращаясь со свечой. — Четыре сольди, подумать только. Завтра утром надо провести свет.

— В первую очередь нужна ширма, — , возразила Ассунта. — Мы не можем жить так, с открытой дверью.

— Ладно, сперва ширма, потом свет. Мешки с инструментом прибыли. Я их видел. Дошли хорошо. Завтра утром я их заберу.

Войдя в кладовку, Амитрано зажег свечу и поставил ее на подоконник. Свеча горела тускло, но, по счастью, в кладовку падал луч света с балкона напротив. Оглядевшись, Амитрано выбрал место для кроватей. Мальчики принесли их и вместе с отцом стали устанавливать. Они поставили кровати изголовьем к двери, выходящей в подворотню.

— Так к ним никто не вломится, — сказал Амитрано.

Он положил на кровати доски, а сверху матрацы. Остался проход сбоку, в полметра, и другой проход — в ногах.

Пришла Ассунта и остановилась в дверях.

— А, вот как ты все устроил.

— По-другому не выйдет. Иначе им не улечься впятером. Отсюда они будут влезать на постель, а здесь проходить. — Он показал на проход сбоку.

— Чудесно! Но как же по утрам застилать постель? А главное, как подметать пол?

— Нет, с тобой не хватит никакого терпения! Мы же договорились! — Амитрано вышел из себя.

— Хорошо, хорошо, — сказала Ассунта, закрыв рот рукой. Она повернулась и вышла.

— Порой она все понимает, а иногда словно нарочно злит меня, — сказал Амитрано, обращаясь к детям. — Ведь я же все время твержу ей, что здесь мы устроились лишь на первое время! Просто не понимаю!

Ассунта вернулась с простынями и одеялами.

— С тобой невозможно разговаривать, — сказала она.

— Невозможно разговаривать? Тебе что, доставляет удовольствие мучить меня? Ну что я могу поделать?

— Мучить его! Кому надо тебя мучить? — И обращаясь к Паоло, она сказала: — Сходи-ка за табуреткой.

«Неужели они сейчас разругаются?» — спрашивал себя Марко; ему хотелось, чтобы какое-нибудь неожиданное происшествие разрядило накаленную атмосферу.

Отец стоял в дверях, ожидая возвращения Паоло. Мать не выпускала из рук одеяла и простыни. Лицо у нее было сердитое.

«Сейчас они взорвутся», — повторял про себя Марко, поглядывая на родителей и все еще надеясь, что они не поругаются или что отец уйдет отсюда. Вернулся Паоло. Отец взял у него табуретку и поставил ее под окошечком в конце прохода.

— Тут она не будет путаться под ногами.

— Ну и ну! Не будет путаться под ногами! — повторила мать и бросила одеяла и простыни.

— Ты что, в самом деле хочешь вывести меня из терпения?

Амитрано взмахнул руками и ушел, громко хлопнув дверью.

— С ним невозможно разговаривать! — сказала Ассунта детям и покачала головой. Но голос ее звучал уже совсем по-другому. Она словно извинялась и давала понять, что вовсе не хотела разозлить мужа. Взяв простыни, она принялась застилать постель.

— Как же я ее застелю? — снова возмутилась Ассунта. — Не понимаю! Ну и дом у меня!

Вошла Кармелла.

— Что делает отец?

— Укачивает Карлу. Он сказал, чтобы я шла сюда.

— Тогда помоги мне. Давай отодвинем немного кровати. А то мне не дотянуться.

Ассунта и дети отодвинули кровати сантиметров на тридцать, так что с другой стороны тоже образовался узкий проход.

— Вот этого мне и хотелось, — сказала Ассунта. — Но с ним невозможно говорить.

Марко и Паоло смотрели, как мать и сестра стелют постель.

— Вы обе будете спать у стенки, — сказала Ассунта девочкам. — Рино посередке, а вы с краю. Если вам надо в уборную, идите сейчас. Потом я запру комнату и вам не выйти. Теперь с вами не будет дедушки.

Амитрано вернулся и слушал ее, стоя в дверях.

— На всякий случай один ключ я вам оставлю. Я запру дверь снаружи, — сказал он детям. — Если вам понадобится, отопрете дверь этим ключом и сходите в уборную или позовете меня. Но стучите потише — я сразу услышу.

Он положил ключ на подоконник рядом со свечой.

— Свечу не зажигайте ни в коем случае, — приказала мать.

— Я заберу спички. Так будет вернее. Но все это временно. Потерпите.

— А теперь — в постель! — сказала Ассунта.

Дети разделись, аккуратно сложили одежду на табурет и улеглись.

— Вам удобно? — спросила мать.

Дети ответили, что удобно, хотя не могли даже повернуться. Отец задул свечу, подождал, пока жена выйдет, и запер дверь. Дети услышали, как щелкнул ключ в замке, затем удаляющиеся шаги.

Они впервые спали без деда. Им было немножко страшно, и они лежали молча и неподвижно. То один, то другой открывал глаза и некоторое время лежал так. В каморке было не слишком темно. Через оконце и стекло двери падал слабый свет с балкона на втором этаже.

— Ну и день! — нарушила молчание Кармелла.

— Да уж! — ответил Паоло.

— А теперь?

— Что «а теперь»?

— Может, тут нам будет лучше. Как по-твоему? — спросил Паоло у Марко, толкнув его коленом.

— Будем надеяться.

— Да, будем надеяться. — И уже совсем другим тоном спросил: — Послушай, если я разбужу тебя сегодня ночью, ты сходишь со мной на двор? А потом я с тобой схожу.

— Ладно, буди.

Они замолчали.

Марко не засыпал. На балконе погас свет, и вокруг стало совсем тихо. Он слышал, что братья спят, и не двигался. В отличие от Паоло он не чувствовал страха, но никак не мог повернуться и лечь спиной к узкому проходу, к пустоте.

В этот день и в его жизни тоже что-то кончилось. Начиналась новая полоса.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Умножая познание, умножаешь скорбь.

Экклезиаст

VI

Амитрано ищет работу

К концу первой недели Амитрано решился навестить своего троюродного брата. Чтобы наверняка его застать, он отправился к нему в конце дня.

Николо Триджани был занят тем, что показывал мебель жениху и невесте, пришедшим в магазин в сопровождении своих родственников. Амитрано не сразу это заметил, не то он, конечно, обождал бы на улице. Он поздоровался с Триджани робким полупоклоном, на который тот едва ответил, даже не предложив подождать или прийти в другой раз. Будто Амитрано пришел вовсе не для того, чтобы переговорить с ним.

«Такое начало ничего доброго не сулит!» — подумал Амитрано.

Но все же, набравшись храбрости, он остался, отошел в угол и стал ждать. Амитрано видел, что у его троюродного брата не было ни на грош такта: тот с трудом скрывал раздражение, которое вызывали у него бесконечные вопросы и привередливость покупателей. Вместо того чтобы сразу же с готовностью ответить, он делал долгие паузы, отчасти для того, чтобы смутить их, отчасти же потому, что думал о чем-то другом. Амитрано никогда не видел ничего подобного.

«Все на этом свете зависит от везения! Смотри-ка, ты целыми днями ждешь, чтобы какой-нибудь несчастный покупатель зашел к тебе и готов на все, лишь бы его не упустить. А этот обращается с ними так, будто они сделают ему огромное одолжение, если уберутся отсюда. И самое интересное, что они этого не замечают! Или только притворяются?»

Вся группа приближалась к тому углу, где он стоял, Триджани, шедший позади всех, кратко рассказывал о выставленных здесь столовых и спальных гарнитурах.

Амитрано вдруг почувствовал в душе такую злобу, будто весь товар здесь принадлежал ему, а троюродный брат был его двойником, которого следовало бы схватить за шиворот и вытолкать на улицу.

Но тем временем, чтобы не подумали, что он слушает чужой разговор, Амитрано делал вид, что внимательно рассматривает мебель. Стояло ее здесь великое множество, и конца магазину не было видно.

«Ассунта мне не поверила бы… Сюда вложены миллионы! Вот они, здесь, в этой груде мебели. И все это богатство у него под рукой, оно каждую минуту может породить новые миллионы».

Нечто подобное он видел в Милане в 1918 году. Но теперь там, на Севере, целые города занимаются изготовлением мебели и обивочных материалов, которые они засылают на Юг по ценам, ниже всякой конкуренции.

Как могли мебельщики Апулии, Калабрии, Сицилии делать мебель — стулья или целые гарнитуры — по таким ценам? Ведь все сырье шло из Северной Италии: дерево, пружины, гвозди, волос, шерсть, штоф — все производится в том счастливом краю, никогда не знавшем настоящей нищеты. И пока сырье шло к ним, на Юг, через руки многих скупщиков и перекупщиков, цены на него все росли, тем более что продавалось оно в кредит и, следовательно, с большими наценками.

Когда Амитрано начал работать самостоятельно, он надеялся так поставить дело, чтобы не только расширить свою мастерскую, но заняться также и продажей мебели. Однако это были лишь надежды, в которых он не признавался даже жене; она сразу заставила бы его спуститься с облаков на землю. И все-таки хорошо было тогда мечтать об этом, иметь перед собой какую-то цель! Да и кто смолоду, женившись на любимой девушке, которая верит в тебя, кто не мечтал о чем-нибудь подобном? Можете называть это пустым тщеславием, но все же то была движущая сила, благодаря которой даже наступившие вскоре черные дни казались не такими мрачными. Мебельный магазин, где все обивочные работы выполнял бы он сам! Магазин особенно пригодился бы ему в старости, когда у него не будет сил работать. Так он по крайней мере смог бы избежать участи своего несчастного отца. Чем тот стал теперь, отработав более полувека? Для всех, кто в нем больше не нуждался, он конченый человек. У бедного старика жизнь тоже была не легкая! А он, Амитрано, не мог сейчас сделать ровным счетом ничего для своего отца! Да, видно, справедлива старая поговорка, что «отец может прокормить десятерых сыновей, а десять сыновей не прокормят своего отца»! По крайней мере в их краях. Десять сыновей с годами сами становились десятью отцами, которым приходится выбиваться из последних сил, чтобы как-то прокормить своих детей, и у них не было ни малейшей возможности заботиться о собственных родителях!

«Ну же, говори! — повторял тем временем про себя Амитрано, обращаясь к Триджани. — Как же они купят у тебя товар, если ты не объяснишь им, какая это мебель?!»

Но Триджани по-прежнему отвечал односложно на вопросы покупателей, и пренебрежение его все возрастало.

«Вот что значит жить на всем готовеньком! Если бы он знал, каково завоевывать одного за другим клиентов, то обращался бы с ними по-иному! Ведь они же тебя кормят, дают тебе заработать! Вот это и называется плевать в колодец!»

Он вспомнил о деде и отце Триджани, которые в Америке ради куска хлеба работали до седьмого пота, по ночам, и все же влачили нищенское существование. А сын, вот он — богатый и элегантно одетый, и отпечаток скуки лежит на его лице, и даже, кажется, на всей его фигуре.

«Правильно говорят: деньги идут к деньгам! Он и пальцем пошевелить не желает, а они сами плывут к нему!»

Примерно через полчаса покупатели ушли, сказав, что дома обдумают, на каком из двух понравившихся им гарнитуров остановиться. Триджани их даже до двери не проводил. Увидев, что они ушли, он облегченно вздохнул и широко развел руками.

— Это хамье только и знает время отнимать! — воскликнул он, оборачиваясь к Амитрано, который попытался изобразить на лице улыбку.

«Милый мой, — подумал Амитрано, — да ведь ты ровно ничего не сделал, чтобы их удержать! Хорошо еще, что они обещали вернуться!»

А вслух сказал:

— Жаль, что они ушли. Ведь они как будто собирались купить гарнитур.

— Вернутся, вернутся, — уверенно заявил Триджани. — Эти-то! Обращайся с ними так, как я, и ни за что их не потеряешь! Они уже второй раз приходят. Теперь я понял, в чем тут загвоздка: у них коса нашла на камень! Он хочет этот гарнитур, — и Триджани костяшками пальцев постучал по одному из столов, — а она — вон тот. Придется договариваться их родственникам. Ну, да это их дело! Когда что-нибудь решат, вернутся.

Он улыбнулся и уже по-другому посмотрел на Амитрано, точно только сейчас заметил, что это именно он, а не кто-либо другой.

— Так, значит, ты приехал?

— Приехал, дон Николо! — ответил с приличествующей случаю улыбкой Амитрано. — Я здесь уже целую неделю.

— Целую неделю! Молодец! Значит, тебе это удалось?! — И стал расспрашивать о переезде и о дороге, продолжая стоять.

Слушая его и отвечая, Амитрано старался понять, о чем в действительности думал его троюродный братец, и всячески пытался повернуть разговор на интересующую его тему.

На улице уже зажглись огни, и Триджани, делая вид, будто только сейчас заметил, что время уже позднее, потирая руки, направился к входной двери. Около нее, в углу, находился распределительный щиток с рубильниками.

— Рад за тебя, — сказал он, не оборачиваясь и вынуждая Амитрано следовать за собой, — не каждому бы это удалось.

— Да, конечно, — согласился Амитрано, кивнув головой, — но ведь это только первый шаг. Все трудности еще впереди. И теперь мы плывем по воле волн.

Он замолк в надежде, что Триджани воспользуется паузой и скажет ему что-нибудь о работе. Но тот только качал головой и рассеянно смотрел на улицу.

— Никто не дает себе труда задержаться около мастерской, — начал снова Амитрано, тоже глядя в окно, не очень уверенный в том, что его слушают. — Никто не останавливается. Люди проходят мимо, едва кинув взгляд, и идут дальше по своим делам. Да, я прекрасно понимаю, я не могу требовать, чтобы они шли именно ко мне заказать что-нибудь. Ведь всего неделя, как я здесь. Но вы знаете, что значит закрывать мастерскую, прождав весь день понапрасну? Ни одна собака не заглянет!

Но и на это прямое приглашение начать разговор дон Николо не ответил ни слова. Даже не повернул головы. Засунув руки в карманы, он продолжал смотреть на улицу, куда-то вверх, словно ожидая, что какое-нибудь чудо избавит его от надоевшего собеседника.

«Зачем я ему все это рассказываю? — подумал Амитрано. — Он этого не испытал. Понять меня могут только такие же неудачники, как я. Мы говорим на разных языках».

Все же, сделав над собой усилие, он продолжал:

— Мебельщик, который держит магазин в трехстах метрах от меня, велел мне передать, что заставит меня подохнуть с голоду.

— Вот как? — не оборачиваясь, тоненько хихикнул Триджани.

— Он сказал об этом нашему привратнику. Специально его вызывал. Будто не хватило бы дела для всех. Да к тому же, снимая помещение, я вовсе не знал, что его магазин находится поблизости.

Он умолк, надеясь, что хотя бы теперь его троюродный братец заговорит. Но тот и не подумал. Вынув руки из карманов, он отошел от Амитрано и, потянувшись к распределительному щитку, включил еще пару рубильников. Множество лампочек внутри и снаружи магазина вспыхнули ярким светом. Амитрано чуть отодвинулся от витрины, чтобы с улицы не было видно, что он торчит у дверей. Он продолжал стоять у выхода, даже когда дон Николо вернулся на свое прежнее место.

Триджани искал только предлога, чтобы отправить его восвояси. Дать ему работу он сейчас не мог, потому что его постоянный мастер, едва выздоровев, согласился, чтобы не потерять место, работать за ту же плату, что и Амитрано.

— Моя жена все надежды возлагает на работу, которую вы мне обещали, и благодарит небо, что в поисках помещения я случайно попал на вашу улицу, — решился все же сказать Амитрано и шагнул вперед, чтобы увидеть выражение лица дона Николо.

— Да, да, знаю! — ответил наконец Триджани. — Только сейчас скверные времена. Кризис все еще не кончился. Банки сокращают свои операции и не дают кредита ни за какие проценты. Они предпочитают сами выкачивать золото и прятать его подальше. Я это знаю из самых верных источников. И к тому же цены могут упасть еще ниже. Легко сказать, делать мебель впрок! У меня и так немало ее запасено. Февраль и март — плохие месяцы и для нас! К тому же приходится учитывать требования фабрикантов.

Он и сейчас говорил, не оборачиваясь, глядя в окно, хотя ровно ничего не мог там увидеть, потому что свет в магазине был ярче, чем на улице.

Амитрано чувствовал, что задыхается, но сдерживал себя и даже поддакивал, делая вид, что согласен с доводами троюродного брата.

— И все же, дон Николо, не могли бы вы дать мне хоть какую-нибудь работу? — спросил он, как только тот замолк. — Я совершенно разорен! Такая крупная фирма, как ваша, всегда может хоть чем-нибудь занять мастера. Ведь клиенты к вам все время обращаются.

Он почти вплотную подошел к нему. Но дон Николо упорно продолжал смотреть в окно.

— Неужели ты думаешь, что я не дал бы тебе работу, если бы она у меня была? Но каждый из нас соразмеряет свои возможности со своими потребностями, дорогой Амитрано!

— Дайте мне обить какой-нибудь гостиный гарнитур или хотя бы несколько кресел, стульев… — он поискал глазами еще не обитые гарнитуры, — а потом мы обтянем их материей по выбору покупателей. Что значит для вас заготовить немного мебели впрок? Для меня же это означает занять работой вот эти самые руки, на которых сейчас такая большая семья!

Он чуть не сказал, что одной из причин поспешности, с которой он собрался и приехал в этот город, и было как раз обещание Триджани. Но вовремя удержался. Все равно его братец тут же постарался бы снять с себя всякую ответственность, обвинил бы его в легкомыслии за то, что он положился на простое обещание.

— Вы же помните, о каких низких расценках мы с вами договаривались, — продолжал Амитрано, — они возможны только в такие тяжелые времена. Вы знаете, что рабочий в моем положении согласен трудиться за любую плату, лишь бы не сидеть сложа руки.

Триджани, соглашаясь, легонько кивал головой, по-прежнему уставившись в витрину. Своего решения он изменить не мог и ждал только подходящего момента, чтобы со всей твердостью сказать, что по крайней мере сейчас ничего поделать нельзя. Ему невыгодно было объяснять, почему именно он договорился со своим мастером, так же, как невыгодно было, — мало ли что может случиться? — окончательно порывать с Амитрано. Если бы его мастер вдруг опять заболел или, обратившись к инспекции, потребовал разных там компенсаций, Амитрано еще мог оказаться ему полезным.

— У меня большая семья и большие расходы, — продолжал Амитрано, глядя, как его родственник кивает головой, и надеясь разжалобить его этими подробностями, — каждое утро, не успеешь и лба перекрестить, выкладывай двадцать лир: за квартиру, за свет, за воду. А ведь надо еще накормить девять ртов! Те немногие деньги, что мне удалось наскрести, тают, как воск! А когда и они кончатся, не знаю уж, что мне продавать, куда голову преклонить.

Он замолчал, понимая, что, если и теперь ему не удалось растрогать Триджани, то бессмысленно далее расписывать свою нищету. Он шел на все эти унижения только для того, чтобы его родственник почувствовал, как тяжко ему возвращаться домой с известием, что и эта последняя надежда рухнула.

Дон Николо медленно вынул руки из карманов, разгладил отвороты пиджака и обернулся.

— Дорогой мой, я тебя понимаю! — сказал он и пошел в глубь помещения, вынуждая Амитрано следовать за собой. — Но для переселения тебе надо было выбрать другое время. Мертвый сезон бывает не только в маленьких городках, но и здесь, у нас. Ты должен был подумать о том, что мы пережили кризис и что его последствия еще далеко не ликвидированы.

Однако он понял, что затронул тему, не имеющую ничего общего с обещанием, которое, пусть наполовину, но все же было им дано. И заговорил о другом.

— Ну, что я могу тебе заказать? Смотри! Гарнитуров с необитыми стульями и креслами очень мало. Ну вот этот или вон те. Может, такому провинциалу, как ты, покажется, что этого много, но никак не мне, я завален самой различной мебелью. К тому же в нынешние времена я не могу вкладывать средства в мебель, которую еще неизвестно когда продам.

Он обернулся, услышав стук входной двери. Вошли два пожилых человека. Прежде чем Амитрано успел сказать, чтобы дон Николо, не стесняясь, занялся покупателями, а он, дескать, обождет, троюродный брат протянул ему руку.

— Попробуй зайти недели через три-четыре. Тогда посмотрим. Если у меня будет какая-нибудь работа, я поручу ее тебе, — говорил он, уже подходя к покупателям.

Слегка кивнув головой, Амитрано пошел к выходу.

— Обманщик! — сказал он вслух, едва закрыв за собой дверь. — Нисколько не изменился! Продержал два часа, чтобы в конце концов заявить, что у него нет никакой работы. Крутил, вертел и так и этак, не осмеливаясь сказать сразу. Обычный прием подобных негодяев. А уж этот, со своим свиным рылом!.. Никогда в его жилах не текла настоящая кровь. Мне уже не впервой слышать такие советы: «Сегодня умри, а завтра как-нибудь перебьешься!» И люди еще говорят, будто от доброго дерева родится добрый плод! Не хочу его попрекать, но ведь я жизнью готов был рисковать, когда тетки болели испанкой. А его мои беды ни капельки не трогают. Вот так родственник! Да он даже не предложил мне сесть, обращался со мной хуже, чем со своим работником! Боже мой! Где же нынче человеческие чувства?!

Злость взяла его, когда он вспомнил, как унижался перед Триджани. Прав был отец: никогда не надо унижаться перед людьми, выставлять напоказ свою нищету.

Люди не любят выслушивать жалобы на нищету. Их это раздражает и даже пугает. Они и обращаются с тобой, как с нищим. Нет, нищету надо прятать под маской улыбки, стараться, чтобы ее не увидели в морщинах на твоем лбу, в горькой складке у рта. Ее надо скрывать и, рыдая, не переставать улыбаться. Как говорится в старой неаполитанской поговорке: «В сердце нож, а на устах улыбка». Именно так! Люди не могут и не желают понять чужие слезы и страдания. Они интересуются тобой, ценят тебя только, если ты выглядишь веселым и беззаботным. А если ты умеешь прихвастнуть, пофасонить — и того лучше! Тем больше у тебя шансов привлечь внимание ближнего, заинтересовать его. Человека считают не таким, каким он стремится быть, а таким, каким ему удается казаться. Но ведь лицемером и обманщиком тоже надо родиться.

Он уже подходил к тому кварталу, где находилась его мастерская, и это заставило его замедлить шаг. Сейчас он должен будет рассказать жене, как обернулось дело, и выслушать все, что она ему на это скажет. Будто мало ему забот! Да, конечно, Ассунта по-своему права, но сейчас он не хочет слышать ни от кого замечаний, даже от своей жены. Ведь не из каприза какого-нибудь перебрался он в город! А между тем казалось, будто Ассунта забыла о тех доводах, которые он ей приводил перед отъездом, и теперь плачет целыми днями, желая дать ему понять, что именно он всегда был несчастьем для своей семьи, он привел ее на край гибели.

Ассунта стояла за занавеской, отделявшей мастерскую от жилой части помещения. Оставаясь сама невидимой, она оттуда могла видеть все, что делается в мастерской и даже на улице. Она стояла так с тех самых пор, как муж ушел из дому, и вспоминала письмо отца, полученное накануне вечером.

Паоло пошел встречать инвалида Терлицци на вокзал. Он спросил, не передавал ли для них дедушка чего-нибудь. Терлицци вынул из бумажника сложенную вчетверо записку без конверта и, вручая ее Паоло, сказал, что если будет ответ, то его надо принести сюда на вокзал к шести часам.

— Скажи маме, что дедушка ждет ответа. А то еще он подумает, что я не захотел его взять.

Дорогая моя Ассунта!

Уже девять часов, и вы, наверно, улеглись спать. Отдыхайте же хорошенько. Сейчас я тоже лягу, но сон ко мне не идет, хоть я и устал. Поэтому я и сел писать тебе. Скажи мужу, что завтра с инвалидом Терлицци я пошлю ему 10 500 лир вместе с закладной квитанцией. Больше получить не удалось, как я ни торговался. Пиши мне почаще, пиши о детях. Очень мне их не хватает. Мне все кажется, что они вот-вот появятся здесь и я буду укладывать их спать. Только ты не беспокойся обо мне. Я могу прожить и один, да и домой прихожу поздно вечером.

Сегодня был у меня бедный отец твоего Элиа. Он тоже плачет горькими слезами. Но нам не удалось с ним как следует поговорить, потому что минут через пятнадцать пришел мой начальник. Старик успел спрятаться и потом должен был уйти.

Не теряй надежды, доченька, будем верить, что вскоре все в вашей жизни изменится к лучшему, и я буду жить вместе с вами. Должен тебе сознаться, что я, будто какой-то одержимый, все только и думаю о вас, особенно о детях, которых теперь нет со мной. Одному богу известно, что за мысли приходят мне в голову… Но хватит, а то я и тебя расстрою.

Хорошее ли мыло я тебе прислал? Я купил его у Кроче, как ты мне писала, странно, что оно стоит у вас дороже, чем здесь. Сейчас все очень вздорожало, а страдаем от этого всегда мы, бедняки. Ты пишешь, что вы чувствуете себя, как несчастные души умерших в чистилище. Я тоже не знаю, чем заняться и куда себя девать, одна радость — те десять минут, что я провожу у Карлуччо. Потом я иду писать письма вам. Не могу передать, какая тоска на меня нападает, когда я остаюсь один в своей каморке. Напишу письмо и ложусь спать, не ужиная; ничего мне в горло не лезет, я сыт своими горестями. Ты пишешь, что ботинки у вас стоят недорого. Но сейчас мне их не надо вовсе. Те, что я ношу, можно починить: сделать подметки, набойки, и они еще немного послужат. А если потребуется, я закажу себе новые. Завтра все с тем же Терлицци пошлю тебе пару апельсинов и бутылку оливкового масла. Больше мне нечего тебе послать, потому что и я сейчас гол как сокол. Из семидесяти лир, которые мне уплатил дон Джустино в счет месячного жалованья, у меня осталось всего двенадцать. С ними я кое-как дотяну до конца февраля. Из получки я дал тридцать лир Лючетте на питание за этот месяц. Около десяти лир истратил, чтобы хоть что-то послать тебе. Оставшиеся десять лир и десять чентезимов я сегодня внес в Неаполитанский банк за векселя Элиа. Так что у меня осталось двенадцать лир и несколько чентезимов.

Дорогая доченька, я понимаю, как тяжело тебе сейчас. Но будем надеяться, что этому скоро придет конец, твой муж найдет работу и вам сразу станет легче. Подумай о бедных детях: ведь все они еще маленькие и нуждаются в твоей заботе. Что с ними будет, если ты, не дай бог, заболеешь? Наберись терпения и смирись. Ничего другого нам не остается, дорогая доченька. Напиши, как здоровье малышки. Что, жар у нее все держится? Что делает Марко? А Паоло и Кармелла? Ходят ли остальные в школу? Что делают Джина и Рино? Прошу, не бей их, даже когда они тебя сердят. Ты должна сдерживаться. Ведь это еще маленькие невинные созданья. Они не могут понять всей сложности жизни. Если бы они понимали, то не сердили бы тебя. Так что уж ты их не трогай. Мне даже больно писать тебе об этом.

