Александр Мелихов

Заземление

Антихрист. Савл

Он стоял перед матерью на коленях, уткнувшись лицом в ее влажный клеенчатый передник, и всхлипывал как маленький, даже во сне понимая, что мамы все равно больше нет и никогда не будет, и, уже проснувшись, осторожно прислушался, не разбудил ли Симу. Он не хотел, чтобы она видела его в минуту постыдной слабости, но от ее мирного мерного посапывания сделалось совсем тоскливо. Если верить Фрейду, все душевные страдания причиняет зажатая психическая энергия, сплющенная проклятой моралью, и лучший способ бороться с расслабляющей сентиментальностью — все истолковывать по его заветам. Может, все это и ерунда, но помогает. Расхолаживает. Поэтому он приказал себе, что его лицо, уткнувшееся в материнские колени, символизирует тайное стремление вернуться в матку, а холод клеенки — его одиночество.

Нужно побыстрее привести себя в рабочее состояние, для него, слесаря-ремонтника человеческих душ, собственная душа не потемки, а рабочий инструмент, которым он свинчивает развинченных пациентов. И пускай святой отец нудит, что психотерапия без религии это всадник без головы, — у него есть своя голова. И сейчас он себя воскресит не на третий день, а на третьей минуте.

Первым делом никогда не нужно притворяться, подавленная правда мстит жестоко: висок, переносица влажны не от пота, хотя в спальне уже с утра духота, но от слез. А значит, он так и не сумел освободиться от пролезшего в каждую щелку лицемерия: он жаждет сочувствия, пользы от которого ноль и которого в реальности и быть не должно. У всех животных выросшие дети уходят из гнезда и забывают папу с мамой, и папа с мамой их тоже забывают, — так и нам нечего пыжиться, воображать, что мы чем-то лучше животных. Смешно сказать — он, будто пятилетний ребенок на папу, обижен на взрослого сына, избравшего для своих метеорологических трудов самый далекий, какой только можно найти на глобусе, клочок суши — остров Кэмпбелл. И пускай там даже летом солнца меньше, чем в Петербурге зимой, пускай одиннадцать месяцев в году сеются и льют дожди, а три месяца подряд еще и свистят ураганные ветры среди полуголых гор, — лучше жить в соседстве с тюленями и пингвинами, чем с отцом.

И это правильно. Эдипов комплекс еще никто не отменял, мало ли что мораль велит чтить отца своего — убить-то отца все равно хочется, жаль, в свое время он не решился себе в этом признаться, вот и Димка бы не решился, и подавленная страсть тоже разъедала бы его психику, особенно в этой проклятой «двушке», — до убийства бы, конечно, не дошло, все они вышколенные рабы лицемерия, но в подавленную ненависть наверняка бы сползли. Или воспарили.

А святому отцу, одному в его хоромах, и дела нет, как теснится и в чем себе отказывает его дочь. И надо почаще напоминать себе, что это тоже естественно: дочь не дочь, сын не сын — инстинкт велит заботиться о детях, пока не поднимутся на ноги или на крыло, а дальше начинаются все те же ханжеские идеалы. Ах, святое материнство! Ах, святое отцовство! Ну а святой отец слишком возвышенная личность, чтобы перед нами что-то изображать. Отец протопоп (отца протоиерея он мысленно называл исключительно протопопом, в этом было больше перца) с самим Господом на дружеской ноге, а потому всегда спокоен и прав.

Он промокнул слезы уголками подушки, осторожно перекатив голову влево-вправо, — тоска заметно отступила под напором раздражения, а он всегда старался вытеснить у пациентов отчаяние гневом: злиться на кого-то глупо, но это лучше, чем полосовать себя ножом. И Симин папочка для него всегда был надежной таблеткой, пробуждающей бодрость. Хотя бы в виде злости.

При этом он даже мысленно не мог назвать тестя тестем — уж очень тот со своей донкихотской поджаростью (в отличие от него самого) был далек от изделий из теста. Не откажешь — умеет, умеет быть значительным. В последнее время еще и наддувает драматизьму, твердит на всех углах, будто на церковь происходит какой-то всемирный наезд каких-то сатанинских сил. Какой еще наезд, когда клерикалы сами лезут во все щели — в парламент, в школу, в койку, министры и президенты перед ними навытяжку со свечками стоят, а святому отцу все мало! Ему всегда надо быть каким-то особенным, при совке он, считалось, — как это у них называется, окормлял?.. — диссидентов и евреев, он у них слыл страшно передовым, в брюссельском издательстве «Бог с вами» под псевдонимом пересказывал библейские сказки без чудес: не море расступилось перед евреями, а скорее всего болото, которое не то пересохло, не то отлив угнал воду, а египетские колесницы увязли, и превращение воды в вино надо понимать иносказательно, ибо то, что написано святым духом, может быть и прочитано только святым духом (это в науке опровергнуть значит отвергнуть, а у клерикалов все опровергнутое немедленно превращается в метафору), и вообще в Писании много мифологических элементов… Это для умников. Но церковь-то советская держалась на деревенских бабках, которые и в хрущевки ухитрились перетащить свои избы с тараканами и домовыми, и уж с бабками он не умничал — лишь бы ходили на молебны да за эти самые, требы бабки платили. А в остальном — пускай лечат радикулит святой водой, пускай отпечатки богородицы находят у себя на балконе, а иконы у них через одну плачут и рыдают, пускай молятся, чтобы внуку-студенту дали стипендию… А чуть церковники взяли верх, так тут же все снова не по нем, во всех интервью, во всех выступлениях вещает, что просить у бога денег все равно что просить у царя навоза, что зримые чудеса нужны только маловерам, а для истинно верующего любой цветок или младенец уже сами по себе чудо…

Бог, видите ли, открывается через ощущение упоительного счастья, приятия мира, веры в будущее, — в общем, через все симптомы маниакально-депрессивного психоза в эйфорической фазе. Их же, симптомы, можно вызвать и наркотой, но если батюшку спросить, может ли Господь явиться из шприца, он только усмехнется сочувственно, будто дурачку, да еще и сверху вниз с высоты своей долговязости, он и с коллегами-попами на теледебатах разговаривает чуть ли не сострадательно…

Опять он святее патриарха московского, опять он посланник каких-то светлых сил среди темного царства.

Ладно, про отца Павла (какой он, к черту, ему отец — Павел Николаевич Вишневецкий, и хватит с него!) только начни, и сразу закипишь на весь день. Хорошо, правда, что сонное одурение вместе со слезливостью как рукой сняло. Пора было осторожненько выбираться из постели, чтобы не разбудить Симу.

Он осторожно высунул влажную ногу из-под простыни в относительную прохладу и прислушался — Сима продолжала мирно посапывать. Тогда он прислушался к себе и с удовлетворением ощутил, что боль одиночества отпустила. Что значит, честно признал ее причину — инфантильность; досада же на тестя — это была вполне переносимая хроническая хвороба, вроде геморроя. Главная идея психосинтеза, который он проповедовал, — ЗАЗЕМЛЕНИЕ: любым своим чувствам и поступкам нужно искать самые «низкие» причины и приучать себя не стыдиться их. Так что, если искать заземленную причину его раздражения против Симиного папочки, это будет зависть. Да, он завидует его красоте, его уверенности, завидует почтительности, которой тот окружен, и — самая заземленная причина — завидует трехкомнатным апартаментам, в которых небожитель расположился в двух этажах над его головой.

Да, я ему завидую, завидую, завидую — и что? Это естественно, против природы переть не нужно, иначе она отомстит. Все, подъем!

Из-за осточертевших белых ночей, даже в августе не желающих окончательно почернеть, окно было завешено плотной ковровой тканью, и все-таки и халат, и тапочки хорошо различались в полумраке. Медленно-медленно он привел себя в вертикальное положение, ввел ступни в тапочки и потянулся к халату. Халат прямо светился белизной, пробуждая в нем сентиментальное умиление, которое тоже было необходимо заземлить; Фрейд бы сказал, что Симина помешанность на чистоте указывает на какое-то чувство вины, от которого она пытается символически отмыться, вместо того чтобы взглянуть в глаза какой-то мучительной правде. Заземлиться, примириться с природой. Например, с естественностью комплекса Электры. А что такого, — ну, испытывала, допустим, когда-то влечение к отцу, и что? — но нет, Сима так и не созрела, чтобы признаться в такой естественной вещи, которую ханжеская мораль велит считать чем-то противоестественным. Ему тоже не хочется об этом думать, но думать-то как раз и нужно больше всего о том, о чем думать больше всего не хочется, поэтому он должен приучать себя к мысли, что Сима и сейчас не свободна от влечения к папочке и потому-то, бедняжка, и лезет из кожи вон, чтобы только скрыть свое либидо за совершенно ненужным Павлу Николаевичу беспокойством о его здоровье. (Ба, лезть из кожи вон — не фаллический ли это образ?.. Это он подумал машинально, по привычке, медленно-медленно открывая дверь; привычка всюду искать генитальные символы сохранилась в нем с эпохи повального увлечения запретным Фрейдом, теперь же Учитель был нужен ему более в качестве предтечи.)

Напоследок оглянулся на Симу — в полумраке чернел ее полуоткрытый ротик, и в груди заныло от нежности: дитя… Как Димка когда-то…

И тут же досада, что она по десять раз на дню бегает наверх (угораздило же их поселиться в одном подъезде… Дедушка будет Димку приобщать к культуре… Наприобщался до архипелага Кэмпбелла…), а стоит папочке заночевать у своих бесчисленных почитателей, так она тут же поднимает панику, батюшке приходится отключать телефон во время треб. А если потом забудет включить — что тут начинается!.. Хоть бы уж сегодня он вернулся, а то шухер поднимется до небес — как же, папочка два раза подряд дома не ночевал! Хотя, казалось бы, чего переживать, ведь святому отцу наверняка уже зарезервировано место на небесах. Ну, поехал к кому-то в пригород, там попросили остаться с каким-нибудь умирающим, ему их только подавай, в любое время дня и ночи готов бежать по первому звонку… Святой отец при всех своих сединах бодр как борзая, одевается на вызов и уходит в темноту с таким же аппетитом, с каким нормальные люди раздеваются после трудового дня. (Да, завидую, завидую — и что? Он брел по коридорчику, стараясь не шаркать тапочками.)

Но все-таки — что же могло помешать Вишневецкому позвонить, где бы он ни находился? Перед нарастающей тревогой привычная неприязнь начинала отступать.

Боже ты мой, которого нету, сколько же невротиков породил проклятый запрет на инцест, на невинные половые контакты между близкими родственниками! Ведь и его собственная неприязнь, а временами и ненависть к святому отцу порождена не только завистью, но и подавляемой ревностью, которая, впрочем, тоже была бы невинной завистью, если бы не сплелась все с теми же проклятыми идеалами. Вот если бы у них хватило мужества честно договориться, кто из них и по каким дням спит с Симой, то ненависть сменилась бы обычным раздражением соседей по коммуналке, вынужденных пользоваться общей ванной. Да, это было бы нелегко, у него и сейчас одна лишь мысль вызывает тошнотный спазм, он и сам еще недостаточно заземлился, но он обязан вдалбливать и вдалбливать себе, что эта тошнота не более чем наследие ханжеской морали — главной разрушительницы нашего счастья, главной причины царящей в мире злобы. Когда он еще только начинал психологом при районной поликлинике, с ним работала женщина-рентгенолог, тетка как тетка, у которой муж то приходил, то уходил, зато сыном она ужасно гордилась, с какой-то особенной скромностью умолкала, когда бабы начинали хвастаться детьми. А после одного Нового года знакомый судмедэксперт рассказал, что его прямо после праздничной ночи вызвали для осмотра ее тела, и даже его, человека привычного, ошарашили черные отпечатки каблуков на ее проломленной груди, — сынуля потрудился. А внутри обнаружили биологический материал сразу и отца, и сына. Отец решил завершить год примирением с женой, а сын их застукал, выбросил папочку за дверь, а с мамочкой обошелся вот таким вот образом…

(Здесь он спустил воду в туалете.)

А все почему? Потому что чувствовал себя чудовищем и в своем «падении» обвинял мать. Правозащитники везде выискивают признаки и призраки тирании, трусливо при этом прислуживая самому страшному тирану — морали. Которая, впрочем, тоже плющит только слабых — да и отец Павел отыгрывается на слабых, вот его, богоданного сына, святому отцу ослепить не удалось, хоть он и носит прозвище Савл…

(Осторожно-осторожно он начал прикрывать визгливую дверь в ванной.)

Опять святой отец, этак и правда до вечера не кончишь. Не кончишь — не случайная ли и это проговорка: его подсознание чувствует, что пора разрядиться, а то он уже досублимировался до слез во сне. Может, Фрейд и перебрал насчет того, что всякая выспренность рождается из сексуальной неудовлетворенности, но все равно надо поскорее с нею покончить, это самое надежное заземление. Нужно только сначала принять душ, почистить зубы — он, так и быть, готов был снизойти к маниакальной Симиной чистоплотности, да и к другим ее капризам тоже: главное, не приплетать каких-нибудь принципов, все объяснять простейшим образом, ну, например, традиционной завистью к пенису, — в его случае и в самом деле было чему завидовать. Хотя во всей красе его богатыря мешал разглядеть живот, увы, необходимый ему для работы с пациентами: со своей окладистой бородой, в длинной рубахе он походил на попа с советских агитплакатов, что с первого взгляда завоевывало ему уважение. Глупая советская власть этими карикатурами лишь создала почтенный архетип, загнав народу в подсознание: раз кого-то десятками лет пытаются высмеять, значит это чрезвычайно важная птица. (Почему, интересно, важных персон называют именно птицами?.. Фрейд, возможно, решил бы, что они легко взлетают — идеальная эрекция.) У него еще в университете была кличка — в глаза Савик, а за глаза Савл, и что же? Позубоскалили, позубоскалили, а потом начали произносить с уважением. (Что только варилось у отца в подсознании, когда он называл младенца Савелием?.. Да ясно что: раз он сам Савелий, то и сын должен быть Савелием, ведь у отца все всегда было самое правильное, остался бы жив, так и сына постарался бы загнать в прапорщики. Мать, правда, все равно вздыхала насчет несгибаемости «заучившегося» сына: ох, папочка родненький…)

Он тогда по невежеству думал, что приятели его уважают за второй разряд по штанге, повторял за другими дураками, что женщины любят силу, — Учитель еще не успел ему открыть, что девушки ищут не силача, но замену отца, а он в первую внебрачную ночь с Симой посчитал, что весь этот ее лепет — ну, там, зачем, не надо, нам же и так хорошо и тому подобное, — что все это обычное — ну, типа кокетство, и малость приналег, — ну, типа поторопил события: женщины ведь любят силу! И уже все вроде было окей, он ее и поцеловал напоследок, и погладил, и чего-то там нашептал, а особенно стараться было и не нужно, потому что он оказался не первым ее мужчиной, а сам он к тому времени уже начинал двигаться в сторону заземления, старался не усложнять, и начал уже отключаться, как вдруг услышал, что она тоненько-тоненько плачет, почти скулит, тихонечко-тихонечко, он и вообразить не мог бы, что она может так пищать… Что такое, что случилось, испуганно залепетал он из «Мойдодыра», и Сима сдавленно пропищала тоньше мышки: я как будто какой-то предмет…

Его буквально скорчило от жалости и стыда, и он тут же в провисающей общежитской койке начал умолять ее подарить ему руку и сердце, именно в таких напыщенных выражениях, почему-то только этим, ему казалось, он и может смыть свое свинство.

До сих пор от этого незаглушимого писка душа разрывается (никак ему не отвязаться от бессмысленного слова «душа» вместо разумного термина «психика»), а главный виновник всех бед под струями теплой воды прямо-таки обливается слезами жалости и раскаяния. Но разве это справедливо — мудрому Савлу терзаться из-за глупости давно исчезнувшего Савика, о которой и сама пострадавшая давным-давно забыла, к ней уже наутро вернулась манера по любому поводу так радостно прыскать, что ее щеки становились тугими, как яблочки.

А вот ему по-прежнему больно… Но тут надо не сублимировать, а поскорее заземлиться в бесхитростном коитусе, поменьше усложняя. Да вот только с Симой не усложнять никак не получалось, из-за нее он до того досублимировался, что бледная Лика из его школы психосинтеза (Фрейд создал психоанализ, а он психосинтез, не итальянскую мешанину, призванную примирить «высшее» с «низшим», а полный отказ от «высшего») уже несколько недель представляется ему неземным существом, на лекциях в ее присутствии ему приходится делать над собой усилие, чтобы невозмутимо рассуждать о таких базовых понятиях, без которых к заземлению и подступиться невозможно: мастурбация, экскременты, клиторальный и вагинальный оргазм, анальный и фаллический эрос и тому подобные элементарности. Бледная Лика все это выслушивала, не поднимая своих прекрасных карих глаз, и он тоже никогда не смотрел в ее сторону, и все-таки краешком зрения различал, что ее тончайшая бледная кожа, сквозь которую были видны голубые младенческие жилки, слабо розовеет.

Умница, старается, понимает, что люди давно истосковались о мире, не знающем вины и брезгливости, не знающем греха, как выражается отец протопоп, — но шагнуть туда очень нелегко: пока у нас сохраняются представления о чем-то неземном, до тех пор мы будем ощущать вину за собственное несовершенство и брезговать друг другом, и даже самими собой (чего безгрешные животные опять-таки никогда не делают). Поэтому одна из первейших задач психосинтеза — неуклонно заземлять все, что претендует быть неземным, забыть о грехе и сделаться безгрешными, как звери. И он, едва закончив вытираться, немедленно приступил к сеансу заземления.

Лика стояла перед ним раздетая и покорная, не поднимая своих темно-янтарных глаз, а он нежно гладил ее по бледным, с голубыми прожилками грудкам с перламутровыми сосками. Затем он принялся осторожно их целовать, опускаясь все ниже, через впалый животик к каштановому кустику…

Все, пора было поскорее разряжаться, и он, стараясь почти не открывать глаз, чтобы не потерять волшебную картинку, поспешил к Симе. Он знал, что ее обычные бдительные вопросы: «Ты вымылся? Подожди, я зубы почищу», — немедленно прогонят всякую охоту, тем более что ее вечный страх нечистоты говорит лишь о том, что ее подсознание считает секс чем-то нечистым, а сжатые губы — кто знает, возможно, и вовсе служат замещением вагинизма (хотя от нее с утра пахнет маленьким Димкой, которого он так обожал когда-то), — однако Учитель подарил ему и еще один спасительный метод — гипноз, отмытый им от дурацкого животного магнетизма.

— Ты позавтракал? — сонно спросила Сима. — Подожди, я тебе оладышки сделаю.

— Потом, — властно ответил он и положил руку на ее лобную кость, как это делал Сам. — Успокойся, расслабься, тебе хочется спать, ты засыпаешь, ты спишь…

Она прекрасно поддавалась гипнозу, и уже через две минуты он, задыхаясь от наслаждения и счастья, снова спешил в ванную. Бледная Лика осталась в спальне, все такая же милая, но, хвала Учителю, уже не божественная, заземление прошло успешно. Хорошая есть на этот счет шутка: я понимаю, почему ты потный, но почему ты счастливый?

А потом не вполне проснувшаяся Сима на солнечной кухне пекла свои оладышки, тоже ничуть не менее милая, хотя и раза в полтора более упитанная. Любопытно, что даже в гипнотическом сне ее горячие щеки всегда оставались тугими, как будто она была готова вот-вот прыснуть. В нежные минуты его Симкарточка представлялась ему невыносимо милым и поразительно смышленым зверьком, и он вполне серьезно поражался, до чего она умна: знает, сколько муки и яиц нужно класть и не куда-нибудь, а в специальную металлическую миску, и как правильно она пользуется ложкой, как точно выливает тесто не на подоконник или, например, на пол, а именно на сковороду… Просто чудо какое-то!

Пропитался-таки мистической терминологией от святого отца… Чудо…

Он с умилением поглядывал, как Сима незаметно для себя по-детски подстраховывает языком каждую ложку, которую несет в рот, и думал, что моногамный брак все-таки себя изжил. Но сколько же трагедий творится из-за того, что мир не желает это признать! Его забавляло, что с каждым годом Сима все больше напоминает покровительницу всех скитальцев Ангелу Меркель, только гораздо более веселенькую, и он был доволен, что так часто заземляется с германской канцлершей, а то бы вполне можно было и пресытиться.

До начала приема он успел набросать план лекции о христианстве для своей школы психосинтеза. Строго говоря, термин «психосинтез» был неточен, да и закреплен за другой школой, но, во-первых, еще неизвестно, чья школа в конечном счете возьмет верх, а во-вторых, более точный термин «психоэдафос» с ударением на «э» не так завлекателен, на первом этапе это важно. Да и слушатели его не освоят, с ними надо попроще.

Хотя бы так.

«Светлые силы» в церкви (их-то и тщится представлять отец Павел Николаевич, но это слишком личное, не для общих ушей) — они как раз и есть самые темные. Когда люди начинают воображать себя с Господом на дружеской ноге, они и действовать начинают по образу и подобию Божию — неугодных утопить, испепелить…

Чуть кто вообразит себя спасителем человечества, так тут же разрешает себе сделаться истребителем человечества — оно ж ему так задолжало! Но самой огненной ненавистью спасители ненавидят других спасителей. Большевистская церковь соперничала с христианской в торговле идеалами, а войны за идеалы не знают жалости, — как же, предать святыню!.. Во имя идеалов проливается в миллионы раз больше крови, чем во имя пороков, кои на деле всего-то навсего естественнейшие человеческие свойства. И чем возвышеннее идеал, тем больше он насилует природу, тем больше мук и крови он требует. А самый неземной, самый противоестественный из идеалов это, конечно же, христианство.

Он и сам когда-то по молодости и выпендрежности баловался религиозными исканиями, но так и не сумел накачать себя никакой верой, оказался слишком честным и не внушаемым, хотя еще долго потом зачитывался Толстым, и не высота этих замусоленных идеалов его околдовывала, а львиная безбашенность — не было, казалось, святыни, которую этот Лев рыкающий не осмелился бы рвануть своими клычищами. Уж сколько слюнтяев причитали о поисках этого фантома — смысла жизни, а граф пригляделся и объявил на весь зажавший уши мир, что человек такое же самое животное, как заяц или коза, а потому и счастье его в том, чтобы вести свойственную ему животную жизнь, — естественность, естественность и еще раз естественность! А ведь самое неестественное — это бессмысленное сочетание звуков «ду-хов-ность», духовка. Но почему-то, доказавши как дважды два, что мы животные, титан вдруг перетрусил и снова принялся нудить, что мы с какого-то перепугу должны себе во всем отказывать, всем жертвовать… В общем, вести себя так, как не ведут себя ни заяц, ни коза. И только у отца Зигмунда хватило бесстрашия почти довершить начатое Львом Великим (а довершил он, Савл Последовательный), почти открыто возгласить, что если человек алчное, похотливое, злобное животное, то и не хрен ломать его природу, запрещать ему трахаться и грести под себя. Ну сколько соперников убьет зверь? Чтобы пожрать, не больше. А из-за самок и вовсе убивать не станет, — отпихнет, трахнет и пойдет себе дальше, убивают-то из-за оскорбленной чести, из-за того же опять-таки идеала. Убийства из ревности, самоубийства из-за измен… Ну что за событие — потерлись две слизистые оболочки? Но как же, поруган идеал чистоты!

Неземным, духовным идеалам дай только волю, так они в своей духовке дочиста задушат и выжгут все земное. И все-таки даже венский Учитель не решился открыто потребовать: долой идеалы ради жизни на земле! Сравните сияющий ум здорового ребенка со слабоумием среднего взрослого — не религиозное ли воспитание тому виной? Если человек согласился принять нелепости религиозных учений, можно уже не удивляться его будущему слабоумию и готовности веровать в любые сказки, — тут отец Зигмунд ударил в самую сердцевину. Как люди могут верить, что они верят в Христа, если они не выполняют НИ ЕДИНОГО ИЗ ЕГО ЗАВЕТОВ. ЕСЛИ ИМ ДАЖЕ НЕ ПРИХОДИТ В ГОЛОВУ ОБ ЭТОМ ЗАДУМАТЬСЯ. Раздаю ли я имущество, прощаю ли до семижды семидесяти раз, подставляю ли другую щеку хоть для разнообразия? Лев Неподкупный однажды и на себя оборотился: вокруг так много бедных и бездомных, что я должен отдать им свой дом, а сам спать на соломе в сарае. Но придет тот, у кого нет и сарая, я и его тоже должен впустить, да еще и уступить ему солому. А если он болен, у него тиф? Все равно, заветы Христа не допускают отговорок. То есть, завершал Лев — для себя, в дневнике! — путь к Христу это путь к смерти, и надо это честно признать и идти этим путем.

Стало быть, все, кто живы и здоровы, только притворяются христианами, и уж отец-то Павел этой запредельной фальши не может не видеть, однако предпочитает закрывать глаза. Христос не мог проповедовать смерть, и весь ответ. Отец Павел ухитряется закрывать глаза и на всю эту ахинею: троицу — три в одном, дух и плоть, неслиянные и нераздельные (это как?)… Он умен, этого не отнимешь, значит, все видит, но притворяется. И все ради того, чтобы покрасоваться. Тут не о выгодах речь, однокурсники говорят, он и на физфаке был звездой, да и в библейских штудиях выглядит профессором, ссылок море на пяти языках, но что такое профессор? Отцу протопопу нужно вещать не от имени жалкой науки, у которой одни гипотезы, а во имя Высшей Истины, от имени самого Господа!

И тут-то я признаюсь в самой главной моей зависти: любой сельский батюшка своему пациенту может пообещать бесконечно больше, чем не только я, жалкий психотерапевтишка, но и все наигениальнейшие изобретатели и ученые от питекантропа до наших дней, те, кто приручил огонь и лошадей, кто научился ковать железо и ходить под парусом, кто победил холод и голод, кто научился излечивать болезни, на которые еще вчера не смели и замахнуться, — ни один из величайших благодетелей человечества не мог пообещать ни жизни за гробом, ни будущей встречи с теми, кого ты навеки потерял, ни торжества справедливости, ни помощи в безнадежную минуту, стоит тебе об этом попросить с верой в то, во что верить невозможно, если в тебе есть хоть крупица даже не ума — честности…

Еще и моду взяли мимоходом упоминать, будто об очевидности (самый тонкий способ лгать), что вера не противоречит науке. Да суть-то науки именно в том, чтобы ничему не верить, чего нельзя перепроверить, любые высшие истины для ученого просто смехотворны, а уж ссылаться на какие-то предания — да вы что, рехнулись?..

Когда еще во время первой встречи святой отец без малейшего юмора произнес: «Господь поможет», — его прямо передернуло: как не совестно так неприкрыто врать — много ваш господь напомогал!.. Его и от матери когда-то оттолкнуло это вечное причитание: «Господь поможет, господь поможет…» Что же он не помог тем миллионам, которых почти что на ваших глазах перемолола исполинская мясорубка вместе с невинными младенцами?!. Да и сейчас мелет. И все во имя каких-то идеалов!

А в чем еще нечестность церковной братии — они подтянули себе в поддержку красоту: соборы, фрески, одеяния, хоралы — самый бесстыжий ученый шарлатан и близко на такое не покусится для пропаганды своих жульнических теорий. Ведь нигде же не говорится, красивый был Иисус или некрасивый, но они его на каждом углу изображают прямо-таки каноническим красавцем, — ни Эйнштейна, ни Пастера никто красавцами изображать даже не пробует. А вот святой отец с этим запрещенным оружием, с красотой, и в сортире не расстается, всегда-то он и сам статен и светел, и профиль его чеканен, и львиная-то его грива, серебро с чернью, густа, не хуже карломарксовской, и бороду-то он лопатой не признает, а гордо вскидывает белоснежную донкихотскую эспаньолку, и господи свое помилуй возглашает прямо-таки оперным баритоном, чистый Хворостовский, — он же шармер, обожает обольщать, разумеется, ему прекрасно известно, что во время его проповедей о блуде половина прихожанок истекают любовной истомой…

Когда после смерти жены отцу протопопу было дозволено взять в дом какую-то тетку ходить за новорожденной Симой, он наверняка «как бы ненароком» оплел ее своим обаянием, хотя то, что он с нею жил, почти наверняка клевета, ему его донкихотская красота дороже, да он к тому времени уже и вышел из гиперсексуального возраста, Сима так и поняла, что эта тварь, целые годы изображавшая нежную маму, просто мстит за то, что в ее услугах больше не нуждаются. А вот в то, что ее матери роды были противопоказаны, а батюшка гондонов не признавал и в сущности убил свою и ее матушку, — в эту нянюшкину сплетню она, похоже, верит до сих пор. То есть опять-таки страдает не за реального человека, а за идеал, какая-то Мать с самой большой буквы ей грезится…

Жалко, даже Фрейд так и не решился врубить напрямую: пусть человек снова сделается животным, необыкновенно умным и умелым животным, — только тогда он перестанет истреблять себя. Не будет ни бессмысленных подвигов, ни бессмысленных свирепостей, люди займутся взаимными услугами и мелкими пакостями, которые уже и пакостями не будут считаться. Не будет высокого, исчезнет и низкое.

Он еще студентом подрабатывал санитаром в психушке, а туда в ту пору непременно запирали на месячишко-другой несостоявшихся самоубийц, и он постоянно старался поговорить с этими недорезанными и недотравленными, и уже тогда убедился, что никаких таких особенных несчастий на них не обрушивалось: убивало крушение каких-то идеалов, каких-то вер. Если бы они ни во что не верили, и крушений бы не было.

А ведь Учитель еще когда сорвал с веры главную маску, раскрыл, что Бог — всего-навсего образ отца, тирана и вместе с тем защитника.

Савик впервые заметил, что отца побаиваются даже большие, когда они ехали к месту его новой службы на китайскую границу.

Поезд долго молотил по пустыне, похожей на пересохший строительный двор, весь вагон истекал потом, но отец все равно отправился квасить к каким-то мужикам, и он был этому рад, потому что рядом с отцом всегда было напряжно. Матери тоже, но стоило отцу где-то задержаться, как она начинала дергаться, куда он подевался, и с этой женской логикой ничего поделать было нельзя. А ведь перед глазами в одном с ними купе ехал пример, до чего приятно можно жить, если жить с умом. Невозмутимая киргизка, ничуть не озабоченная тем, что ее выпуклые скулы лежат в одной плоскости с примятой переносицей (на Псковщине Савик таких не видел), лежала на нижней полке с точно такой же маленькой дочкой, и дочка узенькими черными глазками из-под тугих век, натянув его стрункой, разглядывала черный, будто бы конский волос так внимательно, что хотелось его разглядывать и разглядывать вместе с ней.

Киргизка с ним еще и заговорила как с большим:

— Ты что хочешь делать, когда вырастешь?

Спросила так серьезно, что и он ответил доверительно:

— Я хочу, чтобы меня по телевизору показали.

— О! — уважительно сказала она. — Ты будешь знаменитый человек.

Он бы еще эту тему помусолил, но мать все нудила и нудила: пойди позови, пойди позови, — ее-то отец точно обругал бы и погнал обратно, а сынишку иной раз мог хоть и обругать, но все-таки послушаться.

Отец с мужиками о чем-то орали в тамбуре и заметили его не сразу. Зато он прекрасно разглядел, что каждый, в кого отец упирался мутным взглядом, скучнел и отводил глаза. Хотя отец там был меньше всех в своем алом, как пионерский галстук, тренировочном костюме с разорванной молнией на груди, мама и то казалось его крупнее и мясистее, Савик пошел в нее. Но он и тогда, и потом всегда замирал, когда отец обращал к нему свои белые глаза, сощуренные, словно в последнем градусе бешенства, и так же бешено стиснутый рот, похожий на рубец от топора.

Высадились они со своими скудными вещичками в городке, который отец называл Халды-Балды (три шеренги бетонных пятиэтажек в окружении домишек, едва проглядывающих сквозь густейшие сады), а до щитового военного городка за колючкой в долине меж заросших гор их довез уже зеленый военный грузовик.

Служили здесь по-домашнему; когда отец уходил в дозор, Савик носил ему суп в бидончике в сторожку на горе, где отец сидел с военным телефоном в коричневом чемоданчике с заводной рукояткой. Отец никогда не говорил ни спасибо, ни здравствуйте, ни до свидания, только спрашивал: «Принес?», — а потом напутствовал: «Смотри, с тропинки не сворачивай!» Отец знал, о чем предостерегать — тропинку кто-то протаптывал, будто насмешки ради: она то поднималась вверх, то вдруг сворачивала вниз, то заставляла петлять среди густейших кустов, норовивших царапнуть по голым рукам или ногам (среди тамошней жары мальчишки почти все ходили в одних трусиках и майках, а то и без), когда рядом лежала большая наклонная поляна, по которой можно было очень долго идти прямиком к отцовской сторожке. И однажды Савик не выдержал — сре́зал.

Сначала все шло хорошо, только длинная трава путалась в ногах и даже немножко резала икры. Но когда до отцовской будки оставалось вроде бы не так уж далеко, перед ним выстроилась длинная шеренга колючих кустов; прикинув, где ближе, он обогнул их справа. Следующую шеренгу пришлось огибать слева. У третьей не было ни начала, ни конца, пришлось, прикрыв глаза сгибом локтя, продираться сквозь кусты метров двадцать, уже не обращая внимания, что злобные шипы, кривые, как акульи плавники, безжалостно рвут его одежду и кожу, и он даже не заметил, где и когда пропал его бидон. Так и пошло: он выбирал в кустах места пореже и продирался сквозь них, почти не замечая боли, настолько усилилась его тревога, уже готовая перейти в панику. Наконец он уткнулся в беспросветную чащу, у которой было не видно ни конца, ни края, пришлось поворачивать обратно.

Он двинулся обратно в том направлении, где, казалось ему, осталась тропинка, но и там приходилось то и дело менять курс, сталкиваясь с огромными скопищами кустов, продраться сквозь которые было совершенно невозможно, хотя ему было уже давно наплевать, что вся его кожа в кровь исполосована, а майка и трусы висят лоскутами. Наконец, обмирая от счастья, он пробился через последние когти к чистой траве и чистому небу, — и оказался на краю обрыва. Не такого уж высокого, с десяток метров, но с него бы и этого хватило. Внизу, будто вываленные из гигантского самосвала, валялись угловатые каменные глыбы.

Задыхаясь и уже не боясь оступиться и загреметь на камни, он побежал вдоль обрыва туда, где, ему казалось, осталась тропа, — и замер перед новым обрывом, путь вдоль которого ему отреза́ло такое сплетение кинжальных когтей, какого он еще не видывал. Он бросился обратно и наконец-то перед ним открылась идущая вверх спокойная зеленая поляна. Уже не пыхтя, а хрипя, он бросился наверх, яростно разрывая подлую траву, спутывающую ноги, — папина будка вроде бы приближалась. И тут он начал, не жалея последнего дыхания, твердить сначала про себя, а потом и вслух: Господи, помоги, Господи, помоги, Господи, помоги, Господи, помоги, Господи, помоги…

И снова уткнулся в непроходимое сплетение. Уже не в силах бежать, то и дело падая, хватаемый за ноги торжествующей травой, не в силах и бормотать, он только поскуливал: Господи, помоги, Господи, помоги, Господи, помоги, Господи, помоги, — когда бормочешь, все-таки не так страшно. И Господь помог: под ноги ему внезапно выпрыгнул узкий каменный желоб, круто устремленный вверх, к отцу. Дно желоба устилали круглые белые булыжники, по которым было подниматься куда легче, чем по проклятой, вяжущей ноги траве. Не помня себя от счастья, он прыгнул на булыжники и — и покатился вниз, тщетно стараясь ухватиться за трещины в каменных стенах.

Лишь каким-то чудом он догадался перевернуться на спину и растопырить ноги, как Иванушка-дурачок, которого Баба-яга пыталась на лопате посадить в печь, — только так ему удалось себя заклинить, да и то не сразу. Он долго лежал, не смея пошевелиться, и лежал бы еще, да только напряженные ноги начало сводить судорогой. Он осторожно приподнял голову и увидел под собой метрах в двадцати новый простор, и теперь он уже знал, что это такое, — обрыв.

Он не стал и пробовать выбираться из желоба, но лишь изо всех оставшихся сил завопил: «Папа, папочка! папочка! папочка! папочка!..» Он вопил и одновременно, докуда мог дотянуться, щипал себя за ноги в тех местах, где боль становилась особенно невыносимой. И самое ужасное — мир был безмерно огромен и совершенно пуст. Солнце жгло, небо сияло, коршуны кружились — и никому и ничему не было ни малейшего дела до того, что он вот-вот исчезнет, и оставалось только надрываться сорванным голосом: папочка! папочка! папочка! папочка!..

И папочка внезапно откуда-то пал коршуном. И Савик никогда не видел ничего прекраснее его бешеных белых глаз на багровой расцарапанной физиономии, светящейся из-под капюшона брезентовой плащ-палатки.

Ухватив Савика за руку и одновременно за майку, едва не стащив ее с него, он без церемоний выволок его из желоба (Савик с трудом сдержал стон от боли в снова обретших чувствительность изодранных ляжках), поставил перед собою на ноги и заорал:

— Доумничался?!. Кому говорили: не сворачивай?!.

Отцовская ругань звучала в Савиковых ушах сладостной музыкой, он бы слушал и слушал, повторяя одними губами: спасибо, Господи, спасибо, Господи, но отец все-таки расслышал:

— Ты что, старуха, что ли?!. У матери научился?!.

А потом покосился на его изодранные голые ноги и брезгливо буркнул, уже для себя одного:

— Ляжки жирные, как у бабы…

И счастье померкло, померкло…

Вот такой у него образ отца — сначала спасти, а потом размазать.

Савика с первого класса мучило, что он такой пухленький, что у него на руках вместо костяшек ямочки, а в последнее время он и на мать поглядывал с досадой: это же он в нее уродился, она тоже пухлая — понятно, это не может нравиться отцу, худому и жилистому, и он каждый раз испытывал облегчение, когда отца отправляли в затяжные командировки. Он видел, что и мать без отца веселеет, но, когда тот возвращался, иногда с новой медалью, она так радостно к нему кидалась, что Савик опускал глаза: ему было стыдно, что ей совсем не стыдно за свое притворство.

А когда отца однажды привезли в гробу, цинковом, совершенно как корыто, мать не просто два дня прорыдала, всю душу ему изодрав, но на кладбище еще и стала биться головой о гроб, а он гремел, будто кровельное железо. И это было еще ужаснее, чем те часы — или это были минуты? — в желобе. Спасло его только то, что внутри у него с самого начала все заледенело, и сквозь эту заморозку уже мало что могло добраться.

На поминки пришли не только прапорщики и лейтенанты, но даже один майор, и славословили отца, похоже, непритворно, хотя один из выступающих после слов «настоящий русский солдат» покосился на свою рюмку, куда ему подливали водку, и добавил: «Ничего, можно и побольше», что вызвало у пятнадцатилетнего Савика невольную улыбку, и тут же за ней оттаяли и слезы, но мать почему-то слез не заметила, а заметила только улыбку и, когда гости разошлись, принялась уныло ему выговаривать, и он наконец взорвался:

— Да ты же сама всю жизнь его боялась!

— Господи, — ужаснулась распухшая, словно обваренная, мать, — не слушай его! Отец тебя на свет произвел!

— Я его не просил меня производить! Он для меня, что ли, это делал?!.

— В кого ты только уродился! Папочка родненький!

— Так чего ж ты от меня хочешь? Его же ты не воспитывала, вот и меня не воспитывай!

Мать снова зарыдала, упав лицом на стол с грязной посудой, которую сама же не позволила вымыть офицерским и прапорщицким женам (и правильно сделала, потому что у него уже не было сил «держать лицо»), и он принялся ее утешать и просить прощения почти с ненавистью, потому что совершенно не чувствовал себя виноватым, но мать это вполне устроило, и когда она в Халды-Балдах начала по целым дням пропадать в церкви, а дома перед невесть откуда взявшимися небольшими иконками принялась каждый вечер падать на колени, тыкаться лбом в пол и каяться в поступках, за которые совершенно точно не могла чувствовать себя виноватой, ему пришло в голову, что она и бога представляет кем-то вроде себя: неважно, искренне или притворно — главное, чтоб ты произнес нужные слова.

После гибели отца им дали пенсию, однокомнатную квартиру в хрущевке, мать устроилась уборщицей в больницу, — можно было жить, кабачки, помидоры, яблоки, вишня, урюк в Халды-Балдах ничего не стоили, и в школе у Савика дела почему-то пошли на удивление хорошо, он что-то вдруг стал все очень легко понимать и запоминать. Что значит, освободился от страха перед земным отцом, а что будет, когда люди освободятся от страха перед отцом небесным? Ему и в школе стало больше нравиться, чем дома, где мать все время крестилась на иконки да к каждому слову прибавляла: господи, прости, господи, помилуй, господи, помоги…

У Савика нарастало чувство, что бог отнял у него мать, и однажды в маленькой городской библиотечке он взял тоненькую книжку с полки «Научный атеизм». Книжку явно никто до этого не открывал, и ясно почему — там все было до ужаса противное: целуя иконы, люди заражались сифилисом и туберкулезом, младенцев крестили в ванночках, в которых вода была желтая от выделений… Так что когда он наконец решился зайти в небольшой дощатый дом с кладбищенским крестом на крыше, чтобы наконец понять, каким там медом для матери намазано, то внутри ему стало прямо-таки жутко: странный запах, в котором ему заранее почудился туберкулез и сифилис, отчужденные безжалостные лица на огромных иконах, жуткий полумрак, только огоньки вьются, старухи, старухи припали к полу и, кажется, вот-вот поползут на карачках…

Да какие у них такие могут быть грехи, чтобы так ползать! И стоит ли прощение такого унижения?.. И кем должен быть тот, кто готов такое принимать?.. Мать, похоже, представляла его по своему образу и подобию: неважно, искренне или притворно, лишь бы положенные поклоны были отбиты. Но как можно любить такого отца, хоть земного, хоть небесного?..

Он с трудом вынырнул из зябкой халды-балдинской жути в питерскую жару и в который раз заново понял, почему у них, у церковников главным пороком считается гордость: тот, кто сохранит хоть искру достоинства, ни за что на свете не сможет принять это измывательство.

Что страшнее — ни на что не надеющийся приговоренный, гордо или покорно идущий навстречу казни, или надеющийся на прощение и ползающий перед судьей на брюхе? Ползающий ему тогда показался бы страшнее. Да, пожалуй, и сейчас. Это, видно, и есть та самая сатанинская гордыня. И он, стало быть, не кто иной, как антихрист.

Эта мысль его позабавила: антихрист это круто.

Хотя… Не пора ли заземлить и достоинство?

Да и сами его непрестанные препирательства с церковью, которая их не слышит, тоже начинают отдавать постыдной принципиальностью, их, пожалуй, тоже пора заземлять, искать у своей вражды причины попроще. В антихристы мать его окончательно задвинула, когда они, задыхаясь, досеменили до приемного покоя и рухнули прямо перед материной шваброй, с Мирохой на руках, переплетенных, как их учили на занятиях по «гробу» — гражданской обороне. И мать, увидев, что Мирохины штаны отяжелели от крови, как ее поломойная тряпка от воды, чуть ли не умильно покивала: ничего, господь поможет. Но не успела она замыть кровавую лужу на коричневой плитке, как уже не выбежал, а тяжело вышел пузатый хирург-грузин: «Ми его патэрали…»

— Ну что, помог твой господь? — Савик обратился к матери с такой ненавистью, словно виновата была она, а не сам Мирошников, поспоривший, что острием своей только что переточенной из четырехгранного напильника финки перережет натянутую нитку (и перерезал, всадив финарь себе в бедро).

— К себе его забрал, — не столько грустно, сколько умильно потупилась мать, и здесь в своем черном платке, как будто заранее надела. — А может, наказал за что.

Как он только не залепил ей по уху!..

— А мать его он за что наказал?!. Отца?!.

— Господь каждому дает крест по силам.

Видно, в лице его мелькнуло что-то такое, из-за чего хирург поспешно стал между ним и матерью. Но это было уже лишнее: он понял, что перед ним не мать, а чужая безжалостная тетка. И отношения у них после этого внешне даже улучшились — он ее просто вычеркнул из тех, кто ему хоть чем-то близок. И деньги впоследствии посылал, будто налог платил, и сейчас следит по скайпу, хорошо ли ухаживает российская военная база за могилой прапорщика-интернационалиста и его жены, но простить ее все равно не может. И забыть Мирошникова тоже: им с Мирохой как будто особенно нравилось друг в друге, что они во всем противоположны — толстый и тонкий, серьезный и смешливый, умный и остроумный… Он даже на Мирохины похороны не осмелился пойти, не мог видеть Мироху присмиревшим.

Вместе с той роковой ниткой оказалась перерезана всякая его связь не только с матерью, но и со школой, и с городком. Но вот во сне он снова утыкается в материнские колени и плачет, плачет, как маленький…

Подсознание не обманешь.

Хотя на уровне сознания он с матерью не примирился, даже видя ее в гробу: она была такая благостная, как будто наконец достигла, к чему стремилась.

Может, он и правда чересчур принципиальный? Мать рассказывала, что совсем маленький, он даже этого и не помнит, он со слезами тыкал пальчиком в малейшее пятнышко на штанишках: грязь, грязь!! А как его дразнил отец, это он уже помнит — показывал на красное яблоко и говорил: смотри, зеленое. И он исходил криком: класное, класное, класное!!!

Может, стремление к правде и чистоте не обязательно навязано идеалом и чувством вины, а иногда наоборот идеал сам рождается из этого стремления?.. Может, таких-то прирожденных искателей чистоты заносит и в антихристы? Может, и Христос был из таких, если только он был? Святой отец в своих брюссельских книжках на разные лады повторяет, что евангелистам такой образ не придумать бы, уж больно они ничем себя больше не проявили, все, что у них от себя, очень буквалистично, мелочно, — пошел туда, пошел сюда, называются какие-то мелкие городишки, случайные собеседники, чьи имена читателю знать совершенно не нужно…

Святой отец нашел очень хитрый прием — при случае вворачивать, что всякое богоборчество это в глубине богоискательство. С намеком, что и новый Савл, когда-нибудь превратится в Павла. В Павла Савельевича Вишневецкого. Возьмет девичью фамилию жены и превратится.

Нет, никак не удается представить, чтобы он мог склониться перед каким угодно идолом. У него и Фрейд в божествах походил недолго — та же, в сущности, религия, та же бездоказательность и замах на всеобщую теорию всего. Но Фрейд со своим авторитетом пока полезен как средство заземления, развенчания всего патетического. А потом можно будет заземлить и его.

— Приглашенье твое я принял, ты звал меня, и я явился! — прогремел грозный бас из прихожей: венский пророк, не любивший музыку, изредка все-таки слушал «Дона Джованни», а потому было вполне уместно, чтобы наследника Учителя вместо заурядного звонка призывало к очередному сражению с моралью приветствие статуи командора.

Перехожу на прием, подбодрил он себя ритуальной шуткой.

Из-за того что у него не было приемной (еще раз поклон отцу Вишневецкому), сына первой утренней пациентки Симе пришлось проводить на кухню, чтобы можно было поговорить с его матерью наедине.

У нее был явный художественный дар, перед ним все оживало.

Электричка гремела ближе и ближе, и черноглазая казачка пятидесяти лет семенила все быстрее и быстрее, стараясь не подпрыгивать — меньше вспотеешь. С тех пор как по ящику начали расхваливать дезодоранты, ей постоянно казалось, что от нее пахнет, хоть здесь, в Питере и не знают, что такое настоящая жара. Правда, кустики, меж которых она семенила, все-таки уже пожухли с краснинкой, будто барбарис…

И тут что-то огромное ударило ее в спину, сшибло с ног, навалилось и, покуда она, ничего не соображая, барахталась, пытаясь приподняться, оно перевернуло ее на спину и уселось верхом. Только тут она наконец разглядела: пацан! Молокосос, сопляк!! И от возмущения завопила громче электрички, решившей кого-то припугнуть сиреной перед платформой: «Сюда, сюда, я его держу!!!» Не он ее держит, а она его!!!

Молокосос пытался вскочить, но она висела на нем мертвой хваткой и вопила, вопила…

Крупная, с сильными обнаженными плечами и решительным носом-картошкой, красная от жары, но казалось, от гнева, мамаша и говорила скорее гневно, чем жалобно: ее сын-десятиклассник набрасывался на одиноких женщин, какой же дурак, в одном и том же месте! Эту дорожку сначала взяли на патрулирование, а потом взяли и его самого. Он что, пытался их изнасиловать? Нет, только опрокидывал на спину, а на последнюю еще и сел верхом. Может быть, он пытался совершить оральный акт? Нет, это она орала, она казачка, они такие.

— Да и я бы ему тоже показала! Он бы у меня летел-пердел… Ой, извините!

— Ничего. У вас в семье принято насилие? Вы его бьете?

— Ну, шлепала иногда, когда был маленький… Как все, не больше.

Правда, когда он был совсем маленький, муж однажды пришел пьяный и пытался ее изнасиловать, только она не далась; но сынишка этого не помнит.

Много мы знаем, кто что помнит, в подсознание не заглянешь.

— А отец был при этом голый?

— Я уж и сама толком не помню, я с ним развелась сто лет назад.

— Хорошо, подождите на кухне, я должен с ним поговорить наедине. Моя ассистентка вас чем-нибудь угостит — чай, кофе?

На кухне — просто срам! Если бы Фрейду пришлось отправлять пациентов на кухню, психоанализ бы загнулся на корню. (Хм, загнулся — тоже ведь сексуальный образ…)

В парнишке не нашлось никаких атавистических признаков — ни низкого лба, ни выпирающих надбровных дуг, ни сутулости с руками до колен, — это был оперный Лель: длинненький, худенький, в оранжевой цветастой рубашке с пояском, златые кудерьки, застенчивая улыбка.

Для психоанализа случай, казалось бы, проще ангины — типичный эдипов комплекс, пытающийся разрядиться с заместительницами матери, но, как оказалось, герметично запечатанный в подсознании застенчивыми улыбками и растерянными пожатиями плечиков. Предположение, что женщины из кустиков служили заместительницами матери, ни через какие «случайные» ассоциации перевести в сознание никак не удавалось.

— Я буду произносить разные слова, а ты говори первое, что в голову приходит. Начинаем. Отец.

Застенчивая улыбка, пожатие плечиков.

— Мать.

Застенчивая улыбка, пожатие плечиков.

— Папаша.

Застенчивая улыбка, пожатие плечиков.

— Матушка.

Застенчивая улыбка, пожатие плечиков.

— Мужчина.

Застенчивая улыбка, пожатие плечиков.

— Женщина.

Застенчивая улыбка, пожатие плечиков.

— Тетка.

Застенчивая улыбка, пожатие плечиков.

— Схватил.

Застенчивая улыбка, пожатие плечиков.

— Опрокинул.

Застенчивая улыбка, пожатие плечиков.

— Навалился.

Застенчивая улыбка, пожатие плечиков.

И так без просвета и конца.

— Может быть, ты думаешь, что женщины любят силу?

Застенчивая улыбка, пожатие плечиков.

— Один мой друг когда-то очень давно применил силу к любимой девушке, и вот у них уже взрослый сын, а ему до сих пор за это стыдно. Ты не боишься, что с тобой так же когда-нибудь получится?

Застенчивая улыбка, пожатие плечиков.

Легче всего выбить признание в чем-то «постыдном» встречным признанием; хотя постыдного в мире нет ничего, есть только естественное, пациентов если не отталкивает навсегда, то гарантированно раскрепощает рассказ о том, как он в детстве подглядывал за матерью, мывшей пол, подоткнувши подол, — ему было тем легче варьировать шокирующие подробности, что ничего такого в реальности не происходило. Однако здесь бы и подол не помог: чтобы мучительная тайна смогла прорваться на поверхность, она должна быть мучительной. Если крыса не грызет внутренности, за нею незачем и охотиться. Тем более что все равно не поймаешь.

Так он и разъяснил матери, отправив Леля на кухню (тьфу!) к Симе: врач не может вылечить больного, прежде чем тот заболел.

— Как он еще должен заболеть? В тюрьму попасть?

— Страх перед тюрьмой не болезнь, а норма. Вот когда человек мучается, и никто не знает из-за чего — только тут я могу чем-то помочь.

Ушла не попрощавшись, хорошо еще, не отблагодарила на прощанье чем-нибудь вроде «За что вы только деньги берете?» А вот начни он тянуть с нее бабло обещаниями, липовыми настойками, заговорами, наложением рук, она бы осталась довольна. А уж если бы он напялил на себя рясу да развернул целый молебен… Или хотя бы просюсюкал что-нибудь вроде «Господь поможет», так она, глядишь, и к ручке его припала бы. Жулики за это и берут деньги — за надежды. Но школа психосинтеза никогда до этого не опустится, наш бог природа и правда. Когда-нибудь историки науки станут ее изучать, а среди них наверняка найдутся и завистники, вроде кривляки-Лаэрта, — и все равно не сумеют высмотреть ни единого пятнышка. Даже хорошо, что в его школе пока всего одиннадцать человек, если не считать сочувствующую периферию, с которой он общался по электронной почте, — у Фрейда в его годы сторонников было не больше. И у самого Иисуса Христа было больше всего на одного.

Да, насчет Лаэрта тоже нужно заземлиться, честно признаться, что и к нему…

Да, ревную, ревную, и что? Конечно, досадно, что со мной отец Вишневецкий разговаривает будто с капризным ребенком, радостно сообщает очередную новость из прогрессивной печати: у меня есть чем вас порадовать — и дальше сообщает, что в каком-нибудь Нижне-Мандинске священник сбил прохожего и пытался скрыться. Вот и весь разговор. А с этим артистическим алкашом устраивает доверительные посиделки чуть ли не каждый вечер.

Воскрешение Лаэрта. Шестикрылая Серафима

Господи, какой же Савик наивный — столько лет верит, что способен ее загипнотизировать! Она-то, конечно, готова и дальше притворяться, чтоб его не расстраивать (главное, не прыснуть, а дрожь от сдавленного смеха он и дальше будет принимать за бессознательную страсть), но поразительно, что он за целые годы так этого и не раскрыл. Видит то, что в небесах, и не видит того, что под ногами, гении все такие, и премудрый Фрейд, наверно, тоже сдавленный смех мог бы принять за оргазм.

Сегодня ей, правда, было не до смеха: чуть, проснувшись, вспомнила про исчезнувшего папочку, и жаркий пот разом сделался ледяным, как январский дождь. Поэтому, освободившись от супружеских обязанностей, она сразу бросилась звонить из туалета, чтобы Савик не слышал: он уверен, что отец отправился кого-то соборовать или наставлять и забыл включить телефон, а ее нервность считает преувеличенной, ему лучше и не жаловаться, а то сразу как-нибудь заземлит, как он выражается, а ей заземляться почему-то ужасно не хочется. Но не хочется и его расстраивать, ему и так нелегко столько лет идти против всего мира. Прямо протопоп Аввакум какой-то… Чем ее когда-то и пленил. Девчонки на курсе называли его Ломоносовым, пришлепал-де в Питер в лаптях с рыбным обозом, а учится лучше всех, но когда его стали исключать из комсомола за пропаганду антимарксистского фрейдизма, а он перед лекционной аудиторией стоял, набычась, и только переводил с ряда на ряд яростно прищуренные белесые глаза, а все тускнели и опускали взгляд, а потом он уперся взором в комсомольского секретаря, и тот тоже отвернулся, забыв стереть ироническую улыбку, которая на побледневшем лице сделалась почти покойницкой: вспомнил, видно, что Савик представляет факультет по тяжелой атлетике, и черт его знает, что этому сумасшедшему взбредет в его рабоче-крестьянскую башку…

Он и правда напоминал Ломоносова. Не только внешне, но и чисто ломоносовским упрямством при кажущемся, да и свойственном ему, если его не злить, добродушии.

Спасла его от отчисления только внезапная перестроечная оттепель, но Симино оттаявшее сердце вновь оледенеть уже не пожелало. А когда она узнала про его детство, про его геройского и страшного отца, про мать, променявшую сына на Господа, ей сделалось до того его жалко, до того жалко… Ему ведь и жить приходилось на одну стипендию, он даже в учебном году постоянно подрабатывал — то грузчиком, то землекопом, то сторожем в детском саду, где доедал за детишками оставшуюся в баке холодную кашу… Но потом оказалось, что сам он не видел в этом ничего особенного, и жалость ее прошла. Зато ей все время хотелось накормить его чем-нибудь вкусненьким. Только она не знала, как к этому подступиться. Еще не скоро она поняла, что любящая женщина всегда видит в любимом мужчине ребенка — сильного, умного, без этого он не был бы мужчиной, и все-таки ребенка. Но ее ребенок был такой самостоятельный, что совершенно не нуждался в маме.

Зато, как маленький, обиделся на Господа, будто бы отнявшего у него мать, приревновал к Отцу небесному, как дети ревнуют к отчиму… Сначала она пыталась ему объяснять, что Господь ни у кого ничего не хочет отнимать, что Бог есть любовь, и папа тоже все время повторяет, что Богу для себя ничего от нас не нужно, он, как и всякий хороший отец, хочет, чтобы прежде всего любили его детей, чтобы его дети любили друг друга, но потом поняла, что на папу лучше не ссылаться, Савик, бедняжка, настолько недолюблен, что ревнует даже и к отцу, не догадывается, что это совершенно другое дело, как и его дурацкий Фрейд… Впрочем, Фрейд, возможно, только других дурачил, а у Савика все до полной гибели всерьез… С ним, как и с раскапризничавшимся ребенком, лучше не спорить, а только отвлекать. И делать по-своему.

Папочка тоже считает, что не нужно делать даже самые правильные вроде бы вещи, если они не увеличивают, а уменьшают количество любви в мире. Не нужно проповедовать даже и любовь, если это только раздражает. Савик когда-нибудь и сам полюбит и оценит папочку, спешить здесь некуда. Если даже и после его… Тьфу-тьфу-тьфу!

Папин телефон по-прежнему был выключен, но она напекла Савику оладышек, изо всех сил притворяясь, что все хорошо, и даже напевая у плиты: обмануть его нетрудно, он сам обманываться рад. И если поверит, что его любят, от его упрямства и тени не остается: она сама не ожидала, что так легко отучит его не хлюпать, отхлебывая чай, а ножом он теперь пользуется и за домашним завтраком. Чем при всей нарастающей тревоге она не преминула полюбоваться.

А разговором с хорошеньким мальчишкой, нападавшим на женщин, она даже всерьез увлеклась: знает ли он еще какие-нибудь слова, кроме «ничего» и «нормально»? Оказалось, знает целых два: не и знаю. Притом, слово «знаю» в отдельности ему неизвестно.

— Как дела в школе?

— Нормально.

— А математика нравится?

— Ничего.

— А литература?

— Ничего.

— А почему у тебя по математике четверки, а по литературе двойки?

— Не знаю.

— Мама говорит, что ты получил двойку за «Героя нашего времени». Тебе Печорин нравится?

— Ничего.

— А Грушницкий?

— Нормально.

— А за что Печорин убил Грушницкого?

— Не знаю.

— Мама говорит, ты любишь фильмы, где много стреляют. Ты не замечал, из-за чего обычно идет стрельба?

— Не знаю.

— Чаще всего или спасают девушку, или из-за нее мстят. Хочешь, когда освободишься, сходим на первый попавшийся фильм и проверим?

— Можно.

О, еще одно слово!

Мама была не против, и они зашли в соседний кинотеатрик, где когда-то показывали документальные фильмы, но теперь народ, повернувшийся от химер к реальности, реальностью больше не интересовался (платила, разумеется, она). Полусферные кресла были расставлены раз в десять просторнее прежнего, но заполнены примерно так же, только прежде тут собиралась публика избранная, а сейчас десяток тинейджеров жует попкорн из картонных ведерок. Прохлада была кондиционная, звук и цвет потрясающие, а смысл — какой она и предрекала: две подружки, одна беленький ангелочек, другая черненький сорванец, дерзкий соседский парень влюблен в ангелочка, а сорванец из ревности подбивает бандитов, главарь которых в нее влюблен… — дальше начинается мочилово.

— Ну как тебе фильм?

— Нормально.

— А какая девушка тебе больше понравилась?

— Не знаю.

— А зачем эта черненькая подговорила бандитов?

— Не знаю.

Если он и впрямь не понимает простейших человеческих отношений, то ему ничего другого и не остается, как набрасываться на женщин. Ведь главная прелесть ухаживания — это перешучивания, переглядывания, намеки, улыбки… Ничего удивительного, если глухой из всей музыки предпочитает стрельбу, где хоть что-то слышит.

Они уже стояли на асфальтовом солнцепеке.

— А ты знаешь, что ты очень миловидный?

Если ты будешь с женщинами вежливым, тебе не надо будет их хватать. Ты хочешь нравиться женщинам?

— Не знаю.

Она вдруг почувствовала, что он ей смертельно надоел.

— Знаешь что? Здесь очень жарко, давай зайдем в подъезд. Видишь, здесь никого нет, нам никто не помешает. Теперь я могу признаться: секс для меня давно превратился в лечебную процедуру, и я сейчас наконец хочу что-то получить и для себя, понравилось — схватить. Вот ты мне понравился — я тебя и хватаю.

Правой рукой она изо всех сил обхватила его за тоненькую шею и, впившись поцелуем в невинно улыбавшиеся губы, левой рукой задрала цветастую рубашку и запустила руку в штаны.

— Цыц, не дергайся, а то оторву! Ну как, нравится?.. Вот и нам так же! Запомни, женщины не такие уж беспомощные! Ты еще не знаешь, что такое страх кастрации!..

Уф-ф, жалко, что так нельзя, лицензию отнимут. С этими аутистами нужно вообще быть поосторожнее — никогда не узнаешь, в агрессию они кинутся или в суицид, их можно зацепить только тем, что их самих интересует. И Савик тоже предупреждал быть поосторожнее с травмотерапией.

— Хочу тебя спросить напоследок. Я сейчас играю в новую компьютерную игру «Найди отца». Старенький отец ушел из дому и на звонки не отвечает. Как ты думаешь, что с ним?

— Замочили.

Пот на спине снова заледенел.

— Но он же никому ничего плохого не сделал, зачем его мочить?..

— Прикольно.

— Слушай сюда, дорогой. Не делай так больше. Попадешь в тюрьму — тебя там замочат, им это прикольно.

Она метнулась в прохладный пыльный подъезд. Не паниковать, не паниковать (а сердце колотилось уже в висках), нужно позвонить Лаэрту, Савик опять начнет нудить, что надо еще подождать, а Лаэрт всегда знает, что делать, если это не касается его самого. Это же он в последний школьный вечер прозвал ее Шестикрылой Серафимой, для их очень даже средней школы это было слишком сложно, тут же переделали в Шестикрылку…

Лаэрт действительно сразу же взял быка за рога (рога — не случайная проговорка, когда-то сказал бы Савик, но теперь он приплетает Фрейда все больше шутки ради): нужно идти в околоток, подавать заявление…

— Мне, может быть, с тобой пойти?

— Да, мне было бы спокойнее, — вдруг там будут тетки, для них он и при своей нынешней алкогольной потасканности по-прежнему неотразим.

А у нее его потасканная красота и манеры спившегося маркиза ничего, кроме жалости, не вызывают.

Нет, вызывают. В памяти. Его явление в их окраинной, более чем средней школе.

Школа их была почти пригородная, настоящих гопников в ней не водилось, а то бы ему так легко не сошла с рук его внешность и осанка врубелевского Демона. Он слетел с неведомых небес в параллельный одиннадцатый, и потому она никогда не видела его у доски, но параллельные девочки говорили, что он и там словно бы оказывает учителям большое одолжение и даже «не знаю» произносит так, будто к нему пристают с какой-то чепухой. Рассказывали, что у него отец профессор, нет, академик, что у него роскошная квартира в центре в роскошном доме, украшенном рыцарскими статуями, но он поссорился с отцом-академиком и переехал к тете, нет, к бабушке, нет, просто снял квартиру, ему аттестат неважен, потому что он собирается быть артистом, уже где-то выступает, его на Моховой ждут не дождутся…

И она понимала, что ему никого и не надо играть, стоит только выйти на сцену, и весь зал замрет, как замирает она и наверняка половина девочек, которые что-то понимают в красоте.

Она к тому времени уже вышла из возраста детской веры, и папочка ни единым намеком не дал ей знать, что он это замечает, он всегда говорил, что Христос никого не желал принуждать к вере, чудеса открывал только единомышленникам, ведь даже когда палачи издевались над ним: «Сойди с креста!», — он этого не сделал, чтобы не покушаться на их свободу. Папочка всегда знал ее нужду прежде нее самой и, когда заметил, что молиться ей сделалось в тягость, как бы мимоходом обронил, что молитвы нужны не Богу, а нам, чтобы подкрепить свою веру. Он всегда старался, чтобы она чувствовала себя в церкви как дома, его и самого мать так воспитывала: не обязательно выстаивать всю службу, как устанешь, можешь идти поиграть. Его прямо возмущало, когда ребенка насильно заставляют причащаться: глупая бабка уже с утра его напугала непривычным обращением, непривычной обстановкой, шиканьем, он уже начинает плакать, вырываться, а она старается его скрутить да еще и помощи просит, и доброхотки всегда находятся… Папочка при всей своей деликатности выговаривал очень строго, что святые дары не лекарство, которое действует, хоть нравится оно тебе, хоть не нравится.

Но теперь ей самой стало казаться, что какая-то безжалостная сила скручивает ее волю и, словно сомнамбулу, влечет по школьным коридорам, чтобы только впиться в него взглядом, который потом еще и не оторвешь, хотя в классе и так уже посмеиваются над поповной. Откуда-то раскопали и это выражение: бесовская прелесть.

Она даже спросила у папочки, почему Лермонтов изобразил дьявола таким прекрасным, и папочка ответил, что Демон вовсе не дьявол, а человек, оскорбленный несовершенством мира, дьявол это чистая мерзость, это раздавленная собака на шоссе.

А их школьный Демон и не знал, и не интересовался ни ее именем, ни фамилией, только назвал ее Шестикрылой Серафимой, когда ей доверили роль мертвой Офелии на выпускном вечере. После тогдашнего скандала он и получил вдогонку прозвище Лаэрт, а она — Шестикрылка. Литераторша просила его показать свое мастерство в какой-нибудь более оптимистической роли, но он в торги не вступал — или Лаэрт, или ничего: Лаэрта он готовил для вступительного показа, и литераторша была вынуждена согласиться с его ироническим заявлением, что прекрасное всегда оптимистично.

Она лежала на пикейном покрывале, замирая от счастья и какого-то ужасного предвкушения, а литераторша сыпала на нее цветы, меланхолически и как бы даже рассеянно приговаривая: «Красивые — красивой, спи, дитя, я думала назвать тебя невесткой и брачную постель твою убрать, а не могилу». И тут Лаэрт вступил таким сорванным голосом, что она вся оделась мурашками: «Тридцать бед трехкратных да поразят проклятую главу того, кто у тебя злодейски отнял высокий разум! Придержите землю, в последний раз обнять ее хочу!» Сквозь прищуренные ресницы она вглядывалась в его склоненное прекрасное лицо, и оно было исполнено такого отчаяния, что она забыла о себе и перепугалась за Лаэрта, который, впрочем, тогда еще не был Лаэртом. А когда с криком: «Теперь засыпьте мертвую с живым!» — он упал ей на грудь, она едва не умерла по-настоящему.

Но тут из зала кто-то заорал:

— Дери, пока тепленькая!

И с потолка обрушился громовой хохот.

Когда она решилась открыть глаза, Лаэрта не было, а литераторша пыталась усмирить и пристыдить зал, но всем было уже не до смирения и не до стыда — они здесь были уже никому не подсудны.

