Грим

КОТЕЛЬНАЯ НОМЕР СЕМЬ

Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.

Павел побывал здесь еще днем. Только что выпал снег. От кочегарки отъезжал разгрузившийся самосвал. Напротив нее у дороги парил колодец теплотрассы, прикрытый сколоченным из горбыля щитом.

Кочегара, у которого ему вечером предстояло принять смену, звали Витяй. Он тогда же — трезвый, но, как показалось, приконоплённый — охотно и доходчиво показал особенности эксплуатации этой котельной. Так что объяснения мастера были сейчас излишни.

Днем это место не производило такого тягостного впечатления, как сейчас, при свете единственной лампочки над металлической дверью, прикрывавшей вход в этот ад.

— Что отапливаем? — спросил Павел у мастера.

— Прилегающий квартал, — кратко ответил мастер, рабочий день которого час, как закончился, но он вынужден был торчать тут в полутьме, инструктируя нового кочегара. Тратить личное время на лишние разговоры он не хотел.

Кочегарка был небольшая, на два котла, так что Павел и сам мог догадаться, что вряд ли к ней подключено более двух десятков домов, двухэтажных, восьмиквартирных, подобных тому, что пока что высился слева, но был предназначен к сносу ещё в прошлом году. Жители уже были выселены, рамы выставлены, пол вынесен, часть шиферной крыши разобрана местными жителями для загородных дачных нужд. Он уже начал оседать и крениться, этот дом, словно построен был на куче навоза.

Котельная, похоже, тоже коптила последний сезон, если верить мастеру — семидесятый. От ремонта здания давно отказались. Кирпич кое-где рассыпался. Вдоль фасада змеилась трещина. Козырек над входом прохудился и протекал, небрежно прикрытый обломками шифера. Над кварталом вздымалась, дымила труба, словно кадила дьяволу. Словно топил дымовыми шашками кочегар — это он, догадался Павел, в присутствии начальства усердствовал. Циклоны и дымоочистители отсутствовали, копоть и продукты сгорания оседали в приличном радиусе. Труба была обложена кирпичом и имела скобы, так что, если бы нашёлся желающий, то мог бы подняться по ней до самого верха и заглянуть внутрь.

К зданию то и дело что-то пристраивали, прилепливали, ломали и лепили опять. Пристройки и приделы, как только в них пропадала необходимость, почему-то очень быстро ветшали. Одни опадали грудами мусора, другие продолжали жаться к бокам, так что котельная приобрела со временем неописуемую конфигурацию и совершенно не соответствовала первоначальной проектной чистоте форм.

С возведением современных строений, предусмотренных генеральным проектом этой части города, надобность в ней отпадала. Во-первых, не справится она с возросшей нагрузкой. Во-вторых, вряд ли ей будет позволено своим неказистым, устаревшим, закопченным видом искажать будущий архитектурный ансамбль. Может, новая котельная на газе будет. Или запитают квартал от вновь возводимой ТЭЦ.

Справа от кочегарки был бетонный забор, скрывавший, вероятно, какое-нибудь небольшое предприятие из сферы бытовых услуг, что-либо вроде мастерской по ремонту холодильников или пошивочной. Днем Павел подходил, рассматривал на воротах табличку, читал. Но кроме того, что это была «Мастерская № 7», ничего на табличке не значилось.

Футбольное поле и всё, что за ним, утопало во мраке. Довольно вдали горели, правда, огни. Но кто и для каких целей их зажег, оставалось догадываться. Возможно, кому-нибудь было нужно. С фронтальной части, кроме упомянутой желтой лампочки и некоторых, через дорогу, окон, тоже ничего не светилось. Фонари отсутствовали, тротуар не утоптан, и Павел заключил, что квартал заселен не густо. Улицы, как таковой, не существовало, хотя и висел на торце одного из домов указатель: ул., мол, Данилова. Чем польстил городу некий Данилов, Павел не знал.

Дом напротив котельной был в три этажа, и вероятно, что на три подъезда, и даже с балконом, правда, единственным, лепившемся, как бородавка к рябому лицу.

Что-то мелькнуло на полукруглом балконе, когда Павел уже отводил взгляд. Он вновь обернулся и теперь вполне ясно увидел на этом балконе женщину. Судя по стройности стана — еще молода. Но не это привлекало и задерживало внимание. Мало ли их, стройных, мелькает ежедневно в пределах охвата глаз, на всех не насмотришься. Эта женщина была совершенно голая, несмотря на мороз. И не особо заботящаяся о репутации. Ее светлые волосы, рассыпанные по плечам, шевелил ветер. В свете, падающем на нее из соседних окон, её кожа показалась Борисову снежно-бела, а на лице — не было ни кровиночки. Ни намека на розовость или румянец. Скорее глянец, иль даже так: глянцевость, глянцевитость. И не было пара дыханья из её рта.

Это усугубляло тревогу, характерную вообще для этой неприглядной местности. Тем более усугубляло, что эта девица уже являлась и днем. В тот момент, когда он подходил читать на запертых воротах табличку с номером мастерской, он почувствовал какой-то промельк на периферии зренья, а обернувшись, успел ухватить её краем глаза в просвете меж этим домом с балконом и припаркованным грузовиком. Голую или нет, он в тот момент не успел разобрать. Во всяком случае, если она и была одета, то легко, а голова непокрыта. Тогда он не придал этому никакого значенья. Мало ли кому и в каком виде приспичит выбежать на минутку — до булочной, например, и обратно. Хотя выйти голой на улицу большая смелость нужна. Кстати, вывеску — «Булочное» (Sic!) — он позже тоже нашел.

Но теперь он забеспокоился. Не за девицу, разумеется, а за себя. С тех пор, как он бросил пить, глюков с ним не случалось. Да и в то непростое время чудились ему отнюдь не образы прекрасных обнаженных девиц, а, как правило, желторожие селениты. И как отнестись к этим виденьям теперь? Что означают они? Предваряют возвращение к прошлому?

Может, просто показалось, успокаивал себя Павел. Растрепало какой-то нерв. Он перемигнул, и виденье исчезло. Но это не внесло успокоенья в ум. Уж лучше смириться с сумасшедшей девицей, чем вернуться в запой.

Мастер был крепенький мужичок лет сорока пяти. В коротком полушубке он и сам выглядел немного короче, чем, наверное, на самом деле был. Как его звали, Павел тут же забыл, но фамилию запомнил легко: Ятин. Руки его были густо исколоты. Пальцы — цифрами и перстнями. Кисти — компасом или розой ветров, восходящим над севером солнцем и чем-то еще. Сидел? Более чем вероятно. Интересно, за что?

— Ты мне, Борисов, систему не разморозь, — сказал Ятин. — Иначе знаешь, чем отличается твое будущее от моего прошлого?

— Чем? — поднял голову Павел.

— Да ничем.

— Были уже прецеденты?

— Прецеденты. Да ты знаешь, с кем работать приходится? Контингент! Тюрки! Неделю отработал — запил. Запил — взашей. Сам-то не пьешь? Если дома — дело твое. А если здесь — то есть много различных способов с тобой разобраться.

— Например?

— Примеров не будет. Заболел Примеров. Заболел и наверно помрет. Так что ты как-нибудь без примеров, уповая на совесть и богобоязнь.

— Не слишком ли много ответственности за такую зарплату?

— Ставка тебя не устраивает? По труду и честь.

— Такие ставки не стоят свеч, — сказал Павел.

— На эту ночь я тебе пришлю напарника. Постажирует тебя, пока обвыкнешь. Не оставлять же тебя, действительно, один на один с незнакомым оборудованием. Значит так: давление держать два очка. Температура тепла на подаче… Пока пусть будет семьдесят градусов. А там — в соответствии с внешней температурой. График на стеночке. Следи. Обещают на эту ночь похолодание.

Мастер поежился, а Павел вздрогнул. Вновь почудился, но теперь уже не на балконе жилого, а в оконном проеме выселенного дома силуэт той голой девицы.

Черт, черт, черт… Свят, свят, свят… Изыди, наваждение.

— Раз в смену чистишь котлы, — бубнил мастер. — Один в работе, другой — выгребаешь. Шлак тачкой вывозишь. Видишь кучу? Вот и вали на нее.

Рядом с кучей стоял покосившийся деревянный столб — анкерная опора электролинии 0,4 кВ. Со столба свешивались провода и уходили под крышу котельной. Как этот столб выстоял среди горячего шлака, объяснялось, очевидно, его везучестью. Вывозились и сваливались раскаленные угольные останки чуть ли не на него. Правда, столб этот был прикреплен к железобетонному пасынку, но торец деревянной составляющей опоры был над землей не выше, чем на метр. И вполне мог возгореться. Никакого же резервного электропитания котельной предусмотрено не было. На ком, если что, зависнет ответственность?

— За это с электриков спрос, — сказал мастер. — Ты себя, Борисов, блюди.

И тебя заодно, подумал Борисов. Не исключено, что за какую-нибудь халатность сидел.

Ветер взметал мелкую пыль. Взвивал облачка снега. Иногда закручивал их в спираль и уносил прочь, иногда тут же ронял рассеянно. Забирался под куртку, трогал под ней.

Внутрь входить, где было тепло, но значительно более грязно, механику не хотелось. Не хотелось портить себе настроение в предвкушении ужина и чистой постели. Павел был там днем и внутреннюю обстановку знал. И хоть было ему жутковато при мысли о том, что придется всю ночь оставаться здесь одному, да хотя б и с напарником, от мастера, тем не менее, избавиться не терпелось. Не любил он, когда зудят. К тому же подошвы его новых сапог оказались довольно тонки. Он начинал приплясывать.

Свыкнется — стерпится. Стерпится — слюбится. Тем более, что он здесь всего на сезон, заканчивающийся тридцатого апреля.

Сменяемый им Витяй имел китайский разрез глаз. А может, и впрямь был немного китаец. Он уже переоделся в чистое. Подошел к мастеру, демонстративно взглянув на часы:

— Так я пошел?

— Иди-иди, — проворчал мастер. — Тюрка.

— Там хватит минут на двадцать жару, — сказал сменный Витяй, обращаясь к Борисову. — Успеешь переодеться и чифирнуть. Потом подкинешь. В основном налегай на второй котел, я его почистил только что. А первый гаси потихоньку. Выгребешь — растапливай и загружай.

— Понял всё? — спросил по поводу вышесказанного Ятин.

— Первый — справа, второй — слева, — подсказал сменный. — Я там расписался в журнале, что смену сдал.

Павел кивнул.

— Есть душ, после можешь помыться, — договаривал свои наставления Ятин. — Уборная же, видишь сам, прямо перед тобой. — Справа от кучи шлака топорщилось дощатое строение. Ветром болтало хлипкую дверь. — Некоторые ухитряются на лопату гадить и потом выносить, другие прямо на уголь и в топку закидывают — заодно с твердым топливом. Так что способов испражнения множество. Выбирай любой, по настроению.

Ветер усиливался, но чувствовалось, что это были последние его всплески, перед тем как улечься совсем. Дверь уборной со все большей амплитудой раскачивалась. Павел подошел, прикрыл ее и набросил крючок.

— Ну, ни пуха, — издали прокричал мастер. — Сейчас трамвай подойдет, так что я тоже пошел.

Он ушел в ту же сторону, где еще мелькала в свете окон спина уходящего к остановке кочегара. Там светилась витрина киоска. Павел обернулся к котельной лицом и вошел внутрь. Ветер бросил ему вслед последнюю пригоршню снега. И затих.

Строго говоря, котлов было три: два в работе, третий — резерв. Справа от входной двери, стальной, надежной, снабженной засовами, располагалась еще одна, филенчатая, двустворчатая, с дырой, снятая, очевидно, из дома напротив и наспех приспособленная к косяку. Может, инструкция требовала отделять машинный зал от котельного, и дверь навесили лишь для того, чтобы инспектору котлонадзора замазать глаза. Потому что никогда они не закрывалась, да и в закрытом состоянии между створками оставалась щель шириной в ладонь.

За ней вращались насосы, обеспечивающие циркуляцию воды в системе. Под одним была небольшая лужа. Рано сбежал сменный, надо было заставить его сальник набить. Циркуляционных насоса было два. Третий — насос подпитки — подавал воду в систему, пополняя расход. Возможно, квартал не располагал горячим водоснабжением, и жители отбирали воду из отопительной системы для собственных нужд. Да и вообще вода имеет свойство из любой герметически закупоренной системы деваться неизвестно куда.

На бетонный пол были брошены доски, чтобы не наступать в лужу, чтоб кочегар мог подойти к кнопкам, а электрик — к электрощиту. Кабели и провода свисали соплями. Какое-либо заземление электроагрегатов отсутствовало, и Павел решил лишний раз в эту каморку не заходить. Как-то его уже трясло электричеством.

Вентилятор гудел в углу, подавая воздух на колосники. Короб принудительного поддува уходил под пол, и можно было проследить движение воздуха по завихрениям пыли — там, где в подпольном коробе образовались прорехи.

Павел вздрогнул и выругался: крыса метнулась, скользнула меж ног и спряталась за котлами. Он тут же разозлился на себя за свой испуг. С утра ему было что-то не по себе. Не стоит нервничать из-за крыс. Может, она ручная, мирная.

— Я забегу на минутку?

Какой-то юркий юнец, приоткрыв наружную дверь, заглядывал внутрь. Павлу лицо его не понравилось — именно своей юркостью. Словно крыса, мелькнувшая только что, успела обернуться им.

— Брысь, — сказал Павел, и незваный гость послушно исчез.

Павел прошел меж стоящих в ряд котлов и кучей угля, заготовленного для него сменным. Бытовое помещение было на две ступеньки выше, чем уровень пола котельной, и едва поднявшись на верхнюю и распахнув дверь, посетитель упирался взглядом в осколок трюмо. В бытовке вдоль трех стен стояли лавки, окружая дощатый стол, на одной из них была устроена лежанка. На столе — журнал сдачи-приема смен, заложенный шариковой ручкой на нужной странице. Павел эту страницу открыл.

Сменный расписался в сдаче. Последняя запись была развернута почти на страницу, но Павел не стал вчитываться. Буквы плясали буги, взявшись за руки или подперев ими бока. Может, лихорадило парня. Или обкурился немного. А может, по жизни почерк такой. Он сунул журнал в стол.

В стене, составлявшей фасад здания, было когда-то окно, ныне заделанное кирпичом. Под этим бывшим окном повисла батарея отопления, уцепившись за крюк, и стоял столик поменьше, а на нем — ламповый черно-белый телевизор. Кроме того, на этом столе была электроплитка, эмалированный чайник; пара мутных стаканов и графин (всё граненое) — возможно, из того же разоренного дома, что и дверь. По стенам висели картинки, какие обычно вешают в таких помещениях — голые бабы, Брюс Виллис, календарь истекшего времени и пр. А также «Инструкция по технике безопасности для машиниста котельной». Такую же днем совал ему мастер под нос. Кроме того — листок с телефонами. Пожарная часть, скорая помощь, милиция. Телефоны начальников. Сам аппарат со свернутым диском, где нужно было набирать 60 вместо 09 и наоборот.

Кстати: позвонить Томе. С Томой он дружно жил уже около полугода. А за три месяца до того, как появилась Тома, окончательно бросил пить. Он, путаясь в перевернутых цифрах, набрал номер. Говорить с ней было особо не о чем. Просто отметиться.

— Ты там осторожней, Паш, — сказала между прочим Тома. — Слышал про Юрку?

Юрка, знакомый Борисова, был найден мертвым на куче угля месяц назад.

— Ты уже утомила, Том. Когда это было? В начале сезона. И где? Совершенно в другом квартале. Дискотеки там. Молодежь распаленная, буйная. А тут тихо, спокойно. Не ломятся. Номер? — Он продиктовал он номер, нацарапанный гвоздем прямо на аппарате. — Наверно, этот. Пока.

За стеной было раздевалка и душевая кабинка. Он, переоделся, облачившись в трудовые доспехи, взятые из дому. Сумку с едой бросил на лавку. Есть ему еще не хотелось.

— Эй! Ты один?

Парень в лохматой шапке сунул голову в дверь подсобки. Внимательно оглядел маленькое помещение. Слишком долго и слишком внимательно, хотя достаточно было беглого взгляда, чтоб убедиться, что кроме Борисова в ней никого нет.

— Один, — сказал Павел.

— Ну правильно, — сказал оглядчик. — Напарник — я, а меня же нет.

Павел промолчал.

— Так ты Борисов?

Пашка кивнул.

— Толян?

— Павел.

— А я Василий. Слышь, Толян, тут мне отлучиться надо. Уголька пообещал бабке родной. Нет, ты не беспокойся, я сам. Я уже нагрузил, пока ты совершал осмотр. Четыре мешка. Бабка шесть просила, но более четырех на салазках не увезти, а другой техники сегодня нет под рукой. Я туда и обратно. Обратно с бутылкой. Посидим за знакомство. А?

— Да я…

— Ты вентилёк на подпитке приоткрой. Давление у тебя упало. Пошел отбор. Ты смотри, если упадет ниже полутора, а подпитка не поднимает, мастеру звони. Значит, прорвало где-то. Ну, я мигом.

Спина напарника как-то очень уж быстро метнулась к выходу.

Манометр над котлом показывал 1,8. Возвращалось воды из системы несколько меньше, чем уходило в нее. Павел приоткрыл подпитку. Проверил температуру. Стрелка упала до 56. Перо самописца подрагивало. Неужели работает? На почти всех котельных, где Павлу приходилось трудиться или их посещать, эти приборы бывали в забвении. Полагалось им быть опломбированными, и пломбу, присмотревшись, Павел нашел. На диаграмме, там, где застряло перо самописца, вычерчивая кривую температур — дрожащим почерком, сходным с писаниной Витяя — было написано неприличное слово. Стандартное, из трех букв. Наверное, это он шутки ради и написал, решил Павел. Хотя пломба, конечно… Но с другой стороны, если задаться целью…

Он взял лопату, черенок ее был недавно насажен, еще свеж, не затёрт. Известно, что лучшие черенки получаются из осины, если брать во внимание только представителей местных древесных пород.

Подходя к угольной куче, он заметил издали слабо мерцавший красным маленький огонек, и опять на секунду поддался испугу, предположив, что так должен выглядеть злобный крысиный глаз. Какая-то трусоватось, неопределенное беспокойство, а может предчувствие тревожили его сегодня с утра. Он тут же взял себя в руки. Скорее всего, это дотлевал окурок, брошенный напарником.

Он подхватил огонёк на лопату и, закидывая в топку, рассмотрел, что это все-таки был не окурок, а уголёк. Как он туда попал? Снова напарник? Может, заглядывал в топку, проверял, пока Павел занят был телефоном? Уголёк и выпал.

Павел закинул десяток лопат, подошел к самописцу, хотя и догадывался, что для поднятия температуры даже на полградуса потрудился он слишком мало. Стрелка самописца дрогнула, и он понял, что ошибся с трехзначным словом. Вернее, оно оставалось трехзначным, но значило нечто другое — хан… Присмотреться к нему внимательней помешал шорох у входной двери.

— Пусти погреться, хозяин.

Двое вошли в кочегарку и топтались у холодного резервного котла, бывшего к выходу ближе, чем прочие. Это что еще за пришельцы? Третий визит за неполные полчаса. Один был бородат, другой просто небрежно выбрит. Их можно было принять как за бомжей, так и за местных оседлых жителей, которые, как успел Павел заметить днем, небрежностью внешнего вида от бродяг почти что не отличались.

— Грейтесь, — хмуро позволил Павел. — Только водку не пить. Ясно?

— Не-е… Гады будем, — сказал бомжи.

Они протиснулись мимо Павла в подсобку, прикрыв за собой дверь. Павел демонстративно дверь распахнул, оставив ее открытой, и вернулся к работе.

Потери тепла за счет незаконного отбора горячей воды из системы бывали значительные. Это так же предполагало едва ль не полуторный расход угля. Как они его списывают? Ведь есть же нормы.

Обратка была чуть теплая. Наверное, и трубы не везде изолированы. А может, теплоизоляции вообще нет. Если, как мастер пророчествовал, за ночь действительно серьезно похолодает, то при таких потерях заявленную температуру не удержать.

Он заглянул в дверь подсобки. Бомжи вопреки увереньям в том, что не гады, лили в стакан, держа бутылку в кармане, какую-то жидкость. Вероятней всего, самогон. В этом квартале неудачников и забулдыг его гнали ведрами.

Вверху плавал дым, уходя в отверстие под потолком. Это окно, узкое, как бойница, размером примерно полметра на полтора, вероятно, и предназначалось для естественной вентиляции. Днем же давало свет. Амбразура располагалась метрах в четырех от уровня пола. То есть выше котла.

Особенно много дыма скапливалось в помещении во время выемки шлака. В прошлом году угорел вот так один приятель Борисова, Вовка. Или нет, Вовка с кем-то насмерть поссорился во время распития и был убит. Иван угорел. А Вовку обломком черенка от лопаты проткнули.

Этой осенью Борисов с трудоустройством несколько припозднился. И вышел не в октябре, как в былые годы, а двумя месяцами позже. Устраивался он только на зиму. Котельных в городе было много, и поработать он успел едва ль не на всех. Ежегодно, с октября по апрель включительно. После чего увольнялся и несколько месяцев существовал на пособие. В этом году и уволиться раньше пришлось — в феврале, в разгаре загула, после которого он бросил пить и продержался уже восемь месяцев. Даже жизнь стала казаться иной — интересней, прекрасней. Были попытки уйти в завязку и раньше, но кончались всегда одинаково: привычный мир не хотел отпускать. Этот мир хватал его своими липкими лапами и тянул на дно, опуская ниже преисподней, какой ему казалась порой кочегарка. Он теперь возвращения к прошлому пуще смерти боялся.

Разговор в подсобке становился громче. Приятели принялись распоясываться. Бутылку уже не прятали, нагло выставив ее на стол.

Первый котел тем временем догорел. Павел занялся его чисткой, подгребая длинной кочергой шлак и вываливая его в тачку. Помещение мигом наполнилось дымом, теплом, пеплом. Павел отметил, что котлы отличались исполнением. Первый был более древний, с колосниками. У второго, который находился сейчас в работе, уголь укладывался непосредственно на рубашку из труб.

Он нагрузил первую тележку, набрав полную грудь дыма и пыли. Потом зашел за телогрейкой в подсобку, злясь на гостей, нарушивших условия собственного пребывания, хотя ничего другого, конечно, от них не ожидал.

— Допили? Выметайтесь, — хмуро сказал он.

— Я из твоего стакана не пил, — огрызнулся небритый, хотя для Борисова разницы не было, из каких стаканов они пили и будут пить.

