Юрий Малевинский

ДОРОЖЕ ВСЯКОГО ЗОЛОТА

Историческое повествование

О тех, кто первым ступил на неизведанные земли,

О мужественных людях — революционерах,

Кто в мир пришел, чтоб сделать его лучше.

О тех, кто проторил пути в науке и искусстве,

Кто с детства был настойчивым в стремленьях

И беззаветно к цели шел своей.

Эта книга об Иване Петровиче Кулибине, выдающемся изобретателе конца XVIII — начала XIX века.

Часы и оптические приборы, мосты и суда-самоходы, зеркальные фонари и бездымный фейерверк, подъемное кресло и экипажи-самокатки, «механические ноги» и оптический телеграф, станки и музыкальные инструменты, плавучие мельницы и сельскохозяйственные машины — таков далеко не полный перечень изобретений Кулибина.

Человек, разносторонне одаренный, он оказал значительное влияние на развитие русской технической мысли.

1

Там, где встречается Ока с Волгой, стоит в Нижнем Новгороде Рождественская церковь. На розовой с яркой росписью колокольне круглый циферблат. Показывают часы не только время, но и движение небесных светил. Когда минутная стрелка доходит до двенадцати, на колокольне раздается перезвон колоколов.

Кто знает, сколько раз останавливался около колокольни Ванюшка Кулибин. Задерет голову и смотрит на удивительные часы. Однажды и Хурхома позвал: думал — вместе подивятся, порадуются. Но Хурхом, прищурив один глаз, глянул на колокольню:

— Ничего особенного…

— Как это ничего? — оторопел Ванюшка. — Да там же какой механизм!

— Часть колеса, как на мельнице, — равнодушно ответил Хурхом.

— Эх ты, мельница! Хоть бы глазком взглянуть на них.

— Без угощения Филимон не пустит… Давай грош, попытаем.

Не поверил Ванюшка: неужели пустят на механизм посмотреть?!

А Хурхом, получив деньги, побежал угощение покупать.

С этим рыжим парнем познакомился Ванюшка возле пристаней. Показывал Хурхом бурлакам фокусы. Зажжет паклю смолевую — и в рот. Потом стеклышко в его руках появилось: «А ну, кто от божьего огня прикурить желает?» Подошел бурлак с трубочкой. Рыжий навел стеклышко на трубочку, задымился в ней табак.

Потащили бурлаки парня в «обжорку» — трактир так назывался. Ждал Иван возле дверей, пока рыжий утробу набьет. А как появился, попросил его:

— Научи фокусам!

— Какие фокусы? Во… — Рыжий открыл рот, на языке волдыри.

— Больно небось?

— А ты как думал. Даром не накормят. Стекло вот добыл, от солнца прикуривает. А еще у меня, гляди, что есть.

На ладони Хурхома появился домик, не больше яйца голубиного. Окошечки с резными наличниками, крылечко с точеными опорами, дверь на петлях навешена. Отворяется дверь, и выходит на крыльцо баба в красном сарафане, с полотенцем на руках.

— Хлебом-солью встречает, — пояснил Хурхом.

Разгорелись глаза у Ванюшки: экая диковинка! Брал он у купца Микулина часы в починку. Там каждый час кукушка из дверцы выглядывает и кукует. Тоже хитро сделано. Но часы большие, а здесь… С часами теми была морока. Долго выпрашивал у купца, чтобы доверил починить, а тот свое: «Хуже спортишь. Не тебе чета мастера нос совали. Не сумели». Едва упросил. Всем на удивление починил тогда Ванюшка часы. А теперь ему распознать бы тайны этого крошечного домика.

— Кто сделал-то? — спросил он.

— Есть такой мастер, Тимошей прозывается. Бурлаки его каждую путину на Низ зовут. Не идет с ватагой. Разные чудные игрушки вырезывает.

Дал новый приятель Ванюшке домик до утра. Три свечи спалил молодой Кулибин в своей боковушке. Утром насыпал в отцовской лавке меру муки для Хурхома.

— Это я тетке Устинье отдам, — сказал рыжий. — Мы с Тимошей на постое у нее.

После этого ходили Ванюшка и Хурхом пильные мельницы смотреть. Вода крутит колеса, а от колес пилы в действие приходят. Бревна на доски пилят. Сам бы Иван постеснялся и близко подойти, а у Хурхома всюду свои люди: «Глядите, ребята, за погляд денег не берем».

Вскорости сделал Иван игрушечную мельницу, и она по-настоящему молола муку, когда поставили ее в овраге на ручье.

— Нам бы большую такую мельницу, — говорил Хурхом, — каждый день сытые были бы.

…Теперь ждал Ванюшка своего друга. Что-то долго покупает Хурхом угощение для звонаря Филимона.

Хурхом прибежал запыхавшись. В руках он держал румяные пироги.

Дверь в сторожку оказалась незапертой. Ребята вошли. С полатей под самым потолком торчали две босые ноги-жерди. На столе стоял чугун с недоеденной кашей.

— Эй, дядя! — крикнул Хурхом.

Ноги не пошевелились.

— А, черт! — сплюнул Хурхом. — Дрыхнет как убитый.

Хурхом заколотил по чугуну оловянной ложкой.

Ноги на полатях задрыгались, точно отбивались от мух.

— Не тот дергаешь…

Наконец показался голый череп Филимона. Звонарь все понял и сделался злым. Он сполз с полатей, зачерпнул из кадки берестяным черпаком, выпил.

— Ну?

— Дядя Филимон, мы вам пирогов принесли, — заюлил Хурхом.

Звонарь сел на лавку, широко раскинул ноги-жерди.

— С чем пироги-то?

— С требухой, эвон какие жирные! — Хурхом надломил один и проглотил слюну.

Звонарь затолкал в беззубый рот пирог, сделал гримасу.

— Пакость какая-то.

Но пирог исчез, а за ним последовал в утробу и второй.

— Зачем пришли?

— Вон Иван хочет на колоколах играть научиться. Айда, говорит, к дяде Филимону, никто лучше его тилим-бом не умеет.

Филимон заерзал на лавке.

— А кто он есть такой, чтобы о моем художестве судить?

— Иван-то? Отец его лавку мучную имеет, а сам он мельницы строит.

— Ну и дурак! Мельницы и без него построят. Для чего, отрок, бог дал нам уши?

— Чтобы слушать, — быстро сообразил Хурхом.

— Базарную брань тоже можно слушать. Уши нам приставлены для того, — поднял палец Филимон, — чтобы божественную музыку внимать.

— Правильно! — подхватил Хурхом. — Пока мы шли сюда, Иван мне то же самое говорил.

Если бы сорвать тряпки с оконца и пустить дневной свет в грязную лачугу звонаря, увидел бы тогда Филимон краску на лице Ивана, но в сторожке был полумрак, и звонарь принял все за чистую монету. После четвертого пирога хозяин явно подобрел.

— У кого брал эту пакость? — спросил он, облизывая пальцы.

— У тетки Лукерьи, что доводится кумой…

— Мне хоть самому сатане, — перебил Филимон, — а разбойница и есть разбойница. Собачьи потроха в пироги запекла.

«А сам все сожрал», — подумал Хурхом, снова проглотив слюну.

Пироги помогли: пригласил Филимон ребят к заутрене звонить.

…Не спалось в эту ночь Ивану. Экий, поди, чудный механизм там на колокольне. Разобрать бы его и зарисовать каждое колесо, каждую ось, чтоб потом подобие таким часам сделать. Нижегородские часовщики Афанасий Анисимов и Иван Родионов и те из дерева часовые детали вырезают, а на колокольне, верно, из металла литые. Купил Иван на базаре книгу ученую: «Краткое руководство к познанию простых и сложных машин, сочиненное для употребления российского юношества». Так в книге только про железные машины сказано. А где они в Нижнем, железные-то? Одни часы на Рождественской церкви. Вот бы сделать такую машину, которая мельницы крутила, суда толкала, и за надобностью в телегу бы ее можно было запрягать. Хурхом говорит: «Ты голова, Ивашка, все можешь». А отец другого мнения: «Нече баклуши бить, к делу надо приучаться». Растоптал отец сапогами пильную мельницу, да еще высечь посулил. «Вон дубина какая вымахала, а на уме игрушки детские!» Посадил в лавку мукой торговать, но и тут у Ивана без художеств не обошлось. К двери колокольчик подвесил, а сам в закутке пилит да строгает. Как покупатель через порог — тренькает колокольчик. Выбегает Иван, руки о фартук вытирает. «Что прикажете?» От такого треньканья совсем взбеленился отец: «Не лавка, а заблудшая корова!»

Хотел было Иван податься из дома, да Хурхом отговорил: «С голодухи помрешь. Вон Тимоша куда какой ловкач, а и тот после зимы едва ноги волочит? Голод не тетка».

Чуть забылся Иван, петухи заголосили. Рассветная муть за окном. Спустил Иван босые ноги на половик, застегнул до последней пуговицы косоворотку.

Зябко было на улице, и трава росистая. Пока бежал до дома Пятериковых, все ноги промочил. Дом — одно название. Окна в самую землю увязли, крышу зимой истопили. Ребятня в сенцах спала. Иван едва растолкал Хурхома. Долго тот, ничего не понимая, тер кулаками глаза…

Рождественская церковь была построена богатым купцом Георгием Строгановым. Много его барж приходило за лето в Нижний. Из дальних соляных варниц привозили они «белое золото». От богатства и удалась церковь, лучше ее не было ни на Оке, ни на Волге.

Когда Иван с Хурхомом подошли к сторожке, Филимон обливал из ушата свой голый череп.

— А ну, поддайте-ка, отроки, водицы — попросил он, — просветления в голове не имаю.

Три раза Хурхом поднимал из колодца бадейку, пока знаменитый звонарь не сказал: «Буде».

На паперти уже ругались из-за места нищие. Филимон важно прошел к колокольне. У железной двери отвязал от веревочного пояса увесистый ключ. Прежде чем отворить дверь, долго вытирал ноги. Там, наверху, была его святыня.

Лестница ввинчивалась в колокольню штопором. Ребята едва поспевали за Филимоном. Вот и курантовая площадка. Зубчатые колеса, словно бревна в срубе, врезались друг в друга.

Видно с колокольни на сто верст вокруг. Но Ивану нет до этого дела. Впился глазами в мудреный часовой механизм и окаменел будто. «Есть же на свете большие художники, — думал он. — Всю жизнь прослужил бы у них холопом».

Филимон наяривал во все колокола. Но Иван не слышал его разудалого перезвона.

2

Зима выдалась лютая. От самого Николы как затрещали морозы, так до крещенья и не отпускали. А может быть, только казалось Пятерикову-старшему, что другие зимы мягче были. Уж больно лезет холод во все щели. Сколько ни топи, все на ветер. Оконцы тряпьем завесили, а толку что? Отжила свой век изба. Сидит хозяин, вздыхает, молчит. Оттого и прозвище у него — Молчун.

Своя большая семья у Молчуна, а тут еще постояльцы в доме: Тимоша с мальчишкой. Корысти от них никакой, а на улицу не выгонишь. Да и вроде бы теплее в избе от лишнего человека.

Тимоша — вольный человек. Живет как птица небесная: не сеет, не жнет, знай себе весело чирикает. Другие с бурлацкими ватагами вниз по Волге ходят, деньгу зарабатывают, этот же потешает угрюмых людей шутками-прибаутками — тем и кормится. Да еще какие-то игрушки мастерит. Мальчонка к нему примкнул. Говорят, из беглых. Ну так что, разве беглый не Человек? Мальчонка будто смышленый, с купеческим сыном Иваном Кулибиным дружбу свел. Тот, хоть и купеческого звания, от простых людей нос не воротит. Придет, о том о сем спрашивает, говорит: «Дайте я валенок подшить попробую». Вкрутил волосянку в дратву — и пошел через коленку затягивать. Будто всю жизнь только этим и занимался. Потом говорит: «Можно машину такую сделать, чтобы валенки подшивать, только крючок железный умеючи отковать». Совсем купец не купеческий.

Сварила Устинья постную похлебку, к столу всех кличет. Крестится Молчун на угол с невидимой иконой, крестятся ребятишки. Трое их. Старшему, Лешке, десятый годок едва минул.

Дымится похлебка в деревянной плошке, жадно горят глазенки ребятишек.

— Садись, Тимофей, и ты, — сердито говорит Устинья.

Свои рты нечем заткнуть, а тут еще постояльцы.

— Спасибо, Устиньюшка, спасибочко, добрая душа, — отвечает из своего угла Тимоша. — Вон разве Хурхомку покорми. Я даве щи с потрошиной в трактире хлебал.

— Садись, коли говорю, — сердится хозяйка.

— Ох, грехи наши тяжки. Айда, Хурхомка, нече душу святую обижать. Был бы в купеческом звании али губернатором — всех бы вас одарил. Перво-наперво пригласил бы к себе самого! Получай, черная борода, кафтан аглицкого сукна, сапоги самой наилучшей яловой кожи да трешницу на обзаведение. Человек ты скромный, работящий и стоишь большего. И ходил бы ты тогда, хозяин, по городу на манер купца Костромина. А тебе, Устинья Митрофановна, пожаловал бы бархата на сарафан и платок расписной…

— Ты бы, Тимофей, ремеслу какому обучился, — сказала хозяйка.

— Ремесло не сокол ясный, в небо не улетит. Вон хозяин твой первый мастер по чеботарной части, а опорки не лучше моих носит. В жизни, Устинья Митрофановна, рассуждение надобно иметь. Тятенька мой, царство ему небесное, крестьянствовал спервоначалу, потом по кузнечному делу пошел. Вроде бы и художником слыл, да все равно счастье из своих рук выпустил.

— Как же это? — полюбопытствовала Устинья.

— Ну-ка, Хурхомка, оправь лучину да садись за стол, простынет похлебка-то. А было это вот как, — вытирая подолом хламидины ложку, продолжал Тимоша. — Прибегает темной ночью в кузню к тятеньке Олень — золотые рога. Живет такой в заволжских лесах. Красоты несказанной. Стукнулся рогами о притолоку и говорит:

— Ты и есть кузнец Афоня?

— Я, — отвечает тятенька.

— Наслышан я про твои художества.

— На хлеб ремеслом добываем, бога не гневим, — держит ответ тятенька.

— Хочешь, — говорит Олень, — я тебя самым богатым человеком сделаю — подарю золотые рога?

— Что ж, — отвечает тятенька, — если на то будет твоя такая милость, одари меня, бедного кузнеца, дорогим подарком.

— С одним условием, — говорит Олень. — Дам я тебе три золотых гвоздика и золотую подковку. Подкуешь ладно — твои рога, не подкуешь — бог тебе судья.

Глянул тятенька на наковальню — лежат на ней три золотых гвоздика и подкова золотая. Горят, переливаются.

— Коль смирно стоять будешь, — сказал он гостю, — все будет исполнено в наилучшем виде.

Стоит Олень как вкопанный, ножку прямо в руки подал. Не спеша принялся тятенька за дело, инструмент изготовил, богу помолился, не утерпел и на рога одним глазком повел. «Этак, — думает, — я на манер Демидова заводы свои открою». Смекнул тятенька, что в рогах тех два или три пуда чистого золота. Взял с легкой руки первый гвоздь, вогнал его в копытце — лучше некуда, и второй за ним как по маслу пошел. «Ну, — думает, — тут и премудрости-то нет никакой». Ему бы со старанием и последний гвоздь вогнать, а он, этак, играючи, стук да стук. И согнулся тот третий гвоздь. Осерчал Олень — золотые рога, ударил копытцем о порог, и отлетела подковка сажен на десять. Протер тятенька глаза — Оленя и след простыл.

Отхлебнул Тимоша похлебки, хитровато прищурился.

— Вот я, Устинья Митрофановна, и не тороплюсь в жизни, а то и от меня золотые рога ускачут… Вкусна у тебя, хозяйка, похлебка! Был бы царем — каждый божий день такую ел.

Догорела последняя лучина в светильнике. Опрокинута плошка на стол. Затихло в избе, только слышно, как воет злюка ветер. Лезет сквозь щели, пробирает до костей.

Жмется к Тимоше Хурхомка. От живого человека больше тепла, чем от лохмотьев.

Деревня вспомнилась, ласковый голос матери: «Гришутка». Теперь и имя-то почти забылось. Бывало, к лошадям тянулся: верхом да верхом, а выговорить не мог. Вот и получилось Хурхом.

— Тимоша, — шепчет Хурхомка, — ты спишь?

— Чего тебе?

— А где теперь он?

— Кто?

— Олень золоторогий?

— Кто ж его знает! Спи, зима короче покажется…

Но не спится Хурхомке. Скорее бы утро. Побежит он к Ванюшке Кулибину, расскажет про золотые рога. Ванюшка ой какой смышленый. Маленькую меленку сделал, будто игрушечная, а засыпай зерно — в муку изотрет. Или ворот наподобие колодезного сделал, тоже игрушечный, но ворот тот не бадью, а корзину по косогору должен тянуть. В корзинку соль грузи на барже и поднимай прямо к складам. Правда, худо будет нижегородцам. Соль дорогая, при разгрузке каждый норовит горсть-другую утянуть. И хоть секут за это у строгановских соляных лабазов, да все равно всех не пересечешь. И вдруг машина будет соль таскать вместо людей…

Только начал забываться Хурхомка, видит: Олень — золотые рога тут как тут. Копытцем землю сечет. Сам стройный, легкий, а рога будто лес дремучий.

— Где, — спрашивает, — твой мастер Иван Кулибин?

Чудно как-то Хурхомке: Ванюшку Олень мастером называет. Может, так оно и есть. Кто еще такую мельницу сделает? Только подумал про это Хурхомка — стоит около Оленя Ванюшка. Рукава засучены, в руках молоток и подкова. Три гвоздика губами зажал.

— Смотри, молодой мастер, — говорит Олень, — не подкуешь — худо будет.

Согнул Олень тонкую ножку, открылось копыто. Ванюшка положил его к себе на колено, подковку приладил. Первый гвоздик вогнал молотком, второй, на третьем приостановился да и говорит:

— Не нужны мне твои, Олень, золотые рога. Мастером ты меня назвал, а это дороже всякого золота.

Захотел закричать Хурхомка: «Бери, бери!» — как исчезло все, вместо этого бородатое лицо купца Костромина. Оголил зубы, хохочет, заливается, сам трясется весь.

Тянет Хурхомка на голову Тимошину хламидину — страшно. А купец: «Ха-ха-ха». Глазищи по пятаку, «Ха-ха-ха!» Куда бы деться от этого смеха?

3

Дом Михайлы Андреевича Костромина был добротным. Низ каменный, второй этаж рубленый, тесом обшитый. Ворота на каменных столбах. Все прочно, основательно.

Почтенным человеком в городе был Михайло Андреевич. Носил окладистую бороду. На плечах длинный кафтан. Вел жизнь скромную, тихую. Четыре раза в год по большим праздникам аккуратно посылал гостинец губернатору. Занимался Михайло Андреевич мучной торговлей, но и леском промышлял. С Ветлуги да Керженца уходили длинные плоты вниз по Волге. Низовье — край степной, дерево на вес золота ценится. А за Волгой его видимо-невидимо. Был в лесной стороне Михайло Андреевич своим человеком, потому как соблюдал древнее благочестие. В скитских моленных по родителям Михайлы Костромина читали схимники заупокойные молитвы, за что посылал благодетель немалые гостинцы.

Как только станет Волга, готовит кучер Аким сани. В сундучок чай да сахар кладет, копчености разные, торбы с овсом под козлы пристраивает. Коренной Синюху запрягает — умная кобылица, в пристяжку — Вечерку. Эта хоть и с норовом, а в паре бойко бежит.

Летят по первопутку сивые. Уютно Михайле Андреевичу в лисьем тулупе. Знает он за Волгой все дороги. Знает, как с заволжским народом сговор ладить. Кричать на бурлака можно, а с крестьянином задушевная беседа нужна. Этого водкой не споишь, не подкупишь. А уж ежели допустил мужичок опрометчивость, никому про то не скажет.

Рядил Михайло Андреевич на лесоповал да на сплав в самых глухих деревнях. Там и народ благочестивее, и нужда-матка крепче держит за горло. Ближних-то город набаловал!

— Куда ноне прикажете? — спрашивает Аким.

— Давай к Митричу, ладные у него работники.

— Можно и к Митричу. Бог милостив — дорога легла.

Гикнет Аким на лошадок — снег взметнется из-под копыт.

Митрич в Кирьяновке живет, верстах в 150 от Нижнего. Дорога лесом. Другому и до весны туда не добраться. Акима же сам леший с пути не собьет. Лес для него вроде дома родного. Придержит лошадей, отогнет треух, прислушается, как синица в рябиннике насвистывает.

— Здравствуй, голубушка!

— Чего ты там? — спросит Михайло Андреевич.

— Так, — ответит Аким, — с божьей тварью разговариваю.

Шевельнет вожжой, и понесут дальше сивки.

Много тайн знает Аким про леса заволжские. Знает он про чудный колокол, на котором написано: «Великий град Китеж». А схоронен он в Спиридоньевской обители на Шарпане. Давным-давно все колокола в лесной раскольничьей стороне заменены билами да клепалами. Ровно дятлы стучат в дерево радетели старой веры. Только в большую непогодь, когда хороший хозяин собаки из дома не выпустит, звучит Великого града колокол. Давно нет на быстрой речке Люнде того града, построенного князем Георгием Всеволодовичем да лучшими мастерами стороны северной, а легенды про тех умелых и храбрых людей крепко живут в народе. Будто семь недель искал князь место, где город основать. Только лесную поляну облюбует — рядом и того лучше. Забить бы первый кол, но его уже другие места манят. Известно, в Заволжье места красоты неописуемой. Совсем замучился князь в поисках места. Кажется, закрыл бы глаза да где попало заколотил кол. И дружина вся притомилась. Только встали на ночлег — все мертвецким сном повалились. Сидит князь на камушке, думу думает: как дальше быть? Вдруг видит: Олень золоторогий из чащи выбежал. Застыл в пяти шагах от князя. Ножки точеные, сам легкий да статный, а в рогах каждая прожилка узора редкого видна.

— Слышал я, великий князь, что ты чудный град строить собрался. Будет тебе и место, и мастера, каких свет не видывал.

Ударил Олень копытцем. Вот, мол, где тебе чудный город строить, и ускакал быстрее ветра. Только вбил князь Георгий колышек на лесной земле, как со всех сторон потянулись к нему мастера. Застучали топорики по стволам звонким. Бревнышко к бревнышку кладут стены городские. Над стенами терема поднимаются, купола храмов. Тут колокольные мастера подоспели, огонь под городской стеной развели, медь плавят. И бросали они будто бы в эту медь тонкий ледок из реки Люнды, чтобы звон был особенный. Только выстроили город мастера, как прознал про него поганец Батый. Свистнул он свою Орду и полетел на конях лохматых в леса Керженские. Всколыхнулся лес, принимая гостей незваных, словно от огня, бросились в разные стороны звери и птицы. Заячьей петлей перепутались все дороги, что вели к великому Китежу. Долго плутало по ним Батыево войско. Если бы не иуда Кутерьма, не дошли бы враги до стен града Великого, погибли бы в лесах Керженских. Но вот черные тучи застлали ясное небо. Ударили в набат все колокола. Вышел Батый Китеж воевать. И полилась тут рекой со стен смола огненная. Семь дней и семь ночей держался город. На восьмой день смола кончилась, последний каравай хлеба поделили между собой защитники. Наутро решил брать город Батый. С улыбкой заснул он в своем шатре, а как проснулся — нет города златоглавого, лежит у его ног холодное озеро Светлояр…

Возле поворота на Ларионов починок придержал Аким лошадей. На развилке дорог стоял приземистый осьмиконечный дубовый крест. Есть среди старообрядцев поверье: если ты срубил крест и поставил его на развилке дорог, то все прохожие за тебя молиться будут.

Перекрестился Аким на дорожный крест, подпругу у Синюхи поправил. Смеркалось. Могучие ели, присыпанные снегом, безмолвствовали.

— Ночевать в Починок али на Шарпан, к отцу Спиридонию?

Михайло Андреевич смахнул снег с тулупа, снял рукавицу и разгладил бороду.

— Давай к отцу Спиридонию. У него и потрапезуем, чем бог пошлет.

Завечерело, когда санки остановились около скитских ворот. За высоким частоколом служили богу радетели древнего благочестия. За оградой-то вернее, да и от дурного глаза подальше.

Ударил Аким кулаком в ворота, стук звонкий — ладно сколочены. По ту сторону собаки переполошились, лают до хрипоты, на ворота бросаются.

— Ишь пустозвоны, угомону на вас нет, — проворчал Аким.

Порядком поохрипли скитские сторожа, пока пожаловал старец.

— Кого бог послал? — осведомился он сонным голосом.

— Михайло Андреевич пожаловали, — отвечал Аким, — отворяй, отец Михей.

— Благодетели наши! Батюшки мои!..

Знает Михайло Андреевич, что в скиту этом есть редкого письма икона Казанской богородицы. Из дальних Соловков тайно привезли ее старцы. В монастыре Зосимы и Савватия была она знаменем старой веры, а теперь вот в лесах заволжских.

Келья отца Спиридония была куда как просторна. В переднем углу иконостас красного дерева, по стенам лавки широченные. Стол дуба мореного — тысячу лет простоит, не качнется. На столе закуски и самовар двухведерный тульского завода.

Отец Спиридоний щедр на угощения. Подвигает дорогому гостю судачка заливного, осетринку под хреном, нельму паровую.

— Кушайте, Михайло Андреевич.

Достал бы седобородый старец и наливочки из заветного шкафчика, но знает воздержанность гостя.

Из рода Потемкиных был старец Спиридоний. Еще при царе Алексее Михайловиче пришли со Смоленщины старообрядцы знатных родов: Сергей Салтыков да Спиридон и Ефимий Потемкины. По душе им пришлись леса заволжские, обжились в них, остались навечно. В глаза не видел своих знатных родичей отец Спиридоний. Пожаловал он на Шарпан, когда над столпами рода потемкинского уже стояли массивные старообрядческие кресты.

Оправил могилы, да и остался жить в скиту. Вольготно тогда было жить в лесах — никакого притеснения. Императрица Анна Иоанновна доводилась родственницей Салтыковым. Через них-то и вышло раскольникам некоторое послабление.

Но канули те времена в далекое прошлое. Прижал епископ Питирим скиты. Большое гонение началось на раскольников. Елозили на коленях старцы перед своей заступницей Казанской богородицей.

Такое повелось поверье: покуда святая икона находится в скиту старообрядческом, не восторжествуют их враги-никониане.

Беседуют отец Спиридоний и Михайло Андреевич. Притих самовар, точно прислушиваясь к их разговору. Серьезен тот разговор. Царь Петр поставил новую столицу земли русской. Большую поддержку имело древнее благочестие от Москвы. Близок Петербург к немчуре. Поди удержи в таком городе настоящую веру. А коли нет истинных радетелей среди заступников в стольном городе, пойдут гонения такие, каких свет не видывал. И обещают старцы большие деньги тому, кто грамоту царскую схлопочет для вольготного их житья. Затем и приехал в скит Михайло Андреевич, только виду не подает. Так, между делом, вроде интересуется. Обладить бы как следует это дельце: уж очень сильно манит к себе лакомый кусок.

4

Поправил Иван нож на оселке и снова за работу. Дуб плохо поддается, на руках мозоли, но не из липы же резать колеса. Когда у купца Микулина брал часы с секретом, перерисовал их, счел, сколько у каждого колеса зубьев. Что к чему — все будто понятно, а дело плохо подвигается.

Сколько раз ходил Иван на Нижний базар, чтобы посмотреть на художества ложкарей. Ох и мастаки они по резальной части! Сядет человек пять рядком, у каждого по баклуше. Подаст один команду — и пошла потеха! Каждый норовит ложку первым сделать. Люди кругом улюлюкают, подзадоривают. Ложкари потом обливаются. Кто выиграет, тому почет и ковшик медовухи.

Приглядывался Иван к инструменту ложкарей, к их навыкам… Потом с Яковом Крапивиным дружбу завел. Яков был умелец по ботникам. До самой реки Суры славились его ботники, долбленные из одного дерева. Ценили их те, что царскому двору и священному синоду стерлядей поставляли.

Знает Яков, какую осину в лесу облюбовать под бот-ник, знает, как стенки челна не толще пальца оставить, знает, как будущую лодочку от гнили предохранить. Знал Яков тысячу секретов, оттого-то ходки и недоступны волне были его ботники.

Нелюдимо жил Яков, отшельником. Редко какому человеку слово скажет, а в Иване Кулибине душой почувствовал своего.

— Ты, Ванятка, того, приглядывай, как лодочки стругают. На Волге завсегда человек уважаемый, кто судно подходящее сготовит. Такое, чтобы встречь воде легко шло.

О другом думал Иван, глядя на легкие ботники Якова Крапивина. «И на лодках малых, и на галерах весла в воду толкаются. Далеко ли так-то навстречу течению уплывешь? Бери бечеву и тяни по-бурлацки. На мельницах вода вон как бойко колеса крутит. Вот если бы такими колесами да на воде толкаться?» Представил Иван, как судно колесами воду гребет.

— Ты чего? — спрашивает Яков, глядя из-под густых седых бровей.

— Думаю, как бы судно-самоход сделать.

— Экий ловкий, а бурлакам куда прикажешь? По миру?

— Так ведь им и хочу облегчения.

— Спасибочко. Доброе сердце у тебя, Ванятка. Его, бурлака, пожалеть надо. Сколь лаптей разобьет, пока Волгу измеряет. Только отбери у бурлака лямку — он тебя же отругает. За что, скажет, куска хлеба лишил? Вот тебе стамеска, в Павлове делана, дарю, чтобы ты дерево резать учился. Дерево — это тебе как песня хорошая: один раз сердцем поймешь, всю жизнь помнить будешь. Много в лесной заволжской стороне умелых людей по дереву. Доброе дерево лес красит, добрые руки дереву новую жизнь дают…

Хороша стамеска — подарок Якова, только для вырезывания часовых деталей малопригодна. Набрался смелости и вот пошел к нижегородским часовщикам Афанасию Анисимову и Ивану Родионову. Хотел у них уму-разуму поучиться, да не тут-то было: в бывшей часовой мастерской уже канаты сучат.

— Где часовых дел мастера?

— В солдаты забрали. За губернаторские часы взялись, а они не по зубам оказались. Будут знать теперь, где сено, где солома.

Сидит в чулане Иван и режет упрямый дуб. Тупится нож, не берет дерево. Обмотает Иван тряпкой кровяные мозоли, поправит лезвие на оселке и снова корпит.

Вчера за ужином отец куском попрекнул Ивана:

— В твои годы люди свою семью имеют, а ты гроша ломаного не заработал.

Снес попрек Иван, словом не обмолвился. Знал, что у отца негожи торговые дела. Еще зимой посылал к Костромину денег занять. Как расскажешь отцу, что, может, через художества и лавке его будет спасение. Вот сделает он, Иван, часы с секретом и продаст богатым купцам.

А того лучше самоход по Волге пустить. По берегу Оки стучат топорики. Строят суда работные люди. В городе ткут для них паруса. Ветер лучше весел судно гонит. Но бывает по нескольку дней тишина на реке. Виснут паруса, как крылья у подбитой птицы. Встал Иван из-за верстака. На полке модель судна-парусника. Сам когда-то строил. Парил еловые планки, чтобы изогнуть. Пазы паклей протыкал, потом смолил весь корпус. Добился: капли воды не пропускает. Снял Иван парусник с полки, поставил на верстак перед собой. Колесо по одному борту, колесо — по другому. Ясно представил. Колотятся лопасти по воде, толкают судно. Но чем вращать колеса? Подпер Иван лоб рукой, думает. Всякое в голову лезет: коней гонять на судне по кругу либо ворот с рукоятками установить. А если вперед судна легкие крапивинские ботники гонять? Завезут якорь и кинут. С судна выбирать его будут. Канат натянется, и пойдет посудина против течения. Но опять, чтобы выбирать канаты, силу какую-то нужно. В пору бы течение запрячь, но как?

Отломил Иван одну мачту, вторую.

— Зачем игрушку испортил? — В дверях Хурхом. Под глазом синячище.

— Кто это тебя?

— Пустяки! На Нижнем базаре. Вот тебе чего принес. — Хурхом пальцами залез к себе в рот.

— Зуб, что ли?

— Не, зубы все целые.

Довольный Хурхом протянул на ладони что-то металлическое с горошину.

— Гляди через стекло, которым от солнца прикуривали.

Через минуту Иван забыл и о самоходных судах, и о шестеренках для часов. Перед ним был действующий замок с ключами. Кулибин не мог оторваться.

— Ну и работа!

Хурхом зачерпнул ковшиком воды из кадушки. Выпил. Остатками смочил замусоленную тряпицу и приложил ее к синяку.

— Из села Павлова. Крепостные графа Шереметева. Тимоша говорит: в каждом доме там мастер.

5

Шумно на базаре. Куда ни повернись — бурлаки. Перемаялись долгую зимушку, перебились с корки на воду. Бурлак как медведь: зимой не слыхать, не видать, а пришла весна — объявился. Теперь надо повыгоднее продать себя на путину.