Если бы папочка не отзывался с такой насмешкой о ясновидении и телепатии, она бы наверняка решила, что именно они ее и посетили. Она безошибочно, словно сомнамбула, поднялась на лестничную площадку перед самым чердаком, где были сложены отслужившие гимнастические маты, и в слабых отсветах, пробивающихся снизу, сразу увидела то, что не позволило бы гордецу пройти через первый этаж, где толчется куча веселого народа: он сидел на стопке матов в позе врубелевского Демона, и его лицо поблескивало от слез. Она упала рядом с ним и принялась лихорадочно отирать его слезы, сначала ладошками, а потом губами, слезы и вправду были горькие, а он шептал, что больше никогда не выйдет на сцену, раз в зале сидят такие скоты, а она, захлебываясь, шептала, что не нужно обращать на скотов внимания, что большинство зрителей от его игры всегда будут в восторге, а он шептал, что теперь ему достаточно подумать, что в зале сидит хоть один скот, чтобы проникнуться отвращением ко всему залу, да и ко всему миру заодно, а потом они начали целоваться, и она готова была целоваться хоть до утра, и когда он на нее навалился, ей показалось, что он просто хочет доиграть похороны Офелии…

Больно было ужасно, но еще больше ее страшило, как они пройдут через пустой вестибюль мимо вахтерши, завтра же будет знать вся школа, и тут же донесут папочке, а Лаэрт предложил ей подняться по вертикальной лесенке на чердак, а оттуда через светящееся слуховое окно — ночь была светлая, белая — выбраться на гремучую крышу и спускаться вниз по пожарной лестнице. Она была словно в отключке, и Лаэрт несколько раз переспросил: «Ты понимаешь? Убедись, что крепко взялась, и только тогда отпускай другую руку. А ноги я тебе буду сам переставлять». Ему как будто было совсем не страшно, и он все время ей снизу приговаривал: «Взялась? Перехватывай. Так, ножку расслабь. Чувствуешь ступеньку? Теперь наступай». Он поочередно брал ее то за одну, то за другую лодыжку и сам устанавливал ступню на очередную перекладину, и туфли на высоком каблуке помогали только прочнее устанавливаться на холодных ржавых железяках, которые она все до одной перебрала руками.

Лестница не доставала до земли, пришлось прыгать, но сомнамбуле это было нипочем, а Лаэрт внизу поймал ее, и в его объятиях уже не было ничего волшебного — как будто подхватил пожарный.

Папочка, кажется, что-то понял, потому что вдруг сделался с нею по-особенному ласковым, будто с маленькой девочкой, невесть чего себе напридумывавшей. Он ни словом ни на что не намекнул, только с улыбкой спросил однажды, помнит ли она своего негритенка — почему-то из всех кукол она особенно любила невесомого целлулоидного негритенка, губастенького, кучерявенького, изготовленного, очевидно, ради дружбы народов и рас. И однажды сама нечаянно наступила на него сандаликом… И тоже думала, что жизнь кончена. А когда папа про него напомнил, она впервые после той ночи разрыдалась. И снова начала жить. Ходить на занятия, дружить, читать умные книги и, что бы вы думали — мечтать.

А потом появился Савик, и началась совсем новая, взрослая жизнь. Так что, когда папочка через несколько лет с любовно-снисходительной усмешкой начал упоминать своего нового друга, которого называл «мой юный Санчо Панса», ей и в голову не могло прийти, что речь идет о Лаэрте. По словам папочки выходило, что его Санчо Панса не верит ни в Бога, ни в черта, но атаковать ветряную мельницу всегда готов, если только это будет красиво обставлено. Ей казалось, что так могут думать только идиоты, но папочка уверял, что его прекрасный Санчо Панса на редкость умен. Он-то и нарыл для папочки квартиру в своем доме, чтобы быть поближе к учителю, в чьи идеи, по папочкиным словам, ни на копейку не верил, а в папочке усматривал лишь какого-то экзотического зверя. В конце восьмидесятых папочкины полуподпольные книги стали продаваться на всех лотках, на всех телеканалах он сделался любимым гостем, из заграницы, если захотел бы, мог вообще не вылезать, хотя, по его словам, он там помирал со скуки, однако он снова двинулся против каких-то неясных течений, а разъяснений от него добиться было невозможно, тогда и поток денег обмелел, но квартиру он успел приобрести, да и ей с Савиком кое-что для обмена из пригорода подбросил. И только на новоселье она с изумлением узнала, что прекрасный Санчо Панса, теперь живущий этажом выше, и есть Лаэрт, память о котором она все эти годы тщетно старалась стереть, Савик, возможно, и вправду угадал, что за ее любовью к чистоте таилась какая-то травма, — до Лаэрта она действительно не была такой чистюлей.

Дом и в самом деле красовался большими готическими понтами, правда, рыцарей было всего два, да и то они смотрелись скорее печальными пажами с узенькими кинжальчиками, зато квартира у Лаэрта была обставлена так, словно его отец был не главным научным атеистом Ленинграда, а минимум архиепископом — сплошное красное дерево, переплеты с золотыми тиснениями, религиозных книг больше, чем у папочки, и тоже антикварных… Правда, запущенность была та еще: казалось, здесь живут люди, привыкшие иметь слуг, которые внезапно сделались им не по карману.

Она не хотела подниматься к нему все это смотреть, но Лаэрт ей сразу же сообщил, что жена его в отъезде, в каком-то южном регионе решает продовольственную проблему, зато сынишка дома, как всегда рисует или слушает музыку. На сынишку она купилась, хотелось посмотреть, такой же он красавец, как его папочка, или нет; папочка-то несколько исхудал и полинял, но и с короткой стрижкой все еще тянул на романтического и, пожалуй, даже проклятого поэта, хотя всего только преподавал французский в элегантном заведении для богатых наследников, где всему учили понемногу и ничему в отдельности, что позволяло при некотором усердии сделаться блестящим дилетантом (это сам Лаэрт с усмешкой ей и разъяснил).

Отец его умер несколько лет назад, не пережив религиозного возрождения (об этом Лаэрт сообщил примерно с такой же усмешкой), а мать отправилась на пээмже в Святую землю за еврейской медициной. Какая-то бабушка у нее внезапно прорезалась. Что от него всегда скрывалось, но предзнаменования ему подмигивали, подмигивали, только он не сумел их разгадать: он защищал диссертацию по немецкому экспрессионизму, а в автореферате из-за переносов так и бросалось в глаза — сионизм, сионизм…

Но сионисты с их хваленой медициной матери не помогли…

Сима не переставала дивиться, что он сделался таким разговорчивым. Пока наконец не открыла природу этой разговорчивости — алкоголическую. И сразу же захотелось навести в квартире порядок, хотя бы вытереть пыль, но побоялась, как бы он не подумал, что она снова ему навязывается или хочет намекнуть, что его жена-де плохо следит за домом. Зато продотрядничает где-то, хотя время талонов, слава те, Господи, миновало… неужели у них с деньгами так плохо?

Сынишка, правда, не выглядел оголодавшим, разве что для десяти лет ненормально одухотворенным, огромные светлые глаза то и дело подводил под верхние веки, а папочка считает, что повышенная детская духовность чаще ведет в психиатричку, чем к Господу. И акварели его покоробленные отдавали прямо-таки Чюрленисом — какие-то неясные глазастые фигуры, помеси животных с деревьями… Нет, это скорее Одилон Редон.

И она от души порадовалась, что их Димка в сравнении с этим вундеркиндом, хоть они и ровесники, настоящий веселый дурачок.

Лаэрт демонстрировал достижения сына как бы снисходительно, но нотки гордости то и дело прорывались.

— Никита ведь еще у нас идет по стопам Тургенева и Бодлера, сочиняет стихотворения в прозе… Ну-ка, Никитушка, изобрази. Самое последнее.

Никита возвел свои иконописные очи горе и печально продекламировал:

— Я изобрел весы для взвешивания вздохов. Но мой вздох оказался таким тяжелым, что весы сломались.

Она похолодела. Гениально, сказала она, но это прозвучало словно «какой ужас…».

Лаэрт, однако, воспринял сдавленный комплимент как нечто само собой разумеющееся, Никита тоже.

А потом, отправив Никиту спать, он вдруг взял ноту такой искренности, что прервать его было невозможно. Заметно полиняв по части красоты, он научился околдовывать по-новому. Не надменная замкнутость, но непривычная для нашего мира откровенность сделалась его новым орудием обольщения. Он и этому научился у папочки, так же честно признался он впоследствии.

Ты даже не можешь представить, каково это — иметь отца, которого презираешь. Мне долго казалось, что он о властях говорит с усмешечкой, оттого что умнее всех, а однажды меня озарило: да ведь он лакей! Это же их манера — прислуживать, а за спиной глумиться. Не смеешь сказать в лицо, так не шепчи и за спиной. Или уж говори с болью, с гневом! Мне отец Павел потом объяснил, что свободные люди не испытывают ненависти к власти, потому что не помнят о ее существовании, а моему папане как про нее забыть, он же всю жизнь писал по ее заказу, про шашни церкви с государством. И я наконец взялся за главный его талмуд, что же он там, думаю, понаписал, такой умный, до этого я считал, что мы, артисты, выше этого. И вижу, свои чаевые он не зря получал, фактов гора, но без конца рожает одну и ту же мышь. Если церковь уступает государству — это угодливость, если борется — властолюбие. Если церковь стяжает богатства — эксплуатирует трудящихся. Если раздает — подкупает. Если какой-то святитель строг — фанатик, уступчив — приспособленец.

Но это все рацио, скука — указы, рубли, десятины, побелка-купорос, сено-солома, язык — нуднее не придумать, и вдруг то тут, то там прямо вспышки среди серых букв — это те самые святители так выражались. Тут все без усмешечек, тут скиты, стояния без отдыха да слезы теплые и вздохи сердечные, бдения всенощные да коленопреклонения частые, а по ночам страшилища пустынные, неизвестных бед ожидания да беси в шапках литовских островерхиих, а в скит захаживает еще и медведище, и откупаться от него приходится последней корочкой, на колоду ее укладывая…

Извини, сам собой былинный размер всплывает. А имена какие — Василий Сухой, Якута, Вассиан Рыло… А правила! Ничто же особь стяжевати кому, ни своим что звати, но вся обща имети! И каковы начальники: и дрова на всех сечаше, и толкуще жито, и в жерновах меляше, и хлебы печаше, и варево варяще, и порты красяще, и все равно чтоб было худостно, нищенско, сиротинско… Но есть и другие, у кого в языце чистота, в очех быстрость, в гласе сладость, а в чтении умиление: прежде о телесном благообразии и благочинии попечемся, потом же и о внутреннем хранении… Ношаше железа тяжки и поклоны кладущи, ов тысящу, ов две, ин три, а ин седя сна вкушая… Эти ребята и царю не поклонятся, ежели он допускает над собою страсти и грехи, сребролюбие, лукавство и неправду, гордость и ярость, злейше же всех неверие и хулу, ибо таковый царь не Божий слуга, но дьявол, и не царь есть, но мучитель. А? Язык-то, язык! Возлюби нищету и нестяжание, и смирение, кормись от праведных трудов своего рукоделия, мечтаний же зрака и образа видения отнюдь не приемли никако же, да не прельщен будеши. Уже тогда были свои отцы Павлы, твой отец ведь тоже терпеть не может всяческих прозрений, откровений, мироточивых икон… Он мне еще в первую встречу сказал, что на такие вещи не надо ссылаться, правда это или нет, потому что из-за одной разоблаченной фальшивки люди вовсе верить перестанут. А пропо, Пётр Первый распространителей ложных чудес карал вырыванием ноздрей и вечной ссылкой на галеры. Уж не знаю, что он по этому поводу думал, но отец Павел считал, что вера в подобных чудесах не нуждается, иначе она не верой была бы, а знанием. Да, так и святыми себя эти святые ничуть не считали, наоборот — страшными грешниками! После смерти повергните мое тело в пустыне, да изъядят е зверие и птица, понеже согрешило е Богу и недостойно погребения. И нача старец Нил глаголати, чтобы у монастырей сел не было, а жили бы чернецы по пустыням, а кормились бы с рукоделием, а церкви самой сосуды златы и сребряны не подобает имети, такожде и прочие украшения излишние. Не люди, кряжи! Даже когда кто-то из этих кряжей начинает доказывать, что стяжания церковные — Божии суть стяжания, я вижу, что они говорят и верят, а мой папаня врет, даже когда говорит правду. Цифры, факты, может, и правильные, а все равно врет.

— Как ты только все это запоминаешь: звати, стяжевати?..

— У меня вообще открылся талант к языкам: я не изучал немецкий, а воображал себя немцем, вместе с манерой откашливаться, носить шляпу, косолапить, курить… Но я для этого должен его перед собой иметь, немца, тогда я в него перевоплощаюсь вместе с его языком. Я смотрю фильмы на немецком и становлюсь немцем, смотрю на французском, становлюсь французом, начну смотреть на итальянском, сделаюсь итальянцем. Ну а этих иноков я сначала стал слышать, а потом увидел и понял, что даже их ложь это поддержка какой-то правды, а моему папане и правда нужна для поддержки лжи. И вот однажды я слушаю, как он со своей усмешечкой произносит по телефону: вы же знаете, как это делается в нашем богоспасаемом государстве, — и у меня начинают неметь пальцы. Я еле дотерпел, чтобы он закончил, и говорю… Слушай, давай включим торшер, а то люстра очень слепит.

— Н-ну, давай…

— Спасибо.

В алом полумраке он вновь превратился в хотя и стриженного, но все равно прекрасного демона, а глаза загорелись рубинами.

— И вот дотерпел я и говорю: послушай, это по-твоему комильфо — получать деньги от государства и над ним же посмеиваться? Тут он в первый раз ответил не сразу и без своей усмешечки: а по-твоему это комильфо — жить на мои деньги и читать мне мораль? Ладушки, сказал я, больше не буду на них жить. «И на что же ты будешь жить?» Не знаю, может быть, в экспедицию куда-нибудь устроюсь. Как Бродский. Или в кочегарку. Ну, мама от греха переселила меня к тете, чтоб хоть дотянуть до аттестата, а дальше ты знаешь. После того вечера я решил, что раз в мире торжествуют такие скоты, то нечего и мне строить из себя невинность, и пошел с отцом на мировую. Он и устроил меня на филфак, у него там был блат. Думаю, займусь старославянским, буду читать всяких мнихов на глаголице.

— Кстати, о невинности. Ты после того вечера меня что, вообще никогда не вспоминал?

Их кресла стояли напротив друг друга, и он очень близко придвинулся со своими рубиновыми глазами:

— Вспоминал, конечно. Но мне показалось, что это очень поэтично — слиться в порыве страсти и тут же навсегда расстаться. Я же был ужасный пошляк. Мне за него даже и не стыдно, настолько у меня с ним нет ничего общего. Я могу хоть бы и стать перед тобой на колени, если хочешь, мне это ничего не стоит, но это будет неискренне. Тот пошляк и позер был не я.

И вдруг придвинулся еще ближе, и из его рубиновых глаз начали струиться огненные слезы. Он поймал кисти ее рук и принялся покрывать поцелуями:

— Прости, прости, прости, прости…

Как у них, у артистов, это быстро…

И все-таки она была тронута. Он же выпил на новоселье не так уж много.

Стараясь не обидеть, она осторожно высвободила руки и спрятала их за спину, заодно незаметно вытерши о блузку.

— Ну, и дальше что?

Ей в самом деле было интересно.

А у него сразу и слезы пересохли, как по волшебству. Он слегка прикрыл веками рубиновые глаза и снова впал в свой завораживающий тон, и снова исчезло все, кроме его голоса и глаз. Похоже, Лаэрт овладел еще и гипнотическим искусством. Ведь наверняка он по ходу рассказа откашливался, путался в падежах, но в памяти ее все отлилось так, как будто он читал ей какую-то книгу столетней давности. В наше время люди так не говорят, не чувствуют. Хотя если не говорят, как узнать, что они чувствуют?

Что дальше — дальше, как в любом реальном деле: романтика кончилась, начались суровые будни — йотовая палатализация, падение редуцированных… Так называется, чтоб ты знала, процесс утраты фонематических свойств некоторыми сверхкраткими гласными в древнерусском, сама понимаешь, языке. И я понял, что в древнерусском меня больше всего пленяла именно полупонятность. А если все понимать, так он ничем не лучше нашего. К слову сказать, моя страсть к древним святителям не пробудила у меня ни малейшего интереса к современной церкви: если они говорят, как мы, не откупаются от медведей хлебом и дрова на всех не сечаше, то мне до них нет ни малейшего дела. Но я к тому времени уже попал в избранное общество, которое, как я потом понял, само было церковью, церковью порядочных людей, министерством праведности. У этой церкви тоже было божество — она сама. Это были светские святые, передовая гуманитарная интеллигенция, она жила под лозунгом: ты не сей, не паши и не строй, обличай лишь общественный строй, выставляй крайне низкие моральные оценки всем, кроме себя. И церкви в первую очередь, потому что это конкурирующая фирма. Тоже с какой-то стати взявшаяся рассуждать о добре и зле, ее-то у нас и мочили злее, чем власть. Православная церковь всегда была ее прислужницей, у попов под рясами погоны и так далее, ты это наверняка тысячу раз слышала. Но все-таки есть среди этих майоров и полковников в рясах один приличный человек — отец Павел Вишневецкий, служит в маленькой пригородной церкви, настоятель у него — или это называлось благочинный? — гебист, как все они, а отец Павел он ничего, рукопожатный, можно снизойти. И я однажды решил его удостоить своего визита — пусть-ка он мне объяснит, как может порядочный человек сотрудничать с этой конторой, может, и впрямь он будет стоить того, чтобы протянуть ему пару пальцев. К нему нужно было ехать на автобусе почти что от нашей бывшей школы — ну, не мне тебе это рассказывать.

— Да уж, — сказала она, пытаясь намекнуть, что помнит и еще кое-что, но он этой капли яда не уловил.

Боже, как грустна наша Россия! До чего лишена красоты и поэзии вся эта человеческая, слишком человеческая озабоченность пригородных пассажиров! И как унылы сами наши предместья, этот «частный сектор», ни виллы и ни избы, эта природа, ни леса и ни болота, эта погода, ни лето и ни осень! Синяя дощатая церковка, похожая на дореволюционную сестрорецкую дачу, на этом фоне гляделась до конфузности жалкой, но все-таки претензией на некую нездешность. На потертом дачном крылечке сидела лиловая алкоголичка в блеклом тренировочном костюме с генеральскими лампасами, умотанная в какой-то вдовий платок. Из-под платка выбивались нечесаные космы, а из разросшейся клубничины носа… Но не будем о мерзком.

Внутри было очень бедно, любительская живопись, нищенская позолота… Бабки, правда, крестились и припадали к центральной иконе на пюпитре очень истово, а единственный бородатый мужик крестился даже и величественно, так сказать, с Господом на равных. Видимо, я заметно озирался, потому что одна из активисток быстренько ко мне подкатилась:

— Ты смотреть сюда пришел? Тут тебе не зоопарк!

После этого и бородач на меня воззрился:

— Застегни пиджак. Ты что, в армии не служил?

В его басе звучала не столько злость, сколько благодушное снисхождение к недотепе, и я удержался от язвительного ответа типа «Разве здесь казарма?» Но оставаться в церкви мне уже не захотелось, и я вышел на крыльцо. Откуда, еще раз невольно взглянув на алкашку и передернувшись, я спустился на траву, какую-то подержанную, и люди по ней бродили внутри церковной оградки из дачного штакетника тоже как будто из комиссионки. Социологи обычно квалифицируют таких как служащих без высшего образования. Я бы уехал обратно, но было жалко потерянного времени. Однако терпение мое было на исходе.

И тут из-за синего дощатого угла появился отец Павел. Я думал, это будет какой-то блаженный попик, а это оказался статный испанский гранд, устремившийся по обету ко Гробу Господню, — но ряса его развевалась, словно царская мантия, а прекрасный лик сиял умом, мужеством и доброжелательностью. И я впервые увидел, как поношенные лица буквально расцвели, нет, рассвели улыбками. А он, стремительно и ласково кивал налево и направо, рассыпал какие-то дружеские приветствия и, мгновенно просекши и меня, тепло кивнул и мне, будто старому знакомому. Взлетев на крыльцо, он ссыпал горсточку мелочи в протянутую ладошку бомжихи и исчез за дверью; толпишка повалила за ним. Потом я узнал, что в праздничные дни собирается намного больше народа, но он служил с одинаковой страстью и для трех, и для трех тысяч человек. Еще я впоследствии убедился, что он всегда подает нищим, даже явным алкашам и жуликам: «С отвращением, но подаю. А потом стыжусь: кто я такой, чтобы судить этих несчастных? Кто знает, что их довело до такого состояния».

Службы толком не помню, я видел и слышал только его. Он был прекрасен, и голос его был прекрасен, и слова были прекрасны, и хор старушонок звучал словно ангельское пение, и мне пришлось поспешно выйти на крыльцо, чтобы скрыть слезы, которых я никакими силами не мог удержать. Я понимал, что должен его дождаться, что мне посчастливилось заглянуть во что-то такое, что еще утром казалось давно исчезнувшим. Как если бы я был уверен, что в мире сохранились только домашние да бродячие кошки, ну, еще камышовые коты, и вдруг встретил саблезубого тигра. Элегантного, доброжелательного, но его доброжелательность так не восхищала бы, если бы за нею не чувствовались стальные мышцы и стальные клыки. И он, проносясь мимо (только тогда я осознал, что алкашка уже исчезла), все сразу понял и дружески бросил мне, как будто не я, а он был в этом заинтересован: «Не уходите, пожалуйста, я постараюсь побыстрее управиться», — и скрылся за углом вместе с длинным хвостом не то последователей, не то преследователей.

Я тоже побрел следом, и за углом мне открылась дачная сараюшка в углу церковного двора, перед которой на лавочке расселась очередь, будто в поликлинике, и вид у них был не особо просветленный. Они желали получить совет, вдохновленный свыше. И выпархивали из курятника явно повеселевшие. Потом в нашем департаменте праведности я слышал и такую сплетню: он специально пригревает свободомыслящую публику, чтобы исповедовать и доносить. Он всегда охотно смеялся, но хохотал редко, а тут наконец захохотал, и я подивился его сверкающим волчьим зубам: «Одной глупости докладывать про другую глупость, одной пустоте про другую пустоту! Грех у всех у них один — претензия на всезнайство. Претензия на святость. Претензия быть исключением, быть любимчиком господа». — «А эти… «простецы»… с какими такими глубокими вопросами они ходят к священнику?» — «С какими угодно, — драть ли зуб, съезжаться ли со свекровью… Просят благословения на удаление аденоидов, на удаление тещи, кто-то приносит обиды на Бога — не желает Господь его слушаться…» — «Они, эти люди, те, кто к вам тянутся, они чем-то лучше других? Добрее, умнее?» — «Разве мать кормит ребенка за то, что он умнее или добрее других? И врачи на приеме не просят справку, что ты хороший. Даже раздатчицы в столовой кормят и умных, и глупых. Почему я должен быть строже, чем врач или раздатчица?»

«Я давно хотел у вас спросить, почему христианство осуждает секс?» У меня в то время была постоянная забота, как бы в один день напялить сразу трех, и мне казалось, попы мешают нам наслаждаться просто из вредности, а он ответил очень просто: «Христианство осуждает не секс, а блуд, любовь оно считает драгоценным даром, таким же даром, как, например, хлеб. Именно поэтому хлеб, о котором мечтали миллионы голодных, грешно скармливать скоту, грешно играть им вместо мяча. И еще, всегда есть опасность, что для кого-то из партнеров это сделается очень серьезным делом, играть с любовью — играть с огнем».

И ох как это мне потом отозвалось…

— Это хорошо. Можно с этого места поподробнее?

— Не сейчас. Когда-нибудь.

В тот день я был страшно польщен, когда он меня одного пригласил в свой курятник, — я уже и думать забыл, что оказываю ему честь своим посещением.

С топором в руках я его увидел только ближе к осени, когда он уже начал приглашать меня домой; он колол дрова прямо в подряснике, и топор сверкал, а поленья разлетались так, что я вспомнил Пересвета и Ослябю. Я попытался ему помочь, но мне никак было не попасть дважды по одному и тому же месту, а он положил на колоду травинку и со всего маха разрубил ее вдоль, точнее вдавил в дерево. И усмехнулся очень по-доброму: «Я же не интеллигент».

«Я заметил, вы слово интеллигент часто произносите с насмешкой…» — «Точнее, в интонационных кавычках. Имея в виду тех, кто считает своим главным делом не поиск нового знания, не просвещение, а дискредитацию власти». — «Кстати, вас многие осуждают за то, что вы избегаете политики…» — «Политика это борьба безумцев и авантюристов с прохиндеями и простаками, я не вижу себе места в их рядах. Те же, кого вы называете интеллигентами, на самом деле обожествляют власть, ибо не знают ничего выше власти. Потому они только с нею и борются. Не с болезнями, не с технической отсталостью, не с невежеством, хотя бы собственным, а с властью. И пока одни не знают ничего выше денег, а другие ничего выше власти, они и будут бороться за деньги и власть, как бы они себя ни называли. А мое дело нести в мир нечто такое, что выше всего земного. Что может открыться только через любовь. Пока что я не нашел ничего выше любви. Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал бряцающий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы».

Мы с ним часто перебрасывались цитатами, полушутя рисовались своей памятью, но эти слова он произнес почти грозно, и в черном подряснике, с топором в руке он на меня навел даже некоторую робость. Не тем, что он мне сейчас отрубит голову, а тем, что для него это совсем не игра, как для всего нашего избранного кружка.

Но в тот, в первый день до топора было еще далеко, однако впечатляло и то, как он управлялся с ножом, приготавливая нам бутерброды в своем курятнике, — ни одного лишнего движения, он и еду так же готовил: стремительно, чисто, просто, вкусно. А в курятнике все было некрашеное, но очень чисто выскобленное, и я впервые заметил, какой это красивый материал — дерево.

— Меня папа тоже учил ценить красоту всего естественного, — вставила она, чтобы показать, что отцу она все-таки поближе, чем его почитатели, но Лаэрт как будто даже не расслышал.

«На флоте научат поддерживать порядок, — прочел он мои мысли. — Там я научился не только стрелять из пушки, но и картошку чистить. Сидим вокруг картофельной горы с ножами и травим, а друг друга не видим. А когда начинают показываться макушки, кричим: ура, земля, земля!» Я уже понял, что не нам, соплякам и маменькиным сынкам, воспитывать такого тигра, я уже задавал вопросы как бы не от себя, но от лица общественности: вот, мол, многие товарищи не понимают, даже сам Лев Николаевич не понимал, почему церковь не протестует против государственного насилия, почему молится за власти…

«Ну а за кого в первую очередь нужно просить Бога, чтобы он их вразумил, как не за власти? На них больше греха, больше ответственности, посади туда хоть святого. Люди же требуют от властей противоположного, значит половина всегда будет недовольна. И как ее удержать, чтобы она не кинулась на вторую половину? Пока нет любви, будет злоба. А благодаря насилию, злобы в мире может оказаться не больше, а меньше. Один мой собрат убедился в этом удивительным образом.

Это, правда, было давно, в другой стране, в горной деревушке. Которую изводил страшный разбойник. Обирал, издевался, насиловал, и о нем даже слово недовольное боялись вымолвить — недовольных непременно находили убитыми, а на труп всегда был брошен отрезанный язык. Кто-то ему, стало быть, доносил, а может быть, и многие, такой он внушал ужас. Крестьяне постоянно собирали ему дань, относили ее старосте, который доставлял ее каждый раз в новое место, и на избавление даже не надеялись. Потому что тех, кто пытался жаловаться властям, он убивал особенно зверским образом, у него везде были осведомители.

А священник в их деревенской церкви по-прежнему проповедовал любовь. И паства смотрела на него мрачнее некуда, иные даже с презрением или ненавистью: что же, мол, ты и нашего истязателя любить предлагаешь? Кто же ты после этого, как не его пособник? И расходились злые, никто никого вперед не пропускал, из-за любой мелочи огрызались чуть ли не до драки… И священник очень скорбел, что Божественное слово не доходит до их заскорузлых душ.

Но однажды вечером, когда он рубил валежник для церковной печурки, в дверь очень громко и бесцеремонно постучали, — это был тот самый разбойник, и стучал он рукояткой своего пистолета. Оказалось, ему вздумалось исповедаться. И он долго рассказывал, скольких он убил, скольких унизил, скольких обобрал и наконец спросил: как вы думаете, святой отец, Бог меня простит? Священник протянул ему левую руку для поцелуя, а когда тот наклонился, правой рукой взял топор и сказал: «Бог, может быть, и простит, а я не прощу», — и что было силы ударил топором по обнаженной шее. А потом отрубил голову окончательно и насадил ее на церковную ограду поближе ко входу, чтобы все, кто придет на утреннюю молитву, ее увидели. Радостная весть уже к полудню облетела всю деревню, и никогда за всю ее историю ее обитатели так не любили друг друга, не говорили таких добрых слов, так не уступали друг другу во всем. И священник понял: сначала защити, а потом и спрашивай любви. Пока царит страх, он будет порождать только злобу. Потому и оружие может уменьшать страх и содействовать любви, а обезоруженность вместо любви может порождать озлобление. Но когда насилия требуется больше, а когда меньше, знает один Господь, мы обречены брать ответственность на себя, а правы мы были или нет, это мы узнаем на Страшном суде».

И что же, спросил я, в деревне после этого воцарилась любовь? Конечно, ответил он, на целых два дня. А потом начали судить старосту за сотрудничество со злодеем, хотя он брал на себя самую тяжелую ношу — ладить с безумцем, который в любую минуту мог всадить кинжал ему в горло. Старосту приговорили к изгнанию с конфискацией имущества, а потом занялись розыском осведомителей. И сколько священник ни призывал обвинять не друг друга, а царивший над всеми страх, сколько ни призывал не порождать новый страх, чтобы не порождать новую злобу, а следовательно и низость, его не слушали.

Однако он не отчаивался, ибо понял, что борьба между страхом, делающим нас слепыми и злобными, и любовью, делающей нас зрячими и щедрыми, будет длиться вечно, и вечно будут брать верх то одни, то другие силы.

— Эту притчу папа мне не рассказывал, — призналась она с некоторой ревностью, и Лаэрт растроганно улыбнулся: — Он каждому давал тот витамин, которого ему не хватает.

И вновь погрузился в повествовательный транс.

Кстати сказать, я потом не раз видел, как отец Павел обращается со своим настоятелем, если это только был не благочинный, который на него стучал, — как с безнадежно больным, не иначе. Это и впрямь был очень жалкий старичок. «Чем больше человек мне делает гадостей, тем более сильную потребность я испытываю быть с ним как можно более приветливым». — «Вы так милосердны?» — «Увы, нет. Это у меня такая утонченная форма презрения. Но зато своего презрения я стыжусь, а их из-за него же начинаю жалеть. Иногда нужно возненавидеть, чтобы после пожалеть».

Кажется, больше всего отец Павел жалел хамов. И серьезной вражды он действительно ни к кому не испытывал, потому что никого не боялся. Когда кто-нибудь из светских святых риторически вздыхал: «Когда же мы будем жить в свободной России!..» — он лишь пожимал плечами: «Я всегда жил и живу в свободной России». И я в этом убеждался не раз: он и во время нашего первого разговора пребывал под следствием за взятку, но ни тени беспокойства на его высоком челе я ни разу не углядел. У его скромненького храма давно нужно было укрепить фундамент, а начальник СМУ или РСУ ему прямо сказал: не дашь, не сделаем. Он дал, а тот попался. И в длинном списке давальцев назвал и батюшку. И органы уж так отца Павла склоняли к сотрудничеству, уж так запугивали, что ко взяткодательству присовокупят еще и тамиздат, что его псевдоним Благосветлов давно для них не тайна, что они его посадят, осрамят в газетах…

— Господи, а я этого и не знала.

— Не хотел тебя волновать.

Но он, кажется, не видел и повода, о чем здесь рассуждать. Я сам провожал его на допросы в Большой дом, и он болтал о чем угодно, с головой уходил в антикварные книги на Литейном, как ребенок радовался, что нашел какое-то по-особенному пожелтевшее издание Владимира Соловьева…

В Публичке он обкладывался томами на пяти языках с еще большим аппетитом, и то, что он писал, это была нормальная культурология докторского уровня. В Публичке же, внизу, у плит ассирийской клинописи я спросил его однажды, не жалко ли ему себя тратить на глупых бабусь и умных шизофреников, и он ответил совершенно серьезно: «Не пренебрегайте простецами и безумцами, это они сохранили церковь, когда мудрые и разумные разбежались». — «А зачем вы так тщательно изучаете начало христианской эры? Все равно же это не доказывает ни воскресения Христа, ни его чудес?» — «Я его очень люблю. Без Христа ведь и не было бы христианства, как этическое учение это был бы набор уже не раз высказывавшихся поучений — только он наполнил их силой и страстью, превратил в великую поэзию. Вот мне и доставляет наслаждение все, что с ним соприкасалось. Евангелисты же сами по себе люди очень бесхитростные и по части стиля, и по части выдумки, перегружают рассказ какими-то ненужными подробностями — пошел туда, пошел сюда, был у того, навестил другого, зачем-то называются никому не интересные городки, имена, — и вдруг среди этого занудства взрываются образы на века, образы и мысли, пронизывающие всю нашу культуру… Ведь и слово «культура» происходит от слова «культ», исчезнет культ — понемногу выдохнется и культура. Что уже и происходит». И в очередной раз блеснул своей памятью: «Ничто не может быть противуположнее поэзии, как та философия, которой восемнадцатый век дал свое имя. Она была направлена против господствовавшей религии, вечного источника поэзии у всех народов, а любимым орудием её была… Помните, как дальше?» И я тоже блеснул: «Как можно не помнить — это же наше все! Любимым орудием её была ирония, холодная и осторожная, и насмешка, бешеная и площадная».

Вступить в борьбу с советской властью — для него это было примерно то же, что отдать жизнь в борьбе с поселковым советом или с соседом-пьяницей (их председатель поссовета, кстати, и был таким соседом). Но советская власть все равно находила его поведение вызывающим, а он, перед тем как скрыться за тяжеленной дверью Большого дома, каждый раз говорил со смехом: «Если не вернусь, считайте меня коммунистом». И после шести часов допроса выходил бодрый и даже разрумянившийся. Ему прямо предлагали подать заявление на выезд, но он и слышать не хотел: «Уезжать, пока можешь хоть кому-то светить, — это измена. Именно во тьме драгоценна каждая искорка. Не моя личная, это для художника уникальность дело чести, а священник должен гордиться, что несет в мир не свое, а Божественное, насколько оно ему доступно».

— Да, папа это и мне говорил, — вставила она, но это снова оказался голос вопиющего в пустыне.

Они бы его и посадили, и осрамили, эти люди умели держать слово, но тут Россия начала искать дорогу к храму. Вам не приходит в голову, что Господь послал Горбачева, чтобы вас спасти, как-то спросил его я, и он ответил очень серьезно: «Люди веры относятся к промыслу Господню с трепетом, как к великой тайне, это пустосвяты все на свете подчиняют своим делишкам, их послушать, так без их молитв и солнце бы не взошло». Это был тот редчайший случай, когда в его голосе послышались отдаленные раскаты гнева. Но он тут же и смягчился и прибавил: «Впрочем, младенцы тоже верят, что Отец небесный это добрый папочка, у которого, когда ни попросишь, в кармане всегда припасена конфетка».

Зато когда его книги рассыпались по всем лоткам, когда на его выступления в Домах культуры стали набиваться тысячи, когда все флаги стали зазывать его в гости и он сделался любимцем всех модных телеведущих, он сказал мне очень серьезно: «Сейчас началось самое трудное: в наши союзники навязалась пошлость. Пока что единая и неделимая. Вы заметили, с какой быстротой сделалось пошлостью слово «покаяние», сколько нашлось охотников обличать и служить чужой совестью? Но завтра нас постарается прибрать к рукам казенная пошлость, и охотники ей подыгрывать среди нас, разумеется, найдутся. За это пошлость оппозиционная, чтобы насолить власти, начнет преследовать нас всех. Как это уже было при старом режиме, ведь наши борцы со всеми режимами не знают ничего выше власти. Вы же видите, что происходит: если власть зажимала религию, астрологию и знахарство, то надо поддерживать религию наравне со знахарством, для пошляков что я, что Кашпировский или Глоба: человек из подполья. Хотя в подполье людей меньше, чем крыс».

Вот тогда-то он во всех выступлениях, во всех теледебатах принялся при всякой возможности воспевать науку, вспомнил, что когда-то он и в физике подавал надежды. Его как передового человека спросят, верит ли он, что звезды имеют влияние на человеческую судьбу, а он барственно так начинает рассуждать: «И эта лампочка воздействует на нас. Причем сильнее, чем звезды. Но если даже звезды обладают каким-то неизвестным науке воздействием, почему открытие новых светил не меняет предсказаний? Почему в них используются только те светила, которые были известны до изобретения телескопа? Почему небосвод делится именно на двенадцать частей? Если астрология наука, то где развитие, где борьба научных школ, где перечень нерешенных проблем, без коих наука невозможна?»

— Да, мне он тоже это говорил.

Кстати, я одно время подрабатывал астрологическими прогнозами, совершенно от балды: тучные овны должны опасаться острых дев из созвездия рыб, особенно при наклейке обоев и страховке иномарок… Следовал заветам отца: на наш век дураков хватит. Но не буду отвлекаться. Значит, отца Павла спросят про жизнь после смерти, а он и здесь предстает реакционером: «Вы про мистера Муди? Какие милые картинки открываются в нездешнем мире? Но вот преподобному Макарию Александрийскому тоже когда-то открывались картины загробного мира: душа приходит в испуг и устрашается присутствия страшных и грозных ангелов, ее устрашает и неимоверное пространство пути и перемена образа жизни, также она ужасается вида тех, у которых находится уже во власти и которые не оказывают ей никакого сочувствия и милосердия».

Публика, естественно, немеет от таких слов, а отец Павел чешет из святого Кирилла, патриарха Александрийского: «Какой страх и трепет ожидает тебя, душа, в день смерти! Ты увидишь страшных, диких, жестоких, немилостивых и бесстыдных демонов, подобных мрачным муринам, тебе предстоящих, одно видение их лютее всякой муки». И тут же загробное свидетельство преподобной Феодоры: «Увидела множество эфиопов, обступивших одр мой. Лица их были темны, как сажа и смола, глаза их — как каленые угли, видение так люто, как сама геенна огненная. Они начали возмущаться и шуметь, одни ревели, как звери и скоты, другие лаяли, как псы, иные выли, как волки. Смотря на меня, они ярились, грозили, устремлялись на меня, скрежеща зубами, и тотчас же хотели пожрать меня». Вот что видели святые. А мистер Муди заодно с французскими профессорами Греше и Бреше сулят зелененькую травку и свет в конце тоннеля. Современная пошлость, выше всего поставившая комфорт, придумала для себя и комфортабельную смерть, можно подумать, они угоднее Господу, чем святые подвижники. И придумали-то что-то беспредельно банальное. И безответственное — прежде всего никакой ответственности за грехи».

Но про свет в конце тоннеля рассказывают очевидцы, возражают ему. Он же только усмехается: «Вы их видели? Вы только читали рассказы об очевидцах. Знаете выражение: врет, как очевидец? У Бехтерева есть целая книга о массовых галлюцинациях. Если бы даже на наших глазах кто-то воскрес из мертвых, это не избавило бы нас от свободы выбора — считать это чудом или галлюцинацией. Или фокусом. Или летаргическим сном».

— Мой муж тоже так считает.

Его постепенно и перестали приглашать в приличное общество, тем более что он науку хоть и восхвалял, но и религию почему-то разоблачать отказывался. Его спросят о православном фашизме, а он отвечает как истинный клерикал: «Никакого православного фашизма нет, есть фашизм, пытающийся прикрыться православием». Но спросят его о евреях, распявших Христа, так он и тут отвечает не по шерсти: «Одни распяли, а другие служили ему до самой смерти и распространяли его учение после. Евреи создали Ветхий завет, они наши старшие братья по вере». А демократия? «Демократия есть самообожествление народа». А однополые браки? «Очень нехорошо, что их используют для разжигания вражды. Большинство должно проявлять милосердие к меньшинству, но не заискивать перед ним. Тем более что его терпения надолго не хватит». А почему вы избегаете иностранных журналистов? «Одни безбожники хотят меня использовать против других безбожников, одни интриганы против других интриганов… А я хочу быть орудием одного лишь Всевышнего».

Кому интересно такое слушать, да еще и с каким-то обидным подтекстом! Ладно, не хочешь обличать гебистов в рясах, так обличи безбожников! Опять нет: «Атеисты были только орудием гнева Господня. А истинные виновники фальшивые христиане. Именно они своей жадностью, злобностью, угодничеством, похабством оттолкнули людей от Христа. Создали впечатление, что он заодно с ними. Если бы они жили по Христу, революция была бы невозможна и никому не нужна». — «Но разве коммунизм родился не из безбожия?» — «Нет, он родился из неутоленной тоски по Богу. Всякое великое зло рождается из чудовищно искаженного стремления к высшей истине. В мире нет никакого иного зла, кроме торжества победителей и мести побежденных. И дело церкви бороться за мир, в котором нет ни победителей, ни побежденных, ее дело всегда вступаться за слабых. И ровно до той поры, пока они не обретут силу теснить других. Единственное благое поприще, всегда открытое мужеству и силе, это борьба с могуществом бессмысленной и безжалостной материи». — «А разве вам не обидно за те годы, когда церковь притесняли?» — «Церковь и должна быть в утеснении, иначе она не противостоит мирскому злу. Если церковь, перестала раздражать, значит она перестала требовать. У нас много пороков. Но ненавидят нас не за наши пороки, а за наши достоинства. За наши требования. Ну, и еще за то, что мы не очень им соответствуем. Как будто святость имеют право проповедовать только святые! Тогда бы ей давно пришел конец».

Но сам-то он раздражал, пожалуй, больше всего не требованиями, которых особенно никому не предъявлял, а ста́тью: рядом с ним самые большие гордецы сдувались до дворовых понтарей. Меня-то его высокомерное отношение к политике и политиканам не удивляло, но мне было не очень понятно, почему он вдруг начал так превозносить науку, если еще вчера снисходил к любым глупостям: лечат грипп лампадным маслом и пусть себе лечат, лишь бы лекарство вовремя принимали, видят Богородицу у себя на коврике, и пусть себе видят, лишь бы бродячим богородицам денег не давали. Но оказалось, ему нашлось и меня чем удивить.

— Пожалуй, ты кое-чем и меня удивил.

Мы беседовали уже не в его пригородном домишке, а в трехкомнатной резиденции, обставленной неизвестно откуда обрушившимся в таких количествах антиквариатом: вечно пустых антикварных магазинов по всему городу наплодилось множество, видимо, через них было удобно отмывать бабки. У отца Павла этот порыв новой пошлости к старой роскоши вызывал, разумеется, только насмешку, но он считал, что пошляки особенно нуждаются в Слове Божием. А если они утрачивают к нему доверие, когда оно звучит в скромной обстановке, можно ради спасения их душ и подыграть им. К нему ведь стали захаживать не только большие чиновники, но и большие братки, иностранные делегации тоже наверняка усмотрели бы в прежнем курятнике социальную отверженность отца Павла, чего он вовсе не желал демонстрировать… Чего, собственно, и не было, он просто выпал из моды, на телеэкране его сменили более покладистые батюшки, с чудесами, с державностью, с патриотизмом… Отец ведь Павел считал, что смирение подобает не только личностям, но и народам, патриотизм признавал исключительно оборонительный, однако в его прежнем домишке могли усмотреть не смирение, а рисовку, желание изобразить схимника, — в общем, скромность, теснота пошли бы во вред делу, так он считал.

Так вот, однажды вечером, сидя среди антикварных книг на антикварных стульях за антикварным столом и допивая третью антикварную чашку чая, я наконец спросил его напрямую, почему при совке он при слове «наука» только делал безнадежное движение своей скульптурной кистью руки, а теперь его хоть ставь во главе комиссии по борьбе со лженаукой. И тогда-то я в первый и в последний раз был удостоен не его проповеди, которые слышали тысячи, а исповеди. Он в первый и в последний раз упомянул о своей матери и об отце, а то мне уже казалось, что он и рожден был, как Афина Паллада из головы Зевса, в полном вооружении красоты, уверенности и ума. Хотя начал он, как всегда, чеканно.

«Никакого примирения между верой и наукой быть не может — это тотальные, тоталитарные доктрины, каждая из них претендует на исчерпывающую картину мира, в которой для соперниц нет места. Для того и нужна церковь, чтобы помешать им сожрать друг друга. Церковь уже оказала миру великую услугу тем, что покончила с магией, с верой, что можно добиться чего-то полезного, манипулируя незримыми силами. Науке с колдовством никогда было бы не справиться, она даже и сейчас не справляется, потому что, сколько бы она ни открывала, она еще больше закрывает. Она закрывает надежду на посмертную жизнь и посмертную встречу за гробом, на справедливость не в этой, так хотя бы в иной жизни… Что в сравнении с этим мобильники и томографы, лазеры и квазеры! А религия надежду полностью сохраняет, только переносит исполнение в неопределенное будущее. Даже надежду на чудо оставляет, но передает его на произвол Господа, чтобы люди не ухищрялись впустую, а занимались тем малым, в чем что-то понимают и что-то могут. На Бога только надейся, а не плошай сам. Вот церковь и подарила миру первых ученых, когда мир только пахал, пировал да воевал.

Но в юности я испытывал нестерпимое желание примирить науку и религию — ведь для меня это означало еще и примирить отца и мать. Хотя сами они пребывали в полном мире и согласии. Отца явно умиляла мамина детская вера, что Господь ей постоянно помогает по всяким мелочам. Ей понадобился какой-то знакомый, она помолилась, и он тут же похлопал ее по плечу. «А ты отмечаешь случаи, когда ты помолилась, а знакомый не появился? — с улыбкой спрашивал папа. — Если бы мы фиксировали только положительные результаты экспериментов, физика была бы удивительно приятной наукой». — «Жизнь, слава тебе, Господи, не физика. Вот я прошлым летом в лесу попала под дождь, да какой, с градом! Я помолилась — и через пять минут появился грузовик». — «Ты как это понимаешь — шофер сидел на автобазе, играл в домино, ты помолилась, и он тут же вскочил, диспетчер выписал ему путевой лист?..» — «Сказано же: не искушай Господа! Получил подарок и скажи спасибо! А ты его только и делаешь, что искушаешь!» — «А зачем ты вообще молишься, ведь отец твой небесный прежде тебя знает твою нужду?» — «Нет, ты просто змей-искуситель!»

Но в глубине души маму немножко восхищало папино вольнодумство, как любящая мать хоть и пугается, но втайне и любуется бесшабашностью сынишки-озорника. Любящая мать верит, что судьба не станет ее любимчика карать за легкомыслие слишком уж жестоко, так же и мама верила, что Господь не отправит в ад такого прекрасного человека, как мой отец, Господь же умеет читать в душах! А в душе, она была убеждена, все хорошие люди верят в Бога, иначе бы они не были такими хорошими. Ну а если Господь все-таки немножко рассердится на папу за его длинный язык, она наверняка сумеет его отмолить, как уже однажды отмолила в тридцать седьмом: отца через каких-нибудь два года действительно выпустили, только позвоночник повредили, он до конца своих дней ходил с таким видом, будто ищет на дороге что-то забавное. И в эвакуацию мама вместо Урала отправилась в Тихвин, потому что ее тихвинский батюшка пообещал, что тихвинская чудотворная икона немцев туда не допустит. И оказался прав: немцы Тихвин хотя и взяли, но ненадолго. А что и чудотворную икону потом с собою прихватили, так это России наказание за безбожие. Как же Богородица попустила разрушить столько церквей, монастырей, уничтожить столько священников, интересовался папа, и мама убежденно отвечала: это нам урок. «А тех, кто со мной сидел, а их расстреляли, — за них по-твоему мало молились?» — «Кто же может знать, почему одни молитвы доходят, а другие нет. Тайна сия велика есть». — «Самая большая во всем этом тайна — как вопреки очевидности люди продолжают в это верить». — «Господи, не слушай его, дурака!»

Но слова мало что передают, больше говорят интонации, улыбки, взгляды, а они говорили, что любовь вполне способна примирить науку и религию. Мне стало по-настоящему страшно, только когда меня начали звать в аспирантуру, и я понял, что я действительно выбираю свою судьбу — вот тогда-то наука, которой я занимался с таким пылом, показалась мне маленькой и жалкой. Я, как и многие, начал придумывать берлоги, в которых могли бы ужиться оба эти медведя, наука и религия. Ну, например: первое — в мире есть ненаблюдаемая часть; второе — она изредка способна посылать сигналы в этот мир, эти сигналы мы называем чудесами; третье — единственное устройство, способное ощущать связь с нездешним миром, это человеческий мозг. Но почему эту связь не ощущают другие приборы? Они недостаточно для этого сложны — я выплетал эту тягомотину довольно долго, но однажды силы притворяться кончились, и я признал: излагать религию языком науки означает брать у каждой из них худшее — у науки занудство, у религии бездоказательность.

— Да, папа это часто повторял.

Надо было выбирать что-то одно. Но этот выбор повергал меня в такую тоску, словно я должен был выбирать, кого из них обречь на смерть — отца или мать. Отец говорил, что такой научной логики, как у меня, он еще не встречал, а он слов на ветер не бросал, он сам был крупный ядерщик. Но меня это совсем не вдохновляло. Допустим, у меня открылся бы редкий дар жонглировать столовыми ложками — и что, по этой причине я должен был бы жонглировать ложками до конца моих дней? Мама же утверждала, что я прирожденный проповедник и что первые мои слова еще в пеленках были «добром побеждать зло». Разумеется, маме, прелестной фантазерке, нельзя было верить ни в едином слове, она не умела отличать свои выдумки от реальности. Но я и правда больше всего завидовал не тем, кто делает великие открытия, а тем, кто глаголом жжет сердца людей. И я чувствовал, что в моем сердце действительно пылает какой-то уголь, но он жжет одного меня и скоро превратит в пепел. И все кончится, как с лермонтовскими тремя пальмами: и солнце остатки сухие дожгло, а ветром их в степи потом разнесло.

И вот в таком настроении я однажды нечаянно подслушал, как болтают на кухне мама с отцом, только что вернувшимся из секретной командировки (очень нескоро я узнал, что отец участвовал в атомном проекте). Я в своей тоске совсем забыл, что подслушивать нехорошо, и только дивился, что отец, такой умный, с таким удовольствием слушает и сам болтает всякие глупости. Я еще не знал, что интерес к глупостям вернейший признак счастья.

И вдруг мамин голос сделался озабоченным: «Ты смеешься, а глазки у тебя грустные — случилось что?» Потом я узнал, что наши атомщики все время работали с петлей на шее, поводы для грусти были всегда, но тут отец, видимо, почему-то не совладал с мимикой и ответил с такой неестественной бодростью, что мама поняла: спрашивать бесполезно. Но, видимо, вгляделась еще и тревожно сказала: «У тебя сосудик в глазу лопнул. Ты там спишь вообще? А позвоночник ты когда пойдешь проверять?»

Я был еще полон детской идиотской уверенностью, что с отцом ничего страшного случиться не может, и поражен был не лопнувшим сосудиком, а своим внезапным открытием: мы все прекрасно знаем, что состоим из клеток, сосудов, сердца, печени, позвоночника, но вспоминаем об этом, только когда с ними нужно что-то делать. Мама только что видела лишь выражение папиных глаз, но заметила кровь — и сразу вспомнила про сосуды. Пока она не встревожилась, у папы и позвоночника не было, была только осанка. А у меня самого? Я же знаю, что я скопление молекул, но себя таковым не воспринимаю. И никого на свете. В моем внутреннем мире есть только улыбки, а не сокращения лицевых мышц, только голоса, а не вибрации воздуха, я про сокращения и вибрации вспоминаю лишь тогда, когда мне это требуется для какого-то действия. В моем внутреннем мире нет даже смерти, я в нее большей частью не верю, и только поэтому и бываю счастлив. Так вот оно: НАШ ВНУТРЕННИЙ МИР ЭТО И ЕСТЬ МИР ВЕРЫ. Знания нужны исключительно для внешних действий, а во внутреннем мире мы живем тем, что нам кажется… А кажется нам, что смерти лично для нас не существует, что наши мечты и надежды каким-то образом способны изменить реальность…

Значит, вера нужна для того, чтобы сохранить надежду и любовь!

Ей снова захотелось показать, что она и это знает, но жаль было портить рассказ: папочка в нем представал до того величественным, что ей самой таким его ни за что не изобразить.

И я принялся лихорадочно выстраивать уже логическую конструкцию с таким напряжением, которого, может быть, больше никогда не переживал.

Итак, что есть истина? Истинным мы считаем то, что наилучшим образом помогает нашей адаптации. Но нам необходимы два вида адаптации — физическая и психологическая. И потому нам необходимы и две истины — истина тела и истина души. Так и назвать одно истиной знания, а другое истиной веры? Знание нужно для действия, вера для счастья, для любви. Дать волю внутреннему миру — это и значит уверовать. Вера это тоже знание — знание о нашем внутреннем мире. Но внутреннее знание все-таки не будет ощущаться истиной, если мы будем считать его всего лишь субъективным чувством, нам нужно верить, что это чувство объективно, что и оно порождается каким-то пусть незримым, но все-таки реальным миром. Значит нам необходимо признавать, что есть еще какой-то незримый мир и его-то сигналы мы и воспринимаем как субъективные чувства. Ну, а если мы воспринимаем незримый мир через психику, через душу, почему бы его и не назвать духовным миром, слово душевный отдает чем-то слишком уж домашним. Однако нам и этого мало. Чтобы мы успокоились, нам нужно, чтоб хотя бы изредка мир незримый проявлял себя и в зримом — эти проявления мы и называем чудесами. Вере без чудес долго не продержаться, вера без чудес мертва есть. Значит нужно найти такую дозировку чудесного, чтобы наша вера в незримое могла выдержать давление материальных фактов, но при этом не разрушила и науку. Значит, поиск истинной веры это поиск оптимальной дозировки чудесного — чтобы и наука, и религия могли ужиться в одной берлоге. Да, да, знание, рожденное физикой, и знание, рожденное психикой, норовят пожрать друг друга и оставить человека или без понимания реальности, или без утешения перед ее безжалостным могуществом. Дело церкви в этом и заключается — в том, чтобы удерживать равновесие между истиной души и истиной тела, дабы они не пожрали друг друга.

Вот тогда-то я и понял свое земное назначение — в этой вечной борьбе физики и психики, физики и жизни, как сказала бы моя мама, всегда отстаивать слабого. Я был готов закрывать глаза на любые благо- и неблагоглупости своих бабулек, когда то, что называло себя научным атеизмом, уничтожало то, что оно считало религией. Ведь научного атеизма быть не может, атеизм может быть только антинаучным. Ибо для ученого естественно все, что есть, а вера в какой-то незримый мир была свойственна людям во все тысячелетия, в которые нам удается заглянуть — исключая пару исторических минут, когда из людей вышибали эту веру террором. Значит, быть верующим это естественно, а борьба с религией это борьба с человеческой природой.

Я и решил вступиться за человеческую природу. Я ведь слышал, что Сталин велел удалить из семинарий физику, математику, химию, парней брали только из глухих деревень — чтобы любой образованный человек видел их отсталость. И враждебность к науке, к культуре — ко всему, что было для них недоступно, в них тоже было легко посеять. Потому-то и не следовало оскорблять их тем, чего они были не в силах понять и оценить.

Это внутри церкви. А в соприкосновении с внешними силами я считал своим долгом демонстрировать, что священники вполне могут быть умными и образованными, нисколько не глупее вас. Это был мой принцип: по отношению к верующим снисходительность, по отношению к их обличителям — надменность. Но теперь, когда министры и президенты стоят в церкви со свечками, а по телевизору заряжают воду взглядом, когда в респектабельных газетах печатают астрологические прогнозы, с доставкой на дом воскрешают мертвых и на всю страну вещают, что мир был создан за шесть дней, а данные палеонтологии и геологии это чепуха, — я вижу, что пора защищать науку от религии. Теперь уже требовательности требует религия, а наука, пожалуй, даже и заслуживает кое-какой снисходительности. Теперь я уже снисхожу, когда какой-нибудь профессор-естественник ляпнет, что наука оперирует фактами и доказательствами… Как будто есть хоть какие-то несомненные факты и хоть какие-то бесспорные доказательства! Но что с них взять, с седовласых пареньков из глухомани».

Признаюсь, эта исповедь вызвала во мне что-то вроде потрясения, тем более что, прошу прощения, я перед своим визитом позволил себе пару лишних рюмок коньячку — не пару, подчеркиваю, рюмок, а пару именно лишних рюмок. Но отец Павел был всегда снисходителен к слабостям, пока они не претендуют сделаться силой, и ни разу мне на это не намекнул.

Я долго собирался с мыслями. «То есть… Эрго… Вы хотите сказать, что нужна церковь не воинствующая и не смиренная, но уравновешивающая? Тогда ей не хватает своего мученика, который пошел бы за нее на крест». — «Да кто же станет распинать того, кто проповедует не победу, а равновесие?» — усмехнулся отец Павел, но я увидел, что идея ему понравилась. «Как кто? Все, кто желает победы, а не равновесия. То есть просто-таки весь мир, кроме нас с вами. Но простите, раз уж пошел такой откровенный разговор… Вы сами-то в Бога верите? В то, что наши субъективные чувства посылаются нам из какого-то иного мира?»

И он ответил со всегдашней своей простотой: «Это для меня вопрос праздный. Я верю в нечто лично для меня гораздо более важное: я верю в важность своего дела». — «Так, может быть, вам нужна какая-то своя церковь?» — «Секта, хотите вы сказать? Меня интересует только массовое производство. И в России массовым производством веры может заниматься лишь православная церковь, все остальное интеллигентская болтовня. Сдвинуть церковь от поисков преобладания к поискам равновесия — задача труднейшая, но приток образованных людей этому поможет. Во всяком случае, на церковь есть хоть какая-то надежда, а на все остальное ее нет вовсе». — «Так-так-так, значит вера, по-вашему, это просто доверие к своему внутреннему миру… Но почему, вы считаете, все внутренние миры должны приводить к христианству?» — «Я совершенно так не считаю. Я Христа люблю, вот я и пришел к христианству. А другие могут прийти и к чему-то другому. Но христианство — религия любви, а любовь единственная сила, способная примирить разные миры между собой. Это невероятно трудно, но надежда есть только на этом пути». — «Но ведь даже у христиан постоянно случались расколы, вплоть до войн…» — «Вплоть до войн — потому что люди не были христианами, а только притворялись».

— Да, это одна из папиных любимых мыслей.

Вот тут-то наконец-то можно и вернуться к самому первому нашему разговору в курятнике. Проповедовать любовь могут и отдельные священники, при чем здесь церковь, в ту самую первую встречу спросил я. «А что, в России есть еще какое-то учреждение, которое хранит имя Христово? Которое хотя бы в теории проповедует любовь? У нас ведь даже самые возвышенные партии поклоняются земному как высшей истине. Интеллигенция это партия власти, она считает, что ничего выше власти нет, и кому бы она ни досталась, всякий представляется ей недостойным своей божественной миссии, от завхозов они требуют божественной мудрости и святости. Наука — это партия мер и весов, она поклоняется измерительным приборам: если что-то нельзя измерить, значит этого не существует. А церковь, уж какая ни есть, единственная партия неба. Это собрание грешников, но только они несут образ Христа, только они учат — пусть даже больше на словах, но что есть важнее слов? — не собирать сокровища на земле, любить ближнего, уж какой он ни есть, как самого себя. Увы, чтобы это проповедовать, чтобы выстоять в земной борьбе, приходится запасаться и сокровищами, а иногда и оружием. Когда стало можно, я спросил отца: «Вы же этой бомбой укрепляли свирепейший режим. Неужели вы всерьез думали, что американцы без этого в самом деле бы нас раздолбали?» Отец хитровато так на меня снизу посмотрел, он к старости вообще чертил носом по земле: «Точно знать ничего нельзя, но я бы на их месте обязательно раздолбал. Нэт России — нэт проблемы. Ни красной, ни коричневой, ни красно-коричневой… Окончательное решение русского вопроса». Прав он был или нет — достаточно одной такой мысли, чтобы только оружие могло уменьшить страх. Да, это искажает нашу мечту, ужасно, кошмарно искажает, но другой силы, которая бы ее проповедовала, нет вовсе. Покажите мне ее — и я к ней примкну». — «Но неужто среди священников нет злобных, жадных, тщеславных?» — «Да сколько угодно, — ответил он, — это предмет моих серьезнейших огорчений. Поэтому я очень вас прошу, укажите мне, пожалуйста, другую церковь, где бы все были святы и совершенны, и я немедленно туда перейду. Но, к слову сказать, вы где учитесь, на филологическом? А я учился на физическом. И у нас химию преподавал страшный зануда и дурак, но почему-то никому в голову не приходило из-за этого отвернуться от таблицы Менделеева. А электродинамику читал очень крупный ученый, который в конце сороковых писал доносительские статьи на коллег-евреев, обвинял их в идеализме и космополитизме. И я всегда смотрел на него с отвращением, хотя с виду он был милейший дедуся. Но на уравнения Максвелла, которые он проповедовал, мое отношение не простиралось. Так вот, даже самый несовершенный священник проповедует НЕ СВОЕ. И те, кто из-за его несовершенства готов отвернуться от слова Божия, нисколько не умнее тех, кто не желает из нечистых уст слышать об уравнениях Максвелла. Если бы даже половина врачей оказались педофилами и взяточниками, вы что, закрыли бы министерство здравоохранения?»

Но ведь другой, альтернативной медицины в мире нет, а Христа проповедует не только ваша церковь, выложил я последнюю из домашних заготовок, мне говорили, что в подпольной церкви, даже во многих сектах нравы все-таки поближе к Христу, вы согласны? «Это где как, — ответил он, — люди всюду люди, но бывает, что и поближе. И что это доказывает? В лаборатории можно сотворить удивительные штучные приборы, а мы занимаемся массовым производством. Вам любой конструктор скажет, что запустить лабораторный образец в серию часто бывает просто-таки невозможно. Потому что у массового производства совершенно другие законы, гораздо более примитивные. Когда-то все церкви начинали со скромных общин, а потом всем понадобилась пышность. Не потому, что «клерикалы» были такие жадные, а потому что голос бедности не уважался. Люди любили, чтобы простота к ним спускалась из пышности, пленяла простота царя, а в простоте нищего не было никаких чар. Точно так же пленяет милосердие могучего, а не доброта бессильного, который бессилен и сотворить что-то злое. Когда люди всерьез, не на словах перестанут уважать богатство и силу, тогда и церковь от них откажется. Надеюсь. Но двигаться в этом направлении они могут только вместе, опираясь друг на друга. Для церкви богатство и могущество, в отличие от всех прочих социальных институтов, не цель, а средство. По крайней мере, церковь хотя бы в идеале помнит, где надо собирать сокровища, на земле или на небе, в остальном мире об этом вообще забыли. А ведь ничто земное невозможно добыть без подлостей и грызни».

И меня тоже убеждали не слова, а царственность его облика, ум и воля, горящие в его глазах. Так вот какими они были, пророки, мелькнуло у меня в голове. Но я не сразу отрекся от своей прежней, самообожающей секты. Я начал пересказывать бесконечную эпопею моего отца о низостях и стяжаниях церкви, и он слушал с полным сочувствием, приветливо кивая при каждой паузе, словно приглашая продолжать. В конце концов я остановился и спросил: это правда? Я был бы даже рад, если бы он сказал: неправда, я ведь и без того знал, что мой отец лжец. Но он сочувственно кивнул: да, правда. «Я мог бы рассказать и гораздо больше, но ведь все это будет мимо сути. Представьте, вы рассказываете долгую-долгую историю любви какой-то пары, прожившей долгую-долгую жизнь. И не говорите при этом ни слова, как они мечтали друг о друге, как томились, скучали, как стремились друг к другу, что им мешало, как им было тяжело, как они временами уступали тяготам и страстям, а потом с удвоенной любовью находили друг друга, как они поддерживали и жертвовали друг другу, как падали и поднимались, теряли и обретали, — и вы обо всем об этом не говорите, а говорите только о ссорах, обидах, больших и маленьких обманах… Это была бы правда? Да, правда. И все-таки это была бы ложь. Даже хуже, чем ложь. Клевета. Ровно такую же историю церкви вы мне и пересказывали. История церкви — это история любви. Любви человека к Богу. Любви и поиска пути к Нему. На этом пути человек и падал, и ошибался, и предавал, но это все равно история любви, а не история стяжаний и предательств».

А потом он завершил не то устало, не то надменно: «А в общем-то, хороша церковь или плоха, лично для меня вопрос праздный, пусть плоха — и что? Лично для меня важен только один вопрос: где я, лично я могу лучше всего исполнять главное дело моей жизни? И сколько я об этом ни размышляю, ответ всегда один: служба в этой пригородной церковке — самое большее, что я могу делать в этой жизни».

— Да, он это часто повторял.

Не скажу, что в эту минуту я уверовал в Бога, я в него и после не уверовал и даже не представляю, на что это похоже. Но я уверовал в людей, которые веруют в Бога. И в церковь я больше не заходил. Креститься, кланяться, целовать иконы мне было совестно, как будто я пытаюсь на халяву примазаться к тому, за что люди в тысячу раз крупнее и лучше меня платили болью и кровью. Отец Павел, видимо, о чем-то в этом роде догадывался и никогда не заговаривал со мной на эту тему. Он вообще считал, что в вере не должно быть даже тени насилия, но беседовал со мною охотно. И довольно скоро начал приглашать в свой дачного типа домишко, где даже иконы были скромными, роскошны были только книги. Мне кажется, он меня немножко и полюбил, как строптивого и непутевого сынишку. Правда, так и не начал называть на «ты», как мне этого ни хотелось. А он для меня сам сделался церковью. Не отцом, не идолом, нет, я понимал, что поклоняюсь не ему, как бы могуч и прекрасен он ни был, я поклоняюсь силе, порождающей таких, как он, уж даже и не знаю, как ее назвать, да лучше и не называть, а то непременно убьешь.

— Ну как тебе история?

— Даже и не знаю, что сказать. Как будто неизвестная глава из «Братьев Карамазовых», что ли. Люди сейчас так не говорят.

— Хм, сочту все-таки за комплимент. Я действительно начинал писать роман об отце Павле, это была первая глава. Но труд упорный ему был тошен. И потом, действие какое-то нужно. Путешествия, приключения и фантастика. А мне интересны только разговоры.

— А это и похоже на интервью.

— Это уже точно не комплимент.

Она хотела сказать, что лучше хорошее интервью, чем плохой роман, но решила воздержаться: ничего, пускай проглотит. Не все коту масленица.

Он проглотил.