Его более мохномордый друг лишь посмеивался в бороду. Борисову захотелось взять эту морду за бороду и вывести вон. Но он взял себя в руки. Пусть подежурят у телефона, пока он вывезет шлак.

Проходя мимо, он бросил взгляд на стрелку прибора: слово, что выписывало перо, увеличилось на одну букву и было: хана…

Он удивился. Испугался. Успокоился. Не факт, что хана — ему. Самописец продолжал работать. Подождем, что дальше выйдет из-под пера. Быть может, последуют разъяснения. Быть может, это шутка электрослесаря, хитроумно настроившего прибор таким образом.

— Новенький… — услышал он спиной голос небритого. — Прошлый то ли уволился, то ли отравился, то ли с ума сошел.

Бородатый буркнул что-то, что Павел не разобрал.

Он выкатил груженую шлаком, чадящую тачку. Вывалил содержимое между столбом и уборной, на равном от них расстоянии, чтобы ни то, ни другое не воспламенить. Поглядел на краснеющий шлак. Поднял голову к небу — звезд не было. Ветер стих. Бросил взгляд на балкон, на соседний дом. Нет, девки не было. Этот окраинный квартал, населенный жителями, собирался отходить ко сну. Он подышал пару минут морозным воздухом и загнал тачку внутрь.

Он не заметил, как они вошли, четверо. Не глядя на него, не испросив разрешения. Прошли мимо, оттолкнув, даже отбросив его с пути, хотя места им, чтобы пройти, было достаточно. Тачка им больше мешала, но тачку не тронули, а его отшвырнули так, что он лицо чуть себе не расквасил об обмуровку котла.

Вошли в подсобку. Молодые, четверо. Среди них был и тот, который уже совался час назад. Которого он выгнал, за крысу приняв.

Один за другим выкатились предыдущие гости. В буквальном смысле причем. Первый свалился на кучу угля. Второму удалось устоять, ухватившись за тачку. Подобрали шапки и, что-то бормоча, вышли.

Еще не легче. Тачку к этому времени он уже наполнил, и чтоб не чадила, выкатил и выгрузил. И лишь тогда заглянул в подсобку.

Они уже выставили водку, не таясь, не боясь и не обращая на него ни малейшего. Развернули его сверток, вынули и выложили на стол все, что было ему в ночь приготовлено.

— Эй, — напомнил о себе Павел.

— Пошел вон, — сказал крысиный. Не иначе, он, плохиш, всю команду привел.

— Это кто? — спросил другой, в черной вязаной шапочке, закрывавшей лоб до бровей.

— На кочегара похож, — сказал плохиш.

— Не бухти, кочегар, — сказал этот, другой. Видимо, он здесь за главного был. — Если вымоешься — за стол пустим.

— Лучше валит пускай, пока самого в топку не кинули, — сказал плохиш. — Как Лазо.

— Я сейчас милицию вызову, — пригрозил Павел, хотя понимал, что такие угрозы здесь не подействуют. Кто ее нынче боится, милиции, кроме мирных, законопослушных, тихоньких?

— А он не трус. Да, Эдик? — обратился плохиш к главному. — Не боится ставить нас в неловкое положение.

— Мы — отморозки, — сказал Эдик. — Тираним таких, как ты. Лучше иди погуляй где-нибудь до утра.

— Хотите, чтобы весь квартал замерз? — сказал Павел.

— А нам плевать. Мы не местные. И сейчас наши еще подойдут.

Обычно Павел в бутылку не лез. Да и долгое время далек уже был от бутылки. Но обидно стало за себя, за приготовленный Томой ужин.

— А там не ваших, неместных, местные бьют?

— Где?! — встрепенулись тираны.

— Да там, за домом. — Павел кивнул в направлении полуразрушенного. — Сейчас тачку выгружал, вроде хлещутся. А потом гляжу — погнали неместных.

Они вскочили, один за другим выбежали. Первый, второй, третий. А где же четвертый? А вот он, вышел из-за котла. Где справлял небольшую нужду, наверное.

— А где наши? — забеспокоился плохиш, заметив, что бытовка пуста.

— Ваши все вышли.

— Куда? — удивился плохиш.

— Показать?

Зло вскипело. Павел взял его за шкирку и вышвырнул вон. Вылетая, тот задел плечом огнетушитель, висевший в тамбуре на стене. Павел поправил его. Полагалось иметь еще ящик с песком, но его не было.

Дверь имела три засова. Посредине, внизу и вверху. Он задвинул все три. Угля, того, что внутри кочегарки, хватит ему до утра. Чистить второй котел предстоит тоже утром. Так что можно всю ночь на улицу не высовываться. И не обращать внимания на удары в дверь — это тираны ворота таранили, угрожая, крича, обещая жестоко расправиться. Обыденная рутинная кочегарская жизнь. Не в первый раз на него напали. И еще когда-нибудь нападут. Но можно и тиранами манипулировать, изучив алгоритм их поведения.

Самописец застыл на слове хана, но перо дрожало. Возможно все же собиралось продолжить и сообщить — кому именно?

Он вернулся в подсобку. Стол был уставлен бутылками. Еда разложена. В стаканы налито. Хотя даже помыть их, захватанные, не удосужились. Водка «Столичная». Сейчас в таких этикетках она редко встречается. Он не поддался соблазну, вынес и вылил спиртное на кучу угля. Иначе, стоит только начать — и месяц долой из жизни. Да нет, месяцем не отделаешься. Жизнь долой.

Минуту спустя позвонил мастер. Спросил, как дела.

— Нормально, — сказал Павел, не желая распространяться о серии визитов. В конце концов, такое в порядке вещей.

— А напарник?

— Нет пока.

Да и как же он войдет, если дверь заперта. Да и ну его, такого напарника. Вместе с бутылкой. От греха.

Он еще подошел к двери и прислушался. Тишина была за дверью. Ни дыханья, ни ветра, ни снежного хруста под ногами гостей. Ушли. Озябли, сердешные. Тихо было уже с четверть часа. Но Павел не сомневался, что они вернутся. Не простят ему такого обмана. А главное — не простят того, что не допили, купленное за свои.

Он вернулся в бытовку. Поужинал тем, что не успели надкусить незваные. А то, что успели, бросил на кучу угля. Но тут же вспомнил про крысу и, собрав на лопату, выбросил остатки еды в топку: нечего ее подкармливать. Возможно, уйдет туда, где сытнее. В разрушенном доме, наверное, жила, пока там жильцы были, пока было чем поживиться.

Он вновь взялся за лопату и орудовал ею до тех пор, пока под слоем угля совсем не скрыло огонь. Присел перед открытой дверцей. Сначала лишь струйки дыма пробились через угольный слой. Потом первые язычки пламени, авангардные разведчики, оранжевые на черном фоне, как дорожные рабочие на мокром шоссе, появились и потянули за собой все воинство, двунадесять язык, и вот уже занялся весь слой, по всей поверхности заплясало.

Огонь завораживает. Хотя спроси: почему? Особенно в первые после длительного перерыва смены. Потом привыкаешь к нему, как постепенно приедается всё. Он долго на него глядел, забыв про всё. Про отморозков, которые вряд ли про него забыли, про дым, которым порой попыхивало из-за открытой дверцы. Огонь, заточенный в топке, укрощенный, ручной, то бился о стены, словно тесно ему было в печи, то страстно длинными языками лизал рубашку котла. А дай ему волю, да распустит язык…

Что-то хрустнуло, то ли скрипнуло сзади. Он обернулся в испуге, но тут же испугу стало больше: у двери стояли… нет, стояло… нет, двигалось четверорукое чудовище, высоко задирая ноги, которых тоже было четыре… нет, три.

Он тут же сообразил, что их было двое, и шли они друг за дружкой, просто первый был очень высок, и второй за его спиной не был полностью виден. Не была видна его голова, а так — плечи, руки — присутствовали. И ноги, если вглядеться, тоже были (в сумме четыре, все-таки), появляясь поочередно, когда шедший впереди задирал свои.

Способность видеть неочевидное была ему еще недавно присуща. Вот недавно только — баба на балконе, а потом в окне. Да и до этого…

Они приблизились, преувеличенно осторожничая, боясь испачкаться или упасть, наступая в полутьме на куски угля, высоко поднимая ноги, балансируя распростертыми руками, утрируя жесты, заимствованные у мимов немого кино.

Однако они не были немы.

— Бон сюр, — тонким голосом сказал шедший впереди, старательно обходя вставшего словно столб, Борисова. В руке его была потертая папочка для бумаг — из кожи или из кожзаменителя.

Дверь топки все еще была открыта, и пламя бросало блики на их фигуры, колыхало тени, отчего и пришельцы казались призраками нереальными, зыбкими, колышущимися на сквозняке.

— Бон, — сказал Павел, оторопев, но сомкнув язык с деснами чисто по-русски. Получилось у него не в нос, в отличие от того, как довольно гундосо — с прононсом, но без акцента — произнес это французское слово вошедший.

— Как бы нам мимо вас протиснуться… — Голос его был тонок, как у дитя. Да и одет он был не по-взрослому — в короткую даже для нормального роста детскую курточку, крытую демисезонной плащевой тканью. Из-под курточки торчал пиджачок, полы его топорщились.

Павел машинально уступил проход. Но спохватился:

— Эй, любезный!

— Это кто здесь любезный? Я?! — обернулся впереди идущий. И что-то зловещее почудилось Павлу в голосе и обороте его головы.

Второй молча прошел мимо, только взглянул кочегару прямо в лицо глазами на выкате, да пахнуло от него чем-то таким… Чем-то острым и в то же время пряным… Бывают же запахи… Как будто во флакон с фиалковым ароматом плеснули уксуса.

На этом было одето что-то овчинное. Усы на лице наличествовали, и были довольно пышны. Носа же, как показалось Борисову, наоборот, не было. Отсутствующие черты лица были небрежно прикрыты пластырем.

— Ф-фу, русским духом пахнет… — сказал безносый, чуть отойдя.

Как он мог, лишенный носа, а вместе с ним обоняния, учуять присутствие русского духа? Павел недоумевал. Скорее, это была присказка к некой сказке, которая — он это ясно почувствовал — предстояла ему впереди.

Усы шевелились, усы топорщились, усы вели самостоятельную жизнь на безносом лице. Казалось, что это усы принюхивались.

У висевшего на стене прибора тот, что шел впереди, остановился. Длинным ногтем мизинца его депломбировал. Открыл стекло.

— Что нам пишут? — детским голосом поинтересовался он, ловко, двумя пальцами, не потревожив пера, срывая диаграмму и поднося к лицу. Прочтя, скомкал и сунул ее в карман своей сиротской курточки.

— Не люблю, когда уголь жгут, — сказал невпопад усатый.

Бытовка была на две ступени приподнята над уровнем пола котельной. Они вошли, поочередно запнувшись своими левыми о нижнюю ступень.

— Ну вот и добрались, — сказал высокий.

Усатый с треском захлопнул за собой дверь.

Вот сволота, выдохнул Павел. Он и не заметил, что все это время сдерживал дыхание, и теперь трижды и глубоко вздохнул. И тут же в голове возникла, словно только и ждала притока кислорода, мысль: как вошли? Ведь дверь заперта! На три задвижки! Он сам задвигал их и даже стопорил проволокой, чтоб не расшатались и не отодвинулись от толчков и ударов о дверь.

Он кинулся к двери, проверил ее: заперта по-прежнему. Тут его осенило: прятались в насосной, пока отморозки пировали в бытовке. Ждали, пока уйдут. Они и правда ушли, но не сами. Это он их выставил. И этих сейчас выставит. Вот сволота.

Он шагнул по направлению к подсобке. Решительно распахнул дверь.

— Да-да, — отозвался высокий с интонацией, с какой обычно отзывается хозяин кабинета на стук в дверь, хотя Павел постучаться и не подумал. — Входите, — благосклонно предложил он и взглянул ясным взором, с улыбочкой на бледных устах, на Борисова.

— Ты смотри, что на дворе творится, — сказал второй, так сильно гнусавя, что Павел не сразу и разобрал. Он расстегнул полушубок, стряхивая с него талый снег. Сел. — Ты смотри…

— Буря мглою небо кроет.

Вьюга воет-воет-воет

Словно зверь какой в ночи

Заблудился и кричит,

— продекламировал длинный, не убирая улыбки с лица.

Усатый, в немом восхищении глядя ему в рот, внял декламации. В восторге хлопнул себя по ляжкам.

— Пушкин! — вскричал он, пуча глаза на Павла.

— Борисов, — растерялся Павел, хотя, конечно же, догадался, что усатый рекомендует Пушкина как автора процитированного отрывка. Либо же употребил его в качестве похвалы длинному.

— Тепло тут у вас, гляжу. Душевно, — сказал усатый, распахиваясь пошире. — Признаться, я немного замерз. Поскольку теплокровный все-таки.

Теперь Павел отчетливо рассмотрел, что носа у усатого и впрямь не было. А пластырь на его месте имел форму сердечка. И рот постоянно был приоткрыт для дыхания. Чтоб не смущать безносого излишним вниманием, он опустил глаза в пол. Скорее, он более был смущен внештатной внешностью гостя, нежели сам гость.

Павел неотрывно глядел в мокрый пол. Соображая. Сопоставляя. Соотнося. Но до него никак не доходило следующее.

В насосной ведь снега нет. Там крыша и горячие трубы вдоль стен. Откуда снег на их верхней одежде? На их сапогах? Вон и снежинки на курточке длинного еще не все стаяли. Значит, все же они вошли с улицы? Каким-то образом открыв двери, запертые изнутри? И войдя, заперли их точно тем же манером, каким он их запирал?

— Снег-снежок, скатерть белая, — вздохнул, раскрыв рот, безносый.

Высокий, взяв на ладонь снежинку, внимательно рассматривал ее.

— Семиконечная, — с неуловимой интонацией — то ль удивления, то ли удовлетворения, произнес он.

Борисов же, зная какие они недотроги, эти снежинки, удивлялся тому, почему она так долго не тает.

— Лишний, выходит, один конец, — сказал усатый, значительно посмотрев на Борисова.

Лампочка в двести ватт свешивалась с потолка. Слишком она была яркая для такого маленького помещения. Предприятие ни на угле, ни на электричестве не экономило. Зато эта лампочка позволяла рассмотреть пришельцев в подробностях.

Правая ушная раковина у высокого покраснела и разрослась, став размером с хорошую оплеуху. Да и вообще в лице неуловимо проскальзывала некоторая несимметрия. Усатый, как Павел специально отметил, оказался левша. Так что с великой степенью вероятности можно было предполагать, что оплеуха — его левой руки дело.

Голова высокого, несмотря на стихотворную строфу о разгуле стихий, была непокрыта. Светленькие волосики слиплись. Курточка, черная с желтым, доходила ему только до поясницы, однако пиджак под ней был нормальной для его роста длины, нелепо торчал из-под ребячьей курточки. Брюки в пару к пиджаку были несколько коротковаты, что считалось модным разве что во времена твиста и шейка. Под подбородком он имел галстук-бабочку, словно артист на выход.

— А он и есть артист, только уволенный, — сказал усатый. — Местная арт-артель считала его первейшим своим труппером. Но как известно, артистов бывших не бывает. Так что Сережечка и теперь — артист.

— За что уволили? — спросил Борисов.

— За реплику. Сережечка должен был выйти и реплику произнести. Как называется пьеска-то?

— «Синяк под Глазго», — сказал оплеухий Сережечка.

— А реплика как звучит?

— Тута вас додж дожидается! — не отказал супер-труппер и в реплике.

— Третий акт, явление первое, — сказал усатый. — Однако произнести эту похабщину он почему-то не смог. Да ты сам попробуй. По-моему, без длительной тренировки это вообще невозможно.

Павел попробовал — мысленно — не получилось.

Сережечка, молодой человек лет двадцать семи, имел маленький рот, все время складывающийся в невинно-бессмысленную полуулыбку. Голова была тоже непропорционально росту мала, лицо и левое ухо розовые, правое же… Правое к этому времени в полную спелость вошло.

— А глазки у Сережечки всегда тем же цветом, каким небеса, — дополнял портрет приятеля пышноусый, глядя на него с восхищением и призывая восхищаться Борисова. — Небо синее — и глазки синенькие. Хмурятся небеса — и у Сережечки глазки хмурятся. А ночью глазыньки, словно ночь, черны. — Глаза у Сережечки действительно в данный момент были черны.

Это любование не было лишено приторности, и Борисов его не разделял. К тому же что-то говорило ему, что внутри у Сережечки совершенно не то, что снаружи на роже его написано.

Безносый и сам был ростом не мал, разве что только в сравненьи с Сережечкой выглядел невысоким. Под полушубком имел он тельняшечку, плотно охватывающую выпуклую грудь, руки его были налиты силой, толстая шея красна, из-под шапки выбивался буйный кудрявый волос несколько более темного оттенка, чем усы. Кисти и пальцы рук тоже были преувеличенно волосаты. Туловище похоже на развернутую гармонь.

Речь его, несмотря на заклеенную носоглотку, большей частью была чиста, безо всякой гнусавости, которая проявлялась только тогда, когда безносый, утрируя, сам добивался этого. Словно спохватывался, подхватывал навязанную себе роль, с которой не вполне еще успел сжиться.

Глаза навыкате, кучерявость, усы. Он слишком явно старался следовать образу хрестоматийного Ноздрева из гоголевской поэмы, и когда спохватывался об этой явности, то начинал гнусавить, от роли Ноздрева отходя и упадая в другую роль, противоположную, что самим отсутствием ноздрей и подчеркивалась. Так и перебивался между двумя ролями. Тоже, наверное, бывший актер. Впрочем, бывших, как он сам заявил, не бывает.

Сейчас он как раз пребывал в роли Ноздрева, хотя представился совершенно иначе:

— Данилов.

— Врешь? — сказал Павел полувопросительно, догадавшись, что фамилию этот усатый от названия улицы позаимствовал.

— Вру, — согласился усатый. — Имя ненастоящее. Да и зачем тебе мое настоящее имя знать? Чтобы писать и зачеркивать?

— Тоже артист?

— Осветитель. А что носа нет — так то собака оттяпала. Я же ее только понюхать хотел.

— Давно это с вами? — посочувствовал Павел.

— Да вон там, за углом, — сказал пострадавший, ответив тем самым на вопрос где, а не когда. — Да что — нос. Нос — ерунда. У тебя-то, вона, руки нет…

Но еще прежде, чем безносый договорил, Павел почувствовал неимоверную тяжесть в правой руке, как будто к ней стопудовое привязали. Хотя то, к чему привязали, правая рука, то есть, вдруг престало существовать. А стало, наоборот, отсутствовать. Он открыл рот, глупо уставившись на пустой рукав, из которого ничего не высовывалось. Однако чувство тяжести не покидало. И чесаться начал пустой рукав. Павел слышал, что есть такие фантомные ощущения.

— Осветитель, конечно, не то, что артист, — продолжал осветитель, как будто не замечая волнения Павла. — Ему и без носа можно. Другое дело — артист. Если настоящего нет, бутафорский прилепливают. Нос, это ведь что? Кончик лица. А потеряв кончик лица, теряешь лицо. Вот Сережечка — артист одной фразы! Всего одну реплику произносил, пока не заклинило. Только одну — но как! Тута вас додж дожидается! Артистам быть хорошо. И слава им, и любезности. Девушки отдают им честь. То есть дань восхищения преподносят натурой. Глянь-ка, опять есть.

Сначала появилась рука, на прежнем, как ей и положено, месте, только сжатая почему-то в кулак, а потом и тяжесть совсем отпустила.

Баба, теперь рука. Неужели всё возвращается на круги своя, к селенитам?

— Зачем пришли? — хмуро спросил Павел, потирая руку, разжимая и сжимая кулак.

— Проведать вас да проверить: пиплу тепло ль? — сказал Данилов. — А то в соседнем квартале милиционер замерз. Замерз, — повторил он с новой строки и с большим значением. — Это… как его…

— Участковый, — подсказал Сережечка.

— Такова главная новость на этот час, которую и сообщаю вам лично со вполне понятным прискорбием. Милиционеры — существа слишком теплокровные для наших стуж. Смерть его была легкая и незаметная для страны. Но все равно, я б себе такой участи не пожелал. И хотя вероятность этого, а вернее невероятность, равна нулю, мы, подумавши, тоже зашли погреться.

— Между прочим, дверь была нагло закрыта. Наглухо, — сказал Сережечка.

— Так как… как же вы вошли?

— Как — как… Просочились — и все тут. Мы же всепроникающие, как бациллы.

— Вот кочегарка только не та… — сказал Данилов.

— Неуловимо напоминает нечто готическое… Или лже-ампир. То есть как так не та? — нахмурил светлые бровки Сережечка. — Или глаза меня обманывают, или я обманываю мои глаза? Та… — Он обвел взглядом стены. Кивнул на коллегу-Виллиса. — Вон и терминатор висит. И девки голые. И телевизор пятого поколения. Инструмент и инструкции. Лавка, табурет, стол. Единство места и мебели. Каких еще надо улик? Однако по лицу вижу: у вас неприятности, — обернулся он к Павлу. — Неприятностей мало, но все крупные. И при вашей нахмуренности могут перерасти в беду. Мы вам некстати?

— Я вот недавно Букварь читал: мама мыла раму и была не рада гостям, — вставил Данилов.

— Чем вообще занимаетесь? — спросил Павел, чтоб не отвечать на вопрос Сережечки, ибо если отвечать на него со всей искренностью, то пришлось бы невежливо. А он что-то начал испытывать странную робость по отношенью к этим гостям.

— Согласно занимаемому положению, — сказал Данилов, начиная гундосить и валять дурака.

— Как вы могли или не могли подумать, мы здесь не вполне по своей воле, — сказал Сережечка, обходя стол и усаживаясь на лавку лицом к двери. Данилов тут же присел у торца стола на табуреточку. Сережечка открыл папку и сначала заглянул в нее одним глазком, потом развернул ее шире. — Здесь у нас отчетность, договора. Договор аренды, договор на консигнацию. «Общественный договор» Руссо. Так… Договор с предыдущим клиентом, что претензий к нам не имеет и не будет иметь, что бы с ним и когда бы то ни было ни случилось. Вот и подпись, пожалуйста: Елизаров. То, что подпись подлинная, заверено им же. Та-ак… Бланки карт-бланшей, лицензия на убийство. Справка о том, что умный; справка о том, что дурак. Визитная карточка, — он издали помахал визиткой, демонстрируя ее Борисову. На ней промелькнул Веселый Роджер. — На улице подобрал, — пояснил он теперь уже своему приятелю.

— Визитку? — переспросил тот, взяв ее из рук приятеля и внимательно рассмотрев. Потом сунул ее в карман.

— Папку, — ответил Сережечка.

