Я, Минос, царь Крита

ОТ АВТОРА

Греки классического периода[1] считали мифы, повествующие о Миносе, царе Крита, истинными. Позднее, предположительно при римлянах, к ним уже относились как к вымыслу. В настоящее время историки, лингвисты и археологи — лучший пример тому Генрих Шлиман — ищут в мифах и в произведениях Гомера, Гесиода и других античных авторов ссылки на точное местонахождение ушедших под воду городов и погибших царств.

Где же грань, отделяющая историческое описание от сказания?

Подтверждение известных указаний Ветхого Завета относительно Древнего Египта и Месопотамии было воспринято с некоторым удивлением. Ещё больше поразило учёных то обстоятельство, что эпические поэмы Гомера, посвящённые Троянской войне, отчасти соответствовали действительности.

Мифы и сказания рассказывают о существовании Минотавра и принцессы Европы. Современная археология отвергает эти определения как вымысел, однако признает, что некоторые мифы представляют собой не только плод фантазии поэтов, ибо во многих случаях в их основе лежат крупицы исторической правды.

Гомер даёт описание Крита после Троянской войны. В своём повествовании он опирается на сказания различных исторических эпох, а также на свидетельства современников, возможно знавших Крит. Некоторые источники относятся, предположительно, даже к периоду расцвета минойской культуры.

Не Критом ли был остров феаков, где Одиссей встретил прекрасную Навсикаю? Разве нельзя отнести к минойцам следующие слова: «...что доставляет нам радость на протяжении всего года, так это пиры, звуки лиры и танцы...»? В другом месте читаем: «...наши мужчины — превосходные мореходы...», «...и сегодня и во веки веков никто не рискнёт приблизиться к нам с враждебными намерениями. Боги очень любят нас. Мы живём вдали от людей на нашей родине, омываемой морем...». Пожалуй, Феака — вымышленный остров, но подчёркивание удалённости от людей, владения мореходным искусством и безмерной радости от наслаждения жизнью указывает на минойское время.

Ни одного критского или микенского текста, который содержал бы надёжные сведения о царе Миносе, не существует. Всем, что известно о нём, начиная с Гомера, мы обязаны легендам или мифам. Первые исторические труды, несущие оттенок правдоподобия, — произведения Геродота и Фукидида, — возникли более тысячи лет спустя после эпохи, которая стремится воспроизвести то время и те нравы. Поэтому точно соотнести личность Миноса со временем трудно.

Согласно Геродоту, Минос жил за три поколения до завоевания Трои (примерно в 1200 г. до н. э.)[2].

Гомер датирует годы его жизни вторым поколением перед Троянской войной, некоторые авторы говорят даже о первом поколении.

Поскольку имеющиеся сведения о личности и годах жизни Миноса так неоднозначны, ответ может быть только один: это не один и тот же Минос. Современные филологи даже высказывают мнение, что Минос — всего лишь титул правителя, примерно так же, как фараон.

Значит ли это, что любые сведения о царе Миносе следует признать вымыслом?

Если опираться на мало-мальски достоверные факты, можно обратиться к Паросской хронике[3], которая относит годы жизни царя Миноса к первой половине XV века до нашей эры. Однако она также упоминает о некоем Миносе, указывая 1294—1293 годы, так что мы имеем дело с двумя критскими царями по имени Минос. Гомер знает этого второго Миноса под именем стареющего монарха Идоменея. Эусебиус Чезари относит похищение Европы, легендарной матери Миноса, к 1445, 1433 и 1319 годам. Миф о принцессе Европе и Зевсе в образе быка имеет микенское происхождение, поэтому в случае с первым Миносом мы вправе сделать вывод о некоем микенском узурпаторе.

Сказания очень точно характеризуют Миноса как законодателя, поборника справедливости и властителя, который правил в Кноссе и разительно отличался от прочих критских царей.

Нам известно, что при восемнадцатой династии[4] между Критом и Египтом существовали прекрасные отношения. Символические изображения правителей страны Кефтиу, как называли Крит, можно увидеть в гробнице визиря Речмера в Гурне близ Фив. Речмер служил фараону Тутмосу II, правившему в XV веке до нашей эры. Слово «Кефтиу» упоминается примерно в пятнадцати египетских текстах, что также свидетельствуют о том, что торговые связи между Египтом и Критом в этот период были весьма оживлёнными. Исторические исследования показывают, что особенно прочные отношения между Критом и Египтом существовали при Аменофисе II и Тутмосе IV, а это означает, что в указанную эпоху остров Миноса процветал и правление царя Крита Миноса должно быть отнесено к этому времени.

После Аменофиса II документы хранят молчание, из чего можно заключить, что Крит утратил свою самостоятельность среди «островов моря». Аменофис III правил с 1408 по 1380 год, и можно предположить, что в 1400 году царство Миноса прекратило существование.

Артур Эванс утверждает, что с 1400 года дворец в Кноссе заселили «недостойные», а в Фесте, Маллии и других местах жизнь окончательно замерла. Профессор Ф. Матц в своём труде, посвящённом Криту, также констатирует, что дворцы больше не восстанавливались, а «мелкие люди» кое-как обживали грандиозные руины. «Бывшие государственные постройки покрыли временными крышами и использовали в качество кладовых и мастерских».

Закат минойской культуры в 1400 году означал прежде всего конец городской жизни. Забвению предаётся на время искусство письма и чтения.

Египетские тексты и изображения описывают взлёт державы Миноса, относя его к первой половине XV века до нашей эры. Документы, в том числе Паросская хроника, утверждают, что в это время царём Крита был микенец — тот самый Минос, которому страна обязана своим расцветом. Крупный греческий археолог Спиридон Маринатос тоже говорит, что после разрушений, вызванных извержением вулкана на Санторине, остров Крит был занят микенцами, поставившими царём одного ахейского принца.

Факты говорят, что в 1423 году Крит оккупировали микенцы, что это привело к периоду расцвета поздних дворцов и в эту эпоху рождается сказание о Европе. Доказано также, что в 1400 году дворцы и поместья были разрушены и началось позднеминойское время, «последворцовое».

Историки датируют возникновение сказания о Тесее и Ариадне периодом между 1450 и 1400 годами, что опять-таки свидетельствует о том, что царём Крита в это время был Минос.

Хронология Египта не бесспорна. При написании этой книги я опирался главным образом на работу французского исследователя древности Поля Фора под названием «Крит, жизнь в царстве Миноса» и на труд Марианны Нихоль, озаглавленный «Когда миром правил Зевс». В исторических романах не принято перечислять использованные источники, однако необходимо сказать, что при создании своего романа я привлёк самую серьёзную специальную литературу.

Я посвящаю эту книгу всем своим помощникам. Я считаю себя обязанным выразить им здесь свою благодарность. Особенно признателен я профессору Иоганнису Сакелларакису, директору Археологического музея в Ираклионе, и господину В. Д. Нимейеру из Немецкого археологического института в Афинах. Оба в значительной степени помогли мне в выяснении многих вопросов.

Кенигсбрунн, сентябрь 1987 г.

Ганс Эйнсле

Глава первая

Я стоял в оконной нише и смотрел на улицу. Мне было всего девять лет. Земля дрожала уже несколько часов, и с востока доносился такой шум, словно приближалось многотысячное вражеское войско и каждый из наступавших бил в барабан или трубил в рог.

Дом стонал и охал. Мне казалось, будто при каждом сотрясении каменных стен балки вздыхают и всхлипывают.

Продолжалась ли ночь или уже наступило утро? Этого я не знал, а мог только догадываться, и с напряжённым любопытством глядел, как надвигаются низкие угрожающие тучи. Они накрывали крыши домов, поля и деревья. Казалось, будто с неба падают белые хлопья, похожие на снег.

Особенно завораживало меня то, что эта ночь, этот мрак прорезался вспышками света, каким-то загадочным пламенем — или это были пожарища? Земля по-прежнему издавала устрашающий, неясный гул. Этот звук наводил на мысль, что она вот-вот треснет. Теперь я видел, как внизу, на улице, рушились дома, стоявшие в низине вдоль склона.

В этот момент в мою комнату ворвалась Гайя:

— Минос, земля трясётся, нужно выбираться наружу! — кричала она, словно обезумев.

Не обнаружив меня в первую минуту, она запричитала, обливаясь слезами. Я любил Гайю, рабыню из Финикии, которая некогда досталась моим родителям в уплату дани в придачу к драгоценным сосудам из золота. Цветом кожи и характером Гайя пошла в своих предков, в числе которых были белокожие хетты и смуглые обитатели Анатолии. Её кожа имела приятный оттенок, делавший её очаровательной. Гайя была мне служанкой, подругой, заступницей и почти матерью. Сейчас она искала меня, охваченная безумным страхом, словно я был её собственным ребёнком.

Я прятался, потому что в храме жалобно звучал колокол. Может быть, там подняли тревогу? Совсем рядом шатался чей-то дом, а за моей спиной с грохотом рухнула и разлетелась на куски на каменном полу колонна с изображением божества, покровительствующего нашему дому.

Наконец Гайя обнаружила меня. Она рванула меня к себе и побежала на улицу.

— Минос! — плакала она от страха. — Наступил конец света. Деревня там, в долине, уже целиком исчезла!

Родителей со мной не было. Они находились в царском дворце в Афинах. Учителя и слуги сидели вместе с Гайей по дворе на корточках, выжидая и едва осмеливаясь шевельнуться. В нескольких метрах от них расположились рабы: одни громко молились, остальные тряслись от страха. Многие держались так скованно, словно малейшее движение их тела могло привести к новому дрожанию земли и грохоту с небес.

События этой ночи были только началом. Всё лето земля не знала покоя. После нескончаемых незначительных колебаний в первый осенний месяц последовали два более сильных толчка, а четырьмя днями позже — три очень мощных; они разрушили не только всё то, что уцелело в мае, но и всё, что успели построить за это время.

Это первое землетрясение принесло бы, вероятно, ещё больше жертв, если бы не прокатилось двумя волнами. Все, кто воспользовались короткими промежутками между толчками и поспешили выскочить наружу, отделались сравнительно легко. А тому, кто находился в опасных районах и угрожающих рухнуть домах, суждено было погибнуть, если он не внял предупреждающим знакам и ничего не предпринял.

За эти месяцы я научился предугадывать, как поведут себя земля и небо, и в этом отношении Гайя тоже проявила себя мудрой наставницей. Она была знатоком природы, и инстинкт, который нередко представлялся мне загадочным, помогал ей предвидеть многие опасности. Будучи рабыней, она не имела права указывать мне, но как-то она попросила меня не входить в дом. Сама же направилась прямиком к дверям, хотя ей было страшно. Мы все видели это. Она бесстрашно повиновалась велению своего сердца. Спустя некоторое время она вернулась: даже несмотря на смуглый цвет её кожи, было заметно, как она бледна.

— Теперь ты снова можешь отправиться в свою комнату, Минос, — тихо сказала Гайя, и по её глазам я заметил, что она ещё не вполне оправилась от испуга.

— Что это было? — полюбопытствовал я.

Может быть, мои родители запретили ей рассказывать мне об опасностях, которые подстерегают нас в жизни, и наказывали скрывать правду? Она отделалась общими фразами и перевела разговор на другую тему. Спустя несколько часов я узнал от одного из рабов, что на мусорной куче в саду обнаружили очень большую ядовитую змею с размозжённой головой.

Предчувствовала ли Гайя появление этой змеи? Может быть, она прыгнула ей на голову обеими ногами и таким образом убила её?

Всем было известно, что Гайя боится змей, пауков, мышей и крыс. Почему же она преодолевала страх, когда сталкивалась при мне с какой-нибудь из этих тварей?

Рабы рассказывали, что частенько поднимали Гайю на смех, потому что она убегала от самого маленького паучка и вообще была крайне пуглива. Почему же она никогда не подавала виду, что ей страшно, когда мы обнаруживали в моей комнате паука или мышь, которая выскакивала из-под моей кровати?

Она часто называла меня царевичем. Когда же была не в силах справиться со своими чувствами, называла Миносом. Правда, мой отец был повелителем Афин, мой дядя — царём Микен, а второй дядя — царём Тиринфа, но я оставался мальчишкой со всеми присущими этому возрасту слабостями и дурными привычками.

Мне было приятно, когда холодными ночами Гайя согревала меня своим телом. Почему я не благодарил её за это? Разве царевичу не подобало воздавать должное за услугу, означавшую нечто большее, нежели изъявление преданности?

Может быть, доброта была недостойна меня, может быть, мягкость была проявлением слабости, а симпатия — началом подчинения?

Неужели я унаследовал суровость своего отца, который лишь кивал, когда какой-нибудь посол или торговец складывал у подножия его трона подарки, что пришлись ему по вкусу? Неужели в дальнейшем и я стану всего лишь благосклонно наклонять голову, когда Гайя сделает мне добро?

Я не терпел, когда мне возражали, и нередко сердился и упрямился. Мне казалось, что пора доказывать, что когда-нибудь я стану царём и мне должны повиноваться уже сегодня.

Однажды я схватился за лезвие меча и убедился, что об него можно очень сильно пораниться; чтобы понять, что и для меня, сына царя, существуют определённые границы, потребовалось, чтобы меня укусила рассвирепевшая собака. Я находился в том самом возрасте, когда делают именно то, что по каким-то причинам запрещено или нежелательно.

Частенько я набивал себе шишки, пугая учителей, воспитывавших меня с шестилетнего возраста, а также слуг и рабов, так что они всё больше окружали меня незримой оборонительной стеной, опасаясь наказания со стороны моих родителей. Я собственными руками соорудил для себя тюрьму, но, к сожалению, понял это слишком поздно.

И вновь наступила ночь, когда задрожала земля и заполыхал огонь. Мы сидели во дворе и ждали. Некоторые рабыни плакали; двое слуг, съёжившись, сидели передо мной на корточках: они боялись, что с неба вот-вот посыплются камни. Впрочем, один из моих учителей, Патрикл, сидел выпрямившись, словно с ним ничего не могло случиться. Другой — и я невольно улыбнулся этому контрасту — лежал на земле, царапая её ногтями, словно пытаясь вырыть для себя спасительное углубление.

Из своего дома вышел виноторговец Кельмис. Было жарко. Его жена, нянчившая маленького ребёнка, попросила мужа принести молока. Вернувшись через несколько минут, он застал своё жилище в развалинах: жена и ребёнок погребены под балками и щебнем. Соседка Кельмиса, пожилая женщина, у которой жил сын с женой и четырьмя детьми, отправилась в сад. Ей было любопытно узнать, отчего так гремит небо, почему так темно и так колеблется земля под ногами. Она увидела обрушивающиеся дома, увидела, как трясёт квартал, где она жила. Женщина собралась вернуться домой, чтобы предупредить семью. Внезапно она услышала поблизости мощный треск, а спустя несколько мгновений все её домочадцы очутились посреди поля. Какая-то сила швырнула их в воздух, и они, описав большую дугу, упали на землю, чудом оставшись невредимыми.

Следующую ночь мы опять провели под открытым небом. Мрак вновь и вновь прорезали огненно-красные молнии. Они развеселили меня. Когда при виде особенно яркой вспышки я принялся смеяться, Пандион, один из моих учителей, впервые за всю мою жизнь упрекнул меня на глазах у всех. Он сказал, что мне следовало бы молиться богам, а не кощунствовать.

С детской наивностью и в то же время с почти безжалостной трезвостью я установил, что после молнии, которая действует подобно какому-то демоническому знаку, ночь становится намного темнее.

Несколько дней мы прожили спокойно. На некоторых улицах зияли широкие и глубокие трещины. Мосты были разрушены. От рабов я слышал, что в окрестностях повреждено больше пятидесяти деревень, а около тридцати — полностью разрушено. Какой-то город близ Афин — воспитатель, которого мы все величали «философом», назвал его «окаменевшим гимном Богу» — целиком превратился в развалины.

Шли месяцы. Земля не раз принималась дрожать, а небо — сотрясаться от грохота. Гайя по-прежнему заботилась обо мне, словно мать. Когда землетрясение становилось очень сильным, она увлекала меня на улицу, мы сооружали где-нибудь ложе из одеял и шкур, и нередко она закрывала меня своим телом. В такие часы я догадывался, что может дать мужчине любовь женщины. Правда, мне уже исполнилось десять лет, но я всё ещё оставался ребёнком. Гайя дарила мне такую нежность, что я чувствовал себя счастливым, одновременно испытывая и замешательство, однако с радостью принимал её любовь.

В любую секунду, когда грозила опасность, руки и ноги Гайи, её бёдра, её губы и щёки давали мне такую защиту, что этот наш союз наложил на меня свой отпечаток и сформировал меня.

Я с удивлением убедился, что старые слуги и рабы прекрасно проявляли себя. Именно они добровольно выносили раненых и погибших из разрушенных и грозящих рухнуть домов.

— Посейдон спас нас, — с благодарностью и верой заявила Гайя как-то утром, хотя все мы знали, что она молится другим богам. Моего бога она похвалила только в угоду мне.

Какой же стоял месяц — сентябрь или октябрь? Я ещё не знал этого, однако видел, как жители разрушенных домов сооружали временные жилища, убогие хижины. Поздняя осень принесла с собой ужасную непогоду, ливни и град, а несколько раз налетали даже снежные бури. Деревни с их плохими дорогами утопали в грязи. Затем начались оползни и уничтожили немало домов.

Отец прислал работников, чтобы вернуть к жизни нашу деревню, служившую ему летней резиденцией. Одни были благодарны уже за одно то, что рабы уберут балки и щебень, чтобы соорудить из этих материалов новые жилища; другие хотели, чтобы помощники в первую очередь вытащили домашний алтарь, амфоры из винного подвала, украшения, ящики с одеждой или даже только детские игрушки. Я смеялся наивности многих людей, и эта их глупость послужила мне хорошим уроком.

К весне нашу деревню удалось кое-как восстановить, и тут опять начались мощные подземные толчки. К счастью, на этот раз жертв было немного, потому что большинство жителей при первых признаках беды поспешили выскочить наружу.

На Аттику ещё несколько лет обрушивались землетрясения, бури, огонь и пепел. Потом наступила та ночь, которую предрёк мне Прокас, старый критянин, о нём шла молва, будто он умеет предсказывать. Именно он на мой вопрос, наступит ли теперь конец света, отрицательно покачал головой.

— Нет, царевич, — ответил он тихо, — это боги моря разрушают остров. Его часто называют Каллисто — «Очень красивый». Долго ли ему ещё оставаться красивым? Ему грозит гибель, и это должно послужить очищением. Мне не ведома степень греха, я знаю только, что боги уже не один год предупреждают обитателей этого острова. Но обратят ли там внимание на их предостережения?

Он помолчал, а потом продолжал задумчиво:

— Ваш Посейдон хочет добра. Он — бог моря, чтобы помочь людям, он сотворил лошадь[5]. Ваш Зевс — сами мы почитаем Загрея — повелитель небес и земли, он — отец всех богов. Так что Посейдон действует с остальными морскими божествами по его поручению. Гибель Каллисто должна послужить нам всем предостережением...

— А как погибнет этот остров? — спросил я, глядя в его задумчивые глаза.

— В земле повсюду горит огонь. Если ваш Зевс взовет к нему, он вырвется наружу и погубит всё живое. На Каллисто его призывают многие боги.

Я высокомерно улыбнулся:

— Ты стареешь, Прокас, и увлекаешься сказками.

Он рассеянно кивнул, но после недолгого молчания ответил:

— Разве это выдумка, что земля так часто трясётся, а небеса разговаривают с нами?

Я не нашёлся, что ответить.

— Заметь, царевич, боги знают все, они распоряжаются жизнью и смертью. Может быть, Каллисто взорвётся, весь остров разлетится на части и погрузится в море. Но возможно, боги лишь предостерегают жителей острова и оставят в море его обломки, и тогда потомки будут знать, что некогда здесь существовала процветающая страна, но боги разгневались и наказали её. Ведь мы ничто, царевич, и только одни боги распоряжаются нашим бытием и небытием.

Поскольку я был сыном царя, то повсюду имел доступ, никто не осмеливался отказать мне, если я даже ночной порой — часто от скуки, ибо целыми днями спал и не испытывал усталости — входил в дома. Я многое видел и слышал, но многого и не понимал.

Я никогда не задумывался о том, имел ли я право вторгаться в чужие жилища, открывать шкафы и сундуки. Мне слишком часто внушали, что всё принадлежит моему отцу, царю; разве я, его старший сын, не являюсь его представителем?

Когда солнце село за горы, я снова отправился на поиски. Что, собственно говоря, я стремился найти?

Где-то всхлипывала женщина, а чей-то низкий голос примирительно ворчал в ответ. В одной каморке о чём-то молилась девушка, и, войдя, я увидел, что она лежит под одеялом рядом с какой-то пожилой женщиной. В другом помещении без окон, напоминающем подвал, на полу бранились совершенно нагие дети. Они вели себя так, словно были уже взрослыми.

В свою комнату я возвращался совершенно безмятежный. Было ли тут дело в Гайе?

Гайя?

Чем старше я становился, тем больше она занимала мои мысли. Я мало что знал о ней. Некогда она попала сюда из Библа рабыней; когда она начала опекать меня, то сама была ещё почти ребёнком.

Я подолгу задумывался над тем, когда же она попала ко мне: когда уже была собственностью моего отца?

В моей голове сменялись картины, которые приводили меня в замешательство. Были ли то мечты, фантазии или правда? Разве вначале отец не отдал её управляющему имением, которое очень ценил и использовал в качестве летней резиденции для нашей семьи? Разве не ходили слухи, будто однажды Гайя влепила управляющему пощёчину и швырнула ему в голову драгоценную вазу? Рассказывали, что однажды летним днём она выскочила из комнаты управляющего голой и угрожала убить любого, кто до неё дотронется.

Что она имела в виду под словом «дотронется»? Разве я то и дело не дотрагивался до неё?

Мне нравилась её кожа. Когда я проводил по ней кончиками пальцев, то сразу же начинал ощущать необычайную нежность и уже через несколько минут замечал, как блестели глаза Гайи.

Гайя во многом сформировала меня, воспитала своей женственностью, покорностью и самоотверженностью. Хотя за несколько лет у меня побывали самые разные учителя, общение с Гайей было совершенно иным.

Что за таинственная сила тянула нас друг к другу? То ли это были её губы, часто целовавшие меня? Или тайна заключалась в её руках, которые ласкали и защищали меня? Или это был всего лишь запах её тела — масло, которым она умащивала кожу?

Меня снова и снова мучили вопросы, на которые я редко находил ответы. Я был царевичем и, по крайней мере, здесь, в имении, представлял своего отца. Ему принадлежало всё: страна, люди, дома. Корабли и поместья. И в первую очередь, разумеется, все рабы.

Разве я не имел права, нередко спрашивал я себя, домогаться рабыни, которая мне нравилась, и увлекать её в свою комнату? Разве она под страхом наказания не должна была беспрекословно повиноваться мне и быть готовой на всё?

Какой-то внутренний голос подсказывал мне, что рабыня должна была подчиняться мне, что я даже имел право убить её, если бы она воспротивилась моей воле.

Вскоре я обнаружил, что у одной девушки мне нравится лицо. А у другой — цвет кожи или волосы. У одной мне нравились ноги, у другой — манера двигать руками. Некоторое время я был влюблён в дочь одного чиновника только потому, что у неё был приятный голос и мне нравилось, как она держится.

Это была ночь, какие бывают часто. В моей комнате стояла такая тягостная жара, что Гайя распахнула все окна и двери, чтобы устроить сквозняк. Но мне, несмотря на это, не удавалось заснуть, и я вышел наружу, в темноту. До моего слуха донеслись любовные крики, вздохи и нежные слова.

Каким-то образом я очутился в комнате, где кружком сидели несколько мужчин и поочерёдно прикладывались к небольшой амфоре.

Они тут же угостили меня вином. Оно оказалось крепким, очень сладким и быстро ударило мне в голову. С каждым глотком я всё больше приходил в восторг.

Разве мне не говорили, что я, царевич, не должен допускать фамильярности и мне ни при каких обстоятельствах не следует становиться на короткую ногу со слугами и рабами?

Не это ли мешало мне быть чистосердечным с Гайей? Пожалуй, были моменты, когда я был готов покрывать поцелуями её глаза и губы, однако я испытывал какую-то робость, какую-то застенчивость, которую никак не мог преодолеть.

А сейчас я сидел среди мужчин, которых никогда прежде не видел, и был в чём-то похож на них.

У одного был искалеченный нос, словно ему когда-то перебили носовой хрящ. Другой, с лицом шакала, казался очень тощим. Рядом со мной сидел человек с одутловатым лицом. При каждом слове щёки у него тряслись. Почему он сразу пришёлся мне по душе, хотя обычно я не признаю толстяков? Напротив был человек с нечестными глазами. Даже по его рукам было видно, что он — лжец и обманщик, и всё в нём — сплошное притворство. Я улыбнулся ему.

Вино оказалось чудесным, оно давало неведомое мне прежде ощущение счастья. Всё представлялось простым и легко разрешимым. Землетрясение и бури, крики умирающих и стоны раненых были всего лишь далёким сном, и чем чаще я прикладывался к амфоре, тем светлее и прекраснее становилась жизнь.

Откуда-то издалека доносился голос, повествующий о встрече с женщиной. Я различал слова, описывающие груди и ноги. Совсем близко мне почудилось лицо Гайи. Разве каждая частица её тела не источала любовь и страсть?

— Страсть? — спросил я.

— Это всего лишь похоть, — осклабился лжец.

Я ему не поверил.

— Любовь — это теплота, это счастье и искренняя дружба, — возразил я.

— Ты когда-нибудь видел, — спросил мой сосед, — быка, который, полный теплоты и счастья, — передразнил он меня, — влезает на корову? Всё это чепуха, — закончил он.

— Она мне нравится и добра ко мне, — защищал я Гайю.

— Тогда спи с ней. Может быть, она уже много месяцев ждёт этого. Так есть и так будет всегда...

— Мы — люди, мы должны быть выше этого, наши помыслы должны быть благороднее.

— Вздор, — пьяно буркнул другой и протянул мне амфору. — Женщины только и думают, что о постели, так уж они устроены. Ты ещё ребёнок, многого не знаешь, но все мы подчиняемся законам природы.

— Я хочу любить! — с пафосом воскликнул я.

— И, — снова бросил этот человек, — залезть на самку. Так диктует природа, будь ты хоть жеребец, хоть бык, хоть человек.

— Должно же существовать нечто большее! Когда она прижимает меня к себе, обхватывает меня руками и ногами...

— Тогда ты должен дать ей то, что ей нужно, — промолвил кто-то.

Я пил и всё больше погружался в какой-то призрачный мир. Я вновь и вновь хватался за амфору, словно в ней было моё спасение, пил, и разговоры мужчин снова становились близки мне.

— Почти два года я провёл в Микенах, — сказал лжец.

— Там правит мой дядя, — вставил я с гордостью.

Никто не обратил на мои слова ни малейшего внимания.

— Пей, малыш, — напомнил лжец. — Ты, конечно, ещё веришь, что маленьких детей находят в капусте, что они, словно цветы, растут на лугах.

Он насторожился и испытующе взглянул на меня. По-видимому, он меня ни во что не ставил, поэтому не интересовался, кто я, а лишь заметил, что я ещё вряд ли знаю жизнь.

— У тебя уже есть подружка? — спросил тот, кто сидел рядом со мной.

Я кивнул — ведь Гайя и в самом деле была моей подружкой.

— Сколько раз ты уже успел с ней переспать? — добродушно поинтересовался он.

— Я пока не могу... — ответил я помедлив.

— В твоём возрасте я не упускал ни одной, что подворачивалась мне под руку, — ответил он почти по-братски.

— Тогда они лишаются своей чести, — пробормотал я самому себе.

— Ничего-то ты ещё не знаешь. Любая женщина хочет, чтобы её соблазнили. Если тебе это удастся, она будет любить тебя, будь ты хоть кривой, хоть горбатый. Всё прочее тогда не имеет для неё никакого значения.

— Пей! — сказал один из мужчин и протянул мне амфору.

Со мной происходили странные, почти загадочные вещи: чем больше я пил, тем быстрее кружились вокруг меня в танце обнажённые девушки, тянули мне свои губы и руки, предлагая своё тело так, словно были готовы на самые безрассудные поступки.

Я попытался встать, потому что земля начала ходить ходуном — я понимал, что Гайя будет теперь разыскивать меня, — зашатался и так, покачиваясь на нетвёрдых ногах и ощущая во всём теле бесконечную лёгкость, вышел в ночь.

Добравшись до своей комнаты, я разделся и улёгся спать. Я чувствовал такую усталость, словно таскал неподъёмные тяжести.

Спустя несколько секунд возле меня очутилась Гайя.

Неужели именно я раздел её?

Её тело дышало восхитительной прохладой, в то время как сам я горел. Я увлёк Гайю в свою постель — снилось мне всё это или происходило на самом деле? — прижал к себе, ощущая всем телом. Правда или нет, что я искал её губы и прижимал голову к её великолепным грудям?

Ночь была полна фантасмагорий и безумных видений. Наконец я услышал вдалеке грохот и гул, которые постепенно сменились жалобными стонами. Я беспокойно заметался, но потом снова впился в плечи и бёдра Гайи, целуя и лаская её, наслаждаясь блаженством, которое она мне дарила. Неужели это был сон?

Я очнулся оттого, что дом стонал и кряхтел. Затем заскрипела крыша, задрожала земля, и я услышал, как совсем рядом трещит дерево.

Неожиданно раздался грохот. Я почувствовал, что Гайя закрыла меня своим телом. И вдруг вскрикнула и захрипела.

Я обвил её руками, стремясь доказать, как сильно я её люблю, но тут раздался приближающийся шум возбуждённых человеческих голосов. Рядом, с ужасом глядя на меня, стояли Прокас и какой-то пожилой раб.

— Минос? — донёсся от окна чей-то голос.

Лишь теперь я почувствовал лежавшее поперёк меня сведённое судорогой тело Гайи.

Лампа озарила окружавшую меня тьму. Я увидел, что стена моей комнаты превратилась в груду развалин, крыша рухнула и одна балка раздробила спину Гайи.

В эту ночь в имении погибло семь человек, все они были погребены под рухнувшими стенами.

Наступила ночь. Во дворе, перед алтарём, на котором мы приносили жертву своим богам, лежало семь трупов. И среди них — Гайя.

У меня полились слёзы, но Прокас резко одёрнул:

— Афинянин никогда не плачет!

Во время траурной церемонии я не видел никого, кроме Гайи. Я гордился ею: её лицо выражало радость и сознание исполненного долга. Я знал, что Гайя была преданна мне до последней капли крови и бесконечно любила меня.

Почему ей воздают особые почести? Может быть, в благодарность за то, что ценой собственной жизни она спасла меня, сына царя?

Но как мог отблагодарить её я?

Служители отца привели жертвенное животное. Как и положено, бык был совершенно белым. Женщины уже успели вычистить и украсить животное, его рога были увиты гирляндами из цветов и покрыты позолотой.

Предварительную жертву принёс управляющий: вокруг алтаря обнесли воду и ячмень. Затем всю воду использовали, смачивая в ней руки и кропя вокруг, а зёрна ячменя рассеяли по ветру.

Пока быка готовили к закланию, зазвучали флейты. Стратос срезал с животного со лба шерсть и бросил в священный огонь. Затем раб одним ударом оглушил быка. Когда он рухнул наземь, его опять подняли на ноги и перерезали артерию, собрали льющуюся кровь в чашу и вылили её на алтарь.

Выпотрошив животное, с него содрали кожу. Кусок хвоста, предназначенный в жертву богам, как и обложенные жиром кости, сожгли на ступенях алтаря. Раздалось пение, и женщины подняли ритуальный плач, а мужчины продолжали повторять священные слова.

За поминальной трапезой ели не только жареное мясо быка, но и фрукты и мёд, ячмень и пирожки, запивая молоком, вином или маслом. Рабы принялись курить горящими листьями лавра, а управляющий под конец празднества зажёг фимиам[6].

Пока все сидели и пили, я находился в другом мире, я принадлежал Гайе, целовал и ласкал её так, словно стремился многое наверстать.

Целыми днями я был словно больной, мало ел, всё время был погружен в свои мысли. Учителям, которые окружали меня с шестилетнего возраста, приходилось нелегко; когда они о чём-нибудь рассказывали, пытались объяснить мне значение цифр и знаков — я их не видел и не слышал.

Теперь я почти каждый вечер наведывался в тот дом, где собирались мужчины, игравшие в кости и потягивавшие из маленькой амфоры крепкое вино.

— Так ты и в самом деле Минос, старший сын царя? — недоверчиво спросил один из присутствующих.

— Забудь об этом, — отмахнулся я, — я, как и все вы, — человек, и я страдаю.

Я выпил и вскоре вновь очутился в иллюзорном мире. Мужчины тоже захмелели и заговорили о слоновой кости.

— А откуда привозят эту слоновую кость, ведь никаких слонов у нас нет? — спросил я.

— Из Сирии, а возможно, и из Египта. Резчики упоминали Ливию.

— Однажды, — заметил один из мужчин, — я видел в одном из дворцов в Египте фриз, где было изображено, как кефтиу преподносят в подарок или в виде дани какому-то фараону слоновую кость и животных.

— Кефтиу? — спросил я.

— Так египтяне называют жителей Крита.

— Кефтиу — Крит? — задумчиво повторил я и погрузился в размышление. — Ты уже побывал в Египте? — удивился я.

Мужчина кивнул.

— Это страна чудес. Я видел огромные города с прекрасными широкими улицами, великолепными домами и гигантскими пирамидами.

— Пирамидами, — повторил я.

Мужчина снова утвердительно кивнул:

— Пирамида в Гизе сложена из гранитных блоков весом почти в шестьсот талантов, их нередко доставляли с расстояния до шести тысяч стадиев и составляли в высоту более четырёх футов. Каменотёсы фараона Хеопса умели так точно разрезать гигантские каменные блоки, что зазор между ними составлял не больше нескольких волосин по всей длине. В Египте было немало мудрецов, которые обладали огромными знаниями. Уже закладка города с дворцами, домами и улицами таит много секретов.

Я вновь погрузился в необычные размышления.

— Закладка города с дворцами, домами и улицами таит немало секретов, — повторял я почти с благоговейным шёпотом.

Очутившись в своих комнатах, я вылепил из глины дома и расставил их вдоль улиц. Затем я расположил их вокруг дворца и проложил улицы, направив их к нему в виде сходящихся лучей. Потом я забросил затею, сказав себе, что город должен стоять на море или на судоходной реке и иметь гавань.

Так я начал закладывать города, придумывать административные здания, лавки, кварталы домов для торговцев, ремесленников и жрецов. Потом я сделал порт, вылепил из глины корабли, помещения для зимовки и для хранения товаров.

В своих играх я выступал в роли планировщика городов, архитектора и строителя, и ночами меня всё чаще обуревали мечты заложить города и улицы, которые однажды станут процветающим центром для живущих там людей.

Мне очень не хватало Гайи. С ней я мог бы обсудить многое, собственно говоря, всё. Она любила то, что доставляло мне радость, и отвергала вещи, которые были мне не по душе.

Спустя примерно десять дней после гибели Гайи отец призвал меня к себе в афинский дворец. Он по-хорошему побеседовал со мной, представил меня одному египетскому сановнику, и мне было позволено даже присутствовать на торжественном обеде, который давали в честь этого гостя. На прощание египтянин пообещал прислать мне подарок.

Не прошло и месяца, как мне привезли Шиту, рабыню, в качестве дара сановника.

Управляющий привёл девушку, окинув меня при этом критическим взглядом, произнёс несколько ничего не значащих фраз и указал рабыне комнату, которая находилась как раз напротив помещения, где я спал. Стоило мне немного приподнять голову, как я сразу же видел, что она делает.

Первые дни и недели были для меня тяжёлыми: Гайя до такой степени заполняла моё сердце, что я отвергал Шиту, не желая видеть её возле себя. Но мало-помалу я начал присматриваться к ней. Говорила она мало, только заботилась обо мне. Она видела во мне лишь мальчугана неполных шестнадцати лет, который носил имя Минос и был сыном афинского царя.

Из разговоров, которые вели между собой во дворе рабыни, я знал, что Шита моя ровесница и подошла бы мне лучше, нежели Гайя.

— Царевич становится мужчиной, и ему нужна девушка, которая делила бы с ним ложе...

Образ Гайи не покидал меня. Но как-то однажды Шита тихонько вошла в мою комнату и поставила возле меня корзиночку со свежими фруктами, и я впервые увидел в ней женщину.

У Гайи была бронзовая кожа, а кожа Шиты имела светло-коричневый оттенок, свидетельствующий о том, что в ней немало анатолийской крови и в то же время в её роду встречались чернокожие предки.

Спустя примерно час она принесла мне кружку свежей воды.

— Сегодня так жарко, — заметила она просто, — и свежая вода тебе не помешает.

— На тебе красивая одежда, она мне нравится, — ответил я, улыбнувшись.

— Такие ткани ткут у нас на Ниле... Они дают прохладу и в то же время согревают. Я очень люблю эти яркие цветные полоски.

— Тебе нравится у нас? — спросил я, любуясь ею.

Она помолчала, подыскивая слова:

— У тебя, царевич, пожалуй; однако я пережила тяжёлые времена, которые долго не смогу забыть.

— Ты красивая, — заметил я, с восторгом глядя на неё.

Шита отпрянула, словно мои слова ранили её.

— Я причинил тебе боль? — обескураженно спросил я.

— Нет, — ответила она помешкав, — но...

— Что «но»?

— Когда мужчины говорили мне такое, они всегда испытывали какое-нибудь желание. И...

— Не волнуйся, — успокоил я, — теперь ты под моей защитой.

Поблагодарив меня кивком головы, она присела рядом и принялась обмахивать меня веером.

— Ты ещё не знаешь, какой жестокой бывает жизнь, — вздохнула она. — Это очень, очень тяжело.

Она сидела передо мной, скрестив ноги.

— Ты когда-нибудь уже любила мужчину? — спросил я, чувствуя ревность.

Шита опустила голову, ища слова, потом открыто посмотрела на меня. Мне казалось, что она глядит сквозь меня в какую-то туманную даль.

— Собственно говоря, нет. Но я ещё очень молода, хотя девушки в моём возрасте часто уже замужем. Пожалуй, были мужчины, которые говорили мне о любви, а в голове у них было совсем другое. Бывали моменты, когда мне казалось, что я люблю, однако это была всего лишь мечта, которая улетучивалась так же быстро, как и появлялась. — Она опять взглянула на меня. Взгляд её был чист. — Ты хороший, тебя я могла бы полюбить, — прошептала она, — если бы не была рабыней.

— Для меня ты не рабыня, — возразил я.

Она кивнула.

— И тем не менее, — ответила она серьёзно. — Это непреодолимая преграда, царевич.

Она снова смолкла, о чём-то задумавшись.

— Есть вещи, о которых не говорят, — заметила она тихо, потом подняла на меня глаза, и мне показалось, что она намеревается взглядом определить глубину моей души. — Хотят, чтобы завтра я получила новое имя. У вас принято, чтобы это имя выбирал господин. Как ты будешь называть меня?

Она снова испытующе посмотрела на меня. Глаза её были прозрачными, как хрусталь. А на губах играла полуулыбка.

— Ты родом с Нила, — ответил я. — Бога этой реки вы называете Осирисом. Он был женат на своей сестре Исиде и считается богом плодородия. Ты мне — как сестра, поэтому ты — моя Исида. — Я горделиво посмотрел на неё. — Ты мне очень нравишься, поэтому я, может быть, сделаю из Исиды Изу. Ещё красивее было бы имя Айза, оно звучит загадочнее. — Я встал и провёл рукой по её длинным тёмным волосам. — Да, раз уж ты моя Исида, моя Иза из Египта, я буду звать тебя Айза. Такое имя тебе нравится?

— Иза, Айза, Египет?

Шита сияла от счастья; она приблизилась ко мне и подставила губы.

Когда мы оторвались друг от друга, нас обоих немного шатало, словно мы находились в состоянии какого-то опьянения, которое лишало нас рассудка.

— Я рада, — счастливо вздохнула она и вновь подставила мне тёплые губы. — Я охотно осталась бы с тобой навсегда, — вздохнула она, — однако ты царевич и когда-нибудь станешь царём. Правитель не должен открыто иметь дело с рабыней. Если он любит её, такая любовь возможна лишь под покровом ночи, а потом, потом он стыдится своей слабости. Я не хочу, чтобы ты презирал меня.

— Я никогда не причиню тебе страданий, — сказал я серьёзно.

Шита задумчиво кивнула.

— Ты говоришь правду. Сегодня — нет, и завтра — нет. А что будет через три года, через четыре или пять лет? Тебя станут добиваться многие девушки из благородных семейств, самые красивые Женщины будут готовы разделить с тобой ложе. Вскоре ты наверняка женишься, потому что тебе нужна царица, к тому же у тебя будет ещё несколько женщин. Совсем недалеко то время, когда мне придётся раскаиваться в том, что я любила тебя, или ненавидеть моих родителей за то, что они произвели меня на свет.

— Я всегда буду защищать тебя! — воскликнул я страстно.

— Всё течёт, всё изменяется, Минос, — сказала она боязливо, — ничто не вечно под луной.

— Пожалуйста, останься со мной, даже если я когда-нибудь, повинуясь желанию отца, буду иметь царицу.

Шита мягко улыбнулась.

— Было бы замечательно, если бы мне это позволили, однако нашу судьбу определяют боги. Когда ты станешь царём, найдёшь ли ты в себе силы освободить меня? Я бы не вынесла, если бы оставалась для тебя тем, что я есть, — рабыней. Я не хочу, чтобы мной воспользовались, а потом вышвырнули.

— Разве с тех пор, как ты у меня, я хоть раз давал тебе почувствовать, что ты несвободна?

— Минос, — взволнованно ответила она, — я ещё молода и полна страстных желаний. Ты долго не смотрел в мою сторону, не удостаивал даже взглядом. Это может повториться, если твоё сердце завоюет другая женщина. Мне страшно, потому что царь, даже если становится старым, ещё молод. А рабыня становится старой в тот момент, когда её сердце наполняется печалью.

— Спроси женщин, — сказал я тихо, — они расскажут тебе о Гайе. Я многим обязан ей, даже собственной жизнью. Она пожертвовала своей жизнью ради меня. Ни мне, ни тебе не сделало бы чести, если бы я сразу, только потому, что ты понравилась мне, принялся бы таращиться на тебя.

— Так кто же я тогда? — удручённо спросила она после некоторого молчания.

— Ты — жизнь и любовь. Ты напоминаешь мне египетскую богиню. Ты — Исида, великая мать плодородия.

— Минос! — благодарно прошептала она.

На следующий день явился торговец, который принёс отцу вазы, кружки и миски с Крита. Он сообщил, что там тоже сильное землетрясение и разрушительные бури. Самые большие опустошения они вызвали на северном побережье острова.

Спустя несколько часов мне позволили принять участие в совещании, проходившем в тронном зале дворца в Афинах. Радамант и Сарпедон должны были оставаться в тени и наблюдать за происходящим издали, поскольку они были ещё недостойны выступать в официальной роли.

Прибыли мои дядья из Микен и Тиринфа, а также властители Фив, Пилоса, Спарты и Юлкоса.

Когда вечером слуга собрался доставить меня в поместье, где я жил и воспитывался, снова явился торговец с Крита и вручил отцу в качестве подарка чудесную чашу. В знак признательности отец кивнул и провёл по росписи кончиками пальцев, и торговец с гордостью заметил:

— Это Крит.

— Тебе знаком и Кносс? — спросил отец.

Мужчина улыбнулся:

— Я живу там.

— Расскажи мне, — приказал отец, взглянув при этом на меня так, словно давал мне какое-то поручение. Глаза его горели, поэтому я почти с благоговением ловил каждое слово критянина.

— Могу я позволить себе сравнивать, царь? — почтительно спросил тот.

Отец кивнул.

— В наших домах, как и в ваших, главную роль играет внутренний дворик. Масло у нас, как и у вас, служит не только для питания, но и для освещения и для умащивания тела. Торговцы живут чаще всего в портовых городах. Не будь у моего отца собственности в Кноссе, я бы определённо поселился в Амнисе, поскольку там стоит на якоре моё судно. Уже сотни лет мы заходим на своих парусниках почти во все страны, расположенные у Средиземного моря, и доставляем туда посуду, кожу, слоновую кость, вино, масло и мёд. Особенно высоко ценится повсюду наша керамическая посуда — она красива и изящна по форме. Два раза в год я отправляюсь в Египет, везу туда зерно, фиги и другие продукты, ароматические и лечебные травы, пряности и конечно же рабов. — Он вопросительно поднял глаза и любезно добавил: — Твои Афины, царь, — большой город на материке, но самый древний город, который нам известен, всё же, по-видимому, Кносс.

Теперь отец смотрел на торговца почти скептически.

— Предания гласят, — напомнил он, — что самыми крупными и самыми древними городами являются Иерихон и Ниневия. В Уре, говорят, находятся гробницы знаменитых царей. Утверждают, будто в Финикии, в Угарите, существует школа писцов, там было придумано искусство письма. Есть ещё Хаттусас — столица хеттов, а ты хвастаешься здесь Кноссом? — Помолчав, он насмешливо продолжал: — Ты говоришь про город Кносс, а там только дворец Астерия, царя Крита?

Торговец учтиво кивнул, с трудом скрывая улыбку:

— Ты совершенно прав, царь: в Двуречье существуют города, которые пользуются некоторой известностью. — Он задумался, после чего взглянул на меня, словно я мог чем-то помочь ему. — Крит располагается на полпути между Афинами и Египтом. Для нас это не расстояние. Верно, центр Кносса — дворец царя. Его воздвигли на холме, и он окружён виноградниками и оливковыми рощами, но не только вокруг него высятся дома чиновников и работников, которые не живут во дворце. Центром дворца служит просторный внутренний двор, а вокруг него возвышается бесчисленное количество залов, комнат и комнаток, коридоров и лестниц. Все эти постройки занимают огромное пространство, а иные дома достигают трёх-четырёх этажей. Один этот дворец, царь, — добавил он небрежно, почти высокомерно, — больше многих городов, которые ты только что перечислил.

— А насколько велик вал, который защищает его? — спросил отец.

Торговец расплылся в улыбке:

— Нам не требуется никаких стен, никакой защиты. Что толку врагам завоёвывать город с дворцом? Ведь они получают несравненно больше, если не угрожают ему, потому что, если бы не власть царя, не было бы из года в год всех тех товаров, которые мы поставляем во все самые отдалённые уголки, где в них нуждаются.

Отец погрузился в размышления об услышанном, а торговец продолжал свои восхваления:

— Царь такой же господин, такой же властитель, как ты здесь. За счёт своих связей с другими странами он обеспечивает нас сырьём и пищей, в которых мы нуждаемся. На Крите имеются запасы превосходной глины, которая дала толчок расцвету нашего гончарного искусства. Однако руки, которые изготавливают изящные вазы, блюда и кружки, расписывают их, обеспечивая тем самым превосходный сбыт, представляют собой собственность царя. Ему принадлежат мастерские литейщиков, каменотёсов, резчиков по дереву, а также мастерские, где изготавливают изделия из кожи и металлов. Разрушив Кносс, завоеватель погубит и искусство его ремесленников. А какой прок от мёртвого горшечника? Даже мёртвый раб ни на что не годен. Так что нам нет нужды в оборонительных стенах, — добавил он запальчиво. — А если бы и нашёлся враг, стремящийся нанести ущерб нашему Криту, то наш флот встретил бы его ещё в море и уничтожил.

Поскольку отец продолжал хранить молчание, торговец рассказывал дальше, перейдя к архитектуре дворцов, к критским богам, поведал о том, что стены и потолки многих помещений украшены цветными изображениями, что женщины носят богатые и изысканные наряды и что во дворцах имеются ванные, туалеты с водяным смывом, мусоропроводы и даже отличная канализация.

— А город? — спросил отец.

— Дворец стоит в окружении двориков и господских домов, в окружении целого пояса жилищ. Лучшие ремесленники трудятся, естественно, во дворце, однако и крестьянам нужна посуда, нужны плетёные корзины для зерна, столы и скамьи, постели и бочки, хотя для хранения воды, зерна и масла достаточно пифосов.

— Бесчисленное множество залов, комнат и комнаток... — задумчиво повторил отец. — Всё это должно походить на лабиринт, верно?

— Так у нас строят все города, — ответил торговец. — Как это лучше объяснить? — Он искал подходящего слова. — На северном побережье нашего острова на небольшом холме располагается Гурния. Это город обывателей. Я хорошо знаю это место, потому что там живут двое моих братьев. И в этом городе все постройки располагаются вокруг дворца губернатора. Вместе с двориком, где происходят торжественные церемонии, он служит центром, а вокруг высятся дома. Улицы узкие, но очень чистые. Здесь строят впритык, стена к стене, ищут защиты от солнечных лучей, любят, чтобы бок о бок жили соседи. И так повсюду: все нуждаются в помощи. В доме моих братьев семь комнат. Старший брат занимает с семьёй две последние, задние комнаты. Чтобы попасть туда, ему приходится проходить через помещения, где обитает второй брат. На улицу ведёт всего одна дверь. Может быть, такой дом смахивает на лабиринт, но подобная планировка имеет смысл. Хотя врагов у нас нет, но существуют хищные звери, змеи, насекомые и нечистые на руку люди. У меня в Кноссе тоже так. Хотя у меня и есть кое-какое имущество, обворовать меня невозможно, потому что вору пришлось бы переходить из комнаты в комнату и его непременно сразу же заметили бы. Мы думаем о семье и живём семьёй. Все знают друг друга, и мы не опасаемся ходить по комнатам, что бы там ни происходило.

— Значит, Кносс — это город? — поинтересовался я. — Я думал, что там всего один дворец.

Торговец удивлённо покосился на меня: по-видимому, он не ожидал, что юнец, которому едва исполнилось шестнадцать лет, задаст такой каверзный вопрос.

— Да, Кносс — город, — сказал он убеждённо. — Вероятно, города впервые возникли на Востоке, пожалуй, тогда, когда человек оказался в состоянии обрабатывать пашню и выращивать скот. Развитие земледелия и животноводства позволило освободить часть людей от этих забот, чтобы дать им возможность добывать руду и плавить металл. Другие стали ремесленниками. Возникла потребность в священниках и солдатах, а их требовалось кормить. Предпосылкой для возникновения городов послужил переход людей к оседлому образу жизни. Поэтому Кносс стал городом не из-за гигантского дворца, а из-за того, что его окружает множество вилл и деревень. Мой брат однажды посетил Ур — это столица Вавилонии. Ты не поверишь, но в Кноссе почти в два раза больше жителей. Любой город необходимо кормить. В Кноссе живут неплохо. Чтобы содействовать процветанию сельского хозяйства и торговли, там проложили даже мощёную улицу. В других странах к северу от Крита ничего похожего до сих пор нет. Улица ведёт от портов южного побережья и деревень Мессарры через весь остров к Кноссу. Сперва по этой улице попадаешь в гостиницу, а затем через крытую лестницу с колоннадой к южному входу во дворец. От этой улицы ответвляется другая и к западу от дворца ведёт через весь город на север, к портам. Я уверен, что любой город благоденствует только в том случае, если его связывают с окрестностями хорошие дороги.

Когда торговец удалился, отец снова взял в руки великолепное блюдо.

— Тому, что мы есть, — заметил он задумчиво, — мы обязаны людям, которые жили раньше нас. Нас сформировал Египет и Финикия. Хаммурапи был мудрым властителем Вавилона — он покровительствовал искусствам и дал своему народу хорошие законы. Запомни, сын: твоей самой важной задачей, когда ты станешь царём, будет дать подданным мудрые законы. — Он провёл рукой по лбу. — У хеттов прекрасный вкус, и даже цари Крита — торговец убедил нас в этом — дают миру очень много. Нам нужно стремиться развить в себе такое же чувство прекрасного, как и у них; возможно, по сравнению с ними мы просто варвары.

Пришёл капитан, которого он очень ценил.

— Подожди немного, — приказал отец.

Я стоял в соседней комнате и глядел на дорожный экипаж во дворе. Мои мысли были заняты чужими странами, чужими городами; я принялся играть с орехами, лежавшими на блюде; крупный орех изображал дворец, вокруг него я расположил дома, не забывая о прекрасных улицах, ведущих к порту.

И вот я снова оказался рядом с отцом. Капитан почтительно, с глубоким поклоном протянул ему вырезанную из слоновой кости фигурку.

— Это Апис, священный бык, — объяснил он.

— Слоновая кость почти белого цвета, — заметил отец. — У меня есть дощечка из того же материала, вероятно из Египта, ибо на ней изображён лежащий сфинкс. А цвет почти желтоватый.

Капитан кивнул.

— Цвет зависит от страны, откуда добыта эта кость. Слоновая кость из Восточной Африки отличается беловатым оттенком, из Западной — от желтоватого до красноватого, а из Центральной Африки имеет нередко даже зеленоватый цвет.

Отец с тревогой рассказал капитану, что Аттика то и дело страдает от землетрясений, причиняющих много горя и уносящих немало человеческих жизней.

Капитан понурил голову.

— Не знаю, в чём дело, но вот уже целых два года я испытываю страх перед моретрясением, перед волнами, которые внезапно, буквально в один миг, вздымаются вокруг нас. При полном штиле они могут стать опасными. Кажется, — сказал он словно про себя, — будто злые духи собираются ввергнуть мир в катастрофу. Я уже более тридцати лет владею судном. Теперь я стремлюсь, если есть возможность, до наступления темноты укрыться в гавани, потому что не хочу стать игрушкой сил преисподней, когда меня окружает тьма. Пока светло, я вижу волны, могу определить их направление и в соответствии с ним вести судно. Да, — заметил он серьёзным тоном, — когда опускается ночь, я ищу гавань или, по крайней мере, бросаю якорь вблизи побережья, чтобы спастись вместе со своими людьми, если что-то случится.

Спустя несколько дней я проснулся среди ночи от того, что землю сотрясала лёгкая дрожь. Я испугался, что моя комната рухнет и балки засыпят мою постель.

Я позвал Айзу. Она тут же пришла и прилегла рядом. Она была напугана, взяла меня за руку и прижалась ко мне плечом, стараясь вселить в меня спокойствие и уверенность.

Я почти сладострастно вцепился в её тело. Неужели я уже стал мужчиной?

Когда солнце разбудило меня, я опять почувствовал, как содрогается земля. Айза, утомлённая, лежала рядом со мной, забывшись глубоким сном.

— Ты прекрасна! — прошептал я взволнованно, лаская её. Через несколько мгновений она проснулась.

— Ты прекрасна! — повторил я, ища её губы.

Мои поцелуи становились всё горячее. Айза мягко отстранила меня.

— Минос, — попросила она, — прошу тебя, не надо...

— Почему? — спросил я, уязвлённый в своём тщеславии и гордости.

— Скоро ты станешь царём. Боги не желают этого, они покарают нас. — Она замолчала, печально глядя перед собой, потом тихо продолжала: — Я бросила свои магические палочки — они знают всё. Этому не суждено сбыться, с помощью палочек боги дают понять, что я приношу тебе страдания. Да, когда я очень люблю тебя, я причиняю тебе страдания.

— Разве всех, кто любит друг друга, ждёт кара? — скептически спросил я.

Она безмолвствовала.

— Разве нас ждёт наказание только за то, что я сын царя Аттики, микенец, а ты всего лишь рабыня?

Она опять не проронила ни слова.

— В обычае наших богов, — продолжал я почти умоляющим тоном, — скрепление узами брака братьев и сестёр. Матери любят своих сыновей, отцы — дочерей. Почему им всё можно?! Почему они должны покарать нас за нашу любовь?

Поскольку Айза по-прежнему молчала, я воскликнул:

— Ведь и ты родом из страны, в которой боги поступают по-своему. Ваш Осирис, — перешёл я в наступление, — женился на собственной сестре. Я, правда, не бог, но я царевич и имею много прав, и они позволяют мне любить тебя.

Айза прижалась ко мне и прильнула губами к моим. Когда мы отстранились друг от друга, она вполголоса сказала:

— Ты не бог, ты — микенец. Вы все — солдаты, и твой дядя пользуется репутацией сурового воина. Ваши мужчины — прирождённые бойцы. Если вы и находите время для любви, то это всего лишь недолгие минуты. Умеешь ли ты любить всерьёз, способен ли подарить свою любовь на долгий срок? Я не хочу, чтобы меня любили всего лишь мимолётные мгновенья. Может быть, в том, что я приношу тебе страдания, виновата я сама, моя натура?

Теперь она лежала рядом со мной почти надувшись. Одежда на ней сбилась к самому горлу, так что я мог вновь любоваться линиями её плеч, гладкостью кожи на спине и очаровательными очертаниями её грудей. Потом я перевёл взгляд на её лицо, на длинные ресницы, на бёдра, нежно прижимавшиеся к моим.

Что мне особенно нравилось в Айзе, так это то, что, в отличие от других рабынь из Египта, она обычно носила свои длинные иссиня-чёрные волосы заплетёнными в две тяжёлые косы. Я любил играть её волосами, расчёсывал их, собирал в пучок, перевязывая какой-нибудь светлой лентой. Потом снова заплетал в толстую длинную косу, которая, смотря по тому, как она лежала, украшала груди или спину Айзы. Иногда я распускал её волосы, и тогда они напоминали маленьких змеек сладострастия, украшая щёки девушки и создавая восхитительные контрасты.

— Хорошо! — стонала Айза, когда я гладил и целовал её волосы.

Как-то я заплёл из них множество тоненьких косичек.

— Такую причёску носят у нас на Ниле, особенно когда влюблены, — вздохнула она, прижимаясь ко мне.

— Часто ты делила ложе с мужчиной? — спросил я с замиранием сердца. Каков-то он будет, её ответ?

Она грустно улыбнулась.

— Ах, Минос, что ты знаешь о жизни, о тех жестокостях, которые люди то и дело проявляют по отношению друг к другу? На рассвете нашу деревню оцепили работорговцы, и тех, кто остался в живых, они заковали в цепи и увели с собой. В то время я была почти ребёнком. В первую же ночь они сделали девушек женщинами, а женщин — матерями.

— И тебя?

— Мне посчастливилось... Я оказалась, наверное, единственной, кто избежал этой участи. За несколько дней до этого нападения у меня началась лихорадка, я была очень слаба, временами почти лишалась сознания. Меня можно было принять за мёртвую. На судне мужчины снова стали домогаться женщин — больше всего доставалось девушкам. Мать спрятала меня, накрыв канатами... Там я и лежала, едва не задыхаясь от жары и духоты.

— А потом? — робко спросил я. — Сколько мужчин успели полюбить тебя?

Вместо ответа Айза принялась гладить и ласкать меня, прижимаясь ко мне своим восхитительным тёплым телом.

— Ночью, накануне того дня, как меня доставили к твоему отцу, какой-то пьяный надсмотрщик затащил меня к себе в постель. Он сделал меня женщиной... — Она приподнялась с постели и теперь сидела рядом со мной, ещё более очаровательная. — Прошу тебя, Минос, никогда больше не спрашивай меня о моём прошлом. Важно только то, что происходит сейчас и что нас ждёт в будущем. То, что когда-то было, уже прошло. Так что не задавай вопросов, потому что ты из-за этого расстраиваешься сам и расстраиваешь меня. Смотри в будущее, — сказала она убеждённо.

— И ты целовала этого человека? — всё-таки спросил я, дрожа от ревности.

— Уже не знаю, — уклончиво ответила она. — Человек — всегда тайна, для него существует лишь то, что происходит сегодня, сейчас. Я уже говорила тебе, что тот человек был пьян. Мне ещё повезло, что он проявил ко мне определённое уважение, нежность и даже учтивость. — Она опустила голову, с трудом переводя дыхание. — Это скрасило мою беду и даже побудило меня испытать к нему известное чувство благодарности.

— Благодарности? — ошеломлённо воскликнул я.

Айза кивнула, снова, лаская, склонившись надо мной, и когда она, словно мать, провела руками по моим вискам, это наполнило меня ощущением счастья.

— Мне трудно объяснить тебе это, — ответила она, старательно подбирая слова. — Если тебе говорят, что ты получишь двадцать ударов бичом,' то станешь целовать руки тому, кто истязает тебя, если он прекратит экзекуцию после десятого удара. — Она вновь погрузилась в раздумья. — Что стоит вода, если её в избытке? Что стоит воздух — ведь он всем достаётся бесплатно. И тем не менее воздух — бесценный дар. И то же с водой, она даже священна. Если умираешь от жажды, то будешь бесконечно благодарен тому, кто протянул тебе кружку с пресной водой. Ты не заметишь грязных рук, а будешь видеть только добро, которое тебе сделали, и, может быть, от радости даже отдашься ему.

Она выпрямилась и задумалась о чём-то, глядя вдаль.

— Девушка из моей деревни, ей как раз исполнилось тринадцать лет, испытала много горя, пока её не продали в Афинах на невольничьем рынке. Какой-то старик крестьянин купил её за бесценок, потому что она была очень больна. Он выходил её, и с тех пор эта девушка, которая даже моложе меня, любит этого неопрятного старика, от которого пахнет овцами, козами и ослами, который редко моется, почти не имеет зубов, а по возрасту годится ей не то что в отцы, а даже в деды. — Она медленно поднялась с постели.

Айза стояла рядом со мной, одежда с большим вырезом у горла сползла с её плеча, обнажив правую грудь.

— Вот так-то, Минос, — произнесла она, — в нас немало такого, что подчас непонятно, здесь следует основательно разобраться. Может быть, тогда мы и обретём настоящее счастье. Эта девушка опять здорова, любит старого, потрёпанного жизнью человека и с радостью отдаётся ему. Так и хочется узнать, что же такое счастье, в чём оно заключается и что можно предпринять, чтобы сохранить его?

Она задумчиво, почти испытующе, взглянула на меня.

— И что же? — спросил я, словно желая выяснить, о чём она теперь думает.

— Как-нибудь потом, сейчас не могу, — ответила она и выскользнула из комнаты.

Через открытую дверь мне было видно, как она раздевается, моется и натирает своё тело маслом. Я видел, как она рассеянно расчёсывала волосы и проверяла в зеркале, как сидит на ней грубое ожерелье. Разве она не знала, что я следил за ней? Неужели всё, что она сейчас делала, было всего лишь женской хитростью?

Она втирала масло в свои маленькие, твёрдые груди, тронула соски и снова встала перед зеркалом.

Я залюбовался Айзой. Эта игра нравилась мне, хотя я догадывался, что она, возможно, лишь соблазняет меня.

Но разве меня то и дело не соблазняли?

Я опять взглянул на Айзу. Теперь она снова заплетала волосы в множество мелких косичек. Разве она не говорила, что это — знак любви?

Вошёл Прокас, старый критянин, один из моих учителей. Он учил меня, как вести учтивую беседу, как считать и писать по-египетски. Он рассказывал о своём, критском Зевсе, которого называл Загрей, что тот родился на Крите в одной пещере, а когда умер, был погребён на вершине горы. «Каждый год он рождается заново», — произносил он торжественно.

Чаще всего его поучения сводились к оракульским изречениям:

— Когда-нибудь ты сам увидишь и убедишься: не всё то золото, что блестит. — Или: — Привыкай внимательно слушать речи другого человека и по возможности старайся понять душу говорящего.

Главным его поучением было такое:

— Часто бедный богат, а богач — беден.

Если я спрашивал о деле, которое он не знал или не желал говорить на эту тему, он говорил лишь, что мне следует искать ответ самостоятельно.

— Ты признаешь только такой ответ, какой дашь себе сам. Никогда не суди по внешнему виду, всегда доискивайся до сути — это единственная истина. Ищи ответ самостоятельно, иначе никогда не узнаешь, что вода не течёт вспять.

Другой мой учитель, Келиос, был воином, отличившимся во многих сражениях. Он научил меня владеть мечом, копьём и луком. Я восхищался им, хотя нередко тяготился грубостью и неблагозвучностью его языка. Долгими часами он показывал мне, как следует обращаться с мечом. Одним могучим ударом, в который была вложена вся сила меча, он мгновенно разрубал толстые сучья.

— Делай, как я! — приказывал он.

Мне понадобилось много дней, прежде чем я овладел его искусством.

Однажды, в очередной раз отрубив одним ударом толстый сук, Келиос взглянул на меня с вызовом, и я подыскал себе ещё более толстый. Несколько рабов, которые это видели, начали посмеиваться.

Я схватил меч, взмахнул им и одним мощным ударом, едва не вывихнув плечо, обрушил его на выбранную цель.

Обрубленный сук упал наземь. Я покосился на рабов — они опустили головы.

Келиос был суров, он не ведал сострадания. Может быть, таков и был типичный микенец?

— Подойди! — только и сказал он, привязав к дереву козу. — Отсеки ей голову одним ударом.

Я исполнил его приказание...

Как-то жарким днём он привёл меня в ущелье.

— Змеи — священные твари, — немногословно заметил он.

— Однако среди них встречаются очень опасные, — испуганно ответил я.

— Только для тех, кто их боится и настолько глуп, что позволяет укусить себя. Зачем лезть на рожон? Тебе уже шестнадцать. Учись сражаться, тебе всегда придётся это делать, — поучал он. — Воюй не только мечом, но и умом. Нередко он — ещё более надёжное оружие. Смотри...

На скале грелась на солнце гадюка. Едва Келиос приблизился к ней, как она тут же высунула жало. В мгновение ока Келиос отыскал сук, обломал его с таким расчётом, чтобы конец сука превратился в вилку, и прижал ею змею к скале.

— Вот видишь, — произнёс он почти насмешливо, схватил гадюку за шею и поднёс отчаянно сопротивлявшегося гада ко мне. — Теперь она беззащитна. — Потом он приказал: — Теперь возьми её!

Я заколебался, и он строго добавил:

— Микенец никогда не пасует перед врагом. Он его побеждает. Ты принадлежишь к микенской элите. Учись одолевать своих врагов!

Я взял гадюку: она извивалась в моей правой руке.

— Переложи её теперь в левую, учись пользоваться обеими руками.

Змея шипела, пытаясь освободиться.

— Держи её подальше от себя, — предостерегал Келиос. — Иначе сильные твари могут задеть тебя хвостом, а это бывает опасно.

Тренировка со змеёй продолжалась больше часа. Мне пришлось несколько раз отшвыривать гадюку от себя, затем вновь ловить её раздвоенной палкой и поднимать вверх, взяв за шею.

По пути домой Келиос учил меня тренировать мышцы: он показывал, как напрягать их, потом расслаблять, наращивая тем самым их силу.

— Тебе следует быть менее чувствительным, — заметил он как-то и научил меня удару ребром ладони; этим ударом мне пришлось убивать кроликов, молодых собак и кошек.

Когда я упражнялся в стрельбе из лука, он неожиданно спросил меня:

— Айза спит с тобой каждую ночь?

Я смутился, опустил голову и робко ответил:

— Нет.

— Что значит «нет»? Как это понять? Каждую вторую ночь или...

— Очень редко, она приходит, только когда мне страшно, — несмело пролепетал я.

— Царевичу не подобает лгать — ведь все знают, что она бывает часто возле тебя.

Я промолчал.

— Если она тебя не устраивает, отдай её мне — она мне нравится. Если ты считаешь, что не можешь делить ложе с рабыней, взамен я готов прислать тебе свободную. Я получил её от одного фракийца. Она тебе понравится. Давай поменяемся?

— Я оставляю Айзу, — со всей решительностью ответил я.

Келиос умолк, выпустил несколько стрел в дерево, служившее нам мишенью.

— Айза тебе ни к чему, — продолжил он. — Зачем она тебе, если ты не спишь с ней? — Помолчав, он добавил: — Ты должен постепенно становиться мужчиной и учиться любви. Для микенца это очень важно. Когда стемнеет, я пришлю тебе Гелике.

— С меня довольно Айзы, — воспротивился я.

Келиос с раздражением опять выстрелил в дерево.

— Айза тебе не подходит, — пробурчал он.

Я взял свой лук и вложил стрелу.

— Почему? — спросил я и выстрелил, попав точно в середину дерева. — Мне уже шестнадцать, Айза мне ровесница. А этого достаточно, — произнёс я почти торжественно.

— Зачем она тебе, если она не способна делить с тобой ложе? Тебе нужна Гелике — она знает, что делать, чтобы ты стал мужчиной.

— Келиос, — ответил я, загадочно улыбаясь, — ведь ты — любитель искусства, не так ли? Разве в твоём доме не стоят прекрасные вазы и блюда?

— Само собой разумеется, — сказал он, глядя на меня так, словно сомневался, в своём ли я уме.

— Какое вино лучше? — задал я новый вопрос. — Молодое или старое? То, которое с гор, или то, что из долины?

— На такой вопрос нельзя дать однозначного ответа. Всё зависит от вина. Каждое вино требует своего времени, только оно придаёт ему зрелость...

Я прервал его.

— Верно, всему своё время. В том числе и зрелости. Ты согласен, что существует немало вещей, которые доставляют нам радость самим своим существованием? Вазы и блюда нельзя съесть, только их созерцание доставляет нам удовольствие. Всё дело в сути. У Айзы есть душа, которая действует на меня, подобно благородному вину. Разве этого мало? — заключил я, и выпущенная мной стрела снова угодила в дерево. После этого я покинул Келиоса.

Каждый вечер Айза приносила мне на ночь кружку воды и свежие фрукты. Почему сегодня она не пришла? Когда я заглянул в её комнату, она лежала на кровати, заливаясь слезами.

— Что с тобой? — спросил я нежно, склонился над ней и попытался поднять.

— В кухне болтают... да нет, — взволнованно заговорила она, — уже все знают, что ты собираешься отдать меня Келиосу, а взамен получить Гелике!

Я поцеловал её в щёки.

— Келиос хотел этого, но я отказался и заявил ему, что оставлю тебя навсегда. Ты довольна?

Айза перевернулась на спину, посмотрела на меня счастливыми глазами, и я отнёс её к себе в постель.

Почему я осмелился только поцеловать её, почему ограничился невинными нежностями?

Я чувствовал, что Айза ждёт большего, я чувствовал, что я — мужчина. Почему я отказывался от того счастья, которого мы оба жаждали?

Неужели потому, что между нами стояла Гайя? Или же я видел в Айзе рабыню?

Нет, я знал, что многие чиновники моего отца имели наложниц, даже имели детей от рабынь. Совсем рядом, всего через несколько домов от меня, жил управляющий имуществом. У него были две наложницы и четыре красавицы рабыни, которые — это ни для кого не было секретом — делили с ним ложе.

Может быть, я боялся?

Но чего? Я подумал о словах Айзы, что боги не хотят нашей любви и она принесёт нам одни страдания.

Я едва не произнёс вслух: «Что скажут мне египетские боги?»

Эти мысли мелькали у меня в голове, пока я целовал Айзу, ласкал её спину и груди. Какой-то внутренний голос не давал мне покоя, он нашёптывал мне вкрадчиво:

«Через десять или двадцать лет Айза перестанет удовлетворять тебя. Ты станешь царём, а она останется глупой рабыней. Вокруг тебя будет так много умных и прекрасных женщин, что ты и не захочешь смотреть на Айзу. Добром это не кончится. Возможно, она убьёт тебя из ревности, отнимет у тебя любимую женщину или причинит ещё какой-нибудь вред».

Когда на восходе солнца я оторвался от Айзы, мы уже успели подарить друг другу счастье, которого жаждали. Мы испытали большую радость, и осознание этого таинственным образом связывало нас.

Айза, словно пьяная, пошатываясь, направилась к двери, остановилась возле неё и снова вернулась ко мне. С бесконечной нежностью она подставила мне губы для поцелуя.

— Тебе нечего опасаться, — произнесла она серьёзным, необычным тоном.

— Опасаться? Чего?

Она смущённо потупилась, подыскивая слова и не находя их. Потом посмотрела мне прямо в глаза.

— Многие рабыни, если им довелось разделить ложе со своим господином, готовы сделать всё, лишь бы забеременеть. Они полагают, что, родив ребёнка, сумеют улучшить своё положение в обществе. При всей своей любви к тебе я обещаю, что ни секунды не помышляю о том, чтобы с помощью подобного трюка привязать тебя к себе. Можешь мне поверить: я не собираюсь привязывать тебя к себе обманным путём. А если нашей любви суждено иметь последствия, — она печально улыбнулась, — ты вправе выдать меня замуж за кого-нибудь по собственному выбору, чтобы наш ребёнок приобрёл родину.

Она сделала несколько шагов к двери, опять остановилась и обернулась ко мне.

— Боги против нас. Я приношу тебе несчастье, — прошептала она удручённо и прошла в свою комнату.

Это произошло в тот же самый день. Айза помогала на кухне, а я лежал на своей кровати и дремал. Дверь в комнату тихо отворилась, и я моментально проснулся.

Передо мной стояла красивая девушка с длинными белокурыми волосами.

Я сразу же понял, что это Гелике.

Она медленно приблизилась ко мне, стягивая с себя одежду. И осталась совершенно обнажённой.

Я встал с кровати. Айзе было около шестнадцати, девушке, стоявшей передо мной, вряд ли больше. Почему она кажется более зрелой, более женственной, более чувственной?

Мне нравились тёмные, иссиня-чёрные волосы Айзы, однако мне приглянулись и светлые волосы этой девушки, напоминавшие золотые нити.

Я сопоставил груди и очертания тел обеих. Когда я увидел, в какой непристойной позе, словно уличная девка, стоит передо мной незнакомка, мои симпатии снова обратились к Айзе.

— Я хочу доставить тебе радость, — сказала девушка хриплым голосом.

— Тебя прислал Келиос? — спросил я, отступая на шаг.

— И да, и нет.

Она бросила на меня оценивающий взгляд, а затем резким движением головы откинула назад волосы.

— Он хотел, чтобы я пошла к тебе ещё вчера, но у тебя была гостья, — прозрачно намекнула она. — Сегодня я здесь по собственной воле. Ты красив и силён — я люблю молодых, крепких мужчин. У тебя есть желание?

Я вопросительно взглянул на неё.

— Сейчас тебе меня не понять, — ответил я, помедлив. — Ты хороша собой. Почему бы тебе с твоим красивым телом, твоим единственным достоянием, не продать себя с большей выгодой?

Девушка впилась в меня глазами, словно ожидая, что я скажу дальше. Я серьёзно заметил:

— Старайся, чтобы твоя любовь исходила из твоего сердца, а не только из лона.

Вместо ответа она своеобразным движением провела гребнем по волосам и подобрала прядь с виска. Потом руками погладила свои груди и бёдра.

— Неужели я действительно не нравлюсь тебе? — спросила она пересохшими губами.

Я улыбнулся, почти любуясь ею.

— Отчего же, ты очень хороша. Но мне не хочется разочаровывать Айзу. Лучше отдать всю свою любовь одному человеку, чем делить её между несколькими.

Взглядом я дал ей понять, что она очень нравится мне.

— Не секрет, что всё, что произошло бы между нами, уже завтра, да нет, тут же стало бы известно всем. У стен есть уши... Неужели ты намерена всю жизнь валяться в ногах у мужчин? Если хочешь большего, нужно вести себя иначе. Ты красива — это твой шанс. Используй его. — Заметив, что она не перестаёт бросать на меня призывные взгляды, я решил предостеречь её: — Сейчас ты молода. Это самое надёжное твоё оружие в борьбе за собственное счастье. Что будет, когда ты сделаешься старой и больной? Подумай о своей старости, подобно мудрому торговцу, уже сегодня. Кто собирается собрать урожай, должен прежде бросить зерно в землю.

Ничего не ответив, девушка задумчиво поглядела на меня и молча удалилась. Я поспешил вслед за ней.

— Ты забыла свою одежду! — крикнул я хрипло и накинул её на Гелике. Когда я коснулся её тела, мы оба вздрогнули и, как загипнотизированные, уставились друг на друга.

— Иди, — сказал я сдавленным голосом и вытолкнул её во двор.

Подойдя к окну, я стал смотреть на уходящую Гелике. Сердце моё сильно билось. Её длинные белокурые волосы очаровали меня, гордая походка, плавное покачивание бёдрами, словно в танце, линии её тела и изящное движение головы, каким она несколько раз отбрасывала волосы за спину, едва не заставили меня крикнуть ей, чтобы она вернулась...

Теперь в моей душе соперничали две женщины: Айза и Гелике.

Вечером я снова отправился к мужчинам, которые пили из амфоры густое сладкое вино.

Разве могли они знать, что меня угнетало?

Они играли в кости, пили, молчали, но всякий раз отыскивали меня глазами.

— Голике была у тебя? — равнодушно поинтересовался один из них. Все тотчас подняли головы и с любопытством уставились на меня.

Я кивнул.

— Ну и как она?

Я взял амфору и стал пить. И сразу же ощутил сладость и приятную расслабленность. После очередного глотка мир посветлел. Краски сверкали, соединялись вместе, какие-то фигуры кружились в танце: это были обнажённые женщины.

Какая-то девушка, до которой, как казалось мне, опьяневшему, рукой подать, делала непристойные движения, словно это была Гелике. Очертания её грудей, покачивание бёдер и плавные движения рук непрестанно напоминали мне о Гелике.

Издали, появившись из розового тумана, ко мне приблизилась какая-то другая танцовщица. Я тотчас же узнал её — это была Айза. Её косички раскачивались, свидетельствуя, как она сама утверждала, о любви. Выдавало её и характерное покачивание бёдер.

Я благодарно кивнул, млея от счастья, ибо всё, что я видел, была Айза.

Розовый туман всё больше сгущался. Издалека ко мне, словно призрак, приблизилось какое-то лицо. Вот оно уже совсем рядом, я вижу на нём одни глаза. Потом я различаю губы и слышу бесконечно добрый голос: слова, которые он произносит, трогают меня, словно тёплые руки:

— Однажды спросили орла: «Почему ты растишь своих птенцов так высоко в воздухе?» Орёл ответил: «Если бы я не вёл их к свету, они бы видели только землю! А этого нельзя допустить!»

Танцуя, ко мне приближались другие лица, они сливались, исчезали и на смену им появлялись новые.

— Пей! — произнёс один из мужчин и поднёс к моим губам амфору. Потом принялся, усмехаясь, рассказывать, что соблазнил девушку, и та родила ему ребёнка.

— Должно быть, в ту ночь, когда я увлёк малышку в свою постель, я был пьян.

— Почему ты так решил? — спросило лицо, состоявшее из одних ушей.

— Она уродлива, у неё рот, словно у лягушки. Единственное, что меня в ней привлекло, это фигура, она покорила меня. К тому же эта девица всегда бросала на меня такие взгляды, будто изнывала от желания.

— От желания? — спросил я.

— Ну да. Ведь все мы слабые существа, которые целиком находятся во власти чувств. Что делает мужчина, когда женщина откровенно предлагает ему себя?

— Но ведь девушка, которую ты упоминал, была безобразна, — заметил я.

— Так и есть, да только я сам не могу понять. Всё развлечение заняло не более пяти минут, а теперь я отец ребёнка, который постоянно будет напоминать мне о том, что был глупцом и потащил к себе в кровать похотливую дурнушку. Разве мужчине так уж трудно устоять перед сгорающей от вожделения женщиной?

Мне хотелось ответить ему, но мои губы слушались с таким трудом, что я едва мог пошевелить ими.

— Так Гелике всё-таки спала с тобой? — спросил кто-то и с любопытством посмотрел на меня.

Лжец гордо обвёл глазами слушателей и заявил, что она очень быстро возбуждается. В уголках губ у него блестела слюна.

— Она очень красива, — пробормотал я уклончиво.

— И она так жарко целовала тебя? — спросил кто-то другой.

Я посмотрел на него так, словно не понял его слов, и он подробно объяснил, что однажды Гелике прониклась к нему такой нежностью, что облизала его, словно животное.

— Если Келиос отдаёт её тебе, то лишь потому, что ему уже не под силу справиться с ней. Ты молод и силён и сумеешь доставить ей радость, — промолвил мой сосед и по-братски положил мне на плечо руку.

Мне опять предложили кружку, и своеобразный вкус вина, отдающего маком, вновь распространился по моим членам, подобно некой таинственной силе. Меня вновь охватила сладостная слабость, породившая новый туман. Я погрузился в мечты. Ко мне приблизились лепестки роз, и в каждом цветке лежала обнажённая девушка. Они протягивали руки, а вблизи танцевали Гайя и Айза. Они обе домогались меня, и я безвольно стонал:

— Я люблю вас, я люблю вас!

Я принялся всё громче бормотать что-то несвязное. Один из мужчин пододвинул мне блюдо с орехами. Я отставил его и пьяно настаивал:

— Нет, я хочу есть цветы, хочу, чтобы передо мной прямо сейчас танцевала Айза. Позовите её...

— Пей, царевич! — произнёс какой-то человек и опять протянул мне кружку.

— Нет, — простонал я, — это мне уже не на пользу.

— Всё, что доставляет радость, на пользу. Разве это вино не принесло тебе счастья?

— Конечно, конечно, — прошептал я. — Но у меня такое ощущение, будто я лишился всякой воли. Я так устал, что готов улечься прямо на земле, словно больное животное. Но я — царевич, и мне не пристало корчиться на земле, подобно какому-нибудь мямле. И я не стал бы водить дружбу ни с кем, кто не знает меры, не умеет владеть собой, держать себя в руках. Сделать ребёнка какой-то глупой уродливой девице из одного лишь сладострастия невозможно, — возвысил я голос. — Такие вещи допустимы лишь по взаимной любви. Мы должны стать благороднее, иначе мы просто скоты. Самое страшное, отчего страдает мир, — заметил я со всей серьёзностью, — это не зло, а наша слабость. Человечество, лишённое идеалов, не что иное, как клубок ленивых червей.

Мужчины поднялись.

— Пойдём с нами! — позвали они. — Ты увидишь такое, чего уже никогда не забудешь.

Спустя несколько минут мы очутились в каком-то доме, где были приготовлены самые соблазнительные яства. Меня окружали мужчины в причудливых одеждах, необычной обуви и с замысловатыми причёсками. Колеблющееся пламя светильников озаряло нечто, что испугало меня. Почему многие мужчины одеты женщинами, а красивые девушки — уличными шлюхами?

Мне хотелось пить, я глотал воду, и она казалась мне отборным вином. Почему же я захмелел от неё? Почему немного позже мясо напоминало на вкус яблоко, а рыба — оливки?

Внезапно я перестал ощущать вкус поглощаемой пищи и уже не мог отличить мясо от фруктов. Потом я заметил рядом мужчину с длинными волосами. У него были огромные, как у совы, зрачки, а нос напоминал хобот, и всякий раз, когда он разевал рот, я видел громадную дыру.

Мне показалось, что глаза этого человека заглядывают прямо мне в душу. Меня обдало почти болезненным жаром подобно тому, как гигантская пенящаяся волна сперва яростно набрасывается на скалу, чтобы затем покорно отхлынуть назад. Мой мозг был словно парализован. Волны набегали и откатывались, несколько секунд я был без сознания, а потом опять пришёл в себя.

Только теперь я заметил, что стены помещения, в котором я находился, были отделаны разными позолоченными украшениями. Картина, нет, скорее фриз изображал женщин, которые ползком пробирались через тростник, преследуемые мужчинами. Или это были кентавры?

Каждый мой нерв снова чувствовал болезненное тепло. Эти волны жара всё учащались и усиливались. Ощущения, которые они порождали, приводили меня в экстаз. Неожиданно я очутился в море света, переливавшемся такими чистыми, гармоничными красками, какие можно увидеть только в радуге.

Помещение пересекала нагая девушка, почти ребёнок, предлагая каждому ложку какой-то зеленоватой кашицы.

Спустя несколько минут мне показалось, что я летаю. Внизу я заметил огромную пирамиду, блестевшую на солнце, словно золото. Это зрелище закрыла какая-то пелена, и теперь пирамида предстала моим глазам сложенной из гигантских дынь. Я растерянно всматривался в эту гору зелёных плодов. Потом я сидел на верблюде, меха которого почти невозможно было заметить под сверкающими драгоценностями, украшавшими его. Песок под ногами верблюда был усеян крупицами золота. Меня окружали изысканные благовония, и со всех сторон я слышал музыку сфер. Мимо мелькали тысячи радуг.

Я возликовал, потому что стал властелином природы. Духи света и цвета, духи запаха, духи музыки и движения повиновались отныне мне.

Девушка, обносившая всех зелёной кашицей, стояла теперь на небольшом подиуме. Она исполняла танец. Движения её тела походили на движения змеи, длинные чёрные волосы обвивались вокруг плеч и обрамляли небольшие груди. Танец становился всё темпераментнее, а из уст девушки временами вырывались громкие стоны.

Я как заворожённый смотрел на юную танцовщицу. Какое-то время она вся была воплощением движения, неподвижными оставались только ступни, она словно приросла к полу. Она раздвигала в танце колени и разводила бёдра, однако её ноги продолжали находиться на прежнем месте. Она то резко подавала вперёд лоно, то принималась вращать бёдрами.

Танец делался всё необычнее, превращаясь в разнузданное зрелище, и когда тело девушки сотрясала сильная дрожь, она не могла сдержать глухих криков. Эти вопли перешли в хриплый стон, который будоражил меня, буквально разрывая душу. Может быть, этот звук стал порождением женского желания, вопль первозданного сладострастия?

Наконец девушка рухнула наземь и забилась, как будто ей перебили спинной хребет.

Пока несколько мужчин уносили её прочь, тело её продолжала сотрясать дрожь; часто дыша, словно ей не хватало воздуху, она выкрикивала какие-то непонятные слова и вела себя как одержимая...

Когда я приплёлся в свою комнату, на востоке уже занимался новый день. Айза бросилась мне навстречу, испуганно вцепилась в меня.

— Я повсюду тебя искала, — повторила она несколько раз.

После полудня отец прислал мне критского раба Ритсоса, который переходил в мою личную собственность. Ритсос приковылял ко мне: его правая нога оказалась скрюченной, вероятно, после удара мечом. Лицо тоже было изуродовано: от правого уха к губе тянулся глубокий страшный шрам.

Что мне делать с этим калекой, ведь он ни на что уже не годен? Как отцу могло прийти в голову подарить мне такого безобразного раба?

Я недружелюбно уставился на критянина, а он, отступив на шаг, встретил мой взгляд с высокомерным, почти пренебрежительным выражением, как будто именно я ему не понравился.

Келиос, случайно оказавшийся возле меня, бичом подогнал его ко мне.

— Отвечай, собака, — спросил он сурово, — есть у тебя хоть какое-то имя?

— Ритсос, — пробормотал тот.

— Ты был пиратом. Моли Зевса, чтобы твоя жизнь была немного лучше смерти!

— Я только исполнял свой долг. И тебе тоже приходилось выполнять приказы, которые тебе отдают, — бесстрашно защищался раб.

— Ты мучил и убивал, — упрекал его Келиос.

— Это было моей обязанностью, — гордо ответил критянин.

— Все пираты заслуживают смерти, — сказал Келиос, немного смягчившись. — Откуда ты?

— Из Закроса.

— Не знаю такого города, — промолвил Келиос.

— Он расположен на восточном побережье моей страны. В центре Закроса находится дворец царя.

— Почему ты стал пиратом? Если бы ты был на что-нибудь годен, тебе бы нашлось более достойное применение.

Раб промолчал.

— Говори! — приказал Келиос и ткнул его бичом.

— Я был учителем во дворце царя.

— Ты лжёшь, — констатировал Келиос и снова ударил его бичом.

— Я был учителем, — повторил критянин, — я любил одну девушку, которая была собственностью одного высокопоставленного чиновника.

— И что дальше?

— Мойя забеременела, и её господин не простил мне этого. Спустя несколько дней я оказался на корабле.

— И стал пиратом и убийцей, — подытожил Келиос.

— Господин, — покорно вздохнул критянин, — я преподавал живопись, учил разбираться в цветах, говорил о красках, которые мы используем при изготовлении керамики и при росписи стен во дворцах. — Он испытующе посмотрел на меня. — Если мяснику прикажут убить животное, он сделает это не задумываясь. Я люблю птиц и благородные запахи, люблю свет и гармонию цветов. Я учил тому, что знал сам, и это, — он задумался на некоторое время, — сформировало меня. На человека часто накладывает отпечаток то, чем ему приходится заниматься. На мясника — умерщвление животных, на рабов — каменоломня, где они тупо добывают камень, на меня — мечта, потому что искусство всегда остаётся мечтой. Когда Мойя в наказание за свой проступок была на моих глазах растерзана дикими псами, я почувствовал, что во мне что-то произошло. С тех пор я потерял душу, превратился в неодушевлённый предмет, который выполняет всё, что ему прикажут. Да, — он бесстрашно посмотрел на меня, — я делал буквально всё, что мне поручали. Я мучил и убивал, хотел тем самым отомстить за Мойю, которую очень любил.

— Вот ты опять лжёшь: эта история слишком хорошо выдумана, чтобы быть правдивой. Только трус привык прятаться за такими словами. Будь ты настоящий мужчина, ты бы сознался в своих деяниях.

— Пытайте меня, — ответил критянин. — Убейте меня. С тех пор как Мойю, словно дешёвую девку, отдали на съедение собакам, моя жизнь потеряла всякий смысл.

— Пойдём! — сказал я и повёл раба за собой. Мне показалось, что этот опустошённый и разочарованный человек больше, нежели иной священник, способен поведать мне о небе, которое может быть внутри нас, когда мы его ищем.

— Садись! — приказал я, когда ему отвели комнату и он снова предстал передо мной.

— Как выглядят у вас дворцы, где вы молитесь вашим богам? — спросил я.

Ритсос задумался. Получив ответ, я начал догадываться, почему отец выбрал его мне в слуги и, значит, в спутники на всю жизнь.

— Все культуры, за исключением Крита, создали для своих божеств дворцы. В Египте они уже многие сотни лет сложены из громадных камней, в Месопотамии существуют большие, построенные из кирпича дворцы и гигантские зиккураты. Дворцы приняты у жителей Вавилона и Ассирии, у хеттов и многих других народов. Единственный дворец, который существует на моей родине, расположен в Ахарне, к югу от Кносса. Наша вера не признает других дворцов, она незнакома и с крупными культовыми изображениями, рельефами и монументальними изваяниями того или иного божества. Мы тоже почитаем своих богов, но не нуждаемся для этого ни в каких помещениях. Нам достаточно открытого неба, священных рощ, горных вершин, но особенно близки мы к нашим богам в пещерах. Мы любим наши поля и наши стада, печёмся о них, молим о плодородии. Мы живём за счёт земли и за счёт моря, поэтому молимся богине природы — охотнице, повелительнице животных, богине моря, богине земных недр, но в особенности богине плодородия.

— Вам ведомы только богини? — удивился я.

Критянин помедлил, потом сказал:

— Мы знаем и богов, однако они нередко соединяются с божествами женского рода, с Великой богиней. Она — повелительница гор и зверей, морских глубин и земных недр.

— Пещеры тоже служат у вас местами отправления культа?

— Да, царевич. С незапамятных времён самым священным местом у нас считается пещера под Амнисом. Мы верим, что богини находят прибежище в пещерах и что там появляются на свет и вырастают молодые боги. Нередко мы приносим туда священные жертвы. Во многих пещерах входы сложены из кирпича, там предусмотрены помещения для жилья, алтарей и молитв. Кроме того, у нас существуют обнесённые каменной стеной круглые площадки. В них возвышается Священное Дерево или один или несколько алтарей — всё под открытым небом. Приносим мы наши дары и на священные горные вершины.

— И во дворцы? — спросил я.

— Святынями там служат небольшие домашние алтари, колоннады и ниши. Для культовых обрядов, в которых всегда принимает участие большое число людей, нам необходимы грандиозные крыльца и просторные дворы. Дворец Феста имеет чудесное крыльцо такого рода. Кроме того, во дворцах, например в Кноссе, есть Священные улицы, где устраиваются процессии.

Я был восхищен услышанным. Я испытывал одновременно и удивление и страстное желание как можно ближе познакомиться с этим загадочным островом. Я взволнованно спросил, надевают ли там во время религиозных празднеств праздничную одежду.

— Женщины являются на них босиком, с обнажённой грудью, облачённые в открытую спереди культовую юбку. В этом одна из наших особенностей: культовые ритуалы выполняют главным образом женщины. Ты спрашивал, известны ли нам божества мужского рода. Совершая молитвы, жертвоприношения и ритуальные танцы, мы уверены, что на протяжении всего празднества над людьми царит молодой бог. Он необходим для акта оплодотворения в животном и растительном мире. Он, этот витающий над всеми бог, — великий оплодотворитель, тот самый бог, который ежегодно дарит любовь Великой жрице. Он, бессмертный, совокупляется со смертной царицей, но нередко является Великая жрица, чтобы подарить людям божьего сына. Этот Священный брак[7] между богом и смертной женщиной для нас самый главный, святой праздник.

— Ты упоминал о богине плодородия, Богине-Матери? — спросил я. — Мой отец получил как-то в подарок статуэтку. Она изображала женщину с открытым лицом, обнажёнными по локоть руками и голой грудью. В каждой руке, вытянутой в сторону, она держала извивающуюся змею, а на её головном уборе воспроизведён миниатюрный леопард. Пояс у неё настолько тесен, что подчёркивает неестественные размеры грудей. Сборчатая юбка доходит до самых ступней. Что означает эта фигурка? Ведь должен же в ней быть заложен какой-то смысл?

— Это жрица, царевич, которая служит богине змей, богине земли, а значит, и плодородию. Змея одновременно символизирует землю и небо. И в других культах, — объяснил он, как будто бы знал всё на свете, — можно встретить прообраз Богини-Матери, матери-земли. Её статуэтки непременно с голой грудью, мощными ягодицами, а иногда с тучным телом. Мне приходилось создавать картины, изображающие Богиню-Мать, которая усмиряет львов, быков или даже мифических существ — грифов или сфинксов.

— Один торговец рассказывал, что во дворце Кносса бесчисленное множество комнат, ходов, дворов и царских покоев. Он уверял, что их около тысячи. Это верно?

— Да, Кносс — самый большой дворец. Там есть даже дома в два, три и больше этажей. Все дворцы, в том числе и в Маллии и Фесте, Закросе и Ахарне, а также поселения, как Гурния и Пелкин, оборудованы разветвлённой системой канализации. В каждой части дворца существует своя система такого рода. Вот он каков, Крит, — сказал он с гордостью.

Я недоверчиво покачал головой.

— Дождевая вода, — с воодушевлением продолжал мой собеседник, — по трубам, устроенным в стенах, отводится с крыши в подземные каналы, которые вентилируются с помощью воздушных шахт. Вода стекает по глиняным трубам с насадками в форме воронок. Поэтому вода занимает большую поверхность, и чрезмерных отложений не образуется.

— Из какого же материала строят у вас дома?

— Во всех домах усиленные древесиной каменные стены, сужающиеся книзу деревянные колонны, окна, просторные залы, нередко даже ванные и туалеты. Повсюду открытые дворы, окружённые комнатами, коридорами и лестницами. А в больших дворцах размещаются склады и подсобные помещения, где хранят продукты и товары. Служащие подчас имеют во дворце собственные комнаты, а ремесленники — мастерские. Строительный материал? — переспросил он и посмотрел на меня. — В деревнях подвалы обычно из камня, однако верхние этажи — из древесины.

— Выходит, что дворец — не только резиденция царя?

— Нет, это и культовый центр и место, где размещается администрация и ведётся торговля, где трудятся ремесленники. Это одна из причин, почему наши дворцы-города пользуются самой широкой известностью, — сказал он грустно.

— Сколько у вас городов?

— Пожалуй, около девяти десятков. Во всех прекрасно замощённые улицы, вдоль которых возвышаются двух- и трёхэтажные дома из камня или кирпича. На каждом этаже — окна.

Мы помолчали, глядя друг на друга, как братья. Крит всё больше связывал нас; мы уже не прочь были стать друзьями. Внезапно мне пришла в голову одна мысль. Я испытующе посмотрел на своего раба, затем пересилил себя и чистосердечно признался:

— Если я стану царём, мне хотелось бы строить города и порты, прокладывать улицы. Смотри, — и с этими словами я провёл его в соседнюю комнату.

Мы остановились перед городом моей мечты, который я возвёл во время игры.

Ритсос обрадованно посмотрел на меня.

— Города немыслимы без улиц, только с их появлением они начинают оживать. У нас имеются даже мощёные улицы. Одна ведёт с юга и заканчивается у Кносса, другая соединяет Кносс с портом Порос. Другие дороги связывают Кносс с портами на северном побережье. Ими охотно пользуются гонцы в другие города. По этим хорошим дорогам торговцы и зажиточные крестьяне перевозят тяжести в низких повозках, запряжённых волами. Но чаще всего товары навьючивают на ослов или их несут носильщики — на спине или по двое на длинном шесте.

Он осмотрел глину, из которой я лепил дома своего города. Уже после непродолжительной сушки на солнце ими можно было долго пользоваться.

— Можно мне попробовать? — спросил Ритсос.

Улыбнувшись, я кивнул.

Он взял немного глины, размял её и вылепил повозки и суда.

— Улицы в городах должны быть такой ширины, чтобы на них могли разъехаться две повозки. А гавань должна давать в плохую погоду пристанище двум-трём десяткам судов.

Он взял ещё глины, раскатал в длинную колбаску и уложил перед гаванью, словно защищающую её руку.

— В море необходимо соорудить дамбу, которая будет противостоять волнам и ветру. Хорошая гавань даёт укрытие всем судам, а это благотворно сказывается на торговле. Много людей найдёт себе работу и будет жить в достатке. Могу я и впредь помогать тебе в осуществлении твоей мечты построить счастливый город?

Несколькими днями позже у меня появился новый учитель, Пандион, которому было поручено познакомить меня с моей родиной. Я мог найти у него ответ практически на любой вопрос.

— Верно ли, — спросил я его, не откладывая в долгий ящик, — что мой отец очень богат?

— Смотря что считать богатством, царевич, — уклончиво ответил он. — Да, у него есть склады, полные пшеницы, ячменя, оливкового масла и вина. Ему принадлежат огромные стада коз и овец, дающих мясо, сыр и шерсть, и небольшие стада баранов, с которых можно настричь больше шерсти, чем с самок. Потом у твоего отца есть быки, волы и коровы. Их используют по большей части в качестве вьючных животных, для принесения в жертву и для даров. Но богатство твоего отца покоится на труде свободных и подневольных работников, которые находятся в его распоряжении. К числу искусных ремесленников принадлежат прежде всего плотники, каменщики, гончары, строители судов, золотых и бронзовых дел мастера, а также оружейники, валяльщики и ткачи.

— Кто больше знаменит — мой дядя в Микенах или мой отец? — не раз задавал я Пандиону этот вопрос.

— Микены хотя и славятся военным могуществом, но именно Афины играют доминирующую роль в передаче богатств культуры и способствуют расцвету изобразительных искусств. Возможно, когда-нибудь скажут, Минос, что Эллада пошла от Афин.

— А дворец моего отца тоже окружает город, как повсюду у нас?

— Да, царевич. Тебе приходилось бывать в Микенах или Тиринфе? Их дворцы, наверное, самые грандиозные из тех, что мы знаем.

— Когда я навещал в Микенах своего дядю, я был ещё почти ребёнком, — оправдывался я.

— Тамошний дворец сооружён на довольно крутой горе, которая, правда, кажется со стороны моря ниже, чем на самом деле. Если смотреть из павильона с минеральным источником на морское побережье, то вид открывается грандиозный. Представь себе, Минос, стены там толщиной в триста дактилей.

— Чьи горшки лучше, Пандион, — наши или те, что из Микен?

Учитель улыбнулся:

— Спорный вопрос. Могу я ответить уклончиво?

Не успел я кивнуть в знак согласия, как он уже начал свой рассказ, будто и в самом деле знал всё на свете:

— Если у нас, в Микенах или Тиринфе, взглянуть на керамику, которая, как известно, не бьётся, то убедишься, что нередко она родом из Египта, Финикии или Крита.

— Что, собственно, в Крите такого, что отец так любит его? — задал я, пожалуй, главный для себя вопрос.

— Его культура превосходит нашу. Особенно отличается религия критян. Больше всего их заботит, царевич, — и это существенно, — жизнь, а не смерть. В своих культовых пещерах они молят о даровании плодородия, исцеления, здоровья и энергии. Жители Крита восприняли благотворное влияние, которое оказали на них Египет, Ливия и прочие страны, и создали нечто новое, более совершенное в архитектуре, керамике, резке по камню и дереву, одежде и даже музыке. Критяне — поразительный народ, они из поколения в поколение не перестают изумлять нас своей энергией и работоспособностью.

— Мне говорили, что критяне грубы и суеверны, — заметил я, задетый за живое.

— Нет, царевич, это неверно, это скорее можно отнести к нам. Мы — воины, а критяне — художники. Именно у нас действуют жестокие по отношению к иноземцам законы, хотя они чётко регулируют нашу жизнь. Возможно, на Крите ты встретишь более выдающихся и знатных людей, чем у нас. Во многих отношениях Крит влияет на нас, хотим мы того или нет. Всё чаще мужчины заимствуют критскую причёску. Если же вернуться к керамике, Минос, то у них она лучше и красивее. Купольные гробницы, существующие на материке, берут начало от критских образцов.

Пандион смолк и взглянул на меня, словно не мог решиться продолжить свой рассказ.

— Коль скоро мы завели речь о захоронениях: в Пилосе воры обчистили гробницу некоего князя, но не заметили на полу великолепной камеи. На этой золотой печати, которую князь, возможно, носил на запястье, изображён царственный грифон с распростёртыми крыльями. Помимо княжеской печати на полу остались втоптанные в землю золотые пластинки. Всё это показывает, с какой роскошью некогда был похоронен неизвестный князь. Совсем недалеко грабители обнаружили гробницу, которой, вероятно, было более сотни лет. Чтобы освободить место для новых покойников, скелеты прежних извлекли вместе со всеми атрибутами. Один сосуд, которым их снабдили в последний путь, был критского происхождения, а второй покрыт росписью, свидетельствовавшей о несомненном критском влиянии. — Он задумался. — Когда вскрывают гробницы для свежих захоронений, то в одних обнаруживают критские кинжалы, в других — сосуды из Крита. Золотой кубок, найденный в Вафио, также был изготовлен, наверное, каким-то критским художником.

Мы говорили с ним о многом, но всякий раз неизменно возвращались к проблемам Крита.

— Что ещё отличает нас от Крита, — заметил Пандион, — так это дворцы. Если мы, микенцы, видим основу нашего могущества в силе нашего оружия, то критяне демонстрируют в дворцах и виллах своё богатство. Крепости в Микенах, Тиринфе, Мидеа и Аргосе — центры сильной военной власти, в то время как незащищённые центры критян разбросаны по всей стране.

Пандион собирался продолжить свой урок, но к нам подбежала очень красивая рабыня. Она была явно испугана. Ещё издали она закричала:

— Скорее, Пандион, твой дом горит!

Мы помчались туда, но вскоре вздохнули с облегчением: огнём был охвачен только флигель. Позже мы узнали причину пожара: одна из рабынь опрокинула масляный светильник, и пламя тут же охватило солому.

Пандион всегда держал себя в руках. Не прошло и часа, как он принялся прививать мне понятие о верности, благодарности и приличиях, говорил о благоразумии, о добром и злом в человеке.

Когда я одновременно заставал Ритсоса и Пандиона, сразу же завязывались замечательные беседы. Они начинали рассуждать о Крите, а я часто оставался всего лишь восторженным слушателем.

Как-то Ритсос с гордостью заметил, что его царь настолько могуч, что его флот способен одержать победу над любым врагом.

— Но ведь и у нас немало кораблей, Пандион, не так ли? — спросил я.

Гордость заставила Ритсоса забыть про учтивость, и он перебил учителя:

— На побережье к северу от Кносса находятся три важных порта: Сития, Закрое, Иерапетра. В Ханье, а также в Ритимоне есть верфи.

— Как выглядят ваши корабли? — спросил я.

— У наших кораблей высокая носовая часть, в движение их приводят гребцы, но они оснащены и парусами. Эти суда доставляют в Египет кедры, а оттуда везут товары в порты твоей страны. Из рудников Кипра они доставляют медь, а в финикийских портах Угарит, Арвад и Библ меняют вино, оливки, керамику и кожу. Наше вино, да и оливковое масло, любят повсюду, их везут в прекрасных кувшинах. Близ южного побережья моей страны воздвигнут дворец Феста. Он торгует с Египтом, а Кносс на восточном побережье ведёт торговлю преимущественно с вами. Нас кормит море, — сказал он тихо. — Во дворце Кносса есть фреска, на которой изображён дельфин. Многие амфоры расписаны изображением каракатицы, которая считается лакомством.

— А у вас растут бананы? — спросил я по наивности.

— Да, царевич, но они очень малы, хотя очень сладки. У нас растут и яблоки, и гранаты, и фиги. В некоторых областях снимают урожаи миндаля, фисташек, груш, айвы, каштанов и даже сладкой чёрной смородины.

Мы подошли к моей комнате, и я пригласил обоих войти со мной. Айза тут же принесла нам фрукты и поджаристые лепёшки из ячменя.

Критянин, будучи рабом, подождал, пока я немного подкрепился, и с благодарностью взял медовую коврижку.

Мимо прошёл Кадмос, тоже критянин. Я окликнул его и познакомил с Ритсосом, но Кадмос окинул того критическим взглядом.

— Ты критянин? — неприязненно спросил он.

Ритсос утвердительно кивнул.

— Какого цвета колонны в Кноссе? — скептически поинтересовался он.

— Красного.

— С каким оттенком?

— Поскольку дворец — священное место, значит, священны и его колонны. В дни религиозных праздников их мажут кровью жертвенных животных. Так что они имеют кроваво-красный цвет.

— Что означает у нас двойной топорик?

— Это лабрис — символ божественности, — коротко отозвался Ритсос.

— А что такое пифос? — не унимался Кадмос.

— Большой сосуд для запасов. В Кноссе, Фесте, Закросе и какие там ещё есть дворцы, они стоят длинными рядами в кладовых, однако без них не обойтись и ни одному крестьянину: он хранит в них воду, вино, масло и зерно.

— Кем ты был, прежде чем сделался рабом?

Учителем, сам занимался живописью и преподавал критское искусство во дворце Закроса.

— Что оно собой представляет? — уже немного смягчившись, спросил Кадмос.

— Художественный стиль Крита, а именно в нём я вижу своё призвание, — ответил Ритсос, — требует наличия матового фона, на котором коричневой и красно-бурой красками изображают дельфинов, рыб, морские раковины и каракатиц с расправленными щупальцами. Свободное пространство фона мы заполняем изображениями морской травы, кораллов и обломков скал. Когда мы рисуем прыгающую косулю или крадущуюся кошку, то запечатлеваем их непосредственно в движении. Точно так же мы изображаем и человека, танцует ли он или прыгает через быка, участвует в кулачном бою или поклоняется божеству. На многих картинах можно заметить, что дворцовые дамы не носят головных уборов, а предпочитают искусно сделанные причёски. Чаще всего они перевязывают свои длинные распущенные волосы лентой или заплетают их в косу, которая свободно спускается вдоль спины.

— Да, а во время религиозных торжеств все они надевают праздничные одежды, — заметил Кадмос.

Ритсос удивлённо поднял глаза.

— Во время религиозных торжеств? — повторил он. — Это верно. Мужчины и женщины даже меняются одеждой. Тогда женщины надевают короткие набедренные повязки, а мужчины — длинные платья. Странно, — пробормотал он, словно про себя, — наш художественный стиль предписывает изображать кожу женщин белым, а кожу мужчин — красно-бурым цветом.

Как-то после полудня я отправился на виноградники и в оливковые рощи. Дорогой мне повстречался Пандион. Мы успели обменяться всего несколькими словами, как в Пандионе снова заговорил учитель, и он озабоченно принялся убеждать меня не ошибиться и выбрать в жизни правильный путь.

— Послушай меня, Минос! Твоей конечной целью неизменно должно оставаться всеобщее благо! Когда-нибудь ты станешь царём. Настоящий царь — слуга собственного народа. Тебе нужны законы, без них ничего не получится. Запомни: кто в своей строгости превосходит законы, тот — тиран!

— Трудно решить, что в жизни хорошо, а что — плохо, — задумчиво ответил я.

— Не ищи руководящих принципов, Минос, а всегда ставь перед собой цель и стремись к ней. Запомни: чем лучше мы сами, тем лучше будут и окружающие нас люди.