А знаешь, кто меня окончательно укрепил в этой вере? Мой батя, или, как тогда выражались, батон, он же ботинок, главный антинаучный атеист Ленинграда. Пришел Горби, и стало можно говорить правду. И оказалось, что и правда у отца давно лежит в столе, он тут же забабахал книгу о гонениях на церковь. Он вполне мог сказать, как тот щедринский журналист: два дома ложью нажил, другие два дома буду правдой наживать. После моей символической пощечины он усмехаться перестал, а начал довольно-таки злобно приговаривать: на наш век дураков хватит. Он действительно потрясающий был мужик: у него уже были припасены все документы и даже фотографии новомучеников — хорошие такие лица, иногда крестьянские, но чаще интеллигентно-разночинские, примерно как у завсегдатаев Шлиссельбургской крепости. Возможно, это один и тот же был тип, дело было случая, кого куда занесет — свергать земного бога или служить небесному. Книга разошлась бешеным тиражом, и не одним, он же и закончил ее патриотическим аккордом, цитатой из Георгия Федотова: ошибки и грехи иерархов и церковных политиков бессильны уничтожить богатство святости, которое накопляется в русской Церкви, кровь мучеников, исповедничество десятков тысяч, новая русская Фиваида, тра-та-та — все это может с избытком уравновесить в очах Божиих и судьбах России…

Почему ты не восхищаешься моей памятью, все восхищаются! Ну, книгу тут же перевели на все романские языки, протестантская Европа папаней почему-то пренебрегла. Он тогда мне и посоветовал специализироваться на немецком, а не на английском языке: английский — это язык новых хозяев, его вся обслуга скоро будет знать. Зато одно французское издательство устроило нам турне по Нормандии с заездом в Рим, где отцу тоже устроили пять вечеров. Отец оформил меня как своего секретаря-переводчика: я по-французски совершенно мог изъясняться и писал. Народ ломился, ибо реклама подавала папаню как случайно уцелевшего новомученика. На вопросы об ужасах Гулага он отвечал цитатами из своей книги, а рубцы от кандалов скромно прятал под манжетами. А что он действительно думает, выкладывал только в отеле — я таких номеров прежде и не видывал: на наш век дураков хватит. Однажды мы даже остановились ради понта в графском особняке, спали в альковах, а утром яйца в смятку нам подавал сам хозяин в серебряных рюмочках…

Это такой был батин реванш: он мне демонстрировал, что умные люди всегда возьмут верх над теми, кто воображает себя хозяевами.

Буржуазный Париж меня не поразил — да, офигеть, сколько для всех этих роскошеств понадобилось скульпторов, камнерезов, мозаичистов, мастеров художественной ковки и литья и сколько требовалось бабок, чтобы их всех содержать… Мне сразу и бесповоротно открылось, какая мы бедная страна. Но и у них во всех роскошествах нигде не сверкнуло ни одной искры Божией, ни одной новой формы — только тиражирование да раззолачивание давным-давно открытого.

А вот норманнские замки — это была сила. Камень, башни, рвы, зубцы — хоть сейчас снимать «Айвенго». Варварская сила, храбрость до сих пор впечатляют сильнее, чем восемь нулей на счету, в прагматической Америке и снимают фильмы про гангстеров, а не про банкиров. А уже если затешется банкиришко, так обязательно безбашенный.

Но что меня поразило до глубины моей души, созданной для счастья, как птица для полета, но так почему-то и не взлетевшей, — в каком-нибудь городишке, имени которого никто у нас и не слыхал, возносится такой готический соборище, что обомлеешь. Весь в вимпергах, фиалах, статуях, контрфорсах, аркбутанах — как будто камень ожил, расцвел и заплелся. А высотища!.. И как подумаешь, что все это придумывали и возводили люди без высшего образования, не изучавшие историю искусства, а ее творившие… И творившие явно не для себя, потому что возводили эти соборы веками, никто до завершения не надеялся и дожить. Внутри это тоже были целые города. Стройнейшие витражные окна уносятся в такую вышину, что захватывает дух, ты уже переполнен красотой, а она все льется и льется уже через край, и уже хочется воззвать: зачем же вы так старались, хватило бы и десятой части!.. Да и людей не хватит, чтобы заполнить эту каменную вселенную…

Но они же творили не для людей! Это было служение, а не самообслуживание.

Про римский собор святого Петра промолчу — я слишком мало для этого выпил. Фрески, мозаики, балдахины, посохи, ларцы, светильники — спускайся до последней мелочи, и все это будут изумительные произведения искусства. И я понял — когда-то случился взрыв, от которого покатилась ударная волна, из века в век порождающая безымянных гениев. Которые настолько не придавали себе значения перед величием того, чему они служили, что им не приходило в голову донести свое имя до потомков. А мы поклоняемся плодам этого взрыва, отвергнув корни.

И я снова понял, что верую в созидательный взрыв, какова бы ни была его причина, что больше всего меня восхищают люди, в которых я различаю эхо этого взрыва. Люди, ищущие Бога, чтобы отдать Ему какой-то душевный избыток, которому не могут найти употребления в миру.

Зато и противнее всех мне сделались людишки, ищущие Бога не для того, чтобы отдать, а для того, чтобы что-то ухватить. Как если бы они пытались прибрать к рукам солнце.

Его рубиновые глаза пылали, и ей стало страшно, вдруг она снова не устоит, теперь уже перед его красноречием. Очень книжным, конечно, но в этой книжности было отдельное очарование, как будто он и впрямь явился из другого века. Разумеется, она себе ничего не позволит, она уже не такая дурочка, но домашнему счастью придет конец.

Счастью ли? Или только покою?

От одного лишь вопроса ее обдало морозцем.

А Лаэрт, переменив регистр с книжного на дружеский, принялся рассказывать, как естественно у папочки небесное и земное переходили друг в друга, с каким аппетитом после прений о миссии церкви они уплетали зельц на городском батоне, запивая трухой грузинского чая — акриды и мед бедных студентов, — как быстро и ловко папочка ополоснул посуду, как в одну минуту в соседней каморке переоблачился в светское, превратившись не то в живописца, не то в композитора, только без малейших артистических замашек, как на улице поддатый и совершенно карикатурный, прямо из «Крокодила», председатель поссовета начал выговаривать папочке за то, что попы не воспитывают «свою бомжиху», и, дурак, млел от удовольствия, когда папочка ему по-солдатски докладывал: «Работаем, товарищ начальник. Кой-какие успехи уже есть, наша бомжиха побирается у церкви, а не у собеса», — Лаэрт смеялся, а она со страхом прислушивалась к себе, не возрождается ли в ней давно растаявшая, казалось бы, сомнамбула.

— Как, папочка тебя не подождал?.. — что-то в ней все-таки уловило некую странность: Лаэрт рассказывал, как они рванули к автобусу, и папочка успел, хотя был годков на тридцать с гаком постарше да еще с набитым портфелем, а Лаэрт отстал.

— Он не мог опаздывать, он же на какие-то требы ехал, он же все время нарушал гэбэшные инструкции, в домашних условиях исповедовал, соборовал, вечно носил с собой все облачение, святые дары… Впрочем, я в терминах могу и путаться. А ты знаешь, что твой дедушка-атомщик перед смертью уверовал?

— Знаю. Но мне всегда казалось, что для умного человека рано или поздно это вполне естественно. Он же пережил клиническую смерть во время операции…

— А ты знаешь, что его не хотели оперировать, доживешь, мол, и так, старый хрыч, а он добился только ради осанки? На том свете ему ничего, кроме тьмы не открылось, просто вдруг взял и уверовал. А когда уверовал, решил взвесить душу. Он вычитал у каких-то жуликов, что душа весит девять грамм, как говорили при Сталине… Или семь?.. Но он подошел к делу по-научному, стал пробиваться в больницы к умирающим, чтобы их взвешивать до и после, его, разумеется, везде посылали, несмотря на все его регалии, растолковывали, что умирающие теряют в весе, пардон, из-за всяческих выделений… Как такой умный человек мог поверить в эту хрень?

— Мой муж, — она с наслаждением выговорила эти слова, — мой муж считает все подобные обращения ситуационным психозом. И даже папочка с ним не спорит. Но бабушка была счастлива, что дедушка наконец-то прозрел. В последние годы они были особенно счастливы. Умерли в один день, как в сказках. Уверенные, что расстаются ненадолго.

— Я спрашивал отца Павла, как он переносит общение с умирающими, с мертвыми… Я даже когда на улице вижу катафалк, у меня настроение портится, а он говорит, что в таких ситуациях вообще забывает о себе. А с отцом своим, когда тот обратился, на полном серьезе обсуждал его концепцию Троицы… Ты знаешь, что он придумал математическую теорию Троицы?

— Да, что-то с векторами, я не поняла.

— А мне отец Павел все растолковал. Твой дедушка задал вполне здравый вопрос: как это можно быть единым в трех лицах? Ведь если сложить три части, то всегда получается что-то новое. Сложить, например, три цветка, получится букет. Но если сложить три вектора, то получится снова вектор. Значит, Бог это вектор, а его лица — проекции этого вектора.

— Я этого не понимаю.

— Я тоже. Подозреваю, это даже какая-нибудь ересь. Но для отца Павла любовь все превозмогает. Он на моих глазах в постный день ел в гостях какую-то заграничную колбасу, которую специально для него везли: если предлагают с любовью, можно и нарушить, чтобы не портить людям праздник. Спиридон Тримифунтский тоже ел с путником мясо в пост. Но вот если предлагают, чтобы поглумиться над верой, уступать ни в коем случае нельзя. Отец Павел попутно мне рассказал про каких-то двух святых, которых языческий князь, литовский, кажется, издевки ради пытался в пост накормить скоромным, типа «Вы меня уважаете?», а они предпочли приять мученический венец.

Приять мученический венец, — в этих его словах ей тоже послышалась легкая издевка. Хотя глаза по-прежнему сияли рубинами.

— А ты знаешь, что твой дедушка перед смертью начал воспоминания об атомном проекте? Отец Павел просил меня посмотреть, можно ли что-то рекомендовать в какой-то журнал, у меня там есть кое-какие связи.

— Ну и как?

— Потрясающе. По занудству. Извини, конечно, я знаю, что он был веселый остроумный человек, а там прямо хоть пародию пиши. «Постоянное наличие влаги в кладке реактора А из-за неудачной конструкции вентиляции и попадания воды из козловых ячеек привело к электрохимической коррозии авиа́левых труб, течи их и наличию в кладке такого количества воды, что реактор заглох из-за недостатка реактивности. Козел произошел потому, что не закрылся шаровой клапан, и вода вместо канала попадала в коллектор холостого хода, хотя прибор показывал нормальный расход воды в тэка…

— Хватит, хватит, у тебя память и правда феноменальная… А что такое козел?

— Это когда что-то где-то расплавляется и застывает. Твой дедушка так подробно описывал все аварии, чтобы доказать, что они сами все придумали, а не разведка им выкрала: если бы выкрала, то все сразу и заработало бы. Но пара-тройка живых деталей все-таки есть. Про подростковые шутки этих генералов и академиков с петлей на шее. То Курчатов в гардеробе прибивает к полу галоши Ванникова, то Славский в банный день приказывает дежурной следить за голым Курчатовым, чтобы его не убило током от электрической плитки… То коридорную посылают в номер к великому металловеду Бочвару — будто бы он в нее влюблен, но не смеет признаться…

— Слушай, я никого из них не знаю.

— Но Берию хотя бы знаешь? Берия разносил какого-то снабженца и вдруг возмутился: «Что вы на меня смотрите сверху вниз?» — тот был ростом за метр девяносто. И этот несчастный полуприсел, чтоб оказаться с начальством на одном уровне. Ну, не свинья ли? Берия.

— Ладно, что-то я засиделась, — она решительно встала. — Наверно, мой муж уже беспокоится.

Он без протестов тоже встал и включил свет. Рубины съежились в искорки, и снова проступила потасканность.

— Но мой-то батяня-атеист оказался стойким, как партизан. После своего бестселлера о новомучениках он сделался любимчиком очень высоких иерархов, когда у него нашли опухоль, они, буквально каждый, лично пообещали за него молиться. И он после каждого такого обещания приходил домой особенно мрачный: кого они дурачить собрались?..

Вот и ее теперь не одурачить!

И все-таки она едва не выдавила стекло, чтобы со своего второго этажа получше разглядеть Лаэртову жену (она еще заочно окрестила ее Офелией), когда они с Лаэртом корячились с вываленным из багажника такси мешком: как позже выяснилось, Офелия намеревалась питать свое семейство экологически чистым проросшим овсом. И ее обдало счастьем, когда Офелия оказалась востроносенькой мышкой в подростковых джинсиках, стриженной ежиком, зачем-то наслюнявившей себе висюльки на висках вроде бакенбардиков. Офелия в джинсиках и Лаэрт в трениках и шлепанцах пытались взвалить мешок Лаэрту на спину, и с десятой попытки им это удалось, но у Лаэрта после двух шагов подкосились тоненькие ножки, и если бы он не сронил мешок себе на пятки, то наверняка был бы им придавлен. Лишь в этот миг злорадство ее иссякло, и она вспомнила, что сегодня еще и не работает лифт.

— Савик, помоги моему утонченному однокашнику, — все-таки не сдержав ликования, попросила она и через минуту с торжеством наблюдала, как широкая спина ее Ломоносова в любимой его хламиде навыпуск наклонилась поперек мешка, в одиночку вскинула его через голову и засеменила к подъезду, а Лаэрт со своей Офелией суетились вокруг, пытаясь изобразить какую-то помощь.

Только после этого она почувствовала, что Лаэрт прощен.

Но от прощения до сочувствия путь был еще очень долгий. Еще Офелия должна была многократно и надолго задерживаться в каких-то экологических колониях, сливающихся с природой, чтобы она наконец решилась время от времени, а потом все чаще заносить Лаэрту с Никитой бидончик с супом. Даже когда Офелия окончательно переселилась на оставленную главным атеистом карельскую дачу, она не решалась обсуждать с Лаэртом его жену. И только когда пьяненький Лаэрт, криво усмехаясь, поведал, что Офелия благородно призналась ему в сожительстве с дачным соседом, тоже покинувшим суету городов и потоки машин, но у него, у Лаэрта, как уверяла супруга, нет поводов для ревности, поскольку Офелия занималась этим исключительно для здоровья, — только тогда она наконец взорвалась:

— Где ты откопал такую тварь?! Это животное?!.

Она совсем забыла, что Савик как раз и учил брать пример с животных: не относиться патетически к тому, что потерлись две слизистые оболочки. И Лаэрт тоже старался понизить пафос своей истории застывшей кривой улыбкой. Он мог не спешить, потому что Никита к тому времени превратился в худого подростка с вызывающим и мстительным прищуром, учился на колы и двойки и дома бывал редко, и даже ночевал далеко не всегда.

— Слушай, гони ее к черту, отдай ей эту дачу, она все равно тебе не нужна, и гони ее из дому!

— Совсем одному остаться? — еще более криво усмехнулся Лаэрт.

— Почему одному, я буду с тобой! — нечаянно вырвалось у нее, и она почувствовала, как вспыхнул почему-то лоб, но Лаэрт, воспитанный человек, сделал вид, что не расслышал.

Так что и на этот раз не произошло ничего непоправимого. Она только решилась наконец спросить напрямую: как тебя угораздило на ней жениться?

Все вышло, как и предостерегал отец Павел. Как в воду глядел, такой вот черный получился каламбур. В Лаэрта всегда были влюблены несколько однокурсниц, но одна именно что сохла, понуро бродила следом, подсаживалась к любой компании, где он царил, но никогда не смела вымолвить ни слова, только безнадежно поедала его глазами, раскосыми, как у козы. Обладающей, правда, совсем не козьими квадратными плечами и огромной антрацитовой головой, она была откуда-то из Бурятии, что ли…

В общем, она была такая несчастная, что он наконец решил ее пожалеть, чтоб ей было хотя бы что вспомнить. Боялся, что ничего не выйдет, но все-таки с грехом пополам облагодетельствовал. А она вместо того чтобы хранить до конца своих козьих дней благодарную память о снизошедшем до нее божестве, с чего-то вбила в свою обросшую конским волосом башку, что он должен на ней жениться, — ну да, разбежался к ней в юрту! Он ужасно разозлился — так не понимать своего места!.. И когда она подстерегла его в темном коридорчике и, не поднимая своих раскосых глаз, сообщила, что если он на ней не женится, она бросится с моста Лейтенанта Шмидта в Неву, даже мост назвала, то его этот шантаж так возмутил, что он чуть не ответил: в омут с красотой, в омут!.. Но все-таки сдержался и малость струсил. Однако посоветовался со знатоками, и знатоки только посмеялись: те, кто угрожают самоубийством, никогда угроз не исполняют.

Ну, и весной ее выловили в заливе.

— Помнишь: на взморье виден остров малый… Вот там. И меня почему-то больше всего потрясло, что ее так долго волокло подо льдом, представлял ее распахнутое пальто, полы колышутся, как электрический скат… Я бросился к отцу Павлу и не услышал ни слова упрека, типа: я же предупреждал… Он только сказал очень твердо: я буду за нее молиться, я всегда молюсь за самоубийц. Я считаю, что это не гордыня, в чем их обвиняют, а слабость. Никто не желает своей смерти, просто не выдерживают какую-то пытку. А мне, он сказал, изводить себя не нужно, не нужно из одного несчастья делать два. Только не забывайте, сказал, что случилось, и больше не делайте таких ошибок. А еще лучше — постарайтесь сделать счастливой другую женщину, раз уж вы одну сделали несчастной. Вот я и выбрал самую несчастную… Не учел еще одного предупреждения, не брать на себя чужую совесть, чтобы не остаться совсем без совести. А я взял…

Он улыбнулся так жалобно, что рука ее сама собой дернулась погладить его по щеке и удержалась лишь в самый последний миг. Но он поймал ее руку налету и заставил довести движение до конца. И она сопротивлялась не очень усердно. Но потом все-таки высвободилась, и он удерживать не стал.

И только когда Лаэрт встретил ее с фиолетовой шишкой под левым глазом, она так ужаснулась, что на время забыла о себе.

— Это кто тебя так?!.

— Сынок поучил. Считает, что мне нужно отвыкать от алкоголя, переходить на более легкие наркотики. Долг платежом красен, когда-то я его воспитывал, теперь он меня…

Он, кажется, пытался заболтать себя, но вдруг разрыдался как ребенок, со всхлипываниями, с какими-то неразборчивыми обрывками фраз… Он же еще и выпивши был по своему обыкновению.

И вот тут-то она и пала: как и тогда, на отслуживших матах, она начала лихорадочно утирать его слезы сначала ладошками, а потом губами. За эти годы слезы сделались еще горше. От него потягивало перегаром, но из-за этого ее жалость становилась совсем уж невыносимой: если падший ангел вызывает еще и брезгливость…

Она припала к его губам, как некогда пылкие христианки лобызали язвы прокаженных.

Она совсем не чувствовала, что изменяет Савику, он же и сам учил не придавать значения трению слизистых оболочек. Хотя слизистые-то они только для физики, а не для жизни и счастья.

Но счастья она не обрела, отнюдь. А вот любви в мире, кажется, стало капелькой больше.

Под дамокловым клювом. Савл

Моя дорогая, горячо любимая девочка! Твой нежный образ неотступно стоит передо мной. Это сладкая греза, солнечная мечта, и я боюсь отрезвления. Если мы встретимся снова, я смогу преодолеть робость и некоторую натянутость наших отношений. Мы вновь окажемся одни в Вашей милой комнатке, моя девочка опустится в коричневое кресло, а я сяду у ее ног на круглую скамеечку. И мы будем общаться друг с другом… Ни смена дня и ночи, ни вторжение посторонних, ни прощания — никакие заботы не смогут разлучить нас.

Моя дорогая маленькая принцесса! Мое дорогое сокровище! Мое любимое сокровище!

И так четыре года, полторы тысячи раз. Хотя доктору Фрейду было уже под тридцать. Но сублимации все возрасты покорны, тогда-то он, наверно, и понял, на какие сентиментальные высоты способна занести подавленная сексуальность. Интересно, как он разряжался, — мастурбировал или ходил к проституткам?

Но головы все-таки не терял (хм, еще один фаллический образ? ими, если всюду их искать, просто все кишит, как у прежних христиан демонами).

«Что же нам нужно практически? Две или три комнатки, где можно жить, есть, встречать гостей. Печь, в которой всегда бы пылал огонь для приготовления пищи.

А каким должно быть внутреннее убранство жилья? Столы и стулья, кровати, зеркала, напоминающие нам, счастливым, о стремительном беге времени, кресло для приятных размышлений, ковер, помогающий хозяйке содержать пол в чистоте. Белье, изящно перевязанное лентой и уложенное в ящики шкафа; твое платьице нового фасона и шляпы с искусственными цветами, картина на стене, посуда для повседневного обихода и бокалы для праздничного застолья, тарелки и блюда да еще крохотная кладовка с маленькими запасами. Туда можно заглянуть, если сильно проголодался или неожиданно нагрянул гость. Большая связка ключей… Мелочи? Но все это приносит с собой радость и уют. Да, прежде всего, домашняя библиотека, ночной столик и лампа, чей мягкий свет располагает к доверительности и интимности».

Если бы они с Симой откладывали женитьбу, покуда не будет выполнен этот минимум… Тем более их папы-мамы… Да и в нынешней России остался бы, пожалуй, один отец Вишневецкий в кресле для приятных размышлений под антикварной лампой, располагающей к доверительности его неиссякаемую паству.

Да, завидую, завидую, и что?

Теперешняя церковь ему нехороша, слишком сближается с властью, а к прежней, которая пластом лежала под властью, почему-то претензий не было. А теперь во всех выступлениях у него через слово: любовь, любовь… Где нет любви, там не может быть и никаких духовных скреп, теперь он выращивает любовь прямо на дому. Много ли ее там произросло, неизвестно, но народная тропа к нему не зарастает, склочная кошатница с первого этажа уже осмеливается бурчать что-то неразборчивое. Она и по их с Симой поводу иногда отпускает какие-то реплики в сторону, хотя такого количества пациентов, как у Вишневецкого, ни одному психотерапевту и не снилось. Они там ведут какие-то душеспасительные беседы, даже вроде бы молебны служат. По новой принялись искать дорогу к храму, хотя все свои храмы клерикалы давно уже назад заполучили, да еще и чужие прихватывают.

— Приглашенье твое я принял, ты звал меня, и я явился! — кто-то снова пришел по его психику. Все, перехожу на прием.

Очередная страдалица прочитывалась с порога — комплекс неполноценности: робкая, с унылым куриным носом, со старушечьей укладкой жиденьких волосешек неопределенного цвета, в жаркий день парящаяся в немарком деловом костюмчике, сутулящаяся от бессознательного стремления скрыть и без того не впечатляющие женские формы, на которые не покушался ни один стоящий мужчина (лучше бы уж тогда их вовсе не было, сигнализирует ей подсознание), — а ведь ей уже явно под сорок…

Он умел, когда требовалось, одним только разворотом плеч, отбросом головы, осанкой, взглядом перевоплощаться из светского пастыря в русского богатыря, и, провожая посетительницу к твердому креслу, он намеренно задержал ее остренький локоток в своей мясистой лапе, как бы взволнованно заглядевшись на нее, как бы позабыв, что они здесь встретились по делу.

Фрейдовский психоанализ требовал укладывать пациентов на кушетку, чтобы психотерапевт не смущал и не отвлекал их своим слишком уж человеческим обликом, — его же психосинтез, напротив, требовал имитировать равноправное взаимодействие больного и врачевателя: целитель должен был делиться, как ему удалось заземлить точно такие же страдания. Поменьше пафоса, побольше рутины. Теперь они сидели в одинаковых твердых креслах напротив, и он по-прежнему не сводил с нее глаз, засмотревшись как ребенок.

— Не знаю, с чего начать… — запустив пальцы в пальцы, приступила она, не выдержав его восхищенного взгляда, который явно ее смущал.

Наверняка приятно смущал.

— Я вам помогу, — он словно бы давно дожидался случая раскрыть ей душу. — Вы кто по образованию? Юрист? Отлично, значит вам не нужно объяснять, что такое превышение необходимой самообороны. Разумеется, закон должен запрещать нам набрасываться на чужое имущество, на женщин… — И, словно бы не сдержавшись: — Даже на таких привлекательных, как вы. Но морали этого показалось мало, она запретила нам не только набрасываться, но и желать. Что совершенно не в нашей власти… — Он приостановился, как бы опасаясь сказать больше, нежели дозволяют приличия, и, справившись с собой, продолжил: — В итоге самые высокоморальные мужчины и особенно женщины (здесь требовалось особо сочувственное выражение лица) страдают от чувства вины, а те, кто презирает мораль, оказываются в выигрыше. Вот моя жена, например, подсознательно считает своего отца виновным в смерти ее матери, от родов — но не смеет себе в этом признаться. И мучается от неосознанного стыда. И мы наконец должны сказать себе: хватит! Нам пора спокойно признаваться себе в любых своих чувствах. Потому что они естественны. Вот я и сам, например, тоже целые годы стыдился своей неприязни к тому же самому отцу моей жены. Он и всеми почитаемый человек, и почти святой, и отец моей спутницы жизни — куда ни кинь, я получался нехорошим человеком. За что я в глубине души ненавидел его только сильнее — мы всегда ненавидим источник своих страданий, хотим мы этого или не хотим. И чем бы это кончилось, иногда мне страшно и подумать, если бы… — он говорил все более и более увлеченно, словно бы захваченный порывом откровенности, но речь лилась как по писаному, поскольку это не раз было и писано, и говорено: —…Если бы я однажды не сказал себе: да это же вполне естественно! Естественно, каждому мужчине досадно, если его любимая женщина носится с отцом больше, чем с ним. Ревновать жену к ее отцу, временами даже ненавидеть из ревности — это самое нормальное дело, стыдиться тут нечего. И раздражение против старческого эгоизма — тоже вещь самая естественная. Если отец один живет в роскошной квартире, а дочь с мужем и сыном теснятся в двушке… Что мешает и семейным отношениям, и работе — это же не может не раздражать! Особенно если он мною пренебрегает, а водит дружбу с каким-то спивающимся неудачником — просто чтоб выказать, что для него все равны… Он еще и любит повторять, что врач нужен больным, а не здоровым, — ясное дело, тут и ангел взбесится!

Он уже делился с нею, будто со старым другом, будто совсем забыв, кто тут хозяин, а кто пациент, как всегда преувеличивая свои чувства, чтобы до пациента надежнее дошло.

— Но с досадой, даже с ненавистью к любому человеку всегда можно справиться — изругать его про себя или вслух, поскандалить: это тоже разрядка, главное, не чувствовать себя жалким и беспомощным. — И тут в его голосе обиженные нотки сменились пророческим металлом, а в глазах, он знал, вспыхнул огонь: — Единственная вещь, перед которой мы постоянно чувствуем себя жалкими и виноватыми, против которой не смеем восстать даже мысленно — это святыня, идеал. Морали показалось мало просто запрещать — она пожелала еще и объявить свои запреты священными! И что же получилось? Неизвестно кто, неизвестно с каких таких высот навязал нам выгодные ему идеалы — и тысячи, миллионы людей живут придавленными. Вот у вас, например…

Он как бы уже махнул рукой на все условности, выкладывая все, что накипело:

— …У вас очень красивая грудь, а вы ее прячете кому-то в угоду. Распрямитесь, расправьте плечи, покажите, чем вас наградила природа!

Это был не столько любовный, сколько дружеский, почти отеческий жест — он привстал и хотел немножко расправить лацканы ее серенького-рябенького жакетика, но, чуть он успел за них взяться, она так сильно и резко рванула его руки вниз, что от жакетика отлетела наверняка и без того едва державшаяся пуговица, сверкнул неожиданно узорчатый бежевый лифчик.

— Простите, я не хотел, — упав обратно в твердое кресло, ошеломленно забормотал он, — я сейчас найду иголку, нитку… Или лучше мы сейчас булавкой, у жены где-то есть…

Он дернулся на поиски, но она уже высилась над ним в стойке смирно и, одергивая мундирчик, железным голосом пригвоздила:

— Сидеть! Вы что, хотите к подозрению в убийстве присоединить обвинение в сексуальных домогательствах?!

Ее глаза действительно сверкали, а куриный клюв каким-то чудом обратился в коршунский.

Вот оно, началось — бред!.. У психотерапевтов такое бывает, такая форма выгорания…

— В к-каком убийстве?..

— Вы подозреваетесь в убийстве гражданина Вишневецкого, мотивы вы сами мне только что изложили.

Она склонилась к нему, нацелившись своим коршунячьим клювом:

— На днях вас вызовем на допрос. Никуда не уезжайте, не заставляйте брать с вас подписку о невыезде. Это не в ваших интересах. Впрочем, если хотите, можем оформить и задержание.

Вишневецкий возник неизвестно откуда в роскошно струящемся белом костюме, невероятно вальяжный, будто плантатор или мафиози (так вот он, оказывается, кто!), однако держался дружелюбно, даже ласково, и его залило счастьем, оттого что они теперь наконец-то сделаются друзьями. Счастье некоторое время продолжало согревать его грудь, даже когда он проснулся, так что, верный принципу отца Зигмунда ничего от себя не прятать, он с большой неохотой вынужден был признать, что вся его неприязнь, а временами даже ненависть к Вишневецкому была отвергнутой любовью: если бы папочка приглашал его к себе, дружески беседовал, даже иногда выпивал, как с тем же Лаэртом, то он бы простил и свою приемную на кухне, и Димку на острове Кэмпбелл. Откуда же бралась эта колдовская сила обаяния святого отца?.. Нет, не из его внушительных манер, кого из умных людей проймешь манерами, но из каких-то высоких идеалов, которые он якобы представляет на нашей низменной земле. Куда ни сунься, какую тиранию ни возьми — всюду за нею тайной полицией маячит власть какого-то идеала.

Калерия… И сразу потяжелело на душе — это тебе не туманная власть высоких слов, это грубая, скотская власть наручников и решеток, которыми запирают и зверей. С той минуты, как над ним навис дамоклов клюв Калерии, он уже сам не понимал, как его могли сердить такие пустяки — двушка, отсутствие приемной…

Что обидно — если бы ему угрожала каторга за его идеи, за его психосинтез, он бы не дрогнул, еще бы и сам нарывался, как тогда на комсомольском собрании, но сидеть из-за какой-то дури… Служителям идеалов не в пример легче и побеждать, и расплачиваться, есть из-за чего, — хорошо устроились, паразиты…

Да, завидую, завидую, а кто бы на моем месте не завидовал?

Один он, пожалуй, теперь и заснуть бы не мог от тревоги, а когда рядом дышит человек, который, по крайней мере, не бросит в беде…

С Симой, правда, теперь приятнее всего бывать, когда она спит. Сейчас ее половина кровати была пуста, и он наставил ухо, не слыхать ли в квартире какой-нибудь возни, — и с облегчением понял, что Симы нет дома. Не нужно притворяться, чтобы не возненавидеть не ее, так себя: с тех пор как Вишневецкого начали разыскивать менты, он смертельно устал от Симиной жертвенной взвинченности, от ее устремленной куда-то ввысь (к какому-то идеалу, разумеется!) готовности в любую минуту лететь на опознание очередного трупа, хотя покойники вполне могут и подождать. И что самое раздражающее — ее новая манера на все попытки хоть немного ее успокоить отвечать как бы смиренными колкостями: я тебя понимаю, ты же не любил папочку… Как будто справедливость его доводов зависит от того, кого он любил и кого не любил. Тем более что теперь окончательно выяснилось (сны не лгут): очень даже любил и даже ревновал. И теперь испытывает за него не просто беспокойство — самый настоящий страх, и только Симины подкусывания заставляют скрывать его: а то получается, будто он оправдывается. Самое противное, что она и обтекаемых оправданий не слушает, скажет какую-нибудь гадость и тут же отключает связь, а для него нет ничего возмутительнее, чем защищаться от какого бы то ни было знания; если бы он не боролся со всеми и всяческими святынями, то назвал бы любой отказ кого-то выслушать святотатством.

Впрочем, в самой глубине ему и впрямь не верится, что с отцом Павлом действительно может стрястись что-то страшное, уж очень он всегда казался неуязвимым… Да и ждать от него можно было чего угодно — может, отправился по Руси, как отец Сергий или сам бесстрашный Лев, устрашившийся, однако, им же увиденной правды о животной природе человека. Но тогда чем скорее отец Павел отыщется, тем быстрее от него отгребется эта стерва со своим коршунячьим клювом. Так что Сима правильно делает, что сама опрашивает папочкиных почитателей, — вдруг кто-то что-то про него слышал, у них же до сих пор есть всякие скиты, эта психопатка, жена Лаэрта, вроде бы сейчас и скитается по скитам…

Он так погрузился в невеселые думы, что сам не заметил, как принял душ: даже на кухне, удивившись, что чувствует себя гораздо бодрее, он сумел вспомнить о водной процедуре, лишь помяв мокрую бороду. Сколько ж ему теперь жить под этим клювом, который в любой миг может постучать: «Ну как, ничего нового не вспомнили? Пора, пора вас все-таки пригласить на допросик…» Может, не надо было давать ей номер мобильного, чтоб ей, по крайней мере, пришлось бы тащиться сюда или слать повестку, но как тут не дашь? К тому же номер мобильного она и сама может запросто пробить по базе персональных данных. «Будете подвергнуты приводу», — она выговаривает эти знобящие слова с особенным удовольствием.

Кастрюля с картофельным пюре была завернута в его старую осеннюю куртку, а потому сохранилась теплой. Да и в кухне было уже с утра жарковато, хоть и полегче, чем в прошлые дни. Поскольку Симы не было дома, он принялся есть пюре ложкой прямо из кастрюли. Его трогала Симина заботливость, и он был совершенно не против того, чтобы в ее присутствии соблюдать правила хорошего тона и есть из тарелки, но пробуждать в себе чувство вины нельзя позволять и Господу Богу. Ему даже в первую очередь. Тем более что его нет.

Снова не заметил, как проглотил завтрак — неотступная тревога полностью убила радость жизни. Хуже того, ему теперь постоянно кажется, что кто-то за ним следит. Вчера он специально поехал на лекцию в свою школу психосинтеза на метро с тремя пересадками, и, хотя старался оглядываться пореже и делать это «естественно», то есть не торопясь, все равно, ему показалось, успел заметить одну и ту же физиономию, всякий раз тут же прячущуюся за толпой. Может, невроз, а может, и…

Следственные действия.

Помещение для лекций он по дешевке арендовал у фирмочки, торгующей ножными протезами, и всегда приводил их рекламу как пример бессмысленного угождения бессмысленным идеалам. «Изящные ножные протезы голени с идеальным внешним оформлением адресованы молодым женщинам, которые смогут позволить себе надеть даже короткую юбку — окружающие и не заметят, что с Вашими ногами что-то не в порядке», — зачем притворяться, ведь протезы нужны для того, чтобы ходить, а любоваться можно и остроумием, изяществом их конструкции. В комнате, где он вел занятия, для сравнения были развешены образцы прежних деревянных ног, старавшихся изобразить живое тело даже и телесной расцветкой, — казалось, на стене замерли невидимые футболисты, у которых забыли намазать краской-невидимкой ударные части; эти протезы-мастодонты смотрелись страшно тяжеловесными и неуклюжими в сравнении с изящными плодами современной конструкторской мысли, смело отсекавшей все лишнее: вместо неуклюжих икр упругие легкие стержни, вместо стоп пружины…

Чем плохо, если бы такое чудо техники выглядывало из-под юбки вместо нелепого волосатого мяса? Ему, признаться, и самому жутковато на них смотреть, но это нужно в себе преодолевать. Нам мешают любоваться красотой рукотворных ног одни лишь замшелые привычки, от которых давно пора освобождаться, что и делает психосинтез: он оставляет в психике только то, что действительно работает на человека. Однако незрелые слушатели смотрели на эти чудеса техники безо всякого воодушевления (ну, их-то и вообще воодушевить было трудно), а бледная Лика и вовсе лишь делала вид, что смотрит (но даже и тогда не могла скрыть беглую гримаску отвращения).

Но к ней снизойти можно, она для этого и пришла в его школу — чтобы избавиться от неумеренной впечатлительности. А вот остальные явно не мимозы, и на их невыразительных, будто поношенных, физиономиях, когда они взирают на эти технические чудеса, отражается не отвращение и не восторг, но то же, что и всегда — уныние и скука. Он их и запомнить никогда толком не мог, и пол даже не очень различал (в секонд-хенде все унисекс), не говоря уже о возрасте — неопределенное «под сорок» или немного «за», достаточно, чтобы уже разочароваться в жизни, но еще недостаточно, чтобы окончательно отчаяться. Их никогда не набиралось больше двенадцати, и он утешал себя, что и апостолов было не больше, и вся ленинская гвардия тоже когда-то могла разместиться в такой же комнатке, и претензии к ним какой-нибудь верхогляд, вроде Лаэрта, мог бы предъявить те же самые: заурядные людишки, лузеры, старающиеся воздвигнуть новый мир, оттого что не способны приятно устроиться в старом. Ну а если заземлиться и признать: да, это правда, — так и что из того? Да, против мира насилья восстают те, для кого он невыносим, поэтому сильные, кому по плечу справиться с гнетом идеалов, не станут ради борьбы с ними чем-то жертвовать, им и так неплохо. Слабые на бой с идеалами тоже не поднимутся, иначе бы они не были слабыми, лучший взрывчатый материал — те, кто достаточно силен, чтобы негодовать, но недостаточно, чтобы победить в одиночку. И тот сильный, кто сумеет поднять и возглавить слабых, и сделается творцом нового мира!

Он уже много лет ощущал себя вождем всех униженных и оскорбленных, наконец-то поднявшихся против ига идеалов и норм, и только сейчас, когда он впервые ощутил себя беспомощным против неприкрытой никакими высокими словами хамской силы, все его умственные построения стали ему казаться выспренними разглагольствованиями, ничуть не заземленными, не имеющими ни малейшего отношения к реальности.

Конечно, и за Калерией прячутся какие-то идеалы — Правосудие и тому подобное, однако сейчас это почему-то представлялось ему совершенно не важным: он ненавидел ее и только ее, подобно собаке, грызущей палку, а не направляющую ее руку. Но, что удивительно, неотступная тревога и униженность сделали его сентиментальным. Вернее, совсем неудивительно — сентиментальность и есть невротическая защита от мучительной реальности. На вчерашнем занятии он проводил заземление живописи, следуя последним открытиям современного фрейдизма — живопись замещает вытесненное в анальной стадии стремление размазывать экскременты.

Апостолы и апостолицы уныло слушали, кое-что безнадежно записывали, пристроив блокнотики на колено, только Лика, слегка порозовев, надменно смотрела мимо. Он уже хотел перейти к заземлению патриотизма — рудиментарное наследие стадного инстинкта, проявление комплекса неполноценности, стремление укрыться в материнское лоно, замещение отца и матери, — но почти неожиданно для самого себя вдруг предложил обсудить письма Фрейда к невесте (карманное издание было при нем).

Он хотел проиллюстрировать особо выспренними выдержками, сколь трудно было даже столь трезвому и смелому мыслителю прорваться сквозь мишуру красивостей к им же и отрытой заземляющей правде: любовь есть не что иное, как переоцененное влечение к запретной вагине, — вытесненное стремление распространяет себя на все, к чему хоть как-то прикосновенен объект вожделения, — на его туфельки, на дом, где он живет, на город, на звук его шагов…

Вот так самый что ни на есть здоровый инстинкт под гнетом идеалов превращает человека в фетишиста, подкаблучника, самоубийцу…

Как минимум — в слезливого невротика.

Что тут же и подтвердилось.

Твой нежный образ неотступно стоит передо мной, это сладкая греза, солнечная мечта, и я боюсь отрезвления, без тебя я невзрачен и беден, с тобой я стану богатым и сильным, сокровище мое, не представляю, кем бы я стал сейчас, если бы не нашел тебя, любое наслаждение без тебя может превратиться в муку…

Он произносил эти слова с нарастающим напором, почти не заглядывая в книжку и почти уже не спуская глаз с ее очей печальной лани, обведенных снизу темными полукружиями. В поношенных лицах его апостолов, он видел боковым зрением, начало проступать недоумение, но он опасался лишь одного — сорвется голос, поэтому финал он сымпровизировал по памяти: я недавно побывал у моего смертельно больного друга — я не в силах описать каким тихим и бескровным он сделался, я считаю его обреченным, он задыхается и уже смирился с близкой гибелью, но он сказал, что когда-то видел у тебя синие круги под глазами, и эти синие круги потрясли меня больше, чем его печальное состояние.

Лика старалась прикрыть смущение надменностью, но розовый отсвет на ее бледных щеках становился все заметнее, как будто за окном разгоралась заря. Заря невинности, внезапно возник сентиментальнейший образ, и он еще раз понял, что сентиментальность это нарост, которым психика, подобно дереву, укрывает раненое место.

Правда, когда он как бы в рассеянности увязался ее провожать, ему не столько хотелось еще побыть с нею, сколько тягостно было снова остаться наедине с неотступным ощущением беспомощности.

Давка началась уже перед эскалатором, и он взял ее за руку повыше локтя без всякой задней мысли, просто чтобы ее не отнесло потоком, — и сердце сжалось, до того она была худенькая (да, с избирательностью сентиментальности нужно еще повозиться: почему она разрастается вокруг одной конкретной вагины, когда этих вагин полный эскалатор). А в вагоне их так притиснули друг к другу, что ему было мучительно стыдно за свое пузо, которым он приплющивал бедную Лику к спине другого амбала, отгородившегося от мира наушниками. (Люди всегда стремились создать искусственную среду для согрева и пропитания — теперь они хотят не получать от природы даже впечатлений.) Он опасался, что в Ликин животик врезаются еще и письма Фрейда к невесте Марте, туго вбитые в карман его клетчатой рубашки навыпуск, однако извлечь книжку было невозможно.

А потом, в довершение, вагон резко затормозил, и кто-то, не удержавшись за поручень, всех повалил друг на друга, как кегли, и он тоже со свои проклятым пузом почти улегся на Лику, но это их как-то сблизило: поднимаясь на ноги, они впервые обменялись улыбками. Ну, а когда он на сходе с эскалатора обнаружил исчезновение денег из кармана, это их окончательно сроднило. Что его особенно восхитило — в том же кармане лежала свернутая квитанция об уплате за телефон, — так она оказалась на месте, только свернутая уже не вчетверо, а вдвое. То есть этот виртуоз-гуманист, восхищенно делился он с Ликой, все вытащил, оценил и ненужное вернул обратно! Лика грустно, но не без нежности улыбалась, а он вдруг с досадой вспомнил Калерию: вот таких бы воров лучше ловила! И светлый теплый вечер снова померк.

Они шли по пустынной Коломенской, отдающей вечеру дневной жар, и он искоса поглядывал на излишне четкий Ликин профиль — греческий, но мужской, и снова дивился тотальной власти норм и канонов, способных добираться до самых интимных уголков, чтобы и там отравлять людям радость общения друг с другом.

Мало ему Калерии с ее соглядатаями…

Он резко оглянулся, чтобы застать филера врасплох, но тот тоже оказался не лыком шит — молниеносно припал на колено и притворился, будто завязывает шнурок. В нарастающих сумерках склонившегося лица было не разглядеть, но мы его сейчас разглядим, разглядим…

— Ой, простите, совсем забыл, мне нужно бежать, мне будут звонить… — последнее слово он бросил Лике уже через плечо вместе с судорожной извиняющейся улыбкой и поспешно зашагал обратно в сторону Невского.

У склонившегося филера он замедлил шаги, потом, миновав его, остановился и, сделав вид, что читает эсэмэски на мобильнике, посмотрел на его склоненную спину. Филер действовал грамотно — выпрямился и, не оглядываясь, быстро двинулся в прежнем направлении следом за удаляющейся фигуркой Лики. В этот миг зажгли фонари, и стали хорошо видны развевающиеся Ликины брючки из какой-то легкой ткани и даже обтянутая попка, хоть и худенькая, но все же вполне рельефная. Высокий узкий филер в обтягивающей рубашке навыпуск догонял ее так быстро, что на совершенно пустой и несколько трущобной улице это даже показалось по-новому тревожным. Тем более что в этой узкой, неумеренно стройной фигуре брезжило что-то очень знакомое…

Ах ты, дьявол, это же Лель!..

Стараясь не топать и не пыхтеть, он заспешил, почти побежал на цыпочках обратно и успел вовремя: именно в тот миг, когда извращенец приготовился к прыжку, он всей своей массой обрушился на него и придавил к асфальту — наконец-то и пузо пригодилось.

Оба не издали ни звука, но сверхчуткая Лика что-то все же расслышала.

— Что вы делаете?.. — в ее голосе звучал ужас.

— Ничего, все в порядке, — с преувеличенной бодростью отрапортовал он снизу. — Теперь он вам ничего не сделает.

Стараясь не кряхтеть, он поднялся и отряхнул колени. Его пленник продолжал лежать, втянув голову в плечи и прикрыв ее обеими руками.

— Вставай, бить не будем, — с недоброй снисходительностью подбодрил он поверженного, и тот начал подниматься, со страхом косясь через плечо.

— Так это же Вадик из нашего подъезда, — ошарашенно сказала Лика, вглядываясь в лицо преступника, благоразумно, однако, не приближаясь к нему. — Вадик, что ты сделал?

— Так ты еще и Вадик? Расскажи, расскажи, по какому случаю мы с тобой познакомились. А то я связан клятвой Гиппократа.

— Ни по какому, я вас первый раз вижу… — дрожащим голосом ответил Вадик, наконец-то решившийся обратить на него затравленный взор дичи в капкане.

Фонари среди налившейся тьмы светили щедро, и сомневаться в том, что он и впрямь никогда не видел отчетливо желтеющего лица этого пацана, было уже невозможно. Однако признаться в ошибке было еще более немыслимо.

— А зачем ты пригибался?

— Шнурок хотел завязать…

— Так ты его только что завязывал!

— Он какой-то дурацкий, все время развязывается… Шелковый какой-то, что ли…

— Так вот, смотри, будь в следующий раз поосторожнее. Не гоняйся за одинокими женщинами, спокойной ночи!

И он быстро пошел прочь, отключив слух и сознание, чтобы ничего не понять, даже если ему успеют ответить.

Вот тогда-то он и понял, что Калерии вполне по силам постепенно свести его с ума. А уж развить невроз преследования — как не фиг делать.

Так, может, прикончить эту назойливую тварь?!.

А что, подкараулить в подъезде, дать ломиком по башке…

В пустом и гулком собственном подъезде он подумал об этом совершенно серьезно. А дома, с облегчением обнаружив, что Симы еще нет — опрашивает всех подряд, не слышал ли кто чего, ведет независимое расследование, — он принялся заземлять Калерию, представлять ее то в сортире, то в какой-то канцелярии, где ею все помыкают, то в коленно-локтевой позиции и кое-чего добился, она перестала казаться ему грозным вестником каких-то высших сил; в итоге после расслабляющей таблетки он заснул так крепко, что не услышал, ни когда пришла Сима, ни когда она снова ушла.

Таблетки имели тот недостаток, что после них приходилось долго прогонять очумелость холодным душем и горячим кофе, но в конце концов это ему удалось. И все-таки, когда уже пришло время переходить на прием — на одиннадцать по электронке записалась какая-то дама, ему было никак не сдвинуться с места. И в хитон свой он почему-то не решился облачиться — откуда-то у него возникло чувство, что такая многозначительная хламида теперь ему как-то не по чину, поэтому он натянул через голову вчерашнюю безрукавку. (Сима, помешанная на желании отмыть себя, а заодно и его от какой-то неведомой нечистоты, разумеется, потребовала бы, чтобы он надел новую рубашку, но сам-то он не видел причин подыгрывать ее комплексам, когда ее не было рядом.) Он, пожалуй, теперь не стоил и своей поповской бороды, но это был рабочий инструмент, обнажившиеся толстые щеки разгонят половину клиентуры — попы не дураки, знают, чем брать.

— Приглашенье твое я принял, ты звал меня, и я явился! — грозный бас каменного гостя заставил его вздрогнуть — теперь, когда гостем из бездны в любой миг могла явиться Калерия, и этот выпендреж был ему не по чину, надо будет заменить на обычный звонок.

Пациентка оказалась весьма изысканная — в чем-то голубом и текучем, в волнистой широкополой шляпе, с благородной потасканностью в лице, с которого загадочно мерцали антрацитовые глаза, подведенные аж за виски — куда там Нефертити. Алый порочный рот был изогнут, как лук с очень глубоким перехватом.

Делая вид, что сражен ее красотой, он, не сводя с нее как бы ошеломленных глаз, медленно взял ее за руку и еще более медленно поднес ее к губам. И в кольцах узкая рука, сказал бы Лаэрт, хотя рука оказалась совсем не узкая, а неожиданно костлявая, со вздувшимися трудовыми жилами.

— Садитесь, пожалуйста, — он указал на кресло, как бы по-прежнему не в силах оторвать от нее глаз. — Слушаю вас.

Голос у нее оказался низкий, хрипловатый, зовущий.

— Я мужчина, — со скромным торжеством сказала дама. — Меня зовут Семен.

Уголки алого лука приподнялись в сдержанной улыбке.

Ему захотелось немедленно вымыть губы с мылом, но — клятва Гиппократа есть клятва Гиппократа. И какой же он борец с нормами, если не может с юмором отнестись к такому пустяку! Заземлиться, немедленно заземлиться.

— Вы гомосексуалист? — словно чем-то совершенно обыденным, поинтересовался он, и Семен ответила тоже очень обыденно:

— Нет, просто мне нравится переодеваться женщиной. Полностью, до нижнего белья. Смотреться в зеркало, гулять… Я особенно люблю, когда меня принимают за женщину, обращаются: дама… Я работаю охранником в супермаркете, так я как-то отпросился у напарника на полчасика, в туалете переоделся в женское платье и прошел мимо него, а он не узнал и еще даже дверь мне открыл. Это был такой кайф!..

Подведенные траурные глаза заволокло дымкой наслаждения.

— И… И это все? Больше вам ничего не требуется? Для счастья, так сказать?

— Нет, больше ничего.

— А какие у вас отношения с противоположным полом?

— Никаких отношений.

— А со своим? Полом, я хочу сказать.

— Я понял. Никаких. В смысле отношений.

— А желание есть? В смысле отношений.

— И желания нет. Мне нравится, когда за мной начинают ухаживать, куда-то приглашать, просить телефон, а я начинаю темнить — и приманивать, и увиливать, вроде и пообещать, и не пообещать… Это для меня самый большой кайф.

— И что, другого кайфа вам не требуется?

— Нет, не требуется.

— И как давно это у вас?

— Сколько помню, всегда.

— Но вы как-то страдаете от своей этой…м-м-м, необычности?

— Нет, не страдаю.

— И вы не хотели бы как-то измениться? Ну, в привычную сторону? В обыкновенную?

— Нет, мне и так хорошо.

— А… А чем же в таком случае я могу вам помочь?

— Меня мать достала. Мы в однокомнатной квартире живем, скрыться мне от нее некуда, переодеваться, краситься приходится в ванной, а это дело не очень быстрое. Так вот, когда я выхожу, она всегда спрашивает, ужасно так зло: ну что, натерся?

— А, зависть к пенису…

— Как это?

— Вы, конечно, слышали имя Фрейда? Это был великий ученый, он считал, что все женщины завидуют мужчинам из-за того, что у них нет пениса. В смысле полового члена.

— Что, прямо все завидуют?

— Все без исключения. Даже Маргарет Тэтчер.

— Интересно… Мать всегда говорит, что все мужики козлы.

— Естественно. Зеленый виноград. Главное, вы не должны ей позволить, да и никому другому, поселить в вас чувство вины — каждый человек имеет полное право одеваться как ему нравится, мастурбировать, когда вздумается… Разумеется, не нарушая законных — я подчеркиваю: законных, то есть прописанных в законе — интересов других граждан. А требования репрессивной культуры — с ними мы должны бороться гораздо более непримиримо, чем с нарушениями демократии, идеалы и нормы подвергают нас гнету куда более жестокому…

Он вновь ощутил вдохновение, хотя развивал любимую идею в стотысячный раз. Но для каждого-то нового его пациента она и есть новая!

Он хотел приврать во спасение, что и сам иногда с удовольствием носит бюстгальтер супруги, но тут на столе загудел мобильный телефон.

И даже пополз.

Он никогда не брал трубку во время приема, но теперь, когда над ним навис клюв Калерии, он клал мобильник рядом — вдруг позвонит. А не возьмешь трубку, может разозлиться, пришлет конвоиров, или как там у них осуществляется этот самый привод…

И вправду Калерия.

— Да-да, я вас слышу! — он изобразил живейшую радость, не встретившую ни малейшего отзвука.

— Так что, вы по-прежнему не хотите сотрудничать со следствием?

— Почему не хочу, я всячески готов вам помочь!

— Что-то не чувствуется, что вы готовы. Придется, видно, все-таки мне с вами у нас побеседовать. Всего хорошего.

Ничего вроде бы страшного не случилось, а настроение на целый день испорчено. Продемонстрировала, кто есть он и кто она. Свистнет, и побежишь. А куда денешься?

— Извините — пациентка, — мучительно улыбнулся Семену и задумался. — Да, пациентка, пациентка… Что? Да, нельзя было не ответить.

— Ничего, ничего. Про что мы говорили? Да, мать всегда ругается, что все мужики козлы.

— Естественно, зависть к пенису.

— А мой напарник, наоборот, говорит, что все бабы суки.

— Разумеется, зависть к пенису.

— Так у него же у самого есть?

— Что?

— Ну, этот… Пенис.

— Какой пенис? А, да, конечно, пенис есть. Извините, я отвлекся, звонок был очень такой… Нервирующий. Короче говоря, вы ни в коем случае не должны допускать в себя чувство вины. Все, кто пытаются вас в чем-то обвинить, на самом деле вам просто завидуют. Или являются агентами репрессивной культуры. Так и запомните: репрессивной культуры. А если почувствуете какие-то сомнения, колебания — заходите снова. Борьба с репрессивной культурой — наше общее дело.

Сумел-таки закончить на воодушевляющей ноте, хотя голос так и хотел упасть.

Хорошо, что такса была оговорена по имейлу, не надо было ничего произносить вслух. Никак не изжить этот христианский идеал, которому никогда никто не следовал, — что помогать людям следует бесплатно. Особенно разговорами. Вот попы же за свои требы берут без зазрения… Интересно, на зоне попы остаются попами? Психосинтез-то там точно никому не нужен, там и так все на нормы забили…

На наши. А свои, идиотские, у них, наоборот, в большом авторитете.

Попробуй мужик отступить от мужского канона… Что бы они с этим Семеном сотворили, подумать страшно, эти хранители идеалов маскулинности. Не из-за них ли и биологический пол разделился с психологическим? После всеобщего заземления и трансвеститы скорее всего исчезнут — животные же вроде бы всегда довольны своим полом?

День выдался урожайный, тосковать было некогда. Людей терзали идеалы: один страшился секса, оттого что не дотягивал до образца, коих никогда не водилось в подлунном мире, другая терзалась из-за сильных и здоровых ног, оттого что не встречала подобных в глянцевых журналах, третий не мог жить из-за того, что кто-то когда-то ввел пенис в вагину его жены, и теперь он даже в бассейне не может видеть обнаженные тела — косяком проходили жертвы проклятых идеалов, и он этих тиранов и садистов развенчивал и заземлял, развенчивал и заземлял, а в перерывах что-то жевал, не чувствуя вкуса, и смотрел телевизор, чтобы не думать о своей беспомощности перед наглой силой. Из рекламы лилась правда жизни — люди более всего страдали от всяческих истечений, от насморков, поносов и менструаций, зато в сериалах царили идеалы времен Гюго и Карамзина: красота покоряла дикарей, злодеев и даже обезьян, распутники хранили верность детской любви — и этот мир еще называют циничным! Его еще заземлять и заземлять.

Время от времени он набирал Симу, но она была недоступна, как идеал. Явилась только затемно, скорбная и жертвенная, всем своим обликом выражая: отца нигде нет, но кому до этого дело! Приходилось собирать в кулак все свое великодушие, хотя уже давно хотелось треснуть этим самым кулаком по столу: да сколько же можно изображать нездешнее существо, при этом ежеминутно сморкаясь распухшим носом! (Она деликатно убегает рыдать в ванную, чтобы ему приходилось тревожиться, не случилось ли там с нею чего, и при этом еще и чувствовать себя сволочью: от хорошего же человека жена в горе не стала бы прятаться!)

Такое было облегчение, когда она наконец отправилась спать! Так что даже когда и его сморил сон, он еще некоторое время посидел на кухне — просто чтобы побыть одному. Но ее тяжелое пристанывающее дыхание все обиды и досады разом сдуло: бедное дитя, нужно ей значит зачем-то пыжиться, наращивать какой-то собственный нарост на ране — ну так и бог с ней, он может и потерпеть. Никак и ему не отстать от этой привычки машинально поминать бога, произносить слово, вообще неизвестно что означающее. Нечто высшее. Хороший вопрос для науки: существует ли нечто высшее? Ученый ответит: для того, чтобы я мог сказать, существует ли нечто или не существует, вы мне должны сначала описать его наблюдаемые признаки. Ладно, про бога не надо, а то от злости снова весь сон разлетится.

Укладывался осторожно, проклиная свое пузо, из-за которого начинали скрипеть любые кровати. Хотел ее обнять, но побоялся разбудить, а она нынче хороша, только когда спит. И нежность, жалость к ней оказались лучшим снотворным — уснул как растаял.

И проснулся, как не спал — с ясной головой, в полной боевой готовности: где Сима? Словно, еще не пошарив рукой по пустой прохладной постели, он уже знал, что ее нет, давно нет. Стараясь не паниковать, зажег свет, проверил выключатели на туалете, на ванной, потом заглянул внутрь. Никого.

Натянул треники, футболку, кроссовки, затем, понимая, что это бессмысленно, выглянул на лестницу. Тишина, все лампочки на месте. Стараясь быть рациональным хотя бы в мелочах, нашел ключи и положил в карман, тщательно проверив, нет ли в нем дырки. Спустился в полутемный двор, где горела всего пара окон, — никого. Сердце гулко колотилось, но он удерживал панику подчеркнутой медлительностью движений. Через темную арку вышел на улицу — снова никого. Перед аркой работяги уже несколько дней разрабатывали большую квадратную яму — заглянул и туда. Желтый фонарь освещал до дна дикую рваную рану в земле, из которой, и слева, и справа, зияли широкие бетонные жерла.

Делать было нечего, пришлось возвращаться не солоно хлебавши. Чтобы унять — уже не тревогу, почти ужас — он включил телевизор, но, хотя жизнерадостные мужчины и женщины продолжали страдать от насморков, поносов и менструаций, сердце колотилось до ломоты в висках (черт, так ведь и до инсульта недолго, все-таки пора браться за избыточный вес…). Время от времени он бросался к двери на любые призрачные шумы, а потом вдруг понял, что дело серьезное, и разом посуровел. Заземлился. Умылся, почистил зубы, расчесал бороду, переоделся в парадные брюки и свежую рубашку: беду нельзя было встречать в расхристанности (вот и ему, оказалось, понадобился свой нарост на ране…)

И еще обнаружилось, не так плохо иметь знакомства в правоохранительных органах. Калерия — это оказалось что-то вроде блата. Да и это ее прямейшая обязанность — вслед за отцом исчезает дочь, это уже отдает каким-то заговором.

Обдумывая план действий назавтра, он обрел такую собранность, что, услышав скрежет ключа в двери, не ринулся заполошно, как раньше, но решительно прошагал, готовый и к радости, и к гибели.

Это была она. Но такая растрепанная, растерянная и бледная, что он вместо всплеска счастья ощутил новую готовность неведомо к чему.

— Милая, что случилось, ты где была?..

Растерянность в ее заспанных глазах сменилась ужасом

— Не помню…

— Как, ты где-то бродила и не помнишь?

— Да, не помню.

— Но ты на улице была?..

— Не знаю, ничего не помню…

Он попытался что-то понять по ее одежде — домашний халат, сандалики, пятен нигде нет… Если она бродила по улицам, это не настолько странно, чтобы забрать в психушку.

— Подожди, а ты лунатизмом никогда не страдала? Не ходила по ночам?

— Было, в детском садике. И потом еще в стройотряде, на целине.

— Уфф… Ну, слава тебе, господи, ты нашлась, а с остальным разберемся. Все-таки нельзя тебе так себя надрывать, это все от стресса. Иди спать, милая. Или хотя бы полежи с закрытыми глазами, это тоже отдых. Может, мне тебя загипнотизировать?

— Нет-нет, — она как будто даже испугалась.

А он прямо в прихожей опустился на стул и долго сидел с закрытыми глазами. Несколько раз порывался подняться и не мог.

Не мог собраться с силами. А потом, словно древний старец, шаркая ногами, провлачился в кабинет-гостиную почитать, что нынче пишут про лунатизм в интернете.

И вдруг встрепенулся: все стало ясно как день. Лунатический сон сродни гипнотическому, а в гипнотическом сне люди часто вспоминают то, что хотели бы забыть. Сима во сне вспомнила какие-то свои обиды на отца, — и от каких-то сексуальных фантазий она, возможно, до сих пор отмывается, и няньку, якобы отцовскую сожительницу, она, не исключено, в подсознании не может простить, — там может накопиться целый пороховой погреб, подсознанию ведь ничего не докажешь, оно вполне может считать Вишневецкого виновным и в смерти матери, и в измене ее памяти, — и вот однажды во сне этот погреб взрывается: она идет и убивает отца.

То есть поднимается наверх, звонит, он, поднятый с постели, встревоженно смотрит в глазок, узнает дочь — возможно, в ночной рубашке, растрепанную… Он испуганно открывает дверь, спрашивает, в чем дело, и она наносит ему удар. Чем? Да хоть бы кухонным ножом.

Нет, Калерия, надо отдать ей должное, исползала весь пол с лупой и каким-то приборчиком — ни капли крови не нашла. Тогда другое: Сима могла его задушить, говорят, лунатики очень сильные.

Но нет, куда бы она дела труп? Да и в квартире был бы разгром, Вишневецкий не очень-то чтит… или уже чтил?.. завет «не противься злому».

А, вот как оно было! Она в сомнамбулическом сне спускалась вниз, а Вишневецкий возвращался от какого-то умирающего. Он ее окликнул, она не ответила, он пошел за ней, а она на улице столкнула его в яму — там глубоко, много ли старику надо! Он хоть с виду и жилистый, но сердце, сосуды…

Нет, тогда бы его утром заметили рабочие! Не обязательно, она засунула его в трубу, лунатики очень сильные и ловкие.

Он кинулся в кладовку за китайским фонарем, умеющим светить мертвенным лунным светом, и — и опомнился.

Надо немедленно принять снотворное, он уже сам на грани бреда.

Запив из-под крана три беленьких глянцевых квадратика, он посидел с закрытыми глазами, повторяя про себя: спать, спать, спать, спать…

Осторожно привалился к Симе, изнемогая от нежности и тревоги за нее, и она, горяченькая, прижалась к нему с такой доверчивостью, что у него слезы навернулись на глаза: так, бывало, припадал к нему маленький Димка, когда во время встречной метели возьмешь его на руки… Нет, главное в семье это не секс, а вера, что хотя бы один человек на свете никогда тебя не бросит.

Рассентиментальничался он что-то, надо бы заземлиться, да сил не было, так в разнеженности и заснул.

Утром Симу в постели снова не застал. И ночная версия, что Сима столкнула отца в яму, уже показалась ему даже и не бредом, а просто нелепостью. И все-таки он решил для очистки совести сначала почитать про лунатизм, а после обследовать трубы внизу. Однако, когда он наконец налазался по интернету и спустился вниз, обе трубы уже были погружены в свежий бетонный куб, а разноцветный, словно детская игрушка, импортный бульдозер, яростно рыча, двигал в яму щебенчатый бруствер. Но это было уже не важно. Из того, что он прочел про лунатизм, он понял, что ничего особо страшного в нем нет, всему виною стресс, главное, чтобы человек в отключке не выпал из окна или еще куда-нибудь не свалился, но у них в квартире на окнах стоят сетки от комаров, дверь же он теперь будет запирать на ключ, а ключ прятать: во сне она его не найдет. Убивать же лунатики никого не убивают, это сказки.

В кармане, где вчера плющились письма Фрейда, завибрировал мобильник. Он поймал его не сразу и чуть не выронил в яму — пальцы после таблеточной ночи еще плохо слушались. Калерия, мать ее так, не ответить он не решился.

— Да, прямо сейчас. Или вам нужно прислать сопровождающего с повесткой? Вы знаете, где наше отделение? Вот и чудненько. Хочу поговорить о вашей супруге.

Он почувствовал подлое облегченьице и, чтобы хоть отчасти искупить его, набрал Симу. Но как, проснувшись, он ее не застал, так и сейчас она была недоступна. Не удалось предупредить, что ею интересуются, может быть, даже и о чем-то сговориться. Хотя о чем? Кто знает, что еще эта тварь задумала?

УМВД на заурядном фасаде сияло золотом. Слева траурно свисал трехцветный российский флаг, справа был полунамотан на древко какой-то красный с неясным желтым кренделем. Пытаясь собрать свою решимость, он прошелся вдоль здания. Затормозил огромный черный автомобиль, из него спустился огромный черный бандит, вернее, черной на нем была только расстегнутая куртка-косуха, напяленная в августе, очевидно, для устрашения, но крупная бритая голова и золотая цепь на шее дышали тьмой. Бандюга вошел в дверь, как к себе домой, ну, а ему, законопослушному гражданину, тогда уж и сам бог велел (опять бог, но ему было не до богоборчества). Сердце работало в усиленном режиме, но до вчерашнего было далеко, к тому же и таблеточная очумелость помогала.

За стеклом, будто где-нибудь на почте, печатала на компьютере приятная девушка в милицейской форме, а через полукруглое окошко пыталась до нее докричаться юная горянка с остервенелыми слезами в голосе:

— Они же все дрались, почему всех выпустили, а моего брата оставили?!.

Девушка за стеклом продолжала печатать, будто не слышала.

— Ну ничего, сейчас Рашидик приедет, он всех вас вы…т!!!

Никакой реакции. Вот не думал, что женщины Востока могут так выражаться…

Джигитка пометалась и ринулась наружу. А он, даже не пытаясь бороться с угодливостью, пригнулся к окошку, проклиная свой живот, наверняка лишавший его всякого сочувствия со стороны женского пола.

— Здравствуйте, меня вызывала Калерия…

Вдруг забыл отчество, но Калерию-Холерию знали и без отчества.

— Подождите, она к вам спустится.

Путь в длинный темноватый коридор (учреждение как учреждение) был наполовину перегорожен канцелярским столиком, за которым, при телефоне, сидел молодой человек в милицейской форме, тоже довольно приятный. Похоже, самой неприятной здесь была Калерия.

Он принялся за доску объявлений и даже немного увлекся. Добровольная дактилоскопическая регистрация, «горячая линия» по вопросам несогласия с действиями должностных лиц…

На всякий случай он записал номер.

Мужчин, прошедших службу в вооруженных силах…

— Пройдемте.

Приветствия Калерия исключила как уступку замшелым привычкам, оставила только работающую часть. Кажется, заземлилась поглубже его самого.

На этот раз она была, однако, в легкой цветастой юбке, трижды опоясанной какими-то кружавчиками, и короткой светлой кофточке, открывающей непропеченный — пупок! Бог ты мой, она что, вообразила себя женщиной?..

Слегка, однако, обнадеженный, он попытался с нею заговорить, чтобы хоть чуть-чуть разрядить обстановку, но она никак не реагировала, продолжая отщелкивать стальными каблучками кабинет за кабинетом, — справа-слева, справа-слева…

Прощелкала по бетонной лестнице на второй этаж, открыла стальную дверь с наборным замком. Дверь за спиной грохнула железом, будто в каком-то корабельном трюме, и в павшей тишине он явственно расслышал вопли, несущиеся из дальнего конца коридора, где недосягаемо сияло зарешеченное окно (лунатикам здесь ничего не угрожало). Как и все россияне, он был начитан и наслышан о самоубийственных признаниях, добытых пытками, но все же постарался отсечь даже проблески мысли, что это может иметь какое-то отношение и к нему. Но как отсечешь, когда это носится в воздухе: «щас будем тебя пидорасить»… бутылка… разрыв сфинктера…

Нет, к такому он не был готов, в детстве его учили только красиво смотреть в глаза винтовке перед расстрелом.

Вопли тем не менее приближались, а мурашки по спине, подмышкам и гениталиям бежали все гуще. Проклятье, Калерия распахнула дверь именно в эту пыточную:

— Входите.