— Значит, не ваша? — с некоторым облегчением спросил Павел.

— Наша-наша, — успокоил его Сережечка. — Так, а что есть у вас?

И он, по-хозяйски шаря в столе, вынул и выложил перед собой: коробок спичек, луковицу, книжку без начала и конца, шариковую ручку, настолько измызганную, словно ее на помойке нашли, и столь беспощадно искусанную, словно кочегарская кривая кириллица журнальных отметок стоила сим беллетристам непомерных усилий.

Сменный журнал он выложил перед собой последним и сразу раскрыл. Прочее же обратно в ящик смахнул.

— Какое нынче число?

— Половина одиннадцатого, — ответил Данилов.

— Надо же, а как на дворе темно. Глянь, что написано обезьяньим почерком: «Пил, пью и буду пить!». Вот дурак! — Он хихикнул. — Смену принял от Елизарого. Видишь, и тут Елизарый. А ты — кочегарка не та, кочегарка не та. Кстати, это не ваши тридцать рублей, затесавшиеся меж страниц?

— Тридцать? Нет, — отказался Павел.

У него были свои тридцать рублей, которые он тут же ощупал в кармане: на месте. Он рассчитывал утром после смены по пути домой хлеба на них купить.

— Хватит на фунт лиха. — Сережечка выложил три десятки на середину стола и вернулся к записям. — А вот уже некоторое обобщение: «Пипл как пил, так и будет пить. Веселие Руси есть пити». Неисправимый романтик, этот нижеподписавшийся кочегар.

— Так это пэ? — нагнулся к нему Данилов. — А я букву бэ так пишу.

— Одно пишем, другое в уме. Этот вышевыпивший кочегар Елизарый не так прост. Патологический политолог. Жаль, что пишет бессвязно. А то бы ему в советники. Хотя мысль прослеживается. «В отечестве небезупречно… Ликвидация безалаберности во всей стране… Довести до нужного ужаса», — продолжал цитировать Сережечка. — Нет, он — готик! «Небольшой фашизм и Европе не повредит». Это Елизарый уже будучи сумасшедшим писал.

Данилов фыркнул и, сунув руки в карманы, эффектно, с преувеличенным вуаля фокусника, вынул и выставил две бутылки чего-то красного, ударив донышками о стол так, что Борисов вздрогнул. Ему показалось, что бутылки разлетятся вдребезги. Но обошлось.

— Нам многое надо обмыть за этим столом, — подмигнул выпученным глазом Данилов Павлу.

Наверное, инспекция, предположил Павел. Тогда понятно. Инспектора, они еще больше нашего пьют.

— С нами рюмочку для романтики?

— Нет, — резко отрезал Павел.

— Это правильно, — сказал Сережечка, ногтем очерчивая в журнале строку. — А то тут вот отмечено: 28- го ноября — споили кочегара Кочнева. Отчего и зачах очаг. Нет, нерадивый все же народ. Ничего не поделаешь с этой страной. — Он захлопнул журнал.

— А я с Елизарым согласен, — с неожиданным жаром сказал Данилов. — Распустился народ. Разболтался на вольном ветру. Страх на них уже не действует. Ужас нужен на них.

— В страхе Божьем жить не хотят, — согласился Сережечка.

— Не хотят, потому что не хочут!

— К вечеру накапливается желание выпить, глядя на эту страну. Хлобыстнешь этак соточку — и мир сразу и резко меняется к лучшему. Многое кажется по плечу. Не хочу портить вам вашу жуткую жизнь, — обратился высокий к Борисову. — В пьянстве, конечно, ничего хорошего, кроме плохого, нет. Но может накатите с нами?

— Да пошел ты… — обиделся Павел за жуткую жизнь.

— Ему либо выпить надо, либо морду набить, — сказал безносый. — А то так и будет хмуро хамить.

— Глядишь на иного — мол, образумился. Женщину себе завел, Тому. Полностью бросил пить. Разлюли-любовь, жизнь у человека налаживается. Исполнен исполинских планов.

А глядь — ни с того, ни с сего и опять запил, — сказал Сережечка, покачав кому-то в укор маленькой головой.

— Привычки — они прилипчивые, — поддержал Данилов. — Иные хранят верность хозяину до гробовой доски.

— Тома тут ни причем. Да и сами, если на то пошло… — сказал Павел, стараясь придать высказыванию сарказму.

— Видно, серьезно на вас сердится, — сказал Сережечка. — Сарказм — это охлажденный гнев.

— Хорошо, что хоть охладил, — порадовался осветитель.

— Кстати, там не указано: пред употреблением охладить? — спросил артист.

— Не-а. Взболтать и всё.

— Вот тут котлета, чтоб закусить, осталась. На ней что-то написано. «Любимому мужу за мужество». Ваша? — обратился Сережечка к Павлу. — Да в столе была где-то глюковица. — Он вынул из стола луковицу. — Так это точно не ваша тридцатка?

— Нет, — твердо сказал Павел.

— И как только язык поворачивается от таких денег отказываться, — проворчал Данилов.

— Ворвались, деньги у кочегара отняли… Будут потом болтать досужие языки, — сказал Сережечка. — Наплетут, что попало: мол, накинулись, избили, а то и убили его.

— Типун тебе на язык. Кстати… — спохватился Данилов.

Он стал вынимать из карманов и ставить на стол банки консервов: одинаковой формы, продолговатые, но различной длины и расцветок.

— Что это? — спросил приятель.

— Языки. Консервированные. Острые.

— Предпочитаю лопаточкой.

Данилов открыл эти банки одну за другой. Зубами выдернул из бутылки пробку. Разлил содержимое по тем же грязным стаканам, которыми до них хулиганы пользовались.

— Портвейн? — принюхался Павел.

— Коктейль, — сказал Сережечка.

— Молотова, — уточнил безносый Данилов.

— Упоительный.

— Убойный. Изготавливает тут, по соседству, один анархист.

Павел предположил, что Сережечка, жмурясь, будет мучительно долго цедить этот мутный коктейль сквозь зубы, но каждый управился со своей порцией одним глотком.

— Хлопнули вроде по маленькой, а хлынуло, как по большой, — произнес сквозь спазмы артист.

— Заклинаю тебя, закусывай. Подай-ка вилочки, кочегар.

— Посмотри, где изготовлено: не в Прибалтике?

— Что, правда Бомарше кого-то отравил?

Они подцепили по языку, которые, к изумлению не только кочегара, но и артиста, усиленно извивались словно силились что-то сказать.

— Он же живой, в натуре, — сказал Сережечка. — Натюр вивр. Да с него еще слюна капает.

— Они ж натуральные. Всяк в своем соку. А чтоб не капало, его надо сначала убить.

— Как?

— Вилкой проткнуть. Вот-так… Научил один натуралист.

Они проткнули и проглотили по языку, что и пронаблюдал Павел, морщась от отвращения.

— Злой попался язык.

— А мне — язвительный.

От стаканов сильно попахивало, но отнюдь не портвейном, а как от Данилова: пряно, остро. Павел, имея стаж, никогда с таким напитком не сталкивался. Однако выпившие не скатились под стол, не скопытились, этой отравы хлебнув, а наоборот, воспрянули еще более. Очевидно, эффект все же положительный был.

— Он не опасен, пока не коснешься открытым огнем, — угадав его мысли, сказал Данилов.

— Как же вы пьете такое?

— Всяк по-всякому. В зависимости от здоровья и здравого смысла. Претворяем этот коктейль в кровь. Зато потом, после коктейля писая, получаем еще более горючее вещество. Воспламеняется от трения струи о сухое дерево. Ей-Бахус. А если заправить бензобак, то количество киловатт в машине возрастает втрое. Зелья сего зело пригубив, можно без дозаправки до того света добраться. А если горючей слезой пустить… В общем, все счастье мира сего сгинет от одной слезинки.

— Так какой же это тогда алкоголь?

— Что это такое, алкоголь или благодать, разберемся позже, — сказал Сережечка. — Так что деньги если не ваши, то я их себе возьму. Чтоб этой суммой сомнительного происхождения зря вас не смущать.

— Я б на твоем месте лучше оставил там, где лежат, — сказал Павел. Все ж ему было жалко эти тридцати рублей, словно отстегнул от себя.

— Так вы же не на моем, — возразил Сережечка, пряча деньги в кошелек, на котором как-то небрежно, наискосок и не к месту было выведено чем-то синим: Jack.

— Зря ты трижды отрекся от тридцати рублей, — сказал Данилов. — Вполне надежные денежки. Зарплата-то тебе еще будет ли? Знаю я эту шарагу. Вечно у них денег нет. То кассир заболел. То начальство в бегах. То бухгалтер отравился-застрелился-повесился.

Устраивать триллеры из-за тридцати рублей Павел не собирался. Поэтому промолчал.

— Ты давай ешь, — угощал Данилов. — Напарник твой не придет. Уголь продал, бутылку выпил, у бабки спит. Одному тебе смену стоять. У нас же этого добра навалом.

И он принялся извлекать из-за пазухи очередные банки с консервами, тут же открывая, комментируя, пробуя.

— Всё языки, языки… Язык — орудие лукавства. Немецкий… Хочешь куснуть?

— На немецком хорошо команды отдавать и повиноваться, — сказал Сережечка.

— Французский…

— Бон сюр, — сказал Сережечка.

— Английский…

— Язык международного общения за круглым столом.

— Русский…

— Без комментариев. Воркует во рту.

— А вот говяжий. Ежели перевести с нашего на него, то мычанье получится.

— Ну-ка… М-м-м…

— Чудаковатый украинский язык. Обожают обжоры.

— Иди сюда, вкуснятина. Ось Барби яка! — Сережечка перемигнулся с девицей с настенного календаря.

— Смешение языков и Вавилон. Лингвистическая евхаристия. Культурные и кулинарные ценности в одной упаковке. Эсперанто…

— Ки-ки-ри-ки!

— Испанский, язык Сервантеса. Не лично писателя, а вообще. Вот ты говоришь глюки… — Про глюки Павел не говорил. — После испанского такой Альмадовар грезится… А этот вот, синенький, с аппетитными язвочками…

Язык, что только что подцепил Данилов, изрядно был синеват, и в отличие от предшествующих, неподвижно свешивался, словно очень давно уже был мертв.

— Похоже, что Елизарого, — сказал Сережечка.

— Допизделся, фашист.

— Вон и дырка в нем — аккумуляторной кислотой прожег, с политурой ее перепутав. Считай, что проткнутый уже.

— Дай-ка мне. Длинный какой… Я раньше тоже кончиком языка до кончика носа дотягивался, — похвалился Данилов. — Теперь, же, когда носа нет… — Он вдруг обеспокоено подвигал челюстью. — И языка что-то нет… — сказал он, пуча глаза и гримасничая, причем левый глаз заметно дальше выпучивался, чем правый, и даже возникало опасение, что он вывалится на стол. За щеку завалился, что ль? — Данилов сунул в рот пальцы, вытянул ими язык и успокоился, спрятав его в рот. — А я испугался, думал, что совсем его нет.

— Ты же им разговаривал.

— Думал, фантомные ощущения. — Он подмигнул Павлу. — Глупые глюки. Вот носа полдня уже нет, а кончик все равно чешется. А может и ты из той же области сновидений? А?

— В каком смысле? — ощетинился Павел. Он с недавнего времени остро реагировал не только на проявления, но и на всякие намеки на нереальность.

— Надо ясность внести. Может, ты мне навязчиво грезишься. А может, я тебе снисходительно снюсь. Ущипни себя. Убедись в своей достоверности. Проверь, не сон ли? А то можно, я переснюсь? Только с носом, а то надоело мне без него.

— Я себя вполне уверенно констатирую, — сказал Павел. — Если кто здесь и выглядит недостоверно, так это вы.

— Может, чарка развеет чары? Прививкой от привидений послужит вам. Замахните — и мы исчезнем, — сказал Сережечка.

— Грустный ты, — сказал безносый Данилов. — Чем нам тебя поразвлечь? Может, ты обидел кого? И теперь угрызенья мучают?

— Кстати, к нам гости, — сказал Сережечка, склонив головку к плечу и прислушиваясь. Павел тоже насторожился, помня о предыдущих визитерах. Он не сомневался, что они вернутся еще. Но в возникшей на миг тишине только и слышно было, как где-то крыса скребет. — Пятеро, — уточнил Сережечка.

Тех было четверо. Еще кого-то по дороге нашли и прихватили с собой.

— Откуда знаешь? — спросил Павел.

— А он видит во тьме, — сказал безносый. — Ему даже луны не надо. Достаточно, чтоб кошачий зрачок мерцал.

— Да еще и сквозь стены?

Но замечание насчет стен оба пришельца проигнорировали.

— Все не поместятся. — Данилов обвел глазами стены, как бы прикидывая, во что обойдется внутренняя перепланировка и стоят ли эти гости затрат и хлопот. — Как ни жаль, но гостей нам принять негде.

— В руках железо. Гости с намерениями, хулигангстеры, — продолжал Сережечка. — Ты, наверное, и впрямь кого-то обидел? Или убил? — обратился артист к Борисову.

— Может, нам милицию вызвать? — забеспокоился Павел.

— А саму милицию потом куда? Кого вызывать против милиции? Силы небесные? Я бы вызвал, не будь я нечист.

— Я, кажется, двери не запер, — сказал Данилов, — когда по малой нужде выходил.

И хоть Павел уверен был, что со времени прибытия этих двоих в кочегарку никто подсобного помещения не покидал, кинулся проверить дверь, и если не заперта — запереть. Но Сережечка удержал его:

— Поздно. Сейчас ввалятся. Лучше уж с нами будь.

— Зачем ты вообще выходил? — с досадой сказал Павел. Голос его дрогнул. — Мог бы на уголь сходить.

— Нам такое нельзя — по понятиям.

— На уголь нельзя? — спросил Павел, лихорадочно ища пути ко спасению. Выход из котельной один, он же — вход. Спрятаться негде — найдут. Принять неравный бой? Лопата? Лом? Кочерга?

— Нам запрещено справлять нужду в помещениях. Даже по малому и по быстрому, — тем временем объяснял Данилов. Хотя кому? Павел почти не слышал его. — Есть закон, а есть понятия. То, что законом не запрещено, зачастую запрещено понятиями. Закон так или сяк можно и обойти. Присяжных припугнуть-прикупить. Судье сунуть. А найти лазейку в понятиях — да такой идиомы-то нет. Понятия, брат, не обойдешь. Да и опасно после коктейлей. Потому что можно в два счета эту котельную воспламенить.

— Наверное, ты обидел кого-то, — повторил свое предыдущее предположение Сережечка. — Враги, антагонисты есть?

— Есть, — сказал Павел.

В рабочем помещении по сравнению с бытовкой было темно. Светила только одна лампочка, а те, что были поближе к выходу — перегорели. Поэтому наблюдателям из бытовки были видны только силуэты вошедших. Да и не силуэты — пятна. Они на мгновение остановились, увидев, что вместо одного в подсобке трое. Потом решительно тронулись, проявляясь в деталях по мере движенья, обнаруживая злые-презлые лица. Помахивая обрезками арматур. Было видно, что это не случайно поднятые с кучи хлама железки, а приготовленное специально для конфликтных ситуаций битьё. Иные железяки были заострены.

На пороге арматурщики опять замерли. Да, пятеро. Лыжные шапочки надвинуты на самые брови. Под бровями горят глаза. Зло и немного весело, и в них — любопытство. Естественный по отношению к жертве палаческий интерес. Потом тот, что выглядел главным, Эдик, кажется, занес ногу сразу на вторую ступеньку и легко подтянул вторую, оказавшись внутри подсобки. За ним ввалились еще трое. Крысиный остался на входе.

— Проходите… распоясывайтесь… кутите… Поведение за счет заведения… — бормотал Сережечка, отступая к дальней стене.

— Добрый вечер, — сказал Эдик, помахивая рифленым прутком. — Вы-то бля кто будете?

— Полиглоты, — сказал Павел, посчитав, что такая редкая аттестация умерит пыл арматурщиков, заставит замедлить или задуматься их.

— П…полиглоты, — подтвердил артист. — А впрочем… А вы?

— Отморозки. Неместные, — сказал Павел. — Тиранить будут меня.

Он тоже шагнул назад и уперся в стол.

Данилов первую минуту продолжал сидеть неподвижно. Потом вдруг затрясся и побледнел, замычал, завертел головой, дважды мучительно проглотив слюну, как будто его подташнивало. Левый глаз его еще больше выпучился, и казалось, что он вот-вот перелезет через переносицу, и оба они сольются в один.

— Ну-ну, — сказал главарь головорезов. — Не бойся так…

— Уж полночь близится… — пробормотал, вернее, промычал Данилов, ибо в голосе было что-то утробное. — А Германа все нет! — вскричал он же, но совершенно другим, птичьим голосом, каким говорящие попугаи кричат.

Он икнул и обеими руками зажал себе рот, испуганно тараща глаза на вошедших.

— Чего-чего? — переспросил главный. — Еще кого-нибудь ждем?

— Пожалуйста… — сказал Сережечка. — П…пожалуйста, не троньте его.

— Уж бункер-р-рушится. — А Гиммлера все нет! — скорректировал свою репризу Данилов, по-прежнему зажимая себе рот.

Зубы его были плотно-преплотно стиснуты. Рот был зажат левой, а поверх нее и правой рукой. Но, тем не менее, эти членораздельные голоса несомненно исходил из тела Данилова. Словно во рту его был вертеп. Павел почувствовал, как его лицо вытягивается от недоумения. Тоже недоумение отразилось и на лицах вошедших.

— Это он чего?

— Это он… — поспешно попытался объяснить Сережечка, — это он язык проглотил. Елизаровский… Чревещет теперь. Будучи во языцех… Чешет не знамо чего. Он его забыл вилкой проткнуть. Сам же говорил, надо вилкой, мол. А сам — так проглотил… Проигнорировал…

Павлу впервые пришло на ум, что если язык был и впрямь елизаровский, то где ж тогда сам кочегар Елизаров, которого Павел когда-то знал. Не до воспоминаний, конечно, было сейчас. Выпутаться бы из обстоятельств живым. Выбраться за эти стены. Обстановку сменить.

— Полиглот… — пробормотал Эдик. — Этот, со свиным пятаком вместо носа — полиглот! — Он обернулся к своим, те понимающе скривили лица, хмыкнули, покивали. — А ну еще что-нибудь выдай!

Дышать Данилову было нечем, ибо место, приличное носу, было заклеено. Он открыл рот и глотнул воздуха.

— Уж небо рушится! — А Геринга все нет! — тут же воспользовалось открытым ртом проглоченное.

— Ну-ну…

— Основы рушатся! — А Гитлера все нет!

— Это он не нас ли подначивает? — вскричал подстрекатель, плохиш. Он так и не вошел в подсобку, кричал из-за спин.

Главный недовольно оглянулся на него — очевидно, ему еще хотелось послушать прикольщика, но намек на то, что над ним насмехаются, снести не смог. Он буркнул что-то уж совсем нецензурное, чего и воспроизвести-то нельзя, и занес руку.

Данилов, бросая взгляды на угрожавшего, поспешно составил на пол позади себя коктейль и закуску. Эдик, небрежно махнув прутом, смел на пол последнюю банку. Павел, пятясь, обошел стол, оставив его меж собой и налетчиками, а Эдик шагнул к Павлу, наступив каблуком сапога на извивающийся язык, пытавшийся что-то кричать. Нога его оскользнулась. За долю секунды до того, как тело его, потеряв равновесие, устремилось вперед, на лице Эдика отразилась растерянность — он его б непременно об лавку разбил, если бы она не была застелена всяким рваньём. Данилов успел выхватить у него железо. На него тут же кинулся второй.

Двое тем временем колотили Сережечку, который только локтями отмахивался, прикрывая ими же голову.

— Вы чё, пацаны? — бормотал он. — Чё попало… Нет, чё попало какое-то…

Павел бросился к нему на подмогу и, схватив сзади ближайшее к нему тело, отшвырнул в сторону. Он не подозревал, что нападавший окажется так легок — или это ярость придала ему силы — но тело вылетело вон из подсобки, едва не сшибив в проеме двери плохиша, который все же успел увернуться. Плохиш, будучи нервного нрава, в драку не лез.

— Да что же это… яхонты мои, — продолжал бормотать Сережечка.

Павел и не заметил, чтоб Сережечка нанес оставшемуся противнику удар, он даже готов был поклясться, что никакого удара не было, но нападавший прислонился к стене и, склонив голову, выплюнул себе под ноги вместе с кровавой слюной зуб.

— Осерчали, черти, — пыхтел Данилов, отмахиваясь арматурой уже от двоих, ибо Эдик пришел в себя и снова в драку вступил. — Паша, нет ли у вас молодежной музыки? Включили бы нам гангста-рэп. — Говорил он уже своим голосом. Не гундосым. — Тесно тут. И мысли теснятся. И сердцу тесно в груди.

С плеча, с горяча, орудуя преимущественно левой рукой, он врезал не-Эдику так, что чуть голову ему арматурой не снес, а следующим ударом выбросил его в рабочее помещение.

Эдик, оставшись один против троих, заоглядывался.

— Ну вот… Сказал нам «Добрый вечер» и испортил его. — Данилов беззлобно ткнул Эдика в лоб, и тот вывалился из подсобки, упав на руки удрученных соратников. — Ну а теперь — зачем пожаловали?

— Да вот — этого… — сказал один из побитых, указав подбородком на Павла. — Пообщаться на общие темы хотели с ним.

— Пока что — разве не видно? — мы с ним общаемся, — строго сказал Данилов.

— Нет, чё попало… — сказал Сережечка, улыбаясь и оправляя измятую в процессе борьбы курточку. Ни царапинки на нем не было. Из одежды не вырвано ни клочка. Впрочем, как и у Данилова, в то время как у Павла, принимавшего менее активное участие в инциденте, пуговицы спецовки были вырваны с мясом, а левая часть лица саднила: сейчас он не мог припомнить, когда пропустил удар.

— Нет, молодец Сережечка, — сказал Данилов. — Глянь на этого: безо всякого замаха удалил ему зуб. — Он кивнул на пострадавшего, который, оттянув губу, ковырял пальцем во рту. — Да он один всё ваше молодежно-долбёжное движение к нулю сведет, если ему дать карт-бланш… Кстати, бланки у нас есть. Да и весь ваш Жопоуральск с казахской степью сравняет. Там где прошла его юность, ныне даже трава не растет. Хотя на вид — смирный. На идиота похож.

Плохиш, почуяв неладное, куда-то деликатно делся. Обнаружив, что один из приятелей уже стартовал, Эдик поморщился.

