Наталия Ким

Родина моя, Автозавод

Моему отцу — поэту и писателю Юлию Киму, с благодарностью и любовью

Информация от издательства

Художественное электронное издание

18+

Ким, Н. Ю.

Родина моя, Автозавод: Рассказы / Ким Наталия Юльевна. — М.: Время, 2018. — (Самое время!)

ISBN 978-5-9691-1687-0

О дебютной книге Наталии Ким исчерпывающе емко отозвалась Дина Рубина: «Надо быть очень мужественным человеком, мужественным описателем жизни, предавая бумаге все эти истории… Она выработала свой особенный стиль: спокойно-пронзительный, дико-натуральный, цинично-романтический… Это выхватывание из вязкой глины неразличимых будней острых моментов бытия, мозаика всегда поразительной, всегда бьющей наповал, сшибающей с ног жизни, которая складывается в большую картину». Что к этому добавить? Наталия Ким — редактор и журналист, у нее трое детей и живет она уже больше сорока лет все там же, на Автозаводе. Которого, впрочем, уже нет… Зато есть книга о нем — по оценке Дины Рубиной, «яркая, сильная и беспощадно-печальная».

Тексты Наталии Ким — это одновременно и сор повседневной жизни, и растущие из него цветы высокой прозы. Невероятная книга, от которой ежестранично щемит сердце и которую вместе с тем сложно выпустить из рук, настолько все в ней честно, точно, пронзительно и узнаваемо. Ни одной лишней фразы, ни единой фальшивой ноты — сама жизнь, смешная, горькая, трогательная и нелепая, отлитая в безупречно найденные слова (Галина Юзефович, Meduza.io).

Мне кажется, Наталия Ким — абсолютно сложившийся писатель. Не понимаю, где она была раньше (Дина Рубина).

© Ким Н. Ю., 2018

© Калныньш В. Я., оформление и макет, 2018

© Якушина М., графика, 2018

© Состав, оформление, «Время», 2018

Дина Рубина

Россия Гоголя, которая ни черта не меняется

Рукопись Наталии Ким под, на мой взгляд, унылым, каким-то советским названием «Родина моя, Автозавод» я принялась читать смиренно, ибо никогда не могу отказать друзьям. Вот, подумала, еще один писательский ребенок решил пробовать себя в нашем ремесле. Открыла первый файл, стала читать… и пропала. Позвала мужа, читала вслух, что я особенно люблю делать с понравившимися мне текстами. Читала «с выражением и акцентами». Прочитала до конца всю вторую часть. Муж мой хохотал-заливался, даже всхлипывал… Потом отер слезы и сказал: «Какая печальная книга…»

А диалоги в книге Наталии Ким блестяще передают устную речь героев самого разного статуса, характера или — как говорили в «раньшее время» — особ разного разбора. Отлично выражаются у нее: цирковые, механики, бабы-соседки, старые алкаши — словом, народ. Народ говорит со страниц этой книги своим незаемным, часто нецензурным, афористично-пластичным языком, так что, читая, я аж крякала от удовольствия и зависти.

И вот я думаю: надо быть очень мужественным человеком, мужественным описателем жизни, передавая бумаге все эти истории, все эти непрезентабельные, жестокие и жалкие сценки, всех этих типов, колготящихся вокруг детства и юности героини. Да и себя-то описывать в натуральную величину не каждый сможет. А Наталия Ким смогла. Она выработала свой особенный стиль: спокойно-пронзительный, дико-натуральный, цинично-романтический. И может, поэтому такие разные рассказы так здорово выстраиваются в книгу, похожую на повесть. Просто повесть о жизни.

Еще хочется сказать о второй части книги. Было бы ошибкой назвать ее «репризами». Это не эстрада, не развлекалки. Не «сценки». Это — тоже проза, такой жанр, в нем работали и Катаев, и Олеша, и Довлатов. Да и я очень его люблю. Это выхватывание из вязкой глины неразличимых будней острых моментов бытия, мозаика всегда поразительной, всегда бьющей наповал, сшибающей с ног жизни, которая складывается в большую картину, — ее можно видеть только в конце, вот когда московская старуха говорит: мол, я Красную площадь не видала и не надо. Это — тоже книга, страшная книга, дико смешная. Это — Россия Гоголя, которая ни черта не меняется, хоть кол у нее на башке теши.

Словом, вот, с удовольствием написала пару слов в поддержку этой яркой, сильной и беспощадно-печальной книги о жизни.

Мне кажется, Наталия Ким — абсолютно сложившийся писатель. Не понимаю, где она была раньше.

От автора

Больше сорока лет я живу в Москве на Автозаводской улице недалеко от завода ЗИЛ. С самого рождения понятие родины для меня сконцентрировано в этих двух с половиной кварталах. Чем больше меняется район, тем больше отчего-то усиливается потребность вспомнить ушедших жителей этих сталинских домов, небольших зиловских коммуналок. Зачем об этом писать сейчас, когда каждый второй из настоящих пишущих мастеров с разной степенью изумительности, но с большой степенью достоверности воплотил на бумаге образы и реалии своего детства, не утомительна ли эта тенденция, поставленная на поток? Не знаю. Сама-то эти тексты читаю запоем, предпочитая любым другим жанрам. Мне есть с чем сравнить — коммуналки Остоженки, Таганки, Дорогомиловки, Павелецкой, Курской, Чертановской, где жили мои друзья, одноклассники по четырем общеобразовательным школам и одной художественной, коллеги по театру-студии и сокурсники — эти комнаты и коридоры проходят перед глазами, сплетаясь в едином мебиусном узле эпохи, но я не жила там, а только шла сквозь и мимо, жила же именно на Автозаводской, «на Автозаводе» — так скажет мой земляк. Почти всех героев уже нет на свете. И возможно, только я и помню об их существовании.

Часть первая

Ex memoria exponere

1. Рыбка

Когда я была совсем маленькой, то путала Деда Мороза с Богом. Дед с бородой и добрый, и Бог с бородой и вроде как добрый. Только Дед приходит раз в году, а Бог есть все время и везде (следит, не ковыряю ли я в носу, и огорчается, когда я зарываю ненавистную вареную цветную капусту в горшке с алоэ). В общем, они у меня смешались в голове, и я никак не могла разобраться, спросить было неловко, но кого-то из них точно надо было бояться — то ли потому что рискуешь остаться без подарка, то ли потому что непременно последуют санкции за зарытую капусту.

Хорошо помню, как на новый 1980 год Дед пришел в папином зеленом халате и в белой вате на лице, и очки на нем были папины. За подозрительного Деда ко всему прочему почему-то говорила мама и много смеялась, я тоже смеялась и все спрашивала, зачем Дед забрал у папы очки и халат?… Дед тогда подарил мне сладко пахнущую клеем лошадь на подставке с колесиками, я ее на следующий же день перекрасила гуашью в другую масть и, не дождавшись, пока краска высохнет, гордо села в седло. Остался потом надолго смазанный гуашный отпечаток той части детского тела, которую мама, смешно ругаясь, с энтузиазмом оттирала шершавой японской мочалкой. Лошадь еще лет десять прожила в моей комнате, пока гуашь не облупилась, а любимый щенок не отгрыз по очереди колесики и отодрал хвост.

Постепенно все же Бог и Дед Мороз окончательно рассредоточились, и лет в шесть я поняла, что если на нашем Велозаводском рынке стены из серо-бетонных вдруг превращаются в разноцветные, высоко над головой затянуто пространство бумажными бабочками, серпантином и завешано дождиком, а вместо все той же цветной, провались она, капусты на прилавках таинственным образом появляются пластиковые прозрачные корыта, полные невозможной красоты — стеклянных домиков, шишечек, грибочков, белочек и шаров всех цветов, — значит, скоро ждать Деда и будет сюрприз. Что касается Бога, то он продолжал базироваться в углу над моей кроватью, куда я иногда косилась, ожидая увидеть гримасу отвращения или негодования на лице Спасителя.

Еще перед Велозаводским рынком где-то за неделю до Нового года появлялся елочный базар: на пятачке газона ставился разрисованный елочными лапами, шариками и «нупогодишными» героями фанерный забор, мерцала мутными желтыми лампочками гирлянда, внутри этого периметра вповалку лежали сильно подмерзшие худосочные деревца. Елки чаще всего оказывались такие куцые, что некоторые люди брали сразу по две и связывали их шпагатом, устанавливая в ведре с водой, а чтобы символ праздника вдруг не завалился набок вместе с мишурой и макушечкой, напихивали в ведро пустые банки и бутылки. За елкой мы ходили только с папой. Он брал специальные толстые перчатки (чтобы не колко было тащить домой), сматывал шпагат в колечко, и вот тогда надо было бегом бежать надевать кошмарные горчичного цвета рейтузы, потому что «девочкам с замерзшими попами елок не продают».

О «запахи детства», настигающие взрослого человека всегда внезапно, мгновенно подымающие со дна памяти огромные какие-то разбухающие от нежности и слез мягкие душащие комья, перехватывающие дыхание, заставляющие закрыть глаза, чтобы сосредоточиться и вспомнить, хоть на секунду, но до мельчайших подробностей вспомнить те единственные обстоятельства места и времени, когда все было таким волнующим, загадочным и при этом безопасным. Для меня это — запах оттаивающей в ванной елки.

А еще были елки искусственные, и самая невозможно волшебная из них — серебряная, где каждая «лапа» — обмотанная «дождичными» ниточками проволока — торчала вверх, а не свисала вниз. Их выставляли в витринах булочной, кондитерской, в обувном, рыбном, в «Диете», они мерцали и переливались, и однажды соседка подарила мне одну такую лапу — я хранила ее лет тридцать, пока дети не заиграли ее до состояния ржавой палочки.

Перед Новым годом мы всегда с бабушкой шли на рынок — мне торжественно разрешалось выбрать одну новую елочную игрушку. Я разрывалась между стеклянной белочкой на прищепке и малиновой шишкой, сердце прыгало в горле, когда после понуканий («давай скорей, ну сколько можно выбирать, у меня ноги уже отекли») выбор таки падал на белочку, мы клали ее в заранее приготовленную коробочку с ватой, чтобы не побилась. Я помню все эти игрушки до мельчайших подробностей, и за каждой стоит конкретный год: 1978-й — зеленый домик; 1979-й — три шишки на одной ленточке, сказочное богатство; 1980-й — белочка; 1981-й — серебряный шарик с пузатым карминовым снегирем…

Но самым большим вожделением для меня был гигантский шарик, в котором между ниточками внезапно зеленого «дождика», изображавшего водоросли, таилась вырезанная из цветной фольги рыбка, золотая или серебряная. Это был такой советский киндер-сюрприз, когда два удовольствия являлись в едином целом — мало того что шар сам по себе хрупкая праздничная игрушка, так внутри него еще есть что-то, с той только разницей с тем шоколадным яйцом, что игрушку из шарика вынимать было нельзя, иначе исчезала вся сказка. Шарик этот стоил дорого, мне никогда не разрешали его выбирать, уже в лифте бабушка спохватывалась и строго говорила: «Любую, только не рыбку», — и я покорно кивала.

Бабушки не стало в январе 1982-го, но незадолго до Нового года мы с ней, конечно, соблюли традицию и пошли на рынок выбирать что-нибудь новенькое (никаких рыбок, разумеется). На сей раз было без вариантов — папа кокнул макушку, нужна была замена. Макушек мы нашли ровно два вида — в виде ракеты и звезды, я выбрала ракету. И пока бабушка расплачивалась, я налегла на прилавок, старательно глядя в сторону, стащила шарик с рыбкой и выпустила его из рукава в валенок, благо он был на пару размеров больше нужного, рыбка легко нырнула и покойно застряла между ногой и мягким голенищем.

Я шла, неся себя словно хрустальную вазу. Мне не приходило в голову, что я сделала что-то плохое, и совсем не было идей, как я буду объяснять появление на елке этого чуда, а шарик был действительно чудесный: синий, рыбка — золотая, а «дождик-водоросли», глядите-ка, не зеленый как обычно, а какой-то даже гранатовый! Таких вообще ни у кого никогда не было, мне страшно повезло, я счастлива! Дома бабушка, ворча, прошла на кухню, а я, еле справляясь с сердцебиением, вытащила из валенка шарик и спрятала его на дне бака с грязным бельем, зная, что стирка будет не скоро, поэтому в баке точно никто не будет копаться в ближайшее время. Мы надели на елку новую макушечку, и все обещало быть прекрасным.

Еле дождавшись, когда бабушка, с которой мы жили в одной комнате, уснет, я прокралась в ванную и заперлась. Теперь я могла наглядеться на свою красоту сколько душе угодно. Не знаю, сколько я просидела, зачарованная, на стиральной машине, держа в руках чудо советского стеклодувного искусства. Мысль достать рыбку пришла не сразу, но потом мне страшно захотелось хоть немножко подержать ее, недостижимую в этом пузатом аквариуме-крошке. Поколебавшись, я потянула за проволочку-распорку, сперва вытянулся дождик, а уже за ним на ниточке — рыбка. От нетерпения я тянула слишком сильно, и половина фольгового хвоста оторвалась и осталась в шарике, с досадой я рванула еще сильней — и вот уже куцая рыбка трепещет в моих жадных пальцах, на которых остается позолота, рыбка вянет, умирает на моих глазах… я дико реву, пытаюсь запихать ее обратно, но она окончательно, безвозвратно гибнет. В отчаянии я стараюсь засунуть в шарик хотя бы дождик, но роняю шарик — и вся ванная сверкает синими тонюсенькими осколками. Ужас и понимание, что я своими руками разрушила свою только что воплощенную мечту, накрыли меня разом, я лежала на полу ванной, и слезы заливались в уши. Так меня и нашла бабушка, вставшая запить лекарство. Как-то она сразу все поняла, ведь я пятый год все уши ей прожужжала этой рыбой. «Ах, детонька, — сказала расстроенная бабушка, — ну что же ты наделала… как же это нехорошо — украсть!.. Бог все видит, тебе вот урок будет, нельзя брать чужое, нельзя воровать, грех это какой! Я приберу тут, иди в постель…» И я поплелась, мне совсем-совсем не было стыдно, а было очень обидно. Спаситель в углу над кроватью грустно смотрел куда-то поверх моей головы.

Любимая бабушка не рассказала родителям о проступке любимой внучки. 1 января у нее был день рождения, а 9 января ее не стало. И почему-то так получилось, что мы с ней почти не разговаривали с той ночи, эти ее слова про грех и воровство — последние, которые я помню и вспоминала еще несколько раз в жизни, когда присваивала что-то чужое.

На Новый год тогда я получила подарок — коробку с шестью разноцветными шарами, в каждом из которых мерцала золотая или серебряная рыбка, и родители страшно удивлялись, почему я так горько плачу, держа в руках эти сокровища, ведь они знали, как я хотела такую игрушку, а тут-то целых шесть! Бабушка ни взглядом, ни вздохом не показала мне, что она-то понимает причину этих злых слез. После ее смерти на рынок перед Новым годом мы с родителями никогда не ходили, и только в середине 90-х я впервые отважилась это сделать, взяв за руку свою трехлетнюю дочку. Ее оставили совершенно равнодушными стеклянные лисы, космонавты, снегурочки и шишки и только рыбки в шариках заставили ахнуть и прижать варежки к груди. И именно в этот момент я почувствовала, что мое личное детство только что закончилось навсегда.

2. Какангел

В последние годы он звонил редко, только если считал, что попал в абсолютно безвыходную ситуацию. В подобную ситуацию, впрочем, Костя Какангел попадал в любое время суток и на любом краю Земли и, не считая нужным посмотреть на часы, набирал мой номер — сперва городской, а потом сразу мобильный. Думал, видимо, что если одновременно позвонить на оба номера, то все, что ему нужно, образуется в два раза быстрее.

— Киму-у-у-ля! Это я. Золотко, я в полной жопе. Ты представляешь, он забрал мой череп. Ну что ты какая глупая, мой череп — это значит мой череп кроманьонца. Ну тот, помнишь, который я еще спер у Бекетовых? Во-от! Ну конечно, ты помнишь! Что ты орешь, подумай головой, как же я теперь буду без черепа?! Он же пятнадцать лет со мной, я его и лаком покрыл, и эпоксид… Мамонька, не ори, умоляю, я просто хочу с тобой посоветоваться — мне теперь как, в Интерпол на него заявить? А? Нет, это не он. Нет, не тот! Тот вообще был колумбиец, а этот всего-навсего негодяй! Отечественного производства негодяй! Еврей, одним словом! Как откуда звоню, я разве не сказал? Да какая разница?! Допустим, из Осло…

Осло могло быть действительно в Осло, а могло быть в Мозжинке или в Одессе — главное, что нужно было срочно придумать, как вернуть безутешному владельцу талисман, украденный у него очередным экзотическим возлюбленным или возлюбленной — Костя был «гражданином мира» и любил все живое вне зависимости от пола, возраста и расовой принадлежности. От его настойчивых криков о помощи невозможно было избавиться, разве только разбив трубку об стену, но при этом никаких гарантий, что через полчаса он не позвонит тебе непосредственно в дверь. С ним как в известном анекдоте — «легче было дать, чем объяснять, почему не хочется».

Семейство Какангелов с 54-го года проживало в Ослябинском переулке (до 56-го года — Ослябинском проезде), сперва в бараке, затем на первом этаже хрущобы. С Костей мы познакомились в зиловском хоре, он был одним из трех с половиной мальчиков на полсотни разновозрастных девиц и единственным, кто ходил на спевки регулярно, с наслаждением надрываясь вместе с нами на разных смотрах хоровой песни. Длинный, нескладный, он дружелюбно улыбался и спокойно пережидал, когда новые знакомые отхохочут положенные пять минут над его фамилией, после чего немедленно предлагал зайти в гости и послушать рассказ его бабушки о том, откуда взялись Какангелы. В гости никто не желал, Костя искренне огорчался, мне было его жаль, и я решила сделать ему приятное — сама попросилась зайти, парень просиял, и после очередной репетиции мы отправились к нему домой.

Прежде чем открыть входную дверь, Костя, старательно глядя куда-то вбок, попросил меня снять пионерский галстук и разуться, и сам сделал то же самое. Я удивилась, но положила в карман фартука галстук, сняла кеды и взяла в руки. Мы вошли в квартиру, Костя поставил свою обувь на полочку с надписью «Константин», а мои кеды пристроил рядом на полочку с надписью «Гости Ж». Справедливости ради скажу, что имелись там и «Гости М». Дальше мы прошли в ванную, где над каждым крючком были выведены инициалы А.М., К., ГМ, ГЖ, а на самих полотенцах имелись метки. Костя мыл руки, как он сам выразился, в трех водах — трижды намылившись чуть не по локоть. После он на цыпочках подошел к двери и поглядел в щелку. «Бабушка спит, — сказал он, — пошли пока ко мне».

В комнате Кости имелись стол, табуретка и раскладушка. Одежда развешана на гвоздиках, на окне — решетка и полное отсутствие занавесок. Недавно переехали, подумала я, но Костя будто прочитал эти мысли и пояснил: родители считают, что книги и мебель вообще вещи ненужные. На вопрос, кем работают его родители, парнишка замялся и неопределенно махнул в воздухе пальцами. Только через пару лет я узнала, что Костин отец был милиционером, которого зарезали какие-то уголовники по заказу его собственной жены. Костиного папу она не любила, но терпеливо ждала, когда мужу наконец дадут нормальную квартиру, жить с ним, впрочем, совершенно не собиралась — у нее был давний постоянный любовник, мыкавшийся по съемным углам. Преступление разоблачили, когда Костину маму убили те же люди, которым она заказала мужа, — помимо денег за услуги они потребовали у нее ключи от его машины, что в ее планы не входило. К тому же, как выяснилось на следствии, мама и бывшую свекровь со временем собиралась отправить вслед за сыном и даже успела дать задаток.

Таким образом, в шесть лет бедный Костя остался на попечении Анны Марленовны, бабушки по папиной линии. Бабушка продала все, что только возможно было продать, и поставила погибшему сыну дорогущий памятник — каменную мраморную глыбу с портретом сына в милицейской форме во весь рост и трогательными стихами: «Подлая змея укусила тебя, но погибла сама, окаянная. Я всю жизнь, сынок, буду помнить тебя, не прощу никогда виноватую». Под датами было выведено позолоченными буквами, курсивом: «Трагически погиб при исполнении». Этот памятник мы потом с Костей не раз и не два вместе оттирали от грязи после зимних долгих месяцев, уже будучи совсем взрослыми — на родительскую субботу. Анна Марленовна к тому моменту упокоилась неподалеку от сына, в колумбарии Введенского кладбища.

Анна Марленовна истово ненавидела советскую власть, именно по этой причине Костя просил меня спрятать пионерский галстук. Еще она ненавидела евреев, потому что ее собственный отец, детдомовец, был тихим тщедушным евреем, расстрелянным в 48-м году за растрату, ее же саму всю жизнь именовали жидовской мордой, к тому же доставалось за идиотически звучавшую фамилию. По ее рассказам, отца, совсем маленького, замурзанного и заплаканного, нашли в собачьей конуре деревенские дети. Когда же его привезли в детдом, нянечка, простая бабка, «отсталый элемент», украдкой крестившая еду перед трапезой, всплеснула руками — у мальчика были мягкие и яркие рыжие кудри: «Матерь Божья, жиденок-то светится весь, ну чисто как ангел!» Няньку подняли на смех, дали найденышу гордое советское имя Марлен, отчество — Владимирович, ибо все советские дети — дети Ильича, а фамилию, словно в насмешку, прилепили именно такую — Какангел.

Как Марлен попал из Харькова в Ленинград, а потом в Москву — Костя толком не знал, особенно не интересовался, а со смертью бабушки и спросить стало не у кого. Костю гораздо больше интересовали родственники его матери — там был большой русопятый клан, но Анна Марленовна позаботилась о том, чтобы следы этой «подлой крови» затерялись, так что единственным упоминанием о том, что мать все-таки была, являлась строчка в метрике. Анна Марленовна об усопшей невестке при мне отозвалась один раз, но зато крепко: «Сиська тараканья мать его была!»

Своего же сына Максима Анна Марленовна родила неизвестно от кого, поэтому он тоже носил ее проклятущую фамилию. Сама она до пенсии трудилась учетчицей на складе, нрава была сурового, и единственным, что озаряло ее бытие, был сын-милиционер, человек, судя по всему, честный, простой и прямолинейный, в которого она вложила все свои скупые эмоции и недюжинные жизненные силы, страшно им гордилась, любила преданно и бескорыстно. Костю же бабушка едва терпела — слишком был похож на невестку-убийцу, но честно пыталась делать так, чтобы внук ни в чем не нуждался. Он и не нуждался, был неприхотлив, аккуратен, рос милым, открытым ребенком, разве только слишком заискивающим, чуть-чуть слишком заглядывающим в глаза знакомых и незнакомых людей, ища одобрения.

Мы учились в разных школах, я в «спецухе», он в обычной, после восьмого класса Костя поступил в ПТУ, пошел учиться на краснодеревщика. Иногда мы встречались и гуляли, болтая про самые разные вещи. С Костей всегда было нетрудно и приятно общаться, он умел выслушать и утешить, был деликатен и тактилен, легко мог обнять или погладить по голове. Единственное, что огорчало и озадачивало — он сам никогда не задавал вопросов. Слушать — слушал, реагировал, был участлив по-своему, но никаких «как дела», «как настроение» или «чем помочь». О себе же, своих мыслях, радостях и горестях Костя мог говорить часами, и, как ни странно, это не наскучивало и не утомляло.

Время стремительно катилось к 91-му году, страна менялась на глазах. Я поступила в МГУ, выскочила замуж, родила дочку. Костя то появлялся, то надолго исчезал, работал в кооперативе, учился на реставратора, влипал в какие-то истории по продаже икон иностранцам, был грузчиком на Велозаводском рынке, сдавал комнату азербайджанцам, торговал колготками и женским бельем, разводил модную бойцовскую породу собак, играл в рулетку, бомбил на древней отцовской «Волге». У него постоянно были какие-то романы, почему-то все время с женщинами намного старше, иногда ему бил морду рогатый муж или даже сын его очередной подруги, тогда он мог позвонить из нашего автозаводского 93-го отделения милиции, где неизбежно оказывался в таких случаях, или просто прийти зализывать раны, отмыться, отоспаться и поесть. За такие визиты он щедро платил артистическими рассказами о своих приключениях, с удовольствием возился с моей маленькой дочкой и гулял со мной по Автозаводскому скверу, важно катая коляску.

К 1999 году Костя имел две небольшие судимости, похоронил бабушку и собрался ехать в Израиль, каким-то образом доказав свое не самое очевидное еврейство, возможно путем подлога документов, — один из его сроков был ровно за эти художества. Он пришел прощаться, принес чудовищного китчевого вида ковер с лебедями — XIX век, хвастался он, украл у одного барыги, а ему все равно не нужно, вот тебе принес. Просил спрятать доллары — продал квартиру, часть перевел в какой-то немецкий банк, а часть «на всякий пожарный» решил оставить. Учитывая Костины полукриминальные знакомства и образ жизни, я как могла вежливо отказалась, уж больно стремно было связываться с чужими большими деньгами. Поскольку я сама к тому моменту уже имела опыт житья в Израиле, то рассказала ему все что знала, поделилась телефонами своих друзей. Он улетел — и пропал на шесть лет, ни у кого из моих друзей так и не объявившись. Я скучала по нему, его обаянию и страшно подкупающему неунынию, рядом с Костей Какангелом, как ни с кем иным, всегда становилось легче и смешнее смотреть на мир и на себя в этом мире.

В середине 2000-х, когда я была второй раз замужем и ждала третьего ребенка, Костя вдруг позвонил мне из Плимута как ни в чем не бывало, словно вчера расстались. Я не успевала вставлять вопросы в эту странную жалобу турка — Костя взахлеб рассказывал, что у него погиб червятник, что в этой чертовой английской почве приживаются только красные калифорнийские червяки, а они ленивы и нелюбопытны, что ему до смерти нужна монография «О дождевых червях и плодородии» 1958 года или на крайняк книга Карло Ферруччи «О культивировании дождевых червей», а еще он страдает без червяков под названием «Старатель», что он вырыл канавку по всем правилам и ждал «черемуховых» дождей, но в этой поганой Англии… — и так без конца. С трудом я добилась от него краткого содержания предыдущих серий. Оказалось, что в Израиле он пробыл от силы года полтора, жил в кибуце где-то на севере, чуть не женился, но ровно в то же самое время обнаружил в себе безусловные гомосексуальные наклонности, уехал в Китай с другом-индонезийцем, занимался окрашиванием шелковых тканей, страшно болел, утратил все документы, друг его бросил, Костя бродяжничал и голодал, потом познакомился с каким-то турком, чей возлюбленный работал в Англии на ферме. Как-то худо-бедно восстановили его израильские документы, Костя коротко вернулся в Израиль, откуда отбыл в Альбион, где уже два года работает садовником, и вот все его труды по созданию грамотного червятника пропали даром. От меня, понятно, требовалось срочно найти ему искомую монографию и передать с оказией, а за коконы «Старателя» он обещал мне выслать какие-то умопомрачительные луковицы выведенных им орхидей. Удачным образом как раз в то время зиловская библиотека распродавала за копейки свои богатства, я без труда нашла нужную книгу и передала Костиной подруге-японке, которая прекрасно щебетала по-русски и говорила, что он лучший любовник, которого она знала на своем 65-летнем жизненном пути.

Вот так из разных концов мира стали раздаваться эти двойные звонки. Костин акцент был уже прямо-таки вавилонским, речь стала отрывистой, состояла в основном из восклицаний и бесконечных жалоб на то, как его объегорили в очередной раз его разноплеменные любови, просьбы звучали все более дико. Дважды Костя приезжал в Москву и сваливался мне на голову, таскался за мной на работу, я устраивала его лечиться от какой-то жуткой заморской кожной хвори, при этом он честно все время совал мне эклектические купюры за мои труды. Слушать Какангела можно было бесконечно, он, как моряк дальних странствий, сыпал фантастическими историями и подробностями разнообразных жизней и судеб, которые встретились ему за эти десятилетия. Говорил он при этом уже на восьми языках, ему постоянно кто-то звонил, Костя уединялся в ванной и ворковал часами то по-китайски, то на иврите, то по-фински. Потом он внезапно срывался и отбывал в какую-то очередную степь, то ли выращивать страусов в Крыму, то ли открывать русскую закусочную в Ханое…

Последний раз Костя звонил из Мьянмы, где и погиб месяцем позже, утонув во время шторма в Бенгальском заливе. Работал на каком-то условном бирманском рыболовном суденышке. На этот раз он почему-то ни о чем не попросил, а только длинно вздыхал:

— Киму-у-у-ля!.. Знаешь, чего мне сейчас больше всего хочется? Сожрать чебурек. Тот, в масляной бумажке, которые выдавали из окошка возле зиловской проходной. Честный такой жирный чебурек, и облиться этим соком, и облизывать потом пальцы, и есть елочные иголки, возле управы, помнишь, растут голубые ели? Чтоб бабка не унюхала. Я так курево не зажевывал потом, как эти чебуреки. Кимуль, роднуша моя!.. Почему мы тогда такие счастливые были, не знаешь?…

О том, что Кости больше нет, сообщила уже знакомая мне японка, мейлом. Она написала, что Костя ей говорил — мол, если что случится со мной, ты обязательно в Москву Кимуле череп отвези, она, мол, поймет. Только, говорила Мияко, я черепа не нашла у него в вещах, прости, Кими. И добавила: а ты, кстати, знаешь, что он себе твое имя иероглифом наколол? На правой руке, там, где еще рядом у него, помнишь, латинские буквы — ZIL.

3. Шикарный мужчина

— Чтой-та ты кислая ходишь, — сказала подъездная шалава Галка, стреляя у юной дурынды ворованный из маминой сумочки «Честер». — Мужика тебе надо, не маленькая уже, че, я в твои четырнадцать уже давно того-этого… Давай я тебя с Генкой сведу — шикарный мужчина! Чисто ходит, не долбит, а и спасибо говорит всегда потом! — Галка мечтательно закатила бесстыжие свои глаза.

Главным достоинством «шикарного мужчины» было умение «мотать БФ на сверло», то есть из клея при помощи дрели выделять спирт. С чем он потом что мешал — было его личной алхимической тайной, клиенты Геннадия хвалили в глаза и за глаза. Сам он числил себя творцом, художником и ученым, а реализацию продукции поручал Галке и еще парочке подобных. Девки от Геннадия млели, открыто ревновали друг к другу, старались изо всех сил, рекламируя товар, заманивали покупателей, а главное, аккуратно приносили выручку. Шикарный мужчина расплачивался с ними эротическими сеансами и баночкой «особого фирменного» пойла, куда добавлял что-то клюквенное, по крайней мере, по Галкиным словам, вся морозилка его «ЗИЛа» была забита мороженой клюквой, а пойло, которым Галка иной раз угощала на лестнице юную дурынду, имело кисловатый привкус и блеклый красный цвет.

Сам по себе шикарный мужчина больше всего напоминал облысевшего боксера — в смысле собаку, а не спортсмена. Обвисшие брыластые щеки, оттянутые книзу красноватые веки и короткий толстый нос, в нем как-то вообще все было коротким — ресницы, бобрик, руки, ноги, пальцы, ступни. И разговаривал он коротко, отрывисто и мрачно. Профессию имел вполне прозаическую — трудился мужским мастером в парикмахерской на углу Шарикоподшипниковской и 1-й Машиностроения, в основном брил налысо за 10 копеек «под Котовского», максимум выдавал за 40 копеек «канадку». До женского мастера он не дорос, ни «авроры», ни «сессоны», ни любые другие модельные стрижки от 1 р. 60 коп. ему не давались, зарплата соответствовала умениям. Горбачевский «сухой закон» пришелся шикарному мужчине как раз впору — сам он не пил ничего крепче пива, но зато быстро обучился извлекать спиртное из всех подсобных материалов. Он не боялся ничего не только потому, что был уверен в своих девках-реализаторах — они бы его не сдали ни за что, — но и потому, что его услугами пользовались участковые и бомбилы, жившие в то предпутчевое время взаимовыгодно и дружно.

Шикарный мужчина обожал все, что связано с Кубой, брезентовую «фидельку» снимал только на работе, ходил в ней зимой и летом, курил исключительно «легерос» и «портагос», авторитетно рассказывая, что они делаются из обрезков сигарных листьев, то есть — «натура». В процессе дрелезаготовок он мурлыкал под нос песню «Куба далеко, Куба рядом, пей, золотой, пей, золотой…» На подоконнике у него стояла початая бутылка рома «Гавана клаб» — им он в гомеопатических дозах потчевал исключительно юных автозаводских дур, приведенных к нему Галкой и другими прошмандовками. Все это наша юная дурында знала уже от вышеупомянутых балбесок, которые, как заколдованные, после проведенной с Геннадием ночи ходили с широко распахнутыми глазами и говорили, что покончат с собой. Шикарный мужчина был аккуратен и галантен, но по какой-то исключительно им заведенной манере больше к услугам балбесок не прибегал. Балбески страдали, ловили его на улице после работы, даже просили протекции у Галки и Ко. Шикарный мужчина вежливо спроваживал девиц, и через некоторое время они или какие-то их знакомые пополняли ряды Генкиных клиентов. Только зарекомендовавшая себя как постоянная покупательница или реализаторша девица могла рассчитывать на продолжение банкета.

Юная дурында на тот момент казалась себе умудренной некоторым своим собственным опытом, а главное, думала она, не сопляк же какой-нибудь — взрослый мужик, и я, между прочим, не Галка, а девушка из хорошей семьи, он в конце концов должен это оценить. Что именно он должен был оценить, юная дурында себе представляла смутно, но как-то заранее решила «не продешевить», то есть не соглашаться «с первого раза», а походить-подумать, а потом глядишь и будет у нее постоянный взрослый кент. Поломавшись месяц-другой, в конце концов юная дурында согласилась пойти с Галкой к шикарному мужчине в гости, — по словам Галки, он был уже «наслышан» и жаждал встречи.

Снаряжали юную дурынду в этот поход старшие товарищи, точнее, Галка и ее закадычная подруга Люська. Люська была наркоманкой, алкоголя в рот не брала, а продукцию Генкину таскала исключительно для собственного брата — по ее словам, он, когда пьяный, становился сентиментален и давал ей денег на дозу. Люське было шестнадцать, Галке девятнадцать. Они дали девице самые четкие инструкции — колготки чтоб не рваные, белье чтоб чистое, дезодорант чтоб с духами не мешался. Юная дурында взяла погонять у Люськи сиреневую шелковую рубашку, стащила у мамы гранатовые бусики и «Пуазон». Незадолго до этого обзавелась вареными джинсами, точнее, брюками «Тверь», которые сварила сама при помощи хлорки и отбеливателя. Единственные целые колготки были надеты под джинсы, черные стрелки продлевали разрез глаз аж за уши, польская косметика с перламутровым оттенком густо покрывала полудетскую круглую физиономию — можно было идти, договорились с девицами встретиться у булочной через квартал. Бодренько соврав родителям что-то невнятное, юная дурында отправилась из дома, обещав быть не позже одиннадцати, все-таки воскресенье, можно и подольше.

Дыша духами и туманами, юная дурында переоделась в «гостевые» одежки на чердаке, вызвала лифт, села. Лифт проехал секунд двадцать примерно до шестого этажа — и встал.

Первые несколько минут она просто ждала. Потом понажимала кнопку связи. Кнопка была намертво опалена спичками и не нажималась. Постучала по дверям, позвала на помощь. Через какое-то время ответили соседи, дурында просила их позвонить в диспетчерскую — ей страшно не хотелось, чтобы в результате звонили родители — тогда бы они вряд ли ее отпустили дальше, увидев размалеванную не по-детски рожу и шмотки. В общем, юная дурында просидела там, рыдая от досады, часа два, пока наконец лифт не дернулся и не привез ее вниз. Она, конечно, сбегала до места встречи, конечно, никого уже там не нашла, звонить было некуда. Подвывая, дурында покружила по дворам, ища приключений, но они как назло уже, видимо, были разобраны более удачливыми искательницами, зашла в общественный сортир возле метро, смыла с лица косметику, утерлась шелковой кофтой и отправилась домой.

Дома ждали искрящиеся от нервов родители.

— Где ты шляешься! — набросились они на дочь-дурынду. — Тебе тут звонили какие-то странные девочки, одна Галина, а другая не назвалась, так вот они обе говорили, чтобы ты ни в коем случае не шла куда вы договорились!!! Где ты была?! Куда вы договорились? Ты туда дошла?! Почему у тебя нос красный — тебя кто-то обидел??

Юная дурында успокоила маму с папой, сказала, что и так не собиралась никуда идти со «странными девочками», никто ее не обижал, а просто она застряла в лифте и вот ее только что вынули оттуда. Мама привычно потянула носом, настраиваясь на запах сигарет, но дурында как раз удачно была «пустая», ее отпустили в душ и спать.

На следующий день юная дурында обнаружила в подъезде Люську.