— Полагаю, — неуверенно ответил я, — что много зависит от помощи добрых советчиков. Если они мудры, я смогу принести людям счастье и мир.

Некоторое время мы шли молча. Вдруг Пандион остановился и пристально посмотрел на меня.

— Вокруг тебя будут твориться и добрые и дурные дела. Если тебя настигнет зло, то можешь возроптать на богов и возненавидеть людей, которые в этом виновны. Но подумай, может быть, источник зла был в тебе самом, и нет оснований обвинять богов или проявлять враждебность в отношении какого-то человека. В том, что боги не делают для нас явным всё тайное, есть свой смысл, Минос, — нам самим надлежит находить лучшее. Знай, — это будет особенно важно, когда ты станешь царём, — каждая несправедливость, с которой ты смиришься, сделает тебя соучастником свершившегося зла.

Я взял Гелике к себе — не мог иначе, она слишком овладела моими чувствами. Вскоре после этого я встретил Келиоса.

— Гелике у тебя? — резко спросил он. — За это я получаю Айзу. Такой был уговор.

— Не забывай, — сердито ответил я, — я — Минос, сын царя. Я вправе приказывать и решать. Айза и Гелике останутся у меня.

— Тогда защищайся! — в бешенстве вскричал Келиос и, взмахнув кинжалом, ринулся ко мне.

Я парировал удар. Лязгнул металл по металлу. Раз... второй... третий... Келиос крепче сжал рукоятку кинжала, и я понял, что он готовится к новому нападению. Во мне боролись страх и стремление доказать, что значит быть сыном царя.

Келиос отскочил на шаг в сторону, сделал обманное движение и нанёс удар. В последний момент мне удалось увернуться, и остриё кинжала едва не задело моё горло. Он тут же развернулся и снова взмахнул кинжалом. Мне снова удалось избежать удара.

Затаптывая цветы и ломая кустарник, мы нападали друг на друга, наносили друг другу удары, уклонялись от них, наступали, отскакивали назад.

— Защищайся! — в очередной раз бросился на меня Келиос.

Я попытался отскочить, оступился и потерял равновесие. За считанные доли секунды Келиос припечатал меня к земле и приставил к горлу кинжал. Мысленно я уже попрощался с жизнью.

— Я мог бы сейчас убить тебя, — тяжело дыша, произнёс Келиос. — Поклянись, что немедленно освободишь Гелике, прогонишь её из своего дворца. Но мне она больше не нужна, пусть отправляется на улицу и подыхает, как собака. Поклянись, что не передашь меня в руки правосудия за то, что я угрожал твоей жизни. Поклянись!..

Я воспользовался этой короткой передышкой и сбросил с себя Келиоса. Мы оба снова были на ногах и продолжали поединок.

— У тебя был выбор! — ревел Келиос. — Пусть боги простят меня, но теперь я убью тебя!

Он вновь напал на меня, мы столкнулись грудь с грудью. Теперь счастье было на моей стороне. В ответ на моё обманное движение Келиос прыгнул прямо в цветы, поскользнулся, упал, и на этот раз уже я лежал на нём, прижимая остриё кинжала к его груди.

Он с ужасом глядел на меня, жадно глотая воздух; сделав неловкое движение, он выронил своё оружие.

— Я мог бы убить тебя, — сказал я, повторяя его слова. — Но теперь мы квиты. Я готов забыть, как ты грозил мне, сыну царя, смертью.

Когда я поднялся, Келиос заплакал от стыда. Это были странные звуки, они встречали сочувствие на небесах. Я знал, что на моих глазах страдает микенец...

По пути в свою комнату я повстречал Пандиона. Он мельком окинул меня взглядом и задумчиво произнёс:

— Ответственность означает, что человеку известно, что он собой представляет и что он отдаёт себе отчёт в незаменимости другого.

Я поблагодарил его и двинулся дальше, размышляя.

— Другой незаменим? — пробормотал я.

Сон никак не приходил ко мне. Меня вновь мучили внутренние голоса. Может быть, всё это из-за поединка с Келиосом? Чтобы заставить их замолчать, я несколько раз поднимался с постели и подходил к окну. Неожиданно до меня дошёл голос из самых глубин моей души. Он шепнул, что мне следует брать пример с фараона Аменофиса, сына прославленного Тутмоса[8].

Почему с Аменофиса? Я пытался ответить себе на этот вопрос. Это был тот самый фараон, при котором были порабощены иудеи. Говорят, в результате десяти египетских казней[9] им удался исход из Египта. Это был тот самый фараон, который пережил извержение вулкана на Каллисто и потоп, едва не погубивший Крит.

Я начал считать и пришёл к выводу, что от этой катастрофы нас отделяет время, не превышающее жизни одного поколения.

В голове у меня снова пронёсся вихрь мыслей. Почему, собственно, вспомнил Аменофиса?

Вскоре я понял. Предание гласит, что фараон не был мстительным. Он запретил выкалывать глаза пленным, подвергать их пыткам и сажать на кол.

«Он был благороден», — шепнул мне один внутренний голос. Другой иронически заметил: «Ты тоже мог бы быть благородным. Но одного стремления недостаточно — нужно не только хотеть, но и что-то делать».

Не знаю, что послужило причиной — нравоучения Пандиона, поединок с Келиосом, заботы моей матери, а может быть, рассказы Ритсоса достигли своей цели, но как бы то ни было, я стал учтивее в обращении, благодарил даже детей, если они дарили мне цветы или фрукты. Я стал понимать, что у каждого человека есть душа и что она тоже, как и тело, требует пищи.

Я был счастлив и горд, мне казалось, что я узнал самое важное: царь должен служить своему народу, любить каждого из своих подданных.

С этого дня я начал проверять себя, действительно ли я «служил» и «любил».

Расположившись напротив меня, Ритсос рассказывал мне о Крите, и во мне всё сильнее крепло желание узнать самому этот остров. Оно до такой степени овладело мной, что ночами я просыпался и шептал:

— Мне хотелось бы служить тебе, Крит!

Каждый раз, когда я сидел с Ритсосом на скамье под открытым небом и слушал его рассказы о Крите, он становился мне почти что другом. Чувствовала ли это Айза?

Она часто подходила к нам со свежими лепёшками на мёду, разными плодами и охлаждённым вином.

— Она принадлежит тебе, царевич? — спросил Ритсос.

Я только кивнул в ответ, потому что моя голова была занята мыслями о Крите.

— Она родом, несомненно, из Египта и очень хороша собой. Верно?

Я снова кивнул, размышляя о Кноссе, о критской вере в богов и о том, как странно, что религия находится там в руках женщин.

— Сколько у тебя женщин? — участливо спросил Ритсос.

Но мысли мои и на этот раз были далеко. Я пытался представить себе царя Крита, затем переключился на фараона Аменофиса. Как выглядел этот повелитель Египта, кто он был? Он стоял на страже закона, сам издавал законы и был милостив с пленными — это я знал.

Почему Айза стала теперь приходить чаще? Она то поправляла блюдо или кувшин, то обмахивала меня веером, так как солнце всё дальше проникало под навес, под которым мы сидели.

Каждый жест, каждое движение Айзы я знал как свои пять пальцев. Отчего мне вдруг показалось, будто я никогда ещё не видел её такой близкой и такой очаровательной? Стоило её наряду хоть немного приоткрыть плечо или шею, как я тут же обрывал разговор и впивался глазами в Айзу, любовался каждым её шагом, каждым движением рук, восхищался её косами и изяществом её ног.

Ночью Айза принесла мне кувшин свежей воды. Она опустилась возле меня на колени, поправляя фрукты в плетёной вазе, и каждый наклон обнаруживал красоту её тела.

— Айза! — воскликнул я, пытаясь обеими руками прижать её к груди.

Она поднялась с колен, глаза её сверкали, губы были влажными... Несколько минут она оставалась недвижимой, затем склонилась надо мной. Мы робко поцеловались. Словно защищаясь, она выпрямилась, но глаза её лучились счастьем, а руки, казалось, превратились в бабочек. Сперва они вспорхнули к волосам, потом к плечам, затем помедлили и освободили тело от одежды.

— Ты! — прошептала Айза.

Мы взяли друг друга за руки, сгорая от желания. Наши губы уже соединились, но пол под нами неожиданно задрожал и весь дом заходил ходуном. Вокруг стоял грохот и гул.

Мы видели, как одна стена накренилась, а пол вздыбился. Масляный светильник упал на соломенную циновку, и через несколько секунд она вся была уже охвачена пламенем. Огонь моментально перекинулся на ковры, лари, столы и скамьи.

— Минос! — в страхе закричала Айза и бросилась ко мне, пытаясь защитить своим телом.

Я воспротивился. Я хотел быть мужчиной, хотел доказать, что я — микенец. Нельзя допустить, чтобы я, сын царя, ещё раз оказался заслонённым от опасности телом женщины и позволил себе спастись подобным образом.

Айза не отступала. Тревога о моей жизни придала ей силы. Мы стали бороться. Она обмякла только после того, как мне удалось бросить её на пол ударом, которому научил меня как-то Келиос. В этот момент запылала звериная шкура, на которую она упала. Я наклонился, подхватил Айзу на руки и вместе с ней выскочил из комнаты.

Со всех сторон полыхал огонь, чёрный едкий дым постепенно обволакивал меня. Я стал задыхаться. Споткнувшись о какую-то балку, я упал и ударился головой о стену. Айза лежала рядом, её спина кровоточила. Я долго не мог собраться с силами, чтобы встать. Шатаясь, я всё же поднял Айзу на руки и ощупью двинулся сквозь обступавший меня мрак. Передо мной снова выросла стена огня.

Мне показалось, что я слышу какие-то крики и голоса. Закрыв глаза, я как сумасшедший бросился навстречу этим звукам, упал, опять поднялся. Пройдя несколько шагов, я повис на тонких жердях, переплетённых тростником. И опять почувствовал мерзкий запах дыма, затруднявший дыхание.

Освободившись, я собирался взять на руки Айзу, но почувствовал резкую боль в плече. По солоноватому вкусу во рту я понял, что язык у меня в крови. Голова закружилась. Я с ужасом заметил, что прямо передо мной с балки свисает змея.

Обессиленный, я опустился на землю, и мне почудилось, что я слышу женское пение. Может быть, я уже на пути в рай? Может быть, я слышу голоса жриц, оплакивающих мою смерть?

Вдруг я увидел, что змея подползает к нам. Пасть её была открыта. Она непрерывно двигала жалом и не сводила с меня холодного гипнотизирующего взгляда.

— Минос! — в страхе вскрикнула Айза и вцепилась в меня, не спуская глаз с гадюки.

Я вспомнил Келиоса. Теперь я знал, что делать. Он говорил, что змеи опасны только для тех, кто позволяет им укусить себя. «Сражайся не только мечом, призови на помощь и разум — он гораздо более надёжное оружие!» — учил он, и я прекрасно усвоил его уроки.

Я освободил обе руки, левую протянул к гадюке, предлагая укусить себя, а сам осторожно следил за каждым движением её тела. Голова змеи медленно приближалась к моей руке, словно она охотилась за мышью. Теперь она видела только эту руку, а я тем временем схватил её правой рукой у самого основания головы.

Змея сопротивлялась, отталкиваясь от меня сильными ударами хвоста, однако Келиос научил меня, что змею нужно держать на вытянутой руке, тогда она совершенно беспомощна.

Айза забилась в угол и с облегчением взглянула на меня, лишь когда я ногой раздробил гадюке голову и швырнул ещё извивающееся пресмыкающееся в огонь.

Со всех сторон до нас доносились новые раскаты, и огонь начал брать нас в кольцо.

— Неужели мы погибнем?! — воскликнула Айза и с плачем бросилась на землю.

Я снова взял её на руки и побрёл в какое-то помещение, где увидел небо и звёзды. Потом я почувствовал, что пол подо мной дрожит, колеблется, а стены рушатся. Меня окружали клубы дыма и тучи пыли. Повинуясь инстинкту самосохранения, я натянул на нас лежавшее передо мной одеяло, пытаясь таким образом укрыться от нестерпимого жара Рухнула ещё одна стена, рядом обрушилась балка.

У меня опять закружилась голова, и накатила сильная дурнота. Недоставало сил дышать. Я привлёк к себе Айзу, стараясь защитить её, и отдал себя в распоряжение духов смерти.

Глава вторая

Энос был торговцем и одновременно владельцем имения. Дом, где он жил, был двухэтажным и имел несколько флигелей. Специальные работники обслуживали устройства для получения виноградного сока, выжимания оливкового масла, изготовления тканей и формования и обжига гончарных изделий. На всей керамической посуде, которую он производил, ставилась его печать, изображавшая быка с опущенными для нападения рогами.

Энос гордился своим домом, в котором был предусмотрен красивый двухдверный вход, двенадцать помещений и широкий коридор для подношения даров богам; вместительный резервуар круглый год обеспечивал его водой.

Жилище Эноса находилось недалеко от дворца Маллии. От него было видно две дороги: одна вела на восток, в Гурнию, вторая — на запад, через Херсонес в Амнис, один из портов Кносса.

Лато, жена Эноса, отворила загон, куда на ночь запирала овец и коз, и выгнала скотину на ближайший склон.

Алко, дочь сестры Лато, повесила во дворе над костром котёл с водой. Обычно они ели там, где от палящих лучей солнца их защищали лубяные маты. Ветры со стороны моря всегда продували это тенистое место. Когда тростниковая стенка слегка качалась, Лато считала, что море посылает привет горам Дикти и пещере Диктинны, богини гор, которая жила в ней со своим божественным сыном.

Маллия представляла собой один из самых значительных центров торговли на северном побережье. Энос с гордостью огляделся кругом: на севере виднелось море, а на юге — горы с бескрайними кипарисовыми лесами, древесина которых так ценилась во многих странах.

Энос не мог припомнить, кто именно из его сыновей — Ансу, старший, или Энума, младший, — высказал мысль, будто бы высокие деревья могут задержать тучи и заставить их пролиться дождём.

Что толку от резервуаров для воды, если нет дождей? Вода — это жизнь, это плодородие, это радость. Разве будет что-нибудь расти, если в один прекрасный день не станет лесов, которые задерживают тучи и вынуждают их отдать свою влагу земле?

Энос озабоченно всматривался в леса, взбегавшие по склонам. Древесина, которую они дают, требуется в Египте и в Финикии для сооружения домов и строительства судов. Один крупный пожар мог уничтожить все леса. Если деревья исчезнут, тучи станут беспрепятственно плыть дальше: воды в таком случае больше не будет и источники непременно иссякнут.

Энос склонился к земле, словно его согнула забота о воде. Когда он вновь распрямился, то увидел очертания гор. Казалось, что склоны покрыты пёстрым ковром. Земля вокруг была красноватого оттенка. Оливковые деревья отливали серебристо-серым, бананы имели свой особый цвет, как и виноградники, смоковницы, миндальные и фисташковые деревья. Фоном служил золотисто-жёлтый созревший ячмень.

Когда в предрассветной дымке с полей поднимался туман, это было великолепное зрелище. Первым начинал сиять кроваво-красный мак. А когда сквозь зыбкую пелену проступали очертания гор, казалось, что видишь сон.

Из ближней деревни доносились голоса. Там тоже принимались за работу. Слышались крики ослов; овец и коз выгоняли на луга и убранные поля. Энос радостно кивнул. Там жил его отец.

— Маллия! — благодарно прошептал Энос.

Потом он увидел стены собственного владения. Ступени вели на верхний этаж. С перил так густо свисали цветы, что разглядеть коричневое дерево удавалось с немалым трудом. Белые каменные стены утопали в листьях и цветах. По обеим сторонам дверей, выходящих на улицу, росли огромные розовые кусты. Кто же их вырастил? Лато?

Вспомнил. Алко ещё маленькой любила цветы и животных. Если приносили птицу со сломанной лапкой или перебитым крылом, ей всегда удавалось выходить бедняжку. Удивительно, как она понимала язык растений, знала, когда их необходимо обрезать, полить или пригнуть. Когда Алко исполнилось шесть лет, она посадила у входа маленькие кустики роз и с тех пор ухаживала за ними. Теперь, если распахнуть двери, кажется, что они ведут в страну чудес.

Энос огляделся, словно что-то искал, понюхал ветер и землю; он услышал лёгкую поступь ослов, прислушался к шелесту листвы от дуновения утреннего бриза, прилетевшего с моря.

С наступлением дня крестьяне, погоняя ослов, к которым обычно привязывали овец или коз, потянулись на поле.

Энума позвал отца, и Энос поднялся к нему на крышу. Юноша показал ему зерно, которое разложил на солнце для просушки.

— Смотри, отец, — гордо сказал он, — я довольно часто натыкал тут веток. На ветру они колышутся и отпугивают птиц. Если мы не примем никаких мер, они быстро всё склюют, а ведь мы не для того трудились.

Энос похвалил юношу.

В тот вечер, а это было в начале лета, земля начала колебаться под ногами. Дни теперь нередко превращались в ночи, а ночью подчас становилось почти как днём, потому что пламя одолевало ночную тьму. Казалось, горит само небо, затмевая звёзды. Все боялись, что наступает конец света.

Энос отправился в Священную пещеру и принёс жертвы, чтобы задобрить богов ветра, моря и луны.

Возвращаясь, он увидел, что на побережье перекатываются волны. Всё было залито водой. Казалось, море собирается поглотить сушу.

Он вспомнил о жертвоприношениях и рассердился.

— Я дал и вправе ожидать воздаяния, — громко сказал он. — Я принёс жертвы, и боги должны сжалиться надо мной.

Внутренний голос начал укорять его:

«Уж не намереваешься ли ты торговаться с богами? Неужели ты и впрямь думаешь, что их можно купить?

Ты что же, ребёнок, который принёс подарок и тут же ждёт благодарности?»

«Но в таком случае мои жертвы бессмысленны!» — заметил Энос.

«Отнюдь нет, но это и не покупная цена. Принося жертву, ты взываешь о внимании. Более же глубокий смысл состоит в том, что ты покоряешься, готовишь себя к проявлению милости».

«К проявлению милости?» — переспросил Энос.

«Не строй из себя глупца — ты знаешь, что я имею в виду. Боги милосердны, но могут и наказывать людей, нередко до третьего или четвёртого колена. Если ты совершаешь добро, то тем самым являешь своё смирение и вскоре почувствуешь, что страдания, которые ты испытываешь и об избавлении от которых просишь, в действительности твоё счастье — ты мужаешь, набираешься опыта и знаний. Тебе нужно учиться...»

«У кого?»

«У богов. У вас ложь стала в порядке вещей, а правда — не более чем пустой звук. Когда ты отправляешься к богам, проси, чтобы они просветили твой разум. Принося жертву, ты должен склониться. А знаешь ли ты, что тем самым демонстрируешь свою покорность?»

Энос сгорбился, будто ему предстояло взвалить на себя тяжёлый груз и тащить его. Распрямившись вновь, он с благодарностью оглядел свои оливковые деревья. Они принадлежали его семье уже много, очень много лет. Они давали обильные урожаи, получая от земли её соки, а от солнца — свет. Энос кивнул. Да, солнце олицетворяло и рождение, и смерть, оно дарило жизнь, но и порождало хаос. Его утренние лучи ласкали плоды, а послеполуденные уподоблялись палящему дыханию пламени.

Прошло уже много дней и ночей, сопровождавшихся землетрясением, грохотом и гулом.

— Берега моря поднимаются, — в страхе сообщил сосед.

Какой-то рыбак возразил:

— Да нет, они опускаются, и море всё чаще вторгается далеко на сушу.

К ним приблизился незнакомый капитан:

— И то, и другое верно, — произнёс он, задумчиво покусывая ус. — Некоторые порты оказались вдали от моря, а другие полностью погрузились в воду. Да, земля становится всё беспокойнее... Мало того что землетрясение приносит такие разрушения, так ещё и ветры. Часто они уносят прочь весь перегной. Случаются поразительные вещи: в одном месте в море неожиданно появляется остров, которого во время моего предыдущего плавания не было, а в другом месте остров, наоборот, исчезает.

— Мы должны принести Зевсу жертву, должны просить его перестать наказывать нас, — вмешалась какая-то старуха.

— Какую жертву? Неужели человеческую? — с ужасом спросили несколько женщин, которые сидели перед домом, прислушиваясь к разговору мужчин.

Один старик задумчиво заметил:

— Если боги собираются наказать нас, нам нужно воспринимать это без всяких возражений. Они, властители земли и неба, знают, что делают.

Много часов люди обсуждали, умилостивит ли богов человеческая жертва. Они засиделись на деревенской площади до утра. После голосования выяснилось, что большинство уверены: подобная жертва умиротворит Зевса.

Потом они заспорили, можно ли предложить богу раба или какого-нибудь больного, которому и так уже недолго осталось жить на этом свете.

— Нечистой жертвой вы оскорбляете Талоса, — предупредила та самая старуха, что посоветовала принести жертву.

Солнце уже начало окрашивать деревья в золотисто-красные тона, когда с моря неожиданно надвинулись тёмные облака. Они опустились на дома и пашни и так плотно их окутали, что с одной стороны улицы только с большим трудом можно было различить противоположную. Земля снова задрожала, и отовсюду послышались глухие раскаты грома.

— Смотрите! — крикнул кто-то, указывая на высокий кипарис, проступавший сквозь пелену, словно предостерегающий палец. Его вершина задрожала, и дерево начало медленно клониться набок. В тот же момент дома сдвинулись со своих мест, заскрипели, застонали и стали оседать.

Землетрясение продолжалось совсем недолго — за это время можно было разве что налить кружку вина из пифоса, — и тем не менее почти половина деревни превратилась в развалины.

— Нужно скорее принести жертву Зевсу и Талосу! — кричали женщины пронзительными голосами.

— Только невинная девушка умилостивит богов!

Какой-то пастух сказал:

— Нет, мы должны принести две жертвы: одну — Зевсу и одну — Талосу.

— Двоих детей — они ещё невинны, — промолвил мужчина, который часто помогал жрецам во время празднеств, устраиваемых в честь богов.

— Двоих детей? — повторил Энос, и у него сжалось сердце.

— Надо спешить, — сказал какой-то крестьянин. — Может быть, уже сегодня настанет конец света. Нужно принести жертвы сейчас, иначе будет слишком поздно...

Пятеро старейших мужчин деревни перечислили семьи, в которых были дети. Таких набралось двадцать пять. Потом сорвали двадцать пять листьев фигового дерева и разложили на земле. Под двумя из них спрятали по палочке — одну длинную и одну короткую. Маленькая палочка означала, что отец должен пожертвовать самым младшим из детей, длинная — что жребий пал на самого старшего ребёнка в семье.

Выбрав свой листок, Энос обнаружил под ним короткую палочку...

— Тебе придётся пожертвовать Энумой, — сказал сосед и участливо приложился щекой к щеке Эноса.

В тот самый час, когда крестьяне деревни Маллия приносили в жертву богам девочку и мальчика, жрец, жрица и храмовый служка тоже пытались умилостивить богов, принеся им в жертву в Святом доме, культовом святилище дворца Ахарна, человеческое существо. Жребий пал на юношу восемнадцати лет, который теперь лежал связанный на алтаре. Остро отточенным ножом жрец перерезал ему горло, как того требовал ритуал и в случае принесения в жертву животных. Потекла кровь, которая стала священной, божественной кровью. Жрица принялась собирать её, чтобы наполнить ритон — жертвенный сосуд из золота и серебра в форме головы быка. Потом она передала сосуд храмовому служке. Когда тот двинулся через притвор к культовой статуе, сильнейший подземный толчок разрушил сперва крышу, а затем и стены дома. Обрушившиеся балки и камни погребли жреца рядом с трупом жертвы. Смерть нашли и жрица, и храмовый служка.

Землетрясение продолжалось четыре дня. Из моря вырывались огромные языки пламени, волны высоко вздымались и пенились. На воде плясала какая-то раскалённая докрасна масса.

Однажды день неожиданно сменился ночью. Из тёмных туч, которые одна за другой надвигались с моря на сушу, на протяжении нескольких часов падали белые хлопья, опускавшиеся на землю, словно пепел. Прошли считанные дни, а поля во многих местах покрылись этими хлопьями слоем толщиной в руку. Цветы и плоды, посевы и урожай погибли. Деревья лишились из-за падающего пепла листвы, а ветви были обломаны крупными камнями. В течение долгих часов в воздухе клубились облака пара, который опускался на головы людей, издавая едкий и удушливый запах.

К Эносу, прихрамывая, приблизился Ануто и устало опёрся на свою суковатую палку.

— Поля и деревья долго не будут плодоносить, — посетовал он. — Кажется, будто всякая жизнь умирает. Мне только что попались на глаза деревья... они торчат из пепла, будто обгоревшие пни. Можно подумать, что небо извергает огонь.

Запыхавшись, прибежала какая-то женщина. Она была просто в восторге.

— Скорее на берег! Скорее на берег! — кричала она ещё издали. Отдышавшись, она объяснила: — Море далеко ушло от берега. На отмели осталась рыба и крупные лангусты. Остаётся только подобрать их. Боги помогли нам, они сжалились над нами!

Вооружившись сумками и корзинами, люди со всех сторон бросились на берег. Они отыскивали и собирали добычу. Внезапно волны повернули вспять и, словно стая голодных собак, набросились на людей, жадно подбиравших рыбу: они так радовались своим находкам, что не заметили надвигающуюся опасность.

Раздался крик, затем ещё и ещё... Когда настал вечер, стало известно, что волны унесли в море или разбили о камни более тридцати жителей деревни.

Ночь миновала, и забрезжило утро. Энос поднялся. Его одолевало беспокойство. Он медленно направился к берегу, и Алко последовала за ним.

— Можно я с тобой? — попросила она. — Мне страшно одной.

Взявшись за руки, они пошли вдвоём, прислушиваясь к необычному шуму и грохоту моря. Немного постояли на небольшом холме, глядя на море, где вздымались бесчисленные волны. Они были огромные и шумели всё громче и громче.

С неба опять посыпался пепел, воздух сделался горячим и удушливым. Запахло серой и расплавленной лавой. Вдруг волны с бешеной скоростью начали расти. Вскоре на севере образовалась гигантская стена воды. Если измерять её высотой деревьев, то их понадобилось бы сорок или пятьдесят, а может, и того больше...

Энос и Алко поспешили укрыться за большим домом, который, правда, лежал в руинах: несколько десятков лет назад он пострадал от сильного пожара и больше уже не восстанавливался.

— Скорей! — крикнул Энос и увлёк девушку в небольшое углубление среди тёсаных камней фундамента. — Держись крепче! — Сам он изо всех сил запустил пальцы в землю, нащупал корень дерева, вцепился в него и попробовал спрятать голову в спасительное углубление рядом с Алко.

— Скажи, — с ужасом спросила Алко, — эта огромная волна, что набегает на нас, и есть наша смерть?

— Это наводнение, — ответил он, прислушиваясь к нарастающему с каждой минутой шуму и грохоту.

Потом он увидел её, эту накатывающую стену воды, за которой следовала вторая, ещё более опасная и пугающая. Под натиском огромных волн стены дома шатались.

Многочисленные подземные толчки серьёзно повредили фундамент, но эти руины и так уже почти не давали шансов на спасение. Огромное строение с уцелевшими кое-где высоко вздымающимися стенами напоминало жертвенного быка, который покорно склонил голову, чтобы принять от жреца смертельный удар. Тёсаные камни двигались, словно игрушечные. Одна стена рухнула. Деревянные части трескались и раскалывались, длинная балка несколько секунд ещё держалась в вертикальном положении, будто сопротивлялась чудовищной силе, но потом тоже упала в воду.

— Держись крепче! — в отчаянии простонал Энос и снова попытался протиснуться в небольшое углубление рядом с Алко.

Он чувствовал, как вода окружает его, и жадно глотал воздух. Рёв и грохот стихии напоминали дракона, который уверен, что добыча от него не уйдёт, поэтому не отказывает себе в удовольствии поиграть с ней.

Повинуясь какому-то инстинкту, Энос развязал верёвку, которой был подпоясан. Он собирался закрепить ею ворота загона, чтобы не дать разбежаться испуганным животным. Но теперь уже не до этого, теперь главное — выжить. Ухватившись левой рукой за корень смоковницы, он барахтался в бурлящей воде, ловил ртом воздух и всё старался защитить голову от ревущих волн, кружившихся вокруг него, грозя утопить. Были среди них такие, которые могли раздробить и расплющить всё, что встречалось на их пути. Камни плавали на них так, словно это были пробки. Сталкиваясь друг с другом, плыли вырванные с корнем деревья. Где-то поблизости плакал и стонал человек.

Хотя правая рука Эноса была повреждена и два пальца почти не действовали, он пытался продеть верёвку между корнями, за которые держался так судорожно, словно в них было его единственное спасение. Высокая волна подняла его и швырнула к скалам. Окровавленными пальцами, которые почти отказывались его слушаться, Эносу всё же удалось привязать себя к корням. Торопливо — дорога была каждая секунда, ибо приближалась новая гигантская волна — он обмотал верёвку вокруг пояса Алко.

Клокочущая волна перехлестнула через стену и набросилась на них. Энос прижался к земле, стараясь упереться ногами в стену, чтобы не быть разбитым о неё. Ему опять не хватало воздуха. Он почувствовал боль в сердце, но не сразу понял, что это из-за камня, о который он ударился, отброшенный сильной волной.

Волны накатывались теперь с почти одинаковым интервалом и набрасывались на них, напоминая гигантских чудовищ, а пенистые гребни волн походили на брызжущие слюной пасти этих чудовищ.

Эносу казалось, будто он лежит в реке, вышедшей из берегов во время небывалого половодья. Мимо проплыло дерево, а на нём висела какая-то женщина. Она что-то пронзительно кричала.

Волны сделались немного меньше, но это продолжалось считанные минуты. На горизонте опять показалась тень, превратившаяся в новую, уничтожавшую всё на своём пути водяную стену.

Энос увидел в нескольких футах от себя обломки парусника. Похоже, он свалился прямо с неба, ибо до наступления водной стихии Энос не замечал ни одного судна. Мачты корабля свисали в сторону берега, в корпусе зияла пробоина, а в волнах плавали несколько амфор.

Потом Энос заметил на руинах фундамента того самого дома, позади которого лежали они с Алко, повисшее дерево с вцепившимся в него человеком. У него были совершенно безумные глаза.

— Я не могу, не могу больше! — простонал он.

Энос отвязал от корней верёвку и хотел было снять незнакомца, однако тот так крепко вцепился в сучья, что помочь ему, казалось, невозможно. Эносу не оставалось ничего другого, как отыскать подходящий камень и ударить несчастного по рукам. От сильной боли тот разжал пальцы. Стены воды приближались, счёт пошёл уже на секунды. Быстро, как только мог, Энос за ноги потащил бедолагу к спасительным скалам, бросил возле фундамента, где спасался вместе с Алко, и попытался снова привязать себя, спасённого незнакомца и Алко к твёрдым, как камень, корням.

Опять закружились вокруг них с дикими криками тысячи духов преисподней. Когда чудовищная волна с клокотанием опоясала скалы, Энос обеими руками упёрся в них, чтобы волны не разбили его о камень.

Кто знает, сколько продолжалась эта борьба со стихией — то ли дни, то ли часы?

Наконец вода схлынула, однако небо было ещё тёмным, где-то далеко почти непрерывно сверкали молнии и слышались раскаты грома. Энос медленно поднялся, помог Алко и незнакомцу. Обессиленные и мокрые до нитки, они заковыляли туда, где находилась их деревня. Она исчезла. Лишь небольшие холмики из камней, черепицы и деревянных балок свидетельствовали о том, что некогда здесь стояли дома. Не было больше ни деревенской площади, ни больших платанов, под сенью которых проходило не одно торжество. Волны уничтожили всё.

Энос и Алко были настолько слабы, что, пройдя несколько шагов, падали и продолжали путь на четвереньках. Их мучил голод, и они искали коренья, насекомых, жуков и ягоды, которые уцелели под натиском водной стихии. Вскоре они заметили человека, карабкавшегося вверх по склону; с пеной на губах он кричал как сумасшедший.

В отчаянии Энос держал Алко за руку и тащил девушку за собой, словно мешок. Ему казалось, что он не в состоянии больше думать: когда он собирался что-то сказать, изо рта у него вырывались какие-то непонятные слова. Он чувствовал в груди болезненную тяжесть, словно в лёгких были тяжёлые камни, и эти камни тянули их в желудок. Руки дрожали, а пальцы ног ничего не чувствовали, будто омертвели. Он мог пройти лишь несколько шагов выпрямившись, после чего непременно спотыкался. Из последних сил он подхватил Алко, падавшую на него. Они лежали на скользкой земле, вцепившись друг в друга, словно тонущие, жадно глотали воздух и смотрели друг другу в глаза, полные слёз. Поднявшись наконец, они взялись за руки и поцеловались. Потом стали бродить по тому месту, где остались руины деревни. Как ни искал Энос, всё было напрасно: ни его дома, ни Лато, его жены, ни сына, Аспу, больше не существовало.

Опустившись на землю, Алко скулила от голода. Энос знал, что им необходимо что-то съесть. Среди покрытых трещинами стен он углядел старую кожаную сумку, из тех, в которых пастухи и крестьяне берут с собой в поле еду.

Соображал он с трудом. Сперва он надеялся, что в сумке ещё остались оливки или кусок лепёшки. Потом появилось желание, чтобы кожа оказалась пропитанной оливковым маслом — это тоже сулило спасение от голода. И Энос принялся собирать всякую кожу. В одном месте он подобрал ремень, настолько пропитавшийся жиром, что всё ещё оставался мягким, в другом ему попался кожаный стаканчик, в котором сохранилось немного мёда.

Алко удалось обнаружить котелок, и она стала искать дерево для костра. Понадобилось немало времени, прежде чем нашёлся сухой кусок твёрдой древесины, с помощью которого Энос мог развести огонь. Он взялся за дело.

Алко закричала от радости. Ей повезло найти горшок, который стоял под защитой стены и благодаря этому уцелел. Мало того, в нём даже было немного воды.

— Я сварю суп, — пробормотала она, бросив в закипевшую воду несколько кусков кожи, и стала помешивать варево. Энос отправился на поиски какой-нибудь съедобной зелени, чтобы заправить суп.

У подножия скалы он заметил змею, которая была готова скрыться в расщелине. Он поймал её, камнем отделил голову от туловища и целиком бросил обезглавленное пресмыкающееся в котелок.

— Как-никак мясо! — вздохнул Энос.

Потом ему попался небольшой ёж. Наскоро ободрав с него шкуру, он и эту добычу отправил в кипящий бульон.

Спустя много дней из Маллии явился какой-то человек. Незнакомец рассказывал, что лишился своего судна, которое огромной волной швырнуло прямо в здание дворца.

— Всё море покрыто плавучими островками из кусочков пенистой лавы. Они медленно движутся в нашу сторону. Эти островки плывут с севера на юг. — Он кивнул, словно чувствуя необходимость подтвердить свои слова. — В это время года ветры дуют с севера. При южном ветре их гнало бы к материку — туда, к микенцам.

— Что, собственно, произошло? — спросил рассказчика крестьянин из погибшей деревни — один из немногих, кто уцелел.

— Мы держали курс сюда и видели, как гигантский огонь поглотил остров Каллисто. Мне рассказывали, что уже много дней остров сотрясали подземные толчки, предшественники извержения вулкана. Когда вулкан уничтожил остров, в воздух выбросило огромные массы мельчайшего пепла. А во время извержения летели даже крупные камни. Всё это мы видели собственными глазами. От Каллисто наверняка остались только небольшие островки. У нас в Маллии разрушен дворец, в Закросе тоже. Вчера я узнал, что Кносс ещё стоит, он пострадал лишь частично. Мой брат живёт поблизости от него. Он сказал, что Ида покрыта толстым слоем пепла и что волны, порождённые подводным землетрясением, унесли жизни тысяч и тысяч людей.

— Мне говорил один очевидец, — добавил какой-то человек, — что где бы Талос ни коснулся суши, она тут же тает. А когда нахлынут огромные волны, многие города и деревни уходят под воду.

— Умей я писать, я бы всё это записал, — вставил Энос.

Капитан рассказывал:

— После первого извержения наступило затишье. Затем начались небольшие взрывы, они становились всё сильнее, и в конце концов высоко в воздух стали взлетать огромные обломки скал.

— У меня на пашне пепел лежит слоем толщиной в пять ладоней, — пожаловался один человек. Кто он такой, никто не знал, но он искал у них убежища, поскольку у него тоже не осталось ни дома, ни семьи.

— Нам в самом деле следует всё это записать, — вполголоса заметил один старик, — чтобы потомки знали, что у нас произошло. Нужно было бы ещё отметить, что летом вулкан разорвал Каллисто.

Капитан поднялся и принялся возбуждённо расхаживать взад и вперёд.

— Да, мы должны всё записать и собрать эти записи вместе. В первый же день я стал свидетелем того, как с неба, не прекращаясь, падала мелкая пыль. На другой день всё моё судно оказалось засыпано словно белым песком. А потом сделалось темно.

Другой капитан сказал:

— Я шёл на своём судне из Библа на Крит. Последние два дня я почти всё время видел в больших количествах плывущую пенистую лаву. Ещё раньше, когда мы пристали к одному острову пополнить запасы пресной воды, я обратил внимание, что его поверхность покрыта слоем пепла в ширину ладони. И, — он задумчиво посмотрел в пространство, — я обнаружил рыбачью лодку очень далеко от берега, а это значит, что её швырнула туда волна высотой, должно быть, около тридцати древесных стволов. — Он снова сделал паузу и беспомощно опустил глаза. — Волны развеяли стены дворцов Запроса и Маллии, словно увядшую листву. Говорят, разрушен даже Фест.

Пожилая женщина грустно поведала:

— Волны пощадили мой дом, но он рухнул под тяжестью толстого слоя пепла.

— Повсюду мертвецы, — жаловался один ремесленник. — Похоронить их у меня не хватает сил. С гор почти каждый день приходят голодные люди. Одни просят подаяние, другие готовы убить за пригоршню зерна.

Рыбак с острова Анафи говорил так тихо, что его было едва слышно. У них толщина слоя пепла превышает высоту кипариса. Всё живое погибло. Он судорожно глотнул и добавил:

— Даже деревья не вынесли такого.

— В Амнисе волны просто-напросто смыли один дом начисто, будто его никогда не было на этом месте. Подумайте только, — вмешался другой рыбак, — волны оказались настолько сильными, что увлекали за собой огромные тёсаные камни и относили их далеко на сушу.

Энос покачал головой и серьёзно, с трудом выдавливая слова, сказал:

— Моя семья погибла, от дома остался только небольшой холмик, ни камней, ни балок даже не видно — всё покрыто пеплом и илом. Должно быть, волны, которые разрушили моё жилище и всю деревню, были высотой не меньше тридцати — сорока стволов. Говорят, будто многие видели волны высотой более пятидесяти деревьев.

— Мне встречались суда, — рассказал капитан судна, выброшенного на здание дворца в Маллии, — которые оказались на суше вдали от побережья. Возможно, весь критский флот погиб.

— А вдруг все жители Каллисто погибли? — спросил Энос, обводя взглядом мужчин, которые стояли кругом или, обессиленные, сидели на корточках.

— Говорят, — осторожно ответил капитан, — что вулкан давал знать о приближающемся извержении, и люди оставили города. Но суда с беглецами, слишком поздно покинувшими остров, потопило огромными камнями, которые выбрасывал вулкан, или они погибли из-за взрывных волн и штормов.

— Южный Крит тоже пострадал?

— От волн — нет, только от мелкого пепла, который покрыл всё живое. Землетрясение причинило, разумеется, колоссальный ущерб всей стране. Волны дошли до самых гор. Ландшафт на Крите, — добавил капитан, — стал совершенно непривычным. Деревья, поля и источники, дающие жизнь, почти полностью погублены.

— А сейчас вулкан на Каллисто снова утих?

— И да, и нет. Он всё ещё довольно часто извергается, однако не приносит больше никакого ущерба. Там теперь есть горячие источники, которые бьют из одного из кратеров перед островом, одновременно выбрасывая газы, содержащие серу. Нет худа без...

— Без чего? — спросил Энос.

— Без добра.

— Как так? Не понимаю.

— А вот как. Теперь туда отправляются рыбаки. Они швартуют свои суда у скал и ждут, когда ядовитая вода источников очистит днища кораблей от водорослей и древоточцев. Затем вновь принимаются за свою привычную работу. — По лицу капитана нетрудно было догадаться, что потеря корабля глубоко потрясла его. Его губы продолжали дрожать от пережитого шока, руки не находили покоя.

— Жизнь подобна ветру, — сказал Энос. — Она приходит и уходит, в ней чередуется светлое и тёмное, радости и страдания. Похоже, она подчиняется некоему ритму, как природа, сменяющая времена года. Сначала человек младенец, потом становится ребёнком, затем взрослеет, а как только по-настоящему начинает понимать жизнь, умирает. Ничего нет неизменного, сплошные взлёты и падения, метания из стороны в сторону, от одной крайности к другой. Солнце встаёт на востоке и перемещается на запад. А если допустить, что всё, происходящее с нами, всего-навсего сон? Действительно ли у меня был когда-то прекрасный дом с несколькими комнатами, или всё это мне приснилось? Неужели наши помыслы всего лишь иллюзия? Верно ли, что у меня когда-то была жена и двое сыновей? — Он обнял Алко, сидевшую рядом.

— Ты, по крайней мере, у меня ещё есть, — тихо произнёс он. Потом продолжил: — Но землетрясение и гигантские волны, которые многое разрушили на Крите, извержение вулкана на Каллисто — всё это есть на самом деле. Куда ни глянь, нигде не осталось ни дерева, ни кустика. Даже источники иссякли. Верно и то, что люди в горах умирают с голоду, и у нас запасов пищи осталось всего на несколько дней: это жалкие крохи, которые нам с трудом удалось наскрести по погребам и закромам.

— Вы все говорите и говорите, — упрекнула их одна из женщин. — Этим сыт не будешь. Что толку болтать — сделайте же что-нибудь, иначе мы все умрём с голоду.

Она устало поднялась, взяла небольшой нож и принялась срезать траву, уцелевшую после разгула стихии под поваленными деревьями и у подножия скал. Затем сложила её, словно бесценное сокровище, в фартук, отнесла к развалинам своего жилища и разложила на земле, чтобы до захода солнца трава успела высохнуть.

Подъехал человек на осле. Они посмотрели на него как на чудо.

— Тебе удалось спасти животное? — спросили они его почти одновременно.

— Я получил его на южном побережье, отдав взамен свою дочь! Вы уже были во дворце? Как он выглядит?

Капитан подошёл к нему:

— Сохранились только жалкие остатки дворца. Кое-где возвышаются огромные тёсаные камни, сохранилась лестница, которая никуда не ведёт. Уцелели основания колонн, а сами колонны, сплошь покрытые трещинами, разбросаны по всей территории. Местами можно различить ещё жилые комнаты, залы, коридоры и лестницы. Средний двор голый и пустынный. Я помню здания, где размещались мастерские резчиков по слоновой кости и золотых дел мастеров; их больше не существует. Позади, близ кладбища, я наткнулся на целую гору трупов, наполовину занесённых илом и засыпанных обломками. Тут из неё высовывается чья-то рука, там торчит нога...

— А где же царь, его свита, чиновники, слуги и рабы?

— Этого я не знаю, вероятно, все они погибли...

— Нам нужен новый царь, — сказал какой-то пастух, — сами мы слишком слабы, слишком измучены, чтобы восстановить страну.

— Зевс даровал нам цикл, состоящий из трёх периодов по восемь лет — Великий год, и этот цикл является продолжительностью правления царя. Придёт время, и Зевс снова пошлёт нам царя, — серьёзно ответил Энос.

— А будет ли восстанавливаться Маллия? — спросил кто-то.

— Кто это сделает? — закричали все почти в один голос. — К чему, если у нас нет царя? Где найти ремесленников? Мы сами не в состоянии, пожалуй, даже убрать пепел с полей, отыскать в ущельях и на склонах участки, на которых можно было бы возделывать ячмень. Оливковые деревья засохли. Пройдёт много, очень много лет, прежде чем у нас опять будет масло. Погибли не только деревья и поля, погибли и животные. Вам приходилось в последние дни видеть мышей или крыс? Да и птицы все вымерли.

Алко прижалась к Эносу и схватила его обеими руками за правую руку.

— Знаешь, — шепнула она ему, — меня мучает голод и жажда. Разве негде достать немного воды? Иначе я умру.

Один из мужчин взялся за лопату.

— Нужно что-то делать, хватит обсуждать. Кто мне поможет? Я знаю один источник, — сказал он. — Вероятно, он, как и остальные, засыпан. Если мы уберём пепел и расчистим его, у нас опять будет вода. Он на той стороне, в долине. Конечно, таскать воду сюда мы не сможем. — Он повернулся к человеку, пришедшему со своим ослом. — Ты останешься у нас? — спросил он.

Тот помедлил с ответом, и к нему приблизились несколько человек.

— Оставайся, пусть твой осёл поможет нам. Когда источник даст воду, мы могли бы подыскать для тебя неплохую работу. Даже если пашню нельзя будет обрабатывать несколько лет, мы, по крайней мере, заложим небольшие сады, но им требуется вода.

Энос и ещё один гончар, помогавший ему, взялись налаживать жизнь выживших обитателей деревни. Четверо мужчин отправились к источнику, восьмерым предстояло соорудить из обломков временные жилища. Женщинам поручили отыскать места, где стена дома или скала ослабили ветер, приносивший пепел, и где он лежал небольшим слоем.

— Мы должны возделать небольшие участки земли и выращивать там все растения, семена которых найдём, — распорядился Энос.

После утомительной работы к нему подошла Алко и радостно известила:

— Пойдём, я кое-что нашла!

Энос последовал за нею. Под стеной одного дома, которая была опрокинута волнами и очень мало засыпана пеплом, она обнаружила участок плодородной земли. На ней уже были самым примитивным орудием проведены борозды, и если засеять их и поливать водой, земля обещала дать урожай.

Он обрадовался уже подготовленной земле и возблагодарил богов за то, что они снова помогали Криту.

— Что толку от всех этих молитв, если у нас нет воды, — сказал какой-то человек, который, обессилев, присел на корточки и, наверное, видел, как Алко убирала пепел и разбивала глиняную стену, чтобы по кускам оттащить её в сторону. — Боги против нас, — пробормотал он вполголоса.

— Они в самом деле против? — спросил Энос.

— Ты же сам видишь, — последовал лаконичный ответ. — На улице опять лежат двое покойников. Они упали от голода и умерли.

— Я принёс в жертву сына, — сказал Энос.

— И чего ты этим добился?

— Не знаю, — прошептал Энос. Он взглянул на Алко, рыхлившую землю, и порадовался её энергии.

— Алко! — тихо позвал он.

Она подняла на него глаза и улыбнулась.

— Теперь у меня осталась только ты, — проговорил он и задумался.

Ена, сестра его жены и мать Алко, погибла, когда деревню, где она жила, захватили пираты. Её мужа они увели в рабство. Когда Лато взяла Алко к себе, девочке было всего четыре года. Повлияло ли на то, что Энос принял её так, словно она была плоть от плоти и кровь от крови его, то обстоятельство, что у него были только сыновья и ни одной дочери? Как ни сильно любил он сыновей, Алко всегда была для него чем-то особенным, и их связывали друг с другом какие-то таинственные узы.

— Да, — сказал он, вздохнув, — теперь у меня осталась только ты. Тебе придётся нелегко, ведь ты ещё девушка и в то же время должна стать женой. Хватит ли у нас сил уважать друг друга и многие годы помогать друг другу?

— Я всегда буду с тобой, — ответила она, засияв от счастья.

— Всегда? А когда появится мужчина, которому ты будешь нужна и который станет домогаться тебя?

— Никому я не нужна так, как тебе. Я буду любить тебя, пока жива.

— Много ли нам ещё осталось? Говорят, многие уже умерли от голода..

— С этим мы справимся, — уверенно произнесла она. Потом тихо добавила: — Я справлюсь, потому что очень люблю тебя.

— Ты? — спросил Энос и нежно погладил её по голове.

— Да! — ответила она и, припав к нему, спрятала лицо у него на груди.

— Когда-то я принёс в жертву сына. Ты не боишься меня?

— Почему я должна бояться? Ведь ты отдал его богам.

— Но они не приняли этой жертвы: выходит, он умер напрасно.

— Ты думаешь? — спросила она.

Энос кивнул.

— Да! — ответил он, целуя её в висок.

— Ты отдал богам Энуму. Есть отцы, которые не смогли принести такую жертву. Значит, они менее достойны? Неужели боги слышат нас, только когда получают богатые дары? Если это так, то они продажны, и покупать богов при помощи жертвоприношений непорядочно.

Энос смущённо глядел на Алко. Она выпрямилась, поправила волосы и сейчас стояла перед ним словно его жена, Лато.

— Использовать богов в своих интересах нельзя, — сказала она, убирая со лба упавшую прядь. — Безумие думать, что ими можно пользоваться как сундуком с одеждой: выбирать из него то, что нам необходимо. В общении с богами нужно лучше понимать их и постоянно помнить, что они не продаются.

Эноса охватило ощущение огромного счастья. Он крепко взял Алко за руки, он искал её глаза и губы, покрывал их поцелуями, а когда они отпрянули друг от друга, сердца их колотились так сильно, что им было трудно дышать.

— Мы будем очень счастливы, — торжественно прошептала Алко и снова поправила причёску.

— Что значит счастливы? — в замешательстве спросил он.

— Когда снова будем досыта есть, когда сможем насладиться домашним уютом и когда...

— Что?

—...когда я смогу навсегда остаться с тобой.

— Поверь мне, Алко, — серьёзно ответил Энос, — твоё счастье в том, чтобы встретить однажды мужчину, который подойдёт тебе, который будет любить тебя и которому ты — поскольку твоё древо жизни должно приносить плоды — подаришь детей.

— Этот мужчина — ты, — произнесла она едва слышно и опустила голову, будто бы решив проверить, достаточно ли глубоки борозды в земле, чтобы принять зерно.

— Когда-нибудь ты станешь матерью...

Она кивнула и нежно улыбнулась.

— У меня будут дети, я знаю, и я буду очень их любить, — прошептала она.

Энос снова задумался, а потом сказал:

— Ты ещё очень молода. А я скоро состарюсь. У меня впереди немало трудов и забот, и я сделаю всё, чтобы мы опять были счастливы.

— Мне бы навсегда остаться с тобой! Я нужна тебе!..

— Есть мужчины, которые больше подходят тебе по возрасту, которым ты тоже нужна и которые могут дать тебе больше счастья.

— Я хочу всегда быть с тобой, — повторила она. — Ты дал мне представление о жизненных ценностях, воспитал меня.

Вечером обессиленный Энос рассказал Алко, что им удалось расчистить источник, и если он раздобудет на часок осла, то у них будет теперь вода. Алко радостно кивнула.

На ночь они, как всегда, улеглись за стеной, защищавшей их от холодного северного ветра. Прежде чем оба заснули, Алко поднялась.

— Ещё так жарко, — едва слышно прошептала она, словно извиняясь, — я хочу немного остыть.

Энос видел, как она встала, походила взад и вперёд, словно хмельная, а затем стянула с себя одежду и обмотала бёдра полотенцем. При свете звёзд её тело блестело.

Снова укладываясь рядом с ним, она была взволнованна, и дыхание выдавало её.

— Тебе тоже жарко? — спросила она и сбросила с бёдер кусок ткани. — Хорошо, — вздохнула она, обнимая Эноса, — что с тобой я чувствую себя такой защищённой. Что бы я без тебя делала?

Энос погрузился в сон. Его мысли унеслись к Тигру и Евфрату. Разбудил его какой-то голос:

— Жены становятся там матерями, и они означают бесконечную плодовитость. Такая мать одновременно может быть дочерью, сестрой и возлюбленной.

Другой голос окончательно прогнал его сон:

— Как дочь она принадлежит небесному богу, как жена отдаётся отцу. Поскольку так есть и будет всегда, дочь в своей материнской ипостаси низводит небо на землю.

Энос не спал, пристально глядя на звёзды. Рядом лежала Алко, во сне она так крепко ухватилась за него, что он едва мог шевельнуться.

— Ты? — неожиданно спросила она, вставая.

— Я, — ответил он, осторожно вытягивая руки и ноги, однако так повернуть голову, чтобы не коснуться её грудей, ему не удалось.

— Есть религии, которые толкуют о Священном браке, видя в нём наивысшую форму слияния мужчины и женщины. Что есть такая наивысшая форма слияния, что есть блаженство, которое она дарит? — спросила Алко.

Прежде чем он успел ответить, она добавила:

— Может быть, это слияние и есть последнее счастье в любви, а любовь — всегда блаженство?

Он опять попытался ответить, но не успел.

— Однажды я слышала, что во время заключения Священного брака бог Инанна и богиня Энки сами в Уруке не присутствовали, а повелели представлять там свои персоны. За богиню явилась верховная жрица храма. Знаешь, — увлечённо продолжала она, — каждый город имеет собственного бога — это правитель, — и он олицетворяет бога Инанну. Если он... — Она запнулась, играя засушенным цветком, который нашла и хранила словно бесценное сокровище, хотела рассказывать дальше, однако Энос прервал её мысли, нежно сказав:

— Ты!

Алко странно улыбнулась, опустилась рядом с ним на колени, кончиками пальцев отыскала его губы и прижалась к ним своими губами.

— В Священном браке людская любовь принадлежит небу, а значит, высшему блаженству.

Они замолчали. Алко положила голову на правое плечо Эноса и не переставая гладила его лицо.

— Ты меня любишь? — спросил Энос, покрывая её шею и плечи поцелуями.

— Любила всегда и люблю, — прошептала она, прижимаясь к нему всем телом. — Но нам необходимо ежедневно искать и отыскивать источники, ежедневно засевать землю. Любовь — это... — она запнулась, после чего, помедлив, продолжила: — ...непрестанный посев. Если мы справимся, — сказала она почти грубовато, — посев должен дать всходы. Да, — громко воскликнула она и выпрямилась, — нам постоянно придётся сеять и поливать, потому что и любовь требует покорности и жертв!

— Кто научил тебя этому?

— Жизнь, — рассудительно ответила она. — А может быть, и любовь.

— Что такое любовь?

— Исполнение мечты.

Потом она в свою очередь спросила его:

— Что такое желание?

Энос молчал, размышляя над ответом.

— Что труднее, скажи, — наконец спросил он, — отвечать молодой девушке, которую очень любишь, или возлюбленной?

— Отвечай девушке, которую очень любишь.

Он снова задумался.

— Мы живём в крестьянской стране, в стране, где обрабатывают землю и ухаживают за скотом. Почти каждый день — ребёнком тебе, вероятно, приходилось видеть это — мы становились свидетелями спаривания домашних животных. Когда быки покрывали коров, мы, мальчишки, стояли рядом и отпускали шуточки. — Он снова не мог подобрать подходящих слов. — Непросто говорить с тобой о подобных вещах.

— Почему? Ведь я уже женщина и всё знаю...

Энос удивлённо взглянул на неё.

Некоторое время они не сводили друг с друга глаз и молчали. Каждый упивался дыханием другого. Потом Алко легла на землю. Её тело покрылось потом, губы вздрагивали от боли, и Эносу казалось, что по её телу пробежали судороги. Неожиданно Алко вскочила на ноги, схватила доску и ударила ею по остаткам небольшой стены, словно перед нею был враг. На неё посыпались штукатурка и щебень и окутали девушку облаком известковой пыли. Она вновь ударила доской по стене, сражаясь с незримым врагом, и снова её, будто таинственную богиню, облёк известковый туман.

В полном изнеможении, бурно дыша, она опять бросилась на землю. Глаза у неё блестели, как у безумной.

Энос попытался успокоить её, положив одну руку ей на живот, по которому ещё пробегали судороги, а другой лаская её груди.

— Да, — чуть не плача, сказала она, — да, да!..

Он тотчас убрал руку — ему показалось, что он коснулся пламени и получил ожог.

— Алко! — простонал он. — Ал... — Голос его прервался. Он положил голову ей на грудь. Листья и солома под ними шуршали. Почему это волновало его? Разве не сверкала где-то зелёная трава, разве не означала она жизнь? Ведь посев и урожай — это родина, это мир и счастье...

— Да, — повторила шёпотом Алко, обеими руками лаская его лицо на своём теле.

— Да? — тоже шёпотом спросил он, целуя её пальцы, скользнувшие по его губам.

Так они лежали некоторое время и были счастливы.

— Когда-то, — рассказывала Алко, и её голос доносился словно издалека, — мы ходили к источнику стирать наши простыни. Все мы сидели там полуголые, потому что мять и колотить бельё было не так-то просто. Когда нам становилось слишком жарко, мы поднимали юбки, а мужчины считали, что этим жестом мы предлагаем им себя! Это было забавно! — усмехнулась она. — Многие из нас, девушек, были не прочь принять мужчину. Что это — закон природы или судьба, когда мужчины и женщины приползают друг к другу, и это всё продолжается и продолжается? В душные вечера многие спят под открытым небом или укладываются на крышах домов. Разве это закон, — в отчаянии спросила она, — когда мужчины и женщины снова и снова женятся? Как можно, чтобы женщина нашёптывала мужчине про любовь к нему, а не пройдёт и часу, признавалась теми же словами другому? Как может человек в течение считанных часов любить различных партнёров? Ведь мы не животные!

Энос промолчал, ища ответа, и Алко сказала:

— Я видела мужчин и женщин, которые ни о чём не спрашивали друг друга, не произносили ни слова, однако сжимали друг друга в объятиях, а потом отдавались друг другу, словно были знакомы уже долгие годы. Разве это любовь?

Он снова не нашёлся, что ответить.

— Может ли наслаждение, продиктованное темпераментом, быть причиной встречи, которая, в сущности, возможна лишь по праву любви?

— Ты уже испытывала подобное наслаждение? — спросил Энос, со страхом ожидая ответа.

— Нет, в сущности нет.

— Что ты имеешь в виду, говоря «в сущности»? — спросил он с подозрением.

— Существует ли «высшее наслаждение»? — ответила она вопросом на вопрос.

— Разумеется, — промолвил он. — Это растворение друг в друге без остатка, полное единение двух тел. — Он удивлённо поднял на неё глаза: — Ты задаёшь такие странные вопросы. Почему они тебя интересуют, откуда ты всё это знаешь?

— Я это слышала и наблюдала, — тихо ответила она. — Знаю и о контактах, которые никогда не были любовью. Бессмысленно, — заметила она, — если два человека уверяют друг друга в своих чувствах, а сердца их остаются глухи. Бессмысленно, если два человека вступают в плотскую связь и не растворяются без следа в любви а лишь подчиняются инстинкту.

Дни шли за днями, проходила неделя за неделей. Чтобы выжить, люди объединялись в группы и холодными ночами искали за развалинами домов защиты от ветра, набивались под навесы, защищавшие от дождя.

Энос нашёл временное пристанище в подвале: на него упала крыша другого дома, предохраняя это убежище от осадков.

С наступлением утра люди разбредались кто куда в поисках земель, которые можно было немного расчистить от пепла и засеять. Женщины непрерывно таскали воду и поливали посевы. Мужчины строили новые дома. От стариков требовалось собирать зёрна из чудом уцелевших колосьев.

Ежедневно приходилось решать трудную задачу: сколько зёрен можно употребить в пищу, а какую часть, не мешкая, использовать в качестве посевного материала.

На ночь все они, обессиленные, укладывались прямо на землю, и, наверное, не было среди них ни одного, кто не мечтал бы о жареном мясе, медовой лепёшке и ячменной каше.

— Ты, — только и произносил Энос с наступлением ночи, ложась на землю рядом с Алко.

— Ты, — отвечала она, хватаясь за него, словно без памяти влюблённая. Этот ритуал повторялся со всеми подробностями уже очень давно.

Но Энос допустил оплошность. Однажды дождь привёл в их подвал незнакомца. Он улёгся рядом с Алко и мгновенно заснул. Ночью Энос почувствовал, что Алко дрожит всем телом: рядом с ней стояла чья-то коленопреклонённая тень, протягивая к ней руки.

— Нет, нет, — шептала она, однако казалось, что, несмотря на отказ, тело Алко придвигалось к этому незнакомцу.

Энос слишком устал, чтобы вмешиваться. Единственное, что он сделал — привлёк Алко к себе и закрыл её тело обеими руками. Как бы она ни ложилась — на спину, на правый или левый бок, он неизменно обхватывал её руками, крепко прижимаясь к ней.

Потом это ежевечернее обхватывание Алко руками превратилось в своеобразный ритуал, совершая который оба чувствовали себя счастливыми. Затем Алко стала требовать большего, а он только отвечал:

— Этого нельзя!

— Почему нельзя? — слышал он традиционный вопрос. — Боги позволяют это.

— Я не бог, — шептал Энос.

— Не возражай, — страстно говорила она. — Ты для меня — всё!

— Любовь требует порядка, — защищался он. — Любовь подчиняется законам, — устало говорил он.

— Каким?

— Этого я не знаю, но чувствую, что та привязанность, которой суждено продлиться до конца наших дней, требует порядка.

— До конца наших дней... — задумчиво повторила она. — А что, если мы умрём с голоду? Люди умирают повсюду. Мы лишаем себя счастья, которое, возможно, могло бы спасти нас.

— Что ты хочешь этим сказать? — в замешательстве спросил он.

— Мы в бедственном положении, находимся на грани, за которой нас ждёт конец. Речь идёт о жизни и смерти... Любящие обнаруживают скрытые силы. Они, правда, не заменяют пищи, однако становятся приправой, облегчающей многое. Страстно влюблённые не воспринимают голод как бесконечную муку. Страдание перестаёт быть изнурительным бременем. — Она задумалась, затем продолжила: — Легко любить, когда молод, здоров и полон оптимизма. Трудно не разлюбить другого, если он болен или силы покинули его. Это — настоящее испытание.

— И ты по-прежнему будешь любить меня, когда я стану стариком? — спросил Энос.

— А ты сохранишь любовь ко мне, когда я увяну? — поинтересовалась она.

— Я буду любить тебя всегда, — серьёзно промолвил он, — молодая ты или старая, здоровая или больная!

— Почему? — допытывалась она. — Только потому, что я — родственница твоей жены?

— Пожалуйста, — заметил он, — никогда так больше не говори. Даже в словах нельзя быть неразборчивыми.

Всякий раз, когда опускалась темнота, Алко подползала к Эносу и принималась обеими руками ласкать ему щёки, плечи и бёдра, порой приникая к ним губами.

Утреннее солнце спозаранок ярко освещало их подвал, и они отправлялись на берег искать рыбу, раковины и выброшенные приливом предметы. Раздеваясь, чтобы сберечь свою одежду, Энос отворачивался. Алко стояла совсем рядом, нежно поглядывала на него и принималась беззаботно и небрежно стаскивать через голову свой наряд.

— Смотри! — кричала она, входила в море и бросалась в пену набегающих волн. — Смотри! — требовала она и извивалась, словно змея, раскинув руки и радуясь, как ребёнок. — Иди, иди ко мне! — приглашала она.

Они бегали по волнам, боролись, и победитель, которому удавалось припечатать соперника к мокрому песку, удостаивался нежного поцелуя.

Почему Энос охотно позволял побеждать себя? Не потому ли, что хотел лишний раз полюбоваться Алко, когда она в позе победителя наступала ему на грудь ногой, после чего опускалась рядом с ним на колени?

— Ты? — спрашивал он счастливым голосом.

Алко вначале кивала, а потом торжественным тоном заявляла:

— Я.

— Этого не может быть, это уже не любовь, — воскликнул он, заставляя её тем не менее улечься рядом.

— Именно теперь нужно было бы доказать её, — вздыхала она.

— Пойдём! — напоминал он, вставая и увлекая Алко за собой. — Нужно раздобыть поесть. Пригоршни дикого ячменя, которую мы находим в иные дни, слишком мало, чтобы жить. Но как нам запастись рыбой без сети и остроги!

Они бродили по набегающим волнам и держались за руки.

— Расскажи о твоей первой любви, — ревниво попросил Энос.

— По сути, она была единственной, — тихо ответила она и боязливо прижалась к нему.

— Кто же он был? — задумчиво спросил он.

— Все остальные были не более чем второстепенные, ничтожные встречи.

— Кто же он был? — сурово повторил он, остановившись и крепко взяв её за плечи обеими руками.

— Ты, — гордо ответила она.

— Я?

Алко кивнула. Нежная ласка её рук подтвердила сказанное.

Энос замолчал и задумался.

— Пожалуйста, не лукавь, — потребовал он, нежно прижимая к себе её голову.

— Вообще-то я всегда была неравнодушна к тебе, но когда мы прятались за стенами сгоревшего дома, увидела тебя в каком-то новом свете. Волны бушевали вокруг нас, несколько раз мы едва не утонули. Спасая меня, ты постоянно затискивал меня между скалами. Водная стихия не раз разлучала нас, но мы всегда находили друг друга. Когда мы выдержали натиск огромных волн, мы поцеловались, как не целовались никогда прежде. Ты — моя первая, моя большая любовь, — сердечно сказала она.

Энос смущённо гладил её по голове.

— Что со мной? — недоумевал он. — До тебя я знал Лато, мою жену, имел от неё двух сыновей. Почему у меня такое ощущение, словно я родил и тебя, и ты — моя дочь?

— Но я тебе не дочь, — торжественно произнесла она. — Что я такое? — Она смолкла и погрузилась в раздумья. — Я — ничто. Впрочем, — поправилась она, — я кое-что представляю собой. Я — это ты.

Она опять нежно поцеловала его.

— Если мужчина не любит душу женщины, он ничего о ней не знает, — едва слышно сказала она. — Ищи меня, постигай меня, — соблазняла она его теперь во весь голос. — Если ты ищешь небо, я хочу быть твоим небом, если землю, твоя земля — я. Если ты ищешь родину — это я. Может быть, мне сделаться родником? Сделай так, чтобы я иссякла. — Она с трудом перевела дыхание. Отдышавшись, грубовато сказала: — Выпей меня до дна, опустоши меня, я хотела бы без остатка раствориться в тебе.

— Нам нужно искать пропитание... — напомнил он.

Когда через несколько часов, которые они провели наполовину во сне, наполовину в игре, они вернулись, единственной их добычей оказалась пригоршня раковин.

Какая сила гнала их с наступлением ночи в тот угол их пристанища, где ложем им служили листва и солома?

— Я хочу есть, — призналась она и заплакала.

Он сказал «Пойдём!», привлёк её к себе и положил её голову себе на колени. Его руки ласкали её, даря радость и счастье.

— Ты? — cпросила она.

— Да, любимая!

— Если бы ты был царём города, а значит, и его богом, любил бы ты меня?

Он кивнул.

— Если бы я очутилась в храме жриц луны, если бы я пришла в него в тот день, когда там происходит священное совокупление, ты и тогда бы продолжал любить меня?

Он снова кивнул.

— Если существуют боги и цари, я стану священной гетерой. Говорю тебе об этом заранее... Ты придёшь?

— Мне очень сложно ответить, Алко. Я не царь, а ты — не жрица луны...

— Но в тот день, когда происходят большие торжества, я могу стать священной гетерой?

Он молчал, целуя её в глаза, щёки, губы. Алко вцепилась в него обеими руками, почти легла на него, шепча:

— Я жду ответа.

Он снова промолчал, но она прочла ответ в его глазах, глядя на него с любовью.

— Ты придёшь, если я стану служить богине луны, богине плодородия? Тебе придётся, конечно, заплатить за это. Если всё снова станет так, как должно быть, у тебя найдётся столько денег, чтобы ты всегда мог купить меня?

— Да, — прошептал он, страстно целуя её.

— Разве нет никакой возможности для меня уже теперь служить богине луны, чтобы ты сделал меня священной гетерой?

— Нет, — серьёзно ответил он.

— Если бы ты очень сильно любил меня, ты бы нашёл, — упрямствовала она.

— Именно из-за любви к тебе мне приходится считаться с тем, что ты ещё очень молода.

— Разве это любовь, если ты смотришь на меня только как на храмовую гетеру?

Вместо ответа он снова нежно поцеловал её.

— Как забавно устроен мир, — охнула она. — Гетерой ты бы любил меня...

— Но таковы законы.

— Законы, — горько усмехнулась она, — Я хочу есть. Любая работа, даже самая лёгкая, даётся мне с трудом. На день у нас всего два ведра воды. А для полива требуется больше — я едва осмеливаюсь немного попить. Я знаю... — заплакала она, — Ты больше не любишь меня, потому что я почти не моюсь. Может быть, раньше и любил, а теперь!..

— Алко, я всё равно любил бы тебя, будь ты старой, увядшей, больной и грязной.

— Поклянись!

— Даю тебе слово, этого достаточно, — торжественно отчеканил он.

— Предания говорят, — сказала она, — что в Вавилоне влюблённые вели себя очень свободно. Партнёров нередко определял жребий.

Энос удивился:

— Скажи, откуда тебе всё это известно?

— От отца одной подруги. Он прожил там в рабстве больше десяти лет, но ему удалось бежать. Апау участвовал в храмовой службе и даже знал, какие слова предписываются ритуалом Священного брака. — Она приподнялась, подумала немного и сказала: — В день возлежания, а это новый год, в день пророчества, для повелительницы устанавливают ложе. Ей поправляют подушку, чтобы обеспечить комфорт. Затем её моют для общения с царём.

— И всё это было доподлинно известно отцу твоей подруга? — скептически спросил он.

— Да, он мог даже наизусть слово в слово воспроизвести законы. Апау был очень мудр и многому меня научил. Постой, — сказала она, — существует одно чудесное изречение: «Она всходит на его ложе подобно верной жене. Она осталась возле его уха и в избытке одарила его подобно Тигру во время разлива».

— Глубинный смысл такого брака заключается, по-видимому, в том, чтобы зачать ребёнка?

Она кивнула.

— В Египте это Исида и Осирис, кто празднует свадьбу на Ниле. А в Двуречье всё живое берёт начало от материнского духа вечной любви.

Они снова прижались друг к другу, и Алко отдалась во власть ласкающих её рук.

— Апау рассказывал, — продолжала она, — что храмовые ворота в Двуречье являются вратами неба и в то же время входом в лоно матери. За дверным проёмом расстелена циновка из тростника. С обеих сторон любовного ложа стоит по пучку из четырёх стеблей тростника; верхние концы стеблей связаны в кольцо. Четыре стебля символизируют четыре стороны света и становятся таким образом единым целым. Богиня является в одно и то же время возлюбленной, дочерью и супругой. В украшенной рогами короне, которая свидетельствует о том, что её обладательница — повелительница луны и всего живого, она спускается в преисподнюю, откуда ещё никто никогда не возвращался. Эта Священная возлюбленная так преисполнена своим долгом вернуть свободу и вечную жизнь, что при этом едва не умирает, — тихо вздохнула она, ложась на землю. Продолжить рассказ она смогла лишь после того, как Энос улёгся рядом.

— Существует несколько мифов о любовных отношениях матери с сыном, отца — с дочерью. Во многих богиня вынуждена уступать какому-нибудь мужскому богу, который мог бы быть её братом. Он имеет преимущество. В отношениях между матерью и сыном, между отцом и дочерью всегда есть трудности. Может быть, эти символические высказывания содержат намёк на то, что все проблемы можно решить только с помощью любви?

— Но под ней они подразумевают постель, — твёрдо заявил он.

— Каждый претендует на власть, — как бы размышляя вслух, промолвила Алко. — И отец, и мать. Я смотрю дальше тебя. В этих историях отцу говорят, что дочь хочет стать матерью. Чувство материнства, чувство зачатия — вот что существенно. В споре за собственное «я» дочери приходится использовать свою женственность.

— Но это опять означает постель, — упрекнул он.

— Культ луны — вспомни хотя бы о деяниях наших жриц луны, — напомнила она, — это культ плодородия, а значит, культ матери. Если я зачинаю от тебя во время церемонии Священного брака, во время культового соития, наша чувственность поднимается на более высокую ступень.

— Более глубокий смысл, по-видимому, в том, что после такого события женщина уже никогда больше не сможет сочетаться браком с мужчиной под влиянием одного только влечения.

— Серп луны напоминает о коровьих рогах богини, тем самым она напоминает Диктинну. Богиня превращается в священную корову, которая заключает брак со священным быком.

Алко неожиданно вцепилась в него, и её стала бить дрожь. Долгие минуты они находились в объятиях друг друга, нашёптывая нежные слова и обмениваясь поцелуями.

Когда они отпрянули один от другого, Алко привела в порядок свои волосы, хотя оба лежали в темноте. Потом она поднялась и тихо заплакала.

Энос снова привлёк её к себе и принялся осыпать её ласками и поцелуями.

— Тебе известно, что я очень люблю тебя. Да только забудь об этом. Как люди рассудительные, мы не должны забывать: когда я состарюсь, ты будешь ещё очень молодой. Возможно, и ты станешь тогда искать смерти, потому что один мужчина тебя уже не устроит.

— На это есть только один ответ.

— Какой же?

— Подари мне много детей. Они до такой степени заполнят мою жизнь хлопотами, что у меня не возникнет даже мысли о каком-то другом мужчине. А почему бы и нет? Я так люблю и уважаю тебя, что с моей стороны было бы предательством, если бы... Какое обаяние исходит от женщины, когда она становится матерью по воле мужчины, которого страстно любит! — прошептала она, обращаясь, кажется, скорее к себе самой. — В некоторых храмах, — продолжала она едва слышно, — существует культ фаллоса. Я бы никогда не рискнула на такую близость к богу. Кроме того, этот лингам был бы святотатством. Я целиком и полностью, до последнего вздоха принадлежу тебе. В тебе для меня все начала и все концы, поэтому желание моё возвышенно. Любая ласка, которую дарят мне твои губы, твои руки, — это праздник... Он навсегда останется для меня прекрасным и светлым.

В ответ он принялся робко ласкать её тело.

— Существуют такие культы, когда во время определённых празднеств мужчина надевает женскую одежду, а женщина щеголяет в мужской. Что есть отцовство, что есть зачатие? — спросил он, помолчав. — Что такое дочь или сестра, отец или сын? В далёком прошлом, много тысячелетий тому назад, люди не знали таких понятий. Знали они только одно — чтобы выжить, нужно производить на свет детей...

— Это так, — согласилась она. — Нам неизвестно, выживем ли мы. Подари мне детей, тогда у нас появится долг — сделать всё возможное, чтобы они были счастливы.

Изо дня в день Алко продолжала поиски клочка земли, который можно было бы использовать под пашню. Она прокладывала борозды и молилась за каждое зёрнышко, которое потом, несмотря на голод, осторожно опускала в землю.

Когда обессиленная Алко садилась на землю рядом с ним, достаточно было проявить к ней хоть чуть-чуть нежности, и это снова возвращало её к жизни. Спустя несколько секунд она опять опускалась на колени возле борозд, принявших в себя зёрна, и страстно восклицала:

— Я — мать, я — прародительница. — И поглаживала землю. — Я — жизнь, я стану матерью, — торжественно произносила она. Затем вновь бережно проводила руками по засыпанным бороздам, скрывавшим зёрна, и истово шептала: — Урожай собирает только посеявший, рожает только зачавший!

— Ты для меня — богиня земли, луны и плодородия. Когда я произношу «ты-ы-ы», меня переполняет нежность, которую я готов отдать тебе.

— В таком случае я тоже могу сказать тебе «ты-ы-ы», когда меня переполняет желание?

— Сейчас ты произнесла это «ты-ы-ы» так, что оно прозвучало словно зов, словно вздох; точно так же ты вздохнула, когда мы едва не погибли в волнах.

— Тогда я очень испугалась — ведь вокруг бушевала стихия, грозившая нам смертью. Но ты поддержал меня, и, несмотря на окружавший нас ужас, страх у меня вдруг исчез. Я почувствовала себя счастливой... Я почувствовала себя под твоей защитой, и эта твоя забота обо мне была просто чудесной, — с благоговением призналась она.

Алко снова опустилась на колени, одежда, соскользнув, обнажила её плечи, спину и груди. Эносу вдруг показалось, что он ещё никогда не видел Алко такой прекрасной. Он приблизился к ней, поднял с земли и принялся целовать её лицо, шею и плечи.

Алко обернулась, целиком отдавшись во власть его ласк. У них захватило дыхание, и Энос не сразу заметил приближавшуюся к ним пожилую женщину, которая принялась хныкать:

— Я больше не могу, я умираю от голода, подайте мне что-нибудь съестное!

Они поделились с ней небольшой рыбёшкой, которую Эносу случайно удалось поймать.

— Завтра с утра я с Алко отправляюсь к морю. Может быть, прибой выбросил на берег немного рыбы, — успокаивающе сказал он.

Снова спустился вечер, потом наступила ночь. Обнажённая Алко легла рядом с Эносом. Собравшись приласкать её, он обнаружил, что она заснула. Близость её тела так взволновала его, что у него снова перехватило дух. Он пролежал несколько часов, не в силах оторвать глаз от очертаний её тела. Мало-помалу и его одолел сон, но как только Алко осторожно, чтобы не разбудить его, поднялась, тут же проснулся. Её тело казалось воплощением красоты. Первые солнечные лучи осветили его, и Энос вновь залюбовался её женственностью. Ему представлялось, что он созерцает замечательное произведение искусства. Её упругое тело двигалось настолько естественно, как будто нагота была для него само собой разумеющимся состоянием.

На завтрак им пришлось довольствоваться горстью дикого ячменя.

— Надеюсь, сегодня нам повезёт, — сказала Алко надтреснутым голосом. — Скоро я уже больше не смогу...

— Вчера сильно штормило. За скалами определённо осталась рыба, — утешал её Энос.

— Не сходить ли мне к Лоскасу?

— Этому торговцу маслом? — спросил он. — О нём идёт дурная слава. Он по-прежнему толстый, жирный — тут и слепому ясно, кто он и что он.

— Я попрошу у него мешочек ячменя.

— За что?

— За то, что на одну ночь разделю с ним его ложе.

— И ты могла бы решиться на такое? — ошеломлённо спросил он.

— Ради тебя я пойду на всё. Я согласилась бы даже провести у него несколько недель, если он пообещает помочь тебе построить дом.

— А как же я без тебя?

— Да ведь я вернусь. — Она насмешливо скривила губы. — Скорее всего, он будет разочарован во мне — ему не нужна такая любовница. Это значит, что мне придётся уйти, и я снова буду с тобой.

Он замолчал, глядя на неё с несчастным видом. Она задумчиво сказала:

— Если ты не против, мне хотелось бы провести с тобой больше тысячи недель. Разве на этом фоне стоит говорить о каких-то двух или трёх неделях, когда меня не будет? Решай сам: нужен нам с тобой мешочек ячменя, нужна тебе помощь в постройке дома? Оплату я беру на себя...

— Это должна решать ты, — тихо ответил он. — Ты мне не жена.

— Разве я не больше чем жена? — спросила она.

На его удивлённый взгляд она ответила прямо:

— Я для тебя больше чем жена. Я это знаю!

— Захвати корзину, — в замешательстве попросил он и сам взял сумку, сплетённую из тростника.

Прибой и в самом деле выбросил на берег, за камни, немало рыбы. Она ещё продолжала барахтаться в отступающей воде, но та, что оказалась на суше, успела уснуть. Она выглядела жирной, упитанной.

Они сидели на песке и радовались богатой добыче.

— Этого хватит на несколько дней, — ликовала Алко.

— А эта вздулась, — показал Энос, — ею можно отравиться, — и отложил рыбу в сторону.

— Нет! — воскликнула Алко, бросаясь к рыбе, словно желая закрыть её собственным телом.

— Поверь, в ней таится смерть.

Когда они возвращались, он рассказывал ей о празднествах во дворце, о голубе — символе плодородия.

— Знаешь, — продолжал он, — топор — священное орудие, а обоюдоострый топор ещё более свят.

— Почему?

— В культовых обрядах ромб символизирует половой орган женщины.

Он говорил и говорил, не решаясь повернуть голову, потому что рядом шла возбуждающая его Алко, гордая своей наготой, осознающая, что её нагота — власть, с помощью которой она многого могла бы добиться.

— Ты думаешь о Лоскасе? — спросил он.

— А кто это?

— Торговец, — ответил он, — которому ты собиралась отдаться за мешочек ячменя.

— Зачем ты говоришь об этом? — серьёзно спросила она и остановилась. — Могу я попросить тебя кое о чём?

— Разумеется.

— Никогда не обижай меня, потому что я очень чувствительна к таким вещам. Ты можешь презирать меня как женщину, ты можешь сделать меня уличной девкой, ты можешь поколотить меня, но... — она запнулась и задумчиво опустила глаза, но потом снова подняла их и внимательно посмотрела на него, —...но никогда не обижай меня.

— Разве я сделал это?

— Неужели ты так мало знаешь нас, женщин? Твоя ревность меня радует, но не занимает мои мысли. Я прямодушна, будь и ты таким же. Если ты правдив, тебе нет нужды беспокоиться обо мне.

Он вопросительно взглянул на неё, и она тихо, сама себе, сказала:

— Возможно... — она пыталась собраться с мыслями и найти подходящие слова, — когда-нибудь я стану принадлежать богам. Может быть, мне придётся пойти на это, чтобы доказать тебе свою любовь. Знаешь, — она снова запнулась в поисках слов, — мне хочется облагородить зов своей плоти, возведя его на высший уровень. Мне хочется возвысить себя этим поступком и тем самым освятить своё лоно.

Они сидели во дворе перед подвалом, служившим им домом. Алко перебирала рыбу, а Энос потрошил её.

— Эта испортилась, — заметил он, отбрасывая одну в сторону.

Алко подняла глаза.

— Если сегодня мы съедим её, остальную можно будет сохранить до завтра. Для этого придётся, правда, положить её в яму — там холодно.

— Она мне не нравится, — повторил он.

— А я на что? — не задумываясь, сказала она, взяла вздувшуюся рыбу и сунула её в золу костра. — Эту съешь ты — она не ядовитая, — пошутила она, — а ядовитую возьму я. Я молодая, переживу.

Уже светила луна, когда у Алко началась рвота и она стала корчиться от боли. Энос клал её на спину и на живот, придавая её телу такие положения, которые могли помочь ей облегчить желудок.

С восходом солнца Энос обмыл Алко и уложил её в постель.

Теперь они оба знали, что рыба действительно была испорчена.

Больше десяти дней Энос боролся за жизнь Алко, делал всё, что было в его силах. Он кормил её изо рта, разжёвывал зёрна ячменя и языком проталкивал образовавшуюся кашицу между её губами.

Дышала Алко тяжело, словно находилась на пороге смерти.

Жизнь медленно возвращалась к ней. Она уже могла сидеть в тени, но была очень слаба.

В первый же день, когда она вновь была в состоянии ходить, она обеими руками оперлась на его руку.

— Теперь я много чего могла бы сказать, — с трудом выговаривала она, — но достаточно и нескольких слов. Я люблю тебя. Люблю не только потому, что обязана тебе жизнью, но потому, что окончательно стала ТОБОЙ! — Спустя несколько мгновений она торжественно произнесла: — Я — это ты!

Энос подвёл её к скале, освещённой лучами заходящего солнца.

— Сядь, — сказал он нежно, — и оглянись кругом — мир снова принадлежит тебе.

— А я целиком и полностью принадлежу тебе, и это замечательно.

Она медленно, словно во сне, стянула с плеч одежду и подставила солнцу груди и спину. Помолчав, она негромко, даже робко, спросила:

— Скажи мне, что я должна делать, чтобы всегда нравиться тебе?

— Хватит того, что ты есть, больше мне ничего не нужно, — ответил он и, примостившись у неё за спиной, принялся ласкать её шею и плечи.

— Помнишь, — сказала она, — я рассказывала тебе об одном пожилом человеке, отце моей подруги, который мне многое показал и растолковал. Он немало знал о Священном браке и священной проституции и сумел тактично объяснить мне всё это. Нередко он говорил — при этом я не вполне его поняла, и тебе придётся как-нибудь растолковать мне всё это, — о культовом целомудрии и культовом разврате. Говоря о законе Хаммурапи, который действовал в Вавилоне около двухсот лет назад, он сказал, что женщины, которые отдавались, как то предписывал культ, — священные женщины. Может быть, он видел и то, что происходило с Утной?

— Кто такая Утна?

— Его дочь. Я рассказывала тебе об этой подруге.

— Что же произошло с Утной? — обеспокоенно спросил он.

— Она была обещана одному мужчине. Когда он пришёл в гости и вручил отцу свадебный подарок, тот благословил свою дочь. Меня поразило, что гость стал любить Утну на наших глазах. Мы всё видели. Мне пришлось стать свидетелем этой сцены, — сказала она задумчиво. — Неужели любви нужно учить? — спросила она. — Ты научишь меня ей?

— Что поделаешь, мы в крестьянской стране! Мы все живём бок о бок. Нередко вся семья размещается в одном помещении. Так что все всё видят, слышат, ощущают. Ребёнком я не раз навещал дядю, спал с ним на циновке, на которой он любил свою жену.

— Да, да, — ответила Алко, хотя её мысли были далеко. — А ты смог бы смотреть, как меня любит кто-то другой?

Энос усмехнулся:

— Мой ответ ты знаешь. Даже мой самый близкий друг не посмел бы и пальцем тронуть тебя. Пойдём, — позвал он её, — мне нужно поискать дрова в развалинах домов. Садись рядом, смотри на меня и отдыхай.

На краю покрытого руинами поля, которое он пересёк в поисках дров, ему попалась на глаза убогая лачуга, где жили люди. Войдя в жалкую хижину, он заметил в глубине двух женщин, от страха поднявших крик.

На шум прибежал крестьянин.

— Это мои дочери, — словно извиняясь, пояснил он. — Они давно не видели посторонних мужчин.

Вскоре крестьянин уже беседовал у края пашни, состоящей не столько из гумуса, сколько из пепла, с двумя мужчинами помоложе.

— Это мои сыновья, — представил он.

— А почему они не живут с тобой? — спросил Энос.

— Так лучше. Так меня больше устраивает. Трое мужчин и две женщины... хлопот не оберёшься.

Когда Энос вдвоём с крестьянином вернулись в бедную лачугу, младшая дочь, Нопина, хозяйничала по дому. Эноса удивило, что она не имела ни малейшего представления о чистоте. Пол был усеян объедками: костями, луковой шелухой и подгнившими стеблями растений. На столе лежали заплесневевшие грибы и ягоды.

— Что вы делаете с кедровыми орехами? — поинтересовался Энос, заметив разбросанную повсюду скорлупу.

— Жмём из них жир.

Энос поразился множеству берёзовых лучин, сложенных в углу.

— Мы втыкаем их в стену, и какое-то время они дают нам свет, — пояснил крестьянин.

Нопина подошла к отцу и по-детски прижалась к нему. Он заботливо расчесал ей волосы и привёл в порядок её одежду. Немного погодя она спросила, отправляться ли ей на поиски дров, и при этом покосилась на Эноса, словно предлагала ему помочь ей в этом деле.

— Подожди, — приказал крестьянин, — пока не уйдут твои братья.

Девушка покорно отошла в глубь помещения и уселась на пол, вульгарно раздвинув колени.

— Подожди, — ещё раз сказал отец.

— Нет, — заупрямилась она.

Была уже почти ночь, когда Энос и Алко добрались до своего подвала и в изнеможении улеглись на пол. Алко чувствовала такую слабость, что все её попытки снять платье через голову окончились неудачей. Она подползла к Эносу, и он помог ей освободиться от одежды. Когда он случайно задел при этом её груди, по всему её телу пробежала дрожь.

— Да, да! — прошептала она, легла на спину и протянула к нему обе руки, будто ища помощи.

Энос бережно отнёс её на постель, которую вскоре залила своим светом яркая луна.

— Помнишь, — спросила она, — как ты обхватывал меня руками, защищая от незнакомца, который оставался у нас на ночлег?

Он кивнул, погруженный в свои мысли: в одно и то же время он находился и в Египте и в Вавилоне. Его мысли уносились к Хатор и Исиде. Один жрец однажды описал их ему как прекрасно сложенных молодых женщин. Обеих венчала божественная корона в виде двух больших коровьих рогов, обрамляющих диск. Были ли они богинями луны, знали ли там и богинь мака? Он вновь углубился в размышления: один жрец рассказывал ему, что обе зачали детей, оставаясь девственницами. Потом его мыслями завладела церемония Священного брака, который справляли во дворцах царь и верховная жрица. Он ещё прекрасно помнил, как жрец торжественно заявил, что дети, появившиеся на свет спустя девять месяцев, — дети бога.

— О чём ты думаешь? — внезапно спросила Алко и вернула его к действительности.

Он поделился с ней своими размышлениями, которые наполовину относились к области фантазии.

— Разве не всякий мужчина, который влюблён, бог? — спросила она. — Разве его подруга не всегда богиня или верховная жрица?

— Боги требуют соблюдения обрядов, — сказал он. — Всему своё время, всё подчиняется своим законам, — промолвил Энос.

Они обнялись, как дети, которые ищут друг у друга защиты, и заснули.

Словно из бесконечной дали Энос услышал голос, прозвучавший в его душе:

«Будь благоразумен, сравни, сколько лет тебе и сколько — Алко! Ты годишься ей в отцы! Если вы свяжете свои судьбы, ничего хорошего из этого не выйдет».

«Всё будет хорошо», — упрямо ответил он, встал и осторожно накрыл спящую Алко циновкой.

Не от этого ли она проснулась?

— Ты подошёл ко мне, потому что стало холодно? — спросила она, ещё не вполне отойдя ото сна.

— Когда мы проснёмся, дорогая, нас ожидает трудный день. Ведь ты ещё не совсем поправилась.

Вместо ответа она обняла его жаркими руками и увлекла к себе под циновку.

Когда взошло солнце, они пробудились почти одновременно.

— Что тебе снилось? — спросила Алко.

— Запомнил только какие-то Обрывки сновидений, — ответил он. — В Маллии, во дворце, проходило большое празднество. Во главе Священной процессии по улицам ходил царь, а следом за ним — жрицы луны. Одни были облачены в тонкие покрывала, другие совершенно обнажены. Ты была самой прекрасной среди них...

— А мне снилось, будто я — жрица в каком-то храме в Вавилоне и должна прислуживать Великой богине, богине Земли. Весь ритуал мне как-то не понравился...

— Отчего?

Алко запнулась, медля с ответом. Потом сказала уклончиво:

— Вокруг меня разыгрывался культ лингама, я воспротивилась этому и убежала.

Вечерело. Они как раз волокли большую балку в развалины, которым в будущем предстояло стать их домом, когда заметили, что по дороге из Амниса скачет всадник, за которым следовал раб-нубиец с тяжёлым тюком на спине.

— Далеко ещё до дворца? — спросил всадник, поравнявшись с ними и придерживая лошадь. — Я направляюсь из Мемфиса, из Египта. Я — верховный жрец и ищу царя.

Египтянин высокомерно поглядывал на обоих путников в рваной, грязной одежде и на убогий подвал за их спинами.

— Дворец разрушен, — нерешительно заметил Энос.

— Где же царь, где же его свита? У меня важное поручение, — сказал тот.

— Не знаю. Говорят, что там свирепствовало наводнение и было много сильных толчков.

Египтянин вновь бросил презрительный взгляд на Эноса и на подвал.

— Я устал. Могу я до завтра остаться у вас? Мой фараон ждёт вестей. Для нас Маллия — важный перевалочный пункт в торговле с северными странами. Мы хотим помочь вам, но, разумеется, на определённых условиях. Я уполномочен фараоном предложить верховному жрецу Священного дома десять девственниц, если он даст взамен десять девушек для наших храмов.

Энос положил на тлеющие древесные угли рыбину, и вскоре Алко протянула угощение пришельцу, предложив ему присесть на пододвинутую балку. Тот поблагодарил, а раб принёс им мясо и ячменные лепёшки. Они говорили об извержении вулкана на острове Каллисто, спорили о причинённых разрушениях, и Энос поведал незнакомцу, что для умиротворения богов ему пришлось даже принести им в жертву собственного сына.

Египтянин испытующе посмотрел на него, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же опять закрыл его. Критически оглядываясь кругом, он, казалось, сомневался, достоин ли вообще этот бедно одетый критянин, сидящий перед ним, чтобы к нему обращались. Помедлив, он всё же сказал:

— До землетрясения и извержения вулкана к нам часто приезжали греки позаимствовать наши знания. Пирамиды в символической и аллегорической форме воспроизводят тайные знания посвящённых и законы, которым подчиняется наш мир вплоть до солнца и луны. Можешь мне поверить: мы, люди, способны осознать наше бытие лишь при помощи философии.

Он поднялся и принялся взволнованно расхаживать взад и вперёд, затем остановился перед Алко, спустил с её плеч одежду и залюбовался её грудями. Затем снова продолжил хождение, разглагольствуя при этом:

— Если меня спросят, под каким небом человеческий дух достиг наивысшего расцвета, осмыслил проблемы жизни до самых основ и при этом нашёл их решение, я не могу не назвать небо Египта. Если меня спросят, в какой стране мыслят самым масштабным и универсальным образом, делают жизнь человека достойной, не ограничиваясь только земным существованием, я опять могу назвать только Египет. Укажи мне страну, где бы искусство, архитектура, филология и религия были в таком почёте?

Он наклонился, притянул к себе голову Алко и проверил её глаза, уши и губы.

— Хорошо, хорошо, — деловито заметил он и продолжил свою речь: — Египет — это источник, из которого все народы и страны черпают свои знания и свою религию. Наша страна... — он сделал паузу, снова испытующе взглянул на Алко, словно обращался только к ней, и горделиво закончил: — ...колыбель любой цивилизации и культуры.

Он оглянулся, ища своего раба, потом присел рядом с Эносом и принялся ласкать Алко.

— Я заберу её с собой, а тебе оставлю взамен свою лошадь, — сказал он непререкаемым тоном.

Алко испуганно вздрогнула, взглянула на Эноса и протянула к нему руку. Успокоилась она только после того, как Энос ободряюще кивнул ей.

А верховный жрец продолжал говорить, словно находился в храмовой школе и учил жриц.

— Совершенно невозможно представить себе, чтобы в сочетании тела и духа, которое представляет собой важную предпосылку всех форм жизни, только тело подчинялось закономерностям, определяющим развитие или деградацию различных органов, то есть здоровье или болезнь организма. Дух тоже живёт по особым законам. Если же согласовать друг с другом дух и тело не удаётся, в нас возникает хаос.

— Человеческий дух всегда останется для нас загадкой, — возразил Энос.

— Верно, — согласился египтянин. — Но если мы не начнём задумываться над этим, если не станем исследовать себя, то никогда не обретём мир и счастье. Нам следует обращать внимание не только на состояние собственного тела, но и на здоровье своего духа.

Знаком он подозвал к себе раба и указал на угол двора. Нубиец поклонился и принялся раскладывать там соломенный матрац.

— У нас в Египте самый почтительный дар гостю состоит в том, чтобы предложить ему на ночь свою жену или дочь. Ведь ты окажешь мне честь переспать с твоей дочерью?

Энос попытался перевести разговор на другую тему. Он сказал, что Алко ему не дочь, и спросил о размерах Египта и о его богах.

— Наша страна простирается от Критского моря до Нубийской пустыни. Верблюд преодолевает это расстояние более чем за двенадцать или четырнадцать дней пути. Жизнь нам даёт Нил, орошая поля и пастбища, тем самым обеспечивая пропитание людям и животным. В каждой из множества провинций правит свой царь. Раньше города враждовали друг с другом. С тех пор как образовалась северная и южная страны[10], в которых господствуют свои города и правящие династии, кичащиеся правами своих божеств, наступило примирение. Великая богиня у нас — Хатор. Сын Исиды получил в Дендере прозвище «Бык своей матери», что означает, что он был её возлюбленным и супругом.

— Исида — повелительница луны? — спросила Алко. — Поэтому её корону украшает лунный серп?

— Да, — подтвердил египтянин и приказал ей спустить свою одежду до бёдер.

Она не рискнула перечить, и когда Энос заметил, как почти кокетливо она обнажала своё тело, на сердце у него стало тяжело. Он попробовал помешать диалогу между Алко и жрецом и рассказал, как однажды у него в гостях оказался некий капитан из Египта.

— Ты оказал ему честь и предложил свою дочь? — спросил верховный жрец, любуясь молодыми грудями Алко.

Энос не стал повторять египтянину, что она — ему не дочь, надеясь, что так ему удастся лучше защитить её, и продолжал:

— Этот капитан знал стихи о любви между братом и сестрой.

Египтянин энергично кивнул.

— В религиозном и общественном сознании сестра — признанная возлюбленная и единственная законная супруга. Поэтому Исида и Осирис представляют для нас Святое семейство, поэтому они служат образцом для бесчисленных браков между братьями и сёстрами в семьях властителей.

— Всегда ли такими счастливыми были подобные браки? — поинтересовалась Алко. Однако по ней было заметно, что это только предлог, и она не жаждет ответа на свой вопрос.

— Я убеждён, что в браке между братом и сестрой возникает меньше ссор, чем в любом другом. — Жрец мельком взглянул на Эноса оценивающим взглядом. — Вы попали в бедственное положение и стремитесь выжить. Если теперь брат возьмёт в жёны сестру, это обеспечит супругам наилучшие отношения и особое взаимопонимание, потому что оба хотят одного и того же. Речь идёт об обеспечении быта, о внутреннем мире и о регулировании основных потребностей. Они единодушны почти во всех делах, вплоть до необходимости иметь детей. Дети — это счастье, они становятся помощниками, какой бы профессией ни занимался их родитель, «отец». — Он вновь окинул Эноса испытующим взглядом. — Вы спите на одной циновке? — спросил он, особенно выделив слово «одной».

— Да, — откровенно сказала Алко. — Сегодня у нас праздник, день нашей свадьбы. Всякий раз с наступлением полнолуния мы вступаем в брак. Мы узнали друг друга в то время, когда Крит едва не погиб от землетрясения и наводнения; нас выбросило волнами на скалы, несколько раз мы тонули. Сегодня как раз двадцать пятая луна. — Она смиренно склонилась перед жрецом, мастерски играя свою роль. — Прошу тебя, окажи нам честь и благослови эту ночь.

Жрец только кивнул, словно одобряя этот союз.

Он вновь призывно взглянул на Алко, потом сделал знак рабу, который принёс небольшую амфору с каким-то напитком. Затем нубиец налил из амфоры доверху небольшой бокал и почтительно подал его Алко.

— Не знаю, как у вас, — помолчав, начал египтянин, — а у нас публично признают свою причастность к совокуплению мужчины и женщины. Есть города и деревни, где женщины устраивают шествия в честь полового органа мужчины. Впереди они как святыню несут гигантских размеров фаллос. Говорят, созидательницей этого культа фаллоса была богиня Исида. Это свидетельствует о том, что некогда она сама была женщиной. С достаточной уверенностью можно сказать, что раньше наши боги были людьми и жили среди нас.

После недолгого молчания Энос ответил:

— У нас богами стали силы природы, проявляются ли они землетрясениями или извержениями вулканов, сезонами засухи или дождей, эпидемиями или ужасными болезнями. Даже контакт с нашими жёнами зависит от благосклонности богов. Разве и для зачатия не требуется их помощь?

Жрец оставил этот вопрос без ответа.

— Так Алко — твоя дочь? — спросил он Эноса. — Говори правду.

— Нет, она — дочь сестры моей жены, но мне она как дочь, впрочем, нет, — больше чем дочь.

— Мы обменяемся, — повторил своё предложение египтянин. — Ты получишь мою лошадь, а я получу её. Алко мне очень нравится. Как только я побываю в Маллии и Закросе и переговорю там с царями и жрецами, я отдам тебе свою лошадь. Видишь ли, — сказал он, — мы хотим помочь вам, подсказать, как преодолеть беду с помощью богов. — Он опять с вожделением взглянул на Алко и тут же снова обратился к Эносу: — Я отдам тебе свою лошадь, ты окажешься в выигрыше, потому что у вас тут знают только ослов[11]. Имея лошадь, ты быстро сделаешься влиятельным человеком. Правда, тебе нужна жена, но теперь заиметь её не составит труда, особенно если у тебя будет лошадь.

— Мы ещё поговорим об этом! — уклончиво ответил Энос.

Алко тоже попыталась изменить ход мыслей египтянина и спросила его:

— Исида была замужем за Осирисом. Они что же, приходились друг другу братом и сестрой?

— Мало того, отцом и дочерью, как гласит предание.

— Гор тоже был сыном Хатор-Исиды?

— Подобный случай кровосмешения не был, пожалуй, единичным, — заметил жрец. — В тяжёлые времена, на грани жизни и смерти, никакой морали не существовало. Да и что такое мораль?

— Когда всё происходит по правилам, — ответил, не задумываясь, Энос.

— А что такое правило? Потерпевшим кораблекрушение, если они попали на необитаемый остров, приходится забыть о правилах. Там женщина — просто женщина, а мужчина — просто мужчина. Так распорядилась природа. Наш культ, — продолжал жрец, — вкупе со всеми преданиями — это нечто особое. У нас заходящее солнце каждый вечер опускается в лоно матери, а каждое утро вновь рождается, покидая его. Хатор становится богиней солнечного диска, а с парой рогов — богиней судьбы. Коровьи рога, обрамляющие золотой диск солнца, изогнуты наружу, словно серпы нарождающейся и убывающей луны. Ты? — спросил он Алко, глядя на неё гипнотизирующим взглядом.

— Да, — страстно ответила она, словно искала какой-то новый, более интересный для неё мир.

— Я устал, не пора ли укладываться спать? — спросил египтянин. — Когда я получу Алко — перед тобой или же после тебя?

— У нас с ней сегодня святой день, — ушёл от ответа Энос.

— А потом? Алко ведь ещё молода...

Энос кивнул:

— Я и говорю. Ведь она ещё почти ребёнок...

— Ну и что с того?

Энос ничего не ответил, и жрец добавил:

— Я долгое время делил ложе с двенадцатилетней.

— Это же совсем ребёнок! — негодующе воскликнул Энос.

— В таком возрасте у нас многие девушки уже выходят замуж.

— Но ведь они ещё совсем дети, — сказал Энос. — Не следует ли нам, если нами движет не одна только похоть... не следует ли нам, тем, кто старше и более зрелый, соблюдать меру? Мы пробуждаем в молодых девушках такую страсть, которая способна превратиться во всепобеждающую силу. Она до такой степени овладевает ими, что они полагают, будто всё на свете сводится к плотским наслаждениям. Однако в жизни есть много чего другого.

Жрец сдержанно улыбнулся.

— Юная девушка способна испытывать точно такое же удовольствие, что и зрелая женщина.

— Но этого не может, нет, нет, — поправился он, — не должно быть. — Он вспомнил деревню, где до наводнения жили его родители, деревню, которая теперь превратилась в безлюдную пустыню. Там тоже были девушки, жаждавшие плотских утех, словно величайшего чуда.

— Нам нужно смотреть на желания нашего тела как на закон природы и считаться с ними, — осторожно заметил египтянин. — Это относится к людям любого возраста, будь то мужчина или женщина. Важно, особенно при ранних любовных отношениях, чтобы молодой человек встретил партнёра, способного помочь ему в раскрытии личных достоинств, способствовать его социальному развитию. Исходя из этого, я пожелал бы всякой молодой девушке, чтобы её первым партнёром оказался не похотливый малый, не бездушный школяр, а мужчина с опытом и тактом. Именно зрелый мужчина способен стать мудрым наставником девушки и создать ей условия для эмоционального развития. Важно, — вещал он, — чтобы этот партнёр опекал девушку после столь сильного переживания и заботился в дальнейшем о её здоровье. Молодыми парнями движет только похоть, чаще всего они ведут себя, словно сластолюбивые козлы. Такие партнёры могут испортить девушке всю последующую жизнь. Трагедия девушек, — при этом жрец посмотрел на Эноса так, будто у того был кривой нос или уродливый рот, — трагедия девушек, — повторил он, — состоит в том, что их совращают юноши одного с ними возраста, не способные ничего дать им ни в духовном, ни в каком-либо ином смысле, и в результате они испытывают скорее страдания, нежели радость. У нас почти все девушки в возрасте от тринадцати до четырнадцати лет вступают в первые сношения со своими сверстниками. Многие девушки начинают жить с юношей, который скорее ребёнок, чем мужчина. Но в таком возрасте женщина для него — второстепенное дело, ему важен половой акт как самоцель. Ему безразлично, кто его партнёрша: какая-нибудь старуха или девственница четырнадцати лет от роду. Однако для девушки такого возраста не нужна случайная встреча, ей требуется истинная, глубокая привязанность.

Алко слушала его словно загипнотизированная. Когда он умолк, она поднялась и прошла в угол, где стояли кувшины с водой. Энос проводил её глазами, спрашивая себя, нашла ли она в словах египтянина подтверждение собственным воззрениям.

Жрец хотел продолжить разговор о силе влечения у молодых девушек. Но Энос попробовал отвлечь его и попросил Алко принести воды. Она протянула кувшин, и все припадали к нему, словно в нём был какой-то священный напиток.

Некоторое время собеседники молчали, потом снова отхлебнули из кувшина.

— Вода, — задумчиво произнёс жрец. — Нил мы считаем священным. Подъём и снижение воды обусловливают рост и гибель растений, а значит, жизнь и смерть, зарождение и увядание. Семьдесят два дня у нас свирепствует засуха. В начале июля уровень воды начинает расти, вода затопляет пахотные земли и луга, покрывает растения. Это сулит им смерть. В конце октября уровень воды в Ниле снова начинает снижаться, а в мае достигает минимума. Затем снова начинается подъём уровня и расцвет всего живого. Мой Египет... — вздохнул он. — Приблизительно двести семьдесят лет назад его завоевали гиксосы. С ними не только пришли новые цари, но и установился новый общественный строй, новое распределение земельной собственности и новое право. Около ста десяти лет назад удалось изгнать их, и с тех пор опять правят египетские властители.

— Мир ваших богов переменчив ничуть не меньше, чем мир наших, — заметил Энос. — Боги носят у вас самые разные имена, и описать их подчас труднее, чем очертания гонимых ветром облаков.

— Так сегодня у вас святой день? — спросил жрец.

Энос только кивнул в ответ.

— Она хороша?

— Что ты хочешь этим сказать?

Египтянин иронически скривил губы.

— Да, очень, — ответил Энос.

— Используй свой шанс.

— Ты опять говоришь загадками! — сказал Энос.

— Подобный брак может вознести на вершину блаженства или низвергнуть в бездну. Если вы воспарите, то в эти минуты преодолеете три временных измерения.

— Три временных измерения? — недоверчиво переспросил Энос.

Египтянин кивнул:

— Настоящее, прошлое и будущее. В состоянии высшего экстаза, который подобен упоению, человек способен подняться над самим собой. В нашем храме есть жрица-предсказательница. Один жрец во время богослужения впадал в такой экстаз, что нередко поднимался над землёй на высоту двух ладоней. Во время одного очень пышного празднества другой человек прошёл сквозь огонь, не получив ни малейших ожогов. Это как раз то, что я собираюсь поведать вашим жрецам в Закросе и Маллии: в преданности богам, граничащей с экстазом, можно победить жизнь со всеми её страданиями. Тогда ты уже не ведаешь слабости, ты больше не глуп и можешь строить дома по наитию, даже если тебя этому искусству не учили. Мы искренне хотим помочь вам, чтобы вы вновь обрели жизнь и радость.

Он сочувственно глядел на Алко, раскачиваясь, будто находился в состоянии транса, взад и вперёд.

— Да благословит вас Исида, чтобы твоё тело принесло плод.

Энос сгорбился, словно нёс непосильный груз.

— Таков закон природы, — заметил египтянин, — подумай об этом, богам это угодно.

Энос поднял на него глаза, поблагодарил.

— Мы, критяне, верим, что высшая божественная власть — женского происхождения и олицетворяется женщиной, которую мы вправе представлять себе обычной смертной. Хотя у нас Великая богиня принимает много образов, в том числе и образ Пресвятой Девы, мы, восхваляя её, вносим в её образ и сексуальный элемент. — Он мельком взглянул на Алко и нежно кивнул ей. — Для нас многое свято: посвящённые, отдельно стоящие колонны, деревья, символы рогов, которыми украшены алтари, шкафы и здания, рога живых быков, вершины гор, сталагмиты, которым приносят жертвы в пещерных святынях. Все они для нас олицетворяют власть фаллоса. Я уже говорил, — обратился Энос к жрецу, — что ромб священного топора повсеместно считается символом женщины, а топорище, загнанное в отверстие обоюдоострого топора, имеет сексуальный смысл. Во время своей поездки ты вряд ли сможешь удостовериться в этом, поскольку Крит погиб, однако во дворцах и святынях можно увидеть, что обоюдоострый топор очень часто находится между символической парой рогов. Везде и всегда обоюдоострый топор ассоциируется с богиней и никогда — с божеством мужского рода.