— Горе найдет героя. Я уже вижу твое будущее. Тебя скинхеды забьют, — предрек Данилов. — Или пустят на барбекю, как в предыдущие озорные века в ныне благословенной Америке. Но сначала соседи, затравленные рэпом, тебя едва не убьют. В нашей глуши черный рэппер — экзотика.

Сережечка щелкнул пальцами, и перед Эдиком взметнулся столбик пыли. Потом, вытянув губы и надув щеки, подобно злому борею, дунул так, что угольная пыль облаком накрыла его, а когда развеялось — то Эдик оказался весь черный. И даже черты лица, как показалось Борисову, приобрела африканские признаки.

Данилов, выражая восхищение и восторг, ткнул Павла в бок локтем.

— Ну?! Видел?! — давясь от смеха, он то тыкал пальцем в черного предводителя, то локтем — в ребро — Павла. — Ну-ка исполни нам что-нибудь афроамериканское. Язык отнялся? Он стал бить ладонь о ладонь и прищелкивать пальцами, имитируя ритмичный рэпповый фон. — Эдик-педик… Децыл-бецыл… — приговаривал он.

— Ай вонна би ё мен… — неуверенно произнес начало речитатива Эдик на афроамериканском английском, поводя плечами и бедрами перед Даниловым и тыча в него попеременно руками, начав с правой из них.

Прочие, не охваченные ворожбой, так и замерли.

Сережечка — щелкнул, дунул — пыль взвилась, молодежь попятилась. Так, пятясь и подтанцовывая, прошли в проходе меж котлами и стеной и вывалилась из котельной.

— Вот смена растет… Никакого понятия. А если тебе надобно по нужде, то ты валяй, выскакивай, — сказал Данилов Павлу, который, не успев успокоиться, прерывисто перевел дух. — Покуда мы тут, тебя никто не тронет. Тебе, кроме нас, опасаться некого.

— Кстати, насчет ваших понятий: этот, крысиный, за котел по малой ходил, — наябедничал Павел.

— Вот-вот… Никакого понятия, — повторил Данилов. — А понятия таковы, что если кто нас полюбит — мы тому зла не чиним.

Полюбить — такого обещания Павел дать им не мог, но за избавление от арматурщиков был благодарен.

— Я вам жизнью обязан, — обратился Павел к Сережечке.

— Не стоит, — сказал тот, даже не обернувшись. — Это такие пустяки, ваша жизнь.

— Ну, не скажи…

— Потому что никто, кроме нас, не имеет права вас наказать.

Зазвонил телефон. Но не так требовательно, как если бы Ятин или рассерженный потребитель звонил, а ласково, обволакивающе нежно, эротично почти. Данилов, опередив Павла, схватил трубку.

— Котельная, — сказал он. — А у вас хотельная? Ну-ну, хоти. Секс по телефону, — сказал он Павлу. — Будешь? — Павел мотнул головой. — Нет, по телефону я не могу. Не может и он. И вам того же. И вас туда же.

— Рэппер… Я про этот прикол… Может, научишь? — попросил Павел Сережечку.

Эти пришельцы нынче здесь, завтра их нет. Кто заступится, если эти или другие арматурщики снова придут? А они придут. По опыту работы в котельных Павел знал, что посетители бывают постоянно. И не всегда есть возможность им воспрепятствовать или выпроводить. А этот — в два счета. Тёртый видать актер.

— Это еще не прикол, — сказал Сережечка. — Это приквел к нему. А специально нельзя научиться, это либо есть, либо нет. Либо быть не может в природе вообще.

— Если позволяют законы природы, отчего же не быть?

— Вот! Он опять про закон! — вскричал Данилов. — Ему про понятия — он про закон!

— На страже законов природы — здравый смысл, — сказал Павел и сам порадовался тому, как веско у него получилось.

— Если эти законы вступают в противоречия с понятиями, то никакой здравый смысл на страже не устоит, — возразил Данилов. — Например, справедливость не входит в перечень законов природы. Закон сохранения справедливости — про такое никто и не слыхал. Но тем не менее справедливость в понятиях существует, и в ближайшее время мы впрямую займемся ей. И здравый смысл нам в этом будет только мешать. Так что я отменяю стражу. Расформировываю комендантский взвод.

— Так чем вы обидели их? — спросил Сережечка.

— Да вы ж сами слышали. — Павел был рад отвлечься от непонятной темы. — Вы ведь в насосной прятались.

— Мы?! — искренне удивился артист.

Данилов же закурил. Попыхивал сигаретой он неумело, как начинающий — или отсутствие носа мешало ему затянуться всерьез — он дважды разражался кашлем, пока Павел вкратце пересказывал предыдущий инцидент с арматурщиками.

— Опасная у вас, кочегаров, работа, — сказал он, все это выслушав. — Никогда не знаешь, когда помрешь. И сколько еще угольку, сколько жизненных ощущений отпущено. Настигнет из-за угла — нежданно, некаянно. Были в прошлом году жертвы среди кочегаров. Да и в этом сезоне уже две. Пропадает национальная гордость ни за что ни про что.

— Да вот на этой самой котельной хотя бы, — подхватил тему Сережечка. — Обварился дневальный горячим паром средь бела дня.

— Кто? — удивился Павел, ибо об этом случае впервые слышал от них.

— Да этот самый… Елизарый… — сказал Сережечка. — Вместо которого вы.

— Елизаров? Это Петька-то?

— Вот-вот. Безвременно и безмерно мертв. Знали его?

— Знал… Нет, не знал… Вернее знал, но не знал, что он здесь… Что тем более мертв… не знал.

— Что нашло на него — почти никто толком не знает, — сказал Сережечка. — Трудовой энтузиазм неожиданно накатил. Как принялся уголь метать, только лопата мелькала. То ли решил согреться, то ли сгореть. Трудодни этого трутня в прочие будни прилежанием не отличались, а тут так раскочегарил ковчег, что чуть котлы не расплавил. И что характерно — не было дыма из труб. Словно работала кочегарка на бездымном порохе.

— Видно, нечто вроде зазренья совести было в нем, — вставил Данилов.

— Разогрел котлы до такой степени, что вода обратилась в пар. А насосы, они ведь не пар, а воду качают. Ну и пару — по закону природы — места надо более, чем воде. Он и давай хлестать из-под сальников и прокладок. Да еще как хлестало-то. Сварился, как пельмень на пару твой предшественник. Однако, прежде чем свариться, успел начертать углем на полу — с присущей ему орфографией: «Неубоюся славных дел». Кочегарка же сутки перебивалась на резервном котле. А резервный — он не резиновый. Только-только хватило тепла, чтоб не заморозить систему, пока эти неуклюжие труженики из ремонтной бригады основные два ремонтировали. В общем — авария и аврал.

— Я про это не слышал, — повторил растерянно Павел.

— Но про Юрку-то слышали… — сказал Сережечка. — Скончался в начале сезона… От разрыва то ли сердца, то ли селезенки.

— От разрыва ментальной связи между воображаемым и действительным, — сказал Данилов. — Демисезонные перепады настроения, то, сё…

— Вовка в прошлом году, — продолжал Сережечка, — своевольно уволился, можно сказать.

— Или уволили, — вставил Данилов.

— Проткнул себя черенком лопаты. В прошлом году, — повторил Сережечка.

— И Юрка, и Вовка, и Елизарый, пострадавшие от наваждения…

— Елизаров, — машинально поправил Павел.

— Все они, поименно помянутые, — продолжал Сережечка, — оставив сиротами свои семьи сомнительного благосостояния, пребывают ныне в мире ином.

— Милиционера еще не забудь, — напомнил Данилов. — Этот, как его…

— Участковый.

— А при чем тут милиционер? — спросил Павел. — Каким боком приписан к котельной?

— Все покойные одним делом повязаны, — сказал Сережечка. — Ему тоже перед смертью голая баба грезилась. Такая вся из себя… Белая бестия. Не женщина, а голая провокация.

— Она ж не просила ее насиловать, — сказал Данилов.

Павел замер. Сердце остановилось, к ребрам прильнув. Мурашки, крупные, словно муромцы, пробежали по его хребту. Возникнув где-то внизу, на заднице, от кобчика быстро поднялись к ключицам, по шее взобрались на голову, шевельнули волосы. На голове была шапка.

Он встал. Вернее, ему казалось, что встал, а на самом деле вскочил и даже подпрыгнул.

— Эта серия несуразностей участковым пока и закончилась. Что-то смутило вас? — спросил Сережечка.

— С чего бы? — пробормотал Павел.

— Сужу по ужасу на вашем лице.

Выпуклые глаза Данилова смотрели насмешливо.

— Да что ты вскочил, Паханя?

Паханя… Никто, кроме матери в детстве, Паханей его не называл. Он, молча, с открытым ртом, уставился на Данилова, видя и не видя его: усы, пластырь сердечком, выпучка глаз.

— Да неужели же и тебе эта голая баба является? И чего она покойникам видится? Кажет ню в смертоносный мороз.

Павел попытался сесть, и хотя правое колено подрагивало — хорошо, что не видно было из-за стола — ноги отказались сгибаться, и он так и остался стоять. Ладно… Ничего… Нам стоять ничего не стоит.

— Видел… — выдавил из себя он. — Часа два назад… И днем видел. Выходила из булочной.

— Из булочной? Не смеши… — развеселился Данилов. — Там под вывеской «Булочная» — публичный дом. «Вам булочку? — Пончик! — Пышечку? С пылу-жару? — С пампушечкой! — Пончик с пампушечкой?! Сумасброд!» — произнес он с ужимками на разные голоса, как это ему было свойственно.

— Глаз, видите ли, крайне ограничен в своих возможностях, — стал объяснять Сережечка. — Отпечаток на сетчатке дополняется воображением. То есть действительность частично является работой мозга. То, что мы не способны вообразить, для нас не существует. Чтобы кого-то в чем-нибудь визуально убедить, надо чтобы он сам сильно захотел этого.

Одному видится булочная, другому публичный дом. А третьему может быть библиотека, тоже публичная.

— Зрелище соответствует зрению. Тут не иначе черт вмешивается, — вмешался Данилов. — В силу скрытых от граждан инфернальных причин. При всем при том я подчеркиваю: чёрта нет.

— Увидеть значит поверить. Поверить значит увидеть, — продолжал гнуть Сережечка. — Математически логично. В этом мире все слишком подлинно. Я уверен, что и селениты есть, только селятся за пределами досягаемости органов чувств.

Селениты! Откуда узнал? С селенитами Павел очень даже близко знаком бывал. Когда до последней точки допивался.

— А причем тут селениты вообще? — спросил он, вновь начиная холодеть с ног.

— Видите ли, чувство есть посредник между объектом и разумом. Из-за чувства отвращения многие не видят их.

— Да, но… — хотел возразить Павел, но замолчал. Он собирался сказать, что никогда ничего, кроме отвращения к селенитам не испытывал. От него не укрылось также, что Сережечка передергивает, объединив в слове чувства два различных понятия: чувство-восприятие и чувство-страсть.

— Да может оно и ничего, — вмешался безносый. — Может на этот раз и пронесет. Что бы судьба ни сулила, что бы приметы ни значили, однако верить им на все сто процентов нельзя. Бывает, что и проносит.

— А может это вовсе и не она, — предположил Сережечка. — Ночью все девки серы. Волос длинный, распущенный?

— Волос длинный, а жизнь короткая, — вздохнул Данилов. — Может, приснилось тебе?

— Сны, бывает, сбываются, — сказал Сережечка. — А если и не сбываются, то все равно с толку собьют.

— Сон — это короткое замыкание между живыми и мертвыми, — добавил Данилов. — Глюк же есть нечто совсем другое. Явление нежелательное, но поправимое.

— Чем же теперь поправить его? И что это за баба все-таки? — спросил Павел.

— Эта баба в свое время пострадала от них, — сообщил Данилов. — Надругались над ней эти молодцы и из котельной выбросили. Она и замерзла. Потому что была голая.

— И милиционер? Надругивался?

— Нет. Только ругался и всё. Этот мент… как его, черт…

— Участковый… — подсказал Сережечка.

— Вот-вот… Проявил участие: ее подобрал и к себе в участок повез. Только она, в машине его отогревшись, тут же описалась. Сделала лужицу, контуром близкую к Каспию. А он только коврики новые постелил. К тому же побили его в Дербенте три года назад. Ну, он ее опять из машины и выбросил. На соседнем участке. В разгар полноценной русской зимы.

— Когда это было?

— Да уж года три тому. На рождество.

— Не похоже на них, — сказал Павел. — Не могли они женщину — на мороз.

— Ну, похоже — не похоже… Вот Сережечка — святой да и только. Но минутами и на него находит.

— Такая вот рождественская история… — вздохнул Сережечка.

— Избили и изнасиловали заодно.

— А она ведь с наилучшими намерениями к ним. Насурьмила брови, наложила круги румян…

— Не женщина, а тайна Господня.

— Кофту надела новую…

— Встречают-то по одежке, а уж провожают — без.

— Хотела скрасить им вечер своим женским присутствием. Одарить собой это общество. Сделать собой событие. Чтоб это событие, случившись, стало судьбоносным для них.

— Оно и стало, только совсем уж не с той стороны.

— Дело-то ведь было под самое рождество.

— Такая вот рождественская история, — теперь вздохнул этой фразой Данилов.

— Она к тому времени уже была сирота. Никто не научил ее избегать романтически настроенных пьяных мужчин.

— Хотя любой девушке в ее возрасте ясно: береги честь спереди.

— Ей бы, конечно, удвоить девичью бдительность, а она — наложив на лицо глянец, накрасившись для красы, в глазах — соблазн…

— Да жениха выискивала, — перебил артиста с досадой Данилов. — Им ведь вынь и положь положительного мужика. А положительные у нас где? В кочегарках сосредоточены.

— Известно, женщины. Им бы всего побольше и почаще.

— Вот они и вынюхивают там женихов, присматриваясь к привлекательным. Отдыхая от бездуховности.

— Конечно, встреть она этих негодяев в другой обстановке, то разобралась бы, кто есть кто.

— Но в другой обстановке эти негодяи не водятся.

— Елизарый ей наиболее симпатичен был… Красиво ухаживал, убаюкивал байками. Она и раньше отдавалась ему — доверчиво и простодушно. Ты хочешь что-то сказать, брат?

— Я плакать хочу.

— Елизарый же был склонен к насилию. Я вам цитировал про фашизм.

— Подоспела она как раз к тому времени, когда кавалеры выпивают и выбирают дам.

— Ну и выпила с ними для храбрости.

— Юрка, тот первый к ней воспылал. Пытался обманом ее обнять. Давал знать о своей страсти специальными сексуальными символами.

— Она же сделала вид, что не понимает его. И только смотрит большими-большими глазами.

— Эти любители чужого и запретного настырны весьма.

— А когда Елизарый провожал ее в душевую кабинку, чтобы самому там остаться с ней, Юрка и к нему обращался с жестами: мол, помочь?

— А Елизарый за ее спиной ответным жестом ему: мол, все в порядке, не рыпайся. Женщина, мол, некрупная, справлюсь сам.

— И пока Вовка, Елизарову службу неся, подкидывал в топку и ворочал в ней кочергой…

— Кочерга есть искусственный символ похоти, изогнутый на конце. В пекле шуруют ей.

— …за стеной в зуде телесном разворачивался внеслужебный сюжет. В тесной душевой кабинке, словно дешевая тайская девушка…

— Нет, в раздевалке лавка была.

— Вступала она с ним в плотские игры, отдавалась его лобзаньям, а Елизарый своей распаленной плотью попирал ее плоть.

— Как же звали ее?

— Аллочка. И не успел, выходя, Елизарый закрыть за собой дверь, как в тесную душевую кабинку…

— Говорю: там была скамейка…

— Как к ней на эту скамейку Юрка проник.

— Юрки — они юркие…

— И уж что только с ней сей изощренный деятель не вытворял, куда только уд свой не закидывал, доходя до последней степени озорства.

— Пока Вовка…

— Вовка не был насильником в глубине души, и стал добиваться от нее внутреннего согласия, а не так просто — мол, на и всё. Ну и добиваясь, конечно, избил.

— Вовки — они ловкие…

— Поимели ее эти поимщики и выгнали вон.

— Милую, голую — на мороз.

— Хоть и просила их: пожалейте, пожалуйста.

— В дверь стуча, крича не по-девичьи.

— А потом исчезла она.

— Исчезла? — Павел слушал внимательно, в то же время пытаясь дрожь в колене унять.

— Не вполне, тело нашли. Но души в этом теле не было. Совсем отошла душа. И открылся ее слезами Сезам.

— В этой кочегарке дело было? — вновь спросил Павел.

— В этой, в этой… — сказал Сережечка.

— Ты и в прошлом году так говорил, — упрекнул Данилов. — Хотя та кочегарка совсем другая была.

— Ну, ошибся разок.

— Я же их всех, кроме участкового, лично знал, — волновался Павел. — Выпивали… Вместе работали.

— Да ты садись, — сказал Данилов. — Стоит, как восклицательный знак в конце предложения. Есть еще времечко до конца.

— Он еще с вопросительным не знаком, — сказал Сережечка.

— Да. Мы тебе еще предложения не делали, а ты уже вскочил. Да и не трясись ты так. Мы из бюро расследований. По расстрелам у нас другое бюро.

Колено вдруг перестало трястись, вместо этого Павел почувствовал в ногах слабость. Он сел.

— Так вы это… Вы эти… — бормотал он.

— Мы этот случай расследовали. Причем Юрка отрицал не только вину, но и дееспособность. Мол, мой только пиджак был под ней.

— Пиджак же был не его, — сказал Сережечка, изображая конфиденциальность. — Скажу вам больше: мы выяснили, чей это был пиджак.

— Так вы следователи? А то осветитель, артист, — почему-то обрадовался Павел, хотя милиции никогда особо рад не бывал. Но оказалось, что они не из милиции.

— Точно. Следователи. ФБР. Фигуральное бюро расследований. — Данилов вынул и помахал перед безносым лицом визитной карточкой — той самой, с черепом, которую у Сережечки взял. — И эту темную тему мы проясним. Был ведь еще и четвертый фигурант.

— И адвокаты, и прокуроры. Полномочные представители в мире ином, — сказал Сережечка. — Мы и вам выражали свое недовольство. Но видимо наше недовольство до вас не дошло.

— А судьи кто?

— И судьи мы. Эх, брат… Виновные не могут быть судьями, невинные не хотят. Да и как может невинный быть судьею виновному? Это как если бы дурак умного по себе судил. Но в основном мы, конечно, по адвокатской части. Сутяги. Хочешь, будем представлять и твои интересы в мире ином? — предложил Данилов.

— Да какие ж там интересы? Не интересно мне там.

— Что ж, так и запишем: отказался от адвокатов и презумпции. Люди склонные к раскаянию, часто отказываются. Желаем, мол, пострадать.

— Да и мира, иного этому, нет.

— Это всего лишь гипотеза, в которую тебе самому верить не хочется. Всякий предпочтет относительное нечто абсолютному ничто. Да и факты не укладываются в прокрустово ложе этой гипотезы. Приходится кое-что подрубать, кое-что подтягивать. Селенитов тех же…

При упоминании селенитов Павел опять вздрогнул.

— Понимает уже понемножку, — обрадовано отметил Сережечка, как будто приятнейшей для себя целью считал Павла в реальности мира иного убедить. — Вы излишне теоретизируете действительность. На самом деле она проще. Тот свет есть. И устроен просто. Всё почти так же, как здесь. Даже свое маленькое отделение милиции есть. Сами вот удивитесь, когда очутитесь.

— В мире ином, брат, есть такие места… — сказал Данилов мечтательно. — Где можно заказать себе музыку, ужин, женщину, летний вечер, дождь… Их трубы дышат чистым кислородом, а не угольным перегаром, как здесь. Тут воздух горек.

— Зачем же вы из того мира — сюда, коль горько вам здесь?

— Взболтнуть это Заурядье. Поискать насчет виноватых. Мы ведь тоже себе не принадлежим: на нас чужая тамга и право собственности. Мы только импульсы справедливости, те ж селениты — не путать с лунатиками — только с более хмурым лицом.

— Не выпить ли в таком случае? По сто и еще по столько же, — сказал Сережечка.

— Хорошая мысль. Давай, алкодав, с нами, — предложил Данилов.

— Нет, — решительно отказался Павел.

— Ну а мы-с этой мыслью воспользуемся, — сказал Данилов, разливая коктейль.

— Тут как раз тебе порция выйдет, — сказал Сережечка. — Сто и еще сторица.

— Алкоголь для меня потенциальный враг, — сказал Павел немного более пафосно, чем хотел.

— Ну-с, а мы его депотенциируем, — пообещал Данилов.

— Взяли бы чару, очертили бы ею круг, хмелея с нами взахлёб, чем в скуке кукситься, — соблазнял артист.

— Правда, кочегар. Чаруйся с нами. Если уж жил, утоляясь пивком, пробавляясь вином, тешась водочкой, то и останется эта привычка с тобой во веки веков. Пока надгробный камень не ляжет на грудь, — сказал Данилов. — Может, ты в прошлом своем воплощении сильную жажду испытывал.

— Чтобы радость была в каждом камне, а не только в душе, — поднял стакан Сережечка.

Они закусили языками из одной банки, предварительно их убив.

— Ты подкидывать не забывай, — напомнил Павлу Данилов. — А то вот уже и звонят рассерженные потребители.

Телефон, действительно, трезвонил давно и довольно требовательно. Павел, занятый собой, его не слышал.

— Это секс по телефону. — Голос и впрямь звучал сексуально. — Что? Ах, вам уголь кидать… Извините, что ж… Можете сами нам перезвонить немного попозже. Мы вам понравимся. Обещаете перезвонить?

— Ладно, — пообещал Павел.

— То стоит, словно столб каменный, то боится со стула слезть, будто ему приспичило, — проворчал Данилов.

Павел вышел к котлам.

Следователи… Юриспруденты… Меньше всего они на ментов похожи. Собак нюхают… Ни разу не видел безносых ментов.

Представители полномочные. Бюро фигуральное. И намеки: мол, фигурант. Визиткой передо мной размахивал. Фиговый листок фигуральности. Засунь его знаешь куда?

Если уж на то пошло, то и впрямь они больше на артистов смахивают. Мастеров оригинального жанра, иллюзионистов и фокусников. Ловко он с арматурщиками управился. Надо с ними постоянно быть начеку. Присматриваться, прислушиваться и принюхиваться. Может, они в бегах от милиции. А может, милиция от них в бегах.

Он попытался поискать правдоподобную версию, которая бы все объясняла — и фокусы, и анормальную внешность пришельцев, и их осведомленность в летальных случаях с кочегарами, а также насчет призрачных баб — но придумать что-либо на ходу ему не удалось. Отвлекали обязанности. Он на время выбросил размышления из головы. Первым делом — с работой управиться. Ибо температура действительно снизилась почти до пятидесяти, давление упало на две десятых, еле тлели котлы.