— Ты везучая, але, — сказала хрипатая девица, — мы тебя ждали-ждали, потом плюнули, сходили за Риткой — она давно просилась, а че, мы с пустыми руками к Генке, что ли, должны были, ведь обещали… причепурили Ритку, пришли, ну, то-се-колбасе, она захорошела, Генка говорит: идите, девки, все путем… Мы только из квартиры вышли, хорошо, Галка сказала: пошли пехом, у него там один лифт, заблеван весь… Мы только пролет прошли, как слышим — звонят ему в дверь, кричат: открывай, урод, милиция! Кароч, кто-то стуканул-таки на Генку-то!!! Менты-то его пойло хлебали, а поди ж ты — слили все равно, процентовку закрывали… А у него ж там — малолетка! Ну, мы ноги в руки — и деру… Соседи говорили, Риткиного папашу потом видели, вызвали его туда… Ой, пропал Геночка, повинтили его, теперь все… Ты это, на всякий случай, Галка велела передать: мы тебя не знаем, ты нас не знаешь… Ритку ты и так не знаешь… Ну все, покедова!

Шикарный мужчина получил три года с конфискацией, и это ему еще повезло — Риткин папаша крупно подмазал, чтобы имя его дочери исчезло из протокола, а Геннадий таким образом избежал статьи за растление, что ему бы здорово аукнулось во время отсидки. Но больше всего, конечно, повезло юной дурынде, тут Люська была исключительно права.

4. Бабушка и хулиган

Хрупкая интеллигентная бабулечка Марина Ильинична, бывшая преподавательница бальных танцев в ДК ЗИЛ, смешно жаловалась на соседа по коммуналке, бывшего зэка. Больше всего ее возмущало то, что он мылся в ванной, не запирая дверей, она подглядела, как он встает под душ в трусах, майке и носках — и намыливается, вроде бы и искупался, и постирался. «Я же не могу потом вставать в такую ванну, как вы думаете, Валечка?! Мне же все время кажется, что от его носков там остались следы!» — тонким голосом возмущалась бывшая балерина. Один раз, набравшись храбрости, старушка распахнула пошире дверь ванной и сказала: «Георгий! Я подарю вам тазик, только умоляю, прекратите эти маргинальные выходки!» Жорка, намыливая трусы, сверкнул железными зубами: «Илинишна, закройся! Нахер мне твой тазик, курена ты балетная…»

Все это, захлебываясь, побулькивая и прикладывая к глазам пожелтевшие кружевца, Марина Ильинична излагала на нашей кухне моей кроткой бабушке, к которой, собственно, пришла спросить совета как к бывшей зэчке: мол, как укротить безобразного хулигана? Бабушка мялась и говорила что-то успокаивающе неразборчивое: мол, это еще ничего, бывает и хуже, хорошо, что вообще он моется, а на зоне мытья и не было в то время, снежком пазухи оботрешь и… На что Марина Ильинична нервически вскрикивала: «Боже мой, Валюша, как же вы, женщины, там жили среди такого свинства?»

К концу 70-х, прекратив всякую трудовую деятельность, Марина Ильинична прикипела душой к храму на окраине Москвы, куда с некоторых пор стали приходить глухонемые на исповедь и службы с сурдопереводом. Каждое воскресенье старушка направлялась к ранней литургии — пряменькая, балетной походкой, с седым пучочком в шпильках, прикрытым «мантилькой» — так она называла какую-то условно парадную дырчатую ветошь. В храме было ей хорошо, спокойно, люди кругом суетились только руками и пальцами, мычали, но не было в этой толпе ни агрессии, ни попыток куда-то «пролезть» и на чем-то настоять, что совершенно устраивало Марину Ильиничну: она не выносила хамства, шума и беспорядка. У нее никогда не было семьи и детей, никаких романов — она была чопорной и брезгливой, советская власть дала ей образование, работу, затем учениц после пенсии — кружок при жэке, который она вела, пока в середине 90-х все кружки постепенно не прекратили свою работу где бы то ни было. Всю жизнь в соседках у Марины Ильиничны была ее ровесница, одинокая учительница младших классов, уживались они вполне мирно, выписывали на двоих две газеты и менялись ими по вечерам. Но учительница умерла, и вот в ее комнатке, которая пару лет простояла закрытой, водворился дальний родственник — внучатый, что ли, племянник, некто Жора, специалист по угону чужих автотранспортных средств, за что к тому моменту и отсидел. Марина Ильинична была в ужасе от вида нового соседа — он был кривым на один глаз, сверкал наколками разной степени свежести, и почему-то особенно оскорбляли ее детские ямочки на щеках «бандита», когда он смеялся, — ей казалось, что это он как-то нарочно глумится над ней.

Жора был вполне беззлобным бойким мужиком, шугануть бабуську любил — это он называл «вывести гуся», то есть выворачивал претензии «Илинишны» таким образом, что она начинала чувствовать себя неправой и виноватой не только в конкретной какой-то мелкой неурядице, но и глобально. Например, старушка Георгию, как она его официально называла, ставила на вид, насколько он безобразно и неряшливо ест, не вычищает из раковины съедобное мусорное крошево, что способствует размножению тараканов. «А что, Илинишна, ты-то небось жопу у станка перед зеркалом рвала, пока я по детдомам-то ошивался? Нас там аккуратности не учили, знаешь, да и на зоне у каждого своя ложка за голенищем имелась, а таракан тоже личность, он по крайней мере мне не тыкает в мое „непотребство“, он такой же урка, как я!» — заворачивал Жорка таким тоном, что Марина Ильинична столбенела, судорожно глотала успокоительные капельки и приходила плакать к моей бабушке: «Что ж, виновата я, что у меня жизнь иначе сложилась? А и правда, что я на него — что он в жизни видел, кроме сволочей да губителей, ах, вот из-за нас, сытых и спокойных, родятся на свете такие поганцы — слишком хорошо мы жили, Валечка, теперь такой вот заслуженный конец моему спокойствию…»

Через некоторое время соседства с бывшим уркой Марина Ильинична уже оперировала такими понятиями, как «вывезти базар» или «въехать в дуб» («Кто проигрывает в споре — тот не вывозит базар, а кто не вывозит базар, въезжает в дуб», — поясняла она бабушке). Воевали они в шахматном порядке. Жорка притащил в кухню телевизор — Марина Ильинична на полную мощность врубала радиоточку, Жора терпеть не мог старушкиного кота Зяблика и назло ей завел ворону, назвал Муркой. Ворона Мурка орала целыми днями дурным голосом, а Зяблик стал сходить с ума и отираться возле Жоркиной комнаты, напрочь игнорируя призывы хозяйки и стремясь изничтожить источник звука. Жорка раз привел к себе кореша, чтобы культурно посидеть по случаю праздника Великой Победы, — соседка немедленно вызвала милицию. «Ну ты гнида, Илинишна, — ругался Жорка, — ну че я те сделал-то?! Я тя не трогаю, кажется, кота твоего гнойного ногами не пинаю, в цветы твои поганые не ссу, че ты докапываесся-то?!» «Илинишна» в ответ извела немедленно все растения на кухне и заодно стала уносить из туалета свое персональное сиденье, потому что ей раз привиделось, что Жора («Фекалиями! Собственного производства фекалиями!») написал на нем слово из трех букв, правда она признает, что была без очков, не очень разглядела, но на всякий случай мгновенно потащила «седадло» под воду и с остервенением оттирала его щеткой и содой, так что был ли то морок или правда — так мы и не узнали. Еще ей казалось, что чай у нее чем-то воняет, она подозревала Георгия в том, что он что-то подсыпает ей в кашу и Зябликово молоко, ей повсюду, включая плохую погоду и низкое давление, мерещились какие-то специальные Жоркины козни. Бедная старушка врезала в дверь еще два замка и чутко прислушивалась — выжидала, когда Жорка уйдет из дому, и только тогда выходила, стала есть у себя на подоконнике — стола у нее не было, — и даже завела ночной горшок, чтобы только лишний раз не показываться днем в общем коридоре.

Безусловно, Марина Ильинична от этих новых реалий собственной жизни стала тихо съезжать с катушек, она сама это признавала и во всем винила Георгия. Единственным местом спасения от безобразника, который курит в туалете, громко и фальшиво поет под радиоконцерты и никогда не моет в свое дежурство дверной коврик, был все тот же храм для глухонемых на окраине города. Марина Ильинична стала ездить туда все чаще, она не была у исповеди и не причащалась, просто отдыхала душой среди негромких людей.

Самое интересное, что этот бывший зэк совершенно не казался ни гадким, ни страшным, такой серенький дядечка, смешно улыбался во всю железную пасть и ямочки на щеках улыбались тоже. Он не был ни чудовищем, ни сволочью — просто неухоженным одиноким мужиком, и к соседке относился вполне снисходительно и по-доброму. Но что-то такое в самом его статусе и существовании так возмущало душу Марины Ильиничны, что каждый ее следующий рассказ и жалоба на «безобразия бескрайние» уже казались даже мне, семилетнему ребенку, какими-то карикатурными, гротескными, ненастоящими и нестоящими. А Марина Ильинична яростно накручивала себя и сообщала шепотом уже вовсе какие-то фольклорные небылицы. Бабушка поила ее коктейлем из пустырника и валерьянки, советовала не вступать с «поганцем» ни в какие беседы, кроме бытовых. «Ведь он же не пьет, дворья не водит, ну что тебе еще», — увещевала бабушка.

И вот в одно прекрасное утро Марина Ильинична, как обычно с самого раннего утра двумя автобусами и тремя станциями метро добравшаяся до храма, к своему полному ужасу обнаружила соседа Жорку, метущего церковный дворик возле трапезной — он поступил туда на службу, прибился наконец. Надо сказать, «поганец» тоже был удивлен — он-то не знал, куда «Илинишна» ходит почти каждый день. Эта встреча, видимо, запустила в душе старушки какие-то необратимые процессы, — возможно, она не смогла смириться с фактом, что из всех храмов, улиц, бульваров и площадей города Москвы ее личное исчадие ада покусилось на единственное место, где она чувствовала себя от него свободной. Марина Ильинична пошла на него с криками «Гусь! Гусь! Сюда пролез!» — и схватилась за горло, стаскивая с головы «мантильку». Жорка испугался и подхватил обмякающую «Илинишну», звал на помощь, но, хотя подстанция «Скорой помощи» находилась буквально через дорогу — уже не успели.

Так ее и не стало, бедной балеринной старушечки, у которой что-то такое сломалось в душе, что не позволяло ей существовать на одной территории с невредным, в общем, мужиком. На поминках, которые для подъездных бабулек Жорка устроил сам на собственные деньги, он горевал больше всех, много пил, потом как-то разом всех выгнал, не вышел несколько дней на работу… ну а потом проспался, собрался и постарался вернуться в обыденную свою колею. До следующей посадки оставалось ему полгода — украл в храме оклад с иконы, который сняли для реставрации.

5. Чертово колесо дяди Паши

Дело было в конце 1997-го. Как-то вечером раздался звонок в дверь, дома я была одна, сдерживая брешущую собаку (миттельшнауцера Герду, даму нервную во всех отношениях), отворила дверь. На пороге оказался пожилой человек лет шестидесяти пяти, больше всего напоминавший помятого жизнью Деда Мороза. Косясь на псину, он сказал дословно следующее:

— Здравствуйте, уважаемая! Я — бомж. Меня зовут дядя Паша. Не будете ли вы так добры — разрешите мне взять ваш дверной коврик для ночлега?… У меня есть средства для обработки… вот, пожалуйста… — показал какое-то условное Фейри. — А кроме того, раз в неделю Красный Крест устраивает нам помывку, вот, гляньте… — показал справку. — Обязуюсь возвращать каждое утро в семь…

Голос у него был такой хороший — уютный глуховатый басок. Седая борода, смуглый, морщинистый, очки на носу. В общем, я не нашлась с отказом, еще пара соседей тоже разрешили брать ему эти самые коврики. Родители не были против, хотя мама ужасно смущалась — он жил возле батареи на лестнице, окно над батареей смотрело прямо в окно нашей кухни. Вот, говорила мама, как некрасиво — он, наверное, видит, как мы тут в тепле едим-сидим, а он…

По дяде Паше можно было проверять часы. В 23.00 ковриков не было, в 7.00 они были. Постепенно к нему все привыкли, выносили еду, книги и газеты — он очень любил читать, одежду, какие-то старые одеяла и диванные подушки. Он все принимал с благодарностью и достоинством. На моей памяти никогда больше ничего не попросил. Где он прятал все свое добро — никто не знал, возможно, где-то на чердаке, но суть в том, что в 7.00 он уходил из подъезда на промысел — собирал всякий утиль. Мама несколько раз с ним разговаривала коротко, выяснилось, что он сиделец, сидел долго, за убийство на бытовой почве. Вернулся в свою деревню под Волоколамском — а дома не обнаружил: дом сгорел, жена с сыном переехали куда-то, никто толком сказать не мог куда, а они ему не писали вообще. Пытался наводить справки, но махнул рукой — ему негде было жить и не на что есть. Дальше он пытался оформить пенсию и опять-таки не смог насобирать какие-то нужные бумажки. Короче, никому в целом свете не было до него дела, выходит. Он подался в Москву…

Со временем ему стали доверять гулять с собаками, что он охотно проделывал, в качестве платы получал пачку кефира и батон хлеба, денег в руки не брал. Один раз дядя Паша заболел, тогда кто-то вызвал ему «Скорую». Через три недели он вернулся и зажил на прежнем месте. Несколько раз его гонял участковый, но как-то без фанатизма, больше для проформы. Насколько я знаю, никто из нашего не самого дружелюбного в мире подъезда не был особо возмущен его пребыванием, потому что знаменитого бомжацкого запаха не было, он «чисто ходил». Некоторые пускали дядю Пашу мыться, мы тоже это делали пару раз. Он пил чай, потом шел на лестницу…

Кормили, пускали в душ, но никто из имевших крышу над головой не забрал его к себе. Никто не рвался ему помочь добиться каких-то своих прав, выправить документы, оформить пенсию, найти жилье или работу. Никто!.. Я уверена, что это сделала бы моя мама, но она, увы, к тому моменту уже тяжело болела, а потом ее не стало. Я же осталась одна с маленькой дочкой и все-таки подспудно побаивалась стать ему другом, помощником, хоть что-то сделать больше, чем просто подать милостыню в виде еды или мытья!.. За это я когда-нибудь отвечу, как и за многих малых сих, ради которых не оторвала задницу от стула, не сделала шага в сторону от привычной и удобной житейской колеи…

Летом дядя Паша исчезал, поздней осенью возвращался. Летом, говорит, пока тепло, жил в парках, «на природе», мылся в Серебряном Бору или в Филевском парке. Появлялся загоревший, выглядел всегда спокойным и основательным, в 23.00 собирал коврики…

Один раз вышло так, что мы с ним застряли в лифте, я рано шла на работу, а он отправился на свой промысел. Когда лифт остановился, дядя Паша заметно занервничал, жал на все кнопки, басил что-то диспетчерше: мол, ай, побыстрей, уважаемая, очень тут нехорошо… Я спросила, почему, собственно, нехорошо, а он мне рассказал такую историю:

— Когда в Москву добирался, заночевал в Клину в детском парке. Жарко было, я тама в фонтане ночью помылся как следует, манатки стиранул. Развесил на кусту, а сам залез в кабинку чертова колеса, оно такое ржавое было, старое, я думал, не работает… накидал там муравы, ветошкой прикрыл, заснул. А проснулся я уже наверху, в чем мать родила сижу на самой верхотуре! Колесо-то рабочее оказалось, его запустили, пока я спал, да и остановили как раз со мной в небесах-то. Я лежу ни жив ни мертв и высунуться боюсь — боюсь высоты-то! И крикнуть срамно, я ж голышом, детишек напугаю еще, чудище бородатое и голое, мать чесна! А еще думаю — как там одежда-то, не унес бы кто! Сумку я с собой взял, так там одне валенки и полотенце старое. Ну я полежал-полежал — колесо не движется, а по нужде уже очень приперло, ну я как-то извернулся, полотенцем обмотался и давай кричать, мол, люди, спуститя вниз, пропадаю! Они тама внизу забегали, закричали, милицию… в общем, спустили меня — и напрямки в отделение, еле я упросил барахлишко свое с куста снять. Десять суток дали мне, потом пинком под зад… так что не люблю я вот это вот висение черте как и черте где!

Нас выпустили через полчасика, мы разошлись по своим делам.

Две зимы прожил рядом с нами дядя Паша, а на третью как-то раз ковриков в семь утра не оказалось у дверей — кто-то прирезал его прямо у батареи. Судя по всему, это сделали какие-то залетные бездомные — по всем признакам дядю Пашу обобрали. Участковый сказал, что он не мучился — во сне, видать…

Без дяди Паши стало пусто и страшно. До сих пор я с трудом заставляю себя глядеть в тот лестничный пролет, где много лет назад дремал никому не мешавший и никому не нужный старый дед, который боялся высоты и всех дворняжек называл на вы и «сударыня».

6. Возвращенец

Жил-был в начале 90-х на Автозаводской некто, скажем, Арсюша. Вот взглянете — и понятно, что без уменьшительно-ласкательного суффикса такое существо ну никак именовать невозможно. Вид у него всегда был нежно-брезгливый. Руки пожимать избегал, котов и собак не гладил, в гостях протирал как бы небрежно и автоматически носовым платком рюмку. Говорил, растягивая гласные в конце слов. Должность имел почтенную — педагог-дефектолог, трудился в детском садике для детей с разными сложностями развития. Работу свою не любил, но любил, что его за нее уважают. Его застольные рассказы начинались одинаково: «…А то вот тут мне привели одного (одну) — мама-а-а, думаю, убожество-о-о…» и т. д. Мама у Арсюши имелась энергичная и беспечная, иногда задумчиво говорила что-то вроде: «Женился бы ты, сынулька, а то ведь помру, и кто тогда тебе стирать будет». Арсюша улыбался и думал, что стирать ему будет стиральная машина, романы заводил одноночные, без взаимных претензий и ответственности.

И вот одна такая ночная история от него забеременела и явилась с этим радостным известием не к нему, а к матушке, потому как она была нянечкой с Арсюшиной работы и уже прекрасно от других бледных одиноких педагогинь и физкультурницы знала про его повадки. Матушка поохала, согрела чаю, достала пачку заскорузлых белесых фиников, и они вместе стали ждать Арсюшу с работы. Он пришел, был убит известием, затем добит обещанием барышни рассказать все его коллегам в Институте коррекционной педагогики, где Арсюша к тому моменту был уже зав какой-то кафедрой. В общем, долго ли коротко ли — случилась свадьба и народился сын, и сын этот имел волчью пасть. Знакомые в связи с этим дежурно шутили про сапожников и сапоги. Арсюша сник до крайности, вяло договаривался про операцию ребенку, несмело отбрехивался от пиления матери и жены. И в один прекрасный день он пошел на работу, а домой не вернулся. Когда его женщины забили тревогу, коллеги выдали им записку, найденную на Арсюшином рабочем столе, в конверте: «Все противно. Не ищите. Мать, продай иконы, сделайте Вовке операцию, а меня увольте от этого всего».

Женщины так и поступили, мальчику сделали две последовательные операции и стали жить и выживать как умели. Арсюшу сперва проклинали, потом просто замолчали о нем, как не было.

Прошло почти пятнадцать лет. От Арсюши не было ни слуху, ни духу, ни денег. На уговоры подать на алименты и в розыск мать и жена устало вздыхали — им было неприятно одно упоминание. Мальчик же ими растился в любви и кудахтанье, учился неплохо, играл в футбол, к нему приходила домой учительница музыки. И вот как-то раз эту самую училку музыкальную, что шла к ним на урок, остановила у дома какая-то женщина. Она спросила робко: «Здравствуйте!.. Вы к таким-то?… Скажите, как мальчик… Вова… Вы его учите? Какой он?» Училка несколько офигела, довольно резко послала странную женщину и, уже дойдя до квартиры, рассказала об этом матери Вовы. Мать удивилась, но не особенно придала этому значение. Еще через несколько дней уже Вова рассказал, что к нему возле школы пыталась подойти и заговорить какая-то странная тетка, но он от нее удрал, потому что она явно не вполне здорова. Тут маме Вовы стало совсем неприятно, и она решила встречать какое-то время сына-подростка возле школы, даже взяла больничный для этого. И через несколько дней она-таки увидела странную даму, которая крабьим шагом двигалась в сторону вышедшего после уроков Вовы. Женщина подбежала к ней с криком: «Что вам надо от моего сына?!» — и осела в снег, потому что эта дама оказалась Арсюшей. То есть это раньше был Арсюша. Теперь это была настоящая женщина, которую звали Аллой. И вот эта Алла стояла, рыдала и просила, чтобы они ей «разрешили вернуться домой».

Историю эту, как и многие другие, я знаю от их вездесущей соседки, которая была в курсе всех событий этого семейства и как раз в тот самый день забежала и увидела Аллу-Арсюшу на кухне. Только она его не признала и пошла себе дальше, а уж через пару дней окоченевшие и охреневшие жена и мать рассказали ей, что Алла-Арсюша совершенно официально сменила пол: жила некоторое время в Германии, работая по специальности и няней в семье с больным ребенком, где и заработала на поэтапные операции по смене пола. Что этому существу пришлось пройти через психушки и доказывать, что оно имеет право и не блажит. Имеются официальные документы, давно куплен развод постфактум с мамой Вовы (о чем она ни сном ни духом, разумеется), и она, Алла, вышла замуж, была большая любовь, но муж оказался редкой сукой, выкинул ее из дома (в Твери), и вот ей, Алле, видите ли, совершенно некуда теперь пойти!.. А она тут, позвольте, все-таки прописан… в смысле прописана.

Баба Рая не смогла выведать всех подробностей, но все же узнала, что чуть с ума не сошедшие женщины как-то уговорили Аллу-Арсюшу временно отвалить в общежитие, пока они подумают, что им всем делать, и даже дали ей какие-то деньги. Думать они побежали к юристу, который очень затруднился с внятным ответом. Тогда они рванулись в паспортный стол, где собирались срочно выписать бывшего члена семьи, но и это бросили, и через несколько дней Алла-Арсюша поцеловала дверь — все семейство исчезло в неизвестном направлении, оставив голые стены, на одной из которых черным маркером было выведено: «Чтоб ты сдох ирод подавись нас не ищи». Впрочем, баба Рая знала, что им было куда испариться — жена Арсюши совсем недавно оформила наследство от своей матери и вступила во владение двушкой-распашонкой где-то не то в Чехове, не то в Ступине.

Когда я, уже будучи взрослым человеком, вспоминала об этой истории, то неизменно задавалась вопросом, почему же им было легче исчезнуть, раствориться на просторах Подмосковья или даже дальше, нежели отстаивать свою жилплощадь и право привычного существования, пусть даже через суд? Думаю, что в первую очередь две женщины хотели уберечь дорогого Вову «от позору», потому что история с превращением Арсюши в Аллу мгновенно разнеслась путем бабы Раи и иже с ней по всему автозаводскому кварталу — я слышала обрывки разговоров на эту тему, жизнеописание Арсюши обрастало какими-то уже абсолютно неправдоподобными виньетками, и вот от этого обезумевшие от ужаса родственницы спрятали ничего не понимающего подростка, который много лет считал, что его отец был шахтером и погиб в результате обрушения породы (реальная история, произошедшая с Арсюшиным дедом).

Аллу потом еще несколько раз видели «на районе». Насколько стало известно бабе Рае, она продала квартиру азербайджанцам с рынка и исчезла в неизвестном направлении. Ничего личного, но мне почему-то очень хочется верить, что это направление лежало в стороне от места, где схоронилась, дрожа, Арсюшина бывшая семья.

7. Володя Большой vs Володя Маленький

1980 год, осень. Одна юная барышня отчаянно скучала и от нефиг делать вышла замуж за своего соседа Володю. Они жили на одном этаже, были одногодками, но ходили в разные школы — барышня Сима в английскую, а Володя в простую. Сима пыталась поступить в институт Мориса Тореза, но срезалась и отправилась в педагогический на дошкольный факультет. Володя же после восьмого класса окончил ближайшее ПТУ, сходил в армию, вернулся и в результате недолгих посиделок за чекушкой с давней любовницей, женой начальника жэка (сам начальник не пил, ибо был жестоким язвенником, к тому же он сам ничего не решал — жена рулила всей его жизнью и тогдашним эйчаром), закрепился при жэке электриком. Как-то в субботу у Симы дома вышибло пробки, она сходила за Володей, который быстро все починил, быстро попил чаю, быстро уложил Симу в горизонталь, быстро ушел и обещал вернуться вечером, что и проделал, причем с вещами — он жил в коммуналке в одной комнате с папой, мама Володи мирно спилась и отошла за пару лет до описываемых событий.

Папа — тоже Владимир — был мрачным, честным и неприхотливым человеком, на сына смотрел косо и подозревал его в темных делишках. Так что спонтанная идея разместиться на Симочкиных двухкомнатных метрах Володе очень приглянулась. Сима обрадовалась, потому что ну хоть какое-то разнообразие. При ней в доме имелась мама — библиотекарь ДК ЗИЛ, которая до обморока боялась собственную решительно-самодурскую дочь и при первой же возможности уезжала на дачный участок, подальше от греха. Когда мама вернулась в воскресенье вечером, то обнаружила у себя на кухне здоровенного парнягу, который к ее приходу почти доел банку моченых яблок. «Здорово, теща, то есть теть Надя! Мы тут с вашей Симкой жениться будем. Отличные яблочки, еще таких закроешь?» Теть Надя тихо икнула, закивала и попятилась в свою комнату. Все эти подробности она выкладывала шепотом у нас на кухне моей бабушке под чекушку, смахивая темные слезы, а я сидела в кладовке и все слышала.

Свадьбу играли — сейчас такого и не помнят — составив столы на лестничной клетке. Моей бабушке выпало варить холодец, он застывал в глубоких тарелках на всех полках нашего холодильника, я таскала из него морковные цветочки. Еще почему-то от каждой квартиры просили выдать по кастрюле компота, а мы вынесли морс, и Сима была недовольна. Папа Владимир достал ящик водки и одну бутылку шампанского — для невесты персонально. Я ела кулебяку и заедала селедкой, с интересом наблюдая за тем, что происходило после воплей «горько!». Танцевали под Пугачеву возле лифтов…

В общем, молодые стали жить и поживать, и через какое-то время тетя Надя опять соткалась у нас на кухне с жуткими рассказами о том, как Володька лупит Симку — из ревности: то ли кто-то ее после института проводил, то ли на рынке она кому-то там улыбнулась неправильно. Скоро мы и сами стали периодически слышать эти вопли, бабушка сразу старалась переключать мое внимание и говорить погромче, но поскольку действие переносилось из квартиры на лестницу, заглушить Володькино «Убью нахуй, сука!» было довольно сложно. Сколько точно все это длилось, не помню, но тетя Надя все чаще после работы приходила сначала к нам и засиживалась допоздна, а как только потеплело, вообще перестала бывать дома и сразу ехала на дачу. Симка ходила битая, Володька ходил пьяный, ночами раздавались истерические звонки в дверь — Симка бегала прятаться по соседям. И в какой-то отчаянный момент она не нашла ничего лучшего, как спрятаться у собственного свекра-милиционера. Володька не знал, куда она делась, у отца поискать, конечно, не додумался, рыскал по подругам и караулил у института. А Симка жила в квартире напротив. И было ей — хорошо.

Через несколько дней Владимир-старший постучался к сыну и сказал, видимо, что-то вроде: ты, сынок, прими как факт — Серафима от тебя уходит, подает на развод. Ты, значит, вещи-то забери свои оттуда, добром прошу. Володька покочевряжился, но отца он откровенно боялся, вещи перенес. После чего Владимир-старший за руку привел Симку назад в квартиру… и въехал следом в качестве жениха.

Тетя Надя мысленно обмирала от таких рокировок, но новый зять ей был существенно приятней прежнего, они теперь вместе чинно выпивали после работы поллитру и с удовольствием возились на даче, рукастый Владимир-старший преобразил кособокий домик и подумывал о строительстве гаража для своей «пятерки». Симка вышла за Владимира-старшего замуж и была довольна всем, родила подряд двух сыновей.

Володька ситуации не вынес, съехал к какой-то бабе, а поскольку в скором времени преставился начальник жэка, то передислоцировался к своей давней пассии, и там они очень пили и варили какую-то дрянь, в результате родной отец ходил разгонять этот притон, — это более-менее все, что я слышала в конце 90-х про эту историю, то есть я еще слышала, что умерла тетя Надя и Симка со своим милиционером съехали куда-то за город, потому что Владимир-старший стал начальником какого-то там ЧОПа и прилично зарабатывал.

Встретила много лет спустя Володю-маленького, еле узнала. Поздоровалась, была послана на все имеющиеся буквы алфавита на все стороны света страшным беззубым стариком, едва ли на десяток лет старше меня.

8. Лесапална

— Кого понесли-то?

— Лесапалну.

— А, управдомшу… Ну, воздух чище будет!

Налеза (Начало Ленинских Заводов) Павловна, кратко Лесапална, была учительницей химии на пенсии и вдовой управдома. Я считала, что «управдом» — это фамилия, и один раз сочувственно спросила у бабушки, как его звали. «Николай Иванович Шульга», — ответила бабушка и почему-то поежилась. «Николай-Управдом Шульга или Николай Иванович Шульга-Управдом?» — пыталась уточнить я и не понимала, почему родители хихикают. Много лет спустя, провожая гроб с Лесапалной, я узнала от ее внучки, что покойный Шульга был особистом и познакомился с будущей женой на работе. Управдома я никогда не видела — он умер, когда я была совсем маленькой, но ужас и отвращение, которые рисовались на лицах соседей при поминании его должности, мне запомнились.

Лесапална являлась мне в одном и том же страшном сне — мы с бабушкой стоим у лифта, ЛП выходит из своей квартиры в неизменном зимой и летом зеленом пальто с плюшевым в проплешинах воротником, на руках у нее болонка с гноящимися вечно фиолетово-коричневыми веками (за два десятилетия их сменилось три штуки, и каждую звали на «ч» — Чапа, Чуня и Чара), и пронзительно скрежещет: «Наталья! выпрямись! ты же девочка! будущий пионер! пионеры не горбатые! никому не кланяются! кому ты кланяешься?! может быть, боженьке? Валентиниванна, вы ей про боженьку не рассказывайте! боженька вас от лагеря не спас!!!»

Я боялась, моя святая бабушка тихо советовала не обращать внимания, а лучше пожалеть: «Очень она несчастная, детонька, очень ее жалко, ее же все ненавидят, делать нечего, вот она и разоряется. Ты о ней помолись. А что она про Боженьку так — потому что ей самой очень хочется Ему что-то сказать, а только лай выплевывается, это ж страшно так жить».

С 1978 (когда меня впервые стали выпускать гулять во двор одну) по 91-й год (пока замуж не вышла) мне казалось, что Лесапална только и делает что следит в дверной глазок и поджидает, когда я выйду на лестничную клетку, чтобы немедленно высунуться и начать орать. Ее интересовало и не устраивало все — колготки гармошкой («неряха, будущий пионер»), цвет моего портфеля («говняный»), прическа («как у монашки», позже — «как у шалавы»), глаза («жидовские», «вражьи»), выражение лица («как помоев нажралась», позже — «как отсосала в подворотне»), собака («ссыт в лифте!», «жидовская», «блядская»), велосипед («буржуйский»). Отдельных эпитетов заслужил мой «хипповский» прикид — как многие, тогда я рядилась (до «системных» настоящих хиппи нам, деткам из интеллигентных семей, было как до Луны) в длинные юбки, цепляла на длинные волосы хайратник, сшила себе ксивник и ксиводан из старых папиных джинсов, носила бисерные фенечки и разрисовывала подъезд пацификами. Летом я еще и ходила босиком, а вслед мне неслись «потаскуха», «урловая соска» и почему-то «подзаборная японская наймитка». Я пыталась аргументированно доказать, что наймитки любых стран вряд ли могут считаться подзаборными, раз уж они наемные и на окладе, но какое там, к словам прибавлялись еще и плевки, так что я спешно убегала.

Лет с двенадцати меня начали провожать домой мальчики, лет с тринадцати я целовалась с ними в подъезде, лет с четырнадцати курила и пила там же портвейн. Лесапална была на страже. Она стучала на меня родителям и вызывала милицию. В одно время я дружила с братьями-близнецами, один из них носил усы, а второй за мной ухаживал. Раз возвращаюсь поздно домой, там сидит мрачная мама и по телефону рассказывает своей подруге о визите Лесапалны: «Смотрю — идет! с одним! уссатым! Курит, дрянь! Я ей культурно — она меня хуями! Вечером смотрю — идет опять! с другим уже! Как меня увидела — развернулась и пошла! А потом смотрю из окна — она с двумями! Это ж че делается-то, а? Я тебя, Ира, спрашиваю — ты кого растишь, ты хоть знаешь?! Да что с вас, жидовни урловой, взять-то, вот погоди, принесет тебе в подоле» — и т. д.

К моим пятнадцати годам Налеза меня конкретно достала, наступило время решительных действий, требовался повод, который себя ждать не заставил: вхожу в подъезд, а из лифта вылетает белая заплаканная мама — Лесапална прибежала к ней и сказала, что видела из окна, как меня сбила машина. На самом деле меня, понятно, никто не сбивал, но пробежала я перед жигуленком опасно, он мне сильно гудел в спину. Я перекурила это дело и пошла домой, а тут и мама, и хлоп мне по морде! На маму я не обиделась — уж очень она переживала, и решила, что пора. Я набрала в шприц содержимое двух яиц и ночью впрыснула под дерматин, которым была обита входная дверь Лесапалны, местах в двадцати. Не помню уж, кто меня этому научил, но через неделю подойти к двери было невозможно — яйца стухли и благоухали, жители требовали принять меры и делали это с полным правом и большим наслаждением. Лесапална была уже в годах и долго не могла понять, в чем дело, потом сосед благополучно ободрал дерматин и вынул воняющую труху из каркаса двери. ЛП бесилась, подозревала всех — за долгую жизнь она успела нагадить всем вокруг, — но почему-то меньше всех меня, а я была довольна.

Удивительным образом она заткнулась, когда увидела меня с пузом. «Ты, что ли, брюхатая?… Надо же!.. и кольцо есть? иди ты… а муж кто? студе-ент? химик? а кто? Фи-ло-лух? тьфу ты, ну че от вас, мурла буржуйского, ждать! Ну что ж, значит, замужем — видать, нормальная становисся!» Когда народилась моя старшая дочь Ксюша, то самым нежданным подарком были красные гвоздики и просроченная шоколадка, преподнесенные Лесапалной моему обалдевшему от вида дарительницы (лысина, жесткие усы, бельмо, красный халат, протертый до такой степени, что через него можно было бы читать, вонючая болонка на руках) мужу-филологу.

С этого момента я перестала ее бояться.

Мне было уже тридцать, а ЛП все звонила мне по телефону чуть не ежедневно. Она просила, чтобы мой муж (уже второй — и не филолог, а программист) починил ей телевизионную антенну или заклеил окна, чтобы я сходила за валидолом, вызвала ветеринара для издыхающей очередной Чучи. Мы ежедневно бывали в этой чудовищной комнате (квартира коммунальная, но во второй комнате никто не жил годами), смрад грязной старости и старой бедности. Лесапална почти ослепла. Я отмачивала ее ноги в теплой воде и пыталась стричь огромные заскорузлые ногти, смазывала репейным маслом лысину и стирала у себя в машине постельное бельецо. Мы с подругами мыли ей окна и полы, меняли занавески. Я все пыталась выяснить, где внучка — как-то с детства я знала, что детей нет, а внучка где-то живет у другой бабушки. Да нахер я сдалась внучке, говорила ЛП, я ее и не видела-то лет двадцать. Одна ты у меня и есть, да вот муж твой, вот же повезло-то тебе, жопе шершавой, не заслужила же! Я вот Колю заслуживала, я его сделала, я его вырастила и человеком обучила казаться, он подо мной всю жизнь прожил, да как прожил — до сих пор люди вспоминают и боятся! Мы дружные были, всякую сволочь ненавидели одинаково…

О кончине ЛП я догадалась сразу — не было наканунного вечернего звонка с обсуждением «Поля чудес». Вскрыли дверь, вызвали милицию и скорую, мы с соседкой искали документы, нашли. Рожденная в 1904 году, она дожила до 99 лет. В коробке из-под монпансье лежали медали и ордена. Во всем доме — ни одной фотографии, только крошечные в военном билете и паспорте, отдельной стопкой — свидетельства о смертях: сестры-близнеца в 38-м году, (плюс свидетельство о реабилитации 1999 года), трех дочерей и одного сына, все Шульги, трое умерли в возрасте 8-10 лет, одна дочь дожила до 20, мужа она пережила на 30 лет. В записной книжке я нашла телефон внучки, Елизаветы. От нее я и узнала, что Налеза Павловна была крещена Елизаветой и в честь того потребовала назвать единственную внучку от единственной выросшей дочери Лизой. Дочь умерла родами, Лизу забрали родные зятя. С орденами лежала бумажная иконка-календарик. Я ее сунула в гроб. На похороны я не поехала, внучка Лиза сказала, что забирать прах не будет — очень уж гадко бабка обошлась с ее отцом, обвинила его в смерти матери, затеяла дело о признании его невменяемым, короче, крови попортила много. И комната, сказала Лиза, мне не нужна эта, пусть государству идет.

Так и вышло — вскорости в комнате Лесапалны жила скромная семейная пара. И единственное, что до сих пор напоминает о ней в этом мире, — замазанные краской окна полуэтажа: она уверяла, что работники почты очень развратные и ходят летом с голыми сиськами, пугая детей, возвращающихся из детского садика.