— Подходи, купец, подходи, молодец! Не постою в ряде, не будешь в накладе.

Тощий бурлак с опаленной бородой ломает подкову — силу показывает. Сломать ее ничего не стоит, потому что она надпилена. «Силач» тянется к степенным толстосумам.

— Господа хорошие, при надобности зубами пять пудов подниму. Прикажите из лабаза пятерик муки доставить.

Пятипудового мешка нет, и никто не собирается его доставлять.

— Разлюбезные, куда артели без песни! — предлагает свои услуги другой бурлак.

Хурхом подрядился на микулинскую «Евлампию Марковну». Он натянул на голову войлочную шляпу, за тесемку заткнул деревянную ложку — признак, что бурлак нанят.

«Евлампия» ушла на рассвете. Иван провожал ее с откоса. Рядом стоял Лешка Пятериков, сын Молчуна. Уши вразлет, вихры торчком.

— Вниз под парусами пошли, горного берега держатся — там течение шибче, — сказал Лешка.

— Вниз-то вода отнесет, а вот обратно, — вздохнул Иван. — Слышал ты, Алексей, сказку про ковер-самолет?

— Нет, — покачал головой Лешка, — Тимоша про такое не говорил.

— Сказывают, будто есть на свете ковер-самолет, на нем за тридевять земель можно улететь. А вот судна-самохода пока нет.

— А если его сделать? — осторожно спросил Лешка.

Иван улыбнулся:

— Подрастешь — тогда и сделаем.

— Я большой уже. Мамкины опорки не налезают.

— Ну, тогда в самую пору и начинать, только прежде часы с кукушкой наладим. Пусть они нам время показывают.

Вырезая детали для будущих часов, Иван все больше испытывал радость. Еще вчера в его руках был кусок дерева, а сегодня часть часов. Значит, его руки могут творить. А творить есть что. Пока люди в совершенстве владеют только двумя механизмами — воротом и вагой. Ворот помогает поднимать якоря на судах, черпать воду из колодцев, строить дома. А вага — всесильный рычаг. Разве можно себе представить Волгу без этого инструмента? Валят лес. Как сбросить тяжелые кряжи на воду для сплава? Вагой. Как подать бревна на пильную мельницу? Опять без рычага не обойтись. Оттолкнуть ли судно от берега, помочь ли телегу вытащить из ухаба. Во всем рычаг — первый помощник. На службе у людей и вода. Она крутит жернова мукомольных мельниц, «перетирает» бревна на пильных мельницах. А водяные колеса можно применять при кручении канатов, в ткацком деле.

И еще одно уяснил для себя Иван Кулибин, работая над ходовой частью часов. Приятно, конечно, точную копию с чего-то сделать, но несравненное удовольствие получишь, когда свое, оригинальное удумаешь. Расписал циферблат по-своему. Пустяк. А ведь ни у кого такого, целый свет пройди.

Как только ушел Хурхом на «Евлампии», редко выходил Иван в город.

Отец сначала бранился, потом потрясал сыромятным ремнем, но в конце концов плюнул: в семье не без урода. Оставил в покое сына. Пусть своими игрушками забавляется. А Ивану только этого и надо: сиди работай, никто тебя не отрывает от дела. Разве что мать зайдет иногда тайком в чулан, прижмет к груди белокурую голову сына и уронит слезу на мягкие льняные волосы.

Приходил в чулан и Лешка Пятериков. Робко присядет на опрокинутую кадушку и глядит своими серыми глазенками на то, как лезвие ножа часовые колеса режет. Где-то нашел Лешка медную бляху. Отдраили ее волжским песком, на конец маятника приладили — ловко получилось. Лешка возгордился, вроде и его лепта в часах есть.

Вечерами, когда в чулане делалось темно, выходил Иван со своим маленьким другом запруду в овраге городить. Камень к камню укладывали, месили глину с навозом и щели замазывали. Поначалу в озерце свиньи валандались, а как плотина в рост Ивана вымахала, полезли купаться мальчишки. Думал Иван на ней такую мельницу построить, чтобы даже для отцовской лавки муку молоть. Но затея не удалась. Соседского карапуза из-под запруды вытянули за волосы, едва не утоп. Схватил сосед кол из плетня и разворотил сооружение.

После того одна надежда осталась у Ивана — часы с кукушкой. А как не пойдут? Что тогда?

Прошло лето красное. Плывут над Волгой тяжелые тучи, белогривые волны гуляют по реке. От Макарья гости именитые в свои хоромы возвращаются. Возвратился и отец. Два дня ходил по горнице чернее тучи, на третий уехал куда-то. Худо, видать, с делами торговыми. Еще весной люди в лавке шумели, упрекали отца, что не по совести торг стал вести: муку, червем побитую, сбывать. Долго после того на двери висел замок, стыдился отец людям на глаза показываться. Разве докажешь им, что его самого провел мучник Оконичников?

Уехал отец. В доме будто покойник на столе. В чулане тоже стало холодно и неприветливо, свистит ветер в щелях. На лавке часы. Кажется, толкни маятник — и пойдут отмерять время. Выбрал Иван стену поровнее, подвесил свое сокровище. Красивые часы. Футляр резьбы тонкой, дверцы будто врата алтаря. Подтянул Иван гирю на цепочке, толкнул маятник.

«Тик», — поспешно тикнули часы и замолкли.

Опустил Иван пониже медную бляху маятника, но и это не помогло. Подвязал к гире камушек — не идут часы… Холодный пот выступил на лбу. Все вроде по микулинским часам делал, а поди ж ты, ни с места.

Много раз снимал Иван часы со стены, разбирал все до колесика, подпиливал, подтягивал, снова собирал. В сотый раз проверял маятник, смазывал цепочку, но результата не было.

Не узнают домашние Ивана. Сидит скромненько в уголке, словом не обмолвится. В глазах тоска. Экая порча на человека напала. Сестричка Дунятка пошутить с ним вздумала. Скрала у него из-под подушки листочек исписанный, да за ужином и прочитала вслух. А написано там было вот что:

Ах, о радости я беспрестанно вздыхаю,

Радости же я совсем не знаю,

И к любви я стремлюсь душою,

Ах, кому же я печаль свою открою?..

С укором посмотрел на сестру Иван, отложил ложку и встал из-за стола.

Скрипнул отец зубами:

— Не дом, а содом и гоморра.

Мать крестилась, чтобы отвести беду.

Все-таки в этот вечер отец оттаскал Дунятку за косы.

— Не моги над Иваном смеяться, — поучал он, — не ровен час — руки на себя наложит.

Всхлипнула Дунятка, уткнувшись в подол. Любила она Ивана. Бывало, принесет в чулан пирога-рыбничка. Посмотрит, — посмотрит на художества, рассмеется и убежит. Хотела она, чтобы брат ее походил на других парней. Чтобы на игрища ходил, заступиться за нее при случае мог. Была еще думка у Дунятки просватать за него подружку Наталью. Всем выдалась Наталья: и умом здравым, и красотой редкой, и весельем разудалым. Уж если выйдет в круг — вихрем завертится, песню заведет — за Волгой слышно. Парни на игрищах глаз с нее не сводили, но знает Дунятка сокровенную тайну девичьего сердца. Никто ей не мил, кроме Ивана. Дунятка даже посмеивалась над подругой:

— Вот выйдешь за моего брата, а он и жены примечать не будет. Забьется в угол и будет там строгать да пилить.

Вспыхивала Наталья. Опускала глаза.

— Он же дело делает.

Но Дуняша не отставала:

— Вон у Костромина сын Алешка, так тот дело делает. Отец у Макарья ему торговать доверяет!

— Каждому свое, — не поднимая глаз, отвечает Наталья.

Замечал Иван эти чувства Натальи или нет — трудно сказать. Скорее всего замечал и думал, что невесты для него лучше в целом городе не сыскать. Только какую жизнь может он дать молодой жене? Все его мечты лопаются как мыльные пузыри. Часы купцу Микулину починил, а свои не пошли. Мельниц игрушечных сколько построил, а кому они нужны? Может быть, прав отец: сесть в лавке и торговать всю жизнь? Вернешься домой — Наталья ждет, дети возле нее. Самовар любезно подпевает. И вторит ему голос хозяйки: «Садитесь, Иван Петрович, откушайте чайку». Дети на колени заберутся, лепетать будут. Все сыты и все счастливы. И этот день будет длиться всю жизнь.

…Однажды Дунятка как бы невзначай сказала брату:

— Костромин-то к Наталье сватов прислал.

Заметила Дунятка: алые пятна выступили на лице Ивана.

Худо стало у него на душе. Все шло будто по одной дороге, а тут стоп, развилка. То ли вправо идти, то ли влево? И времени на раздумье нет.

Откуда было знать Ивану, что через несколько дней счастливый случай снова крепко поставит его на прямую дорогу. И поможет ему в этом купец Михайло Андреевич Костромин.

Зашел Михайло Андреевич в лавку Кулибина. Поговорил с отцом Ивана о ценах на муку, о торговле. Потом как бы ненароком о молодом Кулибине спросил:

— Вырос, поди, отцу добрый помощник?

— Неспособный он по торговой части, — откровенно признался Кулибин-старший.

Смотрел Михайло Андреевич на своего собеседника и думал: «Ой, как сдал ты, Петруха! И глаза ввалились, и спина горбом прет. Невезучий ты купец. Да и редко везет, если дело в совестливых руках».

— Охо-хо, — вздохнул Михайло Андреевич, — стары мы с тобой стали. Вон, в лавке у тебя ветер гуляет, и поправить некому. Старость не радость… К чему я все это говорю? Сына тебе надо к делу пристроить.

— Да как его пристроить, коли у него душа ко всему этому не лежит.

Михайло Андреевич лукаво сощурился.

— Так ни к чему и не лежит? Микулин вон его как нахваливал!

— Баловство одно…

— Ну не скажи, не каждый на такое способен.

— Проку от этого баловства нет.

— Уж это как водится! Може, барчонку какому и под стать такими художествами заниматься, а нам о куске хлеба думать надо. Вот что, Петр, друзья мы с тобой старые, оттого и хочу помочь тебе. Задумали мы дело одно серьезное. Послали бумагу в Петербург с тем, чтобы ярмарку из Макарья в Нижний перевели… Застряла та бумага: попала к московским купцам. Время идет, а дело стоит. Для московских-то все одно, где торг вести, — у Макарья али в Нижнем. У Макарья еще сподручнее, потому как властей там поменьше. А нам прямой расчет ярмарку в Нижний переманить. Ладно тогда у нас дело пойдет. Сын-то твой грамоте обучен?

— Три зимы к дьяку бегал.

— Вот такой парень нам и нужен. Отправим его в Москву послом. Не вертопрах он у тебя, не избалован, в вере крепок.

Не сразу ответил Кулибин-старший. С одной стороны, дело говорил Костромин, а с другой — как бы не избаловался Иван в большом городе. И еще мысли в голове: «Отчего Михайло Андреевич своего сына послом не шлет? Или другого кого поразбитнее?..»

— Ну, что задумался, Петр? — торопил с ответом Михайло Андреевич. — Дорогу мы на себя берем, харчи тоже наши.

«А может быть, и вправду: на мир поглядит — за ум возьмется?»

— Ты не беспокойся, — увещевал гость, — я и лошадок своих дам, и Акима пошлю, чтобы присмотрел за парнем. Человек он трезвый, Аким-то.

Перетянули весы Михайла Андреевича: отпустил сына Кулибин послом в Москву.

Хорош зимний путь. Скрипит снег под полозьями. Укрыл он рытвины и ухабы — скатертью дорога. Летят санки. Лихо погоняет морозец лошадей, летом давно бы притомились, а тут только пар клубится да снежные комья летят в передок.

Не так добирался в Москву Михайло Ломоносов. Нет, где там. Место его было на кулях с треской. Читал про Ломоносова книгу Иван. А ему, Ивану, и лошадей дали, и кучера. С чего бы это? Может быть, Наталья сватам Костромина отказала, на него, Ивана, сославшись. И решил тогда Михайло Андреевич услать мешающего человека с глаз долой. Сладка улыбка всегда на лице у купца Костромина. Будто со всей душой он к тебе, а не верится.

Перед отъездом Дунятка спросила брата, что Наталье передать. Смутился Иван:

— Что, что? Откуда я знаю!

Дунятка усмехнулась:

— Зато я знаю. Девка сохнет по нему, а он ходит как гусак, часовых дел мастер! Попробуй гостинцев Наталье из Москвы не привези — все часы твои в печке спалю.

Ивану хотелось обнять Дунятку. Добрая же душа. Примирительно сказал:

— Ладно, привезу Наталье гостинцев. И тебе тоже…

— Ванечка! — И Дунятка чмокнула Ивана в щеку.

Сейчас, в дороге, Кулибин вспоминал все это. Впереди покачивается спина Акима, широкая, даже тулуп подпоролся на швах. Думает Иван: интересный человек Аким. Утром, как поднимались в гору, спрашивает:

— Ну, Иван Петров, определи-ка, кто перед нами по дороге ехал и что на возу лежало?

«Определи попробуй!»

— А я скажу тебе, молвил Аким. — Ехал перед нами мужик из леса, на возу дровишки лежали. Только, скажу тебе, мужик тот совсем никудышный, потому как даже на подъеме воз не облегчил. Боялся, за онучи снег попадет. Вот его пятка-то волоклась. Лошадку кнутом настегивал, а с воза не слез.

По следам копыт лошаденки и по другим каким-то, ему одному известным приметам, обрисовал Аким так мужика, что, повстречайся он Ивану, сразу бы признал.

— А здесь, паря, барин проезжать изволил. Богатый барин, потому как для своих лошадок овса не жалеет. Только не в коня корм. Погляди: овес весь на дороге.

— А где ему быть?

— Разум во всем надобно иметь. Наруби соломки и дай с овсецом-то. Вот и погляди тогда, где овсу быть. Все из него возьмет утроба-то. Экий ты, парень, еще зеленый.

На постоялых дворах не останавливались. Аким по разным приметам угадывал, в какой избе живет честный мужик и где баба порядок блюсти умеет. Напившись чаю, он обычно вступал в разговор с хозяином. Спрашивал: хорош ли барин, каков оброк или сколько на барской земле работать приходится. Угадывали в нем мужики своего и охотно душу открывали.

— Ты вот что, мил человек, — говорил Аким мужику, — принесь-ка хомут. Попортил ты лошадку-то. Хомут что сапоги: малы — худо, велики — опять беда.

Удивлялся Иван, как мог все подметить Аким, и не только подметить — он ушивал хомут, помогал принять телка, выправлял полозья у саней, чтобы лошади было легче. Рассказывал Аким мужикам о том, как за Волгой крестьянствуют. И все это он делал с большой охотой. «Вот бы свое хозяйство такому», — думалось Ивану.

На третий день въехали в село Усады. Были тут и двухэтажный барский дом, и церковь с крутой тесовой кровлей, и погост возле нее. Акиму приглянулась изба, что стояла на отшибе. Будто из тонких нитей сплела вологодская мастерица кружева и набросила их на дом.

— Ишь терем какой! — остановил лошадей Аким.

Не было в Усадах ни у кого на избах деревянных кружев, только эта — словно из сказки.

Хозяина звали Прохором. В новых лаптях со скрипом, в чистой самотканой рубахе, борода чесана. Он с поклоном принял гостей, помог распрячь лошадей.

В избе возле окна стоял верстак. За верстаком кудрявый парень, тоже в чистой самотканой рубахе. Иван обратил внимание, что и в доме было все украшено деревянными кружевами. И киот, и резные ножки стола, и притолок от голбеца, и прялка.

— Горянщиной занимаетесь? — поинтересовался Аким.

— По красному дереву. С Севера мы, не здешние. Силком сюда барин привез. Помер, царство ему небесное. А молодой собак по полю гоняет. Сеньку вон теперь в рекруты. — Он указал на склоненного над верстаком парня. — Часы удумал делать. Время показывают и еще музыку играют.

Сын хозяина встал, поклонился гостям и снова уткнулся в дело. Кулибин подошел к нему. Часы были невелики собой, вделаны в шкатулку с берестяной отделкой.

— Ходят? — спросил Иван.

— Вперед убежали. В усадьбу носил проверять: по господским часам.

— А как не твои врут, а господские?

Семен посмотрел на Кулибина удивленно, хмыкнул.

— Быть не может такого. Те настоящий мастер делал…

За спиной хозяин разговаривал с Акимом.

— Уважили мы как-то старого барина. Столик для карточной игры сделали. Крышка из разных пород с рисунком. Одним словом — старались. После этого подарил он великодушно табакерку заморскую. Я было отказываться: не пользуем табачку. Только Сеньку больно заинтересовала табакерка. Потому как музыку играла. Вот теперь, пострел, часы смастерил, и с музыкою.

С какою гордостью говорил Прохор о сыне! Иван даже позавидовал — вот бы его отец так: А часы на самом деле были отменные. Детали куда мельче, чем резал Иван для своих часов.

— А пружину где взял?

— В Арзамас хлеб хозяйский возили, там и добыл.

— И там художники?

— Отчего не быть, — ответил Семен, — они повсюду есть. В городе металл. А из металла чего хочешь можно сделать.

— Например?

— Машину, чтобы сеять или косить, а то — телегу на железном ходу.

— А дали бы железо — сделал?

— Попытал бы, — почесал затылок Семен.

Минутная стрелка встала вертикально, из шкатулки полилась тихая, мелодичная музыка.

…Давно спал Аким на полатях, давно угомонились три белокурые головки на печи, а два увлеченных парня все шептались возле верстака. Утром, когда Аким запряг лошадей, обнял Иван своего нового друга и сунул маленький перочинный ножичек с костяной ручкой. По случаю купил его Иван на базаре. Хоть и дурной приметой считается ножи дарить, но другого ничего не было.

6

Вот и Москва. На улицах людно. Господа по проезжей катят: «Э-э-ге-гей!» Только снег летит из-под копыт.

По совету Михайла Андреевича остановились у знакомого купца в Сыромятниках. Час-другой отдохнул Иван с дороги и отправился осматривать город. Прежде всего пошел на Красную площадь, чтобы на Кремль взглянуть. Рядом с кремлевской стеной храм Василия Блаженного. Несколько раз обошел Иван вокруг него — чудо, и только. Вроде нагромождено без разбора, а приглядись — до чего же сообразно… Надо же так ловко построить! Не отошел бы Иван от творения мастеров великих, если бы не бой курантов. Обернулся — на башне часы. Циферблат в несколько раз больше, чем на Рождественской церкви в Нижнем Новгороде… Исполинские часы тянули к себе. Поглядеть бы на механизм, да около башни солдат с ружьем.

Побрел Иван куда глаза глядят. На Никольской улице вывеску приметил: «Часовых дел мастер Лобков».

За стеклом часы в золоченом ящике. Циферблат из кости, цифры цвета зеленой ящерки. Не прошло и двух минут, распахнулись врата над циферблатом, и появились в проеме фарфоровые пастух с пастушкой. Покружились фигурки и скрылись за воротами.

— Глядишь, мил человек? Гляди. Пастухи, пастушки, тьфу!

Позади стоял старик — в опорках, в худом армячке, на голове женский платок. Он поднял указательный палец, и глаза лихорадочно сверкнули.

— Главное: перпетуум-мобиле. Только вечное движение может спасти этот бренный мир!.. Откуда приехал? — спросил старик.

— Из Нижнего Новгорода, — поспешно ответил Иван.

— Этот город подарил человечеству Козьму Минина. И поэтому город вписан в бессмертие. Человек должен прославить место, а не место человека. Царь Петр прославил русский трон, но потомки его не стали оттого великими… «Платон — мне друг, но истина дороже» — так говорил Аристотель. Старик Евдокимов все понимает. Одно тело передает движение другому. Второе отдает это движение первому, и так бесконечно. Перпетуум-мобиле. Михайло Ломоносов вздумал открыть в Москве университет. Я взойду на кафедру и скажу господам студентам: «Возьмите мою жизнь и прибавьте свою — вы будете бессмертными». Дай мне, мил человек, деньгу — пятиалтынный. — Старик схватил у Ивана подаяние и побежал.

— Опять на водку просил? — услышал позади себя Иван.

То был Лобков, вышедший закрывать ставни. Он был еще не стар, но голова его полысела и спина ссутулилась.

— Вечное движение, — повторил Иван.

— На земле все тленно, и нет ничего вечного.

Лобков закрыл ставни.

— Вечны только звезды. Пройдет тысяча лет, а они все так же будут светить людям. Ты не здешний?

— Нижегородский.

— Часы чинишь?

— Случается, — сказал и смутился Иван.

— Тогда милости прошу ко мне…

Лобков широко распахнул дверь. Вошли в сенцы, затем в мастерскую. Огарок свечи освещал верстак. Всюду вразнобой тикали часы.

— Старик Евдокимов лбом колотится, а не видит, кому молится, помешался на вечном двигателе, — запирая ставни изнутри, говорил Лобков. — Воров ныне на Москве поразвелось, только гляди. За часами охотников много. В цене они стали. Бывало, висят одни на башне, и никому надобности нет на себе их таскать али в комнатах устанавливать. Французы моду такую к нам привезли. Теперь вот с топором под головой сплю. Как выкрадут какие-то — хоть в петлю полезай. Деньги ты зря ему дал. Одно безобразие выйдет. Напьется и пойдет на всю ивановскую народ поносить.

Освоился Иван в мастерской. Теперь и часы можно было разглядеть. Одни бронзовые, тонкой литейной работы, другие в футляре красного дерева. Бой мелодичный, точно на струнах играют.

— В Нижнем-то дом свой? — спросил Лобков.

— Мучная торговля у отца…

— Это ладно. При нашем положении трудно без помочи. Вот говорят, Лобков любые часы может починять. Уважение каждому человеку приятно. Только из нега шубу не сошьешь. За шубу-то денежки подавай. Вон от Голицыных привезли часы. Все, почитай, заново сделал, но подойдет к оплате — каждый норовит тебя на почтовых обскакать. Тысячи за такие часы чужеземцам платят, а тебе шиш на постном масле! Потому как ты, Лобков, русский и в тонкой механике ни ухом ни рылом. Теперь в новую столицу, сказывают, все больше заморских мастеров выписывают. Мне тут один присоветовал вывеску заменить. Вместо Лобкова Шульц, говорит, напиши. Бороду сбрей и попивай себе кофею.

Тикали в мастерской Лобкова часы и манили к себе Ивана. Остался бы здесь навсегда. Чинить хитрые механизмы, учиться мастерству. Рассказал Иван о своем житье. Часовщик еще больше подобрел. Полез в печь. Достал чугунок со щами.

Давай похлебаем, что бог послал.

Краюху хлеба разломил мастер пополам, подал деревянную ложку. Иван ел щи, а сам смотрел то на часы, то на токарный станок, который стоял возле окна. Только толкни педаль, натянется лучок — и пойдет станок работать. Все бы, кажется, отдал за такую машину…

Чуть не каждый день заходил Иван к своему новому другу. Насмотрелся на разные часы: и на те, что на стене висят, и на те, что на цепочке носят, и на те, что камины в господских домах украшают. Не таил Лобков от смышленого парня секретов. А как о дороге заговорил Иван, уступил ему мастер по сходной цене инструмент кое-какой. И не было, кажется, по всей Москве счастливее человека, когда Иван держал в руках покупку. Теперь у него была резальная колесная машина, токарный лучковой станок, сверло.

Дело, по которому Михайло Андреевич послал Кулибина в Москву, затянулось. Московское купечество не торопилось с переводом Макарьевской ярмарки в Нижний Новгород, просило погодить. Волокита могла затянуться на долгое время. Иван уговорил Акима возвратиться домой.

…Поднялся полосатый шлагбаум у Рогожской заставы. Забился колокольчик под дугой. Москва осталась позади. И только звон московских колоколов долго еще стоял в ушах.

Довольным возвращался Иван из Москвы. И повидал изрядно, и нужный инструмент приобрел. А главное: знал, что дальше делать. Наслышался от Лобкова об умелых людях. Во Ржеве живет Терентий Иванович Волосков. Умудрился такие часы сделать, которые показывали год, месяц и число, положение солнца и луны и сверх того рассчитывали дни церковных календарных праздников. На Демидовском заводе славится Егор Григорьевич Кузнецов. Молва об умелых людях передавалась по России. Нет, неодинок он, Иван Кулибин, в своих поисках. Москва — большой город, народу всякого тьма. Есть сведущие в делах. На Кузнецком мосту от бойкого человека об академических мастерских прослышал. При Академии наук в Петербурге их работало три: инструментальная, слесарная и оптическая. Были в них новые машины для резания по металлу, и управляли ими настоящие мастера. Удумал при Академии наук Андрей Константинович Нартов, личный токарь Петра Первого, открыть мастерские разных художеств. Царь одобрил проект. Мастерские открылись. Прозывались они с уважением «палатами».

Отсчитывали лошади версты. Покачивалась на облучке широкая спина Акима. Думает Иван про Нартова, про Петра: заботились о художествах. Чудно как-то говорят, что царь Петр сам резцом работал, канделябры вытачивал, узоры на табакерках резал. Не может настоящий человек жить на свете без художеств. Были бы инструменты. Вот получил он, Иван, хоть какой инструмент — жизнь совсем иной стала.

— Вороти, куда правишь? — кричит кому-то Аким.

Трещат оглобли. Не разъехаться на узкой дороге.

Кругом высоченные сугробы. Выскочил Иван, чтобы помочь сани оттащить, а из встречных саней — парни. В одном из них признал Иван усадовского Семена.

— В какие края, Сеня?

Невесело глянул парень.

— В солдаты?..

— Обыкновенно. — И горькая усмешка пробежала по лицу Семена. — Прощай, за подарочек спасибо, — крикнул он, когда лошади разъехались, — к отцу зайдешь — поклон сказывай!

Повалились парни в розвальни, гикнул дядька на лошаденку. Затрусила она своей дорогой. А Иван долго еще стоял и смотрел вслед.

— Поехали, Иван Петров, — тронул его за плечо Аким. — Теперь не воротишь.

— Дядя Аким, что же получается?

— Супротив власти не пойдешь. Ежели смирным будет, и в солдатах не пропадет. Харчи там казенные, одежонку дадут. Воли только нет. Так ее и нигде нет, в сказке разве.

— Не то, дядя Аким, разве ему воля нужна, ему бы инструмент в руках держать.

— Эх, Иван Петров, Иван Петров, мало ты на свете живал. Воля для человека прежде всего. Возьми дрозда из леса да посади в клетку, разве так свистать будет, как на воле? Вон ты сейчас энтот самый струмент везешь, а как вернешься, посадит тебя батюшка в лавку и скажет: «Торгуй, Ваня». Вот твоя песенка и спета.

— Нет, Аким, теперь не посадит.

7

Припекло весеннее солнышко. Показались среди улицы грязные проталины, потянуло смрадом.

Вышел Молчун на завалинку кости погреть, размягчить жесткий кашель. Высыпали на крыльцо и ребятишки, босые, полураздетые, глазенки, будто у голодных волчат, горят.

«Скорей бы, — думает Молчун, — Волга вскрылась. Там и в луга можно податься, на подножный корм. Щавелевыми щами брюхо залить можно».

Смотрит Молчун на своего старшего, Алешку. Вроде бы пора за ремесло браться, только тощ больно, кожа да кости. На харчи бы его добрые, не то надломится, как тростинка.

Прибежали соседские ребятишки.

— Айда, Лексейка, в бабки играть!

Грустно покачал Алексей головой. Не в чем ему на улицу выйти. Суров был Молчун к своим домочадцам, а тут и он не выдержал, пожалел мальчишку. Скинул опорки, указал на них глазами. Алешке только этого и надо: нацепил на худые ноги и побежал, волоча опорки по грязи.

Нет, не в бабки побежал играть Алешка. Не к мальчишкам… Дал он ходу прямо на Успенский съезд. Давно не виделся с Иваном. У Ивана новые машины стоят. Интересно: нажимай ногой дощечку, а на верстаке зажимка вертится. Закрепил в нее кусок дерева — точи разные фигурки. Иван теперь не выходит из своего чулана. Нашел он новый способ зубья на колесе резать. Сначала «козьей ножкой» разметит, потом ножом режет. Зубья один на другой, как братья-близнецы похожи. И футляр для часов совсем по-особому сделал. Воротца для кукушки «кружевные», на углах футляра колонки точеные. Диву дается Алешка: уж очень все ладно получается. Спросил было про Москву Алешка:

— Какие там, в Москве, мастера?

— Много в Москве, Алеха, настоящих художников, а того более в Петербурге, в академических палатах. Вот бы на выучку нас с тобой туда. Знаешь, почему у нас с тобой первые часы не пошли?

— Нет.

— Про Оленя золоторогого помнишь? Так вот, мы два гвоздика ладно вбили, а на третьем поспешили. В нашем деле от начала до конца терпением надо брать. Гляди теперь, как новые часы ходить будут.

Иван легонько тронул маятник. Он плавно качнулся. «Тик-так, тик-так», — заворковал механизм.

— Пошли! — ликующе воскликнул Алешка.

Кулибин, пощипывая русую бородку, весело улыбнулся.

— Погоди, Алеха, такие ли мы с тобой еще сделаем…

Когда минутная стрелка достигла цифры двенадцать, распахнулись воротца и рябенькая кукушка прокуковала три раза.

— Как живая, — не переставал удивляться Алешка.

— Ну, до живой далеко… Когда-нибудь будут наши часы еще и музыку играть.

Часы понравились даже отцу.

— В лавку их повесь. Пусть люди смотрят.

Подумал: «Пусть языки злые прикусят».

Приходили покупатели, спрашивали, где и за какую цену купил хозяин столь редкую шкатулку. Любопытные интересовались, каким образом деревянная пичуга куковать может?

Хозяин довольно ухмылялся.

— Такую вещицу и на ярмарке не купишь. Сделал ее мой Ванька непутевый. А почему она кукует? В том есть секрет.

Может быть, совпадение, может, и на самом деле часы тому причиною, только больше людей стало заходить в лавку, оттого бойчее торговля пошла. Подобрел отец к своему чаду.

— Ты мне вот что, Ванюша, скажи: что у тебя в этой скворешне за диковина, которая куковать может?

— То, что в горне огонь раздувает, то и в часах кукует. Пустячное дело.

— Не хочешь, значит, секрет открыть…

— Погоди, тятя, музыку играть наши часы будут.

— Ты наперед сделай. Нынче вы, молодые, на язык горазды…

Сказал Петр Кулибин, а сам подумал: «Пусть мудрит».

Между тем Иван добыл где-то карманные часы. Заперся в своем чулане, обедать не докличешься. Знай собирает да разбирает их.

Однажды в лавку зашел Евстигнеевич. Лысый старик с бородой в два лемеха. Был он камердинером у губернатора Аршеневского. Говорили, что губернатор без Евстигнеевича — дитя малое.

Слово за слово разговор завязался. Сначала о священном писании, потом о ценах на базаре. Старик на часы посмотрел, подивился:

— Больших художников работа. В таком резном окладе и иконе цены бы не было. Издалека, поди, привез?

— Ванька мой смастерил.

— И внутри сам?..

— Дал бог смекалку…

— А мой велит везти неисправные часы в Москву али в Петербург. «Нет, — говорит, — в наших краях человека, способного тонкую работу произвести». Афоньку Анисимова и Ивашку Родионова вспомнить изволили. «Шарлатаны, — говорит, — у нас одни». Да в большом городе шарлатанов поди еще больше. Отдашь вещь в починку — и покажется тебе небо с овчинку. Проведут и объедут. Часы-то больших денег стоят. Дошла до меня молва о твоем сыне. Теперь сам убедился, что правильно народ молвит. И буду я просить Ванюшку твоего, чтобы поглядел он часы губернаторские.

Вздохнул Кулибин-старший. Знал он судьбу Афоньки Анисимова и Ивашки Родионова. Через губернаторские часы в солдаты угодили.

— Мудреные, чать, часы-то?

— Из дальних земель привезены. Музыку играли. Бывало, сам приложит к уху, нажмет кнопочку и слушает. На лице такая доброта, что и сказать невозможно. Кто не придет из просителей — всякого уважит. Намедни принес я ему сундучок. Ручку покрутишь — музыка из сундучка получается. Тоже редкая вещица. Слушать бы да слушать, а он осерчал. «Телега, — говорит, — и та приятнее скрипит». Большое понятие в музыке иметь изволит.

— А как Ванька мой испортит часы?

— Бог милостив. Если голова на плечах есть и желание имеется — всякое дело можно исполнить. Хоть из дальних земель часы привезены, да все одно: руками человеческими сотворены. Ты покличь сына-то, разом и порешим, — мягко закончил старик.

Отец сходил за Иваном. Тот поклонился Евстигнеевичу, выжидающе остановился в дверях.

— Вот те и в Нижнем часовой мастер объявился, — подбодрил старик. — Подойди сюда.

Бережно достал он из внутреннего кармана ливреи в тонкий платочек завернутые серебряные часы. Загорелись глаза у Ивана. Представил: какой заманчивой работы должен быть в них механизм.

— Берешься починить?

Иван не слышал слов. Взял часы. Открыл первую крышку, вторую и застыл, разглядывая крохотные колесики.