Ну, вот и все.

Целую и обнимаю всех деток, любящий тебя отец.

А она ему даже еще не ответила. Укутав от холода плечи шерстяной накидкой, она ждала возвращения мужа. В глубине комнаты вокруг стола сидели дети. В ногах у них была жаровня, в которой только с час назад она разожгла немного древесного угля. Все, кроме Марко, которого она послала за хлебом, были заняты приготовлением уроков.

Вот Амитрано переходит улицу. По выражению его лица, и особенно по глазам, она поняла, что с Триджани ничего не вышло. Но она ждала молча, пока муж пройдет в жилую часть помещения. Ей не хотелось еще больше огорчать его.

* * *

Прошел февраль, прошел март, а новая жизнь все еще не начиналась. Каждое утро они вставали с крупицей надежды. И каждый вечер укладывались с еще большим отчаянием.

Стояли сильные холода. В обоих помещениях было холодно, главным образом из-за того, что в одном из них не было двери. Дети впервые так сильно мерзли. По вечерам они дрожали до тех пор, пока мать не решалась разжечь жаровню. Они усаживались вокруг нее так тесно, что совсем закрывали ее своими продрогшими телами. Кожа у них на озябших руках, ногах и даже на ушах трескалась и кровоточила, они постоянно простужались, кашляли, и это особенно беспокоило Ассунту и Амитрано. Вечером на спиртовке мать варила лечебный отвар. И когда дети уже лежали в постели, она давала им выпить по чашке этого горячего отвара.

И она, и Амитрано тоже чувствовали себя неважно, но оба крепились, скрывая друг от друга головную боль и ломоту в костях. Чтобы как-то растянуть таявшие с каждым днем деньги, они старались сами есть как можно меньше и даже урезали порции детям, особенно двум старшим. Ассунта не могла готовить в жилом помещении, так как запахи пищи немедленно распространялись по всей мастерской, а оттуда проникали на улицу. Ей приходилось устраиваться во дворе под тентом, натянутым вдоль балкона над комнаткой, в которой спали дети. Продукты плохо проваривались на холоде, да и древесный уголь с трудом разгорался, хотя она раздувала его, помахивая деревянной лопаткой, специально сделанной ей Паоло. Отчаявшись, она решила не слушать доводов мужа и внесла печурку в жилое помещение, установив ее между кроватью и колыбелью. Но через несколько дней убедилась, что муж был прав и, если готовить здесь, будет еще меньше надежды на то, что кто-нибудь заглянет в их мастерскую. К тому же как-то хозяин дома, услышав запах супа, пришел к ним и попросил Амитрано поскорее найти себе жилье, ведь если кто-нибудь из жильцов или даже посторонний сообщит в санитарную инспекцию, оштрафуют не только Амитрано, но и его, хозяина, за то, что он заселил нежилое помещение. Амитрано целыми днями ходил по городу. Он обращался с просьбой о работе к другим мебельщикам, а иногда даже в частные квартиры. Выбрав какую-нибудь улицу, он входил в первые попавшиеся ворота и стучался во все двери подряд. Но и это не помогало, никто не хотел дать ему работу. Попросив извинения за беспокойство и поблагодарив, он оставлял свой адрес и возвращался в мастерскую в еще большем отчаянии.

В те времена и впрямь работы было мало, особенно для таких, как он, ремесленников. У всех находились причины для жалоб и недовольства. А ту незначительную работу, которая иногда перепадала, люди рвали друг у друга из рук. Такого еще никогда не было. Все прямо озверели. О человеческом достоинстве никто и не вспоминал. То, что прежде было высоким искусством, стало простым ремеслом, как все прочие ремесла. Это было всеобщее бедствие, шла ожесточенная борьба за существование. Посылали работников, подмастерьев караулить на угол и, едва клиент выходил от конкурента, на него набрасывались и тащили к своему хозяину.

Наблюдая все это, Амитрано убедился, что в Бари дела шли нисколько не лучше, чем в его родном городишке.

Всего два дня назад случилась печальная история, о которой ему рассказал один мебельщик.

Работник мебельщика Нотарниколы подошел к заказчику, который только что вышел от Димарцио, пообещав на днях дать ему ответ. Но Димарцио увидел, что его клиента переманивают, и отправился в мастерскую Нотарниколы, спрятав в рукаве молоток. Вошел в мастерскую и, не сказав худого слова, принялся избивать Нотарниколу молотком. Клиент и работник с трудом его уняли и, позвав полицейского, отправили куда следует. Нотарникола был сильно избит.

Что же, разве нельзя было договориться между собой по-хорошему? Разве не все мебельщики были в одинаковом положении, спрашивал Амитрано. Договориться? У каждого свои нужды, своя семья, и каждому надо работать. Вот они и переманивают клиентов один у другого, конкурируют между собой. Почему? Ну, об этом ему должно быть хорошо известно, если он решился перебраться из своего городка в Бари.

Твердых расценок больше не существовало. Брали столько, сколько удавалось взять. С одного пять, с другого — десять, с третьего — двенадцать: как придется, лишь бы не упустить работу!

— А оптовые заказы, поставки? — пробовал еще спросить Амитрано.

— А кто их видел? Разве эти бессовестные оптовики приглашают кого-нибудь на торги? Нет, с тех пор как кто-то пожаловался префекту или даже в Рим, этого больше не случалось. Ничего другого эта жалоба не дала. Поставки неизменно оказываются в руках все тех же двух-трех лиц, которые всегда — вот ведь какое совпадение! — выполняют заказы по расценкам на несколько чентезимов меньше, чем все прочие. А что до объяснения, то его нетрудно найти. У них больше рабочих, лучшее оборудование, они могут снизить себестоимость. Словом, все та же песня!

Ни одна из попыток Амитрано ни к чему не привела. Одни откровенничали больше, другие — меньше, но едва он пытался взывать к их чувству солидарности, все они сразу становились недоверчивыми и крайне осторожными.

«Значит, и здесь та же самая картина, что в наших краях», — твердил Амитрано. Люди все больше теряли человеческий облик и даже не понимали, что в этом не их вина. Голод толкал их на взаимную вражду и обиды, на месть и насилия, заставляя забывать о том, какое зло они причиняли друг другу. На первый взгляд нищета в городе была не слишком заметна, но, присмотревшись и прислушавшись, нетрудно было понять, что и здесь она царила повсюду, и здесь велась ожесточенная борьба за существование.

Ассунта тоже каждое утро уходила из дому. Проводив троих детей в школу, она оставляла малышку на попечение Кармеллы, а сама вместе с Рино отправлялась в собор. Она узнала, что покровителем города был святой Николай, и шла в церковь помолиться, поплакать перед его изображением и попросить о помощи. В полутьме огромного и холодного собора она проводила по два-три часа вместе с Рино, сидевшим рядом и прилежно сосавшим большой палец. Ассунта не отводила взгляда от потрескивавших перед изображением святого Николая свечей, среди которых была и ее свеча, — она ставила ее сразу по приходе и исступленно молилась. Не отвлекалась, даже когда приходили другие женщины, большей частью старухи, становились рядом на колени и принимались молиться вслух. Она верила в чудотворную силу молитв и каждое утро по нескольку раз повторяла все молитвы, какие только знала, переводя взгляд с четок на величавую фигуру святого за толстым стеклом, в котором отражались огоньки свечей.

В мастерской оставался Марко. Теперь уже и речи не было о том, чтобы ему учиться дальше. Пока что мальчик присматривал за мастерской и помогал матери по хозяйству. Но было решено, что, как только отец найдет себе хоть какую-нибудь работу и не будет целыми днями ходить по городу, Марко подыщет себе занятие.

И все же мысли Марко постоянно возвращались к его первым школьным годам, особенно по ночам. Он понимал, что ему только одно остается — вспоминать о тех днях, продолжать учебу нечего было и думать. И тогда ему хотелось молиться, молиться упорно и долго, пока не свершится чудо. Но и этого он не мог. Едва начав молитву, он умолкал и, широко раскрыв глаза в темноте, откладывал ее на другой раз, пытаясь договориться с богом.

«Я помолюсь тебе завтра. Ты же знаешь, что я умею молиться. Ведь я уже не раз молился тебе и верил, что ты меня слышишь. Но сейчас я не могу молиться, не могу обращаться к тебе с молитвами, которые ты и без того хорошо знаешь. Я буду молиться тебе, как только ты подашь мне знак, что моя молитва угодна тебе».

И он принимался вспоминать о двух годах борьбы и надежды на то, что он сможет вновь начать учебу.

Марко привез в город все свои учебники и тетради. Отец сам напомнил ему об этом. Амитрано, отказавшийся от стольких вещей, пожертвовавший многим из своего имущества, потребовал, однако, чтобы сыновья обязательно взяли с собой все учебники и тетради. И даже в самые трудные минуты он не раз говорил им об этом. Те немногие учебники, которые им удалось купить в рассрочку, он своими руками переплел, как умел, и уложил в сундучок, с которым дедушка Паоло ездил искать счастья в Южную Америку. Это был маленький плоский сундучок, который закрывался очень плотно и прошел испытание на водонепроницаемость. Амитрано взял его специально для книг. Теперь он засунул сундучок под колыбель дочери, потому что жена без конца ворчала, что он ни к чему и всем мешает, в комнате и так негде повернуться.

Каждый раз, отправляясь на поиски работы, отец давал Марко один и тот же бесполезный наказ: если в мастерскую заглянет клиент, не упускать его ни при каких обстоятельствах. Надо обладать тактом и уметь уговорить человека. А Марко как раз не умел этого и с болью сознавал, что никогда не научится. Он старался брать пример с отца, учиться у него терпению, умению обращаться с заказчиками, показать товар, рассказать о нем. Но если зашедший в мастерскую от нечего делать посетитель, заставив мальчика зря потерять время, уходил, не дождавшись Амитрано, над Марко разражалась гроза! Отец называл его болваном, кричал, что он ни на что не способен, даже поговорить с человеком как следует не умеет. И пользовался случаем лишний раз напомнить сыну, чтобы тот поторопился подыскать себе место, пусть хоть с глаз уберется прочь! Случалось, что Амитрано, проведя долгие часы в мастерской и думая, что никто уже больше к ним не придет, на какую-нибудь минуту отлучался. И тут как раз появлялся прохожий, останавливался у витрины и, любопытствуя, входил в мастерскую. Но, задав пару вопросов, он обычно тут же уходил, а для Марко начинались мучения: говорить отцу об этом посетителе или умолчать?

Конечно, Амитрано и сам отлично знал, что многие заходят в мастерскую и что-нибудь спрашивают из чистого любопытства. И все же он не упускал случая посетовать на сына и на преследовавшие его неудачи.

— Вот наказание, господи боже мой, сижу, как пришитый, не выхожу даже стакан воды выпить! Но стоит мне отлучиться, как ты насмехаешься надо мной!

Сорвав таким образом зло, он принимался расспрашивать сына: что это был за человек, как он был одет, приходил ли когда-нибудь раньше, похоже ли, что еще вернется? И Марко, отвечая на все эти вопросы, старался внушить отцу надежду и сам уверовать в нее. Порой он бывал убежден, что посетитель никогда не вернется. И все же, видя, в каком состоянии находится отец, он сознательно лгал ему, уверяя, что посетитель вернется, что мебель, которую он смотрел, ему понравилась, да и цена показалась подходящей.

Амитрано приободрялся и принимался ждать. Иной раз он нарочно попозже закрывал мастерскую. Кто знает, может, на этот раз бог пошлет ему заказчика! И все семейство, сгрудившись на жилой половине, вместе с ним напряженно ждало, дрожа от холода.

Ассунта тоже молилась об этом, каждое утро ходила в церковь святого Николая. Среду она целиком посвящала этому святому. В другие дни, вернувшись из церкви, она сидела дома, перекраивая и перешивая для младших поношенную одежду старших детей и ожидая заказчиков. И впрямь при ней дела как будто шли успешней. Марко следил, как она старалась убедить заказчика и как иногда ей это удавалось. Но в конце концов, на кого она тратила силы и время? К ним редко заходили посетители, которые действительно намеревались что-нибудь заказать. Ведь и при матери в мастерскую обычно заглядывали те, кого влекло сюда простое любопытство. Но когда она рассказывала об этом отцу, он на нее не сердился.

— Обычная история. Заставляют даром тратить на них время, вот и все, — замечал он.

И тогда Марко возмущался и спрашивал себя, почему отец не верил ему, когда он рассказывал о том же самом, почему упрекал его, а вот матери верит, сочувствует и твердит, что существуют люди, которые только и делают, что отнимают у вас даром время.

Марко и сам знал, что рассеян. Но это, собственно, даже была не рассеянность. Просто голова у него была занята совсем другим — это верно. Он думал о школе, которую ему пришлось бросить, о положении их семьи. Ему казалось: он ни к чему не пригоден, молод, а ни к чему не пригоден. Ему надо бы учиться какому-нибудь ремеслу, не торчать больше в этой мастерской, иметь настоящее занятие, чтобы не читать молчаливого упрека в глазах отца и матери.

Но родители и сами хорошенько не знали, куда его пристроить. В Бари выбор ремесел тоже был не слишком велик. Они подумывали было обучить его столярному делу, но Амитрано тут же отверг эту мысль, столяры находились в таком же точно положении, что и обойщики. Ему хотелось, чтобы его сыновья получили такую профессию, для которой не существовало бы мертвого сезона. В этом желании была скрыта забота об их будущем, о том времени, когда они станут взрослыми и обзаведутся своими семьями.

Дни для Марко тянулись невесело. Вечерами он бродил по центральным улицам, надеясь найти какую-нибудь работу. Заходил в мастерские и магазины, спрашивал, не возьмут ли его рассыльным, учеником, чернорабочим — он готов был наняться кем угодно, лишь бы в конце недели был заработок. А когда он возвращался домой, отец и мать засыпали его вопросами. Мальчик старался припомнить улицы, владельцев магазинов, к которым он обращался, и не мог. Он запинался, говорил неуверенно, а родители думали, что он лжет, осыпали упреками, что ему просто нравится разгуливать по улицам, а о своем будущем он не задумывается, не беспокоится, что семья в таком тяжелом положении. Марко молча выслушивал все и на следующий вечер вновь отправлялся на поиски работы. Как и отец, он выбирал наугад какую-нибудь улицу и заходил во все магазины подряд, предлагая свои услуги. Но все было напрасно. Нигде не требовались рабочие руки, все места уже были заняты. Ему хотелось плакать, но он только крепче сжимал губы и, стиснув зубы, продолжал свои поиски: ему нужно было доказать хотя бы себе самому, что не он причина этих неудач, что это не его вина и что родители несправедливы, когда твердят, что он ни к чему не годен, — только и может что жить на всем готовеньком; ведь то же самое они как-то говорили дедушке Паоло.

* * *

Однажды, это было утром, в первых числах мая, некий Джузеппе Лояконо попросил Амитрано обить два его старых кресла. Это был человек лет тридцати пяти, небольшого роста, косой, со следами оспы на лице. Он был радиотехником и говорил, что у него есть хорошо оборудованная мастерская. По его словам, у него денег куры не клюют, так как профессия его золотая, никто в этом деле ничего не смыслит: стоит только сделать вид, что приложил руки к радиоприемнику, и сотенные бумажки сами сыплются дождем. У него обширная клиентура, но работает он ровно столько, сколько нужно, чтобы жить в достатке, — не больше. Заказчики могут и подождать, а не хотят — пусть идут к кому-нибудь другому. Все равно рано или поздно они к нему вернутся. Он хвастался также, что у него всегда много женщин, они сами падают в его объятия. А он плевать на них хотел, это самый верный способ удержать женщину до тех пор, пока она тебе нравится.

Его мать тоже твердила, что у сына золотые руки, но огорчалась, что он такой ветреный, и жаловалась на женщин, не оставлявших его ни на минуту в покое, они так и льнут к нему, потому что знают, что могут легко выкачать из него денежки. Он выглядит таким хитрым, ее сын, а на самом-то деле простак. Думает, что все женщины влюбляются в него, а они его обманывают, опустошат его карманы — и до свидания.

Поверив, что Джузеппе хороший радиотехник, Амитрано решил отдать ему в обучение сына. Пусть для начала возьмет его в качестве ученика, рассыльного — кого угодно. А Марко, если только он будет внимателен, сможет научиться его ремеслу, выбиться в люди и обеспечить семье достаток. Он переговорил с Джузеппе, попросил его взять сына в обучение.

— Ну что ж, почему бы не взять? — ответил Джузеппе. Марко может прийти хоть завтра. Он верит в свою звезду и не боится научить ремеслу всякого, у кого будет охота. Но уговор дороже денег, поначалу никакой платы Марко получать не будет. Чтобы избежать неприятностей, он никогда не брал учеников, хотя многие готовы были сами ему платить за обучение своих сыновей. Так что если Амитрано согласен, то мальчик может начать работать.

— Значит, завтра приходи, — обернулся он к Марко, который внимательно слушал весь разговор. — Там будет Лукино, мой работник. Скажешь, что я тебя прислал. Я успею его предупредить. Чтобы научиться ремеслу, запомни это, нужно глядеть в оба и держать ухо востро. И не заниматься болтовней. Вот так я и научился. — И он вытянул перед собой руки, словно хотел сказать: «Всего достиг своими руками».

Марко поспешил согласиться на предложенную ему помощь. Он плохо представлял себе свою будущую работу, но уже одно то, что он не будет мозолить глаза отцу и матери, было для него спасением.

На другой день, сразу же после обеда, он пошел к Джузеппе.

Миновав новые кварталы, где дома такие высокие, что дух захватывает, когда смотришь на них, он оказался в старой части города с узкими улочками, — протянув из окна руку, можно было коснуться дома напротив, — с какими-то черными грязными дырами вместо дверей.

Это очень поразило его, здешние улицы показались ему даже более грязными, чем в его родном городишке. Канализацию здесь заменяли сточные канавы, грязные ручьи струились посередине узкой улицы, стекаясь к углам низких облупленных домов. Выглянув из дверей и бросив быстрый взгляд направо и налево, местные жительницы выплескивали содержимое фаянсовых посудин прямо на середину улицы. И никто из живущих напротив или по соседству не протестовал. Марко не видел ничего подобного даже в их краях, он смотрел на этих женщин удивленно и смущенно и спешил пройти мимо, разыскивая улицу, названную Джузеппе.

Кое-где у ворот стояли низкие соломенные стулья, какие встречаются в церквах, а на их спинках в густой тени домов — солнце никогда не заглядывало на эти улицы — сушились рыбачьи сети. Сети были старые, чиненные разноцветными нитками, со свисавшими до самой земли пробковыми поплавками, которые от времени сделались темно-коричневыми.

Марко вспомнил слова шофера, когда три месяца назад они подъезжали на машине к Бари.

«Люди, вроде нас с вами, живут на другом конце города».

Вот он, другой конец города; казалось, здесь жили совсем иные люди, ничего общего не имеющие с теми, кто населял новые кварталы, люди, которые никогда не выходили на свет из-под этих нависавших над ними мрачных сводов, из этих улиц, куда свежий воздух проникал с трудом, не в силах пробиться сквозь толщу миазмов.

Наконец Марко разыскал нужную улицу, она была как будто немного почище других.

К его удивлению, мастерская оказалась на втором этаже, туда вела каменная лестница с черными не столько от времени, сколько от грязи ступенями. Он постучал в единственную дверь, которая была на этой площадке, и после довольно долгого ожидания ему открыл высокий, толстый парень с иссиня-черными волосами и такими же темными глазами.

— Здравствуйте, — сказал мальчик. — Я — Марко, знакомый Джузеппе, вашего хозяина.

— Очень приятно, — ответил парень немного насмешливо. — Ну и что же?

Марко заколебался, стоит ли ему пускаться в дальнейшие объяснения или же сразу повернуться и уйти. Очевидно, Джузеппе забыл предупредить этого верзилу и бесполезно пытаться ему что-то втолковать. Но он вспомнил об отце и остался.

— А когда он придет?

— Джузеппе? А кто его знает?! Может, через час, а может, завтра или через неделю. У него нет определенного времени.

Он разглядывал мальчика и, казалось, был недоволен тем, что его потревожили. Марко смотрел в его лицо, и нерешительность его все возрастала.

«Хорошее начало, — подумал он. — Но раз уж я пришел, надо подождать».

Заметив его растерянность, Лукино заговорил с ним более приветливо.

— Он велел тебе прийти? Если тебе что нужно, можешь сказать мне.

— Я пришел сюда учиться…

— А! — он от души расхохотался. — Вот для чего? Тогда заходи! — Он как-то странно взглянул на Марко и, пропустив его вперед, закрыл за ним дверь.

Марко показалось, что в восклицании этого парня не было удивления, скорее, наоборот; он, по-видимому, не раз наблюдал нечто подобное. Марко прошел за ним по темному коридору, который привел их в залитую светом комнату. Настоящая мастерская: вдоль стен два длинных стола и на них — разобранные радиоприемники и репродукторы, сверкающие радиолампы. И резкий запах пайки.

Лукино подошел к одному из приемников и принялся за работу. Марко стал поблизости и молча смотрел даже не на то, как ловко двигались его руки, а на него самого. В выражении его глаз, в чертах полного лица было какое-то простосердечие, какое-то спокойствие, нечто прямо противоположное нервному облику Джузеппе. Одет он был небрежно, как человек, у которого слишком много работы, чтобы думать о своих нарядах. Марко оглядел комнату. Здесь не было диванов и кресел, как в мастерской отца; все вещи, окружавшие его, внушали ему необычное ощущение уверенности и спокойствия. Профессия отца ему не нравилась. Он втайне питал к ней отвращение: для него она отождествлялась с голодом и нищетой.

Лукино продолжал работать. Одну за другой он выбирал перепутанные проволочки и паяльником, который держал в правой руке, отсоединял их, понемногу распутывая клубок. Так прошло несколько минут, потом он спросил Марко, откуда тот знает его хозяина. Теперь Марко внимательно наблюдал за тем, что делал Лукино, и поэтому постарался ответить покороче. К тому же ему казалось, что Лукино, поглощенный своей работой, его не слушает. Однако вскоре он убедился, что тот все слышит, хотя работает, не поднимая головы.

— А что ты делал до сих пор? — спросил он Марко.

— Пока мы жили в Трани, я учился. А здесь помогал немного отцу.

— А в нашем деле ты совсем ничего не смыслишь?

— Совсем ничего. — Тут он испугался, что Лукино сочтет это непреодолимым препятствием для обучения.

Однако тот сказал:

— Ясно. Но если у тебя есть желание, научишься. Это нелегко, но и не так уж трудно. Сколько тебе лет?

— Двенадцать с половиной.

— Время еще есть. Надо только глядеть в оба и иметь голову на плечах. Любому ремеслу можно научиться.

Лукино и работал, и говорил уверенно. Его голос, его слова свидетельствовали о твердом характере и воле, которых поначалу Марко в нем никак не предполагал.

— Я еще молод, — говорил он, — и эта профессия мне нравится. Он меня этому научил. Но больше я сам соображал, — и рукой с зажатым в ней паяльником показал на свою голову. — Я работаю у него шесть лет. Сейчас мне двадцать, и я свое дело знаю.

Марко мысленно подсчитал. Лукино поступил к Джузеппе четырнадцати лет, а ему сейчас двенадцать с половиной, и если он тоже потратит на ученье шесть лет, то к восемнадцати годам будет таким же специалистом, как этот парень.

— Но только я сумел все вытерпеть, — продолжал Лукино, — не так-то просто работать, когда он в мастерской. К счастью, его почти никогда не бывает, так что… — он покрутил в воздухе паяльником, как бы давая понять, что без хозяина все становится легким.

Они опять помолчали. Марко спрашивал себя, почему Джузеппе не предупредил Лукино и почему его самого до сих пор нет.

— А когда придет Джузеппе? — спросил он через некоторое время.

— Джузеппе? А кто его знает!

— Разве сегодня он не должен быть?

— Не знаю. Я его не видел четыре дня.

— Значит, он может и не прийти?

— Очень даже может. Он приходит, когда его меньше всего ждешь.

— Но вчера вечером он сказал моему отцу…

— Да ладно тебе, не волнуйся. Ты ведь пришел? А уж я знаю, что с тобой делать. Ведь ты хочешь учиться?

— Да.

— Ну и хорошо. Я уже многих таких, как ты, начинал учить.

Это заявление поразило Марко. Значит, до него многие пробовали начать учение, а потом вынуждены были бросить?! А если и с ним произойдет то же самое? Нет, с ним этого не может быть. Он должен научиться ремеслу, должен уметь что-то делать. И как можно скорее, чтобы зарабатывать, приносить в дом деньги.

Лукино продолжал ловко орудовать в этой путанице проводов и действовал так уверенно, что даже мысли не могло прийти в голову, будто он может ошибиться.

«Внимание, — говорил себе Марко, — он отъединяет тот, желтый, подтягивает черный, припаивает красный… кажется, все так просто…»

Сначала Лукино проводил паяльником по какой-то темной пасте и слышно было, как она закипает и потрескивает. Потом брал на кончик паяльника расплавленную капельку олова от лежащей на столе проволочки и припаивал провода.

VII

Смерть мастро Паоло

Мастро Паоло спал не просыпаясь почти всю ночь. Такого с ним не случалось уже многие годы. Обычно, заснув вечером, он вскоре просыпался и до самого утра лежал в каком-то полусне. Заботы порождали волнения, волнения вырастали в тревогу, и вот он лежал в темноте, широко открыв глаза и тяжко вздыхая.

Уже три месяца он жил один. Для него они были тремя столетиями. По ночам в тишине чердака мышиная возня, попискивание птиц раздавались необычайно громко и, казалось, длились бесконечно. Они всегда долетали до него как-то внезапно, когда он лежал неподвижно, сосредоточенно прислушиваясь к внутренним голосам и воображаемым звукам. Временами его охватывал страх: он не мог вспомнить голоса внуков. Как говорил Марко? Как звучали голоса Паоло и Рино? Он забыл. Он пробовал их себе представить. Да, вот это голос Кармеллы. А это — Джины. Но голоса мальчиков ему никак не удавалось услышать. Однако он не терял надежды, вслушивался и ждал, что вот-вот они прозвучат в его мозгу. Но они должны были появиться откуда-то извне, как раз оттуда, откуда доносились возня мышей и попискивание птиц. Когда ему удавалось наконец уловить мальчишечьи голоса, он стремился удержать их в себе как можно дольше, старательно закрепляя в памяти.

Ему уже недостаточно было писем дочери; не успокаивало его и то, что он сам каждый вечер писал ей. В своих письмах он ненадолго отводил душу, но потом ему становилось еще тоскливей. Время тянулось бесконечно, как мысли, которые осаждали его в ночные, да и в дневные часы в поле, раскаленном от летнего зноя, под монотонный аккомпанемент пил, режущих камень. Иногда он впадал в дремоту на пять-десять минут и этим вознаграждал себя за ночные бдения. Если бы эти минуты были часами! Солнечные лучи не проникали сквозь крепко сомкнутые веки, а равномерный шум машин убаюкивал.

Но не дай бог, если бы начальник застал его спящим. Он не только накричал бы на него, но и стал бы упрекать, что он спит целыми днями.