Энос отправился спать на свою циновку, где его ожидала Алко. Глаза её сверкали, а всё тело горело.

— Будь мужчиной! — крикнул вслед ему египтянин и побрёл в угол, где раб приготовил для него спальное ложе. Всё стихло.

Спустя примерно три недели жрец возвратился из своей поездки в Маллию и Закрое.

— Ну как дворцы? — почти в один голос спросили его Энос и Алко.

Египтянин опустил голову.

— Повсюду хаос и запустение. Кое-где на полях всё ещё можно видеть не преданных земле мертвецов. Это ужасно, — пожаловался он. — Я видел развалины имений и загородных вилл и дорожных постов. От многих деревень остались только кучи глины, зарастающие сорняками и превращающиеся в небольшие холмы, под которыми иной раз ещё угадываются контуры погребённых домов. Они служили для меня опознавательными знаками, что под илом и пеплом погребены поселения. Мне попадались вырванные из земли какой-то чудовищной силой осколки глиняных урн — мы называем их ларнаксами — больших погребальных сосудов, напоминающих ваши пифосы. Землетрясение и водотрясение уничтожили всё, вывернули наизнанку всю землю. Я собирался осмотреть гробницы ваших царей, однако обнаружить их оказалось нелегко, хотя я щедро заплатил проводникам. В одной деревне близ Закроса я обнаружил детей, которые развлекались тем, что швыряли в пламя костра изделия из бронзы. Пламя тотчас же окрашивалось в зелёный цвет. — Он задумался. — Всё должно светиться, иначе это не имеет никакого смысла, — тихо проговорил он про себя. — Ощущали ли вы внутренний свет, переживая счастливые моменты? — спросил он. Не дожидаясь ответа, он продолжал рассказывать: — Удивительно, что многие достижения мы рассматриваем почти как второстепенные и само собой разумеющиеся вещи. Плуг — одно из величайших изобретений человека, может быть, именно с него началось истинно человеческое бытие. Вы, критяне, в некоторых отношениях обогнали нас, и доказательством тому может служить ваш плуг. Египетский плуг имеет две рукоятки, следовательно, его нужно направлять обеими руками, а это значит, что запряжённых в него животных должен вести второй человек. Ваш плуг снабжён единственной рукояткой, значит, свободной рукой можно направлять и погонять запряжённых в него волов. Ваш культ быка, вероятно, тоже был заимствован у нас. Мы рассказывали, что первобытный бык повсюду считался самым внушительным, самым сильным, а потому и стал символом силы и мужественности. Саму Великую Мать изображают укрощающей быка. Мы чтим бога в образе быка, а вы во время празднеств прыгаете через быков.

— Дворец в Закросе ещё стоит? — озабоченно спросил Энос.

— Сохранились только занесённые илом руины. Что бросилось мне в глаза в отличие от Маллии...

— Что же это? — спросила Алко, прижавшись к Эносу, словно ища у него защиты.

— Маллию разграбили. Во многих местах я замечал, как копают лазы. Иногда удаётся проникнуть в подвальные помещения.

— Это голодающие, — высказал предположение Энос. — Многие умирают, ибо поля больше не дают урожая; они надеются, что в складах ещё уцелели продукты: ячмень, горох, чечевица, бобы, дикорастущая пшеница и просо. У нас дворцы служили одновременно центрами торговли, производства и создания запасов продовольствия.

— Маллия разграблена, а Закрое — нет. Меня это удивляет, ведь там возле дворца был порт, через который вы вели торговлю с нами и Малой Азией. Почему в Маллии искали пифосы с продуктами, а в Закросе никто на них не обратил внимания? Те, кто остались живы, окажутся там в ещё худшем положении, потому что в восточной части Крита земли не слишком плодородные. Хуни, мой раб, случайно наткнулся на запасы продовольствия в Закросе. Склад конечно же оказался разрушенным и покрытым толстым слоем ила. Когда он тыкал в развалины палкой, то обнаружил пифос, почти до краёв наполненный бобами.

Энос и Алко молча посмотрели друг на друга, пытаясь догадаться, что там произошло.

— Не может быть, чтобы все погибли, — сказала Алко.

— Вероятно, те немногие, кто уцелел, сочли, что эти разрушения произвели разгневанные боги, и теперь думают, что там бесчинствуют духи преисподней?

— Нет, — возразил египтянин. — Голод, как и чувственность, способен побороть любые опасения. Есть только один ответ, — мрачно заметил он, — все погибли, а те немногие, кто остался в живых, предались горю и умерли от голода.

— Однажды эти дворцы уже разрушали, — едва слышно промолвил Энос. — Было это очень давно — с тех пор сменилось более десяти поколений. Их заново отстроили, и они стали ещё грандиознее и прекраснее. Однако верховная власть отошла с тех пор к царю Кносса.

— При фараоне Тутмосе я был там. Что мне тогда бросилось в глаза в Маллии, так это множество алтарей на равнине, окружавшей дворец. К ним приносили благодарственные жертвы несчётным богам. А сегодня я уже не обнаружил керноса, который находился на юго-западной стороне центрального двора. Вероятно, он оказался погребённым под слоем ила.

Энос горделиво кивнул.

— Кернос — это небольшой круглый алтарь, похожий на увеличенный мельничный жёрнов. В центре его находится углубление круглой формы, а по окружности предусмотрены двадцать четыре круглые выемки поменьше. Во время празднеств в честь богини земли мы укладывали в них плоды первого в году урожая со всех деревьев, кустов и полей. Мы предлагали их богине, чтобы она даровала нам хороший урожай. Разумеется, мы не жалели для неё ни оливкового масла, ни вина.

— Так вы приносили символическую жертву со своего первого урожая?

Энос утвердительно кивнул и серьёзно добавил:

— А когда жрец благословлял эти дары, мы обращали взоры к горам Дикти, к Священной пещере.

— Дворец в Закросе не похож на дворец в Маллии. Когда по приказу Тутмоса мне довелось побывать у здешних царей, я посетил также и Фест, Кносс и Ахарну. Всем тамошним дворцам свойственно нечто общее, но тем не менее они отличаются друг от друга. В Маллии меня сразу же поразило то, что, в отличие от Кносса, дворец не защищён и открыт со всех сторон, выходя прямо на равнину. Из его внутреннего двора открывается вид на горы, возвышающиеся на юге. Там вели роскошную придворную жизнь, все сооружения отличались какой-то величественностью. А теперь, — вздохнул он, — повсюду разбросаны лишь холмы, из которых кое-где торчат остатки былых сооружений, словно предостерегающе поднятые пальцы. На каждом шагу завалы из камней, через которые просачивается вода. Песок и пепел покрывают их слоем толщиной в несколько ладоней. А некогда с трёх сторон дворца располагались жилые покои, залы, лестницы и коридоры.

Египтянин грустно улыбнулся и рассказал, что встретил старую женщину, которая бродила в этом хаосе в поисках пищи и неожиданно наткнулась на большой арбуз...

— Она заплакала от радости и поспешила прочь, прижимая к груди свою находку, словно это было бесценное сокровище.

Они увидели Алко, спускавшуюся с двумя амфорами по узкой тропинке, ведущей от источника к их жалкому жилищу. Раб Хуни порывался помочь ей нести тяжёлые кувшины, но она, не церемонясь, отказалась от его услуг, презрительно оттолкнув от себя нубийца.

— В чём дело? — крикнул Энос.

— Он плохой, он очень плохой, — пожаловалась она, заливаясь слезами.

Жрец поднялся со своего места и подошёл к ней:

— Он что-нибудь сделал тебе?

— Нет. Но...

— Что ты натворил? — обратился он к рабу.

— Я только... — начал было тот, но закончить не успел, потому что был избит своим господином. Раб бросился наземь и униженно пополз на четвереньках к египтянину. Может быть, он намеревался, подобно собаке, лизать ему ноги, лишь бы заслужить прощение? Жрец дал ему несколько сильных пинков и едва не затоптал насмерть.

— Что он тебе сделал? — возбуждённо спросил он Алко.

— Ничего, только...

— Что? Говори же, что ты мнёшься! Что там у вас случилось? — воскликнул он.

— Он приставал ко мне. Стоило мне оказаться с ним наедине, как он начал домогаться меня, — тихо созналась она.

— Пойдём! — приказал египтянин тоном, не предвещавшим ничего хорошего, и пинками погнал раба вперёд. Потом нашёл палку и обрушил на Хуни град ударов, направляя к берегу. Там он заставил раба взобраться на вершину скалы. Внизу шумел и клокотал прибой, из пены выступали острые скалы, походившие на острия мечей и кинжалов...

— Прыгай! — сурово повелел он.

— Господин! — Раб обернулся в надежде вымолить прощение.

— Прыгай, или я задушу тебя как шелудивого пса!

— Боже, Боже... — вознёс молитву Хуни, зажмурился и прыгнул.

Его тело ударилось о скалу, послышался крик несчастного. Он лежал, корчась от непереносимой боли. Затем волна смыла его и увлекла в ревущую пучину.

— Стоило ли так сурово наказывать его? — спросила со слезами Алко.

— Он был рабом, — безапелляционно заявил египтянин. — Если сегодня мы будем снисходительны к их проступкам, завтра они убьют нас. Мой брат служит управляющим при царском дворе. В подчинении у семи египтян около двух сотен рабов. Малейшее снисхождение, проявленное египтянами, может быть истолковано как слабость и закончится смертью. Кроме того, нельзя допустить, чтобы раб посягал на свободную женщину. У нас это сурово карается. Ворам отрубают кисти рук, мошенников лишают зрения, тяжкие преступления мы караем, бросая преступников крокодилам или отдавая священным змеям.

Когда они снова оказались в своём подвале, жрец обратился к Эносу:

— Сегодняшнюю ночь я буду спать с ней. Завтра ты доставишь меня к моему судну в Амнис, передашь её мне, а за это возьмёшь мою лошадь.

Энос попытался перевести его мысли на другое и спросил:

— Почему бы тебе не съездить в Фест и Кносс? Ты мог бы узнать там немало нового для себя, особенно в Кноссе.

— Я прибыл вместе с двумя старшими жрецами нашего храма, и мы распределили свои обязанности. Я посетил Маллию и Закрое, пытаясь наладить там контакты. — Он наклонил голову, вертя в руках небольшие кусочки застывшей лавы. — Наша страна тоже прошла через нелёгкие испытания. Мы знали, чего хотели, и нам удалось снова создать свободный Египет. Тутмос I повелел воздвигнуть на берегу Евфрата памятник победы и вернулся после битвы с телом поверженного вражеского принца, который был подвешен вниз головой на носу его корабля. Тутмосу III удалось снова превратить Египет в великую державу, и многие враждебные властелины склонились перед ним. Я мог бы рассказывать вам о славных деяниях этого фараона много дней и ночей. — Произнося эти слова, жрец чуть не задыхался от волнения. — Так мы и стали завоевателями и колонизаторами. Эти победы способствовали тому, что нашей стране удалось расширить торговые связи. В некоторых фиванских гробницах есть изображения посланцев далёких стран, даже вашего острова, которые привозили свои изделия для обмена на египетские товары. В гарем фараона попадали принцессы многих других народов. Среди них были даже принцессы Митанни, которые некоторое время были фаворитками. Лекари однажды не смогли помочь фараону избавиться от какой-то болезни, и тогда он попросил у царя Митанни статую Иштар, богини любви из Ниневии, в надежде, что её прославленная исцеляющая сила вернёт здоровье и ему.

— Иштар? — переспросил Энос. — Эго имя я уже слышал.

— Её называют также Истар. Оба эти имени — ассирийское название богини Астарты.

Когда на остров опустилась ночь, египтянин увидел, как Алко укладывалась на циновку рядом с Эносом. Она заботливо укутала его и себя одеялом.

Эноса разбудил свет луны, заливавший пол, словно он был охвачен огнём. Он почувствовал, что Алко нет рядом. Окончательно очнувшись от сна, он увидел её — она лежала с жрецом, тесно прижавшись к нему.

Когда Энос поднялся, был уже день. Он наполнил чашки свежей водой и высыпал на середину обеденной циновки горсть дикого ячменя вместо завтрака.

Первой пришла Алко. Она поправила свою одежду и вместо приветствия робко обняла Эноса. Затем рядом с ней очутился египтянин. Он отхлебнул воды из чашки. Заметив ячмень, он покачал головой, отправился к своему багажу и вернулся с сухой лепёшкой в руках, которую разделил на всех.

— Алко проводит меня в Амнис, — сказал он, помолчав.

Энос только кивнул.

Навьючив свою лошадь, жрец посадил Алко в седло впереди себя, ещё раз проверил поводья и надёжно ли приторочена с обеих сторон поклажа.

— Я буду поминать твой Крит в своих молитвах, — сказал он по-деловому просто и пустил лошадь рысью.

Сидевшая впереди египтянина Алко подалась вперёд, скорчившись, словно от боли.

Энос хотел спросить, вернётся ли она к нему, но ржание лошади заглушило его голос.

С трудом, словно сгибаясь под тяжестью непомерной ноши, он добрался до укромного уголка обжитых ими руин. Он уселся на то самое место, где недавно была расстелена циновка египтянина, на которой с ним рядом лежала Алко.

Вздыхая и плача, в глубокой печали он гладил рукой пол.

— Алко! — повторял он. — Алко! — взывал он в бесконечной тоске.

Близился вечер, когда Энос вернулся с берега моря. Он положил на деревянную колоду, служившую столом, несколько рыб, которых подобрал за скалами, куда их забросил прибой. Затем тщательно выбрал из сумки собранные зёрна дикого ячменя, осторожно ссыпал их в кувшин и отправился к источнику за свежей водой.

Когда он, расстроенный, возвращался назад, отыскивая дорогу среди заиленных холмов, он снова плакал как ребёнок, спрашивал себя, имеет ли смысл продолжать жить в этом мучительном одиночестве.

Словно лунатик, свернул он к тому холму, из которого вдвоём с Алко отрыл остатки дома, уже на протяжении более двадцати лун служившего им временным жилищем.

К действительности его вернуло лошадиное ржание. Потом он увидел и саму лошадь. Животное было привязано к балке, торчавшей из земли наподобие коновязи.

— Я уже заждалась тебя! — услышал он знакомый голос, и в тот же момент к нему как ни в чём не бывало бросилась Алко.

— Я всё устроила, — радостно сообщила она.

— Что именно? — спросил он, уклоняясь от её поцелуев.

— Что мы приобрели лошадь, и я вернулась к тебе.

Они опустились на землю и молча стали глядеть друг на друга. Спустя некоторое время она негромко сказала:

— Я боялась, что ты уступишь меня в обмен на столь нужное животное. Наверное, я лишила бы себя жизни, если бы ты потребовал от меня дать согласие, хотя я на твоём месте совершила бы такой обмен. Имея лошадь, ты уже богат, ты становишься влиятельным человеком. С ней ты сможешь преодолеть невзгоды и, — она скривила губы и несколько раз провела по ним кончиком пальца, — помочь спасти Крит.

Восемьдесят лун после этого страшного наводнения, в котором погиб Крит, занимали своё жилище Энос и Алко.

С лошадью они могли помогать там, где людям приходилось труднее всего. Им тоже помогали. Иногда все вместе отмечали праздники, и тогда к радости примешивалось горе. Не было такого человека, который не потерял бы своих близких. Многие снова и снова заводили речь о неумолимом голоде, косившем и больных и здоровых.

— Когда начинаются ветры, — сказала пожилая женщина, — мне становится страшно, что они снова принесут беду.

— Ветры посылают боги, — благоговейно произнёс какой-то крестьянин. — Боги дают, боги отбирают.

Среди гостей оказался один капитан, покупавший товары у Эноса для перепродажи. Крит пока ещё мало что мог предложить на продажу, однако сбор камней и раковин оправдывал себя. Агат и яшма пользовались большим спросом у резчиков печатей и изготовителей фетишей. Пемза, которую море выбрасывало на побережье, служила строительным материалом, очищающим средством и обезжиривателем в гончарном производстве, средством для исцеления от нарывов и избавления от опьянения. Знатоки различают мужской, более серый, и женский, более белый, виды пемзы. Дети помогали собирать раковины. Почти повсюду встречались самые разнообразные раковины. Обитавшие в них моллюски шли в пищу, а пустые раковины — на продажу. Раковины Тритона жертвовали храмам, где их использовали в качестве сосудов для питья и трубили в них. Пастухи созывали с их помощью людей или животных. Очень ценились пурпурные раковины. В каждом экземпляре содержалась капелька этого редкого красителя. Аметистовые раковины тоже давали краску, которой очень дорожили красильщики.

Энос с гордостью поглядывал на своих гостей, ибо мог предложить каждому даже по бокалу вина. Вино? Гости уже давно успели забыть его вкус.

Энос вновь отыскал капитана.

— Судоходство возобновляется, Адесо? — поинтересовался он.

— Это нелёгкое дело. На четыре корабля, погибших во время морских сражений, приходится минимум один, пропавший из-за шторма. Среди моряков известна странная поговорка. Они утверждают, что для флота существует четыре гавани. Первая гавань — июнь, вторая — август. Третья гавань — море, и четвёртая, — он скривил рот в горькой усмешке, — скалы. — Необходимо как следует изучить особенности района мореплавания и знать собственное судно вдоль и поперёк. Самому забитому крестьянину известно, что осла можно навьючивать только до определённых пределов и что любая балка и конструкция дома способна выдерживать определённую нагрузку. Всякий капитан должен знать, на что способно его судно. Бессмысленная храбрость может привести к смертельному исходу. Тщеславие у нас не в почёте. Однако что толку от всех этих знаний, от накопленного опыта, если налетает штормовой ветер, который может, если поднять не те паруса, быстро опрокинуть судно? Едва возникнув, такие ветры порой очень быстро достигают ураганной силы. Особенно страдает от них южное побережье Крита и некоторые группы островов к северу от него.

Ещё кто-то рассказал, что очень опасен ветер, дующий со стороны Африки: о нём говорят, будто он разносит в щепки мебель, выворачивает душу и гонит моряков к северу, то есть на скалы южнее Крита.

— Только и слышишь: ветры, ветры! — насмешливо произнёс человек средних лет, служивший раньше при дворе гончаром, обводя глазами присутствующих. — Мы, люди, если захотим, умеем побеждать природу. Мы обрезаем деревья, разводим животных, облагораживаем виноградные лозы, смешиваем медь с цинком для получения бронзы, из которой изготавливаем оружие, украшения и другие прекрасные предметы. Должна же быть какая-то возможность использовать и эти ветры?

— А что толку? — отозвалась какая-то женщина. — Разве с их помощью мы сможем победить смерть, предотвратить землетрясение и извержение вулкана? Мы не в силах даже справиться с засухой и наводнениями! Да и что мы вообще можем? Разве мы не беспомощная щепка, которую река несёт по течению?

— Правильно, — согласился капитан, — победить ветры мы не в состоянии, зато можем прекрасно использовать их на море. Мы знаем, когда можно пересекать под парусами Критское и Ливийское моря во всех направлениях. Мы можем маневрировать, можем ходить на вёслах, бросать якорь и дожидаться попутного ветра. Но дело в том, что торговля морским путём в октябре практически замирает и до следующего мая судам приходится стоять в портах. В Ритимоне, Ираклионе, Ситии и во многих других местах для этого созданы все условия. И только весной снова начинают дуть ветры, позволяющие плыть на Восток и на Север.

— После всего услышанного я ни за что бы не стал капитаном, — улыбнулся гончар.

— Просто нужно знать всякое дело до тонкостей. Это касается всего — разводишь ли ты виноград или оливки, торгуешь ли пряностями, керамикой, солью или рабами.

— Рабами? — испуганно спросила Алко.

— Это ходовой товар, их почти повсюду дают в обмен. Если мне удалось выгодно продать их в Библе, Афинах или Кноссе, сделка удачная. Если же мне достанутся рабы — а такое случалось со мной несколько раз, — с которыми во время захвата обошлись так жестоко, что на борт они попали искалеченными телом и душой, то может случиться так, что в пути они перемрут как мухи. Если я плыву под африканским солнцем, в трюме такая жара, что там задохнётся и здоровый. Те, кто захватывает людей в рабство, часто поступают неразумно.

— Как это? — спросил Энос, прижимая к себе оробевшую Алко.

— Если, например, я куплю на Ниле быка... белого, а значит, священного, чтобы продать его в Кноссе или Маллии, было бы глупо лишать его воды и пищи или же подвергать ещё каким-нибудь мучениям. А люди ещё более уязвимы. Почему так много желающих унижать и мучить пленных и рабов? Глупее трудно что-нибудь придумать: сперва с трудом захватывать людей в рабство, а потом истязать их. Зачем тогда нужно было их захватывать? Мне часто приходилось видеть, как вполне здоровые люди бессмысленно мучили рабов. Одну молодую девушку заставили танцевать, она была настолько истощена, что, сделав несколько шагов, рухнула наземь. Её чуть ли не забили насмерть бичом, хотя у неё и в самом деле не было сил двигаться. Я был свидетелем того, как скуки ради насиловали старых женщин, унижали мужчин, принуждая их совершать отвратительнейшие вещи. Я мог бы часами перечислять вам безобразные выходки, которыми случайно дорвавшийся до власти — чаще всего надсмотрщик, чиновник или моряк — беспрерывно унижал слабого. Я говорю только о том, с чем мне приходилось сталкиваться по роду своей профессии, но подобные жестокости сплошь и рядом встречаются во время войн. Вы не поверите, на что способен опьянённый кровью или вином «победитель», чтобы показать свою власть! На всё! Странно, но каждый такой победитель знает плеть и умеет ею пользоваться. А что делает алкоголь, особенно в жаркие дни! Люди, обычно мягкие и добрые, превращаются в зверей, гоняются за женщинами и девушками, ловят их и мучают, а на следующий день рассчитывают продать как своих рабов и недоумевают, когда торговец не проявляет ни малейшего интереса к тому, что осталось от этих человеческих существ.

— В таком случае те, кто захватывает рабов, — неважные коммерсанты, — заявил гончар. — Я всегда обращаю внимание на качество глины, на температуру в печи, где обжигаются изделия. Весь день я слежу за тем, чтобы правильно сделать то одно, то другое. Так и рабов следует хорошо кормить и хорошо обращаться с ними, поскольку за жизнерадостных и здоровых рабов дороже платят.

— В одном порту на севере Африки, — рассказал капитан, — рабы, которых я собирался приобрести, двинулись ко мне с песнями и танцами. Их напоили каким-то наркотическим зельем, чтобы сделать «жизнерадостными». Должно быть, это было очень сильное средство, потому что долгие часы они пребывали почти в диком экстазе. Мужчины умоляли дать им нож — они жаждали отрезать себе палец на руке или ноге, чтобы доказать таким образом свою храбрость. Женщины превратились в потаскух. Они преследовали матросов и хотели, чтобы их то и дело любили. Дети не отставали от них: они тоже были готовы на любое безрассудство, лишь бы доказать, какие они уже взрослые. А когда рабов пытались утихомирить, они уверяли, что испытывают наивысшее блаженство, говорили о большом счастье, переполнявшем их, и утверждали, будто боль, которую они себе желали, доказывает их покорность.

— Действительно ли существуют средства, — спросил кто-то, — с помощью которых можно побороть страдания, угнетающие душу, или даже обратить боль в радость?

— В Кноссе я видел жриц — служительниц луны и, следовательно, плодородия. Перед своими танцами все они употребляли мак. Есть даже богиня мака, и наверняка есть бог мака.

— Богиня мака, — задумчиво повторил какой-то старик. — Странно, что этот культ чаще всего исповедуют женщины.

— Они — сама жизнь, они производят нас на свет.

— Но ведь семя порождаем мы, женщины только принимают его, — вставил гончар. — Почему у них, собственно говоря, так много прав по сравнению с нами?

— Что значит семя без почвы, которая его принимает?

— Первым человеком, как говорят предания, был мужчина.

— Действительно ли он был мужчиной? — серьёзно спросил капитан. — Есть мифы, утверждающие, что он был одновременно и мужчиной и женщиной. А разделение произошло позже. Не в этом ли изначальная идея, изначальное бытие, начало начал человека?

— Мужчина и женщина одновременно? — усомнился Энос. — Не отрывайтесь от земли...

— Но ты не можешь не согласиться, что существуют бесполые боги. Вот, например, сирены и нимфы. Какого они пола: мужского или женского? Если опустить второстепенные детали, расцвечивающие предания, можем убедиться, что боги чаще всего не имеют пола. Почему же культ в руках женщин? Ведь служат богам преимущественно жрицы.

— Вероятно, женщины ближе богу?

— Может быть, — сказал капитан. — Правда то, что в силу своей эмоциональности они лучше познают и принимают богов. Говорят, что женщины тесно связаны с Луной и с Солнцем, лучше чувствуют день и ночь, раньше различают добрых и злых духов. Мы, мужчины, слишком грубы, черствы, нередко не замечаем даже соседа. У меня была наложница, она заболела...

— По твоей вине? — пошутил кто-то.

— Нет, нет, — ответил капитан, — по вине окружения.

— Но ты ведь тоже был «окружением»?

— Я был слишком большим эгоистом. Чтобы человек после сна бодрствовал, его прежде необходимо разбудить. Свет начинают узнавать, только познав прежде полный мрак. Счастье ощущают, испытав сначала несчастье.

— Может быть, женщина более восприимчива к скрытому от законов природы? Может быть, она более чутко реагирует в силу иного душевного склада?

— Должен существовать мужской и женский душевный склад, — возразил гончар. — Именно мы, критяне, несколько столетий назад стали создавать культуру, ставшую предметом всеобщей зависти. Мы возводили города и дворцы, мы пришли к выводу, что нам не нужно никаких оборонительных стен и валов, потому что наши корабли в состоянии защитить нас от любого врага.

Капитан поднялся первым.

— Завтра утром мне нужно в Афины, — сказал он, — хочу воспользоваться попутным ветром. Нужно успеть поспать несколько часов.

Вскоре за ним последовали и все остальные гости. Они поблагодарили Эноса и ушли в ночь, на смену которой придёт новый день со своими трудами и заботами.

— Благодарю тебя за всё, — сказала Алко, когда они остались вдвоём, — за этот прекрасный дом, за мир, который ты даёшь мне, за радость и... — Она сделала небольшую паузу и закончила: — ...за счастье.

Энос взял её голову в свои руки.

— Нет, любовь моя! Это я должен быть благодарен тебе. Ты дала мне силы. Не будь тебя, я никогда бы ничего этого не сделал.

— Нам всё по плечу, — гордо произнесла Алко.

Глава третья

Мне не спалось... Может быть, причиной тому была буря, бушевавшая за окнами? Я не находил покоя, ворочаясь с боку на бок. Наконец я, наверное, всё-таки задремал, ибо мне приснился Пандион. Он стоял передо мною, подняв вверх палец, и предостерегал: «Минос, не забывай, что люди приходят и уходят, что всё проходит». Потом он добродушно взглянул на меня и наставительно продолжал: «Бесспорная истина состоит в том, что треугольник всегда будет составлять половину прямоугольника, что Луна всегда будет затмевать Солнце, а кипящая вода всегда будет способна выбросить в воздух камень. Мир преходящ, вечной остаётся только мудрость, и горе тому, кто соблазнится суетными вещами и забудет вечные истины».

Должно быть, я опять заснул, но меня замучили какие-то путаные сны. Я метался взад и вперёд, мне чудилось, будто меня придавила огромная тяжесть, которую никак не удаётся сбросить. Какой-то кошмар выжимал из меня тихие стоны, а потом мне привиделось, что передо мной стоит Пасифая.

Несколько дней назад я женился на ней по воле своего отца. Он убеждал меня, что этот брак свяжет два владетельных дома, ведь Пасифая — единственная дочь одного из влиятельных родственников.

И я покорился. Церемониал требовал, чтобы я заехал за ней в сопровождении многочисленной свиты в золочёном экипаже. Свадьба состоялась в Афинах, во дворце моего отца. Жрецы, которые сочетали нас узами брака с подобающей пышностью, были отвратительны. Один говорил, что Пасифая — драгоценный камень, который мне предстоит теперь оправить в самое прекрасное кольцо. Другой патетически восклицал, что Пасифая — самое дорогое достояние её родителей, которое они доверяют мне. Один министр принялся нудно перечислять её добродетели. Если верить льстивым восхвалениям, Пасифая — необыкновенное создание, а мужчина, которому она досталась, будет чувствовать себя словно в раю. Потом начали превозносить меня. Один министр обнародовал, на какие доходы я могу рассчитывать, какие блага мне обещаны, чтобы я как старший сын своего отца мог вести достойную жизнь.

За свадебным столом превозносили хорошее воспитание Пасифаи, один министр моего отца упомянул мои заслуги и охарактеризовал меня как примерного сына и супруга.

Неожиданно я проснулся, повернулся на правый бок, чтобы избавиться от сумбурных сновидений, однако воспоминания о свадебной церемонии беспокоили меня, будто застрявший в ране наконечник стрелы — он вызывал боль, не давал покоя.

Меня очень раздражало замечание отца Пасифаи, что мне следует набраться терпения, поскольку его любимая дочь привыкла стоять на своём. Потом он выпил большой бокал вина, словно у него с души свалился камень, и посмотрел на меня так, как будто я был ребёнком, которому только что преподнесли строптивого жеребчика.

— Минос, — с пафосом произнёс он, — имей терпение, знай, что моя власть над моим замком и моим государством заканчивается у ворот сада моей дочери. Пусть твоё знание женщин поможет тебе. Ты должен произвести на неё большее впечатление, нежели я.

Мысли мои крутились вокруг великолепного банкета. Потом я снова подумал о Пасифае. Когда жрец передавал её мне, она окинула меня внимательным взглядом. При этом она показалась мне уже весьма опытной девицей.

Пока звучала музыка и танцовщицы раздавали гостям вино и цветы, мой отец восхвалял Пасифаю.

— Ты очаровательна, — сказал он. — Чем дольше я смотрю на тебя, тем отчётливее мне кажется, что у тебя больше сходства с жрицей, чем со счастливой супругой.

— Я счастлива, царь, — ответила она строго. — Не оттого, что вышла замуж за твоего сына, а...

— Брак не доставляет тебе радости?

— Нет, он не привлекает меня.

— Зачем же ты тогда дала согласие на этот союз?

— Я сделала это ради своего отца. Но главным образом, потому что так хочешь ты.

— Так Минос не нравится тебе?

— Отчего же, он красив, он твой старший сын, значит, когда-нибудь станет царём. Но, — она критически оглядела его, — если бы не желание моего отца, я не стала бы его женой. Я буду делать всё, что он от меня потребует, буду рожать ему детей, а всё прочее... всё прочее он найдёт у своих любовниц.

— Он знает об этом?

— Да, я сказала ему в первый же день. Свой супружеский долг я исполню, но любить его я не могу. — Отец растерянно уставился на неё, и она с вызовом добавила: — Мне двадцать лет, уже шесть лет, как у меня есть поклонники. Так что я знаю, какой недолгой может быть любовь.

Даже проснувшись, я никак не мог забыть этот сон. Я вспомнил, как во время и после банкета около неё всё время вертелся Таурос, и оба нет-нет да и обменивались нежными взглядами. Когда я впоследствии искал Пасифаю, то чаще всего находил поблизости от её друга Тауроса, которого она официально назначила камергером и офицером своей личной охраны.

Когда я вступил во двор летней резиденции, которую среди прочих владений получил в качестве свадебного подарка от отца, ко мне поспешил гонец и, с трудом переводя дыхание, сообщил:

— Минос, у нас теперь есть целый корабль с критскими ремесленниками!

— Что, были схватки, есть потери?

— Нет, царевич. Наши воины ночью высадились на берег и пробрались в город. Мы знали, где живут гончары и золотых дел мастера, литейщики и каменотёсы, инструментальщики и каретники.

Вскоре явился предводитель солдат, захвативших в плен критских ремесленников, и доложил моему отцу, который удостоил меня визитом:

— Царь, — произнёс он учтиво, с поклоном, как того требовал церемониал, — боги помогли нам. Я захватил даже двух человек, владеющих искусством письма.

Он ещё раз поклонился и взволнованно поведал отцу о повозке, о великолепных мечах и о человеке, умеющем делать замечательные стулья, скамеечки для ног и столы.

— Представь себе, царь: стулья, которые я привёз с собой, изготовлены из чёрного дерева и украшены изящной инкрустацией из слоновой кости.

— Что у тебя в корзине? — спросил я, потому что офицер держал её так бережно, словно там находились какие-то хрупкие драгоценности.

— Чудесные кувшины, чаши и кубки. — Он горделиво улыбнулся и заметил, что у него есть и гончар, который изготовил эти единственные в своём роде керамические изделия. — Царь! — воскликнул офицер. — Разве этот кувшин с носиком не великолепен? Как необычны эти расположенные по спирали глазки, которые оканчиваются в круге с широкой точкой в центре. — Он продемонстрировал нам чаши и кубки. — Это настоящее критское искусство. Ты видишь изображённые с наклоном стебли злаков и оливковые ветви. А вот чаши без ручек, они имеются в хозяйстве любого критянина, у нас таких нет. Вот сосуд, прекрасно имитирующий плетёную корзину. Его узор в виде рядов обоюдоострых топоров между изображениями, похожими на холмы, воспроизводит те же мотивы, что используются для украшения алтарей. А этот двойной культовый сосуд, наверное, бесценен.

Я повертел в руках керамику и передал её отцу. Затем, возбуждённый увиденным, отправился в свои покои.

В коридоре мне встретилась Пасифая. Мы обменялись на ходу приветствиями. На ней, как обычно, была одежда, скрывавшая фигуру до самого горла. Пышные рукава в сборку ниспадали на руки, так что не было видно даже пальцев.

— Почему ты так странно смотришь на меня, у меня что-то не так? — спросила она с обидой.

— Да ведь в свои двадцать лет ты всё ещё молодая женщина. Зачем ты всегда одеваешься, словно мумия?

— Такова мода, — с вызовом ответила она. — Что ты понимаешь в женщинах?

— Возможно, больше, чем ты в мужчинах. Одежда призвана украшать, молодить и доставлять радость. Ведь женщине очень хочется нравиться, не так ли? Одеваясь красиво, ты проявляешь уважение к своей семье, к тому кругу, в котором вращаешься, а значит, и ко мне. Почему ты ведёшь себя как старуха? Девушки стремятся доставить радость мужчине своими броскими нарядами. Теперь у тебя есть муж, и ты полагаешь, что он — твоя собственность, значит, тебе больше нет нужды украшать себя для него. Но это большое заблуждение.

— Ты был у Сарпедона?

— Нет, а зачем?

— Он болен, тебе следовало бы навестить его.

— Я собираюсь на охоту, — отмахнулся я. — У моего брата есть лекари, несколько жён и рабы, которые выполняют малейшую его прихоть. Что мне там делать?

— Проявить участие. Но сочувствие, — она насмешливо взглянула на меня, — похоже, тебе чуждо.

— Хочешь поехать со мной? Я приказал заложить экипаж...

— Ты же знаешь, что я ненавижу, когда убивают животных...

Я кивнул и прошёл мимо. Пока я переодевался, раб сообщил, что во дворе меня ждёт Келиос с охотничьим экипажем.

— Передай ему, что я сейчас приду, — распорядился я.

Когда я очутился рядом с Келиосом, он поинтересовался:

— Твоя жена поедет с нами?

— Нет, но...

Он улыбнулся и указал рукояткой бича на окно.

— Айза?

Собственно, я уже несколько дней не вспоминал об Айзе, хотя знал, что она любит охоту и быструю езду в экипаже.

— Приведи её, — сказал я, отправляясь за своим оружием.

Когда я вновь оказался во дворе, Айза уже была там. Она стояла, кокетливо прислонившись к колесу экипажа, и улыбалась мне счастливой улыбкой.

— Что ты можешь, предложить нам, Келиос?

Тот поглядел вдаль и сделал вид, будто принюхивается к запаху животных, на которых можно поохотиться.

— Пора отправляться, — сказал он. — Кроликов, серых куропаток и диких гусей мы найдём всегда. Мы могли бы поискать косуль и кабанов. Я знаю одну долину, где встречаются дикие быки, но там нам потребуются борзые. — Потом он с сомнением оглядел меня. — Ты не взял ни одного дротика, только лук со стрелами, поэтому, самое большее, мы добудем несколько косуль.

— Экипаж превосходный, — похвалил я и поднялся в него. Айза проворно, словно газель, последовала моему примеру и расположилась так близко за моей спиной, что я чувствовал её дыхание.

— Этот экипаж твой отец получил около месяца назад от одного владельца поместья, — скупо отозвался Келиос. — Это ежегодная дань. А с ним ещё пару лошадей, пятьдесят овец, несколько кувшинов с мёдом и четырёх рабов, каждый из которых нёс огромный чан с пшеницей.

Келиос хлестнул лошадей, и они сразу же рванули галопом.

Левой рукой Айза держалась за экипаж, а правой — за моё плечо.

— Вот здорово, — ликовал я. — Оружие, лошади, собаки, сражения, охота и прекрасные женщины!

На одном из поворотов — Келиос так правил лошадьми, словно участвовал в состязании колесниц — Айза потеряла равновесие и обеими руками уцепилась за меня.

— Ты ещё любишь меня? — неуверенно спросила она, подставляя мне губы.

— Очень, — негромко произнёс я в ответ.

— И Пасифаю?

Я криво усмехнулся.

— Ты ведь знаешь её. Она одевается, будто мумия, и ко многим вещам совершенно безразлична. Мне пришлось жениться на ней, потому что она — единственная дочь царя, которого отец очень ценит. Кроме того, её отец — важная персона в Микенах. Я должен был повиноваться своему отцу и... — я страстно поцеловал её, — и вот у меня жена, холодная и бесчувственная, словно камни дворца, в котором она выросла.

— Гелике ещё приходит к тебе? — спросила она, взглянув на меня почти раболепно. При этом она задела Келиоса. Случайно это получилось, или она сделала это намеренно, чтобы привлечь его внимание к нашему разговору?

— Я не люблю Гелике, — добавила она.

Я заметил, как ожесточилось лицо Келиоса. Он выдвинул подбородок, словно опять готовился к борьбе. Боялся ли я его? Я с ужасом припомнил, как мы с ним недавно орудовали кинжалами, и так и не мог понять, почему не решился тогда казнить его.

— О чём ты думаешь? Почему у тебя такое злое лицо? Ведь могу же я признаться, что не люблю Гелике?

Случайно или нет, но говорила она очень громко.

Потом она взяла мой лук и попробовала натянуть его.

— Кажется, он сделан из рогов дикой козы? — спросила она, и мне почудилось, что она произнесла эту фразу, лишь бы что-то сказать.

Я кивнул и стал любоваться, как искусно Келиос управляется с лошадьми.

Мы проезжали мимо склона, заросшего кустарником и покрытого невысокими деревьями.

— Косуля! — крикнул Келиос, показав бичом вправо, и принялся нахлёстывать лошадей. Те заржали, а по дну долины промелькнуло, словно тень, стадо косуль.

— Стреляй, стреляй! — взвизгнула Айза, затопала от радости ногами и начала обнимать меня, так что в цель попала только четвёртая моя стрела.

Домой мы возвратились с одной-единственной косулей.

Когда мне исполнился двадцать один год, мне разрешили принимать участие в важных заседаниях и переговорах. Однажды прибыл какой-то египетский министр, преподнёсший моему отцу в качестве подарка от своей страны чудесные меха, два огромных слоновьих бивня и трёх рабынь.

— Покажи мне этих девушек! — попросил отец и мельком взглянул на меня. Я знал его привычки. Когда он так внимательно смотрит на меня, значит, за этим что-то кроется.

Невысокая полноватая девица была родом из Анатолии, вторая оказалась такой чёрной, с такими густыми вьющимися волосами, что её происхождение не вызывало ни малейшего сомнения. Потом я взглянул на третью рабыню. Бледная, с длинными и густыми чёрными волосами, она мне очень понравилась.

Я взглядом попросил разрешения у отца. Он утвердительно кивнул, и на губах заиграла поощрительная улыбка.

— Кто ты? — спросил я девушку и хотел взять её за руку.

— Не будь таким дерзким, — грубо пресекла она мою попытку.

— Она иудейка, — пояснил египтянин.

— Иудейка? — испуганно воскликнул один из придворных.

Другой пошутил:

— Что за беда? Ты думаешь, что иудейка не так сладка, как египтянка? Просто они более гордые, и по этой причине с ними труднее... — он задумался, подыскивая подходящие слова, — иметь дело, но это придаёт их любви особую прелесть.

Кто-то из свиты отца, окружавшей его трон, неприязненно заметил:

— Женщина Израиля скорее умрёт, чем согласится лечь. Иудеи едят свинину и убивают кошек. По-моему, это вовсе не так уж плохо, потому что свинина...

— Глупости, — перебил его чиновник. — Свинину они не едят и кошек не убивают. Я бы с удовольствием взял иудейку в свой гарем.

Я с вожделением смотрел на девушку.

— Как твоё имя и сколько тебе лет? — спросил я.

— Не смей притрагиваться ко мне. Твоей любовницей я никогда не стану...

— С чего ты это взяла? — Я был поражён.

— Ты смотришь на меня так, словно я уже лежу в твоей постели.

Эта девушка нравилась мне всё больше и больше.

— Сколько тебе лет? — снова спросил я.

Она помолчала, потом разжала губы, и я испугался, что она покажет мне язык.

— Во время исхода моего народа из Египта мне было шесть лет. Не знаю, умеешь ли ты считать. Сейчас мне тридцать лет.

— Не может быть, — удивился я, — я в это не верю!

— Почему?

— Ты ещё почти девочка.

В первый раз я увидел, как она улыбается.

— Как ты стала рабыней? — поинтересовался я.

— Тебе в самом деле хочется это знать? — насмешливо ответила она.

Я опять смотрел на неё с восхищением и желанием.

— Одного из наших предков звали Иаков. Он жил в Беерсебе и ехал в Харран. Во сне ему явился наш бог Ягве и сказал ему: «Я — Ягве, бог твоего праотца Авраама и бог Исаака». Когда Иаков продолжил свой путь, ему вновь повстречался Ягве и сказал: «Впредь твоё имя должно быть уже не Иаков, а Израил». Из Двуречья в поисках земель на Иордане уже прибывали небольшими группами арамеи, предки иудеев. Попал туда и Иаков со своими жёнами, служанками и одиннадцатью детьми. Он поселился на Иордане и основал там со своим родом Ханаан. У них был один бог, они были единым народом и имели единый закон. А затем разразилась великая засуха, а с ней пришёл голод. Многие племена искали спасения в Египте. Египтяне страстно ненавидели гиксосов. Поскольку те тоже пришли с берегов Тигра, египтяне и нас вдруг приняли за гиксосов и обрекли мой народ на подневольный труд. Моих братьев и сестёр сгоняли в одно место, и им пришлось жить вместе с другими беженцами, с ворами и преступниками и выполнять самые тяжёлые работы. Жизнь из года в год становилась всё невыносимее, ибо египтяне боялись нас, ведь численностью мы превосходили тамошний народ. Когда нам удалось бежать, фараон стал преследовать нас на шести сотнях отборных военных колесниц. Он посадил своих воинов и в другие боевые повозки, и они гнались за нами до самого моря.

Я впился в девушку глазами.

— Мне было как раз шесть лет, — задумчиво произнёс я, — когда земля начала трястись и дрожать. Спустя несколько лет небо обрушило на наши головы огонь и раскалённый пепел. Потом проснувшийся вулкан уничтожил остров Каллисто.

Теперь мы не сводили друг с друга глаз.

— Как твоё имя? — опять спросил я, испытывая какую-то неловкость.

— Сарра, — тихо ответила она, умоляюще глядя на меня, словно в моих силах было снова вернуть ей желание жить. Она нерешительно продолжала рассказывать: — Именно при фараоне Аменофисе II наш бог Ягве наслал на египтян десять казней, которые позволили нам покинуть Египет.

— А ты?

— Моей семье не повезло. Мы провели в пути всего несколько дней, но отца ужалила змея, и он умер. Это подкосило мою мать, мы сделали остановку, и неожиданно нас окружили солдаты фараона. С тех пор я стала рабыней... Мы очень любили нашу египетскую родину. Когда солнце находилось в созвездии Сириуса, вода в Ниле поднималась, а снижаться её уровень начинал, когда солнце приближалось к созвездию Весов. Чтобы круглый год сохранять столь необходимую для жизни воду, крестьяне соорудили огромную сеть каналов, а для защиты от разлива возвели дамбы. Орошение полей, очистка каналов, ремонт плотин — всё это требовало организации. Среди египтян встречались отличные строители, превосходные астрономы. — Она огляделась кругом, будто только что пробудилась от сна, а потом деловито добавила: — Народ Египта подобен телу, в котором фараон олицетворяет волю, сословие жрецов — разум, а отдельный человек — послушную плоть. — Она снова задумчиво помолчала. Затем скривила губы в усмешке и сказала: — Фараон повелевал и правил, жрецы придумывали, а народ должен был работать.

— И вы любили край, который обжили в Египте?

— Очень, — ответила она не задумываясь, — хотя у него были свои особенности. Поблизости находилась пустыня.

— Ты говорила о египетских казнях, которые наслал ваш бог Ягве, чтобы облегчить ваш исход из Египта.

— Он наслал на страну тьму, дни превратились в ночи, а вода в Ниле сделалась красной, словно кровь. Вредные насекомые, комары, лягушки и саранча мучили народ. Потом с небес пал огонь, людей и животных поразили странные болезни. Предводитель нашего народа напророчил фараону все эти напасти и предупредил, что его ждут новые беды, если он не позволит нам уйти. Только после этого фараон разрешил нам покинуть страну.

— Верно, верно! — взволнованно воскликнул я. — Это был как раз тот год, после которого фараоном у вас стал Аменофис II. В это время у нас начались ужасные землетрясения, потом вулкан уничтожил остров Каллисто, а многие острова вокруг погубили небывалые наводнения. Реки у нас тоже окрасил красный дождь. Образовались озёра и болота, рассадники возбудителей болезней. Из-за этого начались массовые заболевания. Знаешь, — сказал я, и мне показалось, будто на меня нашло прозрение, — десять египетских казней, о которых ты говорила, сопровождали то чудовищное извержение вулкана на Каллисто.

Сарра подняла на меня глаза, потом снова устремила свой взор вдаль.

— Покидая Египет, мы захватили с собой весь мелкий и крупный скот. Когда мы расположились в Этаме на краю пустыни, с отцом случилось то, о чём я тебе уже рассказывала. Мы оказались в плену и сделались рабами.

— Пойдём, — сказал я и проводил её в свою приёмную, приказав, чтобы нас оставили одних.

Церемониал требовал, чтобы я шёл первым, однако меня подмывало посмотреть, как выглядит эта иудейская рабыня сзади. Поднимаясь впереди меня по лестнице, она немного приподняла одежду, и я увидел её красивые ноги.

— Садись! — предложил я, указывая ей на кресло.

Однако Сарра осталась стоять, прислонившись спиной к стене. Рот её был полуоткрыт, руки висели как плети.

Я приблизился к ней и попытался обнять, но она отстранилась и воскликнула:

— Нет, нет! — Казалось, будто ей не хватает воздуха.

— Ты не хочешь присесть? — удивился я.

— Нет, оставь меня в покое. Я не выношу мужчин, которые считают, что рабыня для них всего лишь игрушка.

— Я — Минос, — сказал я серьёзно. — Моему отцу, царю, принадлежит вся страна, ему принадлежат все дома и все поля, все реки и горы. Ему принадлежит даже твоя одежда, твой рот и... твоё лоно. Я мог бы приказать высечь тебя плетьми, я мог бы убить тебя, и никто не осудил бы меня за это, — сказал я, потеряв терпение.

— Изволь, если у тебя такой характер. Пусть меня подвергнут пыткам. Сила против силы.

Мною овладело странное волнение. Может быть, причина была в том, что рабыня противилась? Я задумался. Я знал только то, что никто не смеет нарушить мой приказ. Если бы кто и осмелился на подобный шаг, то был бы убит за неповиновение. Может быть, мне недостаёт опыта общения с женщинами, хотя я был женат и держал в своём гареме, помимо Айзы и Гелике, других наложниц?

— Разденься, ты очень красива, — сказал я почти умоляющим тоном, — мне хочется посмотреть на тебя.

— Нет.

— Иди сюда, мы будем спать вместе. — Она по-прежнему смотрела на меня отчуждённо. Я не выдержал: — Приказываю тебе лечь рядом со мной!

— И всё-таки я не разденусь, таково моё условие, — ответила она тихо. Голос у неё при этом дрожал.

Я закрыл драпировки, и в комнате воцарился полумрак. Когда я подошёл к кушетке, на которой каждый день отдыхал часок в полдень, Сарра легла рядом, придерживая обеими руками подол своего одеяния.

Я перестал понимать и самого себя и женщин, потому что иудейка без малейшего сопротивления позволила обнажить своё тело до самых бёдер, явив прелестные груди, но не позволила мне раздеть её полностью.

После первых же поцелуев она сделалась податливой и позволила мне ласкать всё её тело.

Сарра ответила мне страстным желанием, она стала носком в моих руках, но так и не разрешила полностью раздеть себя.

Когда на следующий день я взял её к себе во дворец, она обрадовалась. Для меня долгое время оставалось загадкой, почему все добивались моей благосклонности, а она не делала этого, ведя себя так, словно я был ей безразличен как мужчина. Если же я просил её разделить со мной ложе, она быстро воспламенялась и зажигала меня своей любовью.

Как-то после полудня она стояла передо мной в лучах солнца, по собственной инициативе спустив с себя одежду до бёдер.

— Неужели я в самом деле жёлтая... я хочу сказать, — запнулась она, подыскивая подходящие слова, — неужели у меня и впрямь кожа жёлтого цвета?

— Кто это тебе сказал? — изумился я.

— Истинные египтяне гордятся медным оттенком своей кожи и презирают чернокожих эфиопов и белых жителей стран, расположенных к северу от Крита. Нам они внушают, что якобы у нас желтоватая кожа...

— У тебя кожа белее алебастра. Я не вижу даже намёка на желтизну, — заверил я.

— Удивительно: медный оттенок кожи позволяет египтянам отличать свой народ от чужеземцев. Этот оттенок больше крепит единство нации, чем религия, которую можно принять, или язык, который можно изучить.

Спустя некоторое время она задумчиво произнесла:

— Когда Ягве явил чудеса, мне было шесть лет от роду...

— Мне тоже было шесть лет, когда разразилось землетрясение и с небес стал падать огонь.

— Выходит, нам обоим по тридцать лет, — испуганно заметила она.

— Почему это огорчает тебя?

— Потому что я слишком стара для тебя. Ты царевич, поэтому всегда можешь получить самых красивых девушек от пятнадцати до двадцати лет. А я уже не слишком молода.

— Так знай же, что в моём гареме ты самая прекрасная! — успокоил я Сарру.

— Айза лучше, и у Гелике замечательная фигура, — возразила она. — Впрочем, при чём тут годы? Двадцатилетняя может быть уже старой, а тридцатилетняя — ещё очень молодой.

— Ты молода и прекрасна, — настаивал я.

— Удивительно устроен мир, — прошептала она, задумчиво покачивая головой. — Отправляясь на войну, египтяне берут с собой огромное количество повозок, слуг и рабов. Почти каждого офицера несут в паланкине четверо рабов. За ним следует доверху нагруженная двухколёсная боевая колесница. Там и большая палатка, и сундуки, полные одежды, самой изысканной провизии, даже кувшины с пивом и вином. За офицерами всегда следует множество певиц, танцовщиц и музыкантов; некоторые девицы строят из себя знатных дам и требуют отдельную повозку. У вас почти то же самое. Каждый мужчина, считающий себя персоной, имеет несколько наложниц. По-моему, фаворитки — всегда молодые девушки.

Спустя несколько дней меня вызвали к матери в Афины. Повёз меня Пандион. Всякий раз, когда я ехал по Священной дороге, соединявшей Элевсин с Афинами, я с большим волнением ожидал очередного её поворота. Солёный морской воздух смешивался с ароматом пиний, которые росли по краям дороги.

Летняя резиденция моих родителей находилась близ храма Аполлона. Я уже не раз ездил в Афины, и тем не менее, достигнув наивысшей точки перевала Айгалеос, мы обязательно ненадолго останавливались. Перед нами расстилалась равнина Афин, и на ней возвышался холм с дворцом моего отца, окружённый верхним городом.

Над равниной господствовали три горы: Гиметт, Парнас и Пентеликон. Каждая из них имела собственные краски и свой собственный характер.

Вершина Гиметта голая, она с незапамятных времён так изрезана расщелинами, что напоминает спинной хребет выброшенного на берег кита. Внизу, на склонах, растут окружающие источник высокие платаны и эвкалиптовые деревья. Несмотря на отсутствие растительности на вершине, гора славится своими пчёлами. Народ утверждает, что именно здесь родилось искусство строить ульи и приучать пчёл к труду.

Парнас выше и имеет более дикий вид; он покрыт густыми лесами. Охотники очень любят его, потому что там встречаются волки, медведи и дикие свиньи.

Пентеликон — самая выразительная из гор, окружающих Афины. Здесь находятся мраморные карьеры.

Всякий раз, когда я вижу дворец своих предков, на память мне приходит богиня Афина, заставляющая распуститься священное оливковое дерево. Дворец был очень древним, он служил резиденцией Кекропу и Эрихтонию, а также культовым центром богам Пантеона.

Раз в год я сопровождал родителей в Элевсин на мистерии. Культовые обряды исполнялись главным образом в телестерионе, просторном, почти квадратном зале, потолок которого покоился на сорока двух колоннах. По направлению к скальной стене поднимаются восемь рядов ступеней из мрамора, отчасти вырубленные в скале. Попасть на верхний этаж можно было только по наружной лестнице и уступу в скале.

Однажды жрец торжественно объяснил мне, что в мистерии посвящение проходит с помощью особых обрядов и мисты обязаны хранить абсолютное молчание. За всеми посвящёнными строго следили, держат ли они своё обещание.

Когда мы подъехали к дворцовому холму, я подумал о Микенах. Там пригодное для застройки пространство было таким ограниченным, что на нём должны были одновременно разместиться дворец, жилые дома, храмы, кладовые и кладбище. Тем не менее Микены были центром Арголиды. Из царского дворца можно было видеть даже Навплию и море.

Пандион сделал небольшой крюк. Обычно мы проезжали мимо заброшенного дома, расположенного в лощине, сплошь заросшей цветущими сорняками. Море самых разнообразных растений — мальвы и вики, молочая и чертополоха — уже наполовину скрыло обветшавшие стены. Узкая дорога была ровной. Светило солнце, небо было ярко-синим. Над кустами лаванды щебетали птицы, а пятнистая змея, извивающаяся на земле, ничуть не уступала им в красоте расцветки.

Пандион гордился своим умением въезжать во двор дворца галопом и неожиданно осаживать лошадей. Меня уже поджидал чиновник, сообщивший, что отец желает поговорить со мной.

После обычных церемоний я вступил в тронный зал, и отец благосклонно приветствовал меня. Сперва он завёл речь о второстепенных вещах и лишь потом перешёл к делу.

— Ты ищешь радости, — сказал он. — Это хорошо. Женщины для мужчины нечто вроде лекарства. Как тебе известно, у меня помимо твоей матери, да благословит её Зевс, есть несколько наложниц. Кроме того, в женских покоях живут рабыни, которые ожидают меня. Всякая женщина, которой я дарю своё расположение, считает себя по этой причине достойнее других. Теперь ей подавай служанку, рабов, которые несли бы её носилки, рабынь, чтобы убирать покои. Подавай ей даже любовников. В конце концов на свет появляются дети. — Он несколько раз тяжело вздохнул, словно его одолевали непростые заботы. — Однажды я попал в одно место, где давно не был, навстречу мне вышла женщина с крепкой трёхлетней девочкой на руках. Она заявила, что это моя дочь и я должен завещать ей несколько полей, чтобы облегчить её жизненный путь. В другом месте ко мне обратилась девушка, ещё совсем ребёнок. Она просила дать ей приданое, потому что она собирается замуж, а я — её отец. — Откашлявшись, он продолжал: — Ты — наследник престола, я намерен возложить на тебя важную миссию. Я дал тебе прекрасных воспитателей. Учись у них. Утром ты должен помнить, что грядущий день не станет для тебя хорошим, если твои первые мысли не были хорошими. Вечером тебе следует помнить, что последняя мысль обладает способностью благополучно завершить этот день или испортить его.

Он наклонил голову, помахал мне на прощанье рукой, и я был отпущен.

После этого я отправился в приёмную матери. Она всё ещё была красивой женщиной. В её глазах, лице и прежде всего в её высокой фигуре было столько величия, что люди не могли не склонить перед ней голову, даже если бы встретили её, в одиночестве бредущей по улицам в одежде жрицы.

Когда я вошёл к ней, она восседала в кресле, украшенном цветной инкрустацией. На подушечке возле ног лежала её любимая собака, а по левую руку стояла, преклонив колени, чернокожая рабыня с веером в руках. Справа находился её секретарь, жрец.

— Как твои дела? — спросила она. — Что делает твоя жена? — Увидев, что я медлю с ответом, она улыбнулась: — Я понимаю, что ты пополняешь свой гарем, но, кажется, твоё сердце завоевала иудейка? Мне нравится Айза. Тебе не делает чести, что ты так быстро забыл Гайю, которая отдала за тебя жизнь.

— Это не так, матушка, — возразил я.

— Если бы не эта Сарра с её жёлтой кожей...

— У неё вовсе не жёлтая кожа, у неё тело белее самого благородного мрамора, — прервал я её.

— Если бы не появилась эта Сарра с её жёлтой кожей, — не отступала она, — я сегодня дала бы тебе очень красивую рабыню-финикийку, которую твой отец несколько дней назад получил в качестве дани вместе с золотыми сосудами. Ты никогда прежде не видел такой красоты... Но, похоже, иудейка тебе милее...

— Это ложь, — настаивал я, — что у иудеек жёлтая кожа.

— Ты рассуждаешь, как ребёнок из самого низкого сословия жрецов, — сказала она, пожимая плечами. — Разве тебе неизвестно мнение наших жрецов, что жёлтый народ многочисленнее и могущественнее нашего?

— Ах, матушка, — ответил я почти с насмешкой. — Иудеи бежали из Египта, когда взорвался остров Каллисто. Они всё ещё ищут себе страну, блуждают по пустыне, мечтают о новой родине. Откуда у них могущество и богатство?

— Не забывай, — заметила она, — что иудеи унесли из Египта больше сокровищ, чем можно добыть трудом нескольких поколений. Говорят, будто дочери этого народа скорее выберут смерть, нежели согласятся разделить ложе с иноземцем, которого не любят. А если и отдаются, то с единственной целью — расположить его к себе и использовать в собственных интересах.

— Матушка! — вскричал я с негодованием. — Ты ошибаешься!

— Сын мой, — задумчиво ответила она, — кому высокомерие и гордость мешает прислушаться к мнению благоразумных советчиков, того вскоре постигают беды, и счастье от него отворачивается.

Я возразил:

— Для тебя я по-прежнему маленький мальчик. Не забывай, что мне уже скоро тридцать.

— Да, да, — пустилась она в философствования. — Жизненные впечатления не накапливаются у тебя, словно бесценное достояние, — они больше напоминают брошенные в землю семена, готовые дать всходы. Знаешь, не далее как вчера один жрец, которого я очень ценю, изрёк мудрые слова: «Нужно всячески стремиться к тому, кто умён и честен, быть начеку с тем, кто умён, но лжив, сочувствовать тому, кто глуп и честен, и всеми силами избегать того, кто глуп и лжив». Твоя иудейка глупа... — Она замолчала, испытующе поглядела на меня и закончила: — ...лжива.

— Почему ты так решила? — озабоченно спросил я.

— Она глупа, полагая, что сможет надолго обрести с тобой счастье, будучи рабыней. Возможно, заметь это себе, что она влюблена в тебя и в то же время интригует, чтобы только использовать тебя в своих целях. Айза рассудительнее и мудрее. Эта новая рабыня лжива, иначе она никогда не разделила бы с тобой ложе. Ах, — вздохнула мать, — когда ты только поумнеешь? Твой отец, царь, серьёзно озабочен.

Я вопросительно поднял на неё глаза и, чтобы успокоить, мягко коснулся её руки, и она едва слышно, так что я с трудом разобрал, как бы про себя сказала:

— Среди жрецов волнение. Они могут выступить против твоего отца.

— Против отца? Но почему? Что за причина?

— Их целых три, — саркастически ответила она. — Первую зовут Минос, вторую — Сарпедон, а третью — Радамант.

— В чём же жрецы упрекают сыновей царя?

— Ты — cловно дитя, тебя больше интересует охота, азартные игры и красивые женщины. Сарпедон — очень вспыльчивый, совершает немало глупостей, скоро твой отец уже не сможет оберегать его. А младший твой брат, Радамант, всей душой отдаётся самым необычным религиозным культам, поэтому его с негодованием отвергают. Вас трое сыновей, и ни один не годится в наследники твоему отцу. Что же будет с престолом?

Оказавшись снова в своих покоях, я не мог найти себе места, мечась, словно затравленный зверь. Передо мной возникло лицо отца, словно он был у меня в комнате. Он снова и снова заводил речь о Крите, направляя на него мои мысли.

Почему? Ведь говорили же, что землетрясение и невиданное наводнение разрушили значительную территорию этого острова. Северное побережье словно вымерло, а западное и южное подавали ещё признаки жизни. Там и захватили в плен ремесленников, которые изготавливали теперь во дворце серебряные сосуды, золотые кольца и мечи с изображениями охоты и военных сцен.

Разве мы не вели себя как разбойники, задавал я себе вопрос, ибо ходили слухи, что солдаты, получившие приказ захватить ремесленников, разграбили и найденные во дворце предметы культа?

— Позови мне Сарру! — приказал я рабу.

Спустя несколько минут она уже стояла передо мной. Она была ещё красивее, чем прежде. Всякий раз, приходя ко мне, она сперва проявляла какую-то неприязнь, и мне требовались определённые усилия, чтобы преодолеть её.

Разве она не говорила, что покорить её можно только любовью?

— Часть твоего народа ещё продолжает жить в Египте? — спросил я. — Я слышал, что, когда дни превратились в ночи, в бегство обратились не все.

Она только кивнула в ответ и взглянула на меня.

— Египтяне — мудрый народ. Ведь должны же существовать записи о событиях, которые помогли вам бежать?

— Всё, что они записывают и увековечивают на стенах дворцов и гробниц, служит восхвалению правящего фараона. Расписывая его благодеяния, они не жалеют красноречия, словно он бог, — насмешливо заметила она. — Когда же речь идёт о неприятных вещах, они, как правило, очень немногословны. Кроме того, они мало что знают о том, что происходит за пределами Египта. Они почти не проявляют интереса и к нам, ведь мы были людьми, которым полагалось трудиться. Все их помыслы о собственной стране и её благе. Простой египтянин почти не интересуется событиями в чужих странах.

— Но ведь они поддерживают обширные торговые связи? — спросил я. — Им требуется много древесины.

— И особенно лишайника, — добавила она.

— Что за лишайник? — удивился я. — Это, наверное, какая-нибудь пряность?

— Вовсе нет. Этим лишайником они набивают мумии. Освобождённую от внутренностей полость в теле умершего заполняют этим лишайником, считается, что он обеспечивает рельефность мышечной ткани. К тому же лишайник имеет приятный запах и передаёт его мумии. Для погребения египтянам нужна ещё смола пиний и кедровая древесина. Говорят, они получают всё это с Крита и Ливана. — Она задумчиво глядела на меня, несколько раз порываясь что-то сказать. — Как-то в Мемфисе, где я была рабыней, я слышала жалобы одного жреца: «Где взять кедр, чтобы делать гробы для наших мумий? Ведь жрецов хоронят в них, предварительно набальзамировав их тела кедровым маслом. Однако наши поставщики, кефтиу, больше не появляются... Да и золота становится меньше...»

— Кефтиу? Ведь это же критяне! Выходит, эти сетования тоже свидетельствуют о том, что торговля с Критом оказалась прерванной и как поставщик этот остров отпал.

Мы замолчали, и мои мысли обратились к Криту. Когда Сарра догадалась об этом, она рассказала, что видела гробницы высших чиновников, украшенные настенными росписями с изображениями людей кефтиу; на одной из них критяне подносили фараону дань.

— Это в самом деле были критяне? — спросил я.

— Конечно. Все они были в привычных коротких юбках с характерными для кефтиу мешочками для фаллоса. На другом изображении один из критян держит ритон в виде бычьей головы. Особенно запомнилось мне настенное изображение, где четырнадцать критян преподносят дары какому-то министру; и среди этих даров медные слитки и слоновий бивень.

— Как это критяне согласились платить дань, ведь до извержения вулкана на Каллисто они слыли весьма могущественной страной?

— Но и отец и дед нынешнего фараона были ещё сильнее. Поэтому египтянам принадлежали порты, которые использовались критянами. Чтобы иметь доступ к этим портам, критяне завоевали благосклонность фараона щедрыми дарами. То, что речь шла о мирных дарах, ясно из надписи, которая гласит примерно следующее: «Они приходят с миром от владык страны кефтиу...»

— Ты не только красива, но и умна, — похвалил я и обнял её.

Вскоре меня снова вызвали к матери в Афины.

После обычного церемониала я позволил себе сесть. Мать задумчиво и пытливо подняла на меня глаза.

— Минос, — сказала она, — никогда не будь излишне любопытным и никогда не предавайся пустым заботам.

— О чём ты? — спросил я, не поняв её предостережения.

— Ты стремишься быть умным, — едва слышно произнесла она, — однако заметь себе, что мудрецом считает себя только тот, кто живёт среди людей.

— Это Айза изрекла?

— Айза, говоришь? Она весьма разумна, а твоя Сарра, похоже, всё больше прибирает тебя к рукам. Хочешь ты того или нет, но ты готов танцевать под её дудку.

— Это Сарпедон наговорил на меня? — спросил я.

— Он не более чем глупец. Ах, Минос, — вздохнула она, — кто не знает, чего хочет, тому ничто не поможет; кто не постиг серьёзности жизни, никогда не наберётся ума. Кто не видит ограниченности нашего человеческого бытия, никогда не будет в состоянии нести ответственность.

Некоторое время она сидела молча и, казалось, грезила. Затем она выпрямилась и добродушно сказала:

— Скоро тебе исполнится тридцать. Мы беспокоимся за тебя. Ты больше думаешь о Сарре, чем о своей миссии сына и преемника царя. Завтра отец пришлёт к тебе мужчин, у которых ты сможешь многому научиться.

Было ещё раннее утро, когда раб известил меня о приходе Папоса.

Он прибыл из Микен для того, чтобы научить меня владеть малым и большим мечами. Хотя Келиос был мне неплохим учителем, вскоре я убедился, что Папос — настоящий мастер своего дела. Мы с ним сражались разным оружием. Долгое время я думал, что дело лишь в благородстве, рыцарстве, и только потом, намного позже, я узнал, что если бы в единоборстве со мной учитель причинил мне своим мечом хотя бы ничтожный порез, то это закончилось бы для него смертью. Он учил меня орудовать мечом левой, правой рукой, а также обеими руками. Нередко он кричал мне:

— Отруби мне левое ухо! — Или: — Попробуй рассечь мне левое плечо!

Папос оставался для меня загадкой. Благодаря Келиосу я уже умел владеть мечом и мог одним ударом обезглавить козу или телёнка, обрубить толстый сук и расколоть толстую колоду. Короче говоря, я был не новичок в этом деле. Тем не менее Папос защищался одной только дубиной. Нередко он вышучивал меня, поднимал на смех, так что от возмущения мне иной раз хотелось убить его, однако он сражался лучше меня и побеждал при помощи одной дубины.

Нелей был старым афинцем. Его белые волосы спускались до плеч. Я долго размышлял, какое у него лицо — гладкое или морщинистое. Так и не поняв, я пришёл к заключению, что его гладкое лицо изрезано морщинами.

Обучение у Нелея сводилось, собственно говоря, к одним разговорам.

— Что есть жизнь? — вопрошал он.

— Не более чем знание того, что ты живёшь, — ответил я.

— Будь мудрее, — советовал он.

— Зачем? — высокомерно ответил я.

— Мудрец невозмутимо взирает на то, как гибнет в огне какой-нибудь абстрактный дом, ибо знает, что тот сразу же возродится ещё более красивым.

Уже вскоре я почувствовал себя несмышлёным ребёнком. Потом стал уважать Нелея. Я чувствовал, что ему удалось зажечь во мне какой-то свет. Он помогал мне набираться ума, став учтивым и благородным.

Однажды мы разговорились о благодарности.

— Чувствовал ли ты хоть раз благодарность от всей души? — спросил он задумчиво.

— Чувствовал, когда Гайя спасла меня. Она отдала за меня жизнь. Тогда я испытывал огромную благодарность.

— Нет, нет, — удручённо заметил он, — благодарность ещё прекраснее, когда она исходит от сердца, она дороже высказанных жалких слов.

В другой раз он спросил:

— Был ли ты хоть раз по-настоящему счастлив?

— Был, когда отец подарил мне первую лошадь и первых собак.

Афинянин неодобрительно покачал головой:

— Это не было счастьем. Истинное счастье — не что иное, как свобода и спокойствие. — Он поправился: — Разумеется, я имею в виду внутреннюю свободу и внутреннее спокойствие. И то, и другое — извечное стремление человека, — пояснил он. — Нужно только присовокупить к понятию свободы слово «счастье». Счастье — свобода, а свобода — всегда счастье.

Как-то я возвращался со стадиона, где обучался борьбе на коротких кинжалах. Мне повстречался Ритсос, и я, возбуждённый и гордый, увлёк его в свои покои и завёл разговор о спортивных площадках, домах, дворцах и башнях.

— Когда я стану царём, то возведу много крепостей и замков, — хвастался я. — Приходи тогда ко мне, и мы построим город, в котором будут не только храмы, порты, улицы, но и спортивные сооружения.

Критянин задумался, ухватил пальцами шерстяную нитку, торчавшую из скатерти, и принялся вытягивать её.

— Улитка не строит своего дома, он сам вырастает из неё. Дай всем расти достойно, иначе в твоих городах и дворцах некому будет жить.

К нам подошёл Нелей. Он кивнул Ритсосу, и я почувствовал, что оба прекрасно понимают друг друга. Я принялся критиковать своих братьев, но Нелей мудро заметил:

— Разве какой-нибудь цветок или какое-нибудь дерево говорит другому: «Ты безобразен, я не хочу стоять рядом с тобой»? Разве все они не растут из одной и той же земли, разве не существуют все они благодаря одному и тому же солнцу?

Раб принёс вино и свежеиспечённые лепёшки. Мы выпили, помолчали, потом вновь заговорили о разных проблемах, и вдруг заметили Пандиона, который стоял на террасе и прислушивался к беседе.

— Да, — сказал он, — когда-нибудь ты станешь возводить города, чтобы принести счастье многим людям. Однако, — он замялся в поисках нужных слов, — тебе не следует забывать и о том, что люди, которые будут жить в этих городах, могли подчиняться порядку.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Страна достигает расцвета только в том случае, если все стороны её жизни регулируются, если всё имеет свой порядок. Он необходим и крестьянину и горожанину. Порты, охрана побережья, строительство и ремонт судов, рыбная ловля, горное дело — всё нуждается в собственных законах, способных обеспечить защиту и всестороннее регулирование. Помни, Минос, тебе надлежит совершенствовать этот порядок, если он недостаточно хорош.

Ритсос кивнул.

— Государство имеет права, но оно должно иметь и обязанности.

Пандион задумался, но затем продолжал:

— В обществе существуют различные сословия: жрецы, воины, крестьяне и ремесленники. Закон призван заботиться о том, чтобы они не конфликтовали друг с другом.

— Царевич, — вмешался Ритсос, — нужно помочь и чужеземцам, крепостным и рабам. Почему раб вроде меня лишён всех прав?

Я тотчас воскликнул:

— Когда я стану царём, я позабочусь, чтобы подневольный человек обладал одинаковыми правами со свободным!

Сооружая из глины игрушечные города, порты и улицы, я попутно начал интересоваться тем, какие законы существовали у нас и в других странах.

Спустя несколько дней ко мне в комнату вошёл Пандион и прямо с порога сказал:

— Человек жаждет справедливости; что бы ты ни делал, не забывай об этом!

— Справедливости... — повторил я и кивнул. — Да, я хочу быть справедливым, когда-нибудь я стану издавать мудрые законы.

— Представь себе, Минос, около двух веков назад был царь по имени Хаммурапи. Он был величайшим царём Вавилона, ибо издавал хорошие законы. Уже царь Ура, его звали Урнамму, считался не только могущественным правителем, но и прославленным законодателем. Рассказывают, что он отменил несправедливые налоги, вёл борьбу со злом и насилием. Он установил семь единиц измерения и заботился о том, чтобы заносчивость и обман не оставались безнаказанными.

— Когда жил этот Урнамму?

— Приблизительно шестьсот лет назад. Впрочем, у хеттов гоже были образцовые законы. — Помолчав, он продолжил: — Было бы неплохо, если бы существовал родовой суд, ибо только мудрецы рода могут судить, что хорошо и что плохо. Супруг помимо обязанностей должен иметь и известные права. Если у него жена предаётся противоестественной любовной страсти, позоря честь семьи, он должен иметь возможность со всей суровостью приструнить эту женщину, не нарушая тем самым закон, — закончил он.

Почему в этот момент я вспомнил о Пасифае?

Ритсос поднял руку. Я кивнул в знак согласия, и он горячо заговорил, что необходимо больше защищать женщину.

— Мы все рождены женщиной, она дала нам жизнь и заслуживает за это благодарности. Есть страны, где дети получают фамилии матерей, а не отцов[12]. Если кто-то из детей поинтересуется, кто он такой, ему назовут фамилию его матери и перечислят её предков по женской линии. Мать обладает особыми правами. Если свободная гражданка вступает в связь с рабом, их дети считаются благородного происхождения. У нас на Крите женщинам отводятся самые важные роли в служении богам — они жрицы, танцовщицы и богомолки. Прежде, когда культуры ещё не существовало, всё находилось в общей собственности, в том числе и женщина; она была такой же собственностью, как пашня. Это нехорошо, царевич, нужно воздать должное и критским матерям.

Направляясь в храм, мы повстречали Сарру.

— Почему ты так странно смотришь на меня? — спросила она почти испуганно.

— Твоя прежняя жизнь была нелёгкой. Ребёнком ты попала в неволю, стала рабыней. Когда же начались ваши беды в Египте?

— Мы попали в кабалу около ста десяти лет назад, когда египтяне изгнали гиксосов. Они обращались с нами как с пленниками, хотя мы были свободными людьми.

— Все не без греха, — заметил я. — В характере вашего народа несомненно есть нечто такое, чего вам не прощают. Может быть, вы делаете что-то, чего не должны были бы делать, живя бок о бок с другими народами?

Словно не слыша моего вопроса, она поведала, что уже её бабушка и дедушка были в неволе и страдали от бичей надсмотрщиков.

— Нас сгоняли в одно место, обращаясь с нами, словно мы преступники. Нас заставляли выполнять самые тяжёлые работы, которые у самих египтян вызывали отвращение. Предводители моего народа не прекращали переговоров с министрами. Те много обещали, но ничего не выполняли. Потом наступил исход, и вокруг нас стали происходить чудеса. Мы двигались через топи близ моря. Неожиданно вода отступила так далеко, что нам удалось пройти, почти не замочив ног. Потом появились воины фараона на своих боевых повозках.

— И что же?

— Когда они очутились среди топей, с запада накатили гигантские волны и смыли их.

— Говорят, что и Крит едва не был смыт какими-то огромными волнами, — заметил я. — Может быть, те самые волны и разрушили Крит и уничтожили преследовавших вас египтян?

— Не египтян, а народы, живущие у моря, — уточнила она вполголоса.

— Кого ты имеешь в виду?

— Людей из Кафтора, это твой любимый Крит, о котором ты так часто упоминаешь, потом ливийцев, арамеев, финикийцев и хеттов.

Из ближайшей комнаты внезапно вышла Айза с блюдом свежих фруктов в руках. Она приветствовала меня наклоном головы, потом уставилась на Сарру и с укором сказала:

— Царевич спрашивал тебя, что в иудеях такого, за что вас нигде не любят. Почему ты не ответила ему? Вы — гордый народ. Вы не покоряетесь, не хотите работать, вам бы только властвовать.

Сарра поджала губы:

— Есть двуногие и четвероногие существа, которые ни на что не годятся. Ты тоже из их числа. Тебе лишь бы быть здесь, ты на всё готова, почти непрерывно гнёшь спину и пресмыкаешься. Хорошо, пусть я тоже рабыня. Тебе известно, что такое преданный раб? Это, — она язвительно скривила рот, — неодушевлённый предмет, нет, — сказала она сурово, — скорее опора для ягодиц. Как женщина ты немногого стоишь, да к большему и не стремишься. А я сопротивляюсь, я в самом деле горда и не хочу превратиться в одну только опору для ягодиц.

— Ты тоже будешь чистить выгребные ямы, если тебе прикажут, — возразила Айза. — И тебе придётся гнуть спину и пресмыкаться, если не захочешь испробовать бича!

— Верно, но я ставлю себя выше этого. Несмотря на побои, внутри нас должен существовать порядок.

— Мы же рабы, мы — собственность, мы лишены всяких прав...

— Разве тебе никогда не хочется быть чем-то большим? — удивилась Сарра.

— Зачем? — почти беспомощно спросила Айза.

— Только затем, — запнулась Сарра, — что тебе так хочется. Не оттого, что ты кого-то любишь и стремишься показать себя в глазах любимого в наилучшем свете.

— Но ведь я могу любить, не подчёркивая на каждом шагу своего «я», не привлекая постоянно внимания к себе...

— Кто как смотрит на эти вещи, — с иронией ответила Сарра. — Ты можешь молить Зевса — или нет, ведь ты поклоняешься другим богам, значит, можешь молить Осириса и его сестру и супругу Исиду послать тебе жареного голубя, а потом усесться на землю и ждать дара небес. Это не по мне. Если я захочу голубя, я его себе добуду. Жарить его я тоже буду сама, потому что не верю, что жареные голуби падают с неба. В этом разница между нами.

Спустя какое-то мгновенье они сцепились. Айза ударила Сарру по лицу, а та Айзу — в живот. Они подняли крик, дерясь с таким ожесточением, словно каждая собиралась убить соперницу. Мне приходилось разнимать их, и они, казалось, немного успокаивались, но одного-единственного брошенного слова оказывалось достаточно, чтобы они вновь набрасывались друг на друга, рвали волосы и принимались, словно одержимые, колотить друг друга.

Я позвал рабов, велев им принести воды. Мужчины с готовностью опорожнили на дерущихся несколько амфор. Когда женщины опомнились, они походили на ощипанных гусынь. Впрочем, Айза, возбуждённая завязавшейся дракой, казалась мне гораздо привлекательнее, чем раньше. У Сарры изо рта струилась кровь, но она этого не замечала. Она никак не могла отдышаться, однако стояла передо мной гордая, сжав кулаки, бледная как полотно.

— Вы, египтяне, сами не знаете, чего хотите, — бросила она Айзе, мало-помалу успокаиваясь.

— А вы, иудеи, считаете, что знаете всё на свете, — парировала та выпад Сарры.

— Мы верим только в единого бога, Ягве. Существовать может только один бог, — серьёзно произнесла Сарра. — Всё то, во что верите вы, глупость. Бог Хепри у вас в образе жука, богиня Мут в обличье льва. Вы верите в Геба, бога земли, и в богиню небес Хатор, в Исиду и Осириса. — Она задумчиво покачала головой. — Тота, бога луны, бога счёта времени и мудрости, вы изображаете с головой ибиса или в образе сидящего на корточках павиана. Как вообще можно изображать бога? Да ещё в виде павиана?

К нам, учтиво поздоровавшись, приблизился Прокас.

— Царевич, — начал он и запнулся.

— В чём дело?

— Возьми меня с собой... Пожалуйста...

Я рассмеялся:

— Я захвачу тебя, потому что ты — часть моей юности. Может быть, без тебя я был бы ничто...

— Ты — сын царя, — почтительно ответил он.

Я снова рассмеялся.

— А куда мы отправимся?

— Во дворце говорили, что ты собираешься на Крит.

— Что? — Я удивлённо взглянул на него. — Всего несколько дней назад моя мать говорила, что у меня в голове одни глупости.

Он покачал головой и, подумав, ответил:

— Даже плохое дело учит жить, царевич. И бремя, которое ты несёшь, может сделаться живой силой.

Я задумался над его словами, потом спросил:

— Отчего встречаются плохие люди?

— Они нужны для нашего очищения. Если бы мы на каждом шагу не видели и не слышали плохого, мы не могли бы стать лучше.

— Крит... — произнёс я едва слышно, и какое-то таинственное предчувствие зародилось во мне. Очнувшись от своих размышлений, я цинично сказал: — Всё, что связывают с Критом, не больше чем пустая болтовня. Во дворце много чего выдумывают...

— Уже давно на моей родине царит голод и страдание.

За десять лет почти не было возможности сеять и получать урожай. Пепел, который покрывает всю землю, медленно разлагается и становится землёй. За горсть зёрен у нас легко могли убить. Твой отец, царевич, считает, что мой парод может ещё кое-что дать миру и поэтому собирается — уже формируются боевые группы — послать тебя. Гебе предстоит завоевать Крит... — Он опустил голову и с тоской поглядел на меня. — Возможно, тебе даже не придётся завоёвывать мою родину. Она напоминает созревший плод — стоит тебе прийти и коснуться его, как он сам упадёт в руки.

— Зачем тебе понадобился этот Крит? — спросила Сарра, и на её лице появилось пренебрежительное выражение. — Тамошние жители неотесаны и грубы, они исповедуют какие-то невероятные культы, питают такую страстную любовь к быкам, что становится противно. Посети лучше Египет, фараон будет очень благосклонен к тебе. А на Крите только и есть что горы и никакого Нила. — Она принялась восторгаться Египтом, не замечая, как забеспокоился Прокас, а Айза всё чаще сжимает кулаки.

— Подумай, Минос, — продолжала Сарра, — Нил — самая большая и самая могучая река из всех, что известны людям. Даже на территории Верхнего Египта она шире любой реки, которую вы знаете. Она протекает через Луксор с его многочисленными садами и украшает собой храмы. А что по сравнению с Египтом Крит? — вновь спросила она. — С незапамятных времён египтяне владеют иероглифическим письмом, они знают систему мер, знакомы с искусственным орошением и основами астрономии. В то время как у вас здесь, в Греции, живут в примитивных деревнях, Египет славится замечательной культурой. Колонны в храме Луксора достигают высоты четырёх кипарисов. Самый маленький ноготь на ноге статуи фараона достаточно велик, чтобы на нём можно было сидеть. А по сравнению с гигантским храмом в Карнаке этот луксорский храм — ничто. Входные ворота достигают в нём высоты десяти домов и тянутся почти на четыре кипариса. Зал окружает лес грандиозных колонн. На западном берегу Нила находится некрополь Фив с множеством гробниц, вырубленных в скалах. В расположенной поблизости Долине царей свыше пятидесяти гробниц фараонов. — Она замолчала, мечтательно глядя вдаль, а потом торжественно произнесла: — На цоколе статуи одной богини выбита замечательная фраза: «Во мне — всё: прошлое, настоящее и будущее». Запомни это, Минос, — загадочно прошептала она. — Во мне — тоже прошлое, настоящее и будущее.

— Ты просто ненормальная! — воскликнула Айза. — Я тоже из Египта, люблю свою родину, но никогда не позволила бы себе хаять то, о чём грезит Минос, наш господин. I то мечты должны быть нашими мечтами. Разве тебе это не понятно?

— Ты навсегда останешься только опорой для ягодиц! — высокомерно ответила Сарра.

Я прошёл вместе с Прокасом в свою приёмную и придвинул ему кресло.

— Господин, — смиренно произнёс он, — не верь этой иудейке. Её душа полна лжи.

— Однако всё, что она говорила, возможно, соответствует действительности, — добродушно ответил я и положил руку ему на плечо, чтобы погасить ненависть, которая светилась в его глазах. — Сарра не лжёт, — заметил и, — Но она очень горда, поэтому задевает многих. Это скоро пройдёт.

— Ты возьмёшь меня с собой на Крит?

— Пока я ещё не слыхал, чтобы отец желал этой поездки. Если же я отправлюсь туда, то, разумеется, захвачу всех своих женщин, слуг, рабов и друзей, в том числе и тебя. Так есть и так будет впредь.

— Она не покорится и вскоре начнёт действовать против тебя, если тебе не удастся соответствовать её представлениям.

Я гордо улыбнулся:

— Послушай, Прокас, господин здесь я, и ты увидишь...

— Говорят, — предостерёг он, — что один женский волос способен одолеть меч. Эту женщину из рода Израилева нельзя укротить, словно необъезженную лошадь.

— Она покорится, — сказал я, насмешливо скривив губы. — И что мне в этом Крите? — пробормотал я. — Но у меня ещё два брата. Они тоже отправятся со мной? Мы с ними не очень-то понимаем друг друга!

Пока я беседовал с Прокасом о Кноссе, Маллии и Гесте, о природе и о людях Крита, прибыл посыльный, передавший мне приглашение отца явиться к нему.

Сопровождавший меня Прокас не переставал поучать:

— Будь учтив, Минос. Учтивость — это мудрость.

— В таком случае невежливость свидетельствовала бы о глупости, — ответил я. Он в замешательстве поднял на меня глаза, и я сказал: — Я убеждён в том, что нередко учтивость — не более чем фальшивая монета, а подчас даже ложь.

— Верно, — согласился он, — Тем не менее было бы неразумно скупиться на неё. Щедрость здесь тоже чаще всего мудрость. Однако тот, кто в угоду учтивости жертвует своими интересами, уподобляется человеку, дающему золото за дешёвую монету. Впрочем, как бы комично это ни звучало, учтивость очень часто оправдывает себя, — сказал он.

Не вполне поняв смысл его слов, я посмотрел на него, и он заметил:

— Это как с воском, который от природы твёрдый и хрупкий, а при небольшом нагревании становится настолько мягким, что способен принимать любую форму. Так и самых упрямых, враждебно настроенных людей можно сделать податливыми и уступчивыми, прояви немного учтивости и дружелюбия. Следовательно, учтивость оказывает на человека такое же действие, как тепло на воск.

Он взглянул на меня, ожидая ответа. Я промолчал, и он заговорил медленно, словно взвешивая каждое слово:

— Учтивость даётся нелегко, поскольку требует максимального уважения ко всем людям, хотя подавляющее большинство из них этого вовсе не заслуживает.

— Могу ли я покорить Сарру учтивостью? — спросил я.

— Она из того народа, который живёт по собственным законам. Я не знаю.

Отец, как всегда, когда ему приходилось встречаться с посланниками, или влиятельными посетителями, или же принимать дань, восседал на троне. Я учтиво поклонился, как того требовал церемониал, и взглянул на него, думая о своём.

— Ты мечтаешь, Минос? — спросил отец.

— С чего ты взял? — ответил я.

— Ну как же. Ты стоишь передо мной, знаешь, о чём пойдёт речь, а на меня почти не смотришь.

— Я ни о чём не знаю, — возразил я.

— В таком случае ты глуп, — отрезал он. — Что же такое с вами происходит? Сарпедон мне не нравится, Радамант тоже мечтатель.

— Отец, — скромно ответил я, — если бы я придавал значение сплетням из дворца, я, возможно, лишился бы сна.

— Что ты хочешь этим сказать?

Мне было известно, что нападение — лучший способ защиты:

— Говорят, будто жрецы собираются идти своим собственным путём и могли бы стать для тебя опасными. Утверждают также, что рабы готовят восстание, потому что хотят быть свободными. Где бы я ни был, мне нашёптывают то одно, то другое. Ты вывез с Крита ремесленников, чтобы они служили тебе и обогащали нас своим искусством, однако...

— Мы многому можем поучиться у Крита, — прервал меня отец, показав, что у него на этот счёт свои собственные соображения. — Критская керамика славится повсюду. Корабли народа кефтиу до самого извержения вулкана на Каллисто были желанными гостями во многих странах. Такие критские города, как Кносс, Амнис и Сития, стали знаменитыми. Египтяне сообщают о тридцати шести городах, но некогда, говорят, их было даже девяносто. Нужно признать, сын мой, что критяне опередили нас в смысле культуры. Что есть высокая культура, Минос?

Не получив от меня ответа, он продолжал:

— Высокая культура — это обладание техникой, это стабильная политическая и экономическая организация, это духовная и нравственная позиция, которая лучше и крепче, нежели у других народов. Высокая культура, — глубоко вздохнул он, — это обладание душой, которая проявляется прежде всего в религии и поэзии, в искусстве и в самостоятельном ремесле. Заметь себе ещё одно, Минос: на Крите строили лучше, чем у нас, занимались сельским хозяйством и жили тоже лучше. Всё, что мы имеем, возникло на Крите. Там зародилась великая культура, к которой мы должны питать уважение.

Он повернулся к одному из высших чиновников и заговорил с ним; казалось, они обмениваются друг с другом вполголоса какими-то тайнами.

— Я полагаю, что время там работает на нас, — задумчиво заметил отец и вновь испытующе поглядел на меня. — Среди критян нет единства, они борются друг с другом, ссорятся из-за прав, торгуются из-за мелочи, испытывают друг к другу зависть из-за воды и пашни, голодают и не думают о том, что всегда будут существовать четыре непохожих Крита.

— Четыре непохожих Крита? — ошарашенно переспросил я.

Отец неодобрительно покачал головой.

— Сейчас тебе тридцать, ты охотишься и волочишься за женщинами, и кроме этого у тебя нет никаких серьёзных интересов. На Крите преобладают горы и равнины. Они делят остров на четыре части. Существует четыре крупных центра правления, средоточием которых являются дворцы, царские города. В одних на первом месте обработка сельскохозяйственных угодий, в других — разведение скота. Ещё накануне грандиозного наводнения жители Лариссы постоянно враждовали с жителями Кносса. Жители Северного Крита враждуют с жителями Южного Крита, жители Востока — с жителями Запада. Это опять четыре Крита. Но что меня очень привлекает в критянах, так это то, что они придают религии неведомую до сих пор окраску. Главная её забота — и это я считаю положительным — о жизни, а не о смерти. Даже силы преисподней молят о помощи там, где воздух самый свежий, а свет — самый незамутнённый, — на вершинах гор. Свои крупные храмы они ориентируют с учётом восхода светил. Это трудно понять, но по счастливому стечению обстоятельств культура на Крите, в этой крестьянской стране, создаётся художниками. Таков этот народ, — взволнованно сказал отец, — который сильно привержен земным богам, проповедует такт, поэзию, изящество, чувство изысканности. Всё это можно было бы назвать почти чудом.

В дверях тронного зала появился офицер. Почтительно остановившись, он взглянул на меня и сказал:

— Твоя мать, царевич, желает говорить с тобой.

Отец дал мне разрешение уйти.

Когда я вступил в приёмную матери, на подушке возле её ног опять лежала собачка, чернокожая рабыня стояла с опахалом в руках, отгоняя мух и освежая воздух. Особому придворному было, похоже, поручено следить за тем, чтобы мать узнавала только то, что ей можно было знать, чтобы не нарушался установленный церемониал и ей оказывались надлежащие почести.

— Ты отправишься на Крит, — сказала она, ответив на моё приветствие.

Я промолчал, скривив губы.

— Ты рад?

— Чему? — спросил я.

— Тому, что очутишься на Крите, — удивилась она.

— Как я могу радоваться тому, о чём не имею представления, о чём при дворе ходят только слухи? В этих слухах чаще всего одна только ложь.

— Отец желает, чтобы ты завоевал Крит.

— Тогда ему следовало бы сказать об этом мне, а не тем людям, которым нет до этого совершенно никакого дела. Любой раб знает больше меня. Вас удивляет, что я целиком поглощён охотой й женщинами. А разве вы пытались пробудить во мне интерес с чему-то иному? Ты родила троих сыновей и недовольна их образом жизни. Сделала ли ты что-нибудь, чтобы твои сыновья получили хоть какое-то поручение? Ладно, я знаю, что я — старший сын царя. Но этим всё и ограничивается...

— Твой отец не раз позволял тебе принимать участие в переговорах и торжественных обедах, демонстрируя тебе свою благосклонность.

— Видишь ли, матушка, — миролюбиво заметил я, — несколько дней назад я наблюдал в мастерских ремесленников за работой кожевников. Они изготавливали сандалии, набедренные повязки, культовые одеяния, щиты, шлемы, футляры, оснастку судов и много другого. Шкуры они дубили маслом и разнообразными минеральными и растительными веществами. С помощью морской соли они размягчали приставшее мясо и удаляли его, известковым молоком сводили шерсть. В одном месте кожу промывали, в другом дубили дубовой корой. В объёмных чанах лежали чернильные орешки, жёлуди и стручки акаций, чтобы предохранить кожу от гниения и придать ей водонепроницаемость. Некоторые куски натирали оливковым маслом или коптили. Я видел, как несколько мужчин стояли кружком и снимали шкуру с крупного быка. Группа ремесленников занималась изготовлением исключительно мешочков для фаллоса в форме раковины. Все они, вплоть до последнего юнца, знали, что им следует делать, — сказал я почти сердито и повторил ещё раз: — Все знают, что им следует делать, и только я, сын царя, этого не знаю. А теперь вы заявляете, что я должен завоевать Крит. Не пора ли, матушка, — серьёзно сказал я, — поговорить со мной откровенно?

Рабыня протянула ей собачку, и, пока та лежала у неё на коленях, с благодарностью облизывая ласкающие её руки, мать промолвила как бы вскользь, словно разговаривая с собакой, что это дело мужчин и она этого решать не может.

— Почему же ты спрашиваешь меня, радуюсь ли я, что еду на Крит, хотя от придворных тебе наверняка известно, что со мной об этом пока никто не говорил?

— Крит знает универсальные истины — те истины, которые неподвластны времени. Там любят жизнь, наслаждаются театром, мистериями, принимают участие в состязаниях. Египтяне завидуют критянам из-за их познаний в области лечения растениями, обращения с числами и наслаждения танцем.

Я поклонился:

— И это всё, что ты хочешь мне сказать?

В ответ она слегка улыбнулась:

— Каждый человек должен идти своим путём. Чтобы знать, куда идти, нужно знать, чего хочешь.

— И что же хочу я? — упрямствовал я.

— Наконец сделать что-то, что-то доброе.

— И всё это на Крите?

Мать кивнула.

— Этот необычайно интересный остров сейчас в беде. Спаси людей, приведи их к счастью. Там у тебя появятся и друзья и враги. Над тобой станут насмехаться, но любая радость, которую ты подаришь, станет для тебя наградой.

Появившийся служитель сообщил, что меня ещё раз желает видеть отец.

И вот я снова стоял перед ним в ожидании, когда он заговорит со мной.

— Через четыре дня вы отправитесь на завоевание Крита, — сурово приказал он. — Твоя задача — высадиться в Ираклионе, порту Кносса, занять его и Кносс. Я дам тебе четыре боевых корабля и два судна с припасами. Твой брат Сарпедон захватит Маллию, а Радамант — Фест.

— Могу я взять с собой свою семью, слуг и рабов? — спросил я, всем своим тоном подчёркивая, что не прошу, а требую.

— Они — твоя собственность, — только и ответил отец.

— Есть у тебя особые повеления, пожелания?

— Чти нас. — Отец глядел на меня строго. — Я рад, что поручил тебе взять под нашу власть Кносс, а значит, и Крит. Всё остальное обсудишь с Кладиссосом. Не позволяй ввести себя в заблуждение и действуй энергично. Если сумеешь разобраться в проблемах, которые встанут перед тобой, то окажешься победителем. Если не будешь знать, чего хочешь, победят тебя.

Отец величественно поднялся с трона, обнял меня и сердечно поцеловал.

— Желаю тебе много счастья, сын мой. Чти нас.

Обернувшись у дверей тронного зала, чтобы ещё раз поклониться отцу, я увидел, что он взволнованно машет мне вслед...

Глава четвёртая

Когда мы покинули гавани и вышли в открытое море, день уже клонился к вечеру. Медленно сгущались сумерки, и паруса надувались ветром, который должен был доставить нас на Крит. На нас неуклонно опускалась ночь. Солнце полностью скрылось за горизонтом, зажглись первые звёзды; появилась ажурная сеть из бесчисленного множества сверкающих точек, а рядом с ней отливающий перламутром лунный серп.

Ветер крепчал. Моряки взбирались на ванты, паруса наполнялись ветром. Судно всё больше напоминало плуг, который глубоко вспахивал морскую гладь. Вдруг я заметил, что парусник носит название «Толос».

— Толос... — обескураженно повторяли про себя. — Такое имя для корабля? — спросил я, взглянув на капитана.

Тот учтиво приблизился ко мне и спокойно ответил:

— Да, ваша милость. Так мы именуем круглые гробницы, которые бытуют у нас на Крите у южного подножия Иды, высочайшего горного хребта острова. Подобные захоронения можно встретить и в восточной части Крита. Это напоминающие ульи купола из камня с низким входом с восточной стороны. В Платаносе, откуда я родом, тоже можно встретить такие толосы. Они имеют в диаметре почти тридцать шагов. Подобные гробницы возводили у нас на Крите уже много поколений назад; их использовали для захоронения целых родов. Оказывая последние почести усопшему, ему всегда укладывали в гроб его украшения, оружие и сосуды.

— Мне знакомы эти толосы, — ответил я. — Почему ты выбрал для своего корабля название, которое... — Я хотел продолжить, но разве мог я признаться ему, что ни за что не выбрал бы такое мрачное название для судна?

— Я сделал это в память о своих предках. Их души сопутствуют мне. Не будь у меня знаменитых предков, этого судна не существовало бы, и меня самого никогда бы не было на свете. Я — представитель известного на Крите рода. Всех наших покойников мы хоронили в нашем толосе. Когда-нибудь и я найду там свой последний приют; мне кажется, я тогда вернусь домой и обрету свой последний кров. Разве не прекрасно осознавать это?

Мы замолчали и обратили взоры на волны. Вдруг он удивлённо спросил:

— Разве у вас тоже есть толосы, царевич?

Я кивнул и перевёл взгляд на дельфина, который уже некоторое время сопровождал нас. То ли он резвился, то ли хотел лишь продемонстрировать, что способен сравняться с нами в скорости?

— Население Крита живёт бренной, земной жизнью, а мы, микенцы, напротив, заботимся о жизни после смерти. Вероятно, этот культ принесли мои предки, которые помогали египетскому фараону изгнать гиксосов. — Я помолчал, погрузившись в раздумье, а потом сказал: — Вначале мы хоронили своих покойников в иных гробницах. А примерно через два поколения после возвращения наших воинов из Египта мы тоже стали сооружать толосы. Недостаток такого погребения заключается в том, что подобные гробницы видны отовсюду и быстро подвергаются разграблению.

— Говорят, что и критяне помогали изгнать гиксосов из Египта.

Я посмотрел на него и с сомнением произнёс:

— Возможно, но лично я в это не верю.

— Почему?

— Культура твоей родины лишена воинственности: те немногие солдаты, которые у вас есть, — неважные воины. Вероятно, ваша помощь заключалась в предоставлении судов, на которых вы, опытные мореплаватели, доставляли в Египет ахейцев. С тех пор мы союзники.

Я снова задумался и потом сказал, что на воинов, вернувшихся из Египта, произвёл немалое впечатление тамошний культ мёртвых, и они принялись переделывать примитивные захоронения в гробницы. До того времени у нас покойникам клали в могилу только небольшую глиняную вазу. Отныне они стали получать всё необходимое для загробной жизни: оружие, украшения и столовую посуду. Многим клали на лицо золотые маски, как у египтян, а некоторых владык подвергали бальзамированию.

— Удивительно, — признался я, — ты, критянин, которому суждено однажды найти упокоение в толосе Платаноса, служишь нам, микенцам?

Задумчиво глядя на волны, окружавшие корабль, он негромко ответил:

— Мой народ утратил веру в себя и больше не в силах помочь себе сам. Начался разброд, все ссорятся из-за пустяков, этим пользуются мнимые цари, которые на деле оказываются болтунами и обманщиками. Во время гибели Крита я, двадцати лет от роду, оказался на греческом судне, державшем курс в Западную Африку. Это спасло мне жизнь, потому что гигантские волны не достали нас. Если я, критянин, служу вам, то делаю это только оттого, прости меня, благородный царевич, что верю, что тем самым помогаю своей родине. Крит снова воспрянет, когда почувствует сильную руку — сильную, но милосердную. О тебе говорят, Минос, что ты мудр. — Помолчав, он продолжал: — Я плаваю уже более трёх десятков лет, повидал удивительные вещи, которые никогда не забуду: чудовищ, способных проглотить корабль; чёрных, будто эбеновое дерево, женщин с благородными, безгрешными телами, напоминающих скорее богинь. Я видел радуги, сверкавшие, будто райские тропики, и зверей, каких не увидишь даже во сне. Но всё это ничто, благородный Минос, по сравнению с тем счастьем, которое я испытываю оттого, что именно мне позволено доставить тебя на Крит!

— Ты ведь знаешь, — осторожно заметил я, — что мы намерены завоевать твою родину. И это не мешает тебе быть счастливым?

Он мечтательно посмотрел на меня:

— Ты спасёшь Крит, вновь подаришь ему счастье. У нас многие страдают от голода. Пожалуйста, благородный Минос, научи мой народ опять смеяться.

Я медленно прохаживался взад и вперёд, погрузившись в свои мысли. Одного взгляда мне оказалось достаточно, чтобы убедиться — судно прибавило ход. Мне казалось, что даже тучи, собравшиеся отовсюду, хотят подарить нам свежий попутный ветер. Я залюбовался игрой волн, и мне почудилось, будто на них пляшут тёмные тени...

— Это корабли-призраки, — таинственно прошептал капитан, приблизившись ко мне. — Они прокляты и обречены до скончания века бороздить моря. И когда шторм приводит воду в сильное волнение, белые кости утопленников поднимаются из глубины на поверхность и пляшут на волнах, словно обломки застывшей лавы.

Десять дней спустя в предрассветных сумерках перед нашими глазами появились пока ещё неясные очертания берегов Крита. Потом я разглядел горы, которые всегда играли важную роль в жизни острова. Они одаривали столь драгоценной водой, посылали облака и источали прохладу. Они служили прибежищем, наблюдательным пунктом и храмом. На нас, приближавшихся к ним с севера, горы производили сильное впечатление — они казались нам колыбелью богов.

Меня одолевали противоречивые чувства. Отец желал, чтобы мы завоевали Крит по возможности бескровно. Он постоянно внушал, что нам следует вести себя так, чтобы жители острова видели в нас освободителей и спасителей. Но что будет, если они станут обороняться и дело дойдёт до серьёзных стычек?

Каждому боевому кораблю было указано, куда причаливать. Перед каждым была поставлена своя задача. По мере приближения к берегам Крита я всё больше задумывался о войне и мире, о страданиях и радости. Что принесут с собой ближайшие часы?

Капитан стоял рядом со мной.

— Жители различаются по своим обязанностям, — пояснил он. — Первая и самая важная группа населения — жрецы, за ними идут воины, на третьем месте — крестьяне, а на четвёртом — ремесленники.

— Воины? — переспросил я. — А мне говорили, будто Крит не нуждается в воинах, что его города не обносятся оборонительными валами...

— Во многих местах существует охрана. — Он повернулся, чтобы отдать кое-какие распоряжения. — На острове мало воинов, поскольку война не является для нас необходимостью, она всего лишь форма обороны. Но Криту всё время приходилось защищаться от пиратов и торговых конкурентов. Ведь создавались новые рынки, а это не всегда обходится без применения оружия. Не будем забывать, что каждый дворец был центром той или иной сферы влияния, и это неизбежно приводило к раздорам. Во все времена спорили из-за охотничьих угодий и пастбищ, за право владеть источниками воды и пахотными землями. Так что каждому царю требовались солдаты. Для мелких стычек, разбойничьих набегов и отражения нападений вполне хватало пращников, лучников и мечников. Более крупные военные операции проводились только в благоприятное время года, то есть с весны до осени. Завоёванные земли разграбляли и затем сжигали дотла, а их жителей превращали в рабов. Впрочем, так происходит повсюду, — по-деловому добавил он.

— Я-то считал, — ответил я, помедлив, — что критяне, обладая такой высокой культурой, были некогда миролюбивым народом!

— Видишь ли, царевич, — заметил он, — каждый человек борется за своё существование, будь он крестьянин или пастух, рыбак, ремесленник или торговец. Повсюду существуют господа и слуги, победители и побеждённые, и древняя мудрость гласит, что победитель обладает властью, а вместе с нею и всеми правами. Имеется, правда, ещё один мотив для завоевания деревень, — заметил он как-то двусмысленно.

Я вопросительно взглянул на него, и он ответил, что победитель, чаще всего владелец дворца, раздаёт завоёванные деревни вместе с живущими в них крестьянами жрецам храмов и солдатам. Так он вознаграждает их за оказанные услуги.

— Через считанные часы, — печально сказал он, — мы причалим к острову, население которого всё ещё страдает от голода. Многие жители умерли. Могу представить себе, как оставшиеся в живых дрались за каждую горсть ячменя. И вот приходим мы, сытые и богатые, мы — чужеземцы. Я очень удивился бы, если бы они встретили нас благожелательно.

— Мы поможем им, — с энтузиазмом ответил я. — Мы протянем им руку, дадим работу и хлеб. Не забывай, что мы обеспечиваем их будущее. — Потом я восторженно произнёс: — Уже многие годы я люблю Крит и сделаю всё, чтобы он снова был счастлив. Я собираюсь покончить с голодом и подарить людям радость.

— Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Разве избавить других от страданий или облегчить их — не замечательная, может быть, даже самая замечательная цель? Однако это не должна быть помощь, которую иногда оказывают по настроению или из сострадания, — она должна стать главным делом нашей жизни.

— Да, — задумчиво заметил капитан, — пора наконец учиться быть людьми.

Когда перед моим взором появились горы и обрывистые берега Крита, я с гордостью взглянул на Ритсоса и Прокаса, моих критских учителей, затем на Келиоса и Пандиона, которые, как и я, были микенцами. Я кивнул им, перевёл взгляд на приближающиеся берега, и у меня возникло ощущение, что передо мной — моя родина, я почувствовал, что когда-нибудь там будет погребено моё сердце.

Наши суда скользили к берегу, подобно каким-то демоническим гигантским рыбинам. Торговцы заранее предупредили меня, что портовые сооружения Ираклиона разрушены и береговая линия претерпела изменения. Поэтому нам пришлось бросить якоря на некотором расстоянии от порта и добираться до берега на небольших лодках или вплавь.

Паруса убрали, и начинающийся день наполнился короткими командами и скрипом корабля, покачивающегося на волнах.

Моих воинов возглавлял Кладиссос — надёжный, храбрый микенец. Его распоряжения были точны и лаконичны. Солдаты, вооружённые пиками и короткими мечами, прыгали прямо в воду; немногочисленные лодки заполнялись лучниками с колчанами, полными стрел, и пращниками, которым не доплыть с их мешками камней.

Когда мы оказались на суше, каждый приготовил своё оружие, ибо за скалами, за развалинами, за каждым домом нас могли поджидать критские воины, готовые к нападению.

Медленно, шаг за шагом, ежесекундно ожидая атаки, мы приближались к группе домов.

Я распорядился не убивать людей, лишь отражать нападение, а любого критянина, который направлялся бы к нам с мирными намерениями, предупреждать, что и мы стремимся к миру.

Территория порта оказалась малонаселённой. Нам попались только рыбаки со своими семьями, несколько торговцев и крестьян.

Нашей целью был дворец Кносса. Мы знали, что многие его помещения пострадали от пожара, однако часть зданий осталась нетронутой.

Мы снова и снова расспрашивали, есть ли в Кноссе солдаты, какова их численность, кто там правит. Ответы были самые противоречивые. Никто не мог сказать нам, нужно ли нам ожидать сопротивления и велико ли число возможных защитников.

