Были 90-х. Том 2. Эпоха лихой святости

Благодарности

Выражаем благодарность всем авторам сборника и партнерам за помощь в создании и популяризации книги:

За эксклюзивное интервью, экспертное мнение и участие во встречах с участниками конкурса историй и авторами сборника благодарим:

писателя, журналиста, преподавателя, литературного обозревателя газеты «Комсомольская правда» Олега Жданова;

историка-медиевиста, заслуженного профессора Российского государственного гуманитарного университета, доктора исторических наук Наталью Басовскую;

музыканта, продюсера, писателя, лидера и основателя культовой группы «Мегаполис» Олега Нестерова;

писателя Владимира Карпова;

писателя Анну Берсеневу;

писателя Владимира Сотникова;

писателя Юрия Буйду;

музыканта, народного артиста России Юрия Розума;

режиссера, народного артиста РСФСР Владимира Меньшова;

писателя, драматурга Юрия Полякова;

певицу Маргариту Суханкину;

певца Андрея Губина;

телеведущую Александру Буратаеву;

певца, народного артиста РСФСР Льва Лещенко;

протоиерея Всеволода Чаплина;

писателя, ведущего программы «Умницы и умники», заведующего кафедрой мировой литературы и культуры факультета «Международная журналистика» МГИМО Юрия Вяземского;

режиссера и писателя Владимира Аленикова;

руководителя Российского медико-реабилитационного центра заболеваний опорно-двигательного аппарата, академика, профессора, доктора биологических наук, народного артиста России Валентина Дикуля;

космонавта-испытателя Павла Виноградова;

писателя, ученого-востоковеда, экономиста, основателя и президента независимого научного центра «Институт Ближнего Востока», профессора Евгения Сатановского;

актера театра и кино Владимира Пермякова;

сеть «Московский дом книги» за популяризацию и распространение книг, посвященных 90-м годам, и проведение творческих встреч с автором-составителем сборника «Были 90-х» Александрой Марининой.

Особая благодарность Ирине Козловой и Кларисе Пульсон за все творческие инициативы и усилия по поддержке проекта на всем его протяжении и во всех его проявлениях.

Интервью и комментарии наших экспертов вы можете прочитать на сайте «Народная книга»

http://nk.ast.ru/

Особая благодарность Московскому дому книги и его руководителю Надежде Ивановне Михайловой за проведение встреч с автором-составителем сборника, организацию тематической выставки-продажи книг о жизни в 90-е годы и активное вовлечение читателей в народный проект «Были 90-х». за проведение встреч с автором-составителем сборника, организацию тематической выставки-продажи книг о жизни в 90-е годы и активное вовлечение читателей в народный проект «Были 90-х».

Специальные благодарности:

За организацию акции «90-е года за 1 день» и сбор историй для книги благодарим начальника отдела методической работы и инноваций ГБУК г. Москвы «ЦБС «Новомосковская» Александру Стеркину, директора Центральной библиотеки № 21 ЦБС САО ГБУК г. Москвы Дарью Беленову и начальника отдела маркетинга и рекламы ЦБС САО ГБУК г. Москвы Жанну Хохлову.

За информационно-рекламную поддержку проекта благодарим Межгосударственную телерадиокомпанию «МИР» и лично руководителя службы интернет-вещания Марию Чегляеву, а также редакцию журнала «Антенна-Телесемь» и лично заместителя главного редактора Станислава Бабицкого за информационную поддержку и помощь в сборе историй.

БЛАГОДАРИМ ВСЕХ УЧАСТНИКОВ КОНКУРСА «НАРОДНАЯ КНИГА. БЫЛИ 90-Х»!

Все истории конкурсантов опубликованы на сайте «Народная книга» http://nk.ast.ru/

Предисловие от автора-составителя Александры Марининой

Когда меня пригласили стать автором-составителем сборника народных историй «Были 90-х», многие знакомые искренне мне сочувствовали: «Тебе будет очень тяжело, на тебя обрушится поток рассказов о горе, унижении, обнищании, о разочарованиях и рухнувших надеждах, о войне, о преступлениях и мерзостях…» Честно признаться, я поверила этим предупреждениям и внутренне мобилизовалась, готовилась не утонуть в море слез и горестных воспоминаний.

Но оказалось, что меня обманули. И я сама тоже обманулась. Чему я — признаюсь искренне — невероятно рада! Через четверть века люди вспоминают девяностые годы прошедшего столетия, как правило, без ужаса и трагизма. Это не значит, что они забыли. Они все помнят. Но прошло время, и даже на самое тяжкое, самое печальное мы умеем взглянуть порой спокойно, а порой даже с улыбкой. Моря слез не случилось. Случилось прикосновение к мудрости, к человеческому, личностному взрослению, к обретению нового взгляда, нового понимания каких-то вещей, событий, чувств и мыслей.

В разделе «И все рухнуло…» собраны истории о том, как полетели под откос надежды и ожидания, планы и расчеты, уверенность в завтрашнем дне и преданность выбранной любимой профессии. Название раздела «Мы выживали и выжили!» говорит само за себя и в комментариях не нуждается, как не нуждается в комментариях и раздел «Война». В разделе «Бизнес по-русски и не только» — пестрая картина успешных и неуспешных попыток заработать деньги предпринимательством, чаще всего — торговлей и перегоном подержанных автомашин из Европы.

Читая присланные истории, нельзя было не обратить внимания на то, как по-разному видят эпоху девяностых люди в зависимости от возраста: те, кто был ребенком, ощущают эти годы совсем не так, как те, кто проживал в этот период свою молодость, и уж тем более совсем не так, как люди зрелого и старшего возраста, выросшие и сформировавшиеся в «доперестроечное» советское время. Иллюстрация этого — раздел «Взгляд с разной высоты».

Да, взгляд с высоты разного возраста — разный. Но и взгляд на одни и те же события или проблемы с разных точек зрения, с позиций разных жизненных ситуаций тоже не одинаков. В разделе «Об одном и том же» истории объединены в пары и тройки: казалось бы, рассказы на одну и ту же тему, а насколько же они отличаются друг от друга! Отличаются и фактурой, и настроением, и финалом.

«Железный занавес» отменили, свободный выезд за границу дали! И мы столкнулись с той самой жизнью, которую знали только по кинофильмам и книгам и увидеть которую собственными глазами, пощупать собственными руками зачастую даже не надеялись. Чего только мы не представляли об этой жизни! А оказалось, что все, мягко говоря, не совсем так… И огромное изумление наше, когда мы вдруг поняли, что такое разность менталитетов: ни мы иностранцев не понимаем, ни они нас. Истории о первых столкновениях с «вожделенной заграницей», о первых впечатлениях, восторгах и разочарованиях — в разделе «Все не так, все не такие».

«Крупным и мелким мазком» — это зарисовки. Ситуаций, впечатлений, судеб, эмоций — всего, чего угодно. Это просто истории. О некоторых из них вы можете сказать: ну и что особенного? Такое могло случиться где угодно и когда угодно, не обязательно в 90-е и не обязательно в России. Возможно, вы будете правы, если так подумаете. Но мне кажется, эти истории не могли бы произойти, если бы не соединились воедино необходимые составляющие: перемены в стране и присущая только нашему человеку ментальность.

Число историй, рассказанных с улыбкой, оказалось столь велико, что лучшие из них собраны в отдельную рубрику. Очень надеюсь, что чтение этой главы сборника поднимет читателю настроение. И в самом конце книги — несколько текстов, которые словно подводят итог, отвечая на вопрос: так какими же все-таки были эти пресловутые 90-е?

Может показаться, что жизнь в последнем десятилетии ХХ века была в общем-то неплохой и даже почти веселой. Может. Если опираться только на тексты, собранные в этот сборник. Но на самом деле все мы понимаем, что тексты написаны теми людьми, кто счел для себя возможным принять участие в этом проекте. Людьми, которые пережили 90-е со всеми тяготами и невзгодами, не сломались, выжили и сохранили силы и энтузиазм для того, чтобы написать свою историю. Поэтому не будем утверждать, что нашему сборнику «Были 90-х» присущ энциклопедический охват и полномасштабная картина жизни страны в тот период. Это, безусловно, не так. Наш сборник — всего лишь зеркало мыслей, чувств и воспоминаний тех людей, которые сочли нужным ими поделиться. А сколько их, тех, кто не выжил, не выбрался, не выстоял! И сколько страшных и горьких историй они могли бы рассказать! Но не рассказали…

Александра Маринина

Об одном и том же

Дефолт 1998 года

Саша Беляев

Москва

В 1997—98 гг. — банковский служащий, начиная с 99-го — журналист, переводчик.

Молодые миллионеры, или Прожить на $8 в месяц

«Сейчас все с работы пойдут и все разберут», — сказала средних лет женщина в фиолетовой спортивной куртке, покупая у меня килограмм. Я сказал — возьмите два. Она ответила, что ей ни к чему, она одна с внучкой маленькой. И прибавила, что картошка хорошая и в 6 вечера всю разберут. Я приободрился. Хотя до вечера еще далеко. Да и фиг с ней, с картошкой, — до шести я околею тут, на окраине Москвы, в прохладном октябре 1998-го.

Эту фразу про «сейчас с работы пойдут и разберут» я слышу от каждого покупателя. Не берут ничего или берут помалу. Так что картошка в мешке особо не убавляется. Вчера к восьми вечера еле мешок продал. Сегодня, наверное, будет еще хуже, потому что люди-то одни и те же ходят, кому надо — уже взяли.

Спальный район на юго-востоке Москвы, населенный современными гастарбайтерами и детьми советской «лимиты». От последней станции серой ветки метро еще минут двадцать на маршрутке. И как я оказался в таком положении: у черта на рогах, с мешком картошки и безменом, опасающийся, что гопники обуют и менты заберут, хотя брать у меня совершенно нечего?

Вообще-то совсем недавно у меня была работа, которую можно было считать хорошей, даже перспективной. Я числился клерком банка «Менатеп» (был такой; это где Ходорковский и Зурабов). Официально моя должность — «позиция», как потом стали говорить, — называлась Старший специалист Депозитария или что-то в этом роде. Занимался я в основном тем, что копировал всякие договоры о купле-продаже ценных бумаг и отвозил их в реестры акционеров для перерегистрации прав собственности на них… Уже скучно, да? А я так провел два года. Я подыхал, реально! Мне было чуть за двадцать, я обожал джаз-рок, трип-хоп, Набокова и виски и понимал уже, что попал куда-то не туда. Ничего интересного не происходит, карьера не движется никуда.

Попал, кстати, просто. После школы я учился в платном институте на экономиста. Мой ироничный однокурсник на вопрос анкеты нашего учебного заведения «Что вам больше всего нравится в нашем институте» (как будто там что-то вообще могло нравиться), не задумываясь, написал «Спонтанность». Следующим пунктом шло «…и что не нравится». «Спонтанность», — повторил он.

После института с помощью каких-то манипуляций моих родителей меня все-таки взяли в один банк, откуда я уже сам перешел в этот самый Ходорковский-хаус, «Менатеп» в Уланском переулке (по иронии судьбы много лет спустя я буду ходить на эту улицу тоже практически на работу — в Клуб Игоря Бутмана, чтоб писать джазовые репортажи). Да, сам нашел новое место, перескочил безо всякого блата на чуть большую зарплату, но все равно не покидало ощущение чего-то неправильного. Живешь не своей жизнью; я не боюсь себе в таком признаваться.

Тем не менее, когда в августе 1998-го — после кризиса — весь почти наш отдел разогнали, я не испытал никакого облегчения. Я чувствовал, что у меня из-под ног ушла земля. Что выхода нет, выбора нет и вообще жизнь окончена.

Когда ты безработный, то первое время просыпаешься чуть позже обычного и чувствуешь себя очень отдохнувшим. Завтрак готовится долго и поедается с удовольствием. Потом ты с наслаждением завтракаешь-куришь-гуляешь-читаешь. Время идет медленно, и к обеду избыток сил уже некуда девать. Пойти некуда, ибо последние деньги надо экономить. Работа не ищется. Меня хватает ровно на неделю такой жизни.

А между тем мысли о работе не оставляют никогда. Каждый день просыпаешься с надеждой, что вот-вот, сейчас, найдется что-то новое и все сразу встанет на свои места. Но мою специальность просто отменили: фондовый рынок сдох, следовательно, Составители Бумажек по Акции никому не нужны.

Иду на биржу труда. «Сами заявление написали?» — спрашивает меня дядечка в толстых очках и уютном свитере, начальник всего этого странного предприятия. «Конечно», — говорю. Щас выгонит, думаю. «Ну как все сейчас, понятно, — говорит он. — Ладно, ставим вас на пособие. Идите в Сбербанк на Николоямской, заведите там сберкнижку».

Через пару недель действительно что-то упало на сберкнижку. Пособие не помню сколько сотен рублей, но по тогдашнему курсу примерно 8 долларов. Как прожить на восемь долларов в месяц?

Нет, я, конечно, готов придумать что-то новенькое. Взяться за… эээ… ммм… что-нибудь. Да что угодно. Проблема в том, что я, честно говоря, совершенно не знаю, чего я хочу. Ну, кроме абстрактного творчества и тусовок с такими же, как я сам.

Хотя бизнес тоже можно попробовать.

Бывший сокурсник — его тоже выперли из банка, правда на неделю позже меня, — придумал торговать картошкой в отдаленном районе; он там живет и рынок знает. Мне идея понравилась: жрать люди всегда будут, эту мысль я усвоил из институтского курса маркетинга.

Все выглядит просто: купили «Газель», то есть целую тонну, хранить ее в комнате сокурсника и понемногу продавать на улице каждый день.

И вот я стою во дворе, на октябрьской подмерзающей уже земле, и целый день наблюдаю одно и то же. Хоккейная коробка. Панельные многоэтажки. Магазин. Аптека. Улица Красного Маяка, большая, пустынная. За ней лес. Остановка автобуса. Из редких маршруток выскакивают два-три человека, суетливо исчезают во дворах. Каждого потенциального покупателя я ощупываю взглядом.

Так продавали две недели. Ели картошку, спали в ней. Однажды по дороге домой у меня, москвича, менты спросили документы. Я понял, что надо завязывать.

«Сейчас такое время — надо пересидеть», — говорил этот мой сокурсник.

Картошка продается так вяло, что на второй же день я, будучи экономистом по образованию, начинаю немножечко обвешивать. Ну то есть придавливать безмен. Я безменом вешал древним — у бабушки своей взял. Знала бы она, на что дает… Будучи экономистом по образованию, я понимаю, что чтобы нам выйти в ноль, отбить эту нашу «Газель», коэффициэнт обвешивания надо увеличить процентов на 10. А лучше 20. Женщину средних лет, с которой начинается это повествование, я тоже обвесил. Граммов сто не доложил ей и ее маленькой внучке. И теперь меня грызет совесть.

На самом деле продавец — это не профессия, это состояние человека. Талант врожденный, как к спорту или музыке. И если, скажем, спортсмены похожи на спортсменов, то торгаш может прятаться за любой внешностью. Нет, типаж бойкая торговка — это понятно, это знакомо по советским временам; они давно исчезли — теперь на рынках мужчины восточные, в магазинах — восточные же женщины с именами типа Наргиз, Назакат и тому подобная тюркская романтика: равнодушные, безынициативные, русского не знают до такой степени, что во фразе «сырокопченая грудинка» слышат «сиръ капчени».

А вот в СМИ, как я несколько лет спустя выяснил, вообще бывают чудеса: девочка, маленькая-худенькая с тихим пищащим голоском. Месяц прозванивает «холодную базу», шепча что-то в трубку, смешная, а потом оказывается, что именно она сделала план по продажам за месяц.

А я — ни то ни се. То есть я мог в школе и институте продать какую-нибудь ерунду — кассету, шмотку — но не скажу, что меня это увлекает. Сокурсник — он другое дело. Он фанат. Любит процесс торговли. Но почему-то сидит дома. Я все-таки надеюсь, что он готовит мне ужин. Пюре, разумеется, — больше мы ничего не умеем готовить.

И вот среди этих пустых мыслей я вижу, что ко мне идет покупатель. Не от остановки, а из двора. О господи, это — женщина в фиолетовой куртке, та самая, которую я обвесил. За руку она ведет внучку. «Ребенка голодать заставил, ирод, супостат, смотри, смотри, сволочь, не отворачивай глаза свои наглые!» — закричит она. Я дрожу. Они идут медленно. Ко мне. В левой руке у женщины что-то… стаканчик. Белый бумажный.

— Я вам чайку принесла, — говорит она.

— Ш-што?

— Ну а что? Вам же холодно. Пейте!

Я держу стаканчик за теплые бока и чувствую, что именно этого мне сейчас и не хватало.

— Возьмите, — говорю, — картошечки.

— Не надо мне, — говорит она. — Мы у вас достаточно взяли. Нам некуда…

— Бабушка, пойдем, — заныла девочка.

— Пойдем, котеночек. Ну, до свидания.

— Подождите, — говорю. — Я вас обвесил. Грамм… граммов на эээ… семьдесят.

— Я не заметила. У вас, видимо, безмен плохой. Да и в любом случае вы продаете вполовину дешевле, чем у нас в овощном.

Картошку мы почти всю продали и вышли в ноль. «Такое время — надо пересидеть», — повторял сокурсник.

Ну правда ж — пересидели.

Владимир Гуга

Москва

Как было дело

Кате

А дело было так. В июле 1998 года я с приятелем, как говорится, «культурно отдохнул» на югах, в районе города Лазаревское. Там мне, к счастью, удалось потратить бо́льшую часть всех моих финансовых накоплений. В основном деньги ушли на взрывоопасный напиток, который почему-то местные торговцы с почтением называли и называют по сей день «домашнее вино». В эту… хм… «амброзию» (не назову ее бурдой, так как все-таки определенным вкусовым букетом она обладает) виноделы добавляют то ли табак, то ли куриный помет, то ли коноплю, чтобы хлеще вставляло. Кстати, бомбилы-посредники, что сбагрили нас после поезда крутобедрой хозяйке, ростовской казачке лет сорока пяти, сообщили, что, дескать, конопли в этих краях — заросли, типа, бери и кури.

— А еще, — сказали эти солнечные и радостные, как спелые абрикосы, адыгейцы, — если захотите, можете вдуть хозяйке по очереди — она не откажет. Не стесняйтесь, ей одной здесь скучно. Кроме того, она очень хорошо относится к отдыхающим молодым парням. Без проблем! Как говорится, услуга включена.

Курить траву и «вдувать» хозяйке мы не стали, но погуляли все равно неплохо. Мы ели шашлык, пили литрами вино и коньяк, знакомились с отдыхающими студентками (не очень успешно), лазили по горам, валялись на нудистском пляже. Все это описывается для того, чтобы яснее просматривался контраст между двумя реальностями, ради демонстрации ситуации, обозначаемой в романах словосочетанием «блеск и нищета». Эти две реальности разделились совсем коротким временным отрезком — не более месяца.

После отпуска недели две прошли относительно спокойно, хотя в стране происходило что-то не очень хорошее. Из телевизоров доносились слова «девальвация», «гэкэо», «кириенко». Но меня это дело не напрягало. Зарплата моя составляла триста баксов. Ее вполне хватало на нехитрые холостяцкие нужды: книги, диски, пиво, дешевые тряпки. О происходящем в экономике Российской Федерации я не задумывался до тех пор, пока наш шеф, генеральный директор компании, не выдал мне в качестве месячного жалованья вместо положенных трехсот долларов пачку деревянных рублей.

— Валюты временно нет, — пояснил он угрюмо и как-то отчаянно хлопнул крышкой своего ноутбука, словно заявив своим движением: «Finita la comedia!» (Ноутбуки в те годы были здоровые, тяжелые, и крышки их хлопали звучно.)

Через пару дней после выдачи мне стопки деревянных состоялось общее собрание нашей компании.