Бандит в косухе вопил в телефон, так что вздувались толстые жилы на бычьей шее, вольно охваченной массивной золотой цепью:

— Тебе в лом задницу от дивана оторвать, чтоб к девяти до суда доползти, а он из-за этого еще один велик скоммуниздил!!! Ты запомни, я тебя в последний раз предупреждаю!

Он с четвертой попытки воткнул трубку в ее ложе и как ни в чем не бывало обратился к Калерии:

— Ни хера не хотят работать, — в его осипшем от воплей басе звучало что-то вроде уважения.

— А вот мне, Игорек, с товарищем надо поработать. Не погуляешь?

Господи, она еще и кокетничать пытается…

— Лерочка, для тебя… Хоть цепуру с шеи.

И на это кокетство еще имеется спрос!..

— Садитесь, — она положила перед собой на бывалый конторский стол прямоугольный приборчик размером с мобильник. — Имейте в виду, я вас пишу. Итак, картина маслом: главный подозреваемый на сегодняшний день — ваша жена. Она наследница, она главный выгодоприобретатель. К тому же вы сами сказали, что у нее имеется мотив личной неприязни: смерть матери.

— Я совсем не это сказал! И вообще для примера, а не конкретно. Я сказал, что в подсознании у любого из нас могут быть мотивы, о которых мы не знаем — и у меня, и у вас, и у…

— Не переводите стрелки. Разговор идет не обо мне, а о вашей жене. Но я допускаю, что она могла быть бессознательным организатором убийства и сама об этом не знать.

— Это как?..

— Недавно через нас проходила женщина, которая жаловалась, жаловалась на мужа любовнику, а тот взял да и проломил ему голову гантелью. Сделал ей подарок к Новому году.

— На что вы намекаете? У моей жены нет любовника.

Он едва сумел выговорить эти слова, настолько вдруг пересохло во рту.

— Все мужья так думают. Имеется у нее какой-нибудь старый друг?

— Она со школы дружит с таким, Берсеневым из нашего подъезда. Но он филолог, сноб — какие там гантели! У него даже в школе было прозвище из Шекспира — Лаэрт. Не Мироха какой-нибудь.

— Так, Берсенев, берем в разработку.

— Вам ничего сказать нельзя! А чтобы Сима — это вообще бред! Она просто обожала отца… Обожает, я хотел сказать. Ее воспитывала нянька при доме, вела себя как родная, а потом насплетничала, что отец с ней жил. Это Симу ужасно оскорбило — он ведь еще и священник, им даже жениться во второй раз запрещено…

— Ага, значит еще один мотив.

— Да вы страшный человек!

— А вы не страшный? Я у одного такого побывала на приеме, так он мне все кишки вывернул! Я бы вообще всех вас запретила.

— Сима после той истории даже с любимой нянькой порвала. А про отца и сейчас ничего плохого слышать не хочет. Нет, с меня хватит, больше вообще ничего не буду говорить.

— Посмотрим.

Калерия достала из женской сумочки мобильник, поиграла кнопками (невероятно — и в кольцах узкая рука!).

— Игорек, зайди, пожалуйста.

И тут же, словно этот бритоголовый громила ждал за дверью, в спину пахнуло ветром. Он, будто в страшном сне, повернулся назад всем туловищем и, словно в замедленной съемке при выключенном звуке, увидел, как бритоголовый гигант в распахнутой черной косухе приближается к нему с нераспечатанной бутылкой пепси-колы.

И тут онемевшее бедро защекотал мобильник — Сима! Она не бросит, она всех поднимет на ноги!

Ее голос звенел и ликовал как перед свадьбой: «Папочка нашелся!!!!!!!! Он у Димки на его острове!!!!!!!!!!!!!!»

Она так кричала, что было слышно даже Калерии.

— Так что, мы можем закрывать дело? — недоверчиво спросила она, и он радостно развел трясущимися руками:

— Как видите!

Ему ужасно хотелось заключить ее в объятия, но он уже помнил, к чему это однажды привело.

Раскаянье лунатика. Шестикрылая Серафима

Когда он поверил в ее лунатизм, она наконец-то почувствовала себя последней сукой. Он и вправду святой! Конечно, чувство вины и раньше ее подтачивало, но ведь Савик же сам и учил, что никакой вины ни у кого ни перед кем быть не должно, что все эти условные нормы только мешают нам быть счастливыми, а в ту ночь ей уж было и вовсе не до счастья, не до жиру.

Она почувствовала, что еще немного — и она окончательно рехнется от этих бесконечных опознаний: сначала подвальные, крашенные зеленой масляной краской или грязно-кафельные коридоры, потом грязно-мраморные или цинковые столы, на которых лежит что-то ужасное…

После того как об исчезновении папочки сообщили по теленовостям, несколько раз по разным каналам прокрутили записи его выступлений и даже ее заставили что-то пролепетать типа «Папочка, если ты меня слышишь…» — да если бы он мог, неужто бы он и без ее молений не дал о себе знать! — теперь ее всюду встречали как знакомую, папочка, кажется, снова сделался телезвездой, его фотографии или вспышки видеозаписей нет-нет да и мелькали то по одному, то по другому поводу. И какой же он был красивый! А ей предлагали для опознания каких-то уродов.

Она уже научилась опознавать, почти не глядя, лишь скользнув краем глаза, и все равно что-то впечатывалось в память — какая-нибудь черная нашлепка, слипшаяся борода, а в ту ночь вдруг поднялся из тьмы грязно-стеариновый живот, сверху донизу распоротый и кое-как зашитый редкими грубыми стежками…

Это мог перешибить только какой-то другой страх, а ничего более сильного, чем задыхающийся ужас тогда на поношенных матах, — ничего более отшибающего разум в ее жизни не было. Вот и попыталась выбить клин клином… Ведь и входить к Лаэрту, и выходить от него это самый настоящий ужас.

Но когда она задохнулась от счастья, услышав, что папочка жив, — пусть больной, грязный, замученный — какая разница! — кому она бросилась первым делом звонить? Савику, родному муженьку, отцу ее ребенка! И когда услышала его такой знакомый, чем-то расстроенный голос, она поняла: Димка, Савик, папочка — пусть только они будут живы и здоровы, и она у судьбы никогда ничего больше не попросит.

Ведь на чем держится ее привязанность к Лаэрту — он представляется ей ребенком. Савик, если забыть о его детской доверчивости, всегда был взрослым, а Лаэрт навсегда останется ребенком. Когда он мимоходом вроде бы упомянул, что у него умерла мать в Святой, как он выразился, земле, ей его не сразу, но постепенно сделалось ужасно жалко именно как сиротку — Савика она никогда не ощущала сиротой. Хотя он им, собственно, был чуть ли не от рождения. Но Савик, как будто бы тоже чуть ли не от рождения, был взрослым мужчиной.

Но сирота Лаэрт или не сирота, а он ей не сын, самое большее — подкидыш, и, когда в окошко заглянул смертный мрак, это сразу сделалось ясно.

Перстень Достоевской. Савл

«Милый друг, нежный друг, помни ты обо мне», — страстным и прекрасным женским басом пропела в прихожей Елена Образцова — после тягостных дней под клювом Калерии он переналадил входной сигнал: не нужно ему больше каменных гостей из-за гроба, что-то перестала его эта шутка забавлять. Он даже подумывал отключить и Образцову — сразу вспоминалось, что и ее голос звучит в сущности из потустороннего мира.

Унизительное заземление, которое произвела над ним проклятая Калерия, произвело тот неожиданный эффект, что теперь ему все напоминало о бренности.

Он не вышел к посетительнице: пусть усвоит, что если назначено на одиннадцать, то и нужно приходить в одиннадцать, а не в десять пятьдесят. Пусть пока посидит на кухне, Сима найдет, чем ее развлечь. После того как святой отец отыскался в южном полушарии (ну, учудил… Впрочем, он что-то в этом роде и подозревал!), она почему-то поликовала совсем недолго: уже через пару дней ее начало беспокоить, почему папочка улетел к Димке, никому ничего не сказав, да и как он вообще добрался до острова Кэмпбелла, там же вроде бы нет аэропорта, только вроде бы суденышки типа больших катеров, а связь с Димкой, как назло, прервалась, он же там живет в каком-то экспедиционном вагончике… Хотя после того, что они пережили, надо бы и подзаземлиться: все живы, здоровы, не сидим в тюрьме, и довольно с нас. Его-то теперь совершенно не смущало, что ожидать пациентам приходится на кухне, — так даже уютнее, — да и двушка больше не казалась ему постыдно тесной — много ли им с Симой надо, пора и в этом заземлиться, а то он что-то уж очень много начал о себе воображать.

И прежний хитон тоже начал ощущаться неким излишеством, которое ему больше не по чину, и даже борода. Насчет бороды он, правда, еще не решил — как бы пациенты не перестали принимать всерьез, они пока еще недостаточно заземлились, чтобы не судить по внешности. Поэтому и надо их приучать к точности, а то совсем уважать перестанут. Да и время нужно экономить, за десять минут вполне можно набросать тезисы к вечерней лекции.

Еще недавно, собираясь в школу психосинтеза, он непременно воображал бледную Лику, но теперь Калерия заземлила его до такой степени, что и фантазии о Лике были ему как-то не по чину, а без фантазий что в ней остается? Ну, бледная, ну, несчастная…Так ему и своих неприятностей хватает.

Правда, жестокое заземление, освободив его от прежних заморочек, похоже, начало порождать новые: теперь в нем нарастало сомнение, да кто он, в сущности, такой, чтобы замахиваться на аморальные революции? Ведь войны-то как раз из-за того и разворачиваются, что люди слишком много о себе воображают. Войны — это и была тема его сегодняшней лекции.

Все начинается с того, что людей интересует только исключительное: они так часто и упорно, да еще и привирая, рассказывают друг другу о редчайших проявлениях храбрости, верности, щедрости, что понемногу начинают считать исключительное нормой. Но им и этого мало — они начинают придумывать нечто исключительное даже среди исключений, — населяют воздушные замки своих культур никогда не существовавшими призраками Неустрашимости, Самоотверженности, Преданности, а затем начинают стыдиться того, что сами они совершенные пигмеи в сравнении с заоблачными вершинами невозможного. И, поскольку никто не смеет признаться в своей мизерности, полагая, что он единственный среди прочих святых и героев трус и шкурник, все становятся рабами своих же собственных выдумок. Когда прохиндеи или дураки возглашают нечто высокое типа «Лучше смерть, чем предательство», никто не осмеливается возразить, что вся его жизнь, как и жизнь любого нормального человека, есть нескончаемая вереница предательств, — в итоге, выбирая между правдой и смертью, трусы и шкурники выбирают смерть, потому что решаются признать правду о себе лишь тогда, когда отступать уже поздно.

А если бы они были с самого начала заземлены, спокойно отдавали себе отчет, что они людишки так себе — трусоватые, подловатые, не лишенные тяги к высокому, но только за чужой счет, — и не облегчали себе задачу убивать таких же так себе людишек, изображая их чудовищами и недочеловеками, вместо того чтобы честно понимать, что и те людишки как людишки, с кем всегда можно сговориться за счет щепотки идиотов, кои заземлению не подлежат, ибо и впрямь верят во что-то заоблачное, — короче, если бы народы понимали, что существует только земное, то они и вели бы себя, как это им свойственно в земном, — где поднажать, где отступить, где схитрить, где поблагородничать, но чтоб без особого риска и особых затрат. В земном и конфликтовали бы по-земному: лаялись, сплетничали, пакостили по мелочи, самое страшное — убивали из-за угла, но только поштучно, своих личных врагов.

Снова вся беда оказывалась в идеалах.

Под их игом томятся даже короли и президенты. Хотя тех-то реальность заземляет особенно жестоко, они ежеминутно ощущают свое бессилие перед ее могуществом, но если они попытаются отдаться чистой целесообразности, откажутся хотя бы изображать борьбу за невозможное, то тут же прослывут трусами или тиранами, циниками или глупцами в глазах идеалистов, а в нынешнем незаземленном мире в глубинах подсознания даже шкурника из шкурников таится идеалист. Но самыми опасными источниками идеалистической заразы всегда будут те мирки, где люди никоим образом не расплачиваются за последствия своих решений, — это всевозможные интеллигентские кружки и кружочки, целиком проживающие в воображаемых мирах, где можно сколько угодно витать в облаках без малейшей опасности разбиться. И в будущем царстве психосинтеза, тогда уже, возможно, психоэдафоса, главнейшей задачей государства сделается заземление интеллигенции, недопущение никаких детских садиков и кастальских заповедников, где бы люди были защищены от жестокостей и низостей жизненной борьбы. Должны разрушаться прежде всего культурные династии, начинающие слишком много о себе воображать: если отцу удается выбиться в интеллектуалы, в деятели духа, то дети непременно должны быть отправлены на фермы или в ремесленные, а то и военные училища. Или торгово-коммерческие — мелочный расчет заземляет еще лучше. Технические подробности пока разрабатывать не стоит, этим легко насмешить. Главное усвоить основную цель — заземлять каждого, кто пытается взлететь, освободиться от власти природы. Прежде всего, от природы человека.

Всегда останется, правда, щепотка таких идеалистов, кого невозможно заземлить никакими силами — это клинические сумасшедшие и никчемные недотепы, кому никак не ужиться с реальностью. Если такой станет наливать чай, то обязательно ошпарится, если возьмется выгнать корову в стадо, то непременно попадет ей на рога, — эти придурки всегда будут воспевать превосходство духа над материей, ибо с нею им никак не управиться. Однако они будут не опасны, поскольку станут вызывать исключительно смех, если не позволять им отсиживаться в каких-то башнях из слоновой кости. Только они в царстве психоэдафоса и будут угнетены — сумасшедшие санитарами, а недотепы реальностью. Собственно, достаточно и того, чтобы все идеалисты считались или больными, или смешными, не обязательно угнетать их еще и физически. Но власть земли, власть физической силы каждый должен постоянно наблюдать рядом с собой. Образованным людям ни в коем случае нельзя позволять уединяться в каких-то заповедниках, они всегда должны жить в джунглях криминализированного дна, где царит нагая сила, — только это и позволит уничтожить самые истоки идеалистической и утопической заразы. Все должны каждую минуту ощущать: жизнь груба и жестока, и нужно каждую минуту радоваться, что тебя не убивают и не насилуют, — только такое мироощущение может выжечь смертоносные фантазии о бесплотной любви и безнасильственном земном рае.

Итак, резюме: никто не должен быть свободен от грубой, грязной, животной стороны жизни. С этим уже можно выходить к публике. Зеленые цифры на электронном табло промигали десять пятьдесят восемь — как раз хватит времени пригласить в кабинет и усадить.

Перехожу на прием.

Пациентка оказалась неожиданной — типичная колхозная бабуся в цветастом платке, прикрывающем половину лица, будто после побоев мужа-механизатора, и в длиннющей, до башмаков, юбке из синего сатина, из коего когда-то шили семейные трусы. Обе дамы были так увлечены разговором над забытыми в пылу беседы чашечками-блюдечками-печенюшечками, что не обратили на него внимания, хотя сидели перед кухонным окном боком к нему.

— Значит, вы говорите, ваш супруг раскрепощает? — с надеждой переспрашивала колхозница (такие слова знает!.. И к психотерапевту выбралась — какой прогресс, вот уж не думал, что народ от земли когда-нибудь тоже придется заземлять!..). — А вас он раскрепостил?

— Еще как, — уверенно отвечала Сима. — Вы не поверите, я когда-то пукнуть громко боялась!

Узнаю брата Колю… Слава богу (тьфу!), начала оживать, вот-вот прыснет.

Он откашлялся, и Сима очень солидно обратила к нему напрягшиеся яблочки щек, а колхозница принялась суетливо собирать сатиновую юбку, чтобы подняться, и заранее торопливо кивать с забитой собачьей улыбкой. Она была не так уж и стара, вернее, совсем не стара.

Он уже было приступил к преувеличенно галантному полупоклону, приберегавшемуся для особо жалких пациенток, однако Сима поспешила перевести его в другой регистр:

— Познакомься, это Ульяна Достоевская. Та самая, телеведущая. Твоя, можно сказать, коллега. Она тоже раскрепощает наш народ. Вернее, раскрепощала. А теперь сама… Ну, она тебе все спокойно расскажет. Проходи, пожалуйста, в кабинет, — Сима уже обращалась с еще не совсем померкшей телезвездой будто со старой подружкой, оказавшейся в сложной, но вполне поправимой ситуации.

Ульяна Достоевская порождалась светом из тьмы вместе с ресторанным столиком, за которым она располагалась, а что таил полумрак позади нее, так разглядеть и не удавалось — не то сауна, не то замедленная нудистская дискотека, не то… Но Ульяна не позволяла надолго отвлекаться. В первый миг вылитая советская кукла, что закрывала глаза и нежно квакала, когда ее укладывали на спину, воплощенная невинность, — носик уточкой, алые губки пуговкой, — она начинала медленно наводить на невинные глазки загадочный прищур, одновременно растягивая младенческие губки в двусмысленнейшую порочную ухмылку, покуда на экране не возникала прожженная шлюха в глубоком декольте, в котором при малейшем движении колыхались две дыньки-«колхозницы». Не сводя со зрителя влекущего взора, она медленно раскрывала кукольный ротик и сладострастно вводила в него розовое эскимо, а затем еще более сладострастно выводила.

И так несколько раз подряд. Затем эскимо откладывалось и начинался «свободный разговор о свободном сэксе» — постреливающие глазки и полизывающий язычок неустанно напоминали, что мадам Достоевская хотела бы сказать гораздо больше того, что ей дозволяет современное ханжество, но она надеется, что зрители это понимают и сами.

— Егор и Людмила заметили, что их сэксуальная жизнь теряет новизну, — кончик язычка проходится по губкам, складывающимся в особенно двусмысленную улыбку. — Но они сумели сделать свое семейное гнездышко местом увлекательнейших игр. Сейчас они их нам покажут.

Егор и Людмила, на удивление унылые и необаятельные, бредут к зеркальному шкафу, внутри которого обнаруживаются свисающие кандалы. Егор угрюмо стаскивает с супруги кофточку (она терпеливо, будто корова перед дояркой, ждет, пока обнажится ее жирная спина), растягивает ее обвисающие дряблые руки кандалами в проеме шкафа, напяливает себе на одутловатую голову черную кожаную маску и начинает пошлепывать немолодую Людмилу какой-то мухобойкой, приводя на память старый анекдот, как советский служащий подбил жену устроить домашний стриптиз: «Правильно говорил парторг — отвратительное зрелище».

— Теперь семейная жизнь Егора и Людмилы течет гораздо увлекательнее, — мадам Достоевская вновь вводила в ротик сладострастное эскимо, а Сима, если она оказывалась рядом, начинала выходить из себя:

— А где их дети?!. Она что, считает, что семья существует для сэкса?!.

Почему, не только. Денис, например, с Аллой еще и возделывают дачный участок. Но, чтобы дело шло повеселее, они включают туда садомазо: широконосая скуластая Алла изображает надзирательницу в концлагере, ударами плетки-многохвостки подгоняющую Дениса по тощим волосатым ягодицам (о надетых стрингах свидетельствует лишь поясок на пояснице).

Сэкс уместен всюду — Никита и Маргарита скрашивают будни при помощи регулярных осмотров в гинекологическом кресле (виден блеск и слышен лязг нержавеющих вагинальных расширителей). А Геннадий стимулирует Зару вибратором при помощи дистанционного управления во время производственных совещаний в офисе (искусственный пенис в ее руке вращает безглазой головкой, словно змееныш-искуситель, наказанный слепотой).

Сэксу все возрасты покорны, а он покорен им. Компания плешивых и седовласых пенсионеров и пенсионерок возится на матрасном ринге неразличимым клубом (он так и называется — клуб «Мафусаил»), а Ульяна Достоевская, облизываясь, разъясняет, что в этом возрасте нельзя забывать о безопасности: аппарат для измерения давления, сердечно-сосудистые средства должны прилагаться к виагре, да и скорая медицинская помощь должна оставаться в шаговой доступности.

Одиноким предоставляется резиновая женщина, обращению с которой госпожа Достоевская учит, облизываясь особенно сочно: не подмажешь, не поедешь.

Такой же нежности и заботы требует презерватив, а для приверед, коим его натягивание кажется недостаточно романтичным, рекомендуются кондомы, расписанные тюльпанами и даже светящиеся голубым и розовым.

— Свет и во тьме светит, — игриво завершила Достоевская и погрузила эскимо в свой миниатюрный ротик с особенным сладострастием.

— А режиссер Игогоев показывает людей такими, каковы они есть, какими не решился показать их мой однофамилец Достоевский, — по небольшой сцене бегают друг за другом, тряся причиндалами, тощий волосатый Раскольников и коротенькая жирная Соня Мармеладова…

— Если не секрет, Достоевская — это ваша настоящая фамилия?

— Нет, что вы. Но это уже и не псевдоним, я и паспорт поменяла. Я Достоевскому с детства завидовала — бывают же такие знаменитые фамилии, не то что моя — Крышкина, ни одного Крышкина знаменитого нет, один только Покрышкин. Я жила в своем Мухосранске, отец нас бросил, мама билась как рыба об лед, чтобы нас с братиком прокормить да одеть — она мне так с детства и вдалбливала, чтоб держалась от мужиков подальше, они все козлы… Я и одета всегда была хуже всех. Смотрю телевизор и вижу: есть женщины, перед которыми все мужики стелются. И понимаю, что мне нужно только туда. Или в петлю.

Из-за жары, не унимающейся даже ночью, не поймешь, отчего она раскраснелась. Но колхозного в ней остались разве что дыньки, по-прежнему живущие за пазухой собственной жизнью. И путь она прошла далеко не колхозный. Она сыпала названиями телеканалов, по которым ей пришлось выгребать против течения — что-то вроде ДТП, ДСП, ЖПС, и козлов-таки она там повидала побольше, чем в любом колхозном стаде. Она так уже и смирилась, что не встретится ей в жизни ни один порядочный мужчина, и вдруг ее полюбил самый настоящий принц — он физик, кандидат наук, теперь таких просто не бывает, к ее прошлому относится очень сочувственно, понимает, как ей тяжело было пробивать себе путь наверх. Он и зарабатывает неплохо, зовет ее поехать на три года в Швейцарию, и она отдала бы полжизни за эти три года, но над ней нависает ужас разоблачения. Нет-нет, принц все понимает, он верит, что все эротические сцены в интернете с ее участием — сплошной фотомонтаж, но у принца есть отец, настоящий аристократ, притом верующий, ко всему современному относится с гадливостью, он и телевизор, на ее счастье, никогда не смотрит, но если кто-то когда-нибудь ему покажет, а такие сволочи обязательно найдутся, из интернета уже ничего не вырубишь топором…

И тогда ей остается только в петлю.

Никогда бы не подумал, что это кукольное личико способно выразить такую смесь надежды и отчаяния. Это святые отцы умеют — выступать земными представителями неземных идеалов. Прессуют слабых женщин своей порядочностью, хотя порядочность в сфере сексуальных отношений всеми порядочными людьми давно понимается как мужской шовинизм, как способ закомплексовать женщину, лишить ее всего, чем мужчина объедается большими ложками.

— А скажите, пожалуйста, почему вы позволяете кому-то быть судьей ваших поступков? Чем он это заслужил?

— Как чем заслужил?.. Да всей своей жизнью!

— А что, вам так хорошо известна его жизнь? Вы уверены, что сам он не совершил в своей жизни ни одного безнравственного поступка?

— Ну, тогда и вся жизнь была другая, там такая порнуха вообще не допускалась…

— Такая не допускалась, а другая допускалась. Каждое время имеет свои соблазны, и он совершенно необязательно перед ними устоял.

— Ну, знаете, если так рассуждать, вообще никому верить нельзя!

— Правильно. Надо помнить, что все люди всего только люди, что ангелов среди нас нет.

— Нет, Сергей Поликарпович совершенно особенный человек, он настоящий верующий христианин!

— Но тогда он должен сказать: порадуйтесь со мною, я нашел мою заблудшую овцу. Вы разве не знаете, что на небесах больше радуются одному кающемуся грешнику, чем девяноста девяти праведникам, не имеющим нужды в покаянии? Почему ваш Сергей Поликарпович должен судить строже, чем небеса? Он тоже должен понимать, как вам было нелегко найти в себе силы…

— Но в том-то и дело, что он не сможет этого понять, он сам наверняка никогда не испытывал…

— Если не испытывал, то и не может судить тех, кто испытывал.

— Мне вас просто страшно слушать!

Надо ж как они позволили себя поработить этим самоназначенным наместникам идеалов!

— Что ж, если он вас так запугал, киньтесь ему в ноги, поклянитесь, что вас нечистый попутал, но теперь вы до конца своих дней будете ходить в черном и каждый день перед ним исповедоваться во всех своих греховных помыслах.

Мадам Достоевская, однако, сарказма не расслышала, ее кукольное личико просияло надеждой, наивные шоколадные глазки (Лика…) широко распахнулись.

— Вы думаете, поможет?..

— Почему нет? Может быть, ему только того и нужно.

— Ой, спасибо, вы мне прямо жизнь вернули!

Она вскочила и ринулась к двери — поскорее броситься в ноги. Потом кинулась обратно: ой, я про гонорар забыла! Лихорадочно отыскала в сумочке беленький конвертик, вложила ему в руку, меленько кивая: спасибо, спасибо, спасибо, спасибо!.. Снова кинулась к двери и снова вернулась. Стянула с пальчика кольцо и вложила ему его в другую руку (он и встать не сообразил):

— Это вам будет память обо мне! Правильно я сделала, что в Москве ни к кому не пошла! Вот что значит культурная столица!

И простучала башмачками окончательно. За дверью выкрикнула Симе: спасибо, он гений! Ответа Симы он не расслышал, но, судя по спокойному тону, ответ был утвердительный, типа «я это всегда знала», затем грохнула стальная наружная дверь, и в их родной двушке воцарилась тишина.

Он посмотрел на перстень — вроде как серебряный. А вместо камня на него смотрел наивно распахнутый шоколадный глаз.

Сима вглядывалась в раскрытый ноутбук зачарованно, как деревенская девочка в распечатанную коробку с шоколадными конфетами, — в последнее время она увлеклась розыском затерявшихся одноклассниц. Заметив его, вскинула сияющие глаза:

— Я Верку Баранову нашла!

И еще более радостно:

— Я ее не любила!!

И совсем уже ликующе:

— Она дралась!!! Каким-то пояском!!!!

Дитя…

Зачем ему нужна была еще какая-то Лика-повилика?

Охваченный нежностью, он стал за спинкой стула и положил ей руки на плечи (их жар ощущался даже сквозь пестрый узбекский халатик), и она немедленно тоже разнежилась:

— Ой, почеши, пожалуйста, спинку!

Давно они не предавались этой забаве…

Он принялся легонько скрестись ногтями, как это делают кошки, пытаясь обратить на себя внимание, а она, изображая оргиастическую негу, как бы не в силах вымолвить ни слова, только большими и указательными пальцами показывала: правее, левее, повыше, пониже…

Понемногу его эта игра начала возбуждать, он принялся обнажать ее спину, ничуть не менее упитанную, чем у Егоровой Людмилы, но это вызывало уже не брезгливость, а сострадание и лишь усиливало нежность. Да, только сострадание и может одолеть беспощадную власть идеалов.

Он уже ласкал ее груди, тоже ничего себе колхозницы, и, подняв ее со стула, потихоньку двигал в сторону спальни.

Однако на пороге она заартачилась:

— А ты мылся?

Снова эта мания отмывания, и шок ее не излечил.

— Мылся, мылся!

— Дай я убедюсь… убежусь… я тебя сама вымою. Как в детском садике. Какой красивый у тебя петушок, целый петушище!.. Все бы хотели такой иметь!

— Надо будет его в музее выставить.

— Нет, тогда все на него накинутся, я лучше буду его хранить в своей частной коллекции… Что это он у тебя совсем заземлился, дай я его возвышу…

Они поливали из душа друг друга по очереди, но он все-таки отводил глаза, не мог не замечать отвисающей груди, нависающего животика…

Не так-то легко выбраться из-под тирании идеалов. А когда дошло до дела, его петушище чуть не свернул себе поясницу, тщетно пытаясь пробиться в родной курятник.

— Вы помните еще ту сухость в горле, — смущенно пробормотала Сима, и он вспомнил уроки Достоевской: не подмажешь, не поедешь.

— Подожди, я сейчас вернусь.

Он пошлепал на кухню — там на подоконнике сияют целых две пластиковых бутылки подсолнечного масла. Вспомнил, что какой-то француз выскальзывал из объятий Поддубного, намазавшись неведомым прованским маслом. Оливковым, что ли? Удивительно, что от всех этих процедур желание еще не окончательно заземлилось.

Но когда он в неполной боевой готовности снова приблизился к супружескому ложу, Сима, расположившаяся в позе рембрандтовской Данаи, начала настороженно принюхиваться:

— Ты подсолнечным маслом, что ли, намазался? Я смотрю, винегретом пахнет. Что это он у тебя опять заземлился?

— Ладно, давай отложим.

— Почему — я люблю винегрет.

— Может, еще огурчиков соленых покрошить?

То, что она уже была снова горячей и потной, делало ее только роднее. А проклятые идеалы чуть было не подсунули ему бесплотную и беспотную Лику!..

Спасибо Холерии, вовремя приземлила.

Но потом они все-таки отодвинулись друг от друга, чтобы не слипнуться.

— Почему же с Димкой так долго нет связи, — вдруг вполголоса сказала Сима. — Мне не дает покоя, почему папочка никому не сказал, что к нему собирается. Он же не мог не знать, что я начну с ума сходить…

— Может, передал через кого-то, а с тем что-то случилось… Может, письмо потерялось, электронные письма тоже часто теряются. Скоро узнаем. Мне уже приходило в голову, что у него сработал инстинкт смерти. Фрейд считал, что если есть инстинкт продолжения рода, то должен быть и инстинкт добровольного стремления к смерти, помимо эроса еще и танатос. Сомнительно, правда, чтобы природа и о смерти специально позаботилась.

— Лаэрт меня утешал, что папочке для превращения в легенду не хватало только эффектного конца. Что очень важно красиво уйти, под занавес обязательно должен быть какой-то эффектный жест. А еще лучше загадка. Он этим даже подрабатывал в желтых газетенках: загадка смерти Пушкина, загадка смерти Лермонтова, загадка смерти Есенина… Посмеивался над дураками и сочинял. Он считал, что это все равно полезно, раз к дуракам другим способом не пробиться. Он, как и папочка, считает, что в своем внутреннем мире любой дурак и даже циник все равно идеалисты.

О Лаэрте она всегда говорила в сострадательном тоне, и ему это даже нравилось — оказывать снисхождение настоящего мужика к спивающемуся чмошнику. Он хотел было размягченно возразить, что всех и нужно заземлять, и вдруг вспомнил Калерию…

— Кстати, у тебя с Лаэртом что-то было? Калерия на это намекала. Что он твой любовник.

Хотел спросить мимоходом, как о чем-то незначащем, но горло стиснуло, и он почувствовал, как Сима тоже напряглась, даже через постель почувствовал.

И после садистической паузы произнесла с невыразимой нежностью, без следа поглотившей упрек:

— Как ты мог поверить этой стерве?.. Она же этого и добивается — всех нас стравить, чтобы мы начали наговаривать друг на друга.

И он от счастья ощутил себя совершенно невесомым, словно надувная женщина для одиноких или неземных. Да, и Калерии не удалось излечить его от ханжеского идеала сексуальной верности. Надо было бы ему, пожалуй, еще и отсидеть в…

Как это у них называется — сизо, капэзэ?.. В общем, шизо. Тогда, глядишь, научился бы не переоценивать какую-то избранную вагину. Сам же совсем недавно думал, что верность не в сексе, а в том, чтобы тебя не бросили в беде.

И так после этого славно поработалось над набросками новой науки — психиатрической истории. Он давно понял — все нынешние войны, революции, рыночные и антирыночные преобразования, кампании за нравственность и за безнравственность не что иное, как коллективные психозы. Фишка в том, что психоз — это вовсе не что-то редкое, «патологическое», но абсолютно нормальная реакция на ситуацию беспомощности и непонятности. Сначала роды — после пытки сдавливанием и удушьем обрушивается грохот и ослепляющий свет, — психоз на месяцы, а может быть, и на годы. Тиски пеленок — новый психоз. «Закаливание» — неведомо за что топят в отбивающей дыхание ледяной воде — новый виток психоза. Неведомо с чего обрушивающийся гнев отца, попеременные то шлепки, то тискания матери — еще один виток. И увядают они хоть отчасти лишь от пребывания в мире понятном и послушном.

Но есть одна неустранимо психотическая сфера — это история: в ней от начала и до конца все неизвестно из чего возникает и неизвестно почему исчезает, и лишь полным безумцам кажется, что они могут что-то там понять и чем-то управлять, — вот они-то и становятся революционерами и реформаторами, потому что люди менее психотичные предпочитают прятаться от всемогущей бессмыслицы экономических катаклизмов и национальных извержений. Однако рано или поздно психоз их тоже настигает, поэтому искать причины войн и революций в экономике совершенно то же самое, что интересоваться, хорошо ли варила щи домохозяйка, зарезанная мужем за связь с японским микадо. Избавить от ужаса перед историей может отнюдь не участие в ней в качестве манипулируемой безумцами букашки, но, напротив, предельная изоляция от нее в любом маленьком, понятном и послушном мирке. Изолироваться от истории, культивировать все «мелкое», «трусливое», «мещанское» — вот одна из важнейших задач психосинтеза-психоэдафоса.

Семья как средство ослабления политических психозов — это будет его следующая лекция.

А шоколадный глаз Ульяны Достоевской, скромно прилегши на бочок, не сводил с него наивно распахнутого взора.

Красиво уйти. Шестикрылая Серафима

Черт ее дернул вспомнить Лаэрта… Но если бы она избегала его упоминать, Савик бы непременно это заметил. А ей хотелось убедить не только его, но и себя, что она время от времени оказывает поддержку спивающемуся однокашнику исключительно из жалости (ведь это же так и было!). Но когда Савик вдруг напрямую спросил про Лаэрта, она поняла, что наступил момент истины: она навсегда утратит уважение к себе, если скажет правду. И теперь, когда Савик уже давно читал свою лекцию в школе психосинтеза, а она собирала для кошатницы с первого этажа стеклянные банки с завинчивающейся крышкой, ей было все еще не перевести дух. Ей и заземляться не надо: она и от папы знала, что Бог, конечно, есть истина, но прежде всего любовь, а значит нет такой правды, ради которой стоит причинить боль родному человеку. Разве лишь для того, чтобы спасти его от еще большей боли. Когда-то она пошла на новую связь с Лаэртом только из жалости, папочка давно ее научил: делать можно все, что увеличивает количество любви в мире, и ее действительно стало немножко больше, и Лаэрт как-то потеплел к миру, а Савику, ей в тот миг казалось, совершенно все равно, где и какие слизистые оболочки потрутся друг о друга. Но теперь-то она хорошо поняла, что все Савиковы теории о заземлении, может, и очень умные, но сам он по ним жить не может, он как витал, так и витает в облаках, воображая, что уж он-то твердо стоит на земле, по колени в нее ушел под тяжестью их с Фрейдом премудрости. Гении все такие. Когда-то ей, девчонке, казался гением Лаэрт — красив, как врубелевский Демон, все на свете знает, а чего не знает, то презирает, — а когда остался без аплодисментов, до ужаса быстро скис, алкаш не алкаш, но что-то вроде того — с художественными, правда, прибамбасами, и от этого его жалко совсем уж невыносимо. А Савик будет идти своей дорогой, хоть бы весь мир от него отвернулся или показывал пальцами. Савика можно и не любить, но не уважать невозможно. А Лаэрта можно любить, но почти нельзя уважать.

Впрочем, без уважения какая может быть любовь? Только жалость.

А через жалость переступить легче. Когда знаешь, что так нужно. Все равно как сорвать присохший бинт — зажмуриться и рвануть.

Не давая себе возможности вдуматься, она набрала привычный номер и самым нежным и заботливым голосом проговорила, что, к сожалению, она больше не может продолжать их близкие отношения, но дружить с ним, помогать ему она по-прежнему готова. Хотела, не слушая ответа, повесить трубку, но подумала, что это будет слишком уж жестоко.

Он молчал так долго, что она забеспокоилась:

— Алло, ты меня слышишь?..

— Слышу, не глухой.

Для маркиза не очень изысканно… Но голос вроде бы трезвый.

— Ну, тогда до свидания. Ты сам поймешь, что так будет лучше. Не нужно будет врать, прятаться. А дружить мы сможем по-прежнему. Я иногда смогу прибирать у тебя, готовить…

— Мне подачек не надо. Нужно уметь уходить красиво.

Ну и ладно. Авось как-нибудь утрясется, но обманывать Савика у нее больше нет сил. И желания. Эти страшные дни ей открыли, что для нее в мире нет ничего дороже папочки, Димки и Савика. А Лаэрт в эту троицу не входит. Уж извините, Боливару не вывезти четверых. И теперь что-то такое изображать для нее стало не просто обманом — святотатством, хоть Савик и против таких слов. Ну и пусть, он сам себя не знает. Они же с Фрейдом учат, что человек не знает своего подсознания, вот и Савик тоже не знает. А в подсознании он такой же верующий, как и папочка. А то еще и покруче. Совсем не терпит сомнений, должен обязательно пригвоздить, не в ту, так в другую сторону. Папочка говорит, что люди с сильной волей не могут быть сильными мыслителями, потому что истина постоянно требует уступать, а Савик уступать ох не любит. Ребенок, ребенок…

На душе было нехорошо, как бывает всякий раз, когда проходишь мимо одинокого старика или старухи, но говоришь себе, что помочь им можешь только ценой своей жизни. Притом и ее хватит ненадолго, а им почти ничего не даст. Хочешь жить — умей отворачиваться и забывать. И она понемногу забудет, то есть привыкнет, надо только навалить на себя побольше дел.

Она уложила банки в тряпочную сумку поверх мобильника, с которым теперь не расставалась, вышла на лестницу, заперла дверь, стараясь поменьше тревожить банки, и начала осторожно спускаться, прислушиваясь к их побрякиваниям. Для кого этой одинокой кошатнице столько банок, варенье в них закручивать или огурцы? Именно потому, что она такая противная, ей и хочется помогать: кому она еще нужна?..

А что это он сказал про красиво уйти?.. Откуда уйти?.. Господи, а вдруг он в эту самую минуту?.. Он ведь гордец, он на все способен!

Задыхаясь, она ринулась вверх по лестнице. Тряпочная сумка с банками на повороте ударилась о стену, послышался звон, но ей было не до того. Через ступеньку она добежала до привычной двери и принялась лихорадочно отстукивать условный сигнал сначала звонком, потом костяшками, пока их не отбила, а напоследок, потеряв терпение, начала колотить возмутительно мягким кулаком.

Приложила ухо, сумела наконец задержать осипшее дыхание — тишина. А он всегда открывает очень быстро, чтобы она не светилась на лестнице.

Она упала на колени перед сумкой, принялась лихорадочно рыться в поисках мобильника. Наконец нащупала, извлекла весь в крови — это она, значит, об осколок порезалась. Ладно, наплевать, лишь бы только работал, она же, идиотка, снова перестала следить за его зарядкой, когда папочка нашелся!

…………………………………………….

А потом, перепачканный ее кровью, еще не отдышавшись и глядя в потолок, он проговорил с передышками, но так серьезно, что снова сделалось жутковато:

— Спасибо, что вернулась. Мне ведь без тебя крышка.

А потом помолчал и добавил еще серьезнее:

— Впрочем, с тобой тоже.

И все-таки количество любви в мире хоть на один вдох, да возросло.

По крайней мере, количество страха хоть на один выдох да уменьшилось. А папочка учит, что страх главный путь к злобе.

— Кстати, меня наконец-то уволили. — Лаэрт сообщил об этом как бы мимоходом, как всегда говорил о важных делах.

— Как уволили, за что?..

— Как за что? За систематическое появление на рабочем месте в нетрезвом виде. Мой начальник уже не раз меня предупреждал, что у них приличное заведение, а я веду себя неприлично. А в последний раз… Точнее, в предпоследний. Потребовал, чтобы я написал заявление об уходе, а он положит его в стол до следующего нарушения. Так сказать, условно осужденный. Я даже обрадовался: наконец-то будет стимул завязать. На следующий день иду на службу, так хорошо на душе — как, говорят, бывает после крещения: спасен! Жарковато, но все равно солнце, ветерок с Невы… Дай, думаю, отполирую, чтобы еще лучше стало. Мне же только проглядеть приемные сочинения, никто не заметит. Нет, заметил гад. Он сам поддает, его не проведешь. Ну и все.

— И… И что же ты будешь делать?

— Буду переводить профессорскую литературу, сейчас в Европе держат мазу филологические профессора: тысячу книг проштудировал, тысяча первую написал. Герои расшифровывают рукописи, раскрывают заговоры тысячелетней давности, занимаются парфюмерией, кулинарией, изготавливают скрипки, органы, керамику, колокола… В общем, делают то, чего никто не видел. Это подается как глобальная метафора. Читатели дохнут, а нам, комментаторам, работенка. Мы же считаем, что книги пишутся для комментирования. Тиражи, правда, тоже только для тех, кто хочет не наслаждаться, а приобщаться. Но мне же заботиться не о ком, жена со своим инженером питается хвоей, сын ставит спутниковые антенны на крышах — я, пожалуй, начну голодать в знак протеста. Только никак не могу выбрать, против чего, мне все не нравится.

— Не бойся, я не допущу, чтобы ты голодал.

— Я сам этого хочу. Я с детства мечтал отдать жизнь за какое-то прекрасное и безнадежное дело, ведь невозможно красиво уйти без красивой цели. Только подходящей цели никак не найду. Безнадежных-то полно, а вот с прекрасными напряженка. Не подскажешь?

— Это гордыня.

— Разумеется. У тех, у кого нет Бога, гордыня последнее средство остаться человеком. Бог не создал человека скромным, он создал его по своему образу и подобию. Впрочем, юродство еще более сильное средство — забить на все нормы, раз уж не удается им соответствовать. Но я до этого еще не дорос. Точнее не опустился.

Грешная и безгрешная. Савл

У нее была действительно в кольцах узкая рука, только кольца были как будто из вороненой стали, а вместо камешков какие-то геометрические фигурки, вроде рунических знаков. Это была красивая элегантная дама, явно интеллигентная, но без гуманитарного жеманства, скорее всего, из ученых технарей: все формулировала очень четко, лишь тонкие бледные губы слегка кривились вправо. И вообще в ней проглядывало что-то измученное.

— Я потеряла сына семь лет назад. В первый год это было невыносимое отчаяние, а потом пришло отупение. Все делала как автомат. На третьем году попыталась найти утешение в религии. Прошла обряд крещения. Это было в пустой холодной церкви, где был только один священник и кто-то еще, кто ему помогал. Я стояла босиком на холодном полу почти час, но не чувствовала ни малейшего озноба. Потом мне рассказывали, что бывают батюшки, которые требуют раздеваться донага — от такого бы я, конечно, отказалась. Потом я приходила в церковь много раз, становилась на колени у пилона и просила помощи у Бога. Но это мне не помогало, может быть, я не умела правильно молиться. Но я себя утешала тем, что Всевышний прежде нас знает нашу нужду, значит, если он есть, он и сам знает, как мне плохо. Вместе с тем, я чувствовала, что во мне очень мало веры. Но я говорила себе, что не из-за веры же он людям помогает, он же Бог любви… Не знаю, сколько бы это еще продолжалось, но где-то через год моя очень сдержанная вообще-то старшая дочь со слезами сказала мне: «Мама, посмотри, на кого ты стала похожа! Ты же всех вокруг себя убиваешь. Но живые же не виноваты, что они живы!» И мне стало невыносимо стыдно. Я забыла, что вокруг люди, перестала думать о них, не понимала, что я подвергаю их истязанию. Я поняла, что я вела себя как законченная эгоистка. Нет, я не примирилась с уходом моего сына, но мне удалось загнать свою тоску так глубоко, что она перестала мешать окружающим. Я снова научилась дышать и даже улыбаться. Но чем легче мне становилось, тем и страшнее: я начала бояться потерять мою боль, ведь это единственное, что мне от него осталось. Вот я и решила пойти к психологу, узнать: как мне сохранить мое горе, мою боль?

Что-то не очень похоже, чтобы боль ее покинула: лицо очень правильное, но подсохшее, под глазами темные круги, косынка на шее повязана по моде, но из какой-то почти траурной кисеи… И аккуратная укладка крашена в слишком уж грачиный цвет, ведь не может же быть, чтобы после таких дел в волосах не появилось ни одного седого волоса. Костюм, правда, не траурный, просто деловой.

— Очень непривычная просьба… Обычно люди хотят, чтобы их избавили от боли. Ведь все хотят быть счастливыми.

— Счастливой я уже никогда не буду. И не хочу. Если бы я сделалась счастливой, я бы чувствовала себя последней дрянью. Мой мальчик лежит в земле, а я наслаждаюсь жизнью — да кто бы я после этого была?

В темных глазах зажегся гневный огонек, но он не отступил.

— Вы были бы нормальным человеком. А сейчас вы жертва своих идеалов. Никому не приносящих никакой пользы. И притом не своих, а навязанных вам.

— Как это навязанных? Мои идеалы и есть я. Это кошки могут потерять своих деток и через три дня, извините, снова трахаться с другими котами, а мы все-таки люди!

Какие словечки у нас стали прорываться, оскорблена…

— Кое в чем нам неплохо бы и поучиться у животных…

— Так что, это и есть ваш профессиональный совет — учиться у кошек?

— Не спешите, я еще слишком мало вас знаю. Вы замужем? У вас есть мужчина?

— Сейчас объясню. Так получилось, что любовь всей моей жизни и муж не совпали. Наверно, поэтому и семейная жизнь у меня не заладилась. Мой Саша был старше меня на семь лет, он преподавал у нас философию на четвертом курсе, был очень ярок и нестандартен, рассказывал про Сартра, Хайдеггера… Хоть я и не все понимала. В Ленинград он перевелся из Москвы, у него там были неприятности из-за его вольностей. Он еще и хотел пожить отдельно от жены, хотя еще не был разведен. Между нами возникла любовь, были тайные встречи, вместе ездили на юг, были планы, мечты о совместной жизни. Но мои родители были очень правильные люди. По их поручению моя тетя, москвичка и как бы моя вторая мама, разыскала в Москве Сашину жену и поговорила с ней. Оказалось, она любит мужа, разводиться не хочет… И мама прочитала мне очень суровую проповедь: на чужом горе, и так далее. Я тоже была девушка правильная, поэтому перед распределением вышла замуж за однокурсника, он был с первого курса в меня влюблен. Считалось, всем нужно замуж, а он красивый, успешный, умница. Не хватало только одного — я его не любила. Но зато сказала ему очень правильные слова: «Гера, я пока (пока!) не люблю тебя, но я буду тебе хорошей женой». Ему бы послать меня… Впрочем, интересы у нас были общие, нам скучно не было. Друзья, походы, самиздат… У меня до сих пор хранятся стихи Волошина и Цветаевой, третьи экземпляры. Симфонические концерты каждую неделю… Но страстной любви от меня он так и не дождался. Зато в конце концов в избытке получил её от другой женщины. Брак, естественно, распался. А мне на много лет хватило редких встреч с моим Сашей. Он вернулся в Москву, как только я вышла замуж, развелся с женой и через какое-то время женился снова. Заведовал в физтехе какой-то общественной кафедрой. Во время моих поездок в Москву мы всегда встречались, но уже совершенно платонически. И в последнюю встречу он вдруг удивил меня, безо всякого повода вдруг сказал: «Я люблю тебя». Никогда до этого этих слов я от него не слышала, да и сама ни разу не говорила. И так и не сказала. Что слова? А через некоторое время он заболел раком горла — он же свою трубочку из зубов не выпускал, сколько я его ни просила… Теперь его уже нет. А мне все время снится… И ужасно не хватает. Как мы встречаемся в метро, обнимаем друг друга и так стоим некоторое время. Я до сих пор чувствую его тепло… Вот такая история.

Весь монолог она словно бы прочла по бумажке, не поднимая глаз, но в конце умело изобразила светскую улыбку, освобождая собеседника от необходимости принимать постный вид; он же, изображая доброжелательное внимание, пытался понять, на кого она так похожа?.. Нет, ни на кого из знакомых, сейчас так и не говорят, и не смотрят… И — уфф… — наконец-то вспомнил: на Веру Фигнер. Да, народоволки — они были такие. Он их изучал, когда собирался писать дипломную работу по аутоагрессивному поведению. Но заведующий кафедрой, неизменно добродушный партийный инквизитор-пьяница наложил вето, дружески пояснив: раньше бы мы тебя отчислили, а сейчас только не возьмем в аспирантуру, видишь, какое у нас новое мышление!

— Да, грустная история, — покивал он, думая о другом.

— Почему грустная, — светски возразила она, без нужды поправляя свою траурную косынку, и он заметил, что пальцы у нее не просто дрожат, а прямо прыгают, — история, напротив, оптимистичная. Скажите, как долго нежные чувства сохраняются в семье? Чаще всего на них способен только кто-то один в каждой паре. Обычно это женщина. Любит, терпит, сохраняет, надеется. И когда, наконец, вторая половина поутихнет, начнет прибаливать, нуждаться в поддержке, вот здесь и приходит время терпеливой половине. И что, это и есть любовь? Я не уверена, что с Сашей у нас было бы иначе. А так была мечта, были всегда желанные встречи. Саша и сейчас всегда со мной…

Она с вызовом глянула на него, и он понял, что надо как-то погладить ее эго.

— Вы просто святая женщина. Заметьте, для меня это не комплимент.

— Я очень грешная женщина, но…

— Но вы же интеллигентный человек, вы должны понимать, что понятие греха навязано вам религией!

— Вот и хорошо, что навязано. А то я и не знаю, во что бы я превратилась. Сейчас я грешница, но хотя бы не свинья. В общем, я все поняла. Сколько я вам должна?

Она сделалась сама любезность и взяла в руки с колен свою черную глянцевую сумочку.

— Подождите, давайте посмотрим на вещи рационально. Вы же понимаете, что с рациональной точки зрения грешных и безгрешных поступков не бывает, бывают только вредные и полезные.

— С рациональной точки зрения и людей есть полезно. Бесполезных. Во время аварий пропадает столько свежего мяса…

Да, этой Вере Фигнер пальца в рот не клади. И спина распрямилась, и глаза засверкали, и голос зазвенел.

— Я понял. Если Вы считаете, что я вам не помог, можете не платить.

— Нет, вы мне очень помогли. Вы помогли мне понять, что никого не надо слушать. Что и за счастье нужно бороться самой, и за горе тоже самой. И что правильно нас учил мой Саша: этика и эстетика стоят не на пользе, а на святынях. А вы хотите превратить людей в животных. Чтобы у нас не было ни музыки, ни стихов, ни любви. Так лучше нас пусть совсем не будет! Всего хорошего.

Она благодарила его и расплачивалась с такой любезностью, будто имела дело с лакеем, и он понял, что совершенно бесполезно говорить ей о том, что животные не совершают ни самоубийств, ни массовых убийств и что эти ужасы совершенно несуразная цена за Бетховена и Пушкина. Было ясно, что она наглухо заперта в скафандре своих идеалов и никакой правде туда не пробиться. И дверь за собой она притворила медленно-медленно, видимо, опасаясь захлопнуть слишком сильно и тем придать серьезное значение его кощунствам.

Как же клерикалы всех заплющили этими грехами и святынями! Уж ему ли не знать, какая все это лабуда, а даже и он испытывает какую-то дурацкую робость перед этим так называемым моральным превосходством. Повесить, что ли, напротив двери плакат: ВСЯКИЙ ЧЕЛОВЕК БЕЗГРЕШЕН!

Следующая клиентка была вся в китайском ширпотребе, и личико тоже было кукольно-конвейерное. Оранжевая футболка, обтягивающая жирную грудь с проступающими сосками, на ладонь не доходила до слишком узких и коротких желтых штанишек, через пояс которых перевешивалось толстое кольцо незагорелого телесного теста со сверкающей серьгой в глубоком пупке, напоминающем ноздрю закольцованного быка.

— Нет, проблема не у меня, у моего мужа. Ну, из-за него, получается, что и у меня. Он меня ревнует ко всякой ерунде.

— Вы имеете в виду сексуальную ревность?

— Это как?

— Ну, ему не нравятся ваши сексуальные контакты.

— А, ну да. А какая еще бывает? Ревность в смысле.

— В чем люди состязаются, из-за того и ревнуют. Монахи, например, ревнуют, кто ближе к богу. А ваш муж, как я понял, ревнует ко всем, кто вам нравится и даже не нравится. Я правильно понял?

— Ну да, ревнует к каждому столбу.

Хм, Фрейд бы усмотрел в этом фаллический символ…

— А вы ему повода не даете? Точнее, никогда не давали? А то некоторые люди настолько идеалистичны… Я хочу сказать, совершенно не терпят соперников. Особенно мужчины. Некоторым из них кажется, что если женщина, которую они любят, с кем-то переспала, то это такое оскорбление, что и пережить невозможно. Ваш муж такой?

— Ну да, типа того.

— А вы? Насколько серьезно вы относитесь к сексуальным контактам?

— В смысле?

— Ну, насколько вам трудно с кем-то переспать? Насколько это для вас важное событие? Должны вы быть влюблены в вашего партнера, или хотя бы насколько он вам должен нравиться? Много ли времени, внутренних усилий вам требуется, чтобы вступить в сексуальный контакт?

— Какие еще усилия, это работа, что ли?..

— Очень интересный ответ… Расскажите, пожалуйста, о вашем сексуальном опыте. Желательно с самого начала.

— В смысле, с кем я трахалась? Ой, извините, сорвалось!

— Ничего, выражайтесь, как вам привычно, меня вы не смутите. Ваш естественный язык для меня тоже важен. Начните с детства.

— Ну, в детстве я про эти дела… Я вообще плохо помню детство. Начну лучше со швейного пэтэу. Ну, там были девочки очень нехорошего поведения, они мне там быстро разъяснили, что и как. Ну, там, потом я просто забеременела, не стала ходить на занятия… Но есть академическая справка с училища. Вот. И все, потом пошла в магазин продавцом. Потом работала кондуктором в трамвае. Потом пахала на дозе, потом в Икее на Дыбенко…

— Простите, что значит «пахала на дозе»?

— Ну, завод деревообрабатывающий, три года там отпахала.

— Но мы отвлеклись. Можно про беременность подробнее?

— Я делала прерывание беременности на седьмом месяце. Мама заставила. Меня держали в таких строгих правилах дома, чтобы никуда не ходить, не пить, не курить, а в швейке подружка завелась такая. Зинка. Пошли, говорит, на переменке в разливуху сходим. Ну, я думаю, может, ей там надо чего, ну, пошли. Я до этого только один раз на дискотеке, распили в туалете бутылку шампанского на двоих. Помню, квадратик шоколадки кидаем в стакан, а он то всплывает, то опускается, и мне почему-то от этого так прикольно… И вот тут в разливуху. Пошли, а там, естественно, водка. Выпили водки, у нее были деньги, всё. Короче, я говорю, что делать? Нам уже так понравилось, сидим потихонечку, пьем, всё… А портфели на уроке тригонометрии лежат… Потом отбрехались, что она типа подвернула ногу, а я ее провожала в травмопункт. Я, может, лишнее что рассказываю?

— Нет-нет, очень интересно, продолжайте.

— Ну и стала эта подружка меня водить по всяким компаниям, такую всю из себя примерную, ничего не знающую вообще… Ну, короче, познакомилась я с одним мальчиком, и вот мы, там, начали, короче, трахаться ночью, ну, я тоже, конечно, выпила, там, всё… Он, короче, лежит на мне, Коля его звали, ну, мы с ним трахаемся, трахаемся, все хорошо… А как бы мест было мало, народу было много, мы легли на пол, эти на диван, там, третьи еще где-то под батареей… А там магнитофон был включен, такая красная лампочка маленькая горит. Потом он встал, пописать, типа, пошел. Потом, типа, пришел, и вроде что-то не то. А темно, ничего не видно. Я говорю: «Коль, ты?» Он говорит: «Я». А это оказался не Коля, блин, это уже его дружок меня того. А я-то верю. Потом я уже начинаю голову щупать — смотрю, челочка. Я думаю, так, блин, интересное кино… Ну, короче, таким путем я вот так вот и залетела. Мне кажется, от Коли, потому что я с ним больше была, вот. Короче, мне становится плохо, меня тошнит по утрам… Спасали только мандарины. В конце концов, все, думаю, пошла к Верке. Она у меня как бы, ну, в гинекологическом училась, всякое такое. Ну, она мне сразу намекнула: может, ты беременная? Ты в консультацию женскую не обращалась? Пошла туда. Там у меня берут эти мазки, все. И выясняется, что у меня оказывается еще и гонорея. То есть я уже три месяца сижу беременная, типа учусь, а у меня гонорея. Ладно. Пошла в кавэдэ. Там требуют: быстро давай все адреса, с кем спала. По идее у меня были еще там, ну, люди, но я почему-то думала на Колю, ну, как бы я дала его адрес, там, телефон. Ему позвонили. А он, видно, бицилин себе проколол, его проверили потом — ничего не нашли. Вот. А дома я от мамы скрывала. Мне восемнадцати нет как бы, мне сразу в консультации сказали: веди маму, мы не можем делать аборт как бы без соглашения родителей. А мне бы еще чуть-чуть, и исполнится восемнадцать лет. Я, короче, тяну, сижу дома… Сижу-сижу, но с гонореей, правда, я неделю походила на уколы. Вот. А потом, значит, что — находит у меня мама справки в сумке. И тут все выясняется: беременна, там, уже месяц четвертый, пятый, там, не знаю. И наконец меня, ну, как бы направили на прерывание беременности, уже без мамы, мне исполнилось когда восемнадцать лет, вот. И выясняется, что у меня низкий гемоглобин. Это тоже нужно рассказывать?

— Рассказывайте все, что вам кажется интересным.

— Короче, это просто шоу. Я давай поднимать этот гемоглобин, колоть вот внутривенное железо какое-то, чё-то. Тут у меня начинается чесотка. Мне уже потом сказали, можно в трамвае подцепить. Ну ладно, пусть в трамвае. Лечу эту чесотку, вот сейчас, я насколько знаю, делают без запаха, а тогда делали серную, она вонючая, знаете, противная, у меня все белье дома пропахло, хоть выкидывай… Опять же идет время, идут недели, а уже там, считай, готовый ребенок. И вот все мне сделали, от всего вылечили, гемоглобин подняли, от чесотки вылечили это, вылеченная вся иду. В консультацию. А в это время у меня подружка родила, ходит по двору с колясочкой, а мне завидно: «Хочу ребеночка, хочу ребеночка!» — маме такая, мама уже все знает как бы. А отец еще ничего не знал. Говорю: «Мама, ну можно я оставлю ребенка?». — «Ты что, говорит, дура, что ли, у тебя была гонорея, ребенок родится слепой». Ну, всякую такую фигню начинает плести. Вот. А я смотрю в окно, а там подружечка моя с колясочкой. Ну так хочу ребеночка! Рекламу смотрю с памперсами, а у меня слезы. Потому что ну хочу ребенка, хочу!! Ну, и то сказать, мама не хочет, живем в одной комнате как бы с отцом, куда еще ребенка? Еще соседка с нами. Ну и вот, короче, в итоге — иду в консультацию. «Ой, ты так давно не появлялась, мы думали, ты уже оставить хочешь». А уже было месяцев семь где-то. Вот. Говорю: мама запрещает, не разрешает. Ну, короче, она меня направляет в больницу. На Динамо меня направляют, хотели делать кесарево сечение. Вот.

— То есть в больницу на улице Динамо?

— Ну да. А я еще, дурочка, тогда не поняла. Вот хорошо, его не сделали, потому что если б кесарево сделали — все, уже сама не родишь. Короче, в одну направляют — нету свободных мест. В другую направляют — нету. Я уже такая радостная, думаю, ну нету и нету, и хорошо, родится, и все. Тут меня на Солидарности отправляют. Там говорят: все, мы тебя берем. Ну, мне сделали стимуляцию, ну, как бы искусственные роды вызвали. Такая фигня произошла — мне не понравилось. Потому что как бы мне накололи вот эту стимуляцию и еще что-то такое типа успокаивающего, снотворного укололи, и я уснула. Я лежу в кровати, и вдруг я просыпаюсь от такой резкой боли, что вот из меня что-то вылезает. В итоге из меня этот ребенок просто пулей вылетает, аж трусы сползли. Вот такой маленький… И меня что взбесило, что вот врачи так начали говорить: вот, девочка типа родилась. Сразу вес там, рост… Вот просто травят душу. И еще с таким веселым лицом. Как будто человек вот родился, понимаешь. А они, извините меня, его умертвили во мне еще, когда приехала вот в эту больницу, для начала мне проткнули как бы пузырь, вот этот, плодный, сделали вот укол в матку, и все, ну, как бы умертвили ребенка. Вот. Мне так было противно. В общем, после этого прошло какое-то время, там, месяц с чем-то, и меня к этой Зинке все тянет и тянет. Короче, поехала к ней. Смотрю, она уже не пьет. Она уже на наркотиках сидит. Ну, такая, прихожу, у нее такая компания, а у меня еще после родов, неудобно, сиськи такие набухают… И, короче, давай попробуешь уколоться. Я сначала так испугалась, но потом думаю: ладно, там был как бы легкий такой наркотик… Приучила, зараза! Ну, короче, вот так поторчали-поторчали… Многого насмотрелась там, два человека при мне просто умерли, вот от этого, от передоза. Но все равно хочется. А денег нет. Все сидят, на нас с Зинкой смотрят. Типа выручайте. Ну, Зинка мне и говорит: ну, пойдем деньги зарабатывать. Пошли. Идем-идем, машины сами тормозятся, а мы только укололись вот недавно, и Зинка такая сразу: «Ой, у меня сушняк, я не могу». Ну, действительно, сушит рот после этого, то есть в рот не взять ничего, ну, слюней нет. Я, естественно, такая добрая девушка, беру все на себя. Ну, давай я. И вот значит, такая иномарка красивая едет, шикарная, все. Молодой человек там сидит. Надо взять в рот. Ну, сначала я взяла, потом Зинка мне помогла, потом опять я, а он не кончает и не кончает. Я говорю: «Что делать, блин? Деньги-то надо. Время-то идет. Нас люди ждут». Мы ему, конечно, об этом не говорили, это я Зинке сказала. Вот. Ну, короче, он говорит, давайте потрахаемся. Начинаем трахаться, я Зинке говорю: не надо смотреть, выходи отсюда, какие-то приличия все-таки надо соблюдать. Меня еще удивило, человек, ну, как бы симпатичный, такая вот шикарная машина… А я у него, еще в машине когда ехали, спрашиваю, говорю: ты, говорю, чего девочек снимаешь? Он говорит: «А я вообще-то еду после сауны. У меня там было очень много девушек, а я хочу еще. А дома жена ждет с детьми». Вот. И мало того, мы начинаем это самое, и он без презерватива. Я говорю: а ты не боишься вот так вот чем-то заболеть, там? Да нет, говорит, что-то я на тебя смотрю, мне кажется, ты ничем не болеешь. Понимаете, вот такая фигня. Я просто была поражена! У человека вот жена, дети. А он так вот легко!.. А может быть, я какая-нибудь спидоноска? Но мне тогда было по барабану, мне только деньги, и все. Вот, заработали мы с ней денег, потом еще одну машину поймали. Там нам таксист какой-то попался. Вот что мне не понравилось — у него так все было там грязно! Как можно такое предлагать в рот, я вообще не знаю! Быстро кончил, правда, там, за пять минут. Это очень хорошо. Но потом мне одна цыганка нагадала по гороскопу, что если я буду такими делами заниматься, то мне голову отрежут и в мусорный ящик выбросят. Я и завязала с этими делами.

— Неужели только из-за цыганки?