— Мастер и есть мастер, — улыбнулся старик, — ну и сынок, Петруша, у тебя…

Без особого труда поправил Иван губернаторские часы. Детали все на месте были, только ось одна сломалась. Выточил ей подобную, потом раскалил добела на угольях и в холодную воду окунул — видел, как кузнецы твердость металлу придают.

После починки губернаторских часов молодой Кулибин был всеми признан часовых дел мастером. Почетные отцы города понесли к нему в ремонт часы и музыкальные шкатулки, и заводных пастушков, и чудных собачонок. Сначала Ивана забавляли эти вещи. Разбирал, собирал. Смекал, что к чему. Некоторые платили за работу щедро — как-никак губернаторские часы чинил, другие считали каждую копейку. Было обидно, что труд мастера ценился порою ниже бурлацкого. Ивану скоро наскучили старые безделушки, сделанные «на одну колодку». Хотелось чего-то непохожего. Вот, скажем, такие часы, которые бы и время суток показывали, и число, и месяц, и движение небесных светил. Замечал молодой мастер, что в природе все имеет свои закономерности, а следовательно, все может исчисляться временем. Ходил Иван в село Павлово, где мастеровой народ живет. Посмотрел, как из меди статуэтки льют, рукоятки к ножам, подсвечники. Вырежут сначала модель из дерева, потом землей заформуют. Вынут из формы и жидким металлом заполняют пустоту, потом обрабатывают изделие. Думает: «На такой манер и детали для часов можно отливать, дело куда сподручнее пойдет».

В Павлове жили крепостные графа Шереметева. Граф считал себя просвещенным человеком и потому всех павловских кузнецов назвал слесарями, а село — слесарной фабрикой. Но от нового названия ничего в жизни мастеровых не изменилось. Разве только к одному управляющему добавили еще трех конторщиков, умевших очень ловко считать в свою пользу. Не «подмажешь» такого, обдерет он тебя как липку. Павловские мастеровые охотно взялись лить Ивану детали для часов. Но просили держать это в большой тайне: не дозволено было мужикам самим заказы принимать. На то была в селе контора.

Потом Алешка Пятериков больше в Павлово бегал. Старался в сумерки, чтобы не так приметно было. Добрые детали лили павловские мастера. Чуть-чуть почистить резцом — и ставь в часы, износа не будет.

…Лето 1753 года выдалось жарким. Вода на Волге упала. Солнце выжгло зелень на деревьях, земля потрескалась. В полях служили молебны, но дождя не было.

В городе объявился человек, рассказывающий про царевича Ивана. Будто царевич тот питает особую милость к староверам и за то принимает великие муки. Бог, видя его муки, ниспослал наказание на землю. Все выжжет солнце, и будет кругом пустыня. Выживут в той пустыне только праведники.

Кто-то пустил слух, что царевич Иван прячется в Нижнем Новгороде. Начались смуты. На базаре поймали беглого монаха, который выдавал себя за царевича. Самозванца привели в полицейскую часть и посадили в каталажку, приставив усиленный караул. Наутро монаха в каталажке не оказалось. Стражники клялись всеми святыми, что никого не выпускали и не впускали. Таинственное исчезновение монаха еще больше взволновало город. Пошла молва, что царевич Иван созывает под свое знамя радетелей старой веры. Неизвестно, чем бы все кончилось, но со стороны Балахны пришел ливень и щедро смочил землю. Страсти в мгновение ока улеглись…

…После дождя светило яркое солнце. Через Волгу огромным небесным мостом перекинулась радуга. Ивана неудержимо потянуло на улицу.

На Успенском съезде еще шумели потоки. Босоногие мальчишки лепили запруды. Вспомнил Иван, что и сам недавно вот так же строил плотины, чтобы потом ставить на них мельницы. Его, как и прежде, тянуло к воде: хотелось сделать какие-то доселе неведомые машины, чтобы приводили их в движение потоки. С каким удовольствием он сбросил бы сейчас сапоги и вместе с ребятами укрощал бурные ручьи. Кто-то из мальчишек пел про радугу:

Радуга, радуга —

Хвост от Жар-птицы,

Приходи к нам, радуга,

Водицы напиться…

Иван тоже смотрел на разноцветный мост через Волгу. «Вот такой бы, — думал он, — сделать руками человеческими». И слышит Иван, будто стучат по мосту копыта лошадей, будто идут по нему люди и летом, и зимой, и в весеннюю распутицу.

Был в Нижнем один-единственный мост через Оку, да и тот наплавной, держался на старых барках. Чтобы судам пройти, нужно было разводить его. Часто в сильный ветер от моста по всему плесу щепье собирали. От мысли построить через реку арочный мост у Ивана даже испарина выступила на лбу. Вырвал он прут из плетня, положил через ручей, дотронулся рукой посередине — прогнулся прут. Тогда он согнул его дугой и воткнул в землю. Прут стал пружинить. «А ведь, пожалуй, такой мост можно возвести». Задумался Иван: не мешало бы перебраться на ту сторону Волги, отыскать небольшую речушку и построить на ней мост в виде радуги. Вспомнил про Хурхома. С ним бы проще было это сделать. Но Хурхом ушел вниз по Волге с ватагой. Алешка совсем еще мальчишка. Где ему для моста слеги рубить, клиньями их крепить…

…Если бы не Дунятка, трудно сказать, как бы сложились сердечные дела Ивана.

— Дурень ты, Ванюша! Наталья все глаза проглядела — ждет его, а он спрягался, как чернец в келье. Сегодня вечером придет она к Коромысловой башне. Сказала ей: ты позвал.

— Вот и иди сама.

— Ой-ли, Ванечка! Вирши-то кому ты сочинял?

Поколотил бы Иван сестренку, чтобы не лезла куда не следует, да больно ласкова она к нему.

— Будешь большим художником, вспомнишь о Наталье, а ее и след простыл. Выйдет за Алешку Костромина. Как стемнеет, так и будет Наталья у Коромысло-вой башни, — шепнула в самое ухо брату Дунятка, — смотри не опоздай.

Точит Иван деталь на токарном станке. Мысли одна за другую цепляются. И в Москве он часто вспоминал Наталью, и по дороге мечтал о встрече. А приехал — робость какая-то, опаска за будущее. Для себя на починке часов не заработаешь, не то что для семьи… «Эх, Ваня, Ваня, повстречать бы тебе сейчас золоторогого Оленя!» Бросил резец, лег на сундук. «Никуда не пойду». Вспомнил, что в сундуке подарок для Натальи спрятал, из Москвы привез шелковый платок на голову…

Коромыслова башня — это одна из башен кремля. Почему ее назвали Коромысловой? Разные легенды бытовали в ту пору. Говаривали, будто в башне той была замурована девушка. Несла она на коромысле воду строителям крепости, когда повстречал ее князь. Понравилась она князю, велел он своим дружинникам привести ее в княжеский шатер. Не подчинилась она приказу княжескому, потому приказал он замуровать ее вместе с коромыслом. Есть и другая легенда. Будто при осаде кремля татарами вышла женщина из крепости за водой к Почайне. Напали на нее враги, но не могли совладать. Разила она их коромыслом направо и налево. Такого страха на врагов нагнала, что отступили они от крепости. Которая легенда была достоверной — судить трудно, только башню испокон веков звали Коромысловой.

Пошел Иван к башне. Так и есть: стоит Наталья на откосе в красном сарафане. И показалось ему, что перед ним та самая девушка, которая несла строителям крепости воду на коромысле.

Вскоре была сыграна свадьба. Наталья вошла в дом Кулибиных.

8

Как только заступила на престол Екатерина II, по лесным скитам пошли толки, что-де скоро начнутся новые гонения на радетелей старой веры. Говорили, что царица привезет на Россию немецких попов и всех насильно будут перекрещивать в новую веру. Притихли скиты, затаились. Шла молва, что царь Петр III сам крестился двумя перстами и хотел сделать староверам всякие послабления. Будто поэтому его и свергли. В скитах молились за упокой души раба божьего великомученика Петра. Ловкие богомазы уже ухищрялись изобразить лик нового святого. Таким образом, после смерти Петр III оказался почитаемым старообрядцами, к новой же правительнице в скитах относились с опаской и недоверием.

Прослышал купец Костромин, что царица неравнодушна к разным диковинным безделушкам, что покупает она в чужих странах за большие деньги картины на полотне, часы с заводными фигурками и книги в золотых переплетах. И решил Костромин потрафить царице, чтобы потом благосклонность от нее иметь. От царской благосклонности могла и корысть для его кармана выйти. «Кто знает, — думал он, — может, я и есть тот человек, который схлопочет охранную грамоту для старообрядцев, тогда имя купца Михайла Костромина будет прославлено по всей Руси, во веки веков не будет ему забвения». Думал он и о золоте, которое потечет к нему из тайной скитской казны. И видел себя Михайло Андреевич самым богатым человеком, богаче заводчиков Демидовых.

Бессонными ночами все обдумал Костромин до мельчайших подробностей. Много слухов шло по Нижнему про золотые руки Ивана Кулибина, что он смастерил часы, которым даже господа дивились. Сам губернатор изволил о нем отозваться похвально. Ходил Михайло Андреевич в лавку Кулибина. Кое-что разведал об Иване. Сто рублей оставил на оборот, великодушно заверив, что отдавать их не к сроку. Выходило, что действительно Иван может делать чудные вещицы. Случай помог Костромину поговорить и с Иваном. Все смертны на земле. Умер торговец мукой Петр Кулибин. Вот и явился Михайло Андреевич в качестве благодетеля. Пособолезновал он молодому Кулибину, не забыв о ста рублях напомнить.

— Ты не поспешай, — успокоил купец, — деньги возвращать. Я и отцу твоему в трудную минуту помогал, и тебя не обижу.

Потрепал Михайло Андреевич молодого Кулибина по плечу.

— Не кручинься. Помогу я тебе. Руки у тебя золотые. На инструмент и разные там обзаведения денег дам…

Несладко жилось в те годы Ивану. Разрывался надвое: и в лавке торговал, и в мастерской работал. Бросить бы торг мукой, но от часов было мало доходов. А семья увеличилась, дети пошли. Хоть и не очень доверял Иван Костромину, но деваться некуда. То ли принимай милость купеческую, то ли бросай любимое дело. И поведал он Михайле Андреевичу о своей задумке — сотворить такие необычайные часы, которые бы музыку играли, и время точное показывали, и внешним видом от других часов отличались.

Купец слушал его и уже думал о том, как он явится в царские палаты. Выйдет к нему навстречу сама Екатерина и спросит: «С чем пожаловал, Михайло Костромин?» Протянет он ей часы на ладони, и будут они сверкать бриллиантами, как звезды в темную ночь. «О, — скажет царица, — ты не простой купец, ты покровитель удивительных художеств, жалую тебя чем только пожелаешь».

— Вот что, — сказал Михайло Андреевич, выслушав Ивана, — вижу, бог дал тебе не только умелые руки, но и светлую голову. Не поскуплюсь ни на какие деньги: быть тому, что ты задумал. Есть у меня дом в Подновье. Харч мой, расходы на инструмент и прочее, что надо, — мое, свечи тоже мои. Год делай, два — покуда не сделаешь.

Вскружилась голова у Ивана. Вот когда он сможет повесить замок на мучной лавке. Правду, видно, говорят: свет не без добрых людей.

…В канун рождества Иван Петрович со своим учеником Алешкой Пятериковым переезжали в Подновье. Скарб был невелик: резальная машина с инструментом да кое-что из домашней утвари. Все поместилось в одни розвальни.

Наталью с детьми решил пока не брать в чужой дом, привезти по теплу.

Справный у Костромина дом в Подновье, из кондовой сосны. Одну из горниц заняли под мастерскую. Верстак под резальную машину сколотили.

Костромин был против Алешки Пятерикова.

— Взял бы в ученики покрепче кого. В этом только и есть одна душа.

— В нашем деле, Михайло Андреевич, душа важнее всего. Не на лесоповал собираемся, — отвечал Иван Петрович.

Часы пока еще были в наметках чертежей. Но и мастер и ученик настолько явно представляли их, что кажется, протяни руку — и возьми их со стола. Между тем Иван Петрович понимал, что потребуется не один год, прежде чем часы можно будет показать людям. Нужно изготовить сотни деталей. И чтобы все они расположились в футляре величиной с утиное яйцо. Кроме того, часы должны играть музыку и показывать сценки мистерии. Иван Петрович на Макарьевской ярмарке видел в балагане подобные сценки, только ангелов, жен-мироносиц и стражей гроба господнего играли люди, а в часах это все будут выполнять автоматические фигурки.

Алексей очень удивился, когда Иван Петрович извлек из короба завернутые в мягкую материю гусли.

— Это зачем?

— Будем мы с тобой, Алеха, музыкантами. Послушай, как звучат струны.

Иван Петрович развернул материю, тронул струны.

— Сядем мы с тобой, Алеха, на крылечко, будем играть и слушать.

Алексей ничего не мог понять: приехали делать часы, а тут эти гусли? Гусляры по базарам да улицам шатаются, подаяния просят.

— Придет время, мы, Алеха, часы с гуслями сотворим. К исходу каждого часа лучшие московские гусельки мелодию играть будут.

За часы не принимались долго. Кулибин вечерами, у свечи, чертил детали на кусочках бумаги, игральных картах, которые отыскались в доме Костромина. Днем занимались приготовлением инструмента. В русской печке сделали подобие горна с поддувалом. Обрабатывали детали для сверлильного станка.

Иногда наезжал Михайло Андреевич, спрашивал:

— Скоро ли на часы поглядеть можно?

— Скоро сделаем, так и смотреть не будете, — отвечал Иван Петрович. — Хотите, лучше я вам на гуслях поиграю?

— Ты чего, Ваня?

— Так ведь часы-то музыку должны играть. Струны в них должны быть, и чтоб звучали они не хуже этих гуслей.

Верит Костромин в Ивана Кулибина — упорный, аккуратный во всем. В отчет расходы до гроша заносит, хоть и надобности в том нет: не жалеет средств на свою затею Михайло Андреевич. С другой стороны, уж больно странно ведет себя: трень-брень гусельки!

Весной приехала Наталья с детьми. У Ивана Петровича с Алексеем больше стало времени для работы, отпала необходимость варить обед. Но за часы все еще не принимались.

Потом Алексей Пятериков поймет всю мудрость пословицы «Семь раз отмерь — один раз отрежь». Никогда не брался Иван Петрович за работу без тщательной подготовки.

Отступила студеная зима. Подули теплые ветры. У изгороди, за баней, нарядно расцвели вербы. Мужики ладили сохи, ребятишки гнали за околицу скотину. В дом к Кулибиным пришел Фрол. Мужик степенный, неторопливый. Кашлянул у порога и, огладив бороду, поклонился.

— Лошадок не прикажете ли огородец вспахать?

— Да, да! — обрадовалась Наталья.

Ей всегда хотелось чем-нибудь помочь мужу. Здесь, в Подновье, она собиралась завести свой огород, чтобы засолить на зиму огурцы, заквасить капусту.

— Спасибо за заботу, Фрол Евсеевич, — сказал Иван Петрович, — даст бог, без лошадок поднимем. На поле они теперь нужнее.

— Стало быть, отказываетесь, — комкая шапку, рассудил Фрол. — Напрасно меня пужаетесь. Хоть на дыбу, хоть в каторгу — слова не вымолвлю.

Когда гость ушел, Иван Петрович расхохотался.

— Фрол Евсеич зря не придет. В Подновье почему-то решили, что привез нас сюда Костромин фальшивые деньги делать. Давай, Алексей — человек божий, за часы приниматься, а то, гляди, за урядником пошлют.

Началась каторжная работа по изготовлению уникальнейших часов, равных которым нет в мире до сего дня.

9

Много на Руси веселых праздников. Один из них, когда крестьяне хмелевать в лес едут. С вечера начинают водить хороводы девушки:

Уж ты, хмель, ты, хмель,

Хмель зеленый…

Нет к тому празднику равнодушных. Холят перед ним лошадей, нашивают бубенцы на сбрую, ленты вплетают в конскую гриву, густо смазывают тележные колеса дегтем.

А утром, чуть свет, и мал и велик — все на ногах. Все принарядились. В телеги мечут свежее сено и валятся на него. Сколько шума, сколько веселья!

— Э-ге-гей! — кричат там и тут из телег.

По деревне едут не торопясь, рысцой, а как миновали околицу — пошла потеха. Вскочили мужики на ноги, лихо начали править. Лошади понеслись. А ну, кто первый!

— Выноси, матушка-кормилица!

Хмелюют всей деревней. Берут даже тех, у кого нет своих лошадей. Чем больше таких посадишь на телегу, тем больше тебе от мира уважения.

В облаке пыли, с гиком и посвистом летят подводы к лесу. Сколько в этом удали, молодечества. Забываются все горести и печали. Беда, у кого колесо рассыплется или сбруя подведет, — освищут, осмеют.

Потом девушки и молодицы первыми в лес заходят. Какая-нибудь Настюшка или Марьюшка заведет звонким голосом:

Уж ты, хмель, ты, хмель,

Хмель зеленый.

Ты порадуй нас

Буйным цветиком

Буйным цветиком,

Счастьем, радостью.

А потом подхватят все хором:

Во хмелевом во лесу,

Во дубравушке

Не топтал милой

Зелень-травушки,

Зелень-травушки

Да муравушки…

И пойдет тут песня по лесу, птиц всполошит. И любо в тот день заблудиться девушке, чтобы сыскал ее парень. То будет ее суженый.

Поехали хмелевать и Кулибины. Фома Егоров их пригласил. Много работы у Ивана Петровича в мастерской, но не мог он отказать человеку, обидеть его.

Нравится Ивану Петровичу Фома. Найдет какой-нибудь чудный корень в лесу, бежит показывать.

— Ты поглядь только, Петрович, какую благодать природа-матка сотворила, — как есть лебедушка.

На досуге ножичком подчистит, камушком подотрет — и такие славные вещицы получаются, что не налюбуешься. Был для Фомы лес полон чудес, и радовался он всему, будто дитя малое.

На опушке распряг Фома гнедка, стреножил.

— Нам с тобой, Петрович, хмель не рвать и песен не певать. На дальнюю поляну мы с тобой пойдем, покажу я тебе чудо чудное.

Ушла Наталья с молодушками. Слышит Иван ее сильный голос. Давно так не певала. И думает он: сколько скрыто в каждом человеке талантов разных! Вон и Фома: ростом не выдался, силой не похвастается, а есть в нем что-то такое, отчего располагает к себе людей.

Вырезал Фома на берестяном туеске такие узоры, что подобных и художница-зима не выведет. Вот бы перенести их на футляр часов яичной формы. Но разве повторишь неповторимое?

Все дальше и дальше уходит в лес песня. И уже слов не разобрать. Ведет Фома Ивана Петровича в заветные уголки леса.

— Вот, гляди, — говорит Фома, — о трех головах чудовище.

Змеею скручен ствол дерева, и три наплыва под зеленым шатром. Как есть три головы чудовища. В одном наплыве дупло.

— А вон русалочка сидит, — показывает Фома.

Ветерок подхватил ветви плакучей березки, будто волосы. И кажется: спряталась в ветвях красавица, а лес укрывает ее.

Фома опять свое:

— Погляди, Петрович…

И видится Кулибину — за вековым дубом золоторогий Олень. Провел рукой перед глазами — нет, показалось.

Дни в Подновье шли своим чередом. Были они похожи один на другой. В пять утра Иван первым поднимался, обливался у крыльца холодной водой, завтракал и садился за работу. На мельчайших колесах приходилось делать разметку профиля зубьев. Риски нельзя было разглядеть простым глазом. Сгодилось стекло Хурхома, которым он давал прикуривать от солнца. После разметки выпиливали зубья. Не раз предупреждал Иван Петрович своего помощника:

— Оставляй, Алеха, запас по толщине.

При сборке Кулибин собирался доводить каждый зуб в отдельности.

По записям в журнале видно, какими материалами пользовались Иван Петрович с учеником в Подновье: тонкая латунь, жженое олово, чугун, зеленая медь, серебро, сталь русская. Все это обошлось в 136 рублей 92 копейки.

Иногда Иван Петрович делал передышку, чтобы отдохнули глаза. И тогда мечтали о будущих часах.

— Вот закончим часы «яичной фигуры», — говорил Кулибин, — и начнем с тобой, Алеха, планетные — для звездочета. Чтобы был в них полный календарь на целый год. Чтобы показывали месяц, число, день недели, часы, минуты, секунды, движение небесных светил. А еще хорошо для крестьянина календарь сделать с указанием, когда какие работы производить.

— А то они не знают?

— Кто знает, а кто и нет. Да не в этом дело. Не купит крестьянин наши с тобой часы, дороги они. Часовую мануфактуру нужно строить, станки в нее наставить токарные, шлифовальные, таких, как ты, ребят обучить художествам и грамоте, чтоб умные книги могли читать.

10

Иван Шерстневский жил в Нижнем. Парень как парень, только не ходил он на гулянья, все больше около мастерового люда крутился. Потом сам сделал шкатулку с музыкой. Откроешь крышку — дзинь-дзинь-тринь. Увидел эту шкатулку Хурхом.

— Кто сделал?

— Да хоть бы и я!

— Ивану Петрову показывал?

Я Сидору Иванову показывал, он поклон тебе передавать наказывал.

— Ты зубы не скаль. Иван Петров человека из тебя может сделать.

— А я кто, по-твоему?

— Бродяга. Кто ж еще?

— Ну ты! — грозно подступал Шерстневский.

— Не грозись, пойдем лучше к мастеру Ивану Петрову. Каждый день потом сыт будешь.

Подумал Шерстневский, что поколотить рыжего всегда успеет, и пошел за ним к мастеру Ивану Петрову.

Это было еще до переезда в Подновье. Так у Кулибина оказалось два ученика. Только Алексей свой, домашний, а Иван Шерстневский придет, поглядит-поглядит, да и пропадет на полгода. Спросит Иван Петрович:

— Где был?

У того один ответ:

— На богомолье.

Догадывался Иван Петрович, на какое «богомолье» Шерстневский ходил: то о тульских мастерах речь заведет, то о кузнецах уральских. А тут прибежал в Подновье:

— Петрович! Купец Извольский чудные вещи в Нижний привез. Трубу, через которую видно, как на луне люди бегают, а через другую трубу можно у блохи глаза разглядеть. И еще он привез машину, которая молнии мечет, электрической называется. Ох и чудеса в решете.

— Людей-то на луне ты сам видел? — спросил Алешка.

— Головы большие, сзади хвосты лошадиные.

— Будет выдумывать, — остановил Иван Петрович. — Лучше скажи: откуда Извольский приборы привез?

— Из Англии будто.

На другой день Иван Петрович уехал в город.

Загрустил Алексей после отъезда учителя. За что ни возьмется — не идет работа. Многому научился он у Ивана Петровича: и точить, и пилить, и в литейном деле стал понимать. А чеканка? Хитрое это рукоделье, но и тут преуспел Алексей. Чутьем каким-то дошел до тонкостей волшебного рисунка. И в часах знал Алексей что к чему.

Иногда с учителем по соседним деревням ходили, спрашивали: где умельцы живут? Указывали на разных. Одни в кузнечном деле были мастаки, другие — в резьбе по дереву, третьи — по литейному ремеслу. Жили те люди в черных курных избах, будто в норах, а вещи делали отменные. Жаден был Алексей до разных ремесел. Пока учитель ведет беседу с хозяином, все разглядит, все разузнает. Любил Алексей сидеть с мужиками у деревенских кузниц. Такого тут наговорят о разных умельцах, что потом ночь спать не будешь. У одной кузницы завели разговор об Олене с золотыми рогами. Кузнец Федотыч, кряжистый, как луговой осокорь, с огненной бородой и детски ясными голубыми глазами, рассказал, что Олень с золотыми рогами посещал их деревню.

— Было это, кажись, на Николу зимнего, — говорил он нараспев, — я тогда мальчишкой глупым был. Отец мой в те времена первым кузнецом славился. Такую меленку-ветрячок для господ выковал, что все диву давались. Была та меленка не больше горошинки. Стоит только подуть легонько на лопасти ветрячка, запорхают они мотыльками, и музыка польется. Один гость, сказывают, большие деньги давал за отца князю, но тот не уступил. «Есть, — говорит, — у меня на продажу Федот, да не тот, а этот Федот пущай у меня живет». Думал князь, что отец ему еще работу сготовит, чтоб весь мир удивить. Сделает ветряк величиной с просяное зерно. Была у отца охота такая. Но тут посетил его Олень — золотые рога. Отец в ту пору в кузнице был. А кузня, вестимо, на отшибе. Не знаю, какой там у них разговор произошел, но только нашли мы наутро отца верстах в трех от села окоченевшим. Морозы Никольские лютые были. Сначала нам невдомек, отчего такое с отцом случилось. А опосля около кузницы отпечатки копытцев на снегу нашли, и червонцы к порожку брошены. Мать подобрала их и в крынке под печкой спрятала. Захоронили отца, домой возвратились. Мать убивается, я реву, сестричка тоже вся в слезах. И заходит к нам старик древний по прозванию Иона. На самом краю села он жил и кормился божьим именем. «Не сокрушайся, — говорит он матери, — великое чудо свершилось: посетил твоего Федота Олень с золотыми рогами. Сам я видел, как он возле кузницы копытом бил. Забрал он твоего Федота в царствие божие, как самого первого умелого мастера». На девятый день поминание отцу делалось. Сунулась мать под печку, а там в крынке заместо червонцев горсть золы. Ахнула она и к Ионе побежала. А тот и говорит ей: «Пошто ты брала-то их, дура баба. Ушел твой Федот к отцу небесному первым умельцем, а ты корысть от того хотела иметь…»

Сидит Алексей возле дома на бревнышке и разные подобные истории вспоминает. «И вправду, должно быть, есть на свете Олень с золотыми рогами, раз о нем такая молва идет». Кажется, ничего бы не пожалел, лишь бы повидать его. Но как? Является он только к самым лучшим мастерам. Эх, подучиться бы еще у Ивана Петровича.

Поглядит Алексей на дорогу. Нет, не едет учитель. И снова тоскливо на душе.

Не спеша, с достоинством подошел Фрол. С прищуром посмотрел на Алексея.

— Сидишь?

— Сижу.

— То-то. Небось нету хозяина-то, вот и сидишь.

— А хошь бы и так, — небрежно ответил Алексеи и как гусь повернул голову на длинной шее.

— В городу, что ль, Петрович-то?

Алексею хотелось сказать что-нибудь неприятное этому сытому и важному человеку в новом суконном кафтане. С детства недолюбливал он сытых и важных. Они напоминали ему городового Пантелькина, который чуть что давал зуботычины каждому, кто под руку попадется.

— Может, и в городу, — отвечал Алексей, — тебе, что за дело?

— Не ершись больно, а то, гляди, бока не намяли бы наши-то, подновские.

— За что?

— За здорово живешь. Ты вот, гляжу, все один да один. Шел бы в компанию к мому Андрюшке. Мой-то в обиду не даст. Наши никому не спустят. Заходи к нам. Гостю завсегда рады.

Думалось Алексею: неспроста зовет, выведать что-то хочет. Интересно даже стало.

— Тебя Лексейкой, кажись, зовут? — спрашивал между тем Фрол.

— Алексеем.

— Алексей — человек божий. А скажи, Лексей, что за махина у вас в дому такая?

— Это какая? — сдвинув на лоб картуз, заскреб затылок Алексей. — Та, что у печки, что ль?

— А хоть бы и та.

— Нет, у окна лучше — новенькая!

— Ты не крутись как бес в колесе. Сказывай, что вы там делаете?

Алексею явно нравилось сердить этого бородача.

— Учитель не велели сказывать, что мы делаем, — растягивая слова, наслаждался Алексей. — Вы бы у него сами спросили.

Переступил с ноги на ногу Фрол, кашлянул. Потом, немножко подумав, сплюнул и пошел прочь.

Видит Алексей и глазам своим не верит. По дороге, по-утиному переваливаясь, плывет подвода. На ней ящики высоченные, и на них Иван Петрович восседает. «Что бы это значило?» Из калитки выпорхнула Наталья, полушубок кой-как на плечах, отопки на босых ногах. Подкатила подвода к воротам. Иван Петрович спрыгнул на землю.

— Принимайте купца с товаром.

Алексей в щели заглядывает, понять не может, что хозяин из города привез.

— А ну, Алеха, открывай ворота. Рот не разевай — гостинцы принимай.

Когда тяжелые ящики под навес сгрузили, Иван Петрович усадил на крыльцо Алексея с Натальей.

— Был я у Извольского. Приехал к нему и говорю: «Дозвольте оглядеть вещицы редкой работы». Ай, думаю, была не была. «Отчего, — говорю, — с заморскими художниками не потягаться?» У Извольского Микулин в тот час был. Ну тот для потехи подзадоривает: «Ай да Ванька Кулибин, он не только гляделку, а лестницу на луну построит. И полезем мы туда золото искать». Спрашивает: «Можно на Луну залезть?» Сказал я им, что, если бы Земля не вертелась, можно бы подумать. Они смеются: «Как же это Земля вертится, когда мы всегда вверх головами ходим?» Слово за слово. Между купцов спор вышел: сделаю я гляделку наподобие заморской или нет? Вот и отдали они мне все эти махины, чтобы я по образцу и подобию копию снял. А так как мы с вами самолично решать не можем, я к Михайле Андреевичу, нашему благодетелю, подался. Сказал ему, что на время хочу часы отложить, а сделать гляделку на луну. Осерчал он… «Ты, — говорит, — меня в трубу разоришь, а потом на луну выть заставишь». Многое снес, пока разрешение получил. Опять-таки Микулин вмешался. «Дозволь, — говорит, — Михайло Андреевич, — часть расходов на себя взять». Задело тут за живое Костромина. Гордость свою выказал. «Слава богу, свой капиталец имеется, к соседям занимать не ходим». Вот и привез я вам заморские махины.

В дом вернулась радость. Через час все сидели за столом, накрытым праздничной холщовой скатертью. Даже у ребятни сверкали глазенки. Иван Петрович рассказывал о чудо-приборах. Наталья была довольна таким исходом.

Ночь напролет в мастерской горели свечи. Разбирали телескоп. Думали-гадали, из чего и как сделать подобные зеркала.

— Есть, Алеха, есть, брат, на свете настоящие мастера, — говорил Иван Петрович, — вон Ванюшка Шерстневский правильно делает, что по земле ходит. У людей всему можно научиться!

Алексей поддакивал учителю, не спуская глаз с деталей удивительной работы.

Утром, когда Наталья пришла звать за стол, застала своих «мужичков» сидящими на полу. Вокруг, на половиках, лежали детали.

— Все разобрали?

— Ломать не строить, — сиял Иван Петрович.

— Дети вы и есть дети, — покачала головой Наталья.

— А ведь и правда, Алеха, дети мы с тобой, детьми и останемся. Большие глупые дети. Бежим к колодцу обливаться.

Едва не сбили Наталью в дверях, выбежали во двор. Заскрипел журавель, подняли бадью студеной воды. Фырча и смеясь, плескались из нее.

Длинные русые волосы Кулибина слиплись и походили на птичьи перья.

— А ну, Алеха, опрокинь на меня еще одну.

Сбросил рубаху, крепко ухватился за омшелую колоду.

— Лей, святая душа!

Алексей плеснул на спину учителя. Чуть дрогнула она, порозовела.

— Уу-ух! Хороша водица. Алеха, давай еще бадейку.

Потом, гогоча, Иван Петрович растирался полотенцем с петухами — рукоделье Натальи.

— Ну, брат, теперь нам с тобой и спать не надо. Будут сделаны гляделки не хуже заморских.

Иван Петрович понимал, что не дело оставлять одну работу и заниматься другой, но велико было желание самому изготовить оптические приборы и электрическую машину. Увлеченность взяла верх над рассудком.

Оптическая часть телескопа состояла из стекол и металлических зеркал. Нарисовав их на бумаге, Иван Петрович заскреб затылок:

— Орешек-то покрепче, чем мы думаем, Алеха. Стекло одно двояковыпуклое, другое — плосковыпуклое, но самая загадка, из каких металлов зеркала делать и как полировать?

Кажется безрассудным браться за оптику телескопа, не имея ни рецептов сплава, ни нужных инструментов, на навыков по полировке и доводке стекол. Но отступать было поздно. А главное — Иван Петрович обещал Костромину до приезда царицы в Нижний закончить часы «яичной фигуры». Сутки стали совсем короткими. Чтобы «составить металл в пропорции», приходилось проводить многие опыты. А как найти нужную выпуклость или вогнутость медных форм для того, чтобы точить зеркала и стекла? Проверка фокуса линз проводилась в солнечные дни, когда под стеклом дымился кусок дерева. После многих попыток нашел Иван Петрович способ полировки зеркал, применяя жженое олово и деревянное масло.

Смекалка и упорство помогли получить линзы и зеркала, собрать телескоп, микроскоп, подзорную трубу. После этого не таким уж сложным оказалось скопировать электрическую машину.

Единственное пособие, которым пользовался Кулибин, — это статьи Крафта по оптике, которые были напечатаны в «Прибавлениях к „С.-Петербургским ведомостям“».

Костромин все настойчивее торопил Ивана Петровича с часами. Стало известно о скором приезде Екатерины в Нижний Новгород.