А в эту субботнюю ночь он спал очень долго, потому что накануне устал сильнее обычного. Он кончил работать в восемь и целый час ходил по магазинам, делая кое-какие покупки. Дома он увязал их в два аккуратных свертка, чтобы удобней было нести. Он первый раз ехал в Бари навестить родных и не хотел являться с пустыми руками. Чтобы привезти дочери хоть немного денег, он забрал у хозяина все, что ему причиталось за проработанные дни, и аванс в счет будущего. Он не думал о том, на какие деньги будет жить, когда вернется из Бари. Сейчас он хотел только одного — быть заботливым дедушкой и отцом.

Этого дня он ждал долго и мучительно. Несколько раз откладывал поездку, потому что больше всего боялся наступления того момента, когда ему придется вновь расставаться с ними, ведь всего восемь или десять часов они проведут вместе. Но об этой главной причине он в письмах умалчивал. На просьбы дочери собраться в одно из воскресений навестить их, провести с ними хотя бы денек, с утра до вечера, он неизменно отвечал, что именно в этот день занят и лучше дождаться весны. Тогда дни станут длиннее, и они смогут побыть вместе подольше. Он откладывал поездку потому, что это ожидание было единственным, что еще оставалось у него в жизни. Он знал, что его ждут, что внуки хотят, чтобы он приехал, и это помогало ему верить, что он не одинок.

По воскресеньям для него снова, как и много лет назад, сделались привычными посещения кладбища. Он отправлялся туда утром, но не слишком рано, чтобы взглянуть на могилы своих близких и прежде всего на могилу покойной жены. После возвращения из Америки он вначале бывал там ежедневно, потом стал ходить раз в неделю, а когда поступил на работу в портовую таможню, и того реже — один, два раза в год.

Он и сам не заметил, как внуки постепенно отучили его от посещения кладбища. Он ходил с ними к морю, где обретал иной мир и покой, чем те, что находил на кладбище в первые годы после возвращения на родину, — тогда он чувствовал себя выбитым из колеи, его преследовали воспоминания о жене. Но теперь, как и в те далекие годы, он находил покой только на кладбище. Однако это чувство уже не было похоже на прежнее, оно угнетало его, заставляло погружаться в свои мысли, жить в ожидании еще более полного, окончательного покоя. Теперь он оставался на кладбище недолго. Менял воду в цветах или ставил новые, если удавалось их раздобыть, прочитывал несколько молитв, да и то не до конца, потом некоторое время стоял, прислушиваясь к тишине.

Порой до его слуха доносился издали шум прибоя. Он вслушивался, и ему казалось, что сердце его начинает биться сильнее. В такие минуты ему очень хотелось пройти те полкилометра, что отделяли его от берега моря, и вновь увидеть его яркие краски, любоваться им. Но он не решался. Да и к чему это ему теперь? Ему уже нечего больше ждать от жизни. Совсем нечего! Он ходил по дорожке, мимо родных могил, смотрел на надгробия, потом останавливался у ниши, за которую отработал, починив и покрасив статую святого в кладбищенской часовне. Отмеченная косым крестиком, нанесенным красным карандашом, ниша ждала его, и он чувствовал, что пройдет не так уж много времени и он окажется здесь. Но это не волновало и не огорчало его.

«Умру один, как пес. Что делать… Как знать, может, так мне на роду написано! — думал он, выходя с кладбища. — Может, люди скажут, что я это заслужил».

Он вспомнил давнюю историю, которая произошла больше пятидесяти лет назад. Тогда в семинарии он швырнул чернильницу в учителя латыни, священника, который взял себе за обыкновение называть его «рыжим». В тот раз он не сдержался, и его выгнали из семинарии, а ведь мать так хотела, чтобы он учился там, она с детства повторяла ему: «Блаженна семья, давшая еще одного слугу божьего». К счастью, он не попал в цель, чернильница разбилась вдребезги о стенку совсем рядом с головой учителя. Этот проступок вызвал большой скандал и даже внушил многим ужас. Люди в их краю стали поговаривать об отлучении Паоло от церкви, и первое время крестьяне, завидев мальчика с шапкой вьющихся огненных волос, с озорными глазами, обходили его стороной, уверенные, что это дьявол научил его швырнуть чернильницу в служителя божьего.

Но что значит, в сущности, на роду написано — божья кара? Ему нужно только одно: чтобы его оставили в покое, он не желал никому зла и не хотел, чтобы ему причиняли зло. Он был стар, и ему оставалось только терпеливо ждать и твердить себе, что ему все равно, в какой миг навеки закрыть глаза. Ведь уже давным-давно прошли те времена, когда он хотел начать жизнь сначала, готов был стать кем угодно.

«Пусть даже я снова буду заниматься своим дурацким ремеслом, лишь бы начать все сызнова!»

Тогда у него еще была надежда, крепкая вера, а что от нее осталось — жизнь подтачивала ее день за днем и год за годом.

Начать жить сначала?! Он печально улыбнулся. Теперь у него даже не было такого желания. А ведь как в свое время успокаивала его эта мысль, какую веру вселяла! Встречаться с людьми, будто впервые, не подозревая, что уже знал их прежде, что любил их или ненавидел, побеждал или был вынужден защищаться. Принимать, словно в те далекие годы, когда еще верил в них и видел в жизни только дружбу и любовь, а не борьбу, не злобу. Правда, многие люди были такими же, как он, по крайней мере его близкие. Несчастные! Они боролись за существование, точь-в-точь, как он сам. В его возрасте не стоит кричать о том, что он не в силах больше терпеть. У него одно только желание: уйти из жизни без мучений. Он желал этого, как единственной милости, на которую еще имел право. Умереть незаметно для себя — лечь спать и закрыть глаза навсегда.

Ассунте, как и отцу, казалось, что они не виделись уже несколько лет. Ей хотелось увидеть его, чтобы хоть на несколько часов почувствовать чью-то заботу о себе, ощутить, что она не одинока в своей жестокой борьбе.

Она одела и умыла детей, убралась в доме и принялась стряпать обед. Она стремилась все сделать заранее, чтобы у нее осталось больше времени побыть с отцом.

На вокзал встречать мастро Паоло пошли Амитрано и трое внуков, среди них был и Рино, он обещал матери, что не будет держать палец во рту. Однако он тут же забыл об этом и, стоя в сторонке, сосал палец. Когда приехал дедушка, он ухватился за его руку, оттолкнув Марко, и не отпускал до самого дома. За другую руку деда держал Паоло. Время от времени мастро Паоло сжимал покрепче эти ручонки и, заглядывая в лица мальчуганам, улыбался им. Он улыбался и Марко, который шел рядом с Рино и нес один из свертков.

Амитрано тем временем рассказывал обо всем. Собственно, ему нечего было и рассказывать, потому что Ассунта своими письмами держала отца в курсе всех их дел. Все же Амитрано старался подробней описать новую мастерскую, которая была меньше прежней, говорил, что Марко пробовал учиться у радиотехника, но недавно это пришлось оставить: чтобы научиться делу и начать хоть немного зарабатывать, потребовалось бы года три, не меньше. А положение семьи сейчас такое, что необходимо, чтобы мальчик хоть что-нибудь стал зарабатывать как можно скорее.

Жили они теперь в подвале большого дома на широкой улице. В первом этаже этого уже не очень нового дома под лестницей находились одна против другой две двери, которые вели в подвальное помещение. Пользуясь жилищным кризисом, хозяйка дома, вдова фабриканта томатной пасты, решила сдать эти подвалы под жилье. В одном из них уже давно жил зеленщик, целыми днями бродивший по улицам города со своей тележкой, а другой подвал хозяйка сдала Амитрано, потребовав с него квартирную плату за три месяца вперед.

Когда мастро Паоло увидел, где теперь живут его близкие, у него защемило сердце. Правда, дочь уже писала, что они живут в подвале, но он не представлял себе, что это такая дыра. Войдя в дверь, он спустился на четыре ступеньки и оказался в комнатушке четыре на три метра, освещенной тусклой лампочкой. От затхлого воздуха першило в горле, но он не показал даже виду, а вскоре привык и к искусственному освещению.

Все были ему так рады. Девочки старались оттеснить братьев и занять их место около дедушки. Мастро Паоло улыбался, ласкал детей, внимательно выслушивал их вопросы. Окруженный старшими внуками, он сидел на старом вытертом стуле и держал по очереди на коленях младших, в то же время прислушиваясь к тому, что говорил ему зять. Ассунта при встрече крепко обняла отца, с трудом сдержав подступившие к горлу рыдания, теперь она молчала и только издали смотрела на него, но глаза ее были красноречивее слов.

Время шло быстро, и он уже начинал подумывать о том, что скоро настанет пора расставания. Он поглядывал на стенные часы, вытаскивал из жилетного кармана свои. Заметив это, дочь упрекнула его:

— Время еще есть! Ты что, боишься опоздать на поезд?

— Привычка… — солгал он, покачав головой.

— Так забудь о ней на сегодня, а то ведь мы сами портим себе всю радость встречи.

В полдень Амитрано захотел сводить мастро Паоло в свою теперешнюю мастерскую, но старик просил оставить его здесь. Может, они сходят туда после обеда. Ему не хотелось ни на минуту расставаться с внуками и дочерью.

— Успеешь еще, — вмешалась Ассунта. — Оставь пока папу в покое. Да и что ему там смотреть? Ведь он приехал повидать нас.

— Я думал, он захочет прогуляться, — сказал в свое оправдание Амитрано и вышел на улицу. Но далеко он не ушел: обойдя квартал, он вернулся домой. Лучше посидеть дома, в особенности сегодня, когда в гостях у них тесть, а не бродить одному по улицам, ломая голову все над теми же проклятыми вопросами.

Ассунта, воспользовавшись случаем, показала отцу их жилище. Сначала мастро Паоло хотел уклониться от этого, но потом, решив, что дочь может обидеться, пошел за ней в сопровождении внуков.

Две крошечные комнатки прежде составляли одно помещение. Затем их разделили стенкой, высотой немногим более двух метров. Сообщались они между собой через нишу. Дверей не было. Во вторую комнатку свет проникал через маленькое оконце, выходившее во двор. Из первой комнаты через небольшую дверь можно было выйти в длинный узкий коридор, где была плита и водопроводный кран с раковиной. В глубине коридора наполовину застекленная дверь вела во дворик, где в углу была устроена уборная.

Амитрано скрепя сердце решился снять это помещение из-за его дешевизны. Оно было не только сырым и темным, но еще кишмя кишело тараканами. По утрам и матрацы, и простыни оказывались влажными, а белье, лежавшее в шкафу, пропахло плесенью. Вечером, после ужина, стол, стоявший посредине комнаты, придвигали к стене, а на его место ставили две раскладных кровати для малышей. Марко и Паоло устраивались на ночь в коридоре, днем служившем кухней. Когда никому больше не надо было выходить во двор или пользоваться плитой, они стелили себе постель на низеньких козлах, сколоченных отцом. Днем скатанный матрац вместе со сложенными в него простынями клали около раковины, а доски и козлы выставляли во двор.

— Это все временно… — оправдывалась Ассунта, видя, что отец рассматривает стены и низкие своды, — как только найдем жилье побольше, постараемся снять. Тогда и ты переедешь к нам. Это уже решено. Ведь не будем же мы вечно так жить?

— Обо мне не беспокойтесь, — возражал мастро Паоло, — коли вам хорошо, то мне и подавно, — и он все смотрел на своих внуков.

— Ну да, уж ты скажешь!

Она хотела было излить ему душу, но как раз в этот момент послышался стук в дверь и Ассунта вздрогнула всем телом.

«Кто это может быть? Ведь сегодня праздник! А тут еще Элиа нет дома». Но она тут же услышала свист мужа и облегченно вздохнула.

— Это Элиа! У меня сразу отлегло от сердца! — и, прижав руку к груди, она пошла открывать дверь, бросив по дороге взгляд на счетчик.

От мастро Паоло не ускользнул испуг дочери. Но он сделал вид, что ничего не заметил, решив спросить ее, что это значит, когда они останутся одни. Ассунте тоже хотелось побыть с ним наедине хотя бы полчасика, дать волю своим чувствам, поплакать, испытать хоть временное облегчение.

С неделю назад ко всем ее страхам прибавился еще страх попасться с электросчетчиком. Радиотехник Джузеппе без всякого умысла рассказал ее мужу, «как можно оставить в дураках электриков», и тот, невзирая на мольбы и слезы жены, едва придя домой, последовал дурному совету. Сделать это было нетрудно: достаточно воткнуть булавку в один из проводов у счетчика. Став на стул, можно было обнаружить эту булавку, торчащую из провода, благодаря ей диск счетчика переставал вращаться.

Но Ассунта целый день дрожала от страха. Каждый раз, когда раздавался стук в дверь, сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. Что бы она в эту минуту ни делала, несчастная замирала, съежившись и затаив дыхание. Даже если стук повторялся, она, как ей наказывал муж, не открывала дверь.

Амитрано нелегко было пойти на обман электрической компании. Он тоже очень боялся и каждую ночь решал вынуть булавку, едва рассветет. Но наступало утро, и он откладывал выполнение своего решения.

— Только до тех пор, пока я не найду работу! — оправдывался он. — Мне это вовсе не по душе! Я никогда ничем подобным не занимался. В нашем роду все были честными людьми, могли высоко держать голову!

Чтобы не поддаваться страху, он утешал себя тем, что за небольшие прегрешения и наказание бывает ничтожным. Однако, поразмыслив, приходил к выводу, что это не так. Ведь человека, укравшего велосипед и пойманного на месте преступления, сажали на несколько месяцев в тюрьму. А тот, у кого была фабрика или магазин, преспокойно грабил своих ближних и в тюрьму за это не попадал. Об этом даже в газетах писали! И он обрушивался на уголовный кодекс, который так несправедливо судил разные преступления.

Во время обеда разговор зашел о кризисе. Вернее, говорили мастро Паоло и Амитрано, а Ассунта и дети слушали, поглядывая то на одного, то на другого. Мастро Паоло слышал, как его хозяин рассуждал о кризисе с поставщиками и клиентами.

— Что тут поделаешь с нашей экономикой, да еще в этих краях? — вопрошал Амитрано.

— Кто может сказать, когда кризис кончится? — добавила Ассунта.

— А кто от него страдает? Мы — бедные люди!

— Послушать хозяев, так мы уже на пути к новому подъему, — продолжал мастро Паоло. И спросил у зятя: — Ты помнишь, что было в конце двадцать четвертого — в начале двадцать пятого года? Совершенно исчезли наличные деньги, и не только у нас.

— Как исчезли? Куда же дели их те, у кого они были? — удивилась дочь.

— Деньги уплыли в Америку, в сейфы Нью-Йорка. Тогда можно было недорого купить золото и ценные бумаги, и богатые итальянцы решили таким путем обезопасить себя на будущее.

— А теперь?

— А теперь они в стороне. Они всегда выходят сухими из воды. Расплачиваемся всегда мы! — сказал Амитрано.

— Для них все эти годы — с двадцать пятого по двадцать девятый — были годами тучных коров, — заметил мастро Паоло.

— А мы становились все более тощими день ото дня… — подхватила Ассунта.

— Несчастье в том, что и там, в Америке, бедному люду, а не кому другому, пришлось выносить все это на своем горбу, — сказал отец.

— Но больше всех достается нам, итальянцам. Другим государствам все же не так туго приходится, — заметил Амитрано.

— Из-за этих господ из Рима? — спросила Ассунта.

— А из-за кого же еще? Они разбазарили весь наш золотой запас. Разве не так? Ведь и в нашей стране было золото. Куда же оно делось?

— Казалось, одно это могло открыть глаза нашим дуракам итальянцам. Так нет же, мы, как овцы, идем за бараном.

— А откуда взялся этот кризис? — спросил Паоло.

Отец строго взглянул на него, и мальчик послушно замолчал. Но тесть сделал знак, что хочет ответить.

— Откуда он взялся? — переспросил он. — Этого вам сейчас не объяснишь, подрастете — поймете. — И обращаясь к зятю и дочери, продолжал: — До войны мы тоже жаловались на трудности, но тогда все-таки еще можно было жить.

— В прежние времена «на два и на три» ты мог утром съесть большую булку с обрезками колбасы или ветчины, — сказал Амитрано. И обернувшись к детям, пояснил — На два чентезима хлеба и на три чентезима колбасы. Скажешь колбаснику: «на два и на три», и он тебя сразу понимает. Вот ты и сыт до двух часов.

— А потом цены поднялись и вместо чентезимов пошли уже лиры, — вздохнула Ассунта.

— Да и те ничего теперь не стоят… — добавил Амитрано.

— Зато у нас есть «общедоступные столовые» и «дешевая кухня», — заметил мастро Паоло.

— На бумаге! Об этом мы читали, только никто их в глаза не видел. Банда преступников, вот что они такое! — воскликнул Амитрано.

— Они большие хитрецы. Я читал в газете отчет о деятельности благотворительных обществ. Миллион человек получили пособие прошлой зимой. А будущей зимой они собираются оказать помощь двум с половиной миллионам.

— Кому же это они оказывают помощь?

— Они и у нас кое-кому помогли. Нужно держать сторону хозяина, и он даст тебе рекомендацию.

— Благотворительность с палкой, значит?

— И подумать только, что можно сделать так, чтобы всем на свете жилось хоть немного лучше! — вздохнула Ассунта, поднимаясь и уходя на кухню. — Человек рождается, живет, умирает. Покидает все, чем владел… К чему же такая жадность? К чему богатство? Скажи, папа?!

— Все мы идем одним путем… к одной цели, — заключил мастро Паоло, качая головой.

Немного погодя он хотел было встать и пойти за дочерью в кухню, но почувствовал острую боль в сердце и невольно схватился рукой за грудь. Он уселся поудобнее в кресле и оглянулся. Никто ничего не заметил, он был очень этому рад. Но боль не проходила.

«Никогда со мной такого не было! Видно, я переутомился…» Прижав локоть к сердцу, он ждал, когда боль утихнет.

Тем временем зять ушел в другую комнату и прилег на кровать.

Мастро Паоло решил пока ничего ему не говорить. Но через несколько минут он опять почувствовал такую боль, будто ему проткнули сердце толстой иглой. Он еще плотнее прижал локоть к левому боку.

«Как странно», — подумал он. Он взглянул вверх и почувствовал, что голова у него стала тяжелой. Ему трудно было дышать.

«Может, я съел лишнего. Ведь я к этому не привык, вот оно и дает себя знать». Пытаясь убедить себя, что боль пустяковая, он стал болтать с младшими внуками.

«Как они выросли, — думал он, — всего за три месяца, и они еще вырастут! Разве будут помнить они обо мне через несколько лет?! Да, тут уж ничего не поделаешь. На это не стоит и надеяться».

Он взглянул на Марко и Паоло, и ему показалось, что они угадали его мысли. Он с трудом улыбнулся им, он уже не мог поднять глаз.

«Эти, пожалуй, еще будут помнить меня. А малыши? Невинные крошки, они не вспоминают обо мне даже сейчас, когда мы живем на расстоянии каких-нибудь сорока километров».

И все-таки он всегда надеялся, что старшие внуки будут помнить о нем. Он все собирался поговорить с ними, дать им наставления на будущее, когда его уже не станет на свете, но со дня на день откладывал этот разговор. Марко прожил с ним одиннадцать лет, Паоло — десять, они видели его каждый день. Он постепенно раскрывался перед ними, и как раз в тот период их существования, когда они начинали узнавать жизнь. Он умел беседовать с ними лучше, чем отец, он защищал их и пытался объяснить некоторые вещи, чью суть не всегда сам до конца понимал. Следя, как подрастают дети, он не раз думал о том, что, может быть, кто-то из них сотрет крестик, начертанный красным карандашом на мраморе ниши, и вместо крестика высечет надпись, где расскажет все, что знал о нем и чему научился от него.

«Это единственное, что мне осталось», — твердил он в Трани, глядя, как они лежат, свернувшись калачиком, один в ногах, другой в головах кровати. Однако в глубине души он сознавал, что со временем и они начнут понемногу забывать о нем, что его заслонят другие люди и события.

«Три поколения, не больше, — убеждал он себя. — Иначе и быть не может. Бабушка, мать и я! А теперь — я, дочь и внуки. Вот и все. Такова жизнь!»

Он смотрел на детей сквозь очки, слушал их и думал, что скоро нужно будет с ними расставаться.

Дети, отталкивая друг друга, протискивались поближе к деду, ждали его ласки. Он видел это и улыбался, стараясь каждого приласкать, погладить, особенно малышей. Но когда кто-нибудь из детей прижимался к нему с левой стороны, мастро Паоло тихонько отстранял ребенка и почти умоляющим голосом просил подойти с другой стороны. Прижав локоть к левому боку, он положил руку на грудь, потому что боль возобновилась и не давала ему вздохнуть.

Ассунта вернулась из кухни и накричала на детей.

— Отстаньте вы от него! Вы задушите своего дедушку!

— Нет, нет, не прогоняй их. Они мне не мешают, — сказал он и именно в этот момент почувствовал особенно мучительный приступ боли.

«Смотри, пожалуйста, именно сегодня оно выкидывает такие шутки!»

— Тогда оставайтесь, но не надоедайте ему, — сказала дочь и стала извиняться перед отцом, что у нее нет кофе. — Мы больше не пьем его. Даже суррогата. — И чтобы не говорить об истинной причине, добавила — И без того все стали такие нервные!

Мастро Паоло, как никогда, хотелось бы сейчас выпить чашечку кофе, но он успокоил дочь, сказав, что и сам отвык от него.

Ассунта села напротив отца и начала расспрашивать, что нового в их краях. Ей временами казалось, что она уехала далеко-далеко, за многие тысячи километров от Трани и никогда больше туда не вернется. Теперь, в мыслях своих сравнивая их нынешнее положение с прежним, она испытывала особенно острую и мучительную тоску по родному краю, где прошла ее молодость.

— Как порт, папа? — вдруг спросила она, взглянув на отца так, словно он должен был сообщить ей какую-то необычную новость.

— Стоит все на том же месте! — резко крикнул Амитрано из другой комнаты. — Уж не думаешь ли ты, что его украли?

Но мастро Паоло в ответ на вопросительный взгляд дочери улыбнулся ей.

Ему вспомнилось утро их отъезда. Что он тогда пережил! Он запер квартиру и ушел в порт. Фонари не горели, но было почти светло. Последние суда, еще не ушедшие в плаванье, стояли под парами у самой пристани, на грот-мачтах у них горели огни. Дальше неподвижными черными пятнами маячили баркасы, готовые с рассветом принять на палубу тяжелые каменные блоки и отплыть в порты Далмации и Албании. Порой запоздавший рыбак быстрым шагом проходил мимо, зажав под мышкой сверток с куском хлеба, и, поднявшись на борт, исчезал в глубине судна.

Некоторые узнавали мастро Паоло. За два года работы в портовой таможне он со многими познакомился в порту. Но в то утро он был рад темноте. Поклониться в ответ, пожелать хорошего улова стоило ему больших усилий. Ему трудно было даже поздороваться с этими людьми, чья жизнь была так же тяжела, как и его, с людьми, которым он сочувствовал, которых понимал. Он чувствовал себя всем чужим и далеким, и этим рыбакам тоже, ведь бывают в жизни такие минуты, когда люди ничем не могут помочь своему ближнему.

Он пошел на дальний конец мола, сел под маяком и стал глядеть в открытое море. Небо было сплошь затянуто тяжелыми облаками, и вода от этого казалась густой и черной как смола.

«Они попадут под дождь. Но если поторопятся, вещи не успеют промокнуть». И он старался угадать, когда начнется дождь. Так он просидел неподвижно больше часа. Он не видел моря. Для него оно не существовало. Не существовало вообще ничего. Была только боль, засевшая в глубине его существа. Казалось, она даже материализовалась, уплотнилась, превратилась в какую-то молчаливую бесцветную глыбу, которую ничто не в силах сокрушить. А ведь сколько раз, бывало, море успокаивало его! Как он любил смотреть на эти волны, устремив взгляд вдаль. Но в то утро даже море не приносило ему утешения. Он не мог, не хотел смириться, как обычно, его душа не могла раскрыться навстречу этой безбрежности, этому шуму прибоя, волнам, бьющим о стенку мола, непередаваемым переливам красок предрассветного моря. Время от времени до него долетал резкий звон большого соборного колокола, и это выводило его из оцепенения.

«Звоните, звоните! Моей семьи вы все равно не вернете! Уж такова, видно, моя судьба — одиночество. С этого я начал, этим и кончу».

Ему стало холодно, сырость пронизывала его до костей; но он не хотел поддаваться этому. Вокруг еще стояла тишина, и в свете занимающегося утра все только начинало принимать четкие синеватые очертания. Море лежало серовато-черное, плоское и лишь в горловине бухты было испещрено мелкой рябью от будораживших его течений.

«Сейчас они уже проехали половину пути. Через час будут на месте».

Ему все еще не верилось. Значит, они действительно уехали! И навсегда! А он остался здесь один…

Он понял, что до этого дня мог еще надеяться, что и у него есть какая-то цель в жизни, но отныне он никому больше не нужен. И все же он готов был вынести и это последнее испытание, лишь бы знать, что его близкие станут жить хоть немного лучше, лишь бы им хоть чуточку улыбнулось счастье.

«Ведь мне уже шестьдесят девять лет. Хорошо ли, плохо ли, свою жизнь я уже прожил. Ни к чему вспоминать все то тяжелое, что выпало на мою долю. Что было, то прошло. Но они! Ведь они имеют право на счастье! Моя дочь, зять, дети! Главное — дети, эти невинные создания! Они не должны страдать. Я отказываюсь от всего и еще раз — от всего, но они не должны испытать того, что испытал я!»

Он поднялся и пошел к дому.

— Я больше не бывал в порту, — с трудом произнес он. — Мне некогда. И потом… к чему?

— Да, да, я знаю, — ответила дочь, понявшая, что он хотел этим сказать. — Раньше все было по-другому. А парк? Представляю себе, как он разросся!

— Думаю, что да. Но точно не знаю. Я не бываю там. Да, наверно, он еще закрыт.

— Вот, вот, и правильно, — пробормотал Амитрано. — А то еще кто-нибудь его съест!

Но никто не улыбнулся. Ассунта встала, пожала плечами, словно говоря: «Что с ним поделаешь, вечно он болтает вздор», — и вернулась в кухню.

Приступы боли стали чаще, и мастро Паоло решил выйти во двор: может, на воздухе ему станет легче. Он отстранил от себя внуков и встал. Но едва сделал несколько шагов, как у него закружилась голова. Он закрыл глаза и оперся о плечи Марко и Паоло.

Малыши выбежали во двор. Мастро Паоло опять сел. Но голова у него продолжала кружиться. Боясь, что старшие внуки заметят это и позовут мать, он стал легонько подталкивать их:

— Идите и вы тоже. Через минутку я выйду к вам.

Дети не поняли. Может быть, дедушка хочет немного отдохнуть, спокойно посидеть один? Они переглянулись и вышли.

Мастро Паоло закрыл глаза и прислонился к спинке стула. Только голове не на что было опереться, и он слегка откинул ее назад. На несколько мгновений он почувствовал облегчение, но затем какая-то сила начала толкать его вперед.