— Это же была не просто цыганка, у нее был гороскоп из газеты, это же не просто как бы, а наука! И пошла я на курсы продавца-кассира, платные. Три месяца отучилась. Пошла работать продавцом. Работаю продавцом, все нормально, в овощной отдел поставили. Короче, работаю-работаю, потом меня заставляют такие вещи делать — подсовывать гнилой лук к хорошему. Я уже директору говорю: не могу, ну, не могу. Вот придет потом человек, он мне высыпет все на прилавок, скажет: что ты мне насыпала?.. И какой-то праздник, там, был, деньрождение, что ли, у кого. В общем, подвыпили, глазки горят, конец рабочего дня… Приходит такой красивый молодой человек. Купил пельменей, и я на него так смотрю — уже все, конец работы, а я такая веселенькая, так хорошо… Вот. Он такой: девушка, что у вас так глазки блестят, типа того. Ну, короче, познакомились. Его Игорь звали. Блин, такая была любовь! Он говорит: вы до скольких работаете? Я говорю: до девяти. Он так на часики: ну, уже скоро, типа. «Можно я вас у магазина подожду?» Я говорю: ждите, сейчас выйду. А он живет просто через дорогу, вот сразу дом его. Мне это так понравилось: если буду с ним жить, сразу через дорогу перешел — и уже на работе как бы. Пошла к нему в этот же день, мы с ним купили, там, пивка, посидели, выпили, все, сразу секс, в первый же день. Ну, там, еще повстречались несколько дней, все говорю: я к тебе переезжаю. Ну, он согласен, все. Переехала к нему. Это уже было — че там было? Лето? Лето было, ну, тепло было. Но только моя собака, когда я выносила вещи, очень сильно выла. А это очень нехорошая примета. Ну вот. Так и получилось. Пожили мы с ним вот до марта месяца, ну, выпивали иногда, но как бы все хорошо. А тут я на работе, приходит он — вообще в жопу бухой, какие-то мне плавленые сырки раздавливает, размазывает у меня в отделе… Я говорю: ты что, обалдел, что ли, что такое? А времени до закрытия уже чуть-чуть совсем. А он: я пошел домой. Говорю: подожди, там двустороннее движение, страшно идти, говорю: я сейчас. Я уже у девчонок, бросила все, отпросилась, а он уже идет, ничего не смотрит, через машины, там, через все… Ну вот. Я его догоняю, приходим домой. Коммуналка у него, девять метров комната, трое соседей… А он просто злой как собака, начинает по мебели колотить руками и ногами, включает музыку на всю громкость. Бабка эта стучит в стену. Я говорю: Игорь, убери музыку! А ему по фиг. «Тогда я от тебя ухожу». Начинаю вещи собирать — дезодоранчики в сумочку, все как положено, уже оделась такая… А мы еще щеночка завели, маленького такого, беленького, красивенького… А у него, короче, ремонт был в комнате, и у нас стояла большая бутылка с бензином — отмывать руки от краски. Ну вот. Я такая уже, в сапожках, а сапожки очень дорогие по тем временам, на платформе, то, что я хотела, в обтяжечку, на молнии, по колено… Я эти сапожки уже одела, все, а у меня теплые колготки, значит, одеты, юбочка на мне, кофточка, и куртка, ну, куртку я потом скинула. Я говорю: я от тебя ухожу, все, че-то про щеночка даже и забыла, думаю, вот пусть у него живет. Вещи все собрала, все. «А никуда ты не пойдешь». У меня, конечно, было подсознательное желание, чтобы он меня остановил, все-таки я его люблю, может, протрезвеет, все опять будет хорошо… Ну вот. Никуда, говорит, ты не пойдешь. И так берет эту бутылку… С бензином. А я врубиться не могу, что он делает. А в этот день, пока я была на работе, был поставлен новый замок в дверь, импортный какой-то, я его еще не открывала. Он ставит эту бутылку около двери, зажигает спичку и кидает туда. Представляете, что творится! Просто все растекается, разгорается, бутылка плавится, бензин растекается, комнатка маленькая — ну что там, девять метров. Тут же стоит сервант, там, тут же диван… Я сразу с себя, естественно, скидываю куртку на диван, швыряю сумку, там, с этими дезодорантами, и стою так и смотрю, думаю: что делать? Пока еще не так сильно горит. Я думаю: сейчас дверь открою, выскочу, а он, видно, пересрался сам, испугался — он меня отшвыривает, и начинается все как просто в службе спасения: он меня по полу валяет, валяет, валяет… Я еще даже не горю, а он мне хуже сделал! Когда он меня уронил, у меня запачкались в бензине ноги, у меня уже начало гореть пятнами, я начала себя тушить уже сама. А в комнате горела лампочка, как бы свет, я уже вижу, что все закоптилось, уже темно, уже дышать становится нечем… И вот вы знаете, в этот момент я вспомнила не про маму, не про папу, я вспомнила, как выла моя собака. Думаю: неужели я больше не увижу свою собаку?.. И с этого момента я уже слышу, как взрываются мои дезодоранты в сумочке. То есть я поняла: все, это пипец просто. Я встаю в огонь, то есть если б не эти сапоги на вот этой платформе — все, у меня бы ног не было, считайте. Я б могла и в тапочках встать, у меня б ума хватило. Я встаю в огонь, дверь уже горит, видите, руки у меня тут жженые… Но еще и ноги, ноги поприличней, правда, обгорели. Я, значит, встаю в огонь, короче, а замок-то новый, ковыряюсь, а пока я там ковырялась, вот видите, что я заработала — шрамчик-то какой! Открыла я эту дверь наконец-таки. Выскочила из этой квартиры, блин. А там пожарная часть просто через дорогу. Короче, выскакиваю, у меня такая резкая боль, я уже вижу, что у меня с рук все течет, плазма или что. Я выскакиваю и сразу в ванную. А в ванной, уже все они увидели, дым из-под дверей валит, бегом ведра все наливают, соседи… А я такая под воду руки, они ведра наливают, а я туда руки. Уйди, говорят, отсюда, ты мешаешь. Я ушла, думаю, ладно, вызову себе «скорую». Раз на телефон — там соседка сидит. Я говорю: «Мне позвонить в «скорую», вызвать». «Какая тут «скорая», говорит, мы тут сейчас все сгорим, вообще». А она в пожарку звонила. Не дозвониться было. Я чё, думаю, делать-то? Болит все, больно уже становится. Я дверь открыла, спускаюсь по этажам, один этаж обзвонила, кричу: пожар! А уже время позднее, никто не открывает. На втором этаже одна-единственная квартира — мне открыла женщина дверь, такая сонная вся. Я говорю: вы знаете, там, на третьем этаже пожар, сейчас должны приехать пожарники, вызовите мне, пожалуйста, «скорую». А я себя еще не видела. Знаете, говорю, мне очень холодно, у вас нет что-нибудь накинуть? От ожогов все это холодит сразу. Короче, юбка вот так ошметками, колготки просто местами выгорели, особенно вот тут вот, где сгибы ноги. Сапоги вот так разъехавшись, мои любименькие, две недели отношенные. Подошва просто оплавилась, вот столько осталось. И вот я такая хожу по лестницам, зашла к ней домой. Она на меня — я поразилась женщине — она накидывает на меня свою шубу. Я в этой шубе гляжу в зеркало в коридоре — полголовы волос нету, все опалено, лицо хуже негра, просто черное все… Я испугалась, думала, у меня лицо сгорело. Вы представляете? Я же не знала, что это сажа на меня просто села. И стою такая — тут течет, там течет. В этой шубе, блин. И жду эту «скорую». Муж такой вышел в трусах, бегает: что это здесь такое, проходной двор? Типа того. Она говорит: вот девушке плохо, там пожар. Дочка уже проснулась… Но дочка нормальная, а муж, конечно, был злой. Мне уже неудобно, я говорю: давайте я на лестницу выйду, постою. Я вышла на лестницу, эта баба со мной вышла, ждет со мной «скорую», а муж пошел спать. Короче. Жду-жду. Я ждала, наверно, минут сорок. Уже вижу, как пожарники бегут по лестнице, и бежит один пожарник такой, у него шланг зацепился за перила, а он его, дурак, забежал наверх и дергает. Я уже своими обгорелыми руками снимаю эту шубу, отдаю тетеньке, иду вниз и вот этими руками всеми, блин, отцепляю ему шланг. Он побежал наверх: спасибо, спасибо!.. Приезжает «скорая». Я думаю: ну все, сейчас меня на носилочки, вниз снесут. Какое там! Выходит мужик, говорит: пошли. Я уже никакая, мне от боли уже… Мне просто больно. Ожоги это очень больно. Короче, я спускаюсь вниз, думаю: ну, сейчас хоть тут меня положат. Нет. Она остановилась, «скорая», черт знает где во дворе. Снег, лед, а я вся, считай, голая, у меня даже трусы обгорели пятнами, правда, там ничего не сгорело, слава богу. Ну, короче, он меня ведет черт знает куда, я уже иду, блин, мне и так холодно, а меня еще на улицу вывели! Прихожу в «скорую» вся вот так вот «ды-ды-ды-ды», сажусь, а там баба с мужиком. Ну, говорят, давай, милая, рассказывай, что случилось. Говорю, сделайте мне поскорей укол, чтоб я уснула, а вот уж потом я буду все рассказывать. Ну и все, короче, сделали мне укол, и что-то мне так смешно стало, говорят: у вас трусики можно срезать с вас? Они и так все обгоревшие. Говорю, режьте, конечно, дураки, что ли? А то, блин, нет, снимайте, оставьте мне на память… В общем три месяца валялась в больнице. Может, я лишнее рассказываю?

— Да нет, потрясающая история, продолжайте.

— Ну что, я неделю пролежала без сознания в реанимации, отключилась, все. Для меня вся родня, все мои подружки, даже брат подруги один пришел — все сдавали для меня кровь. Потому что это очень больших денег стоит. Ну и вот. Потом из реанимации меня через недельку выписали, я уже очухиваюсь, а у меня две трубочки в носу. Думаю, что такое мне там надуло, мне прям больно даже, я их выдернула, естественно. «Все, Кончита очухалась». Молоко заставляли пить такое, им мышцы наращивают, для спортсменов. Мне не повернуться, не шелохнуться, я вся перебинтованная лежу, двадцать пять процентов ожогов тела, вы чо. А этого дурачка-то моего, приехала пожарная, его через лесенку вынесли. И он ко мне щеночка несет. Живого. Правда, весь черный стал, не беленький. Но неважно. А нянечка такая: «Ты что, говорит, с ума сошел? У нее руки никакие, а ты ей щеночка подаешь!» А он как в этой… в прострации. Ну вот. Он ко мне каждый день с цветами, с цветами, с цветами… Короче, помирились. Меня выписали, когда еще даже у меня мяса кусок не зажил на ноге, вот здесь вот. Я еще ходила на перевязки в поликлинику, перевязывать, вот. И опять вернулась к нему. Он закодировался, не пил, устроился в пекарню, тоже рядом с домом, — хлеб, сахар, все дома есть, масло… Потом значит в один прекрасный момент приходит такой и говорит: мне нужен паспорт, печенье по точкам развозить. Я поверила, нашла. Уезжает. Нету. А мне на работу надо. А я когда еще пришла в магазин после ожогов, мне говорят: «Кончита, извини, мы тебя в отдел поставить не можем, у тебя руки фиолетовые. Покупатели подумают, что ты заразная». А у нас кафе открылось в магазине, разливушка такая вот, я там мыла посуду, убирала, там… И, короче, нету Игоря. Уже поздно, вечер. Я ночью не спала, выкурила две пачки сигарет, полностью. Утром прихожу на работу никакая, говорю, извините, пожалуйста, можно я сегодня отпрошусь, схожу к нему на работу, узнаю, на работе он или как. Прихожу, плачу, слезы, все, я ж его любила, действительно, красивый мужик был, вообще! Короче, у него появилась на работе любовница, Кира, секретарша там какая-то. Так когда пришел он с работы, я ему, естественно, все высказала, и он мне в этот момент говорит, а я-то после пожара, я как бы короткую юбку летом не могу одеть — ожоги. И он мне такой говорит: «Ну, я не мог, прости. Я прямо обольстился весь. У нее такие красивые длинные загорелые ножки, она катается на роликах». Представляете? Я говорю: если бы, говорю, ты не поджег эту бутылку, у меня бы тоже были нормальные ножки! Ну, короче, как бы мы с ним помирились, он сказал, с ней встречаться не будет. И все равно я настолько вот боялась, чтобы он с ней не спал, так я в обед бегала домой, отсасывала, и тогда уже иду спокойно на работу. Больше никуда до вечера не пойдешь, занимайся, говорю, домашними делами. И все равно как-то бац — не приходит ночевать. Я иду к нему на работу, смотрю — выходит, нос в муке, все в муке, красивенький такой мальчик, весь в муке. Я стою, плачу. «Что ты сюда приперлась? Что ты устраиваешь такую истерику?» А меня там бабы начали жалеть на проходной. «Ты здесь меня позоришь», типа того. Я говорю: «В чем дело, где ты был?» Был с этой секретаршей, короче. Естественно, я разозлилась. Мало того, он не появляется и на следующий день. Вернее, нет, он пришел рано утром. Я на работу тоже забила, все, думаю, не надо. А он, оказывается, с пивком уже такой. Ему паспорт нужен был, чтобы раскодироваться. Ну и, короче, ладно, раскодировался — хрен с ним, лишь бы ничего как бы не поджигал. Вот, пожили где-то месяца два. В конце концов, такой момент. Меня на работе ставят в винный отдел. Стою одну смену — недостача, на двести с чем-то. Вторую смену стою — недостача, третью смену… Короче, у меня за три смены набегает вся моя получечка. Я уже во вторую смену когда работала — я чеки там все фиксировала, — все правильно вроде бы. Куда делись деньги — не знаю. В итоге я там месяц бесплатно работаю, увольняюсь. Мне платят мои больничные, то есть я получаю очень приличную сумму денег. Я сразу иду в магазин, затариваюсь — тушенки, картошки целые сумки притащила, чтобы что пожрать было. И, дура, покупаю бутылку водки, понимаете. Прихожу такая домой, говорю: Игорь, я водки тут купила, давай, говорю, выпьем, посидим, отметим мое увольнение с этой дебильной работы. Он садится, мы буквально по стопочке выпиваем — и у человека сносит крышу, просто сносит. Херакс мне по роже пощечину, херакс вторую — я упала на пол, начала плакать. А окошки раскрыты, сразу звонок в дверь. Соседи пришли, ниже этажом живут. Муж с женой, что, говорят, у вас тут случилось, мы боимся, вы опять здесь что-нибудь подожжете. Говорю: да все нормально, говорю, проходите, поговорите с ним, меня он ни с того ни с сего начал бить. Водка еще начатая стоит, все. И он такой сразу весь — такой спокойненький стал: ой, проходите, выпьем, там, туда-сюда… Они сели, начали выпивать с нами. Баба мне такая под шумочек говорит потихонечку: быстро собрала вещи и уходи, он тебе не нужен, он тебя не стоит. Я плачу, собираю вещи. А муж ее ему давай: да ты козел, да ты что такую девку обижаешь, она для тебя, типа того, все заботится, готовит для тебя, там, все… Короче, я потом поняла, Игорь меня приревновал к этому мужику — типа, чего он за меня заступается, ну, типа, глаз положил. А я уже вещи собрала, все, жду, ну когда же меня Игорь останавливать начнет? А он меня не останавливает, нет. И только я с вещами в коридорчик, а он раз — на кухоньку бегом. А я дверь за собой закрываю и слышу крики, вопли женские, визги вообще страшные. Короче, я уже сразу все поняла. Думаю, так нормальный человек не будет кричать. Спускаюсь вниз — сидит бабулька с дедулькой на лавочке. Я: «Вызовите, пожалуйста, милицию, там кого-то убили». Короче, он этого человека пырнул ножом, прямо в сердце, мужа. У него двое взрослых детей. Когда я шла на суд, я боялась, что меня эти дети там прибьют. Правда, ничего не было такого страшного. Вот. Он, короче, убил человека, естественно, его сразу посадили. А у него еще за меня был условно год. То есть это ему приплюсовалось. Я-то его отмазала на суде, условно дали. Вот. Сел. Я ему, правда, передачки носила. Ну, я его маму, бабушку пожалела, там все в слезах… А мне до Крестов ближе ездить. Вот. Носила передачки. Потом он мне как-то написал, такие письма писал шикарные — все, да я выйду, да эта водка мне вообще не нужна, пить не буду, вот. А если ты кого-то себе найдешь, я тебя отпущу. С днем рождения меня поздравил… А я как раз устроилась кондуктором трамвая, ну, мне билетики многие как бы отдавали, и я могла их перепродать. Тогда еще были такие отрывные, книжечкой. Короче, перепродаю, перепродаю… Мальчик подходит такой симпатичный, возвращает мне билетик, ну, думаю, продам, потом смотрю — бабах! — там телефон написан. Ну, позвонила ему в этот вечер, начали встречаться…

Саге не было конца. Он уже не слушал, лишь вглядывался в не такое уж и молоденькое личико, пытаясь разглядеть в нем хоть пятнышко порока — нет, это была сама чистота и безгрешность. И кисти рук у нее были уже не фиолетовые, а просто глянцевые. Рассказ же ее пробивался до его сознания, только если в нем начинали звучать особенно искренние, восторженные или испуганные интонации.

— …Ребята, никто не хочет, говорю, рыбки? Такая здоровая, жирная… На лестницу вынесла им эту рыбку, мы покушали, пивко попили… И что-то мне этот Леня понравился, и Витя этот уже как бы ни при делах…

— …Там еще размеры такие приличные были, особенно посередине — вообще охренеть можно. Я когда увидела — испугалась, никогда таких размеров не видала…

— …Приходит ко мне как-то Витя такой с игрушечкой, со свинкой, он знал, что я свинок люблю, а ко мне Леня должен сейчас прийти. Я говорю: «Ну, Витя, извини, ко мне сейчас Леня придет, я с ним». Он эту свинку, блин, швырнул: да ты сука такая, да ты проститутка, да как ты могла!.. Вобще чокнутый какой-то!..

— …С Борей мы поженились тоже смешно, опять Санта-Барбара получается. У меня подруга, у нее муж, Владик такой. Очень симпатичный, тоже такая фигурка, все… А мы с Борей-то трахаемся-трахаемся, я уже от него ребенка хочу, и никак, понимаете? Я говорю: Владик, пошли завтра в центр занятости. Он говорит: пошли. Короче, я залетаю с первого раза. Естественно, Боре ничего не говорю, типа от него…

— …Началась у нас типа свадьба… такое светленькое платьице, такие рюшечки еще тут… я еще всю ночь, блин, торт пекла — я беременная, пеку торт, блин… А я не трахаюсь, ничего, боюсь — ребенок. А Боря ко мне ночью так пристал, что из меня все потекло, вот эта смазка, так мне захотелось. А у меня отец ночью плохо спит… Даже не знаю, как я, блин, не родила, сокращается же там все…

— …Давай мне, говорит, денег, мне мужикам надо за свадьбу проставиться. Доводит меня до такого состояния, что я говорю: я сейчас иду к твоим грузчикам в магазин и объясняю им русским языком: пока у тебя не будет получки, ты не проставишься. Он взбесился, короче, и говорит: если туда пойдешь, я тебя пну ногой в живот. Это фраза! А ребенок — у меня это самое ценное вообще-то. Я, извините, на свадьбе не пила ничего, я курить бросила ради ребенка…

— …И я тут ему заявляю, что ребенок не твой. Какой псих начался: битье головой об стену, руки там об стену, кулаки в кровь… Но мы все равно как бы поженились, все нормально, он ждет этого ребенка, он считал его своим, он до сих пор его считает своим…

— …Он его на ручках с роддома несет, а во дворе подруга, там, с ребеночком гуляет, с коляской. Она такая: «Можно посмотреть?» Он такой: «Не дам, сглазишь». Ребенок родился — просто лапочка, душка, не могу. Мне показывают, ну, поросеночек! У меня в детстве вместо кукол были поросята, я их очень любила. Подруга-то меня поздравила, а ребеночек-то растет копия Владика… Слушай, говорит, Кончита, тебе не кажется, что он кого-то напоминает? Я говорю: ухи лопоухие такие немножко, вроде как мои. Она говорит: нет, не ухи, а лицом. Нет, говорю, никого. Но потом мы как-то с ней очень сильно поругались на эту тему, и я ей во всем призналась…

Кругленькое милое личико светилось, — нет, уже и не безгрешностью — невинностью. Невинностью козы и зайчихи. Не преодолением проклятых идеалов и норм, а неведением, что они существуют. Он так долго предлагал людям учиться у животных, а, кажется, пришла пора животным учиться у людей. Он ощутил что-то вроде тоски по оскорбленной им грешнице. Сейчас он, пожалуй, поговорил бы с ней по-другому…

По-другому — а как? Может, и правда психотерапевт без веры это всадник без головы?

— Так вы хотите Борю излечить от ревности? Это трудно, он слишком много о вас знает. Вам нужно…

— Почему Борю — Рашида, вы прослушали.

— Да-да, конечно, я оговорился. А Рашид откуда родом?

— Я же говорю: из Дагестана.

— Я знаю, что из Дагестана, я хочу сказать — из какого города?

— Понятия не имею, откуда-то из аула, с гор. Я ему объясняю: здесь цивилизация, здесь нельзя жену держать в гареме, мы здесь все свободные! А он уж два раза ножом намахивался: где была, откуда деньги?.. Его какое дело, для него же стараюсь!.. Иногда до получки не хватает, я подработаю на улице, куплю жрачки, а он не ест, говорит, не буду есть, пока не скажешь, откуда деньги. Ладно, говорю, не хочешь, не ешь, мне ребенка кормить надо, ему уже пять лет, он растет, ему питаться нужно. Но жалко же и его, дурака мусульманского, у меня у самой аппетит пропадает, когда знаешь, что он сидит голодный… Он на стройке работает, им почему-то тоже часто зарплату задерживают — квартиры народ плохо покупает или что… Может, вы с ним поговорите, чтоб он хотя бы ел?

— Кончита, послушайте меня внимательно. Очень внимательно! Вы играете с огнем. Перевоспитать его скорее всего не удастся. Может быть, когда-то вся культура переменится так, что сексуальные услуги будут считаться такой же медицинской процедурой, как, скажем, клизма.

— Правильно, медсестры же ставят клизмы, и ничего, им еще зарплату платят!

— Ну да, есть цивилизованные страны, где проституция узаконена…

— При чем здесь проституция, я же только иногда подрабатываю!

— …Но моральное осуждение дело другое. Боюсь, оно исчезнет нескоро, а может быть, и никогда не исчезнет. Но это все абстракции, для вас важно другое: вы подвергаете мужа такому напряжению, которого он может не выдержать. И что он может натворить, один аллах ведает.

— А чем таким, скажите, я их всех напрягаю? Чего психовать из-за ерунды?

— Видимо, мне не удастся вам объяснить, раз уж это никому не удалось до меня, но главное, поймите, что такое положение вашему мужу кажется очень унизительным, и он…

— Но чего, чего там унизительного?!. Готовлю ему, даю, когда захочет…

— Чтобы вам было понятнее, считайте, что вы оскорбляете его религию.

— Да он не такой уж и верующий, в мечеть ходит только по праздникам.

— У религии есть длительная инерция. Проще говоря, люди в бога уже не верят, а в религиозные правила они могут верить еще очень долго. Главное, вы должны понять, что перевоспитаться он наверняка не перевоспитается, а вот убить или изувечить вас очень даже может. Он как к вашему ребенку относится?

— Лучше, чем ко мне, я из-за этого только с ним и живу.

— Так вот, если хотите жить и дальше, делайте все, чтобы успокоить его недоверие. Ведите предельно открытую для него жизнь. Или расставайтесь. Иначе я не могу ручаться за вашу безопасность.

— Хорошенькое кино… Сколько я вам должна? Ого, я намного меньше беру.

— Что делать, рынок… А кто вас, кстати, надоумил ко мне пойти?

— Вы же лекции читаете, а у меня там знакомый охранник. Он мне сказал, вы от всякой дури освобождаете. Я и подумала: вдруг вы моего мужа освободите? Вы считаете, что он мне может сделать?

Это она спросила уже в дверях.

— Да все что угодно. Помните, вам цыганка нагадала, что, если будете заниматься этим ремеслом, вам голову отрежут?

— Ой, правда… Я забыла…

Она захлопнула дверь так поспешно, как будто голову ей собирался отрезать именно он.

А обрывки этой бесконечной саги еще долго всплывали из подсознания, и каждый раз во рту становилось невкусно, а губы невольно складывались в брюзгливую гримасу. Да, и он тоже не созрел для безгрешности. И самое удивительное, и созревать больше не желает.

А он голубой. Шестикрылая Серафима

«Острова Кэмпбелл — самые южные из Новозеландских субантарктических островов. Они крутые и скалистые, наивысшая точка — 569 м (гора Хоней на юге главного острова). Климат холодный, влажный и ветреный. Яркий солнечный свет бывает всего 650 часов в год. Дождь выпадает в среднем 325 дней в году, порывы ветра достигают более 96 км/ч по меньшей мере 100 дней в году. Среднегодовая температура воздуха — 6 °C, максимальная редко поднимается выше 12 °C».

Она дочитывала одну статью и тут же принималась за другую.

«В плане климата этот остров самый негостеприимный из всех субантарктических новозеландских островов. Флора острова Кэмпбелл смогла вернуть себе доминирующую позицию после борьбы за выживание во время выпаса овец. После исчезновения овец и крупного рогатого скота растительность начала восстанавливаться, но еще оставались дикие крысы, появившиеся здесь с первым китобойным кораблем, пришедшим сюда в 1807-м году. Со временем их численность составила около полумиллиона особей. Норвежские крысы убивали мелких птиц, причиняли большой ущерб буревестникам и пингвинам, поедали растения и семена. Для ликвидации этой угрозы пять вертолетов разместили на острове 120 тонн приманки для уничтожения крыс. Операция обошлась в 2 миллиона долларов, но она помогла лесу вернуться к первоначальному состоянию».

На фотографиях никакого леса не было видно, только скалы да заливы неописуемой мрачной красоты и величия. Савик правильно говорит, что ощущение величия замешено на страхе: если не верить, что все это создано Отцом небесным, то равнодушная природа и впрямь внушает ужас. А уж на острове Кэмпбелл даже травы, даже цветы дышат жесткостью и силой. Особенно когда видишь, до чего им безразличны наши беды и тревоги. Хоть спрашивай их, хоть не спрашивай, почему Димка не отвечает на письма, как туда попал папочка и чем они там занимаются.

Было уже ясно то, что было ясно с самого начала: в интернете про папочку с Димкой и даже про нарушение связи ничего нет. Однако она все искала и читала, искала и читала, сначала про остров Кэмпбелл, а затем и про Campbell island. Отвлекла ее только довольно противная клиентка во всем канареечном. Папочка с детства учил ее в каждом неприятном человеке непременно находить что-то хорошее, а если не найдешь, значит, ты и сам не особенно хороший. Поэтому она заставила себя принять эту миловидную свинку с утроенной любезностью, но взгляд сам собой прилипал к ее коротковатым ножкам, ужасно напоминавшим свиные окорока: сверху толсто, снизу тонко. Явно повидала виды, но выглядит вечной пэтэушницей, не расстающейся со жвачкой, с баночкой пива и пакетиком чипсов.

Проводила хрюшу к Савику в кабинет и вернулась на кухню к флоре и фауне острова Кэмпбелл, замкнувшегося в мрачном величии природного наследия ЮНЕСКО. Свинка же с ее психологическими проблемами — надо же, и у них есть психика! — была немедленно забыта. И когда та вновь возникла в прихожей, Сима с трудом ее узнала — вошел поросенок, а вышел человек, так преобразило ее страдание. А когда она, с трудом дотянувшись, по очереди промокнула коротенькими рукавами канареечной футболки сначала один, а потом другой глаз и совершенно по-детски шмыгнула носом, Сима бросилась к ней, забыв обо всем, — это самый большой грех, повторял папа, видеть в людях животных: каждый человек — образ и подобие Господа, а если ты этого не видишь, значит, ты ослеплен гордыней.

— Что случилось?..

— Ваш муж сказал мне, что мне голову отрежут и в мусорный бак выбросят…

Она уже открыто всхлипнула, краска потекла с ресниц на нижние веки.

— Как он мог это сказать?.. Это совершенно на него не похоже…

— Мне цыганка нагадала. Что если я буду оказывать эти… сексуальные услуги… То мне отрежут голову и в мусорный бак бросят. Я забыла, а он напомнил.

— Ну-ка, пойдемте на кухню, поговорим. Вам чай или кофе? Или знаете что — пойдемте наверх, там нам никто не помешает. Там квартира моего отца, он священник.

Она хотела этим задать серьезный тон, но не удержалась и от суетной похвальбы:

— Он очень известный священник. Отец Павел Вишневецкий, он раньше часто по телевидению выступал.

— Ой, я его видела, он и у нас на дозе выступал в Доме культуры! Такой красивый мужчина…

Она протянула это так, будто готова была обслужить его бесплатно.

— Как это на дозе?

— На деревообрабатывающем заводе.

Уже на первом пролете испуганная девочка-толстушка снова обратилась в свинку: где-то, оказывается, успела набраться, что сексуальные услуги такая же самая медицинская процедура и в цивилизованных странах проституция разрешается, только она не проститутка. Насколько можно было понять, проституция это профессия, а хрюшка считала себя любительницей. На миг возник соблазн отправить ее в родной свинарник, но как раз в этот миг дверь Лаэрта напомнила ей: не судите, да не судимы будете.

Папочка обставил свой кабинет так, чтобы не оставлять пошляков без слова Божьего — в будничной обстановке оно до них не доходит, а тут темный резной дуб, бронзовые совы — чистый кабинет Фауста, даже дураков настраивает на серьезный лад.

Однако хрюшка показалась разочарованной:

— Ой, он так бедно живет?.. Все такое старое!..

Симу это рассмешило:

— А богато это, по-твоему, как?

— Ну, должно быть много золота, мрамора… Джакузи должно быть, бассейн. Столики должны быть стеклянные…

— Это бы не подошло, отец здесь иногда службы проводит. Молебны.

— Тогда икон мало. И иконы должны быть в золоте.

Она с неодобрением посмотрела на папочкины иконы, с каждой из которых было связано что-то радостное или печальное, и очень истово, с перехлестом перекрестилась. Только не в ту сторону.

— Понятно, в золоте. А ты бываешь в церкви?

— Конечно! — и она снова перекрестилась, на этот раз правильно. — Свечки ставлю за всю родню. Чтоб они на том свете порадовались.

— Так ты веришь в тот свет? Садись, расслабься.

— Чего тут верить — ученые его уже описали. Душа сначала летит через туннель, вроде метро, а потом выныривает, и там свет, травка, виноград, всякое такое…

Она села на готический стул и недовольно поерзала:

— На таком не очень-то расслабишься… А зачем ему такой нож змеей?

— Это малайский крис. Ему часто дарят всякие красивые вещи.

На темном дубе извилистое лезвие смотрелось очень эффектно, чеканная ящерица.

— А чего в нем красивого? На штопор похоже. Ручка деревянная…

— Но это же тропическое дерево!

— И чего?

— А потом, смотри, какая красивая чеканка.

— А, ну да…

— Скажи, пожалуйста, в ад ты веришь? — Сима села за стол напротив; чай-кофе сделались уже неуместными; она и папочкину камилавку отодвинула подальше.

— Ну, может, тех, кто убивал, воровал — тех, может, куда-то и отправляют, но нормальных-то людей за что в ад, мы ничего такого плохого не делаем.

— А сексуальные услуги — в этом, по-твоему, ничего плохого нет?

— Чего плохого — мне платят, я обслуживаю. Им нравится. Правда, денег толком никогда нет. Понимаешь, вот есть такие девчонки, им дают много денег, а мне почему-то не хотят давать. Хотя я и делаю все очень хорошо, всем нравится, бывают такие, кто повторно, там, просят что-то сделать — а все равно не хотят мне много денег давать. Я не знаю, почему. Может, я как-то отталкивающе… вид у меня внешний… Не знаю. Хотя им со мной хорошо в постели. А как денег — так нет. Может, из-за ожогов? Как думаешь?

Перешла на «ты», значит, доверяет.

— А где у тебя ожоги? Я не заметила.

Протянула через темный дубовый стол маленькие глянцевые кисти с накладными белыми ногтями:

— Видишь? Раньше вообще были фиолетовые. А на ногах еще хуже. А то бы я, может, в массажный кабинет могла устроиться.

— А ты знаешь, мой отец тебя именно по рукам и запомнил. Когда выступал на дозе. Ты в каком ряду сидела?

— В третьем.

— Правильно. Он так мне и сказал: в третьем ряду сидела удивительно интересная девушка. У нее были обожженные руки, но это совершенно ее не портило. У нее было такое ангельское выражение лица, он рассказывал, что он не мог оторвать глаз. Старался не смотреть, но взгляд сам собой возвращался. Ты заметила?

— Д-да… Он, точно, мало на меня смотрел… Так а чего он потом не подошел?..

— Он сказал, ты была такая гордая, недоступная…

Поросячье личико зарделось девичьим румянцем:

— А меня в это время дружок все время за коленки лапал… Хорошо, что твой батя не заметил, а то б такое получилось позорище!..

— Вот видишь, если бы это было хорошо, тебе бы не было стыдно. Ты же не могла бы этим заниматься в храме, правильно?

— В смысле, в церкви? Ты чо!..

— Ну вот. А разве тебе в церкви не говорили, что наше тело тоже храм Святого Духа?

— Как это тело храм — храм это дом. Не, а что, твой батя в натуре меня вспоминал?

— И не один раз.

— А где он сейчас? — девичий румянец проступил прямо-таки отсветом иного мира на этом тупеньком личике начинающей алкоголички.

— Его сейчас нет. Он отправился на маленький остров недалеко от Антарктиды. Сказал, что у него больше нет сил смотреть, как люди оплевывают в себе образ Божий. Рождаются чистые девочки, о которых мужчины должны мечтать, видеть в них образ Богоматери, а они превращают себя, извини, в какой-то унитаз, куда сбрасывают всякие излишки… Неужели тебе не бывает обидно, как к тебе относятся?

— Бывает, конечно. Когда к тебе относятся как к шлюшке-поблядушке. Ты ему не скажешь про меня?.. Ну, про эти, про услуги?..

— Если ты изменишься, конечно, нет. Но если не изменишься, он все равно все поймет, он у меня все по лицу понимает. И скажи, разве страшно тебе не бывает? Ведь Бог, говорят в народе, долго терпит, да больно бьет.

— Я все время боюсь, что куда-нибудь завезут и убьют, чтобы деньги не отдавать. Но на квартире еще страшней, никогда не знаешь, кто тебя там встретит, может, маньяк какой-нибудь. Недавно к одному пошла, с виду приличный, в галстуке, вежливый, а когда пришли, начал меня по-всякому обзывать. Я обиделась, собралась уходить, а он меня херакс в висок кулаком, вообще, боль адская… Я уже легла, замолчала, уже не знаю, что делать. А он вот начинает, видно, что у него это все на нервном срыве, что он меня ударил, и у него не встает, а он об меня трется, трется, трется, мне противно, рожа противная, блль… блин. Я уже опять начинаю что-то вякать, а он мне: молчи, сука, у меня из-за тебя не стоит, у меня стоит, только когда я оскорбляю, а она терпит. Я уже и денег не просила. Только бы выбраться. Не говоря, каждый год по одному аборту. И потом, натирает — вот в чем проблема. Реально натирает. Нет, когда маленькие, то ради бога, а то бывают знаешь какие! Еще сорок минут не кончает, пятьдесят… Это же вообще ужас какой-то!

— Видишь, это уже тебе наказание. А вспомни, как в первый раз было стыдно — стыд же тоже Господь в нашу душу вложил!

— В первый раз меня какой-то парень изнасиловал, я ночью шла через парк к подружке… Я так перепугалась: молодой человек, говорю, не делайте ничего со мной, не убивайте, если хотите, я с вами встречусь в нормальной обстановке, там все что угодно сделаю, только не убивайте… Но у меня были месячные, поэтому все было такое скользкое, очень легко проскочило. Он сам, видно, чо-то не понял, стоит этот свой разглядывает, а мне тоже интересно посмотреть, я до этого ничего такого не видела… Луна была очень яркая. А пришла к подружке такая довольная: ой, говорю, меня изнасиловали, как хорошо, я теперь не девочка! Вот так было смешно, сейчас вспоминаю, просто цирк, ну, блин, малолетство, дурь в голове…

Отсветы иного мира померкли, это снова была свинюшка свинюшкой. Но если даже в этой тушке и не было души, Сима все равно чувствовала себя обязанной попытаться спасти хотя бы тело.

— Видишь, через сколько опасностей ты прошла, это же все были знаки: прекращай, а то следующий снаряд уже будет прямо в тебя! Ты приглядись, приглядись — наверняка Господь снова пошлет тебе предупреждение, может быть, последнее.

— Думаешь, ту цыганку мне тоже Господь послал?

— Ну, конечно, кто же еще!

Она уже не знала, как побыстрее отделаться, — оставьте мертвым хоронить своих мертвецов: ей нестерпимо хотелось выбраться из этой свинофермы к людям, какие они ни есть. Прежде всего к Савику, к Димке, даже к Лаэрту.

Но она все-таки отправила эту дурочку в ванную, отмыть глаза от краски, а чтобы она не трогала папочкины полотенца, дала ей свой носовой платок. Тоже мне, нашла Марию Египетскую… С самого детства ей хотелось кого-то спасать, и до сих пор никак не набраться ума. Папочка, правда, часто говорит, что остатки детской веры это самое лучшее, что есть в людях.

Появилась отмывшаяся свинюшка — глазки с белыми ресницами сияли младенческой чистотой, но возвращенный платок Сима решилась взять лишь за самый краешек.

— Можно, я тебе буду звонить?.. А то мне Бог пошлет какой-нибудь знак, а я обратно не пойму?..

Как можно отказать, когда на тебя смотрят с такой мольбой?

— Конечно, звони, вот мой номер, на визитке. Но знаки понять очень легко: если снаряд упал рядом с тобой, значит, следующая будешь ты. А уж если два раза подряд, значит точно следующая твоя очередь.

Постаралась проводить ее, пришибленную, а потому снова очеловечившуюся, как можно более дружелюбно, но платок все-таки бросила в помойное ведро, а руки дважды вымыла с мылом.

И Димка наконец откликнулся — уфф, гора с плеч!..

«Что случилось, почему ты не писал?!.»

Обычная полупонятная хренотень: интернет, сервер, модем…

«Когда ты наконец вернешься?»

«А шарик вернулся, а он голубой».

«Ну, ладно, слава Богу, что вы наконец прорезались! Чем вы там с дедушкой занимаетесь?»

«С каким дедушкой?»

«Как с каким, с моим папой! У тебя что, много дедушек?»

«Как я могу с ним чем-то заниматься, если он в Питере?»

«Но ты же мне написал, что он с тобой!!!»

«Ах ты про это! Я же иносказательно. Ты спросила, вспоминаю ли я дедушку, я ответил: чего мне его вспоминать, если он и так все время со мной. А что, он куда-то пропал?»

«Я не хотела тебе говорить, его уже давно нет дома, и куда он пропал, никто не знает, дома полный порядок. Ты меня просто убил».

Она почувствовала, что сходит с ума, реально сходит. Голова тряслась, как у древней старухи, родная кухня казалась чужой и страшной. Она принялась, шевеля губами, по складам перечитывать разговор снизу вверх, словно надеясь найти в нем что-то пропущенное и — и нашла: а он голубой.

Так вот почему у Димки до сих пор нет девушки!.. Вот почему он решил бежать на край света: ОН ГОЛУБОЙ!!!!!!!

И сразу вспыхнуло: они с Димкой проходят отдел женского белья в Гостином Дворе — проституточьи трусики, лифчики — и Димка вдруг говорит с отвращением: пошли быстрей, а то меня сейчас вырвет… И сколько еще такого было!.. И как все сразу поставило на место одно искреннее, хоть с виду и шутливое слово…

Господи, какой ужас!..

И тут же сверкнуло: хорошо, что папочка не знает…

Один ужас перешиб другой.

Папочка же много лет повторял, что Бог есть любовь… Значит, и любовь мужчин к мужчинам тоже увеличивает количество любви? Но он же говорил, что навязанная терпимость оборачивается ненавистью всех, кто еще не дорос, что «терпимая» церковь потеряет паству… А главное, паства останется без церкви… конечно, нужно спасать заблудшую овцу, но не ценой всего стада… И нельзя отменять Писание, тогда от церкви вообще ничего не останется… А в Писании сказано… Что же там сказано, уж хорошего точно ничего…

Она в полубезумии выглянула из кухни в прихожую — Савика не было, — вернулась обратно, не с первой попытки поймала дверную ручку и трясущимися руками постаралась как можно тише закрыть за собою дверь. Затем прыгающими пальцами набрала Лаэрта.

Гос-споди, уже с утра поддатый, надменно и трагически растягивает слова, будто король в изгнании. Но сейчас не до воспитательных мер.

— Скажи, пожалуйста, что в Писании говорится о гомосексуализме?

Даже не спросил, зачем ей это нужно, оттарабанил повеселевшим голосом, — появилась возможность блеснуть своей так никому и не понадобившейся памятью:

— Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них. Еще: на женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок пред Господом Богом всякий делающий сие. Еще: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют. Хватит с тебя или еще нужно? Малакии тебя не интересуют?

— Извини, мне сейчас не до шуток. И что, это никак не смываемо?

— Почему — покаяние смывает все. И такими были некоторые из вас, но омылись, но освятились, но оправдались именем Господа нашего Иисуса Христа и Духом Бога нашего. Главное не упорствовать в грехе. И не соблазнять малых сих. А тебе это зачем?

— Неважно.

Он же тебе не сын, почему-то захотелось сказать ему с такой злостью, как будто он был в этом виноват. А вот Савику сказать нужно, расхлебывать им придется вместе. Начать, конечно, с того, что никаких норм не существует, они нужны только, чтобы нас плющить.

Однако все дипломатичности вылетели у нее из головы, когда она увидела Савика, что-то печатающего на ноутбуке: он встретил ее таким выразительным взглядом, — я-де, конечно, тебе рад, но все-таки мешать мне не нужно, — что она ляпнула с порога:

— Ты знаешь, какой ужас: Димка, оказывается, у нас голубой!

И только когда он даже не побледнел, а именно побелел, как бумага, она залепетала, что именно сейчас они должны оказаться на уровне того, что столько лет проповедуют, но Савик, все такой же белый, только меленько кивал, пока до нее не дошло, что это и у него затряслась голова.

И он далеко не сразу сумел выговорить:

— Проповедовать — это одно… У моего отца не было оскорбительнее слова, чем «пидор». Мой отец земной был еще посуровее твоего небесного… Он, этот прапорщик, во мне сейчас и проснулся, понимаешь? Я говорю: пидор, а сердце так и прыгает… вот и сейчас прыгнуло.

Савик выговаривал это с таким трудом, и лицо у него было такое мертвое, что она перепугалась еще и за него. Выпей валерьянки, полежи, успокойся, — но Савик тут же взял себя в руки:

— Сейчас я заземлюсь, я себе снова вдолблю: никаких норм нет, не все ли равно, кто какие слизистые оболочки употребля…

И вдруг страшно и хрипло разрыдался и бросился вон.

— Савик, Савик, — кинулась она за ним, но он гневно махнув рукой назад, типа отстань, скрылся в ванной.

И тут же зашумела вода. Замаскировался. Ведь прапорщики не плачут.

Вышел, однако, быстро с красными, но сухими глазами и каплями только в бороде.

— Так. Первым делом посылаем всех отцов… — куда посылаем, он выразил вполне по-солдатски, и она поняла, что в боевых условиях женщинам следует вести себя поскромнее. — Мы сами отцы. Почта у тебя открыта?

Он подсел к ее кухонному компу так уверенно, что она даже не решилась сесть рядом, застыла за его спиной.

«Прмвет, Дима, это отец, — набарабанил он. — Мне мама все сквзала, и я очень рад, что ты можкшь больше не прчтаться от нас. Пркжде всего ты долзен знать: мы с тобой, а на вскх оствльных мозешь забить. Нитко не имеет првва уквзывать другим, крго им любить и кого не любить».

Она замерла в ожидании ответа, который, к счастью, пришел тут же. Она впилась в экран, ожидая чего-то страшного, и даже не сразу поняла, что там написано — так перескакивали глаза, как будто старались выловить что-то скрытое.

«Ну да, конечно, никто не имеет. Только почему ты сейчас об этом заговорил? И что с дедушкой?»

Но ей в эту минуту было даже и не до дедушки. Мир исчез, остались только буквы на экране.

«Пояему сейчас? Мама мне трлько что сквзала, что ты не лбишь зенщин. А делушка исчеж, но я подожоеваю, что цшел в какой-нибуль скит или стоанствоаать, как отеу Сергий. Идет позыск, налеюсь, все оазъяснится».

«Почему только женщин, я весь современный мир не люблю. Я тоже от него и ушел, как дедушка, у меня здесь свой скит. Уж очень мне противен мир, который вместо труда, вместо подвига воспевает потреблятство. А женщины мне противны только те, которые приняли эту роль. Роль предмета потребления. А здесь я вижу подлинную жизнь, трудную, но настоящую. И женщины здесь наши друзья в первую очередь по общему делу. И только во вторую по общей постели. Я сейчас дружу с потрясающей шотландкой. Но вы сами ее увидите. Когда закончится сезон, мы собираемся слетать сначала в Питер, а потом в Шотландию. Слушай, дедушкой вы меня потрясли».

«Сдушай, как ты меня обрадовал! Но ищвини, я все-такм потчи врач: ты с ней спищь? С шотдандкой?»

«Ну да. Но мне не хотелось бы это обсуждать. Про дедушку, пожалуйста, держите в курсе. А то я просто в шоке».

«Булем держать. И не нажо обсужлать. Просто я читал, что в субвнтарктических усдовиях… В оьщем, ерунда, забдь, сецчас мнрго всякого бреда печптают. А кое-кто и сам всякий бреж выдумывает».

Савик выразительно оглянулся на нее, чтобы убедиться, что она прочла последнюю фразу, поднес кулак ко лбу, чтобы постучать по нему костяшками, но великодушно удержался и добарабанил по клавиатуре: «До встпечи! Очень здем и тебя, и твою шртланлку! Передай, что мы щаранее ее оюбим. А дедушкой мы щанимаемся, отчаиааться еше рано».

Отправил и повернулся к Симе, глядя в сторону, чтобы скрыть увлажнившиеся глаза:

— Какого хорошего парня мы воспитали!

Дедушкино влияние, хотела сказать она, но решила не злить Савика в высокую минуту.

— Надо попросить, чтобы он ее фото прислал. Интересно, красивая она или нет?

— Ну, он и сам не красавец… В меня, к сожалению, пошел.

— А чем ты плох? Сразу видно, настоящий мужик. Ломоносов.

Сил волноваться уже не было. Надо было расслабиться и получить удовольствие от передышки.

Зато назавтра она чуть не подпрыгнула в постели, получив звонок с неизвестного номера, — хорошо, Савик уже встал.

— Это Кончита! — кричал плачущий женский голос. — Ты меня помнишь?! Ты мне вчера сказала, что мне будут знаки, ну, что если снаряд как бы два раза рядом упал, то следующая буду типа я, помнишь?!.

— А, ну да, ну да… И что?

— Прикинь: упал два раза! Ты меня слышишь?!

— Да, слышу, слышу.

Она хотела сказать, что еще не умывалась, но бедная шлюшка была в такой истерике, что язык не повернулся ее отшить. Однако даже истерика не мешала ей утопать в ненужных мерзких подробностях. Но Сима все равно в них вслушивалась с каким-то болезненным любопытством, словно желая проверить, имеется ли дно у этой безмозглости.

— Я такая сижу на Ладожском вокзале, взяла пива, и вдруг как бы так жрать захотелось, и с чего-то вдруг думаю: вот бы, блин, куру-гриль!.. Я как дура встала и ору: хочу куру-гриль! Подходит ко мне мужик, нерусский такой. Не хачик, а какой-то непонятной национальности. Девушка, говорит, можно, говорит, я вас приглашу в кафе? Я говорю: ты сначала куру-гриль мне сходи купи, потом мы с тобой пойдем в кафе. Он говорит: сейчас там, говорит, будет в кафе кура-гриль. И повел в такую стекляшку, где нету куры, там шаверма просто, напитки всякие, там, салатики… Но я, дура, еще точно этого не знала. Сели за столик. Тут же подкатывают еще куча мужиков, такой же национальности, все сидят со мной, и я как дура. Я все о куре мечтаю, понимаешь, и пиво свое пью — со своим пришла пивом туда, еще не допила полбутылки. Они тоже себе купили пивка, сухариков — сидят, жрут, пьют… Я сижу, сижу, проходит где-то полчаса. Я говорю: где кура-то? «Жарится». Меня разозлило все это дело. Я встаю, иду к продавщице, говорю: у вас тут куры делают? Она говорит: нет. Я говорю: так, вы, блин, говорю, кого ная… кого нажигаете здесь?.. Где моя кура, где всё?.. В итоге, блин, выясняется, что никаких курей не заказано. Я злая как собака, говорю: все, я ухожу. В итоге мне такой вопрос: хочешь денег? Говорю: хочу. Думаю, сейчас куру куплю пойду. Только сразу хочу, говорю, денег. Ну, давай, говорят, типа, пойдем сейчас, отсосешь нам, будут деньги. Я, естественно, согласна, чо там, отсосу. Пошли. Мне там один мальчик понравился. Я его с собой звала, но его почему-то отшили, я не понимаю почему, ему бы я даже забесплатно бы сделала, настолько морда симпатичная. Пошли со мной этих трое — опаньки, ведут меня на рынок, на Ладожский, а там у них какой-то домик стоит, там диванчик у них, все культурно, только без окон, без дверей, можно сказать, там стекла вышибли. Но диванчик стоит, так все уютненько, хорошо. Только темно, понимаешь, ничего не видно. Ты меня слушаешь?

— Слушаю, слушаю, так где же знак?

— Подожди. Щас будет знак. Я говорю: деньги вперед. Один подходит, я говорю: деньги давай. По сто рублей с каждого. Ну, по дешевке взяла, ничего, думаю, за троих триста заработаю. Первый деньгу дал. Я-то не смотрю, дура, делаю все. Кончил. Эти два пока смотрели, второй только начал, и кончает сразу же, короче. Видно, насмотрелся. А он такой мальчик, такой скромненький, мне даже неудобно. Говорю, ладно, с тебя, говорю, полтинник, я с тобой ничего не делала, блин. Вот. Он тоже дает бумажку. Потом третий, самый наглый вот этот, подходит ко мне. Давай, говорю, деньги. А он не дает. Я взяла деньги, какие получила, вышла так на свет от фонаря, смотрю: ни ху… ни фига себе, две десятки! Я к ним подхожу, бль… блин, что это, говорю, за хх… за фигня такая?!. Я думала, там лежат, бль… блин, сотня с полтинником, а тут две десяточки. Я говорю: так, с тебя сто, с тебя пятьдесят. Дали, правда: ой, говорят, мы не видели в темноте. Я говорю, не видели, ага. Ну вот. А третий мудила: так, деньги будут потом. Я начинаю брать, а елдаки у всех вот такие. Я пришла на работу, у меня такой красный рот, у меня все натертое было. Ну, он кончил, все. Я говорю: давай деньги. А тебе, говорит, уже дали, это входит в сумму. Ты представляешь?

— Представляю, представляю, так где же знаки?

— Ты подожди, я чуть ли не с кулаками на него. Я говорю, я тоже своих людей позову, мы вас найдем, говорю, где вы там, на рынке наверняка работаете, у меня есть такие как бы знакомые, которые придут, за меня заступятся! Короче, я только на него замахнулась, а он говорит: один сейчас удар, и ты будешь плавать в речке с рыбкой. А там речка такая у нас, Оккервилька-то течет. Я думаю: так, в речке с рыбками не хочу, у меня ребенок, у меня все-таки есть сто пятьдесят рублей, надо просто брать эти деньги и линять, хотя бы с такими, потому что в кармане осталась вообще десятка. Ну и чё, я взяла деньги и ушла. Вот такой вот был прикол, представляешь? Это цирк просто! Сорок минут с ними там торчать, у всех вот такие здоровые… Ну, правда, все чистые, слава богу. Вот, не знаю, где они там подмываются в течение дня, но чистые.

— И это, ты считаешь, знак?

— А что, не знак? Чуть в речку меня не отправили.

— Знак, конечно, знак. А второй?

— Второй вообще жесткач! У меня у маминой подруги была дочка маленькая, двенадцать лет. Она собирала бутылки тоже на Ладожской, там. Собирала бутылки и отсасывала за деньги у мужиков. Двенадцать лет. В итоге ребенок пропадает из дома. Нету неделю, две, месяц, там еще сколько-то… Заявление подано, все. Потом через какое-то время, еще много времени прошло, поступает заявление, что нашли девочку, придите опознайте одежду. Вот. Так эту девочку нашли в Невдубстрое с отрезанной головой! И она была вся избита и изнасилована перед этим. А ГОЛОВУ НАШЛИ В МУСОРНОМ БАКЕ!!! Ты сечешь?!. Цыганка нагадала МНЕ, а отрезали ЕЙ! Как тебе, интересное кино?!. Это же ей отрезали, чтобы меня предупредить!!

Сима едва удержалась, чтобы не спросить, не слишком ли дорогая цена за ее предостережение, но ведь этим дурам только того и нужно, чтобы из-за их делишек Господь испепелял целые города.

— Конечно, чтобы тебя предупредить. Видишь, ради тебя Он девочку не пожалел! Теперь ты просто не имеешь права этими делами заниматься! Иначе получится, что у нее голову зря отрезали.

— Не, все, все, я теперь к клиентам близко не подойду, завязала с концами! Я тебе звоню, чтобы спасибо сказать, если бы не ты, я бы эти знаки обратно пропустила.

— Ну и хорошо, я рада, что тебе помогла.

— Ты мне просто жизнь спасла! У тебя мой телефон записался? Если чо надо будет, ты мне звони, ну, мало ли…

— Обязательно позвоню. Удачи тебе, всего хорошего.

— И тебе. Но у тебя ведь и так все хорошо — муж, две квартиры…

И чуть она задумалась, так ли уж ей хорошо, как ее тут же обдало холодом: папочка, отрезанная голова в мусорном ящике…

Господи, в каком мире мы живем!..

И тут же новый звонок. Господи, да дадут ли ей умыться!

Батюшки, Калерия!..

— Да, да, я вас слушаю, очень рада!

Ни здравствуйте, ни до свидания:

— Ведь ваш отец нашелся?

— Нет-нет, он снова потерялся. Вернее, мы думали, он уехал к сыну, то есть к внуку, а оказалось, его там нет.

— Ну, тогда записывайте адрес и езжайте на опознание, это на Удельной. Нет-нет, он жив. У стариков это бывает: забудут свой адрес и бродяжничают. Но он хорошо что имя помнил. Пришел в отделение и назвался: отец Павел Вишневецкий.

Такси ползло невыносимо долго, но без него она бы искала это отделение еще два часа. Папочка сидел у канцелярского стола к ней спиной, и, несмотря на радость, хотя и сильно омраченную тем, что он потерял память, ее ужаснуло, как он обносился, залоснился в совершенно незнакомых ей лохмотьях, в какие страшные космы обратились его седины и как во все стороны разрослась его седая борода, даже сзади видно — прямо йог какой-то…

— Это ваш отец? — спросила из-за стола приветливая женщина в майорских погонах. — Он говорит, что он отец Павел, а я отца Павла видела по телевизору, вроде бы не очень похож.

Старик медленно развернулся к ней вместе со стулом и еще медленнее восстал во весь свой громадный разлапистый рост. Это был совершенно незнакомый человек. Он взмахнул рваными рукавами, похожими на черное пламя, и загремел надтреснутым, но все равно очень красивым басом:

— Какой я Павел! Говорят тебе, я ворон! Воррррон!! А не Павел я…

И закружился, взмахивая рваными черными крылами:

— Карр! Каррр! Каррррррррррррр!..

Из глубины. Савл

— Савелий Савельевич? Здравствуйте. Яков Соломонович умирает и хочет с вами поговорить.

Это, конечно, она, никто больше не мог бы произнести слово «умирает» с такой просветленной отрешенностью.

— Мария Павловна? Здравствуйте! Какой ужас, а что с ним?

Идиотский вопрос — что тут удивительного, если умирает человек, которому под девяносто, но как-то же надо реагировать…

Он напрягся больше не от известия о смерти, а оттого, что с этими небожителями никогда не знаешь, как себя вести, они ведь и сами постоянно давали понять, что все земное для них суета сует и томление духа. Досада, по привычке фиксировать в себе все «мелкое» отметил он, даже и сейчас не прошла: трудно забыть чью-то столь безмятежную уверенность в своем превосходстве над тобой. Впрочем, у добросердечной Марии Павловны и превосходство принимало форму сострадания.

— У него рак простаты. Мы думали, просто аденома, не спешили оперировать, а оказался рак, последняя стадия.

Хоть вроде было и не до того, он не мог не отметить, как спокойно и просветленно эта небожительница рассуждает о мочеполовой сфере. Вроцлав тоже очень спокойно делился с ним, что ему необходимо каждые сорок минут оправляться, — зацепилось-таки солдатское словцо в словаре обитателя иных миров.

— Мы же с вами так давно не виделись, у меня за это время тоже ампутировали грудь, — и это она произносит просветленно и отрешенно. — Есть и метастазы, но говорят, в моем возрасте все очень медленно развивается, меня хватит… Но я не об этом. Яков Соломонович хочет с вами попрощаться, он говорит, что вы единственный честный позитивист, какого он встречал. Обычно они отрицают религию, но хотят сохранить ее мораль, и только вы честно признаете, что люди без Бога должны превратиться в животных.

Ему ужасно захотелось начать отнекиваться: да что вы, да я только так, я могу и ошибаться… Но он тут же взял себя в руки: если они с Вроцлавом претендуют быть мыслителями, то и не должны считаться, кто там умирает, а кто пока еще нет: таблица умножения остается таблицей умножения. И спросил только по делу:

— Когда к вам можно подъехать?

Он поймал себя на том, что невольно хочет выказать не меньшую готовность поддержать умирающего, чем это демонстрировал Вишневецкий: мы-де, позитивисты, ничуть не хуже вас, небожителей. Никак ему не заземлиться…

— Да хоть сейчас. Если вам удобно.

— Конечно, конечно, что за вопрос! Вы все там же живете — Дегтярная, Мытнинская, Старорусская?..

— Да. Вам продиктовать адрес?

— Он у меня где-то записан… Но чтобы не искать…

— Записывайте.

Хорошо началось утро…

Он прислушался, не разбудил ли Симу. Вроде тихо.

Когда он впервые услышал фамилию Вроцлав, то сначала решил, что это имя. И даже удивился, что столь почтенного человека, хоть и за глаза, все зовут по имени. Это было в ту пору, когда его самого развернули из аспирантуры, а в газетах разрешили употреблять слово «самоубийство». Разумеется, все валили на своих врагов: коллективисты видели в самоубийствах упадок сплоченности, индивидуалисты — подавление личности, клерикалы винили атеистов, атеисты клерикалов, коммунисты либералов, либералы коммунистов, но он-то знал цену человеческим мнениям: все они пляшут под дудку подсознания, и сами о том не подозревают. У него к тому времени тоже сложилось мнение: причина самоубийств — крах идеалов; не будет идеалов, не будет и самоубийств. И когда в тогдашней модной газете какой-то писатель призвал добровольцев удерживать несчастных перед шагом в бездну, он на этот призыв откликнулся. Писателя он не знал, потому что старался одолеть свою провинциальную некультурность, читая исключительно классиков, а современные писатели к культуре отношения не имели. При встрече, однако, они друг другу понравились, поскольку мнения имели противоположные, но зато об одном и том же.

Писатель был похож на Брюса Виллиса и выслушивал как умных, так и глупых с одинаковым любопытством и ни с кем не спорил: «Я же не учить людей хочу, а узнавать, что им кажется». Не стал спорить и с ним:

— Может, ты и прав. Но мы работать вместе не можем — я стараюсь показывать людям, что они красивые. Похожие на какие-то образцы. Что они не хуже Ромео и Джульетты. Ко мне на это и тянутся, на красоту. Не знаю, кстати, чем ты будешь завлекать своих волонтеров. Будешь говорить им, что они не лучше свиней? Так им весь мир это говорит. Я не говорю, что ты неправ, может, ты и прав. Я тоже от слишком больших идеалистов не знаю как отделаться, обычно прошу сделать какую-то нужную, но не эффектную работу, и обычно больше их не вижу. Но без идеалов ты людей не заманишь.

Инженер человеческих душ как в воду глядел, хотя говорил безо всякого злорадства, скорее с сочувствием. Знал, что народ можно расположить к себе только лестью.

И тут же предложил остаться на Вроцлава (они разговаривали в конференц-зальчике при музее Достоевского, где Брюс Виллис свил гнездо).

На духовность, как обычно, в зальчик стянулись в основном женщины (мест не хватило, стояли у стен), причем далеко не все климактерического возраста, да и мужчины не слишком прибабахнутые, один, рослый жирный татарин, и вовсе был вида совершенно делового. Даже местные начальственные дамы явились приветствовать знаменитость более чем почтительно, — вот оно что такое, широкая известность в узких кругах. На телеэкране Вроцлав стал появляться значительно позже, но держался и там точно так же, будто ему до слушателей нет никакого дела, он просто размышляет вслух — в отличие от Брюса Виллиса, который прямо светился расположением — тоже форма лести. Однако и он пожимал руку Вроцлаву весьма почтительно, стараясь казаться поменьше рядом с субтильной фигуркой гостя, которому этот контраст был явно по фигу, он витал в каких-то своих мыслях.

Вроцлав был похож на изящного еврейского мальчика, какой-то злой силой обращенного в старца, но его пушкинская шевелюра оставалась довольно густой, хотя и белоснежной. Зато его ничуть не смущало, что все почтительно склоняющиеся к нему женщины были заметно выше его ростом. Из-за кафедры у него тоже была видна только голова, напоминающая шапку мыльной пены, однако ему было до такой степени безразлично, как он выглядит, что это не могло не вызывать уважения.

Он не выступал, он размышлял, как будто сам с собой, о греческой трагедии. Древние греки первыми ощутили трагизм человеческого бытия: вот Агамемнон — он герой и одновременно убийца дочери, Клитемнестра — она и мстительница за дочь, и предательница, убийца мужа-героя… А как быть сыну, который должен мстить за отца, если убийца — его мать?.. Каков же выход?..

И правда, каков? Он даже слегка приподнялся над стулом. Оказалось, выход в глубине, в высоте…

Опять пустословие в ответ на неразрешимость. Он чуть не сплюнул и вновь сделался тем Савлом, которого высокопарностью не купишь.

А мудрец продолжал размышлять о том, почему греки не сумели примириться с роком, со смертью, изобразив загробный мир настолько беспросветным, не осветив его даже идеей посмертного воздаяния — всех ждет одна и та же участь, и добрых, и злых, и героев, и трусов… И в самом деле, как можно примириться со смертью?

Он снова невольно ослабил давление на стул, но услышанный ответ опустил его обратно. Будь он помоложе, ему бы снова захотелось дать по уху, как тогда матери после гибели Мирохи. Оказалось, чтобы примириться со смертью, нужно выйти за пределы собственной личности, слиться с мировым целым: все во мне, и я во всем.

А пророк без тени пафоса продолжал излагать усталым старческим голосом, что единственная сила, способная срастить мир, разорванный на части мириадами самостей, это любовь, христианство так и формулирует свой идеал: Бог это любовь. Вместе с любовью растет и чувство единства со всем живущим, вместе с эгоистической особостью человек утрачивает и страх смерти, ибо она становится не исчезновением, а растворением в мире, который и есть большое «я» человека. Еще и поэтому Христос говорил ученикам, что если они кормят голодного, то кормят Его, если навещают узника, то навещают тоже Его, ибо Он был во всем. Оттого и царство Божие должно явиться не как новое мироустройство, а как развитие нашего собственного внутреннего мира: царство Божие внутри нас. Многим кажется, что до такой высоты человеку не подняться, но стоит посмотреть на «Троицу» Рублева или послушать хорал Баха, как становится ясно: гении туда поднимаются, прокладывая путь и тысячам обыкновенных людей…

Может, кому-то и прокладывают, но точно не ему, когда-то Савику, а ныне Савлу. Только тронутым. Он потом пообщался с особо преданными почитательницами Вроцлава, — они составляли что-то вроде секты, — и все они рассказывали одну и ту же историю. Сначала какое-то безысходное отчаяние, невыносимая душевная боль, которая тянется дни, недели, месяцы, годы — и вдруг освобождение. Вроцлав лишь разъяснил то, что им уже открылось в их внутреннем мире: есть что-то гораздо более важное, чем смерть, утрата, гибель надежд…

Разумеется, было и бесполезно, и жестоко сообщать им, что это типичный ситуационный психоз. Впрочем, психиатр и не должен обсуждать с пациентами их бред. Да они и не позволили бы поколебать свою защитную бредовую систему, слово «глубина» у них отвечало на все вопросы. «В глубине» сходятся все религии, все философии, все нации, а если они и ненавидят друг друга, то лишь потому, что еще не достигли «глубины»: там, словно на океанском дне, царит вечный мир и покой.

Но Вроцлав в снисхождении явно не нуждался, мнения свои охотно обсуждал, и сквозь его отрешенность, которая не оставляла его и на прогулках, даже проглядывало удовольствие от споров с отважным противником: в его окружении ему уже давно никто не смел возражать. Если это и психоз, то какой-то особенный: у нормальных параноиков ты немедленно становишься врагом, чуть они почуют твое сомнение в их вере, а Вроцлав скорее любовался твоими трепыханиями, словно умный добрый воспитатель наивной горячностью ребенка. Этим он напоминал Вишневецкого, но у того было больше снисходительной насмешки. Кстати, Вроцлав и Вишневецкий отзывались друг о друге с полной симпатией, ибо опять-таки считали важным одно и то же, хотя и думали о нем противоположным образом. Тем не менее в Брюсселе их издавали в одной и той же серии, — Вроцлав при этом не снисходил даже до фигового листка псевдонима. Он утверждал, что отращивать свой внутренний мир личность может только в одиночку, что любая церковь сковывает догмами, стремится не убеждать, а побеждать; Вишневецкий же считал, что раздувать в себе духовность в одиночку по силам лишь редким одиночкам. Разумеется, прав был Вишневецкий: поддерживать и наращивать коллективный психоз способна только могучая организация, опирающаяся на государственное насилие. Издателям же годились все, кто отрицает реальность.

Но чем Вроцлав был симпатичен — с ним можно было не скрывать, что считаешь всякую «духовность» коллективным психозом, это его нисколько не сердило. Однако и всерьез он этого мнения не рассматривал, скорее изучал противника, будто диковинного зверя. По-своему при этом тоже симпатичного. Вроцлав, когда с ним познакомишься поближе, вполне бы располагал к себе, если бы не его недосягаемость. Именно она и подзуживала высказать ему, что легко-де рассуждать о победе над смертью через слияние с миром, когда эта смерть далеко, — а вот ты порассуждай, когда она глянет в глаза!

И этот миг наконец пришел…

И пробудил не только страх и сострадание, но и — а ну-ка, подтверди делом! — любопытство. В коем Савл себе неукоснительно признался, дабы не приписывать себе принципиальность.

Но вот Вроцлав перед смертью желает пообщаться именно с ним, самым честным, пускай и позитивистом…

Буржуазная окраина столичного центра в меру скромных средств лепила на свои дома чужие красоты — рыцарей, ангелочков, амурчиков… Вот что такое чужие идеалы — презрение к собственной жизни.

Дегтярная, Мытнинская, проспект Бакунина — никогда-то ему не удавалось добраться до Вроцлавского дома без блужданий. Стоит проложить одну косую улицу там, где все углы воображаются прямыми, и никакого Сусанина не надо. Все равно что уверовать в чужой идеал, — вся жизнь пойдет наперекосяк. А идеалы бывают только чужими.

От досады ему хотелось ускорить шаг, но он сдерживал себя, чтобы не явиться багровым и потным: даже утром в проклятой бороде было уже жарко, натуральная шерсть, как-никак.

Он с первого дня удивлялся, как удается Вроцлаву при его не-от-мира-сегойности находить дорогу домой, особенно в темноте. Прогуливаясь с ним, он всегда испытывал желание поддержать его под руку, чтобы тот куда-нибудь не свалился, и останавливался, только когда вспоминал, что на фронте и в лагере на лесоповале Вроцлав же как-то обходился без его помощи. Хромает — так он уже и в сорок втором хромал. А что задралась штанина — так и пусть ее.

Наконец-то знакомая задрипанная подворотня, почти вертикальная и действительно черная лестница, все та же гроздь звонков с табличками: Егоровы, Кургинян, Глущенко, Вроцлав… Надо же было ухитриться прожить почти век в одной и той же коммуналке, в Европу выбраться, только чтобы взять Берлин, красы природы открыть лишь в концлагере, а в довершение, зная черт-те сколько языков, издав за границей с десяток книг, завоевав в полуподполье международное имя, просидеть до нищенской пенсии на должности библиографа, пересказывая на крошечных карточках чужие сочинения и набравшись каких-то нечеловеческих познаний о нездешних мирах…

Как ни заземляйся, не найдешь других слов, кроме как «величие духа», такое смирение будет и впрямь покруче любой гордыни. Юродивые были не дураки: опуститься ниже всех, чтобы оттуда на всех глядеть свысока; кто унизился сам, того уже не унизишь, он вполне может подставить и другую щеку, и это будет лишь изощренной формой презрения. Позор тому, кто ударит брахмана, но и позор брахману, который прогневается на обидчика, — эту мудрость он тоже узнал от Вроцлава.

Он несколько раз вздохнул, чтобы перевести дыхание и не пыхтеть, когда войдет внутрь. Вроцлав, правда, настолько никогда ничего не изображал сам и не нуждался в чужом притворстве, что довел манеру обращения с собой до полной простоты, граничащей с цинизмом; ему, Савлу, уже и у смертного одра не хочется принимать скорбный вид — Вроцлав же сам проповедовал, что смерть всего лишь слияние малого «я» с большим, — и как же прикажете сострадать тому, кто, по его же словам, вовсе не страдает?

Наконец собрался с силами, позвонил. Не открывали очень долго, но он знал, что Мария Павловна одолеет коридор, только когда уже соберешься уходить.

Ага, надежда, что откроют, начинает иссякать, значит Мария Павловна уже близко. Нет, все еще не слышно лязга исполинского кованого крюка. Коридор-то навряд ли еще больше вытянулся, дальше уже некуда, но Мария-то Павловна за эти годы точно не помолодела…

Ему наконец сделалось по-настоящему стыдно, что он так давно не навещал этот дом, где его настолько тепло принимали. Но как стерпеть, когда благороднейшие и симпатичнейшие люди безостановочно повторяют то, что представляется тебе полнейшей чепухой. Да еще и опасной чепухой. Каково было бы микробиологу часами слушать про то, что болезни приходят не от микробов, а от Бога и что нужно не затевать карантины и делать прививки, а заниматься нравственным самосовершенствованием.