Неожиданно рядом со мной появился мой критский раб Ритсос. Его глаза блестели, щёки от волнения раскраснелись; он прислушивался, сгорая от нетерпения, словно охотник.

— За мной! — скомандовал он группе воинов й прокрался с ними к зданию, которое лежало в руинах: впрочем, сохранившаяся часть огромной башни давала представление о том, как оно могло выглядеть до катастрофы.

— Там живёт отец одного моего знакомого. Он, наверное, уже стар. Его брат служит или служил чиновником в Кноссе. Может быть, этот брат живёт сейчас с ним и знает, есть ли в Кноссе солдаты и сколько их.

Мы окружили развалины дома. Ритсос проник в небольшое помещение и вскоре вернулся вместе со стариком критянином.

— Твой брат живёт в Кноссе или с тобой? — спросил он.

Крестьянин, который не мог взять в толк, что мы от него хотим, кивнул, испуганно косясь на нас. Вероятно, он принял нас за пиратов, потому что не переставал клясться, что он беден, дом разрушен землетрясением и небывалым наводнением, а его поля и деревья почти не дают урожая.

— Сколько солдат защищают дворец? — спросил Ритсос.

— Не знаю, — ответил старик.

— К заходу солнца ты будешь это знать, — пригрозил Ритсос. Из обломков стен и сучьев он соорудил небольшую клетку. Она получилась такой низкой, что в ней едва можно было сидеть. Он втолкнул туда крестьянина, привязав его склонённую голову к ногам.

— Долго он не выдержит в такой позе, — сказал Ритсос. — Вскоре у него так разболится спина, что он заговорит. Он слишком стар, чтобы выносить такие мучения.

— Что вы с ним делаете? — вступился какой-то лучник. Весь его вид говорил о том, что он участвовал не в одном сражении.

— Мы хотим знать, есть ли в Кноссе охрана, сколько там солдат и следует ли нам остерегаться применения особого оружия?

— Особого оружия? — переспросил я.

Ритсос кивнул.

— Кипящего масла во время схваток на улицах и в домах, корзин с ядовитыми змеями или раскалённых камней, которые в вас швыряют, — пояснил он.

— Так мучить не годится, — продолжал лучник. — Этот человек стар. А что, если ему ничего не известно?

— Такова его участь, — возразил Ритсос. — Однажды мне тоже не повезло. Для многих жизнь — горькое зелье, которое приходится глотать, хотят они того или нет. То, что мы делаем, и впрямь нехорошо, но разве лучше, если при осаде Кносса половина наших людей погибнет?

Старик, сидевший скорчившись, с привязанной вниз головой, начал стонать в своей клетке.

— Позволь мне начать? — попросил Ритсос.

— Что? — неуверенно ответил я.

— Дай мне час времени, и я буду знать, что ожидает нас в Кноссе.

Вокруг меня толпились воины, матросы, придворные, слуги, рабы и жрецы. Из одной лодки только что высадилась Пасифая с детьми с несколькими служанками, из другой — Айза, Телике, Сарра и остальные рабыни моего гарема.

Множество глаз впились в меня, и я почувствовал, что сын царя должен принимать решение: мне предстояло проявить себя. Двое солдат, ожидавших моего ответа, буквально дрожали от нетерпения: они надеялись отыскать во дворце Кносса большие сокровища.

Вопросы и ответы вихрем проносились у меня в голове. Разве ещё на корабле я не слышал, как мои воины собирались после одержанной победы разбиться на отдельные группы, чтобы как можно быстрее добраться до золота? Одна группа намеревалась обшарить казначейство, другая — кладовые. Двое матросов услышали от Ритсоса, который знал дворец, что в его восточном крыле существуют сокровища; солдаты были в полной уверенности, будто помещения под шестиколонным залом храма сулят им богатую наживу.

— Позволь мне начать? — снова попросил Ритсос.

Я не знал, что он собирается делать, но сознавал, что нам нужно использовать любой шанс.

— Начинай, — не слишком уверенно согласился я.

Один мечник вытащил крестьянина из клетки, другой освободил его привязанную голову.

— Пошли! — скомандовал Ритсос, распрямляя старика и заглядывая крестьянину в глаза. Потом он с размаху стукнул его сжатой в кулак левой рукой в правое ухо. Раздался глухой удар... Старик взвизгнул. Его лицо исказилось от боли. За этим первым ударом тут же последовал второй, но на этот раз уже в левое ухо. Старик застонал и принялся растирать ушибленные места.

— Сколько воинов защищают Кносс? — спросил Ритсос. Не дождавшись ответа, он ударил старика по затылку. — Сколько солдат защищает дворец? — повторил он свой вопрос.

В ответ старик только стонал. Тогда Ритсос рванул его левую руку вверх, вывернул её и заломил пальцы назад.

— Так сколько там солдат? — прошипел он, и его тон не предвещал ничего хорошего.

Старик продолжал молчать. Тогда Ритсос извлёк из кармана тонкую иглу.

— Усадите этого человека на скалу, а мне принесите толстый сук, — приказал он солдатам.

Спустя несколько мгновений обе руки старика были крепко привязаны к узловатой палке.

— Ты будешь говорить, — мрачно проговорил Ритсос, — тебе придётся развязать язык, если не хочешь расстаться с жизнью.

И он вогнал иглу под ноготь большого пальца своей жертвы.

Старик взвыл от боли.

— Сколько там солдат? — настаивал Ритсос.

— Откуда мне знать? — простонал критянин. — До дворца чуть не полдня езды. Как мне туда добраться? Я стар! Откуда мне знать, есть ли там солдаты?

— Но ведь твой брат живёт в Кноссе, а братья ничего не скрывают друг от друга... — с издёвкой ответил Ритсос.

— Мой брат! — жалобно воскликнул старик.

— Так сколько солдат во дворце? — не отставал Ритсос.

В ответ на горестное молчание старика Ритсос схватил камень и, ударив им по игле, ещё глубже загнал её под ноготь критянина.

Крестьянин издал ужасный вопль. Какой-то матрос приставил к тыльной стороне ладони старика остриё своего кинжала и начал медленно вонзать его.

Старик дрожал всем телом, что-то бессвязно бормотал, но не давал ответа, которого от него добивались.

Теперь и я поверил, что ему что-то известно, иначе из-за этих ужасных болей он вёл бы себя по-другому.

Точно рассчитанными ударами, не торопясь, Ритсос стал ещё глубже загонять иглу в палец крестьянина. На каждый новый удар несчастный отвечал ужасным воплем.

Ритсос тоже стал кричать. Лицо старика налилось кровью, на щеках выступил пот, из глаз ручьём лились слёзы. Он, как безумный, озирался кругом, подобно зверю, которого загнали в угол, не оставив никаких надежд на спасение.

— О-о-о! — стонал он. Воздух с хрипом вырывался из его лёгких. Он опять задрожал, заплакал, и из груди у него вырвался душераздирающий крик...

Я почувствовал, что его сопротивление сломлено.

Когда он замолк, Ритсос снова насел на него:

— Так сколько же там солдат?

Последним усилием старик попытался вскочить с камня, на котором сидел, и матросы с трудом вернули его на место.

Наконец он сник, выдавив только одно слово:

— Воды!

Ему позволили сделать один небольшой глоток.

Когда крестьянин начал говорить, первые слова вырывались из его пересохшего горла со свистом.

— Сколько солдат? Отвечай! — вскричал Ритсос и взмахнул камнем, словно собираясь окончательно загнать иглу под ноготь страдальца.

В конце концов мы выяснили у старика, что дворец защищают приблизительно сорок солдат и такое же количество вооружённых рабов.

— Ты удовлетворён? — спросил меня Ритсос, горделиво оглядываясь по сторонам.

Не имея возможности ответить иначе, я утвердительно кивнул. Да мог ли я, сын царя, для кого цель была всем, а человеческая жизнь — ничем, дать какой-то другой ответ?

Вечер ещё не наступил, а нам уже удалось перебить защитников и занять дворец.

— Где царь, где царица, где жрецы и чиновники? — не переставал интересоваться я, бродя почерневшими от сажи улочками с разрушенными землетрясением и огнём зданиями.

— Что здесь произошло? — спросил я одного раба, боязливо выползшего к нам из какого-то подвала.

Критянин посмотрел на меня так, словно не понял моих слов. Тогда я спросил:

— Как случился такой ужасный пожар?

— Это жители гор. Они погибали от голода и от безысходности напали на дворец. Думали, что кладовые полны зерна и масла, но, разочаровавшись, пришли в бешенство...

— Ты уже был здесь, когда землетрясение и гигантские волны разрушили остров?

— Нет, я был тогда со своими родителями и пережил случившееся поблизости от Ахарны, где мы жили при имении царя. Мы проснулись от гула, исходившего из земли. Весь дом содрогался. Потом с потолка стал кусками отваливаться гипс, пол медленно вздыбился, а по стенам пошли трещины. В ужасе мы выскочили из дома. Других, которым повезло меньше, швырнуло на пол. Они уже не смогли выбраться наружу и погибли под обломками своих обрушившихся жилищ. Некоторые толчки шли снизу-вверх, иные — сбоку. — Он печально взглянул на меня: — Потом вспыхнул огонь от опрокинувшихся светильников и расколовшихся печей. Ткани, изделия из соломы, дерево, сено, высушенное зерно, масло — всё было охвачено пламенем. Те, кого засыпало обломками, задохнулись или сгорели заживо... с тех пор мы постоянно следим за всякими приметами.

— Какими?

— Когда домашние животные становятся беспокойными, крысы спасаются бегством, собаки начинают выть. Испуганное вспархивание птиц и раскачивание подвешенных предметов тоже служит предостережением.

Мои мысли обратились к Гайе. А раб продолжал свой печальный рассказ:

— У северного побережья море отступило на несколько сотен шагов. Все волноломы, затопленные прежде гавани и дома вновь обнажились. В некоторых местах берег поднялся почти на две ширины ладони.

— А где царь, где его свита?

— Все были убиты во время нападения. Теперь теми немногими делами, которые здесь ещё можно уладить, руководит один жрец с несколькими жрицами, — грустно пояснил он.

— А где они живут?

— Внизу, в жреческом доме. Из уважения к покойному царю и его приближённым никто не решается переступить порог уцелевших помещений дворца.

Вокруг меня были дома, почерневшие от пожара стены. Хотя мне доводилось видеть немало городов и замков, но даже в мечтах я не мог вообразить столь величественное сооружение.

— И здесь всегда жили только цари? — взволнованно спросил я. — Или, может быть, часть помещений дворца предназначалась для отправления культа, служила, например, центром мистерий?

Раб сдержанно улыбнулся.

— Если бы эти здания служили исключительно для отправления культа, где располагались бы дворцы царей, жилища для чиновников, кладовые, мастерские ремесленников? Да, здесь всегда жили только цари со своим двором. — Он с гордостью посмотрел на меня. — Жрецам для их обрядов тоже отводились специальные помещения, но из свыше тысячи помещений царю и его приближённым принадлежало не менее шестисот, если не семисот. Хочешь взглянуть на то, что сохранилось после землетрясения и нападения горных племён? Я с удовольствием покажу тебе.

С трудом отыскивая дорогу, спотыкаясь, мы преодолели горы мусора и перебрались через стены.

— Вход во дворец с северной стороны, — пояснил раб. — Вот это — центральный двор, а там, — он указал рукой на каменные завалы, — западный двор. Видишь, он расположен ниже и дышит красотой и гармонией. Нам всем он очень нравился. Где бы ни были, мы всегда видим гору Юхтас. Это священная гора, символизирующая богиню земли. — Пройдя несколько шагов, он сказал: — Руины к востоку, задняя стена которых возносится к небу словно стрела, были некогда залом священных обоюдоострых топоров.

Мы бродили по проходам и коридорам, поднимались по лестницам, отыскивали тропинки и проходы, поскольку многие улицы были завалены обломками рухнувших строений.

— Здесь жила царица, — рассказывал раб, производивший хорошее впечатление своей образованностью и осведомлённостью. — Там располагались подвалы и кладовые.

Я с волнением осматривал фрески, украшавшие многие помещения.

— За этими обугленными колоннами находились покои царя, — словно издалека, долетели до меня слова, пока я с удивлением осматривал город развалин. — Строители дворца превзошли самих себя. Одна только эта просторная лестница делает им честь. Они приняли в расчёт даже климат: летом в помещениях прохладно, а зимой — тепло.

Я снова и снова вглядывался в часто встречавшиеся изображения жриц. А может быть, это были богини, принимавшие жертвенные дары. Я размышлял, а не принадлежала ли власть здесь царице, а не царю?

— А это — коридор процессий, — продолжал свои пояснения раб.

Затем мы пересекли небольшой внутренний двор в восточном крыле дворца, и я увидел фреску, на которой был изображён юноша, прыгающий через быка. Другая фреска запечатлела единоборство какого-то атлета со священным быком. Я не раз задерживался перед алтарями, чашами для омовения, столами для жертвоприношений, святилищами, украшенными обоюдоострыми топорами и парами рогов.

— Эти помещения предназначались для отправления культа, — услышал я, — они принадлежали богам, которым царь поклонялся с невиданной пышностью и приносил жертвы в дни празднеств.

Ко мне подошёл Кладиссос, предводитель моих воинов, и доложил, что никого из защитников в живых не осталось — он осмотрел всё кругом и привёл все дела в порядок. Я понял намёк, содержавшийся в словах «привёл все дела в порядок», и поблагодарил Кладиссоса.

— Здесь всегда совершался ритуал Священного брака, — торжественно объявил он.

Я вопросительно поднял на него глаза, а он сказал, что, в отличие от других стран, царь вступал здесь в связь с верховной жрицей не втайне, а у всех на глазах.

— Обряд Священного брака, — ответил я, — известен и в Междуречье. Там это происходило на вершине зиккурата, а значит, втайне. А внизу народ радостно отмечал это событие и ликовал, превращая его в великий праздник.

— Во всех дворцах существовали возвышенные места, с которых можно было лицезреть культовые танцы и обряд Священного брака.

— Разве среди жриц не было волнений — я имею в виду борьбу за власть, — спросил я, — когда царь выбирал партнёршу для этого ритуала? Ведь могло случиться так, что выбор его падал на самую красивую, но, в глазах остальных, может быть, не самую достойную?

— И очень даже часто. Я уже говорил, что царю разрешалось дарить свою любовь только верховной жрице. Так что они чередовались, и в результате во дворцах затевались интриги. Многие считали себя достойной стать верховной жрицей, требовали этого, и нередко вспыхивали серьёзные стычки. С тех пор как я наблюдал этот ритуал, прошло уже много лет, — грустно признался раб.

— Разве это было таким уж крупным событием?

— Обряд служил плодородию. Все — и крестьяне, и пастухи, и горожане, и даже мы, рабы, — зависим от него. Мы все живём ради наших детей, потому что они обеспечивают наше будущее.

— Дети? — с удивлением спросил я.

— Ты — не критянин, иначе не задал бы такого вопроса. Мы живём семьями. Я забочусь о тех, кто доверился моему попечению, а когда придёт время и я больше не смогу этого делать, они будут заботиться обо мне. Со мной живёт сестра. Она вдова. Замужем пробыла всего несколько месяцев, и её муж погиб здесь, во дворце, во время восстания горных племён. Чем ей жить? Где поселиться матери с маленьким ребёнком? Ей едва исполнилось тридцать лет, а она уже без мужа. Одиноких женщин, как она, легко опозорить. Вдовам не разрешается жить одним, иначе вскоре на них начинают смотреть как на неполноценных. Так что сестра живёт у меня. Возможно, — задумчиво добавил он, — когда-нибудь, когда никого из семьи не останется, я буду жить у своего брата.

— Ты можешь проводить меня к верховной жрице? Я хотел бы попросить её о помощи, когда я возьму здесь власть.

— Лучше сходи сначала к верховному жрецу, — посоветовал критянин, странно посмотрев на меня.

— Кто он? — спросил я. — Я хочу сказать, что он за человек?

— Верховный жрец слишком стар, а верховная жрица слишком молода. Он скоро умрёт, а где преемник, у которого хватит сил снова навести порядок в делах культа?

— Удивительно, — заметил я, — оба служат одним и тем же богам, имеют общую цель и не понимают друг друга?

Раб опять как-то странно посмотрел на меня — мне показалось, он хочет заглянуть мне в душу.

— Одну женщину можно считать просто симпатичной, а другую любить, находясь с обеими в близких отношениях, — уклончиво ответил он. — Свободную можно находить очаровательной, а сердце отдать несвободной, рабыне. Человек — игрушка сил и страстей, которым он почти не может противостоять.

Он снова испытующе посмотрел на меня, и я спросил:

— О чём ты думаешь?

— Каждый вечер я молю богов, чтобы силой и знаниями меня превосходили только разумные и добродетельные люди.

— Что ты сказал? — Я не уловил смысла его слов.

— Каждый вечер я молю богов, — повторил он, — чтобы силой и знаниями меня превосходили только разумные и добродетельные люди.

— Почему ты хочешь иметь рядом только добродетельных людей?

— Потому что только так мы достигнем счастья. Быть добродетельным — значит ограничивать себя во всех желаниях и влечениях. Приходилось ограничивать себя даже в употреблении спиртного. Рекомендаций, как правильно изготавливать вино, полно, но ни одной, как правильно его пить. — Он опять замолчал, погрузившись в размышления. — Мы кое-что знаем, — вновь заговорил он, — однако наши знания нередко в разладе с совестью.

— Сколько тебе лет? — уважительно поинтересовался я, ибо не мог не отдать должное его зрелости и мудрости.

— Восемьдесят четыре года.

— А мне — тридцать.

— Тогда ты ещё замечательно молод и у тебя есть силы, чтобы подчинить себе власть, которой обладают жрицы.

— Молод?

Он кивнул.

— Не будь воспоминаний молодости, мы никогда не чувствовали бы своего возраста. Только отсутствие возможности сделать что-то такое, что мог сделать прежде, и составляет суть старости. Поверь мне, — проникновенно сказал он, — старик не менее совершенное создание, чем молодой.

В толпе чиновников, слуг и рабов я заметил Сарру и окликнул её.

— Это твоя жена? — спросил критянин.

Улыбнувшись, я отрицательно покачал головой.

— Будь осторожен, — предостерёг он. — Она может стать для тебя опасной.

— Каким образом?

— Она очень хороша собой, но уже не девушка. По ней видно, что она неглупа. Она поймёт, что стоит на пороге старости, и будет всеми силами добиваться твоей благосклонности. Женщина... — Он задумался, подыскивая нужные слова, а потом сказал откровенно: — ...готова на любые жертвы, чтобы затем, если добьётся своего, не жертвовать ничем. Она станет танцевать, если будет уверена, что этим завоюет тебя, а потом даже не вспомнит, что танцевала. Она будет говорить тебе слова, которые забудет, как только ты сделаешься её собственностью. А в итоге, если полюбишь её, ты станешь очень одинок...

— Кто же ты? — удивлённо спросил я.

— Раб.

— И всегда был рабом?

— Может быть — да, а может быть — нет.

— Как тебя понимать?

— Я родом с южного побережья, вырос в Лариссе. Царь Кносса вступил в борьбу с царём моей родины и одержал победу. Ещё вечером я был свободным гончаром. — Опустив глаза, он тихо произнёс: — Моя керамика славилась повсюду. — Потом опять посмотрел на меня: — А на следующее утро стал рабом.

— На вас напали?

— А разве на нас не нападали постоянно? Когда мы любили, занимались торговлей, своим ремеслом... Теперь я приставлен к храмам, прислуживаю жрицам. Многие из них хорошие, но немало и плохих. Как все мы, они всего лишь люди...

— Но ведь жрицы должны быть девственницами? — спросил я. — Когда-то я слышал, что это непременное условие.

— И да, и нет.

— Так да или нет? — настаивал я.

— Из эгоизма — так я считаю — верховные жрецы настаивают на девственности, однако...

— Что?

— Делают исключения, — сказал он двусмысленно.

— В каких случаях?

— Если женщина или девушка очень красива и особенно привлекательна. Таких никогда не отвергнут, — философски добавил он. — И ещё охотно берут умных девушек.

— Ты сказал, что жрецы отдают предпочтение девственницам из эгоизма...

— Нужно ли мне отвечать тебе? — ответил он, многозначительно улыбаясь.

Я посмотрел на него таким вопрошающим взглядом, что ему всё же пришлось ответить.

— Нетронутая девушка таит в себе особую привлекательность для любого мужчины. Поставь перед свободным мужчиной пятерых вдов и одну девственницу, и почти наверняка он остановит свой выбор на ней. Он имеет возможность быть её наставником и учителем в любви. У нетронутой девушки редко бывают собственные желания, она отдаётся, испытывает восторг и считает, что всё, что она испытала, наивысшее блаженство. Это удовольствие для любого верховного жреца, ведь он тоже мужчина.

Несмотря на свой возраст, раб стоял передо мной гордо выпрямившись. Потом медленно склонил голову и печально сказал, что испытал за свою жизнь уже два поражения.

— Первое, когда тебя сделали рабом в Лариссе? — спросил я.

Он с достоинством кивнул. Потом неожиданно вздрогнул.

— Что я тут наговорил? — испуганно спросил он.

— Что за свою жизнь ты уже дважды терпел поражения.

— Нет, нет, — возразил он. — Мне грозили два поражения, но я не сдался и сделался свободным.

— Как это?

— В Лариссе я стал рабом. Мне удалось подчинить себе обстоятельства, и теперь служба в храмах доставляет мне немало радости. Я служу и потому становлюсь свободным. — Он мельком взглянул на меня, словно стремясь опять заглянуть мне в душу, потом негромко заметил, что жизнь грозила сломить его ещё в детском возрасте.

Я вопросительно взглянул на него.

Он ответил почти с гордостью:

— Ребёнком я хромал на одну ногу и мог остаться на всю жизнь калекой.

— Так ты преодолел себя?

Старик кивнул:

— Я не сдавался, разрабатывал больную ногу. На это ушло немало лет. Разве по мне можно заподозрить такой дефект? — спросил он. — Мне страстно хотелось нормально ходить. Это моя победа. Будучи рабом, я свободен, я превозмогаю болезнь и к тому же иду в ногу со временем. Я даже выиграл, — радостно признался он, — потому что стал гончаром и сумел показать себя.

Рядом со мной очутилась Сарра и принялась всячески соблазнять меня.

От толпы людей, сгрудившихся возле величественных руин, отделилась Айза. Она иронически улыбалась и указывала на Сарру.

— Она никогда не станет критянкой! — c ненавистью промолвила она.

— Почему?

Сарра подначила:

— Близится время Египта!

Но раб возразил:

— Нет, время Крита!

Меня ошеломил наряд Айзы, она была одета как критская жрица: на ней был открытый корсаж, не скрывавший грудей.

Я перевёл взгляд на Сарру: та была полностью одета, но тонкое одеяние не скрывало очертаний её тела.

— Минос, — сказала Сарра, горделиво оглядевшись. — Здесь почти всё напоминает Египет: вазы и статуэтки, картины и колонны. Мне кажется, будто я вновь очутилась поблизости от своей родины.

— Я тоже родилась в Египте, — вмешалась Айза. — А вы стали оккупантами...

— Нет, беженцами, — возразила Сарра. — В любой стране изгой, бежавший от несчастья, — гость.

Меня окружили слуги и рабы. И тут я увидел Пасифаю и своих дочерей Ариадну и Фёдру. У меня возникли недобрые мысли, потому что до сих пор Пасифая рожала мне лишь дочерей и ни одного сына.

— Где мы будем жить? — высокомерно спросила она ещё издали.

Возле неё был Таурос, уже несколько недель повсюду следовавший за Пасифаей.

Я сделал вид, будто не слышал её вопроса, отвернулся, подозвал начальника личной гвардии и приказал ему выставить посты возле помещений, в которых мы намерены жить.

Одному из чиновников я крикнул, чтобы он занялся размещением моей семьи, наложниц и рабынь, поскольку у меня другие заботы.

Хотя я недолюбливал своих братьев Сарпедона и Радаманта и не находил с ними общего языка, я надеялся, что и они при взятии Маллии и Феста так же быстро одержали победу.

Спустя несколько дней стало ясно, что смена власти произошла почти без насилия и практически не встретила сопротивления. Пришли сообщения и от моих братьев о столь же успешном достижении цели. Удалось ли им переломить и самих себя? Я чувствовал, что в тот день, когда ступил на землю Крита, я стал другим человеком. Я сделал серьёзный и честный выбор, и я сознавал, что пришло время проявить себя.

Теперь Крит принадлежал нам, микенцам. Во всём районе Эгейского моря отныне ничто не мешало расцвету нашего могущества и нашей культуры.

Сколько я ни ломал себе голову, но никак не находил ответа на вопрос, почему жители острова покорились почти без борьбы. Другой вопрос, оставшийся без ответа, состоял в том, отчего Крит продолжает жить в нас. Мы, победители, всё больше становимся критянами. Была ли какая-то мистика в том, что мы, завоеватели, оказались вовлечёнными побеждёнными в их столь чуждую нам культурную среду?

Мы стали заимствовать их культуру. Наш Зевс и прочие наши боги не утратили, правда, своей роли, однако мы переняли критскую Богиню-Мать, Великую Мать, в качестве покровительницы нашего царского рода и приносили ей жертвы в посвящённых ей местах. Иной раз мы даже называли её Афиной. Афина? Это имя не было греческим. Пользовались ли им и критяне? Не от критской ли Богини-Матери заимствовала Афина змею, птицу, копьё и щит[13]? Может быть, Афина берёт начало от Великой Матери критян?

Меня удивляло, что женщины, прибывшие вместе со мной на Крит, сразу же стали чувствовать себя на острове как дома.

«Несмотря на нужду, здесь умеют так радоваться жизни, — говорил мне внутренний голос, — что это умение оказывает на женщин почти магическое действие. Здесь мир солнца и покоя. А разве наша страна не культивирует прославление войны?»

Каким-то непостижимым образом критская земля придавала мне новые силы. С каждым днём я всё яснее ощущал это.

Прошло всего несколько месяцев, а запряжённые волами повозки стали доставлять грузы к возрождающимся портам. Транспортным средством, обеспечивающим связь с деревнями, где торговцы и ремесленники предлагали нам свои услуги, служили ослы и рабы. Рабы несли корзины и тюки или на спине, или на длинных шестах, опиравшихся на плечи пары носильщиков.

Почти ежедневно к нам прибывали критяне в поисках работы. За свой труд они получали от нас пропитание. Ремесленники селились в сохранившихся помещениях дворца и принимались за изготовление амфор и блюд, тарелок и кувшинов, тканей и кожаных изделий, словно работали на меня уже не одно поколение. Вскоре в моём распоряжении были уже архитекторы и каменщики, забойщики скота, кожевники, сапожники, каретники, повара и булочники. В Ираклионе и Амнисе осели судостроители, гребцы, здесь же делали паруса.

За короткое время дворец вновь превратился в мирской и религиозный центр, подчинил себе деревни и рыбачьи посёлки, рынки и порты. Он обеспечивал кров мне, моей семье, моему двору, дал приют самым разнообразным мастерским, административным помещениям и вместительным кладовым.

Критяне восхищались лошадьми, которых мы захватили с собой. Чуть ли не с благоговением рассматривали они боевые повозки. Я был счастлив и горд, твёрдо уверенный в том, что столь успешное развитие подвластной мне территории острова — исключительно моя заслуга. Меньше радовало меня то обстоятельство, что Пасифая всё чаще поступала по-своему, и не прекращалась вражда между Айзой и Сарррой. Огорчала меня Гелике, ибо намеревалась разделить со мной ложе, как нарочно, именно в те ночи, когда у меня находились Айза или Сарра. Мне говорили, что Гелике стала ещё прекраснее. Она была самой страстной из всех; я чувствовал, что, если отвергну её, она выберет время и страшно отомстит за это.

Верховный жрец умер, и буквально на следующий день мне предстояло назначить его преемника. Я был так поглощён восстановлением портов в Ираклионе и Амнисе, что поручил урегулировать вопрос с преемником одному из своих министров.

На следующий день ко мне явился Манолис, представившись новым верховным жрецом.

Был ли он свидетелем ссоры с Пасифаей или умел читать мысли?

— Главное, что мешает совершенствованию человека, это то, что люди прислушиваются не к умнейшим, а к тем, кто громче всех говорит, — сказал он словно самому себе.

По моим глазам он догадался, что я его не понял, и заметил, что женщина приносит и счастье и страдание.

— Две женщины, — промолвил он, — приносят двойное счастье, но и двойное страдание. Эта новая рабыня — я имею в виду ту, что ты получил от Келиоса...

— Гелике — не рабыня, — прервал я его. — Она свободная и пришла ко мне по собственной воле.

Жрец только кивнул.

— Она добровольно отдалась тебе во власть и в результате лишилась свободы.

— Разве все мы не ищем счастья? — возразил я.

— Разумеется. Наша жизнь так бедна, что никакие сокровища мира не в силах сделать её богатой. Все источники наслаждения вскоре начинают казаться пошлыми, никчёмными, и мы тщетно ищем истинную радость, подлинное счастье.

Чтобы сменить тему разговора, я поинтересовался:

— До катастрофического наводнения Крит был многонаселённым островом. Куда же все подевались? Возможно ли, чтобы так много народу погибло?

— Вчера я повстречал в Ираклионе одного египетского капитана. Он рассказал, что в период землетрясений, который продолжался около семи лет, многие критяне покинули родину, перебравшись или на другие острова, или на материк. Особенно много, говорят, осело на Пелопоннесе, однако некоторые племена добрались до Финикии и теперь живут в стране филистимлян.

— Критяне, живущие на подвластной мне территории, удивительно быстро покорились мне, — задумчиво произнёс я.

— Тебе помогали боги, а также разобщённость обескровленного населения. Твой успех объясняется их нуждой и страхом, — почти высокомерно ответил он.

— В пещерах в горах по-прежнему живут люди. Они бежали туда только из-за того, что оказались разрушенными дома? — спросил я, помолчав.

— Да. Но мало-помалу они возвращаются, хотя на это потребуются, пожалуй, ещё многие годы. Эти пещеры всегда были излюбленным местом критян. Там укрывались от непогоды, туда перебирались на лето, поскольку там царит прохлада. Во время военных действий пещеры служили убежищем, сторожевым и наблюдательным пунктом. Их использовали в качестве хлева; в них хранили сено и ставили ульи; туда изгоняли провинившихся, там заточали, там хоронили и казнили. Они служили каменоломнями и хранилищами для воды, играли роль священных мест и храмов.

Я решил перейти к делу и поведал Манолису о том, что моим братьям — Сарпедону в Маллии, а Радаманту в Фесте — тоже удалось одержать победу.

— Им тоже помогли боги, — стоял на своём Манолис.

— У нас на материке много царств. Мой отец хочет, чтобы так было и здесь. Я — царь Кносса, Сарпедон — Маллии, Радамант — Феста. Надеюсь, у обоих всё будет в порядке, они беспокоят меня.

— Мы пришли и победили; я почти не сомневаюсь, что мы пришли и позволили победить себя.

— Ты сказал «мы», но ведь ты — критянин?

Он кивнул.

— Я пришёл с вами, но я — критянин.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что мы позволили победить себя?

— Искусство Крита оказало большое влияние на материковые царства. Особенно громкой славой пользовались повсюду золотые и бронзовые изделия критских ремесленников. Все ли они попали на материк благодаря торговым связям? И теперь мы почти каждый день становимся свидетелями того, как критское искусство снова подчиняет нас своему влиянию.

Я скривил губы:

— Мы не раз брали в плен критских ремесленников и заставляли их трудиться в наших дворцах. Они изготавливают по своему вкусу оружие и утварь, керамику. Можно сказать, что во многих делах Крит дал нам важный импульс. И это, похоже, опять повторяется.

Я задумался о том, что в результате соприкосновения микенцев с критянами могло явиться чудо некой новой культуры, которая ещё сильнее, нежели критская, была бы способна оплодотворить весь мир.

Словно прочитав мои мысли, Манолис сказал:

— Каждая форма культуры развивается за счёт других. Микенский народ ценил военное ремесло, а критский, наоборот, предпочитал миролюбивое художественное творчество; там почитались война, смерть и пышное погребение героев, а здесь превозносились земные радости. Да, — тихо проговорил он, — если бы вам удалось объединить культуры Крита и Микен в единое целое, способствовать новому мышлению, привить новое понимание красоты и смысла жизни, вы заложили бы основы чего-то такого, что могло бы воодушевить и осчастливить весь мир.

Его слова произвели на меня сильное впечатление. Внутренний голос подсказывал мне, что это должно стать одной из моих важнейших задач.

— Мне требуется твоя помощь, благородный Минос, — продолжал Манолис. — Мы должны обновить культы, ориентируя их на Богиню-Мать, Великую богиню.

— Мы, микенцы, ценили Крит и открыто завидовали ему, — сказал я. — На протяжении долгих лет наши женщины носили критские одежды и предпочитали великолепные ткани из Кносса. Мужчины противились этому, возможно из тщеславия или непомерной гордости, и повсеместно облачались в туники, отпускали бороды и, в отличие от критян, предпочитали спорту и играм войну.

— А теперь было бы разумно ликвидировать эти различия. Вы должны стать критянами. Мало забрать наши места торговли и пользоваться трудом наших ремесленников. Вам следовало бы перенять и наш культ и увязать его с вашими представлениями о богах. Новое мышление вы можете обрести только в том случае, если мы будем стремиться к этому сообща.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался я.

— До разрушительного наводнения существовал обряд Священного брака — совокупления царя с верховной жрицей.

Я усмехнулся:

— А если она стара, морщиниста и кривобока?

Жрец ухмыльнулся, а потом сделался серьёзным.

— Я позабочусь, чтобы жрицы, которых здесь нередко называют пчёлами, всегда имели верховную жрицу, достойную Священного брака. Мы могли бы подправить ещё кое-что, что отвечало бы обеим традициям.

— Что ты хочешь этим сказать? — снова спросил я.

— Для вашего общества характерен богоподобный царь, который правит из дворца. Ему подчиняются помещики, владеющие обширными земельными угодьями с арендаторами и рабами. Все они обязаны платить тебе налоги. Ты становишься царём города и, значит, его богом. Ты должен быть богом не только здесь, в Кноссе, а и в других городах и деревнях и потому вступить в Священный брак. Возможно, мы восстановим и священную проституцию...

— Зачем?

— Священные рощи и пещеры должны служить не только тем, кто имеет общения с богами, но и местом божественной радости.

— Разве здесь, на Крите, это было?

— Во имя вящей славы богов это существует во всех культах плодородия. Особенно почитают плодородие на Крите. Было бы неплохо, если бы мы восстановили этот забытый культ.

Я с сомнением взглянул на него, и он добавил, что уже изучил настроения в стране и убедился: люди весьма благосклонно отнесутся к тому, чтобы в день Священного брака жрицы были готовы заняться и священной проституцией. Это самый яркий и самый прекрасный символ плодородия.

Раздумывая над ответом, я принялся неспешно расхаживать взад и вперёд. Манолис молча следовал за мной.

— Не лучше было бы отвести для священной проституции другой день, а не тот, когда празднуется Священный брак? — спросил я.

Жрец непонимающе посмотрел на меня. Я пояснил, что народ только выиграет, если праздников станет больше и они будут соответствующим образом обставлены.

— Священный брак — один повод, — заметил я, — а священная проституция — другой. Оба культа мы претворили бы в самостоятельные празднества.

Манолис опять взглянул на меня так, словно до него не дошёл смысл моих слов.

— Видишь ли, царь, — ответил он, помедлив, — для нас, критян, верховная божественная власть — женского происхождения и воплощается, бесспорно, в образе женщины. Хотя Великая богиня существует во многих ипостасях, в том числе и в образе девственницы, её почитание включает в себя и прославление сексуального начала. Этот культ всегда стоял на службе желанного плодородия. Священные столбы и колонны, священные деревья, символическое изображение пары рогов, которым украшались алтари, шкафы и здания, рога быков, горные вершины, сталагмиты, которым в пещерных храмах приносились жертвы, были символом плодородия. Самым известным и часто встречающимся символом является, однако, обоюдоострый топор. Для критян обоюдоострый топор — символ Великой богини. Её величают Лабрис, поэтому место исполнения культовых танцев народ прозвал здесь, в Кноссе, «лабиринтом». Культ Крита целиком пронизан служением плодородию.

— Один раб, выросший поблизости, рассказал мне, что в священных рощах нередко исполнялись религиозные танцы, которые были посвящены Великой богине, и они казались очень разнузданными и исступлёнными.

— Во время этих танцев, напоминавших оргию, — танцев, которые знакомы многим культурам, употребляли наркотическое вещество, чаще всего сок мака.

Я кивнул:

— Несколько дней назад на глаза мне попалась фреска, где были изображены танцовщицы, которые производили впечатление одержимых, находящихся в состоянии, похожем на транс.

— Здесь многое священно. Особенно почитаются белые быки, поскольку их всегда посвящали луне. Верховная жрица, которой предстоит участвовать с тобой в обряде Священного брака, становится жрицей луны, и ты получаешь от неё прозвище «лунного существа». Поскольку бык является небесным животным, он достоин того, чтобы быть принесённым в жертву богине земли и плодородия. С этой жертвой всегда был связан ритуальный свадебный танец, во время которого участники надевали магические маски в форме голов быка. И ты, благородный Минос, должен участвовать в обряде в маске быка.

— В данном случае жрица луны должна, наверное, облачиться в маску с коровьими рогами? — пошутил я.

— Да, — подтвердил он.

— Значит, потребуются и наркотические вещества? — запальчиво спросил я.

— И да, и нет. Под воздействием мака мы способны воспарить, забыть собственное «я», лучше понять богов и их мир. Мы можем принять наше бытие за бытие богов и обрести иное, более высокое мышление. Это — важно, — закончил он серьёзным тоном.

— Что именно? — спросил я, потому что думал совершенно о другом.

— Обретение. Ты должен обрести любовь, приготовиться. — И вдруг, без всякой связи с предыдущим, он заметил: — Среди женщин, к которым ты благоволишь, есть Гелике. Говорят, ты к ней весьма неравнодушен. Будь осторожен, опасайся её, хотя, — он умолк, подбирая слова, — и твоя иудейка приготовит тебе в своё время неприятные сюрпризы.

Улыбнувшись, я ответил, что твёрдо держу в руках обеих женщин.

— Любовь делает мужчину слепым, — заметил он и возбуждённо продолжал говорить: — Нам придётся возобновить прыжки через быка.

— Не бессмысленная ли это игра? — скептически спросил я.

— Нет, царь. Если ты не воспринимаешь Крит как реальность, тебя всегда будет окружать разлад и раздоры.

— Да и этот так называемый Священный брак не что иное как бессмыслица, — возразил я.

Мы оба взглянули на раба, проходившего мимо нас с двумя амфорами, полными, по всей вероятности, вином. На левом плече раб нёс длинный шест, балансируя привязанными на концах амфорами. Мы следили за покачиванием амфор. Верховный жрец дотронулся до меня рукой:

— Мы не замечаем собственных ошибок и пороков, а только недочёты других, глаз так устроен, чтобы смотреть вокруг себя, а не внутрь себя. В лице другого мы имеем некое зеркало, в котором обнаруживаем собственные недостатки. Подчас мы уподобляемся собаке, которая лает, глядясь в пруд, поскольку ей кажется, будто она видит другую собаку. Критикуя других, мы трудимся над собственным усовершенствованием.

Спустя несколько дней жрец явился в тронный зал, где я собрал нескольких вождей племён и старейшин деревень. После обычных слов приветствия я сказал, что мы прибыли помочь и по истечении немногих лет, которые мы провели здесь, стало очевидно, насколько оживилась здесь успевшая заглохнуть жизнь.

— Торговцы предлагают свои товары, вновь возобновили работу порты, улицы стали проезжими, и восстановлено немало мостов, — констатировал я. — Есть города и деревни, которые сделались доступными благодаря новым дорогам. Уже сейчас о Крите снова вспомнили во всём мире, и клянусь вам, — торжественно заверил я, — что он станет ещё более могущественным и красивым, чем прежде.

Слова попросил верховный жрец. Он повернулся лицом к присутствующим и важно сказал, что в день полнолуния состоится игра с быками.

— Критяне! — воскликнул он. — Многие острова вновь шлют своих девушек, которые будут танцевать перед быками, и своих юношей, которые станут прыгать через них.

Все захлопали в ладоши и закричали от радости.

Когда собравшиеся покинули дворец, я предупредил Манолиса, что приду со своей семьёй, со своими наложницами, чиновниками, солдатами, слугами и рабами.

— Женщины, я убеждён, оденутся по-праздничному. Должны ли они, как встарь, явиться с обнажёнными грудями? — усмехнулся я.

Манолис сделал вид, будто не расслышал моего вопроса.

— Если мы вновь вводим эту культовую игру, мы, — пояснил он, — покажем танцы до и после ритуала, продемонстрируем соревнования и кулачные поединки. Трибуны уже празднично украшены.

— Бык... — задумчиво произнёс я. — У нас, особенно в Микенах, его тоже уже давно считают священным животным. Во время погребения какого-нибудь прославленного воина в могилу кладут сосуд в форме головы быка. Голова изготовлена из серебра, а рога и розетка на лбу — из золота. Позолотой покрывались также ноздри животного и внутренние поверхности ушей.

— Для Крита культовое значение быка имеет давние традиции, — рассказывал Манолис. — Недавно на месте фундамента одного дома я обнаружил останки жертвенных животных. Говорят, что прежде черепа этих животных нередко укрепляли даже на стенах алтарей.

— Вероятно, эти игры с быками имеют мирское происхождение?

— Да, — согласился Манолис. — Однако они почти всегда заканчивались принесением быка в жертву Великой богине, Богине-Матери. Странно, — сказал он, — бык — символ мужской силы, значит, игры с быками свидетельствуют о том, что наша религия носила мужской характер.

— Мужской? — спросил я. — Разве в действительности о сексуальной силе мечтает мужчина? Разве нельзя утверждать, что это — желание женщины и поэтому культ имеет женскую направленность?

— Эта игра, по крайней мере по своей сути и по своему завершению, служила интересам божественной власти: плодородию. Поскольку рога быка представляют собой священные символы Богини-Матери, сам бык и игры с быком являются важной стороной нашей веры. Игры с быком носят скорее культовый характер, нежели характер кровожадной травли животных. Как и в былые времена, мы устроим эти игры на центральном дворе, в виду священной горы богини.

— На одной из стен мне попалось изображение такой игры с быком — там участвовали мужчина и девушка, — заметил я.

— Там две девушки, — уточнил Манолис. — Одна девушка стремится успокоить животное, находясь сбоку от него, украшает его голову и рога. Затем в игру вступает мужчина: он хватает животное за рога, вскакивает ему на спину и делает сальто назад. Другая девушка ловит его или, если он неуверенно приземляется, приходит ему на помощь.

— Для этого требуется не только недюжинная ловкость, — заметил я, — но и мужество. Я вполне могу себе представить, что подобное сальто не всегда заканчивается благополучно.

В установленное время я торжественно прошествовал вместе со своей семьёй, наложницами и придворными на центральный двор, где уже столпились в ожидании игр многие сотни людей. Верховный жрец проводил меня на специально сооружённый прямоугольный помост, откуда всё было прекрасно видно. На другой стороне заняли свои места и жрицы.

Игры начались со священного танца женщин. Следом вышли два танцора-мужчины. Один мужчина запел, аккомпанируя себе на лире. К нему присоединились другие музыканты и принялись перебирать струны своих треугольных арф и дуть в сдвоенные флейты. Танец опять возобновили женщины. Это были жрицы. Взявшись за руки, они торжественно сходились и отступали назад, находясь на некотором расстоянии друг от друга. В центре стояла жрица, играющая на лире, а хоровод окружал её подобно венку из порхающих цветов.

Я чувствовал, что этот танец уходит корнями в древние религиозные традиции.

— Когда они вдали от посторонних, — шепнул мне верховный жрец, — в священных рощах, под деревом или возле колонны, они впадают в экстаз и исполняют танцы, нередко заканчивающиеся обрядом плодородия. Знакомы им и танцы в честь Диониса, напоминающие оргии.

— Прежде в пещерах тоже отправлялись культы плодородия? — тихо спросил я, глядя сверху вниз на двор. — Мне рассказывали о Диктенской пещере и пещере на северном склоне горы Ида.

— Все пещеры, — рассказал верховный жрец, — были символами материнства, а следовательно, и тем местом, где женщины возносили молитвы о ниспослании им детей или оказании помощи во время родов. Одна пещера была посвящена богине разрешения от бремени, она находилась недалеко от Амниса.

— Мне не раз попадались на глаза картины и статуи, где у жриц — или они олицетворяют богинь? — вокруг бедра или в руках змеи...

— Змеи символизируют землю, они являются покровительницами семьи и домашнего очага. Ту роль, которую в других странах играют, наверное, кошки, избавляя людей от мышей и крыс, у нас исполняют змеи. В ритуалах, связанных с божествами природы, они играют определённую сексуальную роль. Земля и вода неизменно ассоциируются с богинями. Воздух и огонь, наоборот, всегда считались стихиями мужского рода. Отсюда почти неизбежно следует, что критяне, будучи островитянами, обращаются к богиням.

— Я слышал, будто бы здесь существовали и змеиные дома...

— Да, чаще всего они располагались вблизи городов и также служили местом отправления культа. Жрицы луны, — добавил он, — покровительствовали этим домам, а в особых случаях там появлялись и члены царской семьи.

Я смотрел на девушек, танцевавших всего в нескольких шагах от меня.

— Цари Крита были, пожалуй, не только могущественными правителями, но и умелыми торговцами, — пробормотал я.

— Твои предки, — учтиво заметил Манолис, — тоже были мудрыми владыками.

Я кивнул.

— У нас тоже была возможность класть в могилу своих усопших золото. Мы получали его из Египта, потому что своего у нас не было. Впрочем, — я самодовольно улыбнулся, — мы получали золото и из сокровищниц Кносса.

Жрец ошеломлённо взглянул на меня, и я лаконично ответил:

— Мои предки поступали дальновидно, вступая в брак с критскими принцессами. Те приносили с собой, — я снова ухмыльнулся, — не только золото, но и свои моды, свою бытовую культуру и свой критский церемониал.

— Наверняка и распространённый у нас культ быков. Мы кое-что дали вам и в этом отношении.

— Когда сравниваешь критские захоронения с нашими, — сказал я, глядя на двор, куда только что привели разукрашенного быка, — замечаешь прямую противоположность обычаев погребения. Вы, критяне, не придавали особого значения смерти и погребению. Мы, имевшие очень тесные контакты с Египтом, заимствовали пышность погребения фараонов и приступили к сооружению великолепных могил. Мы нередко устраивали их на склонах гор. К вырытому в земле помещению вёл незакрытый, более или менее горизонтальный ход. Чаще всего на месте захоронения насыпался земляной холм. Сперва у нас были кладбища, затем мы перешли к строительству купольных гробниц.

— Игра начинается! — крикнул мне кто-то из придворных.

Я уже заметил, что юноши и девушки, готовые к игре с быком, собрались в особом помещении. За ними и за быками присматривал верховный смотритель.

Мне рассказывали, что многие острова соперничали друг с другом, стремясь послать для игры с быком самых красивых своих девушек и самых ловких юношей — победителей спортивных состязаний. Я знал, что очерёдность, в которой девушкам предстояло танцевать перед быками, а юношам — прыгать через них, определялась жребием.

Толпа зрителей заволновалась: в центре двора появился первый бык. Он казался дрессированным. Следом не спеша вышла девушка, облачённая лишь в облегающий короткий передник из кожи. Остановившись на мгновение, она принялась танцевать. Бык пристально глядел на неё, возбуждённо сопел и рыл копытами землю. Девушка приблизилась к нему, что-то ласково сказала и накинула на рога венок. Увидев, как спокойно отреагировало на это животное, девушка прижалась к его шее, словно влюблённая, и принялась целовать его.

Мною овладело какое-то странное беспокойство. Мне чудилось, что теперь девушка говорит с быком, как самка с самцом. Может быть, бык тоже являлся участником таинственных мистерий — ритуалов посвящения?

Через несколько минут девушка немного отступила, и во дворе появилась другая, которая встала позади быка. Потом перед животным очутился юноша и, схватив обеими руками быка за рога, собрался опереться о них, чтобы вскочить на спину животному. Однако при соскоке он оступился, упал на землю; бык поддел его на рога и затоптал насмерть.

Народ закричал, зааплодировал, восхваляя быка и почти с наслаждением наблюдая, как его поймали и увели прочь, как за ноги утащили со двора погибшего юношу.

Привели другого быка. На краю двора его уже поджидали две девушки и юноша. Как и предыдущая, одна из девушек исполнила танец, затем к животному приблизился юноша, ухватил быка за рога и взметнул своё тело вверх, на мгновенье коснувшись спины животного руками. В тот момент, когда из стойки на руках он собирался выполнить сальто назад, бык сделал непроизвольное защитное движение и юноша соскользнул с него.

Бык вознамерился развернуться и поднять неудачника на рога, но на его шее повисла девушка, которая совсем недавно исполняла свой танец. Она нашёптывала быку какие-то успокоительные слова и разговаривала с ним так, словно была влюблена в него. Девушка, стоявшая позади быка, подскочила к юноше, оттащила его подальше и помогла подняться на ноги. Потом все покинули двор.

Показался ещё один прыгун, сопровождаемый двумя новыми девушками. Движения этой троицы были прекрасно согласованны, как и полагалось, наверное, в подобных случаях. Вероятно, эти трое уже не раз выступали вместе. Но и на этот раз прыгуна подвели руки: они соскользнули со спины животного. Юноша упал, и девушкам пришлось приложить усилия, чтобы успокоить животное и оттащить упавшего.

По рядам зрителей прошёл шёпот. Я заглянул на боковой вход на двор и заметил, что на середину площадки устремилась какая-то женщина. Ей было, пожалуй, около сорока, и она казалась слишком старой для участия в столь опасной игре. Как и на девушках, на ней был только короткий кожаный передник. Волосы ниспадали ей на спину, у неё была изящная фигура, и вообще она мне понравилась.

На этот раз привели очень крупного быка. По всему было видно, что животное сильно возбуждено.

Я снова забеспокоился. Женщина такого возраста в игре с быком? Но где же прыгун, где вторая помощница?

Женщина пустилась танцевать. Её тело было натёрто маслом и блестело на солнце. Танец произвёл на меня глубокое впечатление: меня восхищало всё — и танец, и женщина с её прекрасной фигурой.

Зрители принялись шушукаться между собой. К центру двора неспешно направлялся юноша лет двадцати и девушка такого же возраста. Они почти касались друг друга плечами. Казалось, ещё немного, и их руки станут искать друг друга, даря ласки.

— Кто эти люди? — взволнованно спросил я.

Верховный жрец не знал этого и обратился к какому-то чиновнику.

— Женщину зовут Алко, она критянка, а её муж у нас настоящая знаменитость, — ответил тот.

Женщина бесстрашно приблизилась к быку, в бешенстве рывшему копытами песок, которым была посыпана земля, чтобы было не слишком больно падать. Казалось, женщина гипнотизировала животное: она неподвижно стояла перед ним, глядя ему прямо в глаза. Бык угрожающе опустил голову, выставил рога. Зрители закричали, думая, что он намеревается напасть на женщину, пометь её рогами и заколоть.

Однако женщина нежно, воркуя, словно влюблённая, успокоила его, пощекотала ему лоб и отошла в сторону.

К быку рассчитанными движениями подбежал юноша. Ухватившись за опущенные рога животного, он вскочил ему на спину. Опершись о неё руками, он мастерски сделал сальто и уверенно приземлился. Обрадованная девушка поймала его и заключила в объятия.

Зрители захлопали и восторженно закричали, стали просить повторить прыжок.

Женщина с девичьей фигурой снова очутилась в центре двора.

Но почему привели другого быка? Он казался ещё крупнее предыдущего, на лбу у него красовалось белое пятно, которое делало его особенно почитаемым животным. Рога сверкали позолотой, и на ветру трепетали серебряные ленточки. Бык был возбуждён и рассержен и носился по двору, словно стремился вырваться на свободу или отыскать жертву. Увидев женщину, он остановился, роя копытами землю, задрал голову и замычал.

Женщина медленно направилась к животному, ещё издали протягивая к нему руку.

Мы затаили дыхание: бык был неспокоен и тяжело, вразвалку двинулся навстречу женщине. Казалось, в следующее мгновение он поднимет её на рога... Расстояние между ними неуклонно сокращалось. Вот уже их разделяет шесть футов... пять... Бык уставился на женщину, глаза его были налиты кровью, изо рта падала пена.

Она отступила на шаг в сторону, бык промчался мимо, а потом неожиданно упёрся рогами в землю и остановился. Теперь она подошла к нему, обняла его за шею и начала что-то говорить. Некоторое время она прижимала правой рукой его голову, а левой гладила его лоб.

Когда она убрала руку и отошла на шаг, юноша прыгнул.

Была ли известна животному эта игра? Оно тут же ловко наклонило голову в сторону, и прыжок юноши закончился неудачей: он упёрся о спину быка одной рукой и, потеряв равновесие, рухнул наземь.

Зверь тут же обернулся, затопал копытами, заревел, намереваясь затоптать лежащего на земле прыгуна.

Быстро подскочившая женщина отвлекла внимание быка. Мы все были уверены, что теперь он нападёт на неё, однако ей удалось успокоить быка, и двое мужчин увели его прочь.

Со всех сторон послышались возгласы ликования. Мне ничего не оставалось, как подняться со своего места, я прошёл во двор и преподнёс женщине свою любимое кольцо.

— Тебя зовут Алко? — спросил я, и мои глаза сказали ей, что она мне очень нравится.

Женщина кивнула.

— Девушка и юноша сделали своё дело очень хорошо, — похвалил я.

— Это мои дети.

— Твои дети? — удивился я. — Ты выглядишь юной девушкой. Твой муж тоже здесь?

Женщина замялась, глядя на меня своим открытым взглядом. Всё в ней дышало искренностью: глаза, губы, каждое движение тела. Потом она подала какой-то знак, и появился мужчина лет шестидесяти. Он тоже понравился мне: его прямая походка, борода, гордый взгляд. Во всём облике этого критянина было нечто царственное.

— Это Энос, мой муж, — простодушно сказала женщина.

Я с недоумением уставился на неё, и она без обиняков пояснила:

— Нас свела беда. Когда большая вода разрушила нашу землю, он несколько раз спасал меня от смерти. Все люди в окрестностях Маллии многим ему обязаны. Он организовал дело так, чтобы жизнь снова возродилась, очистил источники и пашни, научил людей восстанавливать разрушенное. Его все уважают, потому что он вернул всем нам счастье.

Потом обрадованная женщина сделала знак своим детям и, когда они подошли, представила их мне. Сына звали Алкаиос, а дочь — Риана.

Манолис взял дочь Алко за руку и торжественно произнёс:

— В твоих жилах течёт кровь матери. Не хочешь ли ты посвятить себя служению богам и стать жрицей?

Я откровенно любовался матерью и дочерью, но покашливание отца девушки вернуло меня к действительности.

— Я хотел бы купить у тебя жену, Энос, — сказал я серьёзным тоном.

Критянин приветливо глядел на меня, не выказывая ни малейшего неудовольствия:

— Алко — часть моей жизни. Я — её второе «я», а она — моё.

— Ты уже стар, а твоя жена ещё молода, — возразил я.

Он отрицательно покачал головой, ничуть не теряя своего достоинства.

— Мы любим друг друга, — ответил он попросту. — А когда любишь, возраст не имеет особого значения.

Верховный жрец подошёл ближе:

— Ты готов отдать свою дочь богам?

— Если она этого хочет, то да. Боги подарили жизнь мне и моей жене. Однажды я уже принёс им в жертву сына, но они не заметили моего дара.

Он рассказал, что прежде был женат, но лишился семьи во время ужасного наводнения.

— Если Риана хочет стать жрицей, я ничего не имею против.

Лишь теперь я внимательно пригляделся к девушке, которую верховный жрец прочил для служения богам. Она была так же хороша, как и мать. Они были так похожи друг на друга, словно приходились друг другу сёстрами.

Хотя Айза, Сарра и Гелике стояли от меня всего в нескольких шагах, наблюдая за мной, хотя Пасифая сидела на возвышении в окружении моих дочерей Ариадны и Фёдры, держа на коленях моего сына Главка, я подошёл к Риане и тихо сказал ей:

— Я охотно взял бы тебя в свой гарем.

В ответ она подняла на меня свои горящие глаза. Мне казалось, будто передо мной стоит богиня, от которой исходит какое-то сияние.

— Ты в самом деле хочешь стать жрицей? — спросил я. Тон, которым был задан мой вопрос, свидетельствовал о том, что я ожидаю отрицательного ответа.

— Крит пережил невыразимые страдания, — негромко ответила она. Голос её звучал словно музыка. — Годы со времени ужасного наводнения прошли под знаком нужды и смерти. Мы словно звери копались в золе, отыскивая зёрна, ели кору с деревьев, если она не превратилась в уголь, когда с неба упал огонь. Многие из нас не выжили. Мой отец вёл себя как герой. Он боролся за жизнь и днём и ночью, голыми руками соскребал с пашни пепел и искал в горах и долинах зёрна для посева. Переполнявшая его сила была дарована ему богами, которые смилостивились над моей родиной. Разве отблагодарить их — не мой долг?

Она о чём-то переговорила со своей матерью.

— Это ты, Манолис, верховный жрец? — обратилась она к стоявшему рядом со мной жрецу.

Он утвердительно кивнул.

— Каким богам ты служишь? — продолжила она свои расспросы.

— Я критянин и служу критским богам...

— Разве ты — критянин? Говорят, что ты прибыл к нам с микенцами.

— Да, я — критянин. Верно и то, что я прибыл на кораблях с материка шесть лет назад. Мне было двадцать четыре года, когда моя мать перебралась на материк...

— Вы с ней бежали?

— Дом, в котором мы жили, обрушился во время землетрясения. Отец и почти вся моя семья погибли. Мы лишились родины и потому бежали.

— Туда, к микенцам? — спросила она почти насмешливо.

— Да. Мой дядя был у царя Микен золотых дел мастером, он и приютил нас.

— А потом ты стал микенским жрецом?

— Человеку свойственно всё время меняться. Теперь мне пятьдесят четыре года, я повидал много людей и хорошо их изучил. Именно из-за того, что в своё время я познал нищету на родине, я устремился к богам. Невозможно жить в радости и питать надежды, не поддерживая с богами непосредственного контакта. Они приходят к нам; когда мы открываемся перед ними, они помогают нам и проявляют милосердие. Я знал, что критский Загрей — то же, что и Зевс, отец жизни и смерти. Ведь мы хотим, чтобы наша родина снова обрела счастье? — торжественно спросил он.

Риана с гордостью кивнула.

— В таком случае нам следует неустанно повторять критянам, что Загрей и Зевс — один и тот же бог! Для нас существует только Зевс и только Великая Мать. Мы должны снова укреплять людей в этой вере и... — Он на мгновение погрузился в раздумья. —...Этого мы добьёмся только в том случае, если будем жить со своими богами и привлекать их ко всем своим делам.

— Я готова служить нашим критским богам, — твёрдо ответила Риана.

Манолис размечтался:

— Во время ритуала Священного брака, который я собираюсь восстановить, верховная жрица, показываясь перед народом, должна будет в соответствии с древними традициями надеть коровьи рога. Как видишь, я верно воссоздаю критские культы.

— Священный брак, — задумчиво произнесла Риана.

Жрец кивнул:

— Царь становится богом, а верховная жрица — богиней.

— И верховная жрица будет носить коровьи рога, как гласит предание? — спросила она.

— Да, — торжественно сказал Манолис. — А царь — маску быка. В каждой религии — свои мистерии. На материке проводят мистерии в Дельфах, Самофракии и Элевсине. — Он взял Риану за руку и взволнованно произнёс: — Лишь в мистериях человек всем своим существом сливается с богами.

Когда я увидел, как пламенно говорит верховный жрец, держа девушку за руку, у меня возникли недобрые мысли. Если Манолису удастся возобновить на Крите мистерии, он станет ревнителем этого культа, а одновременно властителем участвующих в нём людей, их поступков и их мыслей. Уже через несколько лет у него появится возможность, в зависимости от положения дел, формировать представления и менять их, а может быть, и злоупотреблять ими.

Ещё одна мысль пришла мне в голову. Мне было ясно, что Крит примет меня только в том случае, если я соединю мир богов своей родины с миром здешних богов, однако — и это не давало мне покоя — существовала опасность, что жрецы упрочат свои властные позиции, станут государством в государстве и таким образом смогут сделаться опасными для меня. Так случилось и с моим отцом: в последние годы ему пришлось предоставить жрецам право участвовать в решении политических проблем. Теперь многие решения зависели от их одобрения. Ему приходилось ставить их в известность даже при установлении новых торговых связей. Пропасть между жрецами, воинами и торговцами всё увеличивалась. Ересь была способна породить новых богов, измыслить династии богов, родственные связи между ними, браки и дружественные привязанности и даже враждебные отношения и найти приверженцев в народе. Любое из таких изменений могло бы повлечь за собой притязания со стороны жрецов на земную власть, на взимание дани, на земли, где расположены священные рощи или священные пещеры, которые нередко становятся центром деревни или города. Верховного жреца одолевает соблазн не столько служить богам, сколько добиваться господства над людьми и с их помощью претендовать и на престол. Я раздумывал, как бы ограничить поле деятельности жрецов, чтобы они перестали представлять для меня угрозу.

— Наша душа — это дар богов, — заметил Манолис, убеждая Риану. — Он приносит нам просветление. Мы должны освободиться от тьмы, — сказал он, — мы должны пройти очищение в мистерии.

Почему он снова и снова говорил о мистериях? Может быть, с их помощью он преследовал собственные интересы?

Затем я подумал о нашей богине Деметре, которая тщанием преданных критских жрецов заняла место прежней Богини-Матери[14]. Её сделали сестрой Зевса, в результате чего она приобщилась к сонму нашего божественного семейства, хотя была родом с чужбины. Разве первоначально она не была там богиней луны, Великой Матерью?

Я подошёл к Риане и бросил ей всего три слова:

— Иди ко мне!

Манолис тут же встал между нами, и в этот момент я возненавидел его. Он сказал, что Риана изъявила готовность стать жрицей.

— На следующий год она непременно станет верховной жрицей. — Он помолчал и странно поглядел на меня. — И тогда она вступит с тобой в Священный брак.

Я обрадовался и недоверчиво посмотрел на Риану; мне показалось, что она кивнула мне.

С того дня я чувствовал себя просто околдованным. В своей жене я видел Риану и, зачиная ребёнка, повторял её имя.

Мы испытывали большую потребность в меди для изготовления оружия и инвентаря. Близ Пелкина я наблюдал за ручной сортировкой добытой руды. Оставляли только те куски породы, которые были богаты медью. Остальные после дробления промывали на наклонной деревянной поверхности или на гладкой скале, снабжённой желобками. На сложенные штабелем дрова укладывали первый слой породы — толстые куски руды, на него второй слой — куски помельче, а последним слоем — рудную пыль. Потом один из рабочих зажигал огонь для обжига руды. Мне пояснили, что эту операцию приходилось многократно повторять. Затем обожжённую руду вместе с древесным углём и кремниевым шлаком засыпали в каменную печь, которая внутри была обмазана глиной и имела в полу отверстие. Самый старый из рабочих шепнул мне, что плавление руды представляет собой большую тайну, которую строго хранят. Он улыбнулся и признался, что его многие считают колдуном.

— Благородный Минос, — торжественно заявил он, — главное требование к тем, кто хочет познать тайну плавления, это умение в совершенстве владеть огнём.

Мы разговорились, и я узнал, что плавильщики меди тесно сотрудничают с лесорубами.

— Видишь ли, царь, — пояснил он, — для обжига руды нам требуется очень много древесины.

— Для кого ты работаешь? — заинтересовался я.

— Для Феста, для царского дворца.

Потом я наблюдал, как расплавленную медь заливают в прямоугольные песчаные формы с немного вогнутыми краями.

— Образующиеся слитки называют талантами, — пояснил мне мастер. — Как видишь, они напоминают плоские подушки. Эти слитки весьма удобны для торговли, чаще всего они весят шестьдесят мин. Чем чище металл, тем выше стоимость слитка. — Помолчав, он добавил: — Принято плавить эти слитки с кусками олова[15]. Тем самым мы производим товар, быстро находящий спрос. К сожалению, запасов олова у нас немного, поэтому мы пытаемся придавать меди твёрдость с помощью мышьяка, цинка и никеля. Самый лучший сплав получается из одной части олова на девять частей меди.

— Откуда вы получаете олово?

— Чаще всего из Библа — из Финикии, а также с Анатолийского нагорья.

Обратный путь лежал мимо великолепных вилл и садов торговцев, мимо лавок ремесленников и рыбачьего квартала недалеко от мест стоянки судов в порту. Из-за одного забора до меня донеслись удары молотков, а затем я увидел шпангоуты строящегося судна, окружённого лесами.

В порту стояли на якоре самые разнообразные парусники. Большая часть их была из Леванта, один из Библа — из него как раз выгружали большую партию оловянных слитков. Хорошо охраняемое судно с Кипра ещё не приступало к разгрузке медных слитков. Приходили и уходили мелкие суда, доставляя грузы с островов. Местные корабли изящно маневрировали недалеко от мола, доверху нагруженные рыбой. Давно ли — а ведь минуло уже несколько лет — я сам прибыл сюда на «Толосе», вокруг высокого носа которого вздымались пенные гребни волн?

После непродолжительного осмотра гавани я направился вдоль улицы, где селились рыбаки. На особых этажерках сушились скаты, тунцы и полипы. Проезжая мимо начальника порта, я кивнул ему. В честь моего посещения тот облачился в полагающийся по должности наряд, а свой жезл держал с таким достоинством, словно это был царский скипетр.

Вернувшись в Кносс, я, как всегда, увидел стражей с копьями. Они стояли у входов на верхний этаж, у лестницы, ведущей к центральному двору, и в начале коридоров, ведущих к храму.

Рабы-садовники поливали королевские лилии, которые я очень любил. Я заговорил с управляющим усадьбой, принадлежащей дворцу. Это был Келиос, который когда-то обучал меня единоборству на мечах и показал, как обращаться со змеями. В своё время, отражая нападение пиратов, он был ранен несколькими стрелами: в результате его левое плечо оказалось парализованным. Почему я назначил его на должность управляющего имением — то ли из одного лишь чувства благодарности за его храбрость или же как компенсацию за то, что некогда отнял у него Гелике?

Я похвалил его, ибо он выращивал высокие урожаи пшеницы и ячменя, а его овцы давали прекрасную шерсть. Он сообщил мне, что увеличил посевы льна, надеясь, что самое позднее через год добьётся неплохого урожая и этой культуры, ведь красивые белоснежные одеяния жриц и негнущиеся передники вельмож изготавливались не из шерсти, а из льна.

Затем я обошёл дворы и дворцовые угодья. Дворец со всеми окружающими его постройками взбегал по холму — он напоминал остров, окружённый садами и оливковой рощей. Я с гордостью поглядывал на дома, на сверкающие красные колонны, и мне казалось, будто дворец парит в воздухе.

Я медленно брёл по центральному двору, ненадолго задержался перед священным ларцом, затем прошёл в большой зал, радуясь, что многие стены уже расписаны заново.

Мои мысли обратились к Ритсосу. Я помнил, как, высадившись на Крите, он мучил старика критянина, но, в сущности, это был тонкий художник, любивший благородные ароматы, изысканные цветы и изящных птиц. Не успели мы прожить в Кноссе несколько дней, как он потянулся к кистям и трудился день и ночь не покладая рук. Я даровал ему свободу и сделал своим придворным, и теперь ему было поручено заново оформить Кносс. Как одержимый он бросился расписывать стены. Фронтальную сторону нижнего зала он украсил сюжетом со скалами и растениями, отличавшимися замечательными красками. Куда ни бросишь взгляд, повсюду стены покрыты фресками с играющими животными, сидящими и порхающими птицами, резвящимися дельфинами. Да мало ли чего там ещё было изображено!

Пандион был афинцем. Когда мы поднимались на суда, направлявшиеся на Крит, он неожиданно обратился ко мне:

— Господин, могу я отправиться с вами? Мой друг Ритсос ещё полон злобы, а это плохо. Ты, царь, собираешься создать нечто новое. Это великая, замечательная цель, но достигнуть её непросто. Возможно, я тебе пригожусь. Поможет тебе не тот, кто знает аксиомы, а тот, кто обладает чувством меры. Учти, Минос, чтобы иметь право проявлять « .мягкость к другим, ты должен быть строг по отношению к самому себе.

Его я сделал министром. В его ведении была школа писцов, мастерские ремесленников, ему подчинялись все чиновники, отвечавшие за порядок, за состояние садов и фонтанов. Именно он в определённые дни и часы собирал в Кноссе детей и учил их быть учтивыми и благодарными, учил добросердечию и готовности прийти на помощь. Однажды я спросил его, как ему пришла мысль наставлять детей на путь преданности и морали. Он ответил в своей возвышенной манере:

— Нет большего счастья, чем открывать в человеке человека!

Неприязнь между Айзой и Саррой росла. Гелике нападала на Пасифаю и поднимала её на смех за манеру старомодно одеваться. Вокруг меня плелись интриги, распускалась клевета, вспыхивали бессмысленные ссоры.

Разве долг не предписывал мне вступиться за Пасифаю? Разве не я должен был позаботиться и о том, чтобы между Айзой и Саррой вновь установился мир?

На женской половине моих покоев обитали наложницы и рабыни. Пасифая со своими служанками занимала прекрасный, уютный дом. Чаще всего я виделся с ней во время трапез, однако её присутствие нередко вызывало у меня досаду. Может быть, это объяснялось тем, что она охотно собирала вокруг себя красивых молодых придворных, слишком часто хвалила генерала Тауроса и вела себя словно самовлюблённый павлин?

Я размышлял, отчего среди рабынь нет никаких интриг, никакой борьбы за власть, и в этот момент явился Прокас, один из моих афинских наставников. Он был критянином, и многочисленными разумными советами подсказывал мне, как себя вести. Теперь он стал моим секретарём, моим советчиком, почти другом.

Сейчас он стоял передо мной и торжественно глядел на меня, держа в руках какой-то глиняный диск так осторожно, будто он был очень хрупким.

— Благородный царь, — сказал он с пафосом, — самое прекрасное искусство — это искусство письма. Гляди, Минос, я покажу тебе кое-что.

Он благоговейно передал мне из рук в руки диск из обожжённой глины, испещрённый с обеих сторон иероглифами, расположенными по кругу. Они воспроизводили мужские и женские фигуры, изображения рыб, птиц, растений. Все символы располагались по направлению от края к середине или, если угодно, от центра к периферии. Я разглядел на диске предметы обихода, корабль с высоким носом, небольшого жука и дома.

— Где вы нашли этот диск? — удивился я.

— В Фесте. Он принадлежал камергеру, и тот хранил его как дар богов.

— Ты уже спрашивал наших писцов, что означают эти знаки?

— Никто этого не знает, все считают, что это очень древний критский шрифт.

— Существуют какие-либо предположения, когда этот шрифт стал использоваться здесь, на Крите?

Прокас задумался, глядя в пространство.

— Некоторые из иероглифов можно сравнить со знаками, которые употребляли в Египте перед изгнанием гиксосов. Я сказал бы, что этот шрифт применялся приблизительно за двести лет до гигантского наводнения и до того дня, когда вулкан уничтожил остров Каллисто.

Некий чиновник, отвечавший за строительство судов, попросил о неотложной аудиенции. Я поблагодарил Прокаса за диск из Феста, который он мне показал, и принялся обсуждать проблемы судостроения. Я приказал заложить ещё больше верфей, потому что Криту — если он снова собирается господствовать в Средиземном море — потребуется много кораблей. Потом я завёл речь о том, как облегчить участь моряков. Крупные суда чаще всего достигали в длину сотни футов, им требовалось по тридцать гребцов, четыре марсовых, один рулевой, один капитан и один надсмотрщик за галерными рабами. На борт часто брали торговцев и солдат. На корабле было тесно, не хватало пищи. Обычно питание состояло из сдобренной маслом каши, оливок и твёрдого, как камень, сыра. Я распорядился, чтобы отныне каждое судно держало в кувшинах рыбу и брало с собой в мешках бобовые культуры и орехи.

Примерно час спустя передо мной стоял министр, отвечавший за укрупнение портов. Требовалось расширить существующие порты, возвести новые и защитить их все волноломами, чтобы в ненастную погоду Крит мог укрыть у себя суда из любой страны.

Меня частенько огорчали братья. Особенно досаждал Сарпедон. Он провоцировал меня, не пуская торговцев из подвластных мне земель и взимая с них пошлины. К тому же он считал, что лучше меня относится к критским богам.

Отец повелел нам в своё время встречаться каждые три месяца и обсуждать, каким образом объединить Крит. Но мы относились друг к другу враждебно, и каждый являлся в окружении вооружённых воинов.

Не по этой ли причине ухудшались наши отношения с материком? На третий или на четвёртый год моего пребывания на Крите мы с отцом мало-помалу перестали понимать друг друга. Постепенно между нами произошло отчуждение, мы неуклонно, исподволь становились врагами.

Однажды ночью меня разбудила Айза.

— Тебя спрашивает какой-то гонец, — объяснила она. — Он утверждает, что это очень важно.

Когда я вступил в небольшой зал, то увидел перед собой Тауроса, который уже несколько месяцев командовал воинами моего брата Радаманта в Фесте.

После надлежащего церемониала, занявшего несколько минут, он ещё раз почтительно поклонился и затем сообщил о внезапной кончине брата.

— Человек рождается на свет, выполняет своё предназначение и умирает, — задумчиво произнёс я.

Генерал Таурос ошеломлённо взглянул на меня. Я никак не мог собраться с мыслями и продолжал:

— Живёшь только для того, чтобы умереть... Пасифая родила мне четырёх дочерей и четырёх сыновей, — ответил я, наконец придя в себя. — Главк доставил мне однажды немало волнений, когда упал в бочку с мёдом. Хорошо, что удалось вызволить его из царства мёртвых...

Я чувствовал, что Таурос ожидал иных слов... Может быть, мне следовало выглядеть опечаленным? Но разве моё положение позволяло мне выказывать участие?

— Отчего умерло так много женщин, которые любили меня? — спросил я его. — Во время ознакомительных поездок я посещаю города и деревни, священные рощи и священные пещеры, отправляюсь на подвластные мне острова. Всякий раз, когда со мной делила ложе какая-нибудь красивая девушка, через несколько дней или недель её настигала необъяснимая смерть. Люди умирают, — философски заметил я, — только боги живут вечно. Пожалуй, я мог бы повелеть установить причину их смерти, но что мне с того? Я бы лишь убедился, что у меня есть враги, которые наносят мне удар там, где я легко уязвим. Похоже, — теперь я смотрел прямо в глаза главнокомандующему покойного брата, — что своей любовью я приношу смерть.

Произнося эти слова, я думал о Пасифае. Я знал, что между ней и Тауросом существовали самые тесные отношения, что они часто встречались. Я едва не спросил, не с её ли помощью мой брат Радамант строил планы против меня.

Генерал сообщил, что завтра брат будет предан земле со всеми подобающими почестями.

— Я приеду, — ответил я и задумался, стоит ли брать в эту поездку вместе с Айзой и Гелике ревнивицу Сарру. Ей исполнилось уже тридцать шесть лет, где уж ей соперничать с молодыми девушками. От неё можно ждать только ссор — в этом я нисколько не сомневался.

Во время моих поездок иногда радушные хозяева в знак особого расположения и уважения предлагали мне собственных жён, чаще всего они были молоды и прекрасны, однако мне доводилось делить ложе и со старыми и некрасивыми женщинами. Ритсос не раз предупреждал никогда не отказываться на Крите от подарков, потому что это наносит дарителям оскорбление. Поэтому в одном месте мне однажды пришлось есть ужасную мучную кашу с привкусом сыра, в другом — суп, заправленный личинками, жуками и червями. Многие долины Крита ещё оставались разорёнными. Я понимал, что эти подарки были дороги, иногда это была немалая жертва со стороны принимающих меня людей. Но опасение, что мне снова придётся делить ложе с какой-нибудь старой, морщинистой женщиной с высохшей от возраста кожей, отнюдь не добавляло мне оптимизма.

Я скакал в середине колонны, медленно продвигавшейся в направлении Феста. Случайно обернувшись, вместо повозки с Пасифаей и детьми я обнаружил позади себя небольшой двухколёсный экипаж, в котором сидела Сарра. Она держалась обеими руками, потому что повозка подпрыгивала на ухабах, гремела и грохотала при езде. Тем не менее Сарра сохраняла величественный вид, каждое её движение было совершенно естественным и непринуждённым — казалось, это сама царица.

В Лариссе нас встретила депутация царского двора Феста. У подножия холма на северном склоне было приготовлено место погребения Радаманта, напоминавшее небольшое здание, углублявшееся в склон.

Проходя мимо дворца Феста, я с удовлетворением заметил, что несколько зданий отмечены печатью моей родной культуры, хотя дворец существовал ещё до нашего появления на Крите. Сама улица выглядела, правда, критской, хотя храм, портик и мегарон выдавали архитектурный почерк микенских мастеров-строителей. Что касается кладовых, зала и прочих помещений, они тоже несли отпечаток критской культуры.

Вспомнив, что этот дворец существует уже добрые три сотни лет, я почувствовал благоговение. Мне рассказывали, что весь ансамбль дворца не раз серьёзно повреждали землетрясения, пострадал он и от пожара, случившегося около двухсот тридцати лет назад.

Когда мы вступили в пределы некрополя, там нас уже ожидала большая толпа. Меня торжественно проводили на моё место, с которого я мог наблюдать за всей церемонией. Мои глаза то и дело возвращались к могильнику, ставшему последним приютом моего брата. Я вспоминал о Радаманте, о наших с ним играх и о том, как он боялся землетрясения и огня, падавшего с небес. Он всегда чего-нибудь боялся, будь то дикие собаки, змеи, слухи про разбойников, и испытывал отвращение к прокажённым.

Мои руки не находили себе места, сердце колотилось в груди, потому что впервые во время таких пышных похорон смешались критский и микенский культы и объединилось критское и микенское искусство, чтобы воздать последние почести царственной особе. Может быть, именно сейчас зарождается даже некая новая форма искусства?

Офицер моего брата спросил меня, намерен ли я осмотреть гробницу внутри, поскольку после погребения вход туда будет замурован.

Войдя туда, я заметил на полу какой-то прямоугольный глиняный ящик.

— Здесь кто-то уже был похоронен? — спросил я офицера. Тот нехотя кивнул:

— Любимая рабыня твоего брата. Он был очень привязан к ней и повелел похоронить её с царской пышностью.

Наконец я остановился возле каменного саркофага.

— Критские гробы, царь, — учтиво пояснил чиновник высокого ранга, — почти всегда изготавливают из терракоты, а саркофаг твоего брата мы изготовили из известняка.

Углубившись в гробницу, я увидел брата. В парадных одеждах на роскошных носилках, стоявших на полу, он лежал, подогнув колени, будто спал.

Несколько минут я не отрывал глаз от Радаманта, разговаривал с ним как с живым. Я напомнил ему, что в детские годы он обижал меня и довольно часто причинял мне боль.

Откуда он возник, этот голос, что звучал во мне, заполняя всю мою душу и уверяя, будто брат говорил мне злые слова и всячески досаждал исключительно из зависти?

«Несмотря на свою вспыльчивость, ты был силён и полон величия. А я, стоя рядом с тобой, чувствовал себя бесконечно маленьким!»

Погруженный в свои мысли, я вернулся к саркофагу. Он был немного наклонен, потому что с одного торца ножки оказались выше, чем с противоположного. В днище было проделано пять отверстий, расстояние между которыми было примерно одинаковым.

Я медленно обошёл кругом это вместилище из камня и заметил, что оно расписано спиралями, полосами и декоративными лентами синего, жёлтого, белого и красного цветов. Я с гордостью констатировал, что наряду с минойскими безошибочно можно опознать и микенские декоративные элементы. Со всех сторон между полосами и лентами были изображены фигуры людей. Трое мужчин несли дары, символически предлагали их жрице; в другом месте женщина, облачённая в звериную шкуру, выливала из вместительного сосуда какую-то жидкость. Я оторопел: на голове у неё сверкала корона, которая по праву могла принадлежать только мне — царю и жрецу Кносса. Может быть, чтобы воздать должное Радаманту, здесь в качестве царственной жрицы изобразили царицу или её дочь?

Прочие фигуры были искусно нанесены на белый фон. Можно было разглядеть музыканта, играющего на лире, а также трёх эфебов, каждый из которых держал в руках по телёнку и по лодке. Художник изобразил также моего брата: облачённый в наряд из меха, он стоял перед каким-то сооружением, возможно, своей гробницей.

На другой — продольной — стенке саркофага роспись, благодаря фону различных цветов, была поделена на четыре поля. Справа шагали пять женщин. Та, что впереди, шла с вытянутыми руками, напоминая царицу с короной на голове. На другом поле было изображено принесение в жертву быка под звуки сдвоенной флейты. Я увидел нарисованный кувшин с двумя носиками, корзину, полную яблок и фиг, а позади алтаря можно было разглядеть обоюдоострый топор с птицей.

Изображения были на обоих торцах саркофага, что характерно для микенского искусства: на светлом фоне был нарисован экипаж, запряжённый двумя крепкими лошадьми; в экипаже сидели две женщины. А экипаж на противоположном торце везли два грифона с большими пёстрыми крыльями.

Я несколько раз обошёл саркофаг кругом. У меня сложилось впечатление, что художник хотел нарисовать некое непрерывное действие.

Особенно заинтересовало меня одно изображение. На нём был воспроизведён жертвенный стол, перед которым стояла жрица в праздничном одеянии. Над столом парил кувшин с носиком. Сопровождавший меня офицер указал на этот кувшин и заметил:

— Кувшин явно микенского производства!

Возле меня остановился один из моих придворных и со всех сторон оглядел саркофаг. Затем обратился ко мне:

— Царь, — начал он, взглядом спрашивая меня, будет ли ему позволено продолжить, — гробниц, подобных египетским, критяне не знали. Если мертвеца не зарывали просто в землю, его помещали или в ларнакс, или в пифос. До нашего появления здесь существовал также обычай сжигать трупы. А пепел хранили чаще всего в бронзовом или глиняном сосуде.

Верховный жрец умершего брата позвал меня наружу и проводил на почётное место.

— Теперь, царь, мы отдаём твоего брата, нашего царя Радаманта, богам.

Из гробницы послышалась музыка, а находящиеся снаружи жрицы запели и принялись исполнять ритуальный танец. Медленно приближалась процессия. Первыми шли музыканты, играющие на арфе, за ними — танцовщицы, далее следовал белый бык, рога которого были украшены цветами, а за ним — хор жрецов. Из ближайшего дома выпорхнули другие танцовщицы в тонких одеяниях и исполнили перед входом в гробницу священный танец, а жрецы тем временем воскурили в нескольких сосудах благовоние.

Двигаясь торжественным шагом, жрицы описали круг возле покойного царя, которого к тому времени уже вынесли из гробницы наружу. Повсюду слышались вопли плакальщиц. Одни вцепились в носилки, другие заклинали жрецов не забирать у них любимого царя. Женщины от горя царапали себе лицо, рвали на себе волосы; некоторые набрасывались с кулаками на придворных, которым предстояло нести носилки. Повсюду слышались стенания и пронзительные вопли обезумевших от горя людей.

Между тем шли приготовления к жертвоприношению быка. Этот ритуал совершался только в честь царей, цариц и их дочерей. Я с удивлением ещё раз отметил про себя, насколько твёрдо здесь, на Крите, уверены в божественной природе царской власти.

Связанного быка с трудом уложили на жертвенный стол. Нескольким мужчинам пришлось крепко держать животное, потому что оно яростно защищалось. Под его голову подставили сосуд для сбора крови.

Когда быку перерезали горло, играла флейта. Всю собранную кровь отнесли к жертвеннику, а обескровленному быку по ритуалу торжественно отрезали голову. Высшие чиновники высоко подняли носилки с телом Радаманта и в скорбной торжественности отнесли его в гробницу. Глухо рокотали барабаны — солдаты прощались со своим царём.

Снова раздались причитания плакальщиц. Затем, произнося соответствующие заклинания, моего брата опустили в саркофаг. Зазвучали фанфары, запели жрецы.

Среди предметов, которыми снабдили покойного, помимо украшений и парадного оружия, находились глиняная статуэтка женщины, бритва и резной камень с изображением сфинкса.

Саркофаг накрыли крышкой под молитвы жриц и жрецов; громко заплакали флейты и грустно вздохнула лира.

Девушки снова исполнили танец, и хор жрецов воздал моему брату последние почести.

Ко мне подошёл офицер, обративший моё внимание на изображённый на саркофаге микенский кувшин.

— А что означает лодка, которую символически изображают в качестве дара покойнику? — спросил я.

— Должно быть, это изображение навеяно египетскими обычаями погребения, — ответил он. — Подобными лодками снабжали фараонов для путешествия на тот свет.

Поблагодарив его, я приблизился к жене и детям покойного брата и выразил им своё сочувствие. Какая-то непонятная робость помешала мне участливо обнять невестку, чтобы утешить её. Я завёл разговор с её старшей дочерью, похвалил Радаманта, сказав, что он, как и я, тоже просил у Зевса совета в пещере Иды и правил мудро.

После того как гробница была замурована, меня торжественно проводили во двор дома средних размеров, окружённого колоннами. Стены дома оказались сплошь покрытыми росписью.

В бронзовых сосудах, висевших на цепях, горело яркое пламя, распространяя благоухающий дым.

Двор был поделён на две половины, одна часть оказалась пустой, вторая была заставлена множеством столов и кресел. На каждом столе красовались большие чаши с цветущими растениями.

Поминальная трапеза открылась священным танцем, который сопровождали своим пением несколько жриц. Затем на середину площадки вышла какая-то жрица и певучим голосом воскликнула:

— Ловите дни счастья, поскольку жизнь длится всего лишь мгновение! Упивайтесь счастьем, ведь когда вы рано или поздно отправитесь к богам, вы будете покоиться в вечности! Посвятите весь день счастью!

Один из жрецов запел под аккомпанемент жалобных звуков лиры:

— Мир рождается и умирает, он состоит из дня и ночи, из радости и страдания. Не отчаивайтесь, предавайтесь радости, но не растрачивайте впустую своё сердце. Знайте, что все стенания не вернут тому, кто покоится в гробу, ни секунды счастья! Истинно, нет человека, которому удалось бы захватить с собой свои земные блага. Оттуда никто не возвращается, поэтому ловите счастье!

Наконец мальчики и девочки внесли серебряные тарелки с мясом и ячменные лепёшки, принесли вино и блюда, полные великолепных фруктов.

Жрец снимал пробу с каждой первой тарелки и первой кружки и лишь потом передавал их дальше.

Когда я поблагодарил верховного жреца за то, что достойно предали моего брата земле, он предложил мне в знак своего расположения самую красивую из жриц, только что исполнявших танец, пятнадцатилетнюю девочку.

Пока я наслаждался едой, звучала музыка, и женщины в богатых муслиновых одеяниях с обнажёнными, украшенными драгоценностями грудями длинной чередой проходили мимо меня, почтительно кланялись, а потом выстраивались посреди двора. Четыре танцовщицы остановились возле меня, словно воздавая мне должное. Рабыни и рабы, все молодые и красивые, облачённые в белоснежные, розовые и небесно-голубые одежды, вносили жареную дичь, мясо и рыбу, увенчивали гостей венками из цветов.

За столом мне прислуживали Айза, Сарра и Гелике, как того требовал церемониал. Пасифая резала мясо и наливала вино.

Внезапно послышались поспешные шаги и раздался ужасный крик.

— Пропустите меня! — кричал грубый мужской голос. — Где царь, где Минос?

Я услышал звон падающих сосудов и треск разбиваемых стульев.

— Где царь? — не умолкал пронзительный голос неизвестного.

Я вскочил, отодвинув в сторону солдат и слуг, намеревавшихся защитить меня. Первым делом я увидел в соседнем зале гору перевёрнутых столов и стульев, за которыми укрылись гости.

Солдаты, обнажив мечи, бросились к дверям. Рабы и танцовщицы вновь попытались удержать меня.

— Оставьте меня в покое! — отмахнулся я и вышел наружу. При виде меня какой-то обнажённый, забрызганный грязью человек с кровавыми рубцами на спине рухнул на колени, протягивая ко мне руки. Всё это произошло прямо на ступенях лестницы.

— Помоги мне, Минос, помоги, благородный царь! — молил он.

Из соседнего двора прибежали воины; один из них взмахнул дубинкой, собираясь обрушить её на несчастного.

— Не трогайте его! — вскричал я. — Чего ты хочешь? — спросил я незнакомца.

— Со мной поступают несправедливо, благородный царь! Здесь совершается большая несправедливость!

— Он — вор! — воскликнул верховный жрец. — Он осмелился явиться на поминальную трапезу с разбойничьими намерениями.

— Скажи, что тебя удручает? — благосклонно спросил я. — Оставьте его, — приказал я, увидев, что слуги хотят выдворить несчастного.

— Я Сиррос, крестьянин. Главный надсмотрщик над рудниками приказал мне работать в каменоломнях. Более двух месяцев я тружусь там, но не получил ни оплаты, ни пропитания. А мне необходимо содержать семью.

Я поманил главного надсмотрщика, стоявшего поблизости.

— Что скажешь по этому поводу? — спросил я его.

— Этот человек обманщик и пьяница.

— Неправда! — вскричал крестьянин. — Не только я, но все, кто работает в каменоломнях, не получают платы за свой труд. На что нам жить? — в исступлении спросил он.

Я с подозрением посмотрел на надсмотрщика.

— Они все получают плату, — защищался он. — Что я могу сделать, если они пропивают её?

— Это неправда! — возмутился крестьянин. — Мы не получаем ни ячменя, ни рыбы, ни масла. Когда мы вчера взбунтовались, каждого пятого исхлестали бичами. На моей спине, Минос, следы этих побоев. Я понимаю, не бить нельзя, — вздохнул он. — Но ведь мы трудимся, мы выполняем свой долг, а чиновники и надзиратели тоже обязаны выполнять свой долг и давать нам то, что обещали и что нам причитается.

— Этот человек, царь, — ответил главный надсмотрщик, — нанёс нам вместе со своими людьми большой ущерб. Достаточно взглянуть на эти многочисленные разбитые сосуды...

— Возмущение не получивших вознаграждение за свой труд, а значит, обманутых рабочих наносит больше ущерба государству, нежели стоят все эти драгоценности, — строго заметил я.

Послышались голоса:

— Бунт отрывает этих людей от работы и ложится камнем на сердце царя. Это неслыханно! Уже два месяца рабочие не получают платы!

Я с угрозой обратился к главному надзирателю:

— Уведи его, и чтобы ни один волос не упал с его головы! Завтра я хочу видеть здесь рабочих этой каменоломни и лично проверить, правду ли сказал жалобщик.

Выйдя на следующее утро из комнаты, где я провёл ночь, на свежий воздух, я спросил главного надзирателя, подошедшего ко мне, пришли ли уже рабочие.

— Да, царь. Они ожидают тебя.

— Сиррос с ними?

Чиновник скривился:

— Нет, благородный царь. Сегодня ночью произошёл странный несчастный случай. Мы заперли его в пустой комнате. Этот лжец и преступник взломал дверь и пробрался в подвал, где хранилось вино. Он выпил несколько небольших амфор и опьянел до такой степени, что отдал богу душу.

Я рассердился на него:

— Ты и впрямь веришь, что этот человек мог быть настолько глуп?

— Приходится это признать, — самоуверенно ответил он, — потому что у меня нет никаких доказательств иной причины его гибели.

Ко мне подошла Айза и предостерегла меня:

— Не ищи, мой повелитель, вину там, где не можешь её распознать и где нет ни одного свидетеля. Если даже этот крестьянин был задушен по приказу главного надзирателя, он ни за что не признается в этом, а сам мертвец уже не в состоянии давать показания. Да и что значит это обвинение против главного надзирателя твоего умершего брата? Сперва необходимо избрать наследника престола, а до той поры ни один суд не начнёт расследование...

— А если я прикажу провести его? — заупрямился я.

— На это у тебя нет прав. Даже если твой приказ и выполнят, то докажут невиновность чиновника. Ты только осрамишься, и ничего больше. Не забудь, что с этого момента главный надзиратель и вся прочая администрация Радаманта станут твоими врагами. Ты уже достаточно ссорился с Сарпедоном, так зачем здесь, в Фесте, ты хочешь опять подлить масла в огонь?

К нам подошла Сарра:

— Может быть, этот человек был пьяницей? А если нет, значит, он сумасшедший. Он два месяца не получал платы, его колотили, а у него ещё хватило наглости врываться во дворец и докучать тебе своими бреднями! Не забудь, Минос, — продолжала Сарра, — что чиновники и надзирателя — пастыри твоих стад. Если один из них и подоит украдкой одно животное, тебе не стоит сразу же гнать его прочь. Баранов у тебя достаточно, может быть, даже слишком. А пастырей найти не так просто...

Я задумчиво кивнул и отправился вместе с главным надзирателем туда, где меня ждали рабочие каменоломни.

Это были мужчины в белых колпаках и такого же цвета передниках. В первом ряду стояли рабочие с кирками, во втором — с кайлами, а в третьем — с заступами в руках. Замыкали толпу носильщики.

Не успел я остановиться перед ними, как они хором закричали:

— Здравствуй многие годы, о царь Кносса! — и опустились передо мной на колени, коснувшись лбами земли.

Я приказал им подняться и внимательно оглядел их.

— Вовремя ли вы получали плату? — спросил я, всем своим видом показывая, что требую сказать мне правду.

— Да! — единогласно подтвердили они. — Мы счастливы и довольны и рады трудиться в царской каменоломне.

— Повернитесь! — приказал я.

Они исполнили мой приказ: почти у каждого из них спина была покрыта глубокими шрамами, которые ещё не вполне зажили. Было видно, что побои достались им, возможно, лишь несколько дней назад, а были и совершенно свежие раны, кое-где ещё даже не запеклась кровь.

Я подошёл к главному надзирателю и громко сказал:

— Ну и свинья же ты!

Потом велел позвать министра. Когда он предстал передо мной, я не смог сдержаться и накричал на него.

— Поскольку наследник престола ещё не назначен, вся власть здесь принадлежит мне. Приказываю хлестать бичами главного надзирателя до тех пор, пока его спина не станет такой же, как у подчинённых ему рабочих. А затем — и это тоже мой приказ — пусть он и вся его семья станут рабами. И выплатить рабочим всё, что им причитается, сполна.

Я отвернулся, желая остаться один. И вдруг заметил среди людей, смотревших на меня, Риану.

— Риана! — позвал я и, подойдя к ней, хотел заключить её в объятия, но между нами возник верховный жрец Манолис.

— Она принадлежит богам, — сурово произнёс он.

— Я — царь и являюсь посланником богов, — отрезал я, в ярости отстраняя его.

— Не нарушай законов, Минос, — предостерёг он. — Именно сегодня ты как царь обязан их соблюдать.

— Она мне нравится, — ответил я, снова распаляясь.

— Через несколько дней я возведу её в ранг верховной жрицы, — с таинственным видом шепнул мне Манолис.

Я недоверчиво поглядел ему в глаза:

— Манолис, говори только о тех вещах, за которые готов держать ответ.

Он тоже испытующе поглядел на меня:

— Мудрецы во все времена говорили одно и то же, а глупцы, то есть большинство, во все времена поступали наоборот. Так, наверное, будет и впредь.

Вдруг стоявшая рядом со мной Айза громко рассмеялась. Неодобрительно посмотрев на неё, я понял, в чём дело. Маленькая девочка не более пяти лет от роду, повинуясь детскому нетерпению, подошла к корзине с фруктами, которую какой-то торговец поставил на лестнице, ведущей в дом. Она критически осмотрела яблоки, взяла было одно, но тут же снова положила его назад, потом схватила другое, взглянула в нашу сторону и впилась в него зубами. При виде этого не удержалась от смеха и Телике.

— Чем больше в человеке детского, — заметил Манолис, — тем простодушнее он смеётся. Люди с напускным смехом бессердечны и неумны. — Он покосился на Пасифаю, стоявшую возле меня с таким видом, словно она дурно провела ночь. — То, как человек смеётся, — продолжал он, — всегда характеризует его.

Я взял Риану за руку, вытянул её из толпы и отвёл на несколько шагов в сторону.

— Взгляни, — сказала она, и её голос звучал как музыка, — на рожковом дереве уже растут стручки. Было бы замечательно, если бы они уже созрели: они гладкие, как мёд.

— После разрушительного наводнения у нас начался голод. Вам очень тяжко пришлось в эти годы?

Мы поднимались по небольшой улочке. Риана кивнула, а её рука судорожно вцепилась в мою.

— Я была мала, однако всё хорошо помню.

Я ответил стихотворением, которое когда-то слышал — оно до такой степени понравилось мне, что выучил его наизусть:

— Кто остаётся несгибаем, на том держится мир. К нему тянутся слабые. Всё кругом подвержено переменам, но только не сердце — оно остаётся верным!

Она прижалась ко мне.

— Стихи, — прошептала она, — это дар незримого мира — дар, который нельзя отвергнуть. Настроение, порождающее их, подобно редкой бабочке, возле которой нужно быть очень осторожным, чтобы она не улетела прочь.

— Твоя мать обворожительна, — похвалил я.

— Отец очень любит её, и мы тоже. Она всегда была храброй, — задумчиво произнесла она, словно про себя. — Когда мы голодали и перед сном могли позволить себе только горсть дикого ячменя, а жизнь для нас почти потеряла всякий смысл, мать укачивала нас с братом, непременно рассказывая нам чудесные истории.

— Да, жизнь... — ответил я рассеянно. — Что она такое? Сон?

— Жизнь — это песня, — не задумываясь, выпалила она.

— Песня?

Она утвердительно кивнула.

— Позволь рассказать тебе одну историю. Я знаю её от матери.

Ласково улыбнувшись ей, я обнял её за талию, и мы двинулись дальше.

— На одном дереве сидело много птиц. Они разговаривали друг с другом. Внезапно одна из них прервала громкое щебетанье и спросила: «А что такое, собственно говоря, жизнь?» Никто не нашёлся, что ответить. Из земли возле корней дерева вылез крот и воскликнул: «Жизнь — это борьба в темноте!» Птицы недоумённо переглянулись и посмотрели вниз. «Я полагаю, жизнь — это развитие», — прошептал цветок бабочке, опустившейся на его лепестки. В ответ бабочка наградила цветок поцелуем и радостно произнесла: «Жизнь — не что иное как радость!» В этот момент к дереву подлетел ворон и прокаркал, помрачнев больше обычного: «Жизнь — это печаль, ни больше ни меньше». Какая-то цикада почесала у себя в затылке и прозвенела: «Жизнь — всегда лишь короткое лето!» Маленький муравей, тащивший к своему жилищу сухую былинку, простонал: «Это непрерывный труд!» Над ним покачивалась на ветке небольшая красная птичка. Она прочирикала: «Жизнь — не более чем шутка!» — и в тот же момент поймала зазевавшуюся мошку. Неожиданно пошёл мелкий дождь. Каждая его капля вздыхала: «Жизнь — это долина слёз!» «Нет! — запротестовал орёл, величественно паривший в небе. — Жизнь — это сила и свобода!» Между тем наступила ночь, и какой-то воробей раздражённо чирикнул: «Все вы ничего не смыслите в этом деле, пойдёмте лучше спать!» Со стороны моря подул ночной ветер, и все листья на дереве зашелестели: «Жизнь — это сон!» Потом всё стихло, все заснули: кто-то видел сон о радости и веселье, кто-то — о заботах и печалях. Когда утреннее солнце снова озарило дерево, все сошлись во мнении, что жизнь — всегда начало. «Каждый раз наступает новый день! — прозвенел жаворонок и, улетая, запел: — Жизнь — это песня!»

Риана подняла на меня глаза:

— Что скажешь об этой истории, царь?

Вместо ответа я задал ей вопрос, который не давал мне покоя:

— Ты в самом деле решила стать жрицей?

— Да, — серьёзно ответила она. — Верховный жрец уже несколько дней готовит меня к этому. Сегодня, когда настанет полнолуние, я должна прийти к нему в священную пещеру. Мне немного не по себе, — созналась она. — Что он потребует от меня?

— Я слышал, что молодые жрицы получают какое-то наркотическое вещество, которое позволяет им танцевать ритуальный танец совершенно раскованно. А твои родители согласны, чтобы ты стала жрицей?

Она кивнула.

— Тем не менее мне стоило немалого труда впервые прийти к Манолису. Я никому не говорила об этом и захватила с собой корзину, будто бы собиралась искать дикий ячмень. Я пришла к нему и сказала, что готова...

— А он?

— Он заявил, что прежде я должна спать с ним.

Во рту у меня пересохло, но я спросил как ни в чём не бывало:

— И что дальше?

— Я этого не хотела. Он приказал мне полностью раздеться, потому что ему необходимо видеть меня всю. Я приподняла одежды до грудей. — Она смущённо взглянула на меня, потом вполголоса продолжила: — Он раздел меня полностью, мне пришлось опуститься перед ним на колени, и всякий раз, когда он о чём-либо спрашивал меня, я должна была, ответив, касаться лбом земли.

— О чём же он спрашивал?

Она снова смутилась.

— Он много чего хотел знать, в том числе и о моих родителях, верю ли я ещё в Зевса, готова ли я служить новым богам. Он поинтересовался, девственница ли я, потом обследовал меня, заметив, что ему предстоит проверить, гожусь ли я вообще в жрицы.

Во мне снова проснулась злость, я стал всё сильнее ненавидеть Манолиса.

— Известно ли тебе, — спросил я, — что верховный жрец намеревается исполнить с тобой обряд Священного брака и тебе предстоит стать верховной жрицей?

Она смущённо кивнула. Потом простодушно взглянула на меня:

— Пожалуй, я не прочь служить богам, но не хочу стать игрушкой в руках жрецов. Я готова танцевать, но только если они не будут сидеть вокруг меня голыми и после нескольких глотков вина таращить на меня свои остекленевшие глаза, а потом лапать меня спьяну.

— Тебе уже приходилось... — запнулся я, стараясь подобрать подходящие слова, — принимать участие в таком танце?

— Да, — ответила Риана. — Я выпила небольшой бокал этого вина, совсем небольшой, но мне показалось, будто я заново родилась на свет. Забавно, — покачала она головой, — но мне вдруг почудилось, что я — оставшаяся в живых жрица древнего культа. Душа моя воспарила, тело охватил божественный восторг, меня окружали видения. Во время первого танца я находилась в священной пещере, которую прежде никогда не видела, и принимала участие в мистерии. Я и сейчас ещё могла бы подробно описать тебе эту пещеру, хотя благодаря наркотику, содержащемуся в вине, вряд ли чувствовала себя на этой грешной земле. Уже через несколько минут в меня вонзился свет множества масляных светильников, мне казалось, будто я стою в лучах света, будтр у меня пылает сердце, а по моим жилам струится таинственный огонь. Меня не покидали удивление и восхищение. Спустя некоторое время жрецы затянули хвалебное песнопение, моля богов снизойти к ним. То, что я испытала, был вовсе не сон, я прекрасно помню обо всём, что происходило вокруг. В глубине пещеры я внезапно увидела очень красивую обнажённую женщину. Она пела. Временами она поднималась и принималась хлопать себя по всему телу. Эти удары подчинялись какому-то сложному ритму и были каким-то образом согласованы друг с другом. Иногда получался лёгкий шлепок, а иной раз получался полновесный удар.

Мы молча шли по тропинке, и Риана глядела себе под ноги, словно изучая каждый камень, на который собиралась наступить. Похоже, она опасалась споткнуться.

— Затем женщина запела громче, — продолжала она рассказывать, — удары сделались жёстче, и с каждым шлепком, заполнявшим своим звуком пещеру и заставлявшим жрецов с восторгом прислушиваться, мне всё больше казалось, будто я превращаюсь в богиню.

Она умолкла и поглядела в сторону, где вспорхнула какая-то птица. От неожиданности она оступилась и ухватилась за меня левой рукой.

— Знаешь, — сказала она, — животный мир не знает никакого бога, не имеет представления о религии. Зверь не в силах представить себе ничего, что выходит за пределы его практического опыта. Ему не ведомы ни прошлое, ни будущее, он не знает иного уровня существования за исключением того, на котором находится. Должно быть, было время, когда человек, оставив позади себя животное прошлое, впервые мало-помалу осознал эти возможности. Когда он постиг благовоние, сопутствующее идее бога, он сделался сторонником этой идеи.

— Может быть, наши праотцы...

— Или праматери? — спросила, перебив меня, Риана.

— Может быть, наши прародители, — продолжил я, — в поисках пищи и в знак благодарности за то, что всегда находили что-то съедобное, познали чудо благоговения перед богами? Наверное, к этому открытию их подвели многие обстоятельства, далеко отстоящие друг от друга во времени и пространстве.

— И тайну этого открытия будут строго охранять, пряча её в гротах и пещерах, — ответила она, легко повиснув у меня на руке.

— Всегда, у всех народов и во все времена были и будут ясновидящие, мистики, пророки и поэты, которым дано тайное видение вечных истин.

Она кивнула в знак согласия.

— В пещере, где я в первый раз вкусила священное вино, обитает какой-то жрец, который почти ничего не ест и не пьёт. Когда он впадает в священный экстаз — в который пришли и мы, выпив вина, — он видит богов и разговаривает с ними.

— Ты тоже была пьяна? — озабоченно спросил я.

Она теснее прильнула ко мне, словно ища защиты.

— Этим путём я хотела попасть к богам, — торжественно произнесла она, — и была готова на жертвы. Может быть, под влиянием вина или того таинственного, что заполнило пещеру, я ничего не видела, не слышала и ни слова не сказала.

Она прижалась головой к моему плечу, а её рука по-прежнему оставалась в моей.

— Когда я стала превращаться в женщину, мать сказала мне: «Тебе следует знать, что многие из тех, кто говорит тебе добрые слова или оказывает любезность, рассчитывают получить что-то взамен, ибо считают тебя должницей и никогда не забывают, что они дали. Будь как виноградник, — наставляла она меня, — который счастлив тем, что даёт виноградные грозди. Будь подобна пчеле, которая перерабатывает в себе мёд. Если сделаешь благое дело, не труби об этом, а продолжай делать добро, словно оливковое дерево, которое в урочное время всегда приносит оливки. Всегда держись тех, кто делает добро бескорыстно, не извлекая для себя никакой пользы».

— Что же ещё хотел от тебя Манолис? — спросил я с тяжёлым сердцем, немного помедлив.

— Когда я собиралась воспарить в небеса, он предупредил, что с богами я встречусь только в том случае, если отдамся ему по своей воле. Каждый человек стремится к божественному, к воссоединению с силами, которые управляют нами.

Я не сразу нашёлся, что ответить, но потом на память мне пришло высказывание одного старого раба, которого я очень ценил за его мудрость.

«Помни, Минос, — говорил он мне, — то, что движет тобой, словно с помощью незримых нитей, скрыто внутри тебя. Там, глубоко внутри, и есть истинная жизнь. Там причина твоего человеческого бытия. Никогда не путай этого внутреннего человека с окружающей его оболочкой, под которой я подразумеваю тело с руками, ногами и головой. Всё это дано ему от природы».

— И что же? — спросил я её. — Неужели экстаз, охвативший тебя в пещере, до такой степени привёл в замешательство твою душу, что ты отдалась верховному жрецу?

— Сделать меня податливой, словно воск, ему не удалось, — с гордостью ответила она.

— Ты сумела отказать ему? — недоверчиво спросил я.

— Да, — просто ответила она. — Когда он схватил меня, я спросила, видят ли всё это боги и по их ли воле он собирается делать то, что задумал.

— И... — Я едва сдерживал своё нетерпение.

— Он повторил, будто всё, что он делает, совершается с согласия богов и при их незримом присутствии. По мере того как мистическое опьянение всё больше овладевало им, он страстно убеждал меня, что, если я разделю с ним ложе, бог глубоко проникнет в мою душу. Он потратил немало слов, чтобы сделать меня покорной, однако я не могла уже видеть его губ: они сделались влажными, а в уголках рта появилась пенистая слюна. Он попытался насильно затащить меня на ложе, но я не поддалась.