Он приоткрыл задвижку подпитки, добавляя в систему воды. Вернувшись к котлам, распахнул топку первого, наблюдая краем глаза в открытую дверь, как выпивали следователи. Вернее, только что выпили. Пустые стаканы маслянисто поблескивали. Как и глазки Сережечки, который подцепил двумя пальцами из банки язык и, запрокинув голову, опустил его в рот.

— Шнеллер! — едва успев проглотить, заорал он на каком-то диком немецком. — Арбайт унд… унд орднунг. Унд бауэрн махт!

— Ихь заге… — обратился к кочегару Данилов. — Ты бы действительно того… На лопату б налег. А то спалит к собачьим чертям этот приют праздности.

— Хенды хох! — продолжал выпивать и выкрикивать его приятель Сережечка.

— Яволь, — буркнул себе под нос Борисов на том же наречии, хотя языков не ел и не знал, мимоходом удивившись тому, как просто бывает порой найти общий язык. Он начинал побаиваться пришельцев и незаметно для самого себя перед ними слегка лебезить.

Взяв лопату, он принялся кидать уголь.

— Да проворней там! — подстегнул Данилов. — Надо душу вкладывать, а не вкалывать без души. Выкладываться надо, брат.

Странно, почему ни мастер, ни сменщик, ни напарник — которого носит черт неизвестно где, и наверно, он уже не придет — почему никто из них ни словом не помянул Елизарова. Обошли вниманием такое событие. На обвязке второго котла еще были видны следы недавних ремонтных работ. Мелкие поломки — явление заурядное. То труба потечет, то обмуровка даст трещину, то задвижку заклинит или вентиль сорвет. Но все это, как правило, обходится без травм и без жертв. Но Елизаров! Умолчали умышленно? Не хотели пугать? Или настолько незначительной была в их глазах гибель машиниста котельной, что не стоила и упоминания? Словно все сговорились тут же забыть о ней.

— Сережечка!

— Аюшки!

— А не закусить ли нам древнегреческим?

— Да пошел ты!

— Да пожалуйста!

И про бабу этим артистам известно. Оказывается, она не только ко мне… Хорошо: Вовка, Юрка и Елизаров могли кому-нибудь поведать о ней незадолго до того, как их участь постигла. Но он-то, Борисов Павел Игнатьевич, никому про это не говорил. Не успел. Не посмел даже, опасаясь что примут за незалеченное последствие «белочки». Елизаров… Нет, невозможно при всем усилии с его стороны превратить воду в пар на этих котлах.

— Сережечка!

— Чегошеньки?

— Изобрази третий акт, явление первое!

— Тута вас додж дожидается!

— Виртуоз! До смерти забил бы аплодисментами!

Следователи. Адвокатура. Легкомысленные чересчур. Как бы их отсюда учтиво выпроводить?

— Сережечка!

— Ась?

— А что ты думаешь о телевидении?

— Бред. Я бы, ей богу, в жаб превратил всех телезрителей. В зеленых, с глазами-линзами. Или высечь велел бы этих потребителей электричества. И может, велю.

— Бред бывает систематический и бессистемный. Так телевидение — систематический или бессистемный бред?

— Это смотря по тому, что принять за субъект. Вернее, кого. Если субъект по ту сторону — то систематический. А если по эту — то бессистемный, — сказал Сережечка, пытаясь запустить неработающий ламповый телевизор. — Это как явление той бабы нашим покойным клиентам. Является она им систематически. А воспринимается вроде как бессистемно. Сегодня есть, а завтра ее нет и не будет. А будет кто-нибудь другой вместо нее. Мы, например.

Задней панели на этом телевизоре не было, и Павел был уверен, что когда заглядывал туда, то не хватало и кое-каких ламп. Тем не менее, экран вспыхнул, и по прошествии необходимого для прогрева времени, выдал кое-какое изображение. Звука пока что не было, а действие представляло собой фрагмент какого-то фильма, мистического, по всей видимости, ибо что-то клыкастое возникло на весь экран, выставив впереди себя когтистые пальцы — так сквозь стекло смотрят — словно пыталось заглянуть в бытовку через экран. Иллюзия была полная, и Павел невольно поежился, словно этот некто его искал, а не найдя, от экрана отпрянул.

Сережечка захлопал в ладоши, радуясь на собственное мастерство телемеханика. Данилов одобрительно крутанул хвостом. Ч-черт… Павел перемигнул, руками в угольной пыли протер глаза — хвостом! Безносый сидел к Павлу лицом, но то что высовывалось из-за его спины, из-под полы полушубка, был, несомненно, живой, энергичный, черный, как шланг, и безволосый хвост.

— Кобчик спрячь, — сказал Сережечка, видя изумление чумазого, замороченного до обморочности кочегара, таращившегося на них в открытую дверь.

— Хвост? Это поправимо.

Безносый сунул руку за спину, потянул, дернул, дернул еще и бросил на пол то, что оказалось в конце концов брючным ремнем.

Ч…черт… Неужели опять накатывает? Не надо бы больше поминать чертей. Павел перевел дух и вновь принялся за лопату.

Мысли все время возвращались к предыдущей теме, но думать хоть какое-то время связно и систематически он не мог, отвлекаясь то и дело. Кочегары, конечно, если пьяные, могли всего натворить. Но все ж не такое. Выгнать, голую, на мороз. А я и вовсе тут ни при чем — зачем она мне является?

На телеэкране мелькал все тот же фильм — с обилием спецэффектов и голых тел.

Он вспомнил, что двери после арматурщиков остались не заперты. Кто угодно непрошено может опять нагрянуть, забрести на огонек. Хотя лампочка над дверью горела столь тускло, что едва освещала себя, в отличие от той, что слепила глаза в бытовке. Но все же могла привлечь внимание нежеланных гостей.

Он выглянул на улицу: темно, благополуночно. Ни фонаря, ни звука. Ветер улегся. Окна давно погашены. Во все стороны простирался сплошной мрак. Лишь на востоке светился край облака, выдавая прятавшуюся за ним луну. Он запер дверь на все три щеколды.

— Где-то наш кочегар запропастился?

— Отбежал и обиделся. Зря ты накричал на него.

Он вернулся и приступил ко второму котлу.

Этот котел был дальше от дверей бытовки, но все, что в ней происходило, было и отсюда видно. Виден был и телеэкран, на котором изображения менялись согласно капризам зрителей. Пульта управления не было, да и не предусмотрен был к этим телевизорам пульт, но Сережечка ухитрялся менять каналы на расстоянии, не подходя к ручкам настройки. Выставив в сторону телевизора ладонь лодочкой, он делал вид, что нажимает на ней невидимые кнопочки, и телевизор послушно реагировал, отзывался сменой телепрограмм. Павел отметил, что изображение сделалось четче, стали даже проявляться цвета, что было уж совсем удивительно, ибо телевизор не был приспособлен для передачи цветов.

Поле битвы за мяч было зелено. Запуганный мяч метался по полю и не давал себя бить. Футболисты ругались и дрались ногами. Защитник к тому же великолепно боксировал. Нападающий вышел на поле с телохранителем. Вратарь же скучал, зевал, потягивался, работая на публику, всем своим видом показывая, что ему здесь делать нечего. Судьи давно покинули поле.

— Сережечка!

Но тот не откликнулся, глядя на экран, словно это захватывающее зрелище захватило его всего.

— Паханя! Какой у тебя любимый сериал? — крикнул тогда Данилов в открытую дверь.

Любимых сериалов у Павла не было, но Тома смотрела три: про любовь, про бандитов и про проституцию, да еще зарубежный какой-то по выходным прихватывала.

— Слышь, синеман?

— Да ну вас начисто, — буркнул Павел угрюмо.

Он закрыл дверцу топки и придавил ее лопатой, поплотней прижал, а когда вновь обратил внимание на экран, происходило там следующее.

Краски темнели, атмосфера сгущалась, события нагнеталось. Павла объяла тревога, происхождение которой никак с экранным изображением не увязывалось.

Странно. Страшно станет вот-вот. Мир иной? Почему бы и нет. Павел так и представлял себе, что мир иной на кочегарку похож. Он и не таких миров насмотрелся — с селенитами, луноходами, «аполлонами» — пока в белочке пребывал. А кочегарка — дело знакомое и необходимое. Ничего ужасного в этом мире нет.

Внутренность котельной, транслируемой по ТВ, была немного похожа на ту, в которой в данный момент находился Павел, но только котлов в ней было не три, а два. И поменьше она была. Наверное, какое-нибудь отдельно стоящее здание ею отапливалось. Очень напоминало котельную дома культуры в рабочем квартале города, где Павлу тоже доводилось уголь кидать. По экранному изображению трудно было судить о полном сходстве, тем более, что котлы с того времени, скорее всего, заменили, да могли еще сделать кое-какой внутренний ремонт. К тому же помещение было застлано дымом или туманом, очертания проявлялись сквозь него не всегда отчетливо, это убогое еле-видение только зря засоряло эфир.

Бытовки из этого ракурса не было видно, были видны котлы и кусок стены, снятые сверху, как бы с точки зрения паука, свившего гнездо в верхнем углу. Видимая стена была увешана афишами, паук-оператор специально наехал на одну из них: «Двое на дне — 2». Верно. Шел такой сериал осенью: «Двое», «На дне» и «Двое на дне». И сейчас, может быть, идет.

Потом на экране возникло движение. Движение осуществлял кочегар. Но это была не присущая и привычная работа лопатой или кочергой. Движения представляли собой беспорядочные метания меж котлов, из угла, отмеченного на экране, в противоположный угол, который паучий глаз не захватывал. Как если бы кочегара внезапно свели с ума. Или он допился до белочки, беснуясь без слов. Отмахиваясь от бесов сих, как от мух, в то же время стараясь прикрыть голову. Он то падал, словно поддатый, и принимался кататься по бетонному полу котельной, опрокидываясь вверх четвереньками, то вскакивал и опять убегал. То сам набрасывался на кого-то, видного ему одному. В другой раз он возник уже с лопатой, отмахиваясь ею, словно чертей гонял. И однажды лопата действительно наткнулась на что-то — невидимое, но настолько жесткое, что черенок переломился пополам.

И еще одно: движения были смазаны. Как будто глаз паука не успевал за стремительными перемещениями материи, и тело, передвигаясь, оставляло после себя остатки изображения, светлый след, остывающие траектории, более бледные в сравнении с действительным изображением, отчего пространство, и без того тесное, меж неподвижных массивов стен и котлов казалось заполненным особенно плотно. Этот спецэффект мешал адекватному восприятию происходящего, да и экран был не лучшего разрешения.

Относительная отчетливость появилась лишь тогда, когда кочегар, отброшенный неведомой и невидимой силой — словно с тылу на тело кто-то напал — рухнул лицом вниз на кучу угля. Его послеслед, слился с телом, остававшимся неподвижным в течение тех долгих минут — двух или трех — пока Павел пялился на экран, не замечая и не слыша того, что поделывали пришельцы, организовавшие ему это зрелище.

По всей видимости, несчастный был мертв. Павлу стало холодно, хотя он понимал, что только что просмотренное не является прямой трансляцией, а скорее фрагментом из фильма ужасов, которые любят включать в ночные программы иные телеканалы, и возможно, того же самого, с которого началось работа телевизора. Совпадение со знакомой ему кочегаркой ДК чисто случайное. Тем более, что строят их по типовым дешевым проектам. И почему бы не снимать фильмы ужасов в кочегарках. Антураж, фактура. Сажа, котлы, огонь. Имеет сходство с преисподней, даже воображения не надо напрягать. Афиша? Он попытался припомнить, что было на ней, но не смог, хотя прошло с того времени минут семь — десять.

— И что думаешь по этому поводу, синеман? — донесся до него голос Данилова.

— Зачем вы мне все это?

— И то правда… Включи какие-нибудь новости, брат, — сказал Данилов, начиная опять прикидываться и гундосить.

— Какие ж ночью тебе новости? — возразил Сережечка. — Ночью события еще не произошли.

— А ты Владивосток включи. Разница у нас с этим местом — пять или шесть часов. У них уже доброе утро, а у нас еще спокойная ночь. Там новости уже есть. События для них уже состоялись.

— В эфире новости, — лениво сказал дальневосточный ведущий и опустил взгляд, перелистывая лежащую пред ним тетрадь, словно отыскивая в ней, какую именно новость выдать в эфир. — А, вот… — Он зафиксировал пальцем в тетради нужную строку. — В натуре, новости, — напомнил он. — В городе Жопоуральске произошло возгорание котельной. По некоторым сведениям из этой тетради возгоранию предшествовал страшный взрыв.

Павел поёжился. Взрыв котельной. Про кочегара ни слова. Жив? Мертв? Города, конечно, с таким названием нет. И быть не может. Наш называется иначе. Но вот и Данилов, помнится, его Жопоуральском назвал. Приравнял к этому имени, поставил знак равенства между нашим городом и этим… Уральском… Не мог же Данилов с дальневосточным телевидением насчет этого сговориться.

— На этом программа невостребованных новостей заканчивается, — произнес ведущий. — Новости грядущих суток нагрянут через часок.

— И откуда им про это известно? — деланно удивился Данилов.

— Информация опережает события, — сказал Сережечка, — если она движется с востока на запад, навстречу ему. То есть событие, которое здесь не произошло — поджог, например, котельной — для Владика уже состоялось. Нос этой новости уже сунулся к нам, а хвост еще где-то тащится.

— А может, хвост еще и для Владика не произошел, — сказал Данилов.

— Может, — согласился Сережечка. — Однако отменить это событие уже нельзя на основании только того, что информация о нем к нам без хвоста явилась.

— Да ну его на бок… Не нравится мне этот телеведущий, — сказал Данилов. — Этот ведущий плохо себя ведет.

Ведущий, откровенно скучая, вертелся в кресле и хлопал себя подтяжками по животу.

— Поправим, — заверил его Сережечка и движеньями правой, словно делал мазки на холсте, действительно поправил прическу ведущего, заменил лацкан с петлицами на стоячий воротничок, примерил одни, вторые, третьи усы, уточнил родинку на подбородке, утончил слишком густые брови.

Фокусник! — вновь поразился Борисов. — Акопян! Копперфилд! Ури Геллер!

— Нет, не то, — сказал недовольный Данилов. — Пусть он совсем исчезнет.

Сережечка более резкими пассами рук сделал несколько замен ведущих — в том числе голой девушкой, Даниловым и собой. Маэстро! Как ему это удавалось, было непонятно. Однако удавалось же.

— Тута вас додж дожидается! — сказал ведущий-Сережечка, глядя с экрана кроткими, голубыми, ясными. Видимо, на том конце, в месте трансляции, был уже светлый день.

Тут же на экране возникла известная Павлу певичка, песни которой он даже любил. Эротически разевая ротик, она спела первый куплет.

— Кочегар! Хочешь такую? — окликнул его Данилов. — Она не только поет, но и минет делает, — добавил он, когда Павел отмахнулся от его предложения.

— Черт, — выругался Сережечка. — Легче включить, чем выключить.

Он пытался прекратить телетрансляции при помощи тех же фокусов, какими каналы переключал.

— Что ж ты хотел? Главная особенность телевидения — навязать себя зрителю.

— Как бы нам совсем прекратить это телевещание… — не оставлял попыток Сережечка.

— Оч-просто, — сказал Данилов и запустил в экран табуреткой.

Табуретка разлетелась вдребезги. Телевизор же загудел и разразился оперной арией.

Безносый на языке Гете и Гитлера выругался по-арийски, и так как табуретов больше не было, взялся за край лавки, чтоб отключить этот вокал.

— Погоди, — сказал Сережечка. — Так нам сидеть не на чем будет.

Он вдруг замер, пристально всматриваясь в телевизор, словно примериваясь, с какой стороны его удобнее ухватить. Потом прищурился, присел, привстал, снова прищурился, и резко выбросив вперед руки, испустил длительный вопль. И пока этот вопль длился, с телевизором происходили изумительные изменения. Он вначале вдруг обесформился, осел и обмяк до состояния студенистой и в то же время пластичной массы, из которой, как показалось Борисову, можно было лепить что угодно. Вопль длился примерно с минуту, и за это время из этой аморфной массы вдруг стали расти рога и на мгновение проявилась козлиная морда. Но морда тут же была забракована и превращена в шар, колеблющийся на плоскости, он готов был уже скатиться с нее и упасть, как вдруг обзавелся ногами с копытцами, силясь стать поросенком, но не стал.

Павел перевел взгляд на вопящего. Лицо его было искажено напряжением, и — как у другого кровью бы налилось — у него налилось зеленью, кожа на нем натянулась, зелень, казалось, поперла из пор, и Павлу почудилось, что продли он вопль хотя бы на пару секунд, лицо его лопнет, зелень выплеснется и зальет его курточку, прольется на пол, а потом ему убирать… Но Сережечка прекратил свой вопль, воздух еще вибрировал кодой, а на месте телевизора сидела огромная жаба. Пупырчатая, гигантская, размером с бывший «Рубин» 54 см по диагонали. Может в тропических условиях такие и существовали, но в местных Борисову видеть их не доводилось, и некоторое время он был поражен лишь размерами существа, а не самим фактом магического перевоплощения. Это пренепрелестное существо — было оно зеленого цвета, как будто зелень, отхлынув от лица маэстро, передалась ему — существо повращало глазами, что-то буркнуло, не раскрывая широкого рта, и неловко, со шлепком, даже со шмяканьем, спрыгнуло на пол.

Ох, были предчувствия, были. Как в преддверии запоя — очевидные невероятности, заманчивые совпаденья начинают происходить и бросаться в глаза.

В ужасе ли, в изумлении ль, сел Борисов на кучу угля, сам не заметив этого. Так он с минуту сидел, ничего не соображая, пока пришельцы пинками выгоняли жабу из подсобки вон.

— Не сатанинское это дело жаб обижать, — ворчал Данилов.

Жаба, жадно дыша, прошмыгнула мимо сидящего на угле Борисова. Она была создана со всеми присущими жабе подробностями, что не оставляло сомнений в ее подлинности, даже капельки влаги на ней поблескивали, словно только что ее вынули из воды. Выпуклыми глазами, как у Данилова, в течение нескольких бесконечных секунд смотрела она на Борисова — широкоротая царевна-лягушка. Глаза лучились и пучились, лопнут вот-вот. Потом прыгнула, взметнув фонтанчик пыли, к двери. Камешек угля подкатился к его стопе.

— Что-то он в ужасе… — сказал Сережечка.

— Это в нем совесть насупилась. Или телевидения насмотрелся, — предположил Данилов. — Эй, синеман! О чем завис?

— Полно вам киснуть, братец, — сказал Сережечка. — Будет праздник и на вашей унылой улице.

Опять двери не запер, вяло подумал он. Но тут же разум возмутился в нем. — Запер! Запер я дверь!!

Сколько сидел, Борисов не помнил. Оторопь сменилась дрожью. Натянутые нервы не выдержали, стали звенеть. А он все сидел, словно глухой или глубоко задумавшийся. Хотя о чем думал, и думал ли вообще, он часом позже припомнить уже не мог. Время потеряло счет, да и вообще смысл. Он очнулся от холода: веяло по полу сквозняком в открытую дверь. Значит, не запер все-таки.

— А не пойти ли нам, брат, отлить.

— Всего непременнее.

Заскрипели шаги по слою угля. Данилов прошел мимо Борисова, взглянув на него сверху даже с некоторым участием.

— Фельдмаршал Глюк повел свои полки! — крикнул Сережечка. — Нет, вы — готик.

Сережечка — Борисов уже не удивлялся ничему — вдруг прыгнул на стену и прошел над его головой по стеночке. И так, по стеночке, зажав папку подмышкой, повернул за угол, в тамбур, где была дверь.

Он без интереса прислушался. Нет, звона и скрежета отодвигаемых засовов не было. Открыта была дверь.

Вновь от копчика вдоль хребта пробежала дрожь. Кожа на спине натянулась. Холод от кучи угля по позвоночнику проник в мозг, застывший студнем, внезапно отказавшийся понимать и реагировать на происходящее.

Сделав над собой усилие, он встал, не представляя, что делать далее в такой ситуации. Позвонить, попросить замену? Мол, помогите спасти остатки мозгов. И что сказать, предъявить? Что этой территорией владеют бесы? Порождения воображения в таких случаях не принимают в расчет.

Наваждения стали его доставать в конце последней зимы. И всегда сопровождались паникой, хотя непосредственной смертельной угрозы не представляли. Селились селениты в углах его комнаты, доставали его, в то время как он их достать не мог. Тогда-то с испугу за свой рассудок он и бросил пить. И меньше всего ему хотелось, чтобы эти виденья вернулись.

Уж лучше бы хулиганы и отморозки, чем эта нечисть. Давешние арматурщики припомнились даже с некоторой теплотой. Но с другой стороны, лучше честная нечисть, чем видения и пустой обман. Эти фантомы, прорываясь к действительности, могут чрезвычайно реальные очертания принимать.

Он осторожно пробрался к двери. В тамбуре было темно. Лампочка над входом в котельную еле тлела, тьма же сгустилась и сделалась столь плотной, что этот неясный свет растворялся в ней еще до того, как достигал земли. Так что ступать приходилось на ощупь, придерживаясь за стену, чтоб не упасть, ибо нога то и дело цеплялась за кусок угля, брошенный лом, кувалду или обрезок трубы, оставленный слесарями.

Однако минуту спустя зрачки адаптировались, но лишь настолько, чтоб различить очертания холмиков шлака слева от входа, а за ними чуть далее — контур уборной.

Куча угля справа казалась отвердевшим фрагментом тьмы. Было безветренно.

— А вдруг убежит? — глухо, как сквозь густой плотный туман, донесся гундосый голос безносого.

— Да куда же он убежит. Кочегарка на нем. Не оставит же пост пустым. Разморозит систему — от начальства достанется. Да и перед собой неудобно: а вдруг мы всего лишь глюки.

Что-то сверкнуло на фоне досок уборной, чиркнув дугой.

— Что делать с ним будем?

— Организуем День Гнева. Ужо покажу ему Рождество.

— Что ты! Сережечка! А может, товарищ не виноват?

Сверкнуло еще раз, но теперь чуть правее.

— Адвокаты нашлись! Плеваки! Плевал я на этих Плевак! — неизвестно отчего рассердился Сережечка.

— Ты не плюешься, ты брызжешь слюной.

— Тоже мне, херувим хренов. Невинный, мол…

— Не брызжи, пожалуйста.

— Зачем тогда увязался со мной? Остался бы с носом.

— Я думал, испугаем и всё.