«Смотри, пожалуйста, что со мной происходит! И как раз теперь, когда мне пора возвращаться домой. Приехал здоровым, а уезжаю больным. Если только она заметит…»

Он продолжал сидеть с закрытыми глазами, ему захотелось прилечь на кровать, показалось, что она где-то рядом. Он пошарил около себя, напрягся в последнем усилии и склонился набок. Затем, уже ничего не чувствуя, упал скрючившись на пол.

На звук падения тела из соседней комнаты прибежал Амитрано. Он крикнул жену, она тотчас пришла, а за ней и дети, напуганные криком отца. Они как можно осторожнее подняли мастро Паоло и перенесли на кровать.

— Папа, папа, что с тобой? — причитала Ассунта.

— Ничего, ничего… — смог еще сказать мастро Паоло, не открывая глаз.

Ассунта побежала в кухню разжечь огонь. Амитрано, стоя около кровати, смотрел на тестя и чувствовал себя словно парализованным. Дети застыли в ногах кровати с другой стороны и, переводя взгляд с деда на отца, ожидали, чтобы он чем-нибудь помог больному.

Дыхание мастро Паоло становилось все более тяжелым. Амитрано взял у него очки, снял ботинки. Он смотрел на тестя и впервые с отчаяньем чувствовал, что не знает, что делать. Расстегнул ему жилет, ворот рубашки, пояс брюк. Но мастро Паоло от этого не стало легче.

«Что делать? Бежать за врачом?» Он не знал ни одного врача здесь и не представлял даже, где его искать. «Обратиться в аптеку? Где тут дежурная аптека?» Надо ему самому пойти туда — в такой момент на детей нельзя полагаться, и в то же время его присутствие дома было сейчас необходимо.

Вернулась Ассунта, продолжая причитать, она велела Кармелле последить в кухне за кастрюлей с водой.

— Папа, папа, это я — Ассунта! Посмотри, мы все здесь, около тебя!

Казалось, мастро Паоло приходил в себя. Он глубоко вздохнул, как бы освободившись наконец от какой-то тяжести, но глаз не открыл. Ассунта почувствовала облегчение и вновь начала звать его.

— Папа, папа, как ты себя чувствуешь? Папа, это я! Скажи, что у тебя болит?

Мастро Паоло еще раз глубоко вздохнул и, открыв глаза, повел ими, устремив взгляд в потолок, потом снова опустил веки.

— Это так, ничего… — еле слышно произнес он.

Ассунта начала тихонько плакать. Слезы градом скатывались на подушку, рядом с головой отца. Она вытирала платком пот, выступавший у него на лбу, и продолжала звать его.

Амитрано охватило отчаяние. Что делать: выбежать на улицу, взывать о помощи или подождать, пока тестю станет немного лучше, оставаться около него и своим присутствием поддержать жену и детей?

Они были совсем одиноки. В городе с населением в сотни тысяч человек они были одиноки, так одиноки в своей жалкой каморке под лестницей, куда свет проникал через маленькое оконце, упиравшееся прямо в высокую стену внутреннего дворика.

Он отбросил раздумья, взял одеяло и накрыл ноги тестя. Потом распорядился, чтобы дети шли в кухню. Но сказал это как-то неуверенно, будто против своего желания. И впервые дети не послушались его, не двинулись с места. Они, не отрываясь, глядели на распростертое на кровати тело дедушки, на его ноги в штопаных бумажных коричневых носках с двумя дырками, из которых торчали большие пальцы, и даже не заметили, когда он, глубоко вздохнув, уснул навеки.

* * *

Похороны состоялись на следующий день только в шесть часов вечера, до них уже были назначены две церемонии на более ранний час.

Во главе процессии шел священник со свечой в руках и читал молитвы, которые подхватывал псаломщик в короткой белой накидке; он нес распятие и опережал священника на один шаг. За ними следовал открытый коричневый катафалк с гробом того же цвета. На гробе лежал букетик гвоздики. Это был дар женщины, жившей в соседнем подвале. Она в последний момент дала цветы факельщику, чтобы тот положил их на гроб. За гробом шел Амитрано, по бокам от него Марко и Паоло. Рядом с Паоло — радиотехник Джузеппе.

День был теплый. Небо голубое, без единого облачка. Путь предстоял долгий: надо было пройти весь центр города с его людными улицами. В этой похоронной процессии было что-то необычное и непонятное. Порой удивленные прохожие останавливались, смотрели на четырех человек, провожающих гроб, и протягивали вперед руку по римскому обычаю или просто снимали шляпу. И тотчас же шли дальше.

«Жизнь идет своим чередом, — говорил себе Марко. — Мы шагаем за гробом, а в гробу лежит дедушка, и это навсегда».

Он вспомнил белый платок, намоченный в спирте, который положили на лицо умершему, прежде чем закрыть гроб крышкой и запаять его.

«Нет, не может быть. Не может быть, чтобы там, в гробу, лежал дедушка!»

Но он уже не испытывал желания взбунтоваться против этого, как прошлой ночью. Теперь он ощущал только пустоту и печаль. Он пробовал молиться, но слова молитвы не шли ему на ум и не слетали с губ. Он хотел было заплакать, но и этого не смог. Он, единственный, не пролил ни слезинки и стыдился этого, его терзали жестокие угрызения совести. Однако он чувствовал потребность в чем-то ином, в чем именно — он не мог понять.

«Дедушка, помоги мне хоть ты, — молил он. — Помоги нам всем. Ведь мы совсем одиноки. И я одинок так же, как папа, как мама, как Паоло, как все мы. Помоги нам! Может, теперь это в твоих силах!»

Он обращался к деду с такой же точно молитвой, с какой обычно обращаются к богу или к святым; в доме чаще других молилась им мать. В отличие от отца и брата, которые шли, опустив голову, Марко все время смотрел на гроб, а иногда бросал взгляд на прохожих. Разве для кого-нибудь имела значение смерть его дедушки? Ни для кого, совершенно ни для кого!

«Бедный дедушка, он мог бы пожить еще хоть немного. Он никому не причинял зла. Он трудился, чтобы заработать себе на хлеб. Хоть бы несколько лет еще пожил…»

Процессия прошла до конца одну из главных улиц города, и перед ними открылся голубой морской простор. Прежде чем катафалк свернул в сторону, мальчик бросил взгляд на море. И вспомнил море и каменистый пляж в родном Трани. Всего несколько месяцев назад его водил туда дедушка. И мальчик вновь увидел перед собой деда, пристально всматривающегося в морскую гладь, словно ожидающего чего-то из дали горизонта.

Иногда при ясном закате с пляжа бывал виден мыс Гаргано с плоской вершиной утеса, внезапно обрывающегося в море. Дул мистраль, воздух был словно из стекла, а море затянуто мелкой рябью. Было холодно, и они с Паоло держали замерзшие руки в карманах, стараясь засунуть их как можно глубже. Дедушка тоже засунул руки в карманы пальто и, подняв невысокий воротник, глядел на море. Стекла его очков сверкали мелкими брызгами морской воды, а взгляд чуть прищуренных глаз был неподвижно устремлен вдаль.

Если бы отец разрешил, Марко вернулся бы в родные края хоть сегодня вечером.

«Там я буду продолжать думать о тебе. Там будем только ты да я. Я буду по-прежнему любить тебя. И никогда не забуду. А если я не буду знать, как поступить, помоги мне советом. Я, верно, больше похож на тебя, чем Паоло. В душе. Я чувствую, что не умею бороться, не умею постоять за себя. А Паоло — сильный, хотя он тоже боится. Он знает и всегда будет знать, чего хочет».

Он взглянул на Паоло, который шагал по другую сторону от отца.

Тот шел, опустив голову, и все еще плакал. Джузеппе положил ему руку на плечо и время от времени, наклоняясь, говорил что-то на ухо. Паоло не замечал ни прохожих, ни улиц, ни магазинов, ни даже катафалка, за которым шагал. Он шел и все время плакал, вспоминая жалобные причитания матери. Он понимал, что дедушки больше нет на свете, и видел его таким, каким он был мертвый. Он тогда увидел его всего на одно мгновение, когда отец бинтовал ему ноги. Паоло сразу же убежал; он позвал женщину, живущую напротив, и вместе с ней отправился сначала в церковь, потом к врачу. Он очень спешил, временами даже бежал, рассказывал всем о случившемся, но одного того мгновения оказалось достаточно, чтобы в воображении его запечатлелся образ дедушки с открытым ртом и уже застывшего.

«Дедушка, я люблю тебя. Но ты не должен меня пугать. Ты не причинишь мне зла. Ты всегда любил меня. Но я боюсь. Это сильнее меня. Марко смелый, а я нет. Прости меня, что этой ночью я не смог прийти взглянуть на тебя. Не в силах был себя заставить. Но все равно я люблю тебя. И так же, как папа и мама, я обещаю тебе, что мы перенесем твое тело на родину, в склеп, где лежит бабушка. Подожди только, я скоро начну работать. Я буду помогать папе. Как только кончу школу, я, вот увидишь, сразу найду себе работу. Стану приносить домой деньги. Мама перестанет плакать. И через несколько лет ты уже не будешь лежать здесь, в этой земле. Мама говорит, что у тебя есть место на нашем кладбище, я, правда, не помню где. Но статую святого Фомы, которую ты раскрашивал, я хорошо помню. Это было на чердаке. Нужно было подняться по длинной лестнице, и там почти ничего не было видно. Ты усаживал нас на скамеечку, и мы глядели, как ты работаешь. А тебя мы перенесем обязательно. Я обещаю, клянусь тебе!»

И он опять начинал плакать, и отец оглядывался на него. Амитрано чувствовал себя каким-то опустошенным. Он плелся за гробом между двумя своими сыновьями и ощущал бесконечную усталость.

«Жизнь продолжается. И борьба продолжается. Эти два дня были как бы паузой. Но ничего не изменилось. Для нас все остается по-прежнему, папа. Мне грустно, что ты умер. Мне очень грустно. Но по крайней мере твои страдания кончились. Не упрекай меня. Я говорю с тобой, как мужчина с мужчиной. Ты начал борьбу за жизнь раньше меня. Я продолжаю ее, и, как знать, может, и детям предстоит то же самое. Ты видел, как мы живем, да ведь ты и сам так жил. Для нас эта жизнь продолжается. Для тебя она уже кончилась».

Он поднял взгляд и заметил, с каким удивлением смотрят на эту необычную процессию двое прохожих. Горько улыбнулся и опять опустил глаза.

«Видишь, даже настоящих похорон мы не смогли тебе устроить. Будто хороним приговоренного к смертной казни. И Ассунта так сказала. А ведь на что только я не шел, чтобы уговорить всех этих людей помочь нам. Они не верили, что в ближайшие две недели мне нечем будет накормить девять голодных ртов. Я объяснил им все как есть, с начала до конца, только ради таких похорон, как эти! Но если дела изменятся к лучшему, я позабочусь о том, чтобы перенести тебя в наш городок. И сделаю надгробную плиту. Чиновник не хотел даже отвести тебе участок земли, говорил, что ты не местный житель. Я знаю, ты никогда не придавал этому значения. Как ты говорил? „Мне уже будет все равно, закопайте меня где придется“. Так оно и случилось. Хорошо, что я нашел этого парня, — он кивнул на Джузеппе. — Слава богу, хоть он сказал мне несколько слов утешения. Отцу я ничего не сообщил. Не сердись. Он так же стар, как ты. И ему тоже вредны эти переживания. Я всегда вас понимал и понимаю. Это из-за них, — он кивнул на сыновей,:— я многое понял. Это они дают мне силы и дальше переносить все невзгоды жизни. А ты посочувствуй нам, своей Ассунте, которая так тебя любила. Мы оба страдаем, и даже эти невинные создания страдают».

Джузеппе по случаю похорон надел совсем еще новый костюм. Он выглядел как-то по-другому, и даже глаза у него не так косили. Когда они в полдень пришли в дом Амитрано, мать Джузеппе сказала Ассунте, что впервые за многие месяцы сын ночевал дома.

Джузеппе был расстроен. Он не снимал руки с плеча Паоло. Ему хотелось курить, и он не мог дождаться, когда наконец они доберутся до церкви. Но в то же время ему было приятно как бы опекать мальчика. Он то и дело наклонялся к нему, уговаривал его не плакать.

— К чему плакать? Довольно, перестань! Посмотри на своего брата. Ну хватит! Ведь ты же мужчина! Надо уметь стойко переносить страдания, без слез. — И он легонько тряс мальчика за плечо. Потом опять принимался смотреть по сторонам, на дорогу, расстилавшуюся перед катафалком. В отличие от Амитрано он знал в городе многих и часто раскланивался.

«Ну, конечно, они подумают, что это умер какой-нибудь мой родственник. Неважно. Я первый раз по-настоящему делаю людям добро. Если только это можно назвать добром!»

Он испытывал даже некоторое удовлетворение. Все было совсем не так, как бывало, когда он провожал на кладбище какого-нибудь знакомого, он был тогда лишь одним из многих участников процессии, иногда даже из самых последних.

«Эти люди одиноки. Они никого здесь не знают. И если уж не помочь в подобных обстоятельствах, то зачем тогда и жить на свете? Ведь мы не звери какие-нибудь!.. Вот во что превращается человек в конце концов. Через несколько дней у этого бедняги провалится нос. Прости меня (он обращался к покойнику), я говорю это с полным уважением и почтительностью. Просто так говорю. Все мы — тлен. Вот что я хотел сказать. Посмотри! Люди даже не оборачиваются. А почему? Я-то знаю… потому что тебя хоронят по четвертому разряду. Нет ни музыки, ни венков, ни многочисленных священников, нет ничего, что так нравится людям».

В этот момент процессия свернула на одну из главных улиц. В конце ее, там, где начиналось море, пользуясь погожим днем, грелись на солнышке безработные, ожидая, не выпадет ли им какая-нибудь удача. При приближении похоронной процессии они обернулись и принялись разглядывать ее. Некоторые подошли к краю тротуара и сняли кепки. Глаза Джузеппе вдруг встретились с глазами Лизы, совсем молоденькой, худенькой и хорошенькой девушки, стоявшей на тротуаре.

«Смотри-ка! Как раз сегодня ей надо было вылезти из своей дыры! — подумал он. — Ну да ладно, я не имею ничего против того, чтобы она видела меня здесь».

Испуганный взгляд девушки спрашивал его, кто умер, и он в ответ только пожал плечами.

Девушка, казалось, успокоилась и, сокрушенно покачав головой, перекрестилась.

«Вот на ком мне надо жениться. Она — молодчина, хорошая хозяйка, хотя у нее гроша ломаного нет за душой. Она могла бы полюбить меня по-настоящему. Надо почаще бывать в их доме. Может, она уже любит меня, ведь она так смотрит, когда я играю в карты с ее братьями и зятем. Я не так уж глуп, я знаю женщин. Но может, она слишком молода для меня? Ей нет еще и семнадцати. Я старше ее больше чем вдвое. Но это ничего. Я буду для нее хорошей партией, как говорит моя старушка. Тем более что погулял я уже достаточно. Если теперь возьмусь за ум — все будут довольны. А то чего я добьюсь, если и дальше буду жить по-прежнему? Мне это надоело! В конце концов мать права: „Все женщины…“— Он остановился, вспомнив, где находится. — Сейчас не время думать об этом. Извини меня, уж видно, таким я родился. Но усопших я почитаю». Он еще раз слегка поклонился гробу и, нагнувшись к Паоло, опять начал уговаривать его не плакать.

Они уже подходили к церкви, которая находилась у старой городской заставы. Марко взглянул на небо. Оно было по-прежнему все такое же светлое, ясное, словно до конца дня еще далеко. Первая звезда тоже не показывалась.

Эту звезду Марко стал замечать всего несколько дней назад на утренней и вечерней заре. От этой светящейся точки исходило ощущение покоя и в то же время грусти, потому что он наблюдал звезду обычно на закате, когда шел в булочную, чтобы купить хлеб на завтра, и шел берегом моря, или же по утрам, когда ходил вот к этой заставе встретить возчика, доставлявшего маме письма от дедушки из Трани.

Мальчик ждал, стоя на тротуаре, напротив церкви, и издали замечал возчика в старой, наглухо застегнутой шинели, примостившегося на оглобле двуколки.

Он всегда появлялся около шести, на минуту останавливался, вытаскивал из внутреннего кармана пиджака письмо, сильно помятое и без конверта, и вручал его мальчику. Тот не произносил ни слова. Кивком головы благодарил и смотрел ему прямо в глаза. Потом возчик трогал лошадь и мальчик отправлялся домой. Он знал, что возчик выехал из Трани около шести часов вечера, на повозке у него лежали один или два каменных блока. И всю дорогу он просидел в этой позе, иногда даже дремал. А порой шагал рядом с повозкой или позади нее, чтобы размять затекшие ноги.

Чтобы не беспокоить больше своего старого друга — инвалида, дедушка стал передавать письма с одним из возчиков, работавших у них на карьере. Марко ждал его и смотрел, как проезжали мимо другие повозки. Все они казались одинаковыми и двигались бесшумно, только мерно цокали лошадиные копыта. В промежутках между караванами мальчик поднимал глаза вверх и отыскивал в небе звезду, она по временам светлела и, казалось, вот-вот совсем исчезнет. Его охватывала грусть, похожая на ту, которую он испытывал на берегу моря; он так нуждался в какой-то иной привязанности и покровительстве, которые были бы непохожи на родительскую любовь. В душе его жила грусть по этим людям, таким печальным и замкнутым в своем не очень понятном ему горе. Священник последний раз призвал благословение господне на гроб, стоявший на низком постаменте. Ему вторил псаломщик.

«Вот когда все кончено», — прошептал Марко и только теперь тихонько заплакал, слезы, которые никак не шли ночью, покатились по его щекам.

«Жизнь отвратительна, дедушка! Ты узнал это раньше меня, раньше всех нас. Я тоже чувствую, что она отвратительна».

Отец заметил, что Марко плачет. Он обнял его за плечи, но не сказал ни слова. Он и сам с трудом сдерживал слезы. Марко стало стыдно, но он все плакал и плакал, даже когда Паоло, заметивший его слезы, взял его руку и крепко сжал.

Гроб вновь поставили на катафалк. Кучер хлестнул лошадей, и они понеслись галопом. Провожающие остались на паперти, глядя вслед удалявшемуся катафалку. Час погребения уже прошел, оно должно было состояться ка другой день утром. Марко больше не плакал, и Паоло тоже. Мимо проезжали экипажи. Они медленно ехали по той же самой дороге, что и катафалк, который стал уже едва заметной точкой.

— И подумать только, что в Трани у него есть свое место — ниша, — сказал отец. — Он давно приобрел ее… Неужто же счастье так никогда нам и не улыбнется?! Ведь там похоронены все его близкие, отец, мать, жена. Бедный папа!

Джузеппе ничего не сказал. Когда они двинулись в обратный путь, он крепко обнял мальчиков за плечи.

VIII

Заплесневелый хлеб

Со времени смерти мастро Паоло прошел месяц. Дни проходили за днями, не принося Амитрано никаких изменений, никакой работы. Был уже июнь, начинался мертвый сезон.

В то утро, как это стало привычным за последние две недели, Ассунта велела детям пойти на кухню и побыть там, а сама вернулась в коридор.

Амитрано, стоя на стуле, старался выдернуть булавку из провода, ведущего к счетчику. Время шло, и сознание вины все больше тяготило его, поэтому он решался на эту манипуляцию лишь с наступлением темноты. Возвращаясь домой из мастерской, он втыкал в провод булавку, а утром вытаскивал ее. Дни становились длиннее, и смеркалось все позже. Таким образом, они могли чувствовать себя немного спокойнее. Однако дыра в проводе стала уже такой большой, что если бы кто-нибудь пришел проверять счетчик, ее наверняка заметили бы. Поэтому каждое утро Амитрано загораживал это место горшком с пышным цветком, а под ним стелил вышитую салфеточку.

Когда он слез со стула, Ассунта позвала детей из кухни. Но они уже знали, в чем дело: в первый же день они подглядели за отцом и поделились друг с другом секретом. Но ни один из них не осмелился что-нибудь сказать по этому поводу. Все, что они думали об этом, оставалось в их головенках и выражалось лишь во взглядах, которыми они обменивались.

Трое старших поняли, что отец делает со счетчиком что-то запретное. Они улавливали это во взорах матери, в ее недомолвках, в словах, произнесенных шепотом, когда отец забирался на стул и что-то долго возился со счетчиком. Иногда отец сердился и требовал, чтобы мать замолчала, не заставляла его нервничать, а то, того и гляди, его ударит током.

Эти запретные манипуляции в представлении детей были связаны с нищетой, в которой они жили. Дети говорили себе, что, уж конечно, отец не стал бы заниматься такими делами, если бы у него была работа. Для них это было в какой-то степени оправданием, и Марко находил тут основание для искренней и убежденной защиты отца, когда проходил мимо казармы карабинеров и заглядывал туда. Парни в военной форме входили в одну дверь и выходили из другой, а часовой с винтовкой каждый раз становился во фронт и отдавал честь. Марко выдвигал в защиту отца такие доводы и выставлял такие требования, всей противоречивости которых он не понимал. Мальчик вполне искренне считал, что силы порядка обязаны изменить нынешнее несправедливое положение вещей. Карабинеры не могут наказывать за преступление, явившееся следствием лишений и внутренней борьбы. Нечто вроде «do ut des»[1]: улучшите условия нашего существования, сделайте так, чтобы у всех была работа, и вы увидите, что мой отец и не подумает делать того, что делает сейчас.

А силы порядка — это и есть люди в форме карабинеров, которые, получив увольнительную, группами проходили мимо мастерской Амитрано, а некоторые из любопытства даже заглядывали туда. Это немного успокаивало Марко, он повторял себе, что, будь у его отца хоть какая-нибудь работа, никто из них не имел бы повода его упрекнуть, а он мог бы стоять у порога и смело смотреть каждому из них в глаза, а не подглядывать, как теперь, из глубины мастерской, стараясь определить, что их интересует, когда они задерживаются у витрины.

Перед тем как уйти из дому, отец велел Паоло не ходить сегодня на поиски работы, а ждать его. Ассунта поняла причину этого распоряжения, но она все еще надеялась, что в последнюю минуту муж изменит решение, созревшее за ночь.

— Чем я рискую? — говорил ей Амитрано. — Хозяин меня знает, он ничего не заподозрит. Улучив момент, приказчик передаст мне два свертка и… все в порядке… Не дурак же он, чтобы самому подвергаться опасности. В общем, надо только сохранять хладнокровие и спокойно выйти из молочной. Вот и все. Надеюсь, я сумею это сделать. Я обдумал все за и против. Боже мой, почему бы этому не получиться? Сумка у меня большая.

Он продолжал рассуждать в таком же духе, строя планы, обдумывая и меняя их. Ассунта ограничивалась тем, что слушала и, как обычно, ждала, когда он выговорится и наступит ее очередь, а уж она постарается его отговорить.

Когда несколько дней назад приказчик пытался толкнуть Амитрано на этот путь, он был потрясен. Отрицательно покачав головой, он не взял свертка, который приказчик передал ему, шепотом попросив спрятать в сумку. Впрочем, в тот момент он даже не понял, в чем дело. Подумал, что приказчик хочет сделать ему одолжение, хотя, вероятно, рассчитывает получить за это чаевые. Но когда около молочной к нему подошел рассыльный и со всякими предосторожностями спросил, принес ли он сверток, Амитрано стало ясно, что затеяли эти двое и чего хотят от него. Он ответил, что не взял свертка, и тогда рассыльный объяснил, чем он может им помочь. Он будет выносить в своей сумке товары, два-три свертка, килограмма по два каждый. А на улице, на некотором расстоянии от магазина, рассыльный будет забирать их у него. Он знает, куда их отнести для продажи, а вырученные деньги они поделят втроем, если только Амитрано не предпочитает получать свою долю сыром, маслом и сырками. Парень постарался даже как-то оправдать всю эту затею: жалованье у них ничтожное, у каждого семья, и нет ничего плохого в том, чтобы утаить восемьдесят-сто лир в день у хозяина, который монополизировал торговлю молочными продуктами и наживает десятки тысяч лир в день.

Амитрано почувствовал себя оскорбленным, но ничем не показал этого. Под конец он сказал, что подумает. Если завтра приказчик увидит его с большой сумкой, значит, он согласен.

С того дня он не показывался в молочной. Когда улеглось чувство обиды и было покончено с колебаниями и внутренней борьбой, он решил вообще не пользоваться услугами этой молочной. Они, конечно, думали, что его легко будет подкупить. Почему? Да потому, что ему не раз случалось просить этого самого приказчика уступить товар подешевле, вешать не скупясь. Он стал вспоминать его улыбки, недомолвки, намеки, все, что должно было привести к сговору, а он-то принимал их за знаки расположения, хотя они и казались ему чересчур доверительными. Он даже рассказывал об этом жене, и она согласилась с ним.

Но в эту ночь он наконец решился. В доме не было ни единого сольдо, и накануне вечером Марко даже не ходил за хлебом. Теперь уже нечего было взывать к своей совести. Казалось, какая-то роковая сила толкала его на этот шаг, так же, как некогда толкнула на то, чтобы воткнуть булавку в электропровод.

Все же, поймав на пороге умоляющий взгляд жены, он заколебался.

— Попробуй сегодня как-нибудь перебиться… — сказал он и вышел.

Ассунта не поняла, ее охватил страх. Она позвала Марко и наказала ему следовать за отцом, не отставая ни на шаг. Потом, решив во что бы то ни стало помешать мужу осуществить свой проект, послала Паоло искать себе места, велев заходить во все лавки и магазины подряд.

Трем младшим детям она дала ломоть хлеба, смазанный повидлом, который отложила с вечера, а трем старшим велела поститься во имя Мадонны.

Для Кармеллы, Марко и Паоло это означало сидеть целый день голодными. Дети ничего не говорили. Они уже привыкли к этому. Мать приучила их к таким постам, особенно с тех пор, как они перебрались в Бари, и всегда оправдывала это тем, что Мадонна, или святая Лючия, или святой Николай — смотря по тому, кого из святых она призывала на помощь, — благосклонно примут их жертву и ниспошлют на них благодать. Дети безропотно покорялись этому испытанию, следуя примеру отца и матери. Утром они пили как можно больше воды, а в два часа — когда на юге принято обедать — съедали только по ломтю хлеба, чуть смазанного оливковым маслом и посыпанного солью. Эта еда, объясняла им каждый раз мать, не нарушает поста. Больше они ничего не ели до самого сна, вечером они опять пытались пить воду, но не могли сделать ни глотка, вода не шла им в горло, она и без того переливалась у них в животе. Марко застал отца в мастерской. Амитрано переставлял с места на место немногие вещи, которые там были. Но мозг его продолжал работать все в том же направлении.

«Предположим, моей несчастной жене удастся сегодня как-то выкрутиться. Но ведь завтра надо начинать все сначала! Дело не в том, чтобы протянуть еще день или неделю. Хоть бы какой-нибудь самый жалкий заказчик появился. Но нет, день за днем все одно и то же!..»