Я никак не мог собраться с мыслями.

— Ты говорила о состоянии опьянения, которое испытывала в пещере во время мистерий. Что это были за мистерии?

Она рассеянно взглянула на меня, а потом принялась следить за бабочкой, порхавшей от цветка к цветку, которые кое-где росли вдоль дороги, которой мы шли.

— Мистерии бывают самые разные. Во время одних происходит инициация молодых мужчин, во время других — женщин. Существует посвящение в жрицы. Самой главной фигурой здесь является верховный жрец, прислуживают ему два или три простых жреца. Через определённые промежутки времени они читают молитвы — мне приходилось принимать в этом участие. Затем девушки, готовящиеся стать жрицами, должны были танцевать. Вино приводило нас в состояние божественной раскованности, и в этом состоянии мы почти произвольно совершали священные поступки и жесты, обнаруживая священную готовность отдаться.

— Отдаться? — испуганно воскликнул я.

В ответ она смущённо улыбнулась, но не отвела глаз.

— Верховный жрец часто повторял, что я должна разделить с ним ложе, якобы это — одно из испытаний. И ещё ему хотелось знать, что я понимаю в любви. — Она опять посмотрела мне прямо в глаза. — На такие вопросы я не давала ответа.

— Почему?

— Я всегда делаю только то, что подсказывает мне сердце, за что готова держать ответ перед самой собой.

— Тогда ты не сможешь поступить несправедливо, — обрадовался я.

— Может быть, не знаю. Впрочем, мне кажется, что часто несправедливо поступает тот, кто ничего не делает. Я имею в виду, что он не оказывает сопротивления и мирится с несправедливостью.

Вернувшись во дворец, я услышал голос Сарры, звавшей на помощь. Доносился он из стоявшего неподалёку дома.

— Подожди, — попросил я Риану и поспешил к открытым дверям. Уже через несколько шагов я увидел Сарру. Она боролась с каким-то человеком. Оба тяжело дышали, осыпая друг друга проклятьями. Противником Сарры оказался мужчина средних лет. Он ударил Сарру палкой, а она в ответ стукнула его кулаком по носу. Мужчина выронил палку и наклонился, чтобы поднять её. Но едва его пальцы обхватили лежавшую палку, как Сарра наступила на них. Мужчина закричал от боли.

В этот момент Сарра заметила меня и собралась побежать навстречу, надеясь на мою помощь. На какое-то мгновенье она забыла про своего противника, и тот воспользовался этим: он поднял палку и нанёс удар по ногам иудейки. Она вытянула обе руки, чтобы защитить ноги, но мужчина ударил её по плечам и по груди. Стоило ей, обороняясь, поднять руки, как он осыпал ударами её живот и бёдра.

— Чего ты хочешь? — в страхе закричала Сарра.

— Наказать тебя.

— Что я тебе сделала? Я тебя совсем не знаю.

— Ты вымотала мне всю душу, — задыхающимся голосом ответил старик.

Сарра опасливо отступала, двигаясь в мою сторону, потом, прижавшись спиной к стене, принялась судорожно шарить по оказавшемуся рядом столику в поисках какого-нибудь оружия. Старик одним прыжком очутился рядом с Саррой и жадно обнял её.

Я перестал понимать себя... Почему я не вмешиваюсь?

Мужчина был вооружён только палкой, я же — клинком, так что превосходство было целиком на моей стороне. Но что со мной происходит? Я почти сладострастно наблюдал, как старик обнимал Сарру, ища её губы. Или мне хотелось видеть, победит ли Сарра?

Лёгкая одежда ещё больше подчёркивала её формы. Мужчина продолжал искать её губы. Сарра, насколько смогла, откинулась назад; из-за этого её бёдра только теснее прижались к бёдрам старика. Она подняла правую руку, чтобы отвернуть его лицо от своего. Старик тут же схватил её пальцы и так сильно сдавил их, что они захрустели.

— Ты делаешь мне больно! — закричала она.

В ответ он распустил ей волосы, которые она носила высоко заколотыми, так что они длинными прядями заструились по её плечам.

— Нет! — закричала Сарра, отбиваясь, когда он срывал одежду с её плеч. — Нет, нет! — умоляла она, когда он обеими руками схватил её за обнажённые груди. Она заплакала, пытаясь своими острыми ногтями расцарапать лицо старика.

Я смотрел и не мог решить, кого хотел бы видеть победителем. Старика или Сарру?

Мною овладело сладострастие, повергшее меня, похоже, в состояние опьянения. Сарра защищалась отчаянно, и когда я увидел её сверкающие глаза, искривлённые гневом губы, её движения, я почувствовал необычайное возбуждение.

Между тем старику удалось стащить с неё одежду, и она оставалась совершенно обнажённой. Собрав последние силы, Сарра оттолкнула его. Споткнувшись, он упал наземь и остался лежать. Сарра одержала победу.

Неужели я не желал ей этой победы? Неужели мне приятнее было бы видеть, если бы она оказалась побеждённой? Может быть, мне хотелось знать, что сделал бы с ней этот человек, если бы взял верх?

Когда Сарра наклонилась за своей одеждой, старик подполз к ней и протянул её одеяние. Он жадно глазел, как она натягивала одежду через голову.

Она подошла ко мне, мимоходом потрепав старика по щеке. Я увёл её на воздух, обняв правой рукой за талию.

Риана продолжала ждать меня на том месте, где я её оставил. Я благодарно кивнул ей, однако сказать ничего не мог, потому что мне не давал покоя вопрос: отчего Сарра потрепала старика по щеке?

Я приказал солдату из моей личной охраны, который, стоя на почтительном расстоянии, наблюдал за мной, чтобы защитить в случае необходимости, передать старика в распоряжение закона.

Я обратил внимание, что Сарра с необычной поспешностью увлекает меня в ту часть дворца, где были мои апартаменты. Неужели единоборство с этим человеком пробудило в ней любовную лихорадку?

Едва мы очутились в моей спальне, как она улеглась на мою постель и привлекла меня к себе, осыпая страстными поцелуями. Её кожа всё ещё блестела от пота, выступившего во время поединка, но руки оставались прохладными, а тело дрожало от возбуждения.

Когда я овладел этим возбуждённым телом, Сарра застонала, лепеча бессвязные слова.

Немного успокоившись, она выпрямилась одним резким движением.

— Ты разгуливаешь с девицей, которую Манолис намерен привлечь для отправления какого-то странного культа плодородия, — ревниво заметила она.

Не успел я ответить, как она вновь откинулась на спину, взяла бронзовое зеркало и принялась разглядывать своё отражение. Казалось, она вполне довольна собой, потому что весьма доверительно призналась мне, что видела странный сон.

Я с удовольствием любовался её прекрасным телом, нежной кожей и чёрными, как вороново крыло, волосами.

Помедлив, она приступила к пересказу:

— Мне снилось, — начала она рассеянно, — будто я прогуливаюсь в каком-то парке. Возле пруда стояла очень красивая женщина в прозрачном одеянии и беседовала с маленьким мальчуганом. Потом, утомившись, она улеглась на траву и тут же заснула. Она лежала на спине, представляя собой очаровательное зрелище. Спустя несколько секунд ребёнок подкрался к спящей, осторожно опустился рядом с ней на колени, опасливо распахнул её одежды и принялся ласкать её. Всякий раз, когда женщина начинала проявлять беспокойство, он отдёргивал руку, выпрямлялся и делал вид, будто любуется прудом... Ты мудр, Минос! — обратилась она ко мне. — Ты можешь растолковать этот сон?

— Ты опасаешься, что с тобой играют, а ты не замечаешь этого и не можешь защитить себя. — Я замолчал, а затем спросил — это был скорее напускной интерес, нежели истинное любопытство: — А что ты, собственно говоря, делала в этом доме?

— Я стояла у окна, наблюдая за тобой. Мне хотелось посмотреть, что ты станешь делать с этой критской девицей, — ответила Сарра. Говорила она медленно, словно с трудом подбирая слова.

— А дальше?

— Потом в комнату вошёл этот старик. Он уже несколько дней не давал мне проходу, уверяя, что безумно влюблён и не мыслит своей дальнейшей жизни без меня. Иногда мне казалось, что он потерял рассудок: он уверял, будто я украла у него душу...

Она выпрямилась, прислонилась спиной к стене и скрестила руки над головой. Знала ли Сарра, что в этой позе она особенно привлекательна?

— Ведь ты сам мужчина, — сказала она. — Его клятвы не более чем обычные пустые слова, которых вы, мужчины, не жалеете, добиваясь своего. Стоит только вам удовлетворить своё желание, и всякое опьянение у вас проходит. Тогда чувствуешь себя опустошённой.

— Почему ты так негативно настроена? Может быть, всё дело в твоей расе? У меня был один воспитатель, кстати, критянин... Однажды он обратился ко мне с сентенцией: «Не бойся прекращения собственной жизни, бойся того, что пока не начал вести достойную жизнь. Ибо только тогда ты станешь человеком, достойным этого мира и своих родителей».

— Неплохая мысль, — похвалила Сарра.

Сарра устроилась возле меня, словно мурлыкающая кошка, и положила голову мне на колени.

— Говорят, — сказала она будто бы про себя, выводя пальчиком круги на своём обворожительном бедре, — что ты намерен публично совершить с этой критской девицей половой акт. Ведь это же отвратительно... Не понимаю, как ты можешь пойти на это?

— А рабыне и не нужно это понимать, — ответил я намеренно резко. — Не хочу огорчать тебя, но на многие вещи ты смотришь очень узко. Ведь я царь, а в глазах критян даже царь-бог. Как мне объяснить тебе всё это? — спросил я, подыскивая подходящие примеры и слова. Потом сказал, стараясь быть убедительным: — Здесь существует церемония инициации. Это означает, что мальчики и девочки, начиная взрослеть, должны пройти обряд посвящения. Мудрые мужчины и женщины собирают вокруг себя этих молодых людей и обучают их многим вещам, знакомят с законами. Такие посвящения распространены повсеместно. Девушек, которые собираются стать жрицами, называют пчёлами, юношей — медведями, козами, а подчас и циклопами. Их воспитателями, в зависимости от местности и поставленной задачи, становятся пастухи, кузнецы, гончары, охотники, музыканты или пророки. Мальчики должны научиться преодолевать страх. Учителя нередко надевают маски и облачаются в звериные шкуры. Нечто специфически критское, что показалось мне странным, состоит в том, что мальчики и девочки меняются одеждами: девочки становятся мужчинами, а мальчики — женщинами.

Я нежно поцеловал Сарру, и она счастливо прильнула ко мне.

— Ты, конечно, видела, — продолжал я, — изображения Минотавра — наполовину коня, наполовину мужчины. Иногда его изображают в виде мужчины с головой быка. Мужчина с головой быка не кто иной, как бог Велханос. Для критян многое священно. Они празднуют начало сева, сбор урожая, распечатывание кувшинов с вином, уход и возвращение стад на пастбища. Люди отправляются в священные пещеры и священные рощи, поднимаются в высокогорные храмы. И свадьба у них священна — это праздник плодородия.

— И мужчина публично соединяется с женщиной, царь — с жрицей. Это же постыдно! — возмутилась она.

— Многие культуры знают обряд Священного брака, — возразил я.

— Но не любовное соитие у всех на глазах.

— Ты несправедлива.

— Почему? — удивилась она.

— Если бы тебе оказали честь на виду у всех вступить в Священный брак с царём, царём-богом, ты бы сразу согласилась.

— С тобой, но не с первым попавшимся сладострастником.

— Пусть так, — сурово ответил я. — Риана соединяется со мной, а не с каким-то там сластолюбцем. К тому же я люблю её, она для меня воплощение Крита. Всё, что у нас есть, мы получаем от богов. Если я люблю Риану, я познаю богов.

Чтобы привести молодёжь к богам, — продолжал я, — у критян и существуют эти посвящения. Если мы собираемся здесь жить, Сарра, — предупредил я её, — если мы хотим быть счастливы среди людей, которые вокруг нас, мы должны смириться с этими культами. А потому тебе следует смотреть на Священный брак как на религиозный обряд.

— Я — иудейка и не изменю своей вере. Существует только один бог — Ягве, — упрямо сказала она.

— Тогда ты навсегда останешься здесь чужой.

— Люди все разные. Есть слабые, есть сильные... Я хочу быть сильной и не покорюсь.

— Ты действительно принадлежишь с несговорчивому народу, — с упрёком заметили. — Если не покоришься, тебя сломают.

— Скажи ещё, что ты ешь улиток, как все критяне. И всё это только для того, чтобы понравиться им, чтобы показать, что ты смирился.

— Нет, — поспешно ответил я, — я их не ем.

— Ты же видишь, как после последних весенних и первых осенних дождей все критяне ворошат кусты и переворачивают камни в ущельях в поисках этих улиток. Они просто жить не могут без этих мерзких тварей!

— Многие из них очень бедны и живут впроголодь. Пашни и деревья дают ещё недостаточный урожай. Попробуй-ка изо дня в день питаться одной кашей. И тогда, может быть, и улитка покажется тебе лакомством!

Сарра приподняла ногу и пошевелила пальцами. Я нисколько не сомневался, что она просто хочет продемонстрировать мне, как она ухаживает за своим телом и как красиво накрасила ногти на ногах.

— Надо быть выше обыденного, повседневного, Сарра, иначе жизнь не сложится. Даже игры с быком имеют здесь глубокий смысл. Бык — символ плодородия, мужчины, дотрагиваясь до рогов огромного быка, надеются приобрести его способности производить потомство. В некоторых странах верховный бог нередко отождествляется с быком. В Египте почитают священного быка Аписа. А фараон там просто считается небесным быком.

— Минотавр — мужчина в маске быка, — сказала она, — а получеловек-полулошадь называется иначе, не так ли?

Я удивлённо посмотрел на неё:

— Да, такое существо называют кентавром.

— А на самом деле Минотавр и кентавр когда-нибудь существовали?

— Нет, это сказочные персонажи, мифические существа.

— Тебе нравится Крит? — безразличным тоном спросила она.

— Да, — ответил я, не задумываясь. — Я полюбил его ещё ребёнком; ради Крита я готов даже есть улиток. Едим же мы морских моллюсков. Что мне ещё очень нравится здесь, так это дикие цветы, растущие по обочине просёлочных дорог. Солнце окрашивает их светящейся желтизной и огненной краснотой. Ты когда-нибудь видела, — с воодушевлением спросил я, — как простираются к северу, в сторону моря, поля, окрашенные жёлтым и зелёным? Представь себе, как всё это заиграет, когда земля вновь станет плодородной. Вчера я видел во дворце гранатовые деревья, и их цветы на гладких блестящих листьях были словно ярко-красные бабочки. Меня поражает, что солнце каждый раз по-новому освещает горы. Иной раз оно посылает яркий свет, в котором все краски будто начинают играть. А когда наступает вечер, Крит напоминает скорее побережье Африки, нежели материковую Грецию. А ты слышала по утрам дроздов?

Сарра, ничего не понимая, уставилась на меня, а я мечтательно произнёс:

— Дрозды поют как ни одна другая птица, своей мелодичной песней они встречают новый день. И у коноплянок, и у славок, и у коньков, и у воробьёв — у всех есть собственная песня, но тем не менее это всего лишь фон для ежедневной утренней песни дроздов.

Глава пятая

С часу на час в среднем дворе должен был состояться ритуал Священного брака. Манолис точно определил путь, каким мне следовало двигаться. Проще было бы воспользоваться винтовой лестницей, которая вела прямо во двор, но будет эффектнее, полагал он, если я пройду через святыню и только потом покажусь народу.

Едва забрезжил рассвет, как зазвучали рога и заворковали литавры, предвещая приближающийся обряд. Ровно за час до начала празднества запрещалось бить человека или животное. Если осуждённому на смерть преступнику удавалось доказать, что приговор ему зачитывали именно в тот час, когда повелитель земли вступал в связь с жрицей неба, ему облегчали наказание. Разве час Священного брака не был часом проявления силы и неотделимого от него великодушия?

Неожиданно мои мысли обратились к Гелике. Уже два дня я не видел своей любимой собаки. Один из рабов сообщил, будто видел, как Гелике выманила её из дворца и повела в ближайшую пиниевую рощу. Зачем она украла мою собаку, зная, как сильно я к ней привязан?

Я рассеянно вошёл в коридор, думая о маске быка, которую мне предстояло надеть, и остановился перед дверьми, вошёл в маленький, залитый светом двор и заглянул в помещение, почти мне незнакомое. В глубине его находилась ниша, закрытая каким-то занавесом. Я обратил внимание на необычный рисунок занавеса и тут обнаружил, что занавес колышется. Чья-то рука ударила по нему, запуталась в складках, и занавес упал наземь.

Моим глазам открылась неожиданная картина: в объятиях какого-то мужчины, лепеча что-то бессвязное, лежала Гелике.

— Гелике! — возмутился я.

Она тут же поднялась и принялась смущённо приводить в порядок свою одежду. Одним движением руки я заставил незнакомца, оказавшегося рабом, упасть на колени. Гелике немедленно последовала его примеру.

— Прости! — умоляюще прошептала она.

Моё негодование сменилось отвращением.

— Тебе не следовало делать это, — только и сказал я и крикнул стражу. Обоих заковали в цепи и увели прочь.

Закон требовал от меня быть беспощадным. Не прошло и часа, как Гелике насмерть забили камнями, а раба бросили в яму со змеями.

Я знал, что немало зевак прилипнет к окружающей яму стене, чтобы увидеть, как умирает человек от укуса змей. Почему, спрашивал я себя и не мог найти ответа, большинством зевак оказывались женщины?

Мои мысли опять вернулись к Гелике. Я вспомнил, как в летней резиденции моего отца, там, на материке, она, соблазнительная, вошла в мою комнату и предложила себя. Кажется, это было только вчера.

Мои мысли путались, всё чаще возвращаясь к прошлому. Хотя Гелике была очень чувственной и её можно было получить за бокал вина, она доказала мне, что любая женщина хочет, чтобы ею восхищались.

Мои мысли снова изменили направление. Ещё в юношеском возрасте я усвоил, что достаточно мне только приказать, и любой человек, будь то мужчина или женщина, безусловно покорится моей воле. Впрочем, тогда мне не хватило мужества, чтобы осуществить это на практике.

Одним своим словом я мог бы принудить Гелике совершить самые невероятные вещи. Теперь стража увела обоих: достаточно оказалось одного мановения руки, чтобы обречь их на смерть.

Я никогда не стремился добиться любви — гораздо привлекательнее для меня был сам процесс соблазнения. Что толку от девушки, которая будет делить со мной ложе, оставаясь бесчувственной, как мраморная статуя?

Перед моим мысленным взором возникла сперва Айза, затем Сарра. Припомнился день, когда я вступил в брак с Пасифаей — это была пышная церемония. Впрочем, Пасифая мне никогда не нравилась и стала моей женой исключительно по желанию отца.

На многие годы моей отрадой сделалась охота. Охотился я и за женщинами, и игра в любовь стала едва ли не смыслом моей жизни. То мне нравилась молодая жена какого-нибудь чиновника, то дочь какого-нибудь раба. Мне никогда не было нужды приказывать: я уже знал все ухищрения, позволявшие добиваться исполнения моих желаний. Немалую роль играло и то обстоятельство, что я был сыном царя, которому не смела отказать ни одна женщина. Таким образом, я всегда поступал как хотел и вёл жизнь, целиком отвечавшую моим тогдашним прихотям.

Во дворе уже начали собираться первые зрители. Хотел ли я сам этого Священного брака, или же он служил только средством, чтобы завладеть Рианой?

Я подумал о том, что должен буду овладеть ею у всех на глазах. Ещё ребёнком, бродя по домам и покоям, я видел, что мужчины и женщины предавались любви, не стесняясь посторонних. Разве не была священной эта любовь? Разве соитие не было наилучшим в человеческой жизни, как утверждали предания?

Явившиеся рабы облачили меня в праздничный наряд. Манолис, верховный жрец, надел на меня маску быка. Жрецы сопровождали меня, пока я следовал во двор. Я прошёл сквозь толпу, благоговейно воззрившуюся на меня, и был встречен жрицами луны.

Когда я уже стоял на небольшом возвышении, с другой стороны двора привели Риану в сопровождении поющих жриц.

Я видел только Риану. На голове у неё красовался убор с коровьими рогами. Её тело окутывали покрывала, слегка трепетавшие на ветру, дувшем с моря. Под ними на ней ничего больше не было. Поддерживаемая жрицами, она торжественно возлегла на алтарь лицом вверх.

Манолис читал молитвы, а жрецы повторяли их нараспев. Жрицы исполняли ритуальный танец. В чашах дымились благовонные травы; звучали флейты, и с ними перекликалась лира. Манолис отвесил нам торжественный поклон, и мы остались на небольшом возвышении вдвоём.

— Риана! — негромко позвал я.

— Минос! — нежно отозвалась она.

Я знал, что теперь каждый шаг и каждое движение должны быть в строгом соответствии с церемониалом, преданием, культом.

— Поговори со мной, — прошептал я. — Я с удовольствием бы посмотрел на тебя без маски, но это запрещено. Давай мне понять хотя бы словами, счастлива ли ты.

— Минос, Минос! — в возбуждении шептала она...

Выпустив её из своих объятий, я нежно поцеловал её, почтительно поклонился и медленной походкой вернулся в свои покои, сопровождаемый песнопениями жриц.

Словно из бесконечной дали до меня доносились не смолкавшие голоса зрителей, выкликавших моё имя. Они ликовали, потому что стали свидетелями того, как бог соединился с богиней. Снова послышалось песнопение жриц, жалобные звуки лиры и гнусавые напевы свирелей.

Я долго лежал на своём ложе и грезил. Я был взбудоражен и никак не мог найти ответа на вопрос, отчего моя душа была охвачена таким торжеством. Не потому ли, что и вокруг меня царило всеобщее ликование?

Спустя несколько дней мне пришлось отправиться в Египет. Предстояло заключить новый торговый договор с Тутмосом, новым фараоном, сменившим прежнего владыку страны Аменофиса. Астролог из жрецов сказал мне, что время для поездки благоприятное. Боги очень благосклонны к этой дате, изрёк он, а кто появится в эти дни на свет, доживёт до глубокой старости. Это очень удачный период и для беременных женщин.

Я предложил Пасифае поехать вместе со мной, но она шутливо отказалась.

— У тебя достаточно женщин, — ответила она, — и, насколько я тебя знаю, ты везде найдёшь такую, которая разделит с тобой ложе.

Дорога заняла пять дней. На рассвете шестого дня мы прибыли в египетский порт в устье Нила. Я осмотрелся. Невдалеке от места нашей стоянки шла разгрузка судна, прибывшего с Крита. Рабы таскали тюки с шерстью, амфоры с оливковым маслом, корзины и мешки с бобами и зерном.

С невольной гордостью я отметил, с каким высокомерием критские моряки поглядывали на народ, прогуливающийся по набережной.

Манолис, сопровождавший меня вместе с несколькими видными чиновниками, сообщил о приближении египтян.

Вернувшись вместе с ним на судно, я спросил, почему с нами не поехала Риана.

— Она принадлежит только богам.

— Значит, ты собираешься стать богом? — насмешливо поинтересовался я.

— С чего ты взял?

— Ведь ты так домогаешься её...

Торжественный караван приближался. Верблюдов сопровождали всадники на великолепных белых лошадях. Через три дня состоится наша встреча во дворце Мемфиса.

Дворец располагался ниже города. Путь к нему пролегал через ворота с двумя пятиярусными башнями. Стены из серого песчаника были сверху донизу покрыты резьбой. Вершину ворот венчал герб, символ фараона. Немного ниже я разглядел череду богов, которым фараоны приносили жертвы. На боковых столбах в пять рядов располагались выбитые на камне изображения богов; под ними виднелись надписи, сделанные иероглифами. На стенах каждой башни было огромное каменное изображение деда нынешнего фараона. В одной руке он держал занесённый топор, а в другой сжимал, словно пучок кореньев, несколько человек, держа их за волосы. Над ним в два ряда стояли или сидели боги. Ещё выше толпа приносила жертву, а непосредственно у вершины пилонов можно было видеть изображения крылатых змей и скарабеев.

Эти пятиярусные пилоны с утончающейся кверху трёхъярусной аркой ворот, которая их соединяла, производили гнетущее впечатление. Фрески, в которых сочетались мрачная фантазия, набожность и суровый эгоизм, уязвляли моё эстетическое чувство. У меня было такое ощущение, что вступать в этот мрак было весьма тягостно.

Крит, наоборот, был полон лёгкости и поэзии, в нём чувствовалось изящество. Чтобы осознать это, мне потребовались годы. Хотя на острове всё ещё страдали от голода, да и смерть была там самым рядовым явлением, Крит дышал радостью. Здесь, наоборот, царили высокомерие и жестокость.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы войти: казалось, отсюда уже не выйти, ибо жизнь здесь, похоже, полна тягот.

Через ворота, перед которыми стояли глазевшие на меня солдаты и несколько мелких чиновников, я попал во двор, опоясанный обходными галереями на одноярусных колоннах. Я увидел замечательный декоративный сад. Небольшие алоэ, пальмы, апельсиновые деревья и кедры, растущие в кадках, стояли строгими рядами, умело подобранными по высоте. В центре бил фонтан, дорожки были посыпаны разноцветным песком. Под галереями сидели или прохаживались, перешёптываясь друг с другом, видные придворные.

Сопровождаемый солдатами и мелкими чиновниками, я миновал двор и, пройдя высокие двери, очутился в зале с двенадцатью рядами треугольных колонн. Зал был просторным, но обилие массивных колонн зрительно уменьшало его размеры. Освещался он небольшими окнами в стенах и огромным прямоугольным отверстием в потолке. Здесь царила приятная прохлада. Полумрак, напоминавший предрассветные сумерки, позволял, однако, видеть жёлтые стены и ряды покрытых росписями колонн. Самый их верх украшали листья и цветы, ниже были изображены боги, а ещё ниже — люди, которые несли лики богов или совершали жертвоприношения. Эти группы рисунков разделялись иероглифическими надписями. Краски были ясные, почти крикливые: зелёные, красные и синие.

В зале собрались закутанные в белые одеяния босоногие жрецы, высшие придворные, военный министр и полководцы. Все молчали. Министр попросил меня присесть. Он сообщил, что его святейшество фараон Тутмос по своему обыкновению перед любыми переговорами приносит жертвы богам в своём храме.

Я устал и охотно последовал приглашению министра, поблагодарив за фруктовые соки и небольшие лепёшки, которые мне предложили.

Из отдалённых покоев часто появлялись то чиновник, то жрец, оповещая о ходе богослужения.

— Он только что закрыл за собой двери, — задыхаясь, сообщил наконец очередной посланец.

На лицах присутствующих, несмотря на все старания сохранить подобающее достоинство и невозмутимость, отразилось волнение и обеспокоенность.

Я услышал звон колокольчиков и лязг оружия. Первыми в зал вступили гвардейцы из личной охраны. Их было более дюжины, и они шли в два ряда. Наконец, окутанный облаками благовоний, показался сам фараон, которого несли прямо к трону. Он был немного старше меня. Фараон был облачен в тогу, его голову украшал красно-белый шлем с изображением золотой змеи, а в руке он сжимал длинный скипетр.

При появлении процессии все присутствующие опустились на колени и склонили головы. Я был осведомлён о церемониале, но остался стоять и только слегка поклонился, Разве я не был царём Кносса, повелителем Крита?

Носилки остановились перед балдахином, под которым на некотором возвышении стоял трон из эбенового дерева. Фараон с достоинством покинул носилки, мельком взглянул на присутствующих и, уже усаживаясь на трон, обвёл глазами зал, сделав вид, будто только что заметил меня.

Справа от Тутмоса стоял главный жрец, слева — судья с жезлом. Головы обоих были покрыты огромными париками. По знаку судьи все опустились на колени, и писец обратился к фараону:

— Наш господин и могущественный повелитель, — начал он, — Минос, всесильный царь Кносса, прибыл выразить вам своё преклонение!

Фараон снова смерил меня таким взглядом, словно я был зачумлён или облачен в лохмотья.

Судья почтительно поклонился и объявил:

— Жрецам, чиновникам и личной охране разрешено покинуть зал. — И первый сделал это.

Повсюду царила роскошь и безраздельно властвовали жрецы, диктовавшие едва ли не каждый пункт церемониала.

Мой дворец тоже расположен на возвышенном месте, подумал я, но в нём нет этих редких деревьев и декоративных садов. Здесь же в оформление дворов и площадей искусно вписаны кедры, ели и великолепные баобабы, которые благодаря изощрённому искусству садоводства наверняка проживут много лет и вырастут очень большими.

В этот момент Тутмос поднялся с трона, приблизился ко мне и обнял меня, как брата. Я был поражён.

— Садись, — сказал он, пододвигая мне кресло. — Я слышал, что твой народ связывает с критянами общее искусство и одна религия. Вы используете даже одинаковые суда и одни и те же торговые пути. — Он улыбнулся. — Сто лет назад обитатели Крита вторглись к вам на материк, основали поселения, а теперь вы прибыли на Крит — зелёный остров, как мы его называем. — Он задумчиво посмотрел на меня. — Мой достойный отец Аменофис, — он приподнялся и благоговейно поклонился, — не раз после великого наводнения на Крите посылал туда верховного жреца, чтобы помочь населению. Мы всегда проявляли интерес к острову Кефт и поэтому называли его обитателей кефтиу. — Он опять взглянул на меня. — Иудеи, которые некогда обрели у нас родину, называли Крит Кафтором. Кафтор — небесные врата, — пробормотал он. — Может быть, горы Крита и впрямь небесные столпы?

Мы долго беседовали об обмене товарами, о праве на совместное использование портов, торговых поселений и складов. Договорились в отношении обеспечения морских судов.

— А как тебе понравился мой дворец? — неожиданно спросил фараон.

— Он просто замечательный, — не задумываясь, признался я.

— Я знаю, что и дворец в Кноссе очень красив. А как выглядит дворец, в котором ты рос? Он такой же величественный, как в Кноссе?

Я подробно обрисовал ему особенности планировки, отделки и назначения дворцов на Крите и на материке.

— Выходит, вы, микенцы, отличаетесь от критян, — констатировал он, выслушав мой рассказ. — Ваши дворцы невелики и напоминают скорее крепости. Критские же, напротив, построены с размахом, их жилые помещения и залы приёмов окружают просторный двор. — Он усмехнулся, — Для критян вы — воинственные бородатые северяне, жадные до власти, которые не признают красоты, элегантности и деликатного обращения. Вам следует объединиться. Станьте критянами в лучшем смысле этого слова, а критяне пусть позаимствуют все положительные качества микенцев. Получилось бы неплохое сочетание...

— Наши дворцы в Микенах и Тиринфе — грандиозные резиденции, — не сдавался я. — Один египтянин, однажды побывавший у нас, заметил, что мощные стены Тиринфа впечатляют не меньше, чем ваши пирамиды.

— А дворец твоих предков в Афинах? — любезно поинтересовался фараон.

— Он не столь велик, но наверняка переживёт все остальные. Наши Афины богаты и могущественны, там сосредоточена культурная жизнь. За много лет мой отец сумел собрать замечательных мастеров своего дела: гончаров, ткачей, резчиков. Живут они в нижнем городе. Впрочем, — улыбнулся я, — между вами и нами, я хочу сказать, между твоей и моей страной, есть нечто общее, но особого рода...

— Что же именно? — удивился он.

— Во избежание споров и вражды из-за наследования престола цари и их сыновья нередко женятся у нас на дочери брата.

— А у нас — даже на сёстрах, — серьёзно заметил фараон.

Мы встречались почти ежедневно, и я убедился, что Тутмос — умный и гостеприимный хозяин. Как-то ближе к вечеру мы разговорились о культе мёртвых.

— В Книге мёртвых[16] жрецы описали всё, что нам следует знать, чтобы облегчить покойнику путь в лучший мир, — сказал он. — Мы не хотим, чтобы наши тела превратились в прах, поэтому в этой книге перечислены все приёмы, которые необходимо знать, чтобы уберечь тело от тлена. Бог Анубис обучил нас искусству предохранять труп от разложения.

— Но почему тело не должно обращаться в прах? — удивился я. — Ведь всё на земле рождается и гибнет. И это происходит постоянно.

— Если тело сохранится невредимым, душа, покинувшая умершего, может в любое время, пусть даже через тысячи лет, возвратиться и воскресить его. А если покойник истлел, душа не находит приюта и обречена на вечные скитания. Пока жрецы декламируют наизусть главы из Книги мёртвых, труп тщательно бреют. Потом из него извлекают внутренности, а через нос вводят особое устройство для удаления мозгов. В теле можно оставить только сердце. Изнутри труп тщательно промывают вином и заполняют брюшную полость воском, особыми травами, корицей, жареными семенами лотоса и набивают тканью. Вместо глаз вставляют эмалевые заменители. Лёгкие, печень, желудок и кишечник, перед тем как поместить в четыре погребальные урны, непременно бальзамируют. — Он рассеянно улыбнулся. — Первым делом покойника, разумеется, прихорашивают, красят ему губы, ногти, ладони и подошвы ног. Когда всё это сделано, труп обматывают бинтами, предварительно пропитанными смолой. Среди них закладывают амулет, главным образом священного скарабея.

— А мы признаем только священного быка, — сказал я и принялся разглядывать праздничное одеяние фараона.

— А мы настолько чтим священного скарабея, что, отправившись однажды на решающее сражение, сошли с дороги, поскольку по ней два священных жука катили перед собой навозные шары. Скарабеи для нас — золотое подобие солнца. Тогда мы были готовы примириться с потерей времени и скорее согласиться с тем, чтобы столь необходимая для нас победа обернулась поражением, чем помешать жукам заниматься своей работой.

— Недавно умер мой брат Радамант, — сказал я. — Он был царём Феста. Мы положили с ним его меч, украшения, несколько золотых сосудов и скарабея, которого ему в своё время подарил жрец, прибывший к нам по твоему поручению.

— Книга мёртвых предписывает, — серьёзно ответил фараон, — что покойнику нужно дать с собой всё, чем он владел на этом свете.

— Всё? — удивлённо переспросил я.

— Да, женщинам даже их румяна и парики, мужчинам — оружие и боевые колесницы; мы даём им с собой даже мумифицированные части туши животных и вино в запечатанных кувшинах. Каждый получает и свои одежды. Писцов снабжают приспособлениями для письма и подсчёта, а мужчины получают даже статуэтки голых женщин, чтобы и на том свете они наслаждались любовными утехами.

Он скривил губы и иронически заметил, что и мёртвые должны иметь свой гарем.

Когда мы прощались, фараон задумчиво заметил:

— Кафтор — это врата неба. Со времени большого наводнения это название Крита можно перевести как «залитая лавой страна» или «затопленная страна».

Был уже вечер, когда я возвратился домой, вернее сказать, в дом, который предоставили в моё распоряжение.

Полуголые слуги, спешившие мне навстречу с факелами в руках, упали на колени, подобострастно приветствуя меня.

Я снял свои одежды и окунулся в каменную ванну. Оттуда я вышел освежённым и облачился в большой кусок ткани, скрепив его под горлом и завязав на поясе с помощью шнура. Потом я поужинал пшеничными лепёшками, финиками и кружкой лёгкого пива...

Едва я проснулся и успел подкрепиться несколькими лепёшками, как ко мне явились министр и верховный жрец, собираясь показать мне храм.

— Когда пришли гиксосы, наша страна испытала немало горя, — поведал министр. — Чтобы изгнать их, потребовались многие годы. Дед нынешнего фараона был победоносным воителем. Его победам посвящено много изображений и рукописей. Под его владычеством наша страна достигла наивысшего расцвета. Фивы стали самым благоденствующим и самым многолюдным городом на свете. Царица Хатшепсут велела воздвигнуть там сто обелисков солнца.

— Мы на Крите, — сказал я своим спутникам, когда они благоговейно замерли перед изображением быка, — любим игры с быками: ведь и у нас они — священные животные.

Вскоре мы очутились перед храмом Священного быка. Храм был воздвигнут ещё при жизни животного. Я знал, что Осирис во время своего второго пришествия на землю примет образ этого быка.

Аллея сфинксов, ведущая к храму, начиналась двумя пилонами. Перед храмом находилось кладбище священных быков, каждый из которых имел собственную могилу[17]. Вышедший к нам жрец пояснил, что в определённые дни года или в связи со смертью Аписа и погребальными торжествами в его честь здесь собираются жители Мемфиса.

В другом храме я увидел могилу кошки[18]. Меня поразило, что ей оказана такая честь. Её могила очень напоминала могилу человека. В голове и ногах надгробной плиты были высечены изображения богинь Исиды и Нефтиды. Надпись сообщала, что могила была сооружена «под руководством самого старшего, любимого сына фараона и верховного жреца Мемфиса Тутмоса».

Я никак не мог поверить, что этот каменный саркофаг действительно принадлежит кошке, однако Пенонурис, так звали министра, подтвердил это, сказав, что здесь похоронена любимица Тутмоса.

— Кошка? — не мог успокоиться я.

Пенонурис заверил, что так оно и есть.

— Наши владыки велят мумифицировать и помещать в небольшие бронзовые сосуды даже соколов, змей, ибисов, крыс, жаб и обычных навозных жуков. Мумифицировали и предавали земле даже ящериц — у них был собственный священный город — Крокодилополь в провинции Файюм — и все посетители были в восторге от красоты храмов, садов и прудов, где полно птиц, претендующих на мумифицирование по первому разряду.

— Значит, у вас бальзамируют не только царей, но и высших сановников и священных животных? — несколько насмешливо поинтересовался я.

Министр кивнул.

— Разумеется, каждый египтянин желает, чтобы его бальзамировали. Впрочем, для этого нужны деньги, — заметил он. — Кто не в состоянии потратиться на дорогостоящее бальзамирование, выбирает для себя дешёвое.

— Это что?

— Его проводят помощники настоящих знатоков этого искусства. Чтобы сэкономить деньги, умерших подвешивают на стенах, а после удаления внутренностей тела укладывают друг на друга в огромные чаны, каждый из которых вмещает не менее пяти трупов взрослых. Там они лежат тридцать дней в растворе соли. После этого родственники или друзья покойного забирают покойника. Кому гроб не по карману, заворачивают умершего в воловью шкуру и прилагают папирус, где написаны магические формулы из Книги мёртвых.

— А как поступают бедняки?

— Им и на том свете приходится довольствоваться малым, — цинично ответил министр. — Если близкие в состоянии приобрести гроб, на его стенке чаще всего начертана молитва только о еде и питьё. Необходимую утварь и всё прочее, чем полагается снабдить покойника, рисуют на внутренней поверхности гроба. После соляной ванны совсем уж бедных обматывают бинтами и закапывают в пустыне прямо в песок.

— Египет будет жить вечно, — взволнованно произнёс я, обходя с обоими спутниками храм и то и дело поглаживая рукой огромные колонны.

— Да, он вечен, — согласился министр. — Пирамиды тоже будут жить вечно.

— Сфинкс кажется фантастическим животным, он производит на меня впечатление существа из иного мира, — обратился я к жрецу.

Однако министр решил, что я адресуюсь к нему, и ответил вместо жреца:

— Сфинкс неусыпно стережёт пирамиды, эти последние прибежища фараонов. Он сохраняет запретные пределы и мумии фараонов, он слушает музыку планет, на краю вечности он следит за всем, что было и что ещё будет.

Назад во дворец мои носилки несли шестеро чёрных рабов. Следом за мной шли трое мужчин: первый нёс опахало, второй — мой меч, а третий — ларец с моими личными принадлежностями.

Стража, выставленная вдоль дороги, была скорее данью уважения к моей персоне, нежели средством защиты. Да и кому придёт в голову в стране с таким суровым режимом причинить зло царю Кносса?

Повсюду я видел поля, обсаженные пальмами, на которых зеленели лен и клевер, золотились пшеница и ячмень второго посева. Из хижины, прятавшейся под деревьями, появились люди с бронзовым цветом кожи. Вся их одежда состояла из набедренной повязки и шляпы, защищавшей голову от солнца.

Некоторые из них направились к каналам, чтобы расчистить их от ила или набрать воды, другие рассыпались между деревьями и кустами, собирая фиги и виноград. Голые дети играли, деловито сновали взад и вперёд женщины, облачённые в белые, жёлтые или красные одежды без рукавов. Мимо промчался конный отряд, вооружённый копьями. Затем приблизились лучники в шлемах: на левой руке они несли луки, за спиной торчали колчаны со стрелами, а в правой они сжимали топоры. За ними следовали пращники. Мешки с камнями они держали в левой руке, а в правой — короткие мечи. Сзади, отставая всего на несколько шагов, двигались два небольших отряда пехоты; один был вооружён пиками, второй — топорами.

Я невольно стал сравнивать увиденное вооружение с нашим, микенским, отмечая преимущества и недостатки того и другого, но вскоре мои мысли вернулись к более насущным делам. Мне предстояла ещё беседа с Тутмосом по поводу обмена товарами. Египет мог предложить много, чего нельзя было сказать о Крите. Египетские строители нуждались в древесине, однако наши леса, медленно растущие после грандиозного наводнения, были ещё слишком молоды, так что поставлять лес я не мог. Зато керамику мы могли производить в достаточном количестве. То же можно было сказать о небольших произведениях искусства из бронзы, слоновой кости, стеатита, фаянса и золота. Охотники покупали и нашу медь в слитках. А прежде, до наводнения, Крит поставлял масло самых разных сортов, оливки и рыбу, а также зерно, бобовые культуры и миндаль. Египет ввозил с Крита серебро, которое ценилось вдвое дороже золота. Древесиной торговали чаще всего в виде досок и бруса.

У меня возникла новая мысль. Могу ли я предложить фараону суда? Собственно говоря, Криту они были нужнее, однако теперь важно поставлять товары, чтобы получать взамен продукты питания. Но если я предложу фараону свои суда, которые быстроходнее египетских, то он сможет получить преимущество в торговле, а это было бы опасно для нас.

Неожиданно я нашёл спасительный выход. Если я воспользуюсь хорошими отношениями с микенскими родственниками и стану выменивать там изделия, которые нужны египтянам, то смогу выдавать их за критские.

Когда я отдыхал в своей резиденции, Айза и Сарра невольно подали мне полезную идею. Пока они массировали меня и натирали мазями, я придумал, что ещё мог бы поставлять в Египет: сырьё, необходимое для крашения и дубления. Критяне знали толк в приготовлении красителей, необходимых для ухода за телом и для живописных работ.

На Айзе было ожерелье из критской яшмы и горного хрусталя. Если привлечь к их добыче больше людей, можно будет поставлять и эти полудрагоценные камни.

Прибывший гонец сообщил, что сын богов, фараон Тутмос, соизволил принять меня. Я поднялся, надел парадную одежду и несколько раз оглядел себя в этом наряде. В это время Айза принялась упрашивать меня, чтобы я разрешил ей навестить деревню, где она некогда жила.

— Может быть, там есть ещё люди, которые помнят меня. Очень хочется знать, остался ли у меня здесь хотя бы кусочек родины.

Сарра оттолкнула её.

— Брось эти глупости! Ты — рабыня и не вправе высказывать никаких желаний. Повинуйся, прислуживай и ни на что большее не претендуй!

— Ах ты, грязная иудейка! — воскликнула Айза, бросаясь на Сарру. — Ты воображаешь, будто выше меня? Кто дал тебе право, дочь лживого народа, так говорить? Ты тоже всего лишь рабыня!

Гонец фараона, довольно важная персона, оттащил Сарру за волосы.

— Прекрати, чужеземка израилева племени, — приказал он ей.

Когда он сопровождал меня в зал аудиенций, я поинтересовался, отчего он так ненавидит иудеев, ведь к тому времени, когда у нас на Крите произошло страшное наводнение, большинство из них уже перебралось в Ханаан.

— Они жестоки, как гиксосы, и не знают жалости, — ответил он.

Возвратившись после беседы с фараоном, я застал в своих покоях плачущую Сарру.

— Что случилось? — участливо спросил я.

Поминутно вытирая слёзы, она поведала мне, что произошло.

— Я отправилась в храм и на пороге сняла, как предписывает закон, свою обувь и двинулась дальше босиком. Но тут меня окружили мужчины, которые потребовали, чтобы я не входила в храм с грязными, покрытыми дорожной пылью ногами. Один из них явился с тазиком воды, другой — с полотенцем. Их собралось много, и каждый норовил вымыть и вытереть мне ноги. — Она запнулась, а потом продолжила свой рассказ: — Неожиданно я увидела перед собой зеркало и своё отражение в нём. Мне были видны руки, которые после обряда омовения ног жадно щупали меня... Нет... — воскликнула она, закрыв лицо руками, и опять залилась слезами.

Пытаясь утешить, я обнял её за плечи.

— А что случилось потом? — спросил я, испугавшись неожиданно проснувшегося во мне любопытства, больше похожего на сладострастие.

— От страха я принялась отбиваться...

Я вдруг подумал: отчего Сарра и Айза до сих пор ни разу не забеременели?

Я спустился в сад и уселся на скамью. Мысли мои путались. То ли от жары, то ли от бесед с фараоном, то ли от рассказа Сарры?

Мало-помалу я успокоился и отправился к себе. Случайно или нет, но я оказался рядом с комнатой, занимаемой Саррой. Когда до неё оставалось несколько шагов, я различил звуки ударов.

Войдя в комнату, я увидел Сарру. С искажённым от ненависти лицом она колотила стоявшую перед ней на коленях рабыню-египтянку, которую приставили к ней с самого первого дня.

В первый момент я хотел отругать Сарру, но потом передумал: она смотрела на рабыню прямо зверем. Глаза её сверкали, на губах блестела слюна, а палка в её руках так и мелькала, словно сама собой.

Я двинулся дальше, размышляя о том, почему у Сарры был такой отвратительный вид, когда она сердилась.

Встретив её час спустя, я спросил, что вызвало такой гнев.

— Эта мерзавка опрокинула мои румяна!

— Разве это такой серьёзный проступок?

Сарра вначале не нашлась, что ответить, но, помедлив, призналась:

— Это ты виноват, я была сердита на тебя...

— На меня? — удивился я.

— Да, Минос. Я самая преданная твоя служанка, я твоя покорная рабыня, верная как тень. Я знаю, что я — твоя собственность, но мечтаю, чтобы ты, если любишь меня, по крайней мере, не вёл себя как господин и повелитель. Почему ты всячески напоминаешь мне о пропасти, которая нас разделяет? — Она замолчала и прикусила губу. — Ты очень любишь свою собаку — любишь до такой степени, что захватил с собой в Египет. Мне порой кажется, что она тебе ближе, чем я. Вчера ты пришёл с ней ко мне. Пробыл у меня считанные часы, и всё это время собака лежала рядом с тобой, лежала на том самом месте, которое по праву должно принадлежать мне. Я попыталась её прогнать, но она зарычала и оскалила зубы. А ты только посмеялся и нежно запустил руку в шерсть этого противного животного точно так же, как запускал в мои волосы, когда ласкал меня. И с тех пор я ненавижу эту собаку, которая отнимает у меня твои ласки. И ты всё время думаешь о бабах, — упрекнула она.

— Брось эти глупости, — сурово сказал я. — Я думаю о своём Крите, я хочу там построить такие же дома, как мы видим здесь, проложить такие же дороги. Я собираюсь дать Криту благоденствие, а с ним и счастье!

И я снова принялся размышлять о том, как устроить так, чтобы на каждое полнолуние фараон получал судно, груженное медью. Не хватало рук, чтобы восстановить нормальную жизнь. Урожаи были ещё низкие, и люди по-прежнему голодали. Когда я ездил по своим владениям, люди подходили ко мне, полубезумные от голода и жажды. Из-за пригоршни зерна или небольшой лепёшки они душили друг друга, забивали камнями.

Разве не было для меня, царя, самой насущной задачей накормить своих подданных и лишь затем снова обеспечить Кноссу и всему Криту главенство среди стран, окружающих Критское море?

Перед моим мысленным взором возникали лица людей, с которыми мне приходилось сталкиваться за те шесть лет, что я находился на Крите. Внезапно мне вспомнился Манолис. У него было лицо подлеца, страдающего многими пороками. Его присутствие бывало мне порой так неприятно, что я едва мог с ним разговаривать.

Потом я подумал о Пасифае. Она всё чаще выставляла себя на посмешище, собирая вокруг себя людей, исповедовавших самые необычные культы. Затем мои мысли вернулись к Сарре, которая тоже начала вести собственную жизнь, выставлявшую её в сомнительном свете. И вот я уже спрашивал себя, верна ли мне по крайней мере Айза, желает ли только меня?

Солнце уже клонилось к закату. Над крышами домов вдоль реки начал подниматься, постепенно густея, туман. Лёгкий ветерок понёс его на север, к морю, даря прохладу деревьям, умиравшим от жажды.

Разыскивавший меня раб передал приглашение министра. Я с благодарностью принял его, потому что этот человек уже дал мне немало дельных советов. Айза и Сарра сопровождали меня. Посадили их почему-то не рядом со мной — министр взял их к себе за стол, и это насторожило меня.

Едва я успел занять место за столом, как мне со всех сторон стали предлагать самые изысканные блюда.

— Мы любим жизнь! — воскликнул министр, поднимая кубок. — Минос, благородный царь Крита, желаю тебе, чтобы тебя всегда окружали мудрые люди! Поощряй их, поощряй музыку, искусство и храмы. — Он снова поднял кубок и спросил: — Сколько храмов в твоей стране?

Я немного замешкался с ответом. Не помню точно, кто именно как-то дал мне совет: никогда не говорить всё, что знаешь, но всегда знать, что говорить. Какой-то внутренний голос подсказал мне: «Лгать опасно, но говорить правду подчас ещё опаснее».

Поэтому я сказал полуправду:

— Южнее моего дворца в Кноссе расположена летняя резиденция. Там лежат в руинах остатки культового сооружения, а поблизости некрополь, которым я собираюсь воспользоваться со временем для своей семьи. Мы, критяне...

— Ты — микенец, — учтиво, но решительно прервал меня египтянин.

— Каждый — то, что он есть, или, — я добродушно улыбнулся, — то, чем хочет быть. Верно, я прибыл из Афин, я — из микенцев.

Я замолчал. Мои мысли обратились в прошлое, в те дни, когда я появился на Крите. Я сразу полюбил его. Он был таким суровым и приветливым, таким древним и таким пленительно юным, таким жестоким и таким прекрасным, таким преходящим и в то же время вечным. Это была страна, которую боги любили и не могли не дать ей снова своего благословения.

— Только от меня зависит, кем стать, — продолжил наконец я. — Если я явлюсь на Крит диктатором, меня не будут любить, если же я приду спасителем и помощником, меня будут уважать. Я знаю, что стану критянином.

— Сколько у тебя жён? — поинтересовался хозяин.

— Одна и несколько наложниц. — Зная, что египтяне считают за счастье иметь много детей, я сказал с известной долей тщеславия: — У Пасифаи, моей жены, благословенное лоно. Она родила мне четырёх дочерей и четырёх сыновей.

— Почему первыми ты называешь дочерей?

Я замялся, не зная, как ответить, а потом беспомощно сказал, что в жизни мужчины женщины подчас играют очень важную роль.

— Для нас, египтян, важны сыновья, а дочери, — он ухмыльнулся, — всего лишь побочный продукт.

Я хотел было возразить ему, что и дочери имеют право на существование, однако он прервал меня, заявив, что они привлекательны для него только в тех случаях, когда делят с ним ложе.

Заметив моё удивление, он объяснил, что в Египте на такое совокупление смотрят как на соитие с богами:

— Если женщина забеременеет, от этой связи появляются на свет дети бога. Один мудрый писец посоветовал мне хорошо обращаться с женщинами. «Наполни их тело, — сказал он. — Прикрой им спину. Радуй их сердце, пока ты жив».

Он сделал знак музыкантам, которыми тоже были женщины, стоявшие друг против друга кто с лютней и арфами, кто с флейтами в руках. Зазвучала музыка.

Министр привлёк к себе жену, нашёптывая ей ласковые слова, а потом обернулся к рабыне, которая ему прислуживала. Как и остальные рабыни, она была почти нагая, и мне стало неловко смотреть, как непринуждённо он прижался щекой к её грудям.

— Сразу видно, что ты представитель иной культуры, Минос!

Празднество, устроенное в мою честь египтянином, продолжалось. Музыканты играли, девушки танцевали. То и дело подавали вино, и мне со всех сторон протягивали самые разнообразные лакомства.

Чтобы развлечь меня, свои трюки выделывали акробаты. Какой-то заклинатель змей, решив доставить мне удовольствие, попытался положить мне на плечи крупную кобру.

Айза и Сарра танцевали. Первой выступила Айза с танцем живота — это ритуальный танец, исполняемый в Египте во время разлива Нила.

Затем флейты и арфы зазвучали громче, и Айзу сменила Сарра. Она забыла об окружающих и видела только меня. Её танец был очень грациозным, и когда она откидывалась назад, её груди двигались в такт музыке, а лоно отчётливо обрисовывалось под воздушным одеянием. В этом зрелище не было ничего вульгарного — это была мистерия, доставлявшая к тому же массу удовольствия зрителям.

Но жена министра громко обратилась к своему мужу:

— Ты не должен допускать, чтобы здесь танцевала иудейка. Это наносит бесчестье нашему дому!

Сарра, несомненно слышавшая эти слова, тем не менее запела немного в нос жалостливую песню.

В зале появился старик, которого министр представил как своего отца.

— Гоните прочь эту иудейку! — воскликнул старик. — Она колдунья. Своим чародейством она задержит разлив Нила. А что наша страна без воды?

Жена министра вскочила и выпроводила старика из зала. В следующее мгновенье вышел жрец и, подняв руку, призвал к тишине:

— Ежегодно с приходом месяца тота Нил начинает разливаться. Разве хоть раз было иначе, хотя в нашей стране всегда было много чужеземцев? Чем злобствовать, лучше молитесь! Разве вам когда-нибудь приходилось слышать, чтобы женщине удавалось воспрепятствовать воле богов? Чем крепче будет ваша вера, чем больше будет ваше смирение, тем скорее вы узрите знак божественной милости!

Вскоре мы вышли во двор. Небо уже было усыпано яркими звёздами, такими близкими, что их, казалось, можно достать рукой.

Певец, недавно восхвалявший красоту Айзы, неожиданно запел снова. Я не смог сдержать улыбку, потому что на этот раз он превозносил красоту Сарры.

Едва он смолк, как кто-то воскликнул с раздражением:

— Ты поёшь хвалу иудейке, глупец, а она своим колдовством препятствует разливу Нила!

Сарра пересекла двор, стараясь разглядеть обидчика.

— Будь ты проклята, чужеземка, чьи грехи останавливают воды Нила!

— Эта грязная иудейка мешает разливаться водам Нила! Горе нам! Голод и нищета постигнут Нижний Египет!

— Глупцы! — возмутился министр. — Сколько раз чужестранцы, которые находились у нас в плену и изнемогали от непосильного труда, могли насылать на нас проклятья! Да разве любой из них не отдал бы жизнь, лишь бы над Египтом никогда больше не всходило солнце и Нил не разливался в начале года, как ему положено? Что проку от ваших молитв и проклятий? Да и зачем женщине, которая благоденствует рядом со своим господином, царём Крита Миносом, насылать на нас несчастье?!

— И всё же Моисей, пророк иудеев, наслал на Египет тьму и мор! — возразили ему.

— Перестаньте, египтяне! Поверьте мне! Возвращайтесь в свои жилища! Прежде чем вы переступите порог своего дома, Нил начнёт разливаться!

Ночной ветер шевелил листья пальм. На окружающие нас белые стены падали причудливые тени.

— Вижу свет! — пронзительно закричала вдруг какая-то женщина.

Все бросились к дверям, откуда открывался прекрасный вид на окрестности. Всё верно — на башне Мемфиса действительно горел огонь.

— Нил поднимается, Нил поднимается! — ликовали кругом.

Мы спустились на берег, где уже пылали многочисленные огни...

Месяц тот сменился месяцем паофи, который приходился на вторую половину июля. Воды Нила, сперва зеленоватые, теперь сделались белёсыми, а затем красноватыми. Дворцовый мерный бассейн в Мемфисе показывал уровень воды почти в два человеческих роста. А Нил продолжал разливаться, каждый день его уровень повышался на ширину двух ладоней. Самые нижние поля оказались уже затопленными, с остальных спешно убирали лен, виноград и хлопок. Там, где утром было ещё сухо, к вечеру плескались волны. Шаг за шагом они отвоёвывали у пашни всё больше площади. Когда вода добиралась до обширных низин, на их месте возникали небольшие озёра.

Куда ни бросишь взгляд, повсюду расположенные на холмах небольшие имения превратились в труднодоступные острова. Иной раз, отправляясь утром из дому пешком, человек возвращался вечером на плоту. Число лодок и плотов значительно увеличилось. В воздухе стоял шум от поднимающейся воды, слышались крики испуганных птиц п вдохновенное пение людей.

В период с половины сентября до половины октября поды Нила достигли максимального уровня, после чего он стал постепенно снижаться. В садах рабы собирали плоды тамариндов, финики и оливки, повторно зацвели деревья.

Фараон удовлетворил мою просьбу, и я получил возможность отправиться в Фивы. Для этого путешествия было выделено больше десятка великолепно украшенных судов. Меня не оставляло желание, которое я ещё ребёнком высказывал Гайе, — строить города и порты и прокладывать дороги. Теперь я увижу город, столицу. Именно из Фив началось изгнание гиксосов и восстановление Египта. Удастся ли мне когда-нибудь стать единовластным повелителем Крита? Радаманта, правда, уже не было в живых, но за его наследство боролись несколько его сыновей. Беспокоил меня Сарпедон, прирождённый интриган, я чувствовал, что мне ещё предстоит изнурительная борьба с ним.

Я забыл обо всём, любуясь красотой ландшафта. Когда мы поднимались вверх по Нилу, я обратил внимание, как узка его долина. Позади полей, засеянных хлопком и сахарным тростником, непрерывно тянулись пустыни: Аравийская — по левую сторону и Ливийская — по правую. Удобно устроившись, я слегка задремал... Внезапно перед моими глазами, подобно миражу, возник мой брат Сарпедон.

Я спросил, что ему надо.

— Как шторм гонит птиц в пустыню, так и злость прибивает человека к берегу несправедливости. Ты удивляешься поведению своих жрецов, подозреваешь их, утверждаешь, что они невозможны, а между тем ты сам невозможен.

— Я не понимаю тебя.

— Ты, царь, имеешь много женщин. Чем же тебя так привлекает эта иудейка Сарра?

— Ты говоришь словами матери! — посетовал я.

— Твоя достойная мать души в тебе не чает. Верно, Сарра ей не по душе. Из чувства противоречия я сказал ей, что мне нравится твоя Сарра и в шутку заметил, что ты однажды подарил мне свору охотничьих собак и двух сирийских лошадей, которые тебе наскучили. Так что я жду, пока тебе не наскучит и эта женщина Израилева племени и ты не отдашь мне её в наложницы.

— Что ж, ты верен себе.

— А ты мало-помалу стареешь. Не понимаю, ты мог бы иметь самых красивых девушек, а отдал своё сердце иудейке, которая уже начала покрываться морщинами. Что с тобой творится? Ты мог бы не только пить лучшие вина, но и купаться в них. А между тем пьёшь скверное солдатское вино и питаешься, как они, сухими лепёшками, натёртыми чесноком. Откуда у тебя такой грубый вкус? Ты самый видный царь Крита, многие женщины сочли бы за счастье готовить тебе пищу. Ты выставляешь себя на посмешище не только тем, что протягиваешь руку за едой, но ещё больше тем, что сам умываешься и одеваешься. Ох, Минос, Минос, — вздохнул он, — что будет с твоим царством, если ты живёшь как простой крестьянин?

Какой-то шум заставил меня вскочить на ноги. Может быть, я заснул? Я посмотрел туда, где стоял Сарпедон, но там никого не оказалось...

Плавание по Нилу утомило меня. Хотя ночами я хорошо спал, а слуги и рабы заботились обо мне наилучшим образом, я был рад, когда мы достигли цели путешествия. На землю Фив мы ступили около полудня.

Любовь египтян к роскоши проявлялась в грандиозных храмах. Моё воображение поразил лес колонн в храме Амона: я насчитал их больше сотни. Потом я увидел высочайший обелиск Египта. Он был изготовлен из красного гранита по распоряжению царицы Хатшепсут, единственной женщины на египетском троне, на шестнадцатом году её правления.

На следующий день мы переправились на другой берег Нила и поскакали к городу мёртвых Фив. Там, на западной стороне, где солнце садилось в пески пустыни, было царство отошедших в вечность. Целый городской квартал трудился над жилищами мёртвых: в глазах рябило от множества ремесленников, ваятелей, бальзамировщиков, каменотёсов и рабов.

Я увидел холм, изрытый подобием кроличьих нор. Там находились могилы министров и придворных. Стены гробниц покрывали росписи, изображавшие охоту на птиц, сбор налогов, уборку урожая и прочие сцены повседневной жизни.

Оказалось, богачи сооружали себе гробницы ещё при жизни, заставляя художников изображать на стенах даже сцены собственного погребения.

Мне было известно, что во многих странах обилие детей считается наивысшим счастьем, дарованным богами, но тем не менее удивился, услышав от офицера, не отходившего от меня ни на шаг, что один фараон имел семьдесят девять сыновей и пятьдесят девять дочерей.

В последний день моего пребывания в Фивах я пожелал посетить оставшуюся незаконченной гробницу архитектора, который создал для Хатшепсут чудесный храм. Мне показалось, что я вижу сон: я прочёл, что работы были прекращены на двадцать девятый день четвёртого месяца разлива Нила. На потолке гробницы была изображена карта неба. Созвездия были воспроизведены совершенно верно, особенно удивило меня точное воссоздание Сириуса.

Узнав, что я не египтянин, сторож объяснил мне, что в Египте вся жизнь, особенно сельскохозяйственные работы, зависит от Нила. Он разливается всегда в одно время. Один гениальный жрец, живший, вероятно, в Мемфисе, даже оставил для крестьян календарь, в котором восход Сириуса знаменует начало официального года и возвещает начало земледельческого цикла.

Чтобы я мог вернуться в Мемфис, фараон послал за мной быстроходный парусник.

Наступил месяц тоби — конец октября и начало ноября. Уровень воды в Ниле понизился, превышая обычный всего на полтора человеческих роста, и каждый день освобождал от разлившейся воды всё новые участки тяжёлой чёрной земли. Там, где вода отступила, тут же появлялся узкий деревянный плут, запряжённый парой волов. За ним шёл крестьянин, а следом — сеятель. Проваливаясь по щиколотку в ил, он разбрасывал семена пшеницы.

Настал последний день моего пребывания в Египте. Рабы уже привели в порядок мой багаж, а я отправился прощаться с фараоном, министрами и верховным жрецом.

Возвращаясь в свою резиденцию, я думал о Сарре. Она отправилась вызволять из тюрьмы старика иудея, посаженного за оскорбление верховного жреца. Я добился его прощения, пользуясь своим положением гостя фараона. Сарре давно пора уже было вернуться. Я спросил у одного раба, не видел ли он её. Тот почтительно ответил, что она недавно возвратилась вся в слезах и уединилась в своей комнате.

Я тут же направился к ней и замер в изумлении. Такой я её ещё ни разу не видел. Она лежала на полу, дрожа как в лихорадке, волосы её были в полном беспорядке, а руки бесцельно шарили по пёстрому ковру.

— Что случилось? — с тревогой спросил я.

— Я забрала иудея из тюрьмы и передала родственникам, поджидавшим его возле ворот. Когда я возвращалась назад, за мной увязался какой-то человек. Я испугалась и попыталась избавиться от преследователя: наняла комнату в первой попавшейся гостинице. Заперев за собой дверь, я прилегла немного отдышаться. Потом я решила вымыться. На маленьком столе я заметила кувшин с водой и таз для умывания. Едва я приступила к мытью, как дверь в мою комнату отворилась, хотя я её заперла, и появился мой преследователь. Я крикнула, чтобы он немедленно оставил мою комнату, но он не уходил. Он попробовал распустить руки, но я ударила его кулаком. Он был сильнее: перехватил мою руку, а другой рукой попытался схватить меня за грудь...

— Он обесчестил тебя? — сердито прервал я Сарру.

Она опять залилась слезами.

— Он решил, что уже овладел мною, но я в отчаянии ударила его в грудь кинжалом, с которым никогда не расстаюсь, — сказала она едва слышно, почти шёпотом.

— Правильно, — похвалил я.

— Ты только подумай, Минос, — продолжила она упавшим голосом, — я, рабыня, иудейка, возможно, убила свободного египтянина. Наверное, я навредила тебе...

— О чём ты говоришь! — возмутился я и немедленно отправился к министру.

Я рассказал ему об этом случае с Саррой и потребовал освободить её от наказания. После долгого молчания он ответил:

— Смысл всякого наказания, Минос, в том, чтобы люди уважали законы, так что оно имеет воспитательное значение. Что скажет мой народ, узнав, что какая-то критская рабыня безнаказанно убила египтянина? Конечно, ты наш гость, благородный Минос, но я тоже обязан уважать законы. А ты, царь, веришь в необходимость наказаний?

— Да.

— Рад слышать. Многие из ложно понятого милосердия полагают, что лучше простить и забыть. Когда говорят, что прощенье — божье дело, это означает, что только богам дано право прощать. А люди должны карать преступления для блага человечества. Вот подлинная справедливость и подлинная мораль. И не стоит забывать, — он внимательно посмотрел на меня, — что твоя рабыня — иудейка, а в их религии существует заповедь: «Око за око, зуб за зуб».

Я осторожно ответил:

— В Афинах у меня был учитель, с которым я нередко беседовал о необходимости законов и наказаний. Он считал, что нужно различать два вида преступлений — умышленное и неумышленное. Он утверждал — я долго не понимал этого, — что многие совершают предосудительные поступки неосознанно. Если это верно, значит, некоторые преступления совершаются в конечном счёте не по доброй воле.

— Твоя рабыня должна быть наказана за смерть человека.

— А разве этот человек не убил себя сам? — спросил я.

— Как тебя понимать?

— Тот, кто подвергает себя опасности, может от неё погибнуть. Не стоит нападать на женщину, ибо у неё может оказаться кинжал для самозащиты. Вор обязан иметь в виду, что встретит отпор. Он уподобляется человеку, который входит в клетку со змеями и рискует быть укушенным. Он и был укушен, — строго добавил я. Потом я посмотрел прямо в глаза министру: — Все мы должны судить по справедливости, а царь должен служить образцом справедливости. Я тоже человек и у себя на Крите совершаю регулярные паломничества в пещеру Ида. Я намерен издавать мудрые законы, — сказали, помолчав. — Когда-нибудь обо мне скажут, что я был справедлив. Пусть знает любой критянин, что я издаю лучшие законы. А в этой пещере я получаю важные импульсы.

— Лучшие законы... — повторил египтянин. — Что значит лучшие законы?

— Закон обязан защищать.

— От чего, от кого?

— Право — это защита одного человека от другого. Право признано стоять на страже морали. Возможно, оно выражает стремление к справедливости. Закон защищает право, однако не будь людей — многих людей, — образцово выполняющих требования законов, дело с законами обстояло бы не лучшим образом.

Вернувшись в свою резиденцию, я всё ещё кипел от гнева. Крепкое вино, которым меня угощал министр, сделало своё дело. Я улёгся на кровать и только закрыл глаза, как вдруг передо мной возникла очень юная прекрасная танцовщица. Вся её одежда состояла из тонкого, как паутина, покрывала и венчавшего лоб золотого обруча, который очень шёл ей.

— Кто ты? — спросил я, изумлённый её появлением в моей спальне, несмотря на множество рабов, охранявших дом.

— Я — жрица, и мне поручено служить тебе.

— Как ты собираешься это делать? Я устал и сильно раздосадован!

— Подойди сюда, сядь, — попросила она, подводя меня к креслу. — Я встану на цыпочки, чтобы быть выше твоего негодования. Этим покрывалом, которое я велела освятить, я прогоню от тебя духов гнева. Прочь! Прочь! — воскликнула она, принимаясь кружиться вокруг меня в танце. — Прочь! Прочь! — Она порхала возле меня не слишком близко и не слишком далеко. — Позволь моим рукам отогнать от твоего чела мрачные тучи, — шептала она, — а моим поцелуям — вернуть прежнюю ясность твоим глазам! Разве ты не слышишь, как бьётся моё сердце?

И, не переставая нежно целовать меня, она снова принялась порхать вокруг, напоминая то лебедя, расправившего крылья, то бабочку, вьющуюся перед моими глазами.

— Тихо, тихо! — попросила она, когда я попытался что-то спросить. — Любовь требует тишины, такой тишины, что перед ней должен утихнуть самый сильный гнев.

Я потянулся, чтобы обнять её.

— О нет, этого тебе нельзя, — отстранилась она.

— Почему?

— Я — жрица великой богини Астарты. Сперва ты должен воздать должное моей покровительнице, принести ей жертвы, прежде чем она позволит тебе целовать меня.

— Но ведь ты можешь...

— Я могу всё, потому что я — жрица. Проси мою покровительницу о благосклонности, и я охотно подарю тебе своё расположение.

— Зачем ты пришла ко мне?

— Чтобы прогнать твой гнев. Я добилась этого, благородный царь, и теперь ухожу.

— Где живёшь ты и твоя покровительница?

— В храме Астарты. Когда наступит полнолуние, со всех сторон стекаются мужчины, чтобы поклоняться ей. Они приносят жертвы, а мы, жрицы, благодарим их.

С лёгким сердцем я поспешил в сад на поиски Сарры. Но слуга сообщил мне, что её забрали в тюрьму...

Отправившись в дворцовую тюрьму, я вскоре отыскал Сарру. Она сидела в углу мрачного помещения, где, помимо неё, томилось ещё множество несчастных. Все узники были совершенно беззащитны перед мириадами чёрных мух — настоящего проклятья Египта. Они облепляли нос, рот, глаза людей, покрывая их лица словно чёрной шевелящейся коркой. Бедняги были закованы в цепи и не имели возможности отогнать насекомых. Воздух был отравлен испарениями множества тел, пропитанных пылью и песком; стояла невыносимая жара.

Я не мог преодолеть отвращения при виде того, как здесь обращаются с заключёнными. Преисполненный праведного гнева, я схватил надзирателя, который тыкал заострённой палкой в молодую девушку, и приставил к его горлу кинжал.

— Ты немедленно освободишь эту женщину, — потребовал я, указывая на Сарру. — Считаю до трёх, — громко произнёс я. — Раз... — сделал паузу и продолжил: — Два, — взглянул на него и уже приготовился считать дальше.

Надзиратель заскулил, словно побитая собака, и разомкнул кандалы на руках и ногах Сарры. Я поднял её, согнал мух с её лица и, взяв за руку, вывел из тюрьмы, пиная ногами ползущего передо мной на четвереньках надзирателя.

К нам поспешил старший надзиратель. Я влепил ему пощёчину, объяснив, кто я, и, сбив с ног подскочившего охранника, покинул тюрьму.

Глава шестая

Увидев в порту корабль, который должен был доставить меня обратно на Крит, я сразу определил, что его строили критяне.

Я вышел из носилок и прислушивался к приветственным звукам флейт и барабанов и к громким возгласам моряков.

— Наконец-то я снова на родной земле, — с гордостью сказал я и залюбовался судном.

Микенские парусники были длиннее и изящнее. Они были лучше вооружены, поскольку строились именно для военных действий. Критским морякам море помогало достичь других стран, а наши видели в нём поле битвы. Тем не менее этот критский корабль был красив. У него был мощный киль и высокий нос в виде рыбьей головы. Критские парусники строились с таким расчётом, чтобы их было легко вытаскивать на берег. Мой корабль достигал в длину десяти футов и имел у каждого борта по два десятка гребцов. Посередине возвышалась мачта с парусом. Каюта находилась на корме, и капитан распорядился празднично украсить её.

Поблизости стояли на якоре суда сопровождения. Ахтерштевень одного был выполнен в виде головы льва, другого — в виде головы грифа. Борта украшали разноцветные изображения львов, дельфинов и голубей.

Капитан заметил моё восхищение кораблями, которые должны были сопровождать меня на Крит.

— Наши корабли, благородный Минос, элегантнее и удобнее египетских, хотя по конструкции они почти одинаковы. — И он принялся подробно объяснять мне их преимущества.

Рабы между тем грузили на борт мой багаж. Отовсюду спешили любопытные: мужчины, женщины и дети. Слышались рёв ослов и верблюдов, ржание лошадей.

Местные воры, вероятно, решили воспользоваться сутолокой. Толпа подняла крик, прибежали смотрители порта со своими палками. Вероятно, они перепутали воров с честными людьми. Завязалась потасовка, женщины подняли плач, а снующие повсюду дети только усугубляли неразбериху.

Заметив поднявшихся на палубу Айзу и Сарру, капитан обратился ко мне:

— Прошу прощения, благородный Минос, но я мог бы раскинуть для твоих жён палатку.

— Не стоит, — остановил я его, — обе будут спать со мной.

В глазах Сарры читалось недовольство, Айза тоже смотрела на меня с обидой. Я почувствовал, что они разочарованы моим решением. Каждая надеялась, что, по крайней мере, здесь, на корабле, предпочтение будет отдано именно ей.

Пока моя свита отыскивала для себя места поудобнее, устраиваясь между свёрнутыми канатами, тюками и бочонками, Сарра опять затеяла скандал.

— Микенцы — суровые, безжалостные воины, — бросила она. — Живут разбоем, грабежом, истреблением целых областей. Жестокость — типично греческая черта. Мне рассказывали, что враждующие братья, — теперь она почти неприязненно смотрела на меня, — потчевали друг друга во время праздничной трапезы превосходно приправленными трупами детей своего врага.

Айза испуганно поёжилась и отступила на шаг.

— Разве Фиест не был микенцем? — спросила Сарра. Её губы напоминали пасть ядовитой змеи, которая высовывает язычок в ожидании подходящего случая для нападения.

Я ничего не ответил, а только смотрел в её сверкающие глаза. Вообще говоря, столь дерзкие слова обязывали меня немедленно убить её ударом меча. Однако она до такой степени нравилась мне, что я не нашёл в себе сил даже одёрнуть её.

— Этот Фиест родил от собственной дочери Пелопии сына Эгисфа[19], который впоследствии, — так мне, по крайней мере, говорили, — убил царя Микен. Правда ли, что Эгисф был женат на собственной матери и она делила с ним ложе, будучи второй женой?

Ситуацию спас Манолис. Он подошёл к Сарре и, не сказав ни слова, бросил на неё уничтожающий взгляд, указав рукой на каюту.

Когда Сарра ушла, он вернулся к нам и стал слушать капитана, утверждавшего, что египтянам не удалось построить ни одного стоящего судна, и, видимо, поэтому Египет никогда не был по-настоящему крупной морской державой.

После традиционной церемонии прощания с министром фараона, его высшими чиновниками и верховным жрецом мои суда почти одновременно подняли паруса и сразу после удара колокола погрузили вёсла в воду.

Войдя в каюту, чтобы освежиться и сменить пропитанную потом одежду, я увидел Айзу и Сарру, неподвижно, словно изваяния, стоявших на коленях. Их обнажённые спины покрывали рубцы от ударов бичом.

— Ты не против, благородный Минос? — спросил меня офицер моей личной охраны. — Я наказал обеих. Можно ли допустить, чтобы эта иудейская рабыня говорила тебе такие дерзкие слова, а вторая, слышавшая это, тут же не вступилась за тебя?

Офицер снова поднял бич, рассчитывая, видимо, заслужить моё особое расположение.

— Оставь, — приказал я и выпроводил его из каюты. Этот человек был микенцем и наказал их, как принято у нас на материке. А как бы поступил на его месте критянин? Действительно ли мы более жестоки?

— Встаньте! — сказал я.

Айза и Сарра поднялись с колен, молча вымыли меня и помогли облачиться в более лёгкую одежду. Пока Айза причёсывала меня, Сарра растирала мне пятки.

Потом, сославшись на усталость и головную боль, я велел обеим рабыням оставить меня одного. Я прилёг на постель и моментально заснул.

Возвращение на Крит заняло около четырёх дней.

Однажды я проснулся, разбуженный громкими голосами. Я поднялся и, выйдя из каюты, увидел, что судно приближается к Амнису. Отовсюду навстречу нам спешили украшенные лодки. Чем ближе к берегу подходили наши корабли, тем больше народу устремлялось к месту, где мы должны были бросить якоря.

Я сошёл на берег в сопровождении Манолиса. Со всех сторон нам бросали цветы и венки. Зазвучала музыка, и на ветру заполоскалось множество флагов.

Ступив на критскую землю, я, сам не зная почему, опустился на колени и поцеловал её. Может быть, я сделал это от избытка чувств, от радости, что я вновь на Крите, вновь дома?

Люди вели себя словно безумные: каждый стремился увидеть меня и мою свиту.

Оглядевшись по сторонам, я наконец заметил Манолиса. Он стоял шагах в ста от меня, о чём-то возбуждённо переговариваясь с несколькими чиновниками. О чём он говорит с этими людьми? Не о Риане ли? Уж не случилось ли с ней чего?

Манолис с достоинством приблизился ко мне в окружении группы жрецов и встал рядом. Народ вновь возликовал, и мне не оставалось ничего другого, как обнять его и подставить обе щеки для поцелуя, благосклонно улыбнувшись его спутникам, державшимся немного поодаль. Когда я направился к ним, они расступились, и навстречу мне вышла Риана.

Едва только я почтительно склонил перед ней голову, как толпа опять разразилась ликующими криками. Наши глаза встретились. Её лицо озарила радость.

— Ты сможешь сегодня прийти ко мне? — спросил я, любуясь ею. — Или мне следует прийти к тебе, — я тщательно взвешивал каждое слово, — если тебе не удастся одной попасть во дворец?

Задумчиво взглянув на меня, она ответила:

— Манолис обладает большой властью, он мог бы стать для тебя опасным. Не приходи ко мне — этим мы только зря рассердим его. Я попробую улизнуть и к вечеру буду у тебя. Будь и ты осторожен: во дворце у многих стен есть уши...

По пути в Кносс я приветствовал чиновников и солдат, крестьян и пастухов. Кругом шли разговоры, будто я возвращаюсь из Египта с новыми идеями, намерен ещё больше заботиться о крестьянах и ремесленниках и собираюсь построить флот, для которого ищу кораблестроителей, рассчитываю оживить торговлю и снова превратить Крит в цветущий остров, который будет господствовать на море.

Добравшись до дворца, я умылся и переоделся. В коридоре стоял гул многих голосов. Выглянув в окно, я увидел бурлящую толпу просителей, которые вели себя весьма бесцеремонно. Не успел я пригласить в тронный зал одного из них, как с ним вместе ввалилась целая толпа. И так повторялось не раз и не два. Зачастую все говорили одновременно, так что уже через несколько часов я почувствовал себя совершенно разбитым. Вернувшись в свою спальню, я приказал охране не впускать ко мне никого, кроме Рианы.

— Пусть приходят завтра, — вздохнул я.

Я очнулся только тогда, когда почувствовал, как чья-то рука убирает мне со лба волосы: рядом со мной стояла на коленях Риана и подставляла мне губы для поцелуя.

Я словно заново родился. Одно только её присутствие возбуждало меня, и я ощутил непреодолимое желание.

Мы не произнесли ни слова, только смотрели друг на друга. Обнявшись, мы очутились в чудесной стране, с наших губ срывался какой-то детский лепет: привычные слова были бессильны выразить то, что мы испытывали.

— Я полюбил тебя с первого взгляда, — признался я, вновь заключая её в объятия...

После её ухода я отправился бродить по дворцу. Мне повстречалась Айза — казалось, она ждала меня. Я одарил её мимолётным поцелуем, сказав, что очень устал. У дверей своей спальни я увидел Сарру.

— Наконец-то тебя опять можно увидеть! — с иронией заметила она.

Её я тоже равнодушно поцеловал в щёку, сообщив, что собираюсь выспаться, потому что завтрашний день сулит мне много работы.

— Не эта ли так называемая верховная жрица, которую ты любил у всех на глазах, так измотала тебя? — усмехнулась она.

Я ещё раз убедился, что во дворце и у стен есть уши. Я был обескуражен, а она продолжала:

— Кстати, то, что Манолис любит только пухленьких девиц, неверно. Тут тебе твоя Риана насочиняла.

Откуда она могла узнать то, что Риана шепнула мне на ухо?

Я перевернул свою спальню вверх дном, пытаясь отыскать потайную дверь, потайное отверстие или любую другую возможность для подслушивания и подсматривания, но ничего подозрительного не нашёл. Затем обследовал две примыкавшие комнаты. Окна там были открыты настежь, так что попасть туда и потом скрыться не составило бы никакого труда. Я припомнил, что мы с Рианой в основном говорили шёпотом, и задумался.

Назавтра я обнаружил, что верховный жрец упорядочил доступ посетителей. Первыми были допущены важные персоны: жрецы, министры, посланцы Финикии, Греции, Ассирии и Нубии. За ними последовали высшие офицеры, судьи, верховные писцы и смотрители кладовых. Они ничего не требовали, а просто изъявляли радость по поводу моих намерений вернуть Криту былую славу. Я чувствовал, что меня загоняют в какие-то сети, которые всё больше стесняют мою свободу. Люди приходили и уходили, и это продолжалось до самого вечера.

На следующий день явились представители среднего сословия. Они пришли с дарами. Купцы с глубоким поклоном складывали перед моим троном драгоценные камни, чудесные ткани, плоды и ароматные травы. Их сменили архитекторы с планами новых зданий. Скульпторы приносили свои проекты и тоже оставляли их у подножия трона наподобие жертвенных даров. За ними потянулись гончары и плотники, кузнецы, литейщики, кожевники, бондари и ткачи. Все они спешили поделиться со мной своими мыслями. К вечеру я ощутил такую усталость, что уже не мог разобраться, что верно, а что нет.

В душе я стал восхищаться верховным жрецом: ведь именно он создал этот незримый порядок, который пошёл мне на благо.

Наконец наступила очередь бедного люда: инвалиды, вдовы, сироты — все просили меня о помощи.

Крестьяне сетовали на плохие урожаи, на бесчинства солдат, на пьянство моряков. Женщина, потерявшая мужа во время обороны Крита от нашего вторжения, просила дать ей денег. Какой-то писец привёл шестилетнего сына, он утверждал, что его жена была изнасилована одним из моих солдат, в результате чего и появился на свет этот ребёнок. Врачи предлагали новые лекарства, что немедленно избавят критян от кожных болезней, которыми многие из них страдают уже два года. Родственники заключённых протягивали прошения о смягчении наказания, а приговорённых к смерти — о помиловании.

Почти два часа ко мне шли одни только женщины. Матери предлагали своих дочерей, если взамен я буду отпускать им каждый месяц по две меры ячменя. Предлагали и себя: поскольку я был царь-бог, они изъявляли готовность разделить со мной ложе на одну ночь. Потому что это было бы для них большой честью, но некоторые хотели получить за это деньги.

На десятый день я уже дошёл до крайности: всё это время я был окружён людьми, что-то просившими у меня или просто глазевшими, словно я был каким-то диковинным животным. Нервы у меня до того расшатались, что я не хотел больше видеть ни свою жену Пасифаю, ни детей, ни Айзу с Саррой. Стоило мне подумать, что Пасифая всё толстеет и стала такой грузной, что её шаркающие ноги слышны издалека, как мне делалось плохо.

Бывали, правда, моменты, когда я скучал по Айзе или Сарре, однако чувствовал себя слишком утомлённым даже для беседы с ними. К тому же Сарра хотела, чтобы её каждый раз завоёвывали заново.

Чаще я думал об Айзе. Она была рабыней в полном смысле слова, в любое время готовой на всё: она бы стерпела, даже если бы я положил ноги ей на спину, как на скамеечку. Беспокоило меня в ней только то, что она часто бывала у верховного жреца, поддерживала с ним какую-то связь, которая мне не нравилась.

Может быть, Манолис собирался сделать её своей любовницей? А возможно, Айза была для него только средством для достижения своих целей, может быть, он требовал от неё подглядывать за мной и подслушивать?

Сарра тоже начала меняться. Я всё чаще стал замечать, что она приходит ко мне только тогда, когда это видят другие. Зачем ей это надо?

От слуг и рабов я знал, что она создала вокруг себя так называемый «круг друзей», которому протежировала. Мелкие писцы быстро вырастали в чиновников, а преданных подруг она подсовывала министрам. Она участвовала в придворных интригах и в борьбе за власть.

Деля со мной ложе, она была, если я старался, необыкновенно пылкой, однако день ото дня добивалась от меня всё больших уступок для своих друзей.

Для себя она ничего не требовала, однако если я что-нибудь ей дарил, например, браслет или золотое блюдо, она никогда не забывала так превозносить меня за это «доказательство» моей любви, что я чувствовал себя обязанным вновь и вновь приводить ей подобные вещественные свидетельства своего расположения.

Собственно, осознал я это, только когда она стала просить за одного торговца, пользовавшегося неважной репутацией. Его склады находились в Ираклионе — порту западнее Амниса, который я собирался расширять из-за его выгодного расположения.

Брат этого торговца держал там постоялый двор. На первом этаже находилась пивная и трактир, где обретались матросы, носильщики, ремесленники и солдаты. Состоятельные люди и те, кто поблагороднее, устраивались на втором этаже и на галерее, опоясывающей двор.

Простолюдины сидели на камнях, ящиках и бочонках, а к услугам посетителей почище были столы, скамьи и кресла. В комнатах стояли даже низкие ложа из подушек, на которых усталый гость мог немного поспать.

Онатас, торговец, и Донтас, владелец постоялого двора, были замешаны во многих тёмных делишках. Особенно не любили Донтаса: говорили, что он ссужает деньги, а в качестве процентов требует от крестьян их дочерей. А кому в эти трудные годы не были нужны деньги? Без инвентаря не обработаешь землю, без строительного материала не восстановишь дом, без пресса не добудешь ни масла, ни вина. Этот Донтас ставил условие: за каждый год пользования ссудой — девушку!

Поскольку по истечении года ни один крестьянин не мог вернуть ему долг, число девушек на постоялом дворе возрастало. Ходили слухи, что те из крестьян, кто не имел дочерей, добывали девушек силой. Отправляясь небольшими группами в горы, они буквально охотились на несчастных. Особенно тревожила меня молва, будто бы немало девушек у Донтаса умирало. Что с ними случалось?

И вот теперь Сарра лежала рядом со мной, шептала нежные слова и тут же просила, чтобы я разрешил Онатасу управлять всеми складами Ираклиона. Для Донтаса она добивалась права содержать охрану, поскольку пьяные простолюдины нередко затевают ссоры, из-за которых иногда достаётся и почтенным горожанам.

— Если у него будет несколько человек охраны, то любой критянин сможет безбоязненно зайти на постоялый двор, — убеждала Сарра.

Слушая её, я вспомнил разговоры, будто Донтас уже сколотил шайку из нескольких дебоширов и с их помощью обирает людей; были случаи, когда моряков грабили и убивали.

Выходит, Сарра знается с преступником, собравшим вокруг себя настоящий сброд? Разве ей неизвестно, что Донтас терроризирует весь порт?

— Любимый, — ласкалась она, — ведь ты позволишь Донтасу создать такую охрану? Она позаботится, чтобы в порту снова воцарился порядок.

Я уже не понимал себя и негодовал оттого, что держу Сарру в объятиях. Уж не пригрел ли я по своей слабохарактерности на груди змею?

— Дай мне подумать, — учтиво ответил я.

— Но ведь ты мне уже почти обещал, — не унималась она.

— Я — царь и должен принять справедливое решение. Наберись терпения!

— Бог с тобой! — вздохнула Сарра, испытующе глядя на меня.

— По нашим верованиям, Еве пришлось из-за Адама покинуть рай. А ведь этот Адам был наверняка самым могущественным царём самого прекрасного царства! Я готова остаться с тобой, всегда любить тебя, но и ты должен считаться со мной...

— Разве я с тобой не считаюсь?

— Тогда разреши Донтасу держать охрану. В этом случае и он и я будем рады и впредь служить тебе...

— Довольно! — прикрикнул я. — Не тебе судить о словах и поступках царя! Я — свободный человек, а ты — рабыня, твой долг — отдавать, не спрашивая, что ты получишь взамен! Оставь эту болтовню, будто покинешь меня, как Ева, если я не выполню твоё желание! Уходи!..

Я долго стоял у окна, занятый своими мыслями. Я знал жрецов, которые разглагольствовали о жертвенной любви, а дома унижали и колотили своих рабов. Я знал жрецов, которые повелевали приносить богам жертвы, а потом пользовались ими сами. Я знал, что многие жрецы готовят себя к беседе с богами, отказываясь от жизненных благ, но встречал и обманщиков, симулировавших умерщвление плоти, а на деле склонявших простодушных верующих к диким оргиям.

Для любого критянина бык являлся священным животным. Я не раз становился свидетелем, как люди падали на колени, когда его вели мимо них, и молились ему. В Египте, где тоже почитают священного быка Аписа, мне приходилось наблюдать, как его избивали, если он не хотел покрывать корову, которую ему приводили, чтобы она зачала нового священного быка. Давая быкам корм, жрецы пинали их ногами, издевались над ними, а когда оказывались с этим животным на глазах у народа, делали вид, будто бы тоже почитают его.

Меня одолевали сомнения. Я размышлял о себе и приходил к выводу, что как царь слишком слаб. Что я собой представляю? Удастся ли мне когда-нибудь сделать Крит счастливой страной?

Отвечая себе, я признавал себя самым первым слугой государства и понимал, что как творец законов должен быть примером. Как иначе я мог вершить справедливость, обеспечивать право?

Могущественный человек мог избить простолюдина, не опасаясь наказания. Чиновники могли, приди им на то охота, колотить крестьян, принимать подарки, даже требовать их, и без особых усилий обзаводиться рабами, особенно рабынями. Я знал, что есть немало тех, кто любит меня. А сколько было таких, кто не прочь продать меня за пригоршню бобов?

Была ли искренней Сарра? Способен ли Манолис на предательство?

Не стоял ли я на краю пропасти? Не слишком ли высоко я поднялся? Падение с такой высоты может превратить меня в ничто...

Мои мысли снова обратились к Сарре. Неужели она предлагала мне себя исключительно из желания помочь Донтасу, чтобы он под моим покровительством мог сколотить шайку из своих людей?

Ни один день не пропадал у меня даром. Я отправил по стране гонца с поручением вербовать способных ремесленников. Им предстояло жить у меня во дворце и в теснейшем контакте с Пандионом, которого я часто в шутку называл министром искусства, изготавливать вещи, приносящие славу Криту.

Вскоре ткачи уже производили ткани, пользовавшиеся небывалым спросом в разных странах. Велел я организовать и школу гончаров. Золотых дел мастера изготавливали великолепные браслеты, серьги и кольца. Я распорядился выпускать и предметы культа, однако уже через несколько дней усомнился в правильности такого решения, ибо тем самым укреплял власть жрецов, способствовал возникновению государства в государстве.

Я обдумывал закон о семейном праве, который помимо всего должен был затрагивать и такие преступления, как убийство, похищение людей и воровство, а также право наследования и другие проблемы. Ведь у меня, кроме законной жены, Пасифаи, были наложницы, которых я был обязан защищать. К тому же я имел законных и внебрачных детей: именно последним необходимо было обеспечить известные права на наследство.

Я прилагал немало усилий к расширению портов, созданию дополнительных рынков, прокладыванию новых улиц. Предстояло усилить флот, а Пандиону надлежало как можно быстрее основать школы для торговцев, ибо в торговле я видел ещё одну возможность для Крита занять ведущее место в Средиземном море.

...Ко мне пришла Риана, и обычный день превратился в праздник. Мы отправились с ней бродить по склонам гор и всё чаще замедляли шаги. Желание исходило от наших глаз, от наших губ, от каждой клеточки наших тел. Мы взялись за руки и остановились. Казалось, будто нас окутывает какой-то туман.

— Как прекрасна эта земля! — вдохновенно произнёс я, опускаясь на колени. Затем увлёк за собой Риану...

Она подарила мне себя, словно невинная девушка. Глаза её лучились счастьем, ресницы трепетали.

— Я умираю!.. — простонала она.

Земля стала нашим ложем, а небо укрыло нас от всего окружающего мира. Мы сами стали одновременно и небом и землёй.

Ещё ребёнком я полюбил землю, и вот теперь я воспринимал её, как прежде, но уже через тело любимой женщины.

Мы не произносили ни слова, понимая, что любые слова бессильны передать наши чувства.

— Я хотела бы иметь от тебя ребёнка, — прошептала она наконец, — ты останешься жить в нём... для меня...

— А что скажет на это Манолис? — спросил я.

— С этого момента он станет ненавидеть тебя и утверждать, будто ты обесчестил меня. Если же ребёнок родится у меня от него, он представит его как дар богов. Вот он какой...

— Тогда нам нужно сделать всё, чтобы этого не случилось.

— Я верю, — сказала она, глядя на облака, плывущие над горами со стороны моря, — что ребёнок, который, если будет угодно богам, у нас родится, станет нашей судьбой.

На следующий день после полудня я велел двум рабам доставить меня в Ираклион. В небольшом лесочке я переоделся в костюм богатого торговца. Несколько часов назад у меня опять побывала Сарра — она снова хлопотала о Донтасе. Я чувствовал, что вокруг меня плетётся сеть интриг. Да и предостережения верховного жреца заставляли меня задуматься. Поэтому я решил, оставаясь неузнанным, увидеть этого Донтаса и его постоялый двор и отправился по улицам пешком.

Квартал Ираклиона, населённый иноземцами, располагался к востоку от порта, по пути в Амнис. Он насчитывал более пятидесяти домов, где жили египтяне, финикийцы, ассирийцы и греки. По хорошему состоянию дорог и каменным жилищам нетрудно было догадаться, что иноземцы — люди состоятельные. В подвалах домов хранилось сырьё, в первых этажах располагались лавки, а над ними обитали владельцы.

Многие здания были украшены фресками. Огромный дом купца из Финикии расписан сюжетами, рассказывающими о том, как опасно занятие его хозяина. Один изображал пиратов, угрожающих торговому судну, другой — ужасное морское чудовище с огромной разинутой пастью, собирающееся проглотить корабль. Дом врача рекламировал искусство своего хозяина, исцеляющего раны и даже возвращающего молодость и красоту.

Особенно оживлённой казалась улица, ведущая к гавани и к складским помещениям. Продавцы воды монотонными голосами предлагали свой товар, крестьяне сидели на корточках у стен домов, разложив на листьях плоды своего нелёгкого труда: виноград, дыни, фиги, огурцы, бобы. Мимо сновали носильщики, ремесленники и просто зеваки. Люди покупали и продавали, торговались, бранились и снова мирились.

Наконец я увидел постоялый двор — большой квадратный дом с десятью окнами на каждую сторону. Я обошёл его кругом, внимательно разглядывая.

Затем я не спеша вошёл во двор, делая вид, будто кого-то ищу, а сам внимательно разглядывал девушек, которые обслуживали посетителей.

Какой-то человек — это мог быть только Донтас — обошёл помещение и, остановившись в дверях, обратился к греческим морякам:

— Ешьте и пейте, дети мои! Таких жареных голубков вам нигде не найти, даже если вы объездите весь свет! Я слышал, будто возле Каллисто вы попали в непогоду. Да, Каллисто! — вздохнул он и повернулся ко мне: — Во время извержения вулкана я был ребёнком. Моё счастье, что я посещал школу писцов в Угарите. Мои родители, братья и сёстры погибли, наш дом превратился в жалкие развалины. Тысячи людей умерли от голода или утонули. — Он невесело оглянулся по сторонам, однако его смышлёные глаза выдавали, что он всего лишь намерен посмотреть, кто его слушает. И он снова обратился к морякам: — Наверное, крестьяне правы, что возводят свои новые деревни на безопасном расстоянии от моря, на возвышенных местах и холмах, до которых морю добраться не так-то легко.

Какой-то моряк поднял свой кубок:

— Вкусное вино, — похвалил он. — Оно с Крита?

— Клянусь честью, мои греческие сынки, я торгую только критским вином.

Лжёт, подумал я, потому что аромат, стоявший во всём постоялом дворе, свидетельствовал о том, что вино было с Кипра или с Родоса: наши вина не обладали таким стойким запахом.

Другой моряк заметил:

— Есть ещё одна причина, что крестьяне переносят свои деревни вглубь страны: там они лучше защищены от нападения пиратов. — Отхлебнув вина, он неожиданно сказал: — Вот что удивительно, — когда-то Крит господствовал над Грецией, а теперь она завладела Критом. Но побеждённый Крит одолел победителя, показав ему, что такое искусство. Когда пришли микенцы, искусство вновь ожило. Критяне даже обратили победителей в свою веру и преподнесли им самый драгоценный дар — передали своё мастерство. Вера критян в богов уходит своими корнями в религиозное мышление греков.

Донтас взглянул на меня и полюбопытствовал:

— А ты грек?

— Как посмотреть, — уклонился я от прямого ответа. — Родился я в Греции, был в Египте, а вот теперь здесь — собираюсь заняться торговлей.

Между тем постоялый двор заполнялся новыми людьми.

— Прибыли сразу два судна! — крикнул Донтасу какой-то раб.

Хозяин извинился перед нами и сосредоточил всё своё внимание на вновь прибывших.

— Ешьте и пейте, уважаемые господа! — обратился он к ним. — У меня есть куропатки, гуси, свежая рыба и отличное жаркое из косули. С Кипра я получил самое лучшее вино, которое когда-либо там делали...

Моряки, возле которых я стоял, рассмеялись:

— Вот негодяй! А нас уверял, что это настоящее критское вино!

Я поднялся по лестнице на второй этаж и присел за стол; отсюда я мог видеть двор и целый ряд комнат. Я заметил странника, который сидел на галерее на ковре, поджав под себя ноги. В одной руке он держал несколько фиников, а в другой — кружку с водой.

На вид ему было лет шестьдесят. Пышные волосы и чёрная как смоль борода обрамляли тонкое благородное лицо с проницательными глазами. Понаблюдав за ним, я скоро пришёл к выводу, что он, по всей вероятности, жрец.

«Жрец? — усмехнулся внутренний голос. — Разве жрец зайдёт на постоялый двор, где случаются оргии?» Другой голос возразил: «Безусловно зайдёт, если хочет принять участие в мужских играх. Жрецы ведь тоже люди».

Вдруг моё внимание привлёк слуга, который вёл себя как-то странно. Притаившись за ближайшей дверью, он палкой поддел котомку старика и исчез вместе с нею.

Вскоре к нам поднялся Донтас. Проверив, хорошо ли нас обслуживают, он обратился к чернобородому:

— Мне только что рассказали, что воры похитили твою котомку, — в высшей степени учтиво сказал он. — Я мог бы помочь тебе. Эти прохвосты подчиняются одному человеку. Если ты заплатишь ему десятую часть от стоимости похищенного, то получишь свои вещи назад.

— В моей стране, — с достоинством ответил старик, — никто не вступает в сделку с ворами. Я живу у тебя и, значит, нахожусь под твоей защитой и возлагаю ответственность за утрату на тебя.

— В суд идти бесполезно, — ответил Донтас, — там обычно всего одна дверь — та, через которую входят, и очень редко другая, через которую выходят. А между ними ничего хорошего — только пытки и побои, — задумчиво добавил он.

— Невиновного боги проведут сквозь стену, — возразил старик.

— Невиновного? — рассмеялся Донтас. — Да где его найти в этой стране рабства? Говорят, — продолжил он, понизив голос, — что Минос собирается вводить новые законы. Они на пользу только тем, кто правит, но не нам, простому народу. Мы должны всё оплачивать. Скоро наступит время, когда самый невиновный окажется виновным, если осмелится возразить и вовремя не поклонится! Новые законы!.. — горько рассмеялся он. — Благодаря им судьи станут ещё толще, а чиновники — ещё лживее. — Он смолк и с иронией посмотрел на чернобородого старика. — Зачем я говорю тебе всё это? Мы, критяне, сторонимся всяких иноземцев и правильно делаем. А что привело тебя к нам? Ты кто — торговец, жрец или... соглядатай?

Гость ничего не ответил и невозмутимо отправил в рот финик. Донтас наклонился к нему:

— Ты соглядатай? Ты из Финикии или из Иудеи?

Старик продолжал хранить молчание, словно ничего не видел и не слышал.

— У тебя есть деньги, нужны тебе помощники? Если чего-нибудь хочешь от Миноса, то во дворце у меня добрые знакомые, которые могут помочь, — предложил Донтас.

На улице послышалась музыка. Очень скоро во дворе появились четыре почти обнажённые девушки-танцовщицы. Моряки и носильщики с восторгом приветствовали их; даже степенные торговцы, расположившиеся на галерее, с любопытством взглянули на них и принялись обсуждать их прелести.

Три музыканта отошли в сторону, и две самые юные танцовщицы, взявшись за руки, пустились в пляс под аккомпанемент двух барабанов. Это было очаровательное зрелище. Вдруг затрещала барабанная дробь, и вот уже во дворе закружились в танце четыре девушки. Ни один из посетителей, когда они к нему приближались, не упустил случая, чтобы не приподнять их муслиновые покрывала и не ущипнуть их.

Пока три танцовщицы любезничали с ними, четвёртая, самая старшая, обходила столы, собирая подарки.

— Жертвуйте на храм божественной Исиды! — призывала она. — Помогите и нам здесь, на Крите, возвести храм богини, которая берёт под свою защиту всякое живое существо. Чем щедрее вы будете, тем больше обретёте счастья. Жертвуйте на храм матери Исиды! — призывала она нараспев.

Кто клал ей на блюдо кусок медной проволоки, кто — крупинку серебра или золота. Пожилой ремесленник вручил ей, очевидно, нечто ценное, потому что танцовщица поцеловала его в щёку.

— Могу я наведаться к тебе? — тут же спросил он. В ответ она только улыбнулась и кивнула.

Когда танцовщица поднялась к нам на галерею, чернобородый подарил ей золотое кольцо:

— Исида — добрая богиня, возьми на её храм.

Девушка подсела к нему, съела несколько фиников и громко, чтобы слышали все, сказала:

— Ты, кажется, богат. Когда стемнеет, приходи ко мне. Я живу у дороги, что ведёт в Кносс. Дом освещён, ты его найдёшь. Перед входом растёт несколько высоких кипарисов.

Пококетничав со стариком, она протянула ему цветок из своего венка, висевшего на шее, на прощание прижалась к нему и отправилась к следующему столу. Я не знал, что и подумать.

Старик производил впечатление благородного человека, но, вероятно, это была только видимость, иначе он бы не принял приглашение танцовщицы.

«Может быть, он пойдёт к ней только потому, что тоже чтит Исиду?» — спрашивал я себя.

Внутренний голос отрезвлял меня: «Он сотворит молитву, одарит девушку поцелуем, а потом разделит с ней ложе. Так всегда бывает. Принято хвалить цветы или дом, восторгаться вином или жарким, но как часто это, увы, всего лишь пустая болтовня!»

Мои мысли были прерваны таинственным стариком. Он подозвал Донтаса и попросил найти ему провожатого, поскольку после захода солнца он решил навестить жриц.

— Ты поступаешь опрометчиво, — предостерёг старика Донтас. — Они отнимут у тебя деньги да ещё и заразят. Всего за десятую часть той суммы, которую ты оставишь там, чтобы удовлетворить свои желания, ты можешь получить у меня всё, что захочешь. Что толку давать тебе провожатого? А кто приведёт тебя обратно? А что, если на тебя нападут воры или грабители, пока ты будешь один искать дорогу в ночном мраке или в предрассветных сумерках?

Старик ничего не ответил, медленно жуя финик.

— У меня есть несколько девушек, готовых исполнить любые прихоти, — не унимался хозяин постоялого двора. — У тебя найдётся второе такое же красивое кольцо, которое ты подарил танцовщице? За него я дам тебе двух молодых девушек...

— И они станут моей собственностью? — спросил чернобородый.

Донтас поглядел на него с удивлением.

— Теперь мне ясно: ты хочешь купить девушек. Какие тебе нужны? Ещё невинные или уже преуспевшие в искусстве любви? — Он склонился к старику и прошептал: — Я мог бы помочь тебе.

Тот отказался.

— Мне нужен провожатый, который отвёл бы меня к жрицам, когда стемнеет.

Донтас повернулся к старику спиной и, ворча, ушёл.

— Странный незнакомец, — задумчиво произнёс он, — ест одни финики, вина не пьёт, а ещё хочет, чтобы кто-нибудь из моих рабов проводил его к дому жриц...

— Что же тут удивительного? — засмеялся какой-то моряк. — Девиц, которые окружают его дома, он знает как облупленных. А здесь критянки. Только глупец не пьёт вина на Кипре и не любит на Крите критских девушек!

— Но он смахивает на жреца: умён, имеет деньги и изъясняется культурно.

— Да и ты, Донтас, смахиваешь на жреца, а сам торгуешь вином и бабами, — засмеялся моряк. Он был в крепком подпитии. — Баран остаётся бараном, даже если накинуть на него львиную шкуру.

Я подошёл к чернобородому и после слов приветствия признался, что очень интересуюсь культом Исиды. Но старик, назвавшийся Авраамом, не сразу согласился захватить меня с собой к жрицам.

Узнав об этом, Донтас снова принялся подсовывать своих девиц, уверяя, что они доставят нам больше удовольствия за меньшую мзду, нежели жрицы Исиды. Мы стояли на своём...

В провожатые нам дали раба-нубийца, высокого ростом и чёрного как смоль. Улицы уже опустели, но в некоторых домах ещё горел свет, а из окон доносились музыка, пение и смех. Где-то ссорились, время от времени до меня доносились крики о помощи.

Улицы, по которым мы шли, были по большей части узкие, кривые и грязные. Чем дальше мы углублялись в окраинные кварталы, тем ниже становились дома. Потом пошли сплошь одноэтажные жилища, окружённые обширными садами.

Всю дорогу я продолжал размышлять, почему Авраам отправился к жрицам Исиды. Что он задумал? Если он ищет лишь встречи с красивой девушкой, то на постоялом дворе он действительно мог бы получить её дешевле.

За оградами виднелись смоковницы, акации и оливковые деревья. Наш провожатый остановился, огляделся кругом и обратился ко мне:

— Или мы уже пропустили дом, или оказались не на той улице.

Он попросил подождать его, направился назад, мимоходом шепнув мне следовать за ним. Пройдя несколько шагов, он сказал:

— Господин, ты кажешься честным человеком, твои глаза чисты. — И смолк. Я почувствовал, что он не решается говорить дальше. Я положил ему руку на плечо и успокоил:

— Не бойся, я — твой друг.

Нубиец благодарно кивнул.

— Будь осторожен, господин. Донтас, мой хозяин, двуличный человек. Он строит из себя врага жриц Исиды, а на самом деле он их друг.

— Разве он критянин? — удивился я.

Нубиец как-то беспомощно поглядел на меня:

— Не знаю, господин. У него нет причин ненавидеть тебя?

— А какое это имеет отношение к жрицам Исиды?

— Я не знаю, кто ты, господин. Возможно, ты очень порядочный и важный человек...

— Донтас совсем не знает меня, — оборвал я его.

— Это мне неведомо. Но если ты знаменит, какой-нибудь посетитель постоялого двора мог узнать тебя и сразу же сообщить моему хозяину.

— А для чего Донтасу причинять мне вред? — терялся я в догадках.

— На то есть причина, господин. — Вглядевшись в меня, он спросил: — Ты — жрец?

— Нет, — ответил я с улыбкой.

— Будь ты критским жрецом, Донтас мог бы замышлять против тебя недоброе, потому что уверен, будто бы именно жрецы помогли микеннам, когда те прибыли захватить власть. Здесь немало найдётся людей, которые недолюбливают микенцев. Возможно, Донтас из их числа. — Нубиец огляделся. — А вот и дом, который вам нужен. Подожди, я позову чужеземца...

Я вошёл вместе с иудеем в сад. Раб остался на улице и предложил подождать нас. В глубине сада мы увидели дом, выглядывавший из-за кипарисов.

Ночь была безлунная, однако звёзды светились так ярко, что мы ясно различали деревья и дорожку. Подняв голову вверх, я нашёл созвездие Большой Медведицы, прямо над нами сиял Орион, а над ближайшим кипарисом — Сириус.