С самим-то Вроцлавом, прогуливаясь, подобно перипатетикам, в косых пространствах окрест Дегтярной и Мытнинской, можно было не церемониться, ничему низменному до него все равно было не достать, он говорил что о политике, что об искусстве так, словно разбирал чьи-то шахматные партии. В политике он в основном видел уход от глубины, а в искусстве, наоборот, погружение в глубину. Но когда ему напомнишь, что наша глубина — это омут, где кишат змеи и крокодилы подсознания, он соглашается: да, на каком-то уровне мы остаемся животными — алчными, тщеславными, мстительными и похотливыми, — но на еще более глубоком уровне в нас все равно присутствует и Божественное начало, иначе представлению о Боге было бы просто неоткуда родиться. А когда ему возразишь, что образ Бога рождается из инфантильного образа отца, он только отрешенно улыбается: лично он отца никогда не видел, тот погиб во время погрома до его рождения.

Впрочем, представления о Боге у разных народов вырастали по-разному, вплоть до того, что буддизм, например, религия и вовсе без бога — и тут действительно раскрывалась неисчерпаемая глубина. Чего только люди не насочиняли о том, чего нет! А Вроцлав знал все.

Мало того, что он знал всех Иоаннов Златоустов и Ефремов Сиринов, этим Савла после Вишневецкого было не удивить, тем более что святых и блаженных, подвижников и постников даже Лаэрт любил подпускать, но Вроцлав знал все и про всех суфиев, шиитов и суннитов, Абу Бекров и Абу Талибов, он знал все про Индру и Сурью, Агни и Сому, про всех Варун и Ригвед и, ничуть не рисуясь, с такой легкостью выговаривал слова Брахманаспати и Чхандогья-упанишада, что даже безбожник Савл их усвоил, — и везде-то Вроцлав находил своих предтеч, которые верили без догматов и поклонений. Блаженный Августин учил: возлюби Бога и делай что хочешь. Аль Халадж говорил, что вместо паломничества в Мекку можно обойти вокруг него, — в нем тоже есть Бог. За что его публично бичевали, отрубили руки, повесили вниз головой, побили камнями, отрубили голову, а тело сожгли, чтобы он не мог воскреснуть и в день Страшного суда.

Чудеса Вроцлава тоже не интересовали, все их следовало понимать иносказательно. И его предтечи это понимали. Какому-то суфию Аллах предложил: проси у меня, что хочешь, — и тот ответил: с меня довольно того, что Ты есть. Вроцлаву этот суфий был явно близок. А еще какой-то не то даосист, не то дзен-буддист — никак было не запомнить, кто из них кто — ликовал: какое чудо, я таскаю воду, я подношу дрова! Когда-де возвысишься до глубины, вся жизнь превращается в чудо.

У Вроцлава на Дальнем Востоке было явно больше древних друзей, чем на Ближнем, он о них говорил так часто, что Савелий понемногу запомнил их ужасные имена. Когда погаснут солнце, луна и огонь, когда умолкнет речь, светить человеку будет Атман, говорит мудрец царю, а Атман состоит из познания, пребывает среди чувств и светит внутри сердца; он не постигается ни толкованием, ни разумом, ни тщательным изучением, он постигается лишь теми, кого изберет он сам.

Самые мудрые не привязывались к телесности даже для того, чтобы ее умерщвлять, — плоть не стоила таких усилий. Гаутама занимался этим целых шесть лет, пока не научился кормиться одним конопляным семечком в день и с утра до вечера сидеть, прижавши язык к нёбу, стараясь не думать о суетном. А потом вдруг понял, что и это суета сует, и перешел в состояние татхаты, а сам сделался татхагатой — постигнувшим подлинность. Которую не может принести никакой авторитет — только собственная глубина: будьте сами себе светильниками, только сам человек может и осквернить, и очистить себя. А существуют ли боги, бессмертен ли просветленный — на эти вопросы Будда отвечал благородным молчанием. А иногда вместо ответа с улыбкой показывал ученикам цветок. Хотя иногда снисходил и до разъяснений: все, что я вам рассказал, это горсть листьев в сравнении с листвой целого леса.

Обычно под нирваной понимают освобождение от желаний, в пределе умирание, отрешенно (хочешь, слушай, хочешь, нет) объяснял Вроцлав, но сам-то Будда вовсе не стремился к смерти, а провел жизнь среди людей, радуя и трогая сердца. И никакие сказки о телесном воскрешении ему были не нужны, ибо человеческий дух так глубок, что способен вместить в себя весь мир, который исчезнуть уже не может: никакие несчастья не могут случиться с тем, кто не привязан к имени и форме. Просветленный, учил Будда, объемлет своей любовью весь беспредельный мир, он объемлет мир помыслами жалости, утешения и сочувствия, великими и беспредельными.

Звучит красиво, но достижимо ли? Достиг ли этого хотя бы сам Вроцлав? И, если уж на то пошло, — любил ли он кого-нибудь вообще? При его-то отрешенности от всего земного? Ненавидеть-то он давно никого не ненавидит, это ясно, — никакие гонители не стоят его ненависти. Но вот любил ли?

Мария-то Павловна реально любит каждого встречного, вечно всем при всех своих болезнях помогает, из-за нее он, воинствующий безбожник, и перестал к ним ходить: и правдой ее ранить было бы невыносимо, и лгать при такой ее открытости еще невозможнее…

Ага, вот и крюк залязгал — он невольно втянул живот, чтобы не оскорблять ее горе своей откормленностью.

Но никакого горя на ее добром крестьянском лице ему не открылось, лишь обычная просветленность. И — не может быть… — радость!

— Савелий Савельевич, мы вас так ждали!..

Она обняла его так нежно, как родная мать никогда его не обнимала, и ему снова стало стыдно: он не мог не отметить, что отсутствие одной груди совсем не чувствуется, видимо, подбирают какие-то протезы даже для таких полных добрых тетушек. О своем животе он забыл при первом же взгляде на нее.

А она, похоже, совсем забыла об их последней встрече, когда он наконец потерял терпение и обнажил свое безбожное нутро. Его работа психотерапевта представлялась ей чем-то героическим, — «вы спасаете людей!» — как будто ему приходилось ежедневно входить в чумной барак, а когда он говорил, что это просто работа как работа, она благоговейно возражала: «Ведь вы же должны каждому сострадать!..» Пока однажды ему не сделалось невыносимо принимать незаслуженные почести, и он предельно мягко возразил, что больному нужно не сострадание врача, а понимание, как его лечить.

Мария Павловна грустно вздохнула: лекарство давно нашел Христос, но люди предпочитают мучиться и мучить друг друга, только бы не уверовать.

В отрешенной улыбке Вроцлава впервые проглянуло что-то вроде ласковой насмешки:

— Машенька, Савелий Савельевич все религии считает психозами.

«Машенька» устремила на «Савелия Савельевича» взгляд, до того потрясенный, что он поспешил выкрутиться:

— Я говорю только о себе. Мне, чтобы уверовать, потребовалась бы какая-то особая душевная болезнь. Хотя, наверно, очень приятная.

— Как, разве вы в своей глубине не слышите голос Бога?..

— Машенька, — Вроцлав улыбнулся еще более ласково, — Савелий Савельевич ученик Фройда. Он считает, что в нашей глубине клубятся только похоть, алчность и злоба.

Мария Павловна потрясенно замерла, а потом тяжело подошла к нему и, с усилием наклонившись, с бесконечным состраданием поцеловала его в лоб. Не в уста, как Христос Великого Инквизитора, а именно в лоб, как целуют покойников.

— Как же вам тяжело жить с этим адом в душе!..

Классический коммунальный коридор, готовая инсталляция для какого-нибудь концептуалиста. Но разве эти прохвосты допустили бы в свою душегубку самодельные книжные полки вдоль бесконечной стены: что величие возможно и в коммуналке, — такому не уместиться в их мелких душонках, как библиотеке Вроцлава в его комнатке. Зато соседи его чтут и не возражают против книжного вторжения на ничейную территорию. Арендная плата взимается исключительно пропадающими время от времени томами, сказками в основном, но Вроцлава это устраивает.

Журналюги теперь подают Вроцлава как философа, но в его трехъязычном собрании все Канты-Гегели оттиснуты «Махабхаратами», поперек себя шире, и более стройными «Гильгамешами», — глубина, по его мнению, полнее раскрывается в вольных фантазиях, чем в умственных построениях. И уж в мире фантазий он знает всё, все легенды, мифы, предания и верования. Положим, про египетских Осирисов, Тотов, Горов, Амонов и Птахов все что-то слыхали, но Вроцлав может мимоходом рассыпать целый мешок Аписов и Анубисов и еще не упомни кого, и все, по его мнению, что-то да означают, хоть и не очень понятно, к чему глубине такая избыточность, в которой она же первая и начинает путаться. Вроцлав, правда, не путается даже в наимельчайших племенных божках, для него одинаково священны порождения «глубин» и самых крохотных племен, лишь бы они не навязывались какой-то единой церковью. Он прекрасно различает ирокезов и аджибуэев, чероки и дакотов, сиу, юкки, апачей, наваха, хопи, зуни, виннебаго… И у каждого-то есть свой Махео или Авонавилона, а кто постарается, у того аж Таронхайявагон или Полонгохойя…

И вот этими-то благодетелями и палачами человечества, их подвигами и злодействами и заполнены его книжные полки, а истолкованиями этих подвигов и злодейств уже целые десятилетия занят его ум. Собственно, он уже давным-давно почти не выглядывает из этих выдуманных миров, и миры эти куда более грандиозны, чем открытая взгляду часть реальности — видно, людям свои фантазии когда-то были куда интереснее подлинной жизни. Люди, пожалуй, и сейчас такие же — тем настойчивее их нужно выволакивать оттуда в реальность.

А реальность — вот она: запах больницы. Хорошей — пахнет лекарствами, а не парашей, молодчина Мария Павловна. На чистой-чистой наволочке обтянутый белой-белой кожей, голый, как колено, аккуратненький череп со вставленными в него неправдоподобно живыми черными глазищами, в которых светилась — нет, ошибиться в этом было невозможно — самая настоящая радость, которую в глазах неземного Вроцлава он до сих пор не видел ни разу.

Рук не видно, чистая-чистая простыня натянута до самого стеаринового подбородка. Младенчески гладкого, даже глянцевого — не то выбрит так тщательно, не то лучевая терапия подействовала. Голос еле слышный, надтреснутый, но живой, чуть ли даже не с юморком. Руки и под простыней не вздрагивают — в здешнем мире один только Вроцлав умеет разговаривать, не пытаясь жестикулировать.

— Садитесь, Савелий Савельевич. Как теперь выражаются, расслабьтесь. Я в услугах психотерапевта не нуждаюсь, тем, кто преодолел страх перед бездной, психотерапевты не нужны. Я наоборот хочу с вами поделиться опытом, может быть, он вам поможет. Или вашим пациентам. Вам это интересно?

— Конечно, конечно!

Как только нашлось дело, он сразу подобрался.

В комнате ничего не изменилось, поскольку книги давно уже никуда не вмещались, а древесно-стружечной штамповке семидесятых, кажется, не было сносу. Появилась только коренастая тумбочка в головах у разложенного дивана; Мария Павловна на ночь, видимо, раскладывает алое кресло, на котором он сидит. На тумбочке пузырьки, таблетки, одноразовые шприцы в упаковке — Мария Павловна и уколы умеет делать, во время блокады отпахала медсестрой в госпитале…

— Ну, так не будем тратить время на условности, а то у меня сил может не хватить, — без тени жалости к себе, чисто деловое соображение.

— Ничего, передохнем. Я не спешу.

— К сожалению, спешу я, — голос слабый, но отчетливый, без малейшего надрыва. — Вам, я думаю, не нужно разъяснять… что для меня общие идеи почти не имеют значения. Важен только личный путь. Так вот, начал я… как жалкая ничтожная личность. Мало того, что я был всегда меньше всех и слабее всех. Я был еще и толстячок. Пончик. Жиртрест. Где у других мальчиков на кулаках были костяшки… у меня были ямочки. Я все время старался прятать руки. То под парту, то за спину.

После каждой фразы он переводил дыхание.

— Я тоже ужасно стеснялся своих ямочек… Вот не думал, что и вас это мучило.

— Видите… мы с вами родственные души.

— Какие глупые мальчишки!.. — Мария Павловна, пристроившаяся на древнем советском стуле в ногах, смотрела на них с материнской нежностью, с какой его мать никогда на него не смотрела.

— Уличные шпаненки, — эти слова Вроцлав произнес почти с нежностью, — любили трепать меня… за мою пышную шевелюру. Нет, они до антисемитизма еще не доросли… они дразнили меня Пушкиным. И я трепетал перед ними. Перед тем, что они такие мелкие и грязные. И я мечтал сразиться с чем-то великим. Пусть страшным, но великим. Я знал, что я живу… в эпоху великих исторических свершений. И поэтому подался в историки. И смотрел на профессоров… как на посланников из того мира. Из мира исторического величия. А на факультете день за днем шли собрания. Кого-то обличали. И на профессоров набрасывались такие же шпаненки. А они каялись, как побитые собаки…

Голос его становился все слабее и слабее, и даже глаза как будто меркли.

— Яша, отдохни, — кротко попросила Мария Павловна, и глаза Вроцлава словно встрепенулись.

— Ничего, я справлюсь. Сегодня у меня серьезный враг.

Он с усилием улыбнулся и заговорил тверже.

— Но вот однажды вытащили на поругание Дануту Браницкую. Она происходила из древнего шляхетского рода. Но ее отец был заметной фигурой в Коминтерне… И читал у нас лекции. Его, естественно, арестовали и расстреляли. Этого, правда, еще никто не знал. Но от нее потребовали… чтобы она публично отреклась от отца. И она… держалась так гордо, что я не мог оторвать от нее глаз. Она не была красавица… но мне она казалась прекрасной. Слова она говорила… как я потом понял… тоже демагогические. Что-то вроде того, что если она утратила бдительность… то ее утратил и весь деканат. И партийное бюро. Но я слов почти не слышал. Я слышал, как звенел ее голос. Как гордо была вскинута ее голова. И вопрос был перенесен. А потом замят. Но я этого еще не знал. Но я бы все равно бросился к ней… но я боялся, что буду выглядеть рядом с ней… маленьким и жалким.

— Яша, отдохни!

— Я не устал, — черные глазищи Вроцлава снова встрепенулись. — Зато когда началась война… я сразу же бросился в военкомат. А когда мне наконец выдали форму… и отпустили в увольнительную… я тут же отправился к Дануте. Мне было уже не стыдно за себя. Машенька, покажи Савелию Савельевичу первую карточку.

Оказалось, Вроцлав даже подготовил иллюстративный материал.

В гимнастерке, в пилотке набекрень он был прямо-таки красавчик кавказского типа.

— Так вы, оказывается, носили очки?

— Да. А на старости лет прооперировался у Федорова. Но Данута приняла меня и в очках. И мы сидели, свесив ноги… с пятого этажа. И у меня дух захватывало от восторга… до того красивы были… огненные пунктиры трассирующих пуль… прожектора, блуждающие по черному небу… А самым прекрасным… был пожар на Бадаевских складах. Там было столько оттенков у разноцветного пламени!.. И я говорил себе… Блажен, кто посетил сей мир… в его минуты роковые.

— Вы были просто сумасшедшие, — нежно вздохнула Мария Павловна, глядя на Вроцлава сияющим взглядом влюбленной девочки.

— А этот ужас… только и можно было перешибить… бесшабашностью. На фронте… очень много людей погибало… именно из-за бесшабашности. Но если бы они… попытались отнестись серьезно… к окружающим опасностям… быть дальновидными… они бы еще раньше… погибли от ужаса.

Никогда бы не подумал, что этот небожитель способен на такие романтические чувства. Дануту, как юный Вроцлав потом понял, он не любил (это-то как раз не удивительно), любил он свою любовь к ней, но на женитьбе настоял, чтоб было еще красивее: он защищает не только Родину, но и возлюбленную — о, Русь моя, жена моя!..

Все разворачивалось, как в любимых Вроцлавских сказках: белая головка со вставными черными глазами слабеющим голосом из белоснежной подушки выговаривала волшебные слова, и старенький не от мира сего маленький еврей слой за слоем сбрасывал с себя наколдованные личины и превращался в удальца, охваченного такой радостью участия в настоящем бою, что даже когда его как будто бы хватили палкой по заду, он под пулями поковылял в медсанбат, не пригибаясь и отмечая, что кровь, впитываясь в снег, из красной становится розовой.

А когда через пару месяцев ему наконец по-хорошему разрубило голень и его, наваливши, как дрова, вместе с другими в промерзлый кузов, под бомбежкой везли в тыл и весь грузовик отвечал хоровым воплем на каждую выбоину, и он вопил вместе со всеми, а потом в двигатель попал осколок, и целую бесконечность они замерзали на тридцатиградусном морозе, и вопить уже не было сил, — тогда он сочинял письмо Дануте и внезапно понял, что ему гораздо интереснее сочинять письма к ней, чем предаваться так называемым радостям любви, ибо в наслаждениях нет никакой радости. Ни красоты. Ни взыскуемого им величия.

А в безнадежном угасании под безжалостным темнеющим небом это величие было. Тогда-то ему впервые и приоткрылось, что бесконечность внутри него величественна ничуть не меньше, чем черная бездна над ним.

— Это я вам и хочу сказать… Савелий Савельевич. Нужно прежде всего научиться смотреть в глаза бездне.

На фронт после госпиталя его не пускали, ибо ковылять он мог только с палкой, но он добился назначения в дивизионную газетенку. Он восхвалял подвиги солдат, даже если это была неправда, ибо и это ему открылось на войне: воодушевить людей могут только мифы. И более того, в каком-то глубинном смысле мифы и есть высшая правда, его собственная глубина прекрасно различала, где правда мифа, а где ложь агитпропа. Его начальник тоже это прекрасно различал и вычеркивал все, в чем чувствовал хоть дуновение правды, он любил только фальшивое. И гнобил вольнодумца как мог, хотя все его вольнодумство заключалось в том, что он любил героизм, а не начальство. За это Вроцлав ходил оборванцем с единственным, да и то треснувшим стеклышком в очках, дужки которых были заменены шпагатинками. Тогда-то ему открылось и блаженство юродства, презрения к тому, за чем все гоняются. Он это вы́носил в себе, ковыляя на палочке под пулями: что высоко перед людьми, то мерзость перед Богом, а мудрость мира сего есть безумие в Божеских очах.

Зато солдаты любили этого блаженного, который не кланялся пулям и начальству, пусть даже и по глупости, но по какой-то особенной глупости: его ум был бесспорен, хотя и ум какой-то особенный. Из какого-то другого царства. И когда после гибели командира он, ковыляя на своей палочке, однажды повел роту из окружения, ему подчинились без колебаний, — дух оказался сильнее вопиюще нестроевой внешности. В какой-то момент гибель или плен казались неизбежными, но он и тогда не испытал страха, только тоску: он приготовил свой трофейный «вальтер» и решился отстреливаться до последних двух патронов — на случай, если случится осечка. Однако в последнюю минуту пришла помощь.

Тут уже вмешался более высокий политотдел, и он наконец получил орден. И все-таки оставался еще настолько наивным, что был жутко расстроен, когда этот орден в следующем госпитале у него вытащили из-под подушки: ужасно хотелось щегольнуть перед Данутой.

Но до этого потрясения еще нужно было дожить, а его после орденоносного подвига уже поджидало новое потрясение. В открытой степи на него развлечения ради вздумал поохотиться такой же отбившийся от своих «Мессершмитт», и он, обезумев от ужаса, метался как заяц, — пока вдруг не сказал себе: «Я не побоялся бездны — неужели же я испугаюсь какого-то жалкого мессера!» — и заковылял, как ни в чем не бывало. Тем более что попасть в человека из пулемета очень даже не просто, а потом еще нужно полчаса разворачиваться, — пилоту забава и перестала казаться забавной. Да и бензин нужно было экономить.

— Вы уже поняли мою мысль… Савелий Савельевич. Нужно научить людей… смотреть в лицо бездне. Тогда им… и психотерапия не понадобится. Если они поймут… что их внутренний мир… так же грандиозен, как бездна вокруг них… они больше никогда… не будут чувствовать себя… жалкими. А именно это… людей и убивает. Я и это… на себе… испытал.

— Яша, тебе нужно отдохнуть.

— Погоди… еще наотдыхаюсь.

Однажды с холма он посмотрел на фигурки солдат, которые под прикрытием артиллерии перебегали навстречу танкам, и ему до того захотелось тоже участвовать в этом торжестве духа над техникой, что он выпросился в строй. Снова был ранен, прошел военное училище, закончил войну лейтенантом. В Германии увидел на помойке труп обнаженной златовласой девушки лет пятнадцати, и ему сделалось стыдно за свою форму и свои погоны. И становилось еще не раз стыдно за тех, которые, казалось, и впрямь не ведали, что творили. Он много раз слышал, как солдаты это сулили: ничего, придем в Германию — мы немкам покажем. Но как-то не думал, что и в самом деле покажут. Без злобы, просто по праву — неужто уж мы такой мелочи не заслужили? Еще и щедро делились с друзьями, если попадалось что получше. Иногда смеха ради могли изнасиловать старушку, а напоследок воткнуть бутылку горлышком вверх — когда и погулять-то…

И все-таки упоение победой перевешивало все. Вроцлав был уверен, что после победы и в партии начнется какое-то вольнолюбивое движение, какой-то новый декабризм, и вступил «в ряды», чтобы и здесь быть в первых рядах. А когда его целый год не отпускали на гражданку, он, вместо того чтобы впасть в невинное моральное разложение, подверг публичной критике фальшь советской пропаганды.

И был без разговоров вышиблен из партии и только потом из армии. Что означало верный арест. И он почувствовал себя такой жалкой побитой собачонкой, что на целых три года превратился в дрожащую тварь: перебивался на каких-то жалких работенках и видел над собою не бездну, но исключительно мильтонов и кадровиков, поджимал хвост и забивался под кровать, когда кто-то звонил в дверь (а в коммуналку постоянно звонили). И когда Данута его бросила, был только рад: исчезла необходимость хоть перед кем-то хоть что-то изображать. Зато когда во время допроса следователь зачитал ему ее показания, где она подтверждала его антипартийные высказывания, он испытал облегчение: теперь у него появилась возможность тоже возвыситься — заплатить снисходительностью за высокомерие. Он сразу понял, что эшафотом ее запугать было бы невозможно, что ее сломили какой-то мерзостью. В конце пятидесятых они случайно встретились, и она призналась, что да, следователь угрожал насадить ее влагалищем на ножку стула.

Савл покосился, как возвышенная Мария Павловна отреагирует на столь низменное слово, но она слушала про все эти наверняка давно ей известные дела с обычной своей просветленностью. Она бы и без Вроцлавских слов не усомнилась: когда Яша понял, что ему противостоят не канцелярские шавки, но исполинское государство, перед танками и бомбами которого трепещет весь мир, он снова превратился в героя. Следователя своей гордостью он не удостаивал, признавал ровно столько, чтобы не ставить того перед необходимостью прибегать к пыткам, но вместе с тем и не позволить ему перетянуть статью с пятерки на червонец. А вот когда на лагерной помывке его обругал ссучившийся урка, он тут же обругал его в ответ (сам потом не мог объяснить, чем урка в его глазах отличался от следака, — осуществлял свободную волю, что ли?). Урка, непривычный к подобному обращению со стороны интеллигентного шибздика, изрыгнул каскад леденящих кровь угроз и плюнул в него; Вроцлав тоже плюнул, но постарался все-таки не попасть. Взбеленившийся уркаган замахнулся на него табуретом, но в последний миг решил все же не навешивать себе дополнительный срок и грохнул табуретом об пол. После этого Вроцлав обрел среди каэров чрезвычайный авторитет.

Отчасти еще и поэтому на лесоповале в качестве сучкоруба ему пришлось доходить не очень долго, — его перевели в счетоводы, где он и досидел до самой смерти Сталина и потом еще года полтора. И впоследствии понял, что нигде больше он не вел столь одухотворенных бесед и не видел таких волшебных белых ночей и полярных сияний. Он и дальше продолжал духовно расти прежде всего благодаря неудачам и несчастьям.

— С Катей я был так счастлив… что впервые ощутил прелесть… обыденной жизни. Какое это чудо — носить воду и топить печь. Завтракать вместе. Гулять с детьми. Это были ее дети… но я любил все… что любит она. А она… любила все. Просто все. Живое и неживое. Вернее, все неживое… она ощущала живым. Когда подходил двадцатый трамвай… могла захлопать в ладоши: двадцатенький!..

Тогда-то он и начал свою блестящую академическую карьеру. Его диссертация о восточных религиях была признана пионерской и рекомендована к изданию в виде монографии, но тут он выступил против реабилитации Сталина, ссылаясь на пример какого-то китайского императора, — речь разошлась в самиздате, монографию тут же зарубили, а Катю в несколько месяцев сожрал рак.

Детей забрал отец, а Вроцлав…

— И все, что было живым… сделалось мертвым. Оказалось, что моя любовь к миру… была любовью к ней. А сам я… От меня как будто оторвали половину. Я брел по улице… и мне казалось… рядом со мной волочатся… мои кишки. Я такое видел на фронте, но там… все смывалось… упоением боя. А здесь кишки… это были просто кишки.

Савл снова покосился на Марию Павловну, — она крошечным платочком промокала растроганные слезинки.

— И спасла меня… Маша. Она открыла мне… что можно страдать… и быть счастливым. Что счастье и боль… могут совмещаться. После этого… я окончательно разочаровался… в политике. Человек… который сам не умеет… быть счастливым… тем более не может… сделать счастливыми других. А Маша… смогла. Если бы вы сумели это донести… до ваших пациентов. Возможно, для вас это тоже психоз. Но вдумайтесь… вы же ученый… если психоз не мешает… как это у вас называется?.. социальной адаптации?.. не препятствует критическому мышлению… то это… как минимум… какой-то особенный психоз.

— Савелий Савельевич, — Мария Павловна воззвала к нему с такой мольбой, словно от него зависело спасение человечества, — отключите хоть на минутку ваш могучий интеллект, иначе вы не услышите самого главного. Как душа с душою говорит. Я ведь в юности была безбожница и комсомолка. Физкультурница. Бегунья, плавунья. И однажды после первомайского кросса, разгоряченная, искупалась в ледяной воде. И лишилась употребления ног.

Она рассказывала просветленно, как не о себе, а он по обыкновению не знал, как вести себя, — кивать сочувственно явно не требовалось, и он слушал серьезно и доброжелательно, как будто работал с пациентом.

— Все мечты, все планы, университет, школа… Я ведь хотела преподавать детям литературу, учить ее любить, а не изучать, это ведь не химия — и вдруг всему конец. Правда, я тогда еще не понимала, что литература это не просто искусство, а вестничество. Бывают просто писатели, а бывают вестники. Толстой, Достоевский — это вестники. И Набоков вестник, черный вестник. А Чехов сумеречный вестник. Когда я работала в библиотеке, я старалась умным читателям это подсказывать. Но я отвлеклась. Что получилось? Было здоровье, счастье, мечты — и вдруг нет ничего. Наверно, я сумела это пережить только потому, что меня терзали ужасные боли, судороги, они ослабляли отчаяние. И вдруг однажды я почувствовала на себе взгляд, бесконечно любящий и бесконечно спокойный. Ничего подобного в реальности мне видеть не приходилось. Мама меня любила, но она не была спокойной, она страдала вместе со мной. Посторонние люди были спокойны, но в них не было любви. И лишь один этот взгляд соединял в себе спокойствие и любовь. С тех пор я постоянно ощущаю на себе этот взгляд, и он мне всегда говорит: как бы тебе ни было больно и страшно, в конце концов все будет хорошо. Савелий Савельевич, — она сама смотрела на него с бесконечной любовью и мольбой, — умоляю, не спешите объявлять это психозом. Вам же каждый день приходится спасать людей! Рассказывайте им, пожалуйста, о моем опыте! Если вам даже придется отступить от ваших научных принципов — неужели человеческая жизнь этого не стоит?..

Он был бы растроган, если бы не ощущение ужасной неловкости. Конечно же, это психоз. Но, действительно, почему бы не попробовать, есть же внушаемые личности, кому помогают сказки… С другой стороны, не придется ли брать новую лицензию на знахарство и ясновидение?.. Отвечать требовалось немедленно, ибо само его молчание уже становилось неприличным.

— Мария Павловна, — как можно более проникновенно проговорил он, — я слишком уважаю вас, чтобы говорить неправду. Я не могу в одну минуту изменить свои принципы, но я обещаю вам подумать. И что-то наверняка использую.

— Требовать от Савелия Савельевича больше… было бы жестоко, — совсем уже угасающим голосом прошелестел Вроцлав. — Давай мы его уже отпустим.

Он прикрыл померкшие черные глаза голыми веками, которые казались коричневыми на глянцевом стеариновом личике.

Прощание закончилось в духе прежнего Вроцлава, без сантиментов.

Зато Мария Павловна снова обняла его в дверях совершенно по-матерински, и он не мог не подумать обезоруженно: это правда, если и психоз, то какой-то особенный.

И совсем уже антинаучно: побольше бы таких…

А она вдруг спросила с робкой надеждой:

— Про отца Павла ничего не слышно?

Вот ведь и о нем в такую минуту не забыла…

— Никаких следов. Только в интернете все известно.

— И что же пишут?..

— Как всегда, все валят на собственных врагов. Либералы на клерикалов, клерикалы на либералов, западники на патриотов, патриоты на западников, оппозиционеры на режим, режим… Не снисходит до такой мелюзги.

— Яков Соломонович давно говорил, что отец Павел слишком глубок, чтобы зажать себя в церковные догматы и ритуалы. И эта глубина когда-нибудь его взорвет.

Она говорила с бесконечным состраданием и бесконечным покоем.

А на переходе через Дегтярную на поясе завибрировал мобильник. Голос Марии Павловны звучал уже совсем из нездешнего мира. Он был печален и торжественен.

— Савелий Савельевич? Якова Соломоновича больше нет с нами, он слился с источником жизни.

Выражения сочувствия были бы вульгарной суетливостью. Да и лицемерием. Никакого сочувствия он не испытывал, скорее изумление, граничащее с робостью. Сочувствовать можно тем, кто похож на тебя, а они и впрямь походили скорее на вестников из каких-то иных миров. Он спросил только, не нужна ли помощь, и Мария Павловна ответила так же печально и торжественно:

— Нет-нет, у Якова Соломоновича много учеников, они все сделают.

И все-таки от соприкосновения со смертью захотелось поскорее в тепло, домой, к Симе, хотя из-за истории с отцом она почти утратила главную составляющую своего обаяния — умение радоваться всякой чепухе. Но Симы, к сожалению, дома не было, пришлось отвлекаться телевизором. А там, будто нарочно, выступал какой-то иерарх — белоснежная борода, на голове увенчанный крестом белоснежный шатер, над входом в который выткан очень красивый ангел, сложно заплетший шестерку своих оперенных крыльев, видимо, тот самый шестикрылый серафим. Звучным торжественным голосом небожитель зачитывал отчетный доклад: за истекший период, пунктом шестым нашего постановления… Как, бывало, на партийных съездах, только достижения непривычные: по линии борьбы с сектантством, принят образовательный модуль по основам православной культуры, катехизация выросла на шесть целых пятьдесят семь сотых процента…

Он попытался развлечься фейсбуком, но и там бросалось в глаза что-то, как выражался Вишневецкий, промыслительное.

«Христос был гениальный пиарщик, а церковь гениально осуществила монетизацию его бренда». Ну да, и вы бы так могли — пошли бы ради своего бренда на крест, а потом сотрудники вашей фирмы еще лет триста-четыреста посидели бы в подполье, пораспинались, поголодали, поизгонялись, — лет через тысячу, глядишь, и к вам бы пришла монетизация.

Полистал — опять промыслительное.

«У меня есть история про взаимоотношения с богом. Я была беременна своей дочерью, и дела были плохи. Угроза выкидыша, бесконечные больницы для сохранения. Наступил момент отчаяния. Я молилась богу, у меня была библия, которую я читала. И становилось всё хуже. И в итоге я психанула. Я послала мнимо существующего бога нахер, а библию порвала в клочья и смыла в больничный унитаз. И целиком взяла ответственность за свою жизнь на себя. С этого момента мне незамедлительно стало лучше. Меня выписали из больницы, и в итоге я родила прекрасную дочь. Так что всем, кто верует и у кого плохи дела, советую смывать библию в унитаз — помогает, проверено».

Он прекрасно знал: каждый видит то, что бессознательно разыскивает, но от усталости все равно лезла в голову нелепая мистика — будто какие-то силы специально ему что-то подсовывают.

Поесть, что ли, с горя?

Он налил воды в приземистую эмалированную кастрюльку, алую в белых пятнах, словно божья коровка, опустил в нее два яйца и поставил на огонь: если яйца будут нагреваться вместе с водой, меньше шансов, что они лопнут. Он знал, что решительно ничто в этом мире нельзя выпускать из-под контроля, но когда ему послышалось, что компьютер в кабинете пискнул, он поспешил туда («ничего, я только гляну и тут же обратно»).

Какой такой благой вести он ждет, если готов спешить по первому писку, неизвестно, но он почти обрадовался, когда в скайп попросился некий Greg Bird — любопытно, что это за птица? Вдруг и на Западе кто-то заинтересовался его теорией заземления? Вряд ли, конечно, свет с Востока должен идти от полных дикарей.

Батюшки — это был Гришка Бердичевский!

Сердце радостно екнуло: воскрес друг и учитель! Но в каком виде — лысенький, сытенький, жизнерадостный… А был вылитый молодой Свердлов в очках без оправы, которые вполне можно было принять за пенсне, Гришка-то впервые и назвал его Савлом. Длинный, тощий, стремительный, Гришка всюду входил, словно инспектировал каких-то обормотов, заранее уверенный, что они все сделали не так, — Гришка в свое время и подсадил его на Фрейда: «Единственный, кто смотрит на мир реально…» Хотя и за этим слышалось: но мы и с ним еще разберемся.

И вот он же округлившийся, довольный… неужто в Америке и правда рай?

— Гриша, дорогой, как я рад, ты где?.. — премудрый Савл сам поразился, до чего легко в нем проснулся доверчивый Савик, захлебывающийся от радости, с какими умами ему выпало счастье дружить.

— Где и был, в эсшаа, — Гришка по-прежнему все произносит на свой лад и не сентиментальничает, хотя уже не чеканит, а отвечает с улыбкой. — Но я к тебе по делу. Я читал, что отец Павел куда-то исчез, а я обладаю способностью находить исчезнувших людей. Если, конечно, они нужны духовному миру.

Едрить твою, и Гришка, что ли, туда же, в духовку?.. Но стоп, прикуси язык, все-таки черт-те сколько лет не видел друга.

— И где же, по-твоему, отец Павел?

— Не надо сарказма. Впрочем, все это детские понты, духовному миру до них дела нет. Просто ты для себя закрываешь возможность с ним общаться. Ты лучше раскройся, тогда я, возможно, смогу тебе помочь.

Он говорил с милой, совсем не Гришкиной улыбкой, как будто урезонивал симпатичного, но задиристого мальчугана.

— Хорошо, хорошо, не буду. Так и где он, по-твоему?

— Я чувствую, что он как-то связан с водой.

— Что это значит? Он утонул или работает водопроводчиком?

— Вот ты опять. Если хочешь принять какую-то информацию из духовного мира, ты должен полностью отключить скепсис. И слушать, не откликнется ли что-то в твоей глубине.

Видимо, слово «глубина» сделалось ключевым в их индуцированной бредовой системе. Надо поосторожнее.

— Ладно, попробую отключить. Правда, не представляю, как это делается.

— Представь, что ты первобытный человек, — Гришка был неузнаваемо терпелив и доброжелателен. — Ты никогда ничему не учился. Ты не читал никаких книг. Ты один в лесу. Ты чувствуешь, куда дует ветер, в каком направлении течет вода, смотришь на небо, скоро ли пойдет дождь, высматриваешь, какие звери поблизости, опасные они или нет — и так далее. Никаких знаний у тебя нет, у тебя поневоле работает не разум, а интуиция. Вот тогда только у тебя есть шанс что-то расслышать из духовного мира. Собственно, и все. До свидания.

Он улыбнулся так дружелюбно и буднично, словно по-соседски заглянул за спичками и спешит откланяться. Чтобы не обременять хозяина сверх необходимости.

— Что, и все?.. Скажи хоть пару слов о себе — где ты живешь, как?.. Мы же черт знает сколько лет не виделись.

— До чего вы все любите детские вопросы — как поживаешь да что кушаешь, да на чем спишь, да с кем…

— Ну, конечно. Если человек нам симпатичен, разумеется, мы хотим побольше про него знать.

— Эти вопросы интересны только незрелым личностям. Но на них лучше всех ответил Иисус. Он сказал, что нужно жить в этом мире, но быть не от этого мира. Сознавать, что этот мир далеко не последняя реальность. Так сказать, кесарю кесарево, а Богу Богово.

Гришка говорил по-прежнему терпеливо, но несколько посуровел.

— Ну, если не хочешь отвечать…

— Ты обиделся? Моя мать тоже постоянно обижается, что я ничего о себе не рассказываю. Но сколько раз можно описывать, что́ я ел на завтрак… Но тебе могу рассказать, ты и правда ничего обо мне не знаешь. Что тебя интересует? Спрашивай.

У Савла возникло ощущение, как будто он работает с пациентом, а в таких ситуациях обидеть его было невозможно.

Пукх… На кухне нежно лопнуло яйцо. Черт, на таком важном месте прерваться невозможно.

— Сразу и не сообразишь, о чем спросить… Скажи, Фрейд там тебе пригождается?

— Фрейд же был противник всякой мистики, у него одни неврозы да психозы. Но как-то раз помог. Соседка пожаловалась, что у нее садится зрение, а я понял, что она не хочет видеть, как ее мужик — здоровый мужлан, шоферюга — заглядывается на соседскую негритянку. Очень сочная такая негритянка. Жена это понимает и подсознательно ослабляет свое зрение.

— Понятно. Ты зарабатываешь ясновидением?

— Нет, это мелкие фокусы. Но иногда духовным силам почему-то угодно, чтобы я по фотографии поставил диагноз — тогда я его ставлю. Вижу какое-нибудь черное пятно…

— А количество холестерина по фотографии определить не можешь?

— Рад, что тебе весело.

— Извини, по привычке. То, что я вижу на экране, это твоя квартира?

Гришка, казалось, говорил из какой-то подсобки — голая беленая стена, невольно ищешь швабру с ведром.

— У меня свой дом. Он довольно просторный, потому что теснота угнетающе действует на душу. Конечно, только на недостаточно зрелую. Душе, установившей прочный контакт с духовным миром, просторно даже в келье. Но я до этого еще не дорос. Зато научился обходиться без мебели. У меня есть кровать, письменный стол, на нем компьютер, затем кухонный стол, два стула. Раньше ко мне приходила подруга с ночевкой, она спала на надувной кровати.

Взгляд его зафиксировался на чем-то внизу, как будто он читал по бумажке.

Пукх… Лопнуло второе. Ладно, лишь бы вода не залила огонь, но вроде бы не должна, он налил, чтобы только прикрыть белые макушки.

— Я трачу деньги лишь на самое необходимое. Подруга это роскошь. Она моложе меня на двадцать два года, с какой стати она будет со мной спать бесплатно? Никаких сюсюканий, никакой ревности — добровольный обмен равноправных партнеров. Мне нужен секс, ей нужны деньги. Она тратит на меня ровно столько времени, сколько это предусмотрено контрактом. Это зрелые отношения. Между нами практически нет лжи, обмана. Мы хорошие партнеры по бизнесу. Кроме того, мы не идеализируем друг друга. Мы хорошо видим и недостатки, и достоинства друг друга. И нас это сближает. Но нет никакой привязанности. Мы не скучаем друг по другу. Теперь я даже встречаюсь с ней в мотеле, чтобы можно было прервать встречу, когда мне удобно.

— И… А чем она в остальное время занимается?

— Не интересовался. Она мулатка, из гетто. Знаю, что подрабатывала проституцией, возможно, и сейчас подрабатывает. Она честно предупреждает, что без презерватива лучше не пробовать. На всякий случай.

— А ты помнишь Лариску Вершикову?

Миниатюрная Лариска, едва достававшая Гришке до подмышки, вечно семенила за стремительным Гришкой хвостиком, и разбитной доцент, занимавшийся семейными отношениями, предлагал им поставить зачет-автомат, если они хотя бы объяснят, как у них это получается. Получалось, видимо, неплохо: после Гришкиного отъезда Лариске пришлось сделать аборт, и вся она надолго словно бы ссутулилась, отсырела и покраснела вплоть до миленькой бульбочки на кончике ее носа хорошенькой Буратинки. Пока ей казалось, что Гришка ее любит, она и сама была в себя влюблена, говорила о себе: «Ах, я глупышка!», — если что-нибудь путала. А когда Гришка ее бросил, она так и до сих пор не распрямилась, а бульбочка не побелела. Теперь преподает психологию искусства в каком-то изысканном лицее, где золотая молодежь чуть ли не гасит об нее косяки, но она все равно верит в облагораживающую силу красоты, берет пример с Ван Гога.

— Помню, конечно, а что?

— Просто так. Интересно.

— Просто так я ничего не вспоминаю. Это незрелые личности живут прошлым. А зрелым интересно только то, что есть в реальности.

— А духовный мир есть в реальности?

— По большому счету только он и есть. Для зрелой личности все остальное лишь налог. Мы платим его материи, чтобы общаться с духом. Естественно, с налогов все стараются списать побольше, этим в Америке целые фирмы занимаются.

— Понятно, Лариску ты списал…

На круглом лице — очков нет, видимо, заменил линзами — снова проступило терпение:

— Если ей что-то нужно — денег или еще чего-то, ты скажи, я помогу. Если смогу. Но зрелые личности терпеть не могут пустого кудахтанья. Если ей нужны деньги, скажи, пару тысяч баксов я могу выслать хоть сейчас.

Говорит без всякого раздражения, скорее со скукой: вам-де хоть толкуй, хоть не толкуй.

— Не все же сводится к деньгам…

— К ним почти ничего не сводится, деньгами можно только откупиться от материальных забот. Когда я попал в Америку, я очень скоро обнаружил, что только и думаю, чем заплатить за квартиру да как продлить вэлфер… Это было такое отчаяние, что мне ничего другого не оставалось, как прорываться в иные миры.

С кухни послышалось легкое звонкое потрескивание — значит, вода выкипела, и теперь трескается эмаль. Но Гришка только-только начал раскрываться…

— Ты имеешь в виду религию?

— Религия лишь грубая человеческая попытка выразить непостижимое. Ты заметил, что образ материального мира с веками становится все подробнее и точнее? А образ мира духовного все неопределеннее. Сначала верят в него все и населяют его множеством духов и божеств с конкретными свойствами и именами. А сейчас в него верят только избранные и видят в нем нечто невыразимое. Религия была дана людям, чтобы они имели самое начальное представление об истинной природе мира, чтобы подготовить их к собственной духовной работе. Но они тут же отдали религию жрецам и начали ее использовать для устройства земных делишек.

— Один святой, забыл, как его зовут, говорил, что просить у бога золота все равно что просить у царя навоза, — ладно, черт с ней, с кастрюлей.

— Неплохо сказано. Да, они просят навоза. На всех курсах, где меня обучали контактам с духовным миром, мне попадались проходимцы. Они утверждали, что используют духовные контакты для практической пользы. Но я им не верю. Не только потому, что мне самому это не удается. Но потому, что цель духовного развития не в достижении земного успеха, а, наоборот, в презрении ко всему земному. Я это сразу понял. Во мне началась страшная борьба между желанием узнать духовную правду и отвращением к тому, как ее понимают нормальные, типичные люди. Мне нужно было прорваться сквозь горы говна к чистой, не искаженной человеческой низостью правде. Но при этом я купился на рекламу, на обещание, что моя жизнь станет более радостной и осмысленной. А на деле я испытывал постоянное ощущение, что я работаю впустую. Притом, что работал я исступленно. Хотя трудно объяснить, в чем эта работа заключалась. Но я знал, что я честно делаю уникальную работу, а моя жизнь к лучшему не меняется. И я орал на Бога: я хочу видеть плоды моих трудов, где они?!. В результате я озлобился на Бога и повернулся к нему спиной.

Савл уже вполне уверился, что имеет дело с пациентом и старался лишь почтительным вниманием прикрывать свои мысли, пытаясь не прислушиваться ко все более и более звонкому потрескиванию.

Гришка, однако, в его почтении не нуждался. Он ненадолго ушел в себя и вышел, заметно просветлевший.

— Я долго мучился, пока не понял: даже если ты отворачиваешься от Бога, он все равно не отворачивается от тебя. И я обратился к духовным силам уже со вполне обдуманным иском — на капризы они не обращают внимания. Но я задавал обдуманные вопросы, и мне на них отвечали.

— Как отвечали, ты слышал голоса? — главное, чтобы не прозвучало сомнения, один лишь неподдельный интерес.

Кажется, ему это удалось, хотя на кухне что-то еще раз лопнуло.

— Нет, просто я через некоторое время понимал, что́ мне ответили. И в конце концов там признали мою правоту. И открыли мне, для чего я послан в этот мир.

— Круто. И для чего же? — только неподдельный интерес, кастрюлю списать и забыть!

— Быть проводником между людьми и духовным миром. Когда мне это открылось, я понял, что меня вели с самого моего рождения. Я всегда чувствовал, что мне скучно то, что другим нравится, я надоедал родителям вопросами, зачем мы живем… А их это раздражало, они хотели видеть своего мальчика счастливым. Зато, когда я стал счастливым, их это начало раздражать еще больше. Мать до сих пор не может мне простить, что я не приехал на похороны отца. Но Иисус сказал же: предоставь мертвым погребать своих мертвецов. Я же послал денег. И матери оплачиваю сиделок, а она хочет, чтобы я оставил свою духовную школу и приехал ее развлекать… Враги человеку домашние его. Что из того, что она парализована? Она еще пытается меня упрекать, что я не стремлюсь посетить могилу отца, какой-то культ мертвых… Для духовно зрелого человека это не имеет никакого значения.

— Ясно.

На минуту он забыл и думать о кастрюле.

— Что тебе ясно? Ты наверняка думаешь, что я преступаю идеалы сыновней преданности, черта в ступе, но у обычных людей идеалы до того примитивны, что лучше бы их у них вовсе не было!

В Гришкиных черных японизированных глазах сверкнуло что-то грозное: глаголом жги сердца людей…

Неужто и Гришка во пророках?..

— Я сам проповедую освобождение от идеалов, заземление. Ты же мне Фрейда и открыл. Но я вижу, что через небо заземлиться можно еще круче.

Гришка немного смягчился.

— Я понимаю твой сарказм, но духовная жизнь только на поверхностный взгляд «негуманна», — Гришка терпеливо изобразил кавычки длинным движением сверху вниз среднего и указательного пальца обеих рук; изображение, кстати, был очень четким, духовный мир и здесь шел Гришке навстречу. — Просто духовные ценности принципиально отличаются от обычных человеческих. В духовной жизни нет привязанностей, зато есть истинная, зрелая любовь и духовная связь. Хотя тем, кто далек от духовного пути, это может показаться холодностью. Обычные люди похожи на детей. Им нужно, чтоб о них заботились, ими интересовались, им нужно знать, что мама всегда рядом, что всегда кто-то может их защитить, успокоить, приласкать… Зрелому человеку это не нужно, это будет его только тяготить, ограничивать его свободу. Ему нужны равные и свободные отношения зрелых людей. Эти отношения включают и любовь, и физический контакт, и общение, но по-другому. Так что путь в духовную жизнь это путь взросления, избавления от детской психологии. Но люди взрослеют с разной скоростью. Из-за этого в моей духовной школе много разводов — из-за расхождения общечеловеческих и духовных ценностей. Муж уже пришел к духовным, а жена все еще любит сюсюкать, лизаться… Меня в Лариске это с самого начала раздражало: как ты спал, ты покушал?.. Только я тогда еще был склонен обвинять себя: перед всеми-то я виноват — и папу не люблю, и маму не люблю, теперь еще и невесту не люблю… Но я уже в детстве чувствовал, что я не от этого мира, это не мой мир. Мне в нем неуютно. Зато теперь я знаю, что есть другие миры, где я чувствую себя как дома.

На кухне что-то звонко лопнуло, потянуло дымком. Но невозможно же прерваться на такой высокой ноте; гореть на кухне вроде бы нечему, потом можно будет проветрить.

— Ты же был большой любитель всяческих художеств, Толстого обожал?..

— Пытался хоть куда-то укрыться, подальше от вашей земли. Но сейчас Толстой меня просто смешит. Воображает себя духовным мыслителем, а самого интересуют никчемнейшие мелочи скучнейшей человеческой жизни. Теперь книги так называемых реалистов годятся для меня в качестве учебных пособий, не более того. Тончайший анализ мусора, великолепные иллюстрации психического расстройства, в котором пребывает человечество. Особенно так называемое цивилизованное.

— Но ты же еще постоянно слушал музыку, мы с тобой ходили на все кинофестивали…

По части кино тогдашний Савик смотрел на тогдашнего Гришку с особым почтением — тот был допущен еще и на какие-то закрытые просмотры в Доме кино. Выходят они, бывало, с какого-нибудь Феллини или Бергмана, Савик в почтительном трепете, а Гришка снисходительно кивает: да, Феллини кое-что может, но когда Фужита привез в Канны свою «Телегу», все сразу поняли, что такое чувство кино, да, Бергман для своего времени был неплох, но когда Варгас привез в Венецию свою «Мертвую флейту», всем стало ясно, что такое настоящее чувство кино…

И хоть бы одно знакомое имя! А с высоты духовных миров наверняка и вовсе…

Да, разумеется.

— Музыка, кино — это так мелко и скучно в сравнении с духовными мирами…

— А живопись?

Сизая дымка нарастает…

— Как и все здешнее. Хотя всегда существовали живописцы, которые видели что-то неземное. Наверняка Чюрленис был одним из них. Хотя они сами не понимали, что им открывается.

— Извини, пожалуйста, я на звонок отвечу и тут же вернусь, — он не мог признаться, что разговор о высоком готов променять на какой-то кухонный мусор.

Белые пятна на божьей коровке почернели, а взорванные яйца обуглились и скукожились, но дым удачно выносило в открытое окно. Хорошо, что день был жаркий, вот только бы соседи не вызвали пожарную команду.

Он порадовался, что не поддался порыву плеснуть в кастрюльку воды, иначе бы не так бабахнуло, и поспешил обратно к экрану.

— Извини, звонил суицидент, нельзя было не ответить.

— Я удивляюсь, почему в вашем мире еще не все покончили с собой. Это же не жизнь, а тоска. Пока я не открыл духовный мир, я все время думал о самоубийстве.

— Но ты же когда-то мечтал о путешествиях?.. Помнишь, у тебя вся комната была обклеена Парижами и Флоренциями?

— Я ни разу не был в Европе, города меня совершено не интересуют. Но через пустыни, через океан иногда что-то приоткрывается. Хотя через медитацию путь к духовным мирам гораздо более прямой.

— Да-а… Не знаю, что и сказать. А, вот. Мой тесть, как ты его называешь…

— А он разве не тесть?

— Тесть, тесть, но это слово к нему очень не подходит. В общем, он рассказывал по телику, как какие-то святые побывали в нездешних мирах и там был сплошной ужас, демоны и все такое. Ты его тоже испытал?

— Это очень индивидуально. В своей школе я для каждого набора провожу один класс об ужасах прошлых жизней. Кого-то сажают на кол, кого-то терзают звери, кого-то пытают… Большинство видит эти ужасы как бы со стороны. Хотя некоторые испытывают реальный шок. Правда, их очень мало. Но, опять же, это всего лишь погружение в земные жизни. Путь в духовный мир начинается с медитации, с ухода от земного. Хотя первые мои образы были чисто земные — какие-то пейзажи, люди… Только в школе экстрасенсов я начал видеть неземное. А до этого какое-то время увлекался образом Авраама. Он разрывался между верностью Богу и любовью к людям. Я видел, как он упрашивает Бога пощадить город ради десяти праведников. А однажды в медитации я соединился с Моисеем, когда он был еще совсем маленьким, его брал на руки верховный жрец Египта. У жреца на шее было платиновое колье с огромным синим сапфиром, это очень усиливает горловую чакру. И маленький Моисей схватил сапфир своей крохотной ручонкой — как все дети. И верховный жрец улыбнулся. У него было хорошее, умное лицо… Твой интерес к таким историям тоже детский, мне они уже давно неинтересны. Хотя одна запомнилась.

Гришка посуровел и опустил глаза. Взгляд его застыл, а голос зазвучал чуть ли не октавой ниже.

— Я видел, как отшельник разговаривает с герцогом. Отшельник в грубой власянице, а герцог в роскошных шелках, на раззолоченном троне, вокруг придворные со шпагами, все ужасно пышно… Пол очень красивый, мозаичный… А отшельник стоит на этом полу с огромным достоинством и разговаривает с герцогом совершенно на равных. И…

Гришка замолчал.

— И что?.. — осторожно спросил Савл после приличествующей паузы.

— Его сожгли, — с трудом выговорил Гришка, и у него вырвалось рыдание.

Разговор прервался. Поколебавшись, он набрал Greg'а Bird'а снова, но зеленый огонек рядом с его именем уже пожелтел, и, как показало будущее, навсегда.

Надо же, что его единственное растрогало — отшельник…

А своего друга Савика-Савла он явно никогда и не вспоминал, даже и сейчас ни о чем не спросил… Даже над бородой его не прикололся. А вот он — и Савик, и Савл, и Савелий Савельевич — часто думал о Гришке: где он там, как он там, какая славная у них была дружба — выставки, фестивали, разговоры о высоком…

Когда все земное представляется человеку мусором, это впечатляет: какая высота духа! Но когда в мусор попадаешь ты сам… Как-то немножко обидно.

Да-а… От духовных миров пощады, видать, не жди.

Шизофрения, как и было сказано. Так вот и рождаются духовные миры. Впрочем, шизофрения, паранойя — это всего лишь звуки, реально в нашей психике постоянно борются фантазия и скепсис; победа фантазии и есть безумие.

А победа скепсиса? Не победа ли скуки и отчаяния?

Которые постоянно ворочаются в той самой спасительной, по их мнению, глубине его души: если бы он поверил своей глубине, то не прожил бы и трех суток. А вот животные никогда не убивают себя. Потому-то и нужно истребить хваленую глубину, она спасает только чокнутых.

Понятно, почему они и нас заманивают к себе: чокнитесь — и сделаетесь такими же счастливыми, как мы. Но это же редчайшая удача — рехнуться так умеренно и аккуратно, нормальные-то сумасшедшие или пропадают от ужаса и тоски, или уж пускаются в пляс на Невском проспекте, красят волосы в ведре со столярным клеем и в таком виде ухлестывают за юными красавцами и красотками…

Сима, что ли, уж скорее бы пришла, заглушила всколыхнувшуюся глубину… На то она и нужна, семья — чтоб хоть кому-то ты был интересен просто так, без всякой пользы. Все-таки нельзя сказать, что Сима за своим исчезнувшим папочкой совсем его забыла.

Ура, вот они, звуки ключа в замке. А вот пахнуло ветерком, хлопнула дверь… Он с радостным, хотя и не лишенным тревоги предвкушением поспешил в прихожую, и — о ужас! — Сима встретила его совершенно безумным взглядом. Ее короткая стрижка была, мало сказать, растрепанной, но справа еще и свалявшейся, как будто она всю ночь проспала на правом боку и еще не причесывалась. Но самое главное, раскрасневшаяся и потная, она не ринулась, как обычно, в ванную, но воззвала к нему загробным гласом пророчицы:

— Я поняла, папочки больше нет, он зовет меня к себе!..

О, м-м-мать твою, и она туда же… Сговорились они, что ли?..

— Хорошо, хорошо, ты главное успокойся, давай все спокойно обсудим, проходи в комнату… Не хочешь принять душ?

Но ее было не отвлечь.

— Сейчас я вызову такси и поеду на его зов. Ты поедешь со мной?

— Конечно, конечно. Но куда?

— Я буду чувствовать его подсказку и передавать водителю.

— Хорошо, конечно, так и поступим. Но ты что имеешь в виду, куда он нас зовет? — он приостановился, но все-таки решился выговорить: — В какой-то потусторонний мир?..

Она ответила так обыденно, словно речь шла о прачечной:

— Нет, он зовет меня к своему телу, он просит для него христианского погребения.

— Ясно.

Он тоже постарался произнести это как можно более обыденно, но она его не слушала, набирала на мобильнике какой-то номер. Набрала правильно и с посторонними людьми заговорила вполне разумно и даже любезно (сумасшедшие, когда надо, очень искусно изображают душевное здоровье, «диссимулируют»): назвала точный адрес, подробно объяснила, как заехать во двор, даже пошутила насчет бдительной кошатницы:

— Если к вам привяжется немолодая дама в коротких брюках, отвечайте, что вы к Серафиме Павловне.

И успокоила его, как будто ему это и впрямь было важно:

— Подъедут через десять минут.

— Ну и отлично. Я успею бороду причесать, чтобы никого не напугать. Ты, кстати, не хочешь ли причесаться, а то мы уж очень экстравагантно смотримся.

Он демонстративно обратился к зеркалу и принялся пальцами расчесывать бороду, которая нисколько в этом не нуждалась. Пример подействовал, Сима уже довольно осмысленно заглянула в круглое зеркало и поспешила в ванную.

Вышла причесанная и умытая, а потом еще и переоделась в самый серьезный свой летний костюм, белый с длинными лацканами в мелкую грановитую клетку, — вылитая Ангела Меркель, только помоложе и поэлегантнее. По крайней мере, не сразу госпитализируют, побоятся дипломатического скандала.

И в такси с переднего сиденья она руководила водителем вполне приветливо и даже разумно, если не знать о бредовой цели их путешествия. Сначала они двинулись к Мытнинской-Дегтярной, и он сам уже начал трогаться в уме настолько, что ничуть бы не удивился, если бы она привезла его к дому Вроцлава. Однако они проехали кварталом левее, ненадолго задержавшись у строительного котлована на Старорусской. Он опасался, что Сима потребует спуститься вниз, но она лишь постояла с закрытыми глазами, прислушалась ко внутреннему зову и ласково кивнула ему: можно-де ехать дальше. Она уже выглядела вполне нормальной, но с бредовой своей фантазией не расставалась. Они еще покружили по району, раз десять выходили у ничем не примечательных домов. Спускались в подвалы, если они были не заперты, поднимались на чердаки, если те тоже были не заперты, но пыльный полумрак их особенно не обследовали: Сима стояла, прикрыв глаза, и возвращалась обратно. При этом запертые двери ее тоже не смущали, с нее довольно было приложить к ним ухо и опять-таки постоять с закрытыми глазами.

Они обследовали Новгородскую, переехали через Охтинский мост и углубились в гиблые края энергетиков и металлистов, где никогда не ступала нога белого человека. Сима там не останавливалась, лишь просила замедлить ход, — таксист новой формации ничему не удивлялся. Они посетили какое-то совершенно сельское кладбище, но только постояли, изобразили покаяние немецкой канцлерши перед жертвами блокады, потом выбрались к большевистской парочке Дыбенко-Коллонтай, и солнце уже краснело и клонилось к закату, а некогда гордый Савл умотался до того, что тупо выбирался из машины да забирался обратно, не пытаясь ни о чем рассуждать. Наконец они снова переехали Неву, покрутились по тоскливейшим промзонам и выбрались на площадь Бехтерева. Так вот куда ее влекло — в психиатричку, понял он, нисколько не удивившись.

Если бы он был в силах удивляться, то удивился бы скорее тому, что у дома скорби они лишь притормозили, чтобы переглянуться с дремучей бородой великого психиатра. Потом они еще покрутились под какими-то жуткими бетонными эстакадами, затем выехали на Обводный и с какого-то неожиданного боку подъехали к Александро-Невской лавре. Сима, элегантная дама в белом грановитом костюме, уверенно перекрестилась на мозаичный лик надвратного Спаса (она на его глазах крестилась ли когда-нибудь?..) и процокала довольно высокими белыми каблучками до входа в «некрополь мастеров искусств». Ваш билет, спросил охранник в черном, и Сима на полном серьезе ответила:

— Мы по приглашению.

И привратник отступил! Только подивился, что фрау Меркель разъезжает с такой слабой охраной.

Сима же двинулась вперед так уверенно, будто ее и правда кто-то вел, и — и остановилась перед надгробием Достоевского.

Вгляделась в его бюст, но пророка русской идеи немецкими заигрываниями было не взять: он хмуро смотрел сквозь либеральную наследницу Бисмарка и никакого знака не подал. Однако какие-то знаки из глубины она очевидно получала и где-то через пару безнадежных минут внезапно просветлела и повернулась к нему:

— Всё, мы свободны. Он меня отпустил.

«Кто, отец или Достоевский?» — хотелось спросить ему, но он воздержался, чтобы не вызвать новое обострение. Он был бы рад, если бы она хотя бы прекратила собственные розыски, а то, прочитав в интернете, что на Алтае обнаружили снежного человека, она тут же звонила Калерии и просила проверить, не отец ли Павел одичал до такой степени. Это имело, правда, и хорошие последствия: Калерия однажды позвонила ему и попросила как-то унять жену, чтобы она не мешала работать. И перестала звонить сама, чтобы не будить лихо, пока оно тихо. Теперь только Димка доставал, по три раза на дню посылал запросы, не нашелся ли дедушка; пришлось довольно резко его попросить, не создавать дополнительную нервозность: если-де найдется, тебе немедленно сообщим.

В прихожей Сима прижалась к нему с полузабытой нежностью:

— СПАСИБО, СПАСИБО, СПАСИБО, СПАСИБО! Спасибо, что ты все это вытерпел, я знаю, каково это для тебя с твоей рациональностью! Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо!

Ее нежность была явно неподдельной, но экзальтация показалась ему чрезмерной. Проклятый духовный мир своих рабов так легко не возвращает…

Он поспешил заземлить ее:

— Ты знаешь, я кастрюльку сжег. Ту, похожую на божью коровку…

— Сожги хоть весь дом! Это я виновата, заставляю великого человека заниматься кастрюльками. Мне так тебя жалко, дай я тебя поцелую!

Но поверил своему счастью он только в постели. От переживаний его богатырь служить наотрез отказался, однако ему ничего такого и не требовалось, ему хотелось только чувствовать, что Сима снова принадлежит ему и ничто их больше не разделяет, даже одежда. Вот оно, райское блаженство: миновавший ужас. Не будет ужаса, не будет и рая, другой ценой его не купить.

Но самое большое наслаждение — чувствовать, что ничто больше не разделяет ваши чувства, что можно признаться во всем, и к тебе снизойдут, и ты тоже снизойдешь ко всему, потому что вы оба всего только люди и, значит, не нужно претендовать на что-то неземное, а нужно лишь беречь друг друга и помнить, что ничего дороже друг друга у вас нет и никогда не будет. Да и друг другу вы даны совсем ненадолго.

— Мне кажется, я никогда не видел, как ты крестишься…

— В гостях нужно соблюдать обычаи хозяев, — Сима мурлыкала нежно, но вполне разумно.

— Конечно, конечно, я уважаю чувства верующих. Если бы еще и они мои уважали…

— А что, у тебя реально есть чувства, которые они могут оскорбить? — когда она обращается с ним, словно нежная мама с задиристым сынишкой, у него сразу вся злость проходит.

— М-м… Мне не нравится, когда меня считают дураком. Будто им что-то такое доступно, а мне недоступно.

— Так ты считай дураками их, и будете квиты. Да ты же и считаешь. Или жуликами. Но в глаза оскорблять никого не надо. Да ты же и не оскорбляешь. Ты же добрый.

Она взяла его руку и принялась покрывать ее легкими почмокивающими поцелуями от кисти до локтя.

— Мы когда-то держали теленка, он тоже очень аппетитно причмокивал, когда пил.

— Я твой теленочек. Му-у…

— Можно тебя спросить: ты правда хоть сколько-нибудь веришь в Бога?

— В наше время, я думаю, никто не верит так, как раньше. Только стараются. Это называется — борются за веру. Но тех, кто совсем-совсем не верит, я думаю, тоже довольно мало. Большинство рассчитывает на какое-то «авось» — авось, не все так ужасно, как кажется, авось, еще что-то поможет… За это «авось» и идет борьба. В это «авось» я и верю: авось, как-нибудь обойдется, авось, мы с тобой после смерти будем вместе… Авось, встретим там папочку, и ты уже не будешь на него сердиться…

— Да я ничего против него…

— Так и я ничего против тебя. Ты ведь верующий, ты другим быть не можешь. Я тебя такого и люблю. Я совершенно не хочу тебя перевоспитывать. Помню, ты мне когда-то сказал, мы еще только познакомились: если уж вы хотите поклоняться распятому, поклоняйтесь Прометею! Он принес огонь, ремесла… И ты тогда мне показался ужасно красивым, я поняла, что ты вовсе не безбожник, у тебя своя вера. Со своими святыми, со своими мучениками… И что ты, может быть, когда-нибудь пойдешь за нее на крест. За веру Прометееву. Только, пожалуйста, не нужно, хватит с нас крестов.

И вдруг ее снова укусила какая-то муха, она начала его умолять, чтобы он сегодня переночевал в папочкиной квартире: вдруг кто-нибудь ночью позвонит…

Чтобы не вызвать нового обострения, он согласился, хотя ужасно не хотелось уходить из домашнего тепла на холод вселенского безразличия. Но пустая квартира Вишневецкого встретила даже не равнодушием, а готической жутью, враждебными ликами икон и странными звуками то там, то сям, как будто по квартире кто-то ходит. Вот так он и рождается, духовный мир — подвести человека под следствие, погрузить в атмосферу истерии, в один и тот же день свести со смертью, с безумием, довести до неврастении, а потом отправить ночью в обставленный, как декорация для фильма ужасов, пустой дом, откуда совсем недавно таинственно пропал его родственник…

Чистый Эдгар По.

Нет, его этими штучками они не возьмут, Савл он или не Савл? Он попытался заглушить выбивающуюся из-под контроля фантазию телевизором, но все, что раньше развлекало, — убийства, привидения — сейчас воспринималось совершенно всерьез. Таинственные же звуки телевизор не только не заглушил, но наоборот заставил вдесятеро более обостренно к ним прислушиваться: не упустил ли чего?..

Почитать, что ли, книг целые стены, но половина на иностранных языках (есть и с неприятным готическим шрифтом), да и русские чересчур уж глубокие, сплошные Достоевские да Толстые, да все полнейшими собраниями, а он чувствовал, что глубину сейчас лучше не колыхать, она и так слишком разыгралась.

Щелк! И тут же: щелк-щелк-щелк… В туалете кто-то прямо затеял фехтование на палках. Замирая, он рывком распахнул дверь. Поперек просторного сортира косо лежала швабра, сорвавшаяся со стены. Ну все, хватит!

Он решительно и даже вальяжно уселся за огромный письменный стол Вишневецкого, по-хозяйски отодвинул фиолетовый, расширяющийся кверху цилиндр, кажется, камилавку. У малайского извилистого ножа, криса, кажется, прежде чем отложить, почтительно потрогал игольно острый кончик. И лишь затем начал просматривать беспорядочно разбросанные по зеленому сукну книги: Калерия их перетряхивала на предмет, нет ли там вложенных записок, а уложить обратно в стопочку сочла ниже своего достоинства.

Ближайшая называлась «Цветочки Франциска Ассизского» — не толстая, но увесистая, в отлично сохранившемся сиреневом переплете (сафьяновом что ли?), с оттиснутыми изысканно порочными цветами (ирисами?), похожими на водоросли. Страницы были глянцевые и толстые, переворачивались, будто картон. Если справиться с соблазном читать «ять» как «ь» или «ъ», то читается без усилий.