Он взглянул на сына и снова зашагал по мастерской.

«Ну что может случиться?! Он даст мне свертки. Ведь и самому ему надо глядеть в оба. Так? Значит, он выберет подходящий момент. Передаст свертки, когда хозяин будет получать деньги или давать сдачу. Всего одна секунда. Но в этом-то все дело! Именно в этой секунде. Может, сойдет удачно, а может, и нет. А если неудачно, что произойдет? Меня задержат, как преступника, и отправят…»

Он вздрогнул всем телом и стиснул зубы. Перед тем как совершить дурной поступок или, готовясь к нему, острее ощущаешь отвращение ко всему этому, тошноту и страх. Особенно вначале, когда еще живы сознание дозволенного и недозволенного и природная честность. Затем понемногу человек свыкается с этим и уже не ощущает ни отвращения, ни страха. Вернее, лишь изредка удается ему снова заглянуть в свои мысли и чувства, словно на минуту раздвигается занавес в его душе.

«Итак, ты становишься вором? Ведь это кража! Даже если всего какой-нибудь килограмм сыра или масла! Ведь если все откроется, могут подумать, что кражи совершались регулярно и уже давно! А тогда попробуй докажи, что сегодня это случилось с тобой впервые или что ты ошибся! Состав преступления налицо. А если сегодня все сойдет гладко, значит завтра опять надо идти на риск!»

В его родном городке тюрьма помещалась в древнем швабском замке, некогда резиденции Фридриха II. Его построили в те времена, когда Апулия была местом, где отдыхали и развлекались, а порой и сражались немецко-итальянские короли. По преданию, рабы и пленники строили этот замок, заложив мощный фундамент глубоко в море, так что время над ним не властно.

Замки и соборы стоят многие века, в них идет бедный люд помолиться или уплатить налоги, ради поддержания их величия. Но здесь также господа, облеченные божеской властью прежде, чем людской, не раз выискивали средства лишить бедный люд не только денег, но и человеческого достоинства, ради приумножения своей силы и могущества.

Проходя мимо замка, Амитрано пробовал представить себе, какая жизнь течет за его решетками и глубоким крепостным рвом, заросшим сорняками. Метрах в двухстах от этого злосчастного места возвышался собор. Между ними находились более скромные здания судебной палаты, трибунала, суда присяжных, куда провинившихся приводили в наручниках под охраной двух карабинеров. Амитрано не выдерживал этого зрелища и отводил взгляд, либо уходил, стараясь в глубине души найти какую-то тайную причину поступка человека, идущего между двумя «сбирами», как называли в их краях карабинеров.

Такую же тайную причину он теперь старался найти и для себя. Не просто удобное оправдание, а истинную причину, которая толкнула человека на то, чтобы украсть, сделать зло, убить. Ведь совсем нетрудно заклеймить человека, совершившего преступление, но об истинном побуждении, лежащем в основе проступка, особенно если он совершен, чтобы не подохнуть с голоду, ради семьи, никто никогда не вспоминает, никто не называет его и не противопоставляет обвинению. Другие люди не видят, не осознают медленную, но неотвратимую гибель тех, у кого нет работы, а дома много голодных ртов. Люди взывают к закону, который должен их защитить, и по-своему считают себя правыми. Но тот, кто совершил преступление, если только это не закоренелый преступник, погрязший в пороке, взывает к иной справедливости, уповает на нее и сам обвиняет общество, которое хочет вынести ему приговор. А это общество, опять-таки во имя политических принципов и религиозных догм, создает вакуум вокруг того, кто не хочет подчиниться царящей в этом обществе алчности, заставляет человека стать тем, кем он быть не хочет. Бороться? Но как бороться против того, кто считает, что он стоит на страже политической, религиозной, моральной веры? Человек силен, лишь когда в руках у него оружие, а в высоко цивилизованном обществе, где жил Амитрано, таким оружием были законы, которые само это общество и устанавливало. Борьбу в этих условиях можно вести только скрытую, а чтобы победить противника, надо уметь выжидать, затаиться. Нельзя бороться одному, двоим, десяти, тысяче против десяти тысяч, ста тысяч, имеющих в руках оружие. Надо уметь выжидать и вооружиться терпением, уметь покоряться и хранить надежду, что придет время, благоприятное и для тех, кто сейчас безоружен. Эту надежду вселяет в человека вера в высшую справедливость, которая еще не узаконена, которая не признана противниками. Эта справедливость является синонимом истинной морали, равенства людей, их подлинного братства и единства.

Обо всем этом Амитрано рассуждал сам с собой, потому что он видел вокруг себя, в этом городе, где он никого не знал, недоверие друг к другу среди людей, находившихся в таком же положении, как он сам, недоверие, которое можно было прочесть в их глазах, которое затаилось в складке губ, в морщинах лица. Все эти рассуждения то воодушевляли его, то ввергали в отчаяние, временами он готов был даже кражу назвать честным поступком, а потом сам ужасался, видя в этом попытку оправдаться. Ведь надо самому испытать нищету, чтобы понять и осудить человека, запятнавшего себя преступлением, которое вызвано голодом, политикой, узаконившей голод.

В те дни многие ради куска хлеба для себя и своих детей, ради «места под солнцем» вступали в армию и сражались в Африке против Абиссинии. Смелость, рожденная отчаянием, заставляет браться за оружие, надевать военную форму и убивать людей с иным цветом кожи, но с такой же красной кровью, как наша, людей, у которых так же, как и у нас, есть семья, дети. Легионеров вербовали главным образом в провинциях Юга или крайнего Севера. Они всегда, во все времена были главными поставщиками рабочей силы для заграницы, для Америки и для других высокоцивилизованных стран, как их принято называть.

Риторические рассуждения о величии родины в глазах этих людей ровно ничего не стоили. Бедняк ничего не знает и не может знать о величии родины. Он хочет жить, хочет есть и дышать, а декларации о величии родины, которые произносят те, у кого сытое брюхо, заставляют его только сильнее почувствовать голод, проклинать, презирать и ненавидеть тех, кто пытается заткнуть ему глотку громкими словами.

Достаточно видеть этих волонтеров и призывников, когда они выходят из казармы на плац, чтобы готовиться к Великому дню, к выходу за пределы «mare nostrum»[2].

Воинственно настроены были только офицеры, да и то не все, а в глазах солдат можно было заметить лишь удовлетворение своим новым положением, благодаря которому их жены, дети или родители смогут жить хоть немного лучше, — будут иметь кусок хлеба каждый день. Ради этого можно таскать на плече винтовку образца 1891 года или опорную плиту 81-миллиметрового миномета, совершать многокилометровые походы, готовить себя к войне, которая неизбежна и которую газеты единодушно объявляли справедливой, святой войной во имя величия родины, попранной и униженной другими странами; войной, спровоцированной поведением негуса и этих варваров абиссинцев.

По улице прошли три взвода солдат, Амитрано из глубины мастерской проследил взглядом за первыми отрядами. Это зрелище повторялось изо дня в день, и каждый раз Амитрано испытывал приступ тошноты.

«А я даже этого не могу сделать!» — чуть не вырвалось у него. Он скрипнул зубами, тошнота сменилась ненавистью. Даже если бы он был моложе, все равно не надел бы на себя это ярмо. По крайней мере добровольно. Скорее он стал бы воровать, погубил бы семью. Быть пушечным мясом — ни за что! Пусть даже эта молодежь, идущая в армию, уменьшала количество безработных, давала возможность тем, кто оставался, найти себе занятие. Ведь это только капля в море! Разве таким путем можно дать работу более чем трем миллионам безработных?! Никогда еще у нас не было такой высокой цифры безработных. А вот те, что наживаются на чужой беде, богачи и синьоры, существовали во все времена, никто и не думал уменьшать их число, никто и не думал их трогать. Как раз напротив!

Он кончил убираться в мастерской, когда все солдаты уже прошли. Выглянул на улицу, молча показал на них сыну. Но через мгновение опять думал о своем. А немного спустя снова послышался мерный топот солдатских ног. Он подошел к двери, поглядел на их ряды, потом отвернулся и сплюнул. И вовсе не потому, что хотел оскорбить этих парней. Его презрительный плевок относился лишь к тем, кто готовил их в поход, чтобы завоевать «место под солнцем».

Амитрано снова ушел в мастерскую и огляделся, раздумывая, что ему еще надо сделать. Он хотел хоть чем-то заняться, как-нибудь оттянуть время. Взял лестницу, прислонил ее к стене, велел сыну держать ее, а сам полез вверх. Марко, упершись ногами в основание лестницы, смотрел на отца, не понимая, что тот хочет делать. Отец снял с гвоздя большое старое кресло, предназначенное для послеобеденного отдыха, и стал спускать его вниз.

— Держи его за передние ножки, — сказал он сыну. — Осторожнее!

Марко взялся за ножки и стал потихоньку отступать, чтобы дать отцу, который придерживал кресло за спинку, сойти с лестницы. Марко думал, что отец хочет изрубить кресло на куски, чтобы у них было топливо на вечер. Но, спустив кресло на пол, отец установил его на козлах и принялся ремонтировать.

Кресло было в самом жалком состоянии, обивка его совсем износилась и во многих местах была порвана, пружины торчали, подлокотники были засалены. Все же судебный исполнитель хотел включить его в перечень описываемого имущества Амитрано.

— А это? — спросил он.

— У вас его и даром никто не возьмет!

— Зачем же тогда вы его здесь держите?

— Чтобы показать, что и в моей мастерской не совсем пусто. Ведь вы частенько бываете в мастерских, синьор!

Но судебный исполнитель не уловил сарказма.

Амитрано начал осторожно разбирать кресло, словно ценную мебель, с которой собирался снять обивку и прочее, чтобы потом обтянуть каркас заново. Но в голове у него шевелились все те же тревожные мысли.

«Ведь если бы этот… негодяй дал мне хоть какую-нибудь работу. И подумать только, что он мой дальний родственник! А еще говорят, что от доброго дерева всегда родится добрый плод. Снова идти к нему? Ведь я столько раз уже кланялся ему в ноги, а толку от этого никакого».

Черт побери! Он дошел уже до того, что соглашался работать за половину жалованья, которое его троюродный брат платил своему мастеру! Просил передать ему хоть часть работы, чтобы не отбивать хлеб у того бедняги. Да где там! И мастеру-то, верно, о нем наговорили бог знает что! А ведь он хотел одного — заниматься своим делом и никому не наносить ущерба!

«Нет, мне надо было уехать дальше, на Север! Но кто знал, что папа умрет так скоро! Подальше отсюда. Ведь это все та же Апулия, все та же Южная Италия. Край сизифова труда!»

Марко следил за работой отца. Держа в одной руке зубило, а в другой молоток, отец выдергивал обойные гвозди. Марко подбирал их или вынимал из материи, если они оставались там, и складывал в жестяную коробку. Ржавые, погнутые, даже без шляпок, они все равно еще могли пригодиться. Отец и сын работали рядом. Марко смотрел на головку зубила, зажатого в руке отца, слушал, как резко и равномерно ударял молоток. Тому, кто не знал Амитрано, показалось бы, что он целиком поглощен работой. На самом же деле он старался лишь оттянуть время, иногда он останавливался, словно обдумав что-то, приходил к какому-то окончательному решению, затем вновь окидывал взглядом мастерскую, надеясь найти хоть что-то, что можно было бы продать сейчас, немедленно, кому угодно и за любую цену! Даже рискуя тем, что судебный исполнитель уличит его в продаже описанного имущества.

«Ведь я говорил покойному тестю. Если бы он послушался меня сразу по окончании войны! „Папа, сейчас самое время! Возвращайся в Америку, а через несколько месяцев выпишешь и нас“. Тогда у меня было всего двое детей и я еще мог как-нибудь перебраться туда. Ах, папа, папа! Старшие выросли бы там и научились какому-нибудь ремеслу. Обойщиков в Америке почти не было. Уж лучше бы там мучиться!»

Он ни разу не взглянул на сына. Лишь бросал ему одно-два слова, какие-то почти нечленораздельные звуки, указывал, чтобы тот натянул материю или отпустил ее, и все это не глядя на него, устремив взгляд на зубило. Голос его звучал строго и резко, будто он сердился на Марко и хотел наказать его, — того и гляди стукнет молотком.

«Решайся же! Время идет. Чем позже, тем меньше в молочной народа и тем труднее будет. К чему тянуть? Сегодня нам нечего есть. Я сказал жене: „Попробуй как-нибудь перебиться“. Если она и пошлет кого-нибудь из ребят к бакалейщику, все равно тот ничего не даст. Вчера он мне ясно и твердо сказал это. Никто не хочет верить, что у меня в доме нет ни единого сольдо! Если я все же решусь, то возьму у них немного масла, сыра, все что можно. Пусть они делают что угодно. Паоло будет ждать около молочной. Как только выйду оттуда, сейчас же передам ему сумку и велю бежать домой. Он мальчик проворный. Отдам товар, и, если меня задержат, ничего уже не найдут. Но может, лучше, чтобы он вошел в молочную вместе со мной? Нет, нет, ведь если дело обернется худо… пусть ждет около магазина. И сумку домой не несет. Велю ему ждать меня на углу».

Но он все еще медлил: «Вот только сдеру обивку со спинки, с сиденья, с подлокотников».

В одиннадцать часов Амитрано услышал, что кто-то вошел в мастерскую. Он лишь слегка повернул голову, так это было неправдоподобно. И тут же опять принялся за работу. Это была Кармелла, которую прислала жена.

— Мама спрашивает, не можешь ли ты отпустить Марко.

— Зачем? — спросил он, не переставая стучать молотком.

— Она хочет послать его к синьоре Дельмонте.

— Ах, к ней! А Паоло не может сходить?

— Паоло нет дома. Мама отправила его искать работу.

— Понятно, — отвечал отец, не поднимая головы. — Ну иди, — сказал он сыну, — но сейчас же возвращайся.

Марко перестал собирать гвозди, ссыпал в коробку те, что были зажаты в кулаке, и пошел за сестрой. Но отец передумал и окликнул их.

— Нет! Подожди меня здесь! — приказал он дочери и знаком велел Марко следовать за собой.

«Сегодня или завтра — не все ли равно? — думал Амитрано. — Если уж покатился по наклонной плоскости, рано или поздно скатишься вниз». Однако, дойдя до угла, остановился и круто повернул назад.

— Нет, идем обратно! — сказал он сыну, направляясь к мастерской. Марко ничего не понял, но и не удивился.

— Сегодня она еще обойдется, — сам с собой разговаривал вслух Амитрано. — Да сейчас уж и поздно… А потом… завтра… может, еще что-то произойдет…

Он горько рассмеялся и покачал головой. Мало ему было, что просидел столько месяцев без работы. Что поделаешь, такова уж его профессия. Вот вошел бы сейчас какой-нибудь сукин сын, заказал ему оттоманку, гарнитур, дал бы аванс, и он хоть бы немного вздохнул!

Амитрано подошел к креслу, забыв о том, что дети ждут его. «Хоть бы какой-нибудь сукин сын! Только чтобы немного вздохнуть!»

Он взял молоток и зубило и принялся стучать. Потом вспомнил о детях.

— Куда пошел Паоло? — спросил он у дочери.

— Пошел к кому-то насчет работы.

— Но к кому именно? — настаивал отец, не прекращая работы.

— Он узнал, что открылся новый магазин и там нужен мальчик. Кто-то ему сказал.

Отец больше ничего не спросил. Он продолжал стучать молотком. Спустя некоторое время он велел детям идти домой.

«Итак, он станет рассыльным, — прошептал Амитрано. — А дальше что? Нет, раз уж я решился уехать, надо было вырывать все с корнем, уехать на Север. Милан, Турин, в этих городах еще можно жить! Я совершил ошибку. Собрал все силы, смелость, а взлетел не выше перепела. Что такое сорок километров? И ведь никто мне не дал дельного совета, не сказал: „Стой! Решил удрать отсюда? Так беги по крайней мере за тысячу километров. Уходи навсегда и не оборачивайся! Решиться на такое можно только раз в жизни“».

Он без конца пережевывал эти мысли и в то же время размеренно бил молотком по зубилу с такой силой, что временами даже высекал искру.

Марко вышел вместе с сестрой. До дома было метров двести, и он успел спросить, зачем его посылают к синьоре Дельмонте.

— Попросить ее, не даст ли она нам немного хлеба. Бакалейщик не захотел мне отпустить макарон. И устроил такую сцену! — она сделала выразительный жест, как бы рубя воздух рукой.

Мать ждала их. Видно было, что она устала от бесплодной борьбы, и все же в глазах ее была готовность к новому усилию, которое могло бы спасти семью, не дать всему пойти прахом. Она велела Кармелле идти на кухню, а Марко повела за собой в спальню. Она не делала из этого секрета, а просто хотела втолковать сыну, как важно то, что она сейчас ему скажет. Обняла его одной рукой за плечи и не отпускала все время, пока говорила, чуть наклонившись к нему.

— Ты пойдешь к синьоре Дельмонте, — начала она. Марко поднял на нее глаза. — И скажешь ей так: «Мама просит извинить ее, но нет ли у вас немного черствого хлеба для кур». — Тут она взяла лежавший в ногах кровати аккуратно сложенный мешочек и сунула ему в руки. — Понял? Для кур!

Марко утвердительно кивнул и вдруг начал понимать. Куриц было всего две, их держали во дворе в углу. Мать заботливо щупала кур много раз в день, ожидая, когда они снесутся, и кормила по очереди еще теплыми яйцами детей и мужа, она говорила, что теплые яйца дают питание мозгу.

— И сейчас же возвращайся домой! Я буду тебя ждать, — наказала она сыну и тихонько закрыла за ним дверь.

Синьора Дельмонте была дамой-благотворительницей и жила как раз напротив церкви святого Иоанна, по ту сторону большой площади, где субботними вечерами проходили обучение «авангардисты»[3] и молодые фашисты. По два-три часа маршировали они с винтовками по площади, ими командовали одетые в штатское офицеры фашистской милиции. С «балилла»[4] велись только строевые занятия без оружия: их учили маршировать, делать «кругом-арш!», «направо!», «налево!» и тому подобное. Они хорошенько не понимали, зачем их заставляют все это проделывать.

О тяжелом положении семьи Амитрано поставила синьору в известность жена ее зеленщика.

У синьоры было трое сыновей. Один был зачислен на юридический факультет университета, но не посещал его. Больше всего его интересовал ГУФ[5], и по субботам он отличался на площади перед своим домом, он командовал «центурией» и кричал как оглашенный.

— Второй сын учился в лицее, а младший в гимназии. Муж синьоры, юрист по образованию, на двадцать лет старше ее, давно уж мог уйти на пенсию, но он все еще медлил, надеясь, что старший сын когда-нибудь получит диплом и сможет поступить в банк, где сам Дельмонте пользовался большим влиянием. Вакансии там бывали редко, а место в банке считалось весьма завидным, так что при этом пользовались «запрещенными приемами» и отбирали только лиц, рекомендованных высокими сферами. Старший сын всегда был самым большим несчастьем синьора Дельмонте. Немало стараний пришлось ему приложить, чтобы этот олух окончил среднюю школу, вытащить его за уши удалось только потому, что он был «сыночком адвоката Дельмонте».

После смерти мастро Паоло Ассунта попросила у синьоры какую-нибудь, пусть даже поношенную, одежду для детей, и Марко ходил туда за двумя парами брюк и двумя куртками, принадлежавшими сыновьям Дельмонте. Там он познакомился с младшим сыном, Эрнесто, который был на два года моложе его. Они потом встречались еще несколько раз и болтали. Вернее, Марко старался расспросить Эрнесто о школе и предметах, которые там проходили. Но дружбы между мальчиками не получилось, и Марко стал избегать этих встреч.

Сейчас дорогой он думал, что хлеб этот они будут есть сами, и открытие было невеселым. Но не потому, что он считал зазорным есть чужой черствый хлеб. Грустно было и само это открытие, и то, что мать решилась выйти из положения таким путем. Была и еще одна более глубокая причина, в которой он даже себе не хотел признаться. В нем нарастало чувство протеста, он уже испытал это, когда ходил за поношенной одеждой к Дельмонте для себя и для брата. Эта щедрость казалась ему больше похожей на милостыню, прикрываемую словами сочувствия к участи бедняков. Люди зажиточные бросали беднякам только слова ободрения да иногда мелочь из своего кошелька. Мать, которая довольствовалась очень малым, обычно твердила: «Дареному коню в зубы не смотрят!», но прав был дедушка, когда говорил ей, что мошенники всегда пользовались этими поговорками, чтобы притеснять и угнетать слабых, особенно в их краях. Эти поговорки были созданы самими бедняками и передавались из поколения в поколение, чтобы как-то объяснить свое печальное положение. Но затем поговорки стали использовать богачи для оправдания своего положения, совершенно иного, чем у бедняков. В таких случаях все зависит не столько от истинного значения слов, сколько от выразительности, которую придает им тот, кто их произносит. Это лицемерие богатых, прикрывающееся благим намерением творить добро, точнее, желанием видеть благополучными своих ближних; лицемерие, молчаливо устанавливающее фактическую дистанцию, которая отделяет их от бедняков и заставляет благодарить бога за его милости в расчете, что он и дальше будет им покровительствовать.

В последние дни мать вечером наливала в большую миску воды, немножко оливкового масла, клала соль и майоран, а затем куски черствого хлеба. Размоченный хлеб казался совсем свежим, а майоран приглушал затхлый запах. Она разливала это месиво половником по тарелкам и сверх того оделяла каждого еще куском вчерашнего хлеба, чтобы подбирать им капли воды и масла, оставшиеся на тарелке. Дети были уверены, что черствый хлеб залежался в их доме; они не понимали, что это не могло быть, ведь хлеба у них никогда не оставалось.

Синьора встретила Марко очень любезно и повела в кухню.

— Сейчас посмотрим, — сказала она. Открыла большой нижний ящик буфета и запустила туда руку.

Марко стоял посреди комнаты, неподалеку от буфета, и следил за ее движениями. Уже по тому, как синьора сказала, что сейчас посмотрит, мальчик был уверен, что хлеб найдется.

«Слава богу, — чуть не вырвалось у него. — По крайней мере хлеб у нас будет».

Он подавил вновь возникшее было у него чувство скрытого протеста, вспомнив о матери, которая ждала его дома.

«Она будет довольна. Может, это не такой уж черствый хлеб…»

Синьора стояла к нему спиной и продолжала ворошить куски хлеба в ящике, словно хотела выбрать что получше. Потом, придерживая мешочек, свободной рукой стала бросать в него хлеб. Марко ждал и не решался спросить, не помочь ли ей держать мешочек. Он словно прирос к полу, и сердце у него билось в такт падающим кускам. Когда мешок был почти полон, синьора задвинула ящик и подошла к мальчику.

— Влез почти весь хлеб. Остались одни крошки. Но пока маме этого хватит. Через несколько дней у нас накопится еще. С моими-то сыновьями!.. — она завязала мешочек и передала Марко. — Я сама принесу хлеб. Кстати, и вас навещу. Скажи это маме. Через несколько дней. Все не хватает времени, — она погладила его по голове и проводила до дверей. — Передай привет маме.

Синьора уже несколько раз была у них и говорила с Ассунтой. Но только однажды дала ей десять лир, сказав, что нуждающихся очень много и комитет старается помогать всем помаленьку. Но это было простой отговоркой. Ей не понравился образ мыслей Амитрано. Она поняла, хотя никогда не беседовала с ним, что это, видимо, человек гордый, свободолюбивый и, следовательно, некоторым образом дерзкий. Всячески откладывая на будущее оказание помощи, как было и в этом случае, она рассчитывала, что сумеет укротить Амитрано и через посредство жены наставит его на верный путь. Поэтому синьора не скупилась на обещания, советы и повторяла, что она и сейчас всей душой рада была бы помочь им, если бы средства комитета это позволяли. Таким образом, пообещав Ассунте помощь, она тут же лишала ее надежды, за которую та готова была ухватиться, как за соломинку. Впрочем, Ассунта ничего не рассказывала мужу об этой благотворительнице.

Марко поблагодарил синьору и стал спускаться по лестнице. Услышав, что дверь за ним захлопнулась, он ощупал мешочек со всех сторон. Тут были и крупные куски. Осторожно перебирая их, он обнаружил даже целый круглый хлебец. И ему вдруг показалось, что он идет из булочной, которая находилась в самом конце их городка, только в не совсем обычное время.

«Это, должно быть, целый хлебец!» — повторял он про себя.

Мать, видимо, ждала его. Едва заслышав шаги, она выглянула и, убедившись, что это Марко, открыла дверь.

— Ну что, дала она тебе? Сразу согласилась?

— Да. Она даже шлет тебе привет. Сказала, что сейчас у нее больше ничего нет, но через несколько дней она принесет сама. Ее сыновья всегда оставляют недоеденные куски.

Мать прошла в кухню и начала вытряхивать из мешка хлеб на свернутый матрац. Тут были действительно хорошие куски: белые, цельные. Марко стоял сбоку и смотрел на обломанные края ломтей хлеба, немного засохшие, потемневшие, будто покрытые пылью. Вот на кучу кусков упал целый хлебец, весом в полкилограмма, белый-белый, с гладкой блестящей корочкой. Ему так захотелось съесть хоть кусочек этого хлебца — немедленно, сейчас впиться в него зубами, пускай даже этим он нарушит пост и совершит грех, как твердила мать. Может, Мадонна поняла бы его и на первый раз простила. Ведь все равно через два часа за обедом он нарушит пост, и это уже не будет грехом, тем более что потом он снова будет голодать до вечера. При виде всего этого хлеба он еще сильнее почувствовал голод, и ему стало даже трудно дышать. Он подумал, что надо напиться воды, но не двинулся с места. Только изо всех сил прижал кулак к животу.

— Смотри-ка! — сказала мать. — Все-таки она неплохая женщина.

Ассунта отобрала самые крупные куски и отложила их в сторону, а те, что поменьше, запихала опять в мешочек.

— Это мы съедим сами, — она показала на отложенные куски, добавив к ним хлебец.

Марко смотрел на них, не отрываясь. Соблазн отломить кусочек хлеба и сунуть его в карман становился все сильнее. Но он не решался.

Мать, казалось, забыла о нем. Она взяла миску и стала складывать туда куски, кроша их на плите ножом.

Марко слышал хруст засохшего хлеба, видел, как падал он в миску. Свежий излом хлеба казался еще белей и суше. Ему ужасно хотелось взять кусочек, хотя бы самый маленький. На вкус он, должно быть, иной, чем тот хлеб, который они ели обычно; он утишил бы острую боль в желудке, исчез бы сладковатый вкус во рту, от которого он безуспешно старался избавиться, глотая слюну.

Наконец мать взялась за целый хлебец. Она положила его на плиту и, вонзив в него нож, расколола. Но треска не было слышно. Она взяла хлебец в руки и разломила до конца.

— Гляди-ка! Он заплесневел… — прошептал Марко.

Мать все держала в руках хлебец и смотрела на него.

На секунду она закрыла глаза.

«И тут частица нашего крестного пути», — подумала она. А вслух твердо сказала:

— Это неважно!

Отложив в сторону половинку хлебца, она начала кончиком ножа выскребать из другой половины плесень.