Не успели мы сделать несколько шагов, как нас внезапно окутал густой туман. Прямо в лицо мне угодила летучая мышь, и я от неожиданности испуганно схватился за плечо старика, который шёл так уверенно, словно знал дорогу.

Наконец мы очутились перед дверью. Иудей толкнул её, и мы двинулись по коридору, пока дорогу нам не преградила завеса.

— Кто вы? — спросил чей-то голос.

— Я — Авраам, иудей, а мой спутник — знаменитый торговец.

— Входите, — ответили нам, однако когда мы отодвинули в сторону завесу, то никого не обнаружили, а только слышали звуки музыки, доносившиеся через открытую дверь.

— Вы пришли с чистым сердцем? — спросил нас тот же голос.

Как я ни озирался по сторонам, всё равно никого не заметил.

Иудей отвечал почтительно:

— Я не сделал ничего дурного ни мужчине, ни женщине, ни ребёнку. Мои руки не запачканы кровью. Я не ем нечистой пищи и ни разу не взял чужого.

Я, сменив иудея, сказал:

— Я — Атанос, торговец из Кносса.

— Ты тоже чист?

Я кивнул:

— Своих рабов я не бью. Мои женщины любят меня за то, что я добр к ним. Я твёрдо намерен дать счастье людям, за которых отвечаю.

Иудей вопросительно взглянул на меня. Дверь отворилась, и мы вступили под своды просторной комнаты, освещённой лампой.

— Можете говорить со мной, — сказал египетский жрец в белом облачении.

— Твои жрицы просили меня прийти к ним, — ответил Авраам.

— И ты удивлён, увидев здесь жреца?

Иудей только покачал головой.

— Я пришёл к вам именем всемогущего и вечного бога. Есть лишь один бог, — торжественно произнёс он. — Только разные народы дают ему разные имена.

Египтянин поклонился ему.

— Не будем ссориться, — тихо сказал жрец.

— Ты мудр, — ответил иудей. — Я пришёл из страны, где тоже есть мудрецы. Наши пророки учат нас, что все люди, какого бы цвета ни была у них кожа и каким бы богам они ни служили, жаждут любви и мира.

Египтянин ничего не сказал, только посмотрел на старика.

— Я бывал во многих странах, — медленно продолжал тот, словно подыскивая слова, — и повсюду убеждался, что священное сословие жрецов вырождается. Они копят золото и собирают вокруг себя женщин, проводят жизнь в наслаждениях. Мудрость у них не в чести. Ты ещё сохранил власть над незримым миром? Многие из вас утрачивают высшие знания, вступают на путь лжи и ловкими словами одурачивают людей, которые им верят.

— К сожалению, это правда, — печально ответил египтянин.

— Вам издавна был известен ход светил, ваша страна стала знаменитой, ибо умела читать предостережения звёзд. Несколько лет назад Криту выпало такое же ужасное расположение звёзд, какое было и у вас в Египте, когда к вам нагрянули гиксосы. Я хотел бы прийти на помощь, хотел бы открыть своё сердце всем людям, которые умеют думать. Молодёжь идёт по ложному пути, чиновники обманывают, солдаты проявляют жестокость. Если мы не поможем критянам, вновь разразится катастрофа, как тридцать лет назад. Только это не будет землетрясение и с небес не будет падать лава — в человеке вновь возобладает зло, и все примутся уничтожать друг друга. Вот почему я здесь. Я пришёл не к жрицам — я следую зову богов.

— Твои слова мудры, — похвалил египтянин.

— Разве тебе неизвестно, что происходит? — спросил иудей.

— Не спрашивай меня о том, что я знаю, но не могу сказать. Люди страдают оттого, что утрачены благочестие и смирение.

— Самое главное — уменьшить нужду критян. Голодные скорее поддаются злу. Я видел здесь крестьян, которые изнемогают под бременем труда, и многие восстают против гнёта чиновников. Если мы действительно хотим служить нашему богу, мы должны помогать людям. Нельзя допустить, чтобы ты строил новые храмы, а у людей, для которых они предназначены, были кровавые шрамы на спинах. Нельзя допустить, чтобы жрецы злоупотребляли своим званием жреца для завоевания власти и приобретения богатства!

Потом мы приняли участие в отправлении культа и принесли жертвы...

Когда мы в сопровождении дожидавшегося нас нубийца возвращались на постоялый двор, была уже почти полночь. Неожиданно иудей задал мне вопрос:

— А ты кто будешь?

— Человек, допускавший ошибки, но стремящийся впредь их не совершать.

— Ты — критянин?

— Отчасти да, — улыбнулся я.

— Отчасти?

— Ну, скажем, да, — ответил я. — Но кто ты? Мне известно только твоё имя...

— Я тоже человек, допускавший ошибки, но стремящийся впредь их не совершать, — повторил он слово в слово мой ответ.

— А ты не критянин?

— Нет, иудей; я всего лишь человек, который ищет любовь.

— И ты рассчитывал найти её у этих танцовщиц? — пошутил я, но в тот же миг устыдился своего упрёка.

— Они должны были послужить только мостиком...

— Мостиком? Куда?

— К этому жрецу. Я надеялся отыскать у него пути к счастью.

— А что такое счастье?

— Любовь — тоже счастье.

— У меня есть жена, дети, рабыни. Во время моих поездок на островах и в городах меня ждут девушки, готовые любить меня.

Старик усмехнулся.

— Любовь приходит и уходит. Существует только одна любовь, которая длится вечно. Ищи именно её.

— Где? — озадаченно спросил я.

— В себе.

Этот ответ огорчил меня. Может быть, я его не понял?

Когда мы двинулись дальше, я услышал за стеной сердитую команду, и на нас набросилась целая свора злобных собак. Я попытался отогнать их камнями. Иудей же ничего не предпринял, он только повелительно простёр правую руку. Собаки отпрянули назад, рыча и глядя на него со страхом.

— Прочь! — приказал иудей. — Прочь!

Собаки поджали хвосты и растворились в темноте, повизгивая, словно их побили...

Когда на другое утро я вышел из своих покоев, мне сообщили, что несколько часов назад загадочной смертью умерла Айза.

Я испугался. Это был уже не первый случай, когда за несколько дней умирали любившие меня женщины и девушки. Мне вспомнился разговор иудея с жрецом Исиды. Разве не говорил Авраам о неудачном для Крита расположении звёзд? Может быть, это касалось и моей личной жизни? Разве не могло, например, быть, что я был несчастлив в любви и узнавал счастье лишь затем, чтобы потерять?

Я позвал министра и приказал ещё до полудня представить мне ответ, умерла ли Айза естественной смертью или была убита.

Кто мог быть заинтересован в её устранении? Может быть, Сарра?

Взволнованный случившимся, я вошёл в тронный зал. Верховный жрец уже дожидался меня у дверей и учтиво поклонился, как того требовал церемониал.

— В чём дело? — спросил я расстроенным тоном.

— Ты неправильно поступаешь, царь, — сказал он.

Я было вспылил и чуть не осыпал его упрёками, но он продолжал:

— Ты стремишься возродить Крит. Это прекрасная цель, но для её достижения ты избрал ложный путь.

Сперва я подумал, что с помощью своих соглядатаев он прознал о моём визите к Донтасу. Может быть, ему было даже известно, что я вместе с иудеем был у жреца Исиды. Но я тут же отбросил эти подозрения: наверняка я слишком преувеличивал роль Манолиса.

— Какой же путь, по-твоему, правильный?

— Тебе следует больше доверять чиновникам.

Я не смог удержаться от насмешливой улыбки и надменно ответил:

— После погребения брата я убедился, как мало можно им доверять. Каждый старается в первую очередь для собственной пользы и только потом думает о благе государства. Их отношение к просителям, которые попадают сначала к ним, зависит от настроения и запросов. Все невиновные, все, с кем обошлись несправедливо, все, кто до сих пор не получил платы за свою работу, ко мне уже не придут. А попадут ко мне лишь те, кто сумеет пробиться из-за продажности чиновников.

— И много таких посетителей ты выслушиваешь каждый день?

— Человек двадцать — тридцать, — ответил я.

— Это слишком много — так ты самое большее через полгода сойдёшь с ума. Я принимаю всего пять или шесть человек, но это не случайные посетители, а министры, чиновники, главные писцы, главные смотрители и прочие должностные лица. Каждый докладывает мне только о важнейших проблемах. Мне не сообщают каких-нибудь второстепенных вещей, ибо все они, прежде чем прийти ко мне, сперва решают насущные для меня вопросы со своими управляющими. Таким образом, царь, мне достаточно побеседовать за день всего с несколькими людьми, однако я узнаю то, что готовят для меня сотни.

— И потому получаешь отчёты лжецов и обманщиков, поскольку об истинном положении дел тебе никто не скажет. Ты никогда не узнаешь, как наказывают или убивают невиновных.

— Верно, благородный царь, — согласился Манолис. — Ты не видишь человека, несправедливо обиженного, не видишь того, кто живёт в нужде, ты не видишь крестьян и ремесленников, не видишь, что ест за обедом солдат. Ты, — верховный жрец распрямился и гордо посмотрел на меня, — это государство. Оно — твоя слава и твоё могущество. Оно — твоя цель и дело твоей чести. Если ты намерен отвечать этим требованиям, то не должен низводить себя до роли выслушивателя жалоб.

— Если я никогда не отгораживаюсь от забот и тревог критян, то уже исполняю часть своего долга, — строго ответил я.

— Некогда, — начал рассказывать Манолис, словно не слыша моего возражения, — жил один фараон. Он спросил своего архитектора, какой он должен воздвигнуть себе памятник, чтобы о нём говорили и после смерти. И вот, Минос, какой любопытный ответ дал ему зодчий. Он сказал, что славу сулит лишь нечто непреходящее. И дал такой совет фараону: «Выложи на земле квадрат из шести миллионов каменных глыб — это твой народ. Поверх его положи шестьдесят тысяч обтёсанных камней — это твои чиновники низшего ранга. Сверху помести шесть тысяч гладких камней — это твои высшие чиновники. Установи на них шестьдесят блоков, украшенных резьбой, — это твои ближайшие советники и полководцы. А на вершину водрузи один блок с золотым изображением солнца — это ты сам, фараон». Что толку, царь, — обратился ко мне Манолис, — если сегодня ты накормишь одного бедняка, а завтра накажешь одного вора? Это всё равно что крошечные капли, падающие на раскалённый камень: они живут доли секунды. Всё это мелочи. Твори крупные дела, благородный царь, — с пафосом воскликнул он, — ибо только они прославят тебя. Так считали ещё в Египте, на это опирается его власть над соседними государствами. Только так фараон собирает свою дань. Сильный всегда повелевает слабым. Если хочешь быть сильным, не ройся в земле, а обрати взор к небу. От тебя зависит: брать или давать, приобретать или терять...

— Не завидуй египетским пирамидам, достойный повелитель, — вмешался чиновник, подошедший к нам во время разговора, — после себя ты оставишь более грандиозные свершения, которые прославят тебя.

— Более грандиозные? — спросил я. — Какие же?

— Дороги и прекрасные города, море, кишащее критскими судами, и, — он смолк и вопросительно посмотрел на меня, словно мне самому надлежало дать ответ, — счастливый народ, благоденствующий под твоей властью.

— Но всё это нельзя сравнивать с величием пирамиды, — возразил я.

— Отнюдь, благородный царь. Свою гробницу фараон строил тридцать лет, в течение которых более ста тысяч человек трудилось по три месяца в году. Какую пользу принесло это деяние? Кому оно подарило здоровье или доставило радость? Никому. Напротив, от этой работы ежегодно гибли тысячи людей. Усыпальница Хеопса стоила жизни полумиллиону людей. А кто считал перенесённые страдания и пролитые слёзы, кто?

— Но попробуем взглянуть на это с другой стороны, — сказал я. — Смотри. Если бы несколько человек задумали построить себе пирамиду, они натаскали бы небольшую кучу камней и спустя несколько часов уже завершили бы работу, спрашивая себя, зачем, собственно, это сделали. Сотня или тысяча человек тоже таскали бы камни, и через несколько дней их цель была бы достигнута. Но что им делать с этой пирамидой? Если же египетский фараон, всё государство решит возвести каменный холм, то это потребует труда сотен тысяч людей на многие годы, пока пирамида не будет сооружена. Так что речь здесь не о том, годны ли на что-нибудь эти пирамиды, а о том, что исполнено желание одного человека, однажды им высказанное. Усыпальница Хеопса не только пирамида, она — увековеченная в камне воля правителя. Главное в том, что за этой волей стоял порядок, а за порядком — упорство и настойчивость, присущие лишь богам.

Я посмотрел на Манолиса, потом перевёл взгляд на чиновника.

— Один воспитатель однажды сказал мне, что воля человека — большая сила, величайшая сила под солнцем. — Я улыбнулся и продолжил: — Для властителей существует несколько заповедей, которые он должен запомнить навек. Одна из них гласит, что нужно уметь заставлять других.

Когда чиновник удалился, я спросил Манолиса:

— Если я правильно тебя понял, то отныне ты станешь сообщать мне только то, что сочтёшь за благо? Тогда я больше не узнаю о зле, которое творится вокруг тебя и по твоей вине. Ты станешь поступать по собственному усмотрению. Кто мне тогда скажет: правильно или неправильно ты поступаешь? Ты ведь тоже всего лишь человек, Манолис.

Его глаза засверкали — я понял, что задел его за живое.

— Царь, — ответил он, — неужели ты в самом деле хочешь, чтобы тебе пересказывали весь вздор? Неужели тебе приятно слушать пьяную болтовню солдат или глупые речи крестьян?

— Мне важно, Манолис, — серьёзно ответил я, — знать про поборы сборщиков налогов, обман жрецов и порочность чиновников. Только так я смогу восстановить мир и вернуть процветание государству. Я желаю всем критянам справедливости, любви и счастья. Я стремлюсь быть справедливым, — взволнованно ответил я.

Верховный жрец посмотрел на меня так, словно сомневался, в своём ли я уме.

— Ты, вероятно, слышал, что Айза умерла, — печально сказал я. — Она была рядом со мной многие годы, приехала со мной из Греции. Она была частью моей жизни. Я назначил расследование и прошу тебя как человек, а не как царь помочь мне отыскать причину её смерти. Я повелеваю, — повысил я голос, — чтобы всякого, кто бы ни совершил это злодеяние, если Айза действительно была убита, задушили!

Манолис снова посмотрел на меня как на сумасшедшего. Неужели он не понял, что я любил Айзу? Похоже, он жил в таком мире, где мужчина мог полюбить рабыню, а потом прогнать её прочь, смотря по настроению.

Разве Риана не рассказывала мне, что верховный жрец неравнодушен к женской красоте? Разве мне не говорили, будто он очень разборчив при выборе девушек, которым позволено делить с ним ложе?

Несколькими часами позже я услышал разговор Манолиса с одним из чиновников.

— Что такое происходит с нашим царём? — cпросил Манолис. — Он мог бы получить самых красивых женщин Крита, однако оплакивает смерть какой-то рабыни! Ему ничего не нужно делать, ну совсем ничего, а он вмешивается в мои дела, словно ему известно о тайных целях нашего культа. Он мнит себя богом, а между тем он всего лишь тщеславный и самонадеянный микенец!

Чиновник ответил мудро:

— И жалкая хижина может быть роскошной, если в ней нашли приют боги, а дворец — наоборот, если бога в нём нет. Знаешь, — обратился он к кому-то третьему, — возрождая Крит, мы могли бы привлечь египетских богов и египетские культы. На карту поставлена судьба нашего острова. Нам нужно воодушевить народ, принять любую помощь, в том числе и со стороны финикийских и хеттских жрецов. Наш царь идёт по краю пропасти и вряд ли догадывается, как низко можно пасть.

Я не стал ничего больше слушать и удалился к себе в спальню, где предался своему горю.

Уже почти наступил вечер, когда верховный жрец явился ко мне с известием об Айзе.

— Она умерла, — торжественно начал он.

Я не мог скрыть от него своего раздражения.

— И это всё, что ты можешь мне сообщить? — подчёркнуто спокойно спросил я.

— Врачи ничего не обнаружили. Кое-кто из них намекает, что у Айзы было слабое сердце.

Ребёнком я редко видел отца в гневе. Но когда он был крайне возмущён, то внезапно превращался в настоящий вулкан. Неужели я унаследовал от него эту черту?

— Ты — идиот! — в ярости вскричал я. — Такие сведения впору приносить самому глупому рабу, а от тебя я жду большего.

В глазах верховного жреца мелькнуло, как мне показалось, сочувствие. А может быть, это был тайный страх?

Он произнёс несколько слов в своё оправдание, но это ещё больше рассердило меня, так что я буквально выгнал его вон.

Спустя какой-нибудь час я выяснил, что Айза умерла от яда. Немедленно потребовав дальнейшего расследования, я вскоре узнал, что причиной её гибели послужил укус ядовитой змеи.

В моей голове снова появился целый водоворот мыслей. Неужели все женщины, которые в разное время любили меня и неожиданно умирали, тоже погибали от змеиных укусов? Все они находили смерть в постели. Неужели им, как, наверно, и Айзе, подкладывали змей под одеяло?

Утомлённый бессонной ночью и раздираемый сомнениями, я позвал Сарру. Мне хотелось предостеречь её. Но мог ли я признаться, что подозреваю, будто и ей грозит та же опасность? Меня учили, что царь никогда не должен просить, проявлять слабость и показывать свою озабоченность, свой страх и свою любовь.

Потребовалось несколько часов, прежде чем я снова взял себя в руки. Около полудня мне сообщили о прибытии посланца моей матери, который с нетерпением ждёт меня возле священного ковчега.

Этого посланца я знал, он служил офицером в охране дворца; мне было известно, что он близок к моим родителям. После сердечного приветствия я отвёл его в свои покои и приказал как следует накормить. Покончив с трапезой, он вручил мне подарок матери — амфору с вином. При этом он с серьёзным видом заметил, что царица посылает мне этот изысканный напиток, ибо на Крите, как известно, нет хороших вин.

Я задумался, какой смысл в этом подарке, ведь в Афинах знают, что Крит производит лучшие вина. И вдруг меня, словно молния, пронзила догадка, что терпкость этого вина и особый аромат должны напомнить мне о моей родине.

В разговоре с офицером я узнал, что мать не перестаёт интересоваться, нет ли у меня ребёнка от Сарры.

— Зачем ей это знать? — озадаченно спросил я. У меня были дети не только от Пасифаи.

— Было бы хорошо, благородный царь, — учтиво ответил посланец, — если бы твоя иудейская наложница родила тебе сына. Так считает и твой отец, который любит тебя и очень заботится о тебе.

Я был удивлён:

— Сына?

— Да, благородный Минос. От наших посланников нам известно, что народ Иудеи жаждет иметь царя. В лице своего сына ты мог бы дать им властителя с хорошей родословной, а это было бы нам весьма кстати.

Я расхохотался.

— Забавно! Моя мать не выносит Сарру из-за того, что она иудейка. А если она родит сына, вся неприязнь тут же превратится в самую горячую привязанность. Почему люди так продажны? Я перестал понимать своих родителей, но и они тоже не понимают своего сына — и это печалит меня.

Настала пора нанести визит в Маллию моему брату Сарпедону. Мы недолюбливали друг друга, нередко воевали. Из надёжного источника мне было известно, что его люди делали набеги на мою территорию, похищая наших женщин и девушек, чтобы сделать их рабынями.

Критские девушки в качестве рабынь в домах таких же критян? Я не допускал даже мысли, что наши женщины становятся рабынями в царстве моего брата!

А разве я не знал доподлинно, что Манолис, так часто разглагольствовавший о добре, любви и милосердии, держит в своём доме на правах заключённых двух девушек из Маллии? Они не имели никаких прав и были вынуждены выполнять самую чёрную работу.

По дороге в Маллию я видел поля, где собирали обильный урожай огурцов, пшеницы и ячменя, чечевицы и гороха, сезама, мака и льна. Я видел миндаль, фиги и яблоки, мушмулу и айву.

Сопровождали меня жрецы и чиновники. Следом за мной длинной вереницей скакали верхом или ехали в повозках придворные, слуги и рабы.

Когда мы проезжали деревни, вдоль дороги стояли жители, радостно приветствуя нас. Где бы я ни останавливался, меня обступали крестьяне, которые протягивали мне венки, а девушки усыпали мой путь цветами. У многих женщин в руках были зеленеющие ветки; нередко слышалось детское пение, звучали флейты и доносился рокот барабанов. То и дело раздавались приветственные возгласы крестьян и ремесленников. Где бы я ни оказывался, повсюду царило ликование.

Моя душа упивалась этими изъявлениями чувств, и я разглядывал людей, стоявших вдоль дороги и махавших мне руками, как вдруг заметил за их спинами мужчин с палками, которые бегали взад и вперёд, подогревали их энтузиазм чувствительными ударами.

Я обратился к министру Сарпедона, посланному мне навстречу, чтобы сопровождать меня на последнем отрезке дороги.

— Разве у вас радуютея из-под палки? — c иронией произнёс я.

Чиновник сделал непонимающее лицо и ответил уклончиво:

— Прости меня, царь Минос, у меня стало неважно с глазами.

— Чтобы люди ликовали, их колотят, — сказал я, но не получил ответа.

Подъезжая к дворцу брата, я с завистью смотрел на необычно красную землю, которой была посыпана дорога. Я знал, что такая земля даёт обильные и ранние урожаи.

Вероятно, и здесь попадались участки, ещё покрытые толстым слоем лавовой пыли, однако, похоже, были источники воды, обеспечившие полноценное орошение. Куда бы я ни бросил взгляд, повсюду видел поля, засаженные огурцами, дынями и бобами.

Сарпедон встретил нас на улице, ведущей в его дворец, ещё издали приветственно махая рукой. Затем представил мне своих придворных, своих жён и их родственников.

Меня удивило, что дворец оказался восстановленным далеко не полностью. Повсюду виднелись развалины, улицы были засыпаны обломками.

К домам, предоставленным мне и моей свите, меня сопровождал молодой офицер с опахалом, дарующим приятную прохладу. Второй шёл рядом с щитом в руках, словно собираясь оборонять меня; третий нёс лук, олицетворяя власть. Сам я шагал под балдахином, впереди меня шёл жрец, кадивший благовониями. Самыми первыми семенили дети, усеивая мой путь лепестками роз.

Празднично разодетые люди с ветвями в руках стояли по обе стороны дороги; они кричали, пели, некоторые, опустившись на колени, почтительно касались лбом дорожной пыли.

И на этот раз я снова обратил внимание, что возгласами ликования меня встречали не все — многие выглядели удручёнными, а их радость была показной. «Что такое государство? — спрашивал я себя. — Разве оно не воплощение власти, принуждения и эксплуатации?»

— Нет! — выкрикнул я так громко, что мои спутники вздрогнули. Я спохватился. — Государство должно быть родиной, оно должно дарить людям счастье! Государство, прибегающее к принуждению, уподобляется человеку без души!

У брата я пробыл около двух недель. Мы ссорились и мирились, обещали друг другу всегда жить в мире, делали вид, что не видели и не слышали, как солдаты разбойничали на наших территориях, добывали рабов и вели себя как пираты.

С детских лет я знал, что брат умеет праздновать. Аристократы были приглашены непосредственно в дворцовые покои, все прочие расположились под открытым небом, на центральном дворе. Там пировали пастухи, крестьяне, ремесленники. На вертелах жарились бараны, в воздухе стоял аромат жареной домашней птицы и свежеиспечённых лепёшек.

Меня восхищала щедрость брата и прекрасные отношения с высшими чиновниками, которые почтительно прислушивались к каждому его слову и всегда были готовы исполнить любой его приказ.

В ответ на мой вопрос, как он управляет своей территорией, брат лишь снисходительно улыбнулся. Впрочем, мне было известно, что он, как и я, всегда стремился поступать мудро и справедливо.

Когда я упрекнул его в расточительстве, он быстро нашёлся:

— Лучше пусть я буду чудаком, но вместе со всеми, чем умником, обречённым на одиночество. — И добавил: — Нужно уметь извлекать пользу даже из собственных врагов.

Вероятно, он был прав. Подвластный мне Кносс был больше и значительнее, но Сарпедону тем не менее удалось продемонстрировать мне превосходство своего государства. Не в том ли секрет, что почва здесь плодороднее, а условия для орошения лучше?

Я стремился к справедливости для своих граждан, старался сделать их счастливыми и даровать им мир. Но здесь я был свидетелем того, как народ ликовал из-под палки.

Во дворце брата я с удивлением обнаружил, что к его услугам возницы повозок, лучники, оруженосцы, копейщики, даже десяток носильщиков паланкина; его постоянно окружали повара, виночерпии, цирюльники и множество прочих слуг.

Манолис тоже умел властвовать, использовать людей в собственных интересах. Разве можно подчинять себе людей?

— Что мне делать?! — крикнул я после небольшой праздничной трапезы, уже немного захмелев. — Что вы хотите от меня, каким должен быть повелитель?

От вина ли, от страха ли, всё сильнее овладевавшего мною, я бродил по двору, не слишком твёрдо держась на ногах. Вдруг я заметил, что ко мне приближаются девушки в прозрачных покрывалах. Они почтительно проводили меня в дом.

...Я сидел в подвале возле чаши, в которой пылал огонь. В него время от времени подсыпали какой-то порошок, распространявший чудесный аромат.

Девушки танцевали, а затем исполнили песнь, посвящённую Великой Матери. Должно быть, я заснул. Вероятно, мне приснился дурной, мучительный сон. Проснувшись от страха, я обнаружил, что лежу на ложе, плетённом из кожаных ремней. Одеяло, которым меня укрыли, сползло в сторону, а на нём, свернувшись, лежала змея. Мне удалось прогнать её палкой.

Не прошло и часа, как в комнате появилась вторая гадюка, сразу почувствовавшая себя хозяйкой положения.

В Кноссе и его окрестностях тоже водились змеи. Может быть, и Айза погибла от укуса гадюки? Хмель, всё ещё туманивший мою голову, помешал мне сразу же покончить с незваной гостьей.

Я думал об Айзе. Случайностью ли был роковой змеиный укус? Случайно ли в помещениях дворца моего брата так вольготно чувствовали себя змеи, словно здесь не было ни стражи, ни слуг, ни рабов?

Я опять погрузился в сон. Была ещё ночь, когда меня разбудило какое-то лёгкое прикосновение. Как будто кто-то поглаживал моё обнажённое бедро. Может быть, меня напугал ветерок, принёсший прохладу?

Медленно приподнявшись на своём ложе, я застыл в этой позе: я разглядел на своём бедре верхнюю половину змеиного туловища. Я зажмурился, лишь бы не видеть змеиную голову с непрерывно шевелящимся раздвоенным язычком.

Снаружи, то ли с улицы, то ли из соседнего дома, донёсся какой-то шум. Змея приподняла голову с раскрытой пастью и принялась покачивать хвостом. Когда я увидел ядовитые зубы пресмыкающегося, по спине у меня пробежал холодок.

Я лихорадочно соображал, как поступить. Вскочить? Прежде чем я успею схватить кинжал, змея наверняка укусит меня. Поэтому мне пришлось лежать не шевелясь, сдерживая дыхание, чтобы не раздражать гада. Хватит ли у меня сил не двигаться и не делать необдуманных движений? Это было бы равносильно смерти!

Минуты казались мне вечностью. Всё замерло, не было слышно ни звука. Из всех пор у меня выступил пот; он струился по лбу, попадая в глаза. Я стиснул зубы и не смел пошевелить пальцем. Левая нога стала неметь. Моё беспокойство возрастало. Почему никто не приходит, недоумевал я и с нетерпением ждал кого-нибудь, кто бы пришёл мне на помощь. Это должен быть смелый человек.

Внезапно змея немного приподняла туловище...

«Исчезни!» — страстно молил я.

Однако получилось как раз наоборот. Казалось, её привлекло тепло моего тела, и она сунула голову под одеяло, сбившееся у меня на груди. Почувствовав гладкую змеиную кожу на своём теле, я собрал всю свою волю, чтобы не шевельнуться.

Я совершенно потерял представление о времени. Сколько же лежало на мне это ужасное создание — несколько минут или несколько часов? Я постоянно боролся с искушением: мне не терпелось молниеносным движением руки схватить змею за шею, вскочить с ложа и вышвырнуть отвратительную тварь из комнаты. Но змея так тесно прижала свою голову к моей коже, влажной от пота, что даже малейшее напряжение мышц моей руки насторожит её, и в ответ она незамедлительно укусит меня. А мне хотелось жить...

Я стал молиться — вернее, умолять Артемиду, Зевса и Афину, и в особенности Гестию — хранительницу домашнего очага, которая покровительствовала даже гостям, переступившим порог дома.

Я опускал глаза всё ниже и ниже, словно ожидая, что мои мольбы моментально подействуют и змея уползёт. Но не тут-то было: она ещё ближе подобралась к моей шее, и я почувствовал её хвост у себя под мышкой...

Услышав какой-то шум, я насторожился и замер в ожидании. Может быть, к моей комнате приближались люди?

Наконец я увидел в дверях двух красивых рабынь из дворца моего брата. Одна несла таз для умывания, вторая — полотенца. Вероятно, они пришли умыть меня, подготовить к утреннему приёму у своего повелителя.

— Благородный Минос, — начала та, что повыше ростом, и, поклонившись, направилась ко мне.

Но тут обе девушки одновременно увидели мои полные ужаса глаза, мокрое от пота, искажённое страхом лицо. Я пошевелил губами, не издав ни единого звука, и несколько раз опустил глаза, указывая на свою прикрытую одеялом грудь. Потом я сложил губы так, как если бы собирался произнести слово «змея». Я никак не мог выговорить это слово, у меня пропал голос, и только губы вновь и вновь силились произнести его.

Рабыни поняли меня, в ужасе переглянулись и бесшумно, словно тени, выскользнули из комнаты. А вдруг они, как дети, теперь забились куда-нибудь от испуга и зажмурились, чтобы больше не видеть моих страданий и поскорее забыть про них?

Я уже совершенно изнемог. Я чувствовал, как утренняя прохлада побуждает змею как можно глубже спрятать голову мне под мышку в поисках тепла.

Внезапно раздалось пение, сопровождавшееся игрой на флейте. Может быть, я грезил? Звуки медленно приближались. Они подчинялись определённому ритму. Я принялся считать: каждый четвёртый звук настолько выделялся своей пронзительностью, что ушам становилось больно.

Змея тоже уловила этот резкий звук. Она забеспокоилась и свернулась в клубок у меня на груди. Подняла голову, поводя ею из стороны в сторону, пытаясь определить, откуда исходят эти раздражающие звуки. Потом змея медленно переползла ко мне на живот и через несколько мгновений, которые показались мне бесконечными, её голова уже свешивалась вниз, почти касаясь пола. Она раскачивалась взад-вперёд, шипела, разинув пасть в поисках врага.

Звуки между тем нарастали, и к ним присоединились крики: «Эй, эй!» Кричал мужчина — это было слышно по голосу. Свои выкрики он сопровождал ударами меча по камням стены. Затем ему начал вторить другой голос.

Змея, оказавшись наконец на полу, приготовилась к атаке. Я опять потерял счёт времени.

Выкрики становились всё ближе, а удары меча — всё чаще.

Когда я набрался смелости взглянуть на змею, то увидел, что она уползала из комнаты...

Я был спасён. По щекам у меня бежали слёзы, но я не стыдился их. Не помня себя от счастья, я горячо обнял обоих слуг, которым удалось прогнать опасную тварь.

Утром я завтракал с Сарпедоном.

— Отчего ты такой молчаливый? — участливо поинтересовался он. Мне было ясно, что он прекрасно знает о неоднократных визитах ядовитых змей в комнату, где я провёл ночь. Стоило ли обсуждать эту тему?

Сарпедон повёл меня на мельницы. Буйволы с завязанными глазами, двигаясь по кругу, вращали мельничные жернова. Потом мы заглянули в пекарни, которые снабжали лепёшками солдат и команды судов. Мы осмотрели коптильни для мяса и рыбы, кожевенные и сапожные мастерские, литейни, где из бронзы отливали посуду и мечи, затем прошлись по ткацким и швейным мастерским, взглянули, как обжигают кирпич.

Сарпедон представлял мне главных надзирателей и управляющих, объяснял тонкости производства.

— Знаешь, — заметил он, — я стараюсь объединить все мастерские во дворце или в непосредственной близости от него. Есть старая истина, что работник станет бездельничать, если не будет видеть занесённого над ним бича. Запомни, — продолжал он, — нужно вовремя прозреть. Какой-то мудрец однажды верно сказал, что необходимо уладить свои дела прежде, чем они ввергнут нас в хаос.

— Я обратил внимание, что на производстве кирпича заняты дети, — сказал я, когда мне протянули бокал с вином. — Меня угнетает мысль, что, вместо того чтобы играть, им приходится работать.

— Разве у тебя есть рабы, дети которых лодырничают?

Я не нашёлся, что ответить.

— Дети должны оставаться детьми, — заметил я, помолчав.

— Дети уже сами плодят детей, Минос, — пошутил он. — Не знаю, спишь ли ты ночами или проводишь время с женщинами. Выбери время и пройдись по подсобным помещениям своего дворца. Да что там подсобные помещения? Ты можешь заглянуть даже к своим чиновникам. Увидишь, как взрослые предаются любви, а дети следуют их примеру. Всего несколько дней назад я видел...

— Я знаю, — перебил я.

Оказавшись снова дома, в Кноссе, я призвал к себе Манолиса и его жрецов.

— Я видел, как плачут дети у моего брата, — начал я. — Я наблюдал вещи, которые мне не понравились. У нас такого быть не должно. Посоветуйте, что мне сделать, чтобы наши граждане были счастливы. Существует ли какой-то тайный ключик, который может помочь нам заглянуть им в душу и подсказать, чтобы они знали, чего следует избегать, а к чему стремиться?

— Такие тайны существуют, благородный Минос, — ответил немолодой жрец, вызывавший у меня симпатию, — однако тебе их знать не позволено, поскольку это разрешено только верховному жрецу.

Я с трудом укротил мгновенно вспыхнувший гнев и сдержанно ответил:

— Я — царь, а значит, и самый главный жрец!

— Не всякий жрец достоин проникновения в эти тайны — людей, достаточно зрелых для этого, совсем немного, — сказал старик.

— Разве это не первейший долг царя — заботиться о собственном народе?

— Последнее слово остаётся за богами, — ответил старик, дружелюбно глядя на меня. — И ты, царь, должен просить совета у богов. А для этого проси помощи у жрецов.

Я снова пришёл в ярость. Как ни нравился мне седовласый жрец, сейчас я готов был избить его. Я взглянул на Манолиса. Его лицо выражало высокомерие и даже, пожалуй, насмешку. Неужели он считал, что, будучи верховным жрецом, служит богам более, чем я, и днём и ночью заботящийся о доверившихся мне людях? Разве он не видел ран на плечах рабов, слёз в глазах женщин и девушек, страданий в невесёлых играх детей?!

— Ты, государь, — сказал старый жрец, — прошёл посвящение в жрецы. Однако о тайных сторонах нашей жизни ты ещё не имеешь представления. Они скрыты в гротах и пещерах. Подобно тому, как колдун очерчивает крут, внутри которого он совершает свои действия, как хозяин метит свои владения межевыми камнями, так и святыня — это владение божества. Чтобы оно не теряло святости, его обносят оградой, и такие огороженные места мы называем теменос. В этом священном месте человеческим правам положены пределы. Пойми это, благородный царь! Там действуют лишь самые святые, неписаные законы. Кто окажется в таком месте, тот будет находиться под покровительством богов, даже если это преступник. Во всех священных рощах, у чудодейственных источников, в гротах и пещерах мы служим богам во время мистерий, которые тебе неведомы. Чтобы понять истину, нужно, прости меня, Минос, быть в состоянии познать душу. Говорят, страсти — врата души. Я бы сказал, страдание раскрывает душу.

— Если ты и впрямь хочешь сделать людей счастливыми, ты должен прийти к нам, очиститься с помощью молитв и воздержания от пищи, — добавил верховный жрец. — Нет ни одного властителя, который постиг бы государственную мудрость иным путём.

Теперь мне всё стало ясно. Он хотел, чтобы я склонился перед ним, спрашивал у него совета, решал с ним все государственные дела. Во мне снова вспыхнул гнев, унаследованный от предков, и я сказал совсем не то, чего от меня ожидали:

— Так я должен ползать перед вами на коленях, проявлять смирение, чтобы вы могли беспрепятственно преследовать собственные интересы?

— Мы служим богам, — сказал старый жрец.

— И при этом думаете о своей выгоде. Ведь ты, Манолис, держишь у себя в доме двух рабынь, которые всего несколько недель назад были похищены в окрестностях Маллии. Разве не так? Теперь что же — свободные критские девушки должны служить тебе?

— Но у тебя тоже есть рабыни, Минос, — возразил тот, вызывающе улыбаясь.

— Я — царь, а ты — служитель богов. Вести борьбу — мой долг. А если мечом размахивает и убивает жрец, это — предательство по отношению к богам. Недостойно делать своими рабынями девушек-критянок, которые прежде были свободными!

— Мне назвать по именам чиновников, которые тоже владеют критскими рабынями?

— Оставь эти дешёвые уловки, Манолис! Ты — жрец и обязан судить себя по более суровым законам!

— Послушай, Минос, — прервал нас старый жрец.

— В чём дело?

— Можно было бы найти выход...

— Какой?

— Довольствуйся своими государственными делами, а нам предоставь искать путь к богам. Тебе даже не нужно являться на богослужения самому, можешь присылать вместо себя какого-нибудь жреца или жрицу. Если же ты хочешь узнать истину в последней инстанции, то должен испытывать благоговение перед богами, ибо они — источник всей мудрости.

Я ответил уклончиво, понимая, что у меня нет времени, чтобы познавать в пещерах и рощах сокровенные тайны.

Через несколько дней и высшие чиновники пригласили меня на празднество. От одного слуги я узнал, что инициатором торжества был Манолис. Я наотрез отказался.

Вскоре ко мне заглянула Сарра.

— Умоляю, приди на праздник — это доставит тебе удовольствие, — сказала она.

— Твой Донтас тоже явится туда? — насмешливо спросил я.

— Непременно. К тому же он пришлёт девушек, которые станут развлекать тебя танцами.

— Я скорее умру, чем соглашусь встретиться с этим мошенником! — в гневе вскричал я.

— Будь благоразумен и прими участие в празднестве, — снова попросила она.

— Сколько тебе заплатили, что ты так усердствуешь?

— Заплатили? За что? — спросила она, разыгрывая непонимание.

— За то, чтобы я присутствовал на банкете, который устраивают эти два плута, Манолис и Донтас.

— Праздник устраивают твои чиновники, — резко сказала она.

Я вдруг заметил, что улыбка на её лице прикрывает жестокость, готовность шагать по трупам.

Мои мысли обратились к Айзе. С каждым днём я всё яснее понимал, как сильно она меня любила. И вот её нет в живых... Кто положил ей под одеяло ядовитую змею?

Взглянув на Сарру, почтительно опустившуюся возле меня на колени, чтобы надеть мне сандалии, я заметил в её глазах странную настороженность: это был взгляд змеи, поджидавшей подходящего момента, чтобы укусить.

Я едва не сказал ей, что она напоминает мне кобру, подстерегающую добычу.

Чего ждала от меня Сарра?

«Змея, настоящая змея!» Я никак не мог отделаться от мысли, что именно она с помощью преданных ей рабов подсунула змею в постель к Айзе.

Это подозрение не давало мне покоя, и я едва сдерживался, чтобы не задушить её собственными руками.

Мысли теснились у меня в голове. Поскольку Пасифая не любила путешествий, не перенося раскачивания носилок и тряски повозки, я часто брал с собой в поездки Айзу и Сарру. Айзы больше не было. Вместе с ней число женщин и девушек, заплативших жизнью за то, что разделили со мной ложе, перевалило за десять. Не могла ли стоять за этими убийствами Сарра?

Мне вспомнился остров Парос, куда я прибыл с инспекционными целями. Там старейшина рода предложил мне свою единственную дочь. Для него, для деревни, для всего острова было большой честью, что я согласился на это предложение. Войдя в отведённую мне комнату, я обнаружил, что пол усыпан цветами, а в небольших плошках курится благовоние. В ту ночь я познал огромное счастье, а спустя несколько дней получил известие, что девушка умерла от укуса ядовитой змеи...

Сарру, деловито хлопотавшую в комнате, я почти не замечал.

Сарра почувствовала моё настроение. Она уселась на маленькую скамеечку и, взяв в руки арфу, заиграла для меня детскую иудейскую песенку.

— Человек похож на арфу, — сказала она, поглядывая на меня, а её пальцы продолжали извлекать мелодичные звуки. — У него много струн, и чтобы играть на них, необходимо пользоваться всеми десятью пальцами. Однако у большинства их всего пять, и в этом заключается трагизм.

— Всего пять? — спросил я.

Она кивнула.

— У большинства женщин пальцев всего пять — второй рукой им приходится украшать себя, краситься и натираться благовониями.

— У многих мужчин их тоже всего пять, — возразил я. — Одной рукой они обычно носят тяжести, а то приходится пользоваться для этого и обеими руками. Ты видела, какая нужда царит в деревнях? Ты видела убогую жизнь в мастерских ремесленников? Угольщик грязен и чёрен, все руки у него в мозолях, а трудится он день и ночь. У ткача спина колесом, маляру трудно разлепить склеивающиеся пальцы, которые к тому же ещё изъедены известью. Гонец, расставаясь с семьёй, вынужден оставлять завещание, потому что в пути он рискует повстречаться с разбойниками или наступить на змею... — Неожиданно меня осенило: — Единственный, кому труд доставляет радость, это писец. Умеющий писать открывает для себя мир. Ему светло даже в самой тёмной каморке. Искусство письма важнее всех прочих занятий. Кто не владеет им, поверь мне, Сарра, не живёт, а прозябает, даже если досыта ест. А ты умеешь писать?

Она отрицательно покачала головой.

— Я попала в рабство ещё ребёнком и с тех пор, как себя помню, должна была прислуживать, гнуть спину и повиноваться. У меня были мудрые учителя, однако они научили меня только священным словам.

— Тогда тебе нужно быстрее выучиться писать.

— Зачем?

— Чтобы найти себя, познать себя. Ты умна и должна этим воспользоваться.

— Ты будешь на празднике? — спросила она и, не дожидаясь ответа, снова запела, аккомпанируя себе на арфе.

Каждая клеточка моего естества противилась тому принуждению, которое сквозило в помыслах и поступках Сарры. Вдруг одежда соскочила с плеч Сарры, обнажив её груди. Преднамеренно или случайно? Разве Сарра не знала, что может в любой момент соблазнить меня? Несмотря на свои тридцать шесть лет, Сарра была ещё очень хороша. Многие женщины в этом возрасте уже блекли, покрывались морщинами и начинали полнеть. Мой брат в Фесте любил женщин тучных, а Сарра была изящной и напоминала скорее девушку, нежели зрелую женщину. Это в полной мере соответствовало моему чувству прекрасного. Её женственность в очередной раз победила меня, и я отправился с Саррой на празднество.

Я воспользовался поездкой, чтобы посетить владения богатых тамошних жрецов. Осмотрев одно из них, я обнаружил, что поля хорошо возделаны, а крестьяне и рабы кажутся довольными жизнью. Я вполголоса заметил, что всё имеет ухоженный вид и критиковать управляющего не за что.

— Что ж тут удивительного, — отозвался Прокас, сопровождавший меня в поездке. Он часто давал мне хорошие советы и стал моим добрым другом. — Что ж тут удивительного, если не нужно платить налоги, да ещё получаешь пожертвования!

— Люди здесь выглядят довольными, Прокас. Работники счастливы. Разве счастье — в подчинении, а не в свободе выбора своей судьбы? Выходит, этот жрец умеет поставить перед каждым свою задачу, возложить на него ответственность. И не в том ли счастье человека, чтобы храбро нести взятую на себя ответственность?

Я задумался, а Прокас рассудительно заметил:

— Кто ничего не делает, тот ничего из себя и не представляет!

Двигаясь дальше, я посетил храм, надеясь, что не встречу здесь Манолиса.

Нубийцы поставили мои носилки наземь в переднем дворе и затянули непонятную песню, где упоминалась Африка: каждый куплет они заканчивали пронзительным криком.

Я стал недоверчивым, за каждой стеной мне мерещились соглядатаи, а в каждом слове чудилась ложь. Почему рабы так странно пели, входя во двор храма? Уж не намеревались ли они оповестить жрецов или даже предостеречь их?

Не успел я сойти с носилок и привести в порядок своё одеяние, как ко мне подбежали несколько младших жрецов. Они с величайшей почтительностью провели меня в храм, где представили мне божьего сына. Им оказался недалёкий нарумяненный мальчуган, которому поклонялись: он, правда, не понимал этого своим детским умом.

Казалось, этот молокосос, надменно стоя передо мной, ждал, что я стану целовать ему руку.

Ярость ослепила меня.

— На колени! — крикнул я громче, чем требовалось. Он не знал, как вести себя с царём, и мне пришлось показать ему: подойдя к нему, я взял его руками за уши и пригнул голову к земле.

Опустившись на колени, он растерянно посмотрел на меня, готовый расплакаться, словно избалованный ребёнок.

— Ниц перед своим царём! — приказал я, но он замешкался, и тогда я, поставив ногу ему на голову, продемонстрировал, как это делается, ткнув его лбом в каменные плиты пола.

— Целуй землю, которая тебя родила! — в бешенстве вскричал я и смягчился только после того, как он несколько раз повторил преподанный ему урок.

— Благородный царь, — промолвил жрец, — да ведь он...

Я прервал его:

— Он просто глупец! А глупость так же безгранична, как море!

— Минос, — вмешался другой жрец, очевидец происходящего, — он сын божий!

— Сын божий? — воскликнул я, перестав понимать и самого себя, и всё, что творилось кругом. — Как бы не так!

— Последний Священный брак заключался около сорока лет назад. Чтобы опять снискать любовь богов, у нас на Крите попытались повторить этот обряд в их честь ровно четырнадцать лет назад. Аркасу тринадцать, он появился на свет после соития верховного жреца и верховной жрицы... значит, он — сын божий!

— Он — зазнайка! — бушевал я. — Сын божий! Да сын божий — плод любви бога и богини! Бог — царь города, а богиня — жрица луны! С каких это пор царём города и, следовательно, богом становится жрец?!

Я не хотел даже замечать мальчугана, хотя жрецы то и дело подталкивали его ко мне.

Почему я ненавидел его?

Разве обряд Священного брака пришёлся мне не по душе? Может быть, я протестовал против того, чтобы этот ребёнок был возведён в сыны божьи? А может, я испытывал ревность: ведь Риана ни словом не обмолвилась, что её совокупление со мной имело последствия? Или меня мучило тщеславие?

Я уже собирался покинуть храм, когда меня остановил жрец.

— Высокородный царь, благородный Минос, — почтительно начал он, не решаясь продолжить.

— Говори, — милостиво разрешил я, снова обретя душевное равновесие.

— Здесь, в этом храме, мы по-прежнему поклоняемся Загрею, нашему критскому богу.

Я лишь кивнул, раздумывая, к чему он клонит.

— Вы, микенцы, принесли с собой Зевса. Он — греческий бог.

— Разве мы не говорили, что называем верховного бога Зевсом, а вы его знаете как Загрея?

— Это не одно и то же, — спокойно ответил он, однако тон его был весьма решительным.

— В чём же различие?

— Наш культ — таинство. Мы верим, что в мгновение экстаза, который мы переживаем во время тайных ритуалов и мистерий, Загрей пробуждается к жизни. А вы почитаете своего Зевса приземлённо. Для вас он — патриархальный бог, скорее человек, нежели дух. Продолжать? — спросил он, сделав паузу.

— Продолжай, — приказал я, положив ему на плечо руку, чтобы поощрить к откровенности.

— Зевс, которого вы нам навязываете, для нас — бог микенцев. А они — завоеватели. Вы предлагаете нам бога-мужчину, в то время как мы во всех культах служили Богине-Матери. С вашей стороны было бы разумнее всякий раз соединять во время Священного брака и в ритуалах вашего Зевса с нашей Матерью-Богиней. Тем самым вы сделаете его оплодотворителем лона Матери-земли...

— Наш Зевс станет и вашим богом, — уверенно сказал я.

— Нельзя предлагать бога словно товар, — возразил жрец. — Тебе придётся нелегко. — В этот момент другой жрец подал ему какой-то знак. — Пойдём, Минос, — сказал он совершенно изменившимся голосом. — Мы караем всякого, кто предаёт и срамит нас, — чересчур громко произнёс он.

Пройдя несколько шагов, мы остановились в небольшом дворике, возле котла с кипящей смолой. Один из жрецов торжественно взял черпак и, окунув в котёл, вылил кипящую смолу в зазор между плитами у нас под ногами.

— Не надо, не надо! — донёсся снизу чей-то голос, исполненный мук и страдания.

— Этот человек поносил богов, — шепнул мне жрец. Его слова заглушали стоны и вопли, исходившие из глубины.

Мои спутники выглядели взволнованными и испуганными.

— Что здесь происходит? — спросил я.

— Всякий, кто не уважает богов, должен понести наказание за нарушение законов.

— Каких законов? Придуманных вами или тех, которые необходимы для сохранения государства?

— Чтобы сохранить веру, должны существовать свои законы, — ответил жрец.

Меня окутал запах горячей смолы. Из-под земли донёсся леденящий душу вопль несчастного.

— Что здесь, наконец, происходит? — повторил я свой вопрос.

Обступившие меня жрецы вели себя так, словно исполнили святой долг.

Один из них снова взял черпак и вылил смолу в зазор в потолке пыточной камеры.

— Так будет с каждым, кто провинится перед богами, — торжественным тоном произнёс он.

— Убейте меня! — послышалось снизу. — Явите же милосердие! Есть ли у вас вообще сердце?

— Если не чтишь богов — сгоришь заживо! — едва ли не в один голос ответили жрецы.

— О боги! Как вы можете допустить, чтобы я так страдал?

Наконец мы двинулись дальше. Я был потрясён. Как могло случиться, что боги допускали такие мучения?

Во дворе дома, где устраивалось празднество, пылала чуть ли не сотня факелов. Было светло как днём.

По знаку чиновника двор заполнили музыканты, атлеты, танцовщицы, фокусники и укротители зверей.

Как ни старались хозяева развлечь гостей почти непрерывной чередой выступлений, истинной радости я так и не испытал.

Примерно час спустя у моих ног опустилась обессилевшая вконец танцовщица и залилась слезами. Я поднял её и поинтересовался, что с ней. После долгих уговоров она призналась, что Донтас обращается с ней очень плохо, ещё ни разу не отдал обещанной платы и помыкает ей как рабыней.

— Нам приходится танцевать целыми днями, — жаловалась она, — а нередко и ночами, если он хочет доставить удовольствие своим приятелям. Бывает, он требует от нас отвратительных вещей...

Я тотчас призвал к себе владельца постоялого двора и отчитал его, пригрозив большими штрафами, если он немедленно не прекратит свои гнусности.

— Если услышу ещё одну жалобу, тут же лишу тебя твоего постоялого двора и сделаю рабом. Запомни мои слова!

Вскоре ко мне пробрался какой-то писец. Боязливо озираясь, он шепнул мне, что в связи с празднеством хозяин так урезал нормы мяса и ячменя, что вот уже несколько дней, как он, писец, голодает вместе с семьёй.

Я рассердился и назвал министра глупцом, ибо голодные писцы не в состоянии прилежно исполнять свои обязанности.

Потом жалобщики пошли один за другим: ремесленники, слуги, крестьяне, пастухи. Одни высказывали недовольство министром, другие — жрецами.

В ярости я приказал всем высшим чиновникам собраться в соседнем помещении и принялся осыпать их упрёками, ругая предателями, негодяями и подлым сбродом.

Ко мне подошёл один из верховных жрецов.

— Царь, — сказал он, — доходы за счёт налогов настолько малы, что их едва хватает на содержание твоего двора. Но ведь ты ещё строишь порты, дороги, восстанавливаешь дворцы и господские дома. А судостроение возможно лишь за счёт кредитов Египта.

— Почему же вы в таком случае не повысите налоги? — возмутился я.

— А что толку? Это лишь ещё больше озлобит народ. Видишь ли, Минос, дело не только в расколе среди жрецов из-за того, что многие ещё верят в Загрея и отвергают нашего бога, Зевса. Криту недостаёт рабочих рук почти везде. — Писец замялся, подыскивая слова. — Тебе не понравилось, что министр из-за празднества сократил нормы выдачи продовольствия.

— Верно, и что дальше?..

— А мы разве лучше? — спросил он.

— Что ты хочешь сказать?

— Многие знают, что ты отправляешь зерно в Грецию, вяленое мясо — в Финикию, оливки — в Египет. А народ в это время голодает и вымирает. Знаешь ли ты, Минос, как страдают люди? Чтобы возводить города и сооружать дороги, ты продаёшь другим съестные припасы, которые спасли бы твоих подданных. Прости, Минос, но для большинства пища — это и есть счастье.

Негр-раб принёс мне блюдо с фруктами. Он был хорошо сложен, имел здоровый вид и производил впечатление прилежного и исполнительного работника.

— Криту нужны люди, — тихо сказал я. У меня вдруг родилась блестящая мысль: если я отправлю своих солдат в Северную Африку для захвата рабов, если использую для этого все имеющиеся суда, то за считанные месяцы мы получим две, три или даже четыре тысячи работников и сможем привлечь их к возделыванию земли и выращиванию скота. Тогда к концу года Крит был бы в достаточной мере обеспечен продовольствием, никто бы не голодал и сумел бы даже уплатить налоги. Эти мысли так взбудоражили меня, что я улизнул с празднества, решив прогуляться в небольшом парке.

Я присел на скамью, откуда были видны недалёкие горы, загадочно озарённые серебристым светом луны, и молча сидел в тени большого фигового дерева. Я не сразу заметил, что в нескольких шагах от меня появился какой-то жрец. Он уселся на соседнюю скамью.

— Почему ты не принимаешь участия в празднестве? — спросил я.

От неожиданности он вздрогнул — вероятно, считал, что вокруг никого нет. Потом он узнал меня.

— Я молюсь, Минос, — почтительно ответил он.

— Если молишься, то разве становишься счастливее? — спросил я.

Немного подумав, он сказал:

— Несчастнее, по крайней мере, не станешь. А это уже кое-что.

— Не за того ли ты молишься, — продолжал я, — кого вы недавно убили горячей смолой?

— Мы не убиваем, — возразил он, энергично замотав головой.

— Но я был свидетелем того, как недалеко отсюда, в храме, где я совершал жертвоприношение, вы погубили человека.

— Верховные жрецы владеют множеством тайн, а я всего лишь скромный служитель богов... — Он улыбнулся мне почти скорбной улыбкой. — Я многое вижу и слышу, однако, поскольку речь идёт о тайнах, не смею говорить об этом.

— В таком случае ты мог бы ответить мне с помощью намёков. Таким образом ты ничего не выдашь и вместе с тем окажешь услугу своему царю.

Жрец поднялся со своего места и принялся расхаживать взад и вперёд. Чувствовалось, что он взволнован. Затем он опять уселся на прежнее место, отломил небольшую веточку от ближайшего куста и начал вертеть её в руках.

— Я сопровождал тебя, царь, когда хоронили твоего брата. Там я встретил упитанную женщину. Она казалась ухоженной, но была одета по-нищенски. Я поинтересовался, почему она ходит в лохмотьях, хотя выглядит как жена состоятельного чиновника. — Он смолк, опустил глаза, словно ища что-то, рассеянно обрывая при этом листочки с отломанной ветки. — Её ответ, благородный Минос, прозвучал неожиданно. Женщина сказала, что у неё удивительно печальный голос. В дни больших религиозных праздников она разыгрывает роль страдающей от невыносимых болей мученицы: громко плачет от боли и немного успокаивается только тогда, когда жрецы поливают ей больные места святой водой. Это её ремесло, благодаря которому она и растолстела. Ей велят и одеваться как побирушке. Так вот, царь, — грустно подытожил он, — во многих храмах есть люди, которые за деньги жалуются, кричат и корчатся от боли. Это намёк, благородный Минос, ничего больше я сказать тебе не могу.

Я облегчённо вздохнул, поняв, что горячей смолой никого не убили, но в следующую же минуту я задрожал от ярости — как это осмелились разыгрывать передо мной столь гнусный спектакль! Если жрецы не побоялись так провести царя, что им стоит обмануть и народ?

Я снова вспомнил о Египте. Там мне довелось видеть, как жрецы вели священного быка к месту жертвоприношения. Народу они внушали, что их ведёт бык, хотя даже ребёнку было ясно, что всё как раз наоборот.

Меня охватило волнение, и я принялся расхаживать по дорожке. Немного успокоившись, я подсел к жрецу. У него было честное, открытое лицо и ясные глаза. Я не сомневался, что он говорил правду.

— Я возмущён, что жрецы так обманули меня с этой кипящей смолой!

— Не поддавайся злобе, она — плохой советчик, — предостерёг жрец. — Ты обязан всегда обуздывать свою фантазию, царь, ты не должен позволять ей разыгрываться и преувеличивать страдания, болезни и тому подобное. Пойми: везде встречаются хорошие и дурные люди, и даже в самых благородных, самых достойных людях изначально присутствует низменное и пошлое. Даже самые мелкие неприятности, если постоянно о них думать, могут разрастись до чудовищных размеров и сломить человека. К любым огорчениям — и это очень важно, благородный Минос, — следует относиться трезво, чтобы как можно легче пережить их.

— Это трудно, очень трудно, — ответил я. — К сожалению, я унаследовал от родителей вспыльчивость. Бывают такие вспышки ярости, что я даже способен убить человека.

Жрец понимающе кивнул.

— Если поднести к самым глазам какой-нибудь мелкий предмет, то он заслонит поле зрения, вот так и окружающие нас люди и вещи, какими бы ничтожными они ни были, подчас чрезмерно привлекают внимание и занимают наши мысли. И это весьма и весьма прискорбно, ибо очень неблагоприятно сказывается на важных мыслях и поступках.

— Откуда ты всё это знаешь? Это... тонкие наблюдения.

— Знаю, потому что стар. К концу жизни со многими людьми бывает то же, что происходит на культовом празднике, когда маски сброшены. Теперь видно, что на самом деле представляли собой те, с кем сталкивался на протяжении всей жизни. Проявляются характеры, успехи получают свою истинную оценку, и все иллюзии исчезают. Осмысление всего того, что происходит с нами и вокруг нас, требует времени. Но самое удивительное, что даже самого себя и свою собственную цель начинаешь правильно понимать только в конце жизни. Становится горько оттого, что не имел достаточного представления о низости мира, а потому и ставил перед собой более высокие цели, чем было необходимо.

— Мне часто не везло, — заметил я. — Как царь я всегда обязан принимать верное решение, но кто в беседе со мной скажет правду? Некоторые свои решения я хотел бы пересмотреть.

Жрец отрицательно покачал головой.

— Желать, чтобы какой-нибудь случай никогда не происходил, — это значит желать совершенно невозможного. Всё идёт именно так, как должно идти, и неразумно размышлять над тем, что было бы, если бы дело обернулось по-другому.

Глава седьмая

Настала ночь. Мне не спалось, и я бродил тёмными коридорами дворца, время от времени останавливаясь, но продолжая напряжённо думать.

— Пора подобрать Миносу какую-нибудь любовницу, которая помогла бы нам прибрать его к рукам, — донёсся до меня чей-то голос.

— Неплохая мысль, — ответил другой — он то и дело покашливал. — Но кто больше подойдёт для этой роли? У кого хватит сил и страстности, чтобы воодушевить и переубедить царя?

— Все они глупые гусыни, — заметил первый собеседник низким ворчливым голосом. — Им бы только наряжаться, румяниться и умащивать своё тело благовонными маслами!

— А если Риана? После обряда Священного брака она целиком в наших руках. Мне говорили, что она страстно любит Миноса.

— Но ведь она теперь верховная жрица.

— Если она нам поможет, мы сделаем её царской жрицей.

— Я знаю её отца. Он из тех старых критян, которые крепки, как дуб, и цепки, как корни оливкового дерева. Риана не уступит отцу в твёрдости духа, она станет противиться. Можно было бы предложить ей золото, но думаю, она останется неподкупной и будет упорствовать.

— Тогда мы повлияем на неё через отца. Она очень его любит. К тому же у неё есть ещё мать...

— Родители, пожалуй, тоже не соблазнятся нашими посулами, — возразил ворчливый голос.

— Тогда мы их вынудим, — предложил кто-то.

— А что мы можем сделать?

— Можно подстроить так, чтобы несколько солдат напали на её мать. Можно было бы утопить её или затравить дикими собаками. Шок сделает Риану сговорчивой и податливой.

— Самое милое дело — кинжал, — просипел тот, кто страдал кашлем.

— Яд! — воскликнул другой. — Яд открывает больше возможностей.

При слове «яд» я тут же подумал об Айзе. Может быть, эти люди виновны в её смерти? Я осторожно двинулся вслед за удаляющимися голосами. Несмотря на лунную ночь, разглядеть лица заговорщиков мне не удалось. Вскоре они остановились в тени парапета, украшенного бычьими рогами.

Один голос был мне знаком, но я не мог вспомнить, кому он принадлежит. Я погрузился в раздумья. Может быть, это был голос Манолиса? Может быть, министра или верховного писца?

Я притаился за колонной, рассчитывая дождаться, не пойдёт ли разговор о смерти от укуса ядовитой змеи. Пока я размышлял, не броситься ли к заговорщикам, чтобы узнать их в лицо, они неожиданно исчезли. Долго блуждал я по коридорам, надеясь вновь встретить их, но они как сквозь землю провалились.

Я выбрался из дворца полюбоваться окружающим пейзажем. В темноте мне удалось разглядеть одинокую хижину. Приблизившись к ней, я постучал в дверь, чтобы выяснить, есть ли там кто живой. В этот момент я услышал лёгкий шум, который постепенно усиливался. Листья дерева, под которым я стоял, затрепетали под первыми каплями начавшегося дождя.

Из хижины донёсся какой-то шорох. Я вошёл. Вскоре вместе с обитавшим здесь крестьянином я уже глядел на догорающий огонь. На стенах лачуги висели связки сушёных томатов и лука, на вертеле жарился кусок баранины...

Когда я возвратился во дворец, уже почти рассвело. На востоке из-за гор медленно всходило солнце. Я шёл по коридору мимо храма, как вдруг неожиданно услышал шаги. Спрятавшись за колонну, я увидел медленно приближающуюся процессию. Она двигалась к храму. Впереди поющих жриц выступала Риана. Я не видел её уже давно.

Жрицы прошествовали совсем близко от меня. Риана шла, опустив голову, и молилась. Те, что шли следом, пели: «Загрей сотворил небо, и землю, и всё живое!» Другая группа жриц отвечала: «Загрей сотворил воду и землю, он наделил семя силой превращения в плод. Загрей — наш отец!»

Я вскипел от возмущения. После долгих дискуссий мы с Манолисом договорились, что он будет содействовать религиозному обновлению Крита. Он согласился превратить Загрея в греческого бога Зевса и даже загорелся этой идеей. И вот теперь он учит жриц почитать прежнего бога Загрея, доказывая тем самым, что продолжает лицемерить и лгать.

Я не замечал никого, кроме Рианы. Я пытался погасить своё раздражение. Пение жриц так сильно подействовало на меня, что я буквально замер, не в силах пошевелиться.

Внутренний голос урезонивал меня:

«Эти жрицы едят и пьют, как все остальные. Как все, они копят богатства, однако состоят на службе и подчиняются её законам».

— На какой такой службе? — в замешательстве прошептал я.

«Они служат богам».

«Кто они, эти боги?»

«Высшая идея».

«Кто породил эту так называемую высшую идею?»

«Тяга людей к тайне. Желание понять, кто мы такие, каково наше предназначение на этой земле, если действительно существуют боги».

Неожиданно я вспомнил о том мгновении в школе жрецов, когда грубые руки вынудили меня опуститься на колени. Обида на такое бесчестье охватила меня. И то сказать: в Египте я видел изображения богов. Одни поклонялись им, другие, исповедующие иную веру, осыпали их стрелами и камнями из пращи. Если бы боги действительно существовали, они отомстили бы за подобное святотатство. Они благосклонно взирают на процессии в свою честь и внимают возносимым молитвам, но при этом терпят насмешки и неуважение.

Здесь что-то не так, есть какое-то противоречие. Глупо надеяться на то, что боги будут внимать просьбам и в то же время безучастно относиться к возводимой хуле!

Я нерешительно последовал за процессией. Вдруг мне почудилось, будто чья-то рука коснулась сзади моей головы.

Я тут же обернулся, но поблизости не было ни души, и я пошёл дальше.

Через некоторое время я отчётливо почувствовал, как кто-то схватил меня сзади за плечи...

— Что это? — насторожился я и опять обернулся. И опять поблизости никого не оказалось.

Мне стало не по себе.

— Зевс, помоги мне! — взмолился я. — Старая богиня Гера, помоги мне!

Я стоял возле открытых дверей зала и в ярком свете многих светильников разглядывал коленопреклонённых жрецов и жриц, стоявших друг против друга. Перед алтарём особняком стояли двое — Манолис и Риана...

Неожиданно двери храма закрылись, словно по волшебству. Я мог бы снова распахнуть их, как царь я имел право участвовать в этой церемонии, однако мне почудилось, будто чьи-то руки тянут меня назад...

Я вернулся в свои покои и мгновенно заснул, а когда проснулся, меня не покидало ощущение, будто я стал очевидцем чего-то очень красивого. Я снова и снова задавал себе вопрос, вправе ли я посылать своих людей в Ливию за рабами, чтобы облегчить положение Крита.

«Ты избавляешь своих подданных от голода, но обрекаешь множество семей в Северной Африке на страдания и смерть», — мучила меня совесть.

«Но я должен заботиться о Крите», — оправдывался я.

«Посмотри лучше на крестьян — просто кожа да кости, многие из них сгорбились и постарели раньше времени. Их спины покрыты рубцами от побоев, которые они перенесли, оказавшись не в состоянии уплатить сборщикам налогов причитающиеся суммы. У них нет ни ослов, ни волов, им приходится впрягать в плуг своих жён и детей. Mofeira и лопаты из дерева, а потому легко ломаются. У них нет средств, чтобы приобрести одежду, и они нередко трудится голыми, в то время как их деды ещё могли себе позволить праздничную одежду, а бабки щеголяли в богато расшитых нарядах. Чем они питаются? Иногда горстью ячменя и крошечным куском рыбы. Лепёшки-то — редкость, а мяса они почти не видят. Дети от истощения падают прямо на пашне. Трудно поверить, что дети крестьян умирают от голода».

«Моя ли это вина? — спрашивал я себя. — Свободные люди должны ходить с гордо поднятой головой. Я помогу им рабами».

И меня опять начинал донимать мучительный вопрос, вправе ли я причинять другим людям страдания во имя процветания собственного царства.

— Помогите мне, о боги! — взмолился я.

«Каких богов ты имеешь в виду? — издевался внутренний голос. — Разные народы имеют разные храмы, в которых молятся большим и маленьким изображениям и статуэткам, изготовленным из дерева, камня, а то и из золота. Какие боги тебе нужны?»

«Те, что питают любовь к Криту».

«Боги не слишком-то благоволят к нему. Может быть, ты ещё помнишь, как около сорока лет назад гигантские волны и толстый слой вулканической пыли задушили землю?»

Я вдруг подумал, что ещё со времён моего воспитания в храмовой школе ненавидел жрецов, считая их дешёвыми актёрами, и ставил им в вину то, что зрелищности своих культовых обрядов они уделяют больше внимания, нежели душевному счастью верующих. Я чувствовал, что не только у меня, в Кноссе, но и в Маллии и в Фесте жрецы обретают всё большую власть в государстве, стремятся к единственной цели — создать на Крите религиозное государство.

— Религиозное государство, — повторил я вслух и, чтобы развеяться, отправился бродить по улицам.

Меня окружала непривычная архитектура. Дворцы моих родителей в Афинах, и особенно моего дядюшки в Микенах, представляли собой настоящие крепости, жавшиеся к скалам. Там, на материке, дворцы казались гигантскими укреплениями, за стенами которых скрывались воины. Здесь, на Крите, город буквально сливался с окрестностями, все помещения во дворце были наполнены светом и пронизаны радостью. В Микенах же огромные стены ограничивали сумрачные помещения и, казалось, создавали безрадостную атмосферу.

Да, именно Крит некогда украсил и облагородил наш суровый воинственный мир...

Как-то ранним утром ко мне пришла Сарра и озабоченно спросила:

— Что с тобой, Минос? Ты чем-то расстроен?

Я ничего не ответил.

— Поделись со мной своими печалями, — участливо сказала она. — Пока ты переживаешь в одиночку, сон бежит от тебя. Если ты поделишься с кем-нибудь, тебе станет легче.

Я скривил губы, спрашивая себя, кто заботит её больше: мошенник Донтас из Ираклиона или я. А может, она опять что-нибудь хочет от меня?

— В чём дело, Минос? — вполголоса повторила Сарра.

— Видишь ли, Сарра, когда крестьянин не в силах в одиночку доставить урожай с поля до наступления непогоды, ему помогает жена. Она помогает ему доить овец и коз, носит ему обед на пашню и моет его по возвращении домой. Поэтому и считается, будто женщина способна избавить мужа от забот.

— А ты не веришь в это, Минос?

— У меня государственные заботы, и ни одна женщина не сумеет справиться с ними. Даже если она так же умна и влиятельна, как моя мать.

Вместо ответа Сарра исполнила танец нимфы. Она превосходно знала мой характер и между прочим добавила:

— Моисей, один из наших праотцев, говорил, что мужчина покинет отца своего и мать свою и последует за своей женой.

Я мельком взглянул на неё:

— Я слышал, что из-за женщин многие мужчины теряли своё достоинство, но никогда не слышал, чтобы благодаря женщине хотя бы один из них добился больших успехов. Ты в состоянии дать мне продовольствие, ибо часть моего народа продолжает голодать? Ты можешь найти для меня честных чиновников, поскольку меня окружает слишком много лжецов? Ты можешь указать мне жрецов, которых заботили бы боги, которые беззаветно служили бы своему делу, а не думали только о том, как бы заполучить красивых рабынь или с помощью какого-нибудь нового культа увеличить свои доходы? Я возвожу города, строю деревни, прокладываю дороги, но мне нужны новые порты. Ты способна найти мне дельных ремесленников? Не знаю, рассказывали ли тебе, что я ещё ребёнком начал лепить из глины дома и храмы, города и склады. У меня рано возникло желание строить города и порты, потому что они — средоточие зажиточной, безбедной жизни. Я как раз собираюсь заложить на западном побережье по пути к порту Фаларсана торговый город, который положит начало процветанию в этом районе.

— На той самой дороге, что пролегает вдоль северного побережья? На той самой дороге, которая построена твоими руками?

— Да. Я дам этому городу имя Кидония.

— Кидония? — рассеянно переспросила она.

Я кивнул:

— Там живёт племя кидонцев. Своё название они получили по имени прежнего царя Кидаса или Кидона. — Помолчав, я добавил: — Ты можешь найти мне архитектора, способного смотреть в будущее?

— Нет, этого я не могу, это не в моих силах, — смиренно ответила она. — Я ничего не могу!

— Ну уж нет, — улыбнулся я. — Очень даже можешь. Ты умеешь развеселить меня. Ты танцуешь, как богиня любви. Будь моей богиней любви, облачайся в прозрачный муслин и танцуй, танцуй, сколько можешь. Ты чудесно поёшь, пой для меня всегда. Ты прекрасна. Будь ты не иудейкой, а египтянкой, все тамошние храмы боролись бы за честь видеть тебя солисткой своего хора.

— Нам, дочерям Израиля, не позволено выступать в храмах любви...

— Ты овладела искусством танца и пения, — решительно сказал я, — так танцуй и пой. И если я пожелаю, чтобы ты танцевала в прозрачных одеждах, тебе придётся подчиниться. Неплохо было бы угадывать мои мысли, потому что от этого зависит твоя судьба.

Она опустилась возле моих ног и взяла несколько аккордов на своей арфе. Потом запела:

— Где мне найти того, у кого нет забот? Где мне найти того, кто, отправляясь ко сну, мог бы сказать: «Этот день я провёл без печали»? Где человек, который, сходя в могилу, мог бы сказать: «Моя жизнь протекла без боли и страха»? Первый звук, издаваемый человеком на этой земле, — плач, а вздох — его последний звук. В жизнь он вступает в трудах, а уходит из неё в страданиях. Где мне найти того, кто не вкусил бы горечь бытия? Где человек, у которого душа на месте? Но душа человека всегда и везде переполнена страстными желаниями. В пустыне ему угрожает лев, в пещере — дракон, в траве — ядовитая змея. При свете дня алчный сосед мечтает, как бы прихватить кусок земли другого, а ночной порой хитрый вор нашаривает дверь в чужое жилище. Господь, Создатель, повелитель Израиля, ты направил душу человека в мир, полный интриг и коварства. Ты взрастил в ней страх смерти. Ты отрезал все пути к достижению покоя, за исключением того, что ведёт к тебе. Как ребёнок, ещё нетвёрдо держащийся на ногах, человек протягивает руки к твоему милосердию...

Мне показалось, будто я увидел Сарру в новом свете.

— Ваши иудеи — запуганный народ. Если бы в Египте, где вы жили, думали так, как поётся в твоей песне, ни у кого не хватило бы мужества смеяться. Влиятельные забились бы от страха в подвалы своих домов, а простой народ, вместо того чтобы трудиться, бежал бы в пещеры и там ожидал милосердия. Наш мир совсем иной, Сарра. Иметь в нём можно немало, но всё необходимо делать самому. Ни один бог не придёт на помощь нерасторопному. Жизнь — это борьба. Каждый стремится выстоять. Крестьяне — не исключение. Если бы они не трудились, не боролись с засухой, они бы до сих пор ели кору с деревьев. Если бы я поступал так, как учат иудейские мудрецы, и ждал помощи небес, то избегал бы вина и сторонился женщин.

— Упаси бог, чтобы когда-нибудь я принадлежала другому господину, чтобы мне понадобился другой повелитель! Ты для меня словно мёд, Минос! У тебя хватка льва и хитрость коршуна!

В горах весна не заставила себя долго ждать. Уже в марте склоны начали одеваться цветочным ковром, запестрели золотисто-жёлтыми и ярко-голубыми цветами. Отовсюду тянуло сладким ароматом, пахло ноготками и геранью, маргаритками и шалфеем, тимьяном и мятой.

Здесь, на Крите, только весной великолепный пейзаж с горами и ущельями, хвойными и кедровыми лесами производил такое впечатление. Я ничего не мог с собой поделать: стоило весне начать разливать свои краски, как я с восторгом встречал это цветение.

Я встретил Риану. Она приближалась ко мне так, будто грезила наяву. После радостных приветствий я спросил, не хочет ли она прогуляться со мной за город. Она немедленно согласилась.

Взявшись за руки, мы направились по узкой тропинке между могучими скалами. Миновав всего несколько поворотов, мы увидели заснеженную вершину Юхтас.

— Критские горы, — тихо сказала она, — это колыбель богов. Они так же своенравны, как люди, и столь же упорны. Огонь и землетрясения снова и снова разрушают города, но критяне всякий раз восстанавливают их.

Я сжал её руки, и она счастливо улыбнулась.

— Некоторые города всё ещё лежат в руинах, — продолжала она. — Вскоре они окажутся под наслоениями земли, и, возможно, уже внуки застроят холм, в котором скрыт дворец, погибший при гигантском наводнении... Крит видел немало завоевателей. Но никто из них не понял, что нас им не поработить, поскольку в горах с исполинскими вершинами живут свободные люди. Эти горы несут свободу, и критяне хотят быть свободными.

Теперь мы с трудом отыскивали дорогу. Пейзаж сделался суровым и неприветливым. Неожиданно мы очутились перед руинами домов, где некогда кипела жизнь.

Мы не спеша двинулись дальше, под ногами захрустели ветки. Плеск и журчание указывали на близость источника. Вскоре мы увидели его. Вода вытекала из расселины в скале и скапливалась в небольшом прозрачном озерце. В густых кронах деревьев щебетали птицы. Раскачиваясь на ветках, они внимательно наблюдали за нами.

Неподалёку стоял небольшой дом, перед которым сидел пастух. Я присел рядом, и мы долго беседовали. Потом он проводил нас назад. Дома уже погрузились во тьму, и мы обострённо воспринимали запахи и шумы приближающейся ночи.

Нас снова окружила тишина. Из кустов доносилось стрекотание кузнечиков. Где-то лаяла собака.

— Манолис хочет создать религиозное государство, — неуверенно, словно опасаясь нарушить тишину, сказала Риана.

— Я стремлюсь создать государство, в котором люди были бы счастливы, — ответил я. — Молиться и трудиться одновременно невозможно. Руки, воздетые к небу, не в силах направлять плуг, формовать посуду или ковать меч. Я собираюсь построить много судов и расширить торговлю.

Я вспомнил свои инспекционные поездки. Там, где влияние жрецов было не слишком заметно, поля чаще всего были хорошо возделаны, а там, где было много храмов, жили в основном в нищете.

Во мне вновь пробудились внутренние голоса, в последнее время не оставлявшие меня в покое даже по ночам. Один язвительно вопрошал, хорошо ли я разглядел эти поля, ведь хорошие урожаи дают хорошие земли, а пашня, засыпанная камнями и лишённая полива, даёт плохие всходы.

«Если слой вулканического пепла настолько велик, что земля почти не плодоносит, то могущество жрецов здесь ни при чём. Не храмы с их жрецами, а вода и почвы определяют плодородие полей. Каждый крестьянин изо всех сил старается получить хороший урожай, но что толку трудиться, если семена не всходят и не дают плодов?»

Солнце стояло уже высоко, когда на среднем дворе, неподалёку от храма, крипт и тронного зала собралась толпа горнорабочих. На шестах, на спинах и в руках у них были корзины, полные золотых бокалов и замечательных сосудов, украшенных драгоценными камнями. Мне передали их в качестве дара для Пасифаи, Сарры и остальных близких мне женщин. Несколько пожилых мужчин подталкивали ко мне двух девушек, которыми хотели меня одарить.

Обе были ещё почти детьми. Старшая гордо сбросила свою накидку, и тогда стало видно, что ей уже немало досталось в жизни. Тело её, правда, отличалось красотой, однако у неё были натруженные руки, стёртые до крови плечи, а на спине остались следы от ударов бича. Младшая стояла передо мной почти обнажённая, если не считать крошечной повязки на бёдрах, и наивно улыбалась мне. Я принял их обеих в качестве подарка, хотя мне было ясно, что до старшей я никогда не дотронусь.

— Откуда у вас эти замечательные сосуды? — поинтересовался я и с восхищением провёл кончиком пальца по золотому кубку в форме головы быка, который мне протянули. — Это ритон.

Увидев недоумение на лице крестьянина, я объяснил, что ритон — это сосуд для питья или даров, который до наводнения использовался при совершении культовых обрядов. Словно любовник, погладил я потом рукоятку скипетра, выполненную в виде головы леопарда.

— Мы нашли его в гробнице вместе с кинжалом и большим мечом.

— Где они? — нетерпеливо спросил я.

Из толпы вышел человек, держа на вытянутых руках какие-то предметы, покрытые куском необычайно красивой ткани. Когда откинули ткань, моим глазам предстали меч и кинжал прекрасной критской работы.

— Благородный царь, — промолвил старик, — мы просим тебя помочь нам.

Я кивнул, не сводя глаз с великолепных даров.

— Мы голодаем, хотя могли бы есть досыта, если бы ты дал нам на несколько лет с десяток рабов.

Рабов? Где мне их взять?

Неужели Сарра умела читать мои мысли? Приблизившись ко мне, чтобы помассировать затылок, она сказала, как бы между прочим:

— Капитаны твоих судов умирают со скуки, команды обленились. У тебя не найдётся для них дела?

— Нам нужны рабы... — сказал я вслух.

— В твоём распоряжении суда и капитаны — почему ты не добудешь себе рабов?

— Потому что тем самым я оставлю многих детей без родителей, принесу людям несчастье. Нельзя обличать разбой, разбойничая самому, нельзя обвинять других во лжи, если лжёшь сам.

— В таком случае тебе запрещено есть и мясо, — ответила она насмешливо.

— Почему? Не понимаю.

— Ты ведь несёшь ответственность и за убийство животных. Отныне ты не вправе притронуться даже к лепёшке, потому что зерно производят едва живые от голода крестьяне. — Помолчав, она добавила: — Когда я испытываю голод, я ем. А если у меня ничего нет, я достаю пропитание любым способом.

Вечером я потребовал к себе капитана своего судна и приказал ему отправляться в Ливию для поимки рабов.

— Каждый десятый раб, которого ты мне доставишь, принадлежит тебе. Вели, чтобы склады Ираклиона отпустили тебе достаточно провианта. Позаботься о том, чтобы и рабам, которые окажутся у тебя на борту, было что есть. Если ты хорошо проявишь себя, я мог бы сделать и другие предложения, и ты получил бы неплохой доход.

На другой день в сопровождении нескольких придворных я отправился в Ираклион проверить, действительно ли капитан загрузил судно провиантом и отплыл. Очень скоро мой экипаж вынужден был остановиться, потому что вдоль дороги стояли на коленях мужчины и женщины, которые умоляли меня выслушать их. Я вылез из экипажа и направился к вожаку, старику с длинными седыми волосами.

— Минос, помоги нам! — молил старик. — Мы — рыбаки, но боги не слишком расположены к нам. Ежедневного улова едва хватает, чтобы не умереть с голоду. Где уж тут думать о продаже рыбы! А если нам нечего продать, мы не можем получить ни зерна, ни шерсти, ни мяса, ни овощей. А ведь нам нужны ещё соль, посуда и древесина для новых лодок. Правда, наши дети собирают пемзу, которую удаётся обменивать у крестьян и горожан. Однако всего этого мало...

Я собрался спросить, не поможет ли им более крупная лодка, которую я готов подарить, чтобы они могли выходить подальше в море, но старик продолжал:

— Поблизости находится остров, который не принадлежит никому. Если бы нам было позволено проводить там летние месяцы, то мы занялись бы ловлей губок, их там очень много. Для этого достаточно нескольких семей ныряльщиков. Помоги нам, благородный Минос! — взмолился он.

— Эти губки снова принесут нам счастье! — добавила одна из женщин.

— Наши женщины и девушки прекрасно ныряют, а на глубине чувствуют себя словно рыбы, — заметил один рыбак.

— Кто ты? — спросил я. Этот человек, приблизительно моего возраста, понравился мне.

— Меня зовут Аранос, а это моя сестра Дурупи. Она самая лучшая ныряльщица.

Девушке было лет двадцать, и она была очень хороша собой.

— Ты умеешь нырять? — недоверчиво спросил я, всем своим видом показывая, что она мне очень понравилась.

— Пойдём с нами, Минос, — пригласила она. — Мы живём недалеко отсюда. — У неё были умоляющие глаза. — Брось в море кольцо. Если хочешь, я достану его с закрытыми глазами.

Солнце стояло ещё высоко, когда мы вышли в море. На вёслах сидел Аранос со своими родственниками. Рядом со мной стояла Дурупи, совершенно обнажённая.

Нагота девушки волновала и смущала меня. В Египте я часто видел обнажённых людей. Стенные росписи во дворце изображали нагих танцовщиц. Во время поездок мне всегда попадались целые семьи, трудившиеся голыми, чтобы сберечь одежду. А вот теперь тело рыбачки возбуждало меня...

— Сколько семей будет трудиться на острове в летние месяцы? — обратился я к ней, чтобы отвлечься.

— Мы думаем, для начала семей пять-шесть. Если считать, что в семье семь человек — вместе с детьми, которые непременно должны видеть жизнь и не предаваться бессмысленным мечтам, — сказала она, словно извиняясь, — то наберётся около сорока человек, которых мы смогли бы обеспечить водой и необходимыми вещами. А пропитание должно дать море.

— У тебя есть муж?

В ответ она улыбнулась и пояснила, что работает на брата.

— У тебя есть друг? — поправился я, испытывая при этом некоторую ревность.

Она попыталась уклониться от ответа, но я настаивал на своём:

— Есть у тебя друг?

Она отрицательно покачала головой и повторила, что работает на брата.

— Кто у вас ныряет за губками?

— Обычно женщины и девушки.

Дурупи стояла на краю лодки и вглядывалась в морскую глубину, словно могла увидеть дно.

— Ещё несколько гребков, и мы на месте, — сказал Аранос, протягивая сестре пеньковую верёвку.

Она обвязала её вокруг пояса и заткнула за неё бронзовый кинжал.

— Чтобы срезать губки. Кроме того, кинжал облегчает погружение, служа дополнительным грузом, — пояснил брат.

— На сколько ты можешь погрузиться? — поинтересовался я у девушки, стремясь скрыть волнение, всё больше охватывающее меня при виде её стройной фигуры.

— На пять, а то и десять человеческих ростов. Обычно губки прячутся под водорослями и в определённых местах на скалах.

Аранос грёб теперь медленно, осматривая поверхность воды, а его сестра стояла рядом со мной, изготовившись к прыжку. Неожиданно спина её напружинилась, демонстрируя силу и гибкость; верёвка на бёдрах и засунутый за неё кинжал выглядели на Дурупи как украшения. Её дыхание сделалось глубоким, она мельком взглянула на меня и прыгнула в море.

То же происходило и на остальных лодках: обнажённые девушки и женщины ждали приказа последовать примеру Дурупи.

Мне показалось странным, что мужчины были одеты, а женщины — совершенно наги.

Мои мысли обратились к временам моей юности. Я вспомнил о Гайе. Я был ещё ребёнком и мало что знал о противоположном поле. Иногда она дарила мне тепло своего тела, стремясь приласкать меня, а я отчего-то противился. Но бывало, я сам искал её тело, целовал его и нежно прижимался лицом к её тёплой коже. Разве это не было моим первым серьёзным впечатлением? Может быть, я, не сознавая того, любил Гайю?

У неё были прекрасные зубы, тёмные глаза, длинные волосы и шелковистая кожа. Разве я хотя бы раз признался ей, что она мне очень нравится — как можно нравиться ребёнку? Может быть, я и в самом деле любил её?

Когда я вернулся к действительности, Дурупи, тяжело дыша, уже стояла передо мной. От холода морской воды её груди стояли торчком. Она горделиво поглядывала на меня, потому что вынырнула с полной сеткой собранных губок. Усевшись на край лодки, она опустила ноги в воду и, глядя на волны, постепенно восстанавливала дыхание, готовясь к очередному погружению.

Аранос грёб осмотрительно, рассчитывая каждый взмах веслом. Временами он поворачивал голову и улыбался сестре.

В душе у меня зашевелилась ревность. Нет ли между ним и Дурупи более близких отношений? Может быть, каждую ночь они проводят на одном ложе? А что, если он видит в сестре женщину, — нормально это или противоестественно?

Я обратил внимание на ту деловитость, с какой Аранос принимал у Дурупи сетку, словно его интересовало одно — хорошие ли губки она собрала.

«Он спит с ней, но не любит её», — мелькнуло у меня в голове.

Дурупи не раз ещё прыгала в море и всегда возвращалась с битком набитой сеткой.

После небольшой передышки рыбаки снова вышли в море, но я всё ещё не мог разобраться, почему нырять за губками и раковинами приходится именно женщинам. Неужели сидеть на вёслах труднее, чем погружаться в море?

«Погружаться труднее», — подсказывал мне внутренний голос.

Наступил вечер. Мои спутники напомнили мне, что я направлялся в Ираклион, чтобы проверить, сдержал ли капитан судна своё слово. Однако атмосфера, царившая в небольшом рыбачьем посёлке, просто очаровала меня. Оказалось, что его обитатели считали поздний отход ко сну предосудительным и полагали, что день всякого уважающего себя человека должен начинаться как можно раньше. Заход солнца означает смерть, утверждали они.

Все собрались в небольшом домике, затерявшемся среди скал. Жаровни с углями излучали приятное тепло. В небольших корзинках лежали съедобные водоросли. Пахло морской водой, водорослями, рыбой и человеческим потом.

Люди всё прибывали; они ужинали, отдыхали и возносили молитвы.

Пожилая женщина угощала вином. Чаши пошли по кругу. Уже после нескольких глотков собравшиеся оживились.

Рабы стали готовить мне постель, рядом со мной улеглись Аранос и Дурупи. Они заснули обнявшись, словно влюблённые.

Откуда-то появился староста деревушки. Мельком взглянув на меня, он подошёл к Дурупи, разбудил её и шепнул что-то на ухо. Она сбросила одежду и подползла ко мне.

Мог ли я отвергнуть её?

Первый же поцелуй показал, что девушка целиком отдаётся страсти...

— Ты любишь брата? — ревниво спросил я.

— Люблю.

— За что?

— Он руководит мной.

— Как это понять?

— Мне кажется, — она поцеловала меня, — он знает меня лучше остальных мужчин. Знает мои слабости и положительные качества, мои страхи и надежды. Он угадывает, что мне нужно в те или иные моменты...

— Ты собираешься замуж?

— Да! — выдохнула она. — Конечно! Всякая женщина подобна дереву, от которого ждут плодов. Иначе жизнь была бы бессмысленной.

Вдруг она вздрогнула, будто испугавшись чего-то.

— Что с тобой?

— Завтра тебе действительно нужно уезжать? — спросила она.

— Увы. Сегодня я собирался попасть в Ираклион. Надо проследить за отходом судна, от его успешного плавания очень много зависит. Впрочем, это может подождать до завтра. А потом меня ждут дела. Очень много дел. Почему ты спрашиваешь?

— Когда ты рядом, Минос, я нахожу самые большие губки и самые красивые раковины. Ты для меня просто находка. — Она испытующе посмотрела на меня и сказала: — Вся наша жизнь состоит из находок и потерь. Мы всемерно стремимся к находкам и делаем всё возможное, лишь бы избежать потерь. Это касается и любви.

— Может быть, и ты нужна мне, потому что ты тоже для меня находка, — задумчиво прошептал я. — Мне хорошо с тобой...

— Только потому, что я молода и красива?

Я снисходительно улыбнулся.

— Ты честна, Дурупи. У тебя светлая головка, жизнь предназначила тебя для борьбы. Мне нужны энергичные люди с прямым характером, готовые поддержать меня в моих начинаниях. Возможно, я попрошу тебя перебраться ко мне во дворец...

Она отрицательно покачала головой:

— Я не хочу.

— Отчего? — удивился я. — Тебе будет хорошо, ты будешь красиво одеваться, сможешь следить за собой и жить в роскоши...

— Я предпочитаю быть первой в бедной хижине, нежели последней во дворце, — ответила она без обиняков.

Её слова подействовали на меня так, словно я получил пощёчину. Я судорожно проглотил слюну и спросил:

— Чего бы ты хотела?

— Всегда оставаться самой любимой твоей наложницей и... — она сделала паузу, подыскивая слова, — и не умереть уже на другой день какой-нибудь загадочной смертью.

— Откуда у тебя такие мысли?

— Не секрет, что некоторые женщины, которых ты любил, погибли от яда. Какая-то змея...

Я поднялся и вышел в темноту ночи. Прохаживаясь взад и вперёд вдоль берега, я снова погрузился в размышления: существовал ли какой-то человек, убивавший ядом женщин, которые дарили мне свою любовь?

«Возможно, это Сарра, — нашёптывал мне внутренний голос, — ведь из-за ядовитой змеи она лишилась родителей. А что, если с тех пор она считает, будто владеет способом устранять опасных соперниц?»

«Зачем ей убивать?» — противился я этой мысли.

«Ты наивен. Она хочет, чтобы твоё сердце принадлежало ей одной».

Наутро к морю пришли несколько жрецов. Они благословили его и принесли жертвы.

«Это дело рук жрецов, — заподозрил я, — от моего одиночества и страданий в выигрыше только они».

«Тогда бы не было Рианы, — опровергал я себя. — Именно она могла бы представлять опасность для жрецов».

Я просто терялся в догадках. Моё подозрение падало то на министра, то на торговца, то на писца, то на смотрителя — любой из них мог чувствовать себя обделённым и был способен отомстить...

Ко мне подъехал начальник охраны.

— Через час мы будем готовы отправляться, — сообщил он. — Не пора ли укладывать твой багаж, благородный Минос?

— Самое время, — согласился я.

Вскоре я снова сидел в своём экипаже, державшем путь в Ираклион. Впереди и позади меня скакали солдаты, а в других повозках ехали чиновники, слуги и рабы.

Когда дорога стала шире, со мной поравнялся верховой офицер.

— Нужно усилить береговую охрану, — сказал он. — Пираты теперь совершают набеги даже из Финикии и с островов. Чтобы защитить наши города, соглядатаев, сигнальных постов и сторожевых башен уже недостаточно.

Я подумал о подаче световых сигналов. Разве не рассказывали мне, что на горе Кофинас, на вершине которой находился храм, некогда возвышалась башня? Как только к берегу южнее Мессара приближались подозрительные суда, на вершине башни вспыхивал сигнальный огонь...

Я согласился с офицером и заявил, что ни за что не допущу, чтобы побережье Крита подвергалось нападению или хоть одному городу угрожали враги. Я распорядился выделить дополнительных людей, чтобы при первых признаках опасности они могли быстро укрепить ряды защитников. Согласно моему приказу, при возникновении угрозы нападения население обязано было, прихватив с собой всё наиболее ценное из своих домов, укрыться в лесах или пещерах.

Чтобы повысить безопасность, я пообещал, что любой деревне или усадьбе, обязанным поставлять людей для сторожевых постов, в собственность будет отдано всякое пиратское судно, которое они захватят, со всем его грузом, а пленные пираты станут их рабами.

Прибыв в Ираклион, я с гордостью обнаружил, что расширение порта идёт полным ходом. Затем я проверил, достаточно ли обеспечено провиантом судно, которое я отрядил в Ливию для захвата рабов.

Прошло несколько недель. Убедившись, что Дурупи всё сильнее завладевает моими чувствами, я приказал отправляться к рыбакам, промышлявшим сбором губок, чтобы разобраться с их просьбой.

Дурупи, казалось, ждала меня. Она бросилась ко мне, глаза её блестели, и вообще она вела себя так, словно я уже был частью её жизни. Откуда ей было знать, что я приеду?

— Взгляни, Минос! — взволнованно сказала она. — Видишь тот остров на горизонте? Если он будет служить нам летом лагерем, то мы наверняка добудем вдвое больше губок.

Спустя некоторое время она не без лукавства спросила:

— Отчего у тебя нет волшебной палочки, чтобы нам достались в придачу и рабы? Нам очень нужны помощники!

Я подумал, что рабочая сила мне крайне необходима и на рудниках, и в лесах, и на полях, и в ремесленном деле, и в торговле, и на судах.

«Трус! — негодовал внутренний голос. — Если бы у тебя хватило мужества послать вместо одного судна сразу несколько, ты быстро получил бы тысячу рабов, а то и больше!»

«Похищение людей — это пиратство!» — сопротивлялся я.

Через несколько часов, покидая ловцов губок, я разрешил им использовать остров для оборудования летнего лагеря.

Двумя днями позже во дворце появилась депутация крестьян, настоятельно просивших меня запретить ловцам губок высаживаться на остров.

— Он принадлежит нашей деревне уже многие годы, — доказывали земледельцы.

Но вы же не живете там. Воды там нет, поэтому ддя вас он не представляет никакой ценности. А рыбакам он поможет увеличить добычу губок.

— Благородный царь, — сказал старейшина деревни, — летом, когда у нас всё засыхает от зноя, мы выпускаем туда своих овец и коз. Не будь этого острова, мы потеряли бы большую часть скота.

— В таком случае поделите остров между собой. Пасите там ваших животных, а вдоль берегов рыбаки соорудят свои хижины и поселятся в них на сезон лова.

— Но ведь нельзя же изо дня в день питаться одной рыбой, — осторожно возразил старик. — Я думаю, они будут воровать у нас овец и коз — искушение слишком велико. Наверняка они не смогут устоять. Каждый месяц мы будем недосчитываться четырёх или даже пяти животных.

Он снова почтительно поклонился и сказал, что бессмысленно доставлять на остров небольшие стада, чтобы они пережили летнюю засуху, если к осени все козы окажутся съеденными рыбаками.

— Вступись за справедливость, встань на сторону закона. Ты не вправе потворствовать воровству!

— Что со мной такое? — спросил я позже одного писца, которого уважал за его усердный добросовестный труд. — Когда я принимаю какое-нибудь решение, мне приходится долго раздумывать, верно ли оно.

— Размышление — это диалог души с самим собой или с кем-то другим, — ответил он.

— Мне, царю, полагается быть справедливым, но что есть справедливость, где истинная правда?

— Руководствуйся главными добродетелями, тогда тебе будет легче, — посоветовал он. — Над всем стоят справедливость и порядочность. Они должны стать основой для жизни любого общества.

Некоторое время я молча наблюдал, как он вырезает буквы на глиняной табличке.

— Ты продолжаешь писать древним критским шрифтом? — спросил я.

Писец снова кивнул.

— Когда ты прибыл, благородный царь, ты повелел пользоваться вашим шрифтом, говорить на греческом языке. Мы стараемся, но это даётся нелегко.

— А где ты достаёшь папирус ?

— У одного египетского торговца. Обычно я беру такие высушенные листы — они обходятся дешевле. А торговцы предпочитают небольшие глиняные таблички.

— Для кого ты ещё пишешь здесь, во дворце?

— Для управляющих, смотрителей. Поскольку не все жрецы умеют писать, я работаю и на них. Нередко ко мне приходят торговцы, поскольку они особенно нуждаются в записанных сведениях. — Он покачал головой и заметил: — Жизнь подобна рынку: одни приходят снискать почёт и славу, другие намерены покупать и продавать, и только самые благородные, самые свободные являются полюбоваться.

— Многим приходится так тяжко трудиться, что у них нет времени даже взглянуть на цветок. Если бы мне удалось изменить это! Чтобы столько людей не жили, словно в тюрьме.

— Плоть — это могила души, — сказал писец, — а мир — тюрьма, из которой нельзя выбраться по собственной воле, поскольку мы не принадлежим себе, мы — собственность богов. Беды, страдания и боль, которые мы переносим, не более чем возмездие.

— За что? — озадаченно спросил я.

— Мы расплачиваемся за грехи наших отцов, — серьёзно ответил он.

— Почему дети должны отвечать за ошибки и слабости родителей?

— Потому что так угодно богам. Мне, например, приходится расплачиваться за своего деда, который отличался небрежным отношением к труду. От него я унаследовал недостаточную тщательность в написании букв. Я пытаюсь бороться с этим. Горечь, которую я испытываю от сознания того, что написал нечисто, — вот цена, которую мне приходится платить. Прости, царь, но и в твоём характере есть, кажется, черта, которая тебя удручает...

Я сообразил, что он имеет в виду приступы моей ярости, унаследованные от отца. Я задумался и вынужден был признать, что крайне чувствителен к женской красоте. Я нередко вспыхивал, как солома, и горел ярким пламенем, чтобы уже на следующий день догореть и превратиться в пепел. Некоторых я любил всего одну ночь, а потом их постигла судьба цветов в саду, которые не получают ни света, ни воды.

— Но Риана для меня словно жертвенный огонь! — громко воскликнул я.

Понял ли он смысл моих слов?

— Говорят, благородный царь, — прошептал он, будто опасаясь посторонних ушей, — что верховная жрица должна вскоре стать царской жрицей, но Манолис чинит ей препятствия. Хотя он и критянин, многие недолюбливают его. Отзываются о нём плохо.

Я не переставал думать, каким образом оставить остров рыбакам на летний сезон для ловли губок. И поэтому вновь посетил их деревню.

Неужели ныряльщики опять узнали о моём приезде? Навстречу мне выбежала Дурупи. Если не считать узкой повязки на бёдрах, она была совершенно голой.

— Я знала, что ты приедешь, Минос! — счастливо воскликнула она. — Мы как раз собираемся нырять... Хочешь посмотреть? Ну, пожалуйста!

Я кивнул, восхищённо разглядывая её загорелую стройную фигуру.

— Сегодня тебя интересуют самые красивые или самые умелые ныряльщицы?

Как мужчине мне были бы милее самые привлекательные, но как царь я изъявил желание посмотреть на самых умелых.

— А разве существует разница? — спросил я.

— Разумеется. Самые красивые молоды. Но они многого ещё не умеют. А самым опытным обычно за тридцать.

— Я слышал, будто ныряльщицы рано отцветают и быстро умирают.

— Разве ты не видел женщин на берегу? Мы погружаемся с шестнадцати лет и занимаемся этим максимум двадцать лет.

— Почему в море у вас ныряют только женщины и девушки, а мужчины — никогда?

— Потому что мы выносливее. Если мужчина пробудет в воде около двух часов, то едва не погибает от холода.

К тому же женщины способны дольше задерживать дыхание. И мы спокойнее.

Вскоре я увидел всё это собственными глазами. Самым красивым ныряльщицам не было и двадцати. Своими крепкими загорелыми телами они больше напоминали богинь и жриц, нежели тех, кому приходилось тяжко трудиться.

На этот раз я наконец понял, что у мужчин свои обязанности, требующие определённых познаний и добросовестности. Самые важные сведения давала верёвка, которую ныряльщицы обвязывали вокруг бёдер. Рывок означал, что у ныряльщицы кончился запас воздуха, более резкий — что её жизни угрожает опасность. В этих случаях только быстрая реакция мужчин могла спасти девушку.

На волнах повсюду покачивались лодки, в которых находились одна-две девушки-ныряльщицы. Вблизи берега глубина моря составляла десять — пятнадцать футов, дальше — тридцать, а то и пятьдесят, если не больше. Вглядевшись в морское дно, я различил заросли морских водорослей.

— А где растут губки? — спросил я.

— На скалах, прежде всего там, где водоросли гуще всего. С поверхности их разглядеть трудно — приходится опускаться на дно и ощупывать камни и водоросли руками.

— У каждой лодки своё собственное место лова? — продолжал допытываться я, любуясь девушками, резво прыгавшими в море.

— Вообще-то нет, — отозвался гребец моей лодки. — Кто проворнее, тот и добывает больше губок. Ссор почти не бывает. Плохо то, что губки стали встречаться реже, потому что растут медленно. Вот почему нам приходится увеличивать район лова. Иначе нам не выжить...

Ну как же всё-таки поступить по справедливости и с рыбаками, и с крестьянами?

Я насчитал вокруг себя до десятка лодок, девушки в них были прелестны. Тела ныряльщиц постарше скользили в воде так, словно находились в родной стихии. Они расходовали очень мало сил, экономили дыхание, поиски вели осмысленно, в то время как молодые понапрасну растрачивали драгоценные силы.

Мне нужно было ехать дальше уже после полудня, а потому я призвал к себе мужчин и объявил, что остров, который я отдал им, уже имеет владельцев и я не могу изменить этого, потому что царь обязан быть справедливым.

Тем не менее мужчины настоятельно просили меня помочь им, женщины плакали. Дурупи подошла ко мне и сказала, что согласна немедленно отправиться со мной в Кносс, если я отдам остров их деревне.

— В таком случае получится, что я купил тебя, словно кубок вина, — ответил я, с огорчением глядя на неё.

Я поднялся с места.

— Если бы я мог поступать по велению сердца, вы получили бы этот остров. Но справедливость требует от меня принимать во внимание притязания на владение.

Я кивнул сопровождавшему меня писцу и приказал ему подготовить указ: «Я, Минос, царь Крита, разрешаю рыбакам использовать остров Куфу в летние месяцы для ловли губок. Если крестьяне, выгуливающие там свои стада, недосчитаются коз или овец, то за каждое животное, принадлежащее им, в течение месяца должен последовать платёж. Если по истечении месяца справедливый расчёт за животных не последует, я запрещаю впредь использовать остров для летнего лагеря».

Я был подавлен реакцией рыбаков: только треть из них выразила своё удовлетворение, захлопав в ладоши. Большая часть, очевидно, надеялась, что наряду с разрешением ловить губки они получат и право пополнять своё меню мясом пасущихся там овец и коз.

Когда я собрался в дорогу, за меня обеими руками уцепилась Дурупи.

— Я пойду с тобой, Минос. Пожалуйста, отдай нашим жителям остров вместе со стадами.

Я отцепил её руки и приказал рабу ехать быстрее.

Не прошло и часа, как мы были уже в Амнисе, где я собирался проконтролировать ход расширения порта. Побеседовав с несколькими капитанами судов, я почувствовал, что общение с морем и знакомство с другими странами сделали моряков свободными людьми. Они держались независимо, не проявляя ни малейшего раболепия. Я встречался с моряками из Мемфиса, Ниневии и Вавилона. Очевидно находясь под гнетом деспотичной власти, многие из них были робки.

Чтобы остаться неузнанным в толпе, я отправился в близлежащую таверну, где и переоделся в незамысловатую одежду критского крестьянина.

В пивном зале мне тут же попался на глаза какой-то подвыпивший греческий моряк. Размахивая руками, он громко поучал посетителей, что все суда, направляющиеся на Крит, должны первым делом держать курс мимо мыса Малея на остров Кифера.

— Скалы там выступают далеко в море, а коварные течения отравляют нам жизнь. На полпути между Киферой и западной оконечностью Крита лежит остров Антикифера. Там мы бросаем якорь, когда море становится слишком бурным или приближается ночь, а мы идём норд-остом. — Одним глотком он осушил своё вино, отдышался и продолжал: — Я мог бы рассказать вам кое-что любопытное... Однажды, когда море было слишком неспокойным, мы, чтобы скоротать время, нырнули за губками. Первый, кто поднялся на поверхность, выглядел донельзя перепуганным. Он сбивчиво рассказал, что обнаружил на дне людей — мужчин и женщин, с обезображенными лицами, словно они были больны проказой.

Мне стало любопытно, я подсел к его столу и пододвинул ему ещё вина.

— Там на самом деле лежали люди? — недоверчиво спросил я.

Моряк едва удостоил меня вниманием и продолжал свой рассказ:

— Когда второй ныряльщик подтвердил слова первого, я сам бросился в воду и обнаружил на морском дне обломки судна, нагруженного статуями из камня и бронзы, изъеденными моллюсками.

Он жадно выпил вино, утёр мокрые губы: теперь он был настолько пьян, что не мог больше связать двух слов.

Несколькими днями позже, уже в Ираклионе, я поведал эту историю нескольким ныряльщикам. Они подтвердили, что тоже видели обломки судна с мраморными статуями.

— Верно! — согласился капитан, оказавшийся поблизости. — Затонувшее судно направлялось, скорее всего, из Афин. Капитан оказался просто болваном — он так перегрузил свой корабль, что первая же крутая волна отправила его на дно.

— А встречаются ли ещё находки с погибших судов? — спросил я и пригласил капитана в ближайшую таверну.

— Часто попадаются амфоры. Одну я даже прихватил с собой. Она оказалась ёмкостью приблизительно двадцать два литра. Совсем рядом с тем местом, где я её нашёл, рифы, во время шторма они нагоняют на нас страх.

— Почему? — спросил я.

На мне была поношенная крестьянская одежда, и он не узнал меня.

— Идиот! — вспылил он. — Как можно задавать такие глупые вопросы? Что ты станешь делать при неблагоприятном ветре, когда волны выше твоего судна гонят тебя на рифы? У меня судно надёжное, да и паруса сшиты из лучшей ткани. Во время шторма вся команда на палубе, но всё равно мы беспомощны, остаётся только молиться о спасении души. Однажды я наткнулся на дне на останки парусника, он напоролся днищем на риф. Капитану удалось довести судно почти до самого берега, где оно и затонуло. Всё дно поблизости было усеяно амфорами, блюдами, тарелками и кубками. — Он усмехнулся, потом выпил, заглянул в пустой бокал и снова перевёл взгляд на меня. — Я обследовал это судно — а я неплохо ныряю — и обнаружил в трюме кубки, расставленные чинно, словно в лавке торговца.

Он опять сделал жадный глоток. Было заметно, что он не привык к крепкому вину, поэтому хмелел всё сильнее. Несмотря на это, он вновь поднёс кубок к губам.

— Эти ныряльщики, — произнёс он заплетающимся языком, — храбрые ребята. Им известны все затонувшие суда, они часто прихватывают себе необходимую посуду для дома.

— Ныряльщицы лучше, — вставил я. — Они выносливее.

Пьяный капитан посмотрел на меня так, словно я был скотиной, которую ему предстояло забить.