Помню, как мы все встали около стеночки и замерли… Наш шеф, человек, в общем, гуманный, умный и позитивный, редко позволявший себе злиться, в те минуты был мрачен и сердит. Список уволенных он зачитывал с некоторым раздражением, будто выкинутые с работы люди чем-то его обидели. Его настроение объяснялось просто. Дать невиновному человеку под зад коленом гораздо легче, если искусственно возбудить в себе неприязнь к бедняге. Такая вот психология. Только что-то не очень хорошо получалось у нашего начальника злиться. Выглядел и воспринимался он довольно безобидно: уныло опущенные плечи, недостаточно уверенный, хоть и злой, голос, слегка растерянный взгляд. Он явно переживал, что вынужден выгонять народ на улицу, но пытался строить из себя крутого. Ведь если изгоняющий недостаточно крут, изгнанники могут поднять бесполезный шум и усложнить и без того непростое положение. Среди уволенных оказался молодой мужичок, отец двух маленьких детей… Маленький безобидный очкарик.

Я же в черный список не попал, так как трудился на низкой должности, по большей части физически — подай, принеси, отвези, отправь, купи и тому подобное. Но в течение второй половины августа 1998 года я из более-менее самостоятельного и относительно состоятельного московского обалдуя превратился в обалдуя «с голой жопой», как выразилась моя бабуля. Бабуля, кстати, и не то видела — войну, госпиталь, репрессии. Что ей эти 90-е?

Перед тем как грянул кризис, Борис Николаевич Ельцин клялся, что дефолта не будет. Даже вроде обещал в случае нарушения своей клятвы лечь на рельсы. Кризис грянул, на рельсы, слава богу, никто не лег. Но зато я на всю жизнь уяснил, что если власть что-то серьезно обещает, клянется, значит, все будет точно наоборот. Если власть сказала, что люди никогда не будут летать, значит — беги заказывать пиджак с чехлами для крыльев; если она поклялась, что голода не будет, — запасайся консервами. Моя бабуля, между прочим, до конца своей жизни хранила в своей кладовочке бруски хозяйственного мыла, упаковки спичек и мешки с солью. Сталинские и хрущевские облигации она тоже хранила. Под матрасом. Кажется, они так и прогорели, превратившись в нумизматическую редкость.

Как известно, беда не приходит одна. Именно в разгар этого чертового кризиса меня угораздило влюбиться. Казалось, о каких таких «шуры-муры» может идти речь, когда того и гляди какой-нибудь ядерный реактор взорвется из-за того, что его сотрудники забастовали. Но ничего не поделаешь…

В Москве в первые дни дефолта творилось что-то невероятное: банки и магазины позакрывались, заведения общепита и развлекательно-увеселительные объекты чуть ли досками не забили, как во время военной осады, народ судорожно метался, не зная, что делать — то ли покупать валюту у спекулянтов, то ли сдавать ее, пока она находится на астрономической высоте. И вот в этот неблагоприятнейший момент состоялось наше первое свидание. Я пригласил свою девушку, в недалеком будущем невесту и жену, погулять на ВВЦ. Интересное это место — Выставка достижений народного хозяйства. После развала Советского Союза сей уникальный государственный заповедник бахвальства превратился в роскошный некрополь — мертвый псевдоантичный город, гигантское кладбище былого величия. Под каменными изваяниями тучных коров стали торговать корейской и китайской бытовой техникой, а павильоны, демонстрирующие некогда высочайший уровень советской промышленности, науки, техники и культуры, забили тюками с турецкими и опять же китайскими шмотками. Но когда мы пришли на ВВЦ погулять в тот незабываемый августовский денек, то уже не обнаружили ни технику, ни шмоток — торговля капитально подвисла… Образно говоря, ВДНХ умерла два раза. Первый раз, когда превратилась из почетной выставки в бесславный базар, а второй раз — в августе 1998-го, когда вообще опустела и обезлюдела. Не удивлюсь, если я стану свидетелем ее третьей, уже окончательной, гибели, когда она попадет в программу какой-нибудь реконструкции и модернизации.

Накануне свидания я очень переживал, что из-за нехватки денежных средств я буду выглядеть в глазах подруги полным ничтожеством. Но пронесло: взбесившимся ценам не удалось нас искусать, так как покупать было нечего и негде. Хотя, кажется, мне удалось все же слегка «гульнуть» — я купил бутылку пива и пачку невразумительных сухариков. Словно два чудом выживших после атомной войны человека, мы слонялись по ВВЦ, несли ахинею, сидели на лавочках, смотрели на пустые, еще пахнущие вкусным дымком шашлычные и время от времени глупо-преглупо смеялись.

— Вот павильон «Свиноводство», — важно вещал я, — раньше в нем жили отборные хряки и свиноматки, а теперь здесь торгуют телевизорами и компьютерами. Хотя нынче он закрыт и опечатан. А вот павильон «Металлургия», раньше здесь были представлены достижения металлургической промышленности, а теперь, значит, расположились вьетнамский мини-рынок и ярмарка меда. Сегодня он тоже закрыт и неизвестно, когда откроется. А вот павильон «Космос». Долгие годы здесь хранились уникальные космические аппараты, а теперь продаются саженцы, рассада, удобрения и элементы ландшафтного дизайна. Вчера его закрыли на неопределенное время. А вот павильон «Культура», раньше…[1]

Ну и так далее, в таком духе.

Пожалуй, в этот день я в первый раз по-настоящему ощутил так называемое «счастье».

Детские конкурсы

Елена Кладова

Северодонецк, Украина

В 90-е — ведущий ревизор управления по труду Луганского облисполкома; находилась в отпуске по уходу за ребенком; после 90-х — ведущий специалист и заместитель начальника отдела Луганского областного центра занятости.

Суперприз

Шел 1996 год. Несмотря на то что мы с мужем работали, материальное положение семьи оставалось тяжелым. Супругу вместо денег давали продукты или автомобильные клапаны, которые выпускал завод. Запасные части надо было вывезти и продать за пределами области, чтобы получить наличные денежные средства для оплаты коммунальных услуг. Накопления моих родителей на сберегательных книжках в один миг превратились в фантики.

На руках у нас находилось двое детей — одиннадцатилетняя дочь и четырехлетний сын. Дочери Лизе очень хотелось иметь куклу Барби, как у одноклассниц, но как ее купишь, если на продукты не всегда денег хватало. В это время детский журнал «Барвинок» объявил конкурс по валеологии (науке о здоровье). Среди детей, правильно и оригинально ответивших на вопросы трех туров викторины, разыгрывались три приза — поездка на отдых в Италию, кукла Барби и школьные принадлежности. Мы с Лизой решили принять участие в конкурсе — ведь это реальный шанс получить куклу ее мечты! Чтобы правильно ответить на вопросы, дочь ходила в библиотеку, штудировала «Детскую энциклопедию», «Энциклопедический словарь» и медицинские справочники бабушки. Ответы оформлялись в виде сказок и в назначенные сроки отправлялись в редакцию журнала. И вот, наконец, все три тура пройдены, осталось ждать результата. В отличие от ребенка, я не надеялась на приз, но помогала дочери и подбадривала ее. Какова же была наша радость, когда из Киева пришла телеграмма, где сообщалось, что Лиза выиграла суперприз — бесплатную путевку на месячный отдых в Италии! Мы не верили своим глазам, но это оказалось реальным — в тяжелые 90-е годы отправить ребенка из небольшого украинского города в Италию за победу в викторине. Нам необходимо было оплатить лишь проезд в Киев и обратно. Отрадно, что все затраты на поездку брал на себя спонсор, хотя и не без выгоды для себя. Работы, присланные детьми на конкурс, вошли в изданный им учебник валеологии.

Я очень переживала, так как девочка должна была лететь в путешествие одна, без родителей. Для одиннадцатилетней дочери все было впервые — поездка на поезде в столицу Украины, знакомство с группой детей из Чернобыльской зоны, которые вместе с ней отправлялись в Неаполь, полет на самолете, общение с итальянцами при помощи разговорника, жизнь в чужой семье вдали от дома. С другой стороны, я понимала, что вторая такая возможность в ближайшей перспективе нам не представится. Вместе с моей мамой мы обновили ребенку гардероб для поездки, купили украинские сувениры итальянцам и спонсору. В августе я отвезла Лизу в Киев, и она отправилась в необыкновенное путешествие. Поездка оставила неизгладимое впечатление у дочери на всю жизнь. Итальянцы очень тепло ее приняли, купили подарки (одежду и игрушки), свозили на побережье Адриатического моря — отдохнуть, познакомили со своей национальной кухней и бытом. До сих пор мы любим рассматривать фотографии, привезенные Лизой из Италии, и читать журнал «Барвинок», в котором опубликован ее дневник о поездке. Куклу Барби нам все-таки удалось купить ребенку, однако уже после путешествия.

Путевка в Италию была для детей удачным стартом в завоевании призов. По мере взросления за победу в конкурсах дочь выиграла аудиоплеер, а сын — набор пазлов и вентилятор. Главный же урок, который вынесла наша семья из этой истории, — никогда не сдаваться при неудачах, продолжать идти вперед к намеченной цели и верить в свою мечту. Своим интеллектом, умениями, знаниями можно добиться многого в жизни. Если в 90-е годы произошло чудо, то почему бы ему не повториться?..

Лариса Ратич

Санкт-Петербург

С 1981 года и по сей день — учитель русского языка и литературы.

Рука спонсора

Конечно, это был пустяк, но уж очень Лерочке захотелось. А значит, надо сделать. Она девочка волевая, всегда добивается, чтоб было, как ей нужно; значит, это стремление надо поощрять. Валерий Алексеевич, не откладывая, набрал номер:

— Дарья Дмитриевна, Ершов говорит. У меня к вам дело.

Дарья Дмитриевна затрепетала: Ершов — это был не просто отец ее ученицы; он, как утверждал директор, являлся «главным и лучшим спонсором школы». И просьба Валерия Алексеевича невыполненной быть никак не могла. Что там у него на этот раз?..

— Мелочь, Дарья Дмитриевна, сущая ерунда. Но дочка мечтает поехать, как ей откажешь?..

Да… Не такая уж это маленькая просьба, не такая! Вчера позвонили из облоно и сказали, что есть одна бесплатная путевка в Международный центр для одаренных детей. И не куда-нибудь, а в саму Москву. И не позднее, чем через неделю, школа должна такого ребенка назвать. Непременное условие: это должен быть победитель (или победительница) какого-нибудь поэтического конкурса, можно — школьного. Дарья Дмитриевна очень обрадовалась, когда узнала. Есть, есть в школе такая девочка! Умница, талант. Стихи пишет — удивительно даже, что ей всего семнадцать лет. И как раз сейчас в школе проходит конкурс ученической поэзии «Осенние мотивы», итоги — послезавтра. Уже все работы просмотрены, и Дарья Дмитриевна (плюс двое коллег-филологов: жюри!) убедилась, что Таня Тимченко — снова вне конкуренции.

Тимченко — девушка тихая, робкая. Живет с одним только папой (мама Танечки умерла несколько лет назад, а отец так и не женился больше). Живут небогато, и такая престижная путевка — огромное событие в их жизни; да и шанс, наверное! Скорее всего, таких детей кто-то планирует продвигать и дальше.

Дарья Дмитриевна давно думала, что было бы совсем неплохо, если б девочку заметили не только в родной школе. Конечно, пока Танечка про путевку ничего не знала, но что она — заслужила, учительница ни на миг не сомневалась.

— Понимаете, Валерий Алексеевич, эта поездка — для одаренных детей; так сказать, для талантливых…

— Вы что ж, — немедленно обиделся Ершов, — хотите сказать, что моя дочь — бездарь?!

— Ой, нет, что вы, — засуетилась Дарья Дмитриевна, — Лера тоже способная, но ведь она никогда не писала стихи и даже не пыталась. Я же не первый раз провожу в школе подобные конкурсы…

— Слушайте, — снисходительно обронил Ершов, — не писала, так напишет. Завтра принесет. Устраивает вас?

— Да как сказать, — все мялась литераторша. — Если победит, то конечно… Тогда она и поедет.

— Победит, я уверен, — ухмыльнулся Ершов. — Вот увидите, Дарья Дмитриевна. До свидания.

Дарья Дмитриевна сидела, уронив руки на колени. Что делать?.. Она зачем-то набрала номер директора:

— Степан Сергеевич, извините, что беспокою… У меня — безвыходная ситуация.

Она, волнуясь, изложила суть дела. Директор слушал, не перебивая, и Дарья Дмитриевна вдохновилась:

— Степан Сергеевич, вы поймите! Лера Ершова может поехать куда угодно и без этой путевки, у них ведь денег — куры не клюют! Ну зачем ей — обязательно сейчас, а?! И потом: откуда Ершов узнал? Я ведь еще никому ничего не говорила!

— Дарья Дмитриевна, прекратите истерику! — Слышно было, что директор сердится. — Какая разница, откуда узнал? Это разве меняет дело?

— Ну все-таки, как же так? — лепетала учительница. — А Тимченко?.. Если мы объявим, что победила не она, а Ершова, нас даже первоклассники засмеют…

— Дорогая моя, переживете! — В голосе начальства уже зазвенел металл. — Дело не в том, что Ершов может и сам все оплатить. Просто Лере хочется выиграть и поехать как победительнице, а не за папины деньги, понимаете? По-моему, прекрасное стремление!

Наконец-то Дарья Дмитриевна сообразила, что директор уже давно в курсе. Это он, наверное, Ершова проинформировал… Она не ошиблась.

— И вообще, Дарья Дмитриевна, я считаю, что школа должна хоть как-то отблагодарить эту семью за все, что они для нас сделали. Вы не находите?

Да, конечно… Кондиционеры в учительской и в кабинете директора, два компьютера новейшего образца, линолеум в кабинете литературы… Это все — Ершов. Спасибо ему. Однако она попыталась в последний раз:

— Ну хорошо, Степан Сергеевич, я вас поняла… Только не знаю, как это сделать?.. Лера завтра принесет стихи, мне Ершов обещал, но ведь она…

Директор рассвирепел не на шутку:

— Слушайте, я от вас в шоке! Да напишите вы сами эти стихи, черт бы вас побрал!!! Вы ж печатаетесь! Ваши стихи — не хуже, чем у Тимченко; вот и будет победа! Только не болтайте, что это вы писали, а не Лера, и все! Вы помните, — повел он вкрадчиво, — что на следующий год у вас аттестация? Хотите высшую категорию?

Кто ж не хочет?.. Литераторша глубоко вздохнула:

— Хорошо. Я поняла.

— Вот и отлично! — уже теплее сказал директор. — Тогда до свидания.

Дарья Дмитриевна не ложилась до часу ночи. Во-первых, две пачки тетрадей надо было срочно проверить, а во-вторых… Сами понимаете… Она тщательно пересмотрела все черновики и нашла одно из давних своих стихотворений, как раз по теме. Оно, к счастью, нигде не публиковалось.

Дарья Дмитриевна торопливо переписала его, а потом, подумав, уселась за компьютер: пусть лучше будет набрано шрифтом, чтоб по почерку коллеги ни о чем не догадались. Проснулся муж и подошел ругаться:

— Даша, когда закончится этот фанатизм?! Ты на часы смотрела?

— Васенька, голубчик, не сердись… Мне очень надо, на завтра надо! — Она смотрела умоляюще. — Последний раз, обещаю!

— Ага, сразу поверил! — пробурчал муж, но, однако, ушел спать дальше.

…Наутро Дарья Дмитриевна помчалась на работу задолго до первого урока: надо было зайти к Ершовым. Дверь ей открыла заспанная Лера. Удивилась:

— Дарья Дмитриевна, а чего вы?..

Учительница торопливо сунула ей стихотворение и, пряча глаза, сказала:

— Лерочка, придешь в школу — отдай это Инне Григорьевне. Скажешь, что ты написала на конкурс…

— А-а-а, — равнодушно протянула девушка. — Ну что ж, спасибо.

…Дарья Дмитриевна шла в школу и чувствовала непреодолимое отвращение: к директору, к Ершовым, к себе… Да еще, как назло, столкнулась у самого крыльца с Таней Тимченко. Та, как всегда, приветливо поздоровалась. «Славная девочка!» — в который раз подумала литераторша. Но сейчас к мыслям об уме и таланте Тимченко подмешивалась ложка дегтя.

«Хватит! — одернула она саму себя. — В конце концов, своя рубашка ближе к телу. Против Ершова только дурак переть может…»

(По городу про него ходили нелестные слухи.)

«И к тому же, — продолжала себя успокаивать Дарья Дмитриевна, — у Тимченко еще будут шансы, ведь она способная. Не сейчас, так потом».

И учительница окончательно успокоилась. А дальше — все было даже проще, чем она ожидала: Лера отдала стихи, потом Инна Григорьевна подошла к Дарье Дмитриевне, потом они позвали Ольгу Антоновну. Удивлялись все втроем: надо же! Это называется «скрытые возможности»! И только одиннадцатый класс слушал недоверчиво, когда на следующий день их пригласили для объявления результатов: первое место — Ершова, второе — Тимченко, ну и третье — все остальные.

— Ребята! — сияла Дарья Дмитриевна. — Сегодня — не просто подведение итогов! Сегодня так удивительно совпало, что победитель нашего конкурса отправляется в Москву на новогодние каникулы в центр молодых литераторов! Поаплодируем Лере Ершовой!

Класс жидко захлопал, а язвительный Семенов громко и нахально сказал:

— Вот неожиданность! Да, Дарья Дмитриевна?

Семенов грубил всегда, и, конечно, не стоило обращать на него внимание: возраст у него такой. Тем более что никто ничего больше не добавил. И только Таня Тимченко посмотрела на учительницу с горькой укоризной. А может, показалось?..

В Польшу за товаром!

Гая Валерова

Москва

До и во время 90-х — октябренок, а потом пионер. По словам автора: «После 90-х и до сего дня так и остаюсь вечным пионером».

Контрабанда

Оксана, медсестра в недавно государственном, а теперь именуемом ОАО санатории на берегу Черного моря, уже три месяца сидела в неоплачиваемом отпуске. Жить было не на что. Подруга предложила съездить в шоп-тур в Польшу, деньги на поездку одолжила и своих сумок подбросила.

Благодаря рачительности Оксаны, а также исправно отовариваемым талонам в коробке из-под старого пылесоса оказались три картонные пачки стирального порошка «Лотос», двенадцать штук туалетного мыла «FA» с ароматом лаванды, пять бутылок «Русской водки», завернутых в газеты, 10 красных пачек сигарет «Прима». Сверху для маскировки контрабандного товара легли два жостовских подноса, 6 деревянных ложек, расписанных под хохлому, и две старые, но еще приличного вида юбки.

Вторую коробку решено было заполнить маленькими пальмами, которые в Европе очень любили и сажали в больших кадках у себя в домах. Вместе с дочкой пятиклассницей Оксана рано утром пошла в санаторский парк. Из земли, между волокнистых стволов китайских веерных пальм, зелеными пиками торчали молодые растения.

— Мам, нас не арестуют за воровство?

— Мне начальство разрешило, — успокоила Оксана дочь. — Сказали, что это компенсация за невыплаченную зарплату. Главный агроном обещал и справку выдать, что растения не болеют ничем.

Не обращая внимания на моросящий дождь, мама и дочь выкопали и бережно сложили в целлофановый пакет 40 ростков. Дома они каждую пальмочку с комком земли на корнях обернули в кусок мокрой ткани, замотали целлофаном и сверху еще обвязали резинкой.

* * *

В Мамоново приехали около десяти часов вечера. Российские таможенники, проверив документы и для виду поинтересовавшись целью заграничной поездки, без особых придирок пропустили автобус. Неприятности начались, когда через двадцать минут неспешной езды подъехали к польской таможне в Безледах. Машин на пропускном пункте было немного, но российский автобус попросили по какой-то причине подождать.

— Это они денег хотят, — компетентно заметила одна из челночниц, Луиза.

— Нет, вы что! — запротестовала молодая, впервые поехавшая в шоп-тур в качестве руководителя группы Тамарочка. — Они обязаны нас пропустить. Подождем немного. Наверняка скоро во всем разберутся.

— Но они даже документы наши не спросили!

— На обочину заставили съехать, и все.

— Пост закроется в полночь. Вдруг мы не успеем? — тихо спросила Оксана.

— Ничего, больше часа еще осталось, — пыталась подбодрить всех Тамарочка.

— Может, все-таки деньги дадим?

— Быстрее будет, — энергично закивала большой кучерявой головой Луиза. — Проверено лично. Но раз народ не хочет платить…

Тамарочка ни за что не соглашалась. Ждали до двенадцати, а потом граница закрылась до утра. Пропускной пункт погрузился во тьму, сотрудники уехали, и автобус с двадцатью пассажирами и водителем остался один в заросшем молодой травой поле.