9. Чижик

Серый, трясущийся, мелко встряхивающий головой, будто пытается собраться с силами, с мыслями. Все в нем теперь какое-то узенькое — хребтина, профиль, ломаные брови, тонкие изящные кисти рук. Кутается в спортивную болоньевую рвань, пума прыгает где-то на остром перекошенном плече. Костяшки пальцев сбиты, ногти с мясом. Глаза оплывшие, когда-то льдисто-прозрачные, голубые, тяжело было выдержать этот прямой насмешливый взгляд. На ногах внезапно новые женские сапоги. Губы тоже тонкие и тоже серые, сливаются с подпрыгивающим лицом, в корках, углы рта в заедах. Агонизирующий кузнечик. Он не разговаривает, не шепчет, он высвистывает горлом некий звук, который знающему человеку не надо расшифровывать. Он аскает на дозу, и меленькие потные капельки на крыльях носа, и дрожащий подбородок, и проглатываемые начала слов — все это кричит, как он умирает в ломке, бедный Чижик, Женя Чижов, парнишка годом старше меня, с которым мы вместе ходили в зиловский бассейн.

Единственный из всех, кто заступался за меня перед садисткой тренершей, которая выворачивала на разминках мои толстые лодыжки со словами «Я из вас, сучки, сделаю Плисецких». Лодыжки пухли браслетами, саднили ладони, мутило от хлорки и талька, зимой вечно недосушенные волосы липли сосульками к щекам, а глаза долго привыкали к мути фонарей, мимо которых надо было изо всех сил мчаться в школу, чтобы не опоздать. И Женя бежал рядом со мной, закинув на спину мой портфель и что-то напевая.

Он опекал меня, младшую и нелепую, безо всякой корысти и безо всяких намеков на влюбленность, просто мы учились в одной школе и вместе приходили к семи утра по темной Автозаводской улице к открытию бассейна. Он рассказывал мне, как боялся «языка», как не мог заставить себя первый раз прыгнуть «трешку», как его взяли на слабо, и чтобы я ни в коем случае не боялась прыжков и старалась группироваться на земле в любых ситуациях — вставая с кровати, выкручиваясь в «полусолнце» с качелей… Женя отдавал мне портфель за углом школы — «а то засмеют, черти» — и бежал вперед.

Учился он, как я понимаю, очень средне, его поколачивала мать, зиловская повариха, но более улыбчивого и добросердечного мальчишки-подростка «из простых», из дворовых наших зиловских ребят я не знала. Три года по три раза в неделю мы встречались с ним у памятника и дальше бежали вместе и обратно вместе, и я, хоть совершенно не осознавала в свои семь-восемь-девять лет этого, успокаивалась в его присутствии, была готова войти в ненавистный бассейн. У него не было телефона, поэтому когда он болел, то не мог меня предупредить, что не придет, и если я не дожидалась его у памятника, то шла в сквер возле окружной железной дороги и наворачивала по нему круги до того момента, как зажигались сизоватым слепым светом окна в школе и можно было спрятаться там от мороза или секущей мороси.

Бассейн я бросила после травмы, долго не ходила в школу. Когда наконец весной мне разрешили потихоньку ходить, я как-то рано утром в тренировочный день пошла к памятнику, поджидая Женю. Я чувствовала себя предательницей по отношению к нему, мне казалось, что обязательно нужно объяснить, что я не виновата, что упала с «языка», потому что там было масло, а не потому что не слушалась Жениных советов. Я увидела его, не доходя до памятника. Он шел с какой-то девочкой и тащил ее спортивную сумку. Он сильно вырос за те полгода, что я его не видела, в нем было что-то новое, чего я не поняла, но поняла, что идти за ним нет никакого смысла — это не нужно ему, а с тем, что это нужно мне, я как-нибудь постараюсь жить дальше. В школе мы виделись, он кратко кивал мне и несся дальше. Весной того года, когда я ушла из школы совсем, он поехал с командой на сборы в Волгоград…

Когда мне было семнадцать, то раз, выйдя ночью на улицу, я наткнулась на страшного человека, который выпрыгнул на меня из-за машины и выкинул нож, лезвие, простите за банальность, так и блеснуло в фонарном свете. Я понимала, что бежать обратно в подъезд — это смерть, потому что они не закрывались, а на лестнице он бы живо меня догнал. По другой стороне Автозаводской шла какая-то пьяная компания, к которой я бы в здравом уме и твердой памяти не приблизилась на километр, но в тот момент они показались мне единственным спасением. Я рванула напрямки через сквер, перепрыгивая через ограду, с криками «Помогите, там маньяк!» Парни весело улыбались и приговаривали что-то типа: ты че, охуела, какой еще там, пошли выпьем. И тут меня за плечо взял один из них — это был Женя. Тихо, братва, я ее знаю! О, Чижик, у тя невеста, бля! Женя шатался, но держал меня довольно крепко и был настроен воинственно. Как тя, забыл, прости? Натаха, пошли отведем ее! Они довели меня до подъезда, и Чижик поднялся со мной до дверей квартиры. Надо ж, сказал он, а ведь раньше я помнил, где ты живешь.

Несколько раз за последующие полтора десятка лет я видела его на улице — в компаниях «торпедовских» болельщиков возле стадиона или на нашем автозаводском сквере с какими-то девицами, в метро, потом — с коляской. Потом образ его забылся, истерся, повис на каком-то дальнем гвоздике в одном из шкафов памяти о 80-х, 90-х… Я вышла замуж, родила, окончила универ, работала, развелась, попробовала наркотики, чудом слезла, похоронила маму, пробовала эмигрировать, училась жить дальше… И вот этот серый, практически мертвый человек, призрак из аннигилирующей плоти и отравленной крови трясется в палисаднике возле подъезда. Он не узнал меня, конечно, да и не нужно было ему в тот момент уже ничего — ни тепло, ни ласка, ни сочувствие, ему нужен был тот компонент, без которого конструкция остатков его тела и тлеющего духа не могла существовать, он мычал и протягивал как преломленную пополам ладонь, уставившись на что-то мимо моего взгляда.

Я отдала ему всю мелочь, которая бренчала на дне сумки. Молю Бога, чтобы он простил меня, если это был вклад в последнюю в его жизни дозу. Я больше ничего не смогла ему дать в память о том, как он делился со мной, не зная того, доверчивым теплом и дарил ощущение, что кому-то до меня есть дело.

«Уж сколько их упало в эту бездну».

10. Жить осталось два понедельника

В 1985 году меня, пятиклассницу правофланговой школы с английским уклоном, прикрепили к второгоднику Шурке Макееву — заниматься с ним русским языком и писать диктовки. Шурка был подслеповатый медлительный малый, сонный неряха, которого больше всего хотелось отмыть и причесать. Засаленная форма, грязнющие манжеты и воротник серовато-розовой рубашки, жирно-пятнистый пионерский галстук, карманы, навеки склеенные закаменевшим сырком «Дружба». Двигался Шурка опасливо, плавно, пробираясь по стеночке и пережидая, пока скачущие табуны подростков пронесутся мимо него. Оживлялся парнишка только тогда, когда проявляли интерес к его аквариумным рыбкам, — аквариумов у Шурки было два, многолитровых, ухоженных, загадочно сиявших изнутри. В одном из них на дне вместо камней и песка были разноцветные стеклышки, стеклянная крошка, продававшаяся стаканами на «Птичке». В нем же имелся деревянный замок из коряги, покрытый будто бы нежным мхом водорослей — короче, полная сказка, в которой плавали скалярии и телескопы, и все казалось, что они сейчас ткнутся своими прозрачными сферками глаз о стекло и ослепнут. Однако речь все же не про рыб и даже не про их бледного хозяина, а про его бабушку.

Этой семье — маме (продавщице в «Овощном» на углу Велозаводской и 1-й улицы Машиностроения), сыну и бабушке — принадлежали полторы комнаты, то есть комната в восемь метров и бывшая кладовка, дверь в каковую вела из комнаты. В кладовке имелся старый огромный ларь для хлеба и большая бочка, неуловимо пахнущая чем-то вроде укропа. Когда я приходила к Шурке заниматься, он предварительно заставлял дверцы кладовки столом. «А то хулиганить будет», — простецки делился внучок. Но бабушка не подавала никаких признаков недовольства да и вообще каких-либо признаков своего существования, разве что изредка из-за двери раздавалось тихое воробьиное хихиканье — в моменты, когда Шурка ляпал какую-нибудь откровенную чушь. Один раз, когда я сама затруднилась в написании слова «по-марксистски», раздался звонкий голос: «Дефись, дефись там!» Я вздрагивала, Шурка хмурился и слегка ударял ботинком по дверям.

Однажды я пришла и долго-долго звонила, дверь мне почему-то никто не открывал, хотя мы с Шуркой четко договорились, что он меня ждет. Я уже было повернулась к лифту, как зазвякали замки, и я наконец увидела воочию Шуркину бабушку. Она была… нет, не одета, а скорей завернута в драный пододеяльник, отмеченный полусмытым фиолетовым штемпелем. На голове у бабушки имелось сколотое орденом Героя Труда серое вафельное полотенце. Лучезарно улыбаясь, старушка поманила меня в квартиру. Я зашла, надеясь увидеть уже и Шурку, но в комнате его не было. Зато я увидела наполовину вытащенные из кладовки ларь и бочку, куда почему-то были вставлены две табуретки, торчавшие оттуда, как противотанковые ежи. Бабушка прошелестела мимо, зашла за бочку и присела на корточки, так что ее почти не было видно. Из-за бочки раздалось:

— Вафельные полотенички придумали в Турции в восемнадцатом веке, но мы до сих пор думаем, что это наше изобретение! Хи-хи-хи, хи-хи-хи… Выходии-и-ла красна-ая де-е-евка… на той бережо-о-о-ок… вынима-а-а-ла да кра-а-асная де-е-евка… шелковый плато-о-о-ок… хи-хи-хи… платок у нее был… а у нас полотенчики, полотенчики… по-ло-тен-чи-ки… вы растете у Соньки на бал-кон-чи-ке! Хи-хи-хи… не полотенчики, а лимончики, хи-хи…

Я не знала, куда деваться. С одной стороны, жутковато оставаться наедине с этим божьим одуванчиком, с другой, как-то и бросить ее неловко, надо было дождаться все-таки Шурку. В голову почему-то лезли исключительно плакаты о технике безопасности. Почудился запах газа. Я рванулась в кухню, но все конфорки закрыты и кран тоже. Стукнулась к соседям по коммуналке, но еще не пришли с работы. На подзеркальнике увидела новенький вишневый телефон, подняла трубку — тишина. Опасливо вернулась в комнату, топчась на пороге. За бочкой скреблись.

— И-и-и… а трамвай тогда ходил вдоль Большого… и все ждали ее… с цвета-а-ми-и-и… Ра-а-азложи-и-и-ла кра-а-а-сная де-е-евка… хи… яблуков пято-о-о-ок… — голос изменился с писка на контральто. — Мне надо на рынок… и в кооператив!

Эту цитату из фильма с участием Раневской я знала, почему-то на меня это подействовало успокаивающе. Дело было зимой, резко темнело. В квартире сгущался мерзкий сумрак, с лестницы дуло. Я нашла выключатель и повернула.

— Уа-а-а-а!!! — завопила бочка. — Выключь, выключь недреманное око!!!

В этот момент в коридоре раздались быстрые шаги, влетел потный и оживленный Шурка, за ним две женщины и двое мужчин, одна из женщин оказалась Шуркиной мамой, которая железными пальцами взяла меня за плечо и вытолкнула со словами «Тебе тут нечего!» Дверь захлопнулась. Я постояла, потирая руку, и услышала за дверью вопли и грохот, Шуркин неразборчивый крик. Спустилась на пролет ниже, ожидая сама не зная чего. Минут через десять дверь распахнулась, я слетела еще на несколько ступенек вниз, не видя, но слыша происходящее. Бабушку явно тащили к лифту, она и стонала, и хихикала. Лифт приехал, загромыхали дверцы, послышалось «Н-н-не балуй!!!», лязг, лифт поехал вниз, открылась дверь, опять шум борьбы и вдруг крик на излете, крик человека, который обязательно должен сообщить всем что-то важное, по воле судеб известное только ему:

— Жить осталось два понедельника-а-а-а!

На следующий день Шурка в школу не пришел. А когда пришел, то радостно рассказал мне, что бабку наконец упекли в дурдом, а то она, понимаешь, по ночам шуршала, песни пела, спать матери не давала, а она и так с ног валится, и он тоже от нее не высыпался. И теперь он в кладовке планирует соорудить аквариумную установку по принципу сообщающихся сосудов. Что и воплотил буквально через пару недель, то есть через два понедельника. В тот же день Шуркина бабушка умерла в подмосковном специнтернате для хроников. Шурка позвал меня «пожечь бабкино добро» — он планировал устроить во дворе большой костер из бочки и ларя, но его мать не разрешила и продала обе рассохшиеся деревяшки торгашкам с Велозаводского рынка.

11. Роза

— Вы знаете, что такое «фиаско»? А я вам скажу. Это была такая специальная итальянская бутылка. Когда она билась, все вокруг кричали — ах, фиаско! С тех пор символизирует неловкую досадную ситуацию. Помните, деточка, бутылки — это же историческая ценность, это же ле-то-пись!..

Как она очутилась в одной из наших зиловских коммуналок, я так и не узнала, никто из соседей не помнил или не удосужился поинтересоваться. Ни семьи, ни детей, ни родных. Сидела, конечно. Наколки на руках, на пальцах… Вид городской сумасшедшей. На улицу выходила в драных юбках с воланами, какой-то кацавейке, отороченной линялым кроликом, в кружевных митенках бывшего цвета слоновой кости, зеленоватой мягкой шляпе, сверху накручивала платок, который именовала не иначе как «драдедамовым», на ногах какие-то прорезиненные опорки — зимой и летом. Красила обломанные ногти розовым лаком, в знавшей лучшие дни «крокодиловой» сумочке лежал пакетик, в пакетике — еще пара пакетиков и моток пластиковой бечевки. Довершал красоту обглоданный реквизитный деревянный зонтик, в кончик которого был вбит гвоздь. Я завороженно глядела, как она идет к помойкам, придерживая двумя пальцами края своих сложносочиненных юбок…

Затемно, до приезда мусоросборников, не торопясь, ювелирно орудовала зонтиком, сортируя находки по пакетикам. Движения, исполненные преувеличенной карикатурной грации, но при этом абсолютной уверенности в себе, — она себе безусловно нравилась!.. Нейлоновая синяя сумка с чернильным пятном предназначалась для стеклотары и старых газет. Свой улов она сдавала сразу же за углом, получала грошики. Первым делом, если не находила среди объедков хлеба, покупала булку и крошила голубям. Вторым делом был пузырь… Возвращалась домой, открывала тремя ключами свою коммунальную дверь, потом закрывалась. Сосед-пожарник шутил: «Мадам ушла в астрал, просьба не беспокоить».

Никто не видел ее дальше, нежели в ста метрах от подъезда. Она не ездила в поликлинику, не ходила в собес. Пенсию приносили домой.

Она избегала общения. Появлялась в общем коридоре, по которому передвигалась, отпихиваясь от стенок — так она добиралась до туалета. У нее не было своего холодильника, не было на кухне своей тумбочки с посудой. На попытки угощать какими-то денрожденными пирогами или восьмимартовскими тортами всегда отзывалась с достоинством: «Много вами благодарна, сыта нынче». «Водярой сыта, там калорий больше, чем в „Наполеоне“!» — бухтела вслед жена пожарника. Мадам не спорила… «в астрале» она пребывала последние лет пятнадцать…

Умерла во сне. Под подушкой нашли «крокодиловую» сумочку. В сумочке помимо пакетиков и пузырьков с лекарствами был зашит царский червонец, который с некоторым чувством классового удовлетворения приватизировал пожарник.

Как и в случае с управдомшей Лесапалной, милиционер в присутствии соседей-понятых разыскал паспорт, и выяснилось, что полностью усопшую зовут Роза Револьтовна Дреер. И еще чета соседей-пожарников узнала, что она завещала им всю свою библиотеку — собрание Лескова, сказки Пушкина, по 4 разрозненных тома Ленина и Куприна. А также две серебряные ложки с монограммой АШ (все это было накорябано на оборотном листе машинописного текста). А больше там и не было ничего, в комнате. «Занавески — и те на тряпки не годятся!» — сетовала пожарница. Библиотеку они собирались снести туда же, куда мадам носила свои утильсырьевые находки. Но я забрала домой, заплатив пятерку. В одной из книжек нашла открытку — «С Новым 1938 годом!» поздравлял доченьку Розочку папа Револьт Дреер, и полустерые кремлевские звезды светились на шероховатой картонке.

На ее подоконнике стояли три выуженные из контейнеров «некондиционные» бутылки из-под редких в советской стране заграничных напитков. Они были вымыты и сияли. В одной бутылке засохла и искрошилась роза. И щемит сердце от жалящего осеннего воспоминания, как шла она к дому, прижимая к себе эту розу, выдернутую из выброшенного букета.

12. Трагикомедия обстоятельств

Жила-была на улице Ленинская Слобода одна простая женщина, моя бывшая одноклассница, которая после школы нигде не училась, довольно рано вышла замуж и родила дочку. Муж трудился в автомастерской, женщина нянчилась и хозяйствовала, планируя в будущем сдать малышку в ясельки и встать вновь за прилавок магазина канцтоваров. Как-то раз она мыла пол и внезапно отключилась. Когда женщина очнулась, обнаружила себя в больничной палате, всю обмотанную какими-то проводами и облепленную датчиками, а под одеялом — совершенно недвусмысленный собственный живот. Когда врачи разрешили ей вести беседы, то потрясенная одноклассница выяснила, что впала в кому, будучи беременной едва двумя-тремя неделями, о чем и не подозревала, собираясь вымыть пол. Больше полугода пролежала она в отключке в больнице, а внутри нее рос новый человек. «Беременность пролетела на диво быстро», — любила пошутить она потом. Родился крепкий мальчишка, их еще довольно долго мурыжили в клинике, желая удостовериться в жизнеспособности младенца, а заодно в адекватности и психическом здоровье матери. В конце концов их выпустили, и зажили все четверо плюс старенькая мама в их небольшой двушке. Вскоре в эту самую двушку явились какие-то люди, вызвали мужа женщины на улицу, он пошел и пропал, пропал навсегда. Моя одноклассница подала заявление в милицию, у нее совершенно ехала крыша от того, что она абсолютно не понимала, куда мог подеваться ее добрый и миролюбивый муж, автомеханик, у которого отродясь не было ни врагов, ни собутыльников.

Время шло, никаких известий не поступало, а надо было жить, кормить детей, выбивать какие-то пособия по непонятно какой утере какого кормильца, возиться с перенесшей инсульт мамой… Женщина изнемогала от забот и горестей, однако стойко тянула весь этот свой немалый груз. Дети росли здоровыми и спокойными, дочка пошла в первый класс, сын в основном существовал на пятидневке, за мамой смотрела соседка, а героиня моего рассказа летала в Турцию за дублом и кожей, открывала палатки на рынках, нанимала для подпольного пошивочного цеха поденщиц и умела засыпать на пятнадцать-двадцать минут, как Штирлиц. Через семь лет после исчезновения мужа она развелась с ним, как с пропавшим без вести, и вышла замуж за такого же челнока-воротилу, родила от него двойню, схоронила маму, продала квартиру и перебралась в Подмосковье на свежий воздух — близнецы много болели, а у ее старшего сына к тому же обнаружилась астматическая компонента.

Прошло почти десять лет. Как-то раз в гостях у друзей речь зашла о том, как «на диво быстро пролетела беременность» у моей одноклассницы, и один из присутствовавших, партнер партнерыч по бизнесу кого-то из хозяев дома, человек пожилой, расхохотался — а я подобную историю один раз слышал от своего шофера, он еще сказал, что не смог бы жить спокойно, если бы с ним приключилась такое, все бы думал о том, не трахали ли какие-нибудь медбратья или студенты-медики его жену, пока она в коме была — ведь срок посчитать в ее состоянии тогдашнем было сложно. Женщина напряглась и спросила, сколько лет его шоферу. Да пес его знает, сказал пожилой бизнесмен, щас я его позову, спросим. И позвонил по сотовому, вызвал своего водителя Сан Саныча. Моя одноклассница, узнав уже и имя шофера, вышла в другую комнату и, стоя за дверью, слушала давно забытый глуховатый басок, который слово в слово повторял все то, что она столько раз рассказывала со смехом своим друзьям и знакомым, близким и не близким, словно защищаясь от чего-то этой легкостью и веселостью фразы «беременность пролетела на диво быстро»… Пропавший без вести и одновременно живой и здоровый первый муж женщины, возвращаясь в машину, ломал голову, зачем его вызывали веселить публику и спрашивали про возраст — он ничего не понял, как и не понял больше никто, кроме мужа моей одноклассницы.

Когда они вернулись домой, эта одна простая заурядная женщина достала из коробки из-под горнолыжных ботинок пачку бумаги — это были копии запросов в милицию и прокуратуру. Муж взял у нее из дрожащих рук эту пачку, быстрым щелканьем зажигалки устроил в камине небольшой пожар и налил жене водки. Они молча выпили и пошли спать, а с тем седым бизнесменом у них не так уж было много общих интересов, чтобы продолжать знакомство, и засыпали они, уверенные в том, что все уже на самом деле хорошо. И так оно и было.

13. Тудемо-Сюдемо

Жили-были две сестры, их в доме называли «тудемо-сюдемо», потому что это было их любимое слово и они почти всегда появлялись вместе. Старшая из них (Тудемо) была точной копией билибинской Бабы-яги — нос ручкой от утюга тянулся к подбородку, длинные желто-серые космы торчали из-под красной косынки с «золотыми» нитками, и мотающиеся несоразмерные какие-то руки, вечно сжимавшие то метлу, то обломок палки, то выбивалку для ковров. Я лично старалась вжаться в почтовые ящики, когда она стремительно пролетала через подъезд, вызывающе двигаясь наискосок. Тудемо почти никогда не разговаривала, изредко выкрикивая что-нибудь инфинитивное, например «стоятьблядь» или «подметатьнахуй».

Вторая (Сюдемо) каким-то образом получилась ровно в три раза шире сестрицы во всех частях тела, у нее даже просматривался цвет глаз (управдомша говорила — «Сюдемо, иди-к сюды, помойные твои глаза!»), она была, напротив, очень словоохотлива и почти каждое предложение начинала с глубокого жалобного вздоха «А-а-ах ты-ы-ы», после чего как бы сглатывала этот всхлип и приступала к собственно изложению мысли или проблемы. Тудемо трудилась дворничихой, а Сюдемо чем-то вроде консьержки, Тудемо жестоко гоняла бездомных собак от баков с мусором, а Сюдемо кормила подъездных кошек, Тудемо пила разом, только «навечер», стакан-другой «водовки», а Сюдемо по чуть-чуть в течение дня какой-то кислой наливки «бурдовова» цвета, каковую от всей души ближе к программе «Время» предлагала всем входящим и выходящим, Тудемо людей чуждалась и явно запрещала Сюдемо любые «контакты», а Сюдемо боялась сестры и маялась от желания пообщаться. Они жили в коммуналке, занимая угловую, самую большую комнату, спали на одной кровати. Злые подъездные слухи гласили, что мать их была почтальоншей, которую убил сожитель — разнорабочий с ЗИЛа, а дочки жили всю дорогу в каком-то специнтернате («гли-кось, они ж ненормальные на голову, точно, я б таких тоже сдала!») и появились в подъезде только после смерти мамаши. «Вот на том самом диване, где он ее душил, они и спят, сердешные», — откуда эти подробности были всем известны — да известно откуда, любая такая «деталь» чужого горя, «мутной истории» становится абсолютом просто потому, что выдумать такое невозможно. «Сердешные» жили дружно, никому не мешали, ругались только из-за телевизора. Летом Сюдемо любила посидеть с бабками на скамейке, полузгать семки и послушать разговоры, а Тудемо кружила вокруг и точила ухо на все то, что начинала рассказывать сестра. Как только та «забывалась», Тудемо подскакивала и выдергивала свою медузную часть семьи из приятного общества, шипя и плюясь инфинитивами, пихала ее локтем в сторону лифта. Сюдемо робко протестовала и обижалась, но шла и шла.

Это представление разыгрывалось по теплой погоде буквально каждый день, и мы, дети, любили хихикать над одной и той же мизансценой, где Сюдемо начинала фразу с «А-а-ах ты-ы, а вот у на-а-ас ра-а-аз в тырнате-е-е случай бы-ы-ыл…» — как Тудемо уже неслась к ней с занесенным локтем, грозящим в глаз. Сюдемо любила читать и просила все время оставлять ей газеты или какие-нибудь бульварные книжонки, отдельное предпочтение отдавала литературе про диеты и голодания, а в самом нижнем ящике ее «рабочего стола» под квитанциями и за мышеловкой лежал сборничек Блаватской. Тудемо бесцеремонно лишала сестру любого чтения, выдирая из рук журнальчики про здоровье, — она была главной добытчицей-волчицей, тащила все добытое в пункт приема вторсырья, приходила довольная, медленной свободной походкой, скрючив руки в кулаки, засунутые в карманы серого халата, подволакивая галоши, обвязанные бечевкой от торта. Она заработала на газетах, банках, обрывках тряпок — и несла сестре несколько рогаликов по пять копеек, которые та под чайный гриб или загадочное питье «бурдовова» цвета употребляла перед телевизором…

Ну тут по идее все ожидают рассказа об их бесславной кончине, как «вдруг» скончалась одна из сестер, потом не вынесла разлуки другая, но на то жизнь и отличается от литературы, чтобы ломать стереотипы и не идти по законам жанра. Сюдемо ррраз — и вышла замуж. За соседа по коммуналке, токаря все с того же ЗИЛа. Он устроил жену к себе в цех — уж не знаю кем, какой-нибудь учетчицей. Она сперва переехала к нему в комнату, стала бегать с ним по утрам (выглядело это прекомично — бодрый подтянутый мужик в трусах наворачивал круги вокруг школы, а за ним мелкими перебежками тряслась Сюдемо, периодически приваливаясь то к березке, то к рябине, то к фонарному столбу), начала курить, а через полгода вдруг сдала на права и водила ихнего «козла» так лихо, что оставалось руками развести. Она перестала стремиться летом на скамейку, зато могла вскользь сказать кому-нибудь невинную гадость и всячески давала понять, что ее нынешнее семейное положение вознесло ее не просто на ступеньку, а на целый лестничный пролет выше всех, кто продолжает сидеть и лузгать, в то время как она за рулем авто везет мужа на садовый участок, тудемо-сюдемо. Нет, детей у них, конечно, не было, но зато появилась хрупкая и бессловесная племянница мужа, которую Сюдемо гоняла и в хвост и в гриву, заставляя мыть квартиру и дежурить в подъезде — племянница была поселена в бывшей комнате мужа, в то время как муж и Сюдемо заняли большую комнату…

А что же там Тудемо? Да, ее не стало очень скоро после свадьбы сестры. Не, не спилась, не умерла от сердечного приступа, не прыгнула из окна и не попала по пьяни под машину. Она полезла на дерево, чтобы снять застрявшего и обалдевшего от ужаса кота, и упала вместе с ним. Кот выжил.

14. Морилкины

Семейство Морилкиных, которых каждый второй в подъезде беззлобно именовал Мудилкиными, проживало с сыном в угловой коммунальной квартире, занимая две комнаты из трех. Хозяин третьей комнаты, бывший военный, появлялся раз в полгода, мыл окна и исчезал, ничем не нарушая течения жизни основных жильцов.

Иван Морилкин когда-то трудился на ЗИЛе слесарем механосборочных работ на АСК возле пятой проходной. Вообще он еще пацаном попал на ЗИЛ во время войны, какие-то обрывки рассказов об этом мне доводилось услышать — о сушильных печах в 600 градусов; о четырех телогрейках, надетых друг на друга, «прогоравших до жопы» — когда печи почти остывали, пацаны лазали в них и счищали нагар; о том, как воровал какие-то стальные трубки, плющил их и делал из стальных пластин ножи и совки, которые потом успешно продавал; о том, как на заводе утром всем давали молоко, но не разрешали пить до вечера, а молоко от жары портилось; как попался на воровстве трубок, но был оправдан, и т. д. В общем и целом после армии почти четверть века оттрубил Ваня Морилкин на заводе, пока таки не сел за какие-то уже масштабные кражи в год моего рождения, 1973-й. С зоны Ваня вернулся человеком, мощно и окончательно ненавидящим советскую власть: на коленях у него были наколоты розы ветров («в карцере каблук сожгли, скрепку наточили и вытатуировали»), что означало, как он объяснял, «не встану на колени перед законом», он не курил сигарет из красных пачек, например «Яву», потому что красный цвет — «коммунячий». Про родной завод не мог слышать, именовал его, как и многие тогда, «заводом измученных лимитчиков», а сильно выпивши, высовывался в окно и орал известную кричалку: «Руки в масле, жопа в мыле, мы работаем на ЗИЛе», а еще страстно, натурально напоказ и от противного болел за ЦСКА и даже расхаживал по улицам в красно-синем шарфе (видимо, нелюбовь к «коммунячьему» тут не считалась), что в нашем районе черно-белых «торпедовцев», особенно в дни матчей, было равносильно самоубийству. Но Морилкин неунываемо выживал после фанатских стенки на стенку и вообще был мужчиной уверенным и твердо понимающим все про свои права и обязанности.

Жена Морилкина, татарка Зульджамиля, называвшая себя Зоей, тоже некогда поработала на ЗИЛе, где и встретилась с Иваном. Родителей Зои, учителей математики и истории, расстреляли в Казани в 38-м году по доносу сослуживцев, старшего брата отправили в детдом, а Зое повезло — она в это время гостила в Воронеже у теток, они же ее и вывезли в эвакуацию в Куйбышев, где дядья всю войну проработали на авиационном заводе. Зоин брат погиб во время бомбежки под Ленинградом, она показывала своему позднему сыну Коле маленькую замусленную фотокарточку, где они с братом Тинбеком качаются на качелях, длинно вздыхая: похож ты на моего брата, улым-сынок, только мастью другой. В Москву Зоя приехала поступать в медицинский институт, но провалилась. Возвращаться в Воронеж она не хотела, тетки недвусмысленно намекали на то, что с учетом народившихся родных внуков ей пора бы начать устраивать свою жизнь самостоятельно. Зоя какое-то время мыкалась в няньках у дальних родственников, а потом удачным образом попала на ЗИЛ, где через два месяца получила койку в общежитии. Чтобы скрыть интеллигентское происхождение и поскорей «сойти за свою», Зоя делала перманент, нацепила фиксу и коверкала речь «колидорами», «тубаретками» и «спинжаками», о чем рассказывала даже с некоторой гордостью, потому что в итоге все ей удалось — и на работе закрепиться, и замуж выйти за москвича, и в квартире в сталинском доме прописаться, и сына, пусть и поздно, родить, и при кормушке магазинной подвизаться. В конце 80-х Зоя работала в большом рыбном магазине, и на столе у нее не переводились всяческие деликатесы, которые обычные москвичи поштучно накапливали к Новому году, — зеленые баночки с икрой, крабы «СHATKA», розово-рыжая лососина… От нее я узнала, как разбавляли маслом черную икру при фасовке, как пустили слух, что ту самую черную икру случайно закатали в банки с надписью «килька в томате», и как во всех магазинах смели ту кильку, как впаривали недоумевающим москвичам спрессованную мороженую тварь бельдюгу и простипому, как за день реализовали партию морских гребешков, которых никто не брал, шепнув кому-то, что этот «дефицит» будут отпускать со двора строго с двух до четырех по килу в одни руки…

К тому моменту, как я стала наведываться по-соседски в гости, папа Морилкин работал таксистом, ему было уже к шестидесяти, а Зоя, как сказано выше, старшим продавцом в «Рыбном». Стремилась я попасть к Морилкиным исключительно потому, что в этом семействе имелось совершенно нетипичное для Автозавода по тому времени фантастическое богатство — великолепная восточноевропейская овчарка Болт, огромный белый какаду по имени Гровер и автозаводско-подвальная кошка Шайба, а еще через пару лет к этой компании добавился сын Шайбы — Шухер. Весь этот зоопарк притащил и дал имена глава семейства, видимо таки памятуя свою работу на заводе; что касается Шухера, происхождение его имени тоже было вполне прозрачным. Вместе с Морилкиным-младшим мы выгуливали собак, так и подружились. Коля приглашал меня домой вместе с моей застенчиво-истерической сукой Гердой, пока его родителей не было дома. Гровер сообщал каждому входящему: «Дай жр-р-ра-а-а-ать!» и аккуратно брал антрацитово-черным клювом из рук сушки и орехи. Герда с Болтом молча и неутомимо гоняли Шайбу и Шухера по длинному коридору — надо сказать, что Болт делал это исключительно в угоду гостье, ничего подобного он себе не позволял при хозяевах, а мы с Колей — он тоже очень любил животных — разглядывали замечательные фотографии подводной и наземной звериной жизни в иностранных журналах, которые водились у меня дома.

Морилкины гнали самогон при помощи самодельного аппарата из соковарки и вообще колдовали со спиртом на все лады. Как-то раз старший Морилкин пришел с работы, когда я была у них дома, накануне мне исполнилось шестнадцать лет. Он был довольно дружелюбен, уточнил, из какой я квартиры, как-то недобро похмыкал, но ничего не сказал, зато налил полстакана какого-то вонючего «фирменного бальзама» под названием «Ваше здоровье!», туда, как я помню, входили, по его словам, календула, тысячелистник, шиповник, крапива, шалфей, что-то еще, пол-литра спирта и мед. Я отказалась, сославшись на аллергию на мед, тогда передо мной немедленно возникла бутылка укропного самогона. «Да не первач, не боись! В перваче одни масла, что я, девушке разве ж такое предложу!» Пришлось выпить, Коля тоже угостился, ему вообще это развлечение было доступно ежедневно, к тому же он весной должен был уйти в армию, так что родители особенно не возражали — пусть ребенок культурно отдыхает, главное, чтобы дома, на глазах.

Так и сложилось, что чуть не полгода я буквально через день выпивала с Колей и его родителями что-нибудь «фирменное» — фенхельную водку, коричную настойку, настойку из суданской розы, «ерофеича» или нечто типа виски под названием почему-то «Брестская крепость». Все это в моем организме уживаться отказывалось, и как только я чувствовала, что подкатывает, быстро прощалась, сославшись на уроки, и бежала домой «кричать до ветру», иной раз не добегая половины этажа. В общем, вспомнить дурно, однако находиться у Морилкиных было весело и интересно, супруги смешно матерились, рассказывали что-нибудь, иногда мы вместе смотрели новости и кино вечером по воскресеньям.

Ну и самое важное: красивый спортсмен Коля был в меня влюблен до дрожи, что мне тихо льстило, а его скорый уход в армию делал ситуацию напряженной и немножко отчаянной, я ждала объяснения и наконец дождалась. Ровно посередине Колиной вымученной речи раздался телефонный звонок, трубку взяла Зоя, из-за закрытой двери я слышала, что она сперва говорила ровно, а потом стала кричать. Коля уже держал мои руки в своих, он готовился задать мне тяжкий вопрос на тему, буду ли я его ждать из армии (а я уже сочинила ответ, будто уезжаю в другой город, где у меня якобы есть некая личная история, разумеется, драматическая), но мамин крик был таким странным и яростным, что пришлось прервать объяснение и выскочить в коридор. Зоя держала трубку в опущенной руке, другой опиралась на спинку дивана и выплевывала крик на одной ноте. Из сортира с ответным недовольным воплем вышел Морилкин, увидев жену, немедленно побежал на кухню звякать рюмками, пока Коля усаживал мать на диван. Зоя выпила поднесенной водки, подавилась, закашлялась, ее душили слова, она все поднимала руки к горлу и что-то выкрикивала по-татарски. «Что это, — спросила я Колю на ухо, — о чем она кричит?» — «Да не знаю я, — досадливо отмахнулся Коля, — она меня по-своему не учила, так, улым-алтын, да и все…» Я решила оставить их и незаметно усвистала из квартиры.

Утром Коля не вышел с Болтом гулять, я удивилась и забеспокоилась, все-таки парень хороший, семья добрая, что же это такое у них приключилось. Звонить друг другу у нас с ним было не в заводе, так что я дождалась вечера — обычного времени, когда они гуляют с собакой, но опять никого не дождалась. Окна на втором этаже ярко светились, за окнами мелькали тени, даже слышны были вопли Гровера, но на улицу так никто и не вышел. Заинтригованная и обеспокоенная, я все же решила позвонить в квартиру. Дверь открыл еле ворочавший языком Морилкин, сказавший, что Коли нету и чтоб я не совалась пока, у них семейные сложности. Я успела увидеть, что на кухне сидят двое пожилых мужчин, а Зоя, подперев рукой малиновую накрашенную щеку, сидит нарядно одетая, а на голове у нее новый пестрый платок. «Татарский», — подумала я.

Через пару дней Коля объявился и поведал поразительную историю. Одним из пожилых людей, которых я разглядела у них на кухне, оказался брат Зои, Тинбек, тот самый, который вроде как погиб при бомбежке в войну. Через только что начавшую тогда выходить программу «Жди меня» он разыскал сестру в Москве, а звонили тогда Зое с телевидения с такой вот радостной новостью. Коля сказал, что дядя человек недобрый, неприятный, крепко обижен на теток и заодно на Зою, что не искали его, «подумаешь, бумажка пришла, ошибок-то сколько было!», жаловался на бывшую жену, которой все оставил, и сразу стал говорить о прописке на их площади. Сам он какими-то сложными путями оказался на Ангаре, работал с 80-го года на Усть-Илимской ГЭС. Тоже сидел, как и Морилкин, чуть ли не за разбой, и сейчас был как раз после очередной отсидки. «В наколках весь, — говорил Коля мрачно, — отец думает, ходки три у него, у дядьки. Он все сидит, считает — за твои, дескать, 150 рэ таксерских да за чаевые можно 15 ящиков жигулевского купить или колбасы докторской 68 кило, а я как от своей ушел, одной картошкой питаюсь. А еще он с матерью по-ихнему все время разговаривает, кричит, а она плачет. И уезжать он не собирается, говорит, ему некуда!»