«Над ним издевались, как над умалишенным, его изгоняли отовсюду и избегали общения с ним, его не пускали на порог. Его забрасывали камнями и грязью, когда он проходил мимо; но он уже стал на свой путь, принимая эти оскорбления и побои с таким смирением, как если бы он был глухой и немой. Тогда Бернард из Ассизи, один из богатейших и образованнейших дворян города, стал глубже вдумываться в поведение Святого Франциска; как сильно он презирает все мирское, как терпеливо он сносит несправедливость, и насколько прочной остается вера его, хотя он в течение двух лет был предметом оскорблений и презрения со стороны всех горожан. Он принялся размышлять и сказал сам себе: «Очевидно, что на брате сем почиет великая милость Божья»».

Хороша милость…

«Он избрал именно меня, дабы уничтожить и знатность, и величие, и силу, и красоту, и мудрость мира сего, дабы знали люди, что всякая добродетель и всякое благо от Него, а не от твари».

Доброе дело — уничтожить все, что придает миру прелесть. Во что же эти блаженные превратили бы жизнь, дай им волю?..

Хотел захлопнуть (но бумага-то, бумага — и через сто лет не рассыпается, наоборот, как-то отвердела и облагородилась), но оживший исследовательский зуд не отпускал: извращенцы это лупа, сквозь которую непременно разглядишь что-то важное.

«Всякий во власти своей имеет врага, то есть тело, которое грешит».

Вот оно! Тело это враг! Понятнее некуда — кто не испытывал ненависти к телу, у которого подкашиваются ноги, когда тебе нужно бежать, которое тащит тебя в сортир, когда ты хочешь блеснуть, и, самое с его стороны подлое, которое болеет, стареет и умирает. Конечно, хочется его повергнуть в рабство, чтоб оно не смело и пикнуть…

Пока не заметишь, что твое тело и есть ты, что умерщвляя плоть, умерщвляешь себя.

А это даже забавно: «Мои сестрички птицы, вы принадлежите Господу, вашему Создателю, и вы должны воспевать ему хвалу всегда и везде, ибо Он дал вам свободу летать повсюду. И хотя вы не ткете и не шьете, он дает вам вдвое и втрое, одевая вас и ваших деток. Две породы из всех вас он послал в Ковчег Ноев, дабы вы не исчезли из мира. Кроме того, он питает вас, хотя вы никогда не сеете и не пашете. Он дал вам источники и реки, дабы утолить вашу жажду, горы и долины, дабы дать вам убежище, и деревья, на которых вы строите ваши гнезда. Ибо ваш Создатель очень любит вас, одаряя вас с такой щедростью. Опасайтесь, сестрички мои, греха неблагодарности и всегда стремитесь воздавать хвалу Богу».

Особенно за ястребов и коршунов.

Но эта ахинея чем-то завлекала, прямо отрываться не хотелось.

«И Святой так говорил ему: «Брат волк, ты делаешь много зла в этой стране, уничтожая и губя творения Божьи без Его соизволения, и ты не только умерщвлял и пожирал животных, но имел дерзость убивать людей, созданных по подобию Божьему, за это ты достоин виселицы, как разбойник и злейший душегубец, и весь народ ропщет против тебя, собаки преследуют тебя, и все жители тебе враждебны. Но я хочу, брат волк, устроить мир между тобою и ими, чтобы ты не обижал их больше, а они простили бы тебе всякую прежнюю обиду, и чтобы ни люди, ни собаки не преследовали тебя». Слушая эти слова, волк склонил голову и движениями тела, хвоста и глаз выражал согласие с тем, что говорил Святой Франциск. И Святой Франциск продолжал: «Так как ты согласен заключить этот мир, то я тебе обещаю, что люди этой страны будут питать тебя каждый день, пока ты будешь жить между ними, так что ты никогда не будешь страдать от голода, ибо я знаю, что ты с голода делал все это зло. Но если я добьюсь всего этого для тебя, ты должен обещать, со своей стороны, никогда больше не нападать ни на животных, ни на людей. Обещаешь ли ты это?» Тогда волк склонил голову в знак того, что он согласен».

Дальше понятно, волк превращается в ягненка. Непонятно только, почему бы всех волков на все будущие времена не превратить в ягнят.

Он заглянул в конец.

«Во славу Иисуса Христа благословенного и Его бедного слуги Франциска. Аминь».

Однако ниже, на пустой половине страницы что-то было написано мелким ровным почерком, похожим на клинопись, — Савлу давно чудилось, что и почерк свой Вишневецкий специально разработал, чтобы закосить под выходца из Древнего Востока. Но читалось легко.

Меня часто спрашивают, почему христианство культивирует страдания: ведь если страдания спасительны, то их нужно доставлять и ближним, и дальним как можно больше. И я всегда отвечаю: христианство ненавидит страдания и борется с ними. Но пока человек считает, что он и его тело одно и то же, он не может не страдать. Ведь почти все сигналы, которые посылает нам тело, это сигналы боли — там жмет, там трет, там жжет… Голод, жажда, тычки, побои, пожары, болезни, бомбежки…

И кажется, нет ничего убедительнее, чем боль и страх. Наивные позитивисты и считают нашу неспособность противиться боли главным доказательством чистой телесности человека: ведь достаточно продолжительная пытка заставляет нас забыть обо всем высоком, значит высокое ничего не стоит. Они не замечают лишь одного: пытка не обнажает, а убивает человеческую суть.

Душа нашептывает нам: есть добро, есть достоинство, а тело глумится: есть голод и страх. Душа умоляет: есть правда, есть справедливость, а тело кричит: есть огонь и меч. Душа надеется: есть вечная жизнь, а тело стонет: есть старость, язвы, опухоли, гниение…

И душа сникает под напором того ужаса и безнадежности, на которые ее обрекает тело. И что же ей дает хотя бы проблеск надежды? Проблеск надежды ей дают те люди — редчайшие люди! — для которых тело ничего не значит. Только для этого и нужны святые, подобные святому Франциску: они защищают душу от тирании тела, они зарождают в нас надежду, что мы и наше тело далеко не одно и то же. Они показывают нам, что мы гораздо сильнее, чем нам кажется.

В этом я и вижу задачу Церкви — в защите души от тела. Мы должны пробуждать в душе веру в собственные силы. А в этом, пожалуй, и есть источник всякой веры.

А почему бы, спросят меня, не защищать тело от души? Отвечаю: тело и без того не даст себя в обиду. Если говорить не о штучном, а о массовом производстве веры. Массовому человеку уж никак не угрожает чрезмерная духовность. И я считаю стремление отделиться от всего «низкого», «мирского» изменой христианскому идеалу: наше дело не отделять небо от земли, но, напротив, насыщать небесным содержанием все без исключения уголки земного.

Ого, опять промыслительно… Святой отец и впрямь более чем неглуп.

«Но почему он никогда не разговаривал со мной всерьез?.. — с детской обидой подумал пробудившийся в Савле Савик. — Да ясно, почему — не хотел метать бисер. Понимал, что я не стараюсь что-то понять, а хочу только подловить. А его хрен подловишь. Хотя кто-то вот подловил же… Но так, наверно, никогда и не узнаем, кто. Может, и простой советский Альцгеймер — забрел куда-нибудь в лес…»

О, вот с чего надо было начать — глянцевая брошюрка «О блуде». Автор какой-то архимандрит — знать бы еще, что это такое. На обложке, правда, блудный сын на коленях, это же вроде бы про другую блудность?.. Ага, а вот это как раз про это.

«По предсказаниям многих святых отцов одним из характерных признаков кончины мира будет повсеместное и ужасное засилие разврата, гнусной плотской распущенности, неукротимого сладострастия». И все это, оказывается, мы уже имеем.

Уж прямо-таки из-за трения слизистых оболочек земная ось пошатнется! И что им далось это сладострастие? Прямо страшнее кошки зверя нет. Не зависть, не жадность, не трусость, не злоба, а невинное сладострастие обрушит небосвод! Почему они именно этот порок избрали главным? Не иначе, потому, что остальные мучительны, а он приятен. А ничего приятного на свете быть не должно. Оттого-то главный ужас им и внушают не войны, не голод, а голые девки.

Это ж как надо по ним изголодаться!

«Из всех плотских движений, из всех наших земных вожделений — блудное похотение есть самая сильная, самая властная страсть»… Не голод, не жажда, не честолюбие, не любовь к детям, не инстинкт самосохранения, в конце концов, — похотение!

Неужто Вишневецкий это оставит без ответа? Он с некоторым даже нетерпением перелистал странички из газетной бумаги и просто-таки обрадовался, увидев под последним проклятием («Горе тому человеку, через которого соблазн приходит!») родную клинопись. Хватит прятаться от самого себя — он с первого дня желал уважения и симпатии Вишневецкого, но боялся себя уронить, если что-то сделает, чтобы понравиться своему идейному врагу. На словах воевал с идеями, а на деле служил. Своей.

Идее или гордыне?

Но так что там у тестюшки насчет похотения? Он что-нибудь, кстати, в этом понимал?

Я думаю, что стыд тоже защита души от тела. Нам не хочется открывать то, что сближает нас с животными, а секс сближает, как ничто другое. Не только самими манипуляциями. Гораздо важнее то, что, обладая женщиной, мужчина не помнит, кем именно он обладает, ощущает только тело. И ласкает в нем только те части, которые возбуждают его самого. А значит, это вовсе не ласки, а та же мастурбация, только орудием мастурбации выступает женщина.

Ишь ты, святой отец, понимал, значит, кое-что.

Но что еще важнее, лишь соединение любви-нежности, любви-заботы с плотским влечением рождает преданность такой силы, что любимый человек начинает ощущать себя едва ли не центром вселенной. Пускай хотя бы для одного смертного или смертной. Но эта любовь одного или одной настолько важна для нас как ЕДИНСТВЕННОЕ доказательство нашей значимости, нашей избранности, уникальности, что потеря этой любви и сегодня остается главнейшей причиной самоубийств. Мы бы изнемогали от тоски, если бы не были хотя бы для кого-то единственными и незаменимыми. Сексуальная же революция, борьба за равенство с животными делает нас заменимыми, а потому несчастными. Она вовсе не раскрепощает, а убивает любовь.

Савл осторожно прикрыл брошюрку и отодвинул ее подальше. Еще немного, и он тоже начнет верить в этот бред — что это подсунуто ему какой-то высшей силой. Однако рука сама собой потянулась к последней тонюсенькой брошюрке с совсем уже жизнеутверждающим названием «О младенцах, преждевременно похищаемых смертью».

Начиналось очень уж издалека: «Свт. Григорий Нисский (335–395) — один из трех великих отцов-каппадокийцев…», — он не стал дочитывать, перевернул страницу. «Григорий, ставший в 372 году епископом города Ниссы…» — еще раз перевернул. «Сам Гиерий в решении этого вопроса пришел к дилемме: или младенцы мучатся, или блаженствуют, но выбора одного из членов этой дилеммы сделать не решился, потому что и в том, и в другом случае приходилось признать Бога несправедливым. Он был бы несправедлив, если бы допустил младенцев мучиться, когда они ни в чем не повинны; он был бы не менее несправедлив, если бы предоставил им блаженную жизнь, когда они ничем ее не заслужили».

Сурово, однако. И младенцы у них что-то должны заслужить. Но дальше шло что-то ужасно вычурное, он даже в смысл не мог вникнуть.

«Тебе, доблестный муж, все умелые в слове и составители речей покажут, конечно, силу в слове, пускаясь как бы на поприще какое-то, на описывание чудных дел твоих…» Он принялся пробегать это плетение словес, но ухватить удавалось очень мало.

«Пользующемуся долговременною жизнью непременно должно потерпеть одно из двух огорчений: или в настоящей жизни бороться со многими трудами за добродетель, или в будущем мучиться при воздаянии скорбями за порочную жизнь. Но для умирающих прежде времени нет ничего подобного. Напротив того, преждевременно преставившийся немедленно встречает добрый жребий, если только справедливо мнение так думающих. Посему вследствие этого и неразумие окажется предпочтительнее разума, и добродетель представится ничего поэтому не стоящею».

Бр-р, как бы это попроще? Если младенец получил райское блаженство без трудов, то и труды ничего не стоят, так, что ли?

«Итак, спрашиваешь: почему находящийся в таком возрасте выводится из жизни? Что достигается через это Промыслом Божественной премудрости?» Дальше шло опять что-то длинное и запутанное, но ответ он все-таки высмотрел: «Совершенному промыслу свойственно не только врачевать обнаружившиеся немощи, но и промышлять, чтобы и первоначально не впал кто-нибудь в запрещенное». Ясно, будущих грешников лучше профилактически удалять из мира, пока они не успели очень уж нагрешить. Хотя почему бы Всемогущему их не исправить?

Интересно, что по этому поводу думает Вишневецкий? Он уже почти разговаривал с ним, будто с живым человеком.

И Вишневецкий не подвел. А типография, будто нарочно, отвела целых полторы чистых страницы для его ювелирной клинописи.

Если наш долг защищать душу от безжалостной власти материального мира, то по поводу безвременно умерших младенцев наша душа требует одного: чтобы им каким-то образом воздалось за эту страшную несправедливость. И, значит, мы должны не взвешивать их несуществующие заслуги и будущие грехи, но прямо обещать для них их убитым горем матерям и отцам райское блаженство безо всяких условий и оговорок. Иначе они возненавидят нас за наши бухгалтерские расчеты.

Я знаю, о чем говорю, Ксюша была мне не столько любимой женой, сколько любимым ребенком, и когда она настаивала на операции, которая бы позволила ей иметь детей, я говорил ей: «У меня ребенок уже есть — это ты». Я настолько боялся ее потерять, что и самый крошечный риск для меня был ужасен. Я не брезговал даже софизмами, что Господь-де не желает, чтобы у нее были дети, но эта бесхитростная девчушка, когда ей очень чего-нибудь хотелось, в софизмах могла превзойти самого прожженного иезуита. «Нет, — возражала она, — Господь послал мне испытание, чтобы проверить, готова ли я потрудиться, чтобы сделаться матерью».

И вот, операция прошла успешно, а роды ее убили. И при всем невыносимом ужасе потери, при всей невыносимой жалости к ней, хотя мне все наперебой твердили, что нет ничего приятнее, чем смерть от потери крови, — сильнее ужаса, сильнее сострадания был гнев на запредельную несправедливость случившегося. Коню, собаке, крысе можно жить, но не тебе…

Я отказался ее отпевать. Слова, прежде казавшиеся грозными и прекрасными, коробили меня своей напыщенностью. «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, безславну, не имущую вида. О чудесе! Что сие еже о нас бысть таинство, како придахомся тлению, како сопрягохомся смерти, воистинну Бога повелением, яко же писано есть, подающаго преставльшемуся упокоение». Почему не сказать попросту: «Я плачу и рыдаю всякий раз, как помыслю о смерти и увижу лежащую во гробу созданную по образу Божию красоту нашу безобразной, бесславной, не имеющей располагающего вида. Какое чудо! Что за таинственное явление с нами? Как предались мы разложению? Как соединились со смертью? Воистину это, как сказано в Писании, по повелению Бога, дающего упокоение ушедшему». Да, ушедшему упокоение он дает. А оставшемуся? Муку до конца его дней?

Когда мои светские приятели как «человеку без предрассудков» впоследствии решались задать мне вопрос, тяжело ли мне было соблюдать посмертную верность, обет безбрачия, я отвечал, что мне было бы в тысячу раз труднее его нарушить, — есть хорошее выражение: душа не принимает. Тело тянется, а душа отталкивает. Но вот когда мои церковные собратья ставили мне в пример кротость Иова многострадального, — Бог-де дал, Бог и взял, — это меня только бесило. Мне стало легче лишь тогда, когда я понял, что мою душу может защитить только та Церковь, которая предоставит ей право на протест, на гнев и даже на богоборчество. Для меня приемлем лишь такой Бог, который способен понять и снизойти к нашей обиде на Него.

Иначе какой же он отец? Он же сам почему-то не пожелал сотворить человека смиренным, но зачем-то же создал его по Своему образу и подобию.

Ну, святой отец дал… В былые времена за такие штуки быть бы ему на костре. Да и сейчас, возможно, оттого-то он и пропал, что решился где-то что-то подобное ляпнуть. Трудно поверить, но вроде бы и сейчас в каких-то укромных углах водятся фанатики.

…Государь-свет, православной царь! Не сладко и нам, егда ребра наша ломают и, развязав, нас кнутьем мучат и томят на морозе гладом.

…Егда я был в попех в Нижегороцком уезде, ради церкви божия был удавлен и три часа лежал, яко бездушен, руки мои и ноги были избиты, и имение мое не в одну пору бысть в разграблении… И егда устроил мя бог протопопом в Юрьевце-Повольском, бит ослопием, и топтан злых человек ногами, и дран за власы руками…

…Егда патриарх бывшей Никон послал меня в смертоносное место, в Дауры, тогда на пути постигоша мя вся злая. По лицу грешному воевода бил своими руками, из главы волосы мои одрал, и по хребту моему бил чеканом, и семьдесят два удара кнутом по той же спине, и скована в тюрьме держал пят недель, тридцеть и седмь недель морозил на морозе, через день дая пищу, и два лета против воды заставил меня тянуть лямку. От водяного наводнения и от зноби осенния распух живот мой и ноги, и от пухоты расседалася на ногах моих кожа, и кровь течаше беспрестанно.

…У меня же, грешника, в той нужде умерли два сына, — не могли претерпеть тоя гладныя нужды.

…И не то, государь-свет, надежда наша, едино; но в десеть лет много тово было: беды в реках и в мори, и потопление ми многое было. Первое с челедию своею гладен, потом без обуви и без одежи, яко во иное время берестами вместо одеяния одевался и по горам великим каменным бос ходяще, нужную пищу собираху от травы и корения, яко дивии звери; иногда младенцы мои о острое камение ноги свои до крови розбиваху и сердце мое зле уязвляху, рыдающе горькими слезами; а во иное время сам и подружие мое шесть недель шли по голому льду, убивающеся о лед, волокли на волоченыках малых детей своих, в пустых Даурских местех мерзли все на морозе.

Это с кем же все эти радости творились?.. Обложка совсем затерлась. А, так это он и есть, знаменитый протопоп Аввакум!.. Таки да, эти чокнутые действительно демонстрируют, что и мы бы могли быть такими же несгибаемыми, если бы были такими же темными. Наш-то семейный протопоп, впрочем, уж никак не темнее прочих… Но он, похоже, не стал бы мучиться из-за каких-то двоеперстий или сугубой аллилуйи (даже и знать не интересно, что это такое).

Ладно, что-то уже поднадоело, глянуть последнюю книжонку, — небольшая, можно быстро проглядеть.

На обложке красивый интеллигентный бородач, непреклонно взирающий сквозь круглые очки в тонкой оправе; похож на народовольца Морозова, что-то вроде четверти века оттянувшего в Петропавловке и Шлиссельбурге. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий), «Я полюбил страдание». Про Войно-Ясенецкого Савл что-то слышал: знаменитый хирург, лауреат Сталинской премии и вместе с тем епископ. Или даже архиепископ? Если такие сейчас есть. В общем, что-то роскошное — и митра на нем, и Сталинская премия. Не так уж, значит, их тогда и преследовали.

О Мать моя, поруганная, презираемая Мать, Святая Церковь Христова! Ты сияла светом правды и любви, а ныне что с тобой? Тысячи и тысячи храмов твоих по всему лицу земли Русской разрушены и уничтожены, а другие осквернены, а другие обращены в овощные хранилища, заселены неверующими, и только немногие сохранились. На местах прекрасных кафедральных соборов — гладко вымощенные пустые площадки или театры и кинематографы. О Мать моя, Святая Церковь! Кто повинен в твоем поругании? Только ли строители новой жизни, церкви земного царства равенства, социальной справедливости и изобилия плодов земных? Нет, должны мы сказать с горькими слезами, не они одни, а сам народ. Какими слезами оплатит народ наш, забывший дорогу в храм Божий?

Уж сколько и Савик, и Савл ни перевидали этих церквей-овощехранилищ, и в голову им не могло прийти, что это может всерьез кого-то волновать, кроме темных бабок, вроде его несчастной матушки. Интересно бы найти первый вывих, когда сигналы фантазии, которую они называют душой, начинают одолевать сигналы тела. Или это какой-то врожденный психотип? Какое-то прирожденное, статистически неуловимое ядрышко «истинно верующих», для кого фантазии важнее фактов, — эти-то ребята и служат закваской всех религий, они и демонстрируют остальным, что психика важнее физики. Хотя для подавляющего большинства это сущая нелепость.

Но это же самое большинство готово с восторгом взирать на штучных чудаков, решающихся бросить вызов страшному тирану, перед которым они трепещут, — страданиям тела. Вот и Морозов был такой же. Ему всего важнее, как правильно, а как неправильно, а во что лично ему это правильное обойдется, его как будто бы и вовсе не волнует. Жертвенность и порождается властью фантазии над телом. Вера Засулич мечтала пожертвовать собой, когда еще не видела ни одного униженного и оскорбленного (кстати, тогдашний Гришка сказал, что таких надо госпитализировать).

Вот кого нужно изучать — этих чудаков. Похоже, и все главные народовольцы относились к этому же психотипу: их отчаянность была вовсе не аутоагрессией, а безразличием к собственному телу. Правда, их особенно не наизучаешься, их, наверно, еще меньше, чем ядерных трансвеститов или особо упертых народовольцев. Так что надо дорожить каждым экземпляром. Вот с этого серебрянобородого красавца и начнем.

Он принялся проглядывать это спокойнейшее автобио, высматривая те исключительности, которые пригодились бы для ранней диагностики будущих героев и святых, — сами-то они, как и трансвеститы, наверняка понятия не имеют, что сделало их такими.

У будущего епископа начиналось так: отец сверхнабожный католик, «по жизни» блаженный — окруженный по должности нечестной публикой, всех считает праведниками; мать, истово православная, никогда не ходит в церковь: священники-де жадничают и грызутся (святее она, стало быть, патриарха константинопольского). К такой наследственности имеет смысл приглядываться.

Однако два брата к религии равнодушны, хотя какие-то ритуалы соблюдают. Зато старшая сестра, курсистка, была так потрясена Ходынской катастрофой, что выбросилась из окна; итог — переломы костей, разрыв почки и смерть в двадцать пять лет. Чьи-то страдания, пережитые ею исключительно в воображении, оказались сильнее инстинкта самосохранения, фантазия сильнее тела.

У будущего святителя все начиналось тоже по гуманистическому шаблону. Отличные дарования и огромное влечение к живописи — но какое он имеет право заниматься искусством, а не помогать каким-то страдальцам, которых он в глаза не видел! Значит медицина. И тут весьма оригинальный штришок: он хочет помогать людям, ничего не зная об их материальной природе, — он ненавидит физику и химию, и даже минералогию, живописующую историю Земли без участия Творца.

Благодаря блестящим способностям, он и эти предметы сдает на пятерки, хотя мозг их выталкивает, словно желудок отраву. Получив диплом лекаря с отличием, отправляется в земские врачи к изумлению однокурсников: «Вы же прирожденный ученый!» Что вызывает у него искреннюю обиду: как они не понимают, что медицина ему была нужна исключительно для того, чтобы помогать бедным людям!

Русско-японская война, госпитали под Читой, с места в карьер серьезнейшие операции, сплошные успехи.

Женитьба на сестре милосердия, покорившей восходящую звезду не столько красотой, сколько добротой и кротостью. Ради него она даже нарушила обет девства, хотя в последнюю ночь перед венчанием во время молитвы ей показалось, что Спаситель отвернул от нее свой лик. По-видимому, за нарушение обета Господь и наказал ее патологической ревностью, на полном серьезе комментирует эту галлюцинацию профессор медицины.

Затем бесконечные подвиги земского доктора, народная слава во всех соседних уездах, круглосуточный труд и опыты по местному обезболиванию, конфликт с черносотенцами, увольнение, разгром земской управы под предводительством прозревшего милостью будущего святителя слепого, спешный отъезд, похожий на побег, блестящая докторская по региональной анестезии, снова уездная больница, изучение трехсот черепов во время отпусков, открытие нового способа инъекции ко второй ветви тройничного нерва, защита диссертации, премия от Варшавского университета за лучшие сочинения, пролагающие новый путь в медицине, и все более глубокое понимание, сколь огромно значение гнойной хирургии.

И неотвязная мысль: когда эта книга будет написана, на ней будет стоять имя епископа.

Быть священнослужителем, а тем более епископом, мне и во сне не снилось, но неведомые нам пути жизни нашей вполне известны Всеведущему Богу, уже когда мы во чреве матери.

Это тоже на полном серьезе.

Первая мировая, заведование госпиталем, пионерские операции на желчных путях, желудке, селезенке и даже на головном мозге.

В начале Семнадцатого к ним переезжает старшая сестра жены, только что похоронившая дочь, сгоревшую от скоротечной чахотки, и на беду привозит с собой ее одеяло, от которого заражается жена доктора.

И тут же приглашение в Ташкент на должность хирурга и главного врача большой городской больницы.

«Крайне трудное» путешествие с малыми детьми «при сильно расстроенном железнодорожном движении», «междоусобная война» с «летевшими с обеих сторон во множестве пушечными снарядами», под которыми приходилось ходить в больницу, победа красных, расправа над побежденными, месть «Андрея», неосторожно наказанного служителя больничного морга.

Когда мы проходили по железнодорожному мосту, стоявшие на рельсах рабочие что-то кричали Андрею: как я после узнал, они советовали Андрею не возиться с нами, а расстрелять нас под мостом.

Как всегда, не ведали, что творили. И все равно у верующих безмозглость пороком не считается, обличаются больше умствования… Будьте как дети, отрывайте лапки мухам…

Спасибо, добрые люди отстояли. Потрясение всего лишь ускорило смерть жены.

Две ночи я сам читал над гробом Псалтирь, стоя у ног покойной в полном одиночестве. Часа в три второй ночи я читал сто двенадцатый псалом, начало которого поется при встрече архиерея в храме: «От восток солнца до запад», и последние слова псалма поразили и потрясли меня, ибо я с совершенной несомненностью воспринял их как слова Самого Бога, обращенные ко мне: «Вселяя неплодовь в дом, матерь о чадех веселящуся».

Господу Богу было ведомо, какой тяжелый, тернистый путь ждет меня, и тотчас после смерти матери моих детей Он Сам позаботился о них и мое тяжелое положение облегчил. Почему-то без малейшего сомнения я принял потрясшие меня слова псалма как указание Божие на мою операционную сестру Софию Сергеевну Белецкую, о которой я знал только то, что она недавно похоронила мужа и была бездетной, и все мое знакомство с ней ограничивалось только деловыми разговорами, относящимися к операции. И однако слова: «Неплодную вселяет в дом матерью, радующеюся о детях», — я без сомнения принял как Божие указание возложить на нее заботы о моих детях и воспитании их.

Я едва дождался семи часов утра и пошел к Софии Сергеевне, жившей в хирургическом отделении. Я постучал в дверь. Открыв ее, она с изумлением отступила назад, увидев в столь ранний час своего сурового начальника, и с глубоким волнением слушала о том, что случилось ночью над гробом моей жены. Я только спросил ее, верует ли она в Бога и хочет ли исполнить Божие повеление заменить моим детям их умершую мать. София Сергеевна с радостью согласилась.

Она долго жила в моей семье, но была только второй матерью для детей, ибо Всевышнему Богу известно, что мое отношение к ней было совершенно чистым. На этом остановлюсь, а после расскажу о тех великих благодеяниях, которые получали мои дети от Бога через Софию Сергеевну.

Это, наверно, и есть главная особенность прирожденно верующих: если любая случайность соответствует их ожиданиям, они немедленно считают ее указанием свыше и больше не сомневаются.

У Вишневецкого, кстати, тоже была подобная история, только кончилась она скандалом. Его «София Сергеевна» оказалась плодной и пыталась чуть ли не шантажировать «папочку», но Симу эта история так потрясла, что она слышать о ней не может, не то что обсуждать. Папочка для нее тоже что-то вроде Господа: он всегда прав. Так ей говорит ее глубина.

Доверять глубине ведь и означает доверять закрепившимся детским фантазиям. Вроцлав из своей глубины извлек все мировые религии, они всего лишь метафоры несказанного. Вишневецкий отыскал там Христа. Если не врет: слишком он умен и своенравен для такой простоты. У Симы в ее глубине таится один лишь «авось». А вот если бы он, Савл, решился доверять своей глубине, верить тому, во что когда-то верил Савик, что бы он, интересно, оттуда извлек?

Он задумался и понял, что у него нет глубины. Вернее, она ему и говорит, что наше дело безнадежно и рассчитывать не на кого. Надо сражаться, пока не уложат в цинковый ящик, а не пластаться перед пустотой.

«Ты старуха, что ли?!.» — отцовское бешеное презрение до сих пор звенит в ушах.

Но гнойный хирург уж никак не похож на старуху.

Когда начались изобличения попов, он в большом собрании выступил так круто, что владыка сказал ему: «Доктор, вам надо быть священником!» Хорошее время выбрал… Но доктор ни секунды не колебался: партия велела, комсомол ответил «есть». «Буду священником, если это угодно Богу!»

Но как можно узнать, что Ему угодно, Он ведь вроде бы неисповедим? Ученый даже не задает вопросов. Такова врожденная религиозность.

Конечно, это необыкновенное событие посвящения во диакона уже получившего высокую оценку профессора произвело огромную сенсацию в Ташкенте, и ко мне пришли большой группой студенты медицинского факультета во главе с одним профессором. Конечно, они не могли понять и оценить моего поступка, ибо сами были далеки от религии. Что поняли бы они, если бы я им сказал, что при виде кощунственных карнавалов и издевательств над Господом нашим Иисусом Христом мое сердце громко кричало: «Не могу молчать!» И я чувствовал, что мой долг — защищать проповедью оскорбляемого Спасителя нашего и восхвалять Его безмерное милосердие к роду человеческому.

Через неделю после посвящения во диакона, в праздник Сретения Господня 1921 года, я был рукоположен во иерея епископом Иннокентием.

Мне пришлось совмещать свое священническое служение с чтением лекций на медицинском факультете, слушать которые приходили во множестве и студенты других курсов. Лекции я читал в рясе с крестом на груди: в то время еще было возможно невозможное теперь. Я оставался и главным хирургом ташкентской городской больницы, потому служил в соборе только по воскресеньям.

Да еще на ходу изучал богословие. Да еще вовсю оперировал даже по ночам. Да еще для будущих лауреатских «Очерков гнойной хирургии» проводил исследования на привозимых повозками трупах поволжских беженцев (Ташкент — город хлебный), собственноручно очищая их от вшей и нечистот.

Однако работа на покрытых вшами трупах обошлась мне недешево. Я заразился возвратным тифом в очень тяжелой форме, но, по милости Божией, болезнь ограничилась одним тяжелым приступом и вторым — незначительным.

Тем временем, одних священников арестовывали, другие разбегались, так что, когда будущего святителя постригали в монахи, а потом тайно производили в епископы, едва ли у него было много конкурентов.

Все священники кафедрального собора разбежались как крысы с тонущего корабля, и свою первую воскресную всенощную и Литургию я мог служить только с одним протоиереем Михаилом Андреевым.

Спокойно прошла следующая неделя, и я спокойно отслужил вторую воскресную всенощную. Вернувшись домой, я читал правило ко причащению Святых Тайн. В 11 часов вечера — стук в наружную дверь, обыск и первый мой арест. Я простился с детьми и Софией Сергеевной и в первый раз вошел в «черный ворон», как называли автомобиль ГПУ. Так положено было начало одиннадцати годам моих тюрем и ссылок. Четверо моих детей остались на попечении Софии Сергеевны. Ее и детей выгнали из моей квартиры главного врача и поселили в небольшой каморке, где они могли поместиться только потому, что дети сделали нары и каморка стала двухэтажной. Однако Софию Сергеевну не выгнали со службы, она получала два червонца в месяц и на них кормилась с детьми.

Меня посадили в подвал ГПУ. Первый допрос был совершенно нелепым. Меня спрашивали о знакомстве с совершенно неведомыми мне людьми, о сообществе с оренбургскими казаками, о которых я, конечно, ничего не знал.

Однажды ночью вызвали на допрос, продолжавшийся часа два. Его вел очень крупный чекист, который впоследствии занимал очень видную должность в московском ГПУ. Он допрашивал меня о моих политических взглядах и моем отношении к советской власти. Услышав, что я всегда был демократом, он поставил вопрос ребром: так кто же вы — друг наш или враг наш? Я ответил: «И друг ваш, и враг ваш, если бы я не был христианином, то, вероятно, стал бы коммунистом. Но вы воздвигли гонение на христианство, и потому, конечно, я не друг ваш».

Меня на время оставили в покое и из подвала перевели в другое, более свободное помещение. Меня держали в наскоро приспособленном под тюрьму ГПУ большом дворе с окружающими его постройками. На дальнейших допросах мне предъявляли вздорные обвинения в сношениях с оренбургскими казаками и другие выдуманные обвинения.

В годы своего священства и работы главным врачом ташкентской больницы я не переставал писать свои «Очерки гнойной хирургии», которые хотел издать двумя частями и предполагал издать их вскоре: оставалось написать последний очерк первого выпуска — «О гнойном воспалении среднего уха и осложнениях его».

Я обратился к начальнику тюремного отделения, в котором находился, с просьбой дать мне возможность написать эту главу. Он был так любезен, что предоставил мне право писать в его кабинете по окончании его работы. Я скоро окончил первый выпуск своей книги. На заглавном листе я написал: «Епископ Лука. Профессор Войно-Ясенецкий. Очерки гнойной хирургии».

Так удивительно сбылось таинственное и непонятное мне Божие предсказание об этой книге.

А было ли ему страшно, холодно или голодно, об этом ни слова: его тело ведь это не он.

Когда его отправляли в Москву, толпа легла на рельсы, но поезд задержала всего минут на двадцать.

Потом снова тюрьмы, допросы, пересылки, и о теле, как всегда, ни слова, только о сложных отношениях с блатарями: они то покровительствовали батюшке за его щедрость, то вдруг украли деньги и чемодан с вещами. Тело возникло лишь тогда, когда отказалось служить.

В Таганской тюрьме я заболел тяжелым гриппом, вероятно вирусным, и около недели пролежал в тюремной больнице с температурой около 40 градусов. От тюремного врача я получил справку, в которой было написано, что я не могу идти пешком и меня должны везти на подводе.

Когда поезд пришел в город Тюмень, был тихий лунный вечер, и мне захотелось пройти в тюрьму пешком, хотя стража предлагала подводу. До тюрьмы было не более версты, но, на мою беду, нас погнали быстрым шагом, и в тюрьму я пришел с сильной одышкой. Пульс был мал и част, а на ногах появились большие отеки до колен.

Это было первое проявление миокардита, причиной которого надо считать возвратный тиф, который я перенес в Ташкенте через год после принятия священства. В Тюменской тюрьме наша остановка продолжалась недолго, около двух недель, и я все время лежал без врачебной помощи, так как единственную склянку дигиталиса получил только дней через двенадцать.

А выздоровев, тело снова исчезло.

В Красноярске нас посадили в большой подвал двухэтажного дома ГПУ. Подвал был очень грязен и загажен человеческими испражнениями, которые нам пришлось чистить, при этом нам не дали даже лопат. Рядом с нашим подвалом был другой, где находились казаки повстанческого отряда. Имени их предводителя я не запомнил, но никогда не забуду оружейных залпов, доносившихся до нас при расстреле казаков. В подвале ГПУ мы прожили недолго, и нас отправили дальше по зимнему пути в город Енисейск за триста двадцать километров к северу от Красноярска.

Об этом пути я мало помню, не забуду только операции, которую мне пришлось произвести на одном из ночлегов крестьянину лет тридцати. После тяжелого остеомиелита, никем не леченного, у него торчала из зияющей раны в дельтовидной области вся верхняя треть и головка плечевой кости. Нечем было перевязать его, и рубаха, и постель его всегда были залиты гноем. Я попросил найти слесарные щипцы и ими без всякого затруднения вытащил огромный секвестр.

Дальше одни только молебствия на частных квартирах да операции.

Мой приезд в Енисейск произвел очень большую сенсацию, которая достигла апогея, когда я сделал экстракцию врожденной катаракты трем слепым маленьким мальчикам-братьям и сделал их зрячими. За два месяца жития в Енисейске сделал немало очень больших хирургических и гинекологических операций.

В Хае мне довелось оперировать у старика катаракту в исключительной обстановке. У меня был с собой набор глазных инструментов и маленький стерилизатор. В пустой нежилой избе я уложил старика на узкую лавку под окном и в полном одиночестве сделал ему экстракцию катаракты. Операция прошла вполне успешно.

Тело же по-прежнему возникает лишь тогда, когда отказывается служить.

Меня, никогда прежде не ездившего верхом и крайне утомленного, пришлось снимать с лошади моим провожатым.

И везде-то он лечит и благословляет, а его за это отправляют все дальше, вернее ближе к Северному полюсу. И в конце концов в воспоминания даже пробивается быт.

Это был совсем небольшой станок, состоявший из трех изб и еще двух больших, как мне показалось, груд навоза и соломы, которые в действительности были жилищами двух небольших семей.

Я остался один в своем помещении. Это была довольно просторная половина избы с двумя окнами, в которых вместо вторых рам были снаружи приморожены плоские льдины. Щели в окнах не были ничем заклеены, а в наружном углу местами был виден сквозь большую щель дневной свет. На полу в углу лежала куча снега. Вторая такая же куча, никогда не таявшая, лежала внутри избы у порога входной двери. Для ночлега и дневного отдыха крестьяне соорудили широкие нары и покрыли их оленьими шкурами. Подушка была у меня с собой. Вблизи нар стояла железная печурка, которую на ночь я наполнял дровами и зажигал, а лежа на нарах накрывался своей енотовой шубой и меховым одеялом. Ночью меня пугали вспышки пламени в железной печке, а утром, когда я вставал со своего ложа, меня охватывал мороз, стоявший в избе, от которого толстым слоем льда покрывалась вода в ведре.

Он и здесь, на двести тридцать километров заступивши за полярный круг, начинал проповедовать Новый Завет, но крестьянам почему-то быстро надоело. Зато в том самом жилище, которое он с непривычки принял за кучу навоза, ему случилось крестить двух малых детей.

У меня не было ничего: ни облачения, ни требника, и за неимением последнего я сам сочинил молитвы, а из полотенца сделал подобие епитрахили. Убогое человеческое жилье было так низко, что я мог стоять только согнувшись. Купелью служила деревянная кадка, а все время совершения Таинства мне мешал теленок, вертевшийся возле купели.

Круто. Савл ощутил невольное восхищение. А тем временем в Туруханске, откуда профессор-епископ был изгнан за чрезмерную популярность, в больнице умер крестьянин, которого изгнанник мог бы спасти, и разъярившиеся мужики с вилами, косами и топорами двинулись на сельсовет и ГПУ, так что туруханские власти от греха поспешили вернуть реакционера обратно.

В середине лета, не помню точно, в какой форме, я имел, как мне казалось, предсказание от Бога о скором возвращении из туруханской ссылки. Я ждал с нетерпением исполнения этого обещания, но шли недели за неделями, и все оставалось по-прежнему. Я впал в уныние и однажды в алтаре зимней церкви, которая сообщалась дверью с летней церковью, со слезами молился пред запрестольным образом Господа Иисуса Христа. В этой молитве, очевидно, был и ропот против Господа Иисуса за долгое невыполнение обещания об освобождении. И вдруг я увидел, что изображенный на иконе Иисус Христос резко отвернул Свой пречистый лик от меня. Я пришел в ужас и отчаяние и не смел больше смотреть на икону. Как побитый пес пошел я из алтаря в летнюю церковь, где на клиросе увидел книгу Апостол. Я машинально открыл ее и стал читать первое, что попалось мне на глаза.

К большой скорби моей, я не запомнил текста, который прочел, но этот текст произвел на меня прямо-таки чудесное действие. Им обличалось мое неразумие и дерзость ропота на Бога и вместе с тем подтверждалось обещание освобождения, которого я нетерпеливо ожидал.

Я вернулся в алтарь зимней церкви и с радостью увидел, глядя на запрестольный образ, что Господь Иисус опять смотрит на меня благодатным и светлым взором.

Разве же это не чудо?!

Это и есть главное свойство врожденной религиозности — к своим субъективным впечатлениям относиться как к реальным фактам. Так что, когда последний в навигацию пароход ушел без него, отец Лука проводил его радостной улыбкой. И Господь его действительно не оставил, всего через три месяца послав ему небольшую варикозную язву голени с ярким воспалением кожи вокруг нее. Язва оказалась основанием для перевода в Красноярск.

Тяжкий путь по Енисею был тем светлым архиерейским путем, о котором при отходе последнего парохода предсказал мне Сам Бог словами псалма Тридцать первого: «Вразумлю тя и наставлю тя на путь сей, воньже пойдеши, утвержу на тя очи Мои». Буду смотреть, как ты пойдешь этим путем, а ты не рвись на пароход, как конь или мул, не имеющий разума, которого надо направлять удилами и уздою.

Мой путь по Енисею был поистине архиерейским путем, ибо на всех тех остановках, в которых были приписные церкви и даже действующие, меня встречали колокольным звоном, и я служил молебны и проповедовал.

А с самых дальних времен архиерея в этих местах не видали. В большом селе, не доезжая 400 верст до Енисейска, меня предупредили, что дальше ехать нельзя — опасно, так как на Енисее образовалась широкая трещина во льду, а у берегов вода широко вышла поверх льда, образовав так называемые «забереги», да и дороги в прибрежной тайге не было. Но мы все-таки поехали.

Доехали до широкой трещины через всю реку шириною больше метра. Увидели, что в ней тонет лошадь с санями, которую тщетно старается вытащить бедная женщина. Помогли ей и вытащили лошадь с санями, а сами призадумались, что делать.

А потом разогнались и перескочили. И на все удовольствие ушло каких-то полтора месяца.

Снова триумфальные операции, вежливое обращение чекистов, возвращение в Ташкент, встреча с родителями и детьми, конфликт с местным священником, требовавшим нового освящения Сергиевского храма после епископа-обновленца, — и в итоге увольнение «на покой» в двадцать седьмом году.

Весной 1930 года стало известно, что и Сергиевская Церковь предназначена к разрушению. Я не мог стерпеть этого, и, когда приблизилось назначенное для закрытия церкви время и уже был назначен страшный день закрытия ее, я принял твердое решение: отслужить в этот день последнюю Литургию и после нее, когда должны будут явиться враги Божии, запереть церковные двери, снять и сложить грудой на средине церкви все крупнейшие деревянные иконы, облить их бензином, в архиерейской мантии взойти на них, поджечь бензин спичкой и сгореть на костре… Я не мог стерпеть разрушения храма… Оставаться жить и переносить ужасы осквернения и разрушения храмов Божиих было для меня совершенно нестерпимо. Я думал, что мое самосожжение устрашит и вразумит врагов Божиих — врагов религии — и остановит разрушение храмов, колоссальной диавольской волной разлившееся по всему лицу земли Русской.

Однако Богу было угодно, чтобы я не погиб в самом начале своего архиерейского служения, и по Его воле закрытие Сергиевской церкви было почему-то отложено на короткий срок. А меня в тот же день арестовали.

23 апреля 1930 года я был в последний раз на Литургии в Сергиевском храме и при чтении Евангелия вдруг с полной уверенностью утвердился в мысли, что в этот же день вечером буду арестован. Так и случилось, и церковь разрушили, когда я был в тюрьме.

В своей знаменитой пасхальной проповеди св. Иоанн Златоуст говорит, что Бог не только «дела приемлет», но и «намерения целует». За мое намерение принять смерть мученическую да простит мне Господь Бог множество грехов моих!

А о том, что самоубийство смертный грех, нет и проблеска мысли. Прирожденная религиозность: что им их глубина скажет, то и есть высшая истина.

Савл старался все это фиксировать с полнейшим хладнокровием, но невольно нарастающее изумление было готово вот-вот перейти во что-то вроде благоговения. Как количество переходит в качество, потому что ничего особенно нового новый арест уже не открывал — привычная рутина: голодовка, приближение смерти, смягчение режима из Москвы, арестантский вагон до Котласа, сотни необыкновенно крупных черных вшей, лагпункт Макариха, гнилые бараки, потоки воды через дырявую крышу, эпидемия тифа, семьдесят трупов ежедневно, Архангельск, снова успешные операции и твердая бугристая опухоль у себя самого, разрешение на операцию в Ленинграде, доброкачественность опухоли, — все мимоходом, ибо касается только тела. И вот наконец первое потрясение: служба в ленинградском монастырском храме.

Когда приблизилось время чтения Евангелия, я вдруг почувствовал какое-то непонятное, очень быстро нараставшее волнение, которое достигло огромной силы, когда я услышал чтение. Это было одиннадцатое воскресное Евангелие. Слова Господа Иисуса Христа, обращенные к апостолу Петру, — «Симоне Ионин, любиши ли Мя паче сих?.. Паси овцы Моя» — я воспринимал с несказанным трепетом и волнением, как обращение не к Петру, а прямо ко мне.

Разумеется, к кому же еще!

Но какой-то гэпэушный змий оплел его медовыми речами, обещал кафедру в Москве всего лишь за отказ от епископского служения, тем более что он все равно-де пребывает на покое.

Не понимаю, совсем не понимаю, как мог я так скоро забыть так глубоко потрясшее меня в Ленинграде повеление Самого Господа Иисуса Христа «Паси агнцы Моя… Паси овцы Моя»…

Только в том могу находить объяснение, что оторваться от хирургии мне было крайне трудно.

«Но ты же сам хотел заниматься медициной, чтобы помогать людям?!» — чуть не заорал Савл, забыв, что он лишь изучает редкий психотип. Однако тут же одернул себя: ведь хирургия служит жалкому телу, а пастырское служение — высокой душе, то есть фантазии. К счастью, Бог сохранил профессора от погибели: начальство отказалось предоставить целый институт епископу. И все-таки он «опустился» до такой степени, что надел гражданскую одежду и получил должность консультанта, за что и поплатился лихорадкой Папатачи и отслойкой сетчатки на левом глазу.

Падение его дошло до того, что он принял заведование отделением гнойной хирургии и продолжал исследования на трупах, невзирая на вещий страшный сон.

Более двух лет еще я продолжал эту работу и не мог оторваться от нее, потому что она давала мне одно за другим очень важные научные открытия, и собранные в гнойном отделении наблюдения составили впоследствии важнейшую основу для написания моей книги «Очерки гнойной хирургии». В своих покаянных молитвах я усердно просил у Бога прощения за это двухлетнее продолжение работы по хирургии, но однажды моя молитва была остановлена голосом из неземного мира: «В этом не кайся!» И я понял, что «Очерки гнойной хирургии» были угодны Богу, ибо в огромной степени увеличили силу и значение моего исповедания имени Христова в разгар антирелигиозной пропаганды.

Слава тебе, господи, злобно хмыкнул Савл, ради имени Христова можно потерпеть и гнойную хирургию.

И тут наконец пришел Тридцать седьмой. Отец Лука попал на нескончаемый конвейерный допрос, и на либерализм начальства на этот раз надежды уже не было.

Я опять начал голодовку протеста и голодал много дней. Несмотря на это, меня заставляли стоять в углу, но я скоро падал на пол от истощения. У меня начались ярко выраженные зрительные и тактильные галлюцинации, сменявшие одна другую. То мне казалось, что по комнате бегают желтые цыплята, и я ловил их. То я видел себя стоящим на краю огромной впадины, в которой расположен целый город, ярко освещенный электрическими фонарями. Я ясно чувствовал, что под рубахой на моей спине извиваются змеи.

От меня неуклонно требовали признания в шпионаже, но в ответ я только просил указать, в пользу какого государства я шпионил. На это ответить, конечно, не могли. Допрос конвейером продолжался тринадцать суток, и не раз меня водили под водопроводный кран, из которого обливали мою голову холодной водой. Не видя конца этому допросу, я надумал напугать чекистов. Потребовал вызвать начальника Секретного отдела и, когда он пришел, сказал, что подпишу все, что они хотят, кроме разве покушения на убийство Сталина. Заявил о прекращении голодовки и просил прислать мне обед.

Я предполагал перерезать себе височную артерию, приставив к виску нож и крепко ударив по спинке его. Для остановки кровотечения нужно было бы перевязать височную артерию, что невыполнимо в условиях ГПУ, и меня пришлось бы отвезти в больницу или хирургическую клинику. Это вызвало бы большой скандал.

Очередной чекист сидел на другом конце стола. Когда принесли обед, я незаметно ощупал тупое лезвие столового ножа и убедился, что височной артерии перерезать им не удастся. Тогда я вскочил и, быстро отбежав на середину комнаты, начал пилить себе горло ножом. Но и кожу разрезать не смог.

Чекист, как кошка, бросился на меня, вырвал нож и ударил кулаком в грудь. Меня отвели в другую комнату и предложили поспать на голом столе с пачкой газет под головой вместо подушки. Несмотря на пережитое тяжкое потрясение, я все-таки заснул и не помню, долго ли спал.

Меня уже ожидал начальник Секретного отдела, чтобы я подписал сочиненную им ложь о моем шпионаже. Я только посмеялся над этим требованием.

Он посмеялся…

Савл понимал, что перед ним враг еще куда похуже Вишневецкого, что именно такие одержимые и стоят на пути человечества к мирному заземлению, но ничего не мог с собой поделать, — он испытывал… Даже не восторг — трепет, преклонение перед величием человека, сказал бы он, если бы уже много лет назад настрого не запретил себе пафос.

А театральных жестов он и с юности терпеть не мог. Иначе, смех сказать… Иначе бы он преклонил колени перед этим чертовым святителем.

Да, только эти сверхчеловеки и усвоили суть христианства: служить тем, кто недостоин твоего чиха. Вишневецкий, пока его не отлучили от экрана, открыто называл нынешнее религиозное возрождение подъемом иждивенчества: в религии-де есть и утешительная, и требовательная сторона, и почти все неофиты ринулись за утешительной, ринулись получать, а не отдавать. А уголовники в Боге нашли чуть ли даже не покровителя, они никогда не спрашивают, как им отказаться от своих мерзостей, но только, как их отмолить. Да и бизнесмены недалеко от них ушли, главный вопрос: сколько нужно пожертвовать на церковь, чтобы она тебя отмолила.

Вишневецкий, конечно, весьма крутой мужик, но этот епископ…

Буквально дух перехватывает.

Еще и глаза с чего-то пощипывает, заметил он и с изумлением понял, что у него в глазах стоят слезы. Не слезы сострадания, сострадать можно тому, кто похож на тебя, а этот титан, по чьей судьбе он только что пробежался, явно не был человеком, это было существо какой-то иной породы. Нет, это были слезы восторга. И уж, конечно, не перед телом святителя, оно бы после первого же выстрела сбежало, куда глаза глядят.

До чего, однако, нервы развинтились, уж очень день был безумный…

И стоило об этом подумать, как он почувствовал себя не просто усталым — измученным. Он прикрыл глаза (ресницы сразу же немножко намокли), и перед ними поплыла стеариновая головка Вроцлава с черными вставными глазищами, белая Сима перед черным Достоевским, худой и длинный Гришка, собирающийся у себя на кухне угостить его яичницей… Они оба так симпатичны друг другу, что, обращаясь один к другому, не могут удержаться от улыбки.

Гришка разбивает яйца ножом, и он говорит Гришке, чтобы сказать что-то приятное:

— А есть виртуозы, которые разбивают яйца о край сковородки.

В этих словах вроде бы ничего особенно приятного нет, но Гришка прекрасно слышит любовную интонацию и отвечает так же любовно:

— А потом этим виртуозам приходится мыть сковородку.

И они улыбаются друг другу так, словно объяснились в пожизненной верности. И до чего же обидно, что Гришке все это теперь совершенно неинтересно. Замкнулся в своей глубине, и плевать ему на всех. Даже не думал, что это будет так обидно…

При этом он машинально старался отыскать для головы положение равновесия: с закрытыми глазами ее почему-то тяжелее держать на весу, а на спинку готического стула голову откинуть невозможно, обязательно вонзаются какие-то дубовые острия.

Нашел, уравновесил, и перед глазами из-за горизонта зашагали десятиэтажные пауки с крошечными туловищами на высоченных мохнатых лапах, а когда первый подошел поближе, оказалось, что вместо одной лапы у него винтовочный штык-нож, он им так и вышагивает, как протезом, и почему-то этот штык не вонзается в землю, видимо, туловище слишком легкое…..

БЫРРЫДЫДММБАММБУММБАХ!!!!!!!!!!!..

Вопль ужаса удался лишь в качестве сдавленного стона, а рефлекторно отброшенная голова так треснулась затылком о готические узоры, что он схватился за затылок обеими руками сразу.

И тут же новая вспышка адского пламени за окном и новый, еще более страшный удар грома.

И следом тьма, в которой рубиновым пламенем, словно некий взбесившийся стоп-сигнал, запылала лампадка под иконами, а он готов был поклясться, что весь вечер она не горела.

Пошатываясь спросонья, он отправился искать при свете мобильника спички на кухне. Спички нашел, но пока искал свечу, свет загорелся снова.

А беснование за окном продолжалось. Молний больше не было, но старинные рамы дребезжали так, будто ветер трепал их за грудки.

Он снова сел на прежнее место и неожиданно для себя выдвинул верхний ящик стола — что там, интересно, лежит у Вишневецкого? В ящике не было ничего, кроме нескольких старых фотографий, черно-белых и довольно-таки покоробившихся. Раскиданных как попало, видно, тоже Калерия рылась.

Он расправил верхнюю. Троица будто из советского довоенного фильма — молодые и счастливые папа с мамой даже в сером исполнении во всем белом в какой-то приморской «здравнице» с пальмами и между ними удивительной красоты ребенок. Прямо младенец Иисус. Только не печальный или по-взрослому пытливый, а невероятно счастливый, ротик до ушей — он безоговорочно верит этому миру и решительно все в нем приемлет.

Но, удивительное дело, в этом ангельском личике уже проступает иссохший, однако по-прежнему бесстрашный Дон Кихот последних лет Вишневецкого.

А вот послевоенный школьный снимок, здесь уже в серых тонах исполнено серое. Как будто фотография сиротского приюта. Все мальчики стрижены наголо, все унылые, и только один сияет счастливейшей улыбкой. Прямо солнышко какое-то светит из тоскливого мирка.

А это, похоже, фотография с университетских военных сборов: интеллигентного вида парни в солдатской форме валяются на траве. Голодного вида уже нет, но, похоже, их только что отпустили с марш-броска, в лицах заметна какая-то измотанность. И лишь один красавчик, сумевший отстоять пижонскую эспаньолку, светится счастьем, — можно уже не спрашивать, кто этот счастливчик. А вот он же с геологической бородой, в грубом свитере и штормовке, с двустволкой через плечо; источает уверенность — куда Хемингуэю, — это, стало быть, годы его таежных приключений: когда он вместо аспирантуры подался в духовную академию, его отправили служить на флот, а потом не пускали ни в академию (в конце концов он ее окончил заочно) и не брали ни на какую работу; была такая манера — сначала никуда не брать, а потом посадить по тунеядке. Так Вишневецкий тогда подался в промысловики, ходил на самодельных лыжах по зимней тайге, ночевал в каких-то утопавших в снегу избушках, ставил на соболя примитивные капканы: зверька прихлопывало бревнышком, чтобы не портить шкуру…

Этими рассказами он и Димку соблазнил. Что неудивительно — очень уж завлекательно у него получалось. Не жизнь, а сплошная сказка с заранее известным хорошим концом.

Конец-то его пока что как раз неизвестен, а вот пресловутая глубина, видать, тоже дана была ему от рождения — вера, что все в конце концов будет хорошо, что жизнь стоит тех страданий, которые она несет. Такого вот бога он и нашел в своей глубине.

«А что, интересно, ношу в своей глубине я? Ничего не ношу, я ничего не знаю заранее, я хочу только знать правду, знать, как оно на самом деле».

Нечистая сила за окном затрясла створки так, что ему сделалось не по себе, и он невольно вгляделся в бушующую тьму так пристально, словно и впрямь опасался увидеть там кого-то рвущегося из тьмы и бури в свет и тишину. Потому-то люди и тянутся к вере — отвоевать уголок света и покоя среди мрака и бурь. Потому-то они и защищают ее так яростно.

Он вернулся в ящик.

О, так это Сима, что ли?..

Младенец, с полгодика, наверно, еще, видимо, стоит нетвердо — чьи-то взрослые руки, может быть, и отцовские, держат за животик, но уже девочка, в коротенькой юбчонке. Волосешки, правда, еще не отросли, коротенькая шерстка… Пухленькие ручки, у запястья будто перетянутые ниточками, пухленькие щечки с ямочками, вытаращенные глазки и губки, вытянутые пятачком, — и такое на этой мордочке написано счастье!..

У него заломило в груди от умиления: это был почти еще зверек, прелестный радостный поросеночек — человек не может быть так самозабвенно счастлив. И все-таки это несомненно была та же самая Сима, что и сейчас, она и глаза таращит так же, и губы вытягивает пятачком в минуты радостного удивления…

Он изо всех сил прижал кулаки к груди, чтобы унять боль невыносимой нежности.

Дитя, дитя… И он еще мог на нее сердиться! На младенца!

А собственно, кто не младенец? Младенцы все. И как же можно ненавидеть, в чем-то серьезном обвинять сосунков?..

Может быть, Иисус, или кто он там был, именно это когда-то и понял?

БАБАММ!!!!!!!!!!!

Оконные створки с громом распахнулись, и холодный ветер смел со стола все брошюрки; кажется, он выхватил бы из ящика и фотографии, если бы Савл не успел задвинуть ящик.

Он бросился к окну. Шторы, трепавшиеся, как паруса, били его по лицу, обвивали, вязали по рукам и ногам, но он все-таки поймал и вдавил обратно проклятые створки, — и обнаружил, что удержать их нечем: скреплявший их бронзовый крючок вырван с мясом и лежит на подоконнике вместе с крепившими его шурупами. Матюкнувшись по-отцовски, он медленно, чтобы не вылетели стекла, отпустил створки обратно, позволив холодному вихрю снова ворваться в комнату, а портьерам вновь пуститься в бешеную пляску.

По-быстрому сбегав на кухню за спичками и столовым ножом с тупым концом, он всунул по спичке в дырки от шурупов, обломил, затем снова вдавил створки на место, проклиная свой живот, взобрался коленями на подоконник, ухитрившись при этом удерживать рвавшиеся в комнату створки, приладил крючок на место старых дырок и, придерживая плечом, довольно удачно снова ввернул шурупы.

Уф-ф…

Он тяжело сполз на пол и оглянулся на дело рук своих. Оконные половинки так трепетали и дребезжали, что крючок наверняка вот-вот вылетит снова.

Чем бы их закрепить, мать их в душу?!. Можно связать оконную ручку с гнездом, куда вставляется крючок, но только быстро, быстро, пока будешь неизвестно где искать бечевку, все опять к черту разлетится…

Он обежал комнату глазами и даже поднял их к потолку — со шторы свисал витой метровый шнур. Ага, обрезать его — но чем, чем?.. Так вот же он, малайский крис! Острый как черт.

Быстро, но осторожно, чтобы не порезаться, он взял извилистый кинжал в зубы и, словно пират, с кинжалом в зубах вновь, кряхтя, забрался на подоконник. Перехватил нож в правую руку и только начал осторожно распрямляться, как крючок снова вылетел и удар освободившихся створок сбросил его на пол.

Он крепко треснулся правым локтем и коленом, но ожог в правом бедре был настолько силен, что он схватился рукой и устремил туда глаза одновременно. И обнаружил торчащий кинжал.

Точно там же, как у Мирохи…

Вроде бы нельзя выдергивать нож из раны, чтобы не хлынула кровь, Мироха вот выдернул…

Быстро «скорую»!

Он начал вставать, но каждое движение причиняло такую боль, что перехватывало дыхание и буквально лезли глаза на лоб. А вишневое пятно на шортах разрасталось и разрасталось, как чернильное пятно на промокашке… На солдатской ткани вид прямо фронтовой.

Как все это просто — раз, и нет человека!.. Он рванулся к телефону, но режущая боль в бедре едва не вышибла из него дух.

Он охватил левой рукой лезвие так, чтобы не прикасаться к нему, придавил ткань к бедру и, стиснув зубы, правой рукой вырвал кинжал из раны, снова чуть не потеряв сознание от боли.

Сдавленно мыча при каждом шаге, добрался до телефона. Трубку не брали часа два, на полу успела образоваться алая лужица (тапочки он скинул сразу, как только в правом захлюпало). Потом какая-то дурища еще два часа расспрашивала, как его зовут да сколько ему лет, пока он не заорал: вы понимаете, что у вас, может быть, считаные минуты, я сейчас оставлю записку, чтобы в случае моей смерти винили вас, как ваша фамилия?!

«Успокойтесь, перетяните рану потуже, бригада уже выезжает».

Чем же, чем перетянуть?.. Он со стонами доковылял до ванной. Полотенца только махровые, ими не перетянешь. Все-таки он обмотал бедро поверх шортов и, как сумел, затянул. С мычаниями прохромал в спальню, сорвал покрывало, простыню; наступив ногой, попытался оторвать полосу — простыня не поддавалась. Волоча ее за собой, потащился к брошенному у окна крису и успел отметить, что стекла больше не дрожат, буря стихла, как будто только его гибели и добивалась.

Крови на кинжале пальца на три-четыре (пронеслось нелепое воспоминание, как охотники на черепах проверяют, сколько на них жира: вонзают нож им в хвост и смотрят, на какой глубине появляется кровь). Натянув простыню рукой и зубами, полоснул отточенными извивами — простыня разъехалась сразу на полметра. Оторвать широкую полосу дальше ничего не стоило.

Он на столе сложил ее вдвое, так что она сделалась шириной примерно в ладонь, и, насколько сумел, туго затянул ее опять-таки поверх уже начавших обвисать пропитанных кровью шортов. Он впился взглядом в сморщенный жгут — красное снова начало проступать, но вроде бы уже не так быстро.

Можно было наконец присесть, но он побоялся запачкать стул кровью и полуприсел на подоконник — сзади шорты вроде были сухие. Теперь вопрос, кто быстрее — бригада или кровь. Боль, пока не шевелишься, была терпимая. Не зря говорят, что смерть от потери крови самое приятное дело, Мироха, по крайней мере, недовольства не выказывал…

М-мать твою!.. Он же по телефону назвал номер своей, а не Вишневецкой квартиры! Перезвонить, что ли?.. Но ведь попадешь уже на другую дуру… Пока ей объяснишь… А бригада уже в дороге…

Нет, надо спускаться домой. Сима перепугается, но что делать… Она может и пригодиться, если он потеряет сознание…

Голова не кружится, в глазах не темнеет?.. Не понять, все кажется бредом.

И так все просто — загнешься, как Мироха, у всех на глазах, и никто не поможет…

В дверях зачем-то оглянулся — лампадка светилась очень скромненько, даже икон не освещала, наверно, она и все время так горела… Какая нелепость — чем могут помочь раскрашенные дощечки?..

На площадке мелькнула мысль, что надо бы запереть дверь, но мелькнула тоже как заведомая нелепость.

Тяжело опираясь на перила, он босиком, оставляя кровавые отпечатки, похромал вниз, и на каждой ступеньке вместе со сдавленным стоном у него, как тогда в горах, вдруг начало вырываться: «Господи, помоги, Господи, помоги, Господи, помоги…»

«Ты что, старуха?»… Какая разница, старуха, не старуха, лишь бы помогало.

Он уже доковылял до коричневой стальной двери Лаэрта.

Правды он хотел… Какой еще, к черту, правды! А может, он скоро все равно ее узнает…

И тут бред выдал новую завитушку. Дверь Лаэрта приоткрылась, и оттуда осторожно выглянула Сима.

Разряд. Шестикрылая Серафима

С того мгновения, когда она, обомлев, увидела на ночной лестничной площадке истекающего кровью Савика, в глубине ее души чугунно улеглась безнадежность: все кончено. Даже когда Савику перетягивали залитую густеющей кровью ногу, а он благородно просил ее удалиться, когда зашивали продолжающую немножко пульсировать рану, говорили, что успели вовремя, что если бы еще на два миллиметра левее или правее, и тогда бы конец, — даже среди этих бросков из мрака в свет, из жара в холод и обратно, этот черный донный лед лежал несдвигаемо: ВСЕ КОНЧЕНО.

Это и было первым ее чувством, с которым она теперь каждый день просыпалась, — ужас: ВСЕ КОНЧЕНО.

Хотя внешне ничего вроде бы ужасного не происходило. Савик, наоборот, сделался крайне дружелюбным, он теперь и с пациентами так держался. Даже хламиду свою перестал надевать и бороду сбрил, которую носил не столько для важности, сколько из-за пухлых щек; он их стеснялся еще в университете, а теперь вдруг перестал. Тем более что и щеки опадали на глазах, отчего он начал стремительно покрываться морщинами; правда, до Лаэрта ему было еще далеко. Хотя от еды он не отказывался, но съест три-пять ложек и сыт. А настаивать, чтобы ел еще, она не решалась, чтобы не нарваться на что-нибудь вроде «ты бы лучше…»…

Он и ногу свою не желал обсуждать — как будто ничего и не было. Даже не хромал. И об их ночной встрече не заговаривал, словно ничего не случилось, хотя ясно было, что в три часа ночи она не за солью туда пришла. И что обиднее всего — у них с Лаэртом в тот раз действительно ничего не было. Чертов эгоцентрик, зная, что Савик дома не ночует, позвонил ей в половине третьего, чтобы, позевывая, обсудить, а не повеситься ли ему прямо сейчас? Он все ждал случая принести себя в жертву какому-то великому и безнадежному делу, но наконец убедился, что безнадежно все, а вот великого днем с огнем не сыскать. Пришлось идти утешать — а чем? Она и сама не знала, для чего ему жить. Была уверена, что для чего-то надо, но в точности не знала. Если честно, он должен был жить, чтобы избавить ее от того ужаса, каким для нее сделалась бы его смерть.

И он тоже прекрасно понимал, что сказать ей нечего, но тот факт, что он может ей среди ночи позвонить и она тут же прибежит его спасать, — это само по себе придавало ему бодрости. Но потеря Лаэрта — если заземлиться, как учит Савик, — это было бы ничто в сравнении с потерей Савика. Однажды она все-таки не выдержала:

— Зачем ты себя истязаешь?

— Хочу сделаться стройным, как Лаэрт, — дружелюбно ответил он.

— Не стройным, а тощим. И я тебе клянусь: я просто побежала вынимать его из петли, у нас с ним ничего не было!

— Я знаю, ведь ты и твое тело не имеют между собой ничего общего.

Она не хотела уточнять, чтобы не нарваться на какую-то ужасную правду, но не выдержала.

— А я, по-твоему, это кто? Ты же в душу не веришь?

— Ты это тот младенец, который верил, что мир создан для него.

Это было сказано так сочувственно, что она расспрашивать не решилась. Наверно, это все-таки был сарказм.

Однако Савик теперь ей не верил буквально ни в чем, именно ни в чем, это был понятно по тому, как дружелюбно он ей поддакивал, если даже она рассказывала, почем картошка на рынке. А прикасаться к ней он перестал совершенно. Отнюдь не демонстративно, скорей наоборот, делал вид, будто ему просто не хочется спать, засиживался в кабинете и укладывался в постель очень осторожно, чтобы не разбудить ее, хотя она от напряжения заснуть без него не могла. Чтобы дать ему понять, что вовсе не спит, она о чем-нибудь его спрашивала — типа, который час, — но он всегда отвечал очень коротко и прибавлял «спи, спи» так заботливо, будто и впрямь верил, что она до этого спала.