— Я же говорила, что надо было бабки им дать!

— Но как же так! — У Тамарочки дрожали губы, она часто моргала, оглядывая присутствующих. — Я ведь хотела как лучше…

— Ладно, что уж сейчас говорить! — Луиза решительно взяла контроль над ситуацией. — Будем укладываться спать. Утром разберемся!

— Одни в незнакомом месте. Страшно… — Оксана попыталась вглядеться в темноту за окном.

— Как же спать тут!

— А нечего ездить тогда, если на перинах спать привыкла! Неженка нашлась!

— Да ладно, бабоньки, что вы взъелись! Всем тяжело сейчас…

— Ни прилечь, ничего…

— Даже умыться нечем!

— А я пить очень хочу. Кто может одолжить бутылочку?

Пассажиры кое-как устроились на жестких, неудобных креслах, и автобус «ЛАЗ» погрузился в тревожный, с частыми пробуждениями и вздохами сон. Оксана долго не могла уснуть. Болела спина от непривычно долгого сидения. Хотелось вытянуться во весь рост или походить немного, чтобы размять затекшие ноги. Она смотрела в черную безлунную ночь через грязное, с разводами от дождей и пыли стекло и куталась в болоньевую куртку. Лишь под утро женщина ненадолго задремала.

Как только открылся пропускной пункт, всем автобусом решили, что если будут намекать на деньги, то лучше заплатить.

Польские таможенники намекнули. После выплаты заявленной суммы началась проверка документов.

Оксана переживала, что могут найти контрабанду — водку и сигареты, спрятанные в вещах. К счастью, вытаскивать весь груз из автобуса не пришлось. Однако таможенники заставили открыть несколько коробок и сумок, лежащих на виду. К досмотру потребовали и одну из коробок Оксаны.

— Ого! — Сотрудник польской таможни присвистнул. — Контрабанду везете, пани.

— Какая же это контрабанда? Это растения. Пальмы! — всплеснула руками Оксана.

— Справка есть, что растения не больны? — Таможенник достал завернутый в кусочек влажной тряпки росток и повертел его в руке.

— Конечно! Вот, пожалуйста.

— Тут на русском…

— Но вы же хорошо по-русски говорите, наверняка и читать можете.

— Я-то все могу, а по правилам справка должна быть на языке страны въезда или английском… В общем, так, пальмы мы конфискуем.

— Но как же… — Оксана хотела спорить, но вспомнила про водку и сигареты и прикусила губу.

* * *

Через полчаса автобус с российскими челночницами подъехал к обшарпанной гостинице в небольшом городке Фромборк.

— Ну, слава богу, добрались! — Тамарочка громко вздохнула. — Напоминаю, граждане, автобус обратно уходит послезавтра в 7 утра. Прошу никому не опаздывать!

Выгрузив коробки, Оксана огляделась.

— Улица Коперника, — прочитала женщина табличку на стене здания.

— Тут жил этот самый Коперник, — сказала Луиза, подтаскивая свои тюки к двери гостиницы.

— Да вы что! Наверняка и музей есть.

— А то как же.

— Вот бы быстренько все продать да успеть по городу прогуляться…

— И не мечтай! — Луиза громко хохотнула. — Я уже пятый раз сюда езжу, так, кроме этой убогой гостиницы да городского рынка, ничего не видала.

Женщина выпрямилась и поправила сползшие бретельки бюстгальтера:

— Значит так! Ты пока стой здесь, вещи сторожи. Я пойду зарегистрируюсь, потом поменяемся. Запишемся в один номер.

— Мы не поднимемся? Умыться хотя бы…

— Ты что! На рынок надо к открытию идти. И так уже опоздали.

Городской рынок находился на Портовой улице. Самого залива видно не было, но иногда ветер доносил солоноватый запах рыбы и водорослей.

Торговля шла не очень бойко, но русские товары интересовали местных жителей. Они подходили, спрашивали цену, разглядывали вещи.

— А можно примерить вот эту кофточку ангоровую? — К Оксане подошла женщина средних лет с бегающими внимательными глазками.

— Да, конечно!

— Только я же не могу раздеваться тут при всех. — Женщина развела руки в стороны. — Тут недалеко за палаткой есть уголок. Я сейчас сбегаю туда померить и вернусь. Это пять минут!

— Хорошо, хорошо, пожалуйста!

Женщина радостно схватила кофточку и скрылась за палаткой.

— Ну и дура ты! — спокойно сказала Луиза.

— Почему?

— Стырила она у тебя кофту, а ты ей еще пожалуйста говоришь.

— Она же сказала, что сейчас вернется!

— Ну-ну!

Но ни через пять, ни через десять, ни даже через двадцать минут женщина с кофточкой не вернулась.

— Это же не моя кофта была! — сокрушалась Оксана. — Мне знакомая дала на продажу…

— В следующий раз умнее будешь, — без злобы сказала Луиза. — Надо мерить — вон, пусть к забору тулится, а ты с другой стороны тряпкой какой прикроешь.

На рынке стояли до самого закрытия. От усталости Оксана уже была в полуобморочном состоянии. Луиза выглядела все такой же энергичной и громкой.

— Все, сворачиваем удочки! Завтра пораньше опять сюда.

Второй день выдался более удачным. После обеда Оксана распродала оставшиеся товары. У Луизы изначально было раза в два больше коробок. Как она их тащила с самого Екатеринбурга, оставалось для всех загадкой.

— Новичкам всегда везет! — немного завистливо сказала Луиза. — А у меня тут осталось. Пару часов, думаю, еще постою.

Ранним утром следующего дня бело-голубой автобус вновь заполнился коробками и сумками с купленным импортом. Все громко переговаривались, хвалились вещами, строили планы на дальнейшие поездки. Больше всех радовалась Луиза.

— Девки, а я все продала! Даже лифчик! — В качестве доказательства женщина задрала кофту, продемонстрировав всем белые, грузно лежащие на круглом животе груди.

На мгновение в автобусе воцарилась тишина.

Довольная произведенным эффектом, Луиза плюхнулась на сиденье рядом с Оксаной:

— Теперь можно и домой!

Автобус с челноками возвращался через ту же польскую границу.

На обратном пути таможенники не придирались и особо не досматривали пассажиров.

— Ксюх, глянь-ка! — сидящая у окна Луиза больно пихнула Оксану в бок и постучала по стеклу.

Женщина посмотрела в указанном направлении. По обе стороны от пункта досмотра, на длинных, расчищенных от сорняков клумбах рядком были высажены все ее 40 пальм.

— Изверги! — вырвалось у Оксаны. — Их внутрь надо. Замерзнут…

Ирина Александрова

Нижний Новгород

Профессия на момент событий, описанных в рассказе, — педагог. На данный момент — журналист.

Ода клетчатой сумке

Челночницами не рождаются — ими становятся. И не из любви к перемене мест, а из суровой необходимости. Когда по телевизору показали сериал «Челночницы», память вернула меня в тот период жизни, который принято называть «лихие 90-е», и оживила картинки воспоминаний, потускневшие за давностью лет.

Картина первая, отчаянная

…Начало девяностых. Мне едва минуло двадцать пять, за плечами — университетский диплом, муж-офицер и двое детей (младший еще грудничок). Страна разваливается, зарплату мужу (единственный источник дохода семьи) не выплачивают месяцами. В военторговском магазинчике у разухабистой продавщицы Катьки под прилавком толстая засаленная тетрадь, куда она вносит суммы за отпускаемые в долг продукты. Беззлобно матерясь, она заворачивает в серую оберточную бумагу тощую курицу — и в ее «амбарной книге» появляется очередная запись. Потом Катька заговорщически шепчет: «Вечером приходи ко мне домой, у меня одеяльце есть детское буржуйское и молочные смеси». Ее шепот слышу не только я, и спина горит от недобрых взглядов таких же, как я, истерзанных безнадегой офицерш.

Вечером иду к Катьке домой. Мне не стыдно, потому что у нее есть импортная молочная смесь, а у меня только водянистое грудное молоко, которого ребенку уже не хватает. Я знаю, что Катька, имея доступ к так называемой «гуманитарке», втихаря ею приторговывает, но мне дает ее бесплатно. Бесплатно, но не безвозмездно: два раза в неделю я занимаюсь с ее старшим сыном, двенадцатилетним балбесом, английским языком.

Однажды обнаруживаю, что в холодильнике ничего нет. Из съестного в доме только соль, сахар и банка томатной пасты. И купить не на что: порог допустимого долга Катьке давно превышен. Уложив детей спать, жду мужа в состоянии полного смятения. Мне нечего дать ему на ужин, а самое страшное — нечем завтра кормить детей. Денег занять не у кого: в нашем военном городке все живут в одинаковых условиях. Скрипнула входная дверь — пришел с работы муж. Выхожу в коридор и вижу у него в руках старую спортивную сумку. И она определенно не пустая! Муж ставит ее на пол, открывает молнию — а там картошка и несколько больших жестяных банок армейской тушенки. «Начпрод расщедрился», — говорит супруг. Я смотрю на картошку и тушенку и начинаю плакать. От счастья! Еще бы — в доме есть еда.

Тот случай, видимо, и определил характер моей деятельности на два последующих года. Муж, тяжело переживавший невозможность полноценно содержать семью, принял волевое решение — занял крупную сумму под серьезные проценты у местного кооперативщика и купил пачку акций МММ. До сих пор факт этого безумия, проявленного неглупым человеком, я оправдываю только крайней степенью отчаяния. Пирамида Мавроди грохнулась за три дня до намеченной мужем «сделки века». Когда благоверный, придя в себя, раскрыл карты (свою финансовую авантюру он держал от меня в секрете), голова сначала помутилась, а потом заработала ясно и четко. Биться в истерике и заламывать руки не было смысла: причитаниями детей не накормишь. Так и пришло решение ездить торговать в Польшу, благо от нашего городка в Калининградской области до польской границы рукой подать. О том, чтобы в Польшу ездил муж, не было даже речи — он же офицер, а значит, невыездной.

Картина вторая, практическая

К первому визиту в Польшу я готовилась тщательно: взяла в долг у того самого кооперативщика и просчитала, что и сколько могу купить здесь и какую сумму могу выручить там при продаже. Закупать дефицит в Польше я не собиралась: задача была привезти оттуда деньги, а не кофточки и сапожки. Главное — запастись спиртом и сигаретами, потому что самую весомую выручку обеспечивали именно эти позиции. По закону в Польшу можно ввезти не более двух блоков сигарет, а за реализацию любого количества того самого знаменитого «Ройяля» можно было загреметь в кутузку. Поэтому каждая «бизнесвумен» исхитрялась как могла, чтобы провезти запрещенный товар и не «загреметь» на таможне. Свой вклад в контрабандистский арсенал внесла и я: вернула из небытия длинные панталоны с начесом, которыми снабдила меня мама, когда я уезжала с мужем по распределению, и пришила по задней стороне каждой штанины по большому карману. В каждый карман влезало по литровой бутылке спирта. Скрыть весомые емкости под ягодицами помогла широкая юбка-брюки в складку. Логика была простая: даже если на таможне меня будут обыскивать, не будут же хлопать под попой!

Тема карманов показалась мне перспективной, и я соорудила еще один на внутренней стороне полушубка. В него помещались две литровые бутылки «Ройяля». Если надеть полушубок нараспашку, то булькающую конструкцию практически не видно. В застегнутом варианте на спине сразу вырастал внушительный горб. А значит, полушубок должен быть нараспашку вне зависимости от погодных условий. Ничего, сдюжу!

Картина третья, сюрреалистическая

Первая же поездка стала серьезным испытанием и для «физики», и для нервной системы. Муж, провожая меня, еле дотащил сумки до станции. «Тебе это не поднять!» — испуганно сказал он. «Подниму! — бодрилась я. — Я девчонка жилистая, да и тачка мне в помощь». Металлическая тачка с двумя колесиками стала моей главной помощницей в каждой поездке. Без нее я не протащила бы свои сумки и десяти метров. А вот чтобы затащить свою поклажу в автобус или поезд и поднять ее на стол таможенников, рассчитывать приходилось только на силу рук и крепкий пресс. Глаза лезли на лоб от напряжения! И откуда только силы брались у «бизнесвумен» весом пятьдесят пять килограммов?

И вот первая поездка. В польском Бранево таможня сразу при выходе с перрона, и к ней выстраивается очередь из челночниц. На улице заметает вьюга, но застегнуть полушубок я по понятной причине не могу. Подходит моя очередь. Молодой таможенник дежурным голосом спрашивает, что везу. «Специи, носки, молотки», — бодро перечисляю я. «Спирт, сигареты?» — Взгляд поляка меня буквально буравит. «Спирта нет, есть два блока сигарет для личных нужд». — Я не опускаю взгляд. «На два дня едешь? А сколько в день куришь?» — Его взгляд становится смешливым. «Блок!» — не моргнув глазом вру я, не выкурившая за всю свою жизнь и пачки. «Ого! — улыбается таможенник и вдруг протягивает руки к воротнику моего полушубка. — Пани, застегнись, холодно». Я живо представляю, как за моей спиной вырастает спиртовой горб, и в ужасе шарахаюсь от него: «Пан, мне жарко!». Таможенник ржет в голос: «Жаркие вы какие, русские! Иди, курилка!»

Картина четвертая, коммерческая

Дурачкам и новичкам везет не только в казино: распродала я все в ноль и очень быстро. Чистая прибыль от первой поездки составила сто долларов — нереальные для меня деньги. Проблема была в другом: поляки не разрешали вывозить из своей страны валюту. То есть товар покупай любой и вези в свою Россию, а доллары оставь тут. Но мне нужны были именно деньги! Поэтому на обратном пути, обменяв вырученные польские злотые на американские дензнаки, взяла у своих товарок по паре кофточек, чтобы предъявить на таможне. С того момента вояжи в Польшу стали практически еженедельными. Каждый выходной я стояла на польском рынке и голосила про молотки и шкарпеты, а из-под полы сбывала спирт и сигареты.

Картина пятая, бытовая

В начале моего «бизнес-пути», когда я была кормящей мамой, главной проблемой была даже не таможня, а сцеживание. После нескольких часов стояния на рынке грудь распирало так, словно она сейчас лопнет. Когда это давление становилось нестерпимым, бежала в туалет и, согнувшись в три погибели над унитазом, сцеживала молоко. Терпела до последнего, потому что туалет платный, а у меня каждая тысяча злотых на счету.

Ночевали всегда в одном и том же месте, у пани Дануты. За тридцать тысяч злотых с каждой мы имели возможность ополоснуться в душе и поспать на надутых матрасах. Данута считала каждый грош, поэтому и терпела определенные бытовые неудобства, связанные с квартирантами. Просыпались мы рано: надо успеть занять на рынке место получше. Данута с вечера оставляла нам на кухне термос с кипятком. Мы пили его с оставшимися бутербродами — и снова на передовую рыночной торговли!

Картина шестая, криминальная

Невзирая на мирный характер бизнес-деятельности, из-за спирта шанс загреметь в польскую кутузку у меня был еженедельно. Привозимый российскими челноками «Ройял» был головной болью местных властей и именинами сердца для тамошних алкашей. И не только алкашей: «шпиритус» охотно покупали и вполне благополучные с виду паны. Именно такие и приходили за ним на рынок. «Ройял» было опасно не только провозить, но и продавать. Если полицейский обнаружит факт продажи — все, кутузка! Вот почему и доставать товар из «внутреннего кармана» приходилось в последний момент: наряд полиции мог запросто проверить наши сумки. Поляки хохотали, узнав, почему бутылка теплая.

Были опасности и другого рода. Как-то зазываю покупателей — и вдруг замечаю, что неподалеку стоит средних лет мужчина и внимательно на меня смотрит. Потом подходит и вежливо спрашивает: «Сколько?» «Что хочет пан?» — весело интересуюсь я. «Ты сколько стоишь?» — без тени улыбки отвечает мужчина. «Я, пан, дама замужняя», — игриво отвечаю я — и слышу слова, от которых просто цепенею: «Еще раз спрашиваю, сколько? Или я сейчас приведу полицейских и скажу, что ты мне спирт паленый продала». Эх, как я бежала с этого рынка! Девчонки тоже быстро собрались и, подхватив мою сумку, прибежали за мной к Дануте. Торговля в этот день завершилась раньше времени.

Картина седьмая, резюмирующая

Как только нашему кредитору был отдан последний рубль, больше на рынке в качестве торговки я ни разу не появилась. Но о своем «торгашеском» прошлом не жалею ни секунды. Да, спину я надорвала да и нервы потрепала изрядно, но я знала, ради чего это делаю. А главное, поняла, что сильная и многое могу сама. Я не боюсь безденежья и других трудностей, о чем так любят попричитать многие соотечественницы. Знаю, что из любой ситуации можно найти выход. Главное, чтобы были здоровы родные и близкие. А еще лишь бы не было войны. Все остальные проблемы — не тяжелее клетчатой сумки.

На «счетчике»

Роберт Ягафаров

Тюмень

В 90-е — студент, сейчас директор фирмы по продаже спецодежды.

Счетчик

Была одна история, что случилась в Италии, в городе Римини, где мы с товарищем почти три недели вялились в самом начале 90-х.

Денег тогда у нас с собою было не очень уж много, но как-то на все хватало и мы отдыхали, как могли, ездили по экскурсиям, глазели на итальянок и скупали различное фуфло в стоковых магазинах.

А в отеле с нами жил тогда один паренек с Коми, лет двадцати. На экскурсии он вообще не ездил, по магазинам тоже не шарился, а в основном сидел с разговорником на пляже и одиноко там покуривал. Мы видели его только в ресторане нашего отеля и никак с ним не общались.

И как-то вот однажды к обеду подкатывает к нашему отелю полицейская «Лянчия» с мигалкой, из которой пара полицейских выводит этого паренька и сдает на рецепцию. Как выяснилось, вычудил он следующее. Оказывается, попал он у себя дома в Сыктывкаре на счетчик. По глупости или еще как, мне неведомо, но кредиторы, по его словам, были люди серьезные, хоть и ходили еще тогда в адидасовских костюмах. А у него семья, ребенок. Попал, короче говоря, по полной.

И вот надумал этот крендель продать в Италии одну свою почку. Взял на последние деньги путевку, прилетел и пошел в местную больницу ее предлагать.

В первый раз его там даже не поняли, итальянского он, естественно, не знал, английского тоже. Развернули прямо в регистратуре. Он тогда проштудировал разговорник, составил какую-то фразу и на следующий день снова там нарисовался.

Ну, выслушали его там, тоже не очень поняли, но раз человек непонятный, иностранец, без полиса, что хочет, непонятно, то на всякий случай в полицию и брякнули. Те его оттуда забрали, привезли к нам в отель, где наша гидша с ними потом разбиралась. Объяснила им, не вдаваясь в детали, что, мол, денег хотел заработать, продать почку и так далее. Те посмеялись, попросили ему перевести, что в Италии, как, впрочем, и в других европейских странах, торговля органами запрещена и никто у него почку не купит.

Не знаю, что у него в голове творилось, но, видно, крепко его на самом деле прижало, потому что на следующий день он нарыл в справочнике отеля какую-то частную врачебную клинику и снова туда двинул. А там все по той же схеме: звонок в полицию, те его в отель к Наталье, но уже не смеются, а как-то его даже всерьез оформить по какой-то там местной статье хотят. Наталья давай его по новой вытаскивать, мол, такие дела, Россия, мафия, попал на большие деньги, вот и дуркует. А дома полный развал, безработица, ларьки со спиртом «Ройял», криминал, газеты с заголовками «Только золотая цепь спасла бизнесмена от пули киллера» и тому подобное…

А дальше было следующее. Крутилась там при отеле одна местная журналистка, что все это разнюхала и тиснула в риминскую газетенку заметку, какой в России царит ужас и беспредел, что люди даже органы свои вынуждены продавать. Статейку эту перепечатала одна римская газета, потом вмешался Ватикан, и под это дело Католическая церковь открыла специальный счет, начав сбор средств для спасения этого нашего несчастного кадра. Не помню, сколько денег они тогда собрали (лиры тогда еще были), мы с товарищем раньше уезжали, но помню, что сумма уже была достаточно солидной. Вполне возможно, что скопили они дай бог ему полностью на долги и все у него ровно закончилось.