11

Весной 1767 года Екатерина II отправилась в поездку по «Азии» — так она окрестила Поволжье. К этому путешествию готовились больше, чем к войне с турками. Академия наук издала книгу под названием «Географическое описание реки Волги от Твери до Дмитриевска для путешествия ее императорского величества по оной реке». На волжских верфях была построена флотилия судов. В Петербурге поговаривали, что около Волги неспокойно, и потому августейшую особу сопровождала надежная охрана. Всего в свите было около двух тысяч человек.

Когда эскадра поплыла вниз, прошел слух, будто матушка-государыня идет войной на Персию. Говорили, что она надела доспехи Петра Великого и взяла себе чин фельдмаршала.

— Ох, мать честная, — переговаривались мужики, — кабы беды не нажить.

В кабаках стало многолюднее, а на дорогах — больше баловства.

Зеленая галера с вызолоченным морским богом Посейдоном блистала роскошью, без которой уже не могла жить бывшая бедная принцесса София-Федерика-Августа Ангальт-Цербстская. На судне с немецкой точностью выполнялся распорядок дня. Екатерина готовила речи к народу.

В городах ее принимали пышно. С колоколен гремел праздничный благовест, городская знать встречала хлебом-солью. В свою очередь, Екатерина щедро одаряла встречавших. «Лучше семерых наградить, чем одного наказать», — философствовала она в ту пору.

20 мая эскадра стала на рейде под стенами Нижегородского кремля. Набережная пестрела народом. Говорили, что царица повелела заготовить дюжину бочек вина и что-де в самый разгар торжества эти бочки выкатят на площадь и начнется пир горой. Другие говорили, что Екатерина решила сделать из медных монет дождь над городом, утверждали, что мешки с медяками уже втащены на кремлевскую стену и там установлено кресло для государыни. Толпа растерялась: одни стерегли места под кремлевской стеной, другие высыпали на набережную.

Едва суда бросили якоря, на всех колокольнях города грянул благовест, крепость приветствовала царицу залпами орудий. Но вскоре оказалось, что весь этот гром преждевременен. От флагманской галеры отчалила лодка и быстро понеслась к берегу. В ней был граф Владимир Орлов, который требовал прекратить пальбу и колокольный звон, поскольку матушка изволит почивать. Губернатор Аршеневский не находил себе места. Он то пытался объяснить что-то графу Орлову, то давал распоряжения купцам и духовенству, которые чинно держали на полотенцах караваи с расписными солонками, то просил податься назад толпу.

Скоро на флагманской галере подняли флаг.

— У-у-у-р-р-а-а-а! — закричал городовой Пантелькин.

К толпе подбежал, тяжело дыша, купец Микулин, схватил за руку Хурхома.

— Скорее в лодку. Матушка-государыня на берег хотят пожаловать.

С Хурхома стащили худую рубаху и натянули новую из кумача. Он и опомниться не успел, как оказался в лодке с высоким бархатным креслом. Придерживаясь за его спинку, губернатор попросил:

— Подналягте, ребятушки!

Весла нырнули в воду, и лодка оторвалась от берега.

Все в это утро Хурхому казалось забавным балаганным представлением. Люди бегали, суетились, кричали. Пантелькин пялил свои кошачьи глаза…

— Вона матушка-то, — толкнул в бок Хурхома белобрысый парень.

Хурхом повернул голову. На палубе среди разноцветных кафтанов стояла женщина в зеленом платье и капоре. Она сказала что-то соседу, похожему на пивную корчагу, и тот перегнулся в поклоне. «Корчага, а, гляди, как ловко кланяется!»

— Ребятушки, «ура» матушке-государыне! — оживился губернатор.

Гребцы закричали «ура!». Сверху спустили в лодку обшитую алым бархатом лесенку. Отстранив провожатых, Екатерина бойко сошла по ней и лишь на последней ступеньке протянула руку Аршеневскому. Губернатор помог царице сесть в кресло.

— Милостивый государь, — сказала она, — я так давно не ступала на твердую землю.

— С богом, ребятушки! — скомандовал губернатор.

Хурхом в такт с другими гребнул веслом.

Полегче, — шепнул белобрысый парень.

Хурхом косо посмотрел на него. Молчи, мол, сам с твое знаю. Царица ему не понравилась. Так барынька какая-то, ничего нет в ней особенного. И говорила совсем обыкновенно.

— Надеюсь, ваш город чистый и красивый? — спросила она у губернатора.

— Ваше величество…

Смех подкатился к горлу Хурхома. Видел он, как в городе спешно красили дома и заборы, меняли доски на тротуарах. Тех, кто выплескивал помои под свои окна, штрафовали. Тогда по ночам стали выливать под соседские окна. И сколько ни возили солдаты с Волги песок, засыпать помойки не удалось. К тому же прошел ливень и смыл краску с заборов, тротуары заплыли грязью.

С берега слышалось беспрерывное «у-у-у-ра-а-а-а!». Волга растягивала последнее «а-а-а» до стона.

Царица была довольна. Она прикладывала к глазам батистовый платочек и повторяла:

— Дети мои. Милые дети.

Когда опустили трап, лодка слегка качнулась. Екатерина протянула руку Аршеневскому и вдруг уронила свернутую трубочкой бумагу. Она ударилась о борт и упала в воду.

— Ах! — воскликнула императрица.

И это «ах!» застыло на лицах людей, которые стояли на пристани. Оцепенение длилось несколько секунд. Потом все задвигались, зашумели. Аршеневский лег на борт и пытался схватить бумагу. С пристани кто-то тянулся за бумагой зонтиком, но розовый бантик ленточки, которой была перевязана бумага, поддразнивая всех, уплывал.

Хурхому смешно было смотреть, как все беспомощно тянулись за царицыной бумажкой. Поднявшись во весь рост, он кошкой выпрыгнул из лодки. Вода приятно обожгла, подхлестнула. Когда он вынырнул, пристань неистово гудела. Хурхом подхватил трубочку с розовым бантом и поднял ее высоко над головой. Загребая воду одной рукой, подплыл к лодке и ухватился за ее борт. Аршеневский выхватил у Хурхома бумагу и с поклоном протянул Екатерине. Она легонько кивнула.

Благодарю, вы мой верный слуга. Распорядитесь дать человеку пять рублей серебром.

Хурхом отпустил борт лодки и погрузился в воду. Весеннее быстрое течение подхватило и понесло его. Ему хотелось уплыть подальше от этой толпы, от румяной царицы, от надутых, как мыльные пузыри, ее вельмож.

Вышел он на берег около землянки Якова Крапивина. Лохматый старик в драном полушубке сидел на пороге. Он был похож на выгнанного из берлоги медведя.

— Здорово, дед! — сказал Хурхом, подсаживаясь рядом на камень.

Старик неторопливо ответил:

— Скинь рубаху-то, застудишь нутро.

Хурхом шумно сбросил рубаху и, растирая широкими ладонями грудь, захохотал:

— Мне матушка-царица пять рублей серебром посулить изволила. Богатство!

— О-хо-хо, — вздохнул старик, — баловство одно крутом. Ты почто на Низ не ушел?

— Не ушел, дед, потому что Микулин со своей «Евлампией Марковной» Строганова ждал. Выгодный подряд хочет взять. Слушай, дед, хочешь, я тебе красную рубаху подарю?

— У меня на смерть своя холщовая есть. Ты лучше сказывай, давно ли Ивана Кулибина видел?

— А чего? Живет он у купца сытехонек, целехонек.

— К купцу что товар, что человек попадет — все к рукам приберет.

— Сказывает, для царицы дорогие часы заканчивает. А зачем ей дорогие? У ней у самой полным-полно золота! Ты, дед, погоди помирать. Иван-то Петрович судно самоходное еще собирался на Волге пустить. Эк мы с тобой лихо прокатимся!

…Тихо в мастерской. Плавится восковая свеча. Иван Петрович обмакнул гусиное перо в чернильницу, написал столбцом:

Воспой России к щедрому богу,

Он бо излил милость примногу,

Десницей щедрой во всей вселенной

Возвеличив тя.

Не было в мыслях у Ивана Петровича сочинять оду императрице. Костромин надоумил:

— Матушка наша, дай бог ей здоровья, любит складное словцо. Так ты, Ваня, поусердствуй. Тем паче часики музыку-то не играют.

— Налажу я их, дайте срок.

— То-то и оно, что срок. А где он? Дорого яичко к Христову дню.

Как ни старался Иван Петрович закончить часы «яичной фигуры» к приезду царицы — не получилось. Сам и музыку сочинил, и на музыкальный барабан ее нанес, который от пружины в часах вращается. И ходовой механизм будто в порядке. Разве подогнать кое-где самую малость. Но времени уже нет. Костромин решил показывать часы в таком виде. Конечно, по наружному виду они очень даже приглядные, но главная-то работа внутри. Недельку бы еще или две — наладил бы все честь по чести Иван Петрович. Теперь вот приходилось сочинять оду:

…Избрал он россам на трон царицу

И увенчал сам императрицу

Екатерину, милость едину,

Предрагим венцом.

Иван Петрович подумал и продолжал:

Тебя едину, о наша матерь!

Всем монархиню послал создатель,

Да ты царствуешь, владычествуешь

Над нами вечно.

Кулибин не мог представить, как будет читать эти стихи перед матушкой-государыней. Оторопь возьмет. И снова бежит перо по листу бумаги…

Чем дальше писал Иван Петрович, тем меньше появлялось помарок на листе. Как и любое дело, ода увлекла его…

Утром подкатил к воротам Аким на паре лошадей.

— Петрович! — застучал он кнутом в окно. — Сбирайся, Михайло Андреевич в городе дожидается.

«Вот и настал час ехать к царице». Всегда собранный, аккуратный, Иван Петрович: почему-то не мог найти нужные вещи.

Наталья зазвала Акима в дом, угостила чаем. Он, покачиваясь, точно на козлах, рассказывал новости:

— Приплыла матушка-государыня. И с ней видимо-невидимо господ. Сама-то в архиерейском доме почивать изволила. Народ ждал: бочки с вином выкатят или деньги кидать будут. До самого темна все ждали — так и разошлись, несолоно хлебавши.

Аким говорил по обыкновению неторопливо, обстоятельно, будто дом на века строил.

— Вчерась одно дело худое вышло. Только матушке-государыне на пристань ступить, обронила она грамотку, в которой, если молве верить, были всякие послабления радетелям старой веры. Один гребец возьми да и нырни за грамоткой. Хоть и солнце светило, вода холоднющая. Матушка пять рубликов пожаловать этому гребцу приказала. Ну, приказала, и ладно бы. Так ведь вспомнила за обедом, спрашивает: «Отдали гребцу обещанную награду?» Побежали искать этого рыжего. А оказалось, тот парень из беглых. В солдаты теперь ушлют. Матушка-то спросила и забыла, а парню на всю жизнь муки.

— А грамотка? — спросила Наталья.

— Расплылись, сказывают, чернила, разобрать ничего невозможно. Наш-то хозяин, Михайло Андреевич, очень кручинился.

Алексей тем временем сносил в тарантас оптические приборы и электрическую машину, которые вместе с часами должны демонстрироваться императрице.

Возле архиерейского дома долго ждали приема, Екатерина обедала, потом отдыхала, потом писала письмо Вольтеру. В письме она жаловалась на скуку вдалеке от столицы. Когда розовый конверт был отправлен с курьером, Екатерина почувствовала себя одинокой. Она позвонила и велела пригласить обещанных ей купца с затейным мастером.

Вошли граф Орлов, Костромин и Кулибин. Екатерина сидела в кресле и благосклонно улыбалась.

Иван Петрович поклонился неловко.

— Господин Аршеневский говорил мне о вас. Вы купец…

— Михайло Андреев Костромин.

— Нет ли каких притеснений торговым людям на Волге?

— Как можно, матушка-свет — надежда наша, — поспешно ответил Михайло Андреевич.

— А это и есть искусных дел мастер?

— Ваше величество, — продолжал Костромин, — Иван Кулибин, способный ко многим художествам, он складно сочиняет. Если вы изволите…

Екатерина кивнула.

«Только бы конфуза не вышло», — подумал Иван Петрович и начал: — «Воспой России к щедрому богу…»

Екатерина слушала, подперев щеку рукой.

— Похвально, — похлопала она в ладоши, когда Иван Петрович закончил. — Что вы мне хотели показать?

По сигналу Орлова внесли оптические приборы и электрическую машину.

— Вот, матушка-государыня, полюбуйтесь, какие с божьей помощью Иван Кулибин часы спроворил. Музыку должны играть, только не поспел к вашему приезду, — усердствовал Михайло Андреевич.

Царица осмотрела часы, приборы, похвалила работу.

— Граф, — обратилась она к Орлову, — определите Ивана Кулибина на службу при Академии наук. Он нам еще что-нибудь сделает.

12

В метельном феврале 1769 года по вызову графа Владимира Орлова Костромин и Кулибин явились в Петербург. Граф принял их любезно, сказал, что ее величество 1 апреля будет смотреть их художества. После чего состоится назначение Ивана Петровича в мастерские академии.

Кулибин ехал с надеждой сразу получить место. Не терпелось скорее увидеть станки механических палат, станки, которые делал своими руками еще Андрей Константинович Нартов. Наслышан был Иван Петрович об этом человеке: личный токарь Петра Первого! Человек этот мог на токарных станках такие «розы» вытачивать, что царь весь мир ими удивлял. Рассказывали, будто Петр послал своего токаря в Англию уму-разуму поучиться. Поехал за море Нартов, искал, искал мастера настоящего, да так и не нашел. Потом описал Петру, что английские токарные мастера ничем не лучше русских.

Еще в Москве, у часовщика Лобкова, узнал Иван Петрович, что есть такие станки, на которых резец держать рукой не нужно, а ставится оный в механическую держалку-суппорт и двигается по зубчатке. Изобрел такое Нартов.

Кроме того, в мастерских делал заказы великий русский ученый Михайло Васильевич Ломоносов, и мастера, должно быть, помнили его. А к Ломоносову Иван Петрович относился с особым благоговением. И будь в живых Михайло Васильевич, поклонился бы ему до земли.

Костромин времени даром не терял: спозаранку отправился на биржу, чтобы повстречаться со столичным купечеством, повидать радетелей старой веры, заключить выгодные сделки.

Достал Иван Петрович из сундучка часы яичной формы. Лишний раз оглядеть нужно, чтобы конфуза перед царицей не оказалось. Два года отлаживал их Иван Петрович. Некоторые детали сменил. Теперь часы и время определяли, и мелодии исполняли, и фигурки в чертоге двигались, сцены мистерии показывали. Порой самому Ивану Петровичу дивно: своими ли руками сделано?

Накануне отъезда Костромин перед нижегородскими купцами Извольским и Осокиным часами похвалялся. У тех глаза разгорелись.

— Сколь хочешь возьми, только продай часы!

Костромин бороду оглаживал:

— Матушке-царице обещаны. Слово наше верным будет. Не из корысти мы с Ванюшкой их мастерили, благодетельницу нашу хотели порадовать. Таких часов и в заморских землях, поди, нет.

«Уж не Олень ли золоторогий помог мне сотворить такие?» — думал Иван Петрович. Вспоминались часы, которые на Успенском съезде делал: одни — из дерева, трое — из меди. Теперь они детскими игрушками казались. В мечтах были другие часы — для звездочетов: чтобы показывали весь годовой календарь до секунды, фазы луны, восход и заход солнца. До мельчайшей подробности были продуманы эти планетные карманные часы, много удивительнее часов «яичной фигуры».

— Подковать Оленя на все три гвоздя надо, — проговорил Иван Петрович.

— И-и-и, батюшка, какая надобность оленя ковать! — оторвалась от рукоделия вдова чиновника Бородулина, у которой нижегородцы встали на постой. — Что-то я не слыхивала про подкованных оленей…

— Сказка есть такая, Дарья Семеновна, про Оленя золоторогого, которого мастер должен ладно подковать.

— В сказках мало ль чего наплетут, — отмахнулась Бородулина, — про ковер-самолет, скатерть-самобранку…

— В каждой сказке есть свой смысл… Не так ли, Дарья Семеновна? Летают птицы, отчего бы и человеку не полететь…

— Христос с тобой, — перекрестилась хозяйка, — разве человек в небо подняться может?

— Дарья Семеновна, давно ли ваши часы время не показывают? — кивнул Иван Петрович на простенок.

— Ой, одна морока с этими часами. Сам еще покупал. Большие деньги плачены. Где теперь мастера брать?

— А что, можно и взглянуть на досуге.

Дарья Семеновна с недоверием посмотрела на постояльца.

— Петрухе Кесареву присоветовали снести. В инструментальной палате он, при академии.

— Отчего же вы не снесли Кесареву?

— И-и-и, занятый он. Гляделки делает. На небо смотреть. Куда какие дотошные ныне ученые-то. Сказывали, по Неве в город целую гору привезут в 150 тысяч пудов. Царица-матушка Петра Великого почитает. На этой глыбище будет он на коне сидеть посреди города.

Прикинул Иван Петрович: как на судно грузить, как глыбищу в 150 тысяч пудов по городу везти?

— Головастый, говорят, есть ученый, Котельниковым прозывается, ему и поручено скалу в город везти, — точно угадав мысли, ответила Бородулина.

Когда вернулся Костромин, увидел на столе разобранные до винтика настенные часы. Дарья Семеновна испуганно смотрела на мастера, беззвучно шевеля губами.

— Мало, Иван, в Нижнем часов перепортил, за петербургские принялся? — У Михайлы Андреевича, должно быть, поход увенчался успехом, он шутил: — Прежде-то, Семеновна, ходили часы?

— Да как же им не ходить! Большие деньги плачены.

— Теперь взамен часов Иван вам петуха купит. Пущай кукарекает, время докладывает. Он богатый скоро будет. Матушка-царица его на работу в академию пригласила. Важный будет! Да не пужайся, хозяйка, такие часы он как орешки щелкает. Давай лучше самовар па стол.

Иван Петрович собрал часы как надо. На стенку повесил. Толкнул маятник. И пошли они, затикали… Растаяла Бородулина:

— И-и-и ты, батюшка Иван Петрович, к самому Кесареву ступай. Он тебя к делу определит.

«Может, и впрямь к Кесареву сходить? Пока суд да дело — присмотреться к механическим палатам».

На следующий день Иван Петрович дошел в Академические мастерские. Погода была ветреная. Вдоль Невы, посвистывая на глыбах льда, неслась снежная пыль. Иван Петрович еще не видел город по-настоящему. Да и не наглядишься много, когда холодный ветер до костей пробирает. В Нижнем и роднее и теплее…

Петр Дмитриевич Кесарев был молод и нечванлив. Встретил нижегородца как старого знакомого:

— Наслышан о вас. Как же, как же! И о часах знаю.

При обходе палат заметил Иван Петрович: исподлобья смотрят на него люди, с недоверием. Чего, мол, праздно шатается и кто такой? Уйти бы ему, но глаз не оторвать от станков. Вот токарные с жестким креплением резца, вот копировальные — металлический палец ходит по копиру и передает все узоры на металл. Кажется, просто, а сколько ума вложено!

Зачастил Кулибин в Академические мастерские. Дня не пройдет, чтобы не завернул к новому дружку — Кесареву. Попривыкли к гостю и работные люди, только длиннополый кафтан и борода вызывали насмешки.

— В старую веру, что ль, склонять нас приехал?

На выручку приходил Кесарев:

— Будет вам лясы точить! По делам, а не по одежде о человеке судить надо.

— Так пусть он дело-то и покажет.

— Дайте срок! Человек металлические зеркала для телескопа вручную шлифовал. В медной форме с песочком. Потом доводил их жженым оловом до высокой чистоты. Вы спросите, сколько от такой работы Иван Петрович мозолей себе набил?

— Обошелся, — улыбался Иван Петрович.

— А часы с музыкой?! — продолжал Кесарев.

— Так мы разве чего? Может, и вправду художник отменный, только показать бы работу-то.

С каким удовольствием Иван Петрович сбросил бы кафтан, засучил рукава рубахи и принялся за дело, но академические порядки требовали: сначала принять присягу. С завистью смотрел мастер на удивительной работы компасы, астролябии, нивелиры, инструмент для черчения.

Петербургская академия в то время пользовалась всемирной известностью. Здесь снаряжались экспедиции в глубь России и морские плавания. При академии была своя типография, которая издавала труды Ломоносова, Эйлера, Крашенинникова, Гмелина, Эпинуса.

Первого апреля Екатерина приняла своих «старых знакомых» в Зимнем дворце. Поднимаясь по мраморной лестнице, Иван Петрович подумал: «Эти бы деньги, что пошли на убранство дворца, да пустить на постройку машин, на обучение людей грамоте и ремеслам».

Иван Петрович написал новую оду — о приезде Екатерины в Нижний. Костромину она понравилась.

— Златоуст ты, Ваня. Складное слово государыне сказать — все одно, что товар выгодно продать.

— Какая там выгода… — отмахивался Иван Петрович.

— Молод ты еще. Часы твои или гляделки матушка где хочешь купить может. Из-под земли ей достанут. А вот похвальный стих попробуй найди… Ей лучшего и не надо.

Не по душе Кулибину такой разговор. Не сочинитель он. Да и выгоды не ищет. Часами он мог простаивать у станков, которые были изготовлены Нартовым. Вот где настоящее художество. Каждая деталь к месту да так чисто сделана, что глаз не оторвешь. И еще была одна особенность у станков: украшены они резьбой по дереву и по металлу. Такой станок хоть в терем, хоть во дворец ставь. Эти художества были близки и понятны Ивану Петровичу.

Оду Екатерине пришлось читать. Костромин с самого приезда предупредил графа Орлова, что у них стихи во хвалу императрицы имеются.

Екатерина слушала оду, слегка кивая головой. Как и в первый раз, похвалила сочинителя. Спросила у Михайла Андреевича о делах торговых.

Потом показывали художества. Костромин сам подал императрице часы «яичной фигуры».

— Я совсем не умею с ними обращаться, — сказала Екатерина.

Орлов легонько подтолкнул Кулибина. Иван Петрович волновался. Нужно было подвинуть стрелки, чтобы в часах началась мистерия и зазвучала музыка. Пальцы не слушались. Екатерина сказала:

— В прошлый раз часы не были совсем готовы. Теперь можно их окончательно показывать?

— Да, ваше величество, часы в полной исправности, — во рту у Ивана Петровича пересохло, говорилось трудно.

Наконец стрелки подвинуты. Минутная приближена к двенадцати. Кулибин положил часы на ладонь Екатерины. И вот створные дверцы на часах распахнулись. И открылся дивный зал, в котором подобие гроба господнего и два стража стоят около него с копьями. Через полминуты появляется ангел, и тут от гроба отваливается камень, стражи падают ниц. Еще через полминуты являются две жены-мироносицы, и с их появлением вызванивается стих.

И сценка и музыка повторяются каждый час!

Екатерина смотрела на мистерию с восхищением.

— Я довольна вами, господин Кулиби…

— Кулибин, — подсказал Орлов.

— Разумеется, — повела бровями Екатерина. — Ку-ли-бин. Распорядитесь, граф, эти часы и приборы поставить в Кунсткамеру. А за усердие наградите преданных мне людей.

Михайло Андреевич упал на колени.

— Матушка-благодетельница, детям, внукам закажем…

Иван Петрович тоже опустился на колени, склонил голову в поклоне.

Принесли на подносе два равных мешочка с деньгами и кружку с золотым барельефом Екатерины.

Один мешочек оказался в руках Кулибина, второй и кружку подарили Костромину.

— Ну все, Ванюша, заживем мы теперь с тобой, — говорил Михайло Андреевич, когда вышли из дворца. — Вон как щедро матушка нам по тысяче отвалила. С такого на лучшем рысаке можно к дому-то подкатить. Покатим, а? Ты гляди, чтобы деньги-то не вырвали. Здесь воров — пропасть. Спрячь под кафтан, к душе поближе.

— Возьмите их, Михайло Андреевич, потом посчитаемся, сколько я вам должен.

— Да ты что? — опешил Костромин. — Нешто я свое не взял? Не дури, Ваня, на что сам жить будешь?

Но Иван Петрович был уже далеко. Ветер полоскал его длиннополый кафтан, такой отличный от петербургской моды.

Михайло Андреевич пожал плечами, сунул за пазуху деньги и, придерживая их рукой, пошел к Адмиралтейству. Там он нанял дешевого извозчика и поехал к Бородулиной. «Скромнее-то оно лучше, — размышлял Костромин, — людей на грех не наведешь». Он был доволен собой, хотя и ничего не сделал для своих единоверцев…

Иван Петрович шел без цели и, как оказался на Семеновском плацу, не помнил. А там бьют барабаны. Строй солдат обступила толпа.

— Что происходит? — спросил Иван Петрович у бородатого мужика в армяке.

— Солдатика учат, — отозвался мужик. — Убег. Дезертир, стало быть. Теперь далече не убежит. Секут как Сидорову козу.

— Почему убежал-то?

Мужик с любопытством посмотрел на Ивана Петровича.

— А ты бы остался? Эвон какой с ангельским терпением нашелся!

— Так засекут…

— Лучше разом конец, чем всю жизнь мучиться.

— Да, да… — рассеянно сказал Иван Петрович, удаляясь от толпы.

Какое-то время еще стучали барабаны. Потом смолкли. Мимо потянулись люди. Кто-то тронул Ивана Петровича за рукав:

— Возьми, заезжий, ножичек, задешево отдам.

На ладони оборванца лежал перочинный ножик. Иван Петрович сразу признал его: это был тот самый, что подарил он когда-то Семену из Усад.

— Где взял? — ухватил Иван Петрович парня за лохмотья.

Оборванец испуганно захлопал глазами.

— Не украл, вот те крест… На нем, гляди, от зубов отметины. Заместо удилов держал он его, вот и не кричал.

— Засекли?

— Богу душу отдал. Когда солдатика на телегу бросили, выпал ножик-то.

— Да ведь это же Семена убили?!

Иван Петрович побежал на то место, где недавно сыпалась барабанная дробь. На пустынной площади ветер гонял пучок сена, будто заметал следы преступления.

13

В Академических мастерских Иван Петрович сошелся со многими мастеровыми. Нравился ему рассудительный Игнат Петров. Говорили, что взял его в мастерские Ми-хайло Ломоносов. Приходил Игнат на работу раньше других, вставал за станок и упрямо шлифовал линзы.

— Чистые стекла у вас получаются, — сказал как-то Иван Петрович.

Игнат пожал плечами: какие, мол, есть.

— Приходит сюда господин Эйлер?

— По его указанию работаем. Ахроматические телескопы и микроскопы. Прежде таких в помине не было.

Станок у Игната прост, походит на гончарный круг. Иван Петрович смекал, что если увеличить скорость вращения и повысить давление на форму, то и лучше и быстрее можно получать линзы. Опыт у него тут был.

— Строго спрашивает Эйлер-то?

— А что спрашивать? Как умеем, так и делаем. Вон Иван Иванович Беляев от отца здесь дело принял. А отец его еще при царе Петре работал. Набили руку. К нам, что ль, мил человек, в оптическую палату тебя определят? Кесарев сказывал, будто ты телескопы не хуже аглицких изготовлял.

— Всего один. Купец в Нижний к нам привез микроскоп да телескоп, а еще электрическую машину. Вот я и попробовал подобные им сделать.

— Ну и как?

— В Кунсткамеру велено поставить.

— И зеркала сам отливал? — спросил Игнат.

— Сам. Для чистоты полировки жженое олово на деревянном масле применял.

— Наши академики чего только не выдумывали, особенно Крафт, а флинт и кронглас не получаются. Сын-то старого Эйлера, Альбрехт, из Лондона такие стекла выписывает. Был бы жив Михайло Васильевич!

— Добрую память оставил?

— А то как же. Когда фабрику в Усть-Рудицах зачинал, бывало, сам везде первым. Скинет камзол, рукавицы сбросит — и пойдет глину да каменья в корзины бросать. Это когда на Рудицах плотину ладили. В тридцать сажен матушку вымахали. Опосля на ней водяную мельницу поставили — и тоже все сам. В первых академиках ходил, а работал с мужиком рядом, не гнушался. Бывало, сядем на отдых… «Эх, — говорит, — братцы, жаль, жизнь коротка: понастроить бы фабрик по всей России».

Это чтобы разным немцам раз и навсегда по носу дать. «В нашей, — говорил, — земле богатства на всех нас с избытком, только бери да пользу имей». В Усть-Рудицах Михайло Васильевич большое стекольное дело завел. Всех цветов стекла получал. Простых людей умел, тоже сказать, привечать. Те, кто с понятием к ремеслу. Мотря Васильев был, Ефимка Мельников — эти больше по художественной части, а Петрушка Дружинин — по граненому стеклу первейший мастер. Такие украшения мог делать — самой царице надевать в пору. Только наше-то мастерство промеж господ баловством считается, немецкому, вишь, с давних пор поклоняются. Деньги большие платят — только подай им заморское. Умные-то немцы сами глядят, как бы им русской работы что раздобыть. Эйлера-то нашего знаешь? Пришел к нашим мастерам и говорит: «Сделайте для моей Гретхен алый стеклярус, чтобы в нем она самой красивой была». Ну, наши ребята, понятное дело, постарались. А он, когда взял в руки художество, прижал к самому сердцу и говорит: «Спасибо, люди хорошие, то будет дочери моей свадебный подарок от великих мастеров русских и ученого великого Михайлы Васильевича Ломоносова». А Михайло Васильевич уже покойным был. Если бы не он, быть бы мне и по сей день в крепостных. Хотел он на фабрике барометры да термометры в большом количестве ладить. Вот и взял меня в обучение. Приглянулся я ему, видать. И то правду скажу, в роду нашем издавна художеством занимались, только по камню больше.

По сердцу приходились Ивану Петровичу такие люди, но как доказать им, что он тоже художник? Царица хотя и наградила его щедро, но граф Владимир Орлов не спешил брать его в мастерские. Давно уехал купец Костромин, давно сломало лед на Неве и унесло его в залив, давно навели мост на барках, соединив Васильевский остров с Адмиралтейской стороной, а Иван Петрович все еще находился в неопределенном положении. Он теперь знал всех людей в механических палатах, изучил заказы, видел, каких станков недостает. Приходя на квартиру, он чертил эти станки на бумаге, продумывал до детали. Два звучных слова крутились в голове — флинт и кронглас. Иван Петрович даже пытался подобрать к этим иностранным словам русские рифмы «флинт — винт», «кронглас — возглас». Да, на свете прожито уже 34 года, возраст немалый. А что сделано? Единственное, чем мог гордиться мастер, — это часами «яичной фигуры».

Только к концу лета 4769 года Кулибин был допущен к экзаменам. Ему предложили у всех на глазах изготовить электрическую машину. В то время в Академических мастерских научились делать шаровые и дисковые электрические машины. Шаровые состояли из стеклянного шара и амальгамированной кожаной подушки. При вращении шара и трении его о подушку получалось статическое электричество. В дисковых электрических машинах шар заменял стеклянный диск. Изготовить такие машины Ивану Петровичу не составляло большого труда. Со свойственной ему аккуратностью он сделал шаровую электрическую машину. Академическая комиссия дала заключение: «Для лучшего успеха находящихся в Волновом доме от Академии наук зависящих художеств и мастерств принять в академическую службу на приложенных при сем кондициях нижегородского посадского Ивана Кулибина, который искусства своего показал уже опыты, и привести его к присяге».

Перед тем как появиться этому документу в журнале, Иван Петрович подал на имя директора графа Орлова прошение, в котором брал на себя обязательство изготовления телескопов с металлическими зеркалами длиною от двух до пяти футов. Сверх того он «имеет желание испытать себя к сделанию телескопа длиною в 12 футов». Кулибин обещал изготовлять микроскопы и другие приборы, наблюдать и ремонтировать все часы академии, обучать «художников из той инструментальной палаты или из других мест». Иван Петрович просил лишь об одной для себя льготе: «Ходить в инструментальную палату каждого дня поутру и быть до полудни, а после полудни для сыскивания выдумкой вновь художественных дел, как для академии, так и для моих собственных надобностей, дать мне свободу до вечера каждого дня». То есть Иван Петрович просил время для творческой работы. В кондиции было учтено это требование, однако это была только формальность. На самом деле Иван Петрович так загружался работой, что, не будь у него большой собранности, едва ли бы мы смогли назвать Кулибина пионером многих открытий. Чтобы понять, на каких условиях принимался Иван Петрович в академию, мы приведем полностью документ:

«Кондиции, на которых нижегородский посадский Иван Кулибин вступает в академическую службу, а именно:

Будучи ему при Академии,

1-е, иметь главное смотрение над инструментальною, слесарною, токарною, столярною и над той палатою, где делаются оптические инструменты, термометры и барометры, чтобы все работы с успехом и порядочно производимы были, оставя непосредственное смотрение над инструментальной палатой елеву Кесареву.

2-е, делать нескрытое показание академическим художникам во всем том, в чем он сам искусен.

3-е, чистить и починивать астрономические и другие при Академии находящиеся часы, телескопы, зрительные трубы и другие, особливо физические инструменты, от Комиссии к нему присылаемые, а мелочные дела, кои до принятия оного Кулибина исправляемы были находящимися при Академии художниками, те и ныне они же исправлять должны.