Коля каждый раз при встрече силился закончить начатое было объяснение, но мысли его явно были уже больше сосредоточены на своей семейной драме, что меня устраивало абсолютно, хотя Колю и его семью я жалела. Тинбек жил в его комнате, сам Коля спал на раскладушке в кухне. Зоя говорила — тебе все равно скоро в армию, а брат намыкался, пусть отдыхает, ты молодой, перетерпишь. Коля честно терпел и каждый вечер напивался на этой кухне, засыпая на полу под собственной раскладушкой.

Иван и Зоя перестали ходить на работу, пропивая отложенные на «жигуль» деньги. Оба за считаные недели превратились в синяков, у аккуратной Зои были обломаны ногти, волосы словно спеклись в грязный блин, Морилкин-старший справлял нужду в лифте, не стесняясь никого. Что-то сломало их, патовая ситуация, старые счеты, перемолотая исковерканная чужая — но и родная! — жизнь ворвалась в уютную понятную жизнь семейства Морилкиных. Почему Иван не выгнал шурина, чего ждал сам шурин, какие высказанные и невысказанные слова и претензии бурлили на этих двадцати квадратных метрах?… Тинбека я не видела, кажется, он не выходил из дома.

Болт сбежал от Коли, который даже не стал его искать, какаду Гровер сдох, потому что Иван пытался напоить его бражкой, Шайба умирала от рака гортани, Зоя вынесла ее мне в мохеровом пледе со словами «убери ее ради твоего бога». Шайба нашла свой безболезненный конец в ветеринарке на Кожуховской — хоть что-то я смогла сделать для этой несчастной семьи. И только Шухер еще по инерции убегал-прибегал домой, кормясь где-то на свободе.

В скором времени начались скандалы, соседи вызывали милицию, и в разгар какой-то особенно отвратительной попойки явился вдруг тот отставной военный, что раз в полгода заезжал мыть окна в третьей комнате этой коммуналки. От звука выстрела, а затем и второго дом сотрясся с их второго этажа до моего девятого. Тинбек и Коля погибли от пуль, выпущенных из гладкоствольного ИЖа, — сосед-военный оказался помимо всего прочего членом общества охотников и рыболовов, имевшим разрешение на оружие, оборонялся от напавших на него озверевших мужчин с ножами, которым он сделал какое-то замечание. Морилкины ничего не отрицали, военный их сосед был оправдан.

Иван скончался через год после этой истории, Зоя уехала к родне в Воронеж. Никаких подробностей последнего года их существования на Автозаводе я не знаю, старалась не встречаться глазами с ними. Было страшно горько на сердце от Колиной смерти, было чувство стыда перед ним — что крутила-вертела, перед его родными — что смотрела свысока и смеялась над ними, когда рассказывала подружкам про их семью. Но самый чудовищный стыд я испытываю до сих пор от того, с какой стремительностью прыгнула в уходящий автобус, убегая от узнавшей меня исхудавшей больной овчарки — Болт бежал за автобусом, потом отстал, навсегда лишив меня возможности думать о себе как о хорошем человеке.

15. Венецианский блонд

Клиентка попалась говорливая, Мастерицу раздражал ее суетливый, слегка тявкающий смех, да и вся она, в сущности, напоминала засушенную лысую болонку. Пароль, правда, клиентка назвала самый породистый, только двое из постоянных поставщиков знали, что отказа на такой пароль не будет, и пользовались этим правом редко. Вздохнув, Мастерица велела женщине сидеть спокойно и приступила. Измеряя голову, Мастерица заворачивала ее в целлофан, закрепляя его за мочками ушей, после чего накладывала в четыре слоя специальную нитяную ленту. Клиентка мелко вздрагивала скорей от благоговения перед процессом. Наконец она отважилась задать самый важный тревоживший ее вопрос — о цвете, старушку интересовал оттенок «венецианский блондин». «Ни хрена тебя не интересовало, — лениво и с досадой думала Мастерица, — услыхала где-то у кого-то, не понимаешь, что на тебя венблонд не сядет, лицо в нем утонет, поблекнет, опростится… А впрочем, любой каприз за ваши деньги, да к тому же она от Ляли Бледной… да и в конце концов, где я тебе этого блонда рожу щас, это редкий товар, в холодильнике вроде был когда-то, но давно уж распустила на кого-то».

Ляля Бледная была известной на всю Москву целительницей, прикрывшейся пафосным а-ля цыганским псевдонимом. На самом деле эта Ляля, то есть Люся Муськина, половину своей около сорокалетней жизни проработала в Липецком депо, пока как-то в поле не ударила в нее молния. Ляля выжила, разом поседела и, как она уверила себя и других, получила путем мощного электрического разряда дар — видеть в организме «черноту» и точно указывала, где надо эту черноту «почистить». Собственно, действительно что-то такое она видела, показывала скопление мертвых убивающих клеток верно, а вот дальше начиналась чистой воды разводка — Ляля готовила травяные, разумеется, настойки; варила мази; водила вокруг больных руками и густо сыпала им в карманы, сумки и обувь толченую полынь с кусочками ладана и тертым свечным воском, но при этом приговаривая, что это только для «прочистки», а чтоб вылечить хворь такую мертвую — тут надо много Бога молить, и все тут. Однако слава мощного диагноста по раку за Лялей закрепилась безусловная, имелся и покровитель, с которым она даже спорила на деньги, как скоро помрет тот или иной ее пациент. Эта клиентка, которую Мастерице прислала Ляля, была тещей покровителя, так что никто никому отказать был не в силах. И Мастерица собиралась изобрести старушке парик самого лучшего качества:

— Поймите, всего существует пять основных оттенков блонда. Как вы понимаете, любой грамотный колорист, смешивая оттенки, может получить десятки, даже сотни новых красок, и каждая будет красива, многогранна, натуральна… но помимо собственно парика есть же еще… хмм… как бы это лучше выразиться, ну, условия задачи, которые не поменять… цвет глаз, скажем… обводы скул, высота лба, форма губ, наконец… в общем, по совокупности того, что я вижу сейчас… пожалуй, я бы предложила вам для начала «горький шоколад». Для начала — я не оговорилась, вы же не собираетесь использовать только один… один парик?

Старушка дрожала подбородком. Она уже как-то свыклась со словосочетанием «венецианский блондин», оно грело ее, было немножко родным и не пугало, как, в сущности, после химии ее пугало все — новый размер одежды, новая ныряющая походка, новые те самые «условия задачи», глядевшие из беспощадно бесстрастного зеркала. Сходить к постижеру и заказать парик для старушки казалось невозможно пошлым и диким, пока дочь не прикрикнула на нее — мол, стыдно вас, мамаша, как Золушка тут ходите мне, от людей прячетесь за панамку! Сходите к Альбине Викторовне, она ж на Кобзона шьет, пусть своего парикмахера порекомендует! Подобные советы вызывали у старушки приступы неконтролируемого урчания в животе, поэтому дочь, злобно сплюнув, сама звонила царственной Альбине Викторовне, лепетала что-то льстивое и, наконец, вынырнула из мобильника, записала на стикере дату, время и адрес самого крутого постижера-надомника, обслуживающего всех стареющих прим столичных театров, и сунула вжавшейся в кресло матери. Через неделю пожилая женщина стояла в арке сталинского дома на Автозаводской улице, выискивая глазами неприметную дверь.

— Да?… Вы полагаете… да, ну что я… конечно, нужно будет… видимо… еще… изделие?…

— Вот и чудно, давайте тогда сразу сделаем еще мантюрчик… что? Как выглядит? Сейчас, у меня тут, кажется, было что-то близкое к тексту…

На столе Мастерицы стояло несколько болванок для париков из дерева либо холста. Часть из них была обклеена синей бумагой, чтобы отраженный от дерева свет не бил в глаза. У части уже были сплиссированы края с помощью булавок, рядом лежали чесалки — гребни с острыми зубьями. Мастерица распределяла волосы между зубьями, укладывая сверху яркие локоны, снизу более блеклые; после протягивала волосы через чесалку, чтобы отсеялись слабые пряди. Затем тонкой иглой, похожей на нелепый длинный рыболовный крючок, крепила пряди, начиная с затылка, это на профессиональном языке называлось «вентиляция». На болванках имелись уже парики разной степени готовности. Мастерица взяла один, чтобы продемонстрировать клиентке примерный оттенок «горького шоколада».

— Вот, взгляните. Мне кажется, очень благородный цвет, и ваша… фактура кожи, веки… ммм, в общем, это то, что нужно. Можно прикинуть прямо сейчас, хотите?…

Старушка уныло смотрела на немытый и нечесаный новехонький темный парик, он ей категорически не нравился, но было неловко сказать — старушка чувствовала, что раздражает Мастерицу, бранила себя за то, что согласилась, и что нечего отвлекать занятого человека от дела, она собралась с духом и уже открыла рот, чтобы попрощаться, как тут раздался звонок в дверь. Мастерица недовольно посмотрела на часы, пробормотала что-то вроде «кого это несет», вышла в коридор и глянула в глазок. После чего постояла, не реагируя на вибрирующий одновременно с дверным звонок мобильника, прикрыла на мгновение глаза, потом встряхнулась и повернула ключ.

За дверью, покачиваясь, стояла девушка апокалиптического вида с мутным взглядом. Пахла девушка гадко, помойно, однако смотрела прямо и нагло. Мастерица еще раз прикрыла глаза, затем скрестила руки на груди и процедила:

— Зачем явилась? У меня клиент, занята, говори быстро, что надо? Если денег — шагай, ты мои условия знаешь…

Девушка качнулась вперед и собралась сделать шаг в квартиру, Мастерица быстрым движением поставила ногу между дверью и косяком. Девушка недобро усмехнулась и сделала еще одну попытку переступить порог, но быстро оставила это безнадежное занятие:

— Ойблять, какие мы страшные… я, межпрочим, у ся дома щас… да… прописка моя… тут тоже прописка…

— Вспомнила за прописку! По суду ты выписана и права собственности лишена! Что, не сказал тебе папаша твой всенародный? Катись к нему, шалавая!

Блукающие глаза девушки наливались слезами. Она остановила взгляд на золотом кулоне в виде льва, мирно соседствовавшем с золотым же крестиком с эмалью, украшавшим шею Мастерицы.

— Теть Вер… жрать нечего совсем, теть Вер, пожалуйста… Ленчик простуженный, теть Вер, а, он в коросте весь… я сижу с ним как могу, а как не могу — урод этот сидит… да что он сидит, сосет белую, где берет только, я знаю… У тебя щас, может, нету, так я зайду попозже — вон эта твоя расплатится сегодня-то? — девушка мотнула головой в сторону комнаты, где, притаившись, ни жива ни мертва сидела старушка.

— Лиза, вот Христом Богом… сколько уже было сказано, я с тобой обсуждать больше ничего не буду, Ленчика, если приведешь, оставлю, а вы с этим своим… в общем, не о чем говорить, уходи, Лиза!

Нетвердо повернувшись на ногах, сильно сутулясь, девушка пошла к лифту. Из-под шапки на драную синтепоновую куртку свисал густой хвост, перехваченный грязно-салатовой резиночкой. «Надо ж, так опустилась, а волосы-то вон до сих пор богатство какое», — машинально подумала Мастерица и вдруг рванулась за полубомжевой полудевочкой:

— Лиза! Вернись, Лиза, я тебе дам денег!..

Через полчаса, ошалевшая от невиданного богатства, почти обритая налысо Лиза бежала в магазинчик у пятого подъезда — прихватить шкалик, а то и все два — в кармане у нее были свернуты и той самой грязно-салатовой резиночкой стянуты десять купюр по пять тысяч — Мастерица Вера купила ее волосы редкой красоты по самой честной цене — шестьдесят тысяч рублей за кило. Лизиных волос получилось на 150 граммов больше, но Мастерица посчитала нормальным для себя сделать скидку, во-первых, за мелкий опт, во-вторых, за состояние — пряди грязные и неровные, видать, драли их нещадно не раз и не два чьи-то сильные руки. Зато эти волосы были ровно того самого вожделенного новой клиенткой оттенка — «венецианский блонд»…

— Это… что же за девочка была? — прервала молчание старушка. Она была потрясена увиденным, услышанным, уж не говоря об обонятельном шоке.

— Приемная дочка моя, — нехотя и не сразу ответила Мастерица, перекладывая с места на место трессы — тонкие ленты из натуральных волос. — Она… ну, в общем, она с мужем моим бывшим давно живет… воспитал, скотина… Лет семь уже или около того… я на них в суд подавала, они так зенки заливают, что все профукали, ничего ихнего тут теперь нет… только вот мальчишечка трехлетний есть там у них, он мне полувнук, что ли, получается… вот я бы его забрала у них… спасла бы… да только они ни в какую не хотят, у них, видите ли, семья…

Старушка не знала, что ответить, и молчала, тоскливо глядя в окно. За окном метались листья, обкоцанные весной тополя дали из ствола в бок длинные узловатые сильные ветки-руки и царапали дно застекленного балкона. Мастерица прикинула, что после окончательной обработки Лизиных волос ей потребуется не меньше пятидесяти часов, чтобы закрепить тысячи густых прекрасных прядей венецианского блонда на основе будущего шедевра.

— Да… так вы, значит, придете тогда… на следующей недельке, в среду утром, устроит? Примерим, пострижем, потом я его в помывку возьму, освежу — и на следующих выходных рассчитаетесь тогда окончательно, хорошо? — Мастерица встала и подала старушке сумку со сломанным замочком и внезапным веселым брелком в виде феечки Винкс, зацепленным за собачку молнии.

— Конечно-конечно, Вера Васильна, благодарю вас… благодарю за совет… и вообще… и вообще обращайтесь, если я чем-нибудь могу… я могу чем-нибудь… — договаривала, доборматывала на лестнице старушка.

Она не перезвонила Вере Васильне ни в среду, ни в конце недельки — как ни орала на нее дочь, старушка решила доживать свои дни, не прибегая ни к услугам постижера, ни к услугам портних или визажистов. «Помереть хочу естественным путем, — объясняла она коту Барсику, — без бутафории». Что и проделала спустя ровно два месяца.

А парик из волос блудной Лизаветы Вера Васильна в результате загнала за очень большие валютные объемы — ведь натуральный венецианский блонд, не крашеный.

16. Прощеное воскресенье

Вагон СВ оказался полупустым, а белье — неожиданно сырым. Женщина пожамкала вохкое полотенце и протерла им столик. Глухие окна были пыльными, зато их прикрывали новенькие алые занавески, напоминающие по цвету и фактуре пионерские галстуки. На столике в пластиковой вазочке покачивались в такт движению поезда искусственные ромашки, две висящие на хлипкой держалке крупные желтые чашки все время стукались боками, причем одна моталась и врезалась сильнее, вторая же как будто лениво отвечала этим настойчивым ударам легкими пинками. В общем, налицо имелся конфликт двух чашек. Женщина ухмыльнулась и достала из рюкзака термос с отвинчивающейся стальной крышкой.

Она проехала больше полпути и уже поверила в приятное везеньи — вряд ли следовало ожидать попутчика. Женщина сняла обувь, залезла под пахнущее химчисткой одеяло и включила лампочку над головой. Однако не успела она раскрыть книгу, как дверь с силой распахнулась. В проеме появилась мужская фигура, впереди которой имелся факел такой консистенции, что женщина мысленно ахнула.

— Плывут пароходы — салют Мальчишу! — поприветствовала попутчицу фигура, плюхаясь на койку. — А ты, я вижу, уже расположилась… Я — Боря, Борис Семэныч, если офицьяльно. Поедем, значит, до сталицыродины!

Борис Семэныч радостно заржал, женщина кивнула как можно приветливей и уткнулась в книжку, раскрыв наугад и прикидывая, во что ей может вылиться это «ты» с порога. Боковым зрением она видела, что мужчине за полтинник, обнаружила лысину с перекинутым через нее клоком волос — надо же, подивилась она, я думала, так уже никто не делает. Или как правильней сказать — так уже «не носят»?… Семантические размышления были прерваны на самом интересном месте — мужчина бесцеремонно забрал у нее из рук книжку и положил на стол корешком вверх.

— Роза, роза, я пион! База вызывает первого! Девушка, ну ей-богу, еще начитаешься. Еще ж полуночи нет, что мы как эти?… так и будем сухими сидеть? Давай-ка, сходи за стаканами, быстренько, туда-сюда, а я тут накрою…

Женщина беспомощно смотрела в пол. Ей чудовищно не хотелось никуда идти и тем более выпивать с этим фамильярным типом. Но что-то ей подсказывало, что с учетом ее обстоятельств проще сходить за стаканами. Она вздохнула, вышла и направилась в купе к проводнице. Там никого не оказалось, зато на полке стояли чистые стаканы. Женщина вынула пару из подстаканников и вернулась. На столике имелась бутылка водки «Аист», четыре яйца, белесые и мятые соленые огурцы, а также штук пять лаптеобразных котлет, даже на глаз больше состоявших из чеснока, чем из мяса. Леонид Семэныч был доволен и ожидал восторгов.

— Ну? Как я тебе накрыл? Вот, а то — за книжку спряталась, у ти какая!.. — Леня погрозил пухлым пальцем, взял бутылку, поддел ногтем крышечку и раскупорил водку. — Давай, ну что ты как неживая прям!..

Женщина подала ему стаканы. Мужик широко плеснул в оба, взял в одну руку стакан, а в другую котлетный лапоть.

— Ну!.. бум здоровы!

Он смачно глотнул, поставил стакан, схватил двумя пальцами сомнительный огурец и засунул за щеку.

— Люблю, знаешь, не сразу жрать, — сообщил он женщине, помахивая в воздухе котлетой. — А ты-то чего, — спохватился он, — ну-ка, ну-ка, не маникюруй мне тут, давай, за здоровье, вот, вот…

Женщина моргнула, отпила глоток и поставила стакан. Потянулась к термосу — теплая водка была до того омерзительна, что немедленно захотелось перебить гадкий вкус сладким чаем. Однако мужик перехватил ее руку и подозрительно посмотрел в глаза:

— Че это, че ты?… Ты закуси сперва, потом уж бум чаевничать!

Перспектива еще и совместного чаевничанья вогнала женщину в окончательное уныние. Она до сих пор не произнесла ни слова, но это, похоже, мужчину совершенно не смущало. Он жевал котлету и облизывал пальцы, рассказывая попутно что-то о покойной теще, которая, слава богу, научила его жену делать эти роскошные «битки», как он их называл.

Воспоминания о теще растрогали и без того уже тепленького попутчика, он махнул еще полстакана, раздавил яйцо, тут же выругался на жену, которая битки-то выучила, а что он в дороге только крутые яйца ест — нет. Мысль его опять вернулась к теще:

— …мы с ей когда съехались в 63-м, хрущобы в Марьиной Роще как раз сдавали срочняком к Новому году, вот мы туда и попали, значит. Теща была баба суровая, дикая, переехала с деревни со своим сундуком и все спать на ем рвалась. А я ей культурно так: что ты, тещенька, жидисся, я тебе все щас куплю, будешь у нас в красном угле жить и в потолок поплевывать! Купил, значит, первым делом кресло полумягкое, потом торшер и этот, как его… коврик с оленями на стенку! Потом кровать, все чин чином, сундук ейный мы на балкон вынесли с женой. Так она туда тайком лазала, прилягет и лежит и подвывает че-то. Ну я не жадный, я денег у свата занял и взял в рассрочку телевизор «Старт» — так-то он 348 рэ стоил, ну на восемь месяцев по 48 рублей вышло. Двенадцать каналов, встроенный УКВ!.. Красота! Так она, дура, его боялась! А у меня зарплата 60, а у жены как у машинистки — 42! Ниче, пока детей не было, крутились как-то… Ну потом-то теща освоилась, шастала по рынкам, знакомства завела, из деревни ее какие-то подруганки молочное привозили, творог там, ряженку, картоху какую-нито… Она, правда, рвалась под окнами укроп да чеснок сажать, но я ее пристыдил, что ты, говорю, меня позоришь, пойди купи! Во-от… Ты че не пьешь-то? Ты пей давай, я один не пью, а у нас вона какая тема пошла — за упокой тещеньки моей, стервозии, волочайки драной, мать ее, Матрен Петровны…

Время шло, женщину мутило. Она так и не смогла себя заставить взять ни кусочка из запасов Бориса Семэныча, но втихомолку таки налила себе из термоса чаю. Он уже мало обращал внимания на женщину:

— …муж-то ее, золотые руки, в тылу просидел — в Комсомольске-на-Амуре, он с заводом вместе выехал как ценный специалист. А она, солдатка, мандавошилась по окопам с разными там… ну как с войны пришли, встретились — он с ей жить не стал, не. А что — я это уважаю, да!.. Он мне, как мы с Люськой женились, пыжиковую шапку на свадьбу подарил, во. Я как раз начальником участка стал, ходил гоголем, как, помнишь, говорили — пыжики стоят, кролики идут, ах-ха-а-а… а я ему ко Дню Победы сверла подарил — с победитовыми наконечниками, для ремонту… Вот, говорю, тесть — чуешь сюприз? К Победе — победит!

Боря прошелся по тестю, потом по Люськиным сестрам, вспомнил их мужей, игриво рассказал, как прижал как-то разок Томку, сестру женину, да та спугалась и у него только косметичка осталась, а там, смех один, карандаш «Живопись» да тушь «Ленинградская», он их для смеху той же Люське и подарил. Женщина встала, взяла пакетик с зубной щеткой, мылом, пастой — и отправилась умываться. Мужик ее уже не удерживал, он добрел до кондиции, когда слушатель ему уже был не очень нужен. Женщина умылась, постояла некоторое время в тамбуре, слегка беспокоясь за оставленный рюкзак — все же в нем были деньги и документы, но, решив, что ее развязному спутнику вряд ли интересно содержание ее рюкзака, еще постояла, глядя на пролетающие в мутной темени полустанки и фонарные столбы.

Через полчаса она вошла в купе. Боря храпел на койке. Полузимних ботинок он не снял. С нескрываемым перед самой собой облегчением женщина легла, отвернувшись к стенке, тем самым хоть сколько-то оберегая обоняние от разноцветно пахучего Бориса Семэныча. Ехать оставалось около пяти часов, женщина задремала.

Проснулась она от резкого толчка, спросонья решив, что это поезд дернулся, но через мгновение стало ясно, что поезд как раз продолжает движение, в то время как на нее надвигается туша Семэныча, который предстал перед ней в совершенно разобранном виде. Двумя руками он потянул за одеяло, которым была укрыта женщина, и зашептал, жарко дыша чесночными котлетами:

— Слышь… как тебя… ты вроде говорила… давай по-быстрому, а? Раз, раз — и в дамках? Ну че ты, че… я на венеру нормально, проверяюсь, все будет тип-топ… я в койке знаешь — орел!

Женщина рванулась из-под руки орла, больно стукнувшись головой об железную откидную полочку с сеткой. Промычав что-то, она сдернула с крючка рюкзак. Мужик стоял руки в боки:

— Это ты че?! Че схватилась-то? Тебе жалко, что ли? Че в торбе-то, ну? Оружие никак прихватила? Ой, я уссываюсь…

Наконец женщина нащупала, что искала, выхватила из рюкзака удостоверение и сунула под нос орлу-мужчине.

— Че ты мне тут суешь… я че, вижу в темноте-то?! Да не вижу я, мне очки надо, скажи толком!..

Женщина помотала головой, включила свет, опять замычала и стала тыкать в очешник, лежащий на столе. Голый мужик зажмурился от света, пожал плечами и надел очки.

— Ну? И че тут у тебя?… ВОГ… какой такой ВОГ… Коростелева… Светлана Михална… а… че?… всероссийское… общество… глухих?! Ты че — глухая? Или нет, ты… ваще, что ль, глухонемая?…

Светлана радостно закивала. Мужик продолжал смотреть на нее, открыв рот. Затем одновременно сунул ей обратно удостоверение и прикрылся простыней.

— Вот черт… не повезло… не, ну че я… действительно, человек инвалид, а я тут… Извините, Светлана Михална, я, знаете, это… не со зла, знаете! прощенья просим… Вы тут… располагайтесь, ложитесь спокойненько, я… А как вы вообще понимаете, что я говорю?

Женщина показала пальцем на его рот.

— А-а… по губам, значит, читаете… понял-понял-понял… видел передачу… с судро… сидро… в общем, с этим вашим рукопереводом… Ну вы отдыхайте, извините…

Мужик оделся и, качаясь, выплыл из купе.

Светлана положила удостоверение на стол. Налила себе чаю, подумала и решительно откусила от второй котлеты немаленький кусок, затем не торопясь почистила яйцо, съела, поглядела в окно и легла спать, уже не опасаясь ничего.

Утром женщина проскользнула в туалет еще до того, как ее неудачливый кавалер разлепил глаза, долго приводила себя в порядок и вошла обратно практически за пять минут до того, как поезд прибыл. Борис Семэныч сидел хмурый, зыркнул на Светлану Михалну и молча стал упихивать остатки еды в пакет. Светлана взяла со столика удостоверение, положила в рюкзак и собралась выходить, и тут мужчина грузно встал и сказал, пытаясь четко артикулировать:

— Светлана Михална! Позвольте еще раз принести вам свои извинения. Бес попутал, больше не повторится. И разрешите вас поздравить с праздником!

Женщина изогнула бровь, показывая, что не понимает, с каким именно. Борис расплылся в улыбке:

— Как же!.. Прощеное воскресенье нынче, да! Так что, голуба, прости меня — это прям уж ты обязана сделать!..

Светлана согласно кивнула и вышла из купе, думая о том, что не первый и, видимо, не последний раз корочка общества, в котором она состояла, предотвращает неприятные моменты. Глянув на небо, она поежилась и пошла по направлению к метро, рассчитывая, раз уж праздник, еще попасть на раннюю литургию, и что она, конечно, расскажет про съетую от стресса скоромную котлету батюшке, авось простит… Светлана работала в храме возле ДК ЗИЛ за свечным ящиком и ездила навещать младшую сестру, жившую в городе Павелец. Эта самая сестра и пересказала как-то нам, соседкам Светланы по этажу, вышедшим на лестницу перекурить, вышеописанную дурацкую историю в лицах и красках, безусловно сочинив половину, однако звучало это так смешно, а сама Светлана так при этом хохотала ртом и руками, как только могут хохотать глухонемые, что мы во все это легко и с удовольствием поверили, а я по горячим следам записала. Светлана Михайловна не так давно вышла замуж за прихожанина своего храма, родила дочку, и мы с ней приветливо раскланиваемся, когда она гуляет по автозаводскому скверу с коляской.

17. Не смешите клоуна

Памяти клоуна Гарика Жукова, заслуженного артиста РФ

Айк, наш годовалый золотистый ретривер, смотрел на меня глазами, полными мучительного изумления: его подхватил на руки и сжимал в мощных объятиях странный лысый человек в чудной малюсенькой вязаной шапочке. Собака при этом была на поводке, который я автоматически продолжала держать в руках. Человек тем временем огромными пятернями жамкал пса и пытался целовать его сконфуженную морду, приговаривая басом:

— Персей, дружище, как я скучал по тебе, старик!.. Как давно мы не виделись! Ты все жрешь, падла, глянь, какие боки наел, ух, скотина ты дряхлая! Да что ты морду-то воротишь, как неродной?!

Тут я очнулась и, стараясь придать голосу как можно больше строгости, сказала:

— Это не Персей. Это Айк. И никакой он не старик, и с боками у него все в порядке.

Человек в шапочке вздрогнул, будто вообще не подозревал о моем присутствии. Посмотрел на меня, потом на Айка, еще раз на меня:

— Да брось, чувиха. Это ж мой друг, старикашка Персей, что я, всех собак на бульваре не знаю?… Хотя, секунду… ну-ка, зубы-то дай посмотреть, Персей, дай зубы глянуть… Опаньки! И правда — зубы белые, новехонькие… так ты пацан совсем, как там тебя, Неперсей?… Прощения просим, обознатушки случились с бодунишечки…

Он почтительно опустил пса на землю, Айк на всякий случай зашел мне за спину. Мужчина откозырял, лихо повернулся, потерял равновесие — только в эту секунду я поняла, насколько он пьян, — и рухнул животом в лужу. Я увидела торчащие из-под джинсов абсолютно бутафорские какие-то желтые штаны в алых звездах. «Клоун, блин», — подумала я машинально, пытаясь помочь ему подняться. Человек в шапочке смеялся, подхрюкивая, и смешно дергал руками, потом вдруг резко свистнул: «Бом! Бомчик! Ко мне, сына, ко мне бегом!» И через секунду мы с Айком смешались в кучу, как те кони и люди, потому что на нас налетел цунамический шарик о четырех лапах, который одновременно лаял, рычал, совал нам мячик, отнимал у меня поводок, прыгал на хозяина и рыл носом клумбу. «Джек-рассел-терьер из „Маски“», — опять-таки машинально отметила я. Айк абсолютно перестал соображать, что происходит, сел на хвост и закрыл глаза, отказываясь принимать в происходящем какое бы то ни было участие. «Клоун» кое-как поднялся, сунул песика за пазуху и приплясывая пошел к переходу.

Рассказывая об этом своей приятельнице-собачнице, я так и аттестовала странного мужчину — клоун, говорю, какой-то. «А он и правда клоун, ты не знала разве? — отвечала приятельница. — Его у нас все давно знают, он на детских площадках ошивается в основном, пса своего трюкам разным обучил и развлекается, сейчас вроде без работы, а раньше, говорят, в театре клоунады на Серпуховской много лет трудился. Неприятный тип, пьющий. Детей и собак любит, а людей за говно считает». Мне было страшно интересно — никогда в жизни не видела клоуна не на арене и не по телевизору. Через некоторое время опять встретила на бульваре этого странного лысого человека с собачкой и завела беседу. Так в мою жизнь на несколько лет вошел Гарик Жуков, заслуженный артист РФ, лауреат премии «Серебряный клоун» в Монте-Карло. Как объяснял сам Гарик, эта награда для цирковых — как «Оскар» у киношников.

Клоун Гарик со своей собачкой Бомчиком действительно последние годы работал у Терезы Дуровой, а ушел, потому что, по его словам, «уж больно там все стало шоуобразное, клоунада все-таки более высокий штиль». Я взяла у него пятичасовое интервью, из которого можно было бы легко сделать книгу о том, как мурманский парнишка попал в труппу местного Карабаса-Барабаса, начал мотаться с ней по стране, а затем и по всему миру. Приятельница моя была абсолютно права — взрослых он воспринимал с трудом, за людей не считал, общаться предпочитал с детьми и собаками. Но почему-то ко мне он проникся симпатией, мы подружились, Гарик с Бомчиком развлекал гостей на дне рождения моей средней дочки, потом через меня познакомился с волонтерами и начал работать в домах престарелых и для детей с особенностями.

В запойном Гарике Жукове уживались примерно четыре разные ипостаси: трезвый деловой, трезвый злой, пьяный добрый и пьяный злой, причем эти испостаси друг с другом явно не встречались. Договариваться с ним о чем бы то ни было было почти бесполезно — он забывал о встрече или приходил в другой день или другое время, не перезванивал или мог позвонить среди ночи и т. д. Никаких претензий не принимал, невозмутимо футболя твои возмущенные вопли умопомрачительно смешными матерными прибаутками. Но во всем, что касалось работы, Гарик Жуков был безупречен — подтянут, бодр, сосредоточен, никогда не опаздывал. Занимая деньги, говорил: «Жуков никогда долги не просра… сра… сра… ну ты поняла». Действительно, всегда возвращал вовремя…

Его любимой присказкой была фраза «Не смешите клоуна», переиначенное название не самого удачного кинофильма режиссера Николая Рашеева. Он произносил эти слова с самыми разными интонациями — то с насмешкой, то с угрозой, то с грустью.

Однажды меня премировали четырьмя билетами в «Цирк дю Солей». Я пригласила пойти с нами Гарика — было очень интересно, что он скажет об увиденном. Когда мы вошли в фойе, он немедленно стал раскланиваться с разными людьми — все это были его цирковые коллеги по разным коллективам. Потом началось представление, и как только мы вернулись, я села и записала его монолог, боясь упустить детали:

— А я помню, как они начинали, кстати. Мы тогда в 90-м году в Париже постоянно бегали смотреть панк-рок-цирк, назывался «Арк-Хаус», вот им как раз этот режиссер все ставил, который потом в Канаду уехал и «Дю Солей» учредил. Ух, эти панки были жо-о-о-сткие, у них первый же номер был с портовыми такими автопогрузчиками — представляешь, клоуны на автопогрузчиках, такие панковские клоуны, в косухах, даже носы накладные у них были с намеком на ирокез. Да, а в конце — там все в шапито происходило, купол на опорах алюминиевых, крепеж, — выходил тоже клоун, с болгаркой. И давай опору пилить. И хоть бы кто с места встал, запаниковал — все как под наркозом следили, как он опору пилит, она падает, полкупола ухает вниз на всех — но не задевает, нет. Вот с этого они начинали… щас так жестко не работает никто, нет.

Ох ты, ты видела, тоже мне, жонглеры — ну что-о-о это тако-о-о-ое… пятерочку отработать не может, рассыпалась… у нас вообще за такие вещи увольняли на раз-два… Кстати, и костюм, конечно, неудачный — она и так квадратненькая, а тут еще эти вставки по бокам — ваще сейф на ножках…

Смотри, смотри — видишь там, через три ряда, бабесса сидит двухметровая в люрексе? Ну да, ага, это дрессировщица из Рязани. Зда-а-а-ровая тетка, а дрессировщики все здоровые, если у них не тараканы, конечно, бегают по сцене — вот у этих в Рязани раз медведь выбежал из кулис прямо в фойе, люди в панике, дети орут, вата сахарная везде, мишка в сортир ломанулся, она за ним, представляешь, упала, сломала руку, но догнала и от шока так медведю в табло заехала, что нос ему в череп вогнала… так и помер, она пила потом неделю, остальных медведей продала по зоопаркам, переключилась на тигров… давно ее не видел, у нее муж еще такой вечно пьяненький, работал воздух, гимнаст воздушный. Она его пьяного отыщет, по мордасам отхерачит, на плечо — и понесла домой, он висит на ней, как шкурка, и рожи корчит, а все угорают… Да, у них дети оба погибли — один лет в одиннадцать разбился в номере, а второй наелся чего-то, отравился… Вижу, одна сидит, небось помер муж-то, эх, жалко…

О, еще вспомнил — там же в рязанском цирке жила семейная пара дрессировщиков, старички, у них жилья не было другого, они сорок лет в цирке жили, бездетные, вот у них под конец жизни только один мишка оставался, его звали Ряпа, беззубый, когти повыпадали, бельма на глазах, ужас… они целый день занимались тем, что семечки ему лущили, он только это и мог что языком слизать — от зубов одни пеньки остались, сгнили все… они его выводили фоткаться с детишками, те на нем и так, и эдак валялись, и лапы его себе на плечи клали, и голову в пасть совали — ему хоть бы что… Тем и кормились сами, фотками эти, и медведя кормили. А как помер он — они и месяца не прожили, с тоски оба, сперва он, потом она… Ну что ты, это частая история…

Ты про кого спрашиваешь? А, этот, это ваще уникальный персонаж — как думаешь, ему сколько лет? Вот ни фига! Он тебя старше, ага. У него номер — жонглирование острыми предметами и еще кубы такие — он по ним с закрытыми глазами поднимается, а сам ножами, ножницами, мачете работает, все вслепую, в повязке. Сюда небось явился — ангажемент ищет, и находит ведь, собака, вечно по заграницам мотается, я его где только не видел — и в Японии, и в Швеции, и в Штатах. А я тебе про Штаты рассказывал, как мы там во время путча в 91-м оказались?… О, погодь, смотри… так… так… Да не, ну позор какой-то, а?… Двойное сальто — ну кого щас удивишь этим?… Китайцев я видел в Лондоне — тройное назад на канате, не хочешь? Вот это я понимаю… Вот я ж тебе и говорю — на семьдесят процентов их труппа из наших бывших.