Наталья Станчина

поселок Боровский, Тюменская область

Покоритель Сибири

К моей знакомой внезапно нагрянули гости с Урала: молодая супружеская пара. Поначалу они умалчивали о цели приезда, в дальнейшем признались, что имеется серьезная причина. Виталий по месту жительства занимался коммерцией, впутался в неприятное дело и «был поставлен на счетчик». Денег для оплаты долга он не имел, поэтому решил скрыться в наших Тюменских краях.

Многочисленные истории, имевшие место в молодой, но насыщенной жизни Виталия, «лились» в его рассказах нескончаемым потоком. Постоянно нуждался в аудитории, и с этим проблем не было: он запросто заводил новые знакомства.

Жена в целом была недовольна мужем: его чрезмерной болтливостью, занудством, фантазиями, но, в общем, терпела недостатки. Виталий был хорош как «мужчина», а также являлся отменным поваром, даже завтраки подавал жене в постель. Такой вот затейник по части секса и кулинарии.

Ко мне Виталий обратился с просьбой найти хоть какую-нибудь работу. В этом я ему помогла. На работе он долго не задержался — работать физически не привык да и не хотел.

К этому времени неудачный коммерсант приглядел объявление: приглашали на курсы экстрасенсов. С этого времени он «загорелся» идеей стать лекарем: «Я давно чувствую в себе силы целителя, да и глаза-то у меня темные, что немаловажно в этом деле…»

Виталий прослушал лекции, заплатил деньги и стал обладателем аттестата. Новоиспеченный экстрасенс активно принялся искать клиентуру. Находились люди, которые обращались к Виталию с недугами, надеялись на помощь, платили ему за сеансы.

С хозяйкой супружеская пара рассорилась, поэтому вынуждена была «снимать» ветхую избушку в центре поселка. Жилище атаковали крысы, и молодой экстрасенс всем знакомым объявил, что покончит с мерзкими тварями благодаря наговорам. Затем убедительно рассказывал об успешно проведенной операции. Надо заметить, что актер он был превосходный.

Навестить внука и сноху приехала бабушка. Рассказала новости, посоветовала дальше продолжать житье-бытье в поселке. Судя по рассказам, бабуля прошла «огни и воды» и в жизни держалась стойко. К этому времени Виталий, в целях выглядеть перед клиентами посолиднее, облачился в дорогой прикид. Бабушка не могла нарадоваться, глядя на внука, приговаривала: «Внучек-то мой симпатуля, ну вылитый «кукленок».

Пока «кукленок» занимался клиентами и крысами, жена решила, что настал подходящий момент избавиться от него. Она начала активно интересоваться мужчинами с жилплощадью. Подвернулись два варианта: одинокий мужчина, имеющий трехкомнатную квартиру, без постоянного дохода, злоупотребляющий спиртным; и женатый мужчина, согласный предоставить жилплощадь, обеспечивать материально, но в качестве любовника.

Виталий, почуяв недоброе, установил слежку за женой. Пока он воевал с крысами, любимую чуть не увели. Между супругами начались «разборки».

В конце концов жена Виталия решила, что находиться под родительским крылом надежнее, и отбыла на родину. Неудачный покоритель Сибири на свой страх и риск вскоре последовал за ней.

Живые звезды

Рита Волкова

Санкт-Петербург

Светка, сникерс и Агутин

В те «лихие» времена Светка Замалдинова была маминой коллегой по челночному бизнесу. Их палатки стояли не только нос к носу, они с матушкой ездили в порой опасные командировки, о которых я знала очень мало, ведь разговоры о бизнесе велись за закрытой дверью под кофе, коньяк и сигареты.

Со Светкой мы активно общались на досуге: то на даче на шашлыках, то на дне рождения у общих друзей, то в походе на концерт какого-нибудь популярного исполнителя.

Светка — довольно симпатичная голубоглазая и длинноногая блондинка. Но у девушки существовал один изъян — длинный нос. И она по этому поводу очень комплексовала и всячески расстраивалась, когда замечали не ее модные прикиды, а ее «выдающуюся» натуру.

Однажды один знакомый привез Светлане в подарок кассету для видика из загранкомандировки. Видеомагнитофон у девушки, безусловно, имелся, ведь он был атрибутом роскоши. Но техника то ли сломалась, то ли Светка отдала ее каким-то знакомым скрасить «уик-энд». Нашей подруге пришла в голову замечательная мысль. Она примчалась к нам в гости и притащила кассету с собой. В коробке оказался совсем не тот фильм, который взрослые ожидали увидеть. Вместо «Голубой лагуны» обнаружился мультфильм про морячка Попайя. Его имя означало вовсе не экзотический фрукт, а намекало на его своеобразную внешность, ведь в переводе с английского «попай» означает пучеглазый. Неунывающий морячок мастерски справлялся со всеми неприятностями и даже злодеями. Светка поначалу надулась, что так и не увидит хваленые острова Фиджи, которые сулили неземное наслаждение, как в рекламе про шоколадный батончик baunty.

«Лучше бы русалочку посмотрели!» — ворчала девушка и, утопая в велюровых подушках дивана, хрустела картофельными чипсами.

А потом Светка как-то втянулась в просмотр мультика и даже смеялась над какими-то приколами.

Но прошло немного времени и Светлана увидела, как в одном заграничном журнале героиня этого мультфильма Оливия — возлюбленная морячка Попая — «рекламирует» духи знаменитого итальянского дизайнера Франко Москино.

Заграничные духи стоили тогда невероятных денег, но Светку выручил пробник аромата. Такой подход был несвойственным для советской парфюмерии и торговли в целом.

В хозяйственном отделе можно было разве что пластмассовую крышечку от флакона понюхать под чутким надзором тетеньки-продавца.

У Светки теперь как-то по-особенному светились глаза, секрет был в том, что к аромату прилагался еще и рецепт обольщения от самой Оливии.

«Итак, ингредиенты: один флакон парфюма, один привлекательный мужчина, а еще щепотка шарма, горстка безумия, штрих недоступности, смех и любовь по вкусу. Осторожно нанесите аромат на наиболее чувствительные части тела: шею, запястье, декольте и даже кончик носа. Затем с холодным видом пройдитесь мимо вашего мужчины. Игнорируйте его. Советуем доводить мужчину до кипения медленно. Однако если у вас нет времени, вы можете ускорить процесс с помощью нескольких дополнительных провоцирующих взглядов и соответствующих мимолетных фраз. Вы сами решите, когда наступит наиболее благоприятное время съесть его глазами или сделать что-то в этом духе».

А еще Светка купила билеты на своего любимого артиста — Леонида Агутина. Известный тогда по «хоп хей лалалей» начинающий музыкант выходил на сцену исключительно босиком.

На этот концерт Светка потащила нас с мамой в качестве своей группы поддержки. Но что задумала эта белокурая бестия, мы так и не сумели разгадать. Весь вечер Светка в любовном томлении смотрела на сцену, не отрывая глаз. Леонид баловал публику не только известными композициями, но и исполнял песни в латиноамериканских ритмах на своей белоснежной гитаре. Весь вечер поклонницы заваливали кумира цветами и мягкими игрушками. Когда зардевшиеся девушки возвращались со сцены по проходу в зал, Светка нервно ерзала в кресле.

В один момент она, собравшись с духом, продефилировала к сцене и вручила Агутину импортную шоколадку «Сникерс», активно разрекламированную по всем телеканалам страны. Леонид несколько удивился и, чмокнув девушку в щеку, пошутил что-то про имя любимой лошади семейства Марс, а потом рассмеялся и помог обомлевшей Светке спуститься по лесенке. Наша подруга на негнувшихся ногах доковыляла до своего места и просидела до окончания концерта тише воды с блаженной улыбкой на устах.

Оксана Ястремская

Москва

В 90-е годы — преподаватель английского языка, в настоящее время — заведующая библиотекой.

Тур вальса

Хочу начать свои воспоминания с общего впечатления о 90-х годах. Ведь я была тогда молодая еще, мне было примерно 20 лет, поэтому все вокруг воспринималось великолепно. У меня был другой, позитивный настрой, совсем не такой, как, например, у моей мамы. Маму пугали молодые люди в спортивных костюмах с золотыми цепями на шеях, которых она видела на рынках города.

Нам было весело с друзьями, в магазинах появились импортные магнитофоны, видеопроигрыватели, множество компьютерных игр, что помогало разнообразить нашу жизнь.

А в продуктовых магазинах — всякие яркие коробочки, ликеры. В общем, если раньше все это считалось дефицитом, то сейчас пожалуйста, к вашим услугам.

Кроме этого, в книжные магазины и в киоски привезли всякой литературы, о которой еще в 80-е годы можно было только мечтать. Фантастику, детективы, боевики, триллеры можно теперь стало смотреть дома. Молодость есть молодость! Потом спустя годы начала понимать, что главным в жизни любого человека являются семья, дети, здоровье близких, стабильная работа и заработная плата, безопасность на улицах. К сожалению, понимаешь это позже. Но я хочу остановиться на забавном случае, произошедшем со мной на концерте.

В 1991 году я купила билет на концерт известной эстрадной певицы Аллы Пугачевой, а теперь она зовется Примадонной, раньше мы таких слов не знали. Тогда стали проводить концерты на стадионах, людей собирали много, обычно выступала одна «звезда» и молодые таланты.

И на этот раз пели молодые для тогдашнего времени группа «А-Студио», певица Светлана Лазарева, а под конец вышла на поле сама Алла Пугачева. Она была хороша собой, одета модно, со вкусом, пела замечательно, жаль, что всего три или четыре песни. Публика восторгалась.

И вдруг певица начала петь песню «Пригласи меня потанцевать», а затем она пошла «в народ». Под слова песни Алла Борисовна взяла за руку моего друга и вывела на стадион. Они станцевали тур вальса под аплодисменты всего стадиона. Зрители хлопали, можно сказать, искупали их в аплодисментах. Было приятно, просто замечательно находиться на концерте, видеть любимых певцов совсем близко, рядом. Вот и вся моя история. Надеюсь, я хоть чуть-чуть прикоснулась к молодости.

Утраченные иллюзии

Наталья Станчина

Иллюзия успеха

Когда Виктор в 1994 году стал генеральным директором малого предприятия, его жена смогла себе позволить стать домохозяйкой. На семейном бюджете это никак не отразилось. В семье росло двое детей. В основном их воспитанием занималась бабушка — мать Вероники. Она пенсионерка, но полна сил и энергии. Подобное сотрудничество устраивало обе стороны. Веронику дети утомляли, и она считала за благо время от времени от них отдыхать. Бабушка же, занимаясь с внуками, имела постоянное занятие, чувствовала себя полезной. Да и регулярные поступления с «барского» стола были нелишними — являлись прибавкой к небольшой пенсии. Семья дочери жила на уровне, в деньгах нужды не знала. Дети тоже были довольны подобным раскладом вещей: жить с бабушкой им нравилось больше, чем у себя дома.

Вероника пристрастилась читать любовные романы. Их на прилавки вывалилось великое множество. Ее привлекала пылкость книжных отношений. Подобной страсти у них с Виктором не было. По натуре он был человек сдержанный. По этому поводу он любил шутить: говорил, что под № 1 у него числится дело, а не тело. Вероника с подобным раскладом была категорически не согласна, принимала как оскорбление. Размеренный образ жизни, масса свободного времени позволяли копить энергию. Нереализованная, она требовала выхода с помощью ежедневного секса.

Вероника считала, что они с мужем проводят вместе мало времени. Считала, что настоящие отношения между мужчиной и женщиной включают бесконечные объятия, разговоры, выяснения отношений.

Подруги завидовали Веронике, что ей удалось удачно выйти замуж. Некоторые из них жаловались на сложное материальное положение. Внешне Вероника им сочувствовала, а по сути — ее мало волновали чьи-то проблемы. Сытый голодного не разумеет.

Стремясь разнообразить жизнь, Вероника одно время пристрастилась к нарядам. Ходила по магазинам, где примеряла, прикидывала. И за полгода умудрилась всю квартиру завалить барахлом. Наступил момент, когда в поисках какой-то вещицы приходилось тратить уйму времени, квартира явно не вмещала в себя содержимое. Тряпки высовывались отовсюду. Стало тесновато, и Вероника стала подбивать мужа приобрести новое жилье — попросторнее.

Виктор иронично отнесся к предложению жены расширить жилплощадь. Он намекнул, что проще урезать количество денег, выдаваемое жене на хозяйственные нужды. Тогда она не сможет затовариваться тряпками в прежнем объеме и отпадет надобность в более просторном помещении. Вероника очень хотела достойно ответить мужу на остроту, но не могла воплотить свои мысли в слова. На что Виктор сказал:

— Ты напоминаешь собаку, которая все понимает, но сказать не может.

Одно время Вероника взбунтовалась: ее перестала устраивать роль домохозяйки. Она решила подыскать себе работу.

Работающее население подразделяется на три группы. Большинство работают из-за денег, для некоторых работа — любимое занятие (пусть даже малооплачиваемое), меньшинству удается получать хорошие деньги за любимую работу. Перечисленные группы к Веронике отношения не имели. Она подыскивала себе занятие, как лекарство от скуки.

Муж поначалу не одобрил план жены, считая, что ее первоочередная задача — дети.

Между тем сын и дочь постоянно находились у бабушки, а жена в это время изводила благоверного телефонными звонками, требовала уделить ей внимание. Все это Виктора раздражало, мешало работе.

Позже он сам намекнул жене, что вроде есть место в одной фирме:

— Сходи, узнай, может, они возьмут тебя…

Так Веронику приняли на работу. Появилась возможность демонстрировать наряды и украшения, которые дома были мало востребованы. Вероника считала, что имеет преимущество перед подругами, приятельницами, заполучив приличное место работы благодаря своим способностям, а не с помощью протекции.

Веронике запала в душу телепередача — ток-шоу, где гость программы, знаток женщин, рассуждал:

— Женщина-домохозяйка может завянуть, ей нужно общество и, конечно, — работа.

Виктор на этот сюжет отреагировал так:

— Если этот «дятел» думает, что всех российских женщин можно разместить в офисах, то он глубоко ошибается. Всем там места не хватит. И если на взгляд знатока женщин, дамы «завяли», находясь на содержании состоятельных любовников или супругов, то что можно сказать о женщинах провинции, которые вынуждены «развлекать» себя в коровниках, свинарниках, полях?! Как там умудриться сделать карьеру?

В финансовом отношении Вероника с каждым днем чувствовала себя все увереннее. Ежемесячно ей на руки выдавали приличную зарплату. Финансовая независимость от партнера — вещь довольно серьезная и зачастую развязывает руки в отношении каких-то поступков, решений. Возможность самостоятельно зарабатывать позволила Веронике думать, что Виктор лишился монополии в плане содержания ее и детей. Такой расклад многое менял.

Супруги между собой общались редко. Дети дома почти не бывали. Вероника все больше привязывалась к новому знакомому-«котенку». Прозвище отражало способность любовника мурлыкать на ухо приятные слова, касаясь при этом тела Вероники усищами. Ей нравились протирания ушей, которые имели место быть в прямом и переносном смыслах.

Вероника с приходом в ее жизнь нового мужчины заполучила то, к чему давно стремилась: бесконечные занятия любовью. В отношениях с «котенком» вначале было тело, а после — дело.

Вероника всегда считала, что муж ее недооценивает: скуп на похвалы, недостаточно оказывает ей внимания. «Котенок» с лихвой восполнял этот пробел: бесконечно сыпал комплименты, умудряясь их оформить так, что и сам представал в выигрышных тонах.

В преддверии нового года Вероника приняла решение начать новую жизнь — жизнь, в которой не будет Виктора, но будет «котенок». Она решила объясниться с мужем в старом году.

Вероника ожидала бурной реакции на ее сообщение. Этого не произошло. Виктор довольно спокойно прореагировал на информацию.

Мало того, он объяснил, что на работу ее приняли благодаря его предварительной договоренности. Виктор сам платил Веронике зарплату — лишь бы она не донимала его глупостями…

Наталья Станчина

Мечта от мисс Марпл

Многие загорелись идеей свободы, возникшей в начале 90-х, когда буквально всем предлагалось «окунуться» в богатую жизнь (по примеру капиталистических стран). И муж моей знакомой тогда поверил в такую возможность. Он так и говорил: «Есть другая, обеспеченная жизнь — та, которой я достоин. Если я буду трудиться, а уж это я умею делать лучше соседа, то начну получать много денег…» Дом Михаил заимел, но содержать хозяйство на том уровне, как мечталось, не совсем получилось. Желания его постепенно уменьшились, не до роскоши, хоть бы выжить в теперешних условиях…

Поначалу дом и пространство перед ним способствовали возникновению положительных чувств у Марины и Михаила. Радостно было осознавать, что это их территория. Но за всем этим нужны были уход, финансовые вложения, ограничения во всем. Маринке, например, недосуг было встречаться с приятельницами…

Михаила привлекал стиль жизни англичан. Он его подсмотрел в сериале «Мисс Марпл», поставленном по произведениям Агаты Кристи. Иногда он восклицал:

— Живут же люди! Порядок во всем: дома, во дворе, на улице. Видно, умеют работать и обеспечивать себе достойную жизнь. Мы тоже будем жить так.

Михаила привлекали не столько герои фильма, сколько обстановка, на фоне которой разворачивались события. Глаз его радовали домики в английской деревне: добротные, содержащиеся в порядке. Ему приглянулось поставленное на серьезную основу кулинарное дело. Пленили своей красотой цветы и кустарники возле жилища. И когда Михаил фиксировал свое внимание на этих деталях, он как бы приглашал Марину отчитаться о проделанной работе в домашнем хозяйстве…

Но поддерживать дом и двор на высоком уровне было непросто. Михаил же искренне недоумевал: почему они не могут добиться такого результата, как у англичан?

Поначалу на мелкие уколы мужа Марина не реагировала. Уже после она выдала мужу:

Английский порядок тебе нравится, цветы, меню их влекут. А обратил ли ты внимание на тот факт, что домашней работой занимаются не герои произведений Агаты Кристи, а обслуживающий персонал?

Выходит, персонажи относятся к классу буржуазии, существующей за счет прибавочной стоимости, получаемой в результате наемного труда. Мы к таковым не относимся. Ты обратил внимание на вальяжный вид действующих лиц? Неспешный ритм их жизни явно показывает, что никто никуда не торопится. Если бы английская леди работала как я и, придя домой, включалась в хозяйственный круговорот, думаю, ее спокойствие и невозмутимость улетучились бы как дым. А то до того английская буржуазия расслабилась, что убийства выглядят как развлечения — не будь которых, жизнь была скучна. А тут замочили очередную жертву — смотришь, окружение несколько очнулось после сна.

Со временем Марина убедила Михаила, что в Англии — картина другая. Большую роль в становлении класса буржуазии играло наличие колоний. К началу ХХ века Англия стала одной из самых могущественных и богатых стран мира. В Британскую империю входили Австралия, Афганистан, Западная Африка, Индия, Канада, Персия, часть Бирмы, острова в Тихом океане. Наличие дешевого сырья и рабочей силы в колониях приносило прибыль. Накопленный капитал позволял и позволяет безбедно существовать английской буржуазии.

Мечту о своем доме Михаил осуществил, но обустроить его, как рисовало прежде воображение, — не получилось…

Немыслимое

Инна Иохвидович

Штутгарт (Германия)

Прозаик. Автор 22 книг. Работала библиографом, редактором. В 90-е годы преподавала в частном Университете средств массовой информации, также работала в частном фонде.

Настоящие «герои безгеройного» времени

В 90-е годы случалось то, о чем мы раньше и в романах не читали. Про этот случай рассказала мне добрая знакомая Ася. Ведь после перестройки и развала СССР особенно страдали служивые: врачи, учителя, библиотекари… Хорошо, если удавалось пристроиться гувернанткой, а то больше сиделками, уборщицами, всякой другой прислугой у новых богачей, у нуворишей…

Ася и начала работать у одной из этих. Про ее хозяйку после ее бегства говорил весь город…

Она недолго проработала у этой женщины, «бизнес-леди», владелицы магазинов. У той не было мужа, но была девушка-дочь и старик-отец, и Ася была в этом доме не столько сиделкой, сколько экономкой, домработницей и кухаркой в одном лице. Мила — хозяйка — была обаятельнейшим существом, чего особенно Ася и опасалась, памятуя, что обаяние — черта демоническая, особо присущая современным аферистам и мошенникам.