4-е, для отправления препоручаемых ему дел от Академии должен он быть в механической лаборатории до полудни, а послеполуденное время оставляется на его собственное расположение, однако с тем, чтоб временем и после полудни приходил в препорученные ему палаты для надзирания, все ли художники и мастеровые должность свою и порядочно ли отправляют. В работах, которые он, Кулибин, для Академии исправлять будет, в помощь употреблять ему академических служителей, а при работах, кои он для себя будет делать, дозволяется ему употреблять вольных. В бытность его при Академии определяется ему жалованье 350 рублей в год, начиная с 1-го января 1770 года, и для удобнейшего отправления должности своей отвесть ему при механической лаборатории квартиру. Сверх сего, ежели из определенных к нему для обучения мальчиков доведет он одного или некоторых до такой в художестве своем степени, что они сами без помощи и показания мастера в состоянии будут сделать какой-нибудь большой инструмент, как, например, телескоп или большую астрономическую трубу от 15-ти до 20-ти футов непосредственной доброты, тех, что по свидетельству Академии оный в дело употреблять можно будет, то за каждого мальчика Академия обещает ему в награждение сто рублев, а ежели кто из приданных ему для обучения сделает инструмент, добротою равный тем, каковы он сам делает, тогда Академия обещает ему большее награждение, глядя по инструменту, который сделан будет. Впрочем, волен он, Кулибин, оставить службу при Академии, когда заблагорассудит».

Этот документ Кулибин скрепил следующей подписью:

«Предписанные мне в сих кондициях должности со всяким моим усердием и ревностию и как того присяга моя требует исполнять обязуюсь и буду. Января 2 дня 1770 года. Нижегородский купец Иван Кулибин».

В тот же день механик был приведен к присяге. Начался новый период в его жизни.

Ночь Иван Петрович спал плохо. Думалось о работе в — мастерских, о карманных планетных часах, о машине с вечным движением. Какая это будет машина? Сколько потребуется зубчатых колес, чтобы передавать незатухающее движение? Будет такая машина — запрягай ее в телегу. Она может приводить в действие станки, двигать водоходы. В часах механизм толкает пружина. Маятник в часах без пружины или противовеса останавливается. Противовес — это груз, заставляющий вращаться зубчатое колесо механизма. Замкнуть вращение зубчатых колес, пустить движение по кругу…

Заснул Иван Петрович под утро. Видит: из лесной чащи выбегает Олень с ветвистыми рогами. Сам статный, головка гордая. Остановился неподалеку, копытцем стук-стук.

— Пришел я к тебе, Иван-мастер, хоть ты и сделал пока только одни знаменитые часы, но таких ни один художник на всей земле пока не сделал. Большой тонкости работа. И за это оставил бы я тебе золотые рога, но настоящему мастеру не нужно золото. Мастеру нужна долгая жизнь, чтобы успеть показать все свои художества и научить других. Ты слышишь, Иван-мастер?

— Слышу, слышу, — спешит заверить Иван Петрович.

И вдруг исчезает Олень, а вместо него Ванюшка Шерстневский верхом на помеле. Сидит, шапкой машет, кричит что-то. Оторвался от земли и пошел кружить, а сам хохочет, голову запрокинул. «Леший этакий!»

Только глаза открыл Иван Петрович — наяву Шерстневский:

— Едва нашел тебя, учитель. Спрашиваю по улице: «Где великий мастер проживает, которого сама царица из Нижнего велела привезти?» — «Не знаем», — говорят. «Как так не знаете? Ивана Петровича Кулибина не знаете? Погодите, он вам такого понатворит». У сторожа в академии только и узнал, где старообрядец в длинно-полом кафтане проживает.

— А ты, Ванька, настоящий бес. И во сне я тебя на помеле видел.

— Эх, если бы, Петрович, ведьма какая помело мне свое на время уступила — весь свет бы облетал. До тех пор бери меня, Петрович, к себе в мастерские, верой-правдой служить буду.

Третьего января Иван Петрович вошел в мастерские начальством. И мастера и ученики встречали его поклонами. Может, кто и не хотел, чтобы мастерскими управлял заезжий, но внешне не выдавал себя. К тому же предшественником Кулибина был Рафаил Пачекко. Человек совершенно чужой и бестолковый. При нем механическими палатами руководил главным образом мастер Чижов. Чижову за малое жалованье суетня надоела, и он с большим удовольствием вручил Кулибину журнал с записью изготовляемых и ремонтируемых приборов и инструмента. В журнале оказались десятки наименований: часы солнечные с компасом, микроскоп нового манера, полуторафутовые грегорианские телескопы, шестидюймовый микроскоп, весы точные, глобус из красной меди…

В обед, когда Иван Петрович писал академическому начальству о том, что из заказанного уже сделано и что будет изготовлено в ближайшие дни, подошел Игнат:

— Извиняй, Петрович, хочу тебе сказать кое-что. Здесь у нас ухо востро надо держать. Обжулили тебя по неопытности. Они тебе 350 рубликов в год пожаловали, а работу за троих навалили, в то время, как Рафаилка ежегодно 500 рубликов получал — при дармовой квартире, отоплении и освещении. Да еще академия для него человека содержала в услужении. Вот и прикинь, Петрович, во что обходился академии этот Пачекко? А тебе еще за часами смотреть. Мастер Томус эту работу за сто пятьдесят рубликов справлял. Ну и главная твоя работа за мастера Чижова! Так что крепко тебя нагрели, Петрович. Квартиру дали, а о дровах даже не заикнулись. Хотя матушка-зима вон как берет до нутра.

Понимал Иван Петрович, что обвели его вокруг пальца. Костромин бы сказал: «Как отец твой простофилей был, так и ты у него растяпа». Надо было привозить семью из Нижнего, обосноваться хозяйством. Вспомнил Иван Петрович сон с золоторогим Оленем: «Настоящему мастеру не нужно золото…» Всюду — и на базаре и в лавках — такие ужасные цены. Город строится. Людей нагнали полным-полно. Невмоготу окрестным крестьянам всех прокормить. Вот и растут на все цены. А жалованье в два раза ниже положили. Между тем работы было столько, что успевай поворачивайся. И скоро Иван Петрович понял: определенное ему после полудня время останется только на бумаге. То и дело приходили в мастерские ученые, требовали ускорить изготовление или ремонт приборов. Постоянно снаряжались экспедиции, для которых спешно делали инструмент. Военное ведомство требовало оснащать корабли приборами. Кроме этого, академическое начальство хотело иметь от мастерских доход. Поэтому приходилось изготавливать термометры, барометры, зрительные трубы для продажи. Академик Фус, выпучив глаза, спрашивал:

— Почему все только и занимаются телескопами, будто науку интересуют одни звезды? А в микроскопах тысячи недостатков.

Вместе с Леонардом Эйлером Фус разработал ахроматический объектив для микроскопа и теперь хотел, чтобы все занимались этим объективом.

Иван Петрович записывал заказы в журнал, старался как можно точнее определять сроки исполнения. Но вдруг оказывалось, что отсутствовали необходимые материалы. Приходилось с поклоном ехать на заводы, а потом завершать работу при свечах.

Кулибин оборудовал для себя в инструментальной мастерской верстак. Конструкция его была необычной. В нужный момент площадь его увеличивалась в два раза, столешня могла быть установлена под углом. К верстаку крепилась доска для чертежных работ. В ящиках имелись ячейки для инструмента.

— Мудрый волгарь к нам пожаловал, — замечали мастеровые.

Первой самостоятельной работой Кулибина после принятия его в мастерские был двухфутовый телескоп. Прибор не очень сложный. Но Кесарев предупредил: принимать будет профессор астрономии Степан Яковлевич Румовский, а этот у кого хочешь найдет недостатки. Иван Петрович вложил в телескоп все свое умение. И когда Румовский осматривал изделие, то только гмыкал себе под нос. Потом спросил:

— Так вы и есть Иван Петрович Кулибин?

— Я.

— Очень рад, очень рад. У меня нет замечаний по вашей работе. Разрешите пожать вашу руку.

А спустя несколько дней в мастерские вошел старик в малиновом камзоле поверх белоснежной рубахи. За локоть его поддерживал человек помоложе, имеющий со стариком большое сходство.

— Кесарев, где Кесарев Петр Дмитриевич? — воскликнул старик.

— Леонард Эйлер, — шепнул Кулибину Игнат.

— Да, Эйлер, — подхватил ученый. — Старик Эйлер пожаловал сюда, чтобы производить знакомство с очень хорошим мастером Иваном Петровичем Кулибиным. Мне говорили о нем Фус и Румовский. Я посылаю сына в Кунсткамеру посмотреть часы, каких нет на всей земле. Кесарев, укажите на Ивана Петровича. Я хочу предложить ему свою дружбу.

— Вот извольте, — отрекомендовал Кесарев, — Иван Петрович Кулибин.

Ученый поймал руку Кулибина:

— Прошу верить моему сердцу. Я имею большую честь с вами знакомиться. Я всегда говорил: в России много хороших мастеров. Иван Петрович, в любой час дня и ночи старик Эйлер к вашим услугам. Милости прошу.

— Спасибо! — в волнении проговорил Иван Петрович.

— Он слеп?! — удивился Кулибин, когда Эйлер вместе с провожатым вышли.

— Он видит дальше нас, хоть и лишился зрения, — ответил Кесарев.

…Петербургские белые ночи. Особенно они хороши, когда над горизонтом плывут легкие, причудливой формы облака. Закат и восход подсвечивают их нежными красками. Одно облако напоминает ягненка, другое быстрого оленя, вот-вот, кажется, перескочит олень через линию горизонта и умчится в далекие края. «Опять олень», — удивляется Иван Петрович.

Нева замерла, притаилась, ждет, когда взойдет солнце, от которого вспыхнут купола церквей. Разбудит солнце ватаги крючников, заскользят по глади лодки, начнут браниться рабочие, наводящие Исаакиевский мост. Голоса их сольются с цоканьем копыт, скрипом телег, со стуком каменотесов и выкриками торговок. Когда-то Нева не знала этого городского шума. Видится Ивану Петровичу высокая фигура Петра. Шляпа-треуголка, высокие ботфорты. Встал он на стрелке, где Большая Нева от Малой отделяется, и вскинул руку, но не учел царь, что река будущему городу будет помехой. Будто ножом перережет она северную столицу. Быть может, тогда уже видел царь мосты, которые вцепятся в берега и соединят город. Вспомнил Иван Петрович арку радуги, переброшенную через Волгу. Вот и здесь быть бы такой арке, но не семицветной воздушной, а из камня, дерева или металла, чтоб на века стояла. Иван Петрович видел, как осенью разбирали рабочие наплавной мост, тянули барки в затон, чтобы весной снова ставить суда поперек быстрой реки, стелить настил. Кипит на стрежне вода, рвет канаты в руку толщиной. На мелких реках сваи можно забить, а на Неве не подступишься — глубина на три сажени и быстрина. Особенно худо столице без моста в распутье, когда чернеют закраины. Бросают через них люди жерди, идут с опаской. Сколько раз слышал Иван Петрович крики сорвавшихся в воду. Не всякого спасали, проглатывала черная пучина. «И почему, — думает Кулибин, — в академии столько людей ученых, а моста через реку настоящего нет?»

Не спалось Ивану Петровичу в белые ночи. Выйдет на берег, присядет на камень и думает. Конечно, приборы нужны академии, но и без мостов нельзя. Мало-помалу рождался в голове проект арочного моста. Обдумывал все до мелочи. «Эх, если бы поуже была Нева, а то добрых сто сорок сажен. Пологую арку делать — не выдержит, рухнет мост, круто поднять — на мост не взобраться». Снова и снова, воткнув двумя концами в землю прут, пробовал Иван Петрович его упругость. Нашел, что сила тяжести главным образом приходится на концы прута. У моста должны быть крепкие быки, на которые встанет арка… Свои предположения проверял Иван Петрович на веревочной модели.

И вот один за другим возникают рисунки на бумаге. Осмелился, пошел к Эйлеру.

Ученый со своей многочисленной семьей жил в небольшом сером доме. Дверь открыла женщина в чепчике:

— О ком доложить прикажете?

Едва Кулибин себя назвал, как из глубины комнат послышался знакомый торопливый голос:

— Лизхен, впустите, это Иван Петрович!

Кулибин не успел опомниться, как ученый обнял его и приложился гладко выбритой щекой к его лицу.

— Чем могу вам служить, милостивый государь?

Эйлер был в халате, по-домашнему простой и доступный.

Прошли в кабинет с массивными книжными шкафами у всех стен. Ученый, не выпуская руки Кулибина, усадил гостя в кресло. Сам сел напротив:

— Сегодня вспоминал о вас, Иван Петрович. Вы работаете над стеклами ахроматического микроскопа. Что дал вам этот опыт?

Иван Петрович мог бы рассказать о рецептах варки стекла, найденных им, но не хотел раньше времени сообщать об этом. Жизнь научила его: ничего не говорить до тщательной проверки.

— Я понимаю, — продолжал Эйлер, чувствуя замешательство собеседника. — Фус, как говорят русские, торопыга, он хочет скорее получить совершенный микроскоп. Линзы, линзы — кронглас, флинтглас… — как бы про себя размышлял Эйлер. — Мой сын Иоганн-Альбрехт ведет записи, что есть нового в Англии. Пока нет радости. Иван Петрович, вам надо бывать на стекольных заводах под Шлиссельбургом. Профессор Цейгер нашел там то, чего не мог видеть во всем мире. Беляев — очень хороший оптик. Низкий поклон ему. Но есть люди, которые хотят думать. Академия получит ахроматический микроскоп с помощью вас, Иван Петрович.

— Что в моих силах, — отозвался Кулибин.

— Прошу вас снять с полки третий том моей «Диоптрики». Я хочу делать вам подарок. Там речь об ахроматических микроскопах.

Иван Петрович снял с полки нужную книгу, подал Эйлеру, но ученый не взял ее:

— На первом листе вы найдете надпись. Она принадлежит вам.

— Спасибо, господин учитель.

— Совсем не учитель. Это я учусь у русских людей, у таких, как вы, Иван Петрович. С чем вы пришли сегодня?

Кулибин развернул чертежи и быстро, точно боясь, что не удастся все рассказать, начал объяснять. Получилось сбивчиво, но Эйлер слушал внимательно.

— Иван Петрович, вы не читали «Санкт-Петербургские ведомости» от мая, четвертого дня?

— Не довелось, господин Эйлер.

— В статье пишется, что англичане заинтересованы получить мост, подобный вашему. Лондонское королевское общество объявило конкурс на лучшую модель арки-моста через Темзу. Ширина Темзы и ширина Невы равны.

Запозднился Иван Петрович у Эйлера, не хотелось уходить. Ученый говорил о новых мировых открытиях. Об их закономерности. С математической точностью у Эйлера каждому явлению отведено свое место. И все взаимосвязано, как в часовом механизме. Заводчиков уже не устраивают водяные колеса. Им на смену приходит сила пара. Люди хотят знать, что творится далеко, в небесном пространстве, и близко, в каждой клеточке организма. В Академических мастерских создают все более совершенные телескопы и микроскопы. Вспышки молний сулят людям электричество, и люди пытаются получить его на земле. Развитие промышленности требует полезных ископаемых, и для нахождения их снаряжаются экспедиции. Они открывают вдовые земли. С ростом городов, а они большей частью построены на реках, потребуются удобные мосты, такие, чтобы не мешать судоходству, чтобы не заслонять дворцы и соборы, чтобы не слишком дорого стоили.

— Велик тот, — говорил Эйлер, — кто на века опередит собратьев.

Надежда была на машину с вечным двигателем, Эйлер не разубеждал Ивана Петровича в неосуществимости идеи. Более того, великий ученый не опровергал такой машины.

— Может, какому счастливому сделать такую машину и откроется, — сказал он Ивану Петровичу.

Как мог сказать Эйлер такие слова? Не понял ученый, о какой машине шла речь? Или не хотел огорчать механика? Все открытия Эйлера говорят о том, что не мог он верить в вечный двигатель. А может быть, Эйлер, видя в Кулибине великого практика, был уверен, что тот сам скоро убедится в бесполезности работы над вечным двигателем?

14

Вдова Бородулина была цепкой женщиной. Как только съехали от нее постояльцы, повадилась она ходить к Наталье в дом Волкова. Ее хлебом не корми, только дай поговорить. Но и от угощения не отказывалась.

— Ты уж, Натонька, мне сегодня чаек с вишневым вареньицем, а то смородиновое надоело.

Или скажет:

— Давненько ватрушки я не едала. Ты, Натонька, большая мастерица, по этой части. На Ильин день тебя навещу. Уж такие новости имею, что и сказать не могу.

Идет слух, что царь Петр Федорович объявился, собрал войско и на Москву выступил. Екатерина-то Лексевна как прознала, что ее супруг, богом данный, воскрес, с головы компрессов не снимает. Оно ведь дело нешуточное, если Петр Федорович со своим войском нагрянет. «А ну-ка, — скажет, — женушка разлюбезная, ступай в монастырскую келью да замоли там перед богом грехи свои тяжкие». Каково ей придется? И еще не сказывала тебе: у царицы Елизаветы Петровны с ее соколом ясным графом Лексеем Григорьевичем Разумовским дочка была. Чистый ангелок — вся в папеньку родимого.

— Где же она теперь? — спросила Наталья.

— Бог ее ведает! Только идет слух, что прозывается она княжной Таракановой и находится в полном здравии. Если докажется, что она внучка Петра, так ей прямая дорога на престол. Только хитрущая Екатерина-то Лексевна. Выманила будто она бумагу у Разумовского после смерти Елизаветы Петровны об их тайном венчании и за то бывшему пастуху графский титул присвоила. Вот ведь времечко-то какое неспокойное наступило. А твой-то муженек райские ворота во дворе построил. Модель, говорят, моста через Неву. Экий головастый у тебя мужик-то. Ты ему скажи, чтобы он поближе к Нарышкину держался. Тот хотя и шут при дворе, а до всяких диковин большой охотник. Да и то тебе открою: времечко Орловых отошло. Теперь у матушки в милости Григорий Александрович. Потемкин. А с Нарышкиным он друг и приятель, потому как оба любят покуражиться.

Иногда во время беседы за чаепитием приходил Иван Петрович.

— А-а-а, Дарья Семеновна! Глубокое вам почтение. Позвольте спросить, на ком был женат по третьему разу племянник двоюродного брата покойной жены Людовика Восьмого?

— А ты не смейся. До Людовиков мне нет никакою дела, пущай на ком хотят женятся, а вот про Григория Потемкина скажу: больно умен, первым стал у Екатерины-то.

— А правду говорят, — подсмеивался Кулибин, — что, когда умерла царица Елизавета Петровна, над Петербургом душа ее с огненным хвостом летала?

— Вам не понять всего этого. То был венец царствия ее на земле.

— А почему тогда не было венца, когда Петр Федорович преставился?

— Потому как он еще на земле не сказал своего слова. Погоди, придет время, и он скажет его.

— За такие слова, матушка, к ответу могут призвать.

— Мой ответ перед богом будет, — сердилась Бородулина и начинала собираться.

А царь Петр Федорович в лице донского казака Емельяна Пугачева действительно собирался сказать свое слово.

И хотя Военная коллегия дала знать о побеге колодника во все форпосты, Пугачев был неуловим. Он был скрыт яицкими казаками, перед которыми объявился императором Петром Третьим, заявив, что слухи о его смерти распустила неверная жена. Пугачев сбросил с себя верблюжий армяк и голубую калмыцкую шапчонку и вырядился по-казацки. Поцеловав протянутую ему Иваном Зарубиным шашку, сказал, что живота не пожалеет, а вернет былую вольность казачеству.

Слух об освободителе летел быстрее, чем на почтовых. Одна за другой сдавались Пугачеву крепости. Начались волнения на Дону и на уральских заводах. В Петербург мчался один гонец за другим. В Военной коллегии забеспокоились.

А в мастерских академии работали. Ежедневно Иван Петрович делал пометки в журнале. Например, такого содержания: «Для географического департамента две геометрические готовальни вновь делаются, да к двум старым готовальням в помянутый же департамент ко одной приделывается простой и переносный циркуль с вкладным пером, а в другой приделан волосной циркуль». «Был изготовлен термометр, который мог показывать перемену теплоты и стужи в атмосфере по реомюрову и делилеву размеру градусы и разделенные на 60 частей каждый градус, минуты, в циферблате разными стрелами через привод в комнате подобно часам».

Из записей в журнале мы видим, какие сложные приборы приходилось изготовлять Ивану Петровичу со своими учениками.

Иван Шерстневский был принят в мастерские. Не отходил от Кулибина тихий, исполнительный Василий Воробьев по прозвищу Воробушек. А рядом Захарка Воронин, одолевающий вопросами.

— Из чего делается кронглас?

— Из калия и кальция. Это линзы с небольшим преломлением.

— А флинтглас?

— В этом стекле содержится свинец, способствующий большому преломлению.

— Понятно. А что такое сферическая аберрация?

— То, что ухудшает изображение в микроскопе.

— Почему?

Приходилось объяснять подробно. Захарка, не моргнув, слушал. И задавал новые вопросы.

— А что такое электрофор?

— Скоро увидишь, — за Ивана Петровича отвечал Шерстневский. — Учитель, мы определили, какие пойдут материалы и сколько?

— Пиши. Сто шестьдесят фунтов смолы.

Шерстневский даже присвистнул.

— Ого! Не много?..

— Как бы не было мало. Воска половины хватит: 80 фунтов. Сурьмы 10 фунтов.

— Десять, так десять. И так целое разорение академии.

Это говорил Шерстневский оттого, что начальство все снижало и снижало расходы на мастерские. Иван Петрович из-за скудности средств экономил где только мог. Но этот электрофор должен быть исполином. Предполагалось показывать его Екатерине во дворце. А главное — он был нужен ученым.

Когда свою идею Иван Петрович высказал профессору Крафту, тот обнял механика:

— Такого нет ни в одной стране мира.

Эти слова часто употребляли ученые, и Ивану Петровичу всегда хотелось сказать им: «Зачем делать то, что уже есть?» Этот принцип Кулибин сохранил на всю жизнь.

— А вдруг электрофор не будет метать молнии? — подзадоривал Шерстневский.

— Молний не будет, — отвечал Иван Петрович, — но искры полетят.

— Спалим весь дворец.

— Не спалим… Есть у меня желание сделать фейерверки без дыму и пороха.

— Огонь без огня?

— Хотя бы и так…

— Огонь без огня не бывает, — рассудил Захарка.

— Бывает, Захар. Когда солнце садится, полыхает в окнах дворцов зарево или нет?

— Так это солнце отсвечивается!

— Верно — «отсвечивается». Вот и у нас будет «отсвечиваться» фейерверк без дыму и пороху.

После настольных и карманных электрических машин Иван Петрович ясно представлял, каким будет огромный прибор для концентрации электрических зарядов. Его размеры были такие, что даже у Крафта округлились глаза; девять футов в длину и четыре с половиной в ширину. Две металлические пластины составляли основу прибора. Одна пластина, покрытая слоем смолы, воска и сурьмы, должна была электролизоваться мехом и передавать заряды путем индукции на вторую пластину.

Впоследствии Крафт напишет на страницах «Комментарий Академии наук»: «Эта машина дала мне желанную возможность тщательнее исследовать природу особой электрической силы и связанных с нею явлений».

15

…За глаза Льва Александровича Нарышкина звали шутом гороховым. Имея изрядные поместья в центральной России и славную дворянскую фамилию, этот добродушный чудак жил на широкую ногу. Хозяйство его не интересовало, так как нужды в деньгах у него не было. И если управляющий в недородный год предлагал продать лес на корню, Лев Александрович удивленно вскидывал брови:

— А что, голубчик, разве он у нас последний?

Топор гулял по соснам и елям, а добрый барин задавал в столице пиры. При Петре III Лев Александрович приблизился ко двору и стал его душою. Потеряв покровителя, Нарышкин не пал духом. Шуты — это не государственные деятели, для них всегда найдется место при любом монархе. Вельможа не жалел комплиментов во славу царицы. И Екатерина Алексеевна скоро стала питать симпатию к безобидному толстяку. Тогда он удвоил усердие. Один только пикник в честь царицы стоил ему 300 тысяч рублей. Но что для него деньги? Главное, чтобы матушка осталась довольна его выдумкой и изобретательностью. Он уже готовился дать еще более грандиозный бал под Петергофом, как случился неприятный казус. За большие деньги купил он за границей игрушку-автомат. Это была кукла в виде греческого мудреца. Она могла перебирать карты, двигать шашки и считать деньги. Нарышкин приказал театральному механику Бригонцию сию куклу перевезти в загородный дом и усадить ее там за столом. Итальянец разобрал автомат, но когда привез, то никак не мог собрать. Бился, бился, да так и пришел с повинной головой к вельможе. Опечалился Лев Александрович. Прогнал в сердцах заморского механика, повалился на диван: «Чем же я теперь матушку ублажать буду?» Долго так лежал, потом вызвал слугу:

— Вот что, Савелий, фонтаны ты затейные придумывал, огни вечерние устраивал, придумай теперь, как бы нашего Корнелия оживить.

— Не могу-с, ваше сиятельство.

— А ты через «не могу-с».

— Ходят слухи, ваше сиятельство, при академии один механик есть. Иваном Кулибиным прозывается. Часы редкие делает и разные другие вещи.

— Экий ты, Савелий, дурак. Да если Бригонций Корнелия не оживил, Иван вконец его доконает.

— Может, и так, ваше сиятельство, только попытать нелишнее.

Выхода не было, и Лев Александрович махнул рукой.

— Ладно, вези своего Ивана, но гляди, чтобы из дому чего не пропало.

В нарышкинской карете привезли Ивана Петровича в загородный дом. Любопытно ему было, для какой надобности потребовался он столь высокой особе. А когда увидел куклу — все понял.

— Ты уж, батюшка, постарайся, — сказал Савелий, — не то его сиятельство серчает.

— Постараемся, — сказал Кулибин, вспомнив Шерстневского, — тот бы сейчас какую-нибудь шалость выдумал.

Иван Петрович разобрал механизм куклы, потом постучал пальцами по ее лбу.

— Добротно сделана.

— Большие деньги плачены, — сказал Савелий.

— Ну раз деньги плачены, зачем им пропадать? Принеси-ка чашку конопляного масла.

Побежал Савелий к повару, забыв наказ хозяина: без присмотра механика не оставлять. Пока бегал, Иван Петрович все детали на место поставил, потом где надо смазал.

— Ну вот, теперь и в картишки перекинемся с вашим…

— Корнелием, — подсказал Савелий.

— Имя-то не русское.

Тут суета в доме поднялась. В дверь казачок влетел:

— Барин приехали!

Савелий засуетился вокруг Кулибина.

— Давай, батюшка, сади скорее Корнелия за стол да испытай.

Отдуваясь, вошел Лев Александрович, не глядя на Кулибина, спросил у Савелия:

— Как?

— Ваше сиятельство, Иван Петрович говорит, что все в исправности будет.

— Говорит, говорит…

Иван Петрович усадил Корнелия за стол, сунул ему в руки колоду карт. Тот стал откидывать по одной.

— Гляди-ка, мечет! — воскликнул Нарышкин, вытаращив глаза. — Молодец, братец, похвально… А то этот итальяшка Бригонций без ножа меня зарезал. Всыпать бы ему! Савелий, вели для нас с мастером закуски подать, да чтоб вина моего любимого…

От вина Иван Петрович отказался — с детства в рот не брал.

— Ну это дело твое, — говорил добродушно Лев Александрович, — только я теперь так тебя не отпущу.

Мы с тобой таких Корнелиев понаделаем — сатане тошно будет. Беру тебя на службу.

Нарышкин ударил Кулибина по плечу.

— Экий бородач хитрый. Пришел, раз-раз — и Корнелий карты мечет. Большие деньги тебе положу. Такие дивные огни мы с тобой закатим! Сам Зевс будет у нас молнии метать.

— Благодарствую, — отвечал Кулибин, — к делу приставлен матушкой-государыней и мастерские покинуть не могу.

— Все сделаем, — бурлил Нарышкин, — на кой черт тебе с учеными крысами в академии сидеть? Здесь мы не только матушку-царицу, весь свет удивим. А итальяшка-то, голову, говорит, на отсечение даю, никто в России Корнелия не починит.

С того дня Нарышкин не оставлял в покое Ивана Петровича. Чуть бал какой, шлет за ним Савелия. Загорались в залах разноцветные солнца, крутились мельничные крылья фейерверков. Под потолком, в звездном небе, летали мифические фигурки богов, ослепительно сияя.

Никто из гостей не думал о том, сколько труда потратил на все эти игрушки смотритель Академических мастерских. Сановные особы восхищались, хвалили изобретательного хозяина, а Кулибин после всей роскоши бала возвращался домой и у тусклой свечи чертил арки будущих мостов.

Мосты были нужны Петербургу. В записке к одному из проектов он писал: «С начала моего в Санкт-Петербург приезда еще прошлого 1769 года усмотрел я в вешнее время по последнему пути на реках, а особливо по Большой Неве, обществу многие бедственные происшествия. Множество народа, в прохождении по оной имеют нужду, проходят с великим страхом, а некоторые из них жизни и лишались: во время шествия большого льда, вешнего и осеннего, перевоз на шлюпках бывает с великим опасением и продолжается оное беспокойство через долгое время. Да когда уже и мост наведен бывает, случаются многие бедственные ж и разорительные приключения, как-то от проходу между часто стоящих под мостами судов плывущим сверху судами и прочему. Соображая все оное и другие неудобства, начал искать способ о сделании моста».

Как доказать, что проект твоего моста будет пригоден? Для этого нужно построить макет. Хотя бы в одну десятую величины. В одну десятую! Иван Петрович понимал, что это значило для строительства. Нужно было изрядное количество людей и леса. Но академия была прижимиста, и не все академики одобряли затею Кулибина: «Он приставлен к мастерским, разве недостаточно ему в них работы?» Зато поддерживал изобретателя старик Эйлер.

— Разве мы имеем достаточно хороший проект, чтобы отвергать господина Кулибина? В этом человеке есть столько ума, что я не удивлюсь, если он перебросит мост через реку.

Строительство макета затянулось. Ивану Петровичу приходилось вкладывать свои деньги. Работать белыми ночами, вместе с Шерстневским часами не выпускать из рук топора. Во время строительства появлялись пометки в проекте. К завершению работ их было столько, что в пору начинать все сначала. Иван Петрович представлял злорадство своих противников: «Этот Кулибин с его мостом разорит нас, пустит по миру».

Иван Петрович подготовил новый проект и не знал, что с ним делать. Помог Нарышкин. Он шепнул князю Григорию Александровичу Потемкину, что в Петербурге появился второй Архимед, который удивит весь свет. Князь любил пускать пыль в глаза. Да и средства ему это позволяли. Он заплатил англичанам целое состояние за часы с павлином и часы со слоном.

— Архимед мне нужен. Я пошлю его в Дубравку. Там у меня есть умелые мужики. Построим фабрику, производящую часы. Если твой Архимед изготовит павлина, распускающего хвост, — озолочу.

— Это Кулибину раз плюнуть, — зачастил Нарышкин. — В пять минут моего Корнелия заставил в карты играть. Велел я позвать театрального механишку Бригонция. — «Так можно или нет починить Корнелия?» — «Голову, говорит, отсеките, только тот починит, кто делал его». А Корнелий как начал карты метать да деньги считать — итальяшка был, да нет, даже шляпу забыл.

Главный, конюшенный при дворе, Лев Александрович, славился небылицами, однако Потемкин не только от него слышал о Кулибине. И вот князь подкатил к Волкову дому. По-молодецки взбежал на модель моста.

— Славная работа. Такие мосты мы перекинем через Неву.

— Смею заметить, — поклонился Кулибин, — этот мост отвергнут мною. Есть новый проект, более совершенный.

— Человечество идет вперед! — воскликнул Потемкин. — Академики одобрили?

— Господин Эйлер, ваша светлость.

— Тогда рассчитывай на меня: поддержу…

Полтора года строилась новая модель. Ученые качали головами.

— Этак из-за моста Исаакия не видно будет!

Денег не хватало, более пятисот рублей Иван Петрович вложил своих. Плотники в четыре топора гнали щепу. Иван Петрович осунулся от недосыпания и забот, даже с Шерстневским перестал шутить. Было не до шуток: вдруг модель не выдержит испытания под нагрузкой, что тогда?.. Не все к тебе лицом, когда и удача, а при неудаче?

Перед испытанием арочного моста Иван Петрович не мог заснуть. У него было такое состояние, будто его утром выведут на Лобное место.

В назначенное время около модели собрались ученые: Леонард Эйлер с сыном Иоганном-Альбрехтом, Семен Котельников, Крафт, Степан Румовский, Лексель и другие. Леонард Эйлер, пожимая руку Кулибину, сказал:

— Я понимаю вас, сударь, но мужайтесь. Нам еще предстоит много битв. Помните, каждое изобретение уносит часть жизни изобретателя, но оно же дает крылья. А крылья нам нужны.

— Благодарю вас, учитель, — ответил Кулибин.