Мы ж тоже могли в Штатах остаться, как раз путч был. Приехали, сорок человек, полгода ангажемент, все расписано, нас принимает какой-то Рабинович условный, тоже из наших бывших… поселил в колледже, выдал сухпаек и велел ждать. Мы день ждем, два, жрать охота, денег нет, в труппе дети… Тут является какая-то комиссия по зрелищам — где ваш Рабинович?! Как, самое, это — ваш Рабинович! Да вы что, а деньги где? — короче, слился этот поц со всеми суточными-прожиточными-проездными за полгода на сорок человек!!! И все! А мы не где-нибудь, в Атланте — и в августе 91-го. Еле дозвонились до консульства или, там, до посольства, щас уж не помню, они нам — идите на хер, у нас переворот в стране, денег нет, идите на улицы, зарабатывайте на дорогу домой! А что оставалось?… Ну, про нас написали, конечно, газеты разные, телевидение снимало, как мы на улицах работаем, и тут вызывает нас какой-то сенатор не сенатор, не помню, негритос громадный, грит — я собираюсь стать… что ли губернатором, ну короче, давайте вы будете работать под мою избирательную кампанию, а как выберут меня, я всем вам гражданство, у меня в программе как раз большая часть про мигрантов… И представляешь, трое суток сорок человек чуть не поубивали друг друга, решали, как быть — и решили, кретины, что у советских собственная, бля, гордость, и отказались! Так вот заработали еле-еле на дорогу назад да и вернулись… Уж как жалели потом… да…

Я как раз тогда из номера ушел, надоело, подглядел у шведов в номере прикольную вещь — тоже воздух типа на резинках таких чудных, ну они свои секреты не выдают, конечно, я стал думать, как такое тут у нас сварганить, вязал из эластичных бинтов канаты — и бился, никак не мог придумать, как повторить, пока мне не достали такую резину, которая на авианосцах самолеты удерживает… Не, ну ты что, старуха, люди работают до сих пор, как же я расскажу… это ж государственная тайна!.. О, вот он… коронный номер, якобы-какобы… Ну я ж знал, я знал — это «колесо смерти» — два брата-узбека, они в аргентинском цирке это видели еще десять лет назад, вот, повторили… Не, ничего не хочу сказать — опасно и вестибулярка у них как у богов, да… Каждое выступление прощаются друг с другом, завещания давно написаны, но ты не представляешь, сколько они получают за такой выход! Какие лонжи, это невозможно при такой амплитуде…

А?… ну не знаю, я такую клоунаду не уважаю… Ты же понимаешь, я репризы, кажется, во всем мире перевидал, чего только не… но это ихний спецфранцузский юмор такой, это мы еще хорошо сидим, далеко, а представь, тем, кто в первых пяти рядах? Они же видят все, как они в темноте что делают!.. Вот Саша Краманский выходил… Говорил таким тоненьким голосом: «Сейчас я исполню танец „Домино“!» А у него за плечами — корзина. И двенадцать минут! — двенадцать!!! — он занимался тем, что собирал рассыпанные вещи в эту корзину. Он держал зал так, что люди потом уже хлопать от смеха не могли. В самом конце он-таки исполнял танец «Домино», потом видел, что забыл положить мячик, кидал его в корзину, и там все у него за спиной взрывалось, и он в дыму с горящей задницей убегал. Люди просто описывались — так это было смешно! Но дирекция ему велела номер вдвое урезать — до шести минут. Урезал. И прикинь — не смешно. Двенадцать минут — адски смешно, а шесть — нет…

Танец с вешалкой? Не, это не Полунин. Это то ли Енгибаров придумал, то ли еще до него, старая реприза. Ну это как сказать… ну вот убери мысленно всю эту 3D-тряхомундию — что останется-то? Ну музыка, да, живая, ну голоса — но че они там по-итальянски-то пищат, разве это роль играет? Нет, а голое мастерство играет — а его тут нет… Убери эти эффекты — и все, пшик, фейк… Это-то и обидно… А за державу, напротив, не обидно, потому что мы все это можем — и на гораздо более крутом уровне. Мы ж, русские, самые непритязательные ваще. Мы когда в Японии работали — свой номер закончили и давай там сразу в коверных обращаться, помогали, крепили, убирали… Никто не делал так — ни немцы, ни макаронники, ни япошки тем более, только мы, потому нас и ценят до сих пор… вернее — ценили…

Клоуна Гарика Жукова не стало 1 июня 2016 года, ему было всего 53 года — сердце не выдержало одиночества и алкоголя. Его талант смешить и удивлять детей до сих пор помнят на нашей Автозаводской улице, любая мамочка покажет вам подъезд, в котором он жил, и с умилением вспомнит, как выдрессированный Гариком песик Бомчик галантно приносил выроненную кем-нибудь из ребят детскую варежку.

18. Бенефис на дому

В разное время разные люди спрашивали: а ты Высоцкого живьем видела? (не видела) А Галича? (я ж 73-го года!) А Окуджаву? (и не раз, даже ездила с ним, его женой и моим папой в Данию в 1989 году). А кто из артистов у вас дома был? и т. д. На моих детей, например, огромное впечатление произвело то, что я «по-настоящему» видела их любимого артиста Андрея Миронова — в 79-м он приходил к нам домой с папой что-то репетировать. Вошел человек весь в белом — белый костюм, жилет, кашне и, что меня потрясло, белые носки. Еще от него пахло чем-то приторным, каким-то парфюмом, что тоже было непривычно, мой-то папа ничем таким не пользовался. Миронов наклонился ко мне и пребольно ущипнул за щеку, говоря: «Малышка! Я хотел принести тебе свою пластинку, но, увы, я еду от мамы, а у нее не оказалось лишней…» Дальше меня выгнали — из моей же, между прочим, комнаты (там стояло пианино) — я терла щеку на кухне и злобно думала: знать не знаю, что за дядька, и не надо мне никакой пластинки, подумаешь, а мама у него небось просто жадина… Несколько лет спустя у нас таки оказалась пластинка с дарственной надписью, на конверте изображен великий артист весь в белом на фоне белого граммофона, наверняка ее многие помнят, в 1983-м вроде вышла.

Одним словом, иногда с разными людьми искусства члены нашей небольшой семьи пересекались. В 1985-м, например, в Ялте, на съемках фильма «После дождичка в четверг», где родитель играл опахальщика при Фараде, а я какую-то там условную танцовщицу-наложницу, помимо собственно Фарады на площадке видела, как работает Милляр-звездочет (ровно четыре секунды в кадре, вся роль), в бассейне приставала с играми в мячик к еще не народной тогда артистке Марине Яковлевой, а вечерами родитель выпивал в баре гостиницы с Георгием Вициным, сплавляя меня в зал игровых автоматов. Однако случилась у меня и своя собственная история общения с великими, о чем ниже.

23 декабря 1990-го, в папин день рождения, я ухитрилась заболеть свинкой — опухла горлом и желёзками, временно утратила способность разговаривать и валялась под двумя пледами и одним спальником — казалось, что в доме адски холодно. Вечером мы должны были быть в «Ленкоме» на «Поминальной молитве» — кто-то сделал папе такой царский подарок. Родители ушли, я мрачно читала по диагонали «Античную мифологию» Лосева и прикидывала, как ухитриться сдать первую в своей жизни сессию при данных обстоятельствах. Время ползло к полуночи, я знала, что папа-мама после спектакля идут еще и в гости, так что рано не ждала, встала сделать себе последнюю на сегодня кружку чая, и тут раздался звонок в дверь.

Забыла сказать, что тогда у нас была собака, миттельшнауцер Гердуся, женщина нервная, истеричная и децибельная до крайности. Она рвалась убить всех, кто дотрагивался до кнопки звонка, поэтому, прежде чем отворить дверь, нужно было нейтрализовать угрозу всему живому, а именно надеть на собаку намордник и запихать в шкаф в дальней комнате. Пока я все это проделывала, в дверь уже не просто звонили, но и настойчиво ее пинали. Глянув в глазок, я на секундочку решила, что у меня от температуры явно плывет крыша, поскольку то, что я увидела, никак не могло там находиться — уж очень по-булгаковски выглядела эта компания.

За дверью, слегка пританцовывая, стояла тонконогая женщина в перьях (потом я узнала, что это называется «боа»). Боа было нежно-розовым, очки женщины — дымчатыми, на руках у нее имелись черные митенки, а на ногах серебряные сапоги-дутики. К груди дама прижимала журнал «Театральная жизнь». Чуть позади дамы маячила двухметровая великанша в засаленной «аляске» с надорванными карманами, на плече у нее висела крошечная бисерная бахромчатая сумочка на цепочке, возле ног стоял сине-зеленый пакет с надписью BERIOZKA, а выражение несвежего лица с плохо закрашенным фингалом было слегка угрожающим. Слева от дамы мялся пузатый человечек в черном котелке, черном шерстяном пальто на клетчатой подкладке — помните, были такие, с такими шикарными длинными деревянными пуговицами в кожаных петлях, и именно у него в руках имелась тросточка, но, понятное дело, не с пуделиной головой в качестве набалдашника, — что-то серебряное и круглое.

К пинанию двери присоединились уже удары этой самой палкой, так что, помянув про себя недобрым словом Гэндальфа, изуродовавшего посохом зеленую дверь мистера Бэггинса, я просипела как можно суровее:

— Кто там, черт подери?!

— Народная артистка РСФСР Ангелина Трегубова! Здесь живет… Мастер? Мне нужен Мастер, написавший эту дивную… — она поцеловала «Театральную жизнь», — пиэсу!.. Мне нужен… — перелистнула журнал, вчиталась, — мэтр… драматург! Впустите же, я хочу, хочу эту пиэсу для своего бенефиса!..

Они вошли в нашу довольно темную прихожую, причем великанша более-менее царственным жестом сбросила мне на руки свою верхнюю одежду. Стоит ли говорить, что никому из них не пришло в голову разуться. Народная артистка семенящим шагом обежала обе комнаты и кухню, восклицая «мэтр, мэтр, где вы?» и разочарованно обернулась ко мне (мятый халат поверх нелепейшей пижамы в утятах, толстые вязаные разноцветные носки, горло в платке, опухшая рожа, очки без оправы):

— Позвольте, дитя, но где же Мастер?… Я с таким трудом достала сразу адрес, мы только быстренько забежали за вином, отпраздновать мое судьбоносное решение, я так рассчитывала, надеялась!..

На этих словах коротышка картинно возвел глаза к потолку, а великанша откровенно фыркнула.

— Он был в театре, а потом поехал к друзьям… не знаю, когда точно вернется… Да вы, может, проходите, садитесь?

— Позвольте… в театре? Боже мой, как нелепо… В каком же это?

— В «Ленкоме».

Лицо Ангелины Трегубовой сделалось жестким, крашеные перышками серо-сиреневые волосы слегка потрескивали, она резким движением смахнула с лица дымчатые очки. Глаза у нее оказались огромные, магнетические, они метали шаровые, звездообразные и ромбовидные молнии:

— «Ленком»!.. жалкие беспринципные кривляки! Этот их Горе-штейн!.. Не поправляй меня, Масик, я знаю что говорю!.. этот их… генерал уныло-курносый!.. Поверить не могу! А что, мэтр понес им… — она в ужасе прикрыла рот рукой в митенке. — Нет, нет, не убивайте меня, не говорите, что он, — понизив голос, — им предложил… — Она в бессилии тыкала пальцем в «Театральную жизнь».

— Да что предложил-то, объясните?

— Как!.. Право, стыдно вам было бы не знать, дитя!.. Вот же, вот… на 71-й странице… отрывок! Из его блестящей пиэсы!.. Там — о женщине… о великой мученице, о всепрощающей любви… это так ново, так поразительно… и я хочу играть, играть ее в бенефис!

Я поняла, о какой папиной пьесе шла речь. По моим понятиям, народная артистка Трегубова никак не могла играть главную роль ровно по тем же причинам, по каким опять-таки булгаковская Людмила Сильвестровна Пряхина не могла играть 19-летнюю Анну в пьесе Максудова. И вообще Ангелина Трегубова удивительно напоминала эту героиню «Театрального романа», как и молчаливая свита ее — воландовских помощников. Она ломала руки, уныло глядя в пространство, великанша («Люсенька, мой дружочек» — так ее отрекомендовала народная артистка) тем временем достала из кармана пачку «Казбека», Масик, до сих пор не снявший с головы котелок, с преувеличенным вниманием разглядывал репринт Елены Молоховец, сине-зеленый же пакет стоял на полу. На него-то и перекочевала глазами дама в перьях.

— Милыйбох, мы же забыли про шампанское!.. Дитя, бокалы… бокалы найдутся у вас, не так ли? Что ж, пока нету мэтра, давайте выпьем за знакомство! Масик, вина! О, оно согрелось… Дитя, как вас зовут, простите, не расслышала? О, Натали, Натали — прекрасное имя, так бокалы-то… и лед, послушайте, непременно — лед!

— У нас нету, наверное, льда, — бормотала я, представляя себе, что думает эта троица о «бокалах», которые я выставила на покрытый клеенкой стол, — один шикарный хрустальный красавец, единственный оставшийся из четырех штук, подаренных родителям на свадьбу; веселенький стаканчик с надписью «Wroclaw», бесстыдно украденный мной из гостиницы в Польше, а также кургузый матовый круглый предмет, куда мы обычно ставили маленькие букетики фиалок, продававшиеся по весне бабульками возле метро.

— Нету льда, к сожалению…

— Не беда, Натали, дайте нож поострей… ха-ха, это стихи!.. Люсенька, наскреби, будь лапкой!..

Люсенька взяла у меня из рук ножик, открыла морозилку и с остервенением стала скалывать куски наледи в глубокую тарелку. Масик тем временем разлил заграничный «Брют» (я такое видела первый раз в жизни) по «бокалам», подумав, матовую кругляшку он вручил мне, на мой немой вопрос, как же, мол, он, показал, будто крутит баранку. Я стала отказываться — свинка, горло болит, холодное нельзя, и тут все они горячо вдруг стали убеждать меня, что вот как раз от настоящего шампанского все у меня быстренько и пройдет («Клин клином!» — настаивала Люсенька). В конце концов, подумала я, когда еще приведется выпить настоящего несоветского шампанского — и храбро глотнула щедро засыпанное соскобленным снегом вино. Ледяное вино сразу ободрало глотку, в глазах моих заскакали пузырики, я закашлялась, пришлось снять очки и вообще побежать в ванную. Там я некоторое время отдышивалась и чистила зубы, а когда вышла, то обнаружила, что наши гости уже переместились в родительскую комнату и перебирали пластинки.

— Адамо! Я обожаю Адамо, его «Амур пердю» — это же катарсис… Что ты кривишься, Люсенька, сейчас ты услышишь!.. — народная артистка поставила пластинку и закружилась по комнате. Там, правда, не особенно было где кружиться, скорее, она лавировала в узком проходе между кроватью и книжными стеллажами. — Аму-у-ур пердюю-ю, аму-у-ур пердю-ю, но ривендра-а-а ком ле прента-а-а-ан… Это же цыганочка, Масик! — Трегубова скинула боа, тряся крапчатыми плечами. — Пагавари хоть ты-ы со мно-о-ой… амур пердю… Дитя, вам лучше? Давайте еще шампанского, жизнь коротка, дитя!..

Чтобы не утомлять подробностями, скажу, что через некоторое время я уже достаточно нахлебалась шампанского, чтобы потерять понятие о времени и о себе, тихонько дергала перышки из розового боа, а народная артистка Трегубова учила Масика танцевать менуэт. Масик тоже освоился и повязал себе на шею мой халат в качестве рыцарского плаща. Люсенька из комнаты исчезла, в какой-то момент я нашла ее сидящей на полу, прислонившейся к двери шкафа, в котором уже надорвалась окончательно от лая бедная собака. Люсенька посасывала что-то из плоской крошечной фляжки и нежнейшим голосом объясняла Гердусе, что она, «с-с-сука, должна с-с-сидеть и ниш… ниш… никшнть!» Адамо давно сменил Сличенко, того Высоцкий, а к дому уже приближались ничего не подозревающие родители.

Навестив сортир, народная артистка вдруг посуровела и велела своим собираться. «У меня завтра, то есть уже сегодня, судьбоносная встреча!» Ну, думаю, у нее что ни день — то судьбоносное что-нибудь. Пакет с матрешкой Масик аккуратно свернул и положил за пазуху, почему-то мне при этом подмигнув. Люсенька была уже настолько хороша, что при выходе из квартиры нагнулась существенно ниже, чем требовал ее рост, и криво растянулась на лестничной площадке, Масик бросился ее поднимать, причем он скорей мешал, чем помогал. Тем временем народная артистка целовала меня в лоб:

— Прощайте, дитя! Я там в ванной написала номер своего телефона… Пусть мэтр снизойдет до скромной комедиантки, я так хочу обсудить с ним кое-какие нюансы… Мне нужен зонг, несколько зонгов… Это будет бомба, а не бенефис! Мы еще встретимся с вами, дитя, еще будет много, много дивных встреч!..

Эти слова доносились уже из опускавшегося вниз лифта. Практически одновременно с этим на этаж приехал второй лифт, из которого вышли родители. Мне трудно адекватно подобрать слова, чтобы описать, какую траекторию прочертили мамины и папины брови при виде расхристанной доченьки, у которой на лбу был отпечаток красных губ, явно не фокусировался взгляд, а улыбка была как минимум нездоровой. Мама быстро прошла в дом, начав почему-то с ванной, она выглянула оттуда и поманила папу пальцем. Я заглядывала из-за плеча — телефон народная артистка написала губной помадой через все зеркало и вместо подписи также налепила поцелуй. Затем родители увидели три пустые бутылки и валяющуюся на полу крошечную черную митенку (артистка порвала ее случайно, когда пыталась делать из Масика Сганареля при помощи оленьих рогов, прибитых к стенке, — камчатский трофей). Помимо прочего гости забыли еще собственно «Театральную жизнь», сиротливо засунутую в торшерный абажур. Мама потрогала мой лоб и схватилась за собственную голову, а дальше все было уже неинтересно.

В качестве послесловия: в том сезоне народная артистка действительно играла бенефис на сцене одного из самых величественных театров Москвы, это была вполне заурядная пьеса, для которой автору пришлось переписать главную роль с учетом возрастной категории бенефициантки. Мы с родителями глубокомысленно шутили потом, что она просто забыла, в каком номере какого журнала она видела тот отрывок из папиной пьесы, поэтому больше дома у нас не появилась. А из двух десятков розовых пушинок лет шесть спустя я сделала отличный хвост пластилиновому страусу, которого слепила моя дочь.

19. Кешью

Что меня действительно заставляет до сих пор дергаться, так это то, что он в единицу интернетного пространства впихивает неперевариваемое количество изображений своих новых детей. Он ими как будто кричит, этими детскими фотками, их сотни, смазанные кадры, кусочек щечки, кудри над ясными глазами, синяя лопатка в кулачке. Последняя инкарнация Кешью — дауншифтерская компания где-то среди серебристых дюн, какая-то экошкола, недообщина с не пойми какими кришна-христианскими замашками. Там у него двое, самый свежий — малышок-квартерончик, лупоглазенький, весь в перетяжечках, от мощной такой эбеновой бабищи со злыми глазами, она все время отворачивается от камеры, видно то складчатый лоснящийся бок, то скулу, то гранатовые ногти, фотки, фотки, еще, еще кадры. Второй годом постарше, уже ходит, анемичный насупленный блондин с вытертым затылком, рядом мать его с вечной расслабленной обкуренной улыбкой, волосы легкие, длинные, под цвет песка, сама тоже такая вся длинная, текучая, скандинавская девочка, наверное. «Thats my bo-o-o-oy, — Кешью довольный лыбится в камеру, — thats my Oni-i-i-sim!» Назвать коричневого малыша Онисимом или Елпидифором — вполне в его духе. Блонди-сына зовут еще волшебней — Roly-Poly Bird. Интересно, прочтет ли когда-нибудь этот Роли-Поли хоть одну книжку Роальда Даля, да и вообще — хоть какую-нибудь детскую книжку? И как эти две его жены общаются меж собой, если общаются?…

Стараюсь обо всех вспоминать хорошее. Кешью располагал к себе, мог обаять, умел слушать и точечно, лазерно задавать вопросы, либо пронзительно глядя в глаза, либо так сосредоточенно куда-то за тобой, так, что хотелось оглянуться. Пестрая околохипповская публика, часто и жадно голодная, кормилась возле Кешью, как стая зверюшек и птичек, сбежавшая из зоопарка и нашедшая доброго и щедрого хозяина. Мгновенно снимал «последнюю» рубашку и отдавал арбатскому алкашу, посмеявшись по дороге над его плешью и вонью, пошутив над затейливо вышитой меткой КЛ (Кирилл Ларионов, паспортное имя Кешью), украшающей карман, — «мать пыжилась, все мое барахло в этих сраных вензелях». Рубашек, вообще «барахла в сраных вензелях» у него были тонны, так что и мать едва ли сразу замечала пропажу, если замечала вообще. Могла себе позволить.

В конце 80-х мы все игрались в хиппи. Подростки и молодые люди с достатком родителей сильно выше среднего ходили босиком, безжалостно разрезая вполне новые фирменные джинсы, чтобы потом полночи сидеть, матерясь на исколотые неловкие пальцы, вышивая бисером пацифик на кривоскроенном ксивнике или ксиводане. Вьюноши красили подглазья зеленкой или йодом — это походило на фингалы, якобы полученные в знаменитом 5-м отделении милиции на Арбате, делали себе засосы на венах, имитируя синяки от «машинок». Юные филологические девы из хороших семей робко в ночи пару раз проводили бритовкой в районе запястий «до первой крови», чтобы потом небрежно рассказывать о своей «очередной попытке вскрыться». Иногда в этой толпе детей интеллигентных родителей появлялись и настоящие «системные» хиппи, и все пытались с ними быть накоротке: со взрослой Суматошкой, у которой весь паспорт был изрисован цветочками, а вместо собственной фотографии вклеена фотография сына; с певцом Арбата Собакой; с призрачным, в основном существующим в чьих-то рассказах, легендарным Сольми; с ярким пронзительным Лелем… Кешью не хипповал, одет был с иголочки и легко щеголял этими знакомствами с «системщиками», как фокусник доставая из заднего кармана потертый кисет с «крымкой» и угощая всех желающих.

…А до Острова Везения, как он называет свою дислокацию (коммуна, экообщина, гомор и содомма), куда Кешью направился с самой топовой позиции в инвестиционнейшей компании типа «Туз-Монолог», у него была прелестная респектабельная семья, Кешью всегда неровно дышал ко всему, что называлось true. Женился на самой что ни на есть true англичанке, дочке баронета, у нее в анамнезе — фамильный герб, металлический намет, финифтяный подбой и, конечно, фамильный замок, ближе к границе с Шотландией, XIII век, а как же, и привидение имеется — зарубленный в XVI веке неудачно пошутивший над хозяйским бастардом шут. Супруга на фотках почти не фигурирует, все больше девочки-близняшки, Энни Кэролайн и Кэтти Элизабет, льняные кудри, эпизодические носики, банты, шляпки, коляска в викторианском стиле, у руля коляски няня, чуть не в чепце. Сам Кешью был «как денди лондонский одет», на личного стилиста угрохано состояние. Фотосессии в Москве, обложки, по восемь полос бульканья и мурлыканья о семейных ценностях. Где-то теперь Аня с Катей, не забыли ли свои отечественные эквиваленты английских имен, пересматривают ли журналы, вспоминают ли памятник Пушкину, на фоне которого снималось это английское семейство? Их папенька имеет одну вполне обыденную особенность — увлекшись какой-то новой идеей, мгновенно и хирургически расставаться со всем уже имеющимся, «отработанным», «скучным» материалом, будь то семья, друзья или работа. Затосковав, Кешью начинает маяться, пить и жаловаться первому встречному на заевшую среду. В какой-то момент среди вторых и третьих встречных он натыкается на что-то новое, нетривиальное — и рождается вновь, и только кличка следует за ним по городам и континентам.

Собственно, именно мне он обязан этой кличкой — в конце 80-х зазвал к себе небольшое избранное общество с «Гоголей» послушать привезенный мамой «родной» битловский винил «Rubber Soul» 65-го года. Вся Кириллова комната была заклеена постерами и фотографиями любимой всеми нами группы, мы все, кстати, покупали у него переснятые копии, а еще он где-то наладился заказывать значки с картинкой «Abbey Road» и беззастенчиво ими фарцевал.

Кирилл в тот момент учился в ИСАА на четвертом курсе, усиленно штудируя арабский. Он был поздним ребенком у родителей, которые полжизни провели в дипмиссиях, отец последние годы работал в каком-то торгпредстве, а мать от скуки репетиторствовала, — собственно, именно через нее я с ним и познакомилась. В тот вечер мы, дикие и не очень в общем-то симпатичные патлатые и грязноватые подростки, от зажима и робости вели себя развязно — пили без разбору разный алкоголь, которым нас щедро угощал Кирилл, затем в ход пошло отцовское припрятанное пиво, и вот к пиву-то хозяин и принес пакетик диковинных орешков, которые он называл «кешью», налегая ударением на последнюю букву. «Сам ты кешью, — сказала я, встречавшая уже это слово в „Юном натуралисте“, — произносится „кешью“, и это вообще не орех, а плодоножка». Пьяный народ покатился со смеху, тыкая в Кирилла пальцем и на разные лады произнося «кешью, иди, че пришью!» Пятнистый от негодования хозяин дома, именовавший себя исключительно на английский манер «Cyril», на меня смотрел чересчур внимательно, но я это едва заметила, потому что всем было страшно весело, и на следующий день возле «Бисквита» на Арбате знали, что «Сирил» у нас теперь исключительно Кешью с ударением на «ю».

…А старшая его дочка Эйнат — Натя — потрясающая смешливая девочка, некрасивая, но страшно обаятельная зеленоглазая веснушка, ныне служит в ЦАХАЛе. Она сама нашла недавно отца в фейсбуке и выложила на его страницу свою фотографию, правда недолго она там провисела, впрочем, достаточно, чтобы ее увидело много народу, и я в том числе. Кешью со своим арабским каким-то кружным путем в середине 90-х оказался в Израиле, где был наповал сражен красотой простой еврейской девушки, хайфской студентки. Он прошел гиюр и зажил законным браком, но года через три после рождения дочки поехал в Москву на похороны отца — и к семье не вернулся. То есть, конечно, он еще летал в Хайфу улаживать какие-то бумажные дела, но жил в гостинице и дочку видеть не пожелал. Потому что у него уже были совершенно другие планы — он собирался переезжать в Лондон, где его покойный отец успел замутить какой-то вполне приличный бизнес, дабы войти в права наследства и возглавить дело, что и осуществил вскорости.

Подлинной страстью Кешью всегда были альбомы по искусству, он их собирал в огромных количествах, бережно сортируя серии по разным основаниям — издательствам или конкретным художникам. У нас же дома всегда было много таких альбомов: уехавшие кто во Францию, кто в Австрию, кто в Германию в начале 70-х друзья моих родителей с оказиями пересылали их нам в Москву. Кешью хватался то за Доре, то за ван дер Брюгге, то за Фрагонара, бережно перелистывая тонкие крупноформатные книжки. Он вообще любил книги, всегда с интересом изучал библиотеки квартир, в которых оказывался, нашу называл «бездарной, но любопытной эклектикой». Раз оглядывая мои полки, он наткнулся на несколько книг Натана Эйдельмана — «Лунин», «Твой XVIII век» и маленькое издание о лицеистах, мою любимую тогда книжечку — «Прекрасен наш союз». «Это что тут? Эй-дель-ман? Первый раз слышу, кто это?» — лениво спросил он. Как и многие барышни в то время, я думала, что лучший тон в общении с нагловатыми уверенными в себе молодыми людьми, в которых ты влюблена по самые дужки очков, но при этом никак не можешь этого показать, — сарказм и высмеивание, поэтому я от души потопталась на Кирилловой необразованности, попутно с жаром рассказав все что могла о любимом писателе, «отце моей классной руководительницы, между прочим». «Мм, ну я возьму почитать», — сказал Кешью и упрятал в шикарный джинсовый рюкзак цвет моей личной коллекции. Больше я никогда их не видела, он что-то врал о том, что родители взяли почитать, потом, что они на даче, — да так и замотал. Не знаю зачем, едва ли он их открывал…

В кратком промежутке между Израилем и Лондоном Кешью летал по Москве, собирал, как прежде, шумные компании. Бывшие якобы хиппари уже позаканчивали вузы, кто-то уехал, кто-то вливался в разнообразные взрывоопасные бизнес-процессы, кто-то по старой советской привычке тянул лямку учителей или инженеров, кто-то осваивал рекламную премудрость — в общем, все крутились на свой лад, у многих уже были семьи, и все, кто оказался досягаем, вовлеклись в этот водоворот присутствия Кешью. И вот за эти два-три месяца он мгновенно завел роман с одной старой знакомой, уже разведенной, таившей во глубине сердечных ран тягучее мутное чувство первой несостоявшейся любви. Он ничего ей, разумеется, не обещал, поскольку его ждала новая жизнь, где не было места старым привязанностям — он не умеет так существовать. Зато он устроил им недельную феерическую поездку в Прибалтику, где оба в детстве провели каждый свое самое счастливое лето, чтобы вместе прийти к давным-давно всем известному выводу — никогда не стоит возвращаться туда, где тебе было хорошо. Как уже было сказано, этот принцип Кешью исповедовал и в отношениях с людьми, поэтому после возвращения из Прибалтики он чмокнул подругу в щечку, обещал звонить и навсегда исчез из ее жизни.

И понятно, конечно, почему такая смесь тревоги и грусти подымается со дна моей памяти, когда я смотрю на фотографии его нынешних разномастных сынишек — летучесть и нежелание Кешью оглядываться назад, которые оставили абстрактный незаживающий след в моей совершенно конкретной жизни, рождают ощущение абсолютной беспомощности: очень трудно найти слова, чтобы объяснить такому человеку простую как мычание мысль, высказанную еще Экзюпери. Единственное, что я смогла с этим всем сделать, — порыскать в интернете и восполнить пропажу своих любимых книг, с такой небрежностью брошенных им где-то на своей холеной породистой даче.

20. Лесной олень

Я была уверена, что увижу ее еще раз, воображала и сочиняла детали этой встречи. Так сочиняешь и проигрываешь диалог с бывшим мужем, работодателем или собственным родным упрямым подростком — а он мне, а я ему, и тогда… Самое сложное было с «и тогда» — концовки не вырисовывалось. Иной раз я думала, что «тогда» я смогу ее ударить, а в другой — что скажу что-нибудь убийственное, после чего она зарыдает и будет умолять простить и забыть. Оба варианта казались неудовлетворительными, куцыми, но главное, что встреча-реванш обязательно должна была произойти, и я много лет бессознательно готовилась к ней.

Последний раз эти гипнотические прозрачные глаза, которые, кажется, плакали разве что в младенчестве, я видела в мае 1986-го, когда по ее команде стайка восторженных шакалок-шестиклассниц, пища и повизгивая от нетерпения, кромсали маникюрными ножничками мой белый парадный фартук, в то время как меня коленками прижимали к полу мальчишеской раздевалки двое бодрых потных одноклассников, влюбленных в эту молчаливую тонкую девушку с льдистым взглядом.

Фартук был нейлоновый, прозрачный и с крылышками, воздушный, мечта всех школьниц советского времени, чудовищный дефицит — такие фартуки продавались только в странах Балтии. Мама в Вильнюсе отстояла в очереди за этим фартуком почти три часа, пока папа выступал в местном ТЮЗе. Я надела фартук на праздник Девятого мая и потопала, торжественный слоненок в очках: мне как победителю школьного конкурса чтецов было доверено на торжественной линейке завывать стихи Ярослава Смелякова перед лицами из РОНО.

Прозрачные глаза меня засекли еще на подходе к школе, в районе желудка что-то нехорошо булькнуло, ко второму уроку, судя по тому, как шушукались и гадко ржали на задних партах, мне стало ясно, что именно сегодня наконец настанет время расплаты за все — за близорукость, за неуклюжесть, за хорошие отметки, за конкурс чтецов, за вечные книжки, за странную фамилию, за общую доброжелательность, за то, что, несмотря на «некондицию», быстрее всех плавала 25-метровку кролем… но главное — за фартук, конечно. По понятиям серого кардинала нашего класса, двоечницы Ленки с обманчиво милой фамилией Синичкина и ее приближенной своры подхалимок такое чмо, как я, никакого права не имело носить подобную красоту.

К шестому уроку ужасно болел живот, дико хотелось сбежать с физкультуры, вся логика дня орала в уши — беги домой, беги, спасайся. Но страх перед нашим доберманоподобным физруком оказался сильнее, законопослушный трусливый пионер во мне отправился на урок, гонимый необходимостью сдавать очередные нормативы. Я висела безнадежным кулем, обняв ногами узел каната, не в силах взобраться хотя бы на метр, доберман лаял и брызгал слюной, у него был такой собственный вид спорта — унижать и высмеивать, я привыкла. В зале уже никого не было, физрук, отлаяв свое, поставил мне вечный «неуд» и ушел, а я поплелась в раздевалку. В раздевалке висело электричество, густой воздух, пронизанный нетерпением готовых вот-вот по команде сорваться с цепи клевретов льдистоглазой королевишны, ей не пришлось ничего говорить, только слегка сощуриться. Поваленная на пол, на какой-то миг я ощутила поразительное облегчение — ну вот, я же знала, что так будет, надо было идти домой, может, обошлось бы…

Девки хихикали и подвывали от удовольствия, уродуя новенький нейлон. «Ж-ж-жи-и-и-доф-ф-ка-а-а-а», — комариным резким сопрано выпевала из угла Синичка. Мы с ней обе участвовали в школьном хоре, у нее был поразительно сильный высокий голос, которым она солировала на районном смотре песню про лесного оленя. Опять на одно только мгновение трусливый пионер во мне собрался завопить, что они заблуждаются, что на самом-то деле фамилия у меня корейская, а это же гораздо лучше, но тут же это желание было смыто образом топчущейся в очереди за фартуком моей наполовину еврейской мамы, мыслью о том, как ноют ее больные ноги, как она ежится от мороси, но согревается родительской гордой радостью от того, что ее неуклюжая дочь, может, будет выглядеть капельку привлекательней в этом самом фартуке.

Они швырнули на пол перед моим носом ошметки истерзанного фартука, азарт прошел, интереса и тем более опасности лежащая бревном на полу фигура для них не представляла, поэтому Ленка спокойно повернулась спиной, нагнувшись за изящной спортивной сумкой с вышитым сердечком. Я смела своим весом эту хрупкую стрекозиную тварь, услышала жуткий плотный звук, с которым она стукнулась затылком об кафель, с каким-то ноющим ощущением под ложечкой наблюдала, как у той хлынула кровь носом, видела раскрытые орущие рты, чувствовала, как меня за волосы оттаскивают от нее, а потом словно со стороны увидела, как бежит, задыхаясь, домой толстая девочка-подросток в очках, сжимая в руке белую скользкую тряпку, бывший фартук.

В эту школу я больше не вернулась, больничный, выписанный докторшей за небольшую мзду, закрыл оставшиеся до лета три недели. Родители предпочли забыть про фартук и не связываться, им гораздо важнее было поскорее оградить свою дочь от общения с синичками всех сортов, нежели пытаться искать виноватых. Они считали, что ребенок пострадал, и не знали, что ребенок попытался ответить обидчикам. А я понимала, что это все не конец, что меня эти гадины не сдали учителям, потому что в таком случае случился бы скандал с участием взрослых, а им это было невыгодно, лишало возможности сделать со мной что-нибудь особенное. По умолчанию обе стороны знали, что никто никому ничего не скажет, неписаный кодекс соблюдался неукоснительно.

Призрак Синички мерещился мне за каждым деревом на нашем автозаводском сквере, возле всех автоматов с газировкой, в булочной, на рынке, на железнодорожном мосту, в метро. Мне снилось, будто я успеваю крикнуть ей, что у меня не еврейская, а корейская фамилия, и я просыпалась в ознобе с чувством глубочайшего отвращения к себе.

Июньским сумеречным вечером в трех шагах от моего подъезда меня окружили девочки тремя-четырьмя годами старше, среди которых была девятиклассница, сестра Синички, грубая неряшливая шалава. Они оттащили меня, полупарализованную от страха, в арку, держали за руки и за голову, и старшая Синичкина тонким ржавым бритвенным лезвием «Нева» попыталась изобразить на моем подбородке нечто вроде могендовида. Расправу прервала спустившаяся со второго этажа на визг пожилая соседка, девицы порскнули, а я за ними, потому что не хотела, чтобы старушка увидела кровь. По счастью, дома никого не было, я залила кровоточащие порезы водкой, потом соврала об их происхождении родителям что-то глупое, мне не поверили, но я продолжала настаивать на своем вранье, буквально через пару дней мы уехали на три месяца из города, а с осени я пошла в другую школу. На месте порезов образовался келоидный рубец, который потом пришлось долго лечить серными мазями, а затем прижигать жидким азотом, и шрам на месте рубца до сих пор напоминает мне об ощущении кислого дыхания и липких грязных рук на лице.

Несколько лет после я пробиралась домой сложными путями, не рискуя идти там, где могла бы появиться компания моих бывших одноклассниц, и так за многие годы счастливым образом не наткнулась ни на кого из них. Со временем острота переживаний притупилась, накопился новый разный горький опыт, одни печали сменялись другими, радости наслаивались, образуя легкую броню вокруг души, и только песня про лесного оленя могла мгновенно выбить из колеи, заставляя немедленно переключить детское радио в машине на какую-нибудь другую станцию к большому негодованию моих собственных детей.

Первый Новый год после того, как мой муж и отец моих младших детей ушел из семьи, мы с дочкой и сыном провели дома. Собирались было в большие шумные гости, но дети дружно заболели. Сбывался мой главный страх — ощущение накрывающего с головой разбитого гигантского корыта, летящих в меня обломков жизни, неумелая балансировка на борту растрескавшегося семейного корабля, которым надо было управлять. Первый раз в жизни я должна была одна придумать что-то волшебное и веселое, ни в коем случае не показать, какое отчаянное одиночество наполняло меня 31 декабря. Шел крупный хлопковый снег, тихий и торжественный, как и положено в новогоднюю ночь. Ничего у меня не получалось — ни совместные игры, ни чтение вслух, и даже спасительные мультики дети смотрели с глазами на мокром месте, это было и от болезни, и от того, что папы нет и не будет рядом. Ощущение праздника испарялось на глазах. И от отчаяния минут за пятнадцать до полуночи я велела им срочно одеваться. Дети удивились — как это, мы же болеем? Ничего, сказала я, ломаем шаблоны, пойдем встречать Новый год под елку на площади! Закутав малышей, я повела их по снежному скверу к памятнику на Автозаводской площади — за ним стояла большая искусственная аляповатая елка, дурацкая, но в огоньках и с большими серебряными шарами. Мы взяли с собой маленький радиоприемник, чтобы услышать куранты, и огромные метровые бенгальские огни.