Долго пребывать в постоянном испуге даже самому боязливому существу невмоготу — даже если бы он от своей боязливости кайф испытывал. Испуг Павла, наблюдавшего две светящиеся перекрещивающиеся струи не то чтобы глубже стал, но сменил качество. Это был врожденный страх каждого русского, поколениями населявшего деревянные города, перед пожарищем. О том, что моча после коктейля пожароопасна еще Сережечка говорил, да и наглядно было видно уже: в снегу что-то тлело — тряпка или обломок мебели.

— Да и она на него указала, раз явилась ему.

— Тоже ошибиться могла.

— В таком случае придется пожертвовать истиной ради торжества справедливости. Эй, кочегар! — крикнул Сережечка. — Кочегар-р-р!!!

Но Павел не отозвался, неотрывно глядя, словно завороженный, как одна из светящихся струй коснулась стены уборной, и пламя тут же охватило ее хлипкий дощатый бок.

— Кочегар! Выходи!

— Выходи, подлый трус! — подхватил безносый басом и безо всякой гнусавости.

— Тута вас додж дожидается!

Павел спрятался за косяк, соображая, насколько велика опасность возгорания котельной, а когда решил, что непосредственной нет, и опять выглянул, то уборная уже полыхала вовсю.

— Какая солнечная ночь! — молвил Сережечка, подняв взор к небесам.

— Кажется, кто-то из нас сортир подпалил, — сказал безносый, хладнокровно застегиваясь.

Если оба приятеля проявляли полное спокойствии и бездействие, то внутри огня что-то происходило. Словно огонь обладал оптическими свойствами, словно был сквозь него виден мир иной. И тот мир был клокочущей клоакой, а не благостным безмятежьем — вроде ужина с женщинами, о котором Данилов твердил. И то, что внутри огня клокотало, был тоже огонь, обрамленный черной от копоти кладкой — сводом печи или топкой иных котлов. Павлу вдруг до зуда в руках захотелось поворочать в ней кочергой, но подступить к нему он никогда б ни за что не решился. Этот первоначальный очаг порождал чудовищ.

Языки пламени, от него отрываясь, принимали причудливые очертания — драконы, хищники, рыжие дьяволята, головы фурий, горгон — и продолжали жить как самостоятельные существа, населяя пространство вокруг котельной, передвигаясь порой настолько стремительно, что оставляли после себя светящийся след. Порхая, резвясь, кромсая сумрак, накидываясь друг на друга, они то сливались в более громоздких и гротескных существ, то распадались на искры, и эти подвижные множества, словно рои насекомых, включались в состав инфернальной фауны.

Искринки вспыхивали и гасли. Борисова пробирала стужа. Треск пламени, хлопки вспышек, вскрики приятелей. Только эти разновидности звуков сопровождали огненную оргию.

Вверх взвилось что-то круглое и слепящее и повисло под сводом небес, дурача ночь подобьем солнца. Один из фантомов, в облике адамовой головы, подлетел так близко к Борисову, что едва ему брови не опалил, и дохнув жаром, тут же рассыпался искрами, словно иглами жал. Павел еле успел захлопнуть дверь, отрезав стужу и ужас.

Ситуация накалялась. Мозг запаниковал, запульсировал, мысль забилась в поисках выхода.

Кто бы ни были эти приятели — волшебники или мошенники — получалось у них достоверно. Особенно у Сережечки. Из телевизора жабу соорудил. Но Павел уже понимал, что не удастся ему убедить себя в естественности происходящего, выдать все то, что творится, за бутафорию и буффонаду, за безвредное волшебство, ибо каждой клеткой, каждой кожной молекулой ощущал потусторонний ужас происходящего.

И если это не происки внеземного происхождения, то источник этих видений находится в нем самом. Раньше его селениты разнообразием не отличались, были все на одно лицо.

Этот Сережечка — сам существо сверхъестественное. Черт, может быть. Скликал всех чертей на мою голову.

Действуя быстро, как будто от этого жизнь зависела, а возможно, это и было так, он задвинул запоры. Потом поднял с полу кусок угля и начертал на дверях крест. Хотел еще написать какое-нибудь заклинание, но ничего церковнославянского, кроме «отверзи ми двери», в голову ему не пришло. В данной ситуации это не годилось, и он, нажимая и кроша уголь, написал: «Посторонним вход запрещен». Но тут же затер рукавом приставку «за-», заменив на «вос-» — показалось ему, что так запрет будет выглядеть более категорично. Немного подумав, исправил «п-о» на «поту-» — ради конкретности. «Потусторонним вход воспрещен». Вот так.

— Кочегар! Выходи!

— Выходи, подлый трус!

— Тута вас додж дожидается! — взялись приятели за привычный репертуар.

— Ат-творяй территорию!

— Убирайтесь отсюда, — собравшись с духом, крикнул им Павел. Голос его был слаб, сипл. — Я вас не звал.

— Сережечка!

— Ась?

— Мы теряем аплодисменты!

— Тут-та вас додж дожидается!!!

— Я приказываю снять оборону!

— Ат-творяй территорию!

— Да отстаньте же от меня, козлы! — уже более громко выкрикнул Павел.

— Мы! Козлы?! Ну, жопа безмозглая! Держись за свои фаберже!

— Погоняй артиллерию!

Тут же в дверь грохнуло, искры проникли в щель, словно в нее головешку бросили, а скорее — хоть и сверхъестественнее, но достовернее — очередная горгона или адамова голова врезалась в неё с разгону. Грохот повторился еще и еще — удары посыпались.

Однако атака горгон продолжалась недолго. После минутного затишья в центре двери появилось — сначала крохотное, но расплывалось все больше — красное пятно, словно кто-то пытался прожечь металл струей пламени. Но туалет догорал, негде стало черпать огонь, и напрасно надувал щеки горгона, разгоняя струю. Пятно, остывая, стало темнеть, размягченный металл затвердел, не оставив даже окалины.

Потухшая головешка, сопровождаемая криком: «Нихьт шиссен!», влетеа в окно, ударилась о котел и забился птицей, которая, пометавшись — Павел дважды отмахивался от нее, когда она проносилась совсем близко — выпорхнула в окно. В дверь опять что-то грохнуло, потом ударило в стену и рассыпалось искрами. Это раздосадованный Сережечка, крича что-то немецкое, разбрасывал останки уборной.

Телефон звонил, и уже давно, заливался валдайскими колокольцами, которые начинали сердиться. Павел бросился в бытовку на его обозленный зов, обрадовавшись тому, что есть у него это средство коммуникации, что обнаружилась с реальным миром реальная связь.

Войдя, он бегло и почти непроизвольно взглянул в зеркало — идентифицировать себя, убедиться в собственной подлинности — и зеркало не отказало ему, но наряду с безумным кочегаром, измазанным сажей, отразилась в его амальгаме какая-то нечисть, корчила рожи из-за плеча — так что лучше бы и не взглядывал. Схватив трубку, он оглянулся, но за спиной, разумеется, никого не было.

— Котельная номер семь! — хотел, было, отрапортовать Павел, но голос его пресекся.

В трубке слышалось чье-то сопенье да осторожные потрескивания, как если бы где-то провода линии пересеклись и обменялись искрами, или забрался жук под мембрану и никак не мог выбраться.

Разумеется, не это лишило дара речи Борисова. Связь у нас до сих пор оставляет желать лучшего. И ничего сверхъестественного в сопении и потрескивании не было. Но голос не давался ему. Павел вдруг стал нем. Не мог извлечь даже мычания. Не исключено, что и с абонентом на том конце провода творилось тоже самое. Так, обоюдно сопя, они занимали линию почти минуту. У Павла даже мелькнула дикая мысль, что сопящий абонент на дальнем конце провода — это сам Борисов и есть. Павел в смущении положил трубку. Оглядел стол. Обе бутылки из-под коктейля были пусты, несколько банок с закуской вскрыты, одна — опрокинута и пуста.

За стенами котельной несколько успокоилось, однако раздавались еще отдельный вкрики.

Телевизора нет. Обломки табурета на полу у стены. Он присел на оставшийся, но тут же вскочил: звонок взвизгнул, словно, свинья которой хвост накрутили.

Хвост… Ремень валялся у лавки. Он его поднял, положил на стол.

— Да? — осторожно сказал Павел в трубку. Заклятье снято. Возобновилась речь. Язык — он пошевелил им — бодро ворочался. — Да! — сказал Павел более радостно.

— Ты там чо… б…дь… нас расхолаживать… уснул б…дь… — Голос был сиплый, часто срывался, переходил в невнятный неразборчивый хрип. Но кое-что разобрать было возможно. Отчетливо проступала враждебность.

— Да! Да! Это котельная! — обрадовано закричал Павел. — Кто? Я? Полностью с вами согласен! Сейчас поддадим!

— Ну, ты давай… — сказал жилец более миролюбиво. Очевидно, подобной реакции со стороны кочегара он не ожидал и несколько растерялся. Готовность Павла исправить положение, вместо того, чтоб послать, ошеломила его. — Ну… А то сам понимаешь… Бить тебя придем… Соберемся все недовольные…

— Приходите, конечно, — сказал Павел, радуясь живому общению. Перспектива избиения от себе подобных его даже устраивала. — А насчет температуры не беспокойтесь. Сейчас нагнетем.

За спиной возникло сопенье. То же, что в трубке, и даже с потрескиваниями. Он развернулся всем телом — нет опять никого. Раздался стук — и опять за спиной. Оглянулся — бутылка упала. Наверно стол покачнул. Он не дал ей скатиться на пол, боясь, что разбившись, она что-нибудь подожжет, в бутылках еще оставалось по несколько капель. Он снял со стола обе и сунул под лавку.

За всей этой мистической суетой и сумятицей он совершенно забыл об ужине. Впрочем, его арматурщики съели. Он к нему даже притронуться не успел. Но голод давал себя знать. Верно, все калории вышли с холодным потом. Извиваясь и приплясывая от нетерпения, что отдаленно напоминало танец голодного живота, он придвинул к себе банку с консервированными языками, чертыхнувшись на очередной телефонный звонок.

Одной рукой он взял трубку, а другой почти механически вынул из банки язык, сунул в рот. Язык оказался скользкий и едва ль не живой. Ибо сам проскользнул ему в горло и далее — в пищевод. Не пришлось даже глотать его внутрь себя.

Занятый этими ощущениями, он не сразу сообразил, что ругань в его адрес у левого уха принадлежит мастеру.

— Да-да, — сказал Павел.

— Согласен значит? — смягчился мастер. — Ну вот. А то жалуются на тебя. Температура, то, сё. А у некоторых дураков — дети. Холодно им ползать по полу.

— Детям спать уж пора, — сказал Павел.

— Пора, — согласился мастер. — Но некоторые еще ползают. И мне спать не дают. Ты там часом не пьян? Ну-ка дыхни.

— Что, в трубку?

— А куда же еще?

— Ну…

— А ты дыхни…

Павел дыхнул. Мастер на том конце провода замер, словно принюхивался. В трубке уже не поскрипывало, но посторонние звуки присутствовали, словно работала восточная радиостанция. Дикторша лепетала что-то неведомое на незнакомом неземном языке, не по-нашему, по-кассиопейски, или на наречии мумми-троллей, быть может. Речь ее напоминала повизгиванье. Бренчала струна.

— Ты вот что. Сходи сними показания. И доложи. Я подожду, — велел мастер.

Температура была несколько ниже заявленной, давление же было в норме. Самописец продолжал пописывать, извилистое слово, что вышло из-под его пера, теперь напоминало «ханум».

— Добавь градусов, — распорядился мастер, когда Павел вернулся и доложил. — А очки те же держи. И не дай бог, опять меня тревожить начнут жильцы. Будь здоров.

— Яволь.

И только повесив трубку, Павел сообразил, что забыл пожаловаться на напарника. Который так и не объявился, кинув его на волю непонятных существ. Доложить же о существах он побоялся. Вышел к котлам.

Звуки снаружи стихли. Ни треска пламени, ни возгласов поджигателей. Прежде чем приступать к поднятию температуры, Павел подтянул к окну лестницу, стоявшую в дальнем углу и изредка используемую для ревизии и ремонта котлов. Выглянул — и едва с лестницы не упал: в непосредственной близи от него, на высоте окна, то есть метрах в трех над землей, завис параллельно земле, распластав руки, покойник. В том, что это покойник, хоть и хорошо сохранившийся — сомнений не было. Взгляд его был застывший, остановившийся, и на Борисова мертвяк почти не глядел. Только когда его колебало потоком воздуха, взор его равнодушно скользил по амбразуре. Уж это не тот ли участковый — милицейская форма намекала на это — о смерти которого от первых морозов Данилов упоминал? Которому перед смертью тоже баба явилась во всей своей наготе?

Экс-участковый заколыхался и попытался подгрести к амбразуре. Однако слабый, но встречный поток воздуха помешал ему это осуществить.

— Именем закона… отопри… — сипло и прерывисто прорычал труп.

— Это не твой участок, — возразил Павел, до белых ногтей вцепившийся в лестницу. — И здесь работает не закон, а понятия.

Он еще хотел добавить, что по закону этого не может быть, но никак не мог наполнить содержанием слово «этого». Действительно, что это слово включает в себя? Столько всего…

— Ай вонна би ё мент, — прохрипел мент и попытался вильнуть бедрами.

В отдалении плавали прежние фурии, но теперь они были поблекшие и далеко не такие резвые, и ничто уже не напоминало о том, что они рождены от огня. Ни Данилова, ни Сережечки не было видно. Возможно, зашли за угол котельной, ища возможности проникнуть в нее с тылу. Или пытаются открыть дверь, которую ему с этой точки обзора не видно. Может, им крест мешает войти? Чтобы увидеть дверь, надо высунуться, но он не рискнул. А может, они за коктейлем ушли к анархисту алк-химику.

Постепенно Павел сообразил, что если фурии и покойники легче воздуха, то не могут плыть против его течения. Поэтому и милиционер не может влететь в окно. Встречный теплый поток воздуха несет его прочь от котельной. А холодный идет понизу. Он вспомнил, что в тамбуре ниже двери есть щель, и если его гипотеза верна, то вместе с холодным воздухом вполне может проникнуть под дверью какое-нибудь нежелательное существо.

Отметив эту закономерность, он уверенней и спокойней стал. Значит какие-то законы природы и для них писаны. А значит можно и с ними бороться, даже если они — всего лишь галлюцинации.

Покойник опять сунулся, но его отнесло. Он повторил попытку. На этот раз ему удалось подгрести ближе. Вероятно, оттого что остывают котлы и циркуляция ослабевает. И если пустить котельную на самотек, то в результате теплообмена между котельной и внешним по отношению к ней (да и враждебным) миром наступит состояния равновесия, энтропия, и тогда лезь любой призрак и делай что хошь. Надо подтапливать, подкидывать уголек, чтоб эти призраки не вошли. Греть собой мир. Но он все глядел в амбразуру окна, не в силах оторваться от увлекательного сновидения.

Призраки и покойники наполняли воздух, парили порознь и парами, собирались в стаи, используя малейший воздушный порыв. Обескровленный лик луны выглянул на минуту, она выглядела остывшей, луна, словно с нее слили кровь, чтоб оживить эту нечисть.

Уборная догорела, но там еще тлели угли, легкие низовые движения воздуха бросали на них снежные крошки. А если нет очага, и дверь в иной мир закрыта, то и новой нечисти неоткуда взяться. Да и эта без подпитки огнем долго ли просуществует? Большая ее часть с цветом пламени не имела уже ничего общего.

Борисов понадеялся, что как только ветер поднимется выше и выберет направление, то в этом направлении и унесет химер.

Правда существовали еще Данилов с Сережечкой, которые могли что-нибудь еще подпалить, а может, и отправились для этого за коктейлем, гады.

А пока в мире безветрие, существует возможность, что эти фурии будут затянуты сквозняком. Так что надо подкидывать. Чем торчать тут на лестнице и кормить мурашек. Сообразив это, а так же учтя настояния мастера и жильцов, он спустился и взял лопату.

Он забросил десяток лопат в первый котел и подождал, чтоб дать углю разгореться. Зазвенел телефон. Он загрузил топку первого и перешел ко второму котлу. Телефон позвонил-позвонил и перестал. Едва он управился, телефон затрезвонил вновь. На этот раз Павел взял трубку.

Вначале слышно ничего не было. Вернее, опять был фоном какой-то неясный звук, похожий на невнятное бормотанье, которое скоро стало отчетливей и превратилось в размеренную мужскую речь. Кто-то бубнил безо всякого выражения, без интонаций и почти что без пауз на странном, доселе Павлом неслыханном языке. Скорее всего, это было что-то весьма древнее — греческое или еврейское или латынь. Странно было то, что Павел почти все понимал.

«Олень и серна, и буйвол, и лань, и зубр, и орикс, и камелопард…»

— Это снова секс по телефону, — с некоторым запозданием вклинился и отрекомендовался девичий голос. — Что же вы не перезвонили нам?

«Орла, грифа и орла морского…»

— Простите, — растерялся Павел, но остался вежливым. — Кому?

«И коршуна, и сокола, и кречета с породою их…»

— У нас тут два предприятия — «Содом» и «Сезам». Выбирайте сами. Вам так или так? — Раздался стон, а рядом — рычание. — Мы с солдатами и сиротами бесплатно. Студентам технического университета скидки. Если же вы ни то, ни другое, ни третье, то мы с вас все равно дорого не возьмем.

«И всякого ворона с породою его…»

— Да вы знаете… — в свою очередь забормотал Павел, очарованный вновь открывшимися лингвистическими возможностями. — Я бы… мне бы… У нас тут котельная, и как бы мне не влетело потом.

«И страуса, и совы, и чайки, и ястреба…»

— Ну хорошо, — сказала девица, — не хотите секса — не надо. Давайте просто с вами поразговариваем. Меня Зина зовут, а вас?

Стоны участились, словно интимный процесс на коротком дыхании подходил к концу.

— Кто это стонет так? — не удержался от вопроса Павел.

— Ангелина Андреевна. А рычу я. Может быть, с ней хотите поговорить?

«И филина, и ибиса, и лебедя, и пеликана…»

— А кто там у вас бубнит?

— Пока никто. Но если хотите, я вам бубнить буду.

Очевидно, бормотание происходило из другого источника и накладывалось контрабандно на платный звонок в результате какой-то непонятной интерференции.

— Реагирует, Зин?

«И сипа, и рыболова…»

— Да хрен его знает. По телефону не видно, что у него на роже написано.

«И цапли, и зуя, и нетопыря…»

Стона столь страстного, в котором и удовлетворение, и горечь разочарования, и обещанье отмщения вместе слились, Павел за всю свою жизнь не слышал.

— Нетопыря… — по-русски повторил Павел и тихо повесил трубку.

Странно, но бормотание не прекращалось. И даже стало гораздо явственней.

«Не ешьте никакой мертвечины; иноземцу, который случится в жилищах твоих, отдай ее, он пусть ее ест, или продай ему…»

Он вспомнил про проглоченный язык, и сразу понял, кто, а вернее что, и не где-нибудь, а внутри его бубнит и бормочет. И едва успел выбежать из бытовки, как его вырвало. Язык долго не показывался и даже издевательски хохотал, и прошло немало минут, прежде чем удалось стравить его на кучу угля.

Павел, брезгливо воротя нос, взял его на лопату и закинул в топку. Бормотание прекратилось.

Теперь слышно было, как разыгрывалась поземка, бросая в дверь что-то сыпучее. Как работали насосы да погромыхивала турбинка вентилятора за двустворчатой дощатой дверью. Но кроме этих звуков, воспринимаемых как привычный фон, доносились и другие. То словно кто-то вздохнет глубоко-глубоко. То хихикнет за левым плечом. То стоны Ангелины Андреевны раздадутся за первым котлом. Эхо билось о стены. Шорохи, шелестенья, шепоты. Но снаружи было относительно тихо.

Тут он опять вспомнил про щель, что существует под дверью. Он взял со стола ремень, рассмотрел. Пряжка была размером и весом с армейскую, залитую свинцом. Только вместо звездочки была какая-то харя с открытым хайлом. Он намотал ремень на руку и, вооруженный, пошел проверить дверь. И своевременно: под нее что-то просунулось. Остаток пламени, бесформенный, бледный, подталкиваемый поземкой, увлекаемый сквозняком, пытался протиснуться в помещение. В тамбуре было сумрачно, и пока Павел приглядывался, это блеклое существо успело значительно преуспеть в своих пиратских попытках, и даже обрело очертания человеческого туловища, и теперь, сопя, протискивало поясницу и зад.

Испуганный, он хлестнул по этому плоскому существу пряжкой — безо всякого, однако, вреда для него, потом еще и еще, потом сорвал висевший у самого входа огнетушитель, пустил струю. Огонь — если это еще можно было назвать огнем — съёжился, и шипя, выскользнул прочь.

И тут за дверью все взвыло. Ветер взвился, налетел. Павел забросал щель углем и опять влез по лестнице. Выглянул.

Ветер нарастал крещендо, куражился и куролесил, и вместе с этим потусторонним ветром множились чудища, сбивались в полчище, словно их вихрем со всего света сметало сюда. Слетались ведьмы на праздник полуночи, вздымали, вздували, вздевали воздух — демоны-вурдалаки-дракулы, худые духи да жертвы мокрух.

Шныряли вокруг котельной, словно обделенные приглашеньем, не включенные в список званых гостей, или хуже того — из списка оного за мерзостный вид исключенные.

Может быть, и сам сатана сотоварищи с ними шнырял — видно было не очень отчетливо сквозь метельную муть. Селенитов вот только средь этого разнобесья не было. Что-то запаздывала сия сволота.

Некоторые имели человеческие образы и даже вполне узнаваемые: Юрка был, Елизаров, давешний мент. А может у них и эта особа с собой? Но нет, как Павел ни вглядывался, той женщины, красивой весьма, что являлась ему накануне, не было. Зато рэппер и его арматурщики резвились вовсю. Павел удивился: неужто уже мертвы? Рэпперы держались отдельно и с рэйперами не смешивались.

Ополчились покойники, ополканились. Некоторые явились в мундирах, а иные в гробах.

Небо было непроницаемо черно, скрывая мирные миры и галактики, и казалось, что эта демоносфера — все, что осталось от мироздания.

Глаза слезились, сущности множились, словно дым, а не ветер ел глаза, а чад порождал исчадья — все эти ужасы, от греческих до готических, от готических до тех, с которыми еще недавно пил.

Что предъявить, что ему выставить против обескураживающей силы противника? Что противопоставить ей?

Павел плюнул, но ветер вернул плевок. Павел утерся.