Испытания начались. Заранее приготовленный груз в 3300 пудов стали переносить на модель. Работа эта напомнила Кулибину разгрузку судна на Волге. Только теперь была зима, и по двору гуляла поземка. Ученые кутались в меховые шубы, ждали, чем кончится эта затея. Камни, мешки с песком, медные чушки, предназначенные для литейных работ, — все клали рабочие на модель моста.

— Изобретателю полагается встать под мостом, — пошутил кто-то, но шутку не приняли.

Рабочие положили на модель последний мешок. Вес груза в девять раз превышал вес модели. Будущий мост словно сказочный русский богатырь.

Ученые начали перешептываться. Да, такого не было в их практике. Кулибин будто не замечал никого.

— А ну, ребятушки, еще поднесем! — просил он своих учеников. На всякий случай в углу двора было приготовлено более пятисот пудов кирпича.

— Живей, живей!

Шапка сбилась на затылок, шуба расстегнулась — нет больше холода, пет сомнения.

— Петрович, хватит, как бы не рухнул, — шепнул Иван Шерстневский.

— Ничего, выдержит, — Кулибин обнял своего ученика.

570 пудов подняли еще на мост. Что еще?!

— Ну-ка, ребятушки, давайте сами на мост.

Рабочие повалились — куча мала — на мешки.

— Теперь, милостивые господа, прошу вас, — обратился Иван Петрович к академикам.

Те переглянулись. Только Эйлер-старший смело шагнул на мост.

— Дайте вашу руку, сударь, — сказал он Кулибину, — я хочу подняться на вашу модель и оттуда возвестить о большой победе. Я преклоняюсь перед вашим упорством.

За великим ученым поднялась вся комиссия. На вершине модели Эйлер обнял и расцеловал Кулибина.

— В моей жизни сегодня праздник, — сказал ученый.

Двадцать дней простояла модель под нагрузкой и ничуть не сдала. Когда Екатерине рассказали про столь прочную модель, она улыбнулась:

— Не зря я привезла этого бородача из Нижнего Новгорода…

По ее приказу была изготовлена специальная медаль на андреевской ленте. Одну сторону медали украшал портрет великодержавной императрицы, другую — изображение двух богинь, символизирующих науку и искусство. Обе богини держали лавровый венок над именем изобретателя. На одной стороне медали было написано: «Достойному», на другой — «Академии наук механику Кулибину».

Эта медаль давала право входа во дворец.

— Ну, Петрович, теперь брей бороду и заказывай заморский наряд, — шутил Шерстневский.

— Погодим пока…

— А что, Петрович, прежде по вызову ты ходил во дворец, а теперь каждый день можешь. Только сначала мост через Неву перебрось. Дворец-то на той стороне.

Газета «Санкт-Петербургские ведомости» от 10 февраля 1777 года писала об испытании макета моста: «Сей отменный художник, коего природа произвела с сильным воображением, соединенным с справедливостью ума и весьма последовательным рассуждением, был изобретатель и испытатель модели деревянного моста, каков может быть построен на 140 саженях, то есть на широте Невы-реки, в том месте, где обыкновенно через оную мост наводится. Сия модель сделана на 14 саженях, следовательно содержащая в себе десятую часть предъизобретаемого моста, была свидетельствуема Санкт-Петербургской Академией наук 27 декабря 1776 года и, к неожиданному удовольствию Академии, найдена совершенно и доказательно верною для произведения оной в настоящем размере. Сложение и крепость ее частей столь надежны, что мост, построенный по ней на 140 саженях, может поднять без малейшего изменения более 50 000 пуд., что далеко превосходит предполагаемую всякую тягость, какая может на мосту случиться. Впрочем, нельзя было определить, какою тягостью мост сей поколебаться может; следственно, справедливое о нем удивление еще бы могло умножиться, когда бы исследовано было все пространство его силы…»

Заметка заканчивалась так: «Удивительная сия модель делает теперь зрелище всего города, по великому множеству любопытных, попеременно оную осматривающих. Искусный ее изобретатель, отменный своим остроумием, не менее и в том достохвален, что все его умозрения обращены к пользе общества».

Слухи об удачном испытании модели моста вышли за границы Российской империи. Видный ученый Даниил Бернулли писал в Петербург своему другу Фусу: «…То, что Вы сообщаете мне о Вашем врожденном механике г. Кулибине по поводу деревянного моста через Большую Неву, имеющую ширину в 1057 английских футов, внушает мне высокое мнение об этом талантливом строителе и искусном плотнике, воспитанном между простыми крестьянами и обязанном своими высшими познаниями только своего рода наитию…»

В последующей переписке Бернулли рекомендовал: «…Не могли бы Вы поручить г. Кулибину подтвердить теорию Эйлера подобными опытами, без чего его теория останется верной лишь гипотетически»?

Лунными ночами подходил Иван Петрович к окну и смотрел на свое детище. Воображение увеличивало макет в десять раз. По нему катили экипажи, шли люди, а под аркой скользили суда. Вспоминались дружеские советы Эйлера. Великий ученый говорил, что при изготовлении моделей мостов многие полагают: мост будет достаточно прочным тогда, когда модель сможет выдержать тяжесть, которую должен выдержать мост. Эйлер рассуждал верно: мост не может быть протянут на сколь угодно большое расстояние, например, на одну или несколько миль, не подвергаясь искривлению от собственного веса.

Два макета одноарочного моста через Неву повелела испытать Екатерина: Кулибина и де Рибаса. Иосиф де Рибас, конструктор, майор Сухопутного шляхетского корпуса, не смог получить нужной прочности модели, и его конструкции не выдержали большой нагрузки. Макет моста Кулибина не только выдержал, но и спустя много дней не дал осадки. Де Рибас строил из дуба, Иван Петрович из ели. Еще при постройке судов на Волге заметил он удивительные свойства этого дерева.

…Дочь Ивана Петровича, Маша, сидела в уголке двора и пускала зеркальцем «зайчики». Ей нравилось направлять «зайчика» в полуподвальное оконце, куда никогда не попадали солнечные лучи. Маша знала, что там, в сырой маленькой комнатке, живет большая семья дворника Василия.

Иван Петрович вышел из мастерских глотнуть воздуха, увидел дочурку. Подошел к ней, потрепал по белокурой головке:

— Чем занимается у нас Марья Ивановна?

— Переношу солнце, — серьезно ответила девочка.

— Вон оно что!

— Солнце никогда не заглядывает в комнату Василия.

— Да, Маша, всем солнца пока не хватает.

— А давай поставим большое зеркало, чтобы у Василия всегда было светло и тепло.

— Добрая ты, Маша…

Об этом эпизоде и вспомнил Иван Петрович, когда его привезли в Царское Село и сказали, что нужно осветить темный коридор, в котором слуги часто натыкаются друг на друга и бьют посуду. Тут-то и родилась у Кулибина мысль: установить в коридоре зеркала и передавать через них свет. Очень много зеркал — они будут освещать весь этот лабиринт и днем и ночью. В темное время суток перед первым зеркалом можно установить свечу, и ее свет будет передаваться от зеркала к зеркалу.

Нужные зеркала были изготовлены на стекольном заводе, и темный коридор был освещен. Тогда, у Ивана Петровича родилась другая мысль: сделать отражательный фонарь с зеркалами. Такой фонарь мог бы освещать улицы, дома. Он был бы хорош на каретах и маяках.

Вечером, при свечах, с Иваном Шерстневским собирали первый фонарь. Зеркала расположили внутри восьмигранного барабана. В центре барабана укрепили подставку для свечи. Прообраз первого прожектора был уже готов, когда в мастерскую зашел Кесарев:

— Чем это вы тут занимаетесь, полуночники?

— Вон, Петрович решил старуху Бородулину попугать. Нечистая сила, говорит, сегодня по небу полетит.

— Охота тебе зубоскалисть! Прилаживай лучше лицевое стекло к фонарю. А ты, Петр Дмитриевич, садись и гляди. Как завершим, огненный сноп в небо пустим.

— Ну, мудрецы. Этак вы весь город переполошите.

— Город спит, — отозвался Шерстневский, — вот разве старуха Бородулина чуда ждет.

Было уже за полночь, когда над Петербургом поднялся столб света.

— Петрович, а ведь далеко берет, на версту, поди, — шептал восхищенно Шерстневский.

— Так сразу и на версту…

— Поди, учитель, измерь.

— Другой фонарь для рассеивания света будет.

Как всегда, мысли Ивана Петровича работали дальше: испытывая одно, он творил другое.

Фонари Кулибина были встречены в академии одобрением. Их решили изготовлять большими партиями на продажу. Через фонари состоялось знакомство Кулибина с Державиным. В оде «Афинейскому витязю», посвященной графу Алексею Григорьевичу Орлову, поэт говорит:

Когда кулибинский фонарь,

Что светел издали, близ — темен,

Был не во всех местах потребен,

Горел кристалл, горел от зарь…

Использовал поэт образ отражательного фонаря и в басне «Фонари».

При встрече с Кулибиным Державин кланялся:

— Ваш талант, господин Кулибин, светит ярко, как фонари ваши.

16

Однажды Иван Петрович получил короткую записку от Потемкина: «Господин Кулибин, прошу приехать незамедлительно». Тон официальный. «Неужели получено разрешение на строительство моста через Неву?»

По дороге торопил кучера:

— Скорее гони! Твои лошади будто катафалк везут.

— Шибче нельзя, не ровен час, собьем кого. И так лихо.

Подкатили ко двору Потемкина. Иван Петрович взбежал по ступеням. В дверях стоял швейцар в шитой золотом ливрее. Усы — два крыла.

— Кого тебе?

— Мне нужно видеть их светлость князя Григория Александровича.

— Никого не велено пускать.

— Как же не велено? Приглашение имею: я механик Кулибин.

— А хоть бы и французский посланник. Сказано — не велено!

В полутемной швейцарской Иван Петрович нащупал стул, сел. Но разве мог он сидеть, когда, возможно, решалась судьба его проекта! Пять шагов вперед, пять назад. Как узник в камере. Вдруг слышит, гогочут за дверью. Прислушался.

— Ну а дальше что?

Другой голос отвечает:

— Подзывает, стало быть, Алексашка Суворов ихнего султана и говорит: «Давай, собачий сын, на кулаки драться». Султан-то ихний на манер битюга, сытый да гладкий, а Алексашка как есть воробей. Прыг, прыг — в чем только душа держится. Ну, султан видит дело такое и говорит: «А как я тебя побью, что тогда будет?» — «А то и будет, — отвечает наш Алексашка, — что владеть тебе всем морем и землями, что вокруг него». — «А как ты меня побьешь?» — спрашивает султан. «Тогда, — ответствует Суворов, — запряжем мы тебя в таратайку, посадим в нее русского солдата, и повезешь ты его по самой что ни на есть главной улице твоего антихристового государства». Султану нет охоты мужика на себе возить, но видит — противник-то уж больно махонький да щупленький. «Эх, — думает, — была не была — одним махом вся земля моя будет». Разошлись на семь шагов и сходиться начали. Султан турецкий в кулаки поплевывает… А кулаки у него побольше кузнечной кувалды, быка одним махом убьет. А Алексашка, будто петушок, подпрыгивает, ручки потирает. Занес султан кулачину, да — ах! А Суворов-то верть в сторону. Султан вторым кулаком хотел было достать, а Алексашка опять юркнул. Осерчал султан и давай кулаками крутить, как есть ветряк. Алексашка промеж этих кулаков вертится, и достать его султан никак не может. Махал, махал руками султан, аж пена на губах выступила. А Алексашка язык ему кажет. «А ну, дядя, вдарь еще, видит бог, ты драться умеешь». Ну, тот и рад стараться. Дело-то тем кончилось, что рухнул на землю султан, за сердце схватился. «Давай, — говорит, — лешак окаянный, твоего солдата — сто верст провезу, только бы тебя мои глаза не видели». Тут подозвал Суворов самого неприметного солдатика. «Вот, — говорит, — сын отечества, славно ты за родину дрался — тебе, видит бог, награда за то. Запрягай по всем правилам жеребца этого и кати на нем победителем».

— Ну и что? — спросил голос за дверью.

— А ничего. Подвесили бубенцы, и побег султан, пока в грязь рылом басурманским не упал. Сегодня, сказывают, Суворов на балу у нас будет.

— Сегодня весь Петербург приглашен… Светлейший князь бал задает.

Голоса стихли. Кулибин повесил голову. Опять бал, опять огни, опять фейерверки. Разница только в том, что сегодня он увидит Суворова, великого полководца и чудака, о котором в народе ходит столько легенд.

И действительно, Потемкин приказал срочно убрать залу разноцветными огнями.

— Ваша светлость, времени маловато, — начал было Кулибин.

— Для тебя, любезный, нет ничего невозможного…

Вечером ко двору со всех концов Петербурга съезжались гости. Знаменитые вельможи, генералы, дипломаты. Дворец заполнился изысканным французским говором. Кулибин жался поближе к двери. Среди этого лоска, шарканья, придворных улыбок ему было тошно. Сейчас бы вырваться на родную Волгу, взбежать на высокий берег и вздохнуть полной грудью.

Вот все собрались. Ждали выхода светлейшего. Наступила неловкая пауза. И вдруг навстречу Кулибину торопливыми, но четкими шагами из толпы гостей вышел военный. Маленькая голова гордо сидит на узких плечах.

— Вашей милости! — воскликнул военный, поклонившись.

«Неужели это мне?» — оробел Кулибин.

В зале все смотрели с удивлением: «Что за комедия?»

Странный военный приблизился еще на несколько шагов к Кулибину и вновь склонил голову:

— Вашей чести!

И уж совсем близко поклонился в пояс:

— Вашей премудрости! Мое почтение!

Иван Петрович окаменел… «Уж не Суворов ли это? По орденам, по облику…»

— Рад познакомиться с вами лично, — сказал военный, стремительно вскинув голову. — Как ваше здоровье?

— Благодарствую, — ответил Кулибин.

— Счастлив слышать, — и повернувшись: — Помилуй бог, сколько ума! Он нам изобретет ковер-самолет!

…Каждый год, когда заканчивалась навигация на Неве, собиралось в Петербурге великое множество больших и малых судов. Приходили они в устье Невы по Вышневолоцкому каналу из Рыбинска, Твери, Костромы. Обратно их увести не было возможности. Барки и полубарки продавались горожанам. Суда выкатывали на берег и разделывали на дрова. И так из года в год. Иван Петрович не мог смотреть, как совсем новые суда шли под топор.

— Послушайте, — спросил он молодого купца, — неужели нельзя увезти барки обратно?

— Отчего нельзя? — отвечал купец, усмехаясь. — Все можно. Только теперь, если барку за пороги и поднял, казна пятьдесят рубликов платит, а я и за пятьсот не повезу.

— Отчего же?

— Убытки не покроют. Против воды на Неве не пойдешь. А на порогах бурлаков нанимать надо.

Верно, государство платило 50 рублей за каждую возвращенную из Петербурга барку и 30 за полубарку. Но желающих вести суда против течения не было.

— Сами-то откуда? — спросил Иван Петрович купца.

— Кострому на Волге знаете?

— Как не знать? Сам с Нижнего Новгорода.

— Земляки, стало быть. Миловановых слышали?

— Не доводилось. А вот если тягу какую найдем для поднятия судов встречь воде, возьметесь провожать их?

— Если не в убыток, отчего же! Только какую тягу-то? Лошадками, к примеру, не пойдет. Пытались, было дело.

— Нет, не лошадками. Где вас сыскать на следующий год?

— Вестимо, на бирже. Милованова кто не знает. Степаном Гордеевичем прозываюсь.

— Вот и ладно. Даст бог — уведем суда.

По Шлиссельбургской дороге, за рекой Славянкой, Иван Петрович арендовал участок для постройки машинных судов. Место было удобное — на берегу Невы. К самой изгороди подходил сосновый бор. И хотя на земле был построен всего лишь сарай для инструмента, домашние прозвали его дачей. На «даче» и начал Кулибин свои опыты по созданию машинных самоходов. Передвижение судов подачами уже практиковалось на Волге. Суть его была вот в чем: впереди судна против течения на лодке завозили якорь. Канат от него выбирался на судне воротом, который в действие приводили быки, идущие по кругу. Обычно пользовались двумя якорями. Пока на судне выбирали один, второй завозили дальше. С такими подачами судно могло продвигаться без бурлаков против течения. Для передвижения барок на Неве надумал Иван Петрович установить вдоль берега станции, то есть вбивать на равном расстоянии друг от друга сваи, или, как их называли, «мертвяки». За них чалили канат, который выбирался на судне. Там, где берег был неудобен для «станций», можно было использовать завозни. На порогах же вдоль реки предполагалось протянуть канаты, и судно пойдет перехватами. Перед изобретателем встал главный вопрос: с помощью какой силы приводить в действие барабаны, на которые накручивались бы выбираемые канаты? И вот здесь Иван Петрович решил: на судне должны быть мельничные колеса, которые будут вращаться водой и наматывать канаты.

Первая установка была испытана на малом ялике.

В предрассветный час три человека спустили на воду судно, принесли из сарая колеса с широкими лопастями. Гнезда для валов колес уже были заготовлены на ялике. Сборка длилась недолго.

— Ну, теперь с богом, — сказал Иван Петрович своим помощникам — сыну Семену и Ивану Шерстневскому.

Семену подали конец веревки. Он пошел вдоль берега шагов на двести и привязал веревку за корни. Второй конец ее находился в лодке. Он видел, как отец с Шерстневским оттолкнулись от берега и вышли на стрежень реки. Отец сидел на корме и рулил. Колеса вращались. Лодка медленно двигалась против течения. Никто не применял никаких усилий, а она шла и шла. Когда подбились к берегу, Иван Петрович долго сидел молча. Шерстневский не выдержал:

— Так ведь шла лодка-то, Петрович!

— Шла, но не ходко. Учености нам не хватает. Лодка идет встречь воде. Имеет сопротивление. Какое оно против силы колес? Увеличив колеса, мы увеличим и сопротивление.

— Мудрено тут что-то.

— Именно мудрено. И мудреность эту нам уразуметь надо. Лопасти колеса нужно сделать на шарнирах, чтобы в нерабочей части круга они складывались. Тогда на колесах уменьшится сопротивление.

— И они завертятся быстрее?!

— Должны… Но не думай, что течение по всему руслу одинаковой силы…

Вскоре около «дачи» причалили большую тихвинскую лодку, которая могла взять на борт до четырех тысяч пудов груза. На этом судне Иван Петрович собирался продолжить испытания водой действующих колес.

Все лето 1782 года на «даче» стучали топорами и строгали. Официальные испытания были назначены на 8 ноября в Петербурге.

Зевак собралось вокруг множество. Диво-дивное: судно без весел и парусов против течения идет. Несколько человек в лодки попрыгали, на веслах хотели за самоходом угнаться, да где там — отстали.

На судне присутствовала авторитетная комиссия.

Адмирал Пущин, подкручивая усы, говорил генерал-прокурору Вяземскому:

— А ведь бойко идем.

— Я полагаю, Петр Иванович, — ответил Вяземский, — в этой затее есть нечто разумное.

— Жаль, в море не за что цеплять канаты. По моему разумению, мы дадим высокую оценку идее механика Кулибина.

— Без всякого сомнения.

Когда проплывали мимо Зимнего, Екатерина помахала в окно платочком.

— Господин Кулибин, государыня приветствует ваше открытие, — сказал Вяземский.

Кулибин посмотрел на мелькающий платочек и, не зная, как поступить в таком случае, сказал генералу:

— Милостивый государь, передайте матушке Екатерине Алексеевне, что суда будут ходить еще быстрее.

Результаты испытаний были положительными. Кулибину была выдана награда в пять тысяч рублей. Но затраты на покупку тихвинской лодки и изготовление машины превышали наградную сумму.

Когда изобретатель под рукоплескания публики сходил на берег, к нему подошел купец Милованов:

— Поздравляю земляка с успехом!

— Спасибо, Степан Гордеевич, теперь повезете барки из Петербурга на Волгу?

— И не только. Беру подряд доставлять соль в Кострому на твоих судах. На четыре года, не меньше.

Но в сенате Милованов не добился разрешения на перевозку соли. На следующий год «земляк» даже на глаза Кулибину не показывался.

17

Осенью 1783 года не стало Леонарда Эйлера. Только после его смерти вдруг все поняли, какого большого ученого и человека потеряли. Иван Петрович шел в похоронной процессии, не чувствуя дождя и ветра. Вспоминалась первая встреча с ученым в инструментальной палате, вспоминал ликующего Эйлера при испытании макета моста, вспоминал десятки других встреч, из которых механик выносил и участие, и добрый совет. Провожая в последний путь учителя и друга, Иван Петрович еще и не мог предположить, как трудно ему будет без Эйлера.

Должность директора академии заняла Екатерина Романовна Дашкова. Женщина просвещенная, но удивительно своенравная. Первое время при новом директоре Ивану Петровичу было сносно работать, но дальше пошло хуже. Спустя некоторое время Ивану Петровичу вручили выписку из журнала Академии наук, в которой говорилось: «Ея сиятельство господин и кавалер изволила приказать в помощь и облегчения трудностям, которым до сего ея сиятельство обременялось, за всеми состоящими при Академии мастерскими палатами смотрение поручить господину экзекутору Шерпинскому по особливой его способности и отличному радению к пользе службы, почему он и переименован инспектором над теми палатами».

По сути дела, Дашкова отстранила Ивана Петровича от руководства мастерскими.

Часто бывала в семье Кулибиных Дарья Семеновна Бородулина. Ребятишкам пряников принесет, Наталью обласкает. Семеро детей у Натальи — хлопот по горло. После того как наградили Ивана Петровича медалью, дома его почти не бывает. Или в мастерской со своими учениками свечи палит до поздней ночи, или господ увеселяет. Не жизнь — сплошной фейерверк. У господ денег много: всякие заморские механические игрушки покупают. Одни часы с павлином сколько дней Иван Петрович ремонтировал, пока нужное перышко не нашел. В том перышке, оказывается, весь секрет. Отвернул перышко, и сразу открылся доступ к механизму. А игрушки для великих князей! Ветряную мельницу с атласными крыльями сделал Иван Петрович. Жернова из мрамора. Для своих детей нет времени игрушками заниматься. Или ступенчатый водопад для дворца удумал. Хоть игрушка и невеличка, но действует натуральною водою. И так этот водопад камушками да зеркальными стеклами украшен, что весь играет, переливается. Слышала Наталья от Шерстневского, что во дворцах муж ее и другие водопады сооружает от пола до потолка. Только не вода там течет, а свет играет на зеркальных стеклах, и кажется, низвергаются потоки.

— И-и-и, уж поверь, Натонька, моему слову. Антихрист в твоем-то сидит. Мне бы, дуре старой, спать лечь, а я в небо воззрилась… А там хвост огненный.

— Да это фонарь он испытывал.

— И-и-и, не говори, родная. Антихрист, антихрист в нем, молись за него. Люди говорят, твой для зимнего сада слона агромадного слепил, а на него басурмана посадил. Басурманин-то, прости меня заступница, в колокол бьет, а слонище хоботом мотает и хвостом крутит.

— Игрушка это.

— Так почто он басурманина-то? Мало ему православных. Неладное с мужиком-то.

— Эх, Дарья Семеновна, вы бы лучше спросили, сколько стоит тот слон. Алмазами да изумурудами украшен, жемчужной бахромой.

— Неужто тебе ни одного камушка не принес?

— Господь с вами, Дарья Семеновна. Ваня никогда копейки чужой не брал.

— Вот и маетесь на триста пятьдесят рубликов. А другие и дела не делают, и живут припеваючи.

— Свои бы деньги хоть не вкладывал, — вздохнула Наталья, — мост ли строил, лодки ли покупал. Судно, видишь ли, самоходное…

Дарья Семеновна перекрестилась.

— С пути сбил его антихрист.

— Приходил к нам господин Державин и так удивился нашей жизни. И Ваню журил.

— И-и-и, как не знать господина Державина! Весь Петербург о нем говорит. В милости он у матушки Екатерины Лексевны.

В это время Иван Петрович был на стекольном заводе. Его здесь принимали за своего. По рецептам Кулибина варили стекло для телескопов и микроскопов. Теперь потребовались для бездымных фейерверков зеркала размером шесть с половиной на три с половиной аршина. Таких больших зеркал в целом свете не делали. Но для Ивана Петровича это ничего не значило. Он не привык отступать от задуманного.

Первым делом нужны были чугунные плиты больших размеров. Такое литье обещали произвести литейщики. Оставалось сделать горшки-тигли, в которых изрядными порциями готовилось бы жидкое стекло. И это было обещано. Но как тигель, в котором тонна веса, опрокидывать на чугунную плиту? Без машин тут не обойтись. Не сразу появились на бумаге чертежи будущих машин для перевозки тяжелых тиглей. Вспомнились механизмы для разгрузки соли, которые Иван Петрович конструировал в Нижнем Новгороде. В создании новой машины Кулибин использовал противовес. Видели вы колодезный журавель? Чтобы легче было поднимать бадью с водой, на рычаге противовес. Мало-помалу машина для перевозки тиглей получилась. Вот что записал Иван Петрович в своем журнале: «Изобретены и сделаны на стеклянном заводе новые машины, помощью коих перевозят со стеклянной материей отменной величины горшки. Оные поднимают на ворот, а из них выливают для зеркал стеклы длиной шесть с половиной, а шириной три с половиной аршина легчайшим способом».

За каждой такой записью сколько труда! Иван Петрович сам строил макеты своих будущих машин и в «малой пропорции» проверял работу будущих механизмов. Так было и с его водоходами. Начал Иван Петрович с небольшого ялика. Проверить на малом, убедиться в правильности своей мысли было законом в работе изобретателя.

Кесарев, которого спешные заказы академии приучили бойко поворачиваться, иной раз упрекал Кулибина:

— Что тут проверять? И без того ясность имеем полную.

— Ты, Петр Дмитриевич, срок обдуманно ставь. Лучше господам ученым приборы в полной кондиции передавать, чем потом конфуз иметь и не один раз дорабатывать…

Обдумывая свои проекты, Иван Петрович любил посидеть на берегу Невы. Со сладкой грустью вспоминалась Волга, крутой откос горного берега, Хурхом. Где он теперь? Алексей Пятериков писал из Нижнего, что Хурхом служил в Казанском гарнизоне и перешел на сторону Пугачева. «Должно, на каторгу сослали, и в живых, поди, нет?» Кажется, только вчера взбирались на колокольню к Филимону, а между тем много воды утекло и в Волге и в Неве. Старик Евдокимов, которого встретил Иван Петрович в Москве, считает, что одной жизни мало для открытий. Первая жизнь — это как бы подготовка. Но вторая жизнь человеку на земле не дана. Значит, нужно успеть за отпущенные годы сделать как можно больше. Нужно спешить… И нельзя спешить! Нельзя спешить с изготовлением планетных часов, потому что много еще в них неясного. Иван Петрович задумал сделать такие часы, на точность хода которых не влияли бы ни жара, ни холод. В этих часах Кулибин собирался ходовое колесо расположить горизонтально, чего не было еще в практике.

Однажды, возвращаясь с металлического завода Берда, Иван Петрович увидел около своего дома толпу. «Что-то случилось!» Недоброе предчувствие сжало сердце. Навстречу выбежал Шерстневский:

— Мужайтесь, учитель…

— Что случилось? Скорее!

— Наталья провалилась на Неве. У закраины. Спасли ее, народ на берегу был.

— Зачем же она через реку-то? Ледоход того гляди.

Наталья лежала в постели, укутанная одеялами и овчинным полушубком. Лицо, как тогда у Коромысловой башни, совсем молодое.

— Наташа, как же это?

Веки ее дрогнули.

— Лежи, лежи спокойно. Я сейчас за доктором.

Без шапки, по грязной весенней дороге бежал Иван Петрович за доктором. «Зачем, зачем ей надо было ходить в эту распутицу?» И вдруг ясная мысль поразила его громом: это он сам виноват, что не построен мост через Неву. Он, приближенный ко двору императрицы, он, имеющий таких покровителей, как князь Потемкин, не мог добиться у них денег на постройку моста. Ты спрашиваешь ее: зачем она пошла за реку? Разве не знаешь, что в доме одни долги? Она ходила, чтобы купить продукты подешевле. Там подвоз, а на Васильевском острове все так дорого. Она берегла каждую копейку, а ты все жалованье тратил на свои изобретения. По твоей же просьбе тебя отстранили от должности смотрителя Академических палат! Ты хотел изобретать! Изобретай, но и жалованье тебе сократили наполовину. Разве для тебя это имело значение? Ты хотел быть свободным!..

Что было потом, Иван Петрович помнил плохо. В доме все бегали, суетились. Доктор, аккуратный немец, бранил за что-то русских. Грея воду, без конца топили печь. От духоты хотелось рвать на груди рубашку. У Натальи на лице румянец. Вот сейчас встанет, и как в молодости, поведет хоровод или, как в Подновье, затянет песню о зеленом хмеле. Но вместе этого шепчет молитвы Бородулина.

Затем ей вторила похожая на скворца монахиня:

— Велики дела господни, вожделенны для всех любящих оныя. Дело его — слава и красота, и правда его пребывает вовек…

«Сколько красивых слов и сколько несправедливости на свете, — думалось Ивану Петровичу, — всемогущий бог, всемогущая царица, всемогущий Потемкин — и никто сделать ничего не может. Для бога — храмы, для царицы — роскошь, для Потемкина — слава, а для Натальи — гроб из сосновых досок, и детям — сиротство».

Несколько дней Иван Петрович не выходил из дому. Брался за работу — не работалось. Открывал сундучок Натальи. Остались в нем вышивки — рукоделье Натальи. Вот на полотенце цветы. Совсем как живые ромашки и колокольчики. Кажется, только-только сорваны на откосе у Нижнего, даже сохранились росинки. А кружева ее работы! Они напоминали заволжские, покрытые серебристым инеем леса. Прежде как-то Иван Петрович не замечал художеств жены. Все недосуг. Начать бы жизнь сначала…

Во двор вкатили белые рысаки:

— Вас требует светлейший князь, — передал адъютант, звякнув шпорами.

— Я похоронил жену.

— Приношу вам глубокое соболезнование, — поклонился адъютант, — но я должен передать, что светлейший князь Григорий Александрович ждет вас незамедлительно.

…Бал в Таврическом дворце был грандиозен. В Петербурге ничего подобного еще не видели. Потемкин обрядился в двухсоттысячный кафтан, расшитый алмазами. Это был подарок императрицы. Премудрые механизмы, созданные Кулибиным, управляли всем освещением дворца. Это был сплошной фейерверк.

Дворец был убран великолепно. В одном зале зимний сад. Цветущие магнолии, померанцевые, миртовые деревья, бассейны с золотыми рыбками, зеленые лужайки. В саду сооружен зеркальный грот с мраморной купальней. В глубине грота алтарь, украшенный яшмовыми часами, гирляндами цветов. Среди колонн алтаря на пьедестале стояла мраморная статуя царицы. В саду высилась пирамида, убранная дорогими камнями, из которых сложилось имя царицы. В саду можно было услышать голоса самых различных птиц. За этим «райским» уголком была зала для танцев. Вместо люстр здесь висели больших размеров шары. Свет от них отражался в мраморе и зеркалах. Богатые ложи были украшены гирляндами цветов. Во всем пышность и богатство.

В самый разгар празднества Потемкин вывел в центр зала Кулибина.

— Господа, — громко произнес Потемкин, — вот тот изобретательный человек, который, подобно Прометею, принес нам огонь и радость. Я хочу выпить с замечательным механиком нашего времени.

Подали два бокала на серебряном подносе.

— Ваша светлость, — умоляюще посмотрел на своего покровителя Кулибин, — отпустите меня, я похоронил жену.

— Да, да, — чуть смутился Потемкин, — можете ехать.

Шепоток пробежал по залу.

В саду Кулибин опустился на скамейку. Во дворце веселились. Слышалась музыка, в окнах мелькали потешные огни. А кругом была кромешная темень.

…В книге по механике Крафт писал: «Главные силы, управляемые при машинах, следующие: 1. Люди. 2. Скот. 3. Воздух. 4. Вода. 5. Огонь. 6. Тяжелые гири, или перевесы, и стальные пружины».

Кто сказал, что Кулибин напрасно искал вечный двигатель? А откуда бы взялось у него на самодвижущемся экипаже маховое колесо или цилиндрические подшипники, подобие которых выпускают наши современные заводы? Работая над вечным двигателем, Иван Петрович познал многие секреты механики и перенес их на мельницы без плотин, водоходы, разводные мосты, станки и машины для мануфактур. Но вернемся в XVIII век.

В Петербурге прошел слух, что по ночам ездит по улицам экипаж без лошадей. Приписывали это нечистой сило. Шерстневский посмеивался:

— Побьют нас когда-нибудь, Петрович. Ноги из педальных туфель не унесешь.

Туфли в трехколесной самокатке были привинчены наглухо к педалям. Человек, обувший их, должен поднимать то одну, то другую ногу, как бы поднимаясь по лестнице. С педалями соединялись две тяги. Они и вращали ось, на которой крепилось маховое колесо. Инерционное движение махового колеса обеспечивало равномерность хода коляски. Барабан на самокатке выполнял роль коробки скоростей. Экипаж мог развивать тихий, средний и полный ход. Механизмы приводились в действие одним человеком, который «вышагивал» скорость на запятках. У Шерстневского это получалось очень даже лихо.