Оказалось, что не мы одни встречаем Новый год на этой площади под искусственной елкой, там уже кучковалась небольшая компания бомжей. Они уже были «теплые» и горланили песни. Пробили куранты, все кричали «Ура!» и «С Новым годом!», в желтых окнах сталинских домов тоже кричали и чокались, где-то рвались петарды. Мы тоже кричали и жгли палочки бенгальских огней, глаза у детей наконец светились счастьем и праздником, а дома ждали подарки под елкой. Мы уже начали удаляться от площадной елки, как вдруг из компании бомжей донесся сперва омерзительный мат и гвалт, от толпы отделилась женщина и, громко ругаясь, пошла в нашу сторону. Она была абсолютно пьяна, через шаг оступалась и падала на снег. Дети жались ко мне, я пропустила ее вперед. Женщина прошла несколько шагов и упала в очередной раз, я было шагнула, чтобы помочь ей подняться. Лежа на снегу, женщина затихла, а потом набрала в грудь воздуха и заверещала: «Верни-и-ись, лесно-о-ой алеень, па маему хатеению-у-у!..»

Этот голос, пропитый, прокуренный, голос полусущества, смрадной черной кучи, шевелящейся в новогоднем свежем скверике, — его нельзя было спутать ни с каким другим. Передо мной копошились руины человека, которого когда-то звали Ленкой Синичкиной, Синички, которую я так ненавидела и с которой мечтала свести счеты. Она занимала мои мысли больше трех десятков лет, и вот теперь у меня была та самая возможность понять, что же «и тогда».

И тогда мы с детьми прошли мимо, а мой маленький сын тихо сказал, скорей себе, чем старой бомжихе Синичке: «С Новым годом, тетя. Тетя, вставай».

21. Аквариум

31 октября 1998 года я сидела на балконе нашей старой автозаводской квартиры, закутавшись в плед, пила водку, курила, вертела на веревочке игрушечную ведьму и смотрела вдаль. Даль там обширная, в хорошую погоду даже виден храм Вознесения в Коломенском. Было холодно, пара градусов мороза, очень тихо, сияли огни Кожухова, по окружной железной дороге уютно чучухали товарняки. За час до этого у меня в гостях был приятель, который звал поехать в какой-то кабак праздновать еще не очень раскрученный в наших широтах Хеллоуин. Я отказалась, о чем потом страшно пожалела, но зато приятель подарил мне синюю круглую свечку в железной коробке с фитилем толщиной в мизинец — как он объяснил, это такая специальная «уличная свечка». Вот ее-то я и зажгла, чтобы попраздновать этот самый не очень понятный вечер всех святых. Минут через несколько после этого сверху послышался голос Вадика и его жены Любы: «Пожар, епть! пожар!» Смотрю в помянутые дали — где ж пожар-то?… Неужели им с десятого этажа видно лучше, чем мне с девятого? А они всё надрываются. Я поднимаю голову и понимаю, что своей свечкой закоптила им свежевставленное окно — летели прям жирные такие хлопья. Я быстро притушила свечку, закрыла балкон и не отвечала на звонки в дверь. А наутро…

Но тут придется вспомнить, что было за неделю до описываемых событий.

26 октября я проводила маму в Израиль, у нее был запущенный рак, и мы с папой надеялись, что ее смогут там спасти. В Москве вылечить ее не смогли, да еще и добавили проблем ошибкой при облучении, увеличив дозу путем случайного нажатия лишнего нолика.

Папа занимался оформлением маминого выезда в Иерусалиме, а я в Москве. Благодаря давнему другу семьи, крупному чиновнику, его связям и просьбам маме сделали паспорт на ПМЖ не за полгода (тогда процедура была такая — сперва районный ОВИР, потом документы поступали в центральный УВИР на Покровке и т. д.), а за две недели. С мамой полетела ее ближайшая подруга, мы попрощались, сказали друг другу какие-то очень важные слова… Больше не пришлось ее увидеть — ни живой, ни мертвой. Но я еще об этом не знала. Было поздно, я легла спать. Шел проливной дождь.

Часа в четыре утра проснулась от воплей и грохота — верхние соседи, продавщица Люба и ее муж автослесарь Вадик, опять взялись друг друга убивать (в наших сталинских домах с их деревянными перекрытиями слышно все так, будто происходит прямо у тебя на голове, хотя всего-навсего был открыт балкон). Они делали это регулярно — примерно раз в квартал, после получки. Начиналось все с караоке — сперва только вошедший в моду «Владимирский централ», плавно переходящий в «Пусть бегут неуклюже», потом а капелла «Ой, мороз, мороз», потом через небольшую паузу проза: «Повтори, че ты сказала, сука!» и «Отъебись, урод!», начинала лаять их припадочная колли, потом просыпался и плакал сын. В этот раз градус был чуть выше обычного — качалась лампа. Со вздохом я подняла трубку, чтобы звонить в милицию — это уже было привычным делом в подобных ситуациях, как вдруг раздался кошмарный вопль и звон разбитого стекла. Я замерла с трубкой в руке. Через мгновение послышался обиженный голос Любы:

— Ну и какого хуя ты выбросил мой аквариум?…

— Там все равно дождь, — философски отозвался Вадик.

«Не поспоришь», — подумала я и положила трубку.

Утром я заглянула на свой балкон. Он был засыпан осколками, с бельевых веревок свисали сопливые водоросли. Рыбок, понятно, смыло ветром и унесло дождем, ну или наоборот. Я подмела осколки. Тут раздался звонок из Израиля. Звонила мама:

— Я сижу в кресле-каталке на балконе в хосписе, светит солнышко, я курю и наблюдаю стаи уродов.

— Каких уродов, ма?…

— Дурында, уДодов. Они тут роятся. В смысле гнездятся!..

— Круто!.. а нам вчера наши верхние уроды на балкон аквариум выбросили.

— О!.. ты спасла рыбок?

— Они теперь в лучшем мире, я думаю.

— А, ну, значит, им уже повезло… Ты знаешь, я тоже тут в каком-то смысле в лучшем мире… Ты говоришь, дома дождь? А здесь жарко, представляешь!.. Но это ничего, много тени, здание очень старое, воздух, конечно, необыкновенный, потолки высоченные, арки всякие, резьба, колонны… У меня кресло это, инвалидное, я себя так неловко ощущаю — санитары, или медбратья, или кто они тут — огромные рослые голландцы, и немцы — полно немцев, грехи замаливают за нацизм — и австрияки еще! Нет, правда, они какие-то великаны все как на подбор, у них руки как клешни, такого крабного размера!.. По карнизам ходят тощие коты и мечтают наловить удодов. Такое шапито, не рассказать! Да, а на завтрак мне дали что-то рыженькое и сладкое, мне медсестра, венгерка, сказала, называется «папайя». Очень вкусно… Врач — совсем черный, эфиоп, что ли, я его боюсь немножко. Но тут много русских, все ласковые и все объясняют, переводят… Ты меня слышишь?

— Да, мамс, я хорошо слышу, хорошо!

— Детка, ты там ешь, пожалуйста, не что-нибудь очень ужасное, ладно?

— Не очень ужасное! Так, в меру…

— Я тебя прошу — ешь с утра, а не кофе-сигареты. Мне вот, правда, дали утром и то и другое…

— Завидую!

— Дурочка ты. Ладно, я уже устала немножко говорить, прости… В другой раз еще потреплемся…

Потрепаться уже не случилось. Маме сделали операцию, поняли, что поздно, и отпустили догорать. Не уверена, что она точно понимала, что именно происходит с ней. Ее мучали боли, она слабела, угасала…

Много позже, когда я пришла работать в журнал PSYCHOLOGIES, одна известная женщина — психолог и психотерапевт рассказала мне в интервью, что в любом диалоге бывает собственно текст, подтекст и подтекст подтекста. В нашем диалоге подтекстом были мамины слова и вопросы «между строк»: «Ты ведь знаешь, что мне больно и страшно, хотя и не можешь понять, слава богу, насколько… Я очень волнуюсь, ты же ничего не умеешь, ты росла избалованная нами, ты даже не знаешь, как платить за квартиру, к каким врачам обращаться, если что, ты совершенно не разбираешься в людях… Я так боюсь за тебя!.. Ты справишься? Ты сможешь? Я же не смогу быть рядом…» А я как бы отвечала подтекстом на подтекст: «Не волнуйся, мамс, я смогу. Мне немножко страшно жить без тебя, но когда-то же надо научиться. Я спрошу, как платят за квартиру… и не сожгу больше ни чайник, ни фен, ни плойку… Все будет хорошо, мамс, правда, потому что если я буду думать сейчас плохое, то сойду с ума… Мамочка, живи, пожалуйста, а я всё-всё буду делать, чтобы ты за меня не волновалась…»

Окно Люба с Вадиком вставили быстро, не сидеть же в холоде. И вот это самое окно я и закоптила своей свечкой. И вот наутро 1 ноября я столкнулась в дверях подъезда с Любой, которая сразу взяла си второй октавы:

— Ты че блять охуела ваще, мы думали пожар нах, мы тока окно новое вставили епть, иди вон блять мой его мне!!!

— Хайло заткни, чучело. Я тебя не звала балкон от осколков подметать.

Люба смерила меня мутным взглядом, припоминая детали недельной давности. Чело ее прояснилось, и она улыбнулась полубеззубо:

— А, блять, точно. Ну ты юморишь ваще!..

Похохатывая «Блин, ну точно, аквариум же!», Люба села в лифт и уехала домой.

22. Ex memoria exponere

Моя мама обожала петь. Слышать это было невыносимо. Мы с отцом, счастливые обладатели абсолютного слуха, молча страдали. Страдали и одновременно гордились, потому что понимали: мама поет назло и вопреки своей семейной истории. Мамина родня — могучий еврейский клан портных, сапожников и фармацевтов, в недрах которой внезапно взошла звезда композитора Антона Рубинштейна. И все ее ремесленное семейство вдруг разом стало музыкально одаренным, рафинированным и утонченным. Мамина кузина Берточка Розенберг с колыбели играла на виолончели и в конце концов стала обладательницей самой престижной премии мира за свое искусство; сводный брат Абраша Миллер стал выдающимся пианистом и уехал из Вильнюса в Штаты, прочие юные родственные дарования хотя бы пели в хоре, и только бедная мама не могла отличить польку-бабочку от похоронного марша. Адской мукой оборачивались для мамы визиты к родне на какие-нибудь дни рождения, потому что кульминации любого такого праздника, прекраснейшему воздушному «Наполеону» или плотненькому липкому «Муравейнику», непременно предшествовал парад талантов. «Вот, все дети как дети, — шипела бабушка Аида Самуиловна, — смотри, как Мишенька пилит скрыпочку, ай, золотце, папу прославит, маму прокормит, а ты, гой-еси-через-колено, тупка, бездарь, за что мене такое горе!..» Мама внимательно смотрела на Мишеньку, мысленно сочиняя ему «смерть жуткую, лютую», и Мишенька вздрагивал под этим взглядом, комякая пиццикато и забывая выйти на коду.

Конечно, все было не так просто. Помимо врожденного отсутствия слуха мама в глазах Аиды Самуиловны имела гораздо больший недостаток — она была еврейкой только по отцу, то есть, строго говоря, еврейкой никак называться не могла. По матери же она оказалась местами русской сибирячкой с конкретной примесью цыганской ядреной крови — в начале века мамин русский дед выкрал цыганку из табора и любил ее всю свою недолгую жизнь, пока не был зарезан лихими людьми ночью на глухом полустанке. Цыганка, чье имя сибирское семейство не сохранило в памяти из принципа, принесла им под дверь орущего младенца с красными бусами на шее. Девочку воспитали в строгости и горячей любви к советской власти, что в результате и привело ее в лагерь на реке Игарке осенью 38-го года. Там же семь лет спустя после долгих мыканий по лагерям России-матушки оказался и сын Аиды Самуиловны, Лазарь. Мама родилась на поселении то ли в 48-м, то ли в 49-м, имелась история с каким-то пожаром, где горели документы и при восстановлении что-то напутали. Лазарь назвал свою дочь в честь любимой сгинувшей на фронте сестры Розалии, и до пяти лет мама, грассируя, сообщала, что ее зовут «Гозочка». Когда в 1953 году по бабушкиной статье стали забирать второй раз, то Розочку успели переправить в Мурманск к русской родне. Там-то ее и крестили Галиной и выправили новые документы, поставив воссоединившихся в 55-м году родителей перед фактом. После возвращения из лагерей Лазарь встретился со своей мамой Аидой, проведшей семнадцать лет в трехстах километрах от последнего места отсидки сына, он был взрослым матерым зэком с гойской женой и не менее гойским ребенком, не имевшим музыкального слуха. После двух лет житья в Мытищах, дед получил двухкомнатную квартиру возле ЗИЛа в новеньком сталинском доме — единственную на многие годы некоммунальную квартиру во всем квартале, где и стал жить с матерью и своей семьей.

…Фотографию Берточки с надписью «любимой сестричке Галочке на долгую память» мама изрисовала чернильными чертиками, украсила миловидное лицо Берточки гитлеровскими усами и парой матерных слов, за что была жестоко порота. И вот во время порки, рассказывала мама, она от злости запела любимую дедову песню про красных кавалеристов. Пела она так громко и так отчаянно фальшиво, что это мгновенно прекратило экзекуцию. Бабушка рыдала, дед мрачно курил «Беломор» — они не готовы были подвергать свои уши (и соседские стенки) такому надругательству ни при каких обстоятельствах. С тех самых пор мама использовала свое отсутствие музыкального слуха направо и налево, мгновенно добиваясь нужного результата.

Мама умерла от рака в Иерусалиме, во французском хосписе Сен-Луи, что напротив Яффских ворот, за пять дней до своего пятидесятилетия. Я не успела ни попрощаться с ней, ни похоронить — обычай требовал погребения до захода солнца, а билетов в тот день ни на «Аэрофлот», ни на «Трансаэро», ни на «Эль-Аль» достать не удалось. Мы прилетели с дочкой на мамин день рождения, и собралось большое количество самых разных родственников всех еврейских линий и отрогов нашего клана, и был прочтен кадиш, и была закопана возле могилы частица земли и бумажка после заочного отпевания в московском храме, и все поехали в Русский Дом, в библиотеку, где был накрыт кой-какой поминальный стол. И выпившие-закусившие мои разноцветные стойкие выжившие предки пели печальные еврейские песни, кусочки которых мама когда-то мурлыкала себе под нос, наглаживая мне школьную коричневую форму.

Мы с папой и моей старшей дочкой от первого брака, которой было восемь лет, зависли в межвременье, не зная, о чем говорить и что делать дальше. Возле нашего дома была скамейка на остановке автобуса 21-алеф, который шел от нашей улицы Кибуц Галуйот до маминой больницы, железная красная скамейка в сетчатую дырочку. Я уходила ночами на эту скамейку, курила, лежала, отвечала на вопросы редких прохожих и редких полицейских одной-единственной заученной фразой с ошибками: «Я не говорю на иврите, простите, простите, по-английски или по-русски пожалуйста, я не знаю, где мой дом сейчас, слиха, ани ле медаберет бе иврит, рак англит, рак русит бевакаша, ани ле мевина эйфо бейт шели ахшав». Меня в ответ уверяли, что я таки говорю на иврите, и нечего тут, а кстати, что ты тут сидишь, и все-таки где ты живешь, где твой дом?…

Где был мой дом в тот момент — я не чувствовала. Считать домом съемную крошечную трешечку на втором этаже на Кибуц Галуйот, где мы втроем с папой и маленькой дочкой растерянно жили день ото дня, где горела двадцать четыре часа в сутки свеча памяти перед маминой фотографией, — не могла, но и родина-моя-Автозавод была какой-то призрачной и совершенно не имевшей к нам тогдашним никакого отношения. Разве это дом, если в нем нет мамы? Без нее он умирал. Те полгода, что я прожила на Автозаводе без родителей до приезда в Иерусалим, наш дом отторгал свои части. Он выплевывал из половиц гвозди в самых неожиданных местах, и я рвала о них колготки. Падали книги с полок, падали сами полки. «Сгорели» все цветы, хотя я их поливала как прежде. Они как-то обуглились по краям, побурели, земля в горшках покрылась белым налетом. Однажды утром я пришла на кухню и увидела, что оплавился тройник с розеткой вместе — в тройник были воткнуты шнуры от лампы, тостера и холодильника. Ломались выключатели, один из них внезапно оказался «перекрыт» 10-копеечной монеткой 1961 года… В общем, дома не было, не было и места, к которому бы припасть, как Антею к земле, и спрашивать, как жить дальше.

Как жить дальше? Этот вопрос мы задавали друг другу молча каждую минуту — гуляя по променаду Таэлет (от дома было минут пятнадцать неспешного ходу), покупая в лавочке продукты, путешествуя по домам друзей по всему Израилю, купаясь в Секторе Газа, нюхая цветы в дальнем поселке на границе с Синаем, стоя в храме св. Спиридона Тримифунтского в Старом городе, бродя по Эйн Карем, глядя на малую бесконечность Мертвого моря… Ответа не было. Но чем больше я ходила, видела, осязала, тем крепче в меня прорастали пятитысячелетние камни, небо, трескучие колючки, жар и маета хамсина.

От вопросов «Где мы?», «Зачем мы здесь?», «Куда нам теперь?» — не могла мыслить категорией единственного числа, для меня осколок нашей семьи был единственным, за что можно было удержаться, — я уходила на эту остановку. Уходила от невысказанных и тщательно запихнутых куда подальше умоляний неизвестно кого дать силы вжиться, остаться, стать частью этого ландшафта и куском этой ноосферы. Уходила от потерянности и невозможности показать это папе и дочке, надо было быть сильной и спокойной, они не могли, а у меня получалось плохо. Уходила от невозможности принять решение и оторваться либо от московского дома на Автозаводе и друзей, либо от папы и этой отнимающей у меня день за днем куски сердца Страны, такой близкой и недосягаемой одновременно.

Сделай шаг, говорила Страна, все получится. Я боюсь, плакала я, кто я тебе тут, я же христианка, а по крови вообще гой паршивый, маму вон похоронили в части кладбища для «неевреев», сама знаешь. Фигня, говорила Страна, слушай сюда — сделай шаг, а там тебе помогут. Я не знаю, юлила я, я ничего не понимаю, подожди, дай подумать… Ну думай-думай, усмехалась Страна, пока еще время есть, но оно тикает.

И не к кому было обратиться, только к Богу. И Бог был со мной везде, он был в моей руке, в мокрой от слез бандане, которую я носила тогда вместо кепки, в теплом ночном ветре, светотени, в полицейских и подарившем мне бублик арабском мальчишке. Но это я сейчас понимаю, а тогда я только чувствовала, но сердце было, как та скамейка на остановке, — дырявое, железное и красное.

Выбор за меня в результате сделали другие — мне позвонили из Москвы и предложили работу, которую бы я никогда не нашла в Израиле. И показалось, что именно в этот момент мой оставленный практически мертвый Дом вдруг подал голос, позвал жалобно, как старый немощный человек, молящий об участии, как кто-то очень одинокий, ожидающий моих, именно моих объятий. Все внутри рванулось навстречу этому внезапно зазвучавшему голосу, автозаводскому скверу, башням Симоновского монастыря, пойме Москвы-реки, поездам окружной железной дороги… С учетом ряда обстоятельств, которые мешали мне в тот момент начать оформление гражданства, я приняла предложение и стала собираться домой.

Теперь я понимаю, что, несмотря на тогдашнюю неуверенность в себе и в завтрашнем дне, я, конечно, могла прожить другую жизнь. Да, банальность, да, каждый из нас получал эти подарки на каком-то повороте-перекрестке судьбы — возможность что-то резко изменить, сойти с рельсов и прицепить лыжи, выбросить компас и рвануть поперек колеи. Были и у меня потом какие-то другие такие возможности, поменьше и поневесомей. И впоследствии я много раз жалела о том, что не осталась и не стала частью Вечного Города, когда мне было двадцать пять лет. Но голос Дома заставил меня рвануть в офис «Трансаэро» и купить билеты в Москву, на Автозавод, на родину, туда, где еще оставались живыми воспоминания о том времени, когда все мои родные и любимые были вместе, все любили и берегли друг друга, и мы с бабушкой перед Новым годом шли на рынок, чтобы выбрать одну новую елочную игрушку.

Заканчивался 1999 год, наступал миллениум, каждый человек на земле ждал каких-то неведомых перемен. И они наступили, и уже стали прошлым, а родина моя, Автозавод, все стоит, это по-прежнему мой Дом, моя крепость, мое хранилище собственных снов и чужих историй; это время моей памяти, в котором, как в куске плексигласа, застыли жители автозаводских коммуналок — смешные, обаятельные, завистливые, искренние, добрые, отвратительные, несчастные, мудрые, скрытные, навязчивые, мерзавцы и святые, готовые одновременно любить и предавать, дать кров и вышвырнуть на улицу… и бесконечно в душе своей рыдать о тех жизнях, которые им — как и мне — не довелось прожить.

Часть вторая

Оbservationes, или Выписки из домовой книги

Несколько лет я записывала смешные, курьезные, грустные да и вообще всякие разговоры и ситуации в нашем районе, слушателем и свидетелем которых довелось стать. Это довольно распространенный жанр, особенно в социальных сетях, главная же его ценность заключается в том, что не надо ничего придумывать — слушай, наблюдай, запоминай, записывай. Жизнь гораздо богаче вымысла.

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН

Жара, входит человек лет шестидесяти в плотном плаще, шляпе и темных очках, руки держит в карманах, ходит как-то боком. Некоторое время шатается по залу, потом решительно подходит к монументальной продавщице с бабеткой на голове (я, честно говоря, в этот момент на всякий случай прячусь за стойку с эзотерической литературой, уж очень стремно выглядит гражданин):

— Сударыня! где в этом храме печатной продукции можно найти ту единственную книгу, которая затронет… струны… — мнется.

Продавщица, невозмутимо:

— Нотный отдел — прямо и направо.

— Вы не поняли… струны моей души…

Маленькая оценивающая пауза.

— Хм. Посмотрите во-он ту стойку (той самой эзотерики, за которой я стою).

Оглядывается.

— Помилуйте, это же что вы мне предлагаете?! мракобесие! Голубушка, так нельзя, вы же видите — перед вами интеллигентный человек… много переживший… терявший… утративший… — всхлипывает.

— Мужчина, спокойно, не переживайте, я вам вот щас одну новинку… Вон, возьмите, без ценника только, с той стопки!

Мужчина безропотно вынимает руки из карманов (они в перчатках!!!) и покупает указанную книгу. Это новый Радзинский — «Я стою у ресторана, замуж поздно, сдохнуть рано».

КАК НЕАККУРАТНО ВЫ ПОЕЛИ, ЛЕВОЧКА…

Соседи у лифта: пожилая чета (С) и еще более пожилая интеллигентная еврейская тетенька (ИТ), затем еще одна соседка из средневозрастных и крикливых (К):

ИТ: — Лева, милыйбох, шо это с вами?… На вас все лицо как неодинаковое…

С: — Не спрашивайте его, его тошнит!

ИТ: — Боже мой, отчего его тошнит?

С: — Да он яйцо тухлое съел, идиот!!!

ИТ: — Как же это, отчего Лев съел тухлое яйцо, как можно есть тухлого яйца и не чувствовать, что оно вроде как несъедобно?…

С (в отчаянии): — Да яйцо-то пасхальное, освященное! Он говорит — нельзя выкидывать, грех это! Ел, давился сидел, вот теперь блюет и поносит!

ИТ: — Какое нещастье, милыйбох, как неаккуратно вы поели, Левочка!

К: — А чего ж, а все правильно! По грехам вам, Лев Сергеич, вот чего! Если бы безгрешно пост прожил — так и яйцо б тухлое только так проскочило! Вот у меня зять вышел с зоны когда — сразу в церкву пошел, свечи ставить за убиенных, и так каждое воскресенье ставит! Так вот у него с тех пор даже насморка ни разу не было. А потому как покаялся!

ИТ: — Ниночка, зачем так говорить, нехорошо…

С: — Зять твой — бандит! А нам просто яйца продали несвежие!

К: — Да у всех у нас одни яйца-то — с универсаму, вы ж небось до рынка не дотащились, пожадничали! это у меня вот денег нет на рынке брать, а вы могли бы!

ИТ: — Ниночка, вы кругом сейчас не правы! Человеку плохо, а вы напали, прям как, не знаю, хищный звэр…

Лифт приходит, С с мужем и ИТ заходят, К остается снаружи и кричит в закрывающуюся дверь и задирая голову все выше по мере уезжания лифта:

— Па-руски выучила бы говорить за столько лет! «Звэр»! И ваши кошки ссут всем на поло-ви-ки-и-и-и!!!

* * *

В квартире над нами больше трех лет функционировал частный бордель. Ровно в час ночи было слышно, как раздвигается диван, можно часы проверять. Меня все время занимал вопрос, почему нельзя держать диван уже раздвинутым к приходу клиентов.

3.40 утра. Звонок в дверь, уверенный такой. Потом стук, причем высокохудожественный. Уйди, думаю, пьянь подлая, не встану я с кровати. Звонки продолжаются. Наш голден ретривер молчалив как рыба, вежливо машет хвостом возле дверей, он вообще человеколюбив, балбес.

— Кто там?!

— Свои.

— Какие еще «свои»?

— Какие надо, блин…

— Вы ошиблись!

— Никакой ошибки. Ладно, открывай уже!

— Идите отсюда, я щас милицию вызову!

— Полицию, бля. Ну вызывай-вызывай…

Пауза, затем звонок и долбежка ногами в дверь.

— Мамаша! Я по записи! Открывай, не стесняйся!

Тупо:

— По какой записи?… (В три часа ночи-то!)

— Известно по какой…

Тут до меня доходит. Радостно:

— А! это этажом выше! Туда идите! Там — по записи!

— Да?… А куда там… Какая квартира?

— Такая же как наша! только этажом выше!!

— Да?… ой, ну спасибо вам большое, женщина. Извините, ладно?

— Ладно-ладно! конечно! до свидания!! (Блин, какое «до свидания»?! но чего не скажешь, только чтобы спровадить страждущего!)

«До 5 часов утра

лампочка не гасла».

(с)

* * *

Мы выясняли, как бы ловчее назвать тех, кто там, в борделе наверху, трудился — работники, сотрудники и т. д. Про это могу рассказывать много — о том, как его накрывали и бомж дядя Жора ворчал, что выгнали по этому случаю из-под батареи. Про то, как ходила к охранникам, просила четче артикулировать «седьмой этаж» вместо «шестой» и что они мне на это отвечали. Про то, как девочки отмывали от экскрементов лифт, потому что «клиенты же не поедут в таком лифте». Год примерно квартира пустовала, мы отсыпались. И вот новая инкарнация! Новые занавески, опять звонки в дверь и опять раздвигается диван. А как я узнала, что все опять заверте — стою у подъезда, а там некто набирает заветный номер квартиры на домофоне.

Из динамика щебет:

— Да?

— Я на массаж, — говорит некто.

— Проходите!

Консьержка задерживает некту:

— Вы к кому?

— Да я на массаж…

Отпускает. Некто садится со мной в лифт и бурчит под нос, продолжая беседу:

— Массаж, да… ступней, блин…

Жаль, барышни вряд оценили этого киномана с цитатой из фильма Тарантино «Криминальное чтиво».

ПОГРЕТЬСЯ

В полчетвертого заорала сигнализацией машина, одновременно с ней истошно начал вопить мужик: «Кооля, Кооооля, твою мать!!!», через некоторое время отключилась сигнализация и откликнулся ниже нас этажом Коля:

— Че орешь, урод, отойди от машины!!!

— Да я погреться хотел, Коль, моя домой не пускает…

— Че у тя в руке? Брось! Брось, сказал!!!

— Я больше не буду, Коль, открой машину, не будь сукой!!!

Начинает орать сигнализация.

ПРОГРЕССИЯ

Мужчина кричит в телефон:

— Я, блять, три кучи клал на твои проблемы! Три! (Пауза.) Так, еще одно слово — и будет четыре!!! Сорок четыре, блять!!!

КОНЦЕПТ

Довольно большой снеговик. В нижней части воткнута толстая веточка торчком, намекающая на половую активность снеговика. Это было вчера вечером. Сегодня на этой веточке имеется надетый презерватив. Дворники быстро убрали эту инсталляцию с детской площадки, но прежде радостно ее фотографировали.

РАЗВЕ ЭТО ЖИЗНЬ?…

В гостях встречаю даму, она тыщу лет работает в нашей женской консультации, хорошо помнит известнейшую на весь Автозавод заведующую, которая сорок лет рулила этим заведением. Та заведующая была грозой всех пузатых, по-советски сурова и выражалась чересчур конкретно, например: «Вы мне тут тазом не елозьте, женщина, подмахивать мужу будете, а то ж намотаю щас ваши трубы да вытяну!» Я тоже через ее руки прошла четверть века тому, врачиха кричала в телефон моей маме: «Патология конечностей, вы понимаете? мы не занимаемся! У нас нормальная старорежимная консультация! Вы не наша статистика! Учить надо было малолетку свою, что не только сунуть-вынуть, а еще зачехлить бы неплохо!» и т. д. Ну да бог с ней, уже нет ее. Так вот, дама рассказала, что одним из самых распространенных ответов на вопрос «Живете ли вы половой жизнью?» является фраза «Разве это жизнь?…» — три из пяти так отвечают. Удивительное единение.

ИСТОРИЯ РАССУДИТ НАС

Нам протягивают новый интернет, потому что нынешний, который еле фурычит уже десять лет, совершенно задолбал. Молодой человек с откушенным наполовину ухом с порога заявляет, что у него «протокольная рожа», чтобы мы этим не смущались, была у него по малолетке разборка с огнестрелом, в Матроске его сперва посадили в «кошкин дом», где и откусили ухо, потом подвесили на сборке и отмудохали страшно, несколько ребер сломали, просидел год в СИЗО, потом скрывался в дурке чеховской два года, под галоперидолом слюни пускал, но щас он человек женатый, с ребенком, в общем, не ссыте, женщина. Через пять минут интересуется моей профессией, очень оживляется, спрашивает, как, по моему мнению, у хохлов тоже телик брешет, как у нас, или покруче, небось у них не так, как у нас. Сам он только что летал на Тенерифе — у него там рожала жена, потому что здесь сказали, что ребенок даун. По деньгам — что туда лететь, что тут рожать по контракту в нормальной клинике. Конечно, надо было там остаться, хоть нелегалами, все ж лучше, чем здесь. Ну а наши журналюги — извините, женщина, конечно, — это суки, теми же Штатами прокормленные, это развал идет изнутри, насаживается нам намеренная деградация. Детей жалко, никогда не поймут, какое это было щастье — СССР!.. Я сам 86-го года рождения. Вам повезло, вы еще при тех временах пожили!..

Внимательно слушает мой яростный отлуп, снисходительно улыбается, похлопывает по руке.

— История рассудит нас, женщина. Если доживете. При вашей-то блядской — извините, женщина! — профессии.

МНЕ СВЕРХУ ВИДНО ВСЕ, ТЫ ТАК И ЗНАЙ

Есть у нас жилец — байкер, перемещается на гигантском мототанке с адскими колонками. Я его никогда толком не видела, только ночами и с высоты шестого этажа (раньше мы жили на девятом, там потише), но зато безошибочно знаю, когда он паркует свой драндулет в гараж — из колонок обязательно несется нечто неописуемое. Последние пару недель это «Вставай, страна огромная» и «Боже, царя храни» в стиле СКА. Для тех, кто не знает, что такое СКА, предлагаю мысленно убыстрить каждую из этих песен раз в пять. Паркуется чувак долго, потом долго отливает (да-да, я уверена, нет, я не считаю, что подглядывать с шестого этажа нехорошо), курит, громко говорит по мобильнику оправдывающимся тоном (жене, похоже, что-то втирает), а потом в трех случаях из пяти… идет в гараж, открывает, заводит и уезжает на фразе «…на страх врагам».

Вот я дописываю сейчас эту фразу, а он уже, похоже, отлил и говорит по телефону, сидя на спинке скамейки на детской площадке и поставив ноги на сиденье.

СПИТ РОДИМЫЙ АКВАРИУМ

…и только одна какая-то измученная душа пьяным, но фантастически красивым баритоном выводит из глубины зелени справа:

— Давно-о-о мы до-о-о-ма не были-и-и-и…

ПРОДВИНУТАЯ БАБУСКА

В ДК ЗИЛ съемка какого-то сериала, эпизод — «Свадьба». По лестнице должны спуститься жених и невеста, гости встречают их внизу. Всех родителей юных шахматистов упихали на второй этаж, там же проходят занятия художественной гимнастикой. Шмакодявки лет пяти в пачечках и трико стоят возле перил и смотрят, как невеста стопицотый дубль спускается по лестнице. Одна жмет плечиком и говорит подружке:

— Я такую барахлу ни жа што не надену на швою швадьбу!

Вторая, не в пачке, а в какой-то бедненькой юбочке, смотрит на первую с вызовом:

— Ты фнацяла музя себе найди! У меня вот музь есть узе, Павлик. Он мне платью купит — бальсую! синюю! как у… как у… Бабуска! как зовут ту тетю из кино, с рогами и крылуфками?

— Малефисента, Полинушка!

НАШЛА СЛОВА

Соседка, женщина лет сорока пяти, рассказывает консьержке, что у ее отца обнаружили неоперабельный рак.

— Я ему сказала — папа, это нам тут без тебя будет плохо, а тебе зато будет хорошо, я тем утешусь, а ты не волнуйся, мы с дочкой тут тебя проводим, а там — мама встретит…

ВОПЛИ ВИДОПЛЯСОВА

На меня надвигалось нечто, отделившись от стены арки, каковую, видимо, только что удобрило слегка. Вытянув вперед руки для обретения равновесия, уперлось мне в район подвздошной кости и выдохнуло в очки факелом:

— Тю, дама, куды?… — руки вцепились в куртку с хрустом.

— Аааааяяя… мужик, ты че, пусти меняа…

— Неее, дама, ты мэне заспивай. Ото так, заспиваешь — я тэбе пускаю, а ни — гляди ось сюды… — и лезет в карман одной рукой, я зажмуриваюсь, о бля, проносится в голове, сходила, кретинка, за сигаретами, а тут бездомные больные.

— …Ну?

Я заблеяла:

— …Ааааяааа пiду до рiченькииии стрiчати зiро-о-очки… зазирать як падают… ловити их жменямиии…

— О-о-о, — застонало нечто, — точнийше, дама!!! Вэсна-а, вэсна-а-а, вгаму-у-у?! — закатило глаза, покачнулось, тут-то я рванулась назад к подъезду. Но ему, вот ей-богу, было хорошо, ему и щас хорошо — вопли этого практически видоплясова еще долго были слышны всем жителям нашего квартала.

И О ПОГОДЕ

Во дворе мужик чистит от снега машину и сквозь зубы напевает на мотив «Ягоды-малины»:

— Зимняя резина… зимняя резина… зимняя резина… сука… дома лежит…

* * *

«Гаражные» мужики во дворе третий день деньпобедствуют, оживляясь к сумеркам, сперва матерятся, потом дерутся, потом нежно поют, вчера около полвторого ночи трижды пели первый куплет про журавлей, которые бы не тревожили солдат, на третий раз из окна кто-то им в отчаянии подпел:

— Пусть, блин, жители немножко поспят!!!

* * *

— …Че с ним пить, у него сидели все, кто у него воевал-то.

— Да ты чё, ё-твоё, самое то и выпить, за тех, кто, ну, на зоне шарился!

— Вот ты и пей, тока скажи ему сначала, что у тебя батя был смершевец, гы-гы-гы!

* * *

«Морковки» (так за цвет жилетов называют дворников уборщицы нашего дома) красят заградительные тумбы в розово-голубой цвет.

Тетя Маша (уборщица нашего подъезда): — О-о-о-ой, стыдобища-то…

Тетя Таня (уборщица соседнего): — Че тебе не нравится? Нарядно так, зелень-то с желтым оскомину набила уже.

Тетя Надя (уборщица банка «Хоум Кредит»): — Че ж нарядного, цвета-то срамные, пидорные!

Бахром (старший дворник): — Команду-краску дали — красим. Команду назад — смоем!

ТТ: — В газете сказали, скоро все будет обратно черное да серое.

ТН: — А и слава богу, оно как-то правильней.

Б: — Чиво черное, чиво серое, ты сказала?

ТТ: — «Чиво-чиво!» Чиво дадут — тем и покрасишь, тупля морковная!

ТМ: — Все ж лучше вот этово говна-красоты…

Б (задумчиво): — То красить, то закрасить… я бы все белым сделал, как небо!

ТТ: — О, у него небо белое уже.

ТН: — Зенки у него белые, пьянь нерусская.

Б (возмущенно): — Зачем говоришь? Я не пью, нельзя!