Но даже когда он засыпал, она долго прислушивалась, а вдруг он только делает вид. А когда просыпалась, его половина постели уже снова была холодной. А если она со страхом стучалась в его кабинет, он с необыкновенной приветливостью уверял, что уже позавтракал. Чем он завтракал, спрашивать она не смела, только трогала рукой электрический чайник — вроде бы теплый…

И дома его почти никогда не было между приемами. Которые он проводил, похоже, совсем по-новому. Однажды она даже решилась его спросить, почему, когда он прощается с пациентами, и у них, и у него теперь бывает растроганный вид, раньше он был суровее (она бы сказала: величественнее, если бы в этом слове не слышалась ирония). «Я в каждом теперь стараюсь пробудить младенца», — все так же дружелюбно ответил Савик. «И… И как же ты это делаешь?» — «Мысленно превращаю его в младенца сам, представляю, как он таращит глазки, оттопыривает губки, тянет ручонки… И тогда начинаю его понимать». — «И что, в глубине души все хорошие?» — «Нет, некоторые сволочи еще хуже взрослых. Потому что еще не знают, кем нужно притворяться. Но зато всех жалко. И тогда во мне пробуждается любовь. Я говорю это совершенно без пафоса, любовь для меня просто рабочий инструмент. Она рождает и нужные слова, и нужные интонации». — «И что же ты им говоришь?» — «Я говорю им: будьте как дети. Верьте, что рано или поздно, вы всех победите, а ваши обидчики будут горько плакать и просить прощения. Что смерти нет, это только взрослые пугают, а все мертвые когда-нибудь обязательно оживут. Хорошие. А плохие не оживут». — «Так что, ты им, что ли, религию теперь проповедуешь? Папочка бы порадовался». — «Религия это что-то внешнее, какой-то неясный Господь неизвестно на каких небесах. А я им говорю, что царство божие внутри вас. В каждом живет младенец, вот ему и верьте. Что показалось, то и правда. По крайней мере, убивать будете не себя, а других». — «Чем же это лучше?» — «А убивать других правоохранительные органы не позволят, это не так опасно. Ведь худший враг человеку он сам, посмотри на своего Лаэрта». — «Он совсем не мой, я же тебе говорю, я бегала его спасать». — «Так я разве против? Это лучше, чем лунатические блуждания».

После этого она единственный раз позвонила Лаэрту. Сказала: радуйся, ты своего добился, окончательно разрушил мою жизнь. И он понял, затихарился. Но она была уверена, что не навсегда. И не ошиблась.

— Подожди, не бросай трубку, я по делу. Я хочу устроить телепередачу про отца Павла. Чтоб о нем узнали ширнармассы. Не исключено, что его еще и кто-то опознает. У моего однокурсника есть своя программа «Разряд». С высоким рейтингом. Ты должна с ним встретиться.

Деваться было некуда. Хоть папочка считал телевизионную известность и суетой из сует, но сегодня другого пути к массам действительно нет.

Стеклянный фасад телестудии был выгнут парусом на Невку (на которую, она так и не научилась разбираться). Кафе на втором этаже было, как теперь выражались, пафосное, все в розовом мраморе; капучино тоже соответствовал — триста рублей чашка. Зато телеведущий был самый настоящий сельский купидон, на любое сообщение наивно распахивал голубые глаза и совершенно по-детски изумлялся, даже губки бантиком приоткрывал. Так что, хоть она и поклялась не разговаривать с Лаэртом, но, когда они вышли на хладеющую Невку, все-таки не удержалась:

— Надо же, журналист, а такой наивный!

— Наивный?.. — усмехнулся Лаэрт. — Он еще в университете всегда рассказывал какие-то интересные истории, где в конце непременно появлялись деньги. Как-то он мне издали кричит: мне сегодня приснился Лермонтов! И я его тут же спросил: и что, он тебе денег задолжал? «Точно. Как ты догадался?» На пятом курсе начал приторговывать маслом и дегтем, я хочу сказать, квартирами. Листинг, кастинг…

Ох уж эти демоны… И ничего во всей природе благословить он не хотел… На себя бы лучше посмотрел.

Правда, когда она, торжественно приодевшись с намеком на траур, явилась на передачу, купидон ей едва кивнул и тут же передал в какую-то парикмахерскую, где ее не причесывали, а пудрили неизвестно какой пуховкой, да еще и небрежно подкрашивали, будто в салоне ритуальных услуг, болтая о чем-то совершенно постороннем, и это ее покоробило. Она ожидала, что к ней будет больше внимания, — не ради нее, разумеется, ради папочки.

От обиды даже неотступное «все кончено» ушло в глубину.

Однако ради папочки она решилась перетерпеть все, что выпадет на ее долю. А выпало ей то, что, пристегнув микрофончик с маленькой тяжеленькой рацией, ее отвели в какую-то подсобку, где на полу, словно змеи, извивались провода, толстые, как шланги. Подсобка, казалось, принадлежала разорившейся забегаловке, потому что усадили ее на высокий стул перед круглым столиком из тех, за которыми закусывают стоя. Стул так качался, что она боялась загреметь. Вдобавок ей велели слушать разговоры через большую горошину, которая постоянно выпрыгивала из уха, и ее приходилось придерживать пальцем. На балансирование и удерживание горошины уходило все ее внимание, но она, будто в цирке, ухитрялась что-то и улавливать из того, что перед нею разворачивалось на большом экране.

На какой-то длинной скамье (скамья подсудимых, мелькнуло у нее в голове), обшитой, ей показалось, красным театральным бархатом, развернувшись к нему вполоборота, купидон зачарованно слушал Лаэрта, похожего в своей алкоголической изможденности на композитора Листа. Напротив сидели присяжные — троица батюшек в черных рясах с тяжелыми крестами на груди, двое пожилых, седобородых, и один помоложе, с короткой темной бородой, напоминающей сильную небритость, а самым правым каменел бывший доцент с психфака, которому она когда-то сдавала его же собственную теорию любви (в основе всего лежала совместная практическая деятельность). Во время перестройки он прогремел циклом статей об авторитарных личностях, порождаемых тоталитаризмом и его снова порождающих, какое-то время мелькал в телеперекрикиваниях, отличаясь тем, что никогда не кричал, давил академическим сарказмом, чего, впрочем, никто не замечал, а в последние годы появлялся довольно редко в качестве представителя побежденных, поседевших, но не сломленных прогрессивных сил. За судилищем с двух сторон наблюдали два небольших амфитеатрика простой публики. Лица были совершенно безличные, разве что малость смущенные, женщин больше половины.

Лаэрт, нисколько не смущаясь многотысячной аудитории (актер, актер!.. в летнем полотняном костюме он был даже по-старорежимному барственен), со сдержанной пламенностью излагал совершенно правильные вещи: папочка был человеком огромных познаний, высочайшей культуры, кристальной честности, совершенно чуждый ханжества и догматизма и, видимо, кому-то очень мешал…

— Вы меня понимаете, каким темным силам мешает все светлое и независимое, — Лаэрт со значением посмотрел на присяжных, и те также со значением покивали.

У доцента темными силами были, разумеется, спецслужбы и клерикалы. У батюшек, разумеется, — либеральная вседозволенность.

— А сейчас послушаем, что думают об этом простые прихожане, — воззвал к небесам купидон, и у них с Лаэртом за спиной на огромном экране возник купидон с микрофоном, беседующий со стайкой бабусь в беленьких платочках на фоне свежевыкрашенного папочкиного храма (сжалось сердце).

— Как вы думаете, — купидон замирал в ожидании ответа, от которого зависела вся его жизнь, — куда мог исчезнуть отец Павел?

— А чего тут думать, — скрипучим голосом отвечала самая смелая. — Боженька его к себе на небо забрал.

— А не может быть, чтобы его убили? — заранее трепеща, вопрошал купидон, и другая бабуся гневно восклицала: — Да кто ж его убьет, святого праведника, он сам кого хошь убьет! У любого злодея рука бы отсохла, когда б он ее на батюшку поднял!

Третью же такое предположение только смешило:

— Батюшка бы его перекрестил, и от него один адский смрад остался, чудак ты человек, хоть и образованный…

На экран пала тьма.

— Видите, что думает народ, — растерянно обратился купидон к присяжным, и присяжные значительно покивали — батюшки со снисходительной улыбкой (святая-де простота), доцент же со скорбным сарказмом (о каком, мол, прогрессе можно говорить при такой дикости).

Рядовая публика старалась ничего не выражать.

— А что думают про отца Павла его коллеги? — с застенчивой улыбкой обратился купидон к батюшкам.

Батюшки думали то же, что и всегда: да, большие познания, да, дар проповедничества, но экуменизм, рационализм… Хотя это не отменяет…

Она это сто раз слышала.

Доцент тоже повторял, что и все ему подобные: да, высокая культура, да, порядочность (они все с чего-то назначили себя главными экспертами по порядочности)… Хотя это не отменяет… Именно православие всегда было главным тормозом… Политическая и научная отсталость… Исключенность из круга нормальных стран…

Ненормальными у них считаются девять десятых населения земли.

В общем, все талдычили то же, что и всегда. Неискушенная публика заученно аплодировала каждому.

— А теперь попробуем что-то узнать о человеческом облике отца Павла. Хоть Иисус и говорил, что враги человеку домашние его, все-таки никто не знает человека лучше, чем его домашние. У нас в студии дочь отца Павла Серафима Павловна!

Купидон объявил ее так, словно она была эстрадной дивой.

В подсобку вбежала худая женщина в брючном костюме и, больновато ухватив повыше локтя, потащила ее по темному коридору, злобно подгоняя: быстрее, быстрее!.. А когда они вышли на яркий свет, она начала подталкивать ее ладонью в спину, улыбаясь так, словно не толкает, но с гордостью подает ее городу и миру.

С этой минуты о публике она забыла.

Купидон, как будто только что ее увидел, осчастливленно поприветствовал и засуетился, как бы не зная, куда ее посадить, справа или слева от Лаэрта. Лаэрт кивнул ей с улыбкой, идеально дозирующей радость встречи и скорбь по поводу того, что им приходится участвовать в столь печальном мероприятии.

Зато в обращении купидона звучала беспримесная скорбь.

— Серафима Павловна, мы понимаем, как вам тяжело. Но ваш отец принадлежит не только вам, но и всем нам. Будем откровенны: в молодости все хотят веселиться, наслаждаться — не мешало ли вам радоваться жизни то, что ваш отец священник? Не требовал ли он от вас… как бы это выразиться… повышенного аскетизма? Если вам тяжело ответить на этот вопрос, можете не отвечать, мы все поймем.

— Мне ответить совсем не тяжело, — она была почти счастлива, что с нею обращались так по-свински, а потому она может больше не беспокоиться, как бы кого из них не обидеть. — Мой отец считал, что Бог есть любовь. А значит священник не должен требовать ничего, что вызывает не любовь, а раздражение. Аскезу можно выбирать только по доброй воле, а принуждение ведет к ханжеству. Принуждением должна заниматься полиция, а не церковь, отец об этом много раз писал.

— Вы согласны? — обратился купидон к присяжным.

Доцент был согласен: в светском государстве церковь вообще не должна ни во что вмешиваться. А уж если вмешивается, то пусть вспомнит, что Христос завещал прощать грешников, раздавать имущество…

Батюшки тоже отвечали по-готовому: не нужно путать церковь торжествующую и церковь воинствующую, не мир, но меч, а самый молодой и щекастый произнес непримиримо:

— Современный мир еще не дорос до благой вести, мы живем в жестоком, ветхозаветном обществе. Прощать можно и нужно свои личные обиды, но не нарушение Божеских законов.

Она хотела возразить, но купидон не позволил.

— Об этом споры идут уже века, мы хотим поговорить не о богословии, а о личности отца Павла. Пригласите, пожалуйста, в студию Софью Семеновну.

И прежде чем она вспомнила, чем это имя ей знакомо, злая тетка ввела на маленькую арену… мамку, как называл ее Лаэрт. Ту самую тетю Соню, которая столько лет жила у них в доме как родная, а напоследок наговорила ей про папочку такую мерзкую клевету, что она до сих пор ненавидит слово жил.

Несмотря на ее полную уверенность, что все это происходит во сне, ее глаза успели обежать старушечью фигурку и углядеть, что щеки у нее провалены из-за отсутствия зубов, а одевается она чуть ли не в тинейджерском отделе секонд-хенда: линялые джинсики, кроссовки, звездно-полосатая ти-шотка, подчеркивающая полное отсутствие груди.

Купидон обратился к ней с таким мучительным состраданием, словно она была смертельно больной.

— Скажите, пожалуйста, Софья Семеновна, какие отношения связывали вас с отцом Павлом?

— Какие, какие… Я ухаживала за его дочкой, вот за этой, — она мотнула стриженой немытой головой в сторону Симы, — ходила за ней как за родной. А он со мной жил все это время. А когда я понесла, выгнал из дому, вот и все отношения.

Она говорила, как прожженная алкашка, но рот старалась почти не раскрывать, однако Сима разглядела-таки в этой провалившейся щели несколько черных пеньков. Из-за чего до нее не сразу дошло, что эта тварь снова повторяет на всю страну ту давнюю мерзкую клевету!..

— Она врет, она шантажистка!!! — закричала Сима и, кажется, кинулась на эту гадину, но Лаэрт удержал ее за руку, а она пыталась вырваться, даже не понимая, что она делает и что ей мешает.

И тут же огромные экраны, со всех сторон окружающие арену, одновременно засветились, и на них с треском ударила горизонтальная зубчатая молния, — только тут Сима поняла, почему передача называется «Разряд». И лишь после этого она опознала выражение совершенно детского счастья на личике купидона.

«Так вот для чего он все это затеял!..» — таким же электрическим разрядом ударило у нее в голове, а купидон тем временем продолжал сочувственно расспрашивать мерзавку, как же ей удалось воспитать сына в одиночку.

— Как, как… Не очень-то хорошо получилось… Вы ж сами видели…

— А сейчас увидят и зрители!

Он не шел, он как будто подкрадывался. Одетый в том же подростковом отделе, только во все черное. Сопровождавшая и его тетка, видимо, тоже пыталась направить его ладошкой, потому что он медленно повернулся и распорядился так тихо, что его услышали и в последних рядах:

— Приняла клешню. В вологодском конвое служила?

И тетка замерла «руки по швам».

А Сима увидела, что его скелетно худые руки оплетены голубой татуировкой.

— Скажите, Павел, — почтительно обратился к нему купидон. — Ваша жизнь сложилась так, что вам пришлось довольно долго… провести… в местах заключения. Вы можете сказать, за что?

— Не знаешь, за что червонец дают? — сынок тоже почти не раскрывал рта, но Сима успела заметить проблеск нержавейки.

Не разжимая губ, он мгновенно изобразил короткую улыбку, больше похожую на нервный тик, и обратил на Симу бесцветные удмуртские глазки из-под сморщенного лобика:

— Что, сестренка, не рада братишке?

И тот же мгновенный тик.

«Вы мне не брат!» — хотела выкрикнуть Сима, но во рту от ужаса пересохло так, что она не сумела отклеить язык от нёба.

— Павел, — перед ее «братишкой» явно робел и купидон, — что бы вы сделали, если бы встретили отца Павла, которого ваша мать называет вашим отцом?

«Братишка» поскреб просвечивающий белобрысый ежик, под которым невольно угадывалась короста, и снова улыбнулся своей безгубой, как у ящерицы, улыбкой, похожей на тик.

— Поговорил бы как мужик с мужиком. Еще лет на пять.

И тут Симу озарило:

— Так это же он и убил папочку!!!

Вспышка счастья на личике купидона, и три разряда подряд на настенных экранах.

— Фильтруй базар, сестренка. А то так можно и нарваться.

Четыре разряда.

Но Симе было уже все равно.

— Что, и меня тоже убьешь?!.

Пять разрядов.

Она рванулась к страшному уродцу, но Лаэрт прямо-таки повис на ее руке и силой усадил на бархатную скамью подсудимых.

— Потерпи две минуты, сейчас все узнаешь! — прошипел он ей в ухо так бешено, что она замерла.

А Лаэрт, тяжело упершись руками в колени, словно ему приходилось преодолевать огромный вес, начал медленно распрямляться и распрямлялся так долго, что в конце концов возникло ощущение, будто он головою выше всех на этом ристалище.

— Православные! — тем же сорванным голосом, что и над мертвой Офелией, воззвал он к городу и миру, и все стихли.

Наверняка только она одна уловила нотку глумления в его интонации, слегка намекнувшей на арию думного дьяка из «Бориса Годунова». Но это ничего не значило, он и в самом серьезном разговоре не мог не подпустить микроскопической издевки.

— Все меня слышат?

Он взмахнул руками, так что полы его полотняного пиджака взлетели, словно не то ангельские, не то демонские крылья. Он стоял спиной к ней, и лица его она не видела, но все остальные замерли, и даже личико купидона выразило тревогу; только «мамка» и «братишка» как по команде хмыкнули: нас-де не надерешь, что бы вы там ни затеяли.

— Так вот, отца Павла убил я!

После этого она перестала что-либо видеть и слышать, но все понимала как будто без слов.

Он не убил, но он сделал нечто худшее, чем убийство, — он предал. Он поступил как Иуда. Но не ради тридцати серебренников, а исключительно ради страха иудейска. Отец Павел давно получал письма и звонки с угрозами, но над ними только смеялся. А вот он, предатель, не справился со страхом. Когда эти ужасные люди пришли к нему домой и он понял, что совершенно беззащитен перед ними, он сломался и пообещал сделать, что они требовали. Он рассказал отцу Павлу, что призрак его подруги, много лет назад бросившейся с моста лейтенанта Шмидта, умоляет его, чтобы он пришел туда в три часа ночи. Отец Павел ни в какие привидения не верил, но пошел с ним, чтобы не оставлять его одного. Он даже перевешивался вместе с ним через перила и вглядывался в черную воду, чтобы его успокоить.

И вдруг все фонари на мосту разом погасли, а ему к лицу прижали мокрую тряпку, и это все, что он помнит. Когда он очнулся, он лежал на асфальте, а фонари снова горели. Он не сразу сумел подняться, и тут в кармане зазвонил телефон. Низкий безжалостный голос спросил: «Ты все понял? Хоть кому-то хоть слово, и ты будешь там же. Ты убедился, что мы не шутим?» Он убедился. Но сейчас понял, что молчать больше не может.

— Но знайте все: если меня собьет машина, если я утону, если меня найдут повесившимся, это будет их рук дело! Я кончать с собой не собираюсь!

Лаэрт зашагал к выходу, срывая с себя микрофон, она бросилась за ним, но в коридоре ее перехватила худая тетка и, что-то злобно бормоча, три часа освобождала ее от передатчика, так что Лаэрта ей удалось догнать лишь у самой вахты.

Она поймала его за полотняный локоть и, задыхаясь, спросила:

— Как, как ты мог на такое пойти?..

И Лаэрт, усмехнувшись, ответил (все было сном, даже его усмешка):

— Ты что, поверила? Значит, хорошо соврал. Теперь посмертная слава отцу Павлу обеспечена. У нас же любят только тех, кого убили.

— Но тебя же посадят?.. — пролепетали ее губы отдельно от нее, потому что сама она ничего не соображала.

— Это все пережитки сталинской юстиции, — насмешливо помахал перед нею указательным пальцем Лаэрт. — Вышинский. В либеральном праве признание обвиняемого не является доказательством. Зато толпе доказательства не нужны, ей хватает слухов. А слух я запустил.

Лаэрт отдал охраннику пропуск и стремительно зашагал прочь; полотняный пиджак болтался на нем, как на скелете. А у нее пропуска не оказалось, он остался в сумочке.

Но, добравшись наконец до дома, она кинулась не к Лаэрту, к Савику — прижать к себе последнее, что у нее осталось.

Да и осталось ли…

Он гладил ее по головке, словно заботливый папочка, но она успела почувствовать его первое движение отстраниться. И еще с тревогой отметила, что от живота его почти ничего не осталось.

Выслушал, не перебивая, и переспросил только одно: «Точно, этим и закончил? Не собирается кончать с собой, а две недели назад собирался? Если не врешь?» — «Я клянусь!..» — «Не надо, не клянись, тут дело серьезное. Быстро поднимаемся к нему».

Звонок отчетливо слышался через металлическую дверь нежным звоном хрустального бокала, но никакого движения уловить было невозможно. Наконец — пропадать так пропадать! — она решилась обнаружить, что у нее есть ключ.

— Я его только в последний раз взяла, на всякий случай, — пролепетала она, делая вид, что с головой ушла в попытки попасть в замочную скважину трясущимися руками.

— Ты еще не поняла? Мне не нужны твои объяснения.

Не то жалость, не то брезгливость. А ведь она сказала правду!

Он бережно, но твердо отодвинул ее, вывернул из ее пальцев ключ, уверенно, словно не в первый раз, вставил и проделал все четыре оборота, будто заранее знал, сколько их потребуется.

И выключатель нашел не глядя, хотя бывал здесь считанные разы.

Лаэрт стоял в прихожей все в том же полотняном костюме, подогнув ноги и обиженно уткнувшись в дубовую вешалку-стенку. Она не сразу заметила бельевую веревку, вонзившуюся в один из толстых коротких рожков для шляп.

Заземление. Савл

Когда ему зашивали рану в бедре, он просил Симу выйти или хотя бы отвернуться вовсе не из опасения за ее психику — ему было просто стыдно. Ляжки жирные, как у бабы…

Прежде он был уверен, что нравится Симе таким, каков он есть, а теперь начал опасаться, что не только он сам, но и его прикосновения, может быть, ей неприятны.

Он заземлялся как мог: он должен был осуществить то, что столько лет проповедовал, иначе какая же его проповедям цена. Он говорил себе: ну и что, что она раздевалась, ложилась с другим, раздвигала ноги — что такого? Но, сколько бы он ни пытался думать об этом как о пустяковом, ничего не сто́ящем деле, его каждый раз охватывала тоска: он был единственным, а сделался заменимым. Зато его богатырь, когда он представлял эту картину, вздувался так, как не восставал и в лучшие времена: оказывается, его телу и тогда мешало присутствие духа. А когда оно видело в Симе просто голую бабу, которую дерет просто голый мужик, оно прямо-таки рвалось из штанов тоже в этом поучаствовать: телу было все равно, кого драть, а подпорченную бабу даже еще слаще. А он, премудрый Савл, с горечью убеждался, что он и его тело и вправду не одно и то же: внутри себя он был никакой не Савл и не Савелий Савельевич, а вечный не стареющий и не взрослеющий Савик.

И тело бы с большим удовольствием засадило ей куда следует, и Савл прекрасно знал, что Сима была бы только счастлива обрести наконец этот знак прощения и примирения, но Савику было невыносимо ее жалко — употребить ее так, как будто она неодушевленный предмет. У него душа разрывалась, когда он вспоминал, как тоненько и жалобно она скулила в их первую внебрачную ночь. Фрау Меркель он бы засадил не колеблясь, но с поросеночком он так поступить не мог, скорее еще раз засадил бы крис себе в ляжку. И ему невыносимо хотелось прижать бедняжку к себе и наговорить целую кучу каких-то смешных нежностей в том духе, что она ему дороже всего, несмотря ни на что, да и смотреть там не на что, он знает, что без самых серьезных, уважительных причин она бы никогда не легла с другим, а значит, и его дело уважать эти причины, в чем бы они ни заключались, а не изводить того прелестного поросеночка, при одной мысли о котором у него наворачивались на глаза слезы нежности и умиления.

Когда всерьез заглянешь в смерть, из этой глубины все человеческие, слишком человеческие понты кажутся таким мусором… Секс уж во всяком случае. А нежность почему-то нет.

Но вдруг ей и его нежность совсем не нужна?.. Вдруг она и спала-то с ним только по обязанности, недаром же ее приходилось гипнотизировать…

И уж таким жалким и потешным он тогда себя чувствовал, хоть убиться ап стену, как пишут в интернете.

Хотя бы бороду нужно было срочно сбрить и от пуза поскорее избавиться, уж очень они ему теперь были не по чину.

Лишь одно событие внезапно его взбодрило, — на двери его школы психосинтеза перед лекцией он обнаружил наклеенную компьютерную распечатку:

АНТИХРИСТОВЫ СЛУГИ!!!

ЕСЛИ ВЫ ЕЩЕ РАЗ ЗДЕСЬ СОБЕРЕТЕСЬ,

МЫ ВЗОРВЕМ ВАШУ САТАНИНСКУЮ

ЛАВОЧКУ!!!

Он был так счастлив, что перечитал угрозу несколько раз: если его ненавидят религиозные фанатики, значит, он не такое уж и чмо, значит его дело заземления действительно чего-то стоит!

Он сфотографировал листовку на телефон, чтобы иметь вещественное доказательство, а потом содрал и следы отскоблил ключом, чтобы не нажить неприятностей с хозяевами протезной конторы.

И вдохновенно обратился к своим апостолам и апостолицам, еще более унылым, чем всегда:

— Друзья, темные силы, — он слегка снизил пафос насмешливой улыбкой, — нас наконец оценили. Теперь и мы должны показать, что мы чего-то стоим.

«Да только стоим ли? — скептическим эхом отозвалось в голове. — Все мое заземление — тысяча первая версия редукционизма. Не лучше всех прочих фрейдизмов-марксизмов».

Однако его тело продолжало вещать нечто бодрое о необходимости противостоять клерикализму, и чем яснее он понимал, что говорит жуткие пошлости, тем ниже его школьники и школьницы опускали глаза и тем более бледный вид у них становился. Одна лишь бледная Лика, наоборот, розовела, но, как ему все упорнее казалось, от неловкости за него.

И вдруг он с облегчением осознал, что вовсе не обязан читать уже законспектированную лекцию, в который раз растолковывать, что ревность есть не что иное, как инстинкт собственности, тысячекратно усиленный изуверским идеалом сексуальной чистоты…

— Знаете что? Давайте встретимся в следующий раз. Проверим, готовы ли мы на какой-то риск ради нашего общего дела. А я пока позвоню знакомой оперативнице, пусть она эту листовку расследует.

И поклонился чуть ли не в пояс и людям, и протезам, не испытывая ни малейшего желания подзадержаться с порозовевшей Ликой. Романтические отношения теперь ему тоже были не по чину.

Чувствуя себя в полном праве, он позвонил Калерии на мобильный, хотя рабочий день был уже закончен. Калерия восторга не выразила, а когда он ей указал, что, возможно, эти же силы причастны к исчезновению Вишневецкого, еще и съязвила:

— Спихотехникой занимаетесь?

Тем не менее записала адрес и название протезной фирмы.

Так что в течение целой недели ему удавалось бороться с тоской, вспоминая эти волшебные слова: антихристовы слуги, сатанинскую лавочку, антихристовы слуги, сатанинскую лавочку…

Приятно быть объектом ненависти клерикалов. Проверим, многие ли его ученики согласятся пойти на риск ради великого дела заземления. Он оценивал число смельчаков в семь-восемь голов. Однако на следующую лекцию не пришел никто, хотя он как раз собирался заземлить идею самопожертвования: его ученики сумели вполне самостоятельно сбросить самоотверженность с парохода современности. Апостолы разбежались при первом же дуновении опасности, прав был Брюс Виллис: людей может удержать одна лишь лесть. Среди протезов сидели только бледная Лика и — Калерия.

По обыкновению не поздоровавшись, она разложила перед ними несколько смазанных цветных фотографий какого-то встрепанного, но довольно миловидного молодого человека и напористо спросила:

— Вы его знаете?

И Лика зарделась как маков цвет:

— Нет, не знаю.

— А почему вы так покраснели? Имейте в виду, покрывая его, вы тоже становитесь пособницей террориста.

Бледная Лика побледнела еще бледней обычного, но ответила очень спокойно:

— Просто очень уж неожиданно.

— Хорошо, пока сделаю вид, что верю. А вы, Савелий Савельевич? Вы его знаете?

— Нет. А откуда у вас эти фото?

— Тайны следствия. Шучу. Просто просмотрела запись видеонаблюдения, на ней прямо видно, как он наклеивает свою листовку. Правда, спиной заслоняет, но видно, что, когда подходит к двери, ее нет, а когда отходит, уже есть. Точно, не знаете? Фотографии я вам оставляю, если вспомните, дайте знать.

И, без здрасте и до свидания, покинула место встречи, ужасно деловая, в том самом немарком костюмчике, в котором явилась ему впервые. Она его уже начала почти восхищать столь неукоснительной стервозностью.

— Лика, — он постарался придать голосу предельную искренность и мягкость, — со мной вы можете быть откровенны, все, что вы скажете, останется между нами. Вы его знаете? Я спрашиваю только для того, чтобы понять: он реально опасен? Если нет, то и бог с ним.

Теперь он уже не боролся со своей глупой привычкой поминать бога.

Лика снова сделалась пунцовой и призналась, что это ее жених.

— Извините, пожалуйста, он просто сумасшедший, — в ее голосе зазвучала нежность. — Он меня к вам ревнует.

Эти слова, опустив свои темно-янтарные глаза, она произнесла так, будто речь идет об очевидной для них обоих нелепости. Ну да, разумеется, не может же средних лет толстяк быть соперником смазливому юнцу.

А ведь он его где-то, кажется, видел…

— Скажите, Лика, он не мог за мной следить в метро?

— Честное слово, — зардевшись уже и под своими каштановыми волосами, она обратила на него умоляющий взор раненой лани, — он только хотел прекратить ваши лекции, он считает — только, пожалуйста, не относитесь к этому всерьез, — что вы здесь занимаетесь бесконтактным сексом.

— Что ж, с точки зрения теории заземления он прав, мы и должны всему давать самое низкое объяснение. Так успокойте его, скажите, что я свои лекции прекращаю. Что я даже и себя не сумел как следует заземлить, куда уж мне заземлять прочих. Так что прощайте, приятно было…

Он хотел завершить: «заниматься бесконтактным сексом», — но счел это слишком откровенным выражением своей обиды. И закончил светским «познакомиться».

А потом поклонился протезам: прощайте, друзья!

Хотя, если смотреть из глубины, все это такие мелкие понты…

И на улице глубина его настигла…

Здесь никому до него не было дела, и он позволял себе хромать и даже морщиться, когда боль в бедре стреляла лишком сильно. Белые ночи подходили к концу, и на каменные ущелья спускался сумрак. Однако асфальт по-прежнему дышал нездоровым жаром.

Но все это касалось только тела, на душе недвижно лежала холодная тоска. Он уже не одергивал себя, когда на ум вскакивала эта самая «душа» — что-то же казалось людям, когда они на всех языках придумывали это слово. А что кажется, и есть самое главное. Этим мы и живем, умом пользуемся только для внешних связей.

Вот ему казалось, что для Симы он единственный, из-за этого-то пустячка он, оказывается, и ощущал себя значительной персоной, хотя для остальных семи миллиардов двуногих был пустым местом. А теперь она его «променяла», хотя ни на кого она его не меняла, а просто поделилась собою с кем-то еще… А он хочет быть хоть для кого-то единственным.

Но единственным он был только для матери. И не смог ей простить того, что она хотела еще какого-то утешения…

Свинья он, свинья, безжалостная свинья. И на духовность не свалить в отличие от Гришки Бердичевского. Или такая осатанелая антидуховность тоже форма духовности? Сатанинской, сказала бы мать.

Он снова ощутил легкое жжение в глазах — опять слезы, нервы развинтились вот уж действительно как у бабы…

Вдруг он остановился так резко, что едва не застонал от боли в бедре: здание, мимо которого он проходил десятки раз, оказалось церковью. Он почему-то считал, что церковь должна быть отдельно стоящим зданием, а если это просто фасад заподлицо с прочими, то это просто русский модерн.

А тут вдруг увидел и расписание служб, и крест над входом, и людей, которые на полном серьезе прямо на тротуаре крестятся на него, а кое-кто даже и кланяется. Притом не сельские бабуси, а нормальная городская публика, в том числе и мужчины с виду такие же, как он.

Он решил заглянуть внутрь, отчасти из любопытства, а отчасти просто оттого, что ему больше некуда было пойти. Дома было уж совсем тягостно, а тут, по крайней мере, ничего не нужно изображать.

Лики на иконах и здесь глядели холодно, отстраняюще, но дома было еще холоднее. И он с некоторой завистью покосился на счастливчиков, которые крестятся и кланяются надменным ликам с просветленным видом. А к небольшой иконе на маленькой трибунке выстроилась даже небольшая очередь. Совершенно обычные горожане (больше горожанки, но не только) кланялись в пояс и надолго припадали к ней губами. Другие с серьезнейшим видом зажигали тоненькие свечи от уже горящего кружка и по-детски старательно вставляли их в металлические гнездышки.

Дети, дети, чего от них можно требовать…

И вдруг ему тоже захотелось поставить свечку — кажется, это называется «за упокой»? Мать была бы довольна. Глупость, конечно, матери все давным-давно без разницы, но он уже понял: действуя умно, мы угождаем миру, а действуя глупо — себе.

Он вышел в прихожую и, чтобы не встречаться взглядом с бабусей за прилавком, сделал вид, что увлекся чтением.

Требы только для крещеных… Об упокоении… Обеденные (не более 10 имен) — 30 руб… Панихида (не более 10 имен) — 100 руб… Мл. — младенца до 7 лет… Отр. — отрока — от 7 лет до 14… Бол. — болящего… Заключ. — заключенного… Убиен. — убиенного… Новопрест. — новопреставленного…

Он покосился на желтые свечки, разложенные пачками по ценам и толщине, и решил выбрать среднюю, чтобы не выделяться ни в ту, ни в другую сторону.

— Будьте добры, одну за семьдесят, — с усилием выговорил он, не поднимая глаз, но оказалось, что у него только пятисотка, а у бабуси нет сдачи.

Он хотел уже сказать, что сдачи ему не нужно, пусть будет типа пожертвование, но бабуся вгляделась в него и ласково сказала:

— Да возьмите так.

И давно подступавшие слезы внезапно хлынули через край.

Но не бежать же было наружу!..

Опустив голову, он быстро, насколько дозволяла торжественность места, прошел к огненным кольцам и приложил фитиль к одной из горящих свечей. Фитиль зажигаться не спешил, а у него между тем вот-вот было готово потечь из носа, — проклятье, как назло забыл платок…

Свеча наконец загорелась, но, пока он прилаживал ее в латунное гнездышко, все-таки пришлось раза два сдержанно шмыгнуть носом. И тут его кто-то настойчиво потеребил за локоть. В другом месте он, пожалуй, даже и отругнулся бы, но здесь пришлось, не поднимая глаз, покоситься, — та же бабуся протягивала ему сложенную вчетверо салфетку.

Не оборачиваясь, он отжал нос, а потом промокнул глаза и, пробормотав растроганное «спасибо», уже хотел улизнуть, но бабуся с самым жалостным видом стала у него на дороге:

— Вам нужно с нашим батюшкой поговорить. Пойдем, пойдем, не гордись.

И он понял, что перед нею можно действительно не гордиться и не стыдиться, если только это не одно и то же.

Бабуся привела его на чистенькую кухню и налила ему крепкого сладкого чая из старого китайского термоса, какие он видел только в Халды-Балдах, и исчезла, а он, чувствуя себя дураком, все-таки испытывал и облегчение оттого, что может еще немножко побыть там, где чисто и светло. И где к нему, кажется, действительно хорошо относятся.

Потихоньку глотая чай, чтобы не выказать жадности и чтобы надольше хватило, он, оглянувшись, от души высморкался в новую салфетку, которых в достатке было ввинчено в граненый стакан, и воровато бросил ее в урну под раковиной (серый пластик, имитирующий плетеную корзину), напоследок еще раз осторожно промокнув глаза, которые наверняка и без того были неприлично красные.

Однако молодой батюшка в черной стройной рясе пожимал ему руку так, будто ни в его появлении здесь, ни в его заплаканных глазах нет ничего необычного.

— Извините, я сюда случайно зашел, — с усилием объяснился Савл, чтобы не сделаться невольным обманщиком перед людьми, которые так по-доброму к нему отнеслись.

— Это как кому нравится. Все можно назвать случайным, а можно промыслительным, — батюшка улыбнулся ему, как старший младшему, хотя по возрасту был немногим старше Димки, и, дружелюбно кивнув ему на стул, сел напротив, по-домашнему положив черные локти на новую клеенку в сарафанных цветочках.

В глазах его вдохновенности было чуть больше, чем требовала ситуация, однако фанатизмом, маниакальностью и не пахло. Тоже типичный народоволец, он на их фотографии насмотрелся, когда собирался писать дипломную работу.

— Извините, но я в промысел не верю, — с усилием признался он, ужасно не желая огорчать столь симпатичного хозяина, но еще больше не желая его обманывать.

— Конечно, можно и не верить, — поспешил его успокоить народоволец. — Это зависит от выбора парадигмы. Вы читали Куна, «Структуру научных революций»? Значит, помните: всякая парадигма одни явления считает центральными, а другие периферийными, на них можно не обращать внимания. А изменится парадигма, и то, чем, казалось, можно пренебречь, именно это и становится центральным.

Батюшка оказался совсем не прост…

Видимо, поймав его удивленный взгляд, он пояснил:

— Я закончил электротехнический институт и аспирантуру, но защищаться не стал, понял, что мне этого мало.

— В каком смысле мало?

— В обычном. У всех же есть какая-то часть личности, которая требует чего-то более высокого, чем обычная жизнь. Но люди в основном стараются ее не слушать, считают какой-то глупостью, детской фантазией. Но некоторые не выдерживают и идут на ее зов. Я и пошел.

— А что, для этого обязательно идти именно в церковь? — Савл не хотел нарываться, но, скрывая свои мысли, ему казалось, он бы еще больше оскорбил на удивление симпатичного батюшку.

— Не обязательно. Но я не знаю, где еще ищут более высокого смысла жизни. Где говорят о бессмертии, о предназначении… А мне хотелось быть среди единомышленников.

— И вы их нашли?

— Конечно. Я не настолько оригинален, чтобы быть созданным в единственном экземпляре.

— И что, все православные оказались вашими единомышленниками?

— Конечно, нет. Люди не настолько примитивны, чтобы удовлетвориться одной истиной на всех. Даже священника каждый должен найти по душе. Это как врача. Вы, если не секрет, кто по профессии?

— Психотерапевт. Если это профессия. Разным людям и у нас нужны разные методики, разные личности… Кому-то нужен логик, а кому-то диктатор. Но все-таки никто из нас не требует, чтобы нам отбивали поклоны.

— Так и мы не требуем. И Богу они не нужны. Они нужны молящимся. Чтобы они чувствовали свое единение с единоверцами. И с прошлыми, и с будущими. А если кто-то без этого может обойтись, так и Бог ему в помощь.

— И у вас все так думают?

— Нет, конечно. И хорошо, что не все. Разным людям и требуется разное. Кому-то нужен я, а кому-то заведующий нашей церковной лавкой. К нему за советами ходят больше, чем ко мне, вам имеет смысл с ним познакомиться. Наша лавка метрах в двадцати налево.

— На вас можно сослаться?

— Конечно. Но это не понадобится, он сам с вами заговорит.

Чудеса, он и мимо этой лавки проходил раз сто и почему-то не замечал, хотя вот она, вывеска, выведенная славянской вязью.

Внутри все тоже было оплетено этой вязью — календари с ликами святых, разложенные по прилавку жития или как их там, и продавец за прилавком на фоне веселеньких иконок походил на священника гораздо больше, чем сам священник. Невысокий, но осанистый, весь в черном, с серебряной с чернью гривой (скоро Вишневецкого по серебру догонит), с круглой вьющейся бородой, похожей на серебряный с чернью мох, с испытующим взглядом крупных черных глаз под серебряными с чернью крупными бровями, он сразу оценил нерешительность, с которой новичок оглядывал помещение, стараясь, чтобы это было незаметно.

Савл взял с прилавка «Жизнеописания афонских подвижников благочестия» и сделал вид, что с головой ушел в предисловие. Похвальное слово Святогорскому монашеству инока Парфения. Духовник о. Григорий — болгарин († 1839). Духовник о. Арсений — русский († 1846 г.). Духовник о. Венедикт — грузин († 1862). Сокровенный старец — болгарин († 1862). Духовник о. Антипа — молдаванин († 1882). Неизвестный пещерник — грек († 1855). Старец о. Иоасаф — грек († 1872). Послушник Иаков Болгарин и сокровенный старец Старец о. Паисий — грек († 1869). Старец Длиннобрадый — грек († 1835). Старец Хаджи-Георгий — грек († 1886)…

— Вы, наверно, первый раз такую литературу читаете?

Пришлось поднять глаза и встретиться с суровым, но и сочувствующим взором глубоких черных глаз.

— Я читал несколько книг Вишневецкого.

— Вишневецкого мы не держим. Он экуменист.

И к католической ереси склонен. Это у него, наверно, от польских предков.

— Вера же не наследуется генетически…

— А вы что, верите, что человек произошел от обезьяны?

В голосе пророка прозвучала снисходительная насмешка, но черные глаза по-прежнему смотрели сострадательно и требовательно.

— Более правдоподобных версий нет…

— Вот вы это скажите на Страшном суде, когда вас черти на сковородку потащат. Я тоже когда-то верил в дарвинизм, даже детей учил. А однажды понял: меня создал Бог.

Есть же счастливцы — что им стукнуло в голову, то и правда. Обреченные верить… Именно что как дети: «Почему солнце не падает?» — «Потому что оно большое». И вопрос закрыт.

Пророк смотрел на Савла с неподдельным состраданием.

— Вы на кого учились? Кем работаете?

— Психотерапевтом, — почему-то неловко в этом признаваться.

— Учите людей, как жить, а самого главного не знаете? Вы кто по образованию?

— Психолог.

— Как вы можете быть психологом, если в душу не верите? Я вот не имею психологического образования, а ко мне людей наверняка ходит больше, чем к вам. Потому что их учу не я, а через меня Господь говорит.

Почему вы в этом так уверены, не стал спрашивать Савл, ибо уже знал главное свойство обреченных на веру — что им показалось, то и правда раз и навсегда.

— Да вам же даже того и не скажут, с чем к Богу идут, — пророк совсем не важничал и не торжествовал, он искренне сочувствовал заплутавшему в трех соснах. — Да вот, посидите здесь да послушайте, с чем идут к Господу.

Он со своим суровым участием указал на стул, стоящий боком к прилавку, и Савл опустился на него, потому что это все равно было лучше, чем брести домой. Да и в самом деле было любопытно.

К этому учителю жизни и впрямь не зарастала народная тропа; шли в основном, правда, женщины. Но были и мужчины. Они видели в этом торговце церковным ширпотребом кого-то вроде секретаря при очень большом начальнике и пытались пронюхать, как к тому лучше подъехать. А становиться лучше самим — даже помыслы такие возникали лишь у немногих. Но все-таки возникали, иногда очень серьезные. И ему было невыносимо жаль их всех, бедных детей, выброшенных в безжалостный мир.

«Им не по силам быть ни святыми, презирающими тело, ни скотами, из одного тела и состоящими. Но, заслуживают они того или не заслуживают, их невыносимо жалко. Мне нечего им дать, так и нужно оставить их в покое, пусть спасаются как умеют. Не даешь, так, по крайней мере, не отнимай. Да и как их судить, младенцев. Этот жадный, тот честолюбивый, третий трусливый, четвертый злой… да ведь все это не более чем психические аномалии, осуждать плохих людей означает осуждать больных».

Он чувствовал, что и ему самому мир внушает ужас, потому что участвовать в жизни означает причинять кому-то боль или прятаться за тех, кто ее причиняет. «Живешь всегда за чей-то счет, все время от кого-то защищаешься, от каких-то еще более несчастных, у кого нет даже и тех пустяков, которые есть у тебя. А ты готов с ними поделиться разве что окончательным мусором. Ты был не против, когда Сима подкидывала несчастному лузеру деньжат, но когда она поделилась с ним ласками, которых у тебя от этого не сделалось меньше, а может быть, даже прибавилось, ты уже готов чуть ли не с моста в реку. Ты же прекрасно знаешь, что Сима не способна на измену, на предательство, она же наверняка дарила этому чмошнику какие-то проблески радости только из сострадания, ты же это знаешь. А вся эта лабуда — изменила жена, наставила рога — принадлежит наружному, навязанному миру, внутри тебя нет никакой жены, а есть Сима, единственная в мире, к которой и ты должен отнестись единственным в мире образом, а не по кодексу пошляков, которых сам же и презираешь. Ведь любовь это тоже вера, вера, что именно ты знаешь правду о том, кого любишь, что только ты один зрячий, а остальные семь миллиардов слепы. И твоя вера твердо знает, что Сима не способна на низость и предательство. А значит, что бы у них там с Лаэртом ни происходило, это не было изменой».

— Запомните, вы мо́литесь Господу, — меж тем внушал паломникам Учитель, — а святых только про́сите походатайствовать за вас! Иначе это было бы многобожие. Но если вы хотите, чтобы святой угодник помогал вам, но почему-то не можете прийти в храм, лучше всего купить икону святого и молиться ей дома.

Их вовсю и покупали, будто лекарства в аптеке, каждое от своей напасти. Георгию Победоносцу нужно было молиться о защите от врагов, Николаю Чудотворцу о защите от дорожных бед, но он также помогал и торговцам, детям, да еще и подыскивал девушкам хорошего жениха. Заодно он помогал почему-то и заключенным. Пантелеимон-целитель врачевал болезни, Спиридон Тримифунтский улучшал финансовое благополучие, Сергий Радонежский приходил на помощь на экзаменах и в судебных склоках, Петр и Феврония Муромские помогали одиноким людям найти свою «вторую половинку», а семейным улучшить отношения в семье. Известно также множество случаев, когда молитва Петру и Февронии помогла женщинам забеременеть.

Известно множество случаев… Кому известно, кем проверялось? Да, слава Богу, никем, иначе несчастным младенцам и вовсе было бы не на что надеяться. Они же не редкостные титаны, которые могут сказать Богу, что им от него ничего не нужно, — им довольно того, что Он есть.

«Эти бедные сиротки не выживут без доброго и щедрого Папочки, так и не мешай им, погибай в одиночку».

Симы, несмотря на не самый ранний час, дома не было, и он с облегчением вспомнил, что ее зазвали на какую-то передачу об отце Павле (он впервые мысленно назвал отца Павла отцом Павлом). Хотя он, что называется, Симу и простил, вернее, понял, что и вопроса такого не должно возникать по отношению к тем, кого любишь, но ему, чтобы пойти на сближение, еще нужно было как-то собраться с духом, а еще лучше — убавить пуза хотя бы килограмм на пяток. Вдруг его брюхо ей все-таки неприятно?

Есть хотелось не ему, а всего лишь его телу, которое вполне могло бы удовольствоваться сладким чаем из китайского термоса, глюкозой-сахарозой. Поэтому вместо ужина он сел за комп отвечать на деловые письма. Все, что относилось к заземлению, он сворачивал одним и тем же вежливым ответом: тематика эта его больше не интересует. Зато выскакивающие из каких-то бездн объявления прочитывал очень внимательно.

Трансфермальный приворот

«В 2009 году академик высшей магии И.Н.Герман разработал новый метод в любовной магии под условным названием трансфермальный приворот. Данный метод не имеет ничего общего с общепринятыми классическими обрядовыми методами магии, в большей степени его можно отнести к экстрасенсорным видам воздействия. В процессе проведения трансфермального приворота Илья Николаевич передает ваши чувства человеку, на которого вы хотите повлиять. В результате проведения такого воздействия у человека возникает естественное изменение чувств и образуется стойкая эмоциональная привязка. Результат наступает сразу же после проведения сеанса и длится продолжительное время. С помощью трансфермального приворота вы легко восстановите потерянные чувства и сможете моментально вернуть любимого человека. Данный метод абсолютно безвреден для вас и совершенно безопасен для вашего близкого человека. Для проведения трансфермального приворота не требуется никаких фотографий или вещей человека, на которого будет происходить воздействие. Вам не придется выполнять никаких сложных рекомендаций. Всю работу маг И.Н.Герман проводит полностью сам».

Может, и впрямь приворотить Симу трансфермальным образом?.. Или помолиться Петру и Февронии? Но почему-то было не смешно.

«Вас интересует цигун? Это к нам».

«Можно заказать сорокоуст по интернету во всех монастырях с чудотворными иконами. Получение благодати гарантировано».

«Масонская молитва на деньги!»

«Ясновидение за 5 дней Онлайн-практикум. Результат со 2-го дня».

Еще сегодня утром он бы мысленно плевался, читая эти призывы, но теперь он не испытывал ничего, кроме жалости к несчастным потерявшимся сироткам, и жальче всех, до физической ломоты в груди ему было того счастливого поросеночка, каким была, а значит, и осталась бедная запутавшаяся Сима. И когда она с разбега бросилась к нему на шею, его залило счастьем и нежностью, но он все-таки не решился ее как следует обнять, прижать к проклятому животу.

А потом начался весь этот бред.

Чувство ирреальности не покидало его и тогда, когда он с двадцатиэтажной высоты смотрел на небольшую Венецию, похожую среди зеленых вод на изумительно изготовленный макет со всеми дворцами и соборами, совершенно неотличимыми от настоящих, и думал, что роскошнее этого человеческий гений ничего не создавал. Убивать, грабить, дурачить, наживаться, и все вбивать в красоту, — и тысячи тысяч будут веками съезжаться на поклонение, и, разумеется, ничего иного и быть не может. Чуть ли не вчера ему казалось, что может, что звери пусть и не творят таких неправдоподобных красот, зато не творят и таких зверств, что обратить людей в зверей было бы спасением для них. А теперь он понял, что в качестве зверей люди просто не выживут, уж слишком они слабы.

Ему самому и сейчас кажется, что весь этот ужас ему приснился — Лаэрт на вешалке, допросы… Калерия, железная стерва, надо отдать должное, держалась, будто ничего особенного не случилось, и расколола несчастного Лаэрта в два счета: выяснила, что в ту ночь, да и в три следующие, когда предположительно пропал отец Павел, никакие фонари на мосту не гасли, а если бы и гасли, белой ночью в туристический сезон это бы не имело никакого значения, и дело на удивление быстро свернула, весьма по-черному скаламбурив о повесившемся, что висяки никому не нужны.

Зато на «толпу», как выразился Лаэрт, эти разоблачения не возымели ни малейшего впечатления: журналисты звонили Симе по тридцать раз на дню, но он сразу же забирал у нее трубку и говорил: «Без комментариев». До него тоже добирались, но от своего имени ему было отвечать еще проще, так что комментариями делились в основном брехуны и сплетники, отчего слава отца Павла на глазах становилась по-настоящему громкой, то есть скандальной. В интернете же она разрасталась до истинной мифологии, с чудесами и всевозможными партийно-дворцовыми тайнами, — можно представить, как это раскручивалось бы в библейские времена.

А можно, наоборот, ничего не представлять, а наоборот, понять, что времена всегда библейские.

Хотя вряд ли все-таки на третий день после распятия Иисуса к его родственникам пришел бы роскошный длинноволосый шарлатан, похожий на спивающегося дирижера ресторанной банды, и предложил дать имя распятого водяным фильтрам, которые с таким брендом он надеется провести через законодательное собрание и навязать всему городу.

Прежний Савл, глядишь, еще и спустил бы его с лестницы, а нынешний только подумал: «Как это по-человечески… Но ведь и жуликов жалко, он ведь тоже скоро умрет…»

Что его держало в руках — страх за Симу, ему все те бредовые дни постоянно приходилось решать задачу про волка, козу и капусту: как ее не оставлять одну и одновременно не допускать к самым тягостным похоронным процедурам. Ни жену, ни сына разыскать не удалось, ему пришлось все брать на себя, и в крематории у роскошного гроба (вишневый бархат с бронзовыми завитушками) они с Симой остались вдвоем, когда ритуальный плакальщик, раздавленный горем, деликатно отошел от них, едва волоча ноги. А потом и он отодвинулся, чтобы дать Симе постоять, склонившись над прекрасным ликом ее друга, который было никак нельзя назвать мраморным, он был скорее аметистовым, натертым телесным гримом. И подбородок был упрямо уперт в твердый воротник темно-синей рубашки (рубашку и все прочее, чтобы не допускать к этой процедуре Симу, он выбирал сам), как у наказанного мальчишки, который и в углу упорно не желает раскаиваться.

Когда же закрытый гроб с легким гудением поехал в глубину, Сима очень похорошевшая в неизвестно откуда взявшемся черном вязаном платке с чисто женской логикой воззвала к нему вполголоса:

— Теперь ты убедился, что я тогда бегала его спасать?

— Конечно, конечно.

Видимо, она расслышала в его интонации «какие пустяки тебя волнуют» и уже на улице не удержалась от столь же логичного упрека:

— Тебе это теперь как будто все равно…

— Я хочу, чтобы твоя душа была спокойна. А остальное мне действительно все равно.

— А на мое тело тебе наплевать?

— Мне наплевать на все, на что наплевать тебе.

И поспешил переключить ее с непоправимого на то, что тревожит, но не безнадежно: сделал вид, что пытается незаметно проверить себе пульс. У него и в самом деле в последние дни сердце время от времени отбивало чечетку, но, заметив, что Симу это пугает, то есть возвращает к жизни, он принялся беззастенчиво заниматься аггравацией — изображать себя более больным, чем он себя чувствовал. Ложь во спасение и на этот раз помогла:

— Поедем снимем тебе кардиограмму. Прямо сейчас!

Чем бы дитя ни тешилось…

Они на такси двинули в роскошную клинику на улице Марата, а по дороге он вовлек Симу в схоластический спор, правильно ли поступает церковь, отказываясь отпевать некрещеных. Сима сказала, что лично она молится за всех, авось не помешает.

В итоге дорога прошла незаметно, а там, где было чисто и светло, за довольно-таки ошарашивающую сумму он узнал, что ему следует отдохнуть.

Так они и оказались на этом исполинском белоснежном корабле. Он, конечно, собою только прикрывался, на самом же деле хотел вытащить Симу из подъезда, где ей столько лет приходилось выруливать между тремя соснами, тремя мужиками, которые должны были бы вроде ее опекать…

Сима, забыв, что отец Павел ее «отпустил», завела было нудистику, что как-де они уедут, а вдруг про папочку что-то станет известно, — пришлось намекнуть, что врач не рекомендовал ему ехать одному. А если что-то станет известно, их разыщут по электронной почте, на больших судах она работает. И они тут же вернутся на самолете.

Убедил.

Снимая еврики с валютного счета, он хотел что-нибудь оставить на развод, а потом вдруг подумал: «Довлеет дневи злоба его», — и снял все.

Земные тревоги в последний раз коснулись его на паспортом контроле: вдруг Калерия как-нибудь его сейчас затормозит?

Перемена декораций помогла. Именно глядя с высоты полета чайки на игрушечную Венецию, Сима повторила в стотысячный раз, но впервые без надрыва, что она виновата перед Лаэртом.

— А он перед тобой. Все, что мы делаем для себя, мы делаем за счет других. Избежать этого можно только одним способом — не жить.

Или вечно плыть на этой белоснежной громаде, движущейся совершенно беззвучно, как парусник.

Он раскошелился на каюту с балконом, чтобы ни с кем не сталкиваться даже взглядом, и, случалось, целыми часами, полулежа в шезлонге, смотрел на сверкающее и переливающееся море, которое было трудно назвать иначе как лазурным, и ему нисколько не было скучно, как не бывает скучно тем, кто выздоравливает после мучительной и опасной болезни. Он как будто и правда выздоравливал от жизни: все, что его еще недавно волновало, ранило, словно бы уходило под воду, и его было все труднее и труднее разглядеть, если бы даже он к этому стремился. И бледная Лика уже сделалась совершенно прозрачной, и Калерия превратилась в комическую фигуру из давнишнего фильма, и только отец Павел, казалось, поднимался из глубины все ближе и ближе, и он даже время от времени брался за бинокль, словно ожидал увидеть Вишневецкого, шагающего к нему по водам.

Его отрешенность шла на пользу и Симе, заставляя ее за него тревожиться, то есть возвращаться к жизни. Она вытаскивала его побродить по кораблю, где было решительно все, чего могло пожелать тело, — огромная столовая, где в любое время дня и ночи можно было найти любые дары земли и моря, бассейн и спортзал с массажистками, сауна, теннисный корт, похожий на вольер для птиц, беговая дорожка на верхней палубе, которая пришлась бы впору школьному стадиону…

По беговой дорожке, скособочась, всегда поспешали на крабьих ножках несколько древних-предревних старичков и старушек в шортах и бейсболках, и они с Симой тоже делали несколько кругов быстрой ходьбой (он уже почти не хромал), а потом просто бродили по кораблю, переходя с этажа на этаж, и всегда задерживались у застекленной, как аквариум, капитанской рубки. Рубка была отделана благородным полированным деревом, в которое было вмонтировано множество приборов, но благороднее всего выглядел штурвал, за полированные рукоятки которого держался стройный рулевой, весь в белом. Капитан в поле зрения появлялся редко, но тогда уж от него было трудно оторвать взгляд, — так он был хорош своим орлиным профилем и орлиным взглядом и коротко остриженной серебряной бородой и такими же волосами, — пожалуй, что и Вишневецкому не уступит. Он вглядывался в искрящуюся лазурную даль, где очень медленно вырастали, а затем оставались в стороне небольшие розовые острова, отдавал какие-то распоряжения рулевому и вновь исчезал, а они не сговариваясь спускались в детскую рубку.

Там дело шло побойчее. Штурвал и отделка там были попроще, зато стена перед штурвалом представляла собой огромный экран с еще более лазурным, а иногда и бурным морем, острова из которого вырастали каждые две-три минуты, и нужно было поскорее вертеть штурвал, чтобы в них не врезаться. Хотя перекрутить тоже было опасно, ибо воображаемое судно слушалось руля не в пример лучше реального. За штурвалом всегда стоял какой-нибудь мальчишка, но борьбы за право порулить не наблюдалось: детей на корабле было на удивление мало, особенно девочек, которые теперь вызывали у него такую нежность, что его могли принять за педофила. Но что было делать, если когда-то и Сима была такой…

Людей их возраста тоже почти не попадалось, основная масса пассажиров были не просто старички и старушки, но старички и старушки прямо-таки мумифицированные…

Однако довольно активные, все время как-то шебуршились.

А они с Симой вроде бы немножко стеснялись друг друга, будто влюбленные подростки, и, нечаянно соприкоснувшись обнаженными предплечьями, как бы в шутку, но с реальным смущением просили друг у друга прощения. И, отходя ко сну, переодевались в ванной, а на широчайшей постели лишь церемонно дотягивались друг до друга кончиками губ и накрывались каждый своей махровой простыней.

Но однажды, закрыв глаза, он увидел мертвую мать на кованой халды-балдинской кровати, прикрытую байковым рядном, каким они примерно и накрывались, и он, стоя над ней, рыдал, как маленький, взывая неизвестно к кому: «Зачем, зачем с нами так?..»

И проснулся оттого, что кто-то чем-то мягким тыкался ему в лицо, — это Сима поцелуями пыталась стереть его слезы. Ты плакал, как ребенок, как обиженный ребенок, шептала она, и он отвечал тоже шепотом: так мы и есть дети, все люди дети. И они исступленно ласкали друг друга, а его богатырь продолжал спать сном праведника, потому что его ласки были обращены к ее душе, к тому прелестному счастливому поросеночку, которого он теперь все время угадывал в ней.

— Ты всегда был слишком сильным, — самозабвенно шептала она, — тебя было невозможно пожалеть. А теперь я за тебя кого угодно убить готова…

— Тебе не противен мой живот? — вдруг приостановился он.

— Что за глупость, я обожаю твой животик, он такой пушистенький. И волосики становятся дыбом, когда его гладишь. Да и нет у тебя никакого особенного живота. Уж получше, чем эти мумии…

Она и перед завтраком вдруг расстегнула ему безрукавку и принялась покрывать его живот поцелуями, и он снова не испытывал ничего, кроме бесконечной нежности и раскаяния, что так долго ее истязал.

По этому поводу он позволил себе съесть вкуснейший лишний блинчик с завернутым в него тугим черничным киселем, ляпнув на него лишнюю ложку таких свежайших взбитых сливок, о существовании каких он даже не догадывался, — можно было подумать, что где-то в трюме здесь держат коров. И его больше не раздражало, а трогало, что Сима требует протирать пальцы спиртовыми салфетками после каждого прикосновения к сверкающим приборам. Зато пользуется каждой возможностью принести ему то, что он вполне может взять сам. Так что ему остается только любоваться ее детской манерой немножко подстраховывать вытянутым язычком каждую ложку, которую она несет в рот.

Они сидели вдвоем за столиком на корме, не торопясь допивать отличный кофе с молоком, и смотрели на трехполосную пенную дорогу, уходящую к сияющему горизонту, и это было еще никогда не испробованное им счастье: мне некуда больше спешить. И он мог всерьез поразмыслить, почему пена за кормой делится на три полосы, неужели на корме целых три винта? А потом понял, что винт создает лишь центральную, самую широкую полосу, а остальные две это усы, порождаемые рассекающим воду носом судна.

А потом, держась за руки, словно влюбленные юнцы, они отправились на верхнюю палубу постоять на ветерке и полюбопытствовать, что открывается по курсу их ковчега. И его ни на мгновение не отпускало ощущение, что ее до боли маленькая рука действительно чудо. Это было словно бы живое существо, которое то посылало ему легкими пожатиями какие-то сигналы, то ласкалось, то вздрагивало от неожиданных звуков, а иногда замирало в изумлении.

Изумляться же было чему: двугорбый островок, проклюнувшийся из искрящегося горизонта, на глазах вырастал в исполинскую гору, а распадок между вершинами обращался в непроглядное ущелье. И они шли прямо в эту черную щель, казалось, со скоростью гоночного автомобиля: еще немного, и отворачивать будет поздно. Уже были отчетливо видны почти вертикальные скальные склоны, один из которых пересекала тень светящегося следа реактивного самолета, и темные веретенья кипарисов, столпившихся у входа в непроглядное скальное нутро.

«Вот сейчас мы туда врежемся, и будет нам последнее заземление…»

Ее рука тревожно напряглась, и он как бы подбадривающе подмигнул ей парой легкомысленных пожатий: «Сейчас пойду потереблю капитана».

Он старался не переходить на бег, чтобы не поддаться, да и не вызвать паники, но все равно заметил, что старички и старушки явно перепуганы, тревожно показывают друг другу через борт на стремительно растущую, рассеченную надвое гору, а кое-кто уже суетится у спасательных шлюпок, не зная, как к ним подступиться, и до него впервые дошло, что за все эти дни он не видел на судне ни одного матроса, только уборщиков-официантов.

Зато в детской рубке царил полный покой, двое мальчишек азартно выруливали среди воображаемых островов и рифов. Вот оно, соотношение внутреннего и внешнего мира.

По последней галерее он уже откровенно бежал и, прижавшись лицом к теплому стеклу, с ужасом обнаружил, что в рубке никого нет, ни рулевого, ни капитана. Он хотел подергать дверь — у нее не оказалось даже ручки. Он вспомнил, что пробегал мимо красного щита с противопожарными баграми-топорами, и бросился туда. Паника за эти минуты выросла вдвое, как и рассеченная страшной черной щелью гора, вокруг бессмысленно раскачиваемых шлюпок уже начиналась маленькая драчка, — народ вот-вот начнет сигать за борт.

Перед тем как разбить стекло, он с колотящимся сердцем еще раз припал к нему лицом, — рубка была пуста. С разворота, как на лесоповале, стараясь отвернуть лицо, чтобы не пораниться осколками, он что есть силы звезданул красным топором по стеклу. Топор отскочил, будто от стальной брони, но крошечная ссадинка все-таки осталась.

Пока он бегал, в нем еще жило чувство ирреальности творившегося, но после первого удара он действовал как автомат, душа пребывала в отключке.

Он хватил еще раз, уже почти не отворачиваясь и стараясь попасть по тому же самому месту (хорошо, на своем веку немало поработал топором). А потом, задыхаясь, колотил и колотил, пока стекло вдруг не осы́палось ледяными кубиками величиною с игральную кость. Проклиная свой сильно сдавший, но все равно чрезмерный живот, он перевалился внутрь и кинулся к штурвалу.

Штурвала не было.

А скалистые горбы теперь заслоняли небо, но черная щель меж ними оставалась такой же непроглядной, хотя на кипарисах у ее входа уже различалась мохнатость. Перед ними можно было разглядеть изящную фигурку в рясе, приветливо машущую ему рукой, и он нисколько не удивился, что отец Павел поджидает их здесь. Но проверять, Вишневецкий ли это, было некогда, хотя мощный морской бинокль лежал здесь же, на полированном красном дереве среди солидных, но совершенно бесполезных приборов.

Детская рубка!..

Он ринулся к окну и чуть не грохнулся, поскользнувшись на груде ледышек. Обдирая проклятый живот, перевалился наружу и столкнулся с Симой, по-младенчески испуганно таращившей глаза. Изобразив мгновенную улыбку, он стремительно пожал ее обнаженный локоть и постарался не выкрикнуть, а просто сказать: «Не волнуйся, я сейчас принесу штурвал!», — и, прихрамывая, затопотал по галерее, куда уже начал стекаться перепуганный народ. Его пытались остановить, задавали какие-то требовательные или умоляющие вопросы, но он всех расшвыривал, не разбирая возраста и пола и даже не пытаясь что-либо понять, — мелькали только мумифицированные личики, одни перекошенные, другие залитые слезами или потом.

Детская рубка была пуста, мальчишек растащили папы-мамы. Он рванул штурвал на себя, и тот на удивление легко выскользнул из черной квадратной дыры. Из середины штурвала торчал такой же квадратный черный штырь.

Перепачкавшись смазкой, он безжалостно пробился назад через начинающую сходить с ума толпу ко входу в рубку, откуда со страхом и надеждой на него взирали вытаращенные Симины глаза. Подняв штурвал над головой, он бросил Симе: «Скажи им, что я капитан, что сейчас я вырулю, пусть не паникуют», — и, переваливаясь со штурвалом через горячее царапучее железо, услышал, как она кричит: «Успокойтесь, мой муж капитан!! Май хазбэнд из кэптен, калм даун!!»

Кажется, рану в бедре он изрядно разбередил, но было не до того. Поспешно проковыляв к тому месту, где всегда стоял рулевой, он обнаружил, что штурвал некуда вставить: полированное красное дерево было совершенно сплошным, без малейшего отверстия. А черная щель стремительно приближалась, и было совершенно ясно, что кораблю туда не войти, — еще две-три минуты, и — громовой удар, скрежет… При такой массе и скорости корпус сомнется в гармошку, в лепешку…

Он оглянулся. Через выбитое стекло на него с ужасом и надеждой смотрели десятки людей, — одни плакали, другие молились, третьи обнимали друг друга, и впереди всех с бесконечной верой и любовью таращились глазки его драгоценного поросеночка. И он понял, что́ будет единственно правильным, — пусть они проживут последние оставшиеся им минуты без ужаса, предпринимать что бы то ни было уже поздно.

Он ободряюще улыбнулся через плечо и крикнул Симе:

— Все в порядке, начинаю выруливать.

Он принял гордую позу рулевого и, перехватывая руками, начал быстро вращать ни к чему не присоединенный штурвал по часовой стрелке, делая вид, что выруливает вправо.

И — о чудо! — каменная пасть действительно начала отходить влево. Он завертел штурвал еще быстрее, и вот она уже остается слева по борту, а они идут вдоль невесть откуда взявшихся бурунов…

Он покосился назад, далеко ли отступила опасность, и ему показалось, что отец Павел приветственно и благословляюще машет ему рукой.

Но проверять, не показалось ли ему это, было некогда.

2017

Content

Александр Мелихов
Заземление

Антихрист. Савл

Воскрешение Лаэрта. Шестикрылая Серафима

Под дамокловым клювом. Савл

Раскаянье лунатика. Шестикрылая Серафима

Перстень Достоевской. Савл

Красиво уйти. Шестикрылая Серафима

Грешная и безгрешная. Савл

А он голубой. Шестикрылая Серафима

Из глубины. Савл

Разряд. Шестикрылая Серафима

Заземление. Савл