— Махнем, Петрович, на сей колымаге в Нижний.

— Дороги худые. Разве только волоком.

Все больше тянуло Ивана Петровича на родину. Хоть короткое время хотелось побывать.

Кулибин не дал испытывать самокатку на людях. Должно быть, он мечтал установить на нее свой будущий вечный двигатель. Экипаж увезли на «дачу» и заперли там в сарае.

В Зимний дворец Иван Петрович пришел для осмотра часов. Проходя галереей, он встретился с Потемкиным.

— Голубчик, Иван Петрович, — обрадовался князь, — вот ты-то мне и нужен. Я знаю одного артиллерийского офицера. Замечательный человек. Непейцын его фамилия. Есть у него невеста — сущий бесенок, любит танцевать мазурку.

— Ваша светлость, я не учитель танцев.

— Разве я говорю, чтобы Непейцына учить танцевать? Он сам кого угодно научил бы, да нечем.

— Как прикажете понимать?

— Под Очаковом ногу ему оторвало! — Потемкин провел ладонью выше колена. — Может он в таком-то виде танцевать или нет?

— Да уж какие танцы на одной ноге…

— Вот и другие так говорят. А я всем сказал, что будет. С вашей помощью. Вы делаете механические игрушки, которые действуют, живут. Неужто вы не сумеете изготовить механическую ногу для нашего храброго воина? Для вас нет ничего невозможного…

Ох, уж эти заказы! Занимаешься одним делом, вдруг срочно переходи на другое. Князь хочет выиграть пари. Когда заключал их, очевидно, надеялся на него, на Кулибина. Танцевать может механическая игрушка от крепкой часовой пружины. Но как сделать человеческую ногу, чтобы шарниры ее подавались и в ступне и в коленке? Отказаться, сказать Потемкину, что такое невозможно! Но разве один Непейцын пострадал в войне с турками?

Появляются рисунки на бумаге. Шерстневский, как всегда, острит:

— Наш Петрович увлекся рисованием фигур. Только почему-то он их начинает не с головы, а с ног?

— Потому что у этих людей головы имеются, а вот на ноги мы их должны поставить. Механическая нога должна гнуться, хотя бы в колене.

И снова опыты. В мастерской сделали безногую куклу. К ней пристегивали механические конечности. Кулибин опасался, что сгибающийся в колене протез не будет иметь устойчивости. Нужно было рассчитывать шарнир в соответствии с нагрузкой, то есть весом человека. Надо было подумать, чтобы шарнир работал бесшумно, чтобы механическая нога была легка и удобна. Словом, изобретатель столкнулся с немалыми трудностями.

…На этот раз на бал в Таврический дворец Кулибин шел с удовольствием. Там Непейцын будет танцевать мазурку. Внимание все, как в фокусе, сосредоточилось на молодом офицере. А он болтал с черноглазой девицей, одетой в пышное бальное платье. Сапоги на офицере были так начищены, что отражали рисунок паркета. Сам он был строен, подтянут.

Заиграли мазурку. Пары не спешили выходить. Тогда молодой офицер поклонился черноглазой девице и протянул ей руку. Девица мелкими шажками побежала в центр зала, увлекая кавалера за собой. Минуту или две молодые люди танцевали одни. Она — возбужденная, раскрасневшаяся, он — бледный, сосредоточенный. Офицер добросовестно выполнял все па стремительной мазурки. Наконец к танцующим примкнули другие пары, и та, первая, затерялась среди пышных платьев, гвардейских мундиров, штатских кафтанов.

Кулибин проскользнул в двери и оказался на лестнице. Больше ему нечего было делать в зале.

18

— Здравствуй, Волга! Здравствуй, красавица!

С высокого берега все Заволжье было видно как на ладони. Луга с островками кустов, синяя полоска леса на горизонте, а у самой реки песчаная отмель, промытая до белизны.

Увидеть родные места — это вернуться к далекому прошлому. А может быть, и не было холодного серого Петербурга? Может быть, не было моделей мостов, фейерверков, механических игрушек для князей? Может быть, он, Иван Кулибин, только вчера виделся с Натальей, и сегодня она непременно придет к Коромысловой башне, чтобы встретиться с ним? Нет, никто не придет. И Петербург был не во сне, а наяву! Этот город, похожий на вельможу, который сам не знает, чего хочет. С горечью понимал Иван Петрович, что не вчера покинул близкие сердцу места, а двадцать с лишком лет назад.

И жизнь проходит. Самые лучшие годы уже ушли. Нужно еще многое успеть.

Он замеряет скорость течения на перекатах по всему плесу — от Нижнего до Козьмодемьянска. Учится строить суда на верфи в Покровском, делает колеса со складными лопастями и испытывает их на течении.

Алексей Пятериков завел в городе часовую мастерскую — кормится.

— Эх, Алеха, Алеха! Оторвись на часок-другой… Попросим у рыбаков лодку, поплывем на противоположный берег, пробежимся босиком по луговой траве, навестим лес, в котором хозяин золоторогий Олень.

— Учитель, а может быть, все это сказка?

На Ивана Петровича смотрят усталые близорукие глаза.

— Не веришь?

— Так ведь говорят только, а видеть никто не видел.

Посмотрел Кулибин на футляры часов с кукушками.

Подумалось: отчего ушел, к тому и пришел.

— Много любопытных-то часов в Петербурге?

— Есть. Только часовую фабрику решено в Дубравке, на Белой Руси открыть. На земле князя Потемкина. Поехал бы туда, Алексей, старшим. Может, и вернул бы веру в золоторогого Оленя. Предлагаю я князю планетные часы изготовлять.

— Учитель, а зачем машинное судно на Волге?

— Слышал ты такую пословицу: «За морем телушка — полушка, да рубль перевоз»? Подсчитал я, и получается — в два раза дешевле можно грузы по воде перевозить.

— Так у купцов денег, что ли, мало?

— Не в том дело, у кого сколько денег! Разумность должна быть во всем. Зачем гнать людей по берегу с лямками, если эти люди могут сгодиться на другой работе…

— Рудокопами?

Прежний покладистый Алеха стал ершист, видимо, многое он передумал, копаясь в часовых механизмах.

В Нижнем отыскал Ивана Петровича костромской купец Степан Гордеевич Милованов.

— Наслышан. Новые машинные суда строишь?

— Пытаюсь.

— Попытка не пытка. Я с предложеньицем. Если судно быстро бегать будет и грузу возьмет изрядно, так мы охотно его в дельце пустим.

— Степан Гордеевич, деньги есть у вас? — спросил Иван Петрович.

— Как не быть! Вот только сколько?

— Мне нужно немного. Купить судно подходящее, лесу елового и плотников нанять.

— А как не получится водоход?

— На Неве получился.

— Тут посоветоваться с родителем надобно. Жаль, до Костромы путь не ближний. Придумал бы, Иван Петрович, как на расстоянии переговариваться. Капитал-то у тятеньки в руках, — как бы оправдываясь, сказал купец.

Мысль переговариваться на расстоянии давно не давала покоя Кулибину. Он знал, как необходима для действующей армии связь с тылом. Посыльные загоняли лошадей, но депеши запаздывали. Урон от этого был большой.

Судно пришлось купить малопригодное для самохода, но сходное по цене. Милованова с благословением батюшки ждать не было времени. Сын Семен слал из Петербурга письма. Кредиторы грозились отобрать и «дачу», и все имущество. Иван Петрович нервничал. Это сказывалось на строительстве машины. На барабаны попал сырой материал. Сам недоглядел, и плотники не предупредили. Барабаны в результате покоробились. Ловкие промышленники подсунули канаты из гнилой пеньки. Из-за чего при испытании потеряли якорь и судно снесло далеко по течению. Раньше такого никогда не было с Иваном Петровичем. Он проверял все тщательно, и провести его было невозможно.

Недостатки были, но все-таки судно показало неплохие качества, и Кулибин уезжал из Нижнего с желанием вернуться сюда и продолжать строить самоходные суда.

…Мороз сковал землю, но снега еще нет. Мужики щиплют бороды, глядя на небо. Не смилостивится ли господь и не укроет ли землю-кормилицу белым одеялом? «А все-таки можно переговариваться на расстоянии, — думает Иван Петрович, видя, как один мужик передает какие-то знаки через дорогу другому, — нужна только определенная азбука знаков. По дороге настроить вышки. И от одной к другой передавать знаки».

19

Плывут над луговой стороной туманы. Сонная река дышит неслышно. В заводи рыбак ухнул боталом, выгоняет щук из камышей. Просвистели над головой утки. Небо сырое, низкое. Хурхом лежит на холодном, прибитом вчерашним дождем песке. Тысячу верст прошел, чтобы поглядеть на Волгу. Ноги в кровь избиты, сам страшнее лешего. Вот ни родных, ни дома, а как увидел Волгу, легко вздохнулось. Теперь хоть и поймают, можно умереть.

Кончил ухать рыбак. Плещется, сетки выбирает. Не видит его Хурхом за кустами, да и нет охоты. Разве подойти хлеба спросить?.. Не раз подходил Хурхом к деревням, заговорить с людьми пытался. Сами наполовину каторжные, а поди ж ты. Собак натравят, за колья хватаются. Из одной деревни едва ноги унес.

Слышит Хурхом шаги неподалеку, повернул голову. Мужичонка в лохмотьях, в руках охапка валежника. Увидел Хурхома, остановился, заморгал, точно перед ним привидение.

— Не бойся, не трону, — сказал Хурхом.

— А чего мне бояться? — лязгнул зубами мужичонка.

— Не боишься? А меня все боятся. Каторжный я, с Сысерти убег.

— Бог тебе судья.

— И то верно. Далеко ли до Нижнего?

— Верст восемнадцать, ежели водой.

— Ушицу, что ль, варить собрался?

— Обсушиться надоть.

Мужичонка боязливо смотрел на бродягу.

— На себя ловишь али на барина?

— На барина.

— А как тебя знать?

— Вавилой.

— Ну вот что, Вавила, в бок тебе вила, накорми бродягу. На том свете тебе зачтется.

Хурхом поднялся и, тяжело ступая, пошел навстречу.

— Ты что, будто идол деревянный?

Валежник упал на песок, рассыпался. Вавила рухнул Хурхому в ноги.

— Не губи, Христом богом молю.

— Да ты что? Нешто я столь верст сюда шел, чтобы грех на душу брать? А каторжным я за то стал, что свободу для вас добывал с Емелей Пугачевым.

Вавила дрожащими руками собрал палки вокруг себя, поднялся.

Возле заводи у него стоял шалаш из ивняка, похожий на муравьиную кучу. На перевесле, над едва дымящимися головнями, висел черный, лохматый от сажи котел. В берег уткнута лодчонка, половину которой занимают гусли для рыбы. Вавила долго сопит, раздувая огонь, потом лезет за рыбой.

— Соли-то нет, — виновато говорит он.

У него острый куличий нос и глаза острые, хотя и пугливые. Желтоватые усы похожи на сосульки.

— Без соли худо, — соглашается Хурхом. — Прежде в Нижнем на складе ее пропасть сколько было.

Вавила обломком железки сдирает чешую с рыбы.

— Соли-то и теперь там пропасть сколько.

— Новости-то какие в городе?

— А какие там новости — живут люди. Говорят, один чудак приехал самоходные суда строить.

— Иван Петров, что ли? — обрадовался Хурхом.

— Так будто. Самого не видел, а судно мимо супротив воды прошло.

— Без бурлаков?

— Вестимо, раз самоходом прозывается.

— Чем же против течения тащили?

— Колеса водяные у судна-то. Как на мельницах. Вперед на лодках якоря завозят. Кинут якорь, а конец-то от него канатный колеса водяные выбирают. Один выбирают, а другой еще дальше завозят. Ходко идет дело.

— Это Петрович старается, — сказал Хурхом, — дружок мой.

Вавила перестал скоблить рыбу.

— Так оно и есть, не таращь глаза. Слышал, чать, про Оленя золоторогого? Думал, сказка? Нет. Прибежал этот Олень однажды к Петровичу и скинул рога. Бери, пользуйся. А в них четыре пуда али поболее.

— Ох ты! — удивился Вавила. — Чистого золота?

— Чистого.

— Так что ему тогда суда не строить? Сказывают, и для Строговых машины удумал. Для солеварен, стало быть. Чудак какой-то твой Петрович. Говорят, как приехал, вышел на берег и перво-наперво низкий поклон нашей реке. Будто родной матушке. Так говоришь: четыре пуда рога-то?

— Може, и поболе. Не вздыхай. Нам таких не видать. Достаются они только наилучшему мастеру. Вот ты удумал бы судно самоходное сделать? Кишка у тебя тонка. А Петрович с детства такое вытворял! Бывало, придем на пильную мельницу. Мужики бревна на своих плечах таскают. «Устали?» — спрашивает Петрович. «Как не устать, лес сырущий, из воды только», — отвечают мужики. «А вы, — говорит, — ребятушки, желобок бы для бревен сколотили да подачу через ворот наладили. Пошли бы ваши бревнышки ходом». А еще микулинская «Евлампия Марковна» на меляк как-то днищем села. Не видал такую баржу?

— Как не видать!

— Вот так, сели мы основательно, табун лошадей не стянет. Дело недалече отсюда было. Хозяин немедля прискакал. «Выгружай товар на берег». А мы от самых степей бечевником шли — вконец умучились. Да за переклад по уговору денег хозяин не платил. Сами загнали на меляк — сами и стаскивайте. Хотели уже без расчету в разные стороны податься — пускай баржа полой воды ждет. Так жалко: деньги, своим горбом заработанные. Хоть и деньги-то, тьфу, один раз в кабак сходить, но и они на земле не валяются. Вспомнили тут про Петровича. Живо я за ним на лодчонке сгонял. Привожу. Походил он вдоль бортов, шестиком померил, посмотрел, откуда ветер тучи гонит.

— Тучи-то для какой надобности?

— Как же, низовой ветер завсегда воду поднимает. Так вот, сделал кругом промеры Петрович и говорит нам: притопите там-то и там-то две большие лодки. Чтобы ко дну их прижать — каменьями загрузите. Послушали мы. Петрович так течение лодками направил, что весь песок из-под баржи вымыло и всплыли мы. Вот, что значит голову иметь. Вари поживее ушицу, заболтались мы с тобой.

Когда закипела вода в котле, Вавила спросил:

— Может, по старой дружбе он отломит тебе веточку от рогов-то?

— Петрович-то? Он и целиком отдаст. Только в других руках рога в пепел превратятся. Это чтобы к чужому мастерству не примазывались. Жди, когда Олень самому тебе подарит золотые рога.

— Воно как!

…Камин бросал мягкий свет. Екатерина сидела в кресле, протянув руки к огню. Гаврила Романович Державин читал стихи. Обращаясь к великому Рафаэлю, поэт просит начертать образ богоподобной царевны Фелицы:

— Представь в лице ея геройство,

В очах величие души;

Премилосердо, нежно свойство

И снисхожденье напиши;

Не позабудь прятность в нраве

И кроткий глас ея речей;

Во всей изобрази ты славе

Владычицу души моей!..

Екатерина слушала с удовольствием о своем величии и великодушии.

— Я вам даю свободу мыслить

И разуметь себя, ценить.

Не в рабстве, а в подданстве числить

И в ноги мне челом не бить;

Даю вам право без препоны

Мне ваши нужды представлять,

Читать и знать мои законы,

И в них ошибки замечать…

— Гаврила Романович, вы говорите мне столько приятных слов. Что сделать для вас?

— Ваше величество, табакерка, усыпанная бриллиантами, которую вы мне подарили, не имеет цены и всегда напоминает о вашей благодетели. Осмелюсь просить не о себе, а о моем друге Иване Петровиче Кулибине, человеке, очень полезном отечеству.

Екатерина улыбнулась.

— Очень занятный человек. Летом в Царском Селе мы смотрели через телескоп на луну. Кулибин установил прибор и следил за его сохранностью. Астроном-профессор рассказывал мне о ночных светилах. Я спросила астронома, что он видит через телескоп на луне? «Луна обитаема, — сказал он, — нам видны долины, леса и постройки». — «Ну а ты, Кулибин, что видишь?» — спросила я. «Я, ваше величество, — отвечал он, — не настолько умен, как господин профессор, и ничего подобного не видел». Как вам нравится такой ответ? Очень мило, не правда ли? Гаврила Романович, ведь это я нашла Кулибина, когда путешествовала по Волге.

— Он очень бедствует, ваше величество.

— Кулибин всегда бывает нужен при дворе. Для того чтобы запирать окна, раньше приносили высокие лестницы. Люди лазили здесь как обезьяны. Я рассердилась и сказала: разве нет у нас Кулибина? Теперь окна запираются поворотом одной ручки. Можете сами убедиться.

— Он талантлив, ваше величество. Проекты его мостов…

— Разве мы недостаточно отблагодарили его?

— Строительство водоходных судов требует затрат. Изобретатель в долгах, ваше величество.

— Сколько у него жалованья?

— Триста рублей годовых, ваше величество. При большой семье…

— Сударь, помогите мне встать.

Державин подал руку.

Императрица подошла к столу и написала распоряжение своему статс-секретарю Стрекалову:

«Степан Федорович. Механику Кулибину к получаемому им от Академии наук к тремстам рублям и казенной квартире повелеваем из кабинета нашего производить по девятисот рублей в год жалованья.

Пребываю Вам благосклонна. Екатерина.

30 марта 1792 года».

Это распоряжение задело за живое директора академии Екатерину Романовну Дашкову, без ведома которой состоялось прибавка к жалованью Кулибина. При первом удобном случае Ивана Петровича со всей семьей выселили из казенной квартиры. Изобретатель лишился помещения для проведения опытов. «Дача» из-за неоплаты аренды тоже была отобрана.

Помните, швейцарец, член Петербургской академии наук Даниил Бернулли писал, что Кулибин обязан «своими высшими познаниями только своего рода наитию…»? Нет, не только «наитию» обязан изобретатель своим успехам. В домашней лаборатории Ивана Петровича было множество изготовленных им самим приборов для расчета моста. Он пользовался всем, чем можно, — бечевкой с противовесами, планкой с одним противовесом, машиной для определения распора трехшарнирной арки — и открыл ряд закономерностей. Он писал: «…как собственный вес в строении настоящего моста должен быть числом 330 000 пудов, то перпендикулярным стремлением к горизонту разделит он свою тяжесть на обеих берегах по 165 000 пудов, а по крутости возвышенной на 1/5 доле полурасстояния по упомянутому умножит собственную свою тяжесть в упоре же фундаментальные стены (за вычетом и того, что середина в строении легче концов) чистою долею больше того, сколько во всем мосту есть весу, а именно по 385 000 пудов тяжести на каждый фундамент». Вот данные моста, которые вывел Кулибин:

Длина — 140 сажен[1]

Высота (от воды до верхней дуги) — 20 сажен 1 ар.[2]

Отношение стрелы подъема к пролету — 1: 10

Количество ферм — 8

Количество в пролетном строении:

деревянных частей — 12 908

железных болтов — 49 650

железных четырехугольных обойм (для наращивания брусьев) — 5500

Очень разумно, с математическим расчетом расположил Иван Петрович восемь ферм моста, из которых шесть основных, несущих, и две дополнительные. Средние четыре фермы расположены попарно и параллельно. Между ними был устроен настил проезжей части. Остальные фермы расположены по ломаной линии и придают устойчивость мосту.

Макет одноарочного моста стоял во дворе Академии паук. Он был для Ивана Петровича как несчастный ребенок в семье, которого сколько ни опекали, так и не вырос. Но могли вырасти его братья, сестры? Конструкция одноарочного моста через Неву заставляла изобретателя думать о новых проектах мостов: трех-, четырех-, пятиарочных, с обводными каналами для пропускания судов или разводными пролетами. Воображение рисовало эти мосты не только на Неве, но и на Волге, на Москве-реке. По законам одноарочного моста Кулибин создал проект самого крупного манежа. Дерево в мостостроении постепенно уступало металлу. Иван Петрович конструирует станки для обработки крупных металлических деталей мостов…

Зимой 1793 года директор Академии наук Екатерина Романовна Дашкова предписала Кулибину «в немедленном времени стараться разобрать модель и положить в удобном месте, где показано будет». Макет моста был для нее бельмом на глазу. Средств на разборку у Ивана Петровича не было, и тогда ему последовало вторичное указание: в кратчайший срок перевезти модель целиком в Таврический дворец. Звезда князя Потемкина к той поре уже закатилась, и его дворец можно было превращать в кладбище.

Действительно, процессия перевозки модели напоминала похоронную. Санный поезд, в который лошади были запряжены цугом, двигался по льду Невы медленно. По ту и другую стороны дороги стояли молчаливые люди. Они хоронили надежду: постройку моста через своенравную реку. Иван Петрович шел за санным поездом, склонив голову. Он уже не руководил перевозкой. Все было заранее продумано и рассчитано. Теперь не нужны были ни окрики, ни команды. Мост установили на одной из проток в саду Таврического дворца.

Наступила весна. Подняло лед на Неве, появились темные закраины. И снова люди бросали какие-то жердочки над студеной водой и балансировали на них, пытаясь миновать губительные пучины. Но скоро и эти попытки перебраться на другой берег прекратились: лед пошел.

Иван Петрович видел ледоход на Оке и Волге… На Неве это зрелище неповторимое. Потоки все прибывающей воды несут ледяные глыбы с такой быстротой, будто это табун белогривых лошадей. И этот табун никто не может ни повернуть, ни остановить. Любое препятствие лошади истопчут копытами или разобьются о него сами. Льдины отрывали бревна от набережной, истирали их в щепки, уносили с собой огромные валуны. Стоял такой грохот, будто Петропавловская крепость ударила сразу из многих тысяч пушек. Но что это? На Большой Неве получился затор. Лед полез над рекой высоченными глыбами. Река теснит, подпирает. И вдруг, точно убедившись в неприступности стены, глыбы повернули в Малую Неву и, ломая все на пути, устремились в залив. Этого было достаточно для Кулибина, чтобы в голове возник смелый и оригинальный проект. На строительство капитальных мостов у правительства нет средств, но на Неве можно сохранять наплавной мост круглый год, если люди создадут искусственный затор около устья Малой Невы. Лед уйдет в залив, минуя плавучий мост. Оказывается, табун лошадей можно повернуть!

20

Иван Петрович работал над проектом подъемника для Екатерины II. Царица все чаще и чаще жаловалась на ноги. Нужно было кресло для поднятия августейшей особы на верхние этажи дворца. Можно было к обычному креслу приделать ручки, и слуги поднимали бы его вместе с царицей по лестнице, тем более что слуг во дворце полным-полно. Но Иван Петрович был Механиком. Первый лифт, придуманный им, был такой: кабина с креслом должна ходить между двумя вертикальными винтами. Гайки, которые опускают или поднимают кабину, должны вращаться при помощи кривошипа и системы зубчатых колес. Приводить в действие механизм сможет один человек. Вычерчивая большие винты с прямоугольной червячной резьбой, Иван Петрович думал, что подъемники сей конструкции можно применять и на колокольне Ивана Великого, и на колокольне Петропавловского собора.

В новой квартире было сыро. Иван Петрович зябко потер руки, накинул на плечи шубейку. Дверь приоткрылась, в комнату заглянул Семен, сын Кулибина.

— Отец, там тебя спрашивает какая-то женщина…

«Опять, верно, в обучение кого-то будет просить взять».

Но просьба женщины оказалась иной.

— Батюшка, отец родной, помоги, ради бога, беде нашей. Вы как есть все можете!

— Да полноте, в чем помощь моя нужна?

— Сын у меня незрячий…

— Вот уж чего не могу, того не могу. Ноги механические приходилось делать, но чтобы глаза…

— На то воля божья. И не затем я пришла к вам. Сын-то мой слепенький, Феденькой его зовут, пристрастился на фортепьяно играть. Славно так играет. Я, бывало слушаю и слезы вытираю. Хозяин-то наш, домовладелец, велел прогнать нас, сирых. А где взять деньги на уплату? Да вы не беспокойтесь, не за тем я пришла к вам. Как выбрасывали нас с квартиры, инструмент расколотили. Последней радости лишили моего Феденьку.

Потом тряслись на дрожках. Спускались в подвал. Свет едва проникал сюда через щель под потолком. Слепец сидел неподвижно на стуле, положив худые руки с длинными пальцами на колени. Разбитое фортепьяно стояло рядом.

С таким инструментом познакомился Иван Петрович в Карповке, под Нижним Новгородом, где жила его дочь Лиза. Тогда у Кулибина родилась мысль создать свое, более удобное, прямоугольное фортепьяно.

Для слепого Феди инструмент был починен. Не один раз пришлось приехать в этот подвал Ивану Петровичу.

21

Екатерина скончалась в 1796 году. На престол вступил ее сын Павел. Он тотчас вызвал к себе «бородача», который делал ему когда-то игрушки, и велел установить над Зимним дворцом астрономические часы с боем. За точность хода Иван Петрович должен отвечать головой. Установка и наладка точного механизма побудили Кулибина вернуться к работе над планетными часами и хронометрами. Годы давали себя знать. От большого напряжения болели глаза. Когда было совсем невмоготу, Иван Петрович шел к Неве. Иногда заходил на верфи, смотрел, как строятся суда.

Русские корабелы научились строить большие военные парусники, оснащенные десятками пушек. Иван Петрович подумывал об установке на судах паровых машин. Далеко не совершенными были спусковые механизмы на стапеле. Со времен Петра Первого, когда строились суда небольших размеров, стапельные устройства почти не изменялись. «Этак недолго и завалиться кораблю», — думалось Ивану Петровичу.

На Волге для передвижения тяжестей издавна применяются катки. Если деревянные кругляки-катки, насадив на оси, установить в обоймы, то корабль проворно пойдет по каткам в воду. Оси в гнездах можно обильно смазать дегтем.

Свои соображения Иван Петрович изложил на бумаге и подал в Адмиралтейство. В ту пору на верфи строился 130-пушечный корабль «Благодать». За судьбу этого гиганта особенно опасался Иван Петрович.

В один из летних дней 1800 года Павел со своей многочисленной свитой прибыл на Адмиралтейскую верфь. Его встречало высшее командование морского ведомства. К встрече царя все было готово: военный оркестр, наблюдательный пункт, столы с яствами. Не было подготовлено лишь главное — безопасный спуск корабля на воду. Как и предполагал Кулибин, стапельные устройства не выдержали нагрузки, и судно завалилось на бок. Разгневанный Павел, любивший, чтобы все было «во фрунт», обругал адмиралов и уехал. Последствия могли оказаться самыми неприятными. Мгновенно вспомнили про автора проекта.

В этот день Иван Шерстневский балагурил:

— Была «Благодать», а теперь все снова начинать. Ничего, в казне денег хватит, новый выстроят. Это не мост через Неву. Вон и лошади во дворе. Вспомнили о вас, учитель.

Кулибина вызывали в адмиралтейство. Просили срочно спасти судно. Под своей тяжестью оно могло переломиться пополам.

Работы по спасению судна велись день и ночь, Иван Петрович сам руководил ими. Новая хитрая система лебедок была применена Кулибиным. «Благодать» благополучно спустили на воду.

— Этот бородач бревном сбросил корабль, — говорили потом в Адмиралтействе.

Были в жизни Ивана Петровича и забавные случаи. Коменданту Петропавловской крепости показалось, что покосился шпиль на колокольне Петропавловского собора. Павел Первый, которому доложили о случившемся, терпеть не мог никаких искривлений в государстве.

Он приказал немедленно исправить шпиль. Павлу объяснили, что не могут найти мастера. Взбешенный Павел закричал:

— Есть такой мастер! Позвать бородача, который мне делал игрушки!

Кулибина привели во дворец. Павел, заложив руки за спину, метался по залу.

«Какая еще игрушка понадобилась этому капризному ребенку?»

— Колокольню в Петропавловской крепости знаешь? — остановился на секунду Павел.

— Как не знать, ваше величество…

— В моем государстве все должно быть прямо, все во фрунт. Шпиль — штык города. Кривой штык не будет колоть врага.

— Осмелюсь доложить…

— Доложишь, когда будет исправлен шпиль. Сейчас я ничего не хочу слышать.

Около дворца, кутаясь в енотовую шубу, Кулибина поджидал архитектор Кваренги. Он был взволнован. Гнев царя мог обернуться для него большой неприятностью.

— Господин Кулибин, ради бога, что вам сказал государь?

— Батюшка-государь приказал нам лезть на колокольню, чтобы все было во фрунт, — горько усмехнулся Иван Петрович.

— Да, да, я понимаю, вы найдете смелых людей.

— Нет, господин архитектор, я полезу сам. Эти работы нельзя передоверить другим. К тому же я не хочу брать грех на душу.

— Я вас понимаю, господин Кулибин, но вы подвергаете себя опасности.

Иван Петрович посмотрел на архитектора синими, по-детски синими глазами:

— Вы полагаете, я еще нужен кому-то?

— Ваши изобретения…

— Мои изобретения!.. Если бы они служили людям, как ваши великолепные здания.

После этого разговора Иван Петрович тотчас отправился в Петропавловскую крепость. Он сделал нехитрый отвес из перочинного ножа и веревочки. Надо было определить, в какую сторону покосился шпиль. Пришлось долго лазить по глубокому снегу. Отвес не показывал искривления. Что за чертовщина?! От ангела с крестом до основания шпиля все было «во фрунт».

На другой день пошли с Иваном Шерстневским. Прихватили настоящий отвес.

— Петрович, если что, дозволь мне на колокольню залезть…

— Уж не стариком ли ты меня считаешь?

— Так ведь семья у вас, а я один как перст…

— Погоди, надо еще эту самую кривизну найти.

Ходили со всех сторон, прикидывали — «фрунт» был безупречен.

Иван Петрович сел на снег и расхохотался:

— Вот, брат, задали нам задачу.

— Петрович, посмотри, господин какой-то идет.

— Да это же великий архитектор, которому приказано весь город держать во фрунте.

Тяжело дыша, подошел Кваренги.

— Два часа, ищу вас, господин Кулибин.

— Уж не хотите ли с нами в компании подняться к этому ангелу? — пошутил Иван Петрович.

— Если бы не мое сердце…

— В таком случае не можете ли вы, господин архитектор, указать человека, который приметил кривизну шпиля.

— Извольте! Им является господин комендант крепости.

Все трое направились к Петропавловским воротам. Над ними — большой деревянный рельеф: «Низвержение Симона-Волхова апостолом Петром».

— Наши предки оставляли поучительные художества, а мы…

— Что вы сказали? — спросил архитектор.

— Я говорю, господин Кваренги, если мы не сделаем фрунт, с нами поступят, как с этим Симоном.

Комендант находился в приземистом каменном доме, недалеко от Петропавловского собора. Вход в него вел через деревянные сенцы. Пропустив вперед Кваренги, Иван Петрович остановился в сенцах и, обернувшись, посмотрел на шпиль через проем двери. Отсюда в самом деле шпиль казался искривленным. Иван Петрович приложил суровую нитку отвеса к косяку двери. «Вот где собака зарыта!» — Иван Петрович подмигнул Шерстневскому. Тот, поняв, прыснул:

— А ведь куда проще крыльцо исправить, чем взбираться к ангелу.

Но Иван Петрович все-таки полез на колокольню, осмотрел конструкцию, где надо подтянул гайки. Архитектору Кваренги сказал:

— Можете успокоить батюшку-царя: шпиль Петропавловской крепости, как и все Российское государство, стоит во фрунт…

22

Приходилось вам видеть сигнальщика на корабле? Двумя флажками передает он другому сигнальщику необходимое сообщение. Существует специальная флажковая азбука. Теперь давайте представим вместо кораблей высоченные вышки, которые поставлены друг от друга на большом расстоянии. С первой вышки сигнальщики передают сообщение на вторую, со второй на третью, и так на многие километры. Конечно, в наше время никому не нужен такой телеграф, но во времена, когда жил Кулибин, почта доставлялась на лошадях. Представьте, из действующей армии на юге послан в Петербург гонец с письмом? Сколько дней он проскачет, пока вручит срочную депешу? Часто случалось так, что подкрепление приходило после того, как сражение уже закончилось…

Телеграф был необходим не только для армии. Развивающаяся промышленность и торговля потребовали новых средств связи.

Все это понимал Иван Петрович и, работая над проектами водоходов, изучал экономику России. Экономические исследования Кулибина были настолько значительны, что его избрали членом Вольно-экономического общества.

Ничего удивительного, что изобретатель увлекся созданием машины, передающей сигналы на расстояние. И тут Иван Петрович нашел остроумное решение. Он создал семафор с тремя крыльями, которые приводились в действие системой шкивов и осей. В стопорном механизме применил пружины от часов. Когда макет оптического телеграфа был готов, Иван Петрович разработал код. Он так удачно расположил на таблице буквы и слоги, что вся шифровка составила 235 знаков.

Телеграф Кулибина получил одобрение и… был установлен в Кунсткамере для обозрения.

Вспомнили о нем несколько лет спустя. Зная нетерпеливый характер Павла Первого, князь Лопухин подсказал ему, что сведения из армии можно получать гораздо быстрее, если применить телеграф, придуманный Кулибиным.