Когда Мила отказалась от ее услуг, попросту говоря — уволила, Ася была приятно удивлена не только «полным расчетом», но и как бы «выходным пособием». Она даже корила себя, что вечно подозревает людей, видит в них что-то нехорошее, а нужно довериться миру, иначе смотреть на окружающих, видеть их лучшие стороны.

Но через несколько месяцев все уже говорили о Миле, растерянно и возмущенно гудел народ, и эта леденящая душу история была у всех на устах.

Оказалось, что Мила под большие проценты занимала деньги у самых разных людей «по кругу», у одних занимала, с другими этими деньгами расплачивалась, аккуратно с процентами, и снова занимала… Как стало известно, она уже несколько лет проворачивала подобные операции, занимая все более и более крупные суммы. Ей в охотку давали, в том числе и бандиты (то есть респектабельные руководители преступных формирований). Все «даватели» были людьми бывалыми, опытными, у многих были «ходки» еще на «советскую зону».

Но однажды Мила вместе с дочерью и с суммой около нескольких миллионов долларов исчезла.

Однако «бывалые» были спокойны, ведь старик-отец оставался, он у них был кем-то вроде заложника. Бандиты очень заботились о старике и, конечно, стерегли его — он же был их единственной надеждой на получение своих «кровных».

Ах, ошибались бандиты — знатоки людской психологии! Как выяснилось позже, квартира, в которой проживал старик, была уже Милой продана, и несчастный старик выписан (естественно, за взятку) с этой жилплощади. Они и не знали о том, что когда старик узнал о предательстве дочери, он включил газовую колонку… А они ведь так берегли его — как зеницу ока! Охрана у подъезда день и ночь стояла!

Они и похоронили «деда», как называли его. И в ресторане справили поминки по нему, хоть был он не только самоубийцей, но и евреем.

— Такая сука чтоб была, чтоб родного отца… — меланхолично-пьяно рассуждал, сидя в собственном ресторане за поминальным столом, один из кредиторов.

— А еще еврейка! Вот времена настали, когда ничего святого даже для жидов не осталось, — пораженно сокрушался давший Миле триста тысяч «беспредельщик».

Так закончилась одна из многочисленных страшных историй этого страшного времени, с участниками которой Асе пришлось непосредственно соприкоснуться.

Лариса Петрашевич

Монреаль (Канада)

В начале — середине 90-х работала переводчиком с македонского и сербскохорватского языков (до развала Югославии).

Педиатрическая поэма

Она была очень, очень известным педиатром в Москве. О взращенных под ее досмотром здоровых детишках (ранее хворых) ходили легенды.

Шел 1991 год, то есть время было особое, раскуроченное. Но, оказывается, и в этой свистопляске странных событий кое-кто рожал детей. Я, например.

Сыну было полгода, когда у него начались аллергические реакции на младенческую еду, плюс всякие другие моменты, совершенно нормальные, но волнующие молодую мамашу и доводящие ее до полноценных панических атак (а вдруг с моим ребенком кошмар и беда, а я живу себе и в ус не дую?).

И конечно же, такая мамаша ни за что не поверит участковому педиатру и отвергнет его заключение как чудовищное и нежизнеспособное.

И вот тогда знакомая рассказала мне о ней, о великом педиатре Нине Павловне (допустим, звали ее так). Тут же добавила, что она уже давно на пенсии и ни в поликлинике, ни дома не принимает. Единственное, что возможно при таких обстоятельствах, — договориться о выезде на дом.

Я позвонила. По голосу я поняла, что Нине Павловне невероятное количество лет, и даже на мгновение заколебалась: а ну как она в безнадежном маразме и не будет ли оплошностью подпустить ее к ребенку?

Но Нина Павловна хоть и скрипуче, но отчетливо объявила, что может приехать при условии, если ее привезут-увезут на автомобиле плюс 25 рублей за консультацию.

В 1991 году, скажу я вам, это было капец как недешево. Но я согласилась.

Ее доставили и ввели. Лет ей было конкретно за 80. Сухая, согбенная, крохотная. С палкой и чуть трясущейся головой. Осмотрев ребенка, она тут же перечислила мои ошибки и сказала, что нужно делать только так, как она скажет (императивно).

Попросила тетрадь и собственноручно (мне, как безмозглой мамашке, не доверила пера) расписала буквально все: как кормить, чем кормить, как и когда купать, сколько гулять — на кучу листов. Взяла 25 рублей и была транспортирована до места жительства на легковом автомобиле (упросила знакомого, дай Бог ему здоровья, — такси мне тогда было не потянуть). Жила педиатр, кстати, в одном из очень престижных домов в самом центре Москвы.

В дальнейшем я действовала по тетрадочке — и все аллергии и мелкие болячки отступили. Затраченные 25 рублей окупились сторицей, потому что Нина Павловна была действительно гениальным детским врачом.

* * *

Прошло, может, года два. У одной моей приятельницы образовались некоторые проблемы с ее младенцем, и, услышав мой рассказ о Нине Павловне и ее волшебных индивидуальных записях, она стала умолять разыскать ее во что бы то ни стало.

Номер телефона я по безалаберности потеряла, а поэтому обратилась к той самой знакомой, которая в свое время мне его и дала.

Услышав, что я ищу Н.П., она горестно вздохнула и сказала, что поздно: какое-то время назад умерла старейший педиатр.

Да, лет ей было немало, удрученно заключила я.

(А эта моя знакомая жила в том же самом великолепном доме, что и Н.П., то есть была ее соседкой). Она мне ответила, что нет, совсем тут и не в годах дело.

Оказывается, светило педиатрии, великая Н.П., жила со взрослым внуком, с которым находилась в сложных отношениях (поэтому и не принимала на дому, а сама ездила по младенцам).

Однажды внук выставил ее из дому среди ночи (возраст, напомню, 80+) и сказал, чтоб ее ноги здесь больше не было — потому что охренеть как надоела.

Ноги действительно больше не было, поскольку утром соседи обнаружили легендарную Нину Павловну уже несколько часов как умершей возле мусорных баков у того самого дома, где в свое время она получила квартиру за значительный вклад в советскую педиатрию.

Вот оно, «заграничное»!

Ната Хаммер

Москва

До 90-х годов — переводчик. После 90-х — преподаватель, турагент, директор международных программ, домохозяйка, писатель.

Горячие собаки

Это было летом 1994 года в Москве. Я зашла в гастроном на углу Ленинского и Ломоносовского проспектов и встала в очередь в отдел импортных продуктов. Очередь была небольшая, человек пять, и я рассчитывала покинуть магазин минут через десять с пачкой разноцветных макарон в виде бантиков, не нанеся магазину и покупателям никакого ущерба. Проблема была в том, что я зашла в магазин не одна. Со мной был четырехлетний Вовочка, настоящий Вовочка, герой популярных тогда анекдотов. Любимой игрой моего мальчика были догонялки, причем за собой он всегда оставлял роль убегающего. Крепко удерживаемый за руку в условиях очереди, он обычно развлекался, наступая на ноги соседям и заглядывая в чужие сумки и карманы. Но поскольку в тот момент ум его был занят решением примеров с отрицательными числами, о существовании которых он узнал накануне, у меня была надежда на благополучный исход из магазина. Но…

Почти сразу после того, как мы встали в очередь, дверь магазина со стуком распахнулась, и на пороге появилась дама средних лет, вся «фирменная», с россыпью бриллиантов во всех положенных местах, волочащая за собой тяжелый запах французских духов «Клима», причудливо смешивающийся с витавшим в гастрономе запахом подгнивших овощей, хлорки и замызганной половой тряпки из мешковины. Вся очередь, как по команде, повернулась в сторону двери. И я тоже. Но не Вовочка. Его внимание уже привлек яркий полиэтиленовый пакет стоящего впереди нас курпулентного мужчины в джинсах «Ранглер», куда Вова и потянул свои шаловливые ручки.

Дама решительно прошагала к отделу импортных продуктов, достала из сумки упакованную в вакуум пачку сосисок и шмякнула ее на прилавок. «Вы меня помните?» — грозно спросила она у продавщицы. «Конечно, — ответила та. — Вы купили у меня сосиски и бутылку кока-колы». «Отлично, — сказала дама, — зовите директора». «А в чем дело? — пыталась прояснить ситуацию продавщица. — Эти сосиски годны еще три месяца. Видите — написано: Е, Хэ, Рэ — это значит срок годности. Еще три месяца». «Зовите директора!» — настаивала дама, не опускаясь до объяснений на низовом уровне.

Вовочка тем временем потянул за угол соседского пакета, и пакет надорвался по шву. Мужчина обернулся, увидел нанесенный ему ущерб и возмущенно пробасил: «Девушка, следите за своим ребенком. Вы видите, что он наделал?! Где я возьму другой пакет? В чем я понесу продукты?!» Я извинилась, схватила Вовочку за обе руки, Вовочка начал орать и брыкаться. Я стала прикидывать, так ли мне нужны макароны бантиками. По всему получалось, что нужны. Вечером ожидались гости, и мне хотелось удивить и накормить их, не затрачивая на это массу времени. Тем более что в заплечном рюкзаке уже лежала бутылка молдавского «Каберне», купленная в соседнем с магазином киоске, отлично сочетающаяся с трехцветными макаронами и мягким сливочным вкусом «Российского» сыра из моего холодильника.

Я попыталась отвлечь Вовочку, подкинув ему очередной пример с отрицательными числами. Но Вову примеры уже не интересовали, он отчаянно рвался на свободу. На его крик очередь отозвалась призывами ко мне усмирить своего хулигана и отрицательными оценками моих способностей как воспитателя подрастающего поколения. Продавщица тем временем сходила в подсобку и вернулась с дамой, в которой безо всяких бейджей, которых тогда еще не носили, угадывалась величественность Директора Гастронома на Ленинском проспекте. «В чем дело?» — строго обратилась директриса к бриллиантовой покупательнице.

«Это я вас хочу спросить — в чем дело, — парировала та. — Как у вас хватает наглости продавать людям собачьи сосиски?!» Директриса взяла пачку в руки, повертела со всех сторон и, не найдя на упаковке ни одного слова на русском, положила обратно. «С чего вы взяли, что сосиски собачьи? У меня по накладной они проходят как сосиски свиные». «Потому что я знаю английский язык, — высокомерно процедила дама. — Здесь ясно написано: “Хот догз” — горячие собаки!» Директриса, сохраняя каменное выражение лица, опять взяла пачку и стала ее вертеть. «Вот сволочи! — возмутился мужчина передо мной. — Совсем обнаглели эти торгаши. Скоро крысиным ядом кормить нас станут».

И тут наступил момент моего торжества. Я закрыла вопящему Вове рот ладонью, выступила вперед и произвела короткий экскурс в историю американских сосисок немецкого происхождения и иллюстратора Даргана, который не был уверен в правильном написании немецкого слова «дакшюнт» — такса, и переименовал сосиски «дакшюнт» в «горячих собак». Бриллиантовая дама молча забрала свои долгоиграющие сосиски, срок годности которых истекал только через три месяца, и бесславно покинула магазин, а мужчина в «Ранглерах» предложил присутствующим пропустить меня к прилавку без очереди, потому что «бедный мальчик уже устал и больше стоять не может».

Знание иностранных языков еще не раз выручало меня в российских магазинах в 90-х, пока не были приняты законы, обязывающие снабжать все импортные товары этикетками на русском языке.

Олег Жданов

Москва

писатель, литературный обозреватель «Комсомольской правды». До 90-х — студент, журналист; в 90-е — журналист; после 90-х журналист, писатель.

Футболка

Так сложилось, что материальные мечты не посещали меня первые двадцать лет моей жизни. Нет, ну, конечно, иногда мне хотелось «Пепси», мятной жвачки, «Лакомку» за 28 копеек, новый набор солдатиков-индейцев или билет в кино на фильм с Гойко Митичем, но все это можно сказать — не считается. Невероятным образом мимо меня прошли желания джинсов, джинсовых курток, кроссовок «Adidas» и «Botos», мопедов «Рига», «Верховина» и «Карпаты», мотоциклов «Ява» и «Cezet». Плавно перейдя от детских книг к взрослым и от игрушек к портвейну, я мечтал о счастье, любви и о справедливости. Вот именно тогда в мою дверь постучались 90-е годы ХХ века и по неизвестной мне социально-магической причине я вдруг начал мечтать материально.

* * *

Однажды вечером, проходя мимо клуба на одной из центральных улиц города, я осознал, что очень хочу черную футболку с какой-нибудь ненашей надписью. Сегодня я думаю, что «утюги» и фарцовщики были очень милосердными людьми, ибо в конце 80-х — начале 90-х годов советские люди так мало понимали в надписях на футболках, что продавать можно было просто наборы готических букв, но они так не делали. Спустя неделю меня настиг тот день, когда я, смущаясь и пытаясь изобразить на лице равнодушие, уже шел по вещевому рынку в поисках черной футболки с надписью. Первыми на осколках СССР появились футболки с сердечками и признанием в любви какому-нибудь, как правило, американскому городу. Следом шли футболки со страшными рисунками и надписями в формате heavy-metal и hard-rock. Но разве мог я, настоящий гуманитарий и невесть что возомнивший о себе журналист-молокосос, носить эту банальность в жанре Канала «2×2», который тогда еще не показывал мультфильмы, а был настоящим музыкальным телеканалом. Мне нужна была цитата из текста какой-нибудь концептуальной группы. Лучше всего из «Pink Floyd», конечно, но «Doors» тоже подойдет. До сих пор помню, как мы встретились взглядами. Нет-нет, не с продавцом. Им было опасно смотреть в глаза, в те годы они лучше Кашпировского и Чумака и даже всех вокзальных цыган вместе взятых могли проникнуть к тебе в душу, и ты бы купил «на все, что есть» и шел бы домой пешком, понимая, что впереди у тебя абсолютно голодный месяц в обновках. Я увидел ЕЕ. Черную как смоль и умопомрачительно стильную. Тонкая ткань футболки, которую можно было носить и под рубашкой, как нас через сериалы научили «америкосы», казалось, поглощала свет. На груди, именно там, где должно было биться только мое горячее сердце, звучала начертанная фраза глубочайшего философского содержания и подходившая для всех возрастов и религий: All you need is love…

Господи и все святое Политбюро, как она была прекрасна! Стиснув зубы, чтобы не закричать от счастья, я отвернулся от нее и предательски дрогнувшим голосом как бы невзначай произнес:

— Ну, а эта сколько?

— Двадцать пять рэ, — как гром прозвучало в ответ, и я понял, что глаза поднимать нельзя, ибо там бы я встретился с холодной усмешкой лузгающего семечки дьявола и знатока человеческих душ.

Мне не нужны были деньги, все, что мне было нужно — это любовь, и именно ее за очень дорого мне сейчас и предлагали. Я сглотнул ужас и кивнул.

* * *

Контролеров и тем более валидаторов тогда в общественном транспорте не было, и я «зайцем» по причине полного отсутствия денег добрался до дома. Мама с ужасом посмотрела на мой выбор и предложила тут же постирать обновку потому, что доверять кооператорам и всем тем, кто пытается нажиться на горе трудового народа, нельзя, нельзя и еще раз нельзя. Я был ошарашен, понимая, что моя жизнь больше никогда не будет прежней. Мама что-то еще спрашивала про размер, чек, возможность обменять, если не подойдет, но я знал, что главное совсем в другом. Главное, что футболка теперь у меня есть и как бы было круто, если бы я ей подошел.

Нельзя оставлять человека в беде

Марат Валеев

Красноярск

Журналист, с 1972 по 2011 год работал в областной, районных газетах Павлодарской области Казахстана, окружной газете в Эвенкии. Сейчас пенсионер.

Кровные узы

Был декабрь 1997 года. Я лежал в отделении сосудистой хирургии с обострением. В палате со мной также мучились болями, терзающими их ноги из-за недостатка кислорода, плохо поступающего в ткани с кровью по суженным или вообще «забитым» артериям, еще двое мужиков.

Артур Иванович лежал, как и я, под капельницей. А Витя Брюханов, мужик лет сорока из канской глубинки, беспокойно хромал по палате. Подошла его очередь на «штаны» — операцию по аорто-бедренному шунтированию. Это когда делают разрезы на животе и бедрах в форме штанов, чтобы добраться до артерий.

Во время этой длительной операции больному постепенно вливают до двух литров теряемой крови. А в 90-е ее катастрофически не хватало — доноров лишили всех льгот, и они перестали сдавать кровь. Так что больным зачастую надо было самим раздобывать для себя доноров или покупать кровезаменитель — плазму. Даже бинты надо было иметь свои!

Хорошо было тем, у кого в городе имелись родственники или друзья, они-то и становились донорами. У Вити в Красноярске никого не было.

В его деревне, откуда ему на медсестринский пост изредка звонила мать, доноров нормальных просто не осталось, да и кто бы их сюда привез и увез? Денег на плазму у Вити тоже не было. И помочь ему было некому, он жил со старенькой матерью один, жену же у него отбил и увез несколько лет назад в неизвестном направлении его же лучший друг, о чем Витя как-то поведал нам в порыве откровенности.

Мы бы с Иванычем с радостью отдали ему свою кровь, но у нас ее не брали. Денег и у нас тоже не было — тогда, если помните, везде было плохо с наличкой, зарплаты вырывались с боем. Вите оставалось лишь уповать на чудо. До операции оставалось два дня, а у него ни крови, ни плазмы. Операцию же откладывать было крайне нежелательно — могла начаться гангрена…

И назавтра свершилось чудо. Пришел заведующий отделением и сказал, что Витю будут готовить к операции.

— Дак а кровь-то?.. — испуганно спросил Витя. Оказалось, кто-то сдал для Вити свою кровь.

— Но кто?.. — растерянно сказал Витя. Однако завотделением уже ушел.

Витю на операцию забрали следующим утром. Его не было двое суток. Прикатили Витю в палату из реанимации бледного, с сизыми небритыми щеками, но уже с живым огоньком в глазах.

Перебинтованный с бедер и почти по грудь, он слабым, но счастливым голосом рассказывал, как его усыпляли перед операцией, а он никак не мог заснуть, как тоскливо и больно ему потом было в реанимации.

— К вам посетитель!

В дверях палаты улыбалась медсестра Танечка. Мы обернулись все трое: к кому? Оказалось, Танечка улыбается Вите! Она впустила в палату мужчину примерно наших лет, с накинутым на плечи белым халатом.

— Серега?! — изумленно спросил Витя и даже попытался приподняться с постели, но сморщился от боли и снова упал на подушку. — Откуда? Как ты меня нашел?

— Да уж нашел, — сказал посетитель, усаживаясь на стул рядом с кроватью Вити. — Живу я в Красноярске. А в деревню звоню иногда, вот и узнал. Ну, как ты?

— Да нормально, — почему-то помрачнев, сказал Витя. — Операцию вот сделали, ногу мне спасли…

— Знаю, — проявил свою осведомленность гость и улыбнулся.

Витя вгляделся в эту улыбку, и на лице его вдруг проявилось явное замешательство.

— Погоди, — хрипло сказал он. — А это… Кровь-то не ты ли для меня сдавал, а?

Теперь пришла очередь замолчать Сергею. Наконец он с неохотой сказал:

— Ну, я. Мне завотделением все рассказал, когда я узнавал насчет тебя… Да это… ты не думай… Стал бы я тебе один целых два литра своей крови сдавать, как же! Я взял еще мужичков из своей бригады.

— Значит, это ты… — продолжал упрямо твердить Витя. — Ну, спасибо, раз так. Только я тебя все равно не прощу за Ольгу, понял? И этими своими… кровными узами… ты меня не свяжешь, понял?

Сергей неожиданно опять широко улыбнулся.

— Ну, раз сердишься, значит, будешь жить. А больше мне ничего не надо! Бывай, друг! И вы, мужики, бывайте!

И Сергей, пожав неподвижно лежавшую на груди Вити его руку, попятился к выходу.