Иной раз ветром со снежной пылью в окно забрасывало тот или иной фантом — только смрадом обдавало Павла — забрасывало, ударяло о стену или котел, и выносило через открытую дверь топки в трубу. Вот и сейчас…

Лестница поползла по стене, Павел спрыгнул, стараясь приземлиться на кучу угля. Упал он удачно, ничего не повредив, но видимо голод, бессонница, нервная перегрузка дали себя знать — он отключился. А когда очнулся опять, снаружи уже успокоилось. Он поднял лестницу, прислонил к стене. Забрался по ней, выглянул: всё было тихо. Небо беззвездно. Земля безвидна. Воздух пуст.

— Слезай, созерцатель, — раздался голос внизу. — Надобно полной жизнью жить, а не наблюдать ее в щелочку.

Павел чуть с лестницы не упал, под которой стояли пришельцы. И опять он понять не мог, откуда они взялись. Он не видел, чтоб кто-либо подходили к двери. Правда и двери отсюда не было видно, но подступы к ней просматривались.

— Двери зачем запер? — хмуро спросил Сережечка.

Опять те же лица. Нет, не совсем те. Пустое место на лице у Данилова занял искусственный нос — из пластмассы или папье-маше, или из чего там их изготавливают. Который в данный момент был несколько набок, что искажало новый имидж владельца.

— Вот… Обзавелся членом лица, — похвалился Данилов. — Утер Гоголю «Нос».

Он взялся за кончик носа и поправил его.

— Это от непривычки, — объяснил он. — Раньше он у меня немного курносый был.

Сережечка казался суров, хмур. Его профиль был тверд, словно отчеканенный на римской монете. Глаза — вопреки состоянью небес — были самого злого зеленого оттенка, насколько мог со своего насеста судить кочегар. Шею его охватывал тонкий шарфик. Ядовито — под цвет гляделок — зелён.

— Слезай, — взялся за лестницу Данилов. — А то засел — прямо премьер-министр обороны. Смотрит на нас с княжеским высокомерием. Был у меня в бригаде осветителей электрик один. Мы тогда третий круг освещали. Такой же точь-в-точь чокнутый. Такой же необщительный отщепенец, как ты. Как-то мы немного подшутили над ним, так двое суток на столбе просидел, обидевшись на коллектив. — Он вздохнул. — Скучно жить без дураков и без глупостей.

Кочегар — бледнее мела, белее гипса — не издал ни звука и только отрицательно покачал головой, стоя на предпоследней ступеньке лестницы и держась за вбитый в стену крюк, на котором раньше лампа была.

— То по кочегарке мечется, то на лестнице сиднем сидит, — сказал Сережечка.

Несмотря на перемену во внешности и настроении, вели они себя так, словно за время их отсутствия ничего существенного не произошло. Как будто отлучились по нужде и вернулись. Или за порцией питья сбегали. И ни возни за стенами, ни поджога уборной, ни вертепа со свистопляской не было. Из карманов полушубка Данилова торчали бутылки с коктейлем.

— Слезай, слезай, — повторил Данилов и тряхнул лестницу. — У тебя в печи потухло.

Павел, помня о предыдущем падении, крепче вцепился в крюк. Подумал, не удрать ли через окно. Но с той стороны стены лестницы, разумеется, не было, а прыгать с такой высоты на отмостки казалось опасным: запросто можно было ноги переломать. И, погасив мысль, следуя настойчивому приглашению Данилова, он слез.

— Ну вот, принимай обратно гостей. Растопыривай объятья, — сказал Данилов, распахивая свои. Но не дождавшись ответных, с размаху хлопнул Борисова по спине, так что Павел присел: затекшие ноги держали его еще не вполне твердо.

— Не знаю, что уж вам там, на лестнице, грезилось, — сказал Сережечка. — Богатое, но больное воображение бывает присуще трусам и подлецам. Не помню, кто из ваших сказал: трус никогда не бывает один.

«Из наших? — мелькнуло у Павла. — Кто бы это мог?»

— С глюками не бывает полного одиночества, — перефразировал Сережечка предыдущее высказывание.

— Так это мне что — грезилось? — Павел еле выдавил из себя этот вопрос.

— Это у тебя голова гниет, — сказал Данилов. — Голова начинает первой гнить, а умирает последней.

— Да но ведь… там…

— Полно вам нервничать. Везде искать исчадий, пугаться и нас пугать, — сказал Сережечка. — Ну, сгорел Отхожий Дворец… Первобытные бытовые условия сделались еще первобытней, только и всего.

— Я вижу, он пока что в прострации, — сказал Данилов. — Дай-ка лопату, коллега.

Он открыл топку и принялся довольно ловко швырять уголек, беря на лопату ровно столько, чтоб не ссыпалось на пол, но и не мало, чтоб лишних движений не делать зря.

— Это ничего… Дело привычное… — бормотал Данилов, в то время как Павел пытался отнять у него лопату. Неловко было ему, что этот пришлый работает вместо него. Данилов от него уворачивался. — Мы, кочегары… сливки общества… золотые слитки его… пополняем прииски преисподней… греем галактики… Нам кочегары очень нужны… работа какая хошь… повременная… сдельная… с перерывами на аперитив… и посмертный почетный знак «Кочегар качества»…

Он подгреб то, что все-таки уронил — получилось не больше лопаты — и швырнул в пекло. Прикрыл дверцу.

— Вот так…

Удивительно вел себя телефон. Он был виден в открытую дверь, но Павел старался не обращать на него внимания, устав от странностей этой ночи. Аппарат словно бы ожил — изгибался, раздувался, корчился — будто пытаясь самостоятельно что-то сказать, но был безъязыкий, или, наоборот, изо всех сил противясь нахлынувшему. Наконец не выдержал и заверещал так, что Данилов лопату выронил, а Сережечка бросился к нему со всех ног.

— Да. Да, — сказал он. — Да, нашли. — В интонациях его голоса, да и в позе самой, угадывалось почтение. Сдержанное, без подобострастия. Диктуемое субординацией. Данилов тоже подобрался и выправил нос на своем насесте, поспешно взглянув на себя в зеркало. — Последний. И последующие за ним. Вывихнуться? Так не говорят, патрон. Свихнуться…

И холодом веяло… Но несмотря на то, что его почти заморозило, Павел спросил:

— Так вы… Это все-таки… кто?..

— Тс-с-с… — приложил палец к губам Данилов. — Это шеф позвонил. Такой суперсупостат, что и не вышепчешь. Велит поскорее тута заканчивать. Он бы и сам пришел, да ножка крива.

— К…кто?

— Бес в пальто. Неопознанный небесный промысел — вот кто. Мы же его покорные слуги. Ликбез — слыхал? Ликвидация безобразий, — пояснил он.

Сережечка тем временем положил трубку и взглянул на Борисова как-то совсем не по-здешнему. В чем заключалась нездешность его взора, сказать было трудно. Но Павел очень явственно эту постустороннесть почувствовал.

— Это сразу разумом не понять, — продолжал рассекречиваться Данилов. — Непонятное невероятно. Мы же вероятны вполне. Можешь считать, что мы Исполнительный Комитет. Можем что-нибудь для тебя исполнить — арию или танец, «Сударушку» или «Дубинушку», например. — Он даже сплясал для наглядности. — Понял теперь? Не понял…

— Налей-ка, брат, за успех, — сказал Сережечка.

— Новеллу про голую бабу слышал? Воспринял? — спросил Павла Данилов, выливая в два стакана коктейль. — Есть, видишь ли, догадка, что ты тоже сунул свой совок. Что этот инцидент, наводящий на выводы, и к тебе имеет касательство. И твои скромные похождения, вернее, слухи о них, куда надо дошли. Нет, зря я расписался в своем расположении к тебе.

— А я бы не стал расписываться, я б погодил, — сказал Сережечка. — Впрочем, есть версия, что сей кочегар в процессе надругательства не участвовал, а только пиджаки подстилал. Не взяли в долю. Поэтому близко не подходил, приставал на расстоянии. Если он эту версию нам подтвердит, то может рассчитывать на смягчение участи.

Он поправил на шее шарфик и продекламировал не относящиеся к делу стихи, следуя, очевидно, традиции — сопровождать начало каждого нового возлияния четверостишием.

— Буря мглою небо кроет

Бык Фома корову кроет

Кутюрье пиджак кроит

Голь на выпивку троит…

— Алексерг Пушкин, — отрекомендовал Данилов. — Присоединяйся третьим к нам, машинист. Чем стоять в проеме двери, глядя на нас со сдержанным ужасом. — Он протянул Павлу стакан.

«Это что-то невероятное, — встряхнул себя Павел, отворачиваясь от предложения. — Я сплю?»

— Нихьт дринькен, — сказал Данилов, поднимая стакан. Видимо, таков был его тост.

— Прозит, — отозвался Сережечка и закусил языком выпитое. Это была латынь. — De omnibus dubitandum.

— Все подвергать сомненью, — перевел Данилов. — Принцип материалистической философии. А то может случиться так, что черта примешь за провинциального фокусника, а жабу за телевизор или табурет.

Что-то шевельнуло воздух. Словно поверьем повеяло. И Павел вдруг поверил поверью, и с обреченностью понял, кто на самом деле они, эти гости — заморские, заоблачные, запредельные. Страха особого не было. Скорее наоборот: он не то чтобы спокойствие обрел, но стал чувствовать себя уверенней, как только в вопросе с этими двумя пришлыми появилась какая-то определенность.

— Так вы — оттуда? — спросил он, обращаясь в основном к Данилову, так как Сережечка в это время что-то латинское бормотал. — Как добрались? На метро или на метле? — попытался сострить Павел, но голос его пресекся. Однако его расслышали.

— Метла — что ты? Метро… Техника развивается с поразительной скоростью, оставляя позади звук, свет. Ваши средства передвижения давно устарели у нас, — сказал Данилов с полной серьезностью. — И мы теперь, являясь действительностью, намерены довершить мщенье, начатое нами в прошлом году.

— Так это вы их… этих…

Данилов только плечами пожал.

— Как же вы их нашли?

— Язык до Киева доведет, — с полной славянской ясностью произнес Сережечка, отойдя от философической латыни. — А до беды — так ещё скорей.

— Мы ведь чувствуем, где кто виноват, — сказал Данилов. — Объяснять тебе — не поймешь. Считай, что телепатически. Вина нас притягивает, как вампира кровь.

— Елизарова, конечно, поискать пришлось. Все петлял да следы путал. Этот машинист-махинатор, бражник и труженик, часто места работы менял.

— Место мастера боится, — сказал Данилов.

— Только в этом году удалось изловить этого ловеласа.

— И жестоко расправиться с ним… — мрачно добавил Павел.

— Пропорционально содеянному, — возразил Сережечка. — Вы думаете, я серийный убийца, мультиманьяк? Или может быть, маньяк — он? — Он указал на Данилова.

— Маньяк, конечно маньяк, — подтвердил Данилов. — Надо, брат, поспешать и проваливать. А то уже полночи прошло, а у нас еще двое девушек не задушено.

— Эти женихи сами понесли возмездие от возлюбленной. Эта баба возвратной белой горячкой вернулась к ним.

— Шпарить людей паром — не наш метод. Да и лопатой их насквозь протыкать. Так что не надо вешать на нас эти четыре погибели, и тем более — мента. За мента даже там всего суровей наказывают.

— Он в последнее время все чеснок жрал, от нечисти. Вставил себе, подчиняясь дурному предчувствию, серебряный зуб. Крестами обвешался весь — не помогло.

— Против калача не устоял.

— Губит людей не нечисть, губит людей мечта, — сказал Сережечка.

— Какая же может быть у мента мечта? — не поверил Павел.

— Ну, какая-никакая, а сгубила ведь, выманив калачом за город, — сказал Данилов. — Все ему грезилось, что лежит не так далеко от городской черты прямо в снегу горячий калач. Вот он и пошел его искать. И что самое интересное — нашел. Однако до дому не донес, из сил выбился. Прикорнул прямо на корточках после очень трудового дня. Дед Мороз и Снегурочка напоследок снились ему.

— Если бы он так за преступниками охотился, как за калачом, — сказал Сережечка. — Так его и кличут теперь: Калач.

— Где?

— Но том свете. Ты не думай, там тоже своя милиция есть.

— Елизаров же за ложные идеи погиб, — продолжил Данилов. — В конце жизненного пути сошел с ума. Вбил себе в голову идею фикс — стать почетным гражданином этого города. Чтобы портрет на доске почета висел среди других трудоголиков, звание почетного гражданина и оловянный орден в придачу…

— Выше бери — Суперзвезду Героя. Национальным героем ему захотелось стать. Образ прекрасной женщины, накануне явившейся, на это его вдохновил. И он в зуде телесном принялся эту мечту осуществлять. Как на бабу, на работу набросился, чтоб стать суперстар…

— И труд, и блуд — один зуд.

— Только кончить никак не мог. Даже жители приходили удивляться ему: мол, что за трудовая тенденция? — как бы сам удивившись сему, поднял брови Сережечка. — Откуда такой рачительный рабочий выискался? В квартирах форточки нараспашку, деваться некуда от жары, а он все поддает да подкидывает. Хотели его водкой отвлечь, пивом сбивали энтузиазм, а он — как угорелый по котельной мечется.

— Пока не случилась эта трудовая трагедия. Вот так… — вздохнул Данилов. — Вовка же свершил над собой самосуд Линча. Подал на себя в отставку.

— В отставку, а то и в отстой, — добавил Сережечка.

— Покончил самоубийством, пав на осиновый кол. А перед этим со страху с ума сошел.

— Со страху? — переспросил Павел.

— С ума, — подтвердил Данилов. — За то, что осквернил эту женщину.

— Видно, кроме боязни греха бывают и другие боязни, — сказал артист.

— А Юрка? Тоже — с ума?

— Да хрен его знает. Пойди, пойми, что там кипит у него в башке, что за чувства в нем бранятся и борются, — сказал Данилов. — Юрка в бой с тенью вступил. Да ты по телевизору видел. Транслировали на всю страну. Победила, как ты сам это понял, тень.

— Надо же… надо же как… — бормотал Павел.

— Наказания — исключительно эксклюзивные, — сказал Сережечка. — Однако не стоит ужасаться и сожалеть: подлец воспитанию не подлежит. Эти противные пролетарии все равно были обречены по ряду причин. Водка, бабы, отсутствие понятий, упрощенная шкала ценностей. Рано или поздно они проявили бы себя как-то иначе. И наказание, адекватно содеянному, было б иное, суровей стократ.

— Да сдуру они, сдуру! — с такой мукой в голосе, с таким сожалением в лице, что едва ли оно могло быть притворным, вскричал Данилов. — Эх! Ведь с аттических, с античных времен известно: боги сильнее греков, но грехи сильнее богов.

— Тут уж ничего не поделаешь. Справедливость должна торжествовать. Чтоб не чувствовали себя безнаказанными, как Бог или царь, — сказал Сережечка.

— Да нешто мы не марксисты. Про справедливость понимаем тож. Тебе о себе сожалеть надобно, — обратился Данилов к Павлу. — Ты, брат, колись, коли что. Скидка будет. Как же ты отважился на нее? Попал в это ЩП?

— Щекотливое положение, — пояснил Сережечка.

— Да в чем же колоться мне? — забеспокоился Павел. — Я эту бабу впервые только сегодня увидел. Да и то неживую уже.

— Все вы одним миром мазаны, — сказал Сережечка. — Забулдыги-собутыльники, зачеркнутые человечки. Даже время коротаете одинаково — за лопатами.

— А может как-нибудь смягчить его участь? Просто прогнать отсюда и всё, — предложил Данилов. — Он потом сам пропадет в отрыве от производства.

«Они меня принимают за кого-то другого. Тот факт, что я был знаком с теми тремя, еще ничего не говорит о моем соучастии. В этом, в этом ЩП… С чего они взяли? Какие пиджаки? Кто подстилал? Меня подставили. Я здесь вообще ни при чем». Как им объяснить, что это не он, что он так не мог, что до сего дня в этом районе города вообще не был?

— А думаешь, я был? — сказал Данилов, при этом взглянув на Сережечку, у которого в единстве места сомнений, кажется, не возникало.

— Может и в Елизарова вы попали точно с такой же точностью… — сказал Павел. — И в других. Надо ж взвешенно вмешиваться, а не наобум.

— Нет, как держится! Как отрицает от себя вину! Как естественно изображает невинность! — вскричал Сережечка. — Конкурент! Народный артист! Орденов ему и медалей! Станиславского третьей степени!

— Но я же не… Я докажу! Дайте же шанс!

— Нет у меня больше шансов. Все роздал, — сказал Сережечка. — Мы больше не подаем надежд.

— Да, но должны быть улики, — не уступал Павел. — Кодекс, статьи, параграфы. Презумпция, наконец. Нельзя же на голом месте обвиненье выстраивать. Мочить репутацию…

— И то… — иронически поддержал Павла Данилов. — Не стрелял невинных по подвалам. Депутатом не был. Польшею не владел.

— Вот только Польшу не надо на меня вешать.

Павел начал понемногу догадываться, что он и эти двое его оппонентов находятся на разных уровнях понимания. Что простая человеческая логика на них не действует, она неубедительна для них, а римское право в глазах этого судилища не имеет никакого авторитета. Алиби не принимается во внимание, а о презумпции и речи не может быть. При чем здесь, черт возьми, Польша?

От безысходности у него защемило под ложечкой, а из груди вырвался стон.

— Прямо стон с того света. Тебе бы порнофильмы озвучивать, — сказал Данилов.

— Господи, пойми и помилуй, — воззвал Павел.

— Понять, а потом — простить? — сказал Сережечка. — Это неготично.

— Помиловала тебя милиция, — сказал Данилов. — Теперь мы тебя миловать будем. Теперь, брат, отменить тебе наказанье нельзя. Эта новость уже по всем каналам прошла. Это подлое телевидение разнесло по всему свету. И опровергнуть нет никакой возможности. Только превратить в жаб все телевизоры. Уничтожив заодно спутник телетрансляции.

— Но там не было насчет жертв. Не припомню я, чтоб там жертвы упоминались, — сказал Павел, делая непроизвольный шажок к выходу и едва не упав в проеме дверей, забыв про ступеньки, ибо под ноги не глядел.

— Двери надо закрыть и заклясть, — своевременно заметил его порыв Сережечка. — Неизвестно, каких еще импульсов от него ожидать.

— Двери я запер уже, — сказал Данилов. — Запломбировал и забубнил бубнами. Стена, я пробовал, крепкая. Нечего и пытаться пробить ее лбом. Только зря контузишь себя.

— Это древнее готическое помещение еще крепко стоит, — подтвердил Сережечка. — Придется попотеть, чтоб стереть все это с лица земли.

Лестницу Данилов отнял от стены и переломил пополам, прыгнув на нее с кучи угля.

— Да вы что, гады! — возмутился Павел порчей имущества. — Телевизор — ладно. Уборная — хрен с ней. Но лестница тут при чем? Гады нечистые!

— Это кто тут нечистые? — оскорбился и одновременно удивился Сережечка. Видимо, за нечистого себя не считал. — Это он кого оскорбил? — обратился он за разъясненьем почему-то к Данилову.

— Тебя, — сказал тот, хотя оскорбленье касалось обоих. — Да ты на себя посмотри, — обернулся он к кочегару.

— Ну, держись, кочегар, — сказал Сережечка, удалив удивленье с лица, заменив его выраженье враждебным. — Пора приступать с пристрастием. Да будь я четырежды нечист, будь я проклят три раза на дню, если прямо сейчас не возьмусь за возмездие. Давно с селенитами не сражался? Где мой меч-колдун-кладенец?

Сережечка двинулся на него.

— Покажи ему, брат, — подстегивал и подстрекал Данилов. — Пусть докажет, что он гладиатор, а не гладиолус, блин.

В иных случаях, о которых Павел в газетах читал, достаточно раскинуть руки крестом, чтобы нечисть поколебать. Павел раскинул, и Сережечка остановился. Но смутил его, похоже, не крест.

— Глянь, твой хвост у него…

Павел совсем забыл про ремень, который все еще был намотан на его правую руку. Но теперь этот ремень действительно выглядел, словно хвост, и даже на месте пряжки — с кисточкой, а его свисавший конец хищно подрагивал.

Создавалось впечатление, что боялся артист не столько креста, сколько хвоста. Возможно, были у них с хвостом старые счеты.

Рука с бывшим ремнем сама собой вдруг взметнулась вверх, словно подброшенная внешней силой — Павлу почудилось, что это хвост руководит ее действиями, а не наоборот — и резко упала вниз, рубанув воздух, который хвост со свистом рассек. Сережечка успел защититься папочкой, кожа которой лопнула и обнажила желтый картон.

Артист попятился.

— Достал ты меня, кочегар. Я мог бы быть сейчас далеко отсюда… Мог бы сидеть, например, в опере, слушать ораторию или оркестр. А не терять время на склоки с тобой, — бормотал Сережечка. — Сейчас… Погоди минуту… Немного терпения — и ты труп.

Павел отвлекся на Данилова, который вел себя странно. Пыхтел, плевался, делал колдовские пассы, потом трижды обернулся вокруг своей оси, крича нечто нечеловеческое. Павел и удивиться не успел, как столь эффективный в драке с Сережечкой хвост обратился прямо в его руке в уд. Он с испугом и отвращением разжал руку, но чтоб не оставаться совсем безоружным, схватил с кучи угля лопату, в то время как уд, словно уж, скользнул в какую-то щель.

— То с пенисом на нас он бросается, то с хвостом, — сказал Данилов. — Вооруженный до зубов, в отличие от нас, вооруженных только зубами. Лопата, вишь, теперь у него.

— Ничего, — сказал Сережечка. — Черту терять нечего. Все равно он уже черт. Будем биться с тобой, кочегар, до полного твоего поражения, коль уж пересеклись наши дорожки под острым углом. Доколе не будем квиты до последнего кванта.

Он вдруг прыгнул на стену и покуда делал толчок, чтоб взбежать по ней на потолок, Павел успел что было силы врезать по нему лопатой. Вернее, по тому месту, где он только что был. Так как в следующую секунду Сережечка бросился на него сверху, лопата же переломилась — в руке Павла остался лишь черенок, острый в месте излома. И он, чего-то испугавшись, бросил этот обломок себе за спину.

Физически Сережечка был не особо силен. Но чрезвычайно гибок, как будто был гуттаперчевый, и легко выскальзывал у Павла из рук. А главное — он умело использовал спецэффекты. Сыпал в глаза угольной пылью, прикрывался облаком дыма или внезапно менял внешность, чем вводил в обман, распадаясь на призрак и сущность, и Павел, бросаясь на видимый ему призрак, получал чувствительный удар совершенно с другой стороны от невидимой сущности. Приходилось делать много лишних движений, ибо непонятно было, с какой стороны его ожидать. Поэтому пыли и шуму было столько, как будто бились десять на десять, а не один на один. В процессе схватки Сережечка выронил папку, и сейчас пространство котельной было усыпано белыми бумажными пятнами.