— Верно говоришь. Да только это касается спокойных вод и если они ныряют недалеко от берега. А между рифами требуются сильные и отважные мужчины. Покажи мне хоть одну женщину, которая достанет там со дна амфору. Таких не найдёшь, болван...

Другой моряк, тоже критянин, рассказывал о подводных рифах.

— Их можно обнаружить, только когда на море штиль, потому что вокруг них образуется рябь. А во время шторма мы словно слепые, и если боги не придут на помощь, то при встрече с этими рифами нам грозит верная гибель. Вдоль побережья есть немало обширных корабельных кладбищ, насчитывающих подчас не одну дюжину затонувших обломков судов. Однажды мне не повезло, и я наскочил на такой риф. У нашего судна распороло днище. Потом рухнула мачта, и моих людей расшвыряло по палубе. К счастью, корабль не затонул, иначе, — он широко ухмыльнулся, — не сидеть бы мне сейчас вместе с вами...

Пристально глядя на моряка, я тоже одним глотком опустошил свой кубок, словно он был ключом в иной мир.

— Люди, которые обследуют затонувшие суда на морском дне, позволяют нам заглянуть в прошлое. Отыскивают наконечники стрел, решившие исход войны, скарабеев или небольшие статуэтки, призванные сопровождать усопшего. Если найти амфору, то можно ещё услышать бульканье некогда налитого в неё вина... Представьте себе, — с воодушевлением воскликнул я, — даже прошлое можно заставить заговорить! Обломки, пролежавшие на дне не одну сотню лет, хранят, к примеру, множество исписанных глиняных табличек, готовых поведать нам о минувшем.

Я предложил соседям по столу вина и поднял свой кубок.

— Выпьем за тех храбрецов, которые открывают перед нами прошлое. Если кому-нибудь из вас доведётся попасть в Кносс, во дворец, спросите там Риану, верховную жрицу храма. Я скажу ей, чтобы за каждую находку, рассказывающую о прошлом, которую вы извлечёте из обломков, она подносила вам большой кубок вина.

— Кто ты? — спросил один из слушателей, недоверчиво глядя на меня.

— Я верю во власть богов, — уклончиво ответил я.

— Ты — жрец?

Я улыбнулся и снова предложил всем вина, сказав лишь:

— Может быть, и так!

Несколькими днями позже гонец передал мне амфору от верховной жрицы. Это была простая амфора из гладкой светлой глины. От долгого пребывания в воде её поверхность почернела и вся покрылась остатками раковин.

Риана, видно, нашла с моряками общий язык, ибо теперь нередко пересылала мне их находки. В особом помещении я собирал всё, что открывало для меня прошлое. Здесь теснились амулеты и статуэтки, чаши и вазы, оружие и кубки, маски и слитки. В одном углу стояла даже капитель великолепной колонны.

Только что гонец доставил мне от Рианы глиняную фигурку. Я держал статуэтку в руке, дивясь ею. Вероятно, она изображала какую-то богиню или жрицу и сжимала в каждой руке по змее.

Мне было известно, что эти животные олицетворяли души умерших. Я видел сосуды, из которых кормили змей в храмах.

— И что только находят в этих змеях? — спросила вошедшая в комнату Сарра. — В Индии и Египте их почитают, я их не выношу — они для меня враги, олицетворение хитрости и коварства. — Испуганно посмотрев на меня, она вздрогнула и, выходя, бросила между прочим: — Я сейчас вернусь!

И действительно, вскоре, задыхаясь от спешки, она ещё издали показала мне раскрашенную глиняную фигурку женщины с головой змеи. Левой рукой женщина прижимала к груди ребёнка, а голову этой полуженщины-полузмеи венчала корона.

— Я приобрела её у старика торговца, — пояснила Сарра. — Он считает, что она из Вавилона и изображает Богиню-Мать. Змея, с которой она соединяется, — символ жизни, возрождения и вечности. Старик убеждён, что чары змеи преодолевают последствия смерти и богиня-змея — одновременно источник и дарительница жизни.

Не успела Сарра уйти, как из коридора, со стороны среднего двора, я услышал поспешно приближающиеся шаги. Задыхаясь от быстрой ходьбы, слуга доложил:

— Царь, возвратился корабль, который ты посылал в Ливию для захвата рабов!

Вскоре передо мной уже стоял капитан, с гордостью докладывающий, что совместно с солдатами, которых я с ним отправил, ему удалось захватить в плен сто двадцать семь мужчин, девяносто восемь женщин и сорок шесть детей.

Я обрадовался. Впрочем, радость сменилась гневом, когда капитан как бы между прочим поведал, что на обратном пути они попали в полный штиль и дрейфовали более суток — от духоты в трюме погибло четыре женщины.

Офицер моей личной охраны заметил, что при транспортировке рабов подобные потери не редкость. Однако днём позже я узнал от недоброжелателей капитана, что эти молодые красивые девушки были изнасилованы всей командой корабля. Когда девушки заявили, что пожалуются властям, их убили и бросили за борт.

Во мне проснулась такая злость, что я приказал исполосовать бичами капитана, допустившего подобное на своём судне, и отправить его в каменоломни. Все моряки, принимавшие участие в насилии, лишались правой руки.

Успокоившись наконец, я начал производить расчёты. Если я отправлю десять судов, то получу примерно две с половиной тысячи рабов. А если послать сотни судов, то количество рабов могло бы превысить даже двадцать тысяч. Мне хватило бы этого, чтобы не только в кратчайший срок полностью переделать порты в Ираклионе и Амнисе, но и направить рабов в имения и на рудники. Через несколько лет плодородие полей возрастёт, а рудники дадут мне тот товар, на который я мог бы многое выменять. Народ, за который я как царь чувствовал себя в ответе, в течение нескольких лет обретёт счастье, и прежде чем испустит дух последний раб из числа захваченных, Крит опять достигнет благоденствия. Ещё одна мысль не давала мне покоя. Моя личная охрана состояла из храбрых микенцев. Если бы я подобрал из числа рабов здоровых, крепких негров и обучил их, я мог бы поручить микенцам более важные дела, где они могли бы приложить свой богатый опыт. Рослые красавцы негры в качестве личной охраны придали бы мне особую представительность во время многочисленных торжеств, важных визитов и поездок.

Мои размышления прервал верховный жрец. Манолису стало известно о захвате рабов в Ливии, и он потребовал, чтобы я отдал ему половину невольников.

— Боги имеют на это право! — воскликнул он.

— Боги? — насмешливо переспросил я. — К чему же им рабы?

— У нас, жрецов, есть поля, принадлежащие храмам. Они требуют возделывания и ухода, как и твои собственные...

— Выходит, рабы нужны вам, а не богам?

— Мы служим богам, мы — их посредники и должны заботиться о том, чтобы их почитали.

Глаза Манолиса угрожающе блестели... Не было ли в его словах предостережения? Такие же глаза были у того верховного жреца в школе жрецов, когда я отказывался целовать ему руку.

Исполненный презрения и не скрывая угрозы, я ответил ему в тон:

— Я не крестьянин и не пастух, чтобы бояться богов. Слишком часто я замечал, как твои жрецы, когда народ этого не видит, пинают священных быков ногами. Ведь это просто смешно, Манолис: на улице, при людях, вы падаете перед быками на колени, представляя их святыми, а без посторонних свидетелей ведёте себя с ними по-другому. Почему боги не карают вас? Почему боги не гневаются, когда иноземные моряки не проявляют к ним почтительности и оскверняют священные рощи и священные деревья? Почему вы сами так мало почитаете быков? Ходят слухи, что ваши ритуалы посвящения нередко превращаются в разнузданные оргии. Крестьяне, — продолжал я, — склоняют голову при входе в храм. А рабочие уже сомневаются. Писцы же просто обманывают богов — не вас: ведь и ты требуешь рабов для богов, а не для себя лично. Объявление того или иного места святыней служит исключительно для того, чтобы не дать похитить твоё золото, а также золото многих твоих жрецов. — Манолис порывался возразить, но я остановил его движением руки. — Мы порочим богов египтян, они насмехаются над нашими. И всё же пока ни один из египетских богов не наказал нас. И никто из египтян, поносивший наши святыни, не понёс кары от наших богов.

— Будем считать, царь, что я не слышал твоих слов, — испуганно прошептал верховный жрец. — Я буду просить богов забыть то, что ты только что сказал.

Оставив его, я вышел в соседнюю комнату и выпил вина. Оно подбодрило меня и дало силы проигнорировать высокомерие жреца. Опустошив второй кубок, я пришёл к выводу, что вёл себя не слишком мудро. С досады я приложился прямо к амфоре. Вскоре я окончательно захмелел, но тем не менее решил впредь высказываться более осторожно и не совершать опрометчивых поступков. «Никогда не говори всего, что знаешь, — вспомнилось мне, — но всякий раз знай, что говорить...»

В детстве мне внушали, чтобы я учился владеть собой. Я не имел права показывать, что обрадован или опечален. Теперь пришло время проявить терпимость и дипломатичность, если я не хочу, чтобы жрецы сделались государством в государстве.

Меня попросили присутствовать у жертвенного алтаря по случаю церемонии погребения одного министра, имевшего большие заслуги.

Место, где совершались жертвоприношения, было окружено толпой верующих. Какая-то мать с грудным младенцем пробралась к лестнице, намереваясь поднять цветок, положенный туда, вероятно, в дар богам.

Верховный жрец, стоявший поблизости в ожидании своего выхода, с возмущением поспешил к ней и ударил ногой в лицо...

Я не стерпел: охвативший меня гнев оказался сильнее, чем стремление проявлять терпимость и благоразумие.

Хотя я понимал, что нарушаю атмосферу траурных торжеств, я закричал на верховного жреца, словно на последнего раба:

— Если бы какой-нибудь слуга в моём дворце осмелился пнуть ногой суку, вскармливающую молоком своих детёнышей, я велел бы наказать его бичом. А ты ударил женщину с ребёнком. Была ли у тебя когда-нибудь мать, или ты появился на свет в стае волков?! Запомни, лицемер, то, что тебе следовало бы знать самому: мать на Крите — святое слово. Каждый критянин до конца своих дней чтит любую мать!

Вечером я снова пил. Я горько сожалел, что не сумел сдержаться и в гневе поступил неразумно. Как я решился оскорбить верховного жреца во время священного ритуала?

Если бы было можно, я бы отдал год своей жизни, чтобы он не услышал сказанных мною недобрых слов.

Неужели я выдал себя? Неужели проговорился, что не испытываю доверия к жрецам?

Я сделал Манолиса своим врагом. А это, я прекрасно понимал, было более чем глупо.

Я опять жадно опорожнил кубок с вином, словно умирал от жажды. Понимая, что выпитое расслабляет меня, я тяжело вздохнул и поклялся самому себе никогда больше не перебарщивать.

Спустя несколько часов в мою комнату вошла Сарра. Она низко поклонилась и приблизилась, чтобы поцеловать меня.

— Я наделал глупостей, — сказал я и признался, что перебрал спиртного.

— Мы знаем, — ответила она.

— Кто это мы?

— Все... Верховный жрец нашёптывал об этом каждому, кого встречал и считал влиятельной персоной. Он делал вид, словно делится важной тайной.

— Никогда больше не буду пить, — заверил я.

Она кивнула.

— Царю следует остерегаться вина и всех прочих соблазнов.

— В таком случае мне следует избегать и тебя.

— Почему же?

— Потому что и ты — соблазн.

— Я? — удивлённо спросила она.

— Конечно. Ведь ты знаешь, что очень нравишься мне. И часто вводишь меня в искушение...

— Нет, — возразила она, но выглядела при этом смущённой, словно чувствуя за собой вину.

— Ты достойная дочь своего народа. Твоя забота о братьях в Ираклионе имеет какую-то подоплёку. Возможно, Манолис мне враг. Но я намерен стать критянином и помочь возродиться великому критскому народу, который прославит наш остров на весь мир. Не исключено, что я направлю в Ливию дополнительные суда, чтобы добыть рабов, то есть рабочую силу, которая поможет мне при восстановлении Крита. Ты веришь, что когда-нибудь станешь критянкой?

У Сарры была необычная манера давать уклончивые ответы или отвечать вопросом на вопрос.

— Зачем ты сказал верховному жрецу, что он обманывает верующих? — спросила она.

Я растерянно поднял на неё глаза:

— Готов спорить, что всё то, что я ему сказал, он давно знает сам.

— Однако ты крикнул это ему в лицо?

Я кивнул:

— Верно. Вино развязало мне язык. — Мне стало смешно, и я подумал, что мне следует, пожалуй, почаще прикладываться к вину.

В последующие дни я почти ежедневно видел Манолиса. Приходя и почтительно приветствуя меня согласно церемониалу, он обычно ограничивался всякого рода напоминаниями. Однажды он посетовал, что я плохо покровительствую святыням и слишком редко бываю на культовых обрядах, принижая тем самым их значение в глазах народа, которому необходимо верить в богов.

Вот тут он был прав. Крестьянам зачастую приходится трудиться как бессловесным животным, и при такой нужде им необходимо верить в богов — помощников и защитников, так же как необходимо им каждый день есть и пить.

Манолис напомнил мне, что как царь города я должен также исполнять обязанности жреца. Он никогда не опускался до того, чтобы обвинять меня, однако — хотя был почти моим ровесником — вёл себя так, словно он мой наставник, которому надлежит приобщить меня к богам. Если он рассыпался в похвалах и льстил мне, то за этим чаще всего следовала какая-нибудь просьба, которую он подчас формулировал в виде требования.

Дневная жара начала мало-помалу спадать, и на небе зажглись уже первые звёзды. Возле меня стояла Сарра. Время от времени она выглядывала в окно, потом принялась осыпать меня поцелуями. Когда же она попыталась опять о чём-то попросить меня, я прогнал её прочь.

Меня обуревали сомнения. Почему она просила за Манолиса? Почему заступалась за него? Я ещё мог понять, что связывало её с этими проходимцами, братьями Онатасом и Донтасом из Ираклиона: они рассказывали об исходе её народа из Египта и заселении Ханаана. Но откуда эта симпатия к верховному жрецу?

«Он пользуется Саррой, поскольку она приближена к тебе», — нашёптывал мне внутренний голос.

«Но ведь и ты пользуешься ею! — возражал другой. — От неё ты узнаешь об уловках чиновников, об интригах министров; она сообщает тебе сплетни, которые нередко содержат крупицу истины и дают тебе важные сведения».

Выйдя во внутренний двор, я заметил какого-то крестьянина. При виде меня он поспешно опустился на колени, коснувшись лбом земли.

— Помоги мне, достойный Минос! — воскликнул крестьянин.

Я подумал, что уже исполнил немало просьб, но при этом слишком часто принимал ошибочные решения. Чем следует руководствоваться царю? Что должно двигать мной — доброта, милосердие или любовь и мудрость? Я велел крестьянину подняться с земли и подождать, а сам вернулся во дворец.

По пути мне встретилась Сарра.

— Пойдём, — нежно сказала она и увела меня в свою комнату. Она подставила мне губы, а когда я принялся осыпать её поцелуями, Сарра отстранилась и попросила: — Минос, возлюбленный мой, отдай Манолису половину рабов, которых тебе привезли из Ливии!

Теперь мне ясно, что Сарру использовали в роли ходатая, и она соглашалась на это наверняка не безвозмездно. Я опять усомнился в её любви ко мне, ибо в такие моменты она не могла не чувствовать, что её поведение мне неприятно... Чего она добивалась: унизить меня или воспользоваться моим расположением? А может быть, и того, и другого?

Я был обидчив и не мог скрыть негодования:

— Жрецы богаты. Они едва ли не каждый день получают пожертвования, так что в состоянии сами позаботиться о рабочей силе. А крестьянам приходится тяжело, и не найдётся среди них ни одного, кто не обрадовался бы рабу, который может облегчить его труд!

— Крестьянам и положено трудиться — такой их удел, а верховный жрец мог бы ещё лучше служить богам, зная, что его поля дадут хороший урожай...

— Ты, кажется, пьяна, — резко возразил я. — Тот, кто вступает в разговор с пьяным, не уважает себя! Конечно, ты пьяна, — повторил я, — ибо сама не знаешь, что говоришь!

Этот разговор раздосадовал меня и навёл на мрачные мысли... Я совершенно забыл о крестьянине, ждавшем от меня помощи на внутреннем дворе. Когда я поспешил к нему, словно из-под земли вырос Манолис и затеял разговор о священной роще.

— Там обитают боги, — с пафосом сказал верховный жрец. — Если ты выделишь нам рабов, люди ещё больше уверуют в ту силу, которая определяет всю нашу жизнь.

— Астрологи тоже рассуждают о некой силе, — возразил я. — Какая из них воздействует на нас больше? Та, что исходит от богов, или та, которую порождают звёзды?

— Возвыситься над страданиями, над заботами повседневности помогают человеку только боги, — изрёк он, и я поверил в его искренность.

— Один крестьянин просит меня о помощи. Страдания и нужда согнули его спину. Почему ни один бог, ни одна звезда не помогли ему?

— А что, если страдания, которые он испытывает, служат предостережением? Ведь только тьма позволяет нам судить о существовании света... Разве не так?

Во внутренний двор мы вышли вместе. Крестьянин продолжал стоять на коленях, а увидев нас, тотчас упал ниц.

— Минос, помоги... — шептал он.

Я поднял несчастного, но верховный жрец попытался встать между нами. Казалось, он не желает, чтобы крестьянин поведал мне о своих заботах. Может быть, у того были причины пожаловаться на кого-нибудь из жрецов?

— Как твоё имя? — cпросил я, оглядывая бедняка.

— Ану, благородный царь...

Манолис опять попробовал оттеснить крестьянина, разразившись глубокомысленной тирадой:

— В нас присутствует и добро, и зло. Мы должны бороться со злом, и прекращать эту борьбу нельзя никогда. Так угодно богам. Если бы они посылали нам всегда только радости, мы сделались бы надменными и неразумными и никогда не достигли бы зрелости. Борьбу со злом внутри нас и вокруг нас мы выигрываем только в том случае, — теперь он смотрел на крестьянина почти с угрозой, — если взываем к покровительству богов. Если мы молим их о помощи, они защищают нас. Однако боги никому не навязывают его счастья — каждый волен самостоятельно решать свою судьбу. — Он огляделся по сторонам, сожалея, видимо, что у него так мало слушателей. — Изрыгай проклятья — и они будут омрачать твой путь. Благословляй сам, и в ответ будешь получать благословения. Благодари, и всегда будешь испытывать благодарность — за каждый луч солнца, за каждый глоток чистого воздуха!

— Благословенный Минос, — прервал его крестьянин, обратившись ко мне, — я живу в уединённой долине. Источники, из которых брали воду для полива земли ещё мои предки, постепенно иссякают. Страшное наводнение опустошило землю, а пепел погубил леса. Между источниками и лесами существует, наверное, какая-то связь. С тех пор как высохли леса, источники вконец оскудели. Я уже не в состоянии платить налоги, и нужда погнала меня к писцу. Я просил его об отсрочке. Я сказал, что мы голодаем и ходим в лохмотьях. В ответ он упрятал меня в темницу. Моя жена умерла от горя, а двое моих детей — от голода. — Он замолчал и облизнул пересохшие губы. — Когда я заболел, писец передал меня врачу. Помоги мне, Минос, — снова взмолился крестьянин, утирая тыльной стороной ладони выступившие слёзы.

— Чем я могу помочь тебе? — спросил я. Сердце у меня сжалось от сострадания к бедняге.

— Этот врач осмотрел меня в тюрьме и сказал, что причина болезни в том зле, которое сидит во мне, и решил его вырезать. А меня тяготит лишь многолетний голод да слёзы тех, за кого я отвечал. Никакого зла во мне нет, клянусь тебе! — воскликнул он. — Врач ничего не хочет слушать. Он ещё и жрец, знает много, почти всё, только не признает чужих страданий. Хотя нет, признавать — признает, да только упивается ими, словно бражник вином.

— Рассказывай дальше! — приказал я.

— Этот врач мучает нас и радуется, когда мы корчимся и кричим от боли. Раньше, промывая рану или приступая к операции, он заранее давал больному питьё, которое снимало боль или на некоторое время погружало страдальца в сон. А несколько лет назад он заявил, что умеет заговаривать боль. Но его слова не помогают, и больной, хоть и связан, извивается и кричит так, что его слышит вся деревня. Мы всё больше убеждаемся в том, что врачу доставляют удовольствие вопли людей, которых он режет. Если он наслаждается страданиями людей, словно вином, значит, он сам болен, Минос, и посерьёзнее тех, кто ищет у него облегчения своих страданий. Когда видишь, как сияет его лицо, пока он орудует своими ножами во вскрытом теле больного, становится просто страшно! Он наш палач, а мы — его жертвы!

— Зачем он это делает? — спросил я, впившись глазами в крестьянина.

— Он стремится унизить нас. Да и не только ему это доставляет удовольствие. В нашей деревне есть каменоломня. Всякий день работа в ней начинается с того, что надсмотрщик наказывает заключённых бичом. Их крики услаждают его душу. Откуда берутся такие жестокие люди?

Я задрожал от ярости и приказал немедленно подать мне колесницу и призвать личную охрану.

— Не торопись, достойнейший Минос, — предостерёг меня верховный жрец. — Ты хочешь наказать этого врача, но тебе придётся считаться с законами, иначе ты не вправе требовать этого от других.

Я отмахнулся от него, словно от надоедливой мухи.

— Иди сюда! — позвал я крестьянина и взял его в свою колесницу показать дорогу.

Когда мы ехали по деревне, жители почтительно кланялись экипажу, украшенному царскими знаками отличия. Наконец мы остановились возле дома врача.

К нам выбежали слуги и рабы, сразу же упавшие на колени. Сам хозяин не показывался. Он склонился над особым станком с подвешенной в нём собакой. Она была привязана за лапы, а груз, прикреплённый к голове несчастной каким-то устрашающим приспособлением, тянул её вниз. В помещении стоял вой и визг, отвратительно пахло свежей кровью и экскрементами.

Заметив нас, врач выпрямился, продолжая обеими руками держать трепещущее сердце животного.

Собака дёрнулась ещё несколько раз и затихла. Из её пасти потянулась струйка густой крови.

Врач подошёл ко мне. Глаза его сияли, на лице играла странная улыбка. В уголках рта блестела и пузырилась слюна.

Я с ужасом глядел на этого человека...

— Взгляни! — восхищённо пробормотал он. — Сердце ещё бьётся...

Во мне снова закипела ярость. Я рванул его к себе.

— Ты вытворяешь то же самое и со своими пациентами?! — вскричал я и, не сдерживаясь, ударил его по лицу, угодив прямо по носу.

— Я стремлюсь исцелить их всех — вдохнуть в них новую душу. Однако они бесконечно грязны. Я соскребаю эту грязь, очищаю их и дарую новую, лучшую жизнь, — оправдывался он.

— Почему ты, изверг, заставляешь людей страдать? Почему не даёшь им средство, позволяющее не чувствовать боли?

Он вытер кровь, капавшую из разбитого носа, и непонимающе посмотрел на меня.

— Без боли никак не обойтись... Как же человеку без боли?

— А что ты скажешь о собаке, которую только что замучил? Для неё тоже боль — жизненная потребность?

Он молчал. Глаза его горели ненавистью. Мечтал проделать со мной то же, что и с несчастными животными — в этом я не сомневался.

Водоворот мыслей пронёсся у меня в голове. Я знал, что в тюрьмах и каменоломнях мучают и беспричинно бьют. Крестьяне колотят своих ослов, упавших под тяжестью непосильного труда, заставляя их подняться. Даже дети подчас проявляют бессмысленную жестокость. Они ловят птиц и кошек, чтобы оторвать им лапы, убивают пойманных молодых собак. А разве не мучителен иной брак, доставляющий бесконечные страдания супругам? Разве не погибают ужасной смертью многие люди? Разве их последние минуты на этой земле не бывают величайшим страданием? И боги допускают всё это...

Так и не дождавшись от врача ответа на свой вопрос, я приказал солдату наказать его двадцатью ударами бича по спине.

Каждый удар исторгал у него крик боли. Когда врач снова предстал передо мной, я спросил его во второй раз:

— Почему ты позволяешь так мучиться больным, которые доверились тебе?

— Потому что презираю людей, — прохрипел он, ещё не оправившись от случившегося. — Все они так примитивны, так слабы и продажны. — Застонав, он добавил: — Ненавижу слабых людей и стремлюсь доказать самому себе, что силён. Я причиняю им боль, заставляю кричать и чувствую, нет, точно знаю, что я незауряден, могуществен. Да, царь, я тоже могуществен, мне тоже известно, как причинить людям страдания. — Он доверительно приблизился ко мне. — Хочешь посмотреть, как извивается человек, когда его разрывает боль? У меня тут есть одна умирающая... — Он держался так, будто я был его приятелем, и был готов приобщить меня к самой сокровенной тайне. — Через несколько дней эта женщина умрёт. Если я сейчас вырежу ей желудок, она только быстрее простится с жизнью. Она обречена, так или иначе, — я уже сообщил ей об этом. Разве это не благодеяние по отношению к ней, если я дам ей избавление от страданий уже теперь? Что может быть прекраснее, чем наблюдать, как она будет стонать и дёргаться, когда я погружу нож в её тело. Мы, здоровые, бесконечно богаты. А ощущаем это только тогда, когда находимся рядом с человеком, околевающим, будто скотина. — Его лицо опять засияло. — Я — мастер... победитель! Нет ничего прекраснее в жизни, чем возможность причинять боль другим!

Я отшатнулся.

— Ты серьёзно болен.

— А разве мы все не больны? — спросил он. — Ты присваиваешь себе право захватывать в Африке рабов, доставляя тем самым страдания многим семьям. Разве ты здоровее меня? Я заставляю мучиться отдельных людей, а ты — сотни. Говорят, ты захватил двести рабов. Это означает, Минос, что ты заставил мучиться родственников этих двухсот людей. Ты отдаёшь распоряжения подвергать пыткам и казнить. Ты приказываешь отрезать уши, выкалывать глаза, холостить мужчин. Это ты болен, царь, — не я!

— Мои наказания предусмотрены законом и призваны защитить порядочных людей, чтобы воры, мошенники и грабители не лишали их плодов своего труда. Они направлены на устрашение...

— Кому легче расставаться с жизнью? — цинично спросил врач. — Пастуху, который, разыскивая заблудившуюся овцу, сорвался в пропасть и сломал себе при этом позвоночник, или убийце, которого живьём сажают на кол?

— Думаю, что одинаково, — ответил я. — Но нельзя же допустить, чтобы ты подвергал больных людей пыткам из-за своей дьявольской страсти.

— Ежегодно у нас выявляют полторы-две сотни преступников, которые заслуживают самого сурового наказания — смерти. Это грабители, убийцы, растлители детей, похитители домашнего скота и поджигатели. Прежде их бросали в тюрьмы или отправляли в каменоломни. А ведь их можно было бы повесить или замуровать живьём. Но так или иначе, их ждёт скорая смерть... — задумчиво заметил врач. — Издавна ворам принято отрубать правую руку. А ты, Минос, видел в деревнях одноруких? Тебе как царю не кажется, что труд в каменоломне принёс бы больше выгоды? Ещё выгоднее, кстати, было бы передавать их мне для моих экспериментов. Тогда мне, возможно, удалось бы победить смерть, выявить причины преждевременных хворей и тем самым спасти немало людей. И к тому же я устраняю людей, которые не заслуживают дальнейшей жизни, — с пафосом произнёс он.

Ко мне подошёл начальник личной охраны:

— Этот человек нездоров, государь, он опасен, накажи его.

— Каждое наказание должно иметь свой резон, — ответил я. — Цель разумного наказания в том, чтобы заставить виновного признать, что он преступил закон, и наказание — это искупление вины. Цель всякого судьи — убедить обвиняемого, что своим поступком он поставил себя вне человеческого общества. Судья, которому это удаётся, мудрый человек.

Я снова приблизился к врачу:

— Почему ты убивал? Твоя задача — исцелять людей, а не уничтожать их.

Он бросил на меня сердитый взгляд и надолго задумался: но потом нашёл что ответить и снисходительно сказал:

— Умирающие позволяют мне приобрести знания, которые помогают спасти других. Я служу богам, я — их орудие и выполняю их волю. — Он не спускал с меня глаз, стараясь понять, принял ли я его ответ. — Если я знаю, — продолжал он, — как функционируют органы тела, я лучше распознаю болезнь и могу быстрее вылечить.

— Наш долг — вступаться за добро и бороться со злом. А ты приносишь одни страдания. Ты никогда не задумывался о том, что ужасные крики больных, которых ты так безжалостно мучаешь, будут звучать в ушах их близких до конца дней?

— Но без страданий никак нельзя, — ответил он снисходительно, — страдание — это продукт работы души.

— Глупец, — пробурчал я. — Если ты мучаешь человека с единственной целью — понаблюдать, как долго будет работать его сердце или лёгкие, говорить о продукте работы души при нестерпимых болях — безумие.

— Ты тоже обрекаешь людей на смерть и на увечье.

— Это предостережение и наказание.

— Если тебе угодно так смотреть на вещи, достойный повелитель, я тоже всего лишь наказываю.

— За что? Кто дал тебе на это право?

— Многие болеют по собственной вине, ибо нередко болезнь — всего лишь следствие пренебрежительного отношения к своему телу.

— Ты в самом деле глуп или просто прикидываешься? — недоумённо спросил я. — А разве человек виноват, если попал под копыта разъярённому ослу, сломавшему ему рёбра, или был заброшен ураганом на крышу и получил перелом позвоночника? Ты начнёшь делать ему трепанацию черепа, а рёбра и позвоночник так и останутся сломанными. Ты и так бессмысленно мучаешь людей со своим нездоровым любопытством, да ещё и наслаждаешься болью, которую причиняешь.

— Именно так, государь! — ответил он, с надеждой глядя на меня.

— Так убейте же этого изверга, — приказал я своей охране, — но только не сразу, а постепенно. Пусть он прочувствует эти муки на себе!

Когда я направился к своей колеснице, передо мной вдруг возникла Риана.

— Как ты здесь очутилась? — удивился я.

— Я беспокоилась о тебе, любимый! Прости его, мы должны проявлять великодушие.

— Он — жестокий человек и не заслуживает того, чтобы жить. Если его не устранить, он причинит страдания ещё многим людям!

— Будь великодушен, не уподобляйся ему, прошу тебя!

— Разве уместно вообще говорить о снисхождении к такому чудовищу?

— Нам следует быть милосердными хотя бы во имя любви, которая всегда сулит надежду. Верно, этот человек и в самом деле дурной, однако нужно проявлять великодушие. И доброту... Ты должен показать пример. Прошу тебя...

— Уж не наградить ли мне его? А может быть, увенчать лавровым венком?! — ехидно спросил я, давая понять, что не разделяю её взглядов.

— Нет, Минос, это ни к чему, — ответила она. — Передай его в руки закона. Этого достаточно.

— Поедешь со мной в Кносс? — спросил я, показывая на колесницу.

— Поеду, — ответила Риана, счастливо улыбаясь.

Отдав солдатам необходимые распоряжения, я напоследок заглянул к Ану и благословил его.

На обратном пути моя душа буквально пела. Может быть, всё дело было в Риане, которая стояла позади меня, положив руки на моё плечо?

Когда мы подъезжали к оливковым деревьям, свидетельствовавшим о том, что Кносс уже недалеко, её губы как-то сами собой нашли мои...

— Помирись с Манолисом!.. — прошептала она.

— Он такой же лицемер и шарлатан, как этот злополучный врач! — возразил я.

— Но он любит Крит. Он стремится, как и ты, помочь людям, живущим на этом острове. Он, хотя и по-своему, хочет сделать их счастливыми, — защищала его Риана.

— А что ты скажешь о моих намерениях? — спросил я её, добродушно улыбаясь.

— Ты пытаешься дать критянам работу, а значит, и пропитание. За это тебя будут уважать. Но у человека есть и душа. Ей мало воды и ячменя, мяса и рыбы. Ни в одной стране люди не могут обойтись без богов.

— О них мечтают, — осторожно возразил я, — но их никто ещё не видел.

— Все мы живём мечтами, Минос. Слишком много людей терпит нужду. Если лишить их мечты, они не выживут. Ты должен поддерживать в них эти мечты — я имею в виду мечты о боге, — ибо они помогают выстоять.

— Нас окружает множество тайн, — сказал я словно про себя. — И, наверное, величайшая из них — любовь. Любовь — это... — я взглянул на Риану, словно ожидая от неё ответа, — это могучая сила. Кто губит её, становится жестоким, грубым и впадает в отчаяние. Человеческое в человеке требует от него любить и быть любимым. Без любви человек не может существовать — она нужна ему не меньше, чем цветку — солнечный луч.

— Любовь делает нас другими, — ответила она, нежно прильнув ко мне...

Я сказал, что собираюсь на несколько дней отправиться в горы.

— Может быть, захватить и Манолиса? — спросил я и сам же ответил: — Пусть убедится, как трудно живётся крестьянам, как нелегко собирать хороший урожай на скудных землях. Я хочу ободрить их, Риана. Им нужно продержаться ещё два-три года. Именно столько времени мне требуется. Да поможет мне Зевс!

В гарную долину мы попали ранним утром. Многие деревни отказывались платить подати, поэтому меня сопровождал сборщик налогов.

Рядом со мной скакал Манолис, позади двигался воинский отряд, замыкали эскорт несколько колесниц.

Неожиданно дорогу нам преградил глубокий и широкий оросительный ров. Пока я осматривался в поисках тропы, по которой могли проехать колесницы, Манолис уже приказал нескольким солдатам засыпать непредвиденное препятствие. Двое взялись за кирки и лопаты, а остальные принялись таскать тяжёлые камни, сбрасывать в ров, засыпая сверху землёй...

Из-за кустов, росших вдоль дороги, вдруг вышел крестьянин — бедно одетый старик. Он в замешательстве уставился на работающих солдат, но быстро сообразил, что происходит.

— Постойте, остановитесь, не делайте этого! Ведь это ров для воды! Без него мне не видать урожая!

— Ты что, не видишь, болван, кто перед тобой?! Это наш царь, Минос!

— Конечно, вижу, — ответил тот упавшим голосом, — но ведь это ров для орошения. Он моя единственная надежда! У меня дети... если земля пересохнет, мы все умрём с голоду...

— Выполняйте свой долг! — приказал Манолис прекратившим работу солдатам, оттолкнув расстроенного старика.

Тот схватил подвернувшуюся под руки кирку и бросился на солдат.

— Прочь, прочь! — кричал он. — Это мой ров! С чего мне платить налоги, если я не соберу ни одного колоска?! — Потом он одумался и подошёл ко мне: — Помоги мне, государь! Больше двух лет я копал этот ров, не зная ни дня, ни ночи! О Загрей! — взмолился он. — Помоги мне!

Манолис взглянул на меня. Вероятно, он решил доказать мне свою преданность, потому что в следующее мгновение размахнулся и ударил старика палкой по лицу... Из раны потекла кровь.

— Два года я копал этот ров! — простонал крестьянин. — Я трудился не покладая рук и в будни, и в праздники. У меня не было времени сходить на могилы погибших родственников. На меня нападали орлы и одичавшие собаки... одолевали змеи. Они как будто хотели помешать мне закончить свой труд.

Он утёр струившуюся по лицу кровь и бросился передо мной ниц. Я понимал, чего он хочет.

— Выслушай меня, благородный Минос! — взмолился он. — Не дай свершиться несправедливости, достойнейший из достойных!

Во мне кипела злость. Крит голодает, я должен получать налоги, чтобы расширять порты и строить корабли, только это даст мне возможность добывать продовольствие, пока мои земли не начнут давать хорошие урожаи. Сопровождавший меня сборщик налогов угрожающе взмахнул кулаком, но Манолис опередил его: он опять набросился на старика с палкой.

— Убирайся! — кричал он, пиная крестьянина ногами.

Взглянув на солнце, я понял, что нужно спешить, чтобы до наступления темноты осмотреть несколько деревень.

— Прочь с дороги! — приказал я. — Может быть, ты и голодаешь... Сейчас на Крите почти никто не есть досыта!

Ров между тем был уже засыпан, и колесницы смогли двигаться дальше.

Обернувшись, я взглянул на старика крестьянина. Избитый, истекающий кровью, но больше всего напуганный, он сидел на земле, вытирая слёзы.

— Будь проклят тот день, когда я появился на свет! О Загрей, почему ты не защищаешь нас, крестьян, у которых только руки, чтобы трудиться в поте лица, рот, чтобы вопить от боли, и спина, чтобы получать побои! О Загрей, лучше испепели меня!

Прибыв в первую деревню, я с удивлением заметил, что Манолис ведёт себя как сборщик налогов, словно они поступают к нему в карман.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я. — Твоя задача — не размахивать палкой, а агитировать за Зевса. Почему ты не сказал тому крестьянину, когда он взывал к Загрею, что ему следовало искать защиты у Зевса?

— Как у тебя могла зародиться подобная мысль? — отозвался тот, как-то странно посмотрев на меня.

— В Афинах я тоже имел дело со жрецами и прекрасно узнал их, пока обучался в их школе. Когда я избавлю Крит от голода, то, по примеру своего отца, да продлят боги его дни, изгоню всех бесчестных жрецов. К счастью, среди них встречаются не только такие, как ты, Манолис, — отрезал я, — которые говорят о Зевсе, а подразумевают Загрея, разглагольствуют о богах, а думают чаще всего о собственной выгоде. Несколько дней назад я стал свидетелем, как один жрец разделил свой хлеб с бедняками и даже подарил крестьянину свои сандалии!

— Что ты делаешь, Минос? — испугался верховный жрец. — Ты настраиваешь против себя единственных своих помощников. Если ты не сменишь политику, весь народ будет против тебя. Ты не задумывался над тем, кто, собственно говоря, поддерживает тебя, микенца?

— Мои солдаты, — бросил я.

— Э, нет, — большая часть из них пойдёт за жрецами. Те немногие, кто верит тебе, подобны пригоршне воды, вылитой на пересохшее от жары поле!

— И чиновники, — с уверенностью продолжил я.

— Половина их тоже на стороне жрецов...

— Прекратим этот разговор, — сказал я. — Сегодня нам предстоит посетить ещё две деревни.

На обратном пути нам попались ухоженные земли и стоящий на них большой дом.

— Вероятно, владение какого-нибудь жреца, который не платит налогов, — горько пошутил я.

Войдя в дом, мы увидели молящегося жреца. Не обращая на нас ни малейшего внимания, он закончил молитву и, приблизившись к больному, дал ему лекарство.

— Всемогущий Зевс, помоги этому несчастному, — произнёс жрец, — он добрый человек. — Затем он опустился на колени и снова принялся молиться. Только потом он обернулся в нашу сторону.

Он сразу узнал Манолиса и поклонился ему, потом взглянул на знаки моего царского отличия.

— Ты Минос, царь Крита?

Я кивнул, спросив в свою очередь:

— А ты — врач? У тебя прекрасная усадьба и ухоженные земли.

— Зевс благословил эту долину ручьём, — ответил жрец. — Да, я врач. Но моё главное лекарство в том, что я даю людям пропитание. Голодный человек становится злым, уподобляясь дикому зверю. Взгляни на моих рабов. Они счастливы и... — он замялся и испытующе посмотрел на Манолиса, — не носят на спинах следов от побоев. У людей, которые смеются, в душе царит спокойствие. Знай, Минос, что доброе сердце важнее силы. Слон намного сильнее человека, а всё же уступает ему.

Мы полюбовались землями жреца, побеседовали с наёмными рабочими и рабами. На обратном пути Манолис был задумчив.

Перебравшись через засыпанный утром ров, мы увидели, что на фиговом дереве висит какой-то человек.

— Что это? — в испуге спросил я.

Солдат поспешил узнать, в чём дело.

— Это старик крестьянин, который не давал засыпать свой ров! — крикнул он.

— Хорошо, что он повесился, — отозвался сборщик налогов. — Это был бунтарь. Ведь он видел — для чего же тогда глаза! — что с нами царь! Разве можно противиться желанию царя?!

— Бедняга, — опечалился я.

Долго ещё у меня перед глазами стоял образ самоубийцы, и не давала покоя мысль, не я ли причина его смерти. Неужели я поступил так несправедливо, так опозорил его, что он не нашёл в себе мужества жить дальше?

Обернувшись, я поискал глазами Манолиса. Зная, что именно он избивал несчастного, я тем не менее спросил:

— Кто бил этого человека?

Какой-то молодой жрец, сопровождавший Манолиса, вышел вперёд.

— Я, — покорно произнёс он, не рискуя, однако, смотреть мне в глаза.

— Дайте ему двадцать ударов, — приказал я. — Бить человека в присутствии царя недопустимо. Разве тебе неизвестно, что я царь, верховный судья? Творя несправедливость в присутствии царя, подданный наносит урон его чести.

Солдаты схватили молодого жреца, обращаясь с ним, словно он был вором или убийцей, хотя знали, что он из чувства долга встал на защиту Манолиса.

Зачем я приказал наказать его? Хотел соблюсти закон. Но разве закон подобен бессердечному человеку?

Молодой жрец лежал на земле. На плечах у него сидел один солдат, на ногах — второй, а третий орудовал палкой, нанося удары по обнажённой спине юноши.

До меня донёсся разговор двух солдат.

— Жаль старика! — сокрушался первый.

— Но ведь он был всего лишь рабом, — возразил второй. — Они привыкли, что их женят, разводят, бьют, продают, а иной раз и убивают...

— А разве мы, солдаты, не те же рабы? — задумался первый.

— У каждого своё место в этой жизни. Нас же не печалит, что мы — не офицеры? Нет, мы знаем, кто мы. Точно так же знает своё место раб. Так устроен мир. Каждый делает то, что должен делать. Вол пашет, осёл перевозит поклажу, я охраняю царя и сражаюсь за него. Так и крестьянин должен обрабатывать землю и платить за это налоги...

— Но у того крестьянина пошёл насмарку труд целых двух лет. А ведь у него семья... Теперь они будут голодать, а может быть, даже погибнут.

— Так ведь и нам придётся умирать, если перевес будет на стороне врага.

— Себя я как-то не представляю — я понимаю боль крестьянина, безнадёжное положение, в котором он оказался. У него не было никакого выхода, раз он лишил себя жизни. Я вижу страдания многих критян...

— Тогда закрой глаза. Тебя никто не заставляет смотреть на их горе.

— Я повинуюсь зову своего сердца... — возразил солдат, и его слова порадовали меня.

Глава восьмая

Несколькими днями позже меня встретил Энос, отец Рианы.

— Государь! — обрадовался он. — К западу от Ахарны возвышается гора Юхтас. Её видно и из Кносса. Многие жрецы уверяют, что там, наверху, похоронен наш бог Загрей, которого мы теперь называем Зевсом. На вершине горы есть храм, куда я регулярно, два раза в год, совершаю паломничество. Воздав должное Зевсу, я брожу по окрестным долинам и пещерам. В некоторых пещерах с незапамятных времён находятся святыни и могилы...

— А не видел ли ты там и духов преисподней? — ради шутки поинтересовался я.

— Не знаю, государь! Однажды неожиданно разыгралась непогода и пошёл сильный дождь, я укрылся в одной пещере. Там я почувствовал запах тления... Он был настолько отвратительным, что я готов был тут же убежать прочь. Но потом всё же пересилил себя и пошёл вглубь... и тогда я увидел его...

— Кого же? Бога подземного царства?

— Нет, государь, какое-то небольшое и толстое существо с короткими руками и ногами, на которых виднелись когти. Вдоль его туловища тянулся какой-то нарост с зубцами, напоминавший петушиный гребень.

Я попытался скрыть улыбку.

— И это существо походило на человека?

— Разве боги ада имеют человеческое обличье? Не знаю... Впрочем, оно стояло вертикально, упиралось руками о стены и пристально смотрело на меня... Мне казалось, что я умру от страха...

— Может, ты был пьян? — добродушно спросил я.

— Я, конечно, не враг вину, однако стараюсь избегать его, ибо чрезмерное употребление вина мешает отличить дозволенное от недозволенного. А от воды из источника не захмелеешь. От овечьего и козьего молока тоже.

— Выходит, страх гнал тебя из этой пещеры? — допытывался я.

— И не раз, — признался он. — Однако любопытство каждый раз брало верх, и я возвращался. У этого существа — теперь я точно разглядел — была кожа, как у ящерицы, и колючий панцирь.

— Это было животное, — сказал я и насмешливо спросил: — Какие же звуки оно издавало? Хрюкало или лаяло?

— Нет, государь, оно было мертво, и уже очень давно. Оно напоминало мумию. Сухой воздух пещеры, а может быть, и свинец, содержащийся в горных породах, не дал ему разложиться.

— На кого походило это древнее животное Крита?

— На крокодила. Когда я рассказал о нём приятелям, они подтвердили, что тоже находили похожие существа, сохранившиеся благодаря воздуху пещер. Один обнаружил в пещере гуся с головой ящерицы и крыльями, как у летучей мыши. Откуда только взялись такие чудища?!

— Мир, в котором мы живём, возник очень давно, — ответил я. — Однажды мы вели здесь, в Кноссе, строительные работы и сильно углубились в землю. И нашли там предметы, изготовленные людьми ещё из камня. В то время не имели понятия даже о бронзе. А ещё раньше, может быть больше ста тысяч лет назад, люди были наверное ещё примитивнее, жили в пещерах и хижинах. Тогда и животные были наверняка крупнее и выглядели более устрашающе.

— А ещё раньше, государь? — заинтересовался отец Рианы.

— Этого и я не знаю... Кстати, покажи мне пещеру, в которой ты был.

Энос тут же изъявил полнейшую готовность.

Солнце палило вовсю. Кругом не было ни души. Я попросил Эноса сделать передышку, и мы расположились под сенью пиний на краю холма. Воздух казался раскалённым.

Некоторое время я лежал без движения, любуясь окружающей природой. Она дышала таким умиротворением и вызвала в моей душе такое волнение, что мне показалось, будто я сливаюсь с ней.

Вокруг гудели и жужжали насекомые, пели цикады. Пахло смолой и миррой, пахло тимьяном, майораном, шалфеем и дикой мятой.

Погруженный в свои мысли, я положил в ладонь горсть земли и обнаружил, что она по-прежнему содержит вулканический пепел.

Невдалеке я заметил деревню. Вздымавшиеся над ней горные вершины делали её маленькой и невзрачной.

Подобные деревни были разбросаны по всему Криту. Одни насчитывали всего несколько домов, в других их было так много, что они больше напоминали небольшой город. Во время своих поездок я каждый раз встречал эти хорошо знакомые мне убогие хижины, крытые соломой. Часто они не имели окон, и свет проникал внутрь через двери. Двухэтажные дома попадались редко — как правило, они принадлежали зажиточным торговцам.

В очередной непродолжительный отдых мы вышли на разъезженную деревенскую улицу. Сейчас, летом, она была покрыта пылью, а в сезон дождей превращалась в непролазное болото.

По этой улице крестьяне изо дня в день гнали своих ослов, овец и коз. Вдоль неё, как и во многих других деревнях, росли кипарисы и оливковые деревья.

Рыночная площадь, расположенная посреди деревни, была окружена небольшими лавками, которые торговали солью, зерном, мясом, тканями, глиняной посудой и, разумеется, вином.

Наконец Энос привёл меня в пещеру и показал мне свои находки. Я с удивлением взирал на мумифицированную ящерицу, а потом увидел в глубине пещеры, в боковом ответвлении, птицу со странными ногами и животное, похожее на слона, только с очень длинной шеей и толстым хвостом. Когда я поддел ногой странную голову животного, она рассыпалась...

На обратном пути меня накрыла чья-то тень. Я невольно вздрогнул — над нами пролетела какая-то крупная птица.

— Кто это? — испуганно спросил я.

— Ягнятник... Красавец, верно? — воскликнул Энос.

— А какие огромные крылья! — поразился я.

— Это самая крупная хищная птица у нас на Крите. Размах крыльев чуть ли не три метра.

Солнце готово было скрыться за горизонтом, поэтому мы решили переночевать в деревне. Местный староста отвёл мне большой, просто обставленный дом.

Вечер был тёплый, и мы с Эносом отправились на деревенскую площадь. Присев к костру, мы решили послушать местных певцов. Вместе с остальными слушателями мы восхищённо рукоплескали выступавшим. Они пели про поля и леса, про домашнюю работу и воспитание детей. В одной из песен промелькнуло какое-то имя, и сидящий возле нас крестьянин шепнул нам, что это имя человека, избавившего деревню от нападения пиратов...

Не спеша, возвращаясь в отведённый нам дом, мы подошли к одному крестьянину. Сидя под деревом, он блаженно потягивал какой-то странный напиток, издававший резкий запах.

— Как ты можешь пить такое? — удивился я.

— Все критяне любят эту цикутию за её необыкновенный вкус, — объяснил он. — Хорошо! — И он сделал очередной глоток...

Недалеко от дома я сорвал какое-то растение и принялся его разглядывать. У него были закруглённые листочки, покрытые беловатым пушком, и красные стебли.

— Это замечательная трава, — подсказал мне Энос, — настоящий критский диктам.

— Она встречается редко?

— Нет. Это типично критское растение. Название говорит о том, что впервые его нашли в горах Дикт. Крестьяне прозвали его «радостью гор». Не за какую-то необыкновенную красоту листьев, а за его свойства. Это целебная трава, и её используют повсюду. Употребляют и для крашения, а когда-то из неё приготавливали даже духи. Многие называют её травой счастья и венками из неё украшают новобрачных.

Оказавшись опять в Кноссе, я не мог понять, что со мной. Окружающее я видел словно в тумане. Всё тело у меня болело, а каждый шаг вызывал сильную одышку.

Врачи прилагали всё своё умение, чтобы вернуть мне силы, но ничего не помогало. Мне казалось, что с каждым часом силы покидают меня. Манолис был чрезвычайно озабочен. Он приказал рабам перенести меня в сад под сень хвойных деревьев. Меня кормили рубленым мясом и давали питательные бульоны, заставляли пить много молока и есть много мёда. Это не дало результатов, и тогда меня заставили пить свежую кровь телят, зачатых священным быком.

Прошла неделя, а я всё ещё пребывал между жизнью и смертью. Словно издалека до меня донёсся голос верховного жреца:

— Ежедневно давайте нашему повелителю по чаше крови невинных детей.

Я видел, как переполошились даже слуги и рабы, ходившие за мной.

— Ни за что! — крикнул я. Те, кто окружал моё ложе, замерли от ужаса. Потом стали шёпотом совещаться.

— Наверняка невинны дети жриц... можно было бы взять их кровь! — предложил один.

— И дети врачей, — подсказал другой. — Известно, что кровь у них здоровая!

Мнения присутствующих разошлись.

— Если нашему царю каждый день требуется чаша свежей крови, пусть это будет кровь детей крестьян или рабов. Тут нет никакой разницы, — высказался один слуга.

Какой-то чиновник, желая, очевидно, выслужиться перед Манолисом, спросил у него, можно ли ему уже приниматься за поиски подходящих детей.

С трудом приподнявшись, я простонал:

— Ни в коем случае. Я не собираюсь этого делать. Разве могу я пить кровь критских детей — ведь все они и мои дети...

Обессиленный, я опустился на прежнее место. Верховный жрец виновато поглядывал на меня.

— Как ты можешь предлагать мне подобное средство?! Это неприемлемо и просто оскорбительно для меня! — еле выговорил я.

— Выслушай меня, государь, — ответил он. — Во многих странах это средство держат в строжайшей тайне. Его применяют ассирийцы и финикийцы. Они убеждены, что оно изгоняет из крови даже злых духов.

— Но это же суеверие, глупость! — возразил я. — У нас даже самый тёмный крестьянин не поверит, что кровь невинных детей способна кому-нибудь помочь!

— Государь, — медленно произнёс Манолис, подчёркивая каждое слово. — Спроси любого опытного охотника, откуда бы он ни был, и он скажет: «Если ты съешь сердце льва, то станешь таким же храбрым». Яйца тигра считаются во многих странах источником незаурядной силы. Мозг умного зверя наделяет тебя мудростью, а кровь благородной дичи — присущей ей быстротой. Внутренности смелого воина, павшего на поле брани, награждают съевшего их такой же отвагой. Так что кровь невинных детей — самое чистое и действенное средство, какое я могу тебе предложить.

Пришёл ещё один врач. Он обследовал меня, время от времени удовлетворённо кивая, будто в моей болезни для него не было ничего неясного. Его слуга протянул ему корзину, откуда тот извлёк небольшую амфору, налил из неё немного в чашу и дал мне выпить. Уже после нескольких глотков я испытал восторг, мою душу объял необыкновенный покой.

Может быть, я грезил с открытыми глазами?

Мне виделось солнце, заливающее своими лучами всю землю. По воздуху плыла лодка с рыбаком, выбирающим сеть. Потом я увидел крестьян. Они несли орудия труда, а за ними двое детей гнали овец и коз. Теперь летел и я, заглядывая в дома. Кое-где горели масляные светильники, кое-где — лучины. Перед священным дубом собрались на молитву люди. Я слышал крики журавлей, любовался стаей прекрасных голубей. Я всматривался, вслушивался, целиком отдаваясь картинам, которые передо мной открывались. Я летел, паря над каким-то врачом, стоявшим на коленях рядом с больным и молившимся, чтобы тот как можно дольше не выздоравливал. Я видел кравшегося вора, молившего о хорошей поживе. Молитвы возносились повсюду. Они поднимались ввысь подобно стрелам, но так же, как и стрелы, не достигали цели.

«Стрелы летят, — подумал я, — и разваливаются на куски. Молитвы творятся, но остаются пустыми словами...»

Перед глазами у меня снова возникли видения. Гордый парусник боролся с волнами, стоявший на палубе капитан молился, чтобы ветер ещё несколько дней дул с востока, а капитан какого-то другого судёнышка молил о западном ветре. Один крестьянин просил богов, чтобы его источник давал больше воды, а другой исступлённо молился, чтобы его источник иссяк, перестав превращать хорошую землю в болото.

«Они противоречат друг другу, — подумалось мне. — Одни хотят дождя, другие просят солнца, вор мечтает о ночи потемней, а охотник жаждет ясного дня, чтобы получить завидную добычу».

Может быть, всё это мне снится?

Я продолжал грезить наяву. Я видел себя стоящим возле каменоломни, где заключённые, гремя цепями, откалывали огромные каменные плиты, забивая в толщу породы деревянные клинья и затем поливая их водой. Поблизости толпились торговцы, нуждавшиеся в тёсаном камне. Они просили надсмотрщиков не жалеть бичей, потому что камня им требовалось много. Надсмотрщики не заставили просить себя дважды, и избиваемые молили о милосердии.

Крестьянин молил богов внушить управляющему купить у него побольше продуктов для заключённых, а надсмотрщики просили тех же богов, чтобы узники ели поменьше, чтобы присвоить сэкономленную провизию.

Убитый горем крестьянин молил уменьшить ему налоги, а буквально в двух шагах от него чиновник умолял богов помочь ему собрать побольше налогов.

Я ворочался на своём ложе и чувствовал себя несчастным. Повсюду я наблюдал разлад. Каждый хотел того, что вызывало у другого страх. Каждый стремился к собственному счастью, не думая о том, что оно, возможно, обернётся для другого горем...

Я принялся напряжённо думать. Разве могут дойти до богов молитвы, если одновременно просить у них дня и ночи, если одни просят исцелить больного, а другие послать ему смерть?

Я закрыл глаза, но тут же открыл их снова. Невдалеке я увидел ребёнка, тоже творившего молитву.

— Благодарю тебя, боже, — говорил он, — что ты сегодня оградил меня от всяческого зла. Благодарю тебя за землю и небеса, которые так прекрасны, за то, что дал для моих стад в достатке воды и корма. Благодарю тебя за прелесть цветов и пение птиц. Благодарю за скорое созревание фиг, бананов и винограда. Ты столько даруешь нам, Зевс, что не любить тебя невозможно! Всем остальным подобает так же любить тебя, как я! Благодарю тебя, Зевс, которого иначе именуют Загреем!

Я неожиданно ощутил радость. Ведь я знал, как молитва этого мальчугана вознеслась в небеса подобно птице...

Несколько дней продолжались мои грёзы наяву. Одолевавшая меня боль отступала перед счастьем, всё сильнее переполнявшим мою душу. Вор, кравшийся во мраке, повернул назад. Стрела, летевшая со свистом в кого-то, бессильно упала на землю. Занесённый бич надсмотрщика не коснулся спин заключённых. Больной забыл о своих страданиях, а рабы — о своих цепях. Везде царил мир, и солнце, медленно скрывавшееся за горизонтом, ещё раз щедро одарило землю своим золотом...

Благодарный, я закрыл глаза, а когда вновь открыл их, то обнаружил возле себя Сарру.

— Ты грезил? — спросила она, участливо склонившись ко мне.

Я кивнул.

— Ты видел хороший сон?

— О да, мне привиделись люди, возносившие молитвы.

Она выпрямилась и снисходительно спросила:

— Конечно, это были жрецы?

— Нет, обычные люди. Больше всего мне понравился один ребёнок. Он не просил, он только благодарил... — Я глубоко вздохнул, чувствуя, что прежние силы возвращаются ко мне. — Мир, Сарра, — это гигантский водоворот, в котором кружатся все люди. Своей молитвой ребёнок показал, что нам нужно. Скромность, забвение и покой... Понимаешь?

Она промолчала и отошла, уступив место подошедшему врачу, который дал мне ещё немного своего чудесного снадобья. Уже через несколько минут я почувствовал новый прилив сил. Поблагодарив врача за помощь, я поспешил спросить:

— Ты тоже молишься?

— Да, государь.

— Как врач?

Он кивнул.

— Именно так... — Врач улыбнулся. — Усердная молитва способствует устранению у больного сокращения мышц. Когда он молится вместе со мной, это помогает ему успокоить нервы, избавиться от гнева, который служит причиной многих болезней. Этого достаточно, — спросил он, добродушно глядя на меня, словно мы с ним были давнишние приятели.

Спустя несколько дней Манолис устроил торжество по случаю моего выздоровления.

— Ко мне, — задумчиво проговорил Манолис, — однажды явился человек и сказал: «Я хочу видеть вашего Зевса!» — «Ты не сможешь», — ответил я. Он стал настаивать: «Смогу!» Я повернул его лицом к солнцу: «Взгляни сперва на солнце!» Он признался: «Не могу!» На это я сказал: «Солнце — лишь одно из множества слуг Зевса, а ты говоришь, что не можешь смотреть на него. Так как же ты собираешься увидеть самого Зевса?!»

Мы выпили.

— Нас окружает бедность и нищета, — начал я после долгой паузы. — Почему же боги допускают это? Во многих странах дети рождаются только для того, чтобы провести всю жизнь в нужде.

— Минос, — прошептал Манолис с таким видом, словно речь шла о какой-то тайне, — добро и зло будут всегда. Смерть приходит и к великим, и к малым мира сего. Но предсмертный вздох человек испускает всегда таким, каким пришёл в этот мир — нагим и ничтожным. Мы должны честно жить и достойно умереть.

В этот момент земля задрожала, со стен и потолка посыпалась пыль. Потом произошёл ещё один толчок, и всё опять стихло.

Мы в страхе прислушивались, не повторится ли это снова.

Манолис нарушил молчание:

— Это разбушевались боги моря. Они предупреждают нас.

— Отчего ты не назвал Посейдона? — неодобрительно спросил я. — Ведь мы договорились... Чтобы предложить критянам новую, спасительную идею, называть их богов именами наших. Загрея — Зевсом, а полновластного повелителя морей — Посейдоном. Деметра у нас — богиня земледелия, а Гермес — покровитель торговли. Он ведает ветрами, наполняющими паруса кораблей, и заботится о безопасности рынков и торговых путей по воде и по суше.

На этот раз мы выпили молча, ища ответ в вине.

Я вгляделся в лицо Манолиса. Колючие глаза, спутанные волосы, чёрные кустистые брови и всклокоченная борода делали его не слишком красивым. И уж совсем не нравилось мне, как он пьёт вино: жадно, большими глотками. Всякий раз, когда он отрывался от кубка, вино капало с уголков рта прямо на бороду.

— Минос, — пробормотал он, тяжело ворочая языком и с трудом выговаривая слова. — Всё это детские сказки! Да, — кивнул он, — я... нет, все мы... хотим служить богам... Только они могут спасти нас. Разве все люди не стоят на краю пропасти? — Он вопросительно поднял на меня глаза, подумал, стоит ли продолжать в таком тоне, словно он всезнающий отец, а я — неразумное дитя. — Тебе известно, что люди больше не в силах переносить страдания? Убивают надсмотрщиков и даже в состоянии аффекта — собственную семью, беспричинно убивают детей и бесчестят женщин. Похоже, люди просто не выдерживают. Крит нуждается в коренном обновлении. — Он впился в меня глазами, словно ядовитая змея, готовая сделать завершающий укус. — Огонь — это всегда обновление. Сожжённые дома неизбежно должны быть отстроены заново — это необходимо тем, кто уцелел при пожаре. Заново строят лучше, красивее и разумнее прежнего. Все, кто любит Крит, должны свыкнуться с огнём. Война — тоже огонь. Пламя очищает, освобождает, ликвидирует грязь и прижигает многие раны. Во многих религиях принесение жертвы огню — это последнее, самое надёжное средство.

— Манолис, — начал я, чувствуя, что и моя речь малопонятна из-за выпитого. — Манолис, — повторил я и забыл, что собирался сказать верховному жрецу. — Манолис, — ещё раз произнёс я, уже начиная терять самообладание, и наконец уже просто крикнул: — Манолис!

Я смолк, кляня себя, ибо царь даже во хмелю должен оставаться царём.

— Огонь, — медленно выговорил я и принялся обдумывать каждое слово, которое намеревался произнести. — Огонь... разрушает и уничтожает.

Верховный жрец утвердительно кивнул, и я с удовлетворением отметил про себя, что он нетвёрдо держится на ногах и вот-вот упадёт.

— Царь, — сказал он, взяв себя в руки, — всё плохое должно быть разрушено и уничтожено, будь то в религии, культуре, политике или в человеке. Таким средством очищения часто служит огонь. Всякое очищение сопровождается болью. Без боли никак нельзя обойтись, ибо только она порождает зрелость, необходимое обновление.

— Неужели человеку для собственного развития действительно необходима боль, которая чаще всего сопряжена с тяжёлыми страданиями? — беспомощно спросил я. Я был поражён и стал пить вино прямо из амфоры. Я попытался вернуть её на прежнее место, где она стояла очень устойчиво, но не смог этого сделать. Амфора опрокинулась, и из неё на светлый ковёр из овечьей шерсти полилось красное вино.

— Она истекает кровью, — медленно произнёс я.

— Кто? — спросил Манолис.

— Амфора.

— Амфора не может истекать кровью.

— Да нет же, может, — упорствовал я. — Я был свидетелем того, как кровоточили горы, деревья и...

В этот момент дворец снова содрогнулся. Мы прислушались, ожидая нового толчка.

— Это — Крит, — иронично заметил Манолис.

— Почему? В других странах тоже случаются землетрясения.

— Но здесь — часто, возможно, даже слишком. То, что рухнуло, должно быть восстановлено заново. Зло — такова воля богов — должно быть сломлено и предано огню. Ты же знаешь, что за землетрясением нередко следуют пожары. — Он поднял руку и посмотрел на меня так, словно был ясновидящим. — Учись любить огонь — он очищает раны.

Послышался осторожный стук в дверь, и в комнату несмело вошла рабыня; в руках у неё было блюдо с орехами и медовыми лепёшками, а также новая амфора с вином.

Манолис обеими руками схватил девушку, та пыталась сопротивляться, как могла. Чем настойчивее она пыталась вырваться от него, тем крепче он впивался пальцами в её плечи.

— Манолис! — прокричал я.

— Достойнейший повелитель, — растерянно пролепетала девушка, — я только хотела принести свежее вино, — и в страхе отпрянула от жреца.

Но тот пытался сорвать с неё одежду. Я поднялся и в бешенстве крикнул:

— Оставь девушку в покое! Своим поведением ты оскорбляешь мой дом!

— Государь, я могу уйти? — попросила рабыня.

— Иди! — разрешил я и с улыбкой подбодрил её: — Передай матери, что дочь у неё — красавица!

Она смущённо кивнула:

— Мать считает, что это принесёт мне немало горя.

Манолис шагнул к ней:

— Как твоё имя?

— Лидо.

Он попробовал было опять привлечь её к себе, но потом взял себя в руки и сурово приказал:

— Чтобы через час ты пришла ко мне!

— Нет, — ответила она. — Я могу уйти? — снова обратилась она ко мне и робко направилась к двери.

Манолис крикнул ей вслед:

— Не делай глупостей! Своим отказом ты можешь навлечь на себя и свою семью гнев богов!

— Почему? — удивилась она.

— Ты должна служить богам, а значит — и мне! — Он попытался догнать её, она уже растворилась во мраке ночи, крича:

— Нет, нет!..

Её отчаянное «нет» ещё долго звучало у меня в ушах.

— О боги! — вздохнул Манолис. — Такая молодая, а уже в самом соку!

Я укоризненно посмотрел на него, и он, оправдываясь, сказал:

— Она уже перезрела! Ты видел её груди?! Они стоят торчком и разжигают сладострастие!

— Глупец! — рассердился я. — Неужели в нашей жизни нет ничего, кроме этого?

— Разве есть что-нибудь прекраснее женщины?!

— Конечно, — ответил я, — боги, за которых ты так ратуешь! А тебе не показалось, что эта девушка ещё очень молода?

— Ей достаточно лет, чтобы познать любовь, — деловито заметил он.

— Разве нужна тебе такая любовь? — удивился я.

Он цинично скривил губы.

— Об этом можно было бы долго говорить, но я уже слишком много выпил. У твоих ног, Минос, стоит тебе только пожелать, будут самые красивые женщины. Они сочтут за счастье, если ты разделишь с ними ложе!

— А у тебя разве иначе?

— И да и нет, — ухмыльнулся он. — Женщины, которые приходят ко мне предложить себя, стремятся испытать высшее наслаждение и верят, что испытают его именно со мной.

Он подошёл к очагу согреть руки, а потом принялся расхаживать передо мной взад и вперёд, сжимая кулаки и жалуясь:

— Ты счастливый — тебя постоянно окружают молодые соблазнительные девушки. А я — жрец, мне труднее. Ко мне чаще всего приходят женщины в возрасте. Что они могут мне предложить? Конечно, мы, жрецы, имеем жён, а подчас и гарем, но те, кто предлагает мне себя, хотят от меня получить нечто такое, чего я не в силах им дать! Ты, — пьяно захихикал он, — можешь затащить к себе на ложе любую. А я обязан прежде спросить, действительно ли она хочет предложить себя богам в моём лице. Ты можешь быть мужчиной — я же лишь крошечная фигурка в этом большом театре.

Мы прилегли возле тлеющего огня. Манолис был изрядно пьян. Новая рабыня принесла пушистое покрывало и накрыла верховного жреца. По её глазам было видно, что она не впервые видит Манолиса в таком состоянии.

Мы долго размышляли каждый о своём, глядя на пылающие поленья. Наконец Манолис потянулся и начал ощупывать пол и стену, возле которой лежал.

— Мы живём и умираем в темноте, — пробурчал он.

— А я витаю в розовых облаках и вижу свет, — гордо ответил я.

— И это притом, что Пасифая любит твоего генерала Тауроса и частенько проводит с ним ночи?

— У меня свои ночи, — уклончиво сказал я.

— Но ведь ты — царь, а она...

Мы снова стали смотреть на языки пламени.

— У кого из нас нет недостатков? — сказал я. — Разве я нормален? Или ты? Кто вообще нормален? Ты знаешь, Манолис, что я не люблю тебя, но, поскольку ты служишь богам, уважаю. А что такое религия без морали? А что такое интеллект без морали? Я частенько опасаюсь, что ты лишён её.

— Мы, жрецы, — совесть людей, — ответил он.

— В таком случае именно у тебя она должна быть, — резко заметил я.

Он кивнул. Некоторое время он лежал, как бесчувственное тело, но затем медленно начал говорить, подыскивая слова:

— С завтрашнего дня начну стыдить всех. Пройму каждого. Если хочешь дождаться от деревьев плодов, их необходимо обрезать. Люди как деревья — они тоже склонны расти дичками. Палка, заметь себе, Минос, делает человека счастливее, чем все твои пустые разговоры о счастье.

Я смотрел на него почти со страхом.

— Хотя ты — жрец, а я — царь, задача у нас одна — помочь людям. Любовью можно добиться этого быстрее и легче, нежели палкой.

На другой день я опять встретил Манолиса. Он возвращался после богослужения. Мы поздоровались, обменялись ничего не значащими фразами и неожиданно для себя опять заспорили о богах. Я снова завёл речь о своём желании объединить мир греческих и критских богов.

— Мы почитаем одних и тех же богов, только они носят разные имена, — увещевал я его. — Что критский Загрей, что наш Зевс, — это одно и то же. Между греческими и критскими богами много общего. Если ты поможешь, мы могли бы слить воедино и греческое искусство с критским, и тогда мы послужим развитию многих народов. Новая вера в богов и более тонкое восприятие искусства придали бы людям новые силы.

Я проследил по его лицу за действием, которое производили на него мои слова, и потом добавил:

— Мы многое заимствовали из Египта и Финикии — объединив все их знания со своими, мы должны сформировать новый идеал.

— Царь, — надменно ответил Манолис, — человек редко видит благородство, ему нужен страх. А чтобы он не зазнавался, ему требуется палка. Неужели ты и впрямь надеешься, что крестьянин станет умнее овцы из собственной отары? Хорошо, мы получим новых людей, но добьёшься ты этого не ссылкой на благие цели, а лишь кнутом.

Я был шокирован услышанным.

— Что ты за человек! — воскликнул я. — Долг жреца не карать, а с любовью вести людей к богам. Только проповедуя милосердие богов, ты завоюешь сердца бедняков, больных и слабых.

Он уклонился от прямого ответа, и я расстался с ним, испытывая неудовлетворение от состоявшегося разговора.

На рассвете следующего дня я отправился со свитой в местность, расположенную к западу от Кносса. Мне рассказывали, что там живёт жрец, который известен своей добротой и великодушием.

Он сердечно встретил меня, не проявляя ни малейших признаков подобострастия, говорил свободно, не скрывая своих мыслей. Сказал, что особенно заботится о заключённых и рабах, которые трудятся в каменоломнях и на рудниках.

— Работа настолько тяжела, что трудятся там чаще всего лишь узники и рабы, и жизнь у них очень нелегка.

Хотя жрец пришёлся мне по душе, я спросил его с некоторым сарказмом:

— Ты что же, единственный, кто заботится о них? А разве нет чиновников, надсмотрщиков и торговцев, проявляющих милосердие?

— Ах, государь, трудно быть человеком. Встречая нового человека, я каждый раз спрашиваю себя, хотел бы я оказаться в его власти, и далеко не всегда отвечаю утвердительно.

— Разве все мы, люди, не путники? Каждый шаг — это разрыв с прошлым, покорение настоящего — это уже приближение к лучшему будущему.

— Это верно, государь. Может быть, самое прекрасное в человеке то, что он способен изменяться.

— Если он того хочет, — с горечью ответил я. — Мне рассказывали о тебе немало хорошего, — продолжал я. — А умеешь ты читать в душе человека и разгадывать его самые сокровенные мысли?

Жрец отрицательно покачал головой.

— Скорее человек поймёт, что происходит в толще скал, — ответил он, — чем постигнет чужую душу. Она — тайна даже для богов, и только смерть обнаруживает скрывавшиеся там мысли.

— Ты говорил, что труд в рудниках и каменоломнях тяжёл и опасен, — сказал я.

— В Финикии утверждают, будто бог горняков обитает в Кафторе, значит, у нас. День и ночь он отыскивает в недрах земли золото, серебро и все те металлы, которые необходимы нам для украшения дворцов.

Я почувствовал, что жрец мнётся, не решаясь говорить дальше.

Я ободряюще кивнул ему, и он продолжил:

— Недалеко находится рудник, где, несомненно, есть золото. Представь себе, государь! Хочешь осмотреть его?

Я немедленно согласился и сказал своей свите, что желаю остаться со жрецом с глазу на глаз и через несколько часов вернусь.

Мы двинулись в долину, а потом вскарабкались по склону. Я чувствовал себя настоящим искателем приключений: а вдруг мне и в самом деле удастся обнаружить золотоносный рудник? На золото я мог бы обменять практически всё: рабов, руду, древесину, продовольствие, сельскохозяйственных животных. Возможно, мне удалось бы вдвоём с Ритсосом осуществить мою самую заветную мечту: развести на его подворье лошадей. До сих пор нам приходилось ввозить их: перевозка была нелёгкой и многие животные попадали к нам едва живыми.

— Минос! — окликнул меня жрец. Мы стояли перед глубоким рудником. Меня сразу же заинтересовал вопрос: как он возник? Может быть, здесь добывали золото ещё много лет назад. Был ли он создан демонами или его сотворили боги для блага людей?

Спуск оказался тяжёлым: мы скользили и падали чаще, чем хотелось бы.

— Взгляни сюда, государь, — прошептал жрец.

Через всю стенку тянулась золотая жила пальца в два шириной... На дне лежали обломки скальной породы, нередко наполовину состоящие из золота.

— Это поможет мне дать счастье Криту! — обрадованно вскричал я. Но жрец, ничего не ответив, вдруг принялся с беспокойством озираться.

— Что случилось? — спросил я.

— Насекомые начинают беспокоиться... Надвигается буря, нужно скорее возвращаться...

— Оставь меня, — отмахнулся я. — Я хочу побыстрее осмотреть рудник...

Я забыл обо всём на свете и опомнился только тогда, когда жрец коснулся моего плеча.

— Нужно уходить отсюда, государь! — озабоченно сказал он.

Мы промучились почти целый час, но никак не могли выбраться из рудника. Куда бы мы ни ступали, повсюду осыпались камни. Потом сделалось темно, и разразился ураган. С неба хлынули настоящие потоки воды. С этого момента я перестал быть царём, а рядом со мной уже не было никакого жреца — осталось двое стремившихся выбраться живыми. Мы стояли уже по колено в воде, которая стекала отовсюду, и её уровень продолжал подниматься.

— Это конец! — вздохнул жрец, когда на нас обрушился ледяной ветер.

— Сколько может продлиться такая непогода? — простонал я.

— Дня два-три.

— Можем закусить камнями, — пошутил я, — выпивки у нас тут сколько угодно!

Вода, в которой мы стояли, была близка к замерзанию.

— Нас будут искать, — сказал я, — но темнота затруднит поиски. — Я снова попытался шутить и предположил, что к утру мы превратимся в ледяные статуи, и богиням придётся немало потрудиться, чтобы извлечь из-подо льда наши души и доставить их Зевсу.

Жрец смотрел на меня с величайшим почтением.

— Ты будешь жить, государь, — уверенно сказал он.

Я скептически посмотрел на воду, которая не переставала подниматься и уже доставала нам до бёдер.

Жрец начал молиться вслух:

— О боги, помогите мне спасти от гибели царя! — И вдруг его осенило. — Я нашёл выход! — радостно воскликнул он.

— Какой же?

— Видишь там, наверху, длинный корень, что спускается из расселины в скале?

Я кивнул.

— К сожалению, у нас нет под руками лестницы!

— Зато есть я, — вполне серьёзно отозвался он.

— При чём тут ты?

— Взбирайся мне на плечи и привяжи себя поясом к этому корню.

— А ты?

— Я стану молиться и вручу свою судьбу богам.

Карабкаться на спину жрецу при сильном ветре, под проливным дождём оказалось очень нелегко. Но всё же я сумел это сделать и привязал себя к корню.

Сколько времени прошло? Я был не в силах думать, я слишком изнемог.

— Что с тобой, государь? — спросил жрец снизу. Он стоял, расставив ноги и не переставая молить богов о помощи.

— Мне плохо...

— Возьми эту маленькую амфору. В ней эликсир, который придаст тебе силы. Выпей несколько капель, и ты всё преодолеешь.

— Мы поделим его, — решительно сказал я.

— Нет, государь. Моя жизнь принадлежит богам. Они её дают, они же и отнимают. Я — маленький человек, Минос, а от тебя зависит счастье многих.

— Я не возьму этот эликсир, — гордо отказался я. — Я не вправе лишать тебя жизни.

— Ты должен взять эликсир, — настаивал он. — Не забывай, Минос, что критский народ связывает с тобой все свои надежды!

— Сейчас, перед лицом смерти, мы оба просто люди. Кто из нас нужнее, предоставим судить богам! Или давай поделимся твоим снадобьем.

— Нет, его хватит только на одного. Если мы выпьем оба, наступающей ночи не переживёт ни один.

— Ты наводишь порядок, пресекаешь немало злоупотреблений. Порядок необходим человеку, без этого он не может жить. Мы все не без греха. Но допускать ошибки и не исправляться — значит, совершать новые. Ты, Минос, находишь в себе мужество видеть ошибки и устранять их. Верно, твой путь нелёгок. Возможно, ты прошёл его только до половины, но не проявляешь слабости. Многие пасуют перед оставшейся половиной, а ты пройдёшь свой путь до конца. Ты находишь время выслушивать жалобы крестьян. Ты заботишься о людях Крита, словно о собственных детях. За это я благодарен тебе, и поэтому ты должен жить. Знай, Минос, не эликсир и не я спасаем тебя — тебя спасает народ Крита, признательный тебе в эти минуты за твоё милосердие!

Я промолчал. Меня охватил страх. С небес продолжала лить потоками вода. Было очень холодно. Я впился в корень. Меня качало из стороны в сторону. Руки мои кровоточили, плечи болели, спину ломило. Иногда у меня так перехватывало дыхание, что казалось, будто я вот-вот задохнусь. Вдруг я почувствовал чью-то руку. В ней была зажата маленькая амфора.

— Выпей несколько капель, — донеслось до меня снизу.

Я подчинился и сразу почувствовал в себе чудесную перемену: боль ушла, холод перестал мучить меня, я повеселел и крепче вцепился в спасительный корень.

Теперь я даже испытывал любопытство, когда вокруг меня сверкали молнии, гремел гром. Время от времени я принимал по нескольку капель эликсира, и мне сразу же становилось легче, хотя вокруг хозяйничала смерть...

Наверное, я всё-таки потерял сознание... Когда я открыл глаза, то в первое мгновенье не понял, что надо мной: луна или солнце. Потом заметил факелы, увидел людей, услышал голоса.

Моя свита с помощью более полусотни заключённых и рабов каменоломни обыскала всю округу.

Спустившиеся по верёвкам люди отвязали меня и подняли наверх. Они хотели уложить меня на носилки.

— А что со жрецом? — обеспокоенно спросил я.

— Каким жрецом?

— Тем, что показывал мне рудник. Он спас меня...

Жреца выловили в мутной воде, заполнившей рудник.

Он был мёртв. Вероятно, так и утонул стоя...

Я посмотрел на носилки, куда его положили. Лицо его было умиротворённым, даже смерть не смогла стереть красоты и благородства, которым оно дышало.

— У этого жреца была святая душа, — сказал я и, приподнявшись со своих носилок, приблизился к усопшему. Я опустился возле него на колени и помолился, затем взял его на руки и, отказавшись от помощи, отнёс вниз, в долину, где и похоронил под священным деревом.

На следующее утро я встретил Риану. Она улыбалась мне ещё издали.

— Я горжусь тобой! — крикнула она мне.

— Почему?

— Ты проявил почтение к жрецу.

— У него была святая душа, — серьёзно ответил я.

Риана посмотрела на меня.

— Ты сумеешь обновить Крит, многое сделаешь красивее, благороднее, чище. Ты снова дашь людям счастье, я знаю...

— Однако очень многие бегут в таверны, чтобы напиться, обрести радость в вине. Они не знают, что эта радость — мнимая.

— В полнолуние на священной площади состоится большое торжество. Ты придёшь?

— Манолис снова решил прославиться и доказать, что он всё может? — с иронией заметил я. Но, увидев её разочарованные глаза, извинился и обнял её. — Прости, любимая! — нежно сказал я.

— Пожалуйста, приходи! Мы хотим ещё раз порадовать людей и приблизить их к богам.

— А Манолис прославит себя, — опять не удержался я.

— И всё-таки он от чистого сердца хочет ещё больше наладить отношения с богами...

— Тогда зачем он лжёт? Зачем весь этот театр?

— Я бы употребила другое слово.

— Какое?

— Я бы сказала «церемониал».

На следующий день на перекрёстках и на площадях да и в деревнях посланцы жрецов созывали народ игрой на флейте. Когда собирались люди, флейтисты нараспев объявляли, что в течение трёх дней в храме будет проходить большой праздник жертвоприношения во славу богов.

— Приходите! — приглашали они. — Когда над горами взойдёт полная луна, приходите к храму Великой богини!

Уже на рассвете торжественные процессии потянулись от центрального дворика к священному ковчегу, останавливались там для совершения молитвы, а затем направлялись к специально украшенному месту проведения торжеств. Стекались отовсюду: из многих деревень и городов. Первым делом все шли к площадке для жертвоприношений и возлагали там свои дары. Корзин с фруктами становилось всё больше, появился пифос, до краёв наполненный вином, с ним соседствовали куры и связанный барашек.

Несколько жрецов еле успевали уносить пожертвования, а их место уже занимали новые.

Не это ли было истинной причиной назначенного торжества?

Куда бы я ни бросил взгляд, везде были толпы людей. Народ всё прибывал и прибывал. Чувствовалось, что предвкушение ожидавшего их торжества наполняло людей такой радостью, что они не мешкая начинали его отмечать, предаваясь самым разнузданным оргиям.

В окно я видел женщин и девушек, которые вели себя, словно пьяные. Одурманенные то ли наркотиками, то ли крепким вином, они срывали с себя одежду и предавались любви.

«Неужели празднество в честь Великой богини дало толчок такой распущенности? — спрашивал я себя и отвечал: — Могучая сила, что сейчас беспрепятственно вырывается наружу, это сексуальность. Нередко она превращается в самоцель. Во время подобных торжеств люди получают возможность полностью раскрыться».

Мой внутренний голос обвинял жрецов. Для меня не было секретом, что творится в священных пещерах, я знал и о том, что там приносят в жертву детей. Мне вспомнилась одна история, которую часто повторяли в своём кругу слуги и рабы. Шторм загнал как-то в удалённый порт несколько судов со сломанными мачтами и изорванными парусами, где они, беспомощные, и стали на якорь. Жрецы посоветовали тогда капитанам принести искупительную жертву, выбрав для этого детей. В пещере разожгли огромный костёр, а потом стали приходить матери, предлагая жрецам своих чад. Утверждали даже, будто жрецы рекомендовали приводить в первую очередь девочек, якобы им легче умилостивить разгневанных богов.

Каждую приведённую к ним девочку жрецы украшали цветами, натирали благовониями и провожали к священному огню. Вскоре до ушей верующих, ожидавших перед входом в пещеру, донеслись предсмертные крики детей.

Однажды я отправился к этому храму и, принеся там жертву, спустился в долину, где встретил раба, принадлежавшего жрецам. Мы стали беседовать, и разговор коснулся храма и жестокости жертвоприношения детей. Раб нехотя признался, что детей в огонь не бросали, что всё это был спектакль. Жрецы собирали отовсюду девочек и направляли их в особую школу, где из них растили жриц, которые фанатично верили в богов и ради них были готовы на всё.

— Но ведь это обман, — сердито заметил тогда я.

Раб почтительно поклонился и сказал:

— Никогда не смотри на внешнюю сторону, государь, а всегда вникай в суть. Ты и впрямь веришь, будто врач излечивает водой, которой окропляет больного лихорадкой? Все его действия не более чем символ. А суть в том, что он, пользуясь своими магическими способностями, приказывает лихорадке уйти. В жизни многое, — добавил он, — всего лишь видимость, внешняя оболочка. Но люди часто нуждаются в этом. Прикажи своей душе, — убеждённо закончил он, — и сумеешь добиться многого...

Наступил вечер, стало темно. Площадка, где происходили торжества, освещалась светом факелов.

Едва я успел занять своё место, как на середину вышло несколько обнажённых мужчин. Самый старший воткнул в землю три коротких копья наконечниками вверх и с помощью особых пассов усыпил самого младшего. Затем двое других подняли спящего и положили на острия пик таким образом, чтобы голова его опиралась на первый, спина — на второй, а ноги — на третий наконечник.

Юноша будто одеревенел: он лежал на остриях так, словно они не могли поранить его. Старший сделал какой-то таинственный жест рукой — казалось, будто он что-то убирает — и потянул к себе копьё, на котором лежали ноги спящего. Через некоторое время он удалил второе копьё — из-под спины — и, наконец, третье, поддерживавшее голову юноши.

Всё это происходило на глазах тысячи с лишним жителей. Юноша, лишённый всякой опоры снизу, продолжал горизонтально парить в воздухе.

Я спросил у одного из стоящих за моей спиной министров, что он думает по поводу увиденного. Он ответил, что всё это, конечно, колдовство.

— Так этого юношу заколдовали? — недоверчиво заметил я.

— Не юношу, государь, а нас.

— Нас?

Министр уклонился от ответа и рассказал, что однажды в Египте он наблюдал, как один волшебник бросил вверх верёвку.

— Она осталась стоять, словно шест... — задумчиво сказал он.

Видя моё недоверие, он решил удивить меня ещё больше. Оказывается, по этой верёвке начал взбираться юноша, который вскоре исчез в облаках.

— Ни один человек не в силах стать невидимым, государь, ни одна верёвка не может достать до облаков, сделавшись твёрдой, как палка. Всему этому есть только одно объяснение. Волшебник обладает способностью вводить в заблуждение зрителей. Поскольку человек не может и свободно парить в воздухе, есть только один ответ: нас заставили поверить, будто мы видим парящего юношу.

Сарра, беспокойно сидевшая позади меня и, вероятно, наблюдавшая за мной, вдруг спросила:

— Почему ты всегда ссоришься с верховным жрецом?

— Скоро перестанем, — утешил её я. — Я прогоню его прочь или сброшу со скалы в пропасть...

— И тем самым объявишь войну всем жрецам, войну до последних дней своей жизни. Не делай этого, Минос. Жрецы знают всё, что когда-то было, что происходит сейчас и что будет на земле и на небе. Им известны самые сокровенные мысли людей. Они так же подчиняют себе души людей, как ветер — листья на дереве. Без них, Минос, тебе никогда не узнать, чего хотят боги, как тебе служить богам и каким путём идти, чтобы Крит обрёл счастье!

— И это говорит мне иудейка, которая верит в одного бога! — Я скривил губы. — Где он был, твой бог, когда твоего отца укусила змея? Где был твой бог, когда ты стала рабой? Разве ты, пока не попала ко мне, не проводила в молитвах бессонные ночи, чтобы он помог тебе? А ты по-прежнему рабыня, хотя когда-то была свободной — и твой бог не пришёл тебе на помощь!

Я замолчал, глядя на факира, который глотал огонь, а потом поднёс к своему лицу голову кобры и медленно взял её в рот.

— Вот тебе мой ответ, — сказал я. — Отталкивать от себя жрецов я не намерен: мне тоже нужна помощь богов. Только пусть они — пожалуйста, постарайся понять меня, — займут подобающее им место и не претендуют на большее. Пусть опекают души, утешают бедняков, вселяют надежду в больных и ведут людей к богам. Что они смыслят в посевах, урожаях, торговле и политике?

— Но ведь они тоже владеют землями, — перебила она.

— Рабыне не позволено прерывать мысли и речи своего господина, — оборвал я. — Мне известно, что честных и разумных жрецов не так мало, но пусть и остальные, жаждущие власти, остаются жрецами и не строят козней.

— А ты не забыл, благородный Минос, — обратился ко мне один вельможа, — что и сам был посвящён в жрецы, однако не владеешь высшими тайнами?

Я старался понять, что он имеет в виду, какой смысл вкладывает в это завуалированное предостережение. Потом вспомнил, что Манолис однажды уже говорил об этом.

— Верно, — согласился я. — Я — царь, а потому — бог города для своих подданных. — Я смотрел на него с насмешливой улыбкой. — Так вот, я — бог города, но тем не менее не могу выполнять обязанности жреца высокого ранга... Разве это не абсурд, не постыдная игра?!

— Государь, — возразил вельможа, — коль скоро у тебя другие обязанности, тебе следует назначить жреца высокого ранга, который будет выполнять за тебя нужные ритуалы...

Манолис почти теми же словами пытался ограничить меня.

— Ты имеешь в виду, что во всех своих поступках я должен быть подотчётен жрецам. Тогда я превратился бы в пустое место, в куклу, которая вынуждена вести себя так, как заблагорассудится тем или иным «генералам от религии», — с издёвкой сказал я, чеканя каждое слово.

Во второй половине следующего дня я отправился в Ираклион проверить, как идут работы по сооружению порта. Со мной поехала Риана. Манолис попросил взять его с собой: он собирался осмотреть тамошний храм.

Мы встретились с ним в условленное время у мола. Опускающийся вечер позолотил водную поверхность. Это было настолько впечатляюще, что мы погрузились в рыбачью лодку и велели её владельцу выйти в море. Сперва мы шли на вёслах, а затем хозяин лодки поднял парус. Нам казалось, что всё происходит во сне. Я взял Риану на руки, а у Манблиса хватило такта сделать вид, будто он не видит, что его верховная жрица вступила в контакт с мужчиной.

— Что это? — воскликнул вдруг рыбак и, приподнявшись, указал в сторону горизонта.

Мы тоже поднялись со своих мест и стали вглядываться в морскую даль.

— Там что-то плывёт! — вскричала Риана.

Рыбак направил лодку, куда она указывала. Скоро мы обнаружили обломки парусного судна. Мачта его была сломана, а паруса порваны.

— Там человек! — показала рукой Риана.

Нам казалось, что прошла целая вечность, прежде чем мы достигли обломков. В воде была девочка лет двенадцати, судорожно вцепившаяся в доску. Она казалась полумёртвой, ноги её бессильно свисали в воду, открытые глаза смотрели на нас бессмысленным взглядом — живыми представлялись только руки, удерживающие её на поверхности моря.

Рыбак осторожно направил лодку к обломкам судна, качавшимся на волнах. Манолис перегнулся за борт, а я держал его, не давая упасть в воду. Он разнял судорожно сжатые пальцы девочки и втащил её к нам в лодку. Она лежала у наших ног, не подавая признаков жизни. Моя охрана увидела с берега, что требуется помощь, и поспешила к нам на нескольких лодках.

Едва добравшись до берега, Манолис приказал солдатам повесить жертву кораблекрушения головой вниз. Он собственноручно принялся надавливать на живот и рёбра девочки, чтобы освободить её желудок и лёгкие от воды, которой она наглоталась.

Девочка оставалась недвижимой, и Манолис положил её на спину. Затем вытащил из деревянной шкатулки, скрывавшейся у него под одеждой, большое бронзовое кольцо диаметром примерно в ладонь. Взяв его в том месте, где было два небольших выступа, он принялся сосредоточенно водить им над телом девочки в разных направлениях, следуя определённому плану. Некоторое время он держал кольцо над теменем девочки, затем медленно переместил его над её лицом до сердца, немного помедлил в этом месте, после чего передвинул его к желудку. Прочитав короткую молитву, он повторил свои действия, перемещая кольцо на этот раз вдоль рук до ладоней, а под конец вдоль ног до ступней.

Ещё когда он держал кольцо над сердцем, грудная клетка девочки немного приподнялась, а при дальнейших манипуляциях она начала ритмично дышать и мало-помалу приходить в себя.

Манолис вновь поместил кольцо над сердцем девочки, и она открыла глаза, посмотрела на нас, приподнялась и тут же бросилась на колени перед Манолисом и обняла его ноги. Потом произнесла несколько слов, которых мы не поняли.

Положение спасла Риана. Она указала на себя и несколько раз внятно произнесла: «Риана». Потом указала на меня и сказала: «Минос».

Девочка поняла и, ткнув в себя пальцем, прошептала: «Мена».

— Что будем с ней делать? — спросил я.

Риана бросила взгляд на Манолиса и решительно заявила:

— Я возьму её к себе. В школе, где мы готовим жриц, у нас уже есть несколько детей. Мене будет там хорошо, я возьму её под своё особое покровительство.

На обратном пути Мену уложили на носилки, а Манолис с Рианой ехали в моей колеснице.

— Что это за кольцо? — поинтересовался я у верховного жреца. — Какой силой оно обладает?

Манолис поморщился, словно от боли.

— Ты ещё не прошёл последнего посвящения, благородный Минос, а потому и не приобщился к нашим высшим тайнам.

Я рассердился и ответил:

— И поэтому из меня делают глупца? Ну уж нет! — вскричал я. Но Риана не дала мне продолжить.

— У многих людей есть свои тайны. Они хранят их до тех пор, пока не сочтут своего преемника достаточно подготовленным. У гончара, литейщика, художника свои секреты мастерства. — Она улыбнулась и лукаво добавила: — Возможно, свои секреты есть и у иных сборщиков налогов, которым удаётся собрать дань с крестьян и ремесленников без всяких конфликтов. В любви тоже есть свои тайны. Но о них не принято говорить — они принадлежат только самим влюблённым. И это хорошо. Тайны — также достояние культов. Их необходимо хранить от непосвящённых, чтобы те не причинили себе зла. Так и воспринимай это, Минос.

— И с таким кольцом тоже связана тайна, которую мне не положено знать?

Манолис долгим взглядом посмотрел на меня.

— Риана владеет тайной кольца. Я разрешаю ей поговорить с тобой об этом. — Он выразительно взглянул на Риану, не сказав больше ни слова.

Вернувшись в Кносс, мы высадили Манолиса возле дома жрецов, и Риана увлекла меня в небольшой дворик. Шум воды в фонтане, аромат цветов пробудили в нас нежность. Взявшись за руки, мы опустились на скамью.

— Каждое живое существо, Минос, обладает энергией — мы называем её жизненной силой, — начала Риана. — Этой энергии может быть в избытке, если её беречь и приумножать, и наоборот — она может быть растрачена, и тогда её не хватает. Больной испытывает слабость именно из-за нехватки жизненной силы...

— А можно её увеличить?

Она кивнула.

— Разумеется, любимый. Существуют видимые и невидимые источники такой энергии. Они могут быть даже искусственного происхождения. Жизненная сила — это ощущение счастья. Добиться его можно с помощью вина или других возбуждающих средств. Росту жизненной силы помогает вера в богов. Если больной взывает к богам, прося помощи, он получает её. Чем усерднее он молится, чем больше верит в помощь богов, тем скорее избавится от того, что снижает его жизненную силу.

— А какое отношение имеет ко всему этому кольцо?

— Наш организм таит в себе немало загадок. Когда-нибудь их, наверное, разгадают. В некоторых рудниках добывают руду, обладающую силой, способной притягивать мелкие металлические предметы. Встречаются рыбы, которые, защищаясь, выделяют через хвост некую энергию, вызывающую паралич. Скрытая в нас жизненная сила подобна силе, присущей этим рудам или энергии рыб, поражающих хвостом человека. У Манолиса есть хрустальный шар. С его помощью он может привести человека в такое состояние, что тот подробно описывает место своего рождения, хотя и покинул его совсем маленьким ребёнком.

— И это кольцо тоже обладает такой силой? — спросил я.

— Есть люди, умеющие лечить руками. Они делают ими определённые движения над телом больного, и тогда больной расслабляется, спазм исчезает, и боль, вызванная им, проходит. Это кольцо подобно исцеляющей руке. Оно поглощает слабую жизненную силу больного, увеличивает её во много раз и при движениях кольца над телом возвращает назад. — Она нежно посмотрела на меня. — Вино бодрит, исцеляющая рука придаёт силу, а кольцо улавливает жизненную энергию, концентрирует в себе, а затем возвращает. Проверь на себе, любимый... Допустим, у тебя болит голова или какая-нибудь мышца. Проведи по больному месту пальцем. Когда обнаружишь точку, где боль особенно сильна, нажми на неё кончиком пальца, и через несколько мгновений она исчезнет. Однажды я наблюдала, как крестьянин лечил заболевшего вола. Он сильным нажимом водил по животному тыльной стороной ножа. И такое энергичное поглаживание устраняло болезнь. Так и Манолис, совершая кольцом круговые движения, вернул девочке утраченную жизненную силу. Вот и всё. — С этими словами она вновь взяла меня за руку, словно желая зарядиться моей энергией.

Немного поразмышляв, я опять задал вопрос:

— Тогда я не понимаю, для чего делать из кольца тайну? Не для того ли Манолис окружает тайной самое естественное дело, чтобы в нужный момент показать себя человеком, обладающим способностями мага? Тогда эта тайна не более чем обман.

— Нет, дорогой, скорее в ней величайшая мудрость. Есть лекарства, которые помогают только больным: если давать их здоровым людям, те могут погибнуть. Чтобы лечить этим кольцом больного, требуется опыт и незаурядная интуиция.

— Оно помогает людям, которые находятся на грани смерти?

— Да, любимый! Нужно знать, болен человек или здоров, и досконально владеть тайной этого кольца. В руках непосвящённого оно может причинить немалый вред, а может и убить.

— Убить? — насмешливо переспросил я.

— Да, Минос, — серьёзно подтвердила Риана. — Если водить кольцом над телом больного неверно, можно настолько нарушить ток энергии, приводящий в движение сердце, что человек умрёт. Кольцо несёт в себе ещё одну тайну, — прошептала она. — Если его правильно использовать, можно преобразовать низшую энергию в творческую. Оно всегда излучает ту энергию, какую в него вкладывают. Если кольцо попадает в руки дурного человека, он только умножит свою негативную энергию за счёт кольца и сделается ещё хуже. Тогда он способен стать разрушителем. Если ты вложишь в это кольцо любовь, то и отдашь любовь и сам наполнишься любовью. Теперь понимаешь, милый, почему посвящённые жрецы так хранят свои тайны и передают их только особенно подготовленным собратьям? Ведь и врачу, и литейщику, и гончару необходимо соответствующее образование. И вот что мне хотелось бы ещё добавить: кольцо не только улавливает ничтожную энергию больного и возвращает её усиленной, но свою собственную энергию добавляет и жрец, который им манипулирует. Девочка получила заряд жизненной силы и избавилась от своего прежнего состояния. Манолис правильно воспользовался кольцом, передал с его помощью ту энергию, которая была необходима.

Я спросил:

— Значит, Манолис сообщил кольцу и какую-то свою энергию?

— Да, свою волю. — Она заметила с лукавой улыбкой: — Некоторые даже не догадываются, что у них есть воля. Задай вопрос образованному человеку, как людям удаётся ходить. Он ответит, что для этого надо сокращать мышцы ног, которые и приводят в движение сначала одну, а затем другую ногу. А что заставляет сокращаться мышцы?

— Воля, — ответил я.

— Правильно. Если ты чего-то захочешь и потом делаешь это, то даёшь задание дремлющей в тебе силе. Поэтому люди должны прилагать усилия для укрепления и воспитания своей воли. С силой воли тесно связана сила мысли. Её тоже необходимо развивать и стремиться направлять на благие дела. А это обязанность жриЦ и жрецов. Поскольку сила нашей мысли имеет божественно-творческую природу, то цель, к которой она стремится, — бог.

Наступил вечер. Я ещё раньше вызвал к себе нескольких высших чиновников, намереваясь поговорить с ними о создании системы орошения с помощью ветряных насосов. Первые испытания дали превосходные результаты. Я сказал, что создам сотни подобных механизмов и вскоре поля будут приносить хорошие урожаи.

Чиновник, к которому я особенно благоволил, поднял руку.

Получив разрешение говорить, он с похвалой отозвался о моих планах орошения полей, потом принялся расхаживать взад и вперёд. Наконец он остановился.

— Минос, — начал он, — государь, твоя идея хороша, даже великолепна, однако напоминает повозку, лишённую колёс.

— Что ты хочешь этим сказать? — удивился я.

Чиновник замялся.

— Говори, — подбодрил я.

— Видишь ли, больших урожаев крестьянам не собрать. У каждого всего пара рук. Пашни плохо ухожены, потому что у крестьян не хватает сил. — Разволновавшись, он снова принялся ходить по комнате. — Нам нужно больше рабов, Минос. Что такое судно без команды? Зачем иметь золотой рудник, если его нельзя эксплуатировать? К чему этот фантастический способ орошения полей за счёт ветряных насосов, если земля тут же не ответит хорошим урожаем? Народ просит тебя о помощи, государь! И ты в состоянии быстро оказать её, незамедлительно отправив несколько судов на захват рабов.

«Рабы, рабы, опять эти рабы», — крутилось у меня в голове, не давая покоя. Мог ли я уклониться от этого требования?

Я приказал позвать Кладиссоса и, когда он предстал передо мной, дал ему все полномочия. Моего личного советника Прокаса я назначил министром по делам рабов. Он был мне другом и поэтому прекрасно знал, чего мне стоит причинить страдания ливийцам...

— Будь милосерден, — напутствовал я его. — Распределяй рабочую силу разумно. Следи за тем, чтобы с рабами обращались как с людьми и не доводили до уровня животных!

Спустя несколько дней корабли отправились в плавание. Уже первому из парусников повезло, и он доставил полторы сотни рабов.

Может быть, память о жреце, отдавшем за меня жизнь в руднике, повлияла на моё решение, но, как бы то ни было, я приказал Прокасу направить этих рабов преимущественно на рудники. Серебро ценилось в Египте дороже золота, и мы теперь вели оживлённую торговлю серебром, поставляя также и медь, и свинец, и различные полудрагоценные камни.

Вскоре вернулись второй и третий корабли. Прокас направил новых рабов на верфи, и на четырёх верфях одновременно были заложены четыре судна.

Рабов, доставленных остальными судами, Прокас определил в сельское хозяйство. Сразу повысились урожаи. Спустя несколько месяцев на рынках появились самые разнообразные продукты: мясо, зерно, овощи и фрукты. Когда я, переодевшись, бродил по рынку, повсюду видел улыбчивые, радостные лица. Какой-то крестьянин, торговавший бобами, заметил, обращаясь ко мне:

— Ты радуешься, господин...

— Радуюсь, — ответил я. — Я доставил радость другим, и теперь она возвращается ко мне...

Когда я вновь оказался во дворце, слуга доложил, что прибыл посланник Финикии и просит разрешения побеседовать со мной. Заинтересованный, я поспешил в тронный зал. Я испытывал уважение к народу Финикии. Она была для нас важным поставщиком сырья, и я теперь был готов предложить ей помимо продовольствия и другие товары.

Я подумал, что сорок лет назад, когда началось землетрясение, многие критяне бежали из страны. Частично они осели в Пелопоннесе, частично на островах, но многие обрели новую родину в Финикии. По мере того как Крит приходил в упадок и терял влияние в восточной части Средиземного моря, Финикия стала осваивать порты и торговые пути, что привело к её расцвету. Угарит, Библ, Сидон и Тир сделались самыми крупными торговыми центрами Финикии.

Я сразу же проникся доверием к финикийскому посланнику, у него был умный взгляд и честное лицо. Рапану было очень много лет, поэтому я предложил ему присесть.

— Я недостоин такой чести, — скромно ответил он. — Ты мудр, благородный Минос. Твои законы вызывают восхищение. Почти за двадцать лет, что ты правишь на Крите, тебе многое удалось восстановить.

— Ты весьма учтив, — ответил я, поблагодарив его за добрые слова. — Однако у нас всё ещё есть местности, настолько отравленные вулканическим пеплом, что продолжают оставаться бесплодными. Нам потребуется ещё много лет, — добавил я, — пока все пахотные земли станут давать высокие урожаи.

— У тебя умелые ремесленники, — похвалил он. — Твои гончары трудятся без устали, да и кожевенники, ткачи и красильщики поставляют изделия, пользующиеся огромным спросом.

— Я собираюсь улучшать дороги и хочу строить больше судов. — Чтобы заинтересовать его, я добавил, что в портовых складах растёт количество товаров и Крит готов поставлять различные виды масла, вина, пряности и медикаменты. — Мы предлагаем теперь оливки и консервированную рыбу, расфасованные в амфоры, и зерно, бобовые культуры и миндаль в мешках. Я могу поставлять даже доски и балки. Наша керамика высоко ценится повсюду, сокращать её производство мы не собираемся. Переживает расцвет и выпуск оружия — мне кажется, во многих городах скоро станет хорошим тоном приобретать критские мечи, кинжалы, шлемы, щиты. И очень большой популярностью пользуются украшения из золота, изготовленные нашими мастерами.

Финикиец благодушно улыбнулся:

— Во многих прибрежных странах даже одеваются, как на Крите. Министр фараона Тутмоса возвёл себе дом по образцу ваших и украсил его самыми прекрасными изделиями твоего острова. Теперь он строит себе гробницу и намерен убрать её изделиями твоих искусных мастеров.

После небольшого завтрака посланник вновь завёл разговор, а я следил за его живыми чёрными глазами, сверкавшими умом и юмором. Рапану рассказывал о своих богах, о человеческих жертвоприношениях и храмовой проституции. Его слова оказывали на меня какое-то магическое действие: мы прекрасно понимали друг друга, будто родные братья.

До поздней ночи мы спорили, то и дело возвращаясь к проблемам торговли и судоходства. Чтобы польстить мне, финикиец сказал, что я теперь не только царь Крита, но и повелитель всех морей.

Засмеявшись, я бурно запротестовал.

— Мы не стремимся завоевать владычество на море, даже если многим так представляется. Мы хотим торговать и, создавая повсюду торговые пункты, конкурируем с вами — искушёнными торговцами. Если на некоторых островах и в кое-каких городах мы и добились заметного успеха, то это от умения отдельных торговцев. Многие из них используют в качестве своих агентов братьев и сыновей. Те поселяются' в торговых центрах и женятся на уроженках этих мест. — Я усмехнулся, заметив, что у критских мужчин неплохой вкус и они, несомненно, возьмут в жёны самых красивых женщин. — Добавь сюда усердие — и вот уже критский торговец становится первым среди прочих. Так обстоит дело. Нельзя сбрасывать со счетов и тот факт, что наши суда и наши моряки лучше египетских. Египетским торговцам никогда не удавалось добиться прочных позиций в странах Средиземноморья.

Мы не захватываем островов вплоть до вашего побережья, а защищаем их и создаём торговые опорные пункты.

— Ты доволен? — спросил посланник.

Я улыбнулся.

— То, что несколько лет назад представлялось недостижимым, сейчас становится повседневным делом. Мои суда доставляют из Египта даже длинношёрстных обезьян. Многие семьи теперь считают, что, приобретая их в качестве домашних животных, они демонстрируют своё благосостояние.

Финикиец снова и снова возвращался к вопросу о моём мнимом владычестве на море. Может быть, он завидовал моим успехам в торговле?

— Знаешь, — сказал я, — мы рассматриваем море как мост, соединяющий нас с другими народами. Благодаря моим ветряным насосам мне удалось осуществить дополнительное орошение плодородных земель. Мы возделываем земли, выращиваем скот, используем леса; мы ведём оседлый образ жизни и любим свою родину. Мы не стремимся становиться завоевателями — мы добиваемся благосостояния. У нас любят танцевать. Мне всегда доставляет удовольствие наблюдать, как самозабвенно люди танцуют.

Когда посланник завёл речь об интригах финикийских жрецов, я признался, что тоже опасаюсь своих жрецов, потому что они могут ограничить мою свободу в принятии решений.

— Знаешь, Рапану, — сказал я, — я всегда разрабатывал свои законы с чистым сердцем и чистой совестью. Но это меня не удовлетворяет — я хочу сделать их ещё совершеннее.

— Благородный Минос, — ответил он. — Путь каждого человека предопределён, никому не уйти от своей судьбы. Но если бы ты, несмотря на своё негативное отношение к тайным знаниям жрецов, воспользовался бы ими в собственных интересах, тебе удалось бы принимать ещё более справедливые решения, потому что ты знал бы истинные настроения людей. Душевного равновесия, без которого невозможно быть справедливым, ты достигнешь только в том случае, если добьёшься слияния с космосом.

— Боги помогут мне, — уверенно заявил я.

— Их благосклонность ты завоюешь опять-таки с помощью тайных знаний. Каждому человеку приходится изо дня в день бороться со злыми силами, а тебе, царю, особенно. — Он закрыл глаза, словно грезил. Потом опять заговорил: — Все мы, благородный Минос, должны страдать, и мы обязаны с достоинством переносить эти страдания, поскольку без них невозможны зрелость и продолжительное счастье. Звёзды говорят мне, что тебе суждено ещё немало страдать. Эти страдания станут пробным камнем твоей души, и ты познаешь, что есть добро и что есть зло. Ты научишься отличать мудрость от глупости.