Уже в дверях его нагнал негромкий Витин оклик:

— Слышь, Серега! Ольге тоже от меня привет. Живите, хрен с вами!..

И по просветлевшему лицу Сергея стало понятно, что эти слова для него были лучшей благодарностью бывшего друга. А может, и не бывшего.

Он молча кивнул и вышел из палаты…

Надежда Рябова

Талгар (Казахстан)

До 90-х и в 90-е трудилась оператором ЭВМ и бухгалтером-ревизором в разных организациях.

Нельзя оставлять человека в беде

В 90-х трудно приходилось всем. И мне в том числе. Жили мы вдвоем с дочерью. Работала я тогда в банке, зарплату получала неплохую, но как-то вдруг ввели чековые книжки. Деньги перестали выдавать. Правда, можно было расплачиваться в магазинах чеками, но их неохотно брали, а однажды мы и этого лишились. Зарплату стали перечислять на книжку, а с книжки снимать не разрешали, ссылаясь на то, что денег в банке просто нет.

Чтобы как-то выжить, пришлось искать дополнительный заработок. Подруга помогла, устроила на железнодорожный вокзал, мыть СВ-вагоны. Два раза в неделю, после основной работы, я спешила на вокзал, нужно было успеть к прибытию поезда. Платили неплохо, радовало то, что деньги выдавали сразу же после окончания работы и наличными. В основном вагон мыли два человека. Я бралась за работу одна, чтобы заработать больше. Целый вагон убирать одной трудновато: натереть стены и двери до блеска, зеркала, окна, вымыть пол, пропылесосить ковровые дорожки, заправить постель в каждом купе, поменять шторы на окнах. Дел хватало.

Иногда мне удавалось закончить работу до полуночи, тогда я успевала на последнем дежурном автобусе добраться домой, а когда не удавалось управиться вовремя, проводники разрешали ночевать в вагоне. Жутковато одной, закроюсь в купе, руки от усталости ломит, ноги гудят, уснуть не могу. Лежу, прислушиваюсь к стуку проезжающих поездов, наконец усталость берет свое, и я засыпаю. Ночь пролетает незаметно, кажется, только лег, а уже вставать пора. Надо до работы успеть заехать домой, принять душ, привести себя в порядок.

В тот день я неважно себя чувствовала, поэтому закончила с уборкой после часа ночи. Думала остаться ночевать в вагоне. Я уже в тамбуре пол домывала, когда к проводникам моего вагона пожаловали гости. Двое молодых людей, изрядно выпивших, с собой принесли спиртное и стали его распивать. Не знаю, что за праздник у них был, но пили они много. Я закончила с уборкой, попросила со мной рассчитаться, забрала деньги и собралась уже пойти лечь спать. Но один из гостей стал приставать ко мне; еле отбившись от нападок пьяного, я вышла в ночь. Не оставаться же в вагоне рядом с четырьмя пьяными мужчинами, правда, домой добираться в это время тоже страшно. Но выбора не было.

Поздняя осень, на улице темень, холодный ветер бьет в лицо, дождь льет как из ведра. Наш вагон стоит на отшибе, в резерве проводников. Плетусь на привокзальную площадь. А там ни души, ни машин не видно, ни людей. В этот час по расписанию нет поездов, поэтому и такси нет. Стоять холодно, решаю идти по направлению к дому, в надежде, что по пути удастся остановить такси или машину.

Иду по улице, вдруг вижу, на противоположной стороне из кафе выходят парень с девушкой. Высокие такие, под два метра ростом, плотного телосложения. Увидев меня, они переходят на мою сторону дороги, преграждают мне путь. Стою перед ними — худенькая, хрупкая, маленькая женщина (в ту пору я была такая), метр с кепкой ростом — и не могу понять, что этим пьяным, почему-то злым, людям нужно. Они меня не пропускают, стоим друг против друга, они молчат, я от страха тоже. Неожиданно девица вырывает из моих рук зонт и кричит: «Мне зонт твой нужен, он к моему пальто подходит!» Что-то подсказывает мне, что не нужно ничего говорить в ответ. Я молча стою и смотрю на пьяных людей. Парень со злостью кричит мне: Что стоишь, корова! Иди уже!» А девушка ему: «Ты посмотри, может, у нее что-то ценное есть!»

Вдруг я замечаю, что на дорогу из переулка выворачивает машина, я неожиданно срываюсь с места, выскакиваю чуть ли не под колеса, пытаясь эту машину остановить. Водитель резко тормозит, удивленно смотрит на меня и спрашивает: «Что случилось?» Стою вся мокрая от дождя, дрожу от холода и не могу вымолвить ни слова. Вижу, что парень с девушкой бегут в мою сторону, замечает их и водитель. Он командует: «Быстро в машину!». Я открываю дверцу, сажусь на переднее сиденье, едва успеваю закрыть дверь, как машина срывается с места, оставляя позади моих преследователей.

Водитель опять спрашивает, что же со мной случилось и куда мне нужно добраться. Слезы застилают глаза, говорить не могу, лишь рукой показываю направление. Это такая защитная реакция у меня: когда на что-то обижаюсь или чего-то боюсь — замолкаю. Вдруг за спиной чувствую какое-то шуршание и детский голос: «Тетенька, не плачьте, мы не оставим вас в беде, ведь правда, папа?» Поворачиваю голову и вижу — голубоглазого мальчугана, лет пяти-шести. Добрый взгляд красивых глаз и нежный его голосок как-то сразу успокаивают. Наконец ко мне возвращается способность говорить, я объясняю, куда мне нужно попасть. Водитель явно огорчен, ему нужно совсем в другую сторону.

Я говорю, что заплачу, только довезите меня до дому. Мужчина молчит, а мальчуган неожиданно говорит отцу: «Папа, ты же сам меня учил, что нельзя оставлять человека в беде. Давай тетеньку до дому довезем». Отец только улыбается в ответ, разве он может отказать сыну? Мы едем в сторону моего дома. Мужчина спрашивает меня, почему хожу так поздно одна, я отвечаю, что возвращаюсь с работы. Он довозит меня до дому и не хочет брать денег. Я благодарю его, но деньги все же кладу на сиденье и бегу домой. Мама с дочкой давно спят, я тихонько пробираюсь в ванную комнату и включаю горячий душ. Из головы не выходят слова голубоглазого мальчугана: «Нельзя человека оставлять в беде». Думается, что из этой крохи вырастет настоящий мужчина.

Николай Зайцев

Талгар (Казахстан)

Работал в топографической экспедиции, закройщиком, радиомехаником, мастером по изготовлению очковой оптики, корреспондентом.

Просветление

Витька проснулся от настойчивого стука в дверь. Он повернул голову в сторону звуков, доносившихся с лестничной площадки, втайне надеясь, что если шумно не двигаться, тогда стуки прекратятся сами собой. Вчера с друзьями, после удачной работы на рынке (разгружали фуры с китайским товаром и неплохо заработали), хорошо погуляли прямо тут же у него в квартире. Голова трещала по швам, и двигаться не хотелось, и желания видеть кого-то не возникало. Когда-то Витька был классным сварщиком, имел постоянный заработок, но в стране случился бардак, мамаша его, с которой проживал, в этой самой квартире померла, и, оставшись один на всем белом свете, он пустился во все тяжкие — стал работать грузчиком, выпивать и, как следствие того, думать только об одном дне своей будущей жизни. Вчерашний день бесследно минул, а сегодняшний начинался неудачно — все деньги пропиты вчера, а в дверь стучали не переставая. Он поднялся и пошел открывать.

На площадке толпились соседи, он их плохо знал, лишь иногда видел и здоровался. Вперед выступила дебелая соседка — тетя Вера, что всегда приоткрывала свою дверь, когда он приходил домой, и знала все и обо всех.

— Нужно дверь открыть, — она показала на дверь соседней квартиры. — Сосед уже третьи сутки не выходит. Помер, поди, а узнать некому.

— Милицию надо вызвать, они и разберутся, — ответил Витька, в душе радуясь, что сбор соседей произошел не по поводу вчерашней гульбы у него в квартире.

— Пока они приедут, он уже вонять начнет. — Она подала ему монтировку, неизвестно откуда вынутую. Делать было нечего, и Витька решился поработать взломщиком по просьбе общественности. Дверь оказалась ветхой и быстро подалась, и соседи гурьбой ввалились в помещение. Квартира была обставлена старой мебелью, а на диване ничком лежал тот самый старик, что поселился здесь полгода назад, а вот почему это произошло, никто не знал. Знали, что сюда привез его сын, заселил в пустующую до той поры квартиру, а сам исчез и больше не баловал отца своим присутствием. «Так я и знала, — объявила тетя Вера. — Теперь начнутся допросы, успевай отвечать». Витька подошел к дивану и попытался повернуть тело. Старик тихо застонал. «Живой, надо “Скорую” вызывать», — скомандовала соседка.

«Скорая» приехала быстро, даже не все соседи успели разойтись. Доктор, навсегда прикрывший лицо маской пессимизма, осмотрел старика, сделал укол и, будто исполняя нудную, чужую работу, промолвил:

— Сильная простуда. Вот рецепт, купите лекарства, пусть пьет три раза в день.

— Так вы его в больницу возьмите, здесь за ним некому ухаживать, — резонно заметила соседка.

— А медицинский полис у него есть? — спросил врач.

— Откуда мы знаем?! Он сам недавно здесь появился, — наступала тетя Вера.

— Найдете страховку — звоните, приедем, заберем, — отвечал врач, будто разговор шел о старой мебели. Витька с бодуна плохо соображал, но понимал, что старик остается и помочь ему некому, потому что все соседи исчезли вслед за доктором. Он зачем-то посмотрел рецепт — ничего не понял — и пошел к себе. Прохаживался по комнате, потом принял душ, выбрился, пока не понимая, зачем он все это делает — на рынке приняли бы и такого, как есть. Что-то не давало ему покоя, он думал о старом человеке, которому нужна помощь, но некому помочь. Витька переоделся и пошел к старику. Тот лежал на спине, прикрыв глаза, и дышал с хрипом.

— Отец, — позвал Виктор и, когда тот открыл глаза, спросил: — У тебя деньги есть? Лекарство надо бы купить.

Старик глазами показал на шкаф и чуть слышно прошептал:

— Там, в кармане, в плаще. — Витька открыл шкаф, увидел старенький плащ военного образца и нашел в кармане платок, куда были завернуты деньги.

«Негусто», — подумал он, а больному сказал:

— Ну, я в аптеку, — и сразу вышел.

Аптека находилась за углом соседней многоэтажки, их нынче расплодилось много, и все были доверху заполнены лекарствами — выбирай на всякий вкус, от любой хвори, а недавно простой аспирин нельзя было сыскать. С такими мыслями он вошел в аптеку и подал в окошечко рецепт. Девушка неласково осмотрела клиента (видимо, недобрился и перегар еще не выветрился), потом глянула в рецепт и спросила:

— Вам все, что здесь указано?

— У деда сильная простуда, как посоветуете?

— Антибиотик обязательно нужен и сердечное средство, раз человек старый, — определила она. Принесла лекарства, а Витька, будто извиняясь, протянул ей все стариковские деньги.

— Здесь не хватает, возьмите что-нибудь одно. Антибиотик нужен, а это лекарство потом купите, но средство очень хорошее, укрепляет организм. Моей маме очень помогло. Настоящее лекарство, немецкое. — Она выдала сдачу и коробку с лекарством, на которое хватило денег.

— А сколько это немецкое стоит? — зачем-то спросил Витька. Девушка назвала такую сумму, что он понял — надо пару дней работать на рынке и только в случае удачи можно такие деньги получить.

Вернувшись домой, он первым делом пошел к соседу и дал ему таблетку, воды. Показал сдачу и открыл шкаф, чтобы положить деньги на место. Наверное, он как-то неловко искал карман, но плащ сполз вниз, а под ним взгляду открылся парадный дедовский френч, сплошь увешанный орденами и медалями. В глаза будто огнем полыхнуло, захотелось зажмуриться. Витька некоторое время стоял как завороженный, потом торопливо прикрыл плащом геройские награды, положил на место оставшиеся деньги и пошел к себе. «Это ж надо, рядом живет воин-герой, а его даже в больницу не берут. И никто об этом не знает, — думал он, и вдруг его осенило. Но он то, Витька, знает. Ну что ж, что алкаш, сердце у всех одинаковое, болеть должно о ближних своих. От соседей ждать нечего, на базаре тоже таких денег не соберешь, а лекарство купить надо, аптекарша сказала, что хорошее, немецкое, — и тут же осекся в своих мыслях. — Дед как раз с немцами и воевал, а теперь на их медикаменты их победителя денег не хватает». Витька опять зашагал по квартире в поисках выхода из положения. Он зашел на кухню и тут же обнаружил выход: взгляд его упал на старинный самовар — семейную реликвию, стоящий на шкафу под самым потолком. Этот самовар давно просил продать знакомый мужик из соседнего дома, который иногда заходил к нему выпить, а деньги предлагал хорошие. Тогда Витька не соглашался, хотя самоваром не пользовался, но продавать память о родителях и дедах не желал. Но, видимо, время приспело, и он отправился узнать, дома ли покупатель. Тот сразу же пришел, выложил деньги и забрал самовар.

Витька явился в аптеку, будто совсем другой человек — уверенный и краткий в разговоре. «Девушка, мне дайте лекарство, которое вашей маме помогло. Вот деньги», — он выложил на прилавок означенную ранее сумму. По пути домой зашел в продуктовый, купил хлеба, молока и, немного подумав, взял курицу, картошку и вермишель, чтобы сварить соседу суп. Вспомнил, что мама всегда говорила — первое дело от простуды горячий куриный бульон. Безразлично минул прилавок со спиртными напитками, даже разноцветные бутылки с пивом не привлекли его внимание. Все мысли поглотила забота о соседе-фронтовике.

Поставив варить курицу, Витька занялся уборкой. Давненько он не готовил и не кушал дома, а уборкой совсем не занимался. Пока убирал на кухне, взмок от напряжения похмельных сил, но справился с задачей, хотя пришлось вынести гору грязи и мусора. К тому времени суп сварился. Накормив старика супом и дав дозу лекарства, Витька успокоился, покушал сам, а потом продолжил уборку территории. На следующий день он продолжил занятия по уходу за больным стариком, тот уже охотно разговаривал и рассказал свою историю. После ухода на пенсию и смерти жены он переехал жить в деревню, где купил дом. Жил огородом и садом, держал курочек и козу, но те благодатные земли приглянулись крупным бизнесменам и они по каким-то волчьим законам скупили все вокруг, вместе с домами, реками и лугами. Сюда его определил жить приемный сын, который и получил компенсацию за его дом и землю. Просто перевез сюда умирать. Грустно было слушать исповедь одинокого старика, но от его слов еще больше и неразумнее показалась Витьке его собственная неустроенность в жизни. Он посчитал деньги, вырученные от продажи самовара, и решил, что на пару недель хватит, а потом надо найти постоянную работу и завязать пить.

В конце недели, вечером к нему в дверь постучали. На пороге стоял Михалыч, бригадир артели, где Витька когда-то трудился. Он без приглашения вошел в дом, осмотрелся и сказал:

— Ты, я вижу, того, в порядке. Нам сварщики нужны позарез. Работы на сто лет, заработок стабильный. Обещаю. В понедельник приходи, — и он положил на стол визитку.

— Да я того… — начал было Витька, но Михалыч сразу уловил его мысль:

— Неделя на переподготовку, а там за работу. Голова есть, а руки навыки вспомнят.

— Михалыч, тут у меня сосед, фронтовик, болеет он, не могу его одного оставить, — вспомнил Витька.

— Пойдем, показывай своего героя, — чуть иронично приказал бригадир. Но когда Витька распахнул шкаф в комнате соседа и показал награды, Михалыч смачно выругался в адрес сразу всей медицины и схватился за телефон. После короткого разговора и уточнения адреса он сказал:

— Сейчас доктора приедут, осмотрят деда и заберут в нашу больницу лечить. У нас на фирме все свое и больница тоже. Будет жить дед. Не все еще на земле плохо, а мы в обиду тебя не дадим. Да, Витек, — и он так хлопнул Витьку по плечу, что тот даже присел. Он проводил Михалыча, опять зашел к соседу, чтобы подождать докторов, присел у его изголовья и подумал: «А правда ведь, не все так плохо на земле, если жить по-человечески».

Мы стали для них чужими

Елена Нимчук

Краснодар

Никогда не забуду

Моя мама, муж, я и наша немецкая овчарка Джерри только что прилетели из Мары в Ашхабад. Оставалось почти четыре часа до следующего рейса. Мама с вещами решила отдохнуть в зале ожидания. А мы пошли выгулять Джерри. Напоследок запечатлеть в памяти местное население в национальной одежде. Послушать их язык и вообще надышаться родным туркменским воздухом, которым я наслаждалась с рождения. Но распался Советский Союз, и когда-то простые, дружелюбные туркмены вдруг возненавидели русскоязычное население и внезапно забыли русский язык. И вот спешно, практически за бесценок, продав свою квартиру, пришлось бежать в Россию. Впереди трехчасовой перелет на Краснодар — и мы в безопасности. И было совсем не важно, что едем в никуда. Главное среди своих и никто не крикнет вслед: «Езжай своя Россия!» Радует, что туркмены, с которыми мы прожили много лет в одном доме, не поддались этой «эпидемии». Мы тепло и с сожалением прощались с добрыми соседями. Билеты уже куплены. После консультации в окне справок отложили нужную сумму за перелет овчарки, а это были приличные деньги, почти среднемесячная зарплата. Остальные манаты потратили на сладости. Выстояв очередь у стойки, за час до вылета, подали документы для регистрации. Взвесив Джерри, нам выставили к оплате сумму, в три раза превышающую за эти же услуги предыдущую. Мы возмутились, но нам ответили, что при пересечении границы расценки уже международные.

— Девушка, но где же мы возьмем столько денег? Мы консультировались в окне справок…

— Вот идите и разбирайтесь туда.

— Какой толк. До вылета час. Собака не занимает кресло, она же в ногах будет. Ее не увидят и не услышат. Джерри, умри, — скомандовала я. Овчарка тут же на весах бездыханно упала. Трюк позабавил всех, кроме сотрудницы аэропорта.

— Девушка, миленькая, — пришлось унижаться, не бросать же Джерри в аэропорту. — Поставьте меньше вес, подгоните к этой сумме, пожалуйста, — я умоляюще сложила перед собою руки.

— Людей не задерживайте, — последовал грубый ответ.

А в очереди сочувствовали, но такие же, как и мы — вынужденные переселенцы, за ненадобностью от местной валюты избавились. Да и денег ни у кого не было. Последний год страна отоваривалась по карточкам. Пустые прилавки — следствие долгожданной независимости правящей верхушки. Хранить старые советские деньги смысла не было, в России ходили в обороте уже новые, которых в Туркменистане и не видели. Доллары исчезли из банков страны еще перед развалом Советского Союза. Менять на манаты было нечего.

— Вставай, Джерри.

Джерри поднялась и почему-то заскулила. Не знаю, понимала ли она, что решается ее судьба или просто чувствовала беду, но посмотрев в грустные собачьи глаза, я расплакалась. Но ни мои слезы, ни жалобный скулеж Джерри не растопили сердце девушки за стойкой. Кто-то посоветовал обратиться к начальнику аэропорта, куда мы и побежали с мужем и Джерри, не теряя драгоценного времени. Тот что-то сердито проговорил на своем и указал на дверь. Что же делать? Хоть милостыню проси. Плюнув на приличия и стыд, мы выбежали на площадь перед аэропортом. Подбегали к туркменам, указывая на жалобно смотрящую собаку, объясняли ситуацию, предлагали купить ручные музыкальные часы мужа. Я пожалела о любви к серебру. Среди местного населения ценились только золотые украшения, но в данной ситуации мы готовы были расстаться даже с обручальными кольцами. Но одни, делая вид, что не понимают русского, злорадствовали. У других такой крупной суммы не нашлось. Времени не оставалось, пора идти на посадку. Был только один вариант — найти любимой питомице нового хозяина и прощаться. Подумав, мы решили обратиться к продавцам ларьков, там-то уж точно местные работают. Понятно, что Джерри немецкая дрессированная овчарка, с документами, но ей уже два года и не каждый решится взять взрослую собаку. Из одного ларька к нам вдруг подошел молодой парень, туркмен. На чистом русском пояснил, что видел, как мы бегали в поиске денег, и слышал нашу историю. Вложив мужу в руки стопку манатов, сказал, что здесь вся сумма, и пошел в ларек. Мы не сразу поняли, что произошло. Джерри, словно почувствовав свое спасение, безудержно виляя хвостом, потянула поводок за парнем. Придя в себя, мы догнали его. От счастья я еще больше расплакалась. С трудом выговаривая слова благодарности, обняла парня. Муж снял часы, протянул незнакомцу, но тот категорично отказался. Парень стеснялся своего благородного поступка. Ему было неловко. Настоящий мужчина. Вдруг мы услышали свои имена. Кричала мама. Размахивая билетами, показывала, что опаздываем на посадку. Джерри сама подала лапу своему спасителю — на счастье. Только эту «награду» с удовольствием принял наш благодетель, у которого в суматохе мы не спросили даже имени.