— А ты почему еще здесь? — Она хотела сказать это сердито, но не смогла. — Обедать будем в два часа. Иди! Не оставляй отца одного!

Марко, опустив голову, ушел, а мать продолжала решительными движениями ковырять заплесневелый хлеб.

IX

Визит дона Джованни Лоруссо

Прохожие на улице редки. Жарко, но зной еще усилится к полудню. Из Африки дует горячий сирокко, от которого перехватывает дыхание. Он может дуть день, два, пять, и жители Юга прячутся в домах за массивными стенами из камня и туфа, наглухо закрывая окна и двери в подвалах. Надевают на себя побольше одежды, надеясь, что она защитит их от жгучих солнечных лучей.

Амитрано подметает тротуар перед мастерской и сбрызгивает его водой из бутылки, чуть прикрывая горлышко пальцем. Когда они жили в родном городке, точно так же подметал дед, а потом отец, стараясь, чтобы уличная пыль не проникала в мастерскую. Но Амитрано делает это совершенно равнодушно, просто чтобы убить время. Потом он идет в мастерскую, оставляет там бутылку и, вернувшись к двери, опирается о косяк и ждет одного из сыновей, чтобы пойти в молочную.

Свой страх он совсем преодолел. Он уже четыре раза был в молочной, и четыре дня дома не переводятся сыр, масло и сырки. Наконец-то и у них есть вся эта божья благодать! Он предпочел получать продукты, а не деньги. По крайней мере первое время. Потом видно будет, посмотрим, какой оборот примет дело. Он по крайней мере всегда может оправдаться тем, что берет продукты только ради того, чтобы накормить голодных детей. Но когда он видит эти продукты на столе в своем доме, он забывает, что украл их, забывает, как бешено билось его сердце, когда он клал их в сумку, улыбаясь, платил и выходил из магазина.

Такого не пожелаешь и злейшему врагу. Сначала испытываешь страх и тошноту, а потом охватывает еще большая ненависть к тем, кто заставляет тебя делать все это. Речь идет вовсе не о тех двух приказчиках. Это такие же несчастные, как он сам, люди, обремененные семьями. Они работают по десять-двенадцать часов в день, наживая себе плоскостопие, вечно торчат за прилавком, и в нос и в рот им лезет отвратительный запах сыра, он пропитывает одежду, преследует их и дома вечером и даже ночью в постели, когда они спят с женами. Он ненавидит общество и тех людей, которые заставляют его катиться по наклонной плоскости. Амитрано ест эти сырки, которые кажутся ему безвкусными, хотя они совсем свежие. И он только для вида уговаривает жену есть их, сознавая, что лжет, когда уверяет, что они свежие и очень вкусные. Ассунта права. Она не ест их не из презрения, не из протеста против его поступка, а просто потому, что горло ее сжимает спазма.

В этом нет ни желания, ни потребности искупить тот грех, который вот уже четвертый день совершает ее муж. Теперь, когда кража стала свершившимся фактом, из ее сознания исчезло самое представление о грехе. Но зато страх усилился, она караулит уже не в подвале за дверью, а у самых ворот, ждет, когда из-за угла покажется муж или один из сыновей с сумкой в руках. Завидев их, она отступает назад и стоит за дверью, держа руку на защелке, которую поднимает, услышав приближающиеся шаги, потом открывает дверь и пропускает пришедшего в подвал. Темнота — пропасть, которая на сегодня освобождает от страха обоих. Ей хотелось бы обнять его, защитить и почувствовать себя под его защитой; верить, что все это в последний раз. Но она молча идет за ним в кухню и смотрит, как его руки шарят в сумке и вынимают свертки.

— Шесть яиц. Полкило масла. Четыре сырка «моццарелла». Кило сыра.

Он старается, чтобы голос его звучал твердо. Однако она слишком хорошо знает его. За двадцать лет — если считать с момента обручения — она научилась различать самые тончайшие оттенки его голоса. Нет в нем твердости, даже когда он говорит:

— Яйца свежие. Сбей сейчас же одно малышке.

Она глядит на свертки, разбросанные по плите, и все еще молчит. Но когда он собирается уходить («Ну ладно, я пошел в мастерскую»), она решается сказать:

— С этим мы протянем дня три-четыре.

— Завтра они опять ждут меня. Как только мы сделаем некоторые запасы, я возьму деньги, — и он убегает.

И больше об этом ни слова, даже вечером, даже ночью, даже на следующее утро, когда он опять берет с собой сумку. Ассунта только просит его быть осторожнее. Но говорит совсем робко, ведь все равно это ничему не поможет.

Амитрано даже не отвечает ей. Это надо сделать, и он это делает. Ведь бывает так, что надо убить человека, который причиняет зло другим.

Наступает такой момент, когда каждый по-своему толкует понятие справедливости: можно красть и верить, что совершаешь акт справедливости.

Но на пороге, когда он в свою очередь наказывает жене не открывать никому ни под каким предлогом, взгляд его невольно падает на шкафчик, в котором находится счетчик, он смотрит на Ассунту и печально улыбается. Улыбка — единственное, чем он может ее подбодрить, единственная просьба о прощении и единственная помощь, о которой он молит. Для них не существует ни вчерашний, ни завтрашний день, есть только вот этот день, вот эти часы, эти минуты, проклятая пауза этого проклятого дня.

Когда дети убегают во двор, а муж уходит из дому, она вместо сырков ест лук, нарезанный колечками и приправленный уксусом, потому что во рту у нее сладковатая слюна, вызывающая тошноту и головокружение. Ассунта отыскивает в кухоньке луковицу, очищает ее, режет колечками и ест с маленькими кусочками хлеба. Сладковатая слюна исчезает, но вскоре начинается жестокая изжога. Она прижимает руки к груди и ждет, пока изжога пройдет и она сможет вздохнуть поглубже.

Ассунта больше не кормит девочку грудью. Она отняла ее от груди и кормит чем придется. Если бы она заранее знала, как повернется дело, то, конечно, продолжала бы сама кормить свою крошку. Она ела бы эти сырки, яйца и сыр, и у нее было бы много молока. Уже одним этим кража была бы оправдана. Она пошла бы на пользу ее девочке, такой слабенькой и болезненной. Большие, как бобы, лимфатические железки прощупываются у нее за ушами. И температура все держится, невысокая, но упорная.

Когда Ассунта смотрит, как дети сидят за столом и уплетают «моццарелла», масло и сыр, она закрывает на мгновение глаза и думает о младшей дочке, лежащей в колыбели. Будь девочка хоть немного постарше, она попыталась бы кормить ее всей этой снедью. Ведь это витамины. Хорошее питание. На минуту можно даже забыть о краже и о грехе и думать только о том, что наконец-то дети едят вволю, что они обеспечены продуктами и на сегодня, и даже на несколько дней вперед! И это не просто инстинкт волчицы, защищающей своих детенышей, не простое оправдание кражи, как у мужа, сидящего напротив за столом. Нет, в сокровенных глубинах души она еще благодарит господа бога, пречистую Мадонну дель Кармине и святого Николая, покровителя Бари, за то, что ниспослали ей эту пищу, добытую путем самой настоящей кражи. И она молится, просит, чтобы кража эта и впредь не была раскрыта. Несколько сырков, яиц и немного сыра каждый день, бог мой, что значат они для фабрики, которая производит сотни килограммов этих продуктов, или для толстяка хозяина, сидящего за кассой без халата и передника и в наклонное зеркальце, укрепленное под потолком, неусыпно следящего за руками приказчиков, за весами и свертками?! Амитрано так подробно описал его, что она хорошо себе все это представляет, она не знает, злой он или снисходительный человек, будет ли он кричать, обнаружив кражу, или ограничится тем, что упрекнет Амитрано и потребует, чтобы ноги его больше не было в Центральной молочной, с ее огромными пятью глазами-витринами, сквозь которые видно всех идущих по улице.

Мимо проезжает поливочная машина, разбрызгивая воду. Амитрано на мгновение прячется за дверь, потом опять выходит на улицу. Запах прибитой пыли бьет в нос, но от мостовой все же веет прохладой. Амитрано смотрит вслед поливочной машине, которая, минуя казарму карабинеров, едет дальше. Тоже пускают пыль в глаза. На нескольких центральных улицах наводят чистоту и порядок, поливают ежедневно, а все остальные предоставляют на милость господа бога, дожидаясь, когда он через несколько недель, а то и месяцев ниспошлет на землю немного влаги. Но именно на эту влагу бог страшно скуп и дарует южанам только солнце, которое, как утверждают мошенники, несет изобилие, процветание и здоровье, а вовсе не голод, нищету и смерть.

Амитрано идет в глубь мастерской и вместо утреннего кофе допивает оставшуюся в бутылке воду.

В это время Джованни Лоруссо появляется в дверях мастерской, оглядывается по сторонам, оборачивается, смотрит на улицу и наконец решается войти.

— Можно?

Полагая, что он пришел требовать уплаты по векселям, Амитрано ждет, полный решимости выкинуть его на улицу, не думая о последствиях.

«Ищет, нельзя ли еще что-нибудь описать за долги», — думает он и говорит:

— Здесь нечего больше добавить к описи, дон Джованни. Вы могли не утруждать себя.

— В данный момент я ищу только, где бы присесть.

Лоруссо спокоен, но его здоровый глаз испытующе смотрит на Амитрано. Дон Джованни ждет, переминаясь с ноги на ногу — одна нога у него короче другой. Амитрано обтирает табуретку и пододвигает ее гостю. Лоруссо садится и отдувается.

Он только на четыре года старше Амитрано, а на вид будто на все десять. Он коренастый, тучный и уверяет, что причиной тому больная нога, которая вынуждает его вести сидячий образ жизни. Но Амитрано считает, что дела у Лоруссо идут так хорошо, что он теперь может спать на четырех подушках, — вот его и разнесло. Когда-то давно он был тощим, как макаронина, и без особого труда ковылял на своей короткой ноге из одного селения в другое. Его темные заплывшие жиром глазки так и сверлят собеседника. «У него глаза человека, который умеет обделывать дела», — сказал Амитрано, когда Лоруссо, в те годы простой коммивояжер, впервые явился в Трани, предлагая заказать через него товар. За эти десять лет он прошел немалый путь, а в последнее пятилетие, когда разразился кризис, стал представителем крупной ломбардской фирмы и уже не бродит больше по окрестностям с двумя чемоданами образцов. Он посылает своих служащих («мои коммивояжеры»), которые работают у него на неслыханно кабальных условиях. Лоруссо не фашист, по крайней мере он любит это повторять, но среди местных властей у него есть «свои люди».

Поэтому он фактически контролирует большую часть района, и всем обойщикам, от крупных до самых мелких, приходится прибегать к нему и принимать любые его условия.

— Я пришел не из-за векселей, — говорит Лоруссо и опять пристально смотрит на Амитрано.

Тот тоже смотрит на него и соображает, что же еще может тому понадобиться. Как это говорят? «Уж если дьявол ласков, значит он пришел по твою душу».

Молчит Лоруссо, молчит и Амитрано. Затем гость улыбается и меняет позу, вытягивая перед собой короткую ногу.

— Нечего делать такое лицо! Ты всюду видишь врагов. Будто только ты один и есть во всем Бари! Все, кто приезжает из ваших краев, похожи друг на друга, стоит им пустить здесь корни. И что ты за человек, я не понимаю! — он встает и подходит ближе. — Прямо нехристь какой-то! Но знаешь, несмотря ни на что, я верю тебе больше, чем всем другим.

Он начинает ковылять, описывая круги по мастерской, и на ходу осматривает стены, сует повсюду свой нос. «Что-то он сегодня забрал себе в голову, — думает Амитрано, наблюдая за ним. — Что же он такое придумал?»

И он вспоминает, как Лоруссо встретил его здесь, в Бари, когда он искал помещение для мастерской и, проходя мимо конторы, где тот работал, зашел с ним поговорить, потому что нуждался в слове ободрения.

Дон Джованни стоял тогда за письменным столом, вполоборота к рассыльному, черноволосому, стройному парню лет двадцати, и отдавал ему приказания.

— Ого! Кого я вижу?! — с кислой улыбкой воскликнул он, оглядывая Амитрано. — Что случилось? Ты пришел уплатить мне долг?

Амитрано попытался улыбнуться, решив не обижаться на его насмешливый тон.

— Долг? Да я как раз ищу человека, который ссудил бы мне хоть немного денег!

— Вот как?! И ты пришел сказать мне об этом?

— Я с утра хожу по городу в поисках помещения, дон Джованни.

Дон Джованни выслушал это сообщение с интересом и напустил на себя неприступный вид. Затем проковылял к креслу, стоявшему у письменного стола, и уселся так, чтобы видеть прохожих на улице.

Амитрано двинулся за ним и стал, прислонившись правым боком к столу.

— Помещение? Зачем тебе оно?

Амитрано уже раскаивался, что зашел к дону Джованни. Внешне он мало изменился, и взгляд его хитрых и злых глаз не располагал к откровенности.

«Гляди-ка! — подумал он, изучая лицо дона Джованни, — морда так и просит кирпича!».

— Я решил переехать сюда со всей семьей.

— Ах, вот как? И говоришь об этом, словно о каком-то пустяковом деле?

Терпение Амитрано было на исходе.

— А как еще мне об этом говорить, дон Джованни? В стихах или переложить слова на музыку?

Наступила минута молчания. Амитрано отвернулся, чтобы скрыть волнение, а дон Джованни задумчиво снимал с пиджака ворсинки.

— Шутка сказать! — вновь заговорил он. — Человек вдруг заявляет: «Мне надоело здесь жить, разобью бивуак в другом месте». Подумал ли ты обо всем хорошенько? — он явно хотел сказать, что решение Амитрано было безрассудным и вполне соответствовало его образу мыслей и действий.

— Вы еще спрашиваете меня об этом! — воскликнул Амитрано.

Ему надоел этот разговор, он чувствовал, как в душе его закипает бешенство. Он смотрел на дона Джованни и думал: «Отхлестать бы тебя по щекам! Вот так: раз, раз!», и он шевелил руками в карманах, прижимал их к бедрам. «Отхлестать всласть! Вот наслаждение!»

Джованни заметил, что перегнул палку, и изменил тон:

— Просто мне так кажется. Значит, ты ищешь помещение?

— Мне нужно по меньшей мере две комнаты для жилья и помещение для мастерской. По возможности неподалеку одно от другого. Вы можете мне что-нибудь посоветовать?

Он задал этот вопрос, вовсе не надеясь на добрый совет. Недаром в старой пословице говорится, что по утру можно судить о том, каким будет день.

И действительно, дон Джованни только пожал плечами, глубже уселся в кресле и издал какой-то нечленораздельный звук. Амитрано взглянул на дверь, собираясь уходить.

— Что ж, будьте здоровы, дон Джованни.

— Подожди минуту, куда ты бежишь? Того и гляди, дождь пойдет.

Однако он беспокоился вовсе не о том, что Амитрано промокнет.

— Мне кажется, то, что ты затеял, — вновь заговорил он, — не так просто. Мы только что пережили кризис, и торговля еще по-настоящему не наладилась. Кроме того, сюда понаехало столько народу, все уверены, что найдут здесь вторую Америку. Прямо нашествие какое-то. Все на это жалуются. Приехали люди, которые ничего не имеют, но готовы на все! Думают, что и здесь можно орудовать мотыгой или выгребать из хлева навоз! Многие не желают этого понять. Помещение! Нужен более жесткий закон! Без дураков! Но говорят, что такой закон вот-вот выйдет.

Он помолчал.

— Но сейчас я не об этом. По-моему, тебе надо еще раз все как следует обдумать и выбрать хотя бы более подходящий момент.

Амитрано готов был взорваться, но сдержался.

— Ну, да. Сегодня умри, а завтра как-нибудь перебьешься! А чем все это время я буду кормить детей? Терпением? Вы забыли уже, уважаемый, что такое нищета.

— Еще бы!

— Тем лучше для вас! До свиданья! Я взвесил все за и против. Другого выхода у меня нет. Будьте здоровы!

Приложив руку к кепке, он направился к выходу.

— Подожди. Иди-ка сюда. — И когда Амитрано подошел, поспешно сказал: — Давай посчитаемся, раз уж ты здесь.

— Посчитаемся? Выбрали же вы подходящий момент! Я бьюсь головой о стену, а вы предлагаете сводить счеты!

И он опять повернул к двери. Но дон Джованни, по-прежнему невозмутимый, знаками подзывал его к себе и кивал головой.

— Разрешите мне уйти! — И Амитрано опять поднес руку к кепке.

— Иди сюда! Я как раз собирался послать тебе заказное письмо.

Это была ложь, но дон Джованни был уверен, что угроза произведет впечатление, и не ошибся.

— Заказные письма здесь не помогут, дорогой дон Джованни. Когда человек уже удавлен, с ним ничего больше сделать нельзя.

Но он понял, что этим ничего не добьется, и переменил тон.

— Вы столько ждали, подождите еще немного. Если бы я мог уплатить деньги, я не просил бы отсрочки.

— Но я хочу только свести счеты!

— Да мы уже давно их свели! Это ведь не счета государственного банка! Если не ошибаюсь, я должен за две партии бархата и за две партии атласа. Счета вы мне прислали.

— А расходы? А проценты за отсрочки?

— Ах, и это тоже? Ну хорошо, в следующий раз! Все равно я сейчас в таком положении, что не могу уплатить вам ни одного чентезимо.

И он снова сделал движение, чтобы уйти. Дон Джованни ничего не сказал, он был теперь уверен, что Амитрано не уйдет, и подозвал рассыльного.

— Получи с него пять лир и купи пять векселей по тысяче лир каждый со сроком платежа не больше четырех месяцев.

— Пять лир?! У меня сейчас считанные чентезимы остались, дон Джованни!

— Ладно, ладно, подпишешь векселя, и с плеч долой!

— Да вы меня свяжете по рукам и ногам! Нет, я не могу больше подписывать векселя. В моем положении, да еще накануне такого важного шага, я не могу подписать вексель даже с годовым сроком уплаты. Делайте что хотите, я не в силах вам помешать. Но своей руки к этим проклятым бумагам не приложу! По крайней мере сейчас.

Дон Джованни перестал разыгрывать спокойствие. Он, отдуваясь, встал и с видом человека, не желающего больше терять время, заявил, что не станет без конца откладывать уплату этого долга.

— Вы думаете, что я хозяин и могу поступать так и этак по собственному усмотрению. А на самом деле у меня есть строжайшее распоряжение. Если хочешь, могу показать письма, которыми меня бомбардирует дирекция, и в особенности в отношении тебя. Приходится каждый месяц упрашивать подождать еще немного, а фирма отвечает, что ей непонятно мое особое отношение к синьору Элиа Амитрано, к клиенту, который в год не покупает и пятой части того, что покупают многие другие.

— Да вы посчитайте все, что я покупал у вас на протяжении многих лет, оказывая честь фирме!

— Так вот, я тебя предупреждаю: если ты не подпишешь, я сегодня же выставлю против тебя вексель на всю сумму долга, включая различные расходы, и дам тебе восемь дней срока. По окончании этого срока я передам дело судебному исполнителю.

Будто кто-то нанес Амитрано сильный удар в живот. Он резко обернулся и взглянул на дона Джованни, сжав челюсти.

— Вот как вырывают кусок изо рта у моих детей!

Но тут же опустил голову. Он сознавал, что выхода у него нет. Он только и мог, что проклинать ту минуту, когда ему вздумалось сюда зайти.

— Слушай, — начал более мягко дон Джованни, — кажется, я уже был достаточно терпелив с тобой, но хочу еще раз показать тебе свою снисходительность. Я знаю тебя много лет как человека честного, хотя не мешало бы немного вправить тебе мозги. Молчи и не начинай все сначала! Повторяю, я должен отчитываться перед фирмой, которую здесь представляю. Она — мой хозяин, и я должен защищать ее интересы. Дай ему денег, чтобы он купил векселя.

Как ни горько было на душе Амитрано, больше он не возражал и вынул из кармана пиджака две монеты.

— Весь мой капитал. Вот куда идут деньги несчастных бедняков! На, возьми и купи пять бумаг, но со сроком уплаты больше четырех месяцев. — Дон Джованни хотел было запротестовать. — Больше четырех месяцев, дон Джованни! Иначе поступайте как угодно, бог с вами! Я не знаю, что станется со мной за эти месяцы. Дайте мне по крайней мере устроиться! — Он повернулся к мальчику, который стоял в нерешительности, ожидая распоряжения хозяина. — Иди, да возвращайся побыстрее. Купи то, что я сказал.

Мальчик пошел, но на пороге дон Джованни остановил его.

— Погоди. Иди сюда! — он протянул руку. — Дай сюда эти пять лир. Кажется, у меня должны быть такие векселя.

Он подошел к письменному столу и, достав из ящика кожаный портфель, отыскал пять нужных векселей. Положив их перед Амитрано, он протянул ему открытую авторучку.

— Вот, подпиши, а потом я заполню их как полагается, без спешки.

Амитрано сделал вид, что не слышит. Он тщательно проверил векселя, заполнил их один за другим с обеих сторон и, подписав, вручил дону Джованни. При этом он не произнес ни слова. Кончив писать, закрыл авторучку и положил ее на стол. Потом поднес руку к кепке и двинулся к двери.

— Итак, я должен поблагодарить и откланяться. Пришел искать милосердия и нашел справедливость.

— Ты вечно из всего делаешь трагедию! — спокойно отвечал дон Джованни, проверяя заполненные векселя и аккуратно складывая их. — Все вы корчите из себя жертвы, преследуемых.

Амитрано был уже на пороге. Он оглянулся, с мгновение смотрел на дона Джованни, затем покачал головой.

— Вы, конечно, всегда правы!

— Я всегда прав, — громко рассмеялся дон Джованни.

Надвинув поглубже кепку ка глаза, Амитрано вышел из конторы.

* * *

— Значит, загораем на солнышке? — спрашивает Лоруссо, стоя перед Амитрано.

— И на солнышке, и при луне! — отвечает тот, чувствуя, что у него руки чешутся.

Лоруссо, не смущаясь, засмеялся и сел на табуретку.

— Кризис нас душит, — говорил он с обычной своей невозмутимостью, будто продолжая только что начатый разговор. — Все на это жалуются. Кризис не кончился, как это казалось. И никому неизвестно, что принесут нам ближайшие месяцы. Перспективы самые мрачные. Урожай был плохой. Никто не хочет платить долгов, а склады забиты товарами.

«К чему он клонит? — спрашивал себя Амитрано, но делал вид, что внимательно слушает. — Пусть болтает, ведь это только вступление».

— Вот я и подумал о тебе, — приступил к делу Лоруссо, — и решил, что ты, пожалуй, можешь поправить свои дела.

— Это в моем-то положении?

— Конечно, если захочешь.

— Еще бы не хотеть! Вы знаете, что я готов на все… — он хотел добавить «лишь бы средства были честными», но удержался. — Говорите, дон Джованни. — Он подумал: «Если он поможет мне достать хоть какую-нибудь работу, я готов уплатить ему двойные комиссионные, ей-ей! Дам даже больше, пусть он и в следующий раз вспомнит обо мне и пришлет клиентов».

Лоруссо встал и еще раз обошел мастерскую, высунулся в дверь и как бы случайно поглядел направо, налево, потом вновь уселся.

— Меняй профессию! — изрекает он и смотрит прямо в глаза Амитрано.

— Менять профессию, мне? Отличная идея! А что я стану делать? — Амитрано выдерживает упорный взгляд дона Джованни и думает: «Хочет предложить мне какую-нибудь подлость, да никак не решится!»

Чтобы Лоруссо легче было высказаться, Амитрано садится рядом на табуретку.

— Открой большой мануфактурный магазин. Солидный. Чтобы производил впечатление. Помещение у тебя есть. Улица подходящая. Состоятельных людей здесь ходит достаточно.

Дон Джованни замолкает и наблюдает за собеседником. Но Амитрано еще не понял, в чем дело, и продолжает созерцать голые стены своей мастерской.

— А дальше что? — спрашивает он скептически.

— В течение года примерно ты торгуешь, а потом вешаешь на магазин замок.

Дон Джованни с шумом поднимается, идет к двери, высовывается на улицу, смотрит направо, налево и опять усаживается на свое место.

Амитрано все это спокойно выдерживает, теперь уже он только притворяется, что не понимает.

— Как это «вешаю замок»? — спрашивает он.

— Вот уж действительно, если бог хочет наказать человека, он отнимает у него разум. Объявляешь себя банкротом! Неужели трудно понять?

Амитрано понимает. Еще бы! Понимает он также и то, что, едва магазин и склады окажутся забиты товарами, товары должны исчезнуть. Но по-прежнему делает вид, что не понимает.

— Легко сказать! А товар?

— Товар ты припрячешь еще до этого, понял? Эх, Амитрано! — Он разводит руками, словно хочет спросить: «Ты что? Вчера родился или дурака валяешь?» — затем продолжает — Ты его спрячешь, ясно? В такое место, где никто не найдет! — Он обеими руками тычет себе в грудь, что должно означать: «Иначе зачем бы я тебе это предлагал?» и заканчивает: —Это тоже нужно тебе объяснять?

— Вы уж извините, — говорит Амитрано, — вы пришли внезапно, застали меня врасплох, и я никак не возьму в толк…

Несколько секунд они молчат.

«Итак, ты решаешься? — спрашивает себя Амитрано. — А что будет потом? Такие дела надо уметь обделывать». И он думает о жене и детях.

— Простите, дон Джованни, а почему вы вспомнили именно обо мне? — спрашивает он после паузы.

Лоруссо раздражен. Отдуваясь и с трудом сдерживаясь, он говорит:

— Почему? Я уже сказал: на тебя можно положиться. Да ты подожди! Я расскажу тебе все подробно, и тогда тебе легче будет решиться. Прежде всего это нетрудно сделать, ничем не рискуя. Товар поставлю тебе я, то есть моя фирма. Другая фирма сразу предоставит тебе кредит, узнав, что я первым оказал доверие. Мы пустим слух, что какая-то родственница твоей жены согласилась дать тебе денег. Я это подтвержу, а мне люди верят. Но, чтобы не слишком подвергать себя опасности, я только скажу: «Да, так говорят». Понял? Мы подадим это в неопределенных тонах, дескать, кто хочет верить, пусть верит, а кто не хочет — как хочет. Тем временем первые партии товара ты пунктуально оплачиваешь. Раз, два — как в аптеке! Но прежде всего ты платишь по старым счетам моей фирмы: деньги для этого я тебе ссужаю. Так будет обстоять дело на первое время. А там и следующие партии товаров не заставят себя ждать. Ты забиваешь ими все помещение здесь, и не только здесь, а затем прекращаешь все платежи и начинаешь сплавлять скопившиеся товары. Дальше ты просишь заключить соглашения на больший срок. Некоторые фирмы, в том числе, скажем, и моя, тебе отказывают, и тогда ты приходишь к банкротству. Но все документы у тебя в порядке, под тебя никто не подкопается. Из-за семейных неприятностей, из-за кризиса ты занизил цены, проторговался. Главное, это — незапятнанная репутация, а ее тебя никто не сможет лишить. Крах — явление повседневное. Оно стало привычным за эти годы. И никого не удивит. Амитрано! Если такое дельце обмозговать как следует, то ты станешь на ноги и обеспечишь себя на всю жизнь. Будешь богачом. Поверь мне! Спустя некоторое время ты начнешь новое дело уже на имя жены, например, или на имя любого подставного лица и извлечешь припрятанный товар. Пустишь как следует пыль в глаза поставщикам, они быстро позабудут, что когда-то уже были обмануты, и поставят тебе все что угодно.