Мне всё больше казалось, что финикийский посланник — мой брат. Мы сидели друг против друга за праздничной трапезой, и я начал расспрашивать его о жизни.

— Ты родом из Финикии... — начал я.

Посланник помолчал, а потом отрицательно покачал головой.

— Мой царь, Хаггусили, да хранят его боги, хетт.

— Я считал, что ты финикиец? — удивился я.

Старик тонко улыбнулся:

— Моя родина — Угарит, так что по рождению я — финикиец. Однако отец нашего царя сделал нам так много хорошего, что мы охотно пошли под его власть, и видим в многочисленном хеттском народе не поработителей, а своих друзей. Я служу по убеждению и из чувства благодарности хеттскому народу. — Он опять выразительно посмотрел на меня. — Народы средиземноморских государств начинают представлять всё большую опасность. Возможно, уже через несколько лет нужно будет принимать какое-то решение. Неплохо, благородный Минос, если бы наши народы стали союзниками.

— Вы пользуетесь другой письменностью? — спросил я через некоторое время.

Посланник кивнул.

— У вавилонян мы позаимствовали клинопись, однако усовершенствовали её, — с гордостью заметил он.

— Ведь ты — из Угарита, — повторил я.

— Собственно говоря, из Хаттусаса. Его порт очень важен для нашей торговли, и я нередко бываю там со специальной миссией. Знаешь, — подчеркнул он, — Угарит поддерживал тесные связи с Критом ещё до катастрофического наводнения.

Некоторое время мы ели и пили молча.

Я первым нарушил молчание:

— В Угарите есть дворец?

— Да. Он раскинулся на большой территории. В нём семь входов и более семидесяти помещений. А ещё в Угарите открыта школа письменности.

— Школа письменности, — повторил я. — Она финикийская или хеттская?

— Этот вопрос делает тебе честь, благородный Минос, он говорит о том, что ты улавливаешь разницу. Наша школа — пример слияния народов и их языков. Ученики отбираются очень придирчиво: им предстоит изучить не только грамматику, но и самые разнообразные способы написания. Мы, естественно, заботимся о своём финикийском языке, но и о языке хеттов тоже. Аккадский язык[20] — это язык религии и дипломатического общения со странами Междуречья. Не менее важен для нас и египетский, потому что это язык самого крупного торгового партнёра.

— Вы пишете, вероятно, как и мы, на глиняных табличках. И это замечательно, — серьёзно заметил я.

Встретив его вопросительный взгляд, я пояснил, что глиняные таблички в большинстве случаев неподвластны времени и расскажут потомкам спустя тысячу с лишним лет о жизни хеттов и финикийцев.

— И о микенцах, — добавил он.

— Надеюсь, только хорошее? — пошутил я.

— И да, и нет... Микенцы возвели внушительные дворцы, проложили немало дорог, мостов и соорудили огромные купольные гробницы. Для этих работ им требовались рабы. Не знаю, откуда ты, благородный Минос, берёшь рабочую силу для расширения портов, восстановления дворцов на Крите. Твои родственники на материке видят в работорговле, прости мне такой вывод, весьма прибыльное дело.

Да и твои пиратские суда нередко приходят к нам и увозят жителей в рабство...

— Я посылал их только в Ливию... — попробовал оправдаться я.

Он кивнул и напомнил, что ведь у меня есть ещё брат.

Когда мы с ним прощались, было уже далеко за полночь.

Солнце позолотило бычьи рога, украшавшие дома жителей. Уже несколько часов на улицах и площадях толпились любопытные, собравшиеся поглазеть на пышную церемонию возведения Рианы в достоинство царской жрицы.

Я оказал ей честь, исполнил возле священного ковчега обязанности носителя даров. Потом во главе торжественной церемонии я сопровождал Риалу в тронный зал дворца и почтительно просил её занять место на троне рядом с собой, ибо прошедшее посвящение делало её теперь перед богами моей женой.

Мы оба были взволнованны, её глаза светились, словно в каждую клеточку её тела вселилась Великая богиня, словно она сама была Великой Матерью.

Ритуал сблизил нас, но тем не менее мы с ней оказались дальше друг от друга, чем когда-либо прежде. Здесь, во дворце, она была теперь царской жрицей, однако свой дом ей разрешалось покидать только в сопровождении нескольких жриц.

Я почти не сводил глаз с Манолиса. Ведь это именно он подал эту мысль сделать Риану царской жрицей. Сколько я ни размышлял, какую цель он преследовал, ни одного довода против него не находил. Поскольку главенствующая роль в культе принадлежала жрицам, возвышение Рианы могло иметь последствия, которые во многих случаях будут ему наверняка не по душе. Я спрашивал себя, не стремится ли верховный жрец благодаря этому шагу расположить меня к себе? А может быть, во время мистерий происходило что-то такое, что могло стать опасным для Манолиса и неудачу он теперь рассчитывал приписать Риане? А что, если это возвышение имело целью повредить Риане и способствовать её устранению?

Не знаю, что послужило причиной, то ли эти мучительные для меня вопросы, то ли полнолуние, но в ту ночь я не сомкнул глаз, ворочаясь с боку на бок. Убедившись, что сон ко мне не идёт, я поднялся со своего ложа и принялся расхаживать взад и вперёд, решив убить Манолиса, если окажется, что возвышение Рианы служило для него средством подчинить её своему влиянию.

Лучи солнца, залившие утром мою спальню, не принесли мне успокоения. Аппетит совершенно пропал, и я не мог взять в рот ни крошки. Чтобы немного отвлечься, я поехал в Ираклион, свой главный порт. Мне хотелось самому посмотреть, достаточно ли быстрыми темпами продвигаются там строительные работы. Этот порт был мне особенно нужен, поскольку располагался одинаково удобно для торговли со странами к северу, к западу и к востоку от Крита.

Убедившись, что строительство идёт успешно, я присел на один из обтёсанных каменных блоков, громоздившихся на берегу и предназначенных для сооружения мола, которому предстояло надёжно защитить гавань от морских волн.

Странное беспокойство не покидало меня. Через некоторое время я заметил невдалеке ребёнка, который, встав на колени, ловил каракатицу. Поймав её, он ударил свою добычу о камень, как это делает прачка, стирая бельё. Положив животное на камень, мальчуган принялся мять его и тереть, пока не выступила и не потекла, пузырясь, в воду тёмно-серая жидкость. Ребёнок раз за разом погружал мёртвую каракатицу в волны и тёр её на камне. Маленькому критянину было, наверное, лет девять-десять, а он уже умел ловить моллюсков, чтобы помочь родителям приготовить неплохой обед.

Я залюбовался им. До меня долетали крики носильщиков и возниц, торговцев и покупателей. Блеяли козы и овцы, раздавалось кудахтанье кур[21]. Неожиданно налетевший с моря свежий ветер принёс облегчение. Он оживил меня, и я стал жадно ловить запахи порта. Пахло жареной рыбой, лекарственными травами, илом и разного рода отбросами.

Услышав громкие голоса, я обратил внимание на торговца, возмущавшегося двумя носильщиками, которые разбили амфору с эфирными маслами. Они предназначались для втирания в тело и представляли для торговца несомненную ценность. И вот теперь черепки амфоры лежали на земле, а её содержимое распространяло вокруг великолепный аромат.

Я поднялся с каменной плиты и направился вдоль строящихся стен, которые приказал возвести для того, чтобы противостоять нападению пиратов.

Когда я возвратился в Кносс, близилась ночь. Я с удивлением заметил, что мой раб, завидев меня, поспешил спрятаться, а между тем опасаться ему не было причин, потому что я был им очень доволен. Вдоль коридора, который вёл в мои покои, шла Сарра. При виде меня она на мгновение застыла на месте, а потом убежала, словно гонимая страхом.

Во дворе стоял Манолис. Сарра промчалась мимо него, что-то крикнув на ходу, он развернулся и быстро зашагал по направлению к храму.

Меня охватил непонятный страх. Что могло произойти? Что от меня собирались скрыть?

В мою комнату вошла Дурупи. Неделю назад её брат дал согласие, чтобы она стала моей наложницей. Все любили её за весёлый нрав, но теперь у неё был такой вид, будто она больна.

Я вопросительно уставился на неё, и она всхлипнула. Голос прерывался от сдерживаемых слёз:

— Я не могу, не могу!.. Почему именно мне суждено причинить тебе такую боль?

— А что случилось? — взволнованно спросил я.

— Риана, которую ты так любишь, пришла ко мне в надежде поговорить с тобой. Я сказала, что ты в Ираклионе. Она выглядела очень озабоченной и усталой, и я предложила ей мою постель. Несколько раз я заглядывала, хорошо ли она спит. Увидев, что глаза её закрыты, я сразу же затворяла дверь. Когда спустя несколько часов я пришла разбудить её, она лежала скорчившись в какой-то странной позе. Я подошла ближе и тогда заметила её...

— Кого?

— Змею, — выдавила она.

— И что же? — простонал я.

— Риана была мертва — она умерла от укуса змеи. Мы отнесли её в храм.

Мне казалось, что весь мир рухнул. Я плакал и пил, пил и плакал — дальнейшая жизнь представлялась мне бессмысленной. Несколько раз меня обступали люди и пытались заговорить со мной. Но я не видел и не слышал их. Я не переставая кричал: «Нет! Нет!» — и царапал побелевшими пальцами своё ложе.

Вино подарило мне несколько часов сна. Едва я проснулся, как увидел Манолиса.

— Мы все безутешны, благородный Минос, — горевал он. — Я позабочусь, чтобы её похоронили по-царски. Укажи мне место её последнего упокоения.

Мои мысли обратились к судну, которое доставило меня на Крит. Оно называлось «Толос».

— Пусть Риану погребут с подобающими почестями в толосе.

Я распорядился призвать всех министров. Когда они собрались, я приказал в присутствии Манолиса:

— В случае моей смерти погребение должно состояться в толосе Ахарны. Там следует незамедлительно соорудить дополнительную камеру и со всеми почестями, подобающими жрице, похоронить в ней Риану. — У меня не было сил продолжать. Но, взяв себя в руки, я едва слышно произнёс: — Потом замуруйте эту камеру, чтобы никто не мог видеть умершую и нарушать её покой.

Я снова принялся мучительно размышлять, кто мог быть этот человек, при помощи змеи опять лишивший меня той, к кому я был сильно привязан. Может быть, убить намеревались Дурупи и Риану смерть нашла чисто случайно? Этот вопрос так угнетал меня, что я велел позвать Дурупи. Неужели всё, даже жизнь и смерть, до такой степени зависят от воли случая, что ядовитая змея могла отправить человека в царство теней «по недоразумению»?

Верховный жрец помогал мне допрашивать Дурупи. Он высказал подозрение, что девушка, может быть, сама спрятала в своей постели змею и сделала это исключительно из ревности. Спустя примерно час мы выяснили, что змея предназначалась Риане, потому что её сунули в постель Дурупи перед самым обедом. Днём Дурупи никогда не ложилась, и змея вряд ли оставалась бы под покрывалом, она бы непременно уползла.

— Кто знал, что Риана ляжет в твою постель? — задал я вопрос.

Дурупи после долгого раздумья едва слышно ответила:

— Во-первых, я. К тому же я предупредила слуг и рабов, чтобы они не заходили в мою комнату, потому что Риана устала и хочет немного отдохнуть. — Подумав ещё немного, она добавила: — Знали об этом и все женщины в доме, стало быть, и те, что вхожи в твои покои.

Потратив несколько часов на допрос всех подозреваемых, мы так и не пришли ни к какому выводу. Расстроенный и сбитый с толку, я отправился к Пасифае, чтобы известить её о смерти Рианы, но её рабыня сказала, что госпожа ещё утром уехала в Фест навестить генерала Тауроса, который собирался показать ей летний дворец в Пелкине.

Почему меня не беспокоило, что моя жена всё больше времени проводит в обществе этого человека? Почему я испытывал даже некоторое облегчение от этого?

Когда я в сопровождении нескольких высших сановников прибыл в Ахарну, был уже почти вечер. Толос находился в Фурни. Большая группа рабов заканчивала приготовление дополнительной камеры в толосе.

Манолис назначил торжественное погребение Рианы на следующий день...

Вернувшись во дворец, я приказал принести две небольшие амфоры с вином. Я пил и то и дело повторял вслух:

— Кто убил Риану? Где искать убийцу? Почему и ей было суждено умереть от укуса змеи?

Чем больше я пил, тем громче звучали мои вопросы, а под конец я вообще перешёл на крик. Никто мне не ответил... Я рассердился и успокоился только тогда, когда, окончательно захмелев, опустился на пол.

К Фурни, некрополю Ахарны, тянулась длинная вереница колесниц, всадников и паломников. Улицу, по которой она двигалась, обступили со всех сторон любопытные. Погребальную церемонию распорядился открыть верховный судья, который накануне контролировал сооружение дополнительной камеры в толосе.

Жрицы исполняли ритуальный танец, музыканты играли, плакальщицы голосили и рыдали.

Привели жертвенного быка. Его связали и уложили на жертвенный стол. Орудия убийства и предметы культа лежали наготове. Среди них находились кинжал, топор и чаша для собирания крови.

Вначале быка оглушили ударом топора, затем жрец перерезал ему горло. Возле жертвенного стола стоял человек, негромко наигрывающий на флейте. Торжественно отделили от туловища голову убитого быка, и теперь музыка зазвучала со всех сторон.

Меня с почётом проводили в дополнительную камеру, где уже находился ларнакс, глиняный саркофаг. В него жрицы заранее уложили тело Рианы. Её одеяние было обшито жемчугом. Волосы украшала спираль, на руках красовались браслеты, а на пальцах — кольца.

После того как под торжественное песнопение ларнакс накрыли крышкой, в углу камеры, смотрящем на юго-восток, поставили десять бронзовых сосудов с пищей, необходимой усопшей на время путешествия в иной мир. Под саркофаг, стоящий на четырёх ножках, поместили ещё три бронзовых сосуда. Вдоль западной стены поставили несколько глиняных кувшинов с дорогим вином.

Прощаясь с Рианой, жрицы сделали ей знак рукой и возложили на закрытый саркофаг жемчужины, золотые ожерелья и два золотых кольца, чем очень тронули меня.

Риане была оказана ещё одна честь: жрецы собственноручно замуровали вход в камеру и вставили в отверстие стены ещё кровоточащую бычью голову.

Я знал, что быка приносят в жертву только божеству, значит, тем самым Риану возвысили до богини. Отрубленная голова жертвенного быка должна была явиться символом принесённой жертвы как для умершей, так и для богов.

— Царскую жрицу очень уважают, — шепнула одна женщина другой.

— С чего ты взяла? — удивилась та.

— Ну как же? Все одеты в те цвета, которые полагается носить по торжественным дням. Разве ты не видишь? Жрецы — в белом, солдаты — в красном, крестьяне и скотоводы — в чёрном, а ремесленники — в зелёном.

Я чувствовал, что в ближайшие недели буду доставлять своим приближённым всё больше неприятностей. Не оттого ли, что много пью, часто прихожу в ярость и в результате становлюсь несправедлив?

Ни днём, ни ночью мне не давал покоя вопрос: кто же мог так ненавидеть Риану, чтобы решиться на убийство? Кто выиграл от её смерти?

Собственно говоря, только Дурупи и Сарра...

Когда мне не спалось, я постоянно разговаривал с Рианой. Мне казалось, она стоит передо мной как живая. Я видел её глаза, её волосы, её губы. Мне чудилось, что я вижу её руки, которые умели так успокаивать, и слышу её голос. Однажды я спросил, что за человек Манолис, она ответила:

— Он — критянин и любит Крит. Он любит всё, что помогает Криту обрести счастье. А всё, что может навредить Криту, ненавидит. Он стремится превратить Кносс в центр всеобщего религиозного возрождения. Он призывает восстановить все храмы и культовые пещеры. Он много разъезжает по городам и деревням, не гнушается самым мелким торговцем, ремесленником, самым захудалым крестьянином и пастухом. Где бы он ни оказался, он не устаёт восхвалять богов и охотно даёт людям за готовность служить богам любые обещания, хотя потом, когда добивается своего, часто не выполняет их... Одному крестьянину он пообещал каждый день приносить за него жертвы, если тот отдаст свою дочь жрицам или отпустит сына служить богам, и не сдержал слова. Он отнял у вдов пашню, которая была для них единственным источником существования, обещая взамен свою помощь, однако, очутившись спустя несколько недель в том же месте проездом, даже не поздоровался с ними...

Мне вспомнилось, что она не раз говорила мне: верховный жрец не прочь стать царём Кносса и всего Крита.

Беспокойство не оставляло меня, так что после погребения Рианы я много дней и недель бродил по дворцу, заводя разговоры с чиновниками, слугами и рабами.

Чтобы отвлечься, я заглянул к гончарам, удивляясь, как быстро им удаётся сделать из куска глины прекрасное блюдо.

Потом зашёл к специалистам по обработке кожи. Они изготавливали немало изделий, начиная со щитов и кончая кузнечными мехами.

Не пропустил я и мастерскую, где делали печати. Почти поголовно неграмотное население использовало печати вместо подписей, а также для удостоверения свой личности. По мере расширения торговли спрос на геммы неуклонно возрастал. Я стремился добиться от гравёров изготовления печатей, которые стали бы столь же ходовым товаром, как и до наводнения, тем более что критяне преуспели в этом искусстве.

Вскоре я возобновил свои поездки с инспекционными целями, избрав на этот раз несколько селений в горах.

Однажды я остановился на отдых в небольшой деревушке, и меня пригласил к себе в дом какой-то старик. Я знал непреложность закона гостеприимства и никогда не отказывался от подобных приглашений.

Я очутился в небольшом помещении без окон, свет проникал в него только через дверной проем. У стены стояли две небольшие скамейки и стол. На противоположной стороне находился сложенный из кирпича очаг. Постелью служил брошенный на доски соломенный тюфяк.

Почти священнодействуя, старик крестьянин положил в очаг два полена, сделав это с таким расчётом, чтобы занялись только их концы. Дождавшись, пока разгорится небольшое пламя, он поставил на него горшок с овощами, сдобрив их несколькими каплями масла. Как только кушанье было готово, он тут же загасил огонь: дрова по-прежнему стоили дорого и их приходилось экономить.

Я ел вместе с хозяином, похваливая угощение. На десерт он подал несколько семян кунжута, и я, в угоду ему, делал вид, будто наслаждаюсь сладостью растения.

Выйдя на улицу, я увидел одних мужчин. Сбившись в кучки, они толковали о дурных предзнаменованиях, ожидая вскоре нового ужасного землетрясения или, как предсказывали жрецы, страшного наводнения. Какой-то древний старец мрачно предрёк:

— Чего доброго, боги снова расколют остров Каллисто...

Один торговец возбуждённо рассказывал о встреченной им толпе прокажённых с обезображенными лицами и лишёнными пальцев руками. Несчастные с мольбой протягивали к нему свои изуродованные болезнью конечности.

Я вернулся во дворец. По дороге к тронному залу передо мной вырос Манолис. Он жаловался, что я до сих пор не дал ему ни одного раба.

Немного позже слуга доложил о том, что верховный судья настойчиво просит принять его.

— Что скажешь? — спросил я судью.

— Я лишился покоя, благородный царь. Расположение звёзд не сулит ничего хорошего, и со времени того страшного наводнения боги всё ещё не проявляют к нам своего расположения. Не знаю, может быть, дело в жрецах?

— Говори дальше! — заволновался я.

— Несколько дней назад произошло необычное событие, причём сразу в нескольких местах. Только боги могут толкнуть людей на такое...

— Рассказывай, что случилось! — приказал я.

— В одной деревне крестьянин убил свою жену и всех детей, а потом утопился в священном пруду. Похожие несчастья произошли в Ахарне, Камаресе и в других местах.

— Эти люди были больны?

Чиновник замялся:

— Нет, думаю, они уже больше не могли так жить...

— Может быть, здесь моя вина?

— Как тебя понять, государь?

— Им приходилось платить большие налоги. Может быть, крестьяне меньше страдали бы от голода, если бы налоги были ниже? Более трёх десятков судов привезли мне рабов, однако мне пришлось направить их на рудники, в помощь гончарам и кожевенникам, которые выпускают товары для торговли. Если бы я дал рабов крестьянам, жить им стало бы наверняка легче. Всю партию рабов с одного корабля я передал в мастерские, которые в больших количествах поставляют мне ветряные насосы. Получили рабов и крупные имения...

— Ты мудр, повелитель, мы все убеждены в этом, — польстил судья.

Я досадливо поморщился.

— Государь, — робко продолжил он, заметив моё недовольство, — самоубийства совершаются всё чаще.

Я не нашёлся, что ответить.

— И много ещё таких неприятных фактов? — спросил я. — Говори правду. От жрецов мало что можно узнать — они недовольны, потому что я не дал им рабов.

— Везде неспокойно. Люди всё чаще высказывают своё возмущение, — рассказывал он. — Похоже, народ охватила эпидемия какой-то непонятной болезни.

— Оставь этот пафос, — охладил его я. — Будь правдив, мы оба знаем: жрецы недовольны мною и подстрекают народ. Особенно преуспел в этом Манолис. Он распространяет ложь, будто я отвергаю критских богов и караю каждого, кто продолжает в них верить. — Помолчав немного, я испытующе посмотрел на судью: — Если уж я требую от тебя правды, то буду искренен и сам. В обвинениях верховного жреца преобладает ложь, однако есть и некоторые действительные факты. Мы, микенцы, чтим Зевса как своего главного бога, здесь поклоняются Загрею. Это один и тот же бог, но только под разными именами. Я стремлюсь объединить мир греческих и критских богов. Признаюсь, это даётся мне нелегко. — Я принялся расхаживать взад и вперёд по комнате, пытаясь успокоиться. — Если я намерен слить греческие роды с критскими, если хочу создать единый народ, я должен объединить и мир богов. И в этом не все критские жрецы со мной заодно. Они сопротивляются, и это мешает делу. Тут они ничем не отличаются от гончаров, которые отказываются использовать гончарный круг, от крестьян, ломающих с трудом нажитые бочки для воды, чтобы доставать её из грязных луж. Почему жрецы против единого мира богов? Для чего в погоне за властью они придумывают новые мистерии и тем подстрекают народ? Почему они противятся преобразованию символа веры? К чему это бессмысленное противостояние? За исключением имён мир богов не претерпел бы никаких изменений. Богиня луны и впредь будет Великой Матерью.

— Да, государь, — почти испуганно ответил судья, — жрецы недовольны тобой. Возможно, они натравливают народ на тебя, но...

— Ничего не приукрашивай, — подбодрил я, приглашая его продолжать. — Не следует искажать факты.

Верховный судья согласно кивнул, но не сумел скрыть огорчения, словно в том, что народ всё активнее выступает против меня, была его вина.

— Несколько дней назад взбунтовались рабочие медных рудников в Элиросе, Зиртакосе, Канданосе и Пелкине. В горах Ида несколько крестьян убили сборщика налогов. Я мог бы долго перечислять тебе названия мест, где отмечены нападения на царские склады и убийства управляющих. В золотом руднике близ Кидонии работавшие там заключённые избили надсмотрщиков и разбежались.

— А мог бы ты указать причины этого возмущения народа? Одну мы уже знаем: народ подстрекают жрецы. А кроме этого?

— Я могу назвать две, — сказал судья, озабоченно глядя на меня.

— Целых две?

Верховный судья утвердительно кивнул.

— Во многих долинах народ продолжает голодать. К тому же много бесчестных и продажных чиновников. Повсюду обман. — Он вздохнул. — Люди вынуждены воровать, лгать и обманывать, чтобы как-то прожить.

— Что я могу сделать? — спросил я.

— Виновных нужно наказать, но голода ты этим не победишь. Крестьянам необходима твоя помощь, благородный Минос. Они трудятся в поте лица, выбиваясь из сил, но еле сводят концы с концами.

— Что мне нужно сделать? — повторил я.

Верховный судья беспомощно пожал плечами.

— Нам срочно требуются рабы, чтобы они помогали крестьянам. И, — он виновато посмотрел на меня, — ты должен снизить налоги. Они непомерно высоки.

— Но я хочу сделать Крит сильным государством, хочу властвовать на море! — воскликнул я.

— А твои крестьяне умирают от голода, — тихо заметил он. — Есть только один выход. Если ты не поторопишься, государь, может оказаться слишком поздно. Пошли ещё раз суда, какие есть, за рабами. Если тебе удастся снова добыть многих рабов, на ближайший год голод Криту грозить не будет.

— Не могу же я сделать несчастными ещё больше людей только ради счастья Крита! — рассердился я.

— Тебе решать, государь, — серьёзно ответил он. — Только не забывай, что голодный вол отказывается пахать и ложится на землю, а голодная лошадь встаёт на дыбы и не в состоянии везти поклажу. Так и голодный человек не в силах трудиться, самое большее, на что он способен, — дать понять, как тяжко ему живётся.

Подойдя к нему, я сурово сказал:

— Ты обязан следить за соблюдением законов. Государство без морали становится лёгкой добычей, а самое скверное животное на земле — человек.

— Кого же мне наказывать за нарушение законов, государь? — спросил судья, задумчиво глядя на меня. — Крестьянина, который убил несчастного сборщика налогов? Сборщика налогов, который хотя и выполняет свой долг, но понимает его слишком буквально, а может быть, не упускает при этом и собственного интереса? Заключённых, взбунтовавшихся из-за голода, или надсмотрщиков, которые бьют и пытают их, упиваясь своей властью?

— Тут я полагаюсь на твоё судейское чутьё, — ответил я.

Когда верховный судья ушёл, я призвал чиновника, который отвечал за изготовление ветряных насосов:

— Полагаю, что наши насосы — настоящее чудо. С их помощью мы могли бы обеспечить водой больше полей и скорее добиться хороших урожаев.

— Эти насосы и в самом деле едва ли не чудо, государь, но...

— Что? — обеспокоенно спросил я.

— Уже после нескольких дней непрерывной работы они требуют ремонта. Несколько ремесленников постоянно заняты устранением поломок...

— Каких поломок? — недоверчиво спросил я.

— Сначала я делал насосы из обычной древесины, но вскоре убедился, что она не годится. Тогда я добыл в горах твёрдую древесину. Но всё равно колеса и деревянные приводы снашиваются. Зубчатые колеса, преобразующие силу ветра в энергию для подачи воды, слишком быстро выходят из строя. Теперь я заменил их бронзовыми, однако они тоже оказались слишком мягкими. Мне нужен металл твёрже бронзы. Когда-нибудь такой будет, уверен. Доживём ли мы до этого времени? Возможно, это случится через несколько столетий... А до той поры, — вздохнул он, — придётся довольствоваться механизмом из бронзы. Это означает, что увеличить выпуск насосов я не сумею, государь.

— Есть ли выход из этого положения?

Чиновник задумался.

— И да, и нет, государь. Мне нужно несколько хорошо обученных искусных ремесленников, которых я мог бы посылать в те места, где приводы насосов требуют ремонта. — Он помолчал. — Да, государь, мне нужно больше опытных ремесленников...

Отпустив чиновника, я обсудил вопрос о ремесленниках с Костасом. Тот, не мудрствуя, заявил, что дело только за хорошим вознаграждением мастеров.

Я тотчас же вызвал казначея.

— У меня только что был Костас. Нам требуется больше опытных ремесленников для ремонта ветряных насосов. Чем располагает казна, чтобы достойно платить этим людям?

Казначей смущённо переминался с ноги на ногу, избегая смотреть мне в глаза. Помолчав, он ответил:

— Сейчас положение трудное. В казне почти ничего нет. Многие критяне не в силах своевременно платить налоги. Сборщики налогов всё чаще встречают открытое сопротивление...

— А какова прибыль от налогов?

— Честно говоря, она меньше затрат на содержание твоего двора. Здесь, во дворце, царят изобилие и роскошь, а за его стенами — бедность и нищета. Здесь то и дело устраиваются празднества, разных кушаний не счесть, вино льётся рекой, а во многих деревнях воды не хватает даже для поливки полей. В выгребных ямах дворца пропадает масса выброшенного понапрасну съестного, которое могло бы спасти от голода целые деревни.

— Но ведь, насколько мне известно, в сокровищнице сундуки набиты золотом, серебром, платиной и драгоценными камнями.

— Ничего этого больше нет, государь, — прошептал казначей. — Твои расходы настолько велики, что мне пришлось, чтобы оплатить их, потратить всё то, что ты перечислил.

— А платина?

— Платина необходима для даров храмам. Тебе известно, благородный Минос, что по большим праздникам мы должны приносить богам жертвы. В тот день, когда был заключён Священный брак, мне пришлось в знак уважения к тебе пожертвовать храмам щедрые дары. — Он сделал особый акцент на последнем слове.

— Разве мы всегда это делаем? — удивился я.

Казначей кивнул.

— Да, Минос, это древний критский обычай. Прежде, я имею в виду до большого наводнения, критские цари, чтобы добиться благосклонности богов, одаривали жрецов по-царски. Есть письменные свидетельства, что некоторым храмам преподносили в дар целые города. Храм Амниса ежегодно получал, к примеру, судно, два десятка коров, пятьдесят мер зерна, столько же амфор с хорошим вином и десять рабов в придачу. Другой храм получал около сотни кувшинов с мёдом, маслом и ладаном, один слиток золота и три слитка серебра. А поскольку жрецы тоже хотят есть, им нередко дарили земли и часть урожая.

— Что?! — возмутился я. — Дарить кучке жрецов города и корабли, скот и зерно, вино и рабов?! Ладно, что было, то было! Но разве сегодня они не требуют часть налогов, разве не получают столько даров, что не могут не накопить огромных богатств?! Они все богатеют, а наше государство становится всё беднее!

— Не нужно забывать, государь, — прервал меня казначей, — что жрецы поддерживают больных и бедняков, учат врачей, что у них тоже есть слуги и рабы, которых приходится кормить. По праздникам им требуется масло для светильников, особое одеяние для надлежащего отправления культов. Алтари и дома жрецов, священные рощи и пещеры необходимо содержать в порядке.

— Зато жрецы вовсю пользуются трудом бедняков. Тем приходится — обычно бесплатно — убирать храмы, таскать воду, да ещё выступать в роли благодарной публики во время любых празднеств. Бедняки, — продолжил я, всё сильнее раздражаясь, — для жрецов то же самое, что овцы — для крестьян!.. Благодарю тебя, — сказал я казначею, — Теперь я знаю, что я нищий и что мне не удалось вывести Крит из хаоса, в который его ввергло гигантское наводнение...

Вернувшись в свои покои, я жадно припал к амфоре с вином. В этот момент ко мне пробралась Сарра. Вероятно, она собиралась утешить и ободрить меня, потому что прямо на ходу принялась стягивать с себя одежду...

— Нет, — пробурчал я, — оставь меня в покое.

— Может быть, тебе прислать ту молодую девушку, ныряльщицу за губками?

— Нет, — повторил я, — оставь меня в покое.

Я выставил её из комнаты и опять вернулся к амфоре, чтобы утопить своё горе в вине. Но едва я собрался припасть к ней губами, как охрана доложила о приходе Манолиса.

Всё во мне протестовало против него, я готов был обрушиться на него с бранью, даже собрался было отказать ему. Однако мало-помалу я успокоился и велел пригласить верховного жреца.

Манолис упал передо мной на колени, несколько раз униженно коснувшись лбом пола.

— Что это значит? — грубо бросил я.

— Ты знаешь, достойнейший повелитель, что во многих местах вспыхнули мятежи. Крестьяне и ремесленники, не говоря уже о заключённых и рабах, взбунтовались... Побережье, горы и долины охвачены восстанием.

— В чём же причина? — спросил я, разыгрывая неведение.

— Ума не приложу... по-моему, на Крите нет человека, который не ценил и не любил бы тебя, который не был бы готов отдать за тебя жизнь. Повсюду благословляют твоё имя...

— Прекрати ломать передо мной комедию, — сурово оборвал я Манолиса. — Сборщики налогов обирают народ, да и вы, жрецы, ничуть не лучше. Горе арендатору, который не в состоянии расплатиться с вами. Вы не менее жестоки, чем надсмотрщики и прочие чиновники. Ты глубоко разочаровал меня, Манолис! С того дня, как я отказался дать тебе рабов, которых ты просил, ты начал строить мне козни. Почему ты не стал моим союзником в восстановлении Крита? Если я что-то сделал не так, честно скажи мне, что именно. Я хотел бы иметь человека, критянина, с которым мог бы поделиться своими заботами, который давал бы мне добрые советы, направленные на благо всех критян. Было время, когда я надеялся, что таким человеком будешь ты!

Я заметался, как затравленный зверь, но всё же, взяв себя в руки, продолжил уже более спокойным тоном:

— Я собирался выслушивать о горестях, нуждах и чаяниях несчастных и гонимых от них самих, поэтому отказался от твоей цензуры и не последовал твоим советам. Я хотел, чтобы виновные были наказаны, а к пострадавшим проявляли чуткость и восстанавливали попранную справедливость. Может быть, всё это было моей ошибкой?!

— Народ недоволен, государь...

Я прервал его:

— Разве мало критян, которые опять счастливы? Торговля процветает, многие зарабатывают на этом, на рынках есть овощи, фрукты, мясо.

— Купить всё это могут только те, кто живёт в достатке. Те же, чьи поля не приносят урожая, голодают. Пять десятков голодающих способны взбунтовать всю округу. Согласись, одна ядовитая змея может отправить на тот свет целую деревню! Ты дал людям работу и пропитание. Однако крестьяне трудятся до изнеможения. Тот, кто раньше обливался потом на полях с восхода до заката, сегодня вынужден приходить за час до восхода и заканчивать работу спустя час после захода солнца. И хотя труд его стал более изнурительным, из-за чрезмерных налогов он остаётся голодным. Ты строишь города и прокладываешь дороги и не видишь, что многие крестьяне продолжают жить в нужде. Раньше существовал обычай, чтобы каждый десятый день у людей было время посетить могилы близких и побеседовать там с тенями предков. Сегодня это стало невозможным. Прежде работа на улицах и площадях, на колодцах и в лесах засчитывалась в налог, а сегодня всё это приходится делать безвозмездно, да ещё и платить налоги. Это плохо, государь...

— А как мне быть? — удручённо спросил я. — Я хочу добиться владычества Крита на Средиземном море. Возрождение требует немалых жертв. Разве ты смотришь на это иначе?

— Ты приказываешь мне отвечать?

— Да, приказываю.

— Верни опять людям каждый десятый день. Распорядись, чтобы они трудились только с восхода до заката, позволь им и впредь бесплатно работать на богов.

— В таком случае вы, жрецы, снова получаете особые права. Разве вы важнее государства? Моя борьба за возрождённый сильный Крит идёт на пользу всем критянам. У тебя есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать. Оглянись кругом, прислушайся — ведь мы уже кое-чего добились. Мы должны продолжать идти этим путём вдвоём — ты как жрец, и я как царь!

— Пойми меня, благородный Минос, — ответил Манолис. — Если люди будут меньше трудиться, у них останется больше времени для служения богам. Только боги в состоянии поселить в их душах мир. Если боги будут каждый день слышать молитвы, они опять станут милосердны к критянам. Боги карают и воздают, отбирают и даруют. Мы, жрецы, призванные указать путь к богам, должны требовать от людей усерднее молиться и приносить больше жертв...

Возмутившись, я остановил его:

— И это поможет победить голод?! Всё это одни пустые слова, — воскликнул я, — далёкие от правды, это спор о Загрее и Зевсе!

— Смотри на вещи трезво, Минос. Мы опекаем и исцеляем, учим детей, показываем крестьянам, как лучше обрабатывать землю и выращивать скот. Мы стремимся сформировать человека. Ведя людей к богам, мы открываем им глаза и делаем свободными. Крестьянин, приобщившийся к богам, будет трудиться лучше, чем тот, кто затаил в сердце ненависть. Религиозный человек, вверяющий свою болезнь в руки богов, выздоравливает быстрее — и это не выдумка жрецов. Рабочий, который носит в душе богов, обнаружит в руднике больше руды, чем тот, кто тупо копается в земле подобно зверю, — и это не ложь во спасение, поверь! Только этим путём можно привести Крит к счастью, Минос!

Он испытующе посмотрел на меня, словно желая удостовериться, что я уже вполне спокойно восприму то, что он ещё хочет сказать. Я догадался, что он приготовил для меня дополнительный весомый аргумент, и не ошибся.

— Человек, испытывающий радость, трудится лучше. Я провёл на землях, принадлежащих одному из храмов, несколько опытов. К десяти рабам, занятым рыхлением земли, я велел приставить музыканта, поручив ему подбадривать их. Оказалось, что под музыку они работают лучше и не так быстро устают.

— Это правда? — удивился я.

— Истинная. Я повторял свои эксперименты на кожевниках, красильщиках и гончарах. Все они трудились с большим подъёмом.

— Вы можете позволить себе такую роскошь, потому что отовсюду получаете подарки.

— Почему ты всегда так настроен против жрецов? — спросил он, недоброжелательно взглянув на меня.

— Потому что вы не помогаете мне. Именно вы препятствуете сотрудничеству. Почему меня не поддерживают, по крайней мере, умные и порядочные жрецы? Почему боги позволяют некоторым жрецам, рвущимся к власти, так злоупотреблять доверием людей?

— Не надо так говорить, Минос. Тебе известно, что немало жрецов самоотверженно служат богам, а значит, и людям. Есть сильные и слабые люди и, следовательно, сильные и слабые жрецы. Согласись, Минос, что после хаоса, вызванного большим наводнением, нам, жрецам, всё же удалось вновь зажечь во многих людях свет веры в могущество богов! — Некоторое время он сидел задумавшись, а затем продолжил: — Пусть светильники не блещут чистотой, а налитое в них масло распространяет зловоние, тем не менее они дают свет, без которого люди жили бы во мраке и дикости.

Я понял намёк верховного жреца и ответил:

— Я тоже не хочу угасания божественного света. Пусть и впредь жрецы будут оплотом веры в богов и опекают людские души. Но только надо, чтобы и они отдавали государству то, что ему причитается, и — в этом наши с тобой представления расходятся, — не были государством в государстве. Религиозные законы распространяются на всех — столь же обязательными для всех должны быть и законы государства. Нельзя допускать, Манолис, чтобы жрец избегал суда за совершенное преступление. Не должно существовать особых прав ни для кого, будь то чиновник или крестьянин, ремесленник или жрец. Каждый критянин стремится к счастью. Но пути достижения этой цели столь же различны, сколь не похожи друг на друга и сами люди. У каждого собственное представление о счастье. Я как царь обязан быть выше всего этого, быть справедливым и следить за тем, чтобы никому не оказывалось никаких предпочтений.

Оставшись один, я бессильно опустился в кресло, чтобы ещё раз перебрать в памяти разговоры, которые мне пришлось сегодня вести. Был уже вечер.

Я припал губами к амфоре, словно умирал от жажды. Вино придало мне уверенности и сил.

— Несмотря ни на что, я сделаю тебя счастливым, Крит! — поклялся я самому себе. — Я спасу тебя, Крит!

В этот момент у меня появилась удручающая мысль. Я вспомнил, что и в окрестностях Кносса уже были отмечены бунты, спровоцированные жрецами, чьи предводители явно не согласны с моими законами. «Пещера Иды!» — мелькнуло у меня в голове...

Всякий раз, когда я не находил выхода, когда нуждался в совете, я становился паломником, который проделывал последний отрезок пути к этой пещере, как обездоленный крестьянин.

И вот теперь перед моим внутренним взором вздымались горы, расстилались долины и где-то вдалеке виднелся вход в пещеру.

На следующий день я отправился туда. По обыкновению, мы оставили колесницы в деревне Аногия, а дальше поехали верхом.

Мы приблизились к отвесной скале, у подножия которой зиял вход в пещеру.

— О, Зевс! — бормотал я. Слуга, много лет ходивший за моей лошадью, рассказывал мне, что здесь вырос Зевс. Тогда я был горд тем, что слуга говорил о Зевсе, а не о Загрее.

Слева от входа стоял алтарь, на который я принёс свою жертву. И только после этого осмелился ступить в святая святых.

Уже через несколько мгновений меня окружила загадочная, таинственная темнота. Казалось, будто камни ожили и у них есть лица и голоса. Потом мне почудилось, что я вижу какие-то тени. Может быть, это богиня гор Диктинна со своим божественным сыном или Зевс в окружении нимф?

— Диктинна! — взволнованно воскликнул я. — О, повелительница священной горы!

Воспрянув духом, я обратился к Зевсу. Не переставая повторять его имя, я двинулся вперёд, опустился на колени и начал разговаривать с ним.

Мало-помалу в мою душу снизошёл покой, и я нашёл ответ на многие мучившие меня вопросы...

Очутившись опять в Кноссе, я обратился к звёздам:

— Что есть мудрость? Справедливы ли мои законы?

Меня стали мучить новые вопросы, и я потянулся к спасительной амфоре с вином...

Наверное, я захмелел, ибо стены моей комнаты зашатались, раздвинулись, и я опять увидел пещеру Иды. Я видел череп быка, жертвенные дары и колеблющееся пламя масляных светильников; я видел паломников, благоговейно склонившихся и счастливых от сознания, что могут поведать о своих страданиях самому Зевсу.

Зевс... Разве не приходил он ко мне на помощь всякий раз, когда я взывал к нему? Разве не от него я нередко слышал последний ответ?

Обессиленный, я сидел в кресле, пытаясь собраться с мыслями. Вдруг кто-то громко произнёс моё имя:

— Минос!

Я встал и огляделся. Нигде ни души...

— Минос! — снова услышал я.

На этот раз я встал и обошёл всю комнату в поисках говорившего. В помещении я был один...

Едва я опять уселся, как всё повторилось снова:

— Минос!

— Да! — откликнулся я наконец.

— Чти богов, следи за знаками, которые они подают. Знай, что без их помощи тебе ничего не добиться. Самая сильная земная власть для них ничто. Не скупись на жертвоприношения, чтобы последствия твоих ошибок не отравляли тебе душу!

Я прислушался, терпеливо ожидая, не будет ли сказано что-то ещё. Но голос молчал.

Ещё раз осмотрев всё, я опять убедился, что поблизости никого нет.

Кто же говорил со мной?

Мне вспомнилось посещение храма, где я слышал душераздирающие крики человека, которого обливали горячей смолой. Но всё это оказалось видимостью и обманом, чтобы заставить меня покориться жрецам. Не был ли и голос, который я только что слышал, такой же уловкой?!

Когда я, разгорячённый вином, вышел в коридор, мне встретилась Сарра. Я смотрел на неё сейчас какими-то другими глазами, словно только теперь узнал. Она являла собой образец предельной целеустремлённости, жажды власти, доходящей до болезненности и эгоизма. Каждое её движение, все её манеры говорили о том, что она не создана быть рабыней.

Сарра искала меня. Подойдя ко мне, она тут же взволнованно заговорила:

— Послушай, Минос, что я скажу! Меня разбудил какой-то голос. Он сказал, что ты идёшь по ложному пути и потому подвергаешь себя большой опасности! Голос убеждал меня, что ты напрасно отверг посвящение в жрецы, да к тому же в недопустимых выражениях!

— Обрати внимание, Сарра, трусливая собака всегда громко лает, — раздражённо ответил я. — Почему ты, рабыня, позволяешь себе судить меня, почему отстаиваешь интересы верховного жреца, а не мои? Ты же знаешь, что я хочу добра Криту! Чтобы его народ снова обрёл счастье, я должен положить конец мошенничеству и обману!

— Ты неосторожен, Минос! — воскликнула она. — Жрецы очень сильны, может быть, даже сильнее тебя! Вся страна взбунтуется, стоит только жрецам внушить людям, что ты не веришь в богов, которые остаются для многих единственной надеждой. Не лишай их этой надежды! Достаточно одной искры, чтобы вспыхнуло пламя, способное поглотить и тебя и Кносс!

— Что за глупости ты несёшь?! Я не собираюсь развенчивать богов, я только хочу объединить греческих с критскими! Великая богиня некогда превратилась в Загрея, а он превратился в Зевса.

— Стоит только сказать голодным, что в их страданиях виновен ты, стоит только тебе заявить страдающим, что нужно верить в твоего Зевса, а их вера в Загрея ложна, как тебя убьют. И дело здесь не в истине, Минос, и не в твоих желаниях, а в нужде, которую терпит множество критян. Ты сам говорил: нужда не признает законов. Простой человек верит тому, что ему говорят. Он легко поддаётся внушению. Если жрецы примутся убеждать, что спасение только в вере в древнего критского бога Загрея, то тех, кто заведёт речь о Зевсе, не оставят в живых. Мне всё чаще приходится слышать об ужасных вещах...

— Знаю, во многих местах вспыхнули мятежи. Но виноваты в этом только жрецы.

— Ты действительно так думаешь, Минос? Не слишком ли ты упрощаешь дело? Ты искренне хочешь помочь критянам. Хорошо. Иди и дальше этим путём, но не теряй бдительности. Ядовитая змея, даже мёртвая, может причинить зло своему неосторожному убийце.

— Что ты знаешь о ядовитых змеях? — насторожился я. — Что тебе известно о смерти от яда?

Она уклонилась от ответа и, отступив на шаг, обезоруживающе улыбнулась:

— Только то, что обсуждают между собой слуги и рабы. Вероятно, у тебя есть враги, Минос? Впрочем, у кого их нет?

Возвратившись в свою комнату, я долго не мог заснуть. Я понимал, что между мной и жрецами началась борьба, но силы оказались неравными. Я был у всех на виду, и мои недруги могли поразить меня, оставаясь невидимыми. А против кого бросить своих солдат мне? Против жрецов, которые падали передо мной на колени и склоняли головы, стоило мне только вступить в пределы храма? Против звёзд, которые говорят о том, что я ещё не нашёл самой главной истины?

«Зачем тебе выискивать врагов, которые неуловимы подобно воде, уходящей сквозь пальцы? — шептал мне внутренний голос. — Все мошенники станут опасаться твоей справедливости, все обманщики начнут негодовать и обвинять тебя в безбожии. Будь твёрд. Отдавай повеления, а тех, кто откажется их выполнять, можешь считать своими врагами. Пошли за ними своих людей и привлеки к суду».

День ото дня я всё отчётливее видел, что образуются две партии. Первая состояла из моих сторонников, которые являлись, таким образом, врагами жрецов. Во вторую входили мои противники, а значит, приверженцы жрецов. Они убивали надсмотрщиков, писцов и чиновников, бунтовали и давали клятву убить меня, поскольку своим безбожием я якобы вызвал к жизни злые силы.

Во время поездок по деревням мне нередко приходилось слышать выкрики:

— Долой Миноса! Долой этого чужеземца, который оскорбляет наших богов! Крит должен принадлежать критянам! Смерть пришельцам из Греции!

Немало вреда приносила мне коррупция, процветающая среди моих подданных. Мой брат Сарпедон, обосновавшийся в Маллии, теперь открыто выступал против меня, и случаи набегов его солдат на мои земли участились. Чтобы смягчить недовольство критян, которое оборачивалось и против меня, поскольку и я, как и брат, был микенцем, я напал на Маллию и вынудил Сарпедона и его сторонников покинуть Крит[22]. Моя личная охрана препроводила его на парусник, капитан которого отвечал мне головой, что высадит брата в Малой Азии.

Удовлетворение, которое я почувствовал, сделавшись царём всего Крита, не было полным, ибо мне, ненавидевшему насилие, пришлось прибегнуть к подобному средству во имя спасения страны.

Я избавился от офицеров, злоупотреблявших вином и игрой в кости, убрал и тех, кто издевался над наёмниками. Если меня предостерегали от излишней суровости, я отвечал:

— Когда корабль на волоске от гибели, не время ссориться с гребцами!

Я опять предался размышлениям. Я был государством, но в то же время никогда прежде не был столь ничтожным, как теперь. Ночами я не мог сомкнуть глаз, меня мучили тревожные сны. Однажды государство приснилось мне в виде гигантского лабиринта из огромных стен, которые невозможно было разрушить.

Потом я задумался о могуществе жрецов, которые также составляли государство, обладая, следовательно, огромной властью.

«Что есть государство? — думал я. — То ли это непрерывная стройка, бесконечная и грандиозная, словно пирамида, то ли песочный холм, который любой властитель может насыпать или развеять по собственной прихоти?»

— Если это так, — громко произнёс я, — то я намерен установить незыблемый порядок.

Во дворце тоже стало неспокойно, и я перебрался в западный флигель и разместил поблизости преданных мне греческих наёмников. Первый этаж заняла моя личная охрана. Жрецы, также расположившиеся в западном крыле дворца, там и оставались, однако отчуждение между нами возросло — я перестал приглашать старших жрецов к себе на трапезы, да и вообще редко с ними встречался. Когда мне сообщили, что им пришлось ограничить свои гастрономические потребности, я почувствовал удовлетворение.

Слуги призывали меня быть осторожнее: ведь жрецы посредничали с богами, и если я буду изысканно кормить жрецов, то тем самым продемонстрирую свою почтительность к богам.

Даже друзья отшатнулись от меня. Поддерживал меня и хранил верность казначей. Он советовал продолжать жертвовать богам гирлянды цветов и благовонные масла.

Случайно я узнал, что жрецы стали сомневаться, не лучше ли перебраться поближе к священному ковчегу, поскольку там им будет проще влиять на верующих и побуждать их к более щедрым жертвоприношениям.

Я решил сокращать расходы, причём по всем статьям. Нашлись, например, министры, которые содержали более двух десятков наложниц. Выяснилось также, что количество обитателей дворца день ото дня растёт. Я знал, что люди голодают и надеются найти у меня работу, а значит, и возможность выжить, однако никак не мог допустить катастрофического роста расходов за счёт увеличения численности поселившихся во дворце. Верховный писец докладывал мне, что во дворце обосновалось более сотни вдов с детьми и прислугой, которых мне предстояло кормить. Рассердившись, я потребовал от главного смотрителя двора с особым тщанием следить за тем, чтобы во дворце остались только те, кто на меня работает. Их и следует кормить с дворцовой кухни.

— Просто недопустимо, — бушевал я, — чтобы вдовы брали с собой сестёр и братьев, тоже с детьми и слугами (на Крите привыкли жить целыми родами) и кормились за мой счёт.

Это было уже чересчур, и я принялся проводить всё более жёсткую экономию. Участились случаи, когда вдовы обращались к Сарре, умоляя помочь им, ибо главный смотритель выставил дядюшку или тётушку за пределы дворца. Ко мне тоже приходили плачущие женщины с просьбой о снисхождении.

Едва Сарра касалась моего ложа и принималась дарить мне ласки, как тут же заводила речь о той или иной женщине, прося помочь. С трудом вытерпев неделю подобной «любви», я запретил Сарре приходить ко мне.

— Не могу больше выносить твою болтовню! — крикнул я ей вслед. — Что ты за человек... отдаёшься не любя и несёшь при этом всякий вздор!

Моим наложницам всё стало известно — я знал, что у стен есть уши. Вскоре после изгнания Сарры ко мне пришла Дурупи. Взяв меня за руку, она, гордясь собой, увлекла меня в какое-то помещение с расписанными стенами. По углам стояли экзотические растения, стены украшали роскошные ткани. Рабыня принесла мне вино и небольшие лепёшки, а из соседней комнаты тем временем донеслись звуки флейты и лиры.

Я с удивлением глядел на Дурупи, оставшуюся в одной накидке. Она грациозно исполняла какой-то неведомый мне танец, совершая при этом соблазнительные движения животом и верхней частью тела...

— Это танец живота, — пояснила пожилая рабыня, как раз ставившая на пол блюдо с фруктами.

В ответ на мой вопросительный взгляд она добавила:

— Этот танец, повелитель, прежде посвящали плодородию — он служил подготовкой к рождению ребёнка.

Я восхищался Дурупи, которая в эти минуты вращала животом, время от времени легко вскидывая им.

Шёпотом, словно выдавая какую-то тайну, старая рабыня сказала мне:

— Женщины в гаремах царей и вельмож в Анатолии и Финикии исполняют этот танец, чтобы развлечь своего господина или его друзей. Танец живота уходит своими корнями в незапамятные времена.

Кончив танцевать, Дурупи увлекла меня на своё ложе. Когда мы заключили друг друга в объятия, она сказала:

— Минос, любимый, будь осторожен! Все, кого ты изгнал из дворца, станут отныне твоими врагами...

Эпилог

Меня окружали сотни предателей, и лишь единицы продолжали верить, что я способен спасти страну. Я постоянно искал обнадёживающие признаки, но не обнаруживал их.

Я издавал законы, однако помнил о существовании законов природы, которыми и мне следовало руководствоваться. Движение листьев на дереве указывало мне направление ветра. По уровню воды в резервуарах я мог определить, достаточно ли влаги скопилось в почве. Я знал, что за днём неизбежно приходит ночь, а семь засушливых лет нередко сменяются семью урожайными. И разве издавна не было известно, что за периодом упадка следует период подъёма?

Волнения в деревнях всё росли. Едва ли не каждый час приносил мне подтверждение, что многие из зачинщиков были обманщиками и болтунами, которые дурачили крестьян, одержимые в действительности безмерной жадностью. Имея деньги, каждый оборванец мог обзавестись свитой и даже нанять солдат. Он мог присвоить себе любой воинский чин. У кого денег хватало всего на десятерых, становился таким образом «капитаном»; вдвое большее количество нанятых делало такого проходимца «полковником». Тот же, кто оказывался достаточно богатым, чтобы вооружить целую армию, мог произвести себя в «генералы».

В городах всё чаще встречались разряженные бездельники, самовольно присвоившие себе право командовать. До меня доходили слухи, что между этими новоявленными командирами происходили подчас ожесточённые столкновения. Уже сейчас спорили из-за добычи, которую ожидали захватить в храмах, из-за сокровищ, которые надеялись обнаружить в моём дворце. Заранее разгорелась борьба за мои земли, делили даже моих наложниц и рабынь.

Страхом и обеспокоенностью людей не преминули воспользоваться шарлатаны. Они предлагали на рынках приносящие счастье амулеты, которые охотно раскупались. Многие бросились к предсказателям и ясновидцам.

Капитаны судов и торговцы рассказывали в тавернах самые противоречивые истории о мятежах. Одни уверяли, будто в Гурнии крестьяне разрушили храм. По утверждению других, эти самые крестьяне защитили от солдат-мародёров место жертвоприношения. Каждое судно, приходящее в Амнис и Ираклион, привозило всё новые сведения, но они только мешали уяснить истинное положение дел.

Во многих местах простые крестьяне провозглашают себя правителями и первым делом объявляют всех моих чиновников рабами.

Я вспомнил о своих судах, отправившихся добывать рабов. Мне не давала покоя мысль, вправе ли я ущемлять человеческое достоинство рабов только для того, чтобы возрождать города, — возвращая Криту былое могущество.

В поисках ответа на мучившие меня вопросы я, переодевшись и взяв на спину большую корзину, отправился по деревням просить подаяние.

— Будьте милосердны, подайте что-нибудь служителю мудрости! — повторял я.

Чаще всего мне подавали женщины: в одном месте я получил пригоршню ячменя, в другом — несколько олив. Случалось, что на меня спускали собак и забрасывали камнями. Как-то мне пришлось ночевать в хлеву на связке тростника, и я слышал, как туда забралась любовная парочка: они шептали друг другу нежные слова и безбоязненно предавались любви...

Я задумался. Когда происходит смена власти и одного царя сменяет другой, когда страну потрясают мятежи и войны, в души людей закрадывается страх, и они стремятся заглушить его, предаваясь чревоугодию, пьянству и плотским утехам.

— Люди напоминают деревья: хотят расти, невзирая на дожди и засуху, — произнёс я вполголоса. — Так не лучше ли, чтобы успокоить их, дать им возможность петь и танцевать, плакать и смеяться, когда им заблагорассудится?

На другой день судьба привела меня в какую-то горную деревушку. Ближе к вечеру местные крестьяне побросали работу и собрались на сельской площади.

— Пойдём послушаем бедного жреца, — переговаривались они.

Я тоже пошёл. Старик был слеп, и от дома к дому его водил юноша. Он играл перед собравшимися на флейте, а в паузах старик, устремив мёртвые глаза куда-то вдаль, негромко говорил:

— Мы должны быть благодарны богам и справедливым владыкам. Вы все знаете, что по утрам солнце восходит на востоке, а по вечерам заходит на западе. Мужчины зачинают детей, женщины производят их на свет, мы все дышим воздухом, который даруют нам боги. Но не забывайте, что рано или поздно все родившиеся опять вернутся туда, к истоку всякой жизни. Наполните же вашу жизнь смыслом. Чтите богов и уважайте добродетель. Пусть ваши дни будут радостными. Преподносите своим жёнам благовония, украшайте цветочными гирляндами. Смейтесь и пойте! Отгоните от себя заботы и радуйтесь...

Мой внутренний голос возразил:

«Ничего нет скучнее моря, когда на нём царит штиль. И только когда разыгрывается шторм, оно становится прекрасным».

Вернувшись во дворец, я увидел группу что-то горячо обсуждавших жрецов. Я подошёл и поинтересовался, о чём идёт спор.

Один из них неуверенно, словно боясь выдать какую-то тайну, ответил, что завтра на небе появится знамение.

Я удивился:

— Знамение? Ничего не понимаю! Настаёт день, настаёт ночь, солнце восходит и заходит...

— Это знак, государь, — сказал пожилой жрец, — и он обычно сулит несчастье...

Успевший подойти Манолис злорадно заметил:

— Теперь люди узнают, что над нами властвуют боги — повелители небес и земли. Завтра они испытают потрясение и страх и тогда убедятся в своём бессилии и в могуществе богов. Многие из них словно несмышлёные дети — чтобы донести до них истину, их нужно сперва подвергнуть порке.

— В чём же заключается эта истина? — иронически поинтересовался я, чувствуя, что во мне опять закипает злость.

— В том, что мы — ничто. Чтобы чем-то стать в этой жизни, необходима помощь богов!

— И ты полагаешь, Манолис, что это знамение заставит народ вернуться к покорности?

— Да, государь. Всё, что происходит, люди принимают как естественное, само собой разумеющееся, будничное, как луну и звёзды.

Чтобы не наговорить лишнего, я отвернулся, однако слышал, как верховному жрецу задали вопрос, сколько продлится грядущее знамение и как всё это будет. Уже удаляясь, я расслышал его ответ:

— Среди дня настанет ночь... Она начнётся в полдень и продлится столько времени, сколько потребуется, чтобы пройти тысячу шагов.

Выйдя на другой день на террасу, чтобы взглянуть на небо, я заметил спешивших отовсюду полуголых вооружённых людей, стекавшихся к дворцу. Кое-кто уже карабкался на стены. Офицеры подняли по тревоге солдат. Я уже решил, что кровопролития не избежать, однако обе стороны, обменявшись несколькими словами, начали брататься. Вожаком полуголых оказался рослый кузнец. Его оружием был огромный молот. Он помчался к храму, где собрались жрецы, и обрушил на ворота град сильнейших ударов.

— Открывайте! — ревел он. — Мы хотим убедиться, что вы не изменили нашему царю!

— Сын мой! — обратился к кузнецу Манолис, бесстрашно приблизившись. — Пади ниц и моли богов о прощении, ибо ты осмелился явиться с оружием в священное место!

— Это ты проси богов, чтобы защитили тебя! — вскричал кузнец, замахнувшись на него молотом.

В этот момент жрец швырнул в лицо нападавшему небольшой сосуд... Вероятно, содержавшаяся там жидкость разъела кузнецу глаза. Он зашатался, захрипел, схватился обеими руками за лицо и рухнул наземь...

— Отомстим за Адапу! — послышались голоса из стана нападавших. — Ломайте ворота!

Манолис воздел руки к небу. Когда толпа притихла, он крикнул громовым голосом:

— О боги! Отдаю это святое место под вашу защиту! Покарайте грешников, которые осмелились поднять руку...

И вдруг откуда-то, словно из морской пучины или недр пещеры, раздался незнакомый, грозный голос:

— Если критяне причинят зло тем, кто мне служит, если осквернят хоть одно из священных мест, я прокляну их и на них падёт тьма!

Мне показалось, что я сплю, й я несколько раз протёр глаза. Как бы то ни было, не успело отзвучать первое слово, произнесённое неведомым голосом, как солнечный свет стал постепенно меркнуть. Когда голос умолк, на землю опустилась ночь. Вместо солнца в небе висел чёрный диск, окружённый огненным кольцом...

У людей, намеревавшихся штурмовать храм и жилище жрецов, вырвался крик ужаса. В страхе они побросали оружие, одни воздели руки, моля о прощении, другие упали на землю, скуля и дрожа всем телом. Среди солдат тоже поднялась паника. Их ряды рассеялись, многие отшвырнули прочь оружие и завыли от страха.

Когда тьма мало-помалу начала отступать, центральный дворик был почти пуст. Он весь был усеян копьями и топорами, большими камнями и балками, с помощью которых нападавшие собирались проникнуть в помещения, занимаемые жрецами.

— О боги! — вскричал Манолис, и голос его разнёсся далеко. — Будьте милостивы и явите несчастным свой лик!

И в тот же момент опять засверкало солнце, и мне показалось, будто никогда не было никакого знамения, столь всесильного, что ему удалось изгнать солнце с небес.

Со всех сторон раздавался плач и громкие молитвы. Люди снова хлынули на центральный дворик, приветствуя возвращение светила радостными криками. Совершенно незнакомые люди заключали друг друга в объятия и отовсюду ползли на коленях к храму, чтобы припасть губами к его камням.

Я узнал, что в других местах, от Амниса до Кидонии, жрецам удалось заманить своих противников, чтобы заклеймить их затем проклятием богов.

Мне ещё раз пришлось убедиться, что жрецы представляли собой на Крите реальную силу, которую я недооценивал в своих расчётах. Благодаря ловкому использованию затмения солнца Манолис сделался практически неуязвимым, в то время как я был словно безоружный солдат, которому нечем обороняться, кроме собственных кулаков. У меня было столько потенциальных противников, что я чувствовал себя совершенно беззащитным.

Я оказался плохим дипломатом — всегда игнорировал жрецов, слишком часто оскорблял их и выставлял на посмешище.

Народ везде праздновал благополучный исход солнечного затмения. Люди отовсюду устремлялись к святым местам, собирались на улицах и площадях.

Казалось, они находились под влиянием какого-то дурмана. Теперь почти не проходило дня, чтобы не отмечался какой-нибудь праздник. На улицах появлялось всё больше процессий, деревенские дороги оживляла музыка и танцы в окружении горящих факелов. Люди вваливались в дома соседей и вытаскивали их, нередко ещё сонных, на улицу, где устраивались попойки. У меня во дворце тоже что-то постоянно праздновали. Казалось, что люди разных сословий — офицеры, чиновники, жрецы, фокусники и акробаты, певцы и танцовщицы — успели побрататься. Устраивались оргии — особенно по ночам, — на которых звуки арфы чередовались с бормотанием пьяных и истерическим смехом женщин и девушек.

Почти каждый вечер, когда одурманенные вином придворные теряли бдительность, я тайком покидал дворец и бродил по улицам в крестьянской одежде. Где бы я ни появлялся, я встречал людей, утративших представление о дисциплине, учтивости и морали, искавших одних только чувственных наслаждений.

Я присел на край резервуара в квартале ремесленников и задумался. Какой-то жрец, заметив меня, протянул мне ячменную лепёшку и кружку молока.

— Ты болен? — участливо поинтересовался он. — Оглянись вокруг, сейчас самое лучшее время года. Ночи длинные и звёздные, земля в цветах и колосьях. Вода чистая как хрусталь, и если ты откроешь душу, то услышишь пение, щебетанье и жужжание. Очнись! — призвал он.

— Моя душа больна, — прошептал я, — меня окружают сотни предателей, где найти человека, готового помочь мне?

— Ты говоришь прямо как наш царь Минос.

— Ты имеешь что-нибудь против него?

— Он — воинственный царь, а народ ненавидит войны. Он готов скорее носить золотые браслеты, нежели меч. Он хочет хорошо жить и не голодать, как голодают остальные из-за строительства портов и улиц, новых судов и торговых центров. Он хочет смеяться и не хочет плакать. Минос, да хранят его боги, должен заботиться о хороших певцах и танцорах, а не о том, чтобы посылать в рудники рабов и заключённых. Медью сыт не будешь...

Торговцы прекрасно воспользовались оживлением, царившим на улицах. Они подходили с корзинами, полными ячменных лепёшек, к солдатам и крестьянам, ремесленникам и прочим зевакам. Они носили кожаные мешки и кувшины с вином и предлагали первому встречному совершенно бесплатно. На вопрос, почему они не берут денег, одни отвечали, будто это я, Минос, всех угощаю, другие же уклончиво замечали:

— Ешьте и пейте, кто чтит богов; кто знает, не ждёт ли нас новая кара за наше безбожие? — Это были сторонники жрецов.

Мне не раз доносили, что уже появились агенты, которые под большим секретом рассказывают людям, будто бы я собираюсь разрушить все храмы и прогнать жрецов.

Происходящее напоминало какую-то странную болезнь, которая поражала всё больше и больше людей. В некоторых местах народ подстрекали не повиноваться мне, в других убивали нищих и жрецов, которые обвиняли меня и желали мне смерти. Ещё больше накаляли обстановку одержимые. Они голыми бегали по улицам и бичевали себя в кровь, сопровождая побои пронзительными криками:

— Горе Криту! Безверие взяло верх! Скоро всех нас ждут новые кары!

Я знал, что восторг и страх подобны вину в амфоре: чем больше его разливают, тем меньше остаётся. И вдоволь насладиться может только тот, кто вовремя подставит чашу. Поэтому я запретил командирам своих наёмников принимать меры против черни. Заметив озабоченность на лице начальника своей личной охраны, я успокоил его:

— Опытный мореплаватель не противится ни течению, ни ветру — он даёт им возможность помогать судну двигаться в нужном направлении.

Как бы уверенно я ни старался держаться, меня крайне обеспокоило известие, что к Кноссу отовсюду стекаются толпы крестьян, вооружённые топорами и палками. Вскоре офицер притащил к подножию моего трона связанного жреца. Его схватили в дворцовой кухне, где он пытался подсыпать в пищу, которую для меня готовили, яд.

И вот я воочию увидел огромную толпу, приближавшуюся к центральному дворику. Те, что шли в первых рядах, были вооружены мечами, остальные — топорами, секирами и дубинками. До моего слуха донёсся тысячеголосый неразборчивый крик. Он напоминал шум урагана, а волнующаяся масса людей — разбушевавшееся море.

— Крит — критянам! — кричали они. — Долой пришельцев из Греции!

Толпа непрерывно росла, увеличиваясь за счёт непрерывно присоединявшихся к ней людей, которые подхватывали выкрики и возбуждённо размахивали руками.

Несколько чиновников и слуг вышли навстречу, пытаясь не допустить разгорячённых людей во дворец. Они сделали всё возможное, чтобы успокоить разбушевавшуюся толпу.

Народ ринулся на них со звериными воплями и, охваченный слепой яростью, принялся бить ненавистных ему обитателей дворца. До меня доносились их отчаянные крики, вскоре утонувшие в рёве толпы. Меня до глубины души потрясло, что разнузданная толпа состояла не только из городской черни — в ней оказались все слои населения.

Вечером, проходя по залу, куда перенесли всех раненых и где за ними ухаживали врачи и слуги, я видел истекающие кровью тела. У одних были исполосованы спины, у других следы побоев остались на руках и на груди, на лицах и на ногах, даже на ступнях.

Мне пришло на память изречение одного старого военачальника, вынужденного подавлять восстание в горных деревнях несколько лет назад. «Чернь — это не войско, которому можно приказывать. Если она пришла в движение, остановить её удаётся редко, как поток грязи!»

Отчасти это так и было, но какими бы бессмысленными ни казались их действия, мятежники знали, чего хотят. Они прибывали отовсюду и напоминали голодных крыс.

В тот вечер я рано улёгся спать и тут же заснул. Днём меня донимали внутренние голоса, теперь на смену им пришли сны, как всегда сумбурные.

Мне снилось, будто совсем рядом со мной раздавалось щёлканье бича. Этот отвратительный звук издавал бич надсмотрщика, который шёл рядом со мной и время от времени, подчиняясь собственной прихоти, обрушивал его на спины рабов, несущих мои носилки. Когда надсмотрщик особенно жестоко обошёлся с одним из рабов, я попытался вскочить с носилок, но не смог даже пошевелить пальцем, потому что оказался запелёнутым с головы до ног, словно мумия. Руки у меня были скрещены на груди, смотреть я мог лишь вперёд и вверх. Передо мной маячили только спины рабов. Поверх их голов мало-помалу проявлялись очертания деревни. Я узнал её: это была Ахарна... Рабы сняли меня с носилок и, взвалив на спину, понесли к толосу, где я некогда с царскими почестями похоронил Риану...

Тут я услышал громкие крики плакальщиц. Я проснулся и понял, что плакальщицы мне не приснились: я отчётливо слышал их причитания...

Мной овладело неприятное предчувствие. Похоже, этот сон не сулит ничего хорошего. Может быть, меня ждёт смерть?

Вскоре я с личной охраной пробился к руинам старого дворца. В одном из его небольших двориков мятежники заперли пленных. Когда нам, не сразу, удалось освободить их, нашим глазам открылось ужасное зрелище, как страх способен лишить людей последних моральных устоев. Они осыпали друг друга проклятьями и бранью. Молитвы заглушались криками ярости и воплями сошедших с ума — такого мне ещё видеть не приходилось. Отчаяние привело в неистовство смирных по характеру людей, они набрасывались друг на друга с кулаками. Ожидание смерти довело их едва ли не до безумия.

Накал борьбы немного ослабел только ночью. Я был совершенно без сил.

Опустившись на пол храма, мы переглянулись с невесёлой улыбкой. Мы понимали, что борьба ещё впереди и исход её неясен.

Однажды я наблюдал, как кошка играет с мышью. Всякий раз, пытаясь улизнуть, мышь оказывалась в лапах у кошки, которой эта игра, похоже, доставляла удовольствие. Мучения маленького зверька продолжались не один час. Под конец обречённая мышь уже не имела сил убегать — она лишь бесцельно тыкалась то в одну, то в другую сторону. Помню, я решил вмешаться и убить мышь, чтобы прекратить отвратительное зрелище. Но чем я мог помочь тем многим тысячам мышей, которые в этот момент испытывали такие же мучения?

Я задумался. А разве у людей иначе?! Сколько оказалось в положении измученной и затравленной мыши, под угрозой смерти?

С наступлением дня мы возобновили оборону. Я сам взобрался на крышу и пускал оттуда стрелы в мятежников.

Вооружённые столкновения переместились к северо-востоку. Одна улица оказалась свободной. Только я решил подняться, чтобы расправить руки, онемевшие от долгого лежания с луком, и размять ноги, как услышал громкий шум и призывы о помощи. Кричали женщины. В ту же минуту я заметил группу горланящих юнцов. Они громили лавки со съестным и с хозяйственной утварью, дрались из-за вина. Погромщики — или уже победители? — опрокидывали корзины и кувшины; их содержимое смешивалось, превращаясь в тошнотворную кашу из муки, зерна, плодов и кусков солонины.

На груде сушёных фиг я приметил труп женщины. Одежды на ней почти не было. Видимо, её успели несколько раз изнасиловать и потом убили...

Вначале я думал, что вспыхнувший мятеж расколет людей на два противоборствующих стана — тех, кто поддерживает меня, и тех, кто меня ненавидит. Однако происходившие то тут, то там стычки всё больше убеждали меня в том, что восставшие стремятся не к победе, а к разрушению. Они били и убивали, ломали, обирали и грабили, чувствуя себя счастливыми оттого, что дорвались до власти. Они считали, что теперь сделались хозяевами положения, и доказывали это всеми способами, какие только приходили им в голову. Крушили превосходную мебель, колотили замечательную посуду, бессмысленно губили продукты.

Как объяснить то, чему я стал свидетелем? Что это — стремление к свободе или месть? Разве это не было бунтом плотского в человеке против духа, который ему хотели навязать?

Я видел детей, что набрасывались на людей подобно диким зверям и убивали с невиданной жестокостью. Они не спрашивали, кто перед ними: друг или враг, — они давали волю своей дикости, своему варварству. Небольшими стайками они нападали на женщин, даже не зная толком, что с ними делать. Дело доходило до ужасных вещей, приводивших меня в содрогание.

Я бы понял, если бы эти бесчинства творили восставшие рабы, но среди них были и свободные люди!

Я чувствовал, что нам ещё долго не справиться с мятежниками, имевшими многократный перевес. К вечеру их разношёрстные толпы расположились на центральном дворике. Рассевшись, они развели небольшие костры, на которых готовили пищу неприглядного вида женщины. Но многим было не до еды — они жадно рассматривали награбленное.

На рассвете до меня опять донеслись женские крики о помощи. Где-то вспыхнул пожар. Ветер гнал пламя в нашу сторону: жар сделался просто невыносимым, так что мне с небольшой группой верных людей пришлось искать другое убежище.

До нас, всё приближаясь, долетал шум сражения. Может быть, это солдаты из Амниса и Ираклиона выступили против мятежников?

Кем я был теперь? Кем были остальные? Имело ли смысл скрываться и надеяться на помощь? Я не сомневался, что личная охрана и мои греческие солдаты помогли бы мне, но живы ли они? Зачем нужно бесчестить павших, насаживая их отрубленные головы на копья и демонстрируя их как символ победы?

Мы осторожно крались коридорами, подвалами, руинами. Увидев невдалеке большую группу разгорячённых мятежников, мы поспешили укрыться в каком-то подвале, и я не сразу заметил, что в нём полно девушек и женщин. Некоторые узнавали меня, хотя на мне была крестьянская одежда, а лицо почернело от дыма.

Спустя несколько минут у входа показались пьяные мужчины. Девушки, порой ещё просто дети, испуганно попрятались за корзины и тюки шерсти. Однако отблеск неожиданно вспыхнувшего невдалеке пожара осветил многих из них. Мужчины ворвались в подвал и, словно звери, набросились на них, будто на заклятых врагов. Если какая-то из девушек молила пощадить её честь или убить, её принимались пинать ногами и избивать бичом. Вскоре мало кто из них был в состоянии оказывать сопротивление насильникам. Многие предпочли смерть поруганию...

Мужчины принялись обшаривать подвал. Чтобы спасти свою жизнь, я притворился мёртвым. Но меня мучил стыд. Разве не был я обязан как царь спасти женщин от насилия, оказать сопротивление пьяным развратникам и, если придётся, поплатиться жизнью?! Разве имел я вообще право жить?!

В углу подвала лежал раненый офицер. Каждый из мятежников, проходя мимо, давал ему пинка или презрительно плевал на него. Потом появились несколько неопрятных парней, от которых шёл дурной запах. Как в тумане я видел, что они потащили раненого к огню, над которым висел котёл. Один из оборванцев поворошил дрова; языки пламени сразу взметнулись вверх, и вода в котле стала закипать.

Другой оборванец вышел на середину и, испытующе обведя глазами испуганно притихших женщин, сказал:

— Судите сами, разве я не похож на царя Миноса?!

— И то правда. Очень похож. Просто вылитый Минос, — послышались голоса.

— Он — мой отец. Когда-то этот негодяй от скуки изнасиловал девушку, а потом забыл про неё. Этой девушкой была моя мать, а мой так называемый отец ни разу не вспомнил обо мне.

Издевательски улыбаясь, он взял офицера за запястье:

— Полюбуйтесь на эти ручки. Они нежные, будто руки девушки. И сравните мои ладони — они сплошь в мозолях, на левой руке не хватает к тому же двух пальцев. А вам известно, что вот этими холёными ручками этот негодяй из личной охраны царя частенько лупцевал своих солдат?!

Женщины зашумели.

— Вы только взгляните на эту обезьяну, — продолжал оборванец. — Она любовалась, глядя, как мы голодаем, а во дворце в это время обжирались и пили сколько влезет...

Ни одна из женщин не проявила сочувствия к пленнику. Все согласно закивали, когда обличитель во всеуслышание заявил, что для офицеров личной охраны царя простой человек всего лишь грязное животное.

— Пора обезвредить эти женственные ручки! — выкрикнул какой-то крестьянин, которого я никогда прежде не встречал.

— Разденьте эту свинью. Этот парень появился на свет голым, таким же пусть и покинет его, — истерически выкрикнула какая-то девица, почти ребёнок.

Несколько мятежников бросилось к лежавшему на полу офицеру. Я с ужасом увидел среди них двух женщин. Они сорвали с раненого одежду, приподняли и поставили босыми ногами на пол возле костра.

Самозванец, утверждавший, что я его отец, подтащил офицера к котлу и быстрым движением окунул его руки в кипящую воду. Женщины застонали от ужаса. Лицо мученика покрылось мертвенной бледностью, глаза широко раскрылись, и по щекам покатились крупные слёзы.

Внезапно воцарилась абсолютная тишина. Слышно было только дыхание людей и клокотание кипящей в котле воды. Затем самозваный палач достал из кармана нож, сделал им продольный надрез на правой руке офицера и медленно начал снимать пузырящуюся кожу... В котёл крупными каплями стала стекать кровь.

Офицер не издал ни единого звука. Мой так называемый сын вытащил снятую кожу из котла и показал всем:

— Глядите, я ободрал её!

Женщины запричитали и стали всхлипывать; кое-кто из мужчин одобрительно закивал головой.

Не в силах смотреть на страдания несчастного офицера, я закрыл глаза и почти с облегчением вздохнул, когда, услышав глухие удары, догадался, что его прикончили, избавив тем самым от мук. Словно издалека до меня донёсся женский голос:

— Он умер достойно!

Низкий мужской голос почтительно добавил:

— Он был критянином, храбро жил и так же храбро принял смерть!

Всё происшедшее казалось мне сном. Вдруг опять раздалось бряцание оружия. Эти звуки всё приближались, приближались... Я уловил греческую речь и понял, что наконец прибыли солдаты из Амниса, чтобы подавить мятеж.

Неимоверная тяжесть свалилась с моей души; счастливый, я устремился навстречу солдатам и облегчённо вздохнул, увидев наконец микенские мундиры.

— Вы появились как нельзя более кстати! — радостно крикнул я. — На карту поставлено само существование Крита!

В этот момент послышался глухой гул, и земля у меня под ногами задрожала. Стены домов покрылись трещинами, зашатались. Некоторые, не устояв, обрушились. Из дверных коробок выскакивали двери и с грохотом падали наземь.

Со всех сторон, гонимые страхом, бежали люди — все вместе: и друзья, и враги. Послышались крики:

— Это божья кара! Зачем мы пустили на Крит этих безбожников микенцев?!

Внезапно толчки прекратились. Землетрясение продолжалось считанные секунды, но привело к немалым разрушениям.

Люди ещё не успели опомниться, как оно повторилось...

Наконец ужасный гул стих. Немного успокоившись, я обнаружил, что вместе с мятежниками во дворец сумели проникнуть сотни оборванных нищих. Изголодавшись, они жаждали добраться до запасов еды и вина. Все они были вооружены — кто пращой, кто — косой, а кто и просто палкой. Днём эти бродяги не показывались на глаза, появляясь только под покровом ночи, чтобы с рассветом опять исчезнуть в подвалах и развалинах. Они ждали победы мятежников.

Мои солдаты пытались изгнать нищих, но безуспешно. Стоило выдворить их из одного дома, как они тут же занимали другой, дожидаясь своего часа, словно стервятники — падали.

Один офицер, изловив дюжину таких молодцов, приказал своим солдатам раздеть их, привязать к деревьям и как следует выпороть. Крики наказуемых были слышны далеко вокруг. Потом их отпустили, чтобы они послужили другим устрашающим примером.

— Сомневаюсь, что наказание их остановит, — безнадёжно махнул рукой офицер, руководивший экзекуцией. — Они годами жили впроголодь, а сейчас прослышали, что в лавках и на складах можно неплохо поживиться. Их такими сделала нужда...

Земля снова пришла в движение, готовая вот-вот разверзнуться, и я вместе с несколькими солдатами пробрался в ближайший подвал. Тут нас и застиг очередной толчок. Пока мы выбирались из-под обломков и осматривали ушибы и раны, из соседнего помещения на нас напали вооружённые топорами люди. Они делали своё дело молчком, словно палачи, которым нужно побыстрее разделаться со своими жертвами. Один удар раздробил мне левое плечо, другой пришёлся по правой руке. Я упал, обливаясь кровью. Какой-то солдат бросился ко мне, пытаясь закрыть собой, но тут же был убит.

Потом всё стихло. Я слышал, как где-то монотонно капает вода. А может быть, это кровь?.. Я уловил какие-то стоны и хрипы и не сразу догадался, что они вырываются из моих уст.

Через разрушенный потолок в подвал проникли лучи света. Стало светло.

И тут я увидел Пасифаю. Сопровождаемая рабыней, она осматривала каждого раненого и убитого, явно кого-то ища.

— Пасифая! — прохрипел я.

Она заметила меня. Я жестом попросил помощи.

Она кивнула и направилась ко мне, двигаясь словно неживая. Рабыня последовала за ней. И вот они уже возле меня.

— Я только что сполна расплатилась с твоей Саррой, — ледяным тоном произнесла Пасифая. — Я умертвила всех тех, кто считал тебя самым замечательным мужчиной на свете. — Её лицо исказилось, внезапно превратившись в отвратительную маску. — Я радовалась, видя, как ты страдаешь, потеряв Айзу и Риану. — Голос её задрожал от сдерживаемой ярости. — Мне доставляет наслаждение видеть твои мучения. А сейчас ты будешь скулить от страха. Я уничтожу тебя! — Её голос превратился в крик ненависти. — Тебя ждёт жалкая смерть!

Пасифая сделала знак рабыне открыть шкатулку, которую та держала в руках так бережно, словно там хранилась хрупкая ваза. Рабыня исполнила приказание своей госпожи и вытащила из шкатулки гадюку, уверенно держа её пальцами позади головы. Змея была сильной, она всячески старалась выскользнуть из руки нубийки. Раздразнив гадюку, нубийка, повинуясь приказам Пасифаи, осторожно стала опускать змею к моему лицу, держа её на вытянутой руке за кончик хвоста.

— Ниже! — скомандовала госпожа. И я увидел прямо перед глазами раскрытую пасть гадюки, её раздвоенный язычок, ядовитые зубы.

— Всё... Хватит... — остановила рабыню Пасифая. Голова змеи уже касалась моих щёк, губ, глаз...

Первый укус я получил в верхнюю губу, второй — в нос. Изо рта у меня струилась кровь.

— О Крит! — простонал я. И потерял сознание.

Очнулся я оттого, что почувствовал на своём пылающем лбу живительную прохладу. Чьи-то руки скользнули по моему лицу. Застонав, я с трудом разомкнул веки и увидел склонившегося надо мной Манолиса. Глотая слёзы, он пытался облегчить мои страдания.

— Государь, — пробормотал он, — поверь, я не хотел этого... Ведь я люблю Крит не меньше твоего.

Он снова провёл своей прохладной ладонью по моему лбу и щекам.

— Прости меня, благородный Минос, что я оказался всего лишь человеком...

Я разглядел, что ему выкололи глаза...

— Как же ты разыскал меня? — благодарно спросил я.

— Меня вела любовь...

— Любовь?!

— Да, государь, любовь к нашему Криту.

Его голова склонилась мне на грудь... Он был мёртв...

Вокруг меня раздавались вздохи и стоны. Раненые кричали от боли.

— Тише! — попросил я. Никто не внял моей просьбе. — Тише! Слышите? — повторил я.

Теперь все отчётливо услышали пение птицы. Каждая нота, вырывавшаяся из её горла, рвалась в небеса.

— Слушайте! — простонал я, хватая ртом воздух. Я хотел продолжить, но мог только прошептать: — Она поёт нам про свои полёты над лесами и островами, оливковыми рощами и плодовыми садами, над белыми деревнями и развалинами знаменитых городов. Слушайте! — Я задохнулся от страшной боли. — Теперь она поёт о Греции... — Я замолк, чтобы все могли послушать пение птицы.

Потом я снова заговорил:

— О Крит, я любил тебя! Я желал тебе счастья! О, Зевс, помоги Криту! Пусть он объединится с Грецией!

В этот момент я услышал какие-то голоса. Может быть, ко мне приближались богини? Может быть, это Риана ждёт меня у входа в царство мёртвых?

Голоса пели мне о Крите, о том, что законы, которые я издавал, и критское искусство, которое так ценил, останутся жить в веках...

— Крит! — успел напоследок прошептать я. Богини понесли меня ввысь...

СЛОВАРЬ

Алтарь — в древности природное или искусственно сделанное возвышение для жертвоприношений умершим, героям и богам.

Аменофис II (греческая форма египетского имени Аменхотеп) — египетский фараон (ок. 1448 — 1423 гг. до н. э.). Возможный свидетель извержения вулкана на Фере (Санторине) и огромных разрушений, которые оно причинило. На его правление пришёлся исход евреев из Египта (ок. 1447 г. до н.э.).

Аменофис III — египетский фараон (ок. 1408 — 1380 гг. до н. э.). Вероятно, был современником гибели критских дворцов (ок. 1400 г. до н.э.).

Амнис — один из крупных городов на острове Крит.

Амон — высшее египетское божество. Изображался человеком с двумя перьями на голове или бараньей или гусиной головой. Со 2-го тысячелетия до н. э. центром его культа стали Фивы, где Амон почитался как бог-создатель и бог плодородия.

Амориты (амореи, амурру) — кочевой народ семитского происхождения, выходцы из Аравии. В 1894 г. до н. э. захватили Вавилон и основали царство. Постепенно смешались с местным населением Двуречья, Сирии и Палестины.

Анатолия — в древности название Малой Азии.

Анафи — один из Кикландских островов в Эгейском море.

Анубис — египетский бог смерти. Изображался в виде лежащего шакала или собаки, а также в виде человека с шакальей или собачьей головой. Анубис покровительствовал мумифицированию, рассказывал судьям об умершем.

Апис — священный бык у древних египтян, одно из главных божеств. Древние верили, что бык, выпущенный на поля, повышает их плодородие.

Аргос — во 2-м тысячелетии до н. э. микенская крепость.

Астарта — богиня любви и плодородия у финикийцев и других семитских народов. Обычно изображалась в виде обнажённой женщины с длинными волосами. Астарте соответствует ассиро-вавилонская Иштар, греческая Афродита и римская Юнона.

Астерий — по одним источникам критский царь, по другим — царь Аттики. Приёмный отец Миноса.

Ахейцы — одно из древнегреческих племён.

Ахтерштевень — кормовая часть судна, продолжение киля.

Библ — греческое название финикийского торгового города Гебала, поддерживавшего тесные экономические связи с Египтом. В Библе греки покупали папирус (byblos по-гречески — папирус).

Вафио — селение на севере Пелопоннеса, близ которого в разрушенной купольной гробнице были найдены два золотых кубка с чеканными рельефами, натуралистически изображающими быков, пасущихся на воле, и укрощение быков человеком; кубки датируются XVI в. до н. э. и, вероятно, вывезены с Крита.

Гера — верховная греческая богиня, царица богов, супруга Зевса. Как богиня женщин Гера покровительствовала браку.

Геродот (ок. 484 — 425 гг. до н. э.) — греческий историк, автор состоящего из 9 книг «Изложения событий» — труда, охватывающего весь исторический период, включая мифологическую эпоху. Цицерон удостоил Геродота почётного имени «Отец истории».

Гесиод (ок. 700 г. до н. э.) — первый исторически верно установленный греческий поэт. Легенда гласит, что в поэтическом соревновании между Гесиодом и Гомером приз был присуждён первому.

Гиза — египетский город в дельте Нила.

Гиксосы («повелители чужеземных стран») — семитский народ, предположительно хурриты, которые ок. 1700 г. до н. э. захватили Египет и властвовали там как раз в то время, когда туда, спасаясь от засухи, перебрались евреи. В начале XVI в. до н. э. египтяне освободились от их господства.

Гор — египетский бог неба и солнца, сын Исиды и Осириса.

Гурния — густонаселённый город эпохи расцвета критской культуры (XVI в. до н. э.) на востоке Крита с узкими переулками, площадями (рыночной и предназначенной для торжеств), небольшим дворцом.

Дактиль — греческая единица длины, равная 1,85 см.

Двуречье — то же, что Месопотамия — один из древнейших очагов цивилизации в среднем и нижнем течении рек Тигр и Евфрат.

Диктинна — критская богиня, отождествляемая с Артемидой; почиталась охотниками и корабельщиками.

Дромос — крытый коридор, ведущий в камерную или купольную гробницу.

Европа — в греческих легендах дочь финикийского царя Агенора и Телефассы. Зевс, превратившись в ручного белого быка, увёз на себе Европу через море на Крит, где она родила Миноса, Радаманта и Сарпедона.

Загрей — древний бог плодородия, сын Зевса Критского и Персефоны. В греческой мифологии одна из архаических ипостасей бога Диониса.

Закрое — минойское поселение XVI в. до и. э. в Восточном Крите. Состояло из портового города, дворца с обширным дворцовым хозяйством и некрополя.

Зиккурат — месопотамский ступенчатый храм.

Ида — центральный горный массив на Крите. Согласно мифу, в пещере на северном склоне горы в так называемом идейском гроте родился Зевс; здесь был древний культовый центр с жертвенником.

Идоменей — в греческой мифологии царь Крита, внук Миноса, предводитель критян, сражавшихся на стороне греков в Троянской войне.

Иерихон — город 7—2 тысячелетия до н. э. в Палестине (современная Иордания). Открыты остатки укреплённых поселений эпохи неолита и бронзы, руины города с мощными стенами XVIII—XVI вв. до н. э. Разрушен в конце 2-го тысячелетия до н. э.

Инанна («владычица небес») — в шумерской мифологии богиня плодородия, плотской любви и распри. Первоначально Инанна была местной богиней — покровительницей Урука.

Инициация — обряд перехода из юношеского возраста в возраст взрослых.

Ираклион — портовый город на Крите. Вблизи него найдены руины древнего Кносса.

Исида — египетская богиня плодородия, сестра и супруга Осириса.

Камарес — поселение у южного склона горы Ида на Крите.

Карнак — комплекс храмов (XX в. до н. э. — конец 1-го тысячелетия до н. э.) на территории древних Фив с обелисками, статуями, аллеей сфинксов.

Кекроп — в греческой мифологии первый царь Аттики.

Кернос — сосуд с несколькими углубления для приносимых в жертву фруктов и прочих даров.

Кидония — город на северо-западном побережье Крита, один из центров минойской культуры. Поселение здесь существовало со времён неолита.

Кифера — остров, лежащий к югу от Пелопоннеса против мыса Малея. Центр культа Афродиты со знаменитым святилищем богини.

Кносс — древнее поселение на Крите с обширными дворцовыми постройками. С 1900 г. Кносс стал центром археологических исследований минойской культуры.

Коньки (шеврицы) — небольшие птицы семейства трясогузковых.

Кратер — кувшин для смешивания воды и вина. Обычно изготавливался из глины, бронзы или мрамора и имел два горлышка. Кратеры отличались разнообразием форм.

Крипта — подземная гробница.

Купольные гробницы — круглые, чаще всего похожие на плетёный улей гробницы, которые получили распространение ещё в бронзовый и железный века на Кипре, Крите и в материковой Греции («Сокровищница Атрея» в Микенах).

Лабрис — священная секира, двойной топорик.

Ларнакс — минойский саркофаг из глины.

Левант — общее название стран, прилегающих к восточной части Средиземного моря (Сирия, Ливан).

Ливан — горный хребет в древней Сирии, протянувшийся вдоль Средиземного моря. Славился кедровыми рощами.

Ливия — так древние греки называли северо-восточную часть Африки (к западу от Египта).

Луксор — египетский город в среднем течении Нила, известный своим грандиозным храмом, построенным в XV—XII вв. до н. э., статуями-колоссами, аллеей сфинксов.

Малея — мыс на юге Пелопоннеса.

Маллия — древний город на северо-восточном побережье Крита, возникший в 3-м тысячелетии до н. э. Сохранились развалины дворца.

Мегарон — прямоугольная постройка с входом и вспомогательным залом в торце. В главном зале находился очаг. Мегарон послужил прообразом первых греческих культовых сооружений.

Мессара — плодородная низменность на южном побережье Крита — житница острова. Возведённые там дворцы были в эпоху крито-микенской культуры центрами политической и экономической жизни.

Микены — крепость и город в северной части Арголиды, во 2-й половине 2-го тысячелетия до н.. э. один из центров культуры, получившей название микенской.

Микенская культура — культура материковой Греции и островов Эгейского моря в эпоху развитого бронзового века (2-я половина 2-го тысячелетия до и. э.). Название происходит от се центра Микены. Города характеризовались высоким уровнем ремесленного производства и роскошными строениями.

Мина — счётно-весовая единица Древнего Востока и античной Греции, равная 436,6 г (60 мин составляли один талант).

Минойская культура — названная по имени легендарного царя Миноса культура острова Крит, достигшая расцвета в 3— 2 тысячелетии до н. э. Доказано, что начиная с XVI в. до н. э. оказывала сильное влияние на культуру материковой Греции. Начало изучению неизвестной до этого цивилизации положили раскопки, впервые произведённые в 1900 г. Они показали, что Критское царство представляло собой мощную морскую державу с высоко развитыми торговыми связями. Обнаружены следы широкого культурного взаимодействия с государствами Передней Азии, главным образом с Египтом. Ярким свидетельством минойской культуры явились дворцы (например, в Кноссе), городские строения, великолепные керамические изделия, резные печати, украшения и фрески. Наивысший расцвет минойской культуры приходится на XIX—XVIII вв. до н. э. и на конец XVII в. Расцвет оборвался с разрушением Кносса и других поселений, произошедшим около 1400 г. до н. э. в результате землетрясения, нападения врагов или внутренних усобиц.

Минотавр (лат. «бык Миноса») — в греческой мифологии чудовище, человекобык, рождённый Пасифаей, женой Миноса, от быка.

Мистерии — ритуалы посвящения в божественные таинства. Человек, посвящаемый в таинства, мист, проходил целый ряд испытаний, которые символизировали его смерть и последующее воскрешение из мёртвых. Подробности мистериалыюго ритуала считались сокровенным знанием, доступным лишь посвящённым, и не разглашались.

Митанни — государство в Северной Месопотамии в XVI— XIII вв. до н. э. Уничтожено Ассирией.

Моисей — величайший из пророков в иудаизме. Моисей был чудом спасён, когда фараон повелел убивать всех еврейских младенцев. Воспитанный при дворе фараона, он стал вождём и учителем своего народа и вывел евреев из Египта.

Навплия — портовый город в Арголиде. Первые поселения на этом месте относятся к микенскому периоду.

Навсикая — в греческой мифологии юная дочь царя феаков Алкиноя. Закончив стирку белья на берегу моря, куда она пришла по побуждению Афины, Навсикая обнаружила потерпевшего кораблекрушение Одиссея и привела его во дворец своего отца. На своём корабле Алкиной велел доставить Одиссея на родину.

Нефтида — египетская богиня, сестра Исиды.

Ниневия — столица Ассирийского царства в VII в. до н. э. Разрушена в 612 г.

Пантеон — храм, посвящённый всем богам.

Пелопия — см. комментарий к с. 473.

Пилон — башнеобразное сооружение в виде усечённой пирамиды. Пилоны воздвигались по обеим сторонам входов в древнеегипетские храмы.

Пилос — город с гаванью в Мессении на юго-западе Пелопоннеса. К северу от города была расположена неплохо сохранившаяся микенская крепость, основанная в XV в. до н. э„ которая была разрушена около 1200 г. до н. э. пожаром.

Пифос — большой глиняный сосуд для хранения запасов масла, зерна и т. п.

Платанос — город на северо-западном побережье Крита.

Ритимон — город на севере Крита.

Ритон — сосуд из глины, металла или камня, обычно в форме рога или головы животного. Использовался для питья или жертвоприношения. Отверстие на нижнем конце ритона закрывали пальцем, когда палец убирали, вино стекало в рот или в жертвенную чашу.

Санторин — современное название греческого острова Фера (Тира), разрушенного в результате сильного извержения вулкана примерно в середине 2-го тысячелетия до н. э. При этом был разрушен цветущий минойский город. К началу 1-го тысячелетия остров был заново заселён.

Сидон — важный торговый город на Средиземном море к югу от современного Бейрута.

Сития — прибрежный город на востоке Крита.

Скарабей — навозный жук. В Древнем Египте скарабей служил символом созидательной силы, считался священным и приносящим счастье. Его изображения были популярны в геммах, кольцах-печатках, амулетах. Важную роль играл в культе умерших.

Стадий — греческая мера длины, равная 176,6 м (олимпийский стадий был немного больше, дельфийский, наоборот, немного меньше).

Стамнос — напоминающий амфору пузатый сосуд для хранения вина с коротким горлом и двумя ручками.

Стеатит — минерал, разновидность плотного талька.

Талант — самая крупная единица массы и денежно-счётная единица. Как единица массы в Аттике равнялась 26,6 кг.

Талос — герой критских легенд, медный великан. Подарен Зевсом для охраны Крита. Три раза в день Талос обходил остров и, когда приближались корабли чужестранцев, бросал в них камни. В некоторых мифах сделанный Гефестом Талос называется медным человеком, в других — медным быком. Происхождение мифа, возможно, связано с огромными медными статуями людей и быков, которые герои впервые увидели на Крите.

Тамаринд — тропическое вечнозелёное дерево.

Тир — финикийский приморский город. Теперь в этом месте ливанский город Сур.

Тиринф — город с крепостью в Арголиде, южнее Микен, построенный во 2-й половине 2-го тысячелетия до н. э.

Толос — архитектурное сооружение круглой формы с колонным залом внутри или без него, использовалось в культовых целях, позднее как гробницы.

Тритон — морское божество, которое изображалось с рыбьим хвостом вместо ног, с трезубцем и раковиной в руках.

Тутмос I — египетский фараон в 1538 — 1525 гг. до н. э. Завоевал часть Нубии.

Тутмос III — египетский фараон в 1525 — 1473 гг. до н. э. Вёл войны, в результате которых восстановил господство Египта в Сирии и Палестине.

Тутмос IV — египетский фараон в 1423 — 1408 гг. до н. э. Во время его правления произошла оккупация Крита микенцами.

Угарит — город-государство 2-го тысячелетия до н. э. в Финикии.

Ур — город 5—4 тысячелетия до н. э. в Месопотамии.

Урук — древний город-государство в Шумере. В XXVIII— XXVII вв. до н. э. под гегемонией Урука были объединены города-государства Южного Двуречья. В XXIV в. был столицей Шумера; в XX в. царь Урука Утехсгаль создал в Двуречье объединённое «царство Шумера и Аккада». Разрушен в III в. до н. э.

Файюм — плодородный оазис в Центральном Египте к западу от Нила. Здесь были найдены древние папирусы, содержавшие ценные сведения о жизни небольших сельских общин.

Феаки — живущий на чудесном острове сказочно счастливый и беззаботный народ, занимающийся мореплаванием.

Фест — знаменитое минойское поселение на юге Крита. Фестский дворец в период культуры древних дворцов (2000 — 1700 гг. до н. э.) был, вероятно, политическим и экономическим центром острова и только в позднедворцовой эпохе (1700 — 1375 гг. до н. э.) был вытеснен в этой роли.

Фиест — см. комментарий к с. 473.

Филистимляне — народ, населявший юго-восточное побережье Средиземного моря. В VIII в. до н. э. покорены Ассирией. От филистимлян происходит название Палестина.

Финикийцы — семитский народ. Финикийские торговцы и моряки до 1000 г. до н. э. господствовали на Средиземном море, где основали многочисленные колонии. Изобрели буквенное письмо — прообраз латинского алфавита.

Фукидид (460 — 396 гг. до н. э.) — афинский историк. Излагал прежде всего события своего времени, занимался изучением и описанием жизни великих людей.

Хаммурапи — царь Вавилона в 1792 — 1750 гг. до н. э. Издал свод законов из 282 параграфов, регулировавших различные сферы жизни.

Ханаан — древняя страна, которая занимала обшир1гую полосу земли, протянувшуюся с севера на юг вдоль восточного побережья Средиземного моря. Сейчас на этой территории расположены Ливан, Израиль и западная часть Сирии. Древнейший очаг земледелия.

Хатор — в египетской мифологии богиня неба. В древнейший период почиталась как небесная корова, родившая солнце. Впоследствии изображалась женщиной с рогами и иногда ушами коровы. Считалось, что Хатор охраняет фараона, дарует плодородие, выступает как Богиня-Мать. Почиталась и как богиня любви, веселья, музыки и пляски.

Хатор-Исида — Исида, связанная со многими богинями, восприняла от иконографии Хатор коровьи рога и солнечный диск.

Хаттусас — древний город в Анатолии, столица Хеттского государства в XVII—XIII вв. до н. э.

Хаттусили — вероятно, речь идёт о Хаттусили III — царе Хеттского царства в 1-й половине XIII в. до. н. э., при котором произошёл последний подъём государства.

Хатшепсут — древнеегипетская царица в 1525 — 1503 гг. до н. э. Соправительница своего мужа Тутмоса II и пасынка Тутмоса III, Хатшепсут фактически отстранила их от власти. Вела большое храмовое строительство.

Хеопс — египетский фараон IV династии (XXVII в. до н. э.). Пирамида-усыпальница Хеопса в Гизе — крупнейшая в Египте (её высота 146,6 м).

Хетты — племена, населявшие во 2-м тысячелетии до н. э. государство Хатти в центральной части Малой Азии, которое затем распространилось почти по всей Малой Азии, а также в Северной Сирии.

Хурриты — древние племена на территории Северной Месопотамии и прилегающих областей. В XVI—XIII вв. до н. э. образовали государство Митанни.

Цикутия — дистиллят из виноградных выжимок, получаемый обычно в домашних условиях.

Шлиман Генрих (1822 — 1890) — немецкий археолог. Руководил раскопками доисторических памятников Трои, Микен, Тиринфа, Орхомена и финансировал их из своих личных средств. Эти раскопки доказали, что ранний греческий период (2-е тысячелетие до н. э.), который специалисты-классики считали легендарным, является историческим фактом.

Эванс Артур (1851 — 1941) — английских археолог, инициатор раскопок дворца в Кноссе.

Эгисф — см. комментарий № 19.

Элевсин — древний греческий город, расположенный в 22 км от Афин.

Энки («владыки земли») — одно из главных божеств шумеро-аккадского пантеона. Энки — хозяин подземного Мирового океана пресных вод, а также поверхностных земных вод, бог мудрости и заклинаний, защитник людей перед богами.

Эрихтоний (Эрехфей) — мифический царь Афин. Афина передала его младенцем дочерям Кекропа для присмотра. Став царём, Эрихтоний ввёл в городе культ Афины.

Эфебы — в Афинах и других греческих городах юноши старше 18 лет. Они вносились в гражданские списки и два года служили в воинских формированиях, находясь на государственном обеспечении. После одного года службы они приносили клятву на верность Афинскому государству.

Примечания

1

Классический период истории Греции — V—IV вв. до н. э.

2

Все последующие даты относятся к времени до нашей эры и специально оговариваться не будут. (Примеч. пер.)

3

Паросская хроника — имеющая большую научную ценность историческая хроника греческого острова Парос (один из Кикладских островов в Эгейском море), знаменитого своим мрамором.

4

Восемнадцатая династия в Египте — примерно XVI в. до н. э.

5

Посейдон хочет добра... чтобы помочь людям, он сотворил лошадь, — Греческий бог морей Посейдон имел ещё и другую ипостась — повелителя землетрясений, которые мог вызывать своим трезубцем. Согласно мифу, первую лошадь в Аттику привёл Посейдон.

6

...управляющий... зажёг фимиам. — Первоначально во время культовых действий греки использовали в качестве воскурений ароматические вещества, производимые их собственной землёй, — шишки пиний, листья лавра, смолы и миндальное масло. Фимиам (смола некоторых видов ладанного дерева, растущих в Аравии и Индии) добавился к ним лишь приблизительно с 500 г. до н. э.

7

Священный брак — праздничная церемония в честь Зевса и Геры (в меньшей степени также в честь других богов). Включала свадебные обряды (в том числе символизировавшие брачную плодовитость). Священный брак был известен в Афинах и других местах Древней Греции.

8

...брать пример с фараона Аменофиса, сына прославленного Тутмоса. — Аменофис — греческая форма египетского имени Аменхотеп. Речь идёт о фараонах Аменхотепе II и Тутмосе III (см. Словарь).

9

Десять египетских казней. — По библейскому мифу, за отказ фараона освободить евреев из плена Бог подверг Египет десяти казням: превратил воду в кровь, наслал жаб, мошек, моровую язву, в стране вымер весь скот, град уничтожил все посевы, землю усеяла саранча, пожравшая то, что пощадил град. Египет покрыла густая тьма (отсюда выражение «тьма египетская»), и, наконец, Бог поразил всех первенцев в Египте.

10

...с тех пор как образовалась северная и южная страны... — Первоначально в Древнем Царстве было множество маленьких княжеств, из которых сначала образовалось два — Верхний и Нижний Египет, а затем единое централизованное государство. Большинство учёных относят это к 4 — 3 тысячелетию до н. э. С этого времени начинается история единой египетской религии.

11

...у вас тут знают только ослов. — С древнейших времён осёл использовался для верховой езды и как рабочее животное. После появления в Европе (в Центральной Македонии) первых лошадей (около 2500 г. до н. э.) осёл стал считаться животным бедняков, в то время как лошадь — показателем силы и богатства её владельца.

12

Фамилия в Древней Греции представляла собой культовую общину, в неё входили лица, подчинённые хозяину дома (жена, дети, рабы).

13

...заимствовала Афина птицу, змею, копьё и щит. — Культовыми животными Афины были сова (отсюда прозвище «совоокая») и змея, а священным деревом — маслина. Афину, как правило, изображали в виде суровой величественной девы в шлеме, с копьём, щитом и эгидой.

14

...я подумал о... Деметре, которая... заняла место прежней Богини-Матери. — Имя богини земледелия и плодородия восходит от греческого корня Demeter, что значит «мать».

15

Принято плавить эти слитки с кусками олова. — Речь идёт о бронзе — медных сплавах с оловом.

16

Книга мёртвых — принятое в науке обозначение древнеегипетского сборника заклинаний и гимнов, составленного приблизительно в XVI в. до н. э., призванного обеспечить умершему благополучие в загробном мире и возможность появления днём на земле. Книгу мёртвых клали в гробницу как имеющую магическую силу.

17

...кладбище священных быков, каждый из которых имел собственную могилу. — Целая усыпальница быков обнаружена в XIX в. в районе Мемфиса. Некоторых животных, специально отбиравшихся и живших при храмах, после смерти мумифицировали, как фараонов.

18

...я увидел могилу кошки. — Кошку в Древнем Египте, как и быка, почитали как священное животное, после смерти се тело бальзамировали. Считалось, что одомашнивание кошки совершилось в Древнем Египте. Греки узнали кошку благодаря египтянам.

19

...Фиест родил от собственной дочери Пелопии сына Эгисфа... — Фиест (Тиест) — брат мифического микенского царя Атрея. Атрей изгнал Фиеста из страны за то, что тот соблазнил его жену. Позднее он пригласил брата вернуться в Микены. Когда Фиест прибыл, Атрей зарезал сыновей брата и накормил его их мясом. Вторая жена Атрея Пелопид дочь Фиеста, родила сына Эгисфа, которого зачала не от Атрея, а от греховной связи со своим отцом Фиестом. Впоследствии Эгисф убил Атрея.

20

Аккадский язык — по названию древнего города Аккад (в Месопотамии) — древнесемитский язык, имевший два диалекта: ассирийский и вавилонский, поэтому он имеет также название ассиро-вавилонского. Памятники письменности с XXIII по VII в. до н. э. на основе шумерского клинописного письма.

21

...раздалось кудахтанье кур. — Автор ошибается. В Средиземноморье куры впервые упоминаются лишь во 2-й половине VIII в. до н. э., а в Греции, где они посвящались богу Асклепию, — в V в. до н. э.

22

...вынудил Сарпедона... покинуть Крит. — Согласно мифу, поссорившись с Миносом, Сарпедон покинул Крит и стал царём Ликии — горной страны в юго-восточной части Малой Азии.

Content

Я, Минос, царь Крита

ОТ АВТОРА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Эпилог

СЛОВАРЬ

Примечания