Татьяна Папанина

Двадцать пять миллионов поломанных судеб

С развалом СССР в период 90-х годов без родины остались 25 000 000 русских людей, проживающих в странах бывшего Советского Союза.

В 1996 году моя семья была вынуждена уехать из Республики Казахстан, из маленького городка, исторически образованного сибирскими казаками, которые охраняли границы с Китаем.

За несколько лет, в период начала 90-х, мы из своих превратились в «орыс шушка» (русская свинья), при каждом удобном случае наши соседи, друзья казахи кричали «чемодан, вокзал, Россия!..». Я жила в маленьком городе, и чувство ненужности стало преследовать нас на каждом шагу.

Для русских везде закрывались двери, даже люди, с которыми ты вместе рос, стали относиться к тебе как к чужаку…

Отец был вынужден уехать в Россию и искать место, куда перевезти семью, выбор его пал на Рязанскую область.

Долгое время мы продавали свой дом, но так и не смогли его продать, так как нам прямо говорили: «Зачем покупать, вы и так за лепешку все отдадите…» К сожалению, так и получилось…

В сентябре 1996 года мы были вынуждены отдать дом человеку, который готов был нас на машине «КамАЗ» перевезти в Россию…

Вся наша семья из шести человек, включая пятимесячного племянника, ехала в кузове «КамАЗа» семь суток… Да, в кузове, так как денег на билет у нас не было…

Одному Богу и нам известно, что нам пришлось пережить, начиная от переезда границ до остановки нас на дороге «рэкета», так в лихие 90-е называли братков, которые грабили таких беженцев на дороге… Увидев нас напуганными в кузове, у них отпала охота нас грабить… поняли, что брать с нас нечего…

Мы ехали с надеждой, что едем к своим… к русским… но правда оказалась горькой… Приехав в Россию, нас местные стали называть «чурками»… вот так мы стали не нужны ни там, ни здесь…

Мне и моему брату выпало время заканчивать школу в России… я 10—11-й классы, брат 8—9-й классы средней школы, что пришлось нам пережить за эти два года, я стараюсь, конечно, не вспоминать, так как все два года, и прежде всего учителя, нас считали неучами и понаехавшими «чурками», которым место только на ферме!!! Они так нам и говорили: «Зачем вам учиться, все равно на ферме работать будете…»

Слава богу, я «назло врагам» выучилась, получила красный диплом в колледже, окончила университет, живу и работаю в Москве, занимаю руководящую должность и живу обеспеченной жизнью. Мой брат также получил высшее образование и устроился в жизни подобающим образом.

Прошло двадцать лет после этих мучительных событий, а чувство потерянной Родины, несправедливости до сих пор остается внутри… Давит болью и не пройдет уже никогда.

У русских есть пословица: где родился, там и пригодился, а мы вот не пригодились, и таких, как мы, оказалось 25 000 000 человек с поломанной судьбой.

Ольга Чебат

Тверь

До 90-х — заместитель директора по кадрам. В 90-е — бухгалтер. После 90-х санитарка.

Русские патриотки

Уже семь лет, как развалился Советский Союз, и мы, русские, которые жили в Узбекистане, и в советское-то время здесь были не нужны, а теперь и подавно. Выживайте как хотите, ну мы и выживали, тем более на плечах двое детей. Думали уехать в Россию, но все не так просто, квартиры были такие низкие в цене, что за эти деньги можно было купить только собачью конуру. А крыша над головой, как показала дальнейшая наша жизнь, это самое главное для человека.

И мы решили с сестрой заняться коммерцией, то есть купить какие-то вещи в Ташкенте и поехать перепродать их в Красноярском крае. Тем более остановиться было где, там жила другая наша сестра, и она разрешила нам к ней приехать и попытать счастья на местном рынке.

Достали по большому блату билеты на поезд Ташкент — Иркутск и отправились на вокзал за три часа до отправления. Весь вокзал Ташкента уже был огорожен высоким металлическим забором, ни пройти, ни проехать. Очередь в пять рядов на досмотр. Проверяли по всем правилам, на все это и ушло три часа. Сели в плацкартный вагон, заняли свои кровные места, но вроде поехали, все нормально. Хотя нас пугали знающие люди, что в этой поездке все что угодно может случиться. Но радоваться было рано, через пятнадцать километров остановка Телес, тут все и началось: погрузка ящиков с яблоками, сливами, мешками с чесноком, баклажанами и еще много чего. Грузили два часа, загрузили наш плацкарт дальше некуда, людей село еще в три раза больше, чем было. Нас с сестрой просто задвинули в угол, сказали, сидите тихо, командовать будете в своей России, а ехать нам трое суток.

Решила я сходить в туалет, заодно и кипяточку набрать. Мало того, что работал один туалет, другой был забит фруктами, еще по всему узкому проходу стояли мешки с душистым чесноком, запах стоял еще тот. Кипятка, сказали, не ждите, не будет, всю аппаратную забили фруктами и включить титан никак нельзя. Спали мы, согнувшись в два раза, потому что в ногах сидели еще трое человек, и даже между нижними полками лежали по двое, и как идти справлять малую нужду, было непонятно. А так как на ташкентских поездах проводники были только мужчины, так наши еще были все время под каким-то кайфом. Совсем не реагировали на наши просьбы и жалобы, а только лежали и спали в своем купе. А командовали шустрые ребята узбеки, хозяева фруктов, овощей. Но самое главное и невеселое, что я уяснила в этой поездке: если что-то случится, например пожар, мы сгорим заживо сразу, потому что просто не сможем выйти из вагона. Тамбур тоже был арбузами и дынями забит, и на перрон можно было выйти только из соседнего вагона. А я женщина, правду говоря, не худенькая, так и не смогла протиснуться в тамбурную дверь из-за того, что она открывалась на одну треть, мешали все те же мешки. Сказала об этом сестре, и мы с ней двое суток до Рубцовска молили Бога о спасении в вагоне в жару сорок градусов.

Приехали утром, сразу началась бойкая торговля прямо на перроне, и вроде разгрузили вагон. Кипятка так и не было, ходили за ним в соседний вагон, где нам его не хотели давать.

Более-менее все наладилось. Но самое интересное началось дальше. В Новосибирске наши соседи через стенку вышли, зашли русские, четверо, трое молодых парней и одна женщина, и по своему законному праву — билеты были на руках — они хотели занять свои места, но не тут-то было, шустрые молодые узбеки уже все расставили на их багажные места, другие шустрые даже легли на спальные полки и просто уснули мертвым сном.

И началась разборка, сначала бравые русские парни хотели договориться по-хорошему, ничего не вышло, им ответили, что поезд узбекский и законы здесь свои.

Я сказала сестре, сейчас что-то будет у нас за стенкой, давай дальше сядем в свои углы. Такого мата я никогда в своей жизни не слышала, наконец места им освободили, но багаж (восемь больших сумок) ставить было некуда. Разборка продолжалась. Русских бравых парней стали окружать шустрые узбекские парни. А с другой стороны от нас ехали четыре татарки, которые уже ничего в этой жизни не боялись и ездили по торговым делам уже, наверное, давно и были узбекскими патриотками. Одна из них вскочила на полку и стала кричать: «Вай дод! Узбеков бьют!»

Но о нас, русских, живущих в Средней Азии, я хочу сказать, что мы всегда были патриотами России и только России. А то, что волею судеб мы были заброшены в чужие края, то это не наша вина: родителей отправляли отрабатывать туда, куда Родина пошлет.

Я стала говорить русским ребятам, что узбеков в вагоне очень много и им их не убедить. Тут татарки услышали наши речи и стали кричать, что мы предатели, и просто хотели нас побить.

Драка началась страшная и смешная одновременно. Из-за маленького пространства все смешалось. Мы с сестрой отбивались от татарок чем могли. Русские бились с узбеками.

Слава богу, развязка наступила быстро: единственная женщина, которая была с русскими ребятами, как-то изловчилась и вскочила на спину одного из шустрых узбеков и просто откусила ему ухо. И когда хлынула кровь, все сразу стали отползать в разные стороны. Русские ребята сказали, чтобы к ним ближе, чем на десять метров, не подходили, а то ножи в ход пойдут. Узбеки притихли, татарки тоже.

После того, когда на следующей станции русские ребята вышли, началась другая комедия. Стали искать откушенное ухо, так как решили, что его можно пришить, только непонятно, где и как. Нашли, завернули в тряпицу грязную и успокоились.

И наконец проснулись от своего кайфа проводники. Им все в деталях рассказали. Посоветовавшись с начальником поезда, они пришли к нам и потребовали написать объяснительную (мы, наверное, с сестрой были одни грамотные на весь вагон) и обвинить во всем русских бравых ребят. Но когда мы категорически отказались и сказали, что скотские условия поезда нормальные люди просто не выносят и сражаются за свои права, проводники очень удивились и пошли дальше спать. Нам же пришлось ехать еще сутки до Ачинска в полном бойкоте, особенно со стороны татарок, которые нас постоянно оскорбляли до тех пор, пока я не прорычала, что сейчас одной из них откушу нос. Но мы выжили, мы русские патриотки.

P. S. Да, когда доехали до Ачинска, где стоянка всего две минуты, нас не выпускали из вагона в тамбур до тех пор, пока не выгрузили дыни и арбузы. И нам, двум женщинам с чемоданами, пришлось прыгать на ходу.

Но мы прорвались, мы выжили, мы русские патриотки. Ну, а что было на обратном пути — это уже другой рассказ.

Какими мы стали

Ирина Торгашева

Сарапул (Удмуртия)

Работала и работает преподавателем русского языка и литературы в ССУЗе.

Из тургеневской девушки в стерву

Каждое поколение переживает исторические катаклизмы. Мое поколение 47-летних пережило, как сейчас принято их называть, «лихие» 90-е годы.

О них говорить и легко, и трудно. Легко, потому что память сохраняет мельчайшие детали, а трудно, потому что эмоции захлестывают и в голове крутится мысль: «Как же мы тогда выжили?..» А выжили, потому что были молоды, потому что ничего не боялись и потому что происходящее вокруг нас воспринимали как должное.

В 90-м, 91-м, 92-м в моем маленьком городке сохранялась талонная система. Современным юношам и девушкам нужно объяснять, что это такое. Это когда государство распределяет продукты дозированно. На один талон можно купить один вид продовольствия: мясо, масло, водку. А больше нельзя. Большая полногрудая продавщица в магазине всем своим видом показывает: «Нельзя… Ни за что…»

Иногда в домах отключали электроэнергию. Это называли «веерное отключение». Я — тогда молодой преподаватель русской словесности в местном медицинском училище — привела студентов училища в театр. И на самом интересном месте в зале погас свет. Все и все затихли. Бежать и вставать с места страшно. Немногочисленная публика окаменела. В полной темноте замечательный провинциальный актер с созидательной фамилией Мельник предложил со сцены: «Давайте я вам почитаю Высоцкого…» По залу прошел одобрительный гул. Я до сих пор помню его тяжеловесные, леденящие фразы из Высоцкого: «Я не люблю… Досадно мне… Нет жалости во мне…»

Нам было не больно и не досадно. Нам в этой темноте холодного, неотапливаемого зала было очень хорошо…

Хорошо… Мы слушаем Высоцкого…

Зарплату в училище задерживали. Могли задержать на полмесяца, на месяц… с печальным видом я считала свои скудные запасы. Определила: есть не на что. В маленькой шкатулке лежит обручальное кольцо. Семейная жизнь в руинах. Зачем оно мне? На рынке усатый армянин — скупщик золота — даст за него целых 100 рублей. Можно купить немного крупы и колбасы. Несколько дней можно жить.

Маме на заводском комбинате питания тоже задерживают зарплату. Она с умоляющим взглядом спрашивает: «Иринка, может, есть в долг хоть 50 рублей?» Отдаю половину своего «золотого» запаса. Нет, не подумайте, что мне жалко для мамы денег. Только вертится вопрос: «Как же дожить до зарплаты?»

По улицам шествуют то ли коммунисты, то ли демократы… Символики почти нет. Что-то кричат в рупор, кого-то осуждают, к чему-то призывают. На городском рынке идет бойкая торговля ваучерами. Одни продают свой кусок частной собственности. Другие ее покупают. И те, и другие не очень понимают, что делают.

Настоящая отдушина для меня — литература. Издаются книги, которые были запрещены или замалчивались. Периодическая печать пестрит всевозможными революционными статьями. Мои коллеги не спят по ночам — читают все, что теперь стало разрешенным: Солженицына, Шаламова, Бродского, Лимонова… Взахлеб я пытаюсь говорить со студентами, чего мы были лишены долгое время….

Как в этом экономическом и политическом хаосе воспитать достойного человека?

Как самой не озлобиться, не ожесточиться, не спиться?

После развода, почти в бреду, я пришла в храм. Осознанно. С тяжелым сердцем и истерзанной душой. Прислонилась к дверному косяку. Слезы сами полились из глаз…

У писателя-эмигранта Ивана Шмелева есть описание брошенных во время революции лошадей. Они, оставленные белой армией, ходят по осиротелым полям, заходят в деревни, бьются грудью о колючие заборы, ждут, когда их позовут, пригреют, приласкают… И… никого не находят… Животные держатся из последних сил, борются с голодом и жаждой и потом, как подкошенные, падают рядом на землю и умирают.

Мои соседи, родные, коллеги — все русские люди — казались мне тогда осиротелыми лошадьми. Их талант и способности оказались никому не нужны. Люди осиротели и сникли как-то враз, неожиданно. Прекрасная советская жизнь оборвалась и началась новая — жестокая борьба за выживание.

Но именно эта борьба закалила наших людей. Из восторженной девочки с романтической книжкой в руках и в белом платье я превратилась в продуманную и жестокосердную стерву.

Что же завтра? Чем ответят мне 2000-е? Время покажет. Поживем — увидим.

Инна Франк

Москва

Мы — сорокалетние

Мы родились в Советском Союзе. Наше детство было благополучным и спокойным, спасибо Леониду Ильичу… пионерские лагеря, безопасные улицы, мороженое за 15 копеек, докторская колбаса…

А дальше все плохо. Мы — подростки, а по телику Горбачев с пятном на лбу говорит новые слова «перестройка» и «гласность», а также неправильно ставит ударение в таком простом слове, как «ступени», и ужасно коверкает Республику «Арзебаржан». Правда, сначала мы не поняли всей важности грядущих перемен, так как были озабочены только начавшимися дискотеками и мечтами об одноклассниках… Потом наши интересы переместились в аудитории институтов, и вот тут как раз и началось напряжение. Во-первых, нам сказали, что теперь мы называемся СНГ, а не СССР. Да, я помню, что все вокруг коварно промолчали о развале грандиозной империи и хитро подменили название. Типа, не волнуйтесь, мы просто переименовались. Фальшивость этой затеи была всем заметна. У нас даже шутка была — СНГ на палочке. Ассоциации проглядываются явные.

Далее как-то поплохело с продуктами и откуда ни возьмись везде возникли люди под названием «рэкетиры». Бандитами их никто не называл, потому что в общественном сознании бандиты были те, кто пел зэковскую песню:

Не жди меня, мама, хорошего сына.

Твой сын не такой как был вчера.

Меня засосала опасная трясина

и жизнь моя вечная игра.

Эти люди были из тюрем и зон, где-то далеко. А эти самые рэкетиры были рядом. Это были наши вчерашние одноклассники, приятели друзей и родственники родственников. Они «решали проблемы»… Ходили в спортивных штанах, имели прическу «под ноль» и со всех собирали деньги. Непонятно за что. Но все платили, потому что рэкетиры были жестокие, и жуткие истории о том, как разделывались они с неплательщиками, мусолились у нас в институтских аудиториях.

Нам было по 20 лет в начале 90-х, и жизнь нам казалась прекрасной, несмотря на ежедневные перестрелки и разборки на улицах наших небольших городов. Мужчины нашей мечты все были сплошь в бордовых пиджаках, с бычьими шеями, на которых красовались золотые цепи. Знаете шутку тех времен, по поводу того, как по тому, где ставится ударение в слове цепочка, понять, какого веса это ювелирное изделие? Если вам говорят, что это цепочка (ударение на «о»), то имеют в виду рядовую цепь весом от 1 до 10 граммов. А вот ЦЕПОЧКА (ударение на «е») — это символ девяностых весом от 25 до 600 граммов золота 585-й пробы. Такие примитивные изделия — символ зарождающегося капитализма.

Но если отвлечься от романтической составляющей тех времен, все остальное было из рук вон плохо. В институтах мы получали высшее образование, которое нам было уже не нужно, так как развалилась система распределения и развалились сами предприятия, на которых мы должны были работать. Получив свои дипломы, каждый из нас лихорадочно думал — куда идти работать… Всем стало понятно, что надо куда-то двигать, чтобы как-то где-то работать и желательно развиваться. И это стало отправной точкой всех мытарств моего поколения — великая миграция. Наши небольшие города, при Леониде Ильиче бывшие тихими и безопасными, стали настолько криминальными, что мысль о переезде была одной из самых насущных. Все искали какие-то лучшие места… Стали сниматься с якорей и куда-то переезжать. Началась великая миграция великой страны. Инженеры больших городов союзных республик переезжали в небольшие поселки в Центральной России и шли работать на рынок. Директора крупных оборонных предприятий шли в сторожа. Учительницы уходили на панель. Партийные лидеры в бизнес. Если посмотреть, сколько моих одноклассников уехало с малой родины, то это — не менее половины. И у всех такая история. Где бы мы ни жили — в Сибири, в Дагестане, Молдавии, — многие поменяли место жительства.

Мы переехали в места с другими традициями, и нам всем пришлось трудно… Мы годами наращивали друзей, с трудом находили дело по душе, а замуж выходили или женились вообще с большим трудом — ведь все вокруг было другим. Нам понадобились годы, чтобы обрести устойчивость и уверенность на новых местах. И годы эти были такие лихие, полные отвратительных междоусобных войн, грандиозных экономических кризисов, криминального разгула, что иногда я думаю — а как вообще мы выжили?

И вот, наконец, двухтысячные. Наконец посадили в тюрьмы рэкетиров и назвали их, как положено, бандитами. Наконец все снова вспомнили, что в стране есть государственные органы, такие как милиция, прокуратура, мэрия и муниципалитет. Как-то все подтянулись и успокоились. Наши расшатанные нервы потихоньку начали приходить в норму. И нам уже всем за 30. И молодость прошла. А дел еще невпроворот — еще мы только образовали семьи, еще только начали осознавать, какую карьеру хотим строить… Поэтому в двухтысячные нам пришлось трудиться еще сильнее, но уже более результативно. И многие из нас в этом преуспели — и карьеры задались, и дети подрастают.

Теперь нам по сорок, а за плечами у нас такие жизненные перипетии, что не дай бог никому. Мы поколение обманутых людей — нас растили для развитого счастливого социализма, а когда мы выросли как нежные цветы — нас бросили в зарождающийся бандитский капитализм. Мы выживали как могли, а когда наступила благоприятная стабильность, нам на пятки начали наступать молодые, выросшие смелыми, наглыми, без царя в голове. И опять нам нет покоя, потому что надо отстаивать свое место под солнцем, а мы очень не хотим его потерять — оно тяжело нам далось.