Амитрано хотел его прервать, но тот знаком остановил его.

— Ты вступаешь в товарищество с одним родственником моей жены, который, впрочем, нигде не должен фигурировать, не то через него могут добраться и до меня. Все, что ты припрячешь, вы делите пополам, за вычетом расходов, конечно.

Амитрано почувствовал, что кровь бросилась ему в голову, стучит в висках, руки у него зудели. Он готов был схватить непрошеного гостя и вытолкать его вон, но сдержал себя, вспомнив, что здесь замешаны векселя.

— Дон Джованни, — говорит он с деланной улыбкой, — вы меня знаете. Я таких вещей не умею. Меня сразу схватят за руку.

— Да что ты болтаешь! Столько людей проделывали это не один раз и не два!

— А если это сделаю я, то попаду прямехонько на каторгу. — Он подходит к двери и кивает на казарму карабинеров. — Спасибо, что вспомнили обо мне, но…

— Тогда мы ни о чем таком не говорили! — прерывает его Лоруссо, также с улыбкой. Но его спокойствие только видимость. Он встает и сразу шагает к порогу. — Мы даже и не встречались! Дело твое! — Он неопределенно машет рукой и выходит.

Амитрано не задерживает его. Стоя на пороге, он провожает его взглядом и плюет ему вслед.

X

Снова бегство

Амитрано шел по корсо Кавура, а рядом шагал Марко. Они шли молча, торопливо. Было уже десять утра. Небо заволокло темными тучами, но облака плыли высоко и не предвещали дождя.

На корсо Кавура было очень оживленно. В воздухе чувствовалось что-то необычное. Так по крайней мере казалось мальчику. Время от времени он взглядывал на отца и снова смотрел вперед, чтобы не сбиться с шага, не отстать. Лицо у Амитрано было мрачное; мрачнее, чем тогда, когда они вместе ходили в молочную и Марко стоял около витрины, а потом отец вышел из магазина, и он бежал что было духу к воротам, где должен был ждать рассыльного.

Они дошли до конца корсо. Справа за кинематографом, казалось выраставшим прямо из воды, открывалось море. Сколько событий произошло со дня смерти дедушки! И всего за несколько месяцев: июнь, июль, август… а сейчас уже ноябрь!

В день поминовения усопших Марко пошел на кладбище один. Мать и сестры побывали там утром. Нет, ни к чему ходить на кладбище, особенно со всеми вместе. Простая формальность, которая становится привычной. Образы умерших носят в душе, и тогда с ними можно и надо разговаривать, — разве нужен для этого холмик земли, под которым они покоятся? В этой мысли он укреплялся все больше с каждым днем, что проходил после смерти дедушки. Эта истина была тесно связана со всем тем, что открылось ему за последние четыре-пять месяцев. Прийти к такому заключению было нетрудно, стоило хотя бы последить за отцом, даже сейчас!

Море, расстилавшееся впереди, походило на равнину, залитую расплавленным свинцом. Горизонт словно приблизился, и нельзя было понята, где кончается свинцовое небо и начинается такое же свинцовое море. На тротуарах стояло множество людей, все они смотрели в сторону нового корсо, туда, где было здание префектуры.

Здесь в любую погоду собирались безработные, которые проводили долгие часы, прислонившись к парапету или усевшись на тротуар, и в ожидании часа обеда без конца повторяли друг другу то, что рассказывали накануне, неделю, месяц назад. Когда шел дождь, многие даже не выходили из дому. По крайней мере они сберегали обувь и не мокли понапрасну. Но тот, кому не сиделось дома, отправлялся на набережную и прятался от дождя в надежном укрытии, хотя сырость пронизывала до костей. К безработным подсаживались рыбаки. В такие дни мало кто выходил на промысел в море, рыбаки сидели на берегу и следили за морем и небом в надежда что ветер переменится и разгонит нависшую над городом свинцовую шапку. Правда, они знали, что ветер меняется лишь в определенный час, и потому запасались терпением и выслушивали сетования всех этих людей, у которых уже многие месяцы не было никакой работы и даже надежды получить ее. Но в то утро что-то новое вторглось в их разговоры. Достаточно было взглянуть им в глаза, на выражение их лиц.

Отец и сын шли по противоположной стороне улицы, потом свернули на новое корсо.

— Нельзя ли обойти ее стороной? — спросил Амитрано у сына. Он указал на видневшуюся вдалеке площадь Префектуры, через которую надо было пройти, чтобы попасть в старую часть Бари.

Мальчик пожал плечами и не ответил. Он тоже старался рассмотреть, что там происходит. На площади было много народу, много дам, пожалуй, даже они преобладали здесь. Элегантные, богато одетые, они, казалось, направлялись на какой-то праздник или собирались принять участие в религиозной процессии, словом, в какой-то интересной церемонии, и боялись опоздать.

— Гляди, как они озабочены! — не выдержал отец. Но Марко все еще не понимал, в чем дело. Они обгоняли этих дам. Некоторые были так надушены, что аромат духов долго еще щекотал ноздри.

Наконец метрах в двухстах впереди они увидели темный железный треножник, возвышавшийся посредине площади Префектуры, вокруг которого волновалась толпа.

Марко хотел спросить отца, что это такое, но тот не дал ему времени.

— По какой же улице идти к этому несчастному Джузеппе? — совсем хмуро спросил он.

— Вон по той! — ответил Марко, указывая на улицу справа от Префектуры.

— И надо же было нам угодить сюда именно сейчас!

Чем ближе они подходили к площади, тем громче звучали голоса, но около самого треножника, поддерживающего жертвенную чашу, подвешенную на огромных кольцах, народу было не так уж много.

Время от времени кто-нибудь из толпы — мужчина или женщина — всходил по трем-четырем деревянным ступеням, покрытым дорожкой, и опускал что-то в чашу жертвенника.

— «Золото — родине!» — проворчал отец. — Глупцы, темные люди! Идем отсюда! — сказал он, переходя на другую сторону корсо, где дома были более старинные. — Они вернутся домой и наденут на палец другое кольцо! Полюбуйся на них!

Теперь и Марко стало ясно, что тут происходит. В «День обручального кольца» надо было явиться на площадь Префектуры и пожертвовать свое кольцо родине, то есть дуче, на войну с Абиссинией, в ответ на экономические санкции, предпринятые Лигой Наций, о которых кричали огромные светящиеся буквы на виа Спарано, слепя глаза прохожим, одурманивая их.

Он посмотрел на руку отца. Кольца на ней уже не было, но мальчик понял, что если бы оно и было, отец не бросил бы его в этот громадный жертвенник, у подножия которого стояли в почетном карауле четыре «балилла», четыре «авангардиста» и четыре солдата фашистской милиции.

Чем ближе они подходили к этому месту, тем сильнее становилось возбуждение толпы. Однако многие стояли в стороне и только наблюдали за происходящим. Лица у них были невозмутимые, по ним трудно было понять, доставляло ли им удовольствие это зрелище. Пожалуй, что и доставляло. Ожидающих очереди выполнить свой долг было немного. Они сначала подходили к столу, за которым сидели фашистские главари в парадной форме, записывались у них, получали клочок бумаги в качестве квитанции и железное кольцо взамен своего. Потом всходили на возвышение под ритмичный стук карабинов, которыми им отдавали честь «гвардейцы дуче».

— Золото — родине! — опять проворчал отец. — Вот до чего он нас довел!

Марко невольно оглянулся. Но никто не слышал слов отца. На этой стороне улицы вся стена тоже была увешана лозунгами, призывающими горожан выполнить свой долг итальянцев и фашистов. Лозунги перемежались с изображениями дуче, с его квадратной челюстью и величественным отсутствующим взглядом, сидящего верхом на коне. Подняв глаза, Марко увидел на стене полувыцветшую черную голову. Эта черная голова и голова всадника с квадратной челюстью, несомненно, принадлежали одному и тому же человеку, и мальчик внезапно вспомнил черные силуэты, которые видел несколько лет назад на стенах своего родного городка. Это тоже был дуче!

Несколько лет назад. Да, конечно, это было утром, ранним утром. Часов в восемь, не позже. Солнечные лучи еще не достигли балкона, где мать оставила Марко, закрыв за собой стеклянную дверь, чтобы он не мешал ей убирать комнату.

Он был еще маленький и не доставал до перил, но зато мог смотреть на улицу и на балконы домов напротив. Почти все двери, ведущие на балконы, были раскрыты, а на перилах были развешаны простыни и одеяла.

Ему могло быть лет шесть-семь, и, вероятно, это было воскресным утром, летом, иначе он сидел бы за школьной партой. Ему нравилось стоять на балконе. Отсюда можно было видеть все происходящее на улице. Вскоре он стал разглядывать соседские балконы и внезапно был поражен, увидев на стене противоположного дома черную лысую голову в круглом медальоне. Глаза смотрели сурово и угрожающе. Он был уверен, что еще несколько дней назад этой головы там не было, и стал внимательно ее рассматривать. Он не знал, кого она изображала, и удивился, что она так неожиданно появилась. Мальчик заметил, что под медальоном было что-то написано, и попытался прочесть «dux»[6]. Но не сумел. Он знал буквы «d» и «u», но на третьей букве споткнулся. Посмотрел сквозь балконную дверь, чтобы позвать маму и показать ей эту странную голову, но стекла отсвечивали и он ничего не увидел. Тогда он опять стал смотреть на прохожих. Но глаза его то и дело устремлялись к изображенной на стене голове. Он не хотел себе признаться, что этот взгляд, который, казалось, был направлен прямо на него, внушал ему страх, и все же не мог его долго выдержать, опускал глаза на надпись и останавливался, прочтя только «du».

Немного погодя он заметил, что по обеим сторонам ворот на высоте человеческого роста были нарисованы точно такие же головы и с той же надписью. Еще вчера их не было — он готов был поклясться! Он спрашивал себя, когда их успели нарисовать, как сделали такими похожими одна на другую и кого все они должны изображать. Он никогда не видел никого, кто напоминал бы этого человека.

Он стал присматриваться к фасадам домов. Чуть подальше, между двумя балконами, он заметил еще одну такую же голову, потом еще. Принялся считать. Одна, две, три, четыре — он вытягивал шею, ухватившись за перила, стараясь увидеть их все. Вон там еще одна, и еще — пять, шесть. Он считал вслух и уже не боялся этой головы, нарисованной черной краской, но все же старался побыстрее отвести от нее взгляд.

Мать открыла балконную дверь и велела ему идти в комнату, но он не двинулся с места и показал ей нарисованную на стене голову. Она крепко схватила его за руку и с силой втащила в комнату.

— Что ты там разглядываешь?! — кричала она, закрывая за собой дверь.

— А что? Кто это такой? — спрашивал он. — Еще вчера ничего не было.

— Не твое дело. Они всегда там были.

Мальчик промолчал, но он был уверен, что мать говорит неправду. Они вошли в кухню. Мельком взглянув, в порядке ли его одежда, мать велела ему идти в мастерскую к отцу.

Он быстро сбежал по лестнице, но, выйдя на улицу и завернув за угол, решил поближе взглянуть на головы у ворот. Они были совершенно одинаковые, нарисованные черными чернилами, глаза — грязно-белые просветы фасада дома — смотрели все же очень внушительно, вселяя страх. Внизу было написано все то же коротенькое слово, которое ему никак не удавалось прочесть целиком.

Минуту спустя он инстинктивно обернулся и взглянул на свой балкон. Мать, наполовину скрытая дверью, жестом показала, что ожидает его по возвращении домой. Он понял, что сделал что-то недозволенное, опустил голову и бросился бежать к мастерской.

Против обыкновения он застал отца не за работой, тот сидел с двумя мужчинами, которых Марко никогда прежде не видел. Войдя, он взглянул на отца, потом на этих двух уже пожилых людей.

— Вот мой сын, — сказал отец, — один из пятерых. Старший.

Посетители едва взглянули на него, но изобразили на лице улыбку. Немного поколебавшись, отец сказал:

— Побудь около мастерской и не входи, пока я тебя не позову.

Марко был очень озадачен этим распоряжением. Опустив голову, он вышел. Он встал около входа в мастерскую так, что, глядя на улицу, мог слышать, о чем говорит отец. Правда, всего он не улавливал, потому что временами отец говорил совсем тихо, и вовсе не слышал того, что отвечали те двое, обращавшиеся к отцу на «ты».

— После полуночи… — рассказывал отец. — Нет, пожалуй, в час. Их было несколько человек. На улицу падал свет… Нет, было уже темно… С лестницами. Я слышал шум. Может, это те же самые… Наверное, они забрали его немного раньше. Сегодня в шесть утра мне сказала об этом его жена. Нет, она к нам не заходила. Я только открыл балкон, поглядел и сразу все понял. Посмотрел на их окно и увидел, что за ним прячется его жена. Она знаками объяснила мне, что ее избили, а его увели с собой.

Двое что-то спросили, и отец ответил:

— Нет, особого шума не было: слышался смех, разговоры. Я хотел было спуститься, но жена принялась плакать. Мастро Паоло дежурил на таможне… Ведь у меня пятеро детей! Да и что здесь поделаешь?..

Его опять о чем-то спросили.

— Да, как дона Микелино, — ответил отец.

Дон Микелино?! Мальчик помнил его. Уже несколько месяцев его не было видно. Он тоже жил неподалеку от них. От черной, всегда опрятной сутаны фигура его казалась еще более тощей, а большие глаза и костлявый чисто выбритый подбородок становились особенно заметны. По вечерам он иногда приходил к отцу с кем-нибудь из своих друзей. Мать говорила, что монсеньер архиепископ запретил ему служить мессу в церкви. Может, это просто была зависть какого-нибудь другого священника. Дон Микеле по-прежнему жил в мрачной и тесной комнатке вместе со своей служанкой и продолжал носить сутану и шляпу священника.

Дои Микеле был большим другом отца и мастро Паоло, но, когда они собирались вместе и начинали свои разговоры, мать отсылала спать и Марко и всех его братьев. На кухню доносились только отдельные слова.

— Его отправили в… — сказал один из мужчин. Марко не понял, куда именно.

Он услышал, что они встают.

— Если будешь в Мольфетте, заглядывай к нам.

Они попрощались и вышли. Один пошел направо, другой — налево. Марко вернулся в мастерскую. Отец уже засучивал рукава, собираясь приступить к работе. На сына он даже не взглянул. Вот так же и сейчас он торопливо шагает, глядя в землю.

— Свернем сюда! — вдруг сказал отец, кивнув на какую-то улицу. Но тут же переменил намерение и вернулся назад.

— Еще полсотни метров… и мы будем уверены, что идем правильно. Ты смотри повнимательней. Запоминай улицы. Мы уже опаздываем. А ведь теперь все зависит от него. — И он опять надолго замолчал.

Где взять силы выносить муки нищеты, страдать от мысли, что тебя вот-вот вышвырнут из дому, и спокойно наблюдать зрелище, развертывающееся перед твоими глазами в какой-нибудь сотне метров? Где взять силы подавить в себе ненависть, когда отвращение и злоба охватывают тебя? Кажется, все на свете вокруг тебя ликует, все против тебя, и ты один из немногих, кому непонятна эта радость, кто мешает ей, кто не участвует в борьбе против «демократическо-плутократическо-масонского» мира? Чувствуешь себя одиноким, хотя знаешь, что на свете немало людей, имеющих такие же убеждения, как у тебя, людей, которые ежедневно и ежечасно страдают так же, как ты!

Ведь достаточно заглянуть в глаза безработным на набережной. Эти невидящие глаза смотрят на все вокруг, они красноречиво говорят о накопившейся ненависти и затаенном страдании. А глаза тех, кто стоит поодаль от треножника — этого спасителя родины, — они ищут взгляд, в котором могли бы прочесть те же мысли! Одни фашисты, чины фашистской милиции в парадной форме, уверены и в сегодняшнем и в завтрашнем дне. Они пользуются привилегиями за свои заслуги, вера в идею сочетается с возможностью имеющимися средствами уничтожить всех инакомыслящих.

«Если бы вдруг я вышел и сказал, что вечером ни у меня, ни у моих семерых детей не будет даже пристанища!»

Он горько рассмеялся. С таким же успехом он мог бы жаловаться господу богу на то, что тот послал дождь на три четверти поля, оставив сухой последнюю его четверть.

А на стенах узких улочек, по которым они теперь шли, всюду красовались изречения дуче:

«Экономическим санкциям мы противопоставим нашу дисциплинированность… На военные санкции ответим военными мерами. На военные действия ответим военными действиями. Пусть никто не рассчитывает поставить нас на колени без самой ожесточенной борьбы».

Мобилизация духа с помощью слов, которые сотни итальянцев впитывают в себя через жерла репродукторов, глотают со страниц газет. И теперь еще были люди, которые с интересом читали их, но ни в умах, ни в сердцах людей читать нельзя!

«Мы не свернем с нашего пути!»

Этот новый призыв был брошен в толпу, собравшуюся на площади Венеции 8 сентября, которое стало еще одним роковым днем.

Двадцать тысяч римских авангардистов маршировали по виа Имперо! А солдаты фашистской милиции и волонтеры отправлялись на войну в Африку.

«Вот слова, которых вы ждете в этот день: мы не свернем с нашего пути!»

Это был действительно жаркий день и потому, что стоял знойный римский сентябрь, и потому, что парадная форма, марши и воинственные речи вновь разжигали пыл у тех, кто верил в свою «особую миссию» в мире.

Так почему же не смириться? Почему не подчиниться? Тому, кто вовремя сумеет удержаться, даже на дне колодца, легче как-нибудь уцелеть.

Нет! В Милан! В этом огромном городе, правда, нетрудно затеряться, но зато возможностей найти работу там неизмеримо больше. Старшему сыну уже четырнадцать лет, Паоло — тринадцать, дочери — двенадцать, все вместе они что-нибудь да найдут. Лишь бы Джузеппе сдержал свое слово. Лишь бы одолжил ему обещанные пять тысяч лир. Этот совершенно чужой, взбалмошный, но в глубине души честный человек сказал ему:

— Хорошо, я понял. Приходи ко мне, и я тебе дам денег.

А он даже ничего не просил у него. Просто сказал, чтобы кому-нибудь излить душу, и глядел на Ассунту, которая казалась воплощением страдания.

— Когда у тебя будут деньги, ты мне вернешь. А не то мне отдадут твои сыновья когда-нибудь.

Теперь Амитрано не сомневался: у Джузеппе не только золотые руки, но и сердце золотое! Его мать всегда говорила это. Ассунта же сказала:

— Обязательно найдется какая-нибудь добрая душа, которая посочувствует несчастным беднякам.

Бегство, самое настоящее бегство! Вот уж, действительно, знаешь, где родился, да не ведаешь, где помрешь!

В три часа дня Амитрано проводил всех из дому, запер дверь и поручил Джузеппе отдать ключ домовладельцу. В вагоне третьего класса они заняли целиком два купе. На сетки и под скамьи рассовали четыре свернутых тюфяка, четыре чемодана, разобранную и упакованную швейную машину «Зингер» и большой ящик с инструментами Амитрано.

Купе были длинные, открытые, с деревянными скамейками, и пассажиры с интересом наблюдали за семейством Амитрано, когда оно садилось в вагон. Кто-то помог влезть Ассунте и ее четырехлетней дочке. Кто-то подсобил Амитрано втащить в купе вещи. Подошел кондуктор и внимательно посмотрел на них. Потом потребовал багажный билет.

— Это ручной багаж, — коротко отрезал Амитрано, продолжая грузить вещи.

— Все это вот? — кондуктор покачал головой и велел Амитрано поторапливаться.

Наконец Амитрано влез в вагон, пересчитал членов своего семейства: шестеро детей и жена. Указал каждому его место, дети расселись по скамьям. Он с Ассунтой, малышкой в корзине, где она, впрочем, уже с трудом помещалась, и еще одним ребенком заняли первое купе. Рядом, во втором купе, разместились четверо старших ребят.

Поезд тронулся. Никто не сказал «прощай» городу, который они покидали. Даже Ассунта, каждую среду в любую погоду ходившая на поклон к святому Николаю, покровителю Бари. Она только тихо плакала, крепко сжав губы, чтобы не услышали другие пассажиры. Амитрано бросал на нее взгляд и сразу же отводил глаза. Он принимался пересчитывать багаж, потом смотрел на детей, пересчитывал их тоже. Говорил несколько ободряющих слов жене и опять пересчитывал вещи. Одно, два, три, четыре… и так до десяти.

Весь их «дом» уместился в этих десяти местах багажа. Здесь было все самое необходимое для обзаведения хозяйством. В тюфяки были закатаны простыни и подушки, а тюфяки завернуты в дырявые, расползающиеся одеяла. Все это было тщательно перевязано веревками.

Они опять перебирались в более крупный город.

В Милан, где, как сказал Амитрано две недели назад, вернувшись из «разведывательной поездки», каждый желающий находит себе настоящую работу.

За две недели весь их домашний скарб был еще раз пересмотрен и все, что можно было продать, продано.

— В Милане мы постепенно обзаведемся всем заново, — говорил Амитрано жене. Он забыл, что почти то же самое, но с еще большей уверенностью, говорил меньше года назад.

Поезд мчался вперед. Время от времени Амитрано внимательно поглядывал на детей, взглядом спрашивая, не нужно ли им чего. Они пожимали плечами и поспешно отворачивались. Они чувствовали себя жалкими, побитыми собачонками, и не потому, что им приходилось молчать, — они знали, что так нужно, — но каждый из них ощущал, что кончился еще один период их жизни.

— Далеко едете? — спросил какой-то пассажир у Амитрано, посмотрев на верхние полки и убедившись, что оттуда ничего не свалится ему на голову.

— В Милан, — Амитрано взглянул на пассажира и, как бы подтверждая свои слова, несколько раз кивнул головой. Разве не понятно было, что они едут далеко? Ведь он видел, как все они молча сидят на скамьях и озираются по сторонам. Разве не угадал он этого по его глазам и глазам жены?

— Да… Надо быть смелыми людьми, — сказал пассажир и оглядел их всех, одного за другим, посмотрел и на их вещи.

— Отчаяние! — отвечал Амитрано. — Голод! Семь ртов. Один уже в Милане. Он ездил со мной две недели назад и сразу же нашел себе работу. Рассыльным в сапожной мастерской. Что ж делать? Здесь мы умирали с голоду. Что может тут сделать отец семейства? Один-одинешенек. А в Милане хватит работы для всех. Было бы желание. А у нас оно есть. — Он посмотрел на жену, потом на всех детей по очереди.

Пассажир кивнул головой и больше ничего не спрашивал. Но порой он поглядывал на них, словно хотел понять, что за желание работать может быть у этих детей, из которых младшему четыре года, а старшему — четырнадцать.

Амитрано его понял.

— Пока что будут работать старшие, — сказал он, указывая на Марко и двух дочерей. — Так что, кроме моей получки, будут еще две или три в конце каждой недели. Они хотя бы перестанут быть обузой для семьи. Позже, один за другим, начнут работать и остальные.

Пассажир сошел в Фодже и пожелал им удачи. Амитрано кивнул головой и замкнулся в молчании. Он изредка поглядывал на детей, на жену, на багаж, но не произносил ни слова.

Ассунта присматривала за детьми, то и дело спрашивая, не нужно ли им чего-нибудь. Сначала дети ото всего отказывались, но потом стали робко проситься в уборную, хотели поглядеть в окно. На холод и голод они не жаловались. Только часто позевывали, в животе у них урчало, и они крепко сжимали ножонки, подсунув руки под колени. Около часа дня каждый из ребятишек съел по два сырка «моццарелла». То была последняя кража, совершенная Амитрано сразу же по возвращении от Джузеппе.

— Это в последний раз. А теперь пусть мне отрубят руки, если я совершу что-нибудь подобное!

Такое же обещание он дал себе, когда вынимал булавку из провода у электросчетчика. Определенный этап его жизни закончился, и теперь в поезде, хотя его ближайшее будущее и будущее всей семьи таилось во мраке, он думал, что открывает новую страницу. Какой страх испытывал он все эти последние месяцы! Пусть быстрее мчится поезд, пусть увозит их подальше отсюда! Ему казалось, что сила, сила, которую он ощущал в себе, когда жил в родном краю, возвращается к нему. Пусть жизнь его опять будет полна борьбы, но что-то ведь может в ней измениться! В Милане жизнь рабочих и ремесленников была более человеческой. Он убедился в этом две недели назад. Там люди чувствовали себя братьями, даже не зная друг друга. Это было заметно по тому, как миланцы разговаривали между собой, по их уверенности в том, что именно они — движущая сила итальянской промышленности.

Он почувствовал среди них дух солидарности и жажду справедливости, которые всегда владели им. Не причинять никому зла, но и от других не терпеть обид. Немало было среди миланцев людей, всеми силами противившихся фашизму. На Юге, в его родных краях, все застыло, замерло, в том числе и борьба против насилия. Врожденный фатализм превращал южанина в послушный хозяину, начальнику, каждому, кто командовал, автомат. Этот фатализм выдавали за вековую мудрость, за благоразумие, унаследованное внуками от дедов. Вот почему они подчинялись всему, что навязывали им, утверждая, что это божественный промысел, неизбежная кара, которые в конце концов породят благо, пусть не скоро, пусть даже на том свете.

А если подумать о диктатуре, о фашизме, о его главаре? Фашисты на Юге появились не сами по себе, не как следствие идеи, созревшей на девственной почве. Их взрастили местные воротилы, которые и прежде совершали насилия над людьми во имя своих интересов. И южане склонили головы, не противясь новому порядку, в наивной надежде, что наконец-то настанет эра процветания, изобилия или хотя бы постоянного заработка.

И все же зародился фашизм на Севере, в том самом Милане, где впоследствии происходили наиболее ожесточенные стычки, массовые забастовки, где были совершены первые покушения.

После всего того, что он видел на площади Префектуры, когда он почувствовал в себе ожесточение волка, готового на все, чтобы защитить и уберечь от гибели свое потомство, этот день, 18 декабря, стал для него одним из тех дней, которые он не забудет до самой могилы.

Он заметил, что детям холодно. Ни у кого из них не было пальто. Он шел на риск, он вез с собой всех своих детей. Но — он читал это в их взгляде — перед глазами их был его пример, пример жены, да и сама жизнь, — все это заставило детей повзрослеть до срока. Когда-нибудь они спросят с других людей за свое погубленное детство и отрочество. А это уже будет шагом вперед, будет означать, что они не станут повторять, как автомат: «Так точно, ваша милость», «Никак нет, ваша милость». И они поймут все, что отец делал для них, вплоть до сегодняшнего дня, и оправдают его. Жизнь — это чередование хороших и дурных поступков. Однако все зависит от точки зрения, с которой эти поступки рассматривать.