ТМ: — Иди работай. А то нельзя ему. Всем можно, ему нельзя.

ПОНАЕХАВШИЙ О ПОНАЕХАВШИХ

Насчитали 25 тысяч долга за квартиру за воду, эрго — надо срочно ставить счетчики, да еще в двойном экземпляре: кухня и ванная — два разных стояка. Установкой занимался милейший в меру матерящийся молодой человек двадцати восьми лет, строитель из Ульяновска. Приземистый кряжистый блондин со смешными ушами, хорошо улыбается, вырос в полной семье, стремится к тому же, основательный, спокойный, контактный. За три часа возни с установкой рассказал всю свою жизнь, от того, как в детстве чуть не умер от астмы, попав в поле цветущей полыни, до того, как они с батей ремонтировали этим летом трактор «Беларусь», потому что у бати тремор, а огород пахать надо, все ж свое, картошка и овощи, и вода родниковая у них голубая и сытная. Восемь лет в Москве, а все не привыкнет к местной еде и воде, дома оздоравливается. Добродушно-снисходительно поругивает украинцев, которые черте чего захотели и в результате страдают мирные люди, а все на руку американцам. Понаехавшие, по его мнению, бывают разные — вот он тоже понаехавший, но он культурно работает, а разные прочие — бывают люди, бывают звери, и это без разницы, какая национальность. Кто работает и чисто ходит — это он уважает. Провинциальное быдло типа меня, говорит, надо учить жить — Москва слезам не верит. Я сам научился, теперь и других учу. Вот недавно в автобусе два таких, как я был, прикопались к старушке какой-то, они ж приехали покуражиться, мол, глядите, какие мы тут к вам приехали показаться. Ну я одного из автобуса выбросил, второй всю остановку следующую плакал, просил, чтоб я ему руку отпустил. Только так с ними, только силой… Вы старые счетчики не выбрасывайте, я заберу — у меня вон мешок их дома валяется, старых, я все коплю, чтоб перед Новым годом пойти бомжам отдать — сдадут на цветмет, хоть попразднуют, бедолаги. А я так считаю, что не все они сами свою дорогу выбрали, многие просто не справились с ситуацией, а опуститься можно так быстро, оглянуться не успеешь, по себе знаю.

* * *

Грустный голос с акцентом по городскому телефону:

— Ал-ло. Бэллочка?

— Нет!

Пауза.

— Нэудивительно.

* * *

В лифт на третьем этаже входит мой любимый персонаж в тапочках и с вечным факелом. Непроизвольно отворачиваюсь от факела. Мужик в ужасе прикрывает рот рукой:

— Ой, блять, извините, я зубы не успел… того…

С ним же заходим в магазин. Обращается к продавщице Ляле:

— Уважаемая! Ну, ты поняла.

Ляля выдает ему мерзавчик, он считает мелочь.

— Уважаемая!.. А если половина — в долг?

— Нет, дорогой, так не пойдет, если каждому буду в долг давать, я разорюсь!

Обращается ко мне:

— Соседушка!.. Поддержите материально…

Я мнусь. С укором:

— В смысле поддержите… в нездоровом теле… хотя бы здоровый дух!

ХОРОШЕЕ НАЧАЛО ДНЯ

Провожаю сына в школу, стоим у лифта. Дверь открывается, в лифте оказывается мой любимый персонаж. Фокусирует глаза сперва на цифре этажа:

— Че эт… на хер мне шестой… я куда ехал-та… — Видит нас с Юркой. — Ой, бля, изыните… я… — Собирается с силами. — Это… Добрый вечер!!!

ЮБИЛЕЙ

Выгуливаю собаку. Вижу того самого соседа, который в любую погоду в шлепанцах на босу ногу. На дворе минус. Из кармана у него торчит головка «беленькой». Бодрой трусцой, подволакивая ногу, движется он в сторону цветочного ларька. Заходит, через некоторое время появляется с тремя красными гвоздиками. На мой немой вопрос отвечает:

— У мамани сегодня большой праздник — десять лет, как ей орден дали, вот, порадовать…

— Простите… но ведь… простите, маму же вашу уж года три как… похоронили?

— Ну. Так я это… на Донское к ней… отвезу… помяну… такое ж событие — орден! Не каждому, понимаешь… вот. А кто помнит-то про это!.. только я и помню… Ну, побег! Здоровья вам и детям, и это… и собаке вашей тоже! Обязательно!

* * *

И снова мой любимый персонаж, когда-то круглый год в тапочках на босу ногу — сейчас внезапно в приличных ботинках, — впрочем, факел меньше не стал. Вообще обычно он вызывает смех и умиление, но сегодня прям озлилась я сильно: выпал кулем из лифта на меня и зверски отдавил ногу.

— Ну вы, — говорю, — нахал!

С вызовом:

— Да!.. я — начхал! — отрывает листик с подъездного фикуса, жует.

Консьержка:

— Ой, ой, оставь цветок, ты, пьянь безобразная…

С еще большим вызовом:

— Да, пьянь! И этот… тунеяд!

КАЖДОМУ СВОЕ

Веду сына в школу, одни очки забыла на лбу, вторые надела на нос, ну бывает. Мой любимый персонаж:

— О!.. Купите одну пару — вторая бесплатно? Хы-хы-хы. Кто бы так беленькую давал!

ГЕОПОЛИТИЧЕСКОЕ

Мой любимый персонаж, закусывая утреннюю чекушку хлебом «для гулек», принимает солнечные ванны возле песочницы и самозабвенно поет:

— Евре-е-е-и-и-и, евре-и-и-и, кругом одни евре-е-е-е-и… А-а-ах не живут евре-е-е-е-и лишь в Се-е-е-верно-о-ой Коре-е-е-е!

Поймала себя на том, что всерьез задумалась — таки живут или не живут, действительно?… Ну хоть один?!

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ

Действующие лица — почтальонша, уборщица и мой любимый персонаж-факел. П раскладывает по ящикам почту, У моет пол, ПФ выходит из лифта.

ПФ: — Э!.. почтение!.. Семенна, че ложишь-то? Опять счета? Ыыиии, хоть бы журнал с голыми бабами принесла, а то все срань какую-то…

П: — Еще выдумал.

У: — Тебе-то зачем голые бабы? пропил все, чем голых баб-то!..

ПФ: — Не твое дело… мне мож для приятного… глазу… ощущения!

У: — Вон, во дворе на каждой машине бери себе голых баб — «Флирт» негритосы все суют и суют… На стекле впереди!

И точно, мне регулярно за дворник засовывают.

ПФ: — Иди ты?… — резво трусит к дверям, уходит.

П: — Ты ему зачем сказала-то?

У: — Да он щас со всех машин их соберет, увидишь… хоть каким делом займется!

ПАСХАЛЬНОЕ УТРО

Шесть утра, тишина, пустота, дворник Бахром собирает прошлогоднюю листву в черные мешки. Выходит на прогулку с пуделишечкой соседка. Приветливо машет Бахрому:

— Боречка, Христос Воскресе!

Б. (лучезарно улыбаясь, сердечно):

— Спасибо, спасибо, бабушка, я уже кушаль! — Мне: — Такой хороший бабушка, всегда мне спрашивает или голодный я.

УСТАМИ МЛАДЕНЦА

И вновь провожаю детей в школу, наш большой белый пес Айк выбегает за ними. Из лифта выходит женщина с мальчиком лет четырех. Мальчик улыбчивый и восклицательный:

— Мама! смотри, мама, — дети! Дети с портфелями, мама! Ой, мама! смотри, собака! Какая белая! Какая большая! Соба-а-а-ка, кусака-закуса-а-а-ка! хорошая!

Я зову Айка, мальчик поднимает на меня глаза, сбивается на шепот:

— Ой… мама… смотри, какая… жуткая тетя… собака… бедная собака!

* * *

Автозаводская — улица аптек, банков и ювелирных. Когда вдруг видишь, что закрывается очередная кафешка или хозяйственный — жди банка. До недавнего времени из продуктовых был только «Дикси». И вот наконец появились почти одновременно «Любимый супермаркет» и «Перекресток» по две стороны большого торгового центра. Окрестные бабулечки объединяются в стайки и ходят туда на экскурсии, потом обмениваются впечатлениями.

— Взяла вот, в этом… в зеленом… салату витаминного двести грамм. Очень, очень. И сын попробовал, сказал, полезный.

— Ой, че ж ты там-то брала! в «Перекрестном», там дешевле на четыре рубля!

— А я еще батон, их в синем нету. А в зеленом теплыи.

— А я вчера в этот… в немейский ходила (видимо, «Хофф». — Н. К). Лампочки смотрела. Ох и красивыи. Там семь как будто свечки, торчат из зеленых елочек и полкругом, как радуга. Одна там таких две купила, сказала, в окна ставить.

— У нас соседи на клетке, ну ты знаешь, эти, где девочка в садик не ходит. У них на двери венок из елки висит с лентами, тьфу, как на покойниках.

— Ой, а у нас одни вообще елочную гирлянду вкруг дверей натыкали.

— У них денег есть, электричество тратить-то.

— Точно! они в зеленый не пойдут небось скупляться.

— У них витамины другие, в твоем салате нету!

— Ну а мне и этих хватает! на следующей неделе еще возьму!

Счастливый довольный смех.

И идут, шкандыбают, поддерживают друг друга «на ледку». И подберут украдкой в «Дикси» пару гнилых мандаринов и сложат в карман. И деньги держат в «папке-файле», который аккуратно «встремывается» в кошелечек на замочке. И шуганут тебя, в дверях замешкавшуюся. И полный восторг перед мишурной заморской фигней в витринах, качают головами, рты приоткрыты — вот, увидели удивительное. Нету среди них озлобленных на богачество чужое, им недоступное. Они себя радуют как умеют.

К ЛЕСУ ПЕРЕДОМ

Наша улица теперь смело может называться «Диксиленд», потому что на ней ровно друг напротив друга имеются два магазина «Дикси», а третий — на Велозаводской, все три — в пяти минутах друг от друга, образуют равнобедренный треугольник. Ассортимент, разумеется, один и тот же, и цены тоже. Однако наши старушки каждая облюбовала какой-нибудь один и яростно отстаивает в спорах с соседками его преимущества перед двумя другими, в качестве последнего аргумента:

— …а в нашем я даже одну русскую видела… продавщицу!

Я тоже ее видела. Она с большим достоинством отчитывала таджика-грузчика:

— Я тебе говорю — рыбу с Родины — обязан класть передом!!!

АРГУМЕНТ

На собачьей площадке темно, разве что наш пес белеет, светится огонек моей сигареты. На дорожке показывается молодой человек и решительным шагом направляется в нашу сторону. Я напрягаюсь, потому что мало ли что, а от Айка защиты, как от меня фуэте. Практически подойдя ко входу, молодой человек достает из широких штанин и шумно отливает. Меня он не может не видеть, я стою вплотную к рабице. Не выдерживаю:

— Слушайте, ну не стыдно, а?

Молодой человек свободной рукой показывает через плечо на детскую освещенную площадку и извиняющимся тоном говорит:

— Извините, туда никак не мог, там же женщины, дети…

БЕДНЯЖКА

На собачьей площадке новые персонажи — толстолапый смешной щенок немецкой овчарки с хозяйкой (21 год, очки, брекеты). Песик бежит к нам с Айком, девушка истошно орет:

— Только не гладьте его! не гладьте! уберите руки! я не хочу! не хочу! я не хочу, чтобы он был… добрым!!! я даже сама его не глажу по голове!

Пять минут спустя, наблюдая за Айком, который прыгает через забор и подходит по первому свисту.

— Послушайте, вы с ним сдавали ОКД, ЗКС?

— Нет.

В восторге:

— А как вы вообще добились, что он такой? Били, что ли?

Выходят две хаски. Одна беременная, к щенку недружелюбна, щенок прячется за хозяйкины ноги, кто-то говорит, что он, похоже, побаивается. Девица в тревоге:

— Вот! это-то мне совершенно не нравится! — выпихивает пса из-за спины. — Иди давай! иди! куси!

Спрашиваю, держала ли она раньше собак.

— Нет, первый раз! Но я копила, я не с улицы взяла — в питомнике, он дорогой! Я хотела обязательно кобеля, злого, вот пасть у него черная… это ничего, что он сейчас такой добродушный, надеюсь, скоро он позвереет! — Радостно: — Тогда мы уж с вами тут просто так не погуляем!

МОНОЛОГ БОМБИЛЫ

— Вот вы когда-нибудь задумывались, почему в русском языке о женщине, которая ждет ребенка, говорят так некрасиво? Беременная! Бремя, видите ли. Носите бремена их, епть. Или — в тижели, тяжелая, нет, лучше — чижолая! Чижей носит, ха-ха-ха! Или — на сносях. Вот знаете как по-грузински будет? У меня жена грузинка, она мне рассказывала. Ори соли! Две души! Как красиво, да? Вот! Или вот еще по-русски говорят, мол, она «в положении». И он оставил ее в ее положении, гениальный все-таки армянин этот Жванецкий. Как не армянин?! а кто??? Да вы что… Ну это надо же… Нет, вы меня расстроили. Я всегда думал, что это он пишет про армянское радио. Скажите, Хазанов — он же на самом деле Хазанян, правда? Он-то хотя бы армянин?… КАК?! Простите, можно я припаркуюсь тут на минуточку. Мне нужно воды купить, таблетку запью. Прихватило что-то. Нет, ну столько лет… такое открытие неприятное. Как чем неприятное??? Получается, мы всю дорогу шутили по-еврейски, это ж как унизительно — сами даже поржать над собой не можем пристойно!!!

ЧАСТНОЕ МНЕНИЕ

— …Путин ваще мужик ниче. Только ему дело свора его делать не дает. А без сильной верной команды подымать Россию — это все равно что голой жопой на босый хуй!

* * *

Интеллигентная дама купила квартиру и делает ремонт, желает поменять батареи, вызывает сантехника, они долго о чем-то препираются, в конце концов сантехник говорит:

— Знаете, я вам пришлю ребят, Начуха и Порешайло, они придут завтра, все сделают, у меня два вызова срочных…

— Какие интересные фамилии, это надо же!

Пауза.

— Начух — это «начальник над чужим хозяйством», а Порешайло — который проблемы решает. Так-то они Фарид и Гена. А у меня вот фамилия — это да!

И правда — да. Хренюк его фамилия.

ЗАТО — КРЫМНАШ

Когда ругаются ближайшие друзья — чтоб до остервенения, до потери человеческого облика практически, — ужасно жаль. Когда это происходит с людьми в уже почтенном возрасте — это просто какие-то душераздирающие истории.

Представьте себе двух ближайших подруг, родились с разницей в один день в Перми, жили в одной квартире, всю жизнь вместе — с перерывом на отсидку по ст. 58-3-10 УК, каждая по пять лет с разницей в два года — были родней, чем сестры (у каждой имелись, да померли). У одной сын в Штатах, другая бездетная, мужья умерли. Та, у которой сын уехал, продала квартиру, часть денег отослала внукам, часть вложила в обмен комнаты бездетной на совместную двушку. Съехались, живут вдвоем, завели кота и собаку, взяли из приюта. Болеют, конечно, заботятся как-то друг о друге. Читают вслух книжки, ходят по выставкам, смотрят «Что? Где? Когда?» и любят сериал «Оттепель». Две пенсии плюс помощь из-за океана — могут позволить себе вместе поехать на пару недель в подмосковный пансионат, подышать-погулять. Короче, все хорошо. А тут ррраз — и крымнаш.

И все!!! По словам обеих участниц — дошло до рукоприкладства.

То есть даже подали объявление о разъезде. Никак не поделят собаку и кошку. У каждой, елки, свой адвокат. Подняли все документы, какие там доли площади чьи и почем, теперь одна решительно подает документы на выезд, а бездетная опять поедет в комнату в коммуналке, варианты — убитые комнаты и соседи ой-вэй. При этом к ближайшей лучшей подруге относится с невообразимым высокомерием и брезгливостью. Та только визжит, матерится и плюется (все зафиксировано в протоколе)… И вот совершенно неважно, кто там какую сторону из них поддерживает, но ни развал совка, ни дефолты, ни Чечня — ничто их не развело, а только крымнаш.

ВОПРОСЫ КРОВИ ВСЕГДА СОМНИТЕЛЬНЫ

— Мы когда за щенком поехали в «Садовод», ну, на «Птичку» бывшую, видим эту, нам сказали — лабрадор! Купили, дешево, и вот какой это лабрадор оказался, ты подумай, наказание одно!..

— Да, пожалуй, с каким-то лабрадором ночевала разве ваша прапрабабушка…

— Вы, знаете, не умничайте тут, вы и сами-то, знаете, того, еще неизвестно! Фамилия-то у вас одна, замужем была еще та еще, приезжал тут на машине с охраной, мы видели, а кто там по маме родители — это мы тоже знаем!

ДАМЫ С СОБАЧКАМИ, ИЛИ ОБМЕН ОПЫТОМ

— Как корма подорожали, вы заметили?

— Не говорите, безобразие! Пришлось мужа отучать от утренних сосисок!

* * *

И снова Клуб «дамы-с-собачками 50+». Воодушевленно обсуждают грядущий парад, кто-то пойдет смотреть, кто-то какой-то колонной ходить. На ошейнике одной из собачек георгиевская ленточка. Вспоминают своих дедов: «Мой вот бандеровцев бил, жаль, не добил», «А мой погиб там-то, жил в говне и умер в говне», «А мой был в окружении, умер от гангрены». Ну а у вас кто, наконец интересуются моей молчащей личностью. Да никто, говорю, кто расстрелян, кто сидел. Пауза, поджатые губы, наконец вердикт: «Ну я, честно говоря, так и думала. По вам как-то сразу видно, что вы не рады нашей победе».

СЕРВИС

— Здравствуйте! скажите, можно ли у вас подстричь когти морским свинкам?

Пауза.

— Ну в принципе, если у вас есть свой инструмент, то я могла бы.

— А какой нужно инструмент? Я думала, у вас как бы есть… Ну ладно, а еще я хотела спросить — зубы можно было бы им подпилить?

— Вот тут извините, девушка. Вы вообще в парикмахерскую попали, кстати.

УРОКИ ЕЛЕНЫ МОЛОХОВЕЦ

Кафе «Кулинариум», очередь, в основном офисный планктон, заплывший на обеденный перекус. Передо мной высокий седой старик в клетчатом дорогом плаще, в глазу, не поверите, что-то типа монокля, по крайней мере за ухом у него веревочка, которая тянется к очкам-без-дужек, как вообще это все крепится, понять не могу, конец веревочки спрятан в рукаве. Волосы до лопаток, хвост, резинка черная канцелярская, «та еще», при этом запонки и маникюр. В витрине пироги с разными начинками. Подходит его очередь, приветливая девушка спрашивает:

— Здравствуйте, что желаете?

— Милая! не сочтя за труд, отвесьте мне пирога с визигою осьмушку-другую!

— Простите?… Какого пирога, вы сказали?

— С визигою, ангел мой!

— Эээ, боюсь, что вы что-то спутали… У нас такого нет…

— Право? Как жаль… ну тогда, возможно, имеется холодная телятина с хреном? миноги? стерлядка, знаете, на пару?… — щелкает пальцами при слове «знаете».

— Послушайте, все что есть — на витрине: вот пироги, пожалуйста, с рыбой, с мясом, с лимоном, с творогом…

— Ни золотника не хочу откушать из этого! Ну хотя бы расстегаи с саго есть у вас?

— Ну я не знаю, что вам еще предложить!

— Ладно, проехали, — вдруг говорит покупатель, — дайте, что там, винегрету, две тефтелины и морс. Расстегаев у них нет, кулинары хреновы!

СБЕРКАССА

Люди жужжат вокруг терминалов, все недовольны — то платеж не проходит, то сбрасываются данные, то вдруг выплевывается вместо запрошенных пяти тысяч загадочная сумма в 128 рублей. Требуют консультанта, подбегают к окошкам, угрожают. Девушки за окошками переговариваются:

— Где у нас этот… ну вчера еще приходил, дрищ такой?

— Он с одиннадцати работает.

— А, хорошо (в окошко колотящейся пенсионерке). Бабуля! В одиннадцать приходи! Тут будет такой молодой человек высокий, он тебе поможет там все!

Пенсионерка в беретике:

— Дочк, тык это мне ище два часа тут комариться!.. Начальницу зови, безобразие же, люди старые, больные, инвалиды, с утра пришедши, а какие-то ваши работники сраные спят до одиннадцати!

— Бабуль, ты не ругайся, тут, может, связь с терминалом временно потеряна…

— Я ей потеряюсь! Я щас эту железяку вашу обхаркаю так, что не отмоете!

Пенсионер с палкой:

— А я помогу!!

— Наталь Сергевна, Наталь Сергевна, подойдите, пожалуйста, тут у нас хулиганят!

Начальница:

— Уважаемые, связь с терминалом потеряна, мы тут ни при чем, перестаньте, пожалуйста, кричать.

Вторая пенсионерка — двум другим:

— Милые, не надо, они правда не виноваты, ну придем попозже, пока погуляем, воздухом подышим, что нам…

Пенсионерка в беретике:

— Иди дыши! У тебя, может, время есть! У меня нету время, у меня в десять тридцать массаж шейного отдела!

Пенсионер с палкой:

— А у меня платить за лекарство чем? Пришел к ним, как к людям…

Начальница — девушке в окошке:

— Люда, ну что делать, пойди помоги…

Люда — пенсионерам:

— Так, молодежь, стройсь у терминала в порядке живой очереди! — Начальнице: — Так, ну пока они доковыляют, пойду покурю, что ли. А дрища этого давайте с утра напряжем, они к полудню рассасываются уже, а то никаких же нервов не хватит на этих… патриархов!

СБЕРКАССА-2

В Сберкассе, пялюсь на бейджик операциониста, юноши неземной красоты: Рафаэль Баблоян. Успеваю подумать о совпадении выбранной профессии и фамилии, как в соседнем окошке громко дребезжит посетитель:

— Что непонятного? что непонятного? читать вас учили, нет? по буквам — П-И-С-С-Т-У-Н! С-С! Понятно? Два «с»!

Молодой человек в очереди, как бы про себя:

— Писстунов — на мороз!

* * *

Есть у меня любимая история про мою старшую дочку, ей было три года, когда она в ответ на приставания бабульки с волшебным вопросом «Кого ты больше любишь — папу или маму?» выставила ей перед носом ребром совочек и сказала: «вас!!!»

Эту историю вспомнила, когда вчера наблюдала, как подобная бабулька беседовала в автобусе с армянским мальчиком лет шести. Мальчик с мамой.

— Ах, какие у тебя реснички! такие густые, такие черные! Ох, наверное, все девчонки завидуют, да? В садике, да? Ты ходишь в садик?

Мальчик смотрит в пол, мама кивает — мол, ходит, ходит в садик.

— Наверное, в тебя там все влюблены, да? Я бы вот в тебя обязательно влюбилась! Нет, ну ка-а-а-а-ки-и-и-и-е-е-е реснички, это ж какое богатство! Мама, когда он вырастет — это же смерть девкам! Милый, тебе говорили, что у тебя очень, очень красивые глазки?

С достоинством и акцентом:

— С раждения слышу.

Я ТОЖЕ ЗАДОЛБАЛСЯ, НО Я ЖЕ СИЖУ! (С)

Вчера приходил знакомиться очередной новый участковый, румяный да юный, дал визитку, застенчиво, с извинениями уточнил спеллинг моего отчества и номер телефона, пошел дальше по квартирам.

Сегодня звонок в дверь.

— Кто там?

— Участковый!

Смотрю в глазок: там явно не молодой и не румяный, а злой толстомордый бугай какой-то тычет корочку.

— Простите, а к нам вчера уже… Дал визитку…

— Выкиньте вы к хуям ту визитку, это Я ваш новый участковый! Блин, как же я задолбался всем терь объяснять, кто там че напутал, млять! Вот вам… правильная… Блин, моя, короче, визитка… Давайте проверим… Наталья… Юрьевна…

— Юльевна…

— Че? Это от какое имя-отчество?

— Юльевна. Как Юлий Цезарь. Знаете, как я задолбалась каждый раз это объяснять?!

* * *

В нашем подъезде живет один известный популярный певец с породистой фамилией. Недавно женился на даме лет на тридцать старше. Не знаю, где он держит даму, но у нас она не появляется. Соседка, видя, что я выхожу из подъезда вместе с ним:

— Ты че, с ним в лифте поехала?! И в рожу ему не плюнула?! Как «за что» — за нас всех, русских молодых незамужних!!!

ПОЧТА РОССИИ

— Але! 678-я? Ким? Почта, доставка. Вам тут письмо пришло с Пензы с зоны, что ли, ИК-6? Оно грязное очень, не знаю, где валяли его, зайдите сами заберите!

— Але, здрасте, вам телеграмма правительственная, на красном бланке, у вас домофон сломан, спуститесь, пожалуйста, расписаться взять. Болеете? А, ну ладно, тогда пусть пока консьержка почитает вашу телеграмму, порадуется, чтоб мне два раза не ходить!

— Але, Натусь, это тетя Вера с почты, ага. Ты папкину почту заказную зайди сама забери, у нас носить некому. Я просила тут одну, она говорит, еще чего, дорогу перейти не переломится — это ты в смысле. Зайдешь? Ну молодец. Как сама-то? Работаешь? Дома работаешь? А то приходи к нам, тут каждые руки нарасхват…

— Але! Натали! Снова с почты звонят, теть Нина, тут Юлий Чулпановичу с правительства телеграмма пришла на красном бланке, поздравляют чего-то, ага. Зайди, распишись, хи-хи, и немножко премии принеси папкиной, а то нам не плотют с декабря!

* * *

Шесть утра, воскресенье, май, трезвый мужской голос во дворе:

— Галяяяаааа!.. Гааааль! — Пауза. — Га-ля! Га-ля! Харэ ночевать, Галяяяяаа!

Мужской голос с балкона:

— Ты охуел, что ли?! Ща вот те дам «Галю»!!!

— Завянь, очки! Га-а-а-а-аль!!!

Женский голос:

— Че ты орешь?!!!!

— …ёптвоюженемать! Ключи скинь!!!!!!!!

Голос прохожего снизу:

— А в дверь ты ей не мог позвонить?

— Да у нас коммуналка, соседи ругаться будут…

О МАЛЫХ СИХ

Старушка шла выкидывать мусор и накрошила старый хлеб прямо на асфальт возле помойки — «гулькам». Жирные гульки топчутся и жрут. На крыше помойки сидит кошка, примеривается, выбирает себе завтрак. Из арки выезжает фургон «Дикси», давит «гулек», парочка птичьих тушек остается под фургоном. Кошка ошалело смотрит. Производящий раскопки бомж говорит кошке: «Не судьба, милая! Господь себе птичек прибрал! Однако тебе позавтракать не дали…» — и лезет под фургон…

* * *

Курьер принес пиццу в офис. Нотариальная контора, обед. У дверей стоит огромный пакет с мусором. Молодая девушка принимает заказ, расплачивается и говорит, очаровательно улыбаясь:

— Молодой человек, вы не могли бы захватить мешок — у нас мусорка во-о-о-он там, за угол налево…

«Молодой человек» является лицом помятой национальности лет пятидесяти:

— С какой стати еще…

Улыбается все обаятельней:

— Ну пожалуйста, ну мы тут все, девочки, про-о-сим…

В этот момент из дверей выходит здоровенный охранник:

— Особенно я!

Там же, неделю спустя. Те, кто оформляет наследственные дела, записываются на конкретное время. Подошли те, кто записался на полдень. А те, кто записался на одиннадцать, опоздали на час и ломятся одновременно. Оказалось — и те и другие по одному делу, два брата собираются делить матушкин домик в деревне. Ругань, плевки, хватание за лацканы, галстуки, папки с бумагами:

— …ты, бля, походи с мое… — пыхтение, — по кладбищам… поищи… — рывок на себя, — полмесяца… могилу-то… просил по-нормальному — скажи участок…

Подсечка.

— …а ты, сука, мать бы хоронил… вовремя… Ай!!!

— Прально, Ларка, глаз ему рви! Вспомнит, блять, облигации бабины…

Возня, робкие крики «Охрана! Вызовите милицию-у-у!».

Распахивается дверь, выходит все тот же охранник.

— Эт-то что за потный цирк?… — В офис: — Ир, у тя на двенадцать какая фамилия идет?

— Галкины!

С пола:

— …так мы тоже Галкины, только которые на одиннадцать!

Охранник:

— Так! Обои Бабкины — па-а-а-прашу на выход! Девочки налево, мальчики направо, оп-равьсь! Па-жали друг другу руки… пожали, грю! Руки пожали, мать вашу покойницу! Цепь ра-а-а-зомкнули, ша-а-а-гом… арш!

Галкины продолжают выяснять что-то уже на улице.

Посетительница, зачарованно глядя на охранника:

— Слава богу, Россия встает с колен…

ВОПРОСЫ СПЕЛЛИНГА

И опять сижу в очереди у нотариуса, ухи поневоле оказываются в чужих историях. Например, из разговора двух дам поняла, что одна из них подала в суд на некий каталог — по ее мнению, в каталоге значились туфли с ароматизированными подошвами. Когда же покупательница получила товар на амортизированной платформе, по ее словам, проплакала два дня и наняла адвоката. Я, пожалуй, даже не могу сформулировать вопрос к просительнице… Как, по ее мнению, должны функционировать ароматизированные подошвы? какую ноту аромата она предпочитает? действительно ли она предполагает выиграть это… дело???

Но вообще говоря, стоит позавидовать. Видимо, у нее есть кто-то, кто готов целовать песок (с).

ГОСУДАРСТВЕННАЯ ВЕТЕРИНАРНАЯ КЛИНИКА НА УЛИЦЕ ТРОФИМОВА

Очередь, с котами направо, с псами налево. Маленькая девочка держит на коленях банку с водной черепашкой и всем объясняет: «Моя красноушенька поранила пятку». Все сочувствуют, потому что вид у красноушеньки вполне дохленький, но девочка в это не верит, она с дедушкой, который выразительно жмет всем плечами, объясняя, что только доктор Айболит точно установит перспективы.

Три стула занимает женщина-с-борзыми — она сидит на среднем стуле, а борзые возле боковых, не подойти и не сесть, женщину это не смущает. Стоят: мужчина с кошелкой, в ней спит щенок пуделя, женщина с орущей старой таксой, ну и мы с Айком. Борзые рычат, хозяйка лениво подергивает поводки:

— Аглая!.. Рената!.. Молчать, девочки, спокойней!

Женщина с таксой:

— Какие интересные имена вы дали. А говорят, человеческие нельзя! Вот мою зовут Зира, ну от украинского «звезда», «зиронька»…

Женщина с борзыми:

— Пф, украинское!.. еще бы по-еврейски назвали!

Женщина с таксой (обиженно):

— Ну вы скажете тоже!.. — Обращаясь ко мне: — Вашего как зовут?

Я (скромно):

— Айзек.

Женщина с таксой:

— Это что… что-то значит?

Я:

— Исаак, значит. Еврейское имя такое, Ицхак. Исаак родил Иакова, может помните.

Мужчина с пуделем (оживленно):

— Изя, что ли?

Я: — Нет, Айк. А вашего как?

Мужчина:

— Влад, это кратко от Владимир.

Женщина с борзыми:

— Почему так?

Мужчина (с достоинством):

— Владимир — это я. А он, значит, Владимир Владимирович.

…И ЗМЕЯ В ТЕРМОСЕ

Возили пса в госветклинику, чтобы добыть ему справку о пересечении границы. Принимал нас замечательный молодой Айболит, чей разговор по телефону привожу, как запомнила:

— Санэпидстанция на проводе, чем могу помочь? Очень приятно… Крысу-у-у-ню в Финляндию? Очаровательно! Конечно-конечно, а прививки-то есть у вас? Чудесно, а когда хотите ехать? О-о, государыня моя, боюсь, что не поспеете вы в эти сроки… А дело в том, что для начала вам надлежит прибыть в наше богом забытое заведение, чтобы написать заявление о предстоящем вояже. Далее к вам в свою очередь должен прибыть от нас нарочный, который, так сказать, воочию убедится в том, что крысуня содержится в надлежащих, прописанных законодательством условиях… Не сомневаюсь, конечно… такие правила-с… А далее начинается месяц карантина… По истечении коего вам придется посетить чудесное место — Россельхознадзор… Рос… сельхоз… хорошо, я помедленнее… над-зор. Да-да, точно. Каковой наложит свою седьмую печать на бумажонку с резолюцией, и вуаля — вы едете! Как, простите?… Помилуйте, как же я могу ускорить… Погодите, уважаемая, не надо так расстра… Да ну как же я… Даже если на секундочку представить, что я сейчас бросаю прием колченогих кошек, а также увлекательнейшие исследования на яйца глист и прибываю к вам в качестве нарочного лично — все равно не в моих силах сделать вам монтаж… Извините, опять неуместная цитата, короче — месяц все равно должен пройти… Как?… задним числом?… Увы мне, увы, Иван Васильевич!.. Узнали цитату, хорошо… А что, по срокам так критично? Ах, выставка? крысуня едет на выставку… Что ж вас знающие люди не упредили про такие сложности для выставочных крысунь?… Ах, впервые… понимаю, да… Знаете что — вы же на машине, говорите, собираетесь ехать? Так вот, пожалуй, самый простой выход для вас — это провезти крысуню во внутреннем кармане куртки… Да-да, не ослышались… Ну что вы, у нас некоторые даже змей в термосе провозят… Провалиться мне на этом месте, не вру!!!

ДОВОДЧИК (ДРАМА В ОДНОМ ПОЛУДЕЙСТВИИ)

Бывает маленькая ночная серенада, а бывает большой дневной квартет.

Женщина средних лет (главный техник-смотритель нашего дома) входит в лифт, резко делает шаг назад, балансирует):

— … жжж такое! Мань, почему в лифте опять говно?!

Мария (за пятьдесят, невозмутимо отжимает тряпку):

— Ну да, говно… — Поет: — гавным-гавно, гавны-ы-ым-гавнооо…

ЖСЛ:

— Ты, блин, говно убери, а то петь ей!..

М:

— Перва слесаря приведи, чтобы доводчик сделал. В подъезд твой шваль ходит, алканье, бомжи, промандень всякая, срут, блюют, а Маня вымоет, как же, Мане пла-а-а-тят…

ЖСЛ (на полтона выше):

— Опять сняли?! От я щас приведу, ох я щас кого-то приведу!

Убегает в подвал: «Аниска! Вахир! Бахро-ом! Эт я, отчиняйте быстро!», выволакивает «морковку» (пожилого таджика — ПТ), за рыжий жилет тащит его к двери:

ЖСЛ:

— Ты че творишь?! Че ты творишь, стервец?! Твоя работа?

ПТ (лет 45–50):

— Люда-мэ, не дерис, что ты, зачем ты так!

ЖСЛ:

— Кому загнал доводчик?!

М:

— …в пятый подъезд… у них сломался…

ПТ (с горечью):

— Маня-мэ, зачем плохо говорил сичас! Ты не видел…

М (без эмоций возит тряпкой):

— Закройся…

ПТ (тихо, проникновенно):

— Чьто я тебе сделаль?…

ЖСЛ (с энтузиазмом):

— Ой, «чьто он сделал»! Не могу прям, стыдобища-то, а честно как глядит! Светку отымел опять вчера, да? Ходила к вам опять, да? — Мне, пояснительно: — Дочку ее, прикинь!

Входит молодой человек в наушниках.

М (аккуратно ставит ведро):

— Пошла на хер.

Уходит.

Я (к МЧ):

— Мне кажется, лучше пешком…

МЧ в наушниках (не слышит, делает шаг вперед, оскальзывается):

— Блять, в лифте говно!!!

ЖСЛ:

— Ну и постой спокойно или шагай резвей пехом! — Про себя: — Обиделась, шалав рожать она не обиделась… А ты? Герой-переебарь? Иди скажи Гульке, пусть уберет.

* * *

Поехала заниматься наконец машиной — сменить колеса, помыть в мойке (с лета грязная и с песком), поменять аккумулятор. Купила аккумулятор Varta, он весит двенадцать кг. Донести его до машины сама не могу — то есть могу, но тогда уже никуда не поеду. Прошу продавца, тот отказывается («А кто в лавке будет?»). Тут огромный мужик, который рассматривал литые диски, поворачивается ко мне, оказывается грандиозных размеров бабой в камуфляже и с рацией (статью похожа на леди Бриенну с Сапфировых островов, смотрящие «Игру Престолов» поймут меня, гы-гы-гы), без слов берет у меня из рук «Варту» и выходит, я семеню за ней, услужливо открываю багажник, она ставит туда, как коробку с пиццей, аккумулятор, вытирает руки о пятнистые штаны и с некоторой жалостливостью говорит:

— Мужики нынче пошли, ни спереду, ни сзаду. А тебе еще рожать от них.

* * *

Двое папаш с колясками курят во дворе:

— …при родах — это я понимаю, праздник там, все дела, ну для истории… но это — я ваще не въехал…

— Ты че, логика простая — оргазм типа вместе, ну и чтоб больно было вместе тоже. Я плеер воткнул, за руку ее держал, хотя че там щас — не больно вроде, наркоз, по ходу, местный…

— А тебя вот так просто, штоль, пустили?

— За деньги, че.

— Ты платил, чтоб побыть на аборте?! Ахуеть ваще!

— Ну а че, прикольно.