— Устроили тут славянский погром, — недовольно сказал Данилов, которому из-за проблемы с носом приходилось дышать ртом, и оттого его гортань быстро забилась пылью.

— Это еще не погром, это так, погремушки, — сказал Сережечка, на секунду становясь видимым, чтобы перевести дыхание.

Павел сделал движение, чтобы его схватить, однако этот артист антихриста ловко переместился влево. Павел же, действуя быстро, без поправки на его прыть, ухватился за то место, где он только что был, и шмякнул то, что попало в руки, о стену. Ибо рывок влево, как мгновенно понял Борисов, был трюком призрака, а сам Сережечка, глухо охнув и материализовавшись, очутился на грязном полу под стеной.

— Вона как… — сказал этот оборотень, поднимаясь и потирая ушибленный бок, а в следующее мгновенье все завертелось с удвоенной быстротой.

Павлу стало казаться, что движется он, как тот кочегар в котельной с афишами, чей бой с тенью транслировали по ТВ, оставляя в воздухе после себя остатки изображения или материи, размазанный след, последыш движения. Возможно, двигался он с такой скоростью, что пространство освобождалось не вдруг, и какая-то часть тела продолжала присутствовать на месте его предыдущего пребывания. Этот послеслед, если обернуться резко, иногда даже видим бывал.

Да и время в течение драки как-то не так шло. Вроде бы это контактное кино только что началось, а котлы уже погаснуть успели.

Павел и сам мог бы додуматься до этого выхода из ситуации: взять да бросить топить. Доколе не прекратится дым над трубой, доколе температура в системе не станет близкой к нулю. И тогда жильцы непременно бросятся его бить, ломами взломав наружные двери.

И действительно, в двери уже настойчиво и долго стучали. Данилов вышел в тамбур.

— Кочегар у нас новый, — послышался его голос, извиняющийся за ситуацию.

— Новый, но дерьмовый уже, — сказал кто-то сиплый. Воздух с шипеньем и свистом выходил через гнилую гортань, однако Павел признал в нем давешнего абонента. — И где они такого дурного взяли?

— В лотерею выиграли, — ответил Данилов. — Ты, однако, иди, не до тебя.

Павел нырнул за котлы и, скрываясь за ними, протиснулся поближе к двери, надеясь если не проскользнуть мимо Данилова, то хотя бы дать знак жильцу о том, что в котельной творится неладное. Но едва он выглянул из-за котла, как ноги его подогнулись и опустили туловище на бетонный пол. Ибо этот жилец — а скорей нежилец — выглядел так, как будто его из могилы вынули. Одежда на нем еще кое-какая висела, лицо же истлело процентов на пятьдесят, глаз совсем не было, сквозь прозелень проглядывала белая кость. «Уж не тот свет ли я отапливаю?» — изумился про себя кочегар. Давешние летающие покойники выглядели и то свежей.

Пока кочегар пребывал в прострации, подоспевший Сережечка помог покойного выпроводить.

— Как же двери ты запер? — укорил он Данилова.

— Черт знает, что за двери у них, — ответил тот.

Лязгнули задвигаемые засовы. Потом несколько раз кувалдой ударили по металлу. От этого звука Борисов совсем очнулся.

— Куда-то кочегар подевался, — сказал Сережечка. — Совсем я замучился с ним.

— Ничего, подкрепимся сейчас. Кочегар же никуда не денется. Все герметично заперто. Не иначе, прячется за котлом.

Они проследовали в бытовку. Павел прокрался к двери. Но с первого взгляда понял, что отпереть ему дверь вряд ли удастся. Щеколды из толстого стального прутка были задвинуты, а концы их загнуты. Выправлять их кувалдой — шуму наделаешь. Он попробовал отогнуть их кочергой, однако нескольких суетливых секунд хватило, чтоб убедиться в бесполезности этой попытки: он только в дугу изогнул это железный жезл.

— Вдвоем на него накинемся — как можно более дружно, — доносились до слуха Борисова реплики Исполнительного Комитета.

— Уже 18 стаканов стукнуло, а я еще трезв.

— Не делай на меня большие глаза.

— Чем тебе мои глаза не нравятся?

— А чего они на меня пучатся?

Следующие полминуты — покуда вскипала обида в Данилове — из бытовки не доносилось ни звука. Затем оплеуха достигла слуха Борисова. Он выглянул.

Ухо Сережечки прямо на глазах вспухало и наливалось краской — от обиды, которую Данилов нанес. Артист, чуть привстав, ибо Данилов от него отпрянул, быстро своей длинной рукой ухватил приятеля за нос. Данилов отпрянул еще, и нос остался в руке у Сережечки. Осветитель взревел, как будто ему действительно было невыносимо больно. И тут же последовал удар еще более хлесткий. И все это покрыло рычанье и вой, словно они закусывали собачьими языками.

Павел засуетился: самый подходящий момент, чтобы попытаться отсюда бежать, пока они между собой заняты. Однако как? Двери надежно заперты. Через единственное окно под потолком не выпрыгнешь: лестницу испортил Исполнительный Комитет. Других подходящих отверстий нет.

То есть, как нет, вспомнил вдруг он.

Обе трубы — подача и обратка — уходили под пол. Он откинул железный лист, прикрывавший отверстие теплотрассы. Помнится, возле дороги магистральный колодец был, прикрытый деревянным щитом. В этом колодце можно вылезти. А если повезет, если трасса, уходящая через дорогу, достаточно широка, то еще дальше можно по ней уйти. Скрытыми крысиными ходами убраться в самый конец квартала. Вылезти через отдаленный колодец или подвал.

Хотя это конечно вряд ли. Самый широкий участок начинается здесь, но чтобы в него влезть, нужно ужаться до минимума. Ненадежная, но возможность. Шаткий, но шанс. Он сбросил телогрейку, в которой не втиснешься.

Трубы внутри железобетонного лотка были уложены на кирпичи, сверху прикрыты тоже бетонными плитами. Он еще утром обратил внимание, что земля вдоль теплотрассы подтаяла, а значит, вряд ли трубы изолированы по всей длине. Это существенно облегчит его продвижение внутри лотка: без теплоизоляции было просторней. Система же никогда не разогревалась настолько, чтоб о голые трубы ожечься, а сейчас, в процессе борьбы с нечистью, он температуру вообще градусов до двадцати опустил. Так что ожоги ему не грозят — как бы наоборот, не замерзнуть. Его больше настораживало другое: он помнил, что метрах в десяти от дороги, а от котельной — в ста, трасса сильно просела: возможно, плита лопнула, и ее обломки вдавило бульдозером или КамАЗом в лоток, и было серьезное опасение, что на этом участке придется застрять.

Тем не менее, он подтянул и навалил сверху железный лист, попытавшись вернуть его точно на то место, где он лежал, надеясь, что таким образом лаз обнаружат не сразу. Что больше времени на его поиски будет затрачено, и это даст ему возможность подальше уйти. Хотя в сверхъестественных способностях Сережечки, в его прозорливости по поводу арматурщиков он уже убедился. Да и позднейшее развитие событий в этих способностях не разочаровывало. Но — тем не менее — лаз он прикрыл. И погрузился в полную тьму.

Темно, а главное — тихо. Грохот и визг дерущихся сюда не проникал. Впрочем, с выводами насчет полной тьмы он поторопился. Как только немного привыкли глаза, впереди по трасе что-то забрезжило, и он вновь вспомнил про сломанную плиту — наверное, через пролом и сочился свет. Он удивился: неужели светает уже? В голове примерно прошел час, тогда как в мире брезжило утро. В таком случае, сменщик должен вот-вот подойти.

Он пополз, стараясь держаться трубы подачи воды: пока что она была чуть теплее обратки, хотя температура обоих неуклонно выравнивалась. Он подосадовал, что не выключил насос подпитки, и теперь охлаждение системы идет стремительней.

В днище лотка кое-где скопилась вода от подтаявшего снега, а может — из-за утечек в системе. С верхних плит ему на спину опадал конденсат. Краска шелушилась и осыпалась с труб, а в тех местах, где она облетела раньше, он отирал животом застарелую ржавчину. Так что к угольно-черной раскраске его лица и одежды добавилось рыжая. Хорош он будет, когда откинет деревянную крышку колодца и покажется на люди, на белый свет.

Впрочем, ползти ему было удобно, и эти сто метров, составлявшие расстояние от котельной до пролома в лотке, он преодолел довольно быстро, сам удивившись той ловкости, с которой удавалось ему пресмыкание.

Здесь сверху сквозь щели струился свет, и прежде чем двигаться под провисшей плитой, он огляделся.

Лоток был узок: протиснуться между трубой и боковой стенкой не представлялось возможным. Плита же переломилась как раз посредине: возможно изначально была бракованная, а может быть, отслужила свой срок на другой, ныне демонтированной теплотрассе, и была уложена здесь уже сильно выщербленной влагой и временем. И достаточно было бульдозеру нажать на нее своим весом, как она переломилась.

Промежуток меж осевшей плитой и трубами, впрочем, был. И он — была не была — в него сунулся, протиснув голову меж стенкой лотка и трубой и едва не свернув себе шею. Теперь пути назад не было. Вряд ли удастся ему вынуть назад голову, не сломав себе шейного позвонка.

Голова, шея, теперь плечо. Левое, правое… Пошло, кажется. Теперь только задница бы протиснулась.

Где-то над ним впереди, в районе проезжей части, прогудел автомобильный сигнал. Надо спешить. Скоро уголь начнут подвозить — что если угодит колесо тяжелогруженого самосвала на эту плиту?

Он рванулся вперед, но безуспешно, сразу почувствовав, как что-то впилось ему в спину промеж лопаток, словно коготь дьявола. Он дернулся, но коготь крепко держал пиджак. Это был, вероятней всего, конец арматуры, торчавший на месте разлома, небольшой, может длиной в сантиметр, но цепко в него вцепившийся.

Он попытался сдать назад, но пиджак заворачивался ему на голову, и образовавшееся утолщение еще более стопорило обратный ход. Рванулся вперед — пиджак затрещал, а коготь глубже вонзился ему в спину. Только бы плита на него не рухнула. Только б не потревожить ее, не потянуть за собой. Сдвинется вниз — пополам переломит. Лучше уж в таком случае от Сережечки легкую смерть принять.

Пиджак был не самый лучший. Он бы его давно выбросил, да вот пригодился в качестве спецодежды. Только бы удалось протиснуться. Только бы выбраться отсюда, а уж пиджак… Пиджак… Что, однако, они про пиджак? Он замер — что-то вдруг грудь стиснуло. То ли дух захватило, то ли холодом обдало. То ли сердце удар-другой пропустило.

А ведь действительно, был такой случай. С пиджаком и другими последствиями. Пиджак потом делся неизвестно куда. Может быть, в топку выбросили. Вместе с ее одеждой — этой, как ее… Два, или нет — три года тому назад. Давнее, хорошо остывшее прошлое. Но ведь он не трогал ее. Он даже с табуретки за все это время ни разу не встал.

Как сквозь туман… Как сквозь морозный пар с улицы в кочегарку. Шваброй ее в спину: отсюда — туда. Лопатой по голой обвислой заднице… «Вы чё, пацаны, — хватаясь пальцами за косяки. — Чё попало… Нет, чё попало какое-то…»

Действительно, исчезла она. С той поры ее больше никто не видел. И не интересовался ею никто. Она ведь и впрямь замерзнуть могла. Голая, мокрая — на мороз. Вероятно, была пьяна. Они же, ее выталкивая, думали: весело будет. Стучалась, наверное. Еще не веря в беду. Думала: пошутили и будет. Вы чё, пацаны. А они забыли про нее напрочь. Так то ж не сознательно, не со зла.

Нет, он ни при чем. Он даже с табуретки не мог приподняться — пьяный был.

Наверное, думали, что добежит. Обитала она в ближайшем доме. У нее, как у дворничихи, комната там была. Только без ванной. Так что мыться она в кочегарку ходила. Вот и лицо ее он припомнил. Широкоротая, частично беззубая, пьющая — лет тридцати. Безобразная, образно говоря. Постеснялась она, наверное, голой в свою каморку идти. Предпочла замерзнуть. Звали ее Ханум-Хана.

А он, внимая Сережечкиной новелле — прекрасной ее себе представлял. Да и там, на балконе, красивая грезилась. Может, эти двое что-то напутали? Был еще один, совершенно другой случай, произошедший не с ним?

Вовка, Юрка, Елизаров и я… Трое из них ныне покойники. Расплатились женихи за свои грехи.

Пока она мылась, ее одежду Юрка собрал и в топку бросил. А что кроме этого было — бес его знает. Юрка тогда с Елизаровым в паре дежурил, Елизаров по какому-то поводу всех угощал, мы же с Вовкой с дневной смены остались. Мы тогда все в той котельной работали. Совершенно в другом квартале.

Он даже застонал от непоправимости ими содеянного, живо представив себе эту Ханум. Все это было, было, было и не убыло до сих пор. Вот и мне погибать теперь под этой плитой.

Стало вдруг тошно и душно. В ушах возник посторонний звук, словно кто-то быстренько тренькал на балалайке. Сверху в щель проникал не только свет, но и шум, словно там поднималась суматоха. Чей-то пронзительный вопль дополнял звукоряд. Несомненно, наверху были и суетились люди, много людей.

— Я… я… Эй… — пытался дать знать он о себе.

Он дернулся, рванулся вперед, обхватив впереди себя руками трубу и подтягивая вдоль нее туловище. Пиджак затрещал, но ему удалось продвинуться сантиметров на пять. Он повторил маневр. Появилась надежда, что все обойдется. Все образуется, мир образумится. Только бы задница протиснулась в это игольное ушко.

Она протиснулась. Но он уже понимал, что ничего не образуется, не обойдется. Не сойдет с рук.

Через пару минут уже не столь напряженных усилий он очутился в колодце, аккуратно свалившись в него вниз головой. Трубы разбегались на четыре стороны под прямым друг к другу углом. Сам колодец был неглубок — вряд ли глубже полутора метров, но был он намного просторней, чем узкий лоток, из которого он только что вылез. Другие три были еще уже, так что с мечтой незаметно убраться по ним как можно дальше отсюда пришлось распрощаться.

Вверху, на земной поверхности нарастала суета. Сигналили машины, слышен был отчетливый вой пожарной сирены, раздавались человеческие голоса различной степени накала. Сразу несколько человек распоряжались каким-то аварийным процессом.

— Мы его, понимаешь, пеной, а он только пуще возрос. Словно спиртом этот огонь спрыснули, — донесся до Павла голос пожарного.

Вероятно, горела котельная. Едкий запах гари проникал под землю сквозь щели в щите. Сквозь те же щели сочился утренний свет. Раздались множественные возгласы, предупредительные, предлагающие поберечься, как бывает при чрезвычайных, но предвиденных ситуациях, и тут же продолжительный грохот покрыл весь этот гам, земля дрогнула, как если бы развалился дом — сначала обрушился потолок, и сразу вслед за ним — кирпичные стены.

Но все это доходило до Борисова как сквозь сон, как сквозь пелену тумана, и было не более, чем периферийный фон, почти не фиксируемый сознанием. Он понимал, что спасен, что теперь его не дадут уничтожить, да и не станут доставать его эти двое при таком скоплении свидетелей, но это не вносило успокоения в его душу, не позволяло расслабиться, словно душа сжалась в комок и будет в таком комке теперь пребывать вечно.

Крышка над ним заворочалась, приподнялась, свету прибавилось.

— О! Вот ты где! Вот! Вот он! — закричал мастер обрадованно. В одной руке он сжимал газовый ключ, которым размахивал. — А мы всё твои останки найти не можем никак. Ну, думаем, дотла сгорел, вместе с пуговицами и костями. Так. Вылезай. Хотя погоди. Коль уж ты там, то задвижки эти две перекрой. Котельную заглуши. С другой котельной запитываться будем. С надлежащей надежностью. Давно пора. Давно ее надо было… Ничего, крути-крути… Та-ак. Ну, сейчас пойдет тепло. Сейчас будет! — крикнул он кому-то, кого из своей ямы Павел не видел.

Мастер сунул ему газовый ключ, и он, используя его как рычаг, плотнее прикрутил задвижку. Потом выпрямился, огляделся.

Солнца не было. Было пасмурно и паскудно. Который час, невозможно определить. Могло быть самое начало утра, а мог быть и полдень вполне. Время в последние сутки как-то скачками идет. То замирает надолго. То перескакивает через часы. Вот бы скакнуло года на три назад, чтобы исправить тот случай с Ханум. Эта мысль, как язык колокола, билась в пустой башке.

— Ты не думай, ты не виноват, — бубнил над ним мастер. — Здание старое, треснутое, я им сколько раз говорил.

Воздух был чем-то насыщен, не гарью, запах гари он различал в числе прочих, но гуще всего воняло — он затруднялся определить — в общем, смесью фиалок и уксуса, как тогда, при первом появлении нечисти. От земли, словно пары кислот, поднимался легкий туман. Медленно и негусто валил снег.

Прозревали окна, несмотря на мороз, распахивались, из них выглядывали, едва не вываливаясь, любопытные.

— Ты вот что… Ты про давленье толкуй. Обманул, мол, манометр… Я им давно про манометр твержу… Тюрки…

Котельной не было. На ее месте над бесформенной грудой кирпича вился дымок, а далее открывался простор, серой пеленой лежал нетронутый снег. Крайняя к бывшей котельной опора упала, но дальше столбы хотя и неровно, но еще стояли, провода болтались параллельно друг другу, как провисшие строки, в которые был уже вписан финал.

Соседний дом, что был не доломан, оказался не поврежден.

— Может, действительно дело обернулось так, и от опоры занялось — я ведь и об этом предупреждал, — бубнил мастер. — И ты предупреждал, я помню. Так что вряд ли ты виноват. Хлебни. — Он протянул кочегару фляжку, из которой, судя по ее весу, было отпито не более, чем пара глотков. — А то заработаешь воспаление легких в первый рабочий день. Лечим легкие — садим печень. — Он бодро взболтнул содержимое.

Павел уставился на его запястье с наколкой: там где вчера было солнце, теперь сияла звезда. Да какая теперь разница, подумал он, протягивая руку за фляжкой. Он, несмотря на вполне предсказуемые последствия, сделал первый глоток, и одновременно со вспышкой в горле почувствовал, как в его душу вошло отчаяние, смешавшись с тоской, которая захватила его в теплотрассе и все еще в нем присутствовала. Так входят в запой — последний и окончательный.

Мельком подумалось, что мастер его специально поит, чтобы потом на пьяного все свалить.

— Ты иди домой, — сказал мастер. Нет, голос вроде участливый. А заметив, что Павел ежится — ветер забирался под ребра, так как спину его прикрывал только рваный пиджак — мастер отлучился и тут же вернулся, бросив Павлу новую телогрейку. — Объяснительную сочиняй, — сказал он. — Да не спеши, подумай. Не нагороди там чего-нибудь. Первым делом поспи. Похлебай там чего-нибудь. Супу насущного… Ну, вылезай.

Павел вылез из ямы. Не прощаясь и не оглядываясь, он припустил к остановке, хотя более, чем трамвай, его интересовал продовольственный киоск. В кармане он нащупал тридцатку. Фуфайка сползла с его плеч и упала на дорогу, он и на это внимания не обратил. Кто-то поднял ее и вновь на него накинул.

Киоскерша насторожилась. Подозрительно выглядел в смысле платежеспособности этот измазанный сажей и ржавчиной кочегар, пахнущий гарью. Он сунул деньги в окошечко.

— Четвертинками не торгуем, — отрезала продавщица.

— Поллитровку давай.

— Еще чего.

— Я здесь работаю, завтра занесу остальные.

— Это где ж ты завтра работать собрался?

— Теперь совсем сгорела котельная, — сказал кто-то за его спиной.

— От домика только дымок остался, — подхватил другой очень знакомым гнусавым голосом.

Через плечо Борисова просунулась рука в обшлаге детской курточки, с тремя десятками, зажатыми в этой руке.

— Дай ему поллитровку, сестра. Отметить ему надо одно событие. За счет зачинщика, — пояснил Сережечка, обратившись к Павлу.

— Признаться, я даже рад, что эта кочегарка сгорела, — сказал Данилов, глядя как ни в чем не бывало на Павла. — С детства боялся дыма из труб.

Да было ль у этого черта детство? Носа, по крайней мере, не было. Опять это место было залеплено пластырем.

— Ну и ночь… — сказал Данилов, отметив интерес кочегара к его внешности. — За эту ночь два носа сносил. Ну, ничего, — бодро добавил он. — Было бы место, а мясо нарастет.

Он тоже вынул кошелек — с кривой и синей, словно неумело вытатуированной надписью: Jack. Видимо так звали того человека, кто раньше этим лопатником безраздельно владел. Он заглянул внутрь, однако ничего оттуда не вынул, а Павел внезапно понял, что кошелек обтянут человеческой кожей. Данилов, увидев замешательство Павла, спрятал кошелек из кожи Джека в карман.

— Может ну его к черту, этот трамвай? — Обратился он на этот раз уже к Сережечке.

Тот весело обернулся к Борисову и заговорщически щелкнул себя по кадыку.

Борисов и сообразить не успел, как в его руках оказалась бутылка. Он поспешно отвернул колпачок.

Хотелось плакать. Но слез не было. Тогда он выпил. Они и полились.

Он надолго припал к горлышку, фиксируя краем сознанья удаляющиеся голоса.

— Котельная номер девять…

— Эта вроде седьмая была.

— Я же тебе говорил: не та… А ты — та, та…

— Та-та-та… Та-та-та, — юродствовал Сережечка.

Они удалялись, держа курс на еле тлеющий восток — Данилов, разгоняясь и скользя подошвами по накатанной пожарными колее, и Сережечка — спортивной походкой, вихляя тощим задом, снова с папочкой, зажатой подмышкой — о чем-то переговариваясь, смеясь, совершенно забыв о Борисове и об ими содеянном.

Он хотел им крикнуть вдогонку — да ведь не так все было, попытаться все объяснить — да она же… она же блядь, она ж пьющая, она сама бы замерзла через месяц или через год. Но гортань словно свело судорогой, и он опять припал к бутылке, запрокинув голову, провожая взглядом пернатое облако, сорвавшееся с крыши и устремившееся параллельно полям. Это был последний относительно трезвый в его жизни взгляд. Когда он вновь опустил голову и посмотрел на восток, к нему со всех ног трамвайной тропой спешил селенит.

Content

Грим
КОТЕЛЬНАЯ НОМЕР СЕМЬ