У Паоло уже была работа. Правда, он поступил всего лишь рассыльным, но в Милане рассыльный может стать кем угодно. Было бы желание!

Желание — это страшное слово, — которое в самые тяжелые моменты жизни служило ему щитом, знаменем, оружием! Теперь, чтобы пробиться, его сыновьям достаточно обладать хотя бы частицей того желания, которое он пытался в них пробудить; теперь они уже вступили на новый путь. Завтра утром должна начаться новая жизнь еще для одной семьи, бежавшей с породившей ее земли, в которой теперь остался лежать только дедушка Паоло, первый и единственный друг этих детей и самого Амитрано.

Незадолго до полуночи Амитрано передал жене кошелку. Каждый из ребят получил по большому ломтю хлеба с сыром. Они откусывали по кусочку и глядели друг на друга: между ними шло молчаливое соревнование — кому удастся подольше растянуть удовольствие. А за окном вагона становилось все темнее, как ни протирали они ручонками запотевшие стекла.

От своего куска Амитрано едва отщипнул. Ассунта даже не притронулась к хлебу. Сидя один против другого, они поглядывали на детей, потом глаза их встречались и говорили:

«Не бойся, вот увидишь, на этот раз все будет хорошо!»

Сан-Микеле ди Пагано,

1958–1960 гг.

Послесловие

Это один из тех романов, которые, казалось бы, не слишком нуждаются в предисловии, а тем более в послесловии. В нем все ясно и все очень просто. Прежде всего просто. Но именно о простоте «Заплесневелого хлеба» хотелось бы сказать несколько слов. В романе Нино Палумбо простота — самое главное. Она в нем преднамеренна и эстетически осознана. Это не поза, а позиция автора. Это позиция Нино Палумбо по отношению к действительности, которую он изображает. И это позиция, занятая им в борьбе, которая в различных, порой еще скрытых формах ведется в литературе сегодняшней Италии.

О простоте Нино Палумбо говорили почти все писавшие о нем итальянские критики. Чаще всего они говорили о простоте языка и стиля. Но простота Нино Палумбо не сводится к одной лишь простоте литературной формы. Известный итальянский критик — коммунист Гастоне Манакорда писал в журнале «Контампоранео»: «То, о чем рассказывается в „Заплесневелом хлебе“, страшно просто и страшно правдиво». Простота «Заплесневелого хлеба» от простоты жизни. Простота эта, действительно, устрашающая. Однако Нино Палумбо стремится не запугать, а убедить своего читателя. И убедить его не как проповедник, а как художник. Напомню эпиграф, предпосланный первой части романа: «Убедить человека может только жизнь, а не убеждение, и главное несчастья». Для всего романа эпиграф этот имеет значение идейной и эстетической программы.

Представлять Нино Палумбо читателю нет, как мне кажется, никакой надобности. Для советского читателя он уже в какой-то мере знакомый писатель. В Советском Союзе были переведены роман «Налоговый инспектор» и несколько его рассказов. В послесловии к «Заплесневелому хлебу» мне хотелось бы коснуться прежде всего того нового, что принес с собой этот внешне столь незамысловатый роман в творчество Нино Палумбо и во всю современную прогрессивную итальянскую литературу, в которой Палумбо, по единодушному признанию критики, занимает теперь заметное место.

«Заплесневелый хлеб» — третье крупное произведение Нино Палумбо. Кроме уже знакомого читателю «Налогового инспектора», «Заплесневелому хлебу» предшествовал интересный роман «Газета». Примыкая в своей проблематике и в методе изображения действительности к роману «Газета» и еще больше к «Налоговому инспектору», «Заплесневелый хлеб» в то же время продолжает и развивает лучшие стороны и тенденции того и другого романа. Он — новый шаг в творчестве Палумбо. Творческие искания этого писателя направлены на историческое осознание той действительности, которая его окружает. Именно это характеризует Нино Палумбо как одного из видных реалистов в сегодняшней итальянской литературе.

До недавнего времени мы говорили главным образом об итальянском неореализме. В последние годы неореализм — и в итальянской литературе и в итальянском кино — пережил глубокий кризис. В настоящее время «в чистом виде» неореализм уже почти не встречается. Но реализм в итальянской литературе продолжает жить и развиваться. В нем наметились новые тенденции. Одни из них проявились в последних романах Альберто Моравиа и Карло Кассола. Другие характерны для той части современной прогрессивной литературы Италии, к которой может быть отнесен роман «Заплесневелый хлеб».

Как почти все современные итальянские писатели-реалисты, Нино Палумбо вышел из неореализма. Неореализм для него был исторически необходимой и хорошей школой. Нино Палумбо не просто преодолел его: в отличие от многих современных итальянских писателей автор «Заплесневелого хлеба» сохранил верность его лучшим завоеваниям и заветам. И не только гуманистическим и реалистическим требованиям неореализма изображать жизнь и так называемого простого человека в их подчеркнуто прозаической будничности, но и той сознательной социальной и демократической целенаправленности, которая всегда отличала в итальянском неореализме лучшие произведения Иовине, Вигано, Пратолини и ранние романы Кассолы. Как художник-реалист, Палумбо осуждает теперь не только нелепые крайности абстракционизма (статья «Живописец» в газете «Коррьере меридионале», 1962, март), но и весьма решительно отвергает стремление некоторых современных «левых» деятелей культуры «освободить» писателя от его общественного долга (статья «Мнимая социальность» в газете «Лаворо нуово», 1962, март). «В основе моей работы, — говорит Палумбо, — всегда лежит ясная цель. Искусство для искусства меня не интересует. Я верю в искусство как в общественную обязанность и, следовательно, в идейную литературу. Потому что идейное, „завербованное“ искусство означает новый взгляд на мир и включает в себя мораль и четко определенную идеологию».

Это не только декларация, но это также идейно осознанная эстетическая программа. В романе «Заплесневелый хлеб» она получила известную художественную реализацию. Это одна из причин, почему он стал шагом вперед в творчестве Нино Палумбо.

На первый взгляд может показаться, что в «Заплесневелом хлебе» ставятся те же самые проблемы, что и в предшествующих, неореалистических романах Палумбо. Действительно, Нино Палумбо рассказывает здесь о том, о чем нередко рассказывали неореалисты: о беспросветной нужде итальянского труженика, о поисках работы, о мучительной борьбе за кусок хлеба и о стремлении «маленького», но нравственно здорового человека отстоять свое человеческое достоинство в обществе, которое враждебно ему и которое нередко толкает его на преступление. Однако, введя в свой роман, казалось бы, традиционно неореалистические темы и мотивы, Нино Палумбо дал им новое и, я бы сказал, отнюдь не неореалистическое решение. Этому способствовал новый — во всяком случае в творчестве Палумбо — герой, и этому же в не меньшей степени содействовал характер взаимосвязей, существующих в «Заплесневелом хлебе» между героями и окружающим их миром.

Мир, в котором живут герои «Заплесневелого хлеба» описан детально, подробно и, пожалуй, даже чрезмерно скрупулезно. Иногда автору изменяет чувство меры, и он задерживает внимание читателя на таких чисто внешних подробностях, которые лишь утомляют и рассеивают внимание. В этом определенный недостаток романа: это в нем от натурализма. Но в целом «Заплесневелый хлеб» роман не натуралистический. Для его лучших страниц — и в этом существенное отличие Нино Палумбо и от натуралистов и от многих классических реалистов XIX века, с которыми его нередко сближают, — характерно постоянное присутствие реального человеческого «я», но не независимого от действительности, данного не как автономный, модернистский «поток сознания», а в тесной связи с ней, как определенное восприятие и осознание действительности, осуществляемое его героями — Амитрано, Марко и старым мастро Паоло.

Действительность отражается в сознании героев, определяя их поступки, а внутренний мир героев в свою очередь отражается в действительности, «очеловечивая» ее и наделяя ее своим теплом. Благодаря этому герои и среда приобретают в романе Палумбо не только зрительно ощутимую художественную реальность, но и социально-историческую конкретность, которой так часто не хватало произведениям итальянского неореализма. В «Заплесневелом хлебе» появляется историческая перспектива, отсутствовавшая в «Газете» и даже в «Налоговом инспекторе». Уже «Налоговый инспектор» был романом остро социальным. «Заплесневелый хлеб» — роман не просто социальный, в нем явственно проступают черты романа социально-исторического. В этом его принципиальная новизна. На этом мне хотелось бы остановиться подробнее.

Время действия романа «Заплесневелый хлеб», как помнит читатель, 1934–1935 годы. Это годы фашизма. Место действия — Южная Италия, Апулия; в первой части романа — маленький и старый приморский городок Трани (он упоминается еще в «Декамероне» Боккаччо), во второй — Бари, один из крупнейших промышленных и культурных центров Южной Италии.

Время и место действия выбраны Нино Палумбо, как мне кажется, не случайно.

Нино Палумбо родился в Трани. В этом маленьком городке, так выпукло описанном в «Заплесневелом хлебе», прошло его детстве. Воспоминания детства и личный опыт писателя, несомненно, наложили своеобразный отпечаток на весь роман, особенно на его первые главы. Однако перенести действие своего последнего романа в Южную Италию Нино Палумбо заставили не одни лишь детские воспоминания. В романе «Заплесневелый хлеб» Нино Палумбо коснулся одной из важнейших национально-исторических проблем современной Италии — проблемы Юга.

С конца XIX века проблема Юга делается одной из основных тем итальянского реализма. О Южной Италии писали веристы — Верга, Капуана, Ди Джакомо; потом — Луиджи Пиранделло, Коррадо Альваро; наконец — Карло Леви и многие неореалисты. Веристы, а вслед за ними и неореалисты искали на Юге простого и цельного человека. В этом была их сила, и в этом же была их слабость. Изображая рыбаков Сицилии, пастухов Калабрии и крестьян Лукании, Верга, Альваро и Леви (в романе «Христос остановился в Эболи») видели в них угнетенного, задавленного современным государством и обществом человека, примитивно-простого, как им казалось, «естественного», не затронутого уродством буржуазной цивилизации. Поэтому в их произведениях наряду с социальной критикой была сильна стихия биологического, животного начала (особенно сильна она была у Верги), поэтому не только Верге и Пиранделло, но и отдельным неореалистам был присущ исторический пессимизм, сочетающийся у Коррадо Альваро и раннего Леви со своеобразной поэтизацией первобытно-патриархального состояния и непроходимого идиотизма деревенской жизни. Итальянские романы на южную тему нередко подменяли проблему Юга тем типичным для буржуазной идеологии «мифом о Юге», о котором в свое время писал Грамши. Согласно этому мифу, «Юг является свинцовой гирей, препятствующей более быстрому общественному развитию Италии; по велению судьбы жители Юга являются существами, биологически низшими, полуварварами или настоящими варварами. В отсталости Юга виновен не капитализм или какая-нибудь иная историческая причина, а природа, создавшая южан ленивыми и неспособными людьми, преступниками, варварами…»[7]

В краткой справке от автора, помещенной в итальянском издании «Заплесневелого хлеба», Нино Палумбо тоже говорит о Юге как о своего рода «мифической стране». Для него Апулия — «мифическая страна скорби». Да и главный герой романа Амитрано как будто говорит о «врожденном фатализме», который «превращал южанина в послушный хозяину, начальнику, каждому, кто командовал, автомат». Но ведь и Амитрано также южанин. А между тем, как уже мог убедиться читатель, он весьма активен и не намерен ждать блага только на том свете. В конце романа Амитрано уезжает из Апулии, потому что на Юге «все застыло, замерло, в том числе и борьба против насилия». В «Заплесневелом хлебе» Нино Палумбо не только поднимается над миросозерцанием своего героя, но и определенным образом пытается поднять его до своей точки зрения на мир, на человека и на окружающую его социальную действительность. «Заплесневелый хлеб» — это по сути дела роман о постепенном формировании исторического сознания у простого, но отнюдь не примитивного человека Юга, у Амитрано и отчасти у его сына Марко.

Отнеся время действия романа «Заплесневелый хлеб» к 1934–1935 годам, Нино Палумбо вовсе не бежит от современности в историю. Фашизм для него — прошлое, но то прошлое, в которое уходят исторические корни настоящего. В своем последнем романе Нино Палумбо как бы стремится определить не только место, но и время, с которого начинает для него развиваться современная история. Герой романа Амитрано сознает, что зашел в тупик, и мучительно ищет из него выхода. У Амитрано нет работы, бездна долгов и никакой возможности с ними расплатиться. Над ним и над всей его семьей нависла трагедия.

Героями предыдущих романов Нино Палумбо были мелкие чиновники, Амитрано — ремесленник. Сам он, особенно в первой части романа, иногда пытается отделить себя от крестьян, рыбаков и рабочих, но автор «Заплесневелого хлеба» этого не делает. Трагедия Амитрано с первых же страниц изображается Палумбо — и иногда даже в подчеркнуто-исторических терминах — как экономическая, социальная и политическая трагедия всего трудящегося населения Южной Италии.

Несмотря на торжественные обещания Муссолини — о них с горькой иронией вспоминает в первой главе Амитрано — фашизм не только не разрешил проблемы Юга, но еще больше увеличил царящую в Южной Италии нищету и безработицу. Единственное «разрешение» южного вопроса Муссолини видел в политике империалистической экспансии. В агрессивных замыслах итальянского фашизма Южной Италии была отведена роль поставщика «добровольцев» для африканских походов. 1934–1935 годы — это именно то время, когда все обострившиеся в период фашизма противоречия вылились в глубочайший экономический и политический кризис, приведший через несколько лет к краху фашистской Италии. Трагедия семьи Амитрано таким образом как бы совпадает с началом национальной трагедии всего итальянского народа. В 1935 году Муссолини начал грабительскую войну против Абиссинии.

Однако Нино Палумбо не ограничивается тем, что устанавливает определенное соответствие во времени между трагедией Амитрано и трагедией всего итальянского народа: в романе «Заплесневелый хлеб» на примере внешне простой и, казалось бы, такой незамысловатой истории семьи Амитрано он пытается определить, на каких путях итальянский народ искал выхода из национальной катастрофы, в которую был ввергнут фашизмом.

Главный герой «Заплесневелого хлеба» многими своими чертами напоминает героев предшествующих романов Палумбо. Так же, как они, Амитрано — простой труженик, и так же, как им, ему внутренне присуще высоко человеческое сознание нравственного долга по отношению к окружающему его миру. О Доменико Кесса, герое романа «Газета», Палумбо писал: «Он вырос с мыслью о том, что человек рожден только для того, чтобы трудиться и чтобы быть полезным себе и остальным людям». Амитрано — во всяком случае в первой части романа — думает почти так же. Все его помыслы и стремления сосредоточены на работе. Он думает прежде всего о будущем собственных детей. Но вместе с тем он убежден также и в том, что «ум — это дух, обращенный к добру, и что проявляется он в благородных поступках, преследующих благо ближнего, а не только собственную выгоду». Подобно Доменико Кесса, Амитрано — и опять-таки главным образом в первой части романа — склонен делить всех людей на две категории: на таких же честных тружеников, как он сам, и на «хитрых мошенников», паразитов, которым, по его словам, ум заменяют ловкость и понимание собственной выгоды. Однако в «Заплесневелом хлебе» такое разделение на «добрых» и «злых» уже не носит того несколько отвлеченного этического характера, который оно имело в «Газете» и даже в «Налоговом инспекторе». Амитрано в конце концов приходит к выводу, что честные труженики всегда оказываются угнетены паразитами вроде дона Фарины или Джованни Лоруссо не просто потому, что те — ловкие мошенники и черствые эгоисты, а потому, что на их стороне буржуазное общество, которое «во имя политических принципов и религиозных догм создает вакуум вокруг того, кто не хочет подчиниться царящей в этом обществе алчности».

Такого рода пустота создается вокруг Амитрано. Однако она не засасывает его, как Доменико Кесса и Силио Транифило. И не засасывает его именно потому, что по отношению к враждебному человеку обществу Амитрано занимает значительно более действенную позицию, чем герои «Газеты» и «Налогового инспектора». В лице Амитрано в творчество Палумбо входит не только внутренне цельный, но и сильный человек, которого так недоставало большинству итальянских неореалистов.

Никаких героических подвигов Амитрано, как известно, не совершает. Внутренняя сила его проявляется прежде всего в твердой вере в лучшее будущее для своих детей и в непреоборимом желании бороться за это будущее.

Сперва вера Амитрано питается уверенностью в том, что он может сам, собственными руками обеспечить материальное благосостояние своей семьи. Он считает даже, что это не так уж сложно. Надо только хотеть работать, говорит он. Поэтому он снимает обойную мастерскую в Трани. Однако заказчиков у Амитрано с годами становится все меньше, и в 1934 году его постигает участь большинства мелких ремесленников Юга: он разоряется. Но воля его не сломлена. Он предпринимает то, что всеми окружающими его людьми воспринимается не просто как исключительно смелый поступок, но чуть ли не как своего рода героизм: Амитрано оставляет родной город, дом, бросает почти все, что он имеет, и без гроша в кармане уезжает в Бари, чтобы открыть там новую мастерскую. Он все еще верит, что своими руками сумеет обеспечить лучшее будущее для своих детей. Но в Бари, где все противоречия буржуазного общества носят более острый и более обнаженный характер, чем в захолустном Трани, Амитрано постигают новые горькие разочарования. Никакой работы в Бари Амитрано не находит. Его семья все глубже погружается в мрачную и тягостную нищету. Она в буквальном смысле питается черствыми крохами заплесневелого хлеба с барского стола. А сам Амитрано, чтобы спасти своих детей от голодной смерти, вынужден пойти на мелкое жульничество, на прямое воровство. Все его попытки найти себе место во враждебном ему обществе заканчиваются полным крахом. Однако — и здесь существенное отличие «Заплесневелого хлеба» от предыдущих романов Палумбо — это не влечет за собой ни физической, ни нравственной гибели Амитрано. В конце романа Амитрано решается еще на один смелый шаг. Он оставляет Бари и со всей семьей уезжает на Север, в Милан. Он по-прежнему мужествен и по-прежнему верит в будущее. Роман заканчивается словами, полными веры: «вот увидишь, на этот раз все будет хорошо».

В чем же источник веры и мужества Амитрано?

В романе нередко говорится о том, что Амитрано движет «мужество отчаяния». На первый взгляд может даже возникнуть впечатление, что Амитрано и весь роман Палумбо отчаянно, мучительно и монотонно вертятся в одном и том же заколдованном круге: в Бари повторяется то же, что и в Трани; вторая часть романа как бы повторяет первую. Впечатление это, однако, ошибочно, хотя некоторая монотонность роману «Заплесневелый хлеб» действительно свойственна.

Второй части романа Нино Палумбо предпослал эпиграф из Экклезиаста: «Умножая познания, умножаешь скорбь». Пессимистическая мысль Экклезиаста не передает основной и, я бы сказал, исторически оптимистической идеи романа. Умножая познание действительности, главный герой романа Палумбо проходит через умножение скорби к еще большей нравственной активности, к стремлению бороться против той действительности, которую он в процессе своего горького жизненного опыта осознает не просто как аморальную, но и как социально несправедливую. Его, так сказать, естественный альтруизм приобретает конкретную направленность, а его «мужество отчаяния» постепенно становится мужеством нового сознания.

В начале романа Палумбо говорит о своем герое: «Нельзя сказать, чтобы Амитрано был убежденным антифашистом». Однако фашизм Амитрано не приемлет с самого начала и не скрывает этого.

Опасная репутация «горячей головы» отпугивает от Амитрано последних заказчиков, и все-таки он не сдается. Ему не раз предлагали вступить в фашистскую партию и сделаться в Трани «почтенным человеком», «но он всегда отказывался, хотя понимал, что с каждым днем это вредит ему все больше и больше». Нравственная сила простого труженика Амитрано с первых же страниц романа охарактеризована не только как его непреклонное стремление обеспечить материальное благополучие своей семье, но и как его внутреннее несогласие с таким общественным устройством, которое он считает несовместимым с нравственным достоинством человека.

В Бари антифашизм Амитрано продолжает оставаться пассивным. Однако его неприятие фашистской диктатуры становится здесь еще более решительным. Отвращение перерастает в ненависть. Это уже 1935 год. «В те дни многие ради куска хлеба для себя и своих детей, ради „места под солнцем“ вступали в армию и сражались в Африке против Абиссинии. Смелость, рожденная отчаянием, заставляет браться за оружие, надевать военную форму и убивать людей с иным цветом кожи, но с такой же красной кровью, как наша, людей, у которых, так же как и у нас, есть семья, дети». Авторская речь здесь, как это вообще характерно для «Заплесневелого хлеба», непосредственно сливается с внутренним монологом героя и как бы отражает его мысли. Мужество отчаяния могло заставить Амитрано пойти на воровство, но ничто не в состоянии заставить его принять участие в преступлениях итальянского фашизма. Об этом ярко свидетельствует все его поведение на площади Префектуры в пресловутый «День обручального кольца». Амитрано пока еще не вступил на путь сознательной, активной борьбы против фашизма, но внутренне он уже готов к этому.

Понимание того, что жизнь человека невозможна без борьбы, так же внутренне присуще Амитрано, как его нравственное и вначале даже не очень осознанное стремление к общественной справедливости. Обращаясь к умершему мастро Паоло, Амитрано говорит: «Жизнь продолжается. И борьба продолжается… Мне грустно, что ты умер. Мне очень грустно. Но по крайней мере твои страдания кончились. Не упрекай меня. Я говорю с тобой, как мужчина с мужчиной. Ты начал борьбу за жизнь раньше меня. Я продолжаю ее, и, как знать, может, и детям предстоит то же самое». До сих пор Амитрано боролся только за свою жизнь и за жизнь своих детей. Эту борьбу он вел в одиночку и потерпел поражение. Теперь, после того что он пережил и понял в Бари, Амитрано готовится к новой борьбе. И он начинает понимать, что одному человеку она не под силу. «Человек силен, лишь когда у него в руках оружие, а в высокоцивилизованном обществе, где жил Амитрано, таким оружием были законы, которые само это общество и устанавливало… Нельзя бороться одному, двоим, десяти, тысяче против десяти тысяч, ста тысяч, имеющих в руках оружие. Надо уметь выжидать и вооружиться терпением, уметь покоряться и хранить надежду, что придет время, благоприятное и для тех, кто сейчас безоружен. Эту надежду вселяет в человека вера в высшую справедливость, которая… является синонимом истинной морали, равенства людей, их подлинного братства и единства».

Еще герою «Налогового инспектора» Силио Транифило «хотелось чувствовать себя с кем-то солидарным, — ощущать, что братские узы связывают его с другими людьми в этом мире». Но это чувство носило у Транифило несколько отвлеченный характер и не спасло его от одиночества. Амитрано тоже чувствует себя одиноким. Однако в отличие от Транифило чувство это не приводит его ни к смирению, ни к признанию собственного бессилия. У Амитрано стремление к солидарности не просто более активно, чем у героя «Налогового инспектора»: оно яснее осознано им, как классовое чувство. Возвращаясь с площади Префектуры в «День обручального кольца», Амитрано думает: «Где взять силы подавить в себе ненависть, когда отвращение и злоба охватывают тебя? Кажется, все на свете вокруг тебя ликует, все против тебя, и ты один из немногих, кому непонятна эта радость, кто мешает ей, кто не участвует в борьбе против „демократическо-плутократическо-масонского“ мира. Чувствуешь себя одиноким, хотя знаешь, что на свете немало людей, имеющих такие же убеждения, как у тебя, людей, которые ежедневно и ежечасно страдают так же, как ты!..»

«Так почему же не смириться? Почему не подчиниться?» Но он тут же говорит себе: «Нет! В Милан!» Амитрано уезжает из Бари потому, что для него там нет работы, но также и потому, что он не сумел найти в Южной Италии той силы, которая смогла бы активно противостоять фашизму. Милан, куда едет Амитрано, является городом, где зародился фашизм, и городом, «где впоследствии происходили наиболее ожесточенные стычки, массовые забастовки». Побывав в Милане, Амитрано увидел там таких людей, которых он тщетно искал на Юге, — «людей, всеми силами противившихся фашизму». Он увидел миланских рабочих, «почувствовал среди них дух солидарности и жажду справедливости, которые всегда владели им». И Амитрано, этот простой труженик Юга, едет в Милан не только в надежде найти там работу, но также и потому, что он внутренне созрел для того, чтобы принять непосредственное участие в борьбе против фашизма, начатой пролетариатом Севера. Именно поэтому простая, печальная и правдиво суровая книга Палумбо заканчивается словами надежды.

Впрочем, «заканчивается» — не совсем точное слово. Роман как бы предполагает продолжение. И это действительно так. Являясь вполне самостоятельным художественным произведением, «Заплесневелый хлеб» в то же время, по замыслу Нино Палумбо, должен стать первой частью большой социально-исторической трилогии о борьбе итальянского народа против фашизма. «События двух других романов, — говорит Палумбо, — продвинутся во времени, В том числе и в „историческом“ времени, вплоть до Сопротивления. Человеческие общественные отношения, связи человека с другими людьми получат в них дальнейшее развитие и будут шире раскрыты».

Хочется надеяться, что Палумбо удастся осуществить этот смелый замысел. Хочется думать, что в последующих романах он уделит больше внимания, чем в «Заплесневелом хлебе», не только раскрытию связей человека с другими людьми, но и раскрытию богатства внутреннего мира человека, борющегося за лучшее будущее для своего народа. Если интересно задуманный роман «Заплесневелый хлеб», к сожалению, кажется иногда монотонным, то не только из-за того, что сюжет его рыхл, и не только потому, что автор его, как уже говорилось, увлекается порой натуралистическими описаниями, ненужными подробностями. Гораздо существеннее, как мне кажется, другое: тот интерес, который вызывает у читателя «Заплесневелого хлеба» человеческая индивидуальность его героев, быстро исчерпывается. Амитрано нравственно сильнее, чем Доменико Кесса и Силио Транифило, но внутренний мир его значительно беднее. Он меньше раскрыт изнутри, чем духовный мир героев предыдущих романов Палумбо, а также его последней повести «Длинные дни».

Можно пожелать, чтобы расширение социально-исторической проблематики сопровождалось в творчестве автора «Заплесневелого хлеба» дальнейшим углублением психологической характеристики персонажей. Тогда смелый замысел Нино Палумбо получит достойное его реалистическое воплощение.

Р. Хлодовский

Примечания

1

«Даю, чтобы и ты мне дал» (лат.).

2

«Наше море» (лат.) — так называли Средиземное море итальянские фашисты. — Здесь и далее примечания переводчиков.

3

Члены юношеской фашистской организации.

4

Члены детской фашистской организации.

5

Университетские фашистские группы.

6

Вождь (лат.).

7

А. Грамши. Избранные произведения, М., 1957, т. 1, стр. 481.

Content

Нино Палумбо
ЗАПЛЕСНЕВЕЛЫЙ ХЛЕБ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I Обойная мастерская

II Сказка о милосердии Божьем

III Поездка в Бари

IV Сборы и исход

V В Бари

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

VI Амитрано ищет работу

VII Смерть мастро Паоло

VIII Заплесневелый хлеб

IX Визит дона Джованни Лоруссо

X Снова бегство

Послесловие

Примечания