* * *

Новый участковый знакомится с жителями нашего подъезда. Молодой, румяный, необстрелянный, пока еще старательный, с внезапной фамилией Фатер (сейчас Большой Начальник, размордел, печатку на мизинец нацепил). Горячо обещает учесть, разобраться, обратить внимание, взять на карандаш, защитить, оградить и т. д. Вроде все решили, народ расходится, участковый уже наполовину вышел из подъезда, вдруг соседка:

— Молодой человек, и главное — по выходным с ранья в гаражах радиво орьмя орет, ни отдохнуть людям, ништо!

Участковый, доброжелательно:

— Да, безобразие! А вы бы напустили на них каких-нибудь старушек с лавочки…

Вне себя:

— Вы… вы что себе позволяете?! каких старушек?! какое напустить!!! А вы чем будете заниматься?! ваша тада в чем работа?! Нашел тут… цепных старушек!!!

Сосед подсказывает:

— Сторожевых, бешеных…

Участковый, миролюбиво пятится:

— Хорошо-хорошо, не волнуйтесь, не надо никого напускать… — Понижая голос: — Можете сами попробовать…

* * *

С Автозаводской эвакуируют машины, припаркованные «елочкой». Большинство местных жителей это усвоило и упражняется в параллельной парковке. Почти по самой середине ровной линии автомобилей «елочкой» торчит «Ситроен Пикассо», 64-й регион, грязный по самую крышу, внутри спит человек. На заднем стекле бумажка, там фломастером от руки: «Трое суток за рулем. Не будите, даже если будете эвакуировать». Люди, проходящие мимо и видящие записку, понижают голос и переходят на цыпочки.

* * *

Застрял лифт. Текст застрявшей, децибелы зашкаливают:

— Рита-а-а-а-а-а!!!! (это консьержке) Рита-а-а-а-а-а!!! вызови-и-и-и-и монте-о-о-о-ра-а-а!!!

Снизу:

— Щааааас!..

— Ой, скоре-е-е-е-ей вызови-и-и-и-и-и!!! Ой, не дотерплю, обосру-у-у-у-ся-а-а-а-а-а!!! — Нормальным голосом, обращаясь к кому-то: — Это я нарочно, чтоб быстрей вызывала. Убирать-то никому не интересно.

* * *

Действующих лиц уже нет никого, включая дочку и котов. Квартира досталась жэку.

Коммуналка, две комнаты, в каждой по старушке, у каждой старушки по коту. Коты друг друга не любят, дерутся, орут, увечатся, эрго — старушки сосуществуют по законам военного времени. Как они вредят на самом деле — никто никогда не узнает, но подозревают друг друга в самых разнообразных грехах. Например, в сотрудничестве (именно так) с инопланетянами, которые своей радиацией «кислят» суп. Или, что мне особенно полюбилось, в сокрытии где-то в недрах комнаты вечно течной кошки, «а то хули б мой стал так под ейной дверью орать». У каждой старушки холодильник находится в комнате. Одна готовит на газу, вторая на электроплитке у себя и платить за газ отказывается, тогда первая отказывается платить за свет, хотя лицевой счет у них раздельный. Пенсию обеим приносят домой, и это, пожалуй, единственный момент в их жизни, когда они обе добровольно встречаются. Шлют друг другу телеграммы (!!!) с угрозами выселения. Все это я узнаю от дочери одной из них, которая живет в другом районе и раз в неделю наезжает проведать мамашу.

— Я ей говорю: мам, ну хватит уже на говно-то исходить, живи ты спокойно, не обращай на нее внимание! А она — нет, доча, она вредитель, она тебя сглазила, когда ты еще маленькая была, она твои сандальки яйцом тухлым мазала, чтоб воняло. А сама в наколках вся, урка сраная! Я ей назло раньше не помру, дождусь, и уж тогда за ней соскучусь, поплачу…

ЕБСИКИ

Застряли с пятилетней дочкой Мирой в лифте, ждем лифтера.

Приходит:

— Э-э-эй, дамочка! Ну как вы там — не взопрели еще? Аа, вы там с ребеночком? Ребеночек, не ссы, ща-а-ас дядьВить все сделает, щааас… Шо мы имеем с гуся тут… — Скрежет. — Ого! Дамочка, вы не возражаете, дядьВить щас на двенадцатый этаж сбегает позырит, че у вас там… Ага, ну я побег, держите там череп ирокезом!

Мира спрашивает, что такое ирокез, пока я ей все это объясняю, лифт трогается с места и едет на двенадцатый этаж — дядьВить что-то такое там подкрутил, останавливаемся — дверь по-прежнему не открывается.

— Ебсики-ебсики… пурум-пурум, пурум-пурум, пур-р-р-рум-м-м-м, — пытается отжать дверь. — Ахебтвоюмать! Простите, дамочка с девочкой, заело тут эту… одну… (с натугой) мадам… Мандазалупенко… еб-си-ки…

Скрежет, что-то срывается.

— Ну ты погляди, какой… шпрех-штал-блять-хейстер! Так, а если так?… Пурум-пурум… пур… Ах, бублики, мои ебублики… врагу не сдается сей гордый хуяк…

Мира спрашивает, что такое хуяк, в этот момент дверь открывается и мгновенно опять закрывается, лифт едет вниз.

— Куда-а-а-а-а-а-а-а-а-а?!

На первом этаже лифт открылся, я вся малиновая — и от жары, и от смеха, а еще от того, что Мира задумчиво говорит, так, себе под нос:

— Ну ладно, я у папы потом спрошу, что это у дяди какой-то застрял хуяк.

* * *

Семь утра, магазин «Александровский». Женщина в хиджабе покупает один банан в упаковке. Стажерка-кассир говорит, как обычно: «Спасибо, приходите еще!» Женщина кивает и с достоинством удаляется. Дальше я, а за мной веселится парочка молодых людей: она придет, жди, ага, гы, смари, отоварилась с утра, гы-гы-гы, за одним бананом сходила, ваще ржа! — говорят они и выкладывают свои покупки — пачку презервативов и чупа-чупс.

* * *

На углу нашего дома есть ломбард, который мне как-то пришлось навестить. Стою в очереди из трех человек, напеваю тихо: «Ах, ломбард, мой ломбард…», женщина лет пятидесяти передо мной поворачивается, грустно улыбаясь, отвечает: «…ты мое спасение…», мужчина за мной, эхом: «Я милую узнаю по цитатам…»

Вот такая она, наша зиловская интеллигенция.

* * *

И вновь дамы с собачками — это разговоры о погоде, болезнях, лекарствах, рецептах, подлых родственниках, гадких соседях и, конечно, политинформация.

Давеча, три грации:

— Нет, лично я никогда в Крыму не была, наша семья еще с после войны предпочитала Прибалтику, но мама рассказывала, как одна ее сослуживица как-то ездила по путевке — и приехала, представляете, заболела неприличной половой болезнью! Это она в сауну сходила, там и подцепила.

— Ну а теперь-то можно ехать-то, теперь там наши-то все под контроль возьмут, все эти сауны-шмауны…

— Да туда ехать-ты, купаться в море этом ихнем — я читала, там химическое оружие всплыло и разлагается, хохлы это специально вообще подстроили, чтобы избавиться от няво, ага, нам сбагрить, едьте-нате к нам на курорты, мрите, дураки русские!

ДОМ, КОТОРЫЙ ПОСТРОИЛ ДЖЕК

Время действия — минуты две максимум. Маленькая собачка модели «паучок с выпученными глазками» пристроилась наложить кучку под скамейкой на детской площадке. На хозяйку орет благим матом гуляющая с внучкой бабка и даже замахивается сумкой. Из сумки выпадает какой-то пакетик, он привлекает внимание греющегося на солнышке бомжа. Бомж берет пакетик, лезет под скамейку и собирает им кучку, все вместе выбрасывает в урну, вытирает руки о плащ хозяйки собачки, висящий на заборчике. Всего этого женщины не видят, практически переходя к рукопашной. Собачка тем временем тырит кусок какой-то еды, которую бомж разложил до того на той же скамейке, за что получает по голове лопаткой от внучки бабки. Собачка визжит, бомж лезет в карман и протягивает что-то девочке — кажется, жвачку, это видят сидящие на турнике подростки, которые до того угорали над ситуацией, орут: «Девочка, не бери!», один из них спрыгивает с турника и бежит к девочке, пытается разжать ладошку, девочка орет, на это уже обращают внимание женщина и бабка, обе кричат: «Хулиган! Оставь ребенка! Милиция!» Собачка надрывается, парнишка, сплюнув, убегает за гаражи на дорогу, откуда немедленно раздается визг тормозов и какой-то уже новый мужской мат.

* * *

Рынок «Дубровка», по-нашему — «Асисяй» (бывший вьетнамский рынок «Асеан»).

На мою дочь Миру трудно найти детскую одежду, она выросла из всех платьев и шортов, 54-й размер, а ехать на море и все пироги. Обошли пять палаток в поисках сарафанов или туник — все страшное, в блестючках, каких-то ядерных или траурных тонов, да и те толком не лезут, торчат колом или собираются под мышками. Расстроились, приуныли, Мира пустила слезу — ну что же я такая огромная-а-а…

В шестой палатке обнаруживается крошечная вьетнамская женщина, которая наблюдала наши огорчения, что-то громко кричит, поворачиваясь направо-налево, и только спрашивает меня: «Сьвитотьки и бабоськи»?…

И тут из разных концов и рядов потянулись девушки и женщины с платьями «в цветочек и бабочку». Они обступили обалдевшую Миру и надели на нее весь свой товар, меняя модели каждые десять секунд, крутили у зеркала и гладили детку по голове, вставая на цыпочки, они так улыбались, щебетали и прыгали вокруг, что мне хотелось каждую из них обнять от полноты души. На четыре тряпочки нам сделали скидку в 700 рублей и прибавили фиолетовые трусы в котятах в качестве бонуса.

Когда вернусь, зайду туда. Тоже хочу фиолетовых трусов и чтобы по голове гладили маленькие вьетнамские женщины.

ПОХОРОНЫ

В 70-80-е годы иной раз у подъездов можно было видеть оркестр и слышать известный траурный марш. Гроб выносили, ставили в открытый грузовик, позже уже появились автобусы с надписью «Ритуал». Если ты знал усопшего и по-соседски с ним общался, тебя обязательно звали на поминки. Иногда столы выносили и сдвигали прямо на лестничной клетке, из коммуналок тащили лавки, табуретки, делились посудой и едой — обязательно студень, «винегред», суп с перловкой, пирожки «на две стороны», печенье из белков, орехов и сахара, черные гренки с желтками и солью. Мою бабушку любили и уважали все вокруг, звали помянуть, ну и я с ней хвостиком поминала, выковыривая сухофрукты из кутьи — их я ела, а рис потихоньку складывала в карман для «гулек» — голубей жалели и подкармливали. На девятый день почему-то было положено родным и близким ушедших раздавать конфеты, для детей просто праздник, мы молча — ибо неприлично — давились в очереди за «Театральными» сосалками — желтыми, бледными, ребристыми — и за зелененьким «Дюшесом», один-единственный раз были красные барбариски, так детвора об этом чуде еще год вспоминала — вот когда Денис Денисыч помер, тогда барбариски дали!.. Блины на похоронах и на Масленицу долгое время мешались в голове в одно событие.

Последний раз оркестр, венки и гроб на нашей улице появились в 96-м году, четырехлетняя Кс. восхитилась елочными венками — смотри, мам, у них уже Новый год, только странно они украсили, только цветочками.

Недавно увидела небольшую толпу людей в черном возле микроавтобуса. Из динамиков трубил Шопен. Стоявшие поодаль бабульки делились впечатлениями:

— От раньше орхестр был. У меня муж когда помер — от ЗИЛа прислали, а как же, положено. А теперь что? тьпфу, срам один, а не похороны!

— А она (усопшая) хорошо жила, жадно. (Это прямо из Бунина цитата!) Сын с Америки приедет, квартеру один получит чрезь полгода, в наследство вступит, продаст…

— Хоть бы приличну оградку справил потом, матернину квартеру-то получит…

— Хер с вишенкой он получить! там у ней приймак был, уж он-то посуетилси… Вон он, за рулем бандуры этой с музыкой сидить.

— Так это какой же?… так он же молодой!!!

— Дак а что — молодой? Молодой, видать, да удалой!.. Эх, мне б такова под закат — так и помирать не стыдно.

МИЛЬОН ТЕРЗАНИЙ

— Наташа, вы уже заявили о втором гражданстве?

— У меня нет второго гражданства.

— Ой, я вас прошу, мы же свои, зачем эти притворячества? Вот у меня есть, и я думаю — заявлять или не заявлять?

— А в чем проблема?

— Не заявить до 2 октября — штраф 500 рублей! А не заявить и потом докажут, что знали и скрыли, — это штраф 200 тысяч или 400 часов исправительных работ! Подумайте, я этого выдержу с моим зрэнием и пищеварэнием?…

— Ну тогда заявите!

— А! А тогда мне запретят ехать в Америку по русскому загранпаспорту!

— Так вы же можете по израильскому?

— Нет, не могу! У меня нет даркона, я же живу здесь. А мне очень надо в Америку, у моего друга там выставка… да… А вы не собираетесь уезжать? Все едут, слушайте.

— Нет, мы — нет.

— Но послушайте, ведь стало невозможно жить! Собачью площадку не убирают уже второй месяц! Я их вижу — я говорю, поди-ка сюда, дружок, — и в дерьмо его, в дерьмо собачье тыкаю, мол, ты у себя там в ауле дерьмо собачье убирал? так почему здесь не убираешь? Нет, мы, наверное, уедем.

МИЛЬОН ТЕРЗАНИЙ, часть 2

— Наташа, вы не узнали, что все-таки делать со вторым гражданством? Время-то идет!

— Я не узнавала, потому что мне не надо, я же объясняла.

— Ой, я помню ваши объяснения, они мне показались не очень убедительными, да! При ваших… корнях и родственниках прямо-таки странно не иметь этого гражданства!

— Могу попробовать подать на корейское.

— Ой, что вы, это же страшные люди, не надо! Вот вы все как-то виляете, ну как хотите, и все же — ну вот что вы посоветуете, заявлять или не заявлять?

— Знаете анекдот, как к раввину приходит девушка и спрашивает, как ей в брачную ночь — раздеться или в ночной рубашке лечь?

— Не припоминаю, а что он ответил?

— «Хоть в рубашке, хоть голой — все равно выябут!»

Долгая пауза.

— Боюсь, что ребе был прав… Ой-ва-ой, надо было выдать маму замуж, чтобы они тут с мужем ковырялись в ее любимой даче и помидорах, а самой ехать, ехать!!! Теперь в даче ковыряюсь я, а она командует и не хочет ехать! А дачу продать? А кадастровый номер? Я как слышу за номер, у меня дрожит поджелудочная! Ну что за страна, ну что за условия! Нет, мы, наверное, уедем.

МИЛЬОН ТЕРЗАНИЙ, часть 3, заключительная

— Наташа! а я заявила в пятницу (о втором гражданстве. — Н. К.). Оказалось все очень несложно, но они там сами не знают, что теперь им делать с этой моей заявкой. Но похвалили, сказали, лучше на всякий случай заранее как-то, а то мало ли.

— Мало ли что, Ия Львовна?

— Мало ли все, деточка!

ДЕТСКИЙ САД

— Послушайте, не давайте, пожалуйста, Диане с собой никакие конфеты, она их обсасывает, вся липкая, сладкая, а еще бумажки от них сует в карманы другим детям!

Безмятежная мама, к девочке:

— Дианочка, умничка, не мусоришь бумажками…

— Диана, если еще раз увижу, что ты бумажки суешь ребяткам в карманы, то я туалетную бумагу, которой ты попку вытираешь, засуну в карман твоей маме!!!

РЕДАКТУРА

На подъезде прилеплена полоска бумаги с надписью «Сегодня до 22.00 принимаются заявки на изготовление дополнительных магнитных ключей, тел. такой-то». Некто аккуратно заштриховал карандашом слова «магнитных ключей» и сверху написал «мозгов и совести».

ПЕРЕПИСКА

Третьи сутки за стеной идет ремонт. Они там рушат стены и перегородки. Очень быстро рушат, качественно. Ощущаю себя в осажденной крепости из второго фильма про Фродо. Собака мучительно заводит глаза под лоб, стиральная машинка с каждым ударом с той стороны отпрыгивает от стены на пару сантиметров, я возвращаю ее обратно, стремянку пришлось переместить в другое место, она оказалась истеричкой и колотится эхом в припадке после каждой дрельной серии. Собственно, я не об этом, а о том, что все соседи сверху-снизу-сбоку-наискосок получили сегодня в почтовый ящик бумажку, жаль не могу сфотографировать:

Уважаемыи! Мы сего дня немного пошумим. Сами понимаете такая работа. Нам очень не удобно вас тривожить. Чем быстрее мы все закончим тем лутше будем вам и нам. А так примите наши извенения. Бригада рабочих из кв. Такой-то.

Это же объявление было размещено в подъезде на «доске жалоб и предложений».

Некто после слова «рабочих» подписал красным фломастером: «И крестъян мать вашу!!!»

Другой некто зачеркнул Ъ и добавил: «До чего же вы неграмотные все».

Третий некто поставил стрелочку к последней фразе от нарисованного члена с крылышками и приписал: «Образованность все хочешь показать?!»

НЕХУЕВО РОСЛО ЖЕ!..

Все помнят анекдот о том, как в пожарной части раздается звонок: «Здравствуйте. Я наркоман…» и т. д.? Кто не помнит, при желании найдет его в сети, заканчивается он словами «…на мой кустик не наедьте!»

Я всегда очень радуюсь, когда происходит реализация метафоры — скажем, удивительно, но ведь у тебя именно что «темнеет в глазах», «подкашиваются ноги», «земля уходит» из-под них же и т. д. Когда вдруг случается нечто, напоминающее уже известный сюжет или, того пуще, анекдот, поневоле задумаешься еще раз о том, как же эти самые анекдоты рождаются.

Как уже нетрудно догадаться, гуляю я, значит, с собакой (поскольку я мало выхожу из дома, то что-то со мной случается именно в эти славные моменты). Темнотища, собачья площадка еле-еле освещена отсветами подстанции «Скорой помощи». Вижу я плохо, Айк, хоть и бел собою, в таких потемках периодически сливается с листьями и блеском лужиц, отпущенный, скачет впереди. Я еще обратила внимание, что он в «неположенном» месте что-то перепрыгнул. Когда я подошла к неположенному месту, то с некоторой вышеупомянутой реализованностью метафор ощутила «дрожь в коленях» и «прыгающее в горле сердце», потому что возле заборчика детского сада на корточках сидело нечто. Оно покачивалось и тихенько ныло. Звать белого засранца бесполезно — от него толку ноль, максимум расцелует это нечто, вымоет ему уши… Разворачиваться и бежать — так вот мне захотелось, и я уже начала готовиться к маневру, как тут существо дискантом сообщило:

— …пидарасы ж все, все… они растили, блять?! я растил… они, блять, температуру держали?! я держааал… я поливааааал… я хотеееел… ааыыыаа… нехуево рослооо же… завииииидноо иииим… уродыыынах… кому мешаааалооо…

Поскольку о природе недомогания существа не могло быть двух догадок, а я мгновенно вспомнила анекдот про кустик, то начала ржать аж с подхрюкиванием (от нервов, конечно), потому что сразу дорисовала картинку — как, понимаешь, растил человек кустик, а тут какие-то гады-завистники его изничтожили, и пришел он, бедняга, плакать под детсадовский забор… И вот тут-то прискакал обратно Айк, удивленный моим долгим отсутствием, а он бегает быстро и довольно тихо, такой собачий хоббит. От неожиданности существо взметнулось в ужасе (а первый раз не видел, что ли, что через него собака прыгает?!) и завопило просто катарсически:

— А-а-а-а!!!!!! убивают!!! помогите-е-е-е!!!!!!!! волки-и-и-и-и полярны-и-и-и-и!!!!

«Полярный голден волк» напугался еще пуще юного (а оно было довольно юное, лет двадцати, не больше) флориста и гнал до подъезда быстрее Гаруна с ланью вместе взятых, ну а я, икая от смеха, за ними.

ВЕЖЛИВАЯ ПРОСЬБА

Я получала по почте экземпляры журнала Psychologies, в котором работала, на пару недель позже, чем они вышли, поэтому отдаю эту подписку нашей консьержке. Сегодня вынула из ящика очередной номер с Хелен Миррен на обложке, вручаю. Рита (она из Молдавии, живет прямо на рабочем месте) благодарит:

— Огромное спасибо! Не представляете, как это мне интересно! Мне все больше жильцы всякую эзотерику приносят, детективы. Простите, мне неловко… но если у вас есть возможность давать два журнала, я бы один сестре отправляла — ей очень нужны интересные кулинарные рецепты и (понижает голос) все про секс. У нас там с этим проблемы, сами понимаете.

* * *

Жанр ночных звонков, как мы уже знаем, делится на две части — когда ты во сне вызываешь такси и оно потом почему-то наяву приезжает, и когда звонят тебе с вопросом «Где Бэллочка?». Вот, например, час тому состоялась увлекательная беседа с «номер скрыт»:

— Але, ну че, тут все уже, я еду.

— А? Вы, наверное, ошиблись…

Долгая пауза.

— А? это кто? — Пауза. — Ах ты ж… — неискусная брань.

Кладу трубку.

Начинаются звонки — второй, третий. Отключаю. Через полчаса включаю, сразу звонок. Ну, думаю, щас я тебе, а там:

— Слышь, это… Кароч, извини, я тут это… в ДТП попал… с одной (непечатное)… снял тут… (непечатное) в кабаке… мокли (непечатное), пока эти (непечатное) доехали, пока то-се, я ее на такси домой отправил, платил… так она (много непечатного) номер не тот дала, (непечатное), не, ну прикинь, какая сука?!

РАСПЕЧАТКИ, НАКЛЕЕННЫЕ У ДВЕРЕЙ ЛИФТА НА СТЕНЫ

Если в лифте ты отлил,

ты гондон и гомодрил.

Если в лифте наложил -

чтоб ты без зарплаты жил.

Если в лифте ты блюешь -

рак желудка наживешь.

Если чист половичек -

в этом доме новичек.

Или:

Люди, имейте совесть!

Верните велосипед!

Мне он очень нужен,

И денег на новый нет.

КОПИРАЙТ

Остался на нечетной стороне улицы в углу запущенного двора один-единственный гараж-ракушка, торчит, как пенек, коробка, сам давно пустой. На стенке красными потекшими словно кровавыми буквами написано «no woman no cry», под этим черным маркером — «нет человека — нет проблемы».

СКАЗОЧНИК

Мой любимый персонаж, который в тапочках на босу ногу в любую погоду восхищает оптимизмом. Сейчас вот — кромешный ливень в конце декабря — стоит нерешительный на пороге подъезда, поджимая пальцы. Уборщица Маня, косясь на него:

— Ты кудай-то собрался опять босой с утра пораньше?!

— Куда. За подснежниками, епта.

ИНСТИНКТ САМОСОХРАНЕНИЯ

Вчера поздно вечером пришлось выпить из горла коньяку с тремя угрожающего вида крайне нетрезвыми дамами, которые отмечали первый рабочий день нового года. А все потому, что сделала замечание одной из них, премило справлявшей нужду под фонарем возле детской площадки. После коньяка с ними же проорала песню про то, как уносят меня три белых коня сами знаете куда, после чего воротник новой куртки перестал надрываться и был отпущен вместе со мной. В общем, дешево отделалась.

МЕЖДУНАРОДНЫЙ ТЕРМИН

Зашла за сигаретами. В магазин влетает очень пожилой узбек в ушанке, железной рукой отодвигает меня от прилавка и говорит нашей азербайджанке Эльмире:

— Ассалам алейкум! Чекушка кеэс! («Срочно» по-азербайджански.)

* * *

Тетенька за семьдесят, энергичная собачница с клюкой. Искренне сочувствующая и доброжелательная.

— Наташ, у тебя что, климакс?

— ???

— Ну вид у тебя такой… нерадостно-потасканный…

— Мне рановато вообще-то… Сорок три…

Тоном, не допускающим возражений:

— Пора! Пора!

* * *

— Я посадила тут несколько дубочков. Натыкала кругом палок, обвязала их георгиевской ленточкой, святой водой поливала, заговор бабин прочитала от фашистов… Скосил Собянин нахер, ничего святого!

* * *

— Ты тюльпаны вынала на скверу? ну луковки?

— Ой, ну их к бесу, их таджики сажали, небось руки не мыли перед…

* * *

— Крышу серым покрасили на Мастеркова. Это все к хоккею. Я у гаража крышу тоже покрасил, а то мало ли, спросят, че это у тебя крыша красная, а не серая, как у всех.

* * *

Мальчик лет пяти — мальчику лет десяти:

— Ты салют вчера ночью смотрел?

— Ага, мы на набережную на мост на великах ездили…

Тяжело вздохнул.

— И я смотрел… сегодня утром… на планшете… — безутешные рыдания.

— Так а чего ж из окна не посмотрел?

— Меня… ку… ку… купали!

ДИКСИЛЕНД, ДЯДЯ МОЛОДЕЦ И ВОБЛИНСК

Автозавод — это Диксиленд. В нашем доме «Дикси», в доме напротив — «Дикси», в доме через дорогу — «Дикси». В группе Facebook «Квартал на Автозаводской» азартно спорят, что откроют вместо прогоревшего «Перекрестка» — аптеку «Горздрав» (на улице их уже три), очередной карманный банк или «Дикси», сходятся на последнем, а то что ж такое — в шестом доме есть, а в восьмом нету?! Каждому строению по своему «Дикси»! Два солидных соседа всерьез обсуждают, кто в какой ходит, единогласно сходятся на том, что в пятом доме Д лучше, чем в шестом. Вспомнили анекдот про джентльмена, который оказался на необитаемом острове и построил два шалаша: «В этот клуб я хожу, а тот — игнорирую».

* * *

К той же теме. Снесли подстанцию «Скорой», роют подо что-то котлован. Маленькая девочка гуляет с дедушкой неподалеку. Дедушка неактивен, в руке банка с пивом, девочке скучно.

— Деда-а-а, зачем яму роют?

— Клад ищут…

— Очень глубоко уже вырыли, а клада нету…

— Есть, есть там клад… а то бы так глубоко не копали…

— Деда-а-а, а какой клад?

— Да какой-какой… обыкновенный…

— Ну какой это — обыкновенный?! Там… — шепотом, — золотые рублики?

— Не-е-е, там золотые еврики… такие большие и круглые.

— А что на них покупят?

— На них… да что купят… банк построют, в рыжий покрасют, назовут «Диксибанк»…

* * *

Поединок между вороной и крысой за какой-то смачный кусок на помойке закончился в пользу лица без определенных занятий, но определенного образа жизни, носящего с собой травматический пистолет. Восторженные аплодисменты мамаш, ведущих детей в садик:

— Смотри, как дядя ловко их шлепнул!

— Дядя охотник?…

— Дядя… нет, не охотник, дядя просто — молодец!

* * *

И снова на сцене мой любимый персонаж. У него новые тапочки, кстати; видать, старые таки истлели от круглогодичного употребления. Просит прикурить, рассматривает мою зажигалку (красивенькая, с Цейлона, в блестючках):

— Ишь ты… шикарна вещь… А у меня зато есть вот… — роется в карманах, — вот! — достает замусленный коробок сувенирных спичек. — Вот, с Воблинском!!!

На спичках написано «Рыбинск», если кто не догадался.

* * *

Помните, как дядя Митя во всенародном кино говорит: «Страшную весть принес я в твой дом, Надежда. Зови детей!»

Звонок в дверь. Стоит новая соседка, женщина… В общем, странная женщина, чтоб без диагнозов.

— Здравствуйте, соседи! Неприятность сейчас скажу я вам!.. Вы одна, что ль, дома?… А дети де?… Зовите! А, нету… Так вот… иду я, значит, мимо вашей вот этой вот самой двери! И вижу… (Мы с Айком холодеем.) У вас на двери — наплюнуто! Вот, гляньть — присохло уж! Я звоню — а никого! А стирать сама-то — че я, нанималась? А вот говорю вам — это вас китайцы сглазили, во-он с той квартиры (казахи мирные), точно говорю! Стирать станете, скажите — уговор с чертям: не ко мне, не к нам! С содой непременно, с содой трите! соду черти китайские не любят чище чесноку!

Что характерно — и пошла себе домой. Довольная.

* * *

Пока нас не было летом, собачью площадку ополовинили — рядом строится нечто, требующее прокладки труб. Трубы ярко-синие, валяются как попало, за желтым сетчатым забором. На забор наклеена бумажка. Подхожу — а это оказывается вдруг распечатка молитвы последних оптинских старцев, слова «…дай мне силу перенести утомление наступающего дня» подчеркнуты красным фломастером. Снизу пририсована крошечная собачка, писающая на трубы. Хотела было забрать себе, но почему-то не стала.

ЗАШЛА ЗА СОЛЬЮ

Вошла.

— А обувь снимать?

— Ну у меня чистые.

Идет на кухню, лезет в холодильник.

— Ой, какие просторы! Сыра нету? В смысле вообще нету или какой-нибудь неприличный есть?… А это что в коробочке? А-а-а…

Собаке:

— Ты мой холесенький! ты мой вонюченький! не дыши на меня, фу, фу, иди, иди отсюда, давай, давай, живей, фу, надышал тут мне!

О своей дочери:

— Да ну ее, присосалась как клоп к своему этому, ни здрасте не позвонит, ни подотритесь.

О внучке:

— Она такая умница у меня, вся в бабушку — и злая, и жадная!

Об детях:

— Снулые они у тебя какие-то. Витамины даешь? А клизмы ставишь?

О муже:

— Он, покойник, все правильно рассчитал — помер, а с его мишпухой я должна мудохаться. Вчера сыну его помогала анкету заполнять. Куда-куда, на работу! в морг!!

ВЫБОРЫ. ЗАКУСИЛИ ЭТО ДЕЛО ГОСХАЛВОЙ

(Участок в ДК ЗИЛ № 1764 и вокруг)

— Валь! Идешь?

— Я с утрева. Потом в рынок, потом за цветами, на кладбище успела еще. Сперва думала — на кладбище, а потом думаю — настроение уже будет не то, ну его к бесу, эти выборы, лучше отстреляюсь уже, а потом нормальные дела буду делать.

* * *

— …А мой пришел уж теплый, халвы припер, говорит, там давали. Смотрю — откушено уже от халвы, паразит! Ни детям, ничего.

* * *

— Я там за молодого поставила, красивого. Не размордел пока. Выберут, приду, все ему скажу про беспредел, про эти дикси-пикси (о Кирилле Гончарове, «Яблоко»).

— А я за женщину, не помню фамилию, зеленая, за природы экологию (Юлия Жандарова). Я Жириновскому писала-писала про под окнами бомжей и крыс в стенах, хер он мне ответил, теперь пусть женщина решает мне.

* * *

Пожилой человек в каталке с российским флажком в руках, его везет хмурый внук лет двадцати — двадцати пяти. У пожилого человека звонит телефонный звонок: мол, трус не играет в хоккей. Одновременно с этим у внука тоже звонит телефон — «Раммштайном». Оба недовольно переглядываются и сбрасывают звонки. Выходящая из ЗИЛа парочка очень веселых бабушек громко поет про «хмуриться не надо, Лада» (это играет на улице). Ю. очень радуется и поет в ответ недавно разученную песню ансамбля «Ялла» «Бака-бака бай дор уй нянь». Менты криво улыбаются.

«АПЕЛЬСИНЫ ЦВЕТА БЕЖ»

Под окнами сломали кирпичную старую помойку, ящики стоят под открытым небом, сиротливые. Две бабушки встречаются возле в 6 утра:

— …и говорят, построют новую, с кафелём! Ой, прям волнуюся — в каком цвете, неш опять зеленое…

— Ну и зеленое, чего плохо-то?

— Я нежное очень уважаю, вот если бы розавую, кирпичики розавыи, зефирныи! Или этот цвет, у меня у свекрови такая была в дому печь иностранная, как бишь название забыла…

Я: — Голландка?

— О, ага, ага, такая! Тык вот она была — цвета бешенаво!

— Какого?…

— Ну таково… светло-светло такое коричневое, как кофей молочный…

— А, бежевая?

— …вот такую бы нам сюда, в серость, зимой бы глаз радовал!

* * *

Уборщица и персонаж в тапках на босу ногу у подъезда:

— Ты знаешь, что сегодня опять будет ураган? По радио сказали — в три часа выпадет полтора ведра воды на каждый квадратный метр!

— Воды!.. если бы водки!.. А если б водки… это ж получается… Это ж сколько добра бы пропало!!!

* * *

Соседки:

— Ты слышала — дождь будет в три, так, что по колено обещали?

— Иди ты! правда? В три, прям точно в три? А я в Даниловский собралась… Тогда тележку возьму на колесах!

— ??

— С ней бежать легче!

* * *

Пацан-подросток по телефону на улице:

— У меня, слышь, прикинь, жаба сдохла. Мать говорит, она бури испугалась. Сидела все, дышала-дышала, а потом бряк — и нету! Отец говорит бабке: тёщ, тебе давление померить не надо, а то будешь, как наша жаба, ха-ха-ха!.. — Пауза. — Чё? ты охуела? Сама ты — отравил! ну в больнице! — Пауза. — Чё-о-о? Да она кефир вон мешала с чем-то, корвалол! Это не отец, а дед ей посоветовал!!!

* * *

Пожилая соседка рвет малюсенькую крапиву, которая вылезла во дворе. Ее муж мрачно курит на скамейке. Мимо идет какая-то бабушка, спрашивает женщину, что, мол, делаете, та отвечает восторженно — крапивку вот, на щи!

Муж, в сторону:

— Видали — щи. Хоть хуй полощи!

Жена, возмущенно:

— Да ты!.. да я ж тебе!.. это ж — витамины!

Муж:

— Угу, витамин Ю. От морщин на хую!

* * *

Одна дама рассказывает о том, как ее дед пытался недавно продать свои военные медали, как пришли к нему какие-то аферисты, заплатили мало и т. д. На соседней лавочке мирно дремлет нетрезвый помятый тип. Когда рассказ вошел в кульминационную фазу на словах «…и ты представляешь…», тип открывает мутные глаза и изрекает торжественно:

— Медали не отдали, Чебурашку наебали!

Дама мгновенно реагирует:

— Почему это — Чебурашку?… У деда был партийный псевдоним — Мощный!

* * *

Аптека, семь утра, у окошка мужчина за шестьдесят, наколка (березка и крест под ней), берцы, грязные белые штаны, розовая майка с Hello Kitty, взгляд хитрый, всматривается в бейджик сонной продавщицы:

— Леночка! Ка-ка-а-а-я вы сегодня красивая!

— Спасибо. Что вам?

— Ленусик! Спаси… ветерана… бутылки и открывалки… рыцаря пивного батальона имени Ганнушкина! Дай мне чево-нибудь… мучаюсь, — понижает голос, — какой день писаю… — совсем тихо, — квасом.

— Что, простите?

— Квасом. Писаю. Ну в смысле — ссу…

— Не понимаю, что, у вас кровь в моче?

— Какой — кровь! Сказал же по-русски — квас! Дрожжами, ёпть, ссу!!!

Голос из подсобки:

— Лен, дай ему алказельцер и клизму!

* * *

— Дочк! Че-то я давно маму твою не видела, лет десять, наверное, переехали вы, что ли?

— Мамы нету уже почти двадцать лет…

— Да ну!.. Погоди, а тебе сколько ж годов уже?

— Сорок четыре.

— Иди ты… а дети есть?

— Трое… Старшей двадцать пять скоро уже.

— С ума сойти! Да-а-а, время-время… а отец-то жив?

— Жив-здоров, ему восемьдесят лет в этом году.

— А я помню, как он мне очередь уступил за воблой, вот что значит — образованный человек! Так а он что — тут живет до сих пор?

— Нет, он в центре теперь живет.

— А ты? Все тут?

— Все тут, баб Нин.

— А так оно и хорошо, дочк. Мне скоро девяносто, а все нескучно мне жить-то тут! Я еще с местных бараков кожуховских, еще до войны… родилась тут, даже Красной площади не видала, а мне и не надо! Я все помню, как бабушка тебя в коляске синей катала, как мамка твоя машину заводила, все чертыхалась, как к папке твоему кино приезжало, как ты окурками из окна швырялась… Не грусти, дочк, Автозавод — это наша с тобой родина, тут родились — тут и помереть не страшно.

Над книгой работали

Редактор Татьяна Тимакова

Художественный редактор Валерий Калныньш

Корректор Татьяна Трушкина

Верстка Оксана Куракина

Издательство «Время»

http://books.vremya.ru

letter@books.vremya.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2018

Content

Наталия Ким
Родина моя, Автозавод

Информация от издательства

Дина Рубина Россия Гоголя, которая ни черта не меняется

От автора

Часть первая Ex memoria exponere

1. Рыбка

2. Какангел

3. Шикарный мужчина

4. Бабушка и хулиган

5. Чертово колесо дяди Паши

6. Возвращенец

7. Володя Большой vs Володя Маленький

8. Лесапална

9. Чижик

10. Жить осталось два понедельника

11. Роза

12. Трагикомедия обстоятельств

13. Тудемо-Сюдемо

14. Морилкины

15. Венецианский блонд

16. Прощеное воскресенье

17. Не смешите клоуна

18. Бенефис на дому

19. Кешью

20. Лесной олень

21. Аквариум

22. Ex memoria exponere

Часть вторая Оbservationes, или Выписки из домовой книги

Над книгой работали