— Что это за телеграф?

— Ваше величество, француз Шапп уже применял свой телеграф, передавая сведения с поля сражения.

— Вот и взяли бы его.

— Но, ваше величество, оптический телеграф Кулибина имеет преимущества. Кроме того, механик Кулибин удумал телеграф ранее Шаппа.

— Отчего же мне не доложили?

— Не представлялось возможности…

Павел брезгливо посмотрел на князя.

— Ко мне из армии идут неделями депеши, а у кого-то нет возможности!

— Ваше величество…

— Слышать ничего не хочу. В солдаты! — закричал Павел.

Через минуту он спрашивал:

— Князь, как стоит шпиль на Петропавловской крепости?

Лопухин отвечал:

— Строго по линии, ваше величество.

— Бородач поправил его?

— Ваше величество, Кулибин лазил туда и производил всякого рода работы.

— «Всякого рода», — поморщился царь. — В следующий раз я пошлю вас выправлять шпиль.

Император приказал принести телеграф и показать в действии. Началась демонстрация. Человек, обученный Кулибиным, подавал сигналы крыльями машины.

— Такие машины будут установлены на вышках, — пояснял князь Лопухин. — С одной на другую будет передаваться текст депеши.

— А ночью? — спросил Павел.

— Ночью, ваше величество, огнями.

Павел одобрил.

— Князь, что этот человек передал сейчас по телеграфу?

Лопухин не знал кода, переводил наобум:

— Ваше величество, по телеграфу передается, что доблестные российские армии одерживают блестящие победы и что солдаты не пожалеют жизни за своего любимого императора.

— Наградить бородача… Отличный телеграф!

Но оптическому телеграфу Кулибина не суждено было увидеть свет. Вскоре Павел был убит заговорщиками. На престол вступил его сын Александр. О телеграфе снова забыли.

23

Лошади бежали рысцой. Мелодично вызванивал колокольчик. На землю пала изморозь. Посеребрила поля и луга. Иван Петрович держал в руках завернутые в тряпицу часы «яичной фигуры». Какое совпадение: тридцать с лишним лет назад с этими часами он ехал в Петербург, полный надежд и планов. Теперь он возвращался в Нижний Новгород. Часы требовали ремонта, да и создатель их был уже не тот. Появилась одышка, глаза видят хуже. Правда, не на покой ехал Иван Петрович в родные края. Решил посвятить остаток жизни судам-самоходам и вечному двигателю. Получится ли машина вечного движения? Чем дальше, тем больше брало сомнение. Но отступиться, когда этому отдано полжизни, невозможно. Где оно — решение? Может быть, совсем близко? Конечно, на суда можно ставить паровые машины. Иван Петрович даже некоторые детали этих машин по своему разумению начертил. Но слишком много дров брали топки… Выгоднее и надежнее требовалась машина на судах.

Под Тверью, на постоялом дворе, нашел Кулибина костромской купец Степан Гордеевич Милованов.

— Ба, вот так встреча! — сильными ручищами обнял купец Ивана Петровича. — Как поживают ваши самоходы-водоходы? Эй, люди, самовар нам сюда!

«Может, сам бог послал купца», — думал Иван Петрович. В Петербурге не удалось получить казенных денег на строительство судов.

— Эх, лучина-кручина, в родные края, видать, потянуло. Так птицы и те на свое гнездовье возвращаются. Я вот тоже, где ни мотаюсь, а нет лучше моей Костромы. В Петербурге али в Москве таких, как я, сотни, а в Костроме мы сами с усами, каждый шапку передо мной снимает. Мне бы вот медаль такую, навроде твоей.

— Ваши награды, Степан Гордеевич, впереди.

— Да разве в награде дело? Будь у меня денег больше, чем у других купцов, — повсюду мне почет и уважение. Вот ты и медаль имеешь, и в царский дворец вхож, а денег у тебя нет. И будешь ты сидеть здесь на постоялом дворе и ждать лошадей. Мне же мигом тройка подлетит. Потому как тятенька, царство ему небесное, капитал мне отписал. Теперь я тебя в компаньоны могу взять. Народ ныне вор на воре. Ты за ними доглядывать будешь. Развернем мы с тобой торговлю всему свету тошно будет.

— Вы меня приказчиком приглашаете?

— Зачем обижаться? Зимой самоходы-водоходы будем строить, хоть большой корысти от них ждать нечего. Лет десяток тому назад мы с тобой на Волге повстречались. А где они самоходы?

Задавал себе такие вопросы и сам Иван Петрович: где мосты, водоходы, где то, другое, третье?

— Соглашайся, лучина-кручина, безбедно жить будешь.

— Спасибо, Степан Гордеевич, не по пути нам с вами…

По приезде Ивана Петровича в Нижний Новгород посетил его Алексей Михайлович Костромин, наследник Ми-хайла Андреевича. Пятьсот рубликов на памятник Минину и Пожарскому пожертвовал — купец с большим достатком.

— Отцы наши в дружбе были, — начал он, — и нам ее завещали. Через моего отца и тебе царская милость вышла. Наслышаны, не последним человеком в стольном городе был.

Два разных купца — костромской и нижегородский, а кажется Ивану Петровичу, что на одно лицо они оба.

— Хотел я твое судно на торгах купить, да в городе в ту пору не оказался, — продолжал гость.

О судьбе первого машинного судна, испытанного на Волге, писал своему учителю Алексей Пятериков: продали с молотка и разделали на дрова.

— Про то судно сейчас нет речи, — поднял глаза на собеседника Иван Петрович, — грузу по Волге все больше и больше идет. По моим подсчетам, десять миллионов пудов. Перевозка его накладно обходится. Машинные суда в два и более раза удешевят перевозку.

— Дело, если поразмыслить, стоящее. Только мой отец, помогая изготовить часы для матушки-царицы, ничем не рисковал. Мне же изрядный капиталец придется вложить. И какая тому гарантия, что торговые люди на наших суднах товар повезут?

«Наших, — отметил про себя Иван Петрович. — Уже и с ложкой тут как тут».

— Гарантия — мои расчеты.

— Ну так часы можно было подарить царице, а судно?

— Если мы снабдим его надежной машиной — лучшего подарка императору Александру искать не надобно. Часы — это игрушка, для Российской империи быстроходные суда куда важнее.

Иван Петрович раскрыл перед купцом тетрадь, в которой были расчеты перевозки грузов по всей Волге.

— Бурлаки выхаживают за день десять, от силы пятнадцать верст. Если только в два раза ускорить продвижение судов, можно сберечь около миллиона рублей.

— Но постройка новых судов дорога, а бурлаки дешевы…

Обидно было Ивану Петровичу, что никто не хотел его понять. Старик Эйлер всегда видел завтрашний день, эти жили вчерашним.

24

Стучат топоры. Строится судно по проекту Кулибина. Иван Петрович доглядывает за вододействующими колесами. От того, как их построят, зависит ход судна. По мнению изобретателя, сила воды и в десятой доле не используется людьми. Исстари люди привыкли ставить мукомольные или пильные мельницы на реках при плотине. На горных заводах тоже старинки придерживались: городили реку и вододействующее колесо ставили под сброс воды. На машинных судах Иван Петрович применял те самые колеса, которые хотел ставить для мельниц без плотин.

— Скажите, дяденька Петрович, — спрашивал Кулибина Егорка, сын старшего плотника, — а зачем на эту баржу колеса?

Егорка уже многому научился у отца и других плотников. Топор у него ровно берет щепу. Где надо в «лапу» или в «обло» дерево положить, вырубит так, что и шаблона не нужно. Иван Петрович всегда поощрял любопытных ребят.

— Колеса здесь для того, чтобы судно толкать. Течение реки будет вращать их, а они якорный канат навивать.

— И судно встречь воде пойдет?

— Пойдет.

— Дивно. А правда, нет ли, говорят, есть навроде самовара машины?

«Вот таким же любознательным был когда-то Алексей Пятериков», — подумал Иван Петрович.

— Есть такая. Поставим мы с тобой, Егор Карпыч, когда-нибудь такую на судне — и пойдет работа. Может быть, и другую какую машину удумаем.

— А почему, дяденька Петрович, мы четыре колеса ставим? Одно бы здоровое посередине судна.

— Тут, Егор Карпыч, подумать надобно. — Сначала я шесть колес прилаживал, теперь — четыре, дело пойдет, и двумя обойдемся. С одного борта колесо и с другого. На одном валу.

— Заместо весел бы их.

— Смекаешь, Егор Карпыч.

Иван Петрович брал топор и начинал гнать щепу. Руки его привыкли к любой работе, и рубил он с большой сноровкой.

Есть еще одна мысль у изобретателя: пустить канаты по дну речному. Будут перебирать их на судне, и пойдет оно встречь воде быстрым ходом.

— А отчего ты, дяденька Петрович, когда топор берешь, на ладони не поплюешь, как все плотники?

— Что же нам с тобой, Егор Карпыч, на свои руки плевать? Разве они у нас совсем никудышные? Да и на сухих руках никогда мозоли не набьешь.

— А другие-то?

— А другие, Егор Карпыч, хватку свою показывают. Полюбуйтесь, мол, с какой удалью я за топор берусь!

— Дяденька Петрович, а отчего вас в городе колдуном прозвали?

— Совсем неплохо, Егор Карпыч, колдуном быть. Вот поколдуем мы с тобой — и колеса на судне будут крутиться.

— Не, они вас за другого колдуна считают, будто с нечистой силой вы по ночам разговариваете. Мальцов вами пугают.

Иван Петрович весело посмотрел на Егорку. Вспомнился рассказ путешественника Шелехова, который с помощью отражательного фонаря усмирил целое племя. Узнал Шелехов, что туземцы поклоняются солнцу, собрал их на берегу ночью и стал призывать солнце. А корабль в отдалении от берега стоял, и в определенный час должен был там засветиться фонарь. Когда это произошло, туземцы упали на землю и стали молиться…

— Ребятишек, Егор Карпыч, зря мной пугают. Сам убедился, поди.

— И тятька так говорит.

— Отец твой и сам мастер хоть куда! Егор Карпыч, если ты меня не боишься, приходи в гости на Успенский съезд.

Егорке только этого приглашения и надо. Говорили плотники, что в доме у Колдуна игрушек разных полно: мельницы, суда с колесами, мосты из ивовых прутиков. Есть мосты с двумя настилами, один выше, другой ниже, — как дом в два этажа.

В тот же день Егорка пришел в гости. После ужина Иван Петрович по обыкновению сел за работу. На столе перед ним лежало металлическое яйцо с резными узорами. Тронул его Иван Петрович, и открылась крышка. Под ней циферблат, на котором две узорчатые стрелочки.

Разгорелись глазенки у Егорки.

— Кто это сделал?

— Были два мастера. Делали и ждали, когда к ним золоторогий Олень придет.

— Пришел?

— Нет, Егор Карпыч, не пришел: получше, должно, на свете есть мастера.

— Неужто, дяденька Петрович, можно лучше сделать?

Вздохнул Иван Петрович.

— Теперь вот и понять не могу, как это столь тонкую работу мастера выполнить могли. Который год колдую — починить не могу. Сын Семен Иванович пишет из Петербурга, что часы эти просят прислать незамедлительно, а я через стекло увеличивающее ничего не вижу в них, глаза застилает…

— Это пройдет, — успокоил Егорка.

— Добрый ты человек, Егор Карпыч.

В сентябре 1804 года судно спустили на воду и начали готовить к погрузке. Егорка не отходил от Ивана Петровича. Парнишка слышал, что на машинное судно будет погружено восемь с половиной тысяч пудов. Он не умел ни считать, ни писать, знал только, что есть купцы-тысячники, и у них всякого добра полным-полно. Значит, на судно погрузят очень много. Так и есть, мешки с речным песком носили в трюм несколько дней. В день испытаний на судно явились губернатор, прокурор и другие сановники города. Это были члены комиссии. Испытания проходили вблизи берега — от церкви Живоносного источника до церкви святой Троицы. Лодки-завозни забрасывали впереди судна якоря. Течение вращало колеса, установленные на судне, канат наматывался на барабан. Ни гребцов, ни паруса нет на судне, а оно идет против течения да еще с таким грузом. Подсчитали скорость — около версты в час. Совсем не худо, бурлаки так бойко не ходят.

Долго проводились испытания. Иван Петрович молча следил за ними. И хотя все шло так, как было задумано, изобретатель уже видел другое, более совершенное судно. Со сниженными надпалубными постройками. Тогда встречный ветер будет меньше мешать. С облегченной машиной, со сменными барабанами разных диаметров. На реке есть участки с быстрым и слабым течением, так что подбор нужного барабана ускорит ход судна. На нем только два колеса: одно по правому, другое по левому борту. Не помешает на судне и парус. При попутном ветре оно пойдет двумя тягами.

Создавая проект нового судна, Иван Петрович забывал о старости и болезнях.

— Дяденька Петрович, вас на мостик просят, — тянул за рукав кафтана Егорка.

— Да, да, пойдем, Егор Карпыч. Мы с тобой еще лучше построим судно.

— А это разве плохое?

— Это? Да вроде бы ничего…

Члены комиссии поздравляли изобретателя.

После испытаний судно поставили на обозрение всех желающих.

Бумаги о машинном судне и заключение комиссии были направлены в Петербург. На тех же почтовых лошадях везли в Академию наук посылочку. В ящичке с мягкими прокладками лежали часы «яичной фигуры». К ним были приложены инструкции для правильного пользования. На починку этих часов ушло больше времени, чем 37 лет назад на их создание.

В журнале, который вел с великой аккуратностью Иван Петрович, появилась запись:

«Сей практический опыт машинного судна открыл мне путь и доказал совершенную возможность к построению и произведению в действие с наилучшим успехом других машинных судов на реке Волге, ибо при толикой многосложности и тяжеловесности машины, которую переделками уменьшить и поправить по желанию, по причине невыгодности фундаментального основания на сем судне, было уже невозможно, при всем том действии разнилось оно успехом своего хода с другими расшивами, завозом без машин идущими. Вновь же расположенная для судов машина первых малосложнее для хода судов должна быть легче, а для очевидного их сравнения и вероятия, как первому опробованному, так и вновь расположенному судам с машинами следует при сем приполнительное объяснение и прилагается чертеж».

Обращаясь к «почтеннейшей публике», на обозрение которой было выставлено судно, Иван Петрович писал: «Механик Кулибин имеет честь предложить… способы, чтобы на Волге-реке суда, называемые расшивами, ходили с разным грузом против течения воды, помощью машины, действующие стремлением речным с меньшим числом работных людей».

Охранять судно Иван Петрович не мог, и оно передано было городской Думе под расписку.

Как только очищалась река ото льда, Иван Петрович выходил на малой лодочке опыты проводить. Еще зимой мастерил он водяные колеса разной конструкции, а как вскрывалась Волга, опробовал их. Колеса, разумеется, были не в натуральную величину — макеты, в десять раз меньше, какие предполагалось ставить на плавучие мельницы и машинные суда. Интересно надумал Кулибин строить плавучие мельницы. Между двумя судами устанавливалось водяное колесо, которое вращалось течением. Плавучую мельницу можно установить в любом месте на якорях, а осенью увести в затон на зимовку.

В своих поездках по Волге Иван Петрович не только проверял в действии модели колес, он изучал реку с ее ямами и перекатами, застругами и суводями. По-разному вела себя река в половодье и в межень.

Иногда Егорке удавалось улизнуть из-под отцовских глаз, и он упрашивал «дяденьку Петровича» взять его с собой в лодку.

— Дома не заругают?

— Тятенька с вами разрешает, — говорил Егорка, краснея. — Нам бы, дяденька Петрович, снасть какую взять, рыбу поудить.

— Дело хорошее, Егор Карпыч, только дело у нас с тобой есть неотлагательное.

Выезжали на стрежень реки, бросали «кошку» на крепкой пеньковой веревке. «Кошка» — это камень, привязанный между двух рогатин, якорь своеобразный. Зацепится кошка за дно, Иван Петрович веревку подтравливает, глубину уточняет, течение специальной вертушкой замеряет и все в книгу записывает.

— Правда ли, говорят, дяденька Петрович, что вы мосты строили?

— А ты, Егор Карпыч, разве не видел у меня дома?

— Не, настоящие. Вот через Волгу можно построить или нет?

— Можно и через Волгу. Только у правительства денег нет на мосты, которые мы с тобой хотели бы построить.

— У правительства есть, — рассудил Егорка, — только зачем им мосты, если они из дворцов не выходят.

«Как все просто», — думалось Ивану Петровичу.

— Нет, Егор Карпыч, выходят они из дворцов. Матушка-царица в свое время даже в Нижний приплывала.

— Так отчего же денег не дают? Боятся, что вешней водой смоет? Вон на реке глубина какая, столбы высоченные надо, в лесу не сыскать.

— На столбах тут, Егор Карпыч, мосту не устоять. Дикий камень нужно из горы брать и быки строить, а чтобы их в ледоход не повредило, ледорезы возле каждого быка установить наподобие ножа. На быках будут покоиться металлические фермы. Давай, Егор Карпыч, выберем «кошку» да подгребемся поближе к берегу.

— В этом году опять купцы не берут ваше машинное судно, — через некоторое время уже о другом говорит Егорка. — Бродяга Хурхом говорит, что расшива гнить начала.

Нелегко это слышать Ивану Петровичу. Будто черта от ладана воротит купечество от его судов. Понимает Кулибин, откуда это идет: от чиновников, которые поместья свои имеют. Отпускают помещики мужиков па Волгу бурлачить, а потом деньги с них берут.

Четыре года простояло на Оке кулибинское машинное судно, пока не пришло высочайшее указание: продать его с аукциона. Оценщики назначили цену 84 рубля 44 копейки. Молоток ударил три раза, когда выкрикнули 200 рублей.

— На зиму топиться хватит, — рассуждали, расходясь, горожане.

Егорке в ту ночь приснился кошмарный сон: колесное судно выбежало на берег и покатилось по улицам города. Оно давило жителей и валило дома, и даже он, Егорка, оказался под его колесами.

25

Хурхом обогнул рыбные лабазы, спустился к воде. Солнце садилось. Огромным пожарищем полыхал закат. От него пламенели суда на рейде, низкие облака. Дул ветер. Не любил Хурхом ветер на закате: разгуляется Волга на трое суток. Он сел на опрокинутый ботник, задумался: «Горожане скоро пойдут к вечерне. А сейчас сидят у пузатых самоваров и пьют чай. А у него, у Хурхома, ни бога, ни самовара, ни конуры собачьей». Когда-то мальчишкой он тоже ходил в церковь. Это было давным-давно. Мать доставала из сундука чистую рубаху, и он шел со всеми вместе вымаливать у бога хорошей жизни. Равнодушно смотрели лики угодников со стен деревенской церкви, нем был и Иисус Христос, распятый на кресте. Думал Хурхом: чего у такого помощи просить, если его самого к кресту приколотили! Усерднее всех молился отец. Он падал ниц перед иконами и горячо шептал: «Господи, помоги нам, не оставь нас, господи, своей милостью». В этот момент отец походил на юродивого Афоню, который в лютый холод ходил босиком, а молился до беспамятства. Бывало, закатит глаза, упадет на пол и забьется, точно синица в силке.

Молитвы отца не дошли до бога. Погнал его голод на Волгу. Уходили тайком, ночью. В конюшне старого графа были всегда свежие розги. И секли ими, пока мясо на спине не вскроется. Жуткая была та ночь. Только за околицу — гром прокатился, молния сверкнула. Отец упал на колени, руки поднял к небу. А тут откуда ни возьмись Афоня. Рубаха до коленей, взлохмаченный. Не то хохочет не то рыдает, рукой на барскую усадьбу указывает. Вскочил отец как полоумный и бежать. Хурхом за ним. Верст пять дух не переводили, обернулись — вся графская усадьба, словно стог сена, полыхает. Сник отец: «Нет теперь возврата».

На Волге к ватаге примкнули. Шишкой кривой Василий шел. Сказывали: тоже из беглых. Дойдя до Казани, решил Василий погулять, душу свою потешить. Расшиву с красным товаром на меляк загнали, да и пошла потеха. Приказчика упустили, в суматохе сбежал.

Не успела погулять ватага. Нагрянули стражники, отец было наутек, только пуля его догнала. Уткнулся в землю, лежит. Напрасно тормошил его Хурхом.

Остальных переловили. Василий косил своим единственным глазом, словно жеребец необъезженный. Сила была в этом человеке необычная. Руки связаны, впереди каторга, а ему будто плевать на все. Поманил он Хурхома.

— Беги, парень, в Нижний. Тимошу на пристанях спроси. Каждая собака его знает. Отца не воротишь, да и на что ему жизнь-то, беглому.

Потом повернулся Василий к стражнику.

— Уважь, служивый. На Волге мать родила, на Волге и помереть хочу. Подстрелили, скажешь — бежать хотел.

Дело на берегу было, возле Верхнего Услона. Напротив Казань с церквами да мечетями, на горе кремль башнями ощетинился.

Подогнали паром к берегу. Потянулись на него бурлаки по трапу. Только Василий ухмыляется. Дошел до середины, остановился.

— Братцы, не поминайте лихом!

Рванулся в сторону. Серебром брызги разметались. Забегали на берегу стражники, стрельбу подняли. Кто-то из бурлаков подтолкнул Хурхома.

— Беги, в остроге и без тебя тесно…

До поздней ночи лежал парнишка под опрокинутой рыбацкой лодкой, потом побрел вверх по реке бечевником. Знал он, что Нижний где-то там, куда тянет расшивы голь бурлацкая. Есть там и Макарье. Сказочная страна, в которой много денег и веселья. Бурлаки ждали Макарья, словно светлого праздника.

…Унесли Хурхома воспоминания в далекие времена, не заметил, как совсем завечерело. На городской стороне светлячками затеплились огоньки. Там были обжитые теплые дома — тут плескалась холодная река.

О ногу Хурхома потерлось что-то большое, лохматое. Это был старый пес Цыган. Видел Хурхом, как возле лабаза впились клыки молодого пса в горло Цыгана. Швырнул Хурхом палку, разогнал собак. Но и теперь еще глаза Цыгана жгли душу старому бурлаку.

— Что, брат, невесело жить-то? — Провел он ладонью по забитой репьями спине пса. — Сегодня уцелел, а завтра, может, и крышка нам с тобой придет.

Один светлячок на горе оживился, стал расти и вдруг вспыхнул факелом.

— Вон, гляди, еще кто-то без дома останется. С протянутой рукой пойдет, на погорелое место просить. У нас с тобой, друг, и погорелого-то нет. У тебя вон хоть имя есть — Цыган, а у меня и оно забыто.

Все тревожнее колотились колокола на городской стороне. Пламя змейками поползло в разные стороны.

— Эх, разве мало при французе горело? Сказывают, всю Москву огонь слизнул. Постой, да ведь это никак на Успенском съезде занялось? Как бы Ивана Петрова не задело! Что, брат, не знаешь Ивана Петрова? Облегчение он всем бурлакам хотел сделать, лямки снять.

Цыган вильнул хвостом.

— Кажется, и ты, божья тварь, понятие имеешь.

Хурхом перевернул ботник, столкнул его в реку на волну, сам перевалился через борт. Весла не было. Отломил доску от кормового сиденья, подгребал ей. На берегу скулил Цыган.

Гуляет пламя на Успенском съезде как метель в зимнюю пору. Гребет Хурхом изо всей силы. Кто-то окликнул его с черного борта расшивы:

— Куда чалишь, леший?

— Не кричи, мил человек. Сказывай лучше, кто на Успенском горит?

— Лешак его знает, — отозвался голос с баржи, — слышно, колдун какой-то. Отваливай, сказано, нече по ночам баловать!

Не слышал последних слов Хурхом. Греб так, что доска обломилась.

«Эх, Петрович, Петрович, свалилась беда на твою голову!»

Накатился ботник на камни, перелетела вода через борт, а Хурхом, припадая на больные ноги, уже бежал навстречу огню.

В канаве застряла бочка с водой. Пожарный бил клячу кнутом. Любопытные стояли кругом. Лошаденка беспомощно рвалась из оглоблей.

— Люди добрые, что же это! — закричал Хурхом. — Пособить надо!

Он схватился за колесо телеги, подбежало еще несколько человек.

— Ну, милая!

Бочка, переваливаясь на ухабах, потащилась в гору. Рядом с Хурхомом приплясывала какая-то старушонка.

— Э-э-э, правду люди говорят: бог покарал колдуна.

— Ты сама ведьма! — цыкнул на нее Хурхом.

— Молчи, окаянный, господь вершит суд праведный.

Старушонку оттерли. Желающих поглазеть на пожар было много. Они двигались в гору, прилипали к домам и заборам, глядели, как зверем мечется огонь.

Добровольцев тушить пожар не находилось, и огонь лихо гулял по галерее дома. Старик с белой бородой, путаясь в полах длинного кафтана, метался по двору. Из-за кучи головней — все, что осталось от амбара, — выбежала навстречу Хурхому обезумевшая женщина.

— Хурхомушка, родненький, за что наказание такое?

Она упала на землю и забилась.

— Детей-то, детей?! — бросился к женщине Хурхом.

— Вынесли, — ответил кто-то рядом. — Вот самоходы все сгорят…

Хурхом выхватил у пожарного ведро, опрокинул воду на голову и скрылся в клубах дыма. В сенях горячо лизнуло пламя. Упал на пол, руки нащупали порог горницы. Хурхом знал: в ней на табуретках — макеты самоходов, на стене — часы дивной работы. Перевалился через порог, ударился головой о токарный станок. «А, черт, хоть бы ведро воды кто плеснул!» Макет самого большого судна стоял в простенке между окон. Петрович говорил, что будет бегать оно по Волге лихачом. Хурхом дотянулся рукой до гладкого борта судна, обхватил и вместе с макетом вывалился в проем окна.

…Очнулся Хурхом в телеге. В нежно-голубом небе парил ястреб. Лошадь неторопливо шлепала копытами. Солнце заслоняла широкая спина возницы.

— Куда меня волокешь? — прошептал запекшимися губами Хурхом.

Возница обернулся. Это был татарин в выгоревшей, как дорожная пыль, тюбетейке.

— Жива?

Щелочки глаз брызнули радостью.

— Ой, как хозяин беспокоился! Все его добро огонь взял — ему ничева, твоя здоровье — больно переживал.

26

После пожара жил Иван Петрович в Карповке, потом в доме своего бывшего ученика Алексея Пятерикова. Худо старому человеку без угла. Оставалось обратиться в «общественное призрение». Несколько унизительных часов просидел изобретатель среди нищих и калек, дожидаясь приема. Кто бы мог поверить, что этот старик в потертом кафтане был чтим императрицей Екатериной и всемогущим князем Потемкиным.

В «общественном призрении» выдали погорельцу взаимообразно 600 рублей. На эти деньги купил Кулибин ветхий домик.

Из крошечного оконца видно Волгу. Не широкую, раздольную, а голубой лоскуток. Иван Петрович опускает перо в чернильницу и пишет на листе бумаги: «Неусыпными попечениями вашего императорского величества о благе верноподданных воздвигнуты великолепные здания в Санкт-Петербурге: церковь Казанские пресвятые богородицы, при реках каменные берега, биржевой зал, чугунные мосты, увеселительные бульвары и многие другие значительные строения, возвысившие сей престольный град красотою и величеством выше всех в Европе. Недостает только фундаментального на Неве-реке моста, без коего жители перетерпевают весной и осенью великие неудобства и затруднения, а нередко и самую гибель…»

…В голубом лоскуте показалась расшива. Подается с трудом. Где-то там, под берегом, тянет ее бурлацкая ватага. Ноги избиты в кровь, плечи стерты, лохмотья волочатся по песку.

…Что это? Из-за Печерского монастыря бежит против воды судно с трубой. Дым реку застилает. У Егорки глаза острые, видит: колеса о воду толкаются. Вот это самоход! Летит Егорка к Петровичу рассказать, что на реке видел. Возле ворот старый Хурхом стоит.

— Не беги, нет больше Петровича! — Дрогнула щека бурлака, слеза покатилась по ней. — Передай вот на похороны…

В руке Егорки — несколько медяков.

А на Волге все настойчивее стучала колесами новая эпоха.

Основные даты жизни Ивана Петровича Кулибина

1735, 10 (21) апреля — В Нижнем Новгороде, в семье посадского жителя, мелкого торговца мукой Петра Кулибина, родился сын Иван.

1751 — Первые деревянные часы с кукушкой.

1752 — Поездка в Москву. Знакомство с часовщиком Лобковым. Приобретение инструмента. В Нижнем Новгороде — ремонт часов, музыкальных шкатулок и прочих автоматов с заводными пружинами. Медные часы с кукушкой.

1764–1767 — Работа над уникальными часами «яичной фигуры». Изготовление по английским образцам телескопа, микроскопа, подзорной трубы и электрической машины.

1769 — Переезд в Петербург.

1770 — Зачисление в Академию наук главным механиком.

1769–1777 — Проекты одноарочных мостов через Неву, постройка модели в одну десятую величины. Удачное испытание модели. Работа над оптическими приборами и электрическими машинами, термометрами, весами, астролябиями, компасами. Электрофор больших размеров (прибор для концентрации электрических зарядов). В 50-летний юбилей С.-Петербургской академии паук создает праздничную иллюминацию.

1779 — Фонарь с зеркальным отражателем.

1780–1782 — Работа над «водоходом». Успешное испытание судна на Неве.

1782–1787 — Карманные планетные часы с балансом, астрономические часы с гуслями, перстневые. Проект церкви для села Карповки.

1787 — Освобождается от руководства Академическими мастерскими. Четырехсторонний отражательный фонарь для флота. Фейерверки «без пороху и дыму». Машины для формовки стекол больших размеров.

1787–1790 — Проект круглогодичного наплавного моста через Неву с пропуском льда через Малую Неву. Разработка мельниц без плотин, установленных на двух судах.

1791 — Четырех- и трехколесные самокатки — самодвижущиеся экипажи. Протез («механическая нога»).

1793–1797 — Проекты машинных судов. Восстановление часов с павлином и со слоном. Проект и модель лифта. Изобретение первого в России телеграфа.

1796 — Исправление и установка на Зимнем дворце астрономических часов с боем. Работа над конструкциями планетных часов с автоматическими устройствами.

1797 — Проект манежа без внутренних столбов.

1799 — Опубликовано «Описание» одноарочного моста, в котором отдельная глава посвящается металлическому мосту через Неву.

1800 — Работа над совершенствованием деталей паровой машины. (Сначала предполагалось вытачивать цилиндр из дерева, а затем из металла. Для этого предлагалась конструкция токарного станка.) Устройство для безопасного спуска судов со стапелей. Спуск на воду 130-пушечного корабля «Благодать».

1801 — Возвращение в Нижний Новгород.

1802–1804 — Строительство и испытание «машинного судна» на Волге. Создание проектов более совершенных судов.

1805–1808 — Проекты разводных металлических мостов. Совершенствование шарнирных протезов.

1809–1818 — Технология изготовления деталей для многоарочных металлических мостов. Предлагаются проекты оборудования для изготовления этих деталей. Конструируется сеялка, машина для добывания соли, проводятся работы по ремонту Нижегородского кремля.

1818, 30 июля (11 августа) — Ивана Петровича Кулибина не стало. Скончался у себя на родине в Нижнем Новгороде.

К сожалению, многие изобретения Кулибина не сохранились.

Его суда были проданы с молотка и распилены на дрова, макет одноарочного моста сгнил и разрушился. Во время пожара 1813 года сгорели многие документы и макеты изобретателя. В Ленинградском Эрмитаже хранятся уникальные часы «яичной фигуры», там и часы с павлином, которые ремонтировал Иван Петрович. Есть в Эрмитаже электрическая машина, датированная 1772 годом. Машина соответствует чертежам Кулибина. На родине изобретателя, в Нижнем Новгороде, ныне городе Горьком, сохранился «кулибинский фонарь», — прообраз нашего прожектора. В городе Пушкине хранится глобус гигантских размеров, который был восстановлен Иваном Петровичем. Архивы сохранили до наших дней часть записей изобретателя, его эскизы, рисунки и чертежи. С какой аккуратностью и мастерством выполнены эти работы! Эскизы на циферблаты часов и другие рисунки говорят о том, что их автор был незаурядным художником.

Богатое наследие оставил изобретатель для производства часов, оптических приборов, станкостроения, рецептуры стекла, конструирования судов. Им были созданы подшипники, которые так широко применяются сейчас в народном хозяйстве. Маховое колесо используется в двигателях внутреннего сгорания.

Не пропала бесследно и работа изобретателя в области протезирования. «Механические шарнирные ноги» получили дальнейшее совершенствование. Иван Петрович возлагал большие надежды на использование силы речного потока. Подтверждение тому — наши мощные гидроэлектростанции.

Когда белыми ночами смотришь на разводные невские мосты, невольно вспоминаешь чертежи мостов нижегородского умельца. И не зря в герб города Горького вписан Олень — покровитель полета человеческого разума и умелых рук.

Примечания

1

Сажень равна трем аршинам, или 2,13 метра.

2

Аршин равен 0,71 метра.

Content

Юрий Малевинский
ДОРОЖЕ ВСЯКОГО ЗОЛОТА
Историческое повествование

Примечания