Думаете, после всего этого у нас здоровая психика? Нет, конечно, нет. Думаете, кто в 2012 году во время египетской революции, когда на площади Тахрир бушевал вооруженный народ, а в закрытый каирский Исторический музей с заднего входа стучали разгневанные российские туристы и требовали предоставить им оплаченную экскурсию, думаете, кто они были? Это были мои сверстники, люди, которые не боятся катаклизмов. И кто совершенно безбашенно лезет в океан с гарпуном для того, чтобы поохотиться на мурену, а еще лучше на акулу, в тот момент, когда пляжи закрыты в связи с появлением акул, а окружающие иностранцы в ужасе прижимаются к лежакам? Это мои однокашники… Кто преодолевает границу с Белоруссией для того, чтобы перехитрить российское правительство, запретившее своим гражданам лететь в Египет в связи с терактами в самолетах и все-таки улететь на белорусском самолете в этот самый Египет? Это те, с кем я сидела у костра в пионерлагере и пела советские песни.

Бесстрашные люди, которые могут рассказать вам не одну страшную сказку на ночь, причем из своей жизни или из жизни соседа.

И теперь мое поколение столкнулось с еще одной проблемой — надвигающейся старостью. И никуда от этой проблемы не денешься. Гарпуном не проткнешь, не объедешь на машине. Психологи скажут: это не проблема, вы просто должны принять эти возрастные изменения и смириться с ними. Но, дорогие психологи, не надо говорить это людям, которые всю свою юность и молодость боролись за выживание и толком не насладились тем, чем положено наслаждаться в молодости. Не будем мы смиряться и принимать эти возрастные изменения! Мы останемся молодыми еще лет на 10. Как раз на те годы, которые у нас отняла наша горькая история. Мы ходим в спортзал, мы все бросили курить, хотя в те годы это было модно. Мы почти не пьем! Если мы имеем отдых, то он активный — экскурсии, походы, экстрим. Мы стараемся не толстеть — лишний вес старит! Мы следим за всеми трендами! Мы чатимся в соцсетях и вывешиваем сэлфи в инстаграммах. Наконец, мы заводим молодых любовников!

И черт его знает, куда еще заведет нарушенная психика все мое поколение сорокалетних!

Времена не выбирают…

Татьяна Свичкарь

Жигулевск

До 90-х — школьница, студентка. В 90-е — учитель истории, журналист, многодетная мать в декретном отпуске.

Молодость моя, моя голубка

90-е годы. Я их не заметила. Наверное, потому, что на них приходились основные события женской судьбы: замужество, рождение дочки, развод, второй брак, появление на свет близнецов… Времена не выбирают — и на размышления о политике совсем не хватало времени. Что же касается экономики — выжили. Просто выжили.

1990 год. Я заканчиваю исторический факультет университета. Преподаватели отводят глаза. К концу пятого курса мы были натасканы так, что ночью разбуди — и ответим. Какого числа, какого года Ленин приехал в Поволжье, что такое диктатура пролетариата, даты съездов и пленумов и так далее… Мы сдали «историю КПСС», «научный атеизм», «научный коммунизм». А теперь приходится все забыть.

И говоря, кто обладает самой большой властью в нашем государстве, нужно отвечать вовсе не «съезд КПСС», а «господин Президент».

Еще существовала система распределения. Меня направили в школу Тольятти. Но дети уже не хотели считать историю за серьезный предмет. Не желали конспектировать работы Маркса и Ленина, которые еще входили в программу. Помаявшись несколько месяцев, я ушла — корреспондентом в производственную многотиражку. И с тех пор — 27 лет — в журналистике.

И вот сейчас положа руку на сердце могу сказать: «90-е были золотым веком для журналистики». Мой дедушка, посаженный по ложному доносу в 1938 году на 8 лет, теперь сидел по ночам с лупой. Зрение его уже подводило, но он старался прочесть и статьи из журнала «Огонек», и любые материалы о годах террора, публиковавшиеся в периодике. Мы подписались на собрание сочинений Солженицына: томики в мягкой обложке черного цвета, бумага дрянного качества…

Газета «Гидростроитель», в которой я работала, — старейшее издание в Тольятти, — просуществовало еще года полтора. Чтобы держаться на плаву, в дополнение к тиражу мы издавали брошюры типа «Как лечились наши деды». За стеной пыталась выжить страховая компания «АСКО». Мы слышали, как шеф объяснял подчиненному: «Ты должен так уболтать клиента, чтобы он застраховал свою яхту от цунами на Волге».

Распад газеты я перенесла тяжело. Слишком много сил было вложено в работу даже в этот недолгий период. Мы вели «Литературную страничку», где печатали — в числе прочего — и мои рассказы. Я встретила много интересных людей, о которых писала статьи и очерки. Казалось, ничего подобного в жизни уже не будет.

Но вскоре меня взяли в издание с характерным для того времени названием «Площадь Свободы». Как показала жизнь, там трудились настоящие мастера, ставшие впоследствии редакторами печатных изданий или — писателями, поэтами… Многие знают сейчас эти имена: Валерий Шемякин, Владислав Южаков, Константин Присяжнюк, Алексей Алексеев.

Основной моей темой в газете стала «религия». Если раньше нельзя было открыто крестить ребенка, обвенчаться, пригласить священника, чтобы отпеть усопшего — за это преследовали по партийной и комсомольской линии, то теперь — иди и пиши. И до сих пор я пишу о церкви. А молоденький «дьякон Слава» — так мне его представили, когда я брала интервью, стал моим духовным отцом — иерей Вячеслав Караулов.

Тогда мы могли писать о том, что видим своими глазами. Не боялись чиновников, могли написать то, что думаем об очередных их решениях. И люди, читатели, — нам верили. Не то, что сейчас, когда 90 процентов материалов подается, как выразилась одна из коллег, «тщательно пережеванными и обильно смоченными верноподданической слюной. Скука смертная!».

В Тольятти была еще одна газета, позже получившая известность на всю страну — «Тольяттинское обозрение». Редактор Валерий Иванов и его сотрудники не боялись браться за самые острые и опасные материалы. Сколько лет прошло, а многие еще помнят конкретные статьи. Именно этот период был самым страшным для «ВАЗа»: убивали начальников, шли непрерывные бандитские разборки, простых рабочих запугивали.

Убили и Валерия Иванова, а чуть позже его друга — вместо Валеры возглавившего газету — Алексея Сидорова. Тогда количество людей, с которыми бандиты свели счеты, шло в городе на сотни.

Но об истинных масштабах я узнала десятилетия спустя. А тогда нам в нашей «Площади Свободы» было весело жить. Мы были молодыми, дерзкими… Да, пустые полки в магазинах. До сих пор помню, как получила талон на плащ. Ни о каком выборе в универмаге речь не шла. Радуйся, что по талону можешь в принципе купить себе плащ.

В 1994 году я вышла замуж по объявлению в газете. Это тоже было новинкой времени — брачные объявления. Помню, что у меня скопился целый таз писем от молодых людей. Я их — письма — сожгла, когда решила, что сделала свой выбор.

В свадебное путешествие мы с Володей поехали в Крым, в Евпаторию. Украина уже была другим государством. Здесь ходили не рубли, а «купоны». Счет шел на миллионы. Посидеть в ресторане — миллион и больше. Съездить на экскурсию — миллион тоже. База отдыха, на которой мы поселились, была наскоро переделана из пионерлагеря. Вместо сломанной решетки на балконе протянута веревочка. Секретная информация — у кастелянши на этаже есть утюг. Спрашиваем разрешения погладить, она, оглядываясь, спрашивает: «А кто вам сказал про утюг, кто наводку дал?»

Мы возвращаемся, пробуем — какова она, семейная жизнь, — и разводимся за две недели до рождения ребенка. Володя — пожарник, капитан, оказывается алкашом. А что исправить алкоголика — дело безнадежное, я знаю по своему отцу.

Дочку назвала Есенией. Если кто не видел фильм — тот думает, что в честь поэта. Имя воспринимается как русское. Остаемся — я, моя мама, дочка. Думала я — что так навсегда. Но оказалось, в романе бы написали — читатели решили, что нарочито… моим мужем стал человек, которого я встретила в роддоме. Жена его брата лежала со мной в одной палате. Моя кровать была крайняя, у окна. Тогда родственников не пускали в палаты, они кричали под окнами. Я звала девчат подойти: «К вам пришли». Тогда Сергей меня и высмотрел.

В это время оказалось, что наша редакция — чтобы выжить — сменила аббревиатуру. Не помню уже, кажется «ООО» на «АНО». И всех, кто был — балласт, в том числе и меня, декретницу, оставили в организации, существующей только на бумаге. И подступил голод. Настоящий.

В 1995-м родилась Есения, Ася. В 1996-м я второй раз вышла замуж. Свадьба? Надела свое школьное выпускное платье, кольцо одолжила у сестры, до ЗАГСа шли пешком. И вот уже скоро у нас будет «серебряная свадьба». А в 1998-м родились близнецы — Полина и Марианна. Полина — в честь прабабушки, дворянки, в годы немецкой оккупации мужеством своим спасшей всю семью.

Сейчас материнские капиталы, льготы, пособия, а тогда не было ничего. Но «Если Бог дает близнецов, то он дает двумя руками». Тогда многие женщины делали аборты, но для меня этот вопрос не стоял. Хотя нам с мужем страшно вспоминать, как мы тогда жили. Он — строитель по профессии, работы менялись одна за другой. Мы, женщины, были дома одни. Пакетик чая, кофе — заваривали на троих. Маленький огород, земля глинистая, почти не родит. Подроем куст картошки, бросим в кастрюлю «Доширак» — обед на всех. Популярным считался рецепт — «котлеты из овсяных хлопьев с бульонным кубиком».

По меркам собеза наша семья считалась одной из самых малообеспеченных. Один раз мне выдали продуктов — какая-то гуманитарка пришла из Европы — 42 килограмма. Помню, как я тащила домой мешок — волоком. Сахар, мука, масло. Самое необходимое.

Моим детям было чуть больше года, когда мы загремели в больницу с диагнозом «малокровие средней степени тяжести». Гемоглобин был — ниже 70.

Спасало детей еще то, что дедушка-молочник, привозивший молоко из ближайшего села, отпускал нам его в долг.

А одежда? Детям одежду давали знакомые. А я, помню, носила туфли, снятые с чердака, дырявые. И ситцевые платья, купленные у соседки «в кредит».

И помню 2000 год. Миллениум. Мир празднует, встречая. По телевизору показывают салют в Индонезии, Китае. Новый год идет… А мы сидим за столом — и сил нет. Совсем нет. И даже не осознаем, что уже 2000-й.

…Сейчас мои девочки — студентки. Ася — будущий художник-ювелир, младшие учатся в Поволжском православном институте, хотят стать учителями русского языка и литературы. Я написала девять книг, из которых главной считаю биографию лучшего человека на свете — наездника, каскадера, рыцаря во всех смыслах слова — Мухтарбека Кантемирова.

90-е! Я окликаю вас, как свою молодость, как тот период, благодаря которому сложилась моя жизнь.

Елена Кладова

Северодонецк (Украина)

Времена не выбирают…

Во время тяжелых испытаний для страны или отдельной семьи заново открываешь людей, потому что у них нет времени изображать из себя какой-то театральный или сказочный персонаж, надо действовать согласно зову своей совести. Вот и 90-е годы прошлого столетия, как лакмусовая бумажка, показали и величие душ отдельных людей, и их мелочность, подлость.

Сын в нашей семье появился в 1992 году. Мое намерение рожать ребенка в период экономического кризиса многие не понимали, считали сумасшествием. Нам же с мужем очень хотелось иметь второго ребенка, да и адаптация дочери к школе предполагала, чтобы мама первоклассницы была дома, а не на работе. Вся тяжесть по материальному содержанию семьи легла на плечи мужа. К сожалению, денежное вознаграждение за свой труд в то время редко кто получал. Расплачивались с работниками натуральной продукцией предприятия, которую надо было где-то реализовывать, талонами на получение продуктов и непродовольственных товаров в специальных магазинах. В то же время за коммунальные услуги, детское питание, медикаменты необходимо было платить наличными деньгами. Поэтому после основной работы муж трудился сверхурочно — вытачивал продукцию для реализации, брался за любые заказы. Один раз, изготовив партию деталей для продажи, он поехал сбывать их в соседнюю область. Вернулся быстро и с гордостью показал мне пачку денег со словами: «Повезло! Взяли всю партию деталей оптом. Сейчас пересчитаю и тебе отдам — сыну курточку купим, дочери — свитер». Пересчитывать оказалось нечего. За одной денежной купюрой находилась пачка чистой бумаги. Муж стал жертвой шулеров — показали деньги, а подсунули фальшивку. Вся месячная сверхурочная работа оказалась напрасной…

Чтобы как-то выжить, люди продавали все свои запасы — постельное белье, отрезы тканей, посуду, а иногда и вещи первой необходимости. Город превратился в большой рынок. Однажды мы с дочерью увидели воспитательницу детского сада, торгующую карандашами, красками, альбомами для рисования, пластилином, а ведь родители покупали все это по списку для занятий своих детей. «Продавец канцелярских товаров» с нами не поздоровалась и глаз от земли не подняла. Стыдно!

«Времена не выбирают, в них живут и умирают», — писал Александр Кушнер. Вот мы и жили, как могли. Радовались и ценили малое. Хотелось как-то отметить дни рождения, праздники, а подарок не купишь — каждая копеечка на вес золота. Приходилось все делать своими руками, и эти вещи особо дороги, ведь в них вложена частичка души. Вспоминаю, звонит мне по телефону подруга, поздравляет с днем рождения. Говорит, что хотела бы приехать, но пешком в мороз с другого конца города не дойдешь, а денег на проезд в обе стороны нет, только в одну. Я предложила возместить стоимость билетов, и мы встретились. Преподнесла мне подруга тогда фартук, сшитый вручную, о котором мы потом рассказывали детям как о реликвии. Учительнице своей дочери я тоже вручила к 8 Марта необычный подарок — общую тетрадь с записанными вручную высказываниями великих людей о фортепианной игре и музыке. Дар был оценен по достоинству, ведь преподаватель обучала девочку игре на пианино.

Никогда не забуду помощи соседки, армянки по национальности, которая еженедельно добровольно покупала для меня молоко и приносила прямо в квартиру со словами: «Тебе же надо, малыш растет».

Возвращаясь к тем тяжелым временам, могу с уверенностью сказать, что 90-е годы преподали нам главный урок — не в деньгах счастье.

Первые деньги

Елена Хорват

Самара

Юный бизнесмен

В советские времена существовали так называемые районные Дома пионеров. Это были большие здания, где работало множество профессиональных преподавателей. Они руководили спортивными секциями, техническими кружками и студиями, в которых занимались различными видами искусства: музыкой, танцами, рисованием, лепкой и прочим рукоделием. В этих «клубах по интересам» совершенно бесплатно обучались мальчишки и девчонки, жившие в расположенных неподалеку кварталах.

Тогда были очень модны детские сообщества, которые назывались в соответствии с той или иной отраслью народного хозяйства. Например, «Юный моделист-конструктор», «Юный техник», «Химик» и прочие «юннаты», вплоть до «Юных железнодорожников», «Моряков» и «Космонавтов».

Сейчас из всего этого многообразия остались лишь «кадеты», изучающие воинскую службу с младых ногтей. Хотя, на мой взгляд, есть еще огромные группы ребят, которые с гордостью могли бы носить звание — «Юный барыга» или «Юный рэкетир». Таких всегда было много среди людей, а в начале 90-х годов стало подавляющее большинство. Причем самые нахрапистые из числа первых постепенно превращались во вторых. Об одном из них я хочу рассказать короткую историю.

Началось все с того момента, когда нашему герою было немногим более четырех лет. Дело происходило в длинные новогодние праздники. Как вы знаете, в это время на площадях городов появляются сани, в которых возят детей. Именно там мальчик впервые увидел живую лошадь. Сел в разрисованную повозку и помчался по дороге под звон бубенцов.

Незадолго до этого он узнал, что существует такая странная вещь, как деньги. Чуть позднее ему рассказали, мол, на них можно купить все на свете, но их всегда не хватает. Где их брали мама и папа, ребенок не ведал, а объяснения насчет какой-то «работы» толком не понимал. Затем он оказался возле конной упряжки и многое разъяснилось.

В тот день он заметил, что все родители платят кучеру за то, чтобы тот покатал детей. Ряженный под Деда Мороза мужик сгребал протянутые монеты. Пересчитывал и небрежно ссыпал в поясную сумочку, наполненную мелочью почти доверху. Раньше такие котомки почтительно называли калитой, а теперь презрительно кличут напузниками.

Всю поездку мальчик сидел на первой лавке рядом с возницей и ощущал близость огромного кошелька. Слушал мелодичный звон металла, будоражащего воображение, и мечтал о богатстве. К концу поездки он смог связать одно понятие с другим и догадался, что при помощи извоза можно хорошо зарабатывать.

После этого открытия пострел вернулся домой и начал копить деньги. Взять их было неоткуда, поэтому он стал выпрашивать у родителей и бабушки с дедушкой. Вполне естественно, что те поинтересовались: «Зачем тебе?» — и услышали в ответ: «Куплю себе лошадь».

Взрослые решили, что ребенок очень любит животных, и стали иногда давать ему мелочь, валявшуюся в карманах.

Мальчик не тратил добытые средства на ерунду, вроде конфет или мороженого, а складывал в жестяную банку из-под халвы. Перебирая монеты, он быстро научился считать и регулярно подводил баланс кубышки. Вполне естественно, что он не был знаком с ценами на животных. Поэтому, завершив очередную ревизию, подходил к бабушке. Называл подсчитанную сумму и спрашивал: «Теперь хватит на лошадь?»

Старушка делала серьезное лицо. Долго думала и наконец с сожалением отвечала что-то вроде: «Нет, пока только на хвост накопили».

Со временем начался сбор средств на переднее копыто. Постепенно их число дошло до четырех, и мальчик принялся собирать на гриву.

Все это время ребенок не терял времени даром и учился «управлять предстоящей покупкой». Выйдя во двор, он накидывал на шею скакалку. Продевал веревочку под мышками и отдавал концы соседским детям. Объяснял, что его друзья седоки, а он сам — настоящий жеребец. Громко кричал: «Иго-го!» — изображал, что бьет ногой, словно копытом, и бегал по двору до полного изнеможения.

В пять лет он понял, что, двигаясь черепашьими темпами, он вряд ли соберет нужную сумму. К тому же его воображение стали занимать не скаковые животные, а скоростные автомобили. Узнав, что под каждым капотом прячется до ста лошадиных сил, мальчик приуныл. Ведь он еще не скопил денег даже на одну кобылу, а где взять на остальные девяносто девять, было выше его разумения.

Однако растерянность длилась недолго, и скоро юный герой нашел выход. Теперь он не бегал по двору и не изображал из себя иноходца. Вместо этого куда-то уходил и возвращался ближе к вечеру. Мало того, больше не приставал к бабушке и не спрашивал, на какую часть лошади уже накопил. Взрослые не обращали на это внимания. Мол, вырос ребенок, вот и выбросил из головы детскую блажь.

По соседству с квартирой мальчика жила женщина, которая иногда ездила к старенькой матери, жившей в пригородном селе. Однажды она вернулась с побывки. Вышла из автобуса на перрон и увидела нашего юного героя. Дама подошла к пареньку и спросила:

— Ты что тут делаешь?

— Родителей жду, — ответил пострел. — Они пошли за билетами.

— А куда вы едете? — продолжила выпытывать любопытная соседка и услышала:

— В деревню, к папиной бабушке.

Она решила, что все в порядке, и пошла домой. Благо что это было в десяти минутах ходьбы. Каково же было ее удивление, когда она шагнула в подъезд и увидела маму мальчика, одетую в застиранный халат.

— Ты передумала ехать к свекрови? — спросила женщина.

— С чего ты взяла, что я к ней собиралась? — удивилась собеседница. Она держала в руках таз с выстиранным бельем и, видимо, хотела развесить его во дворе.

— Я только что видела твоего сына на автовокзале, — начала объяснять соседка. — Он стоял там один, а когда я спросила, что он здесь делает, он сказал, что вы направляетесь к родственникам в деревню.

Потрясенная этим известием, мама сунула в руки соседки свою ношу. Бросила ей: «Занеси, пожалуйста, в мою квартиру!»

И как была, в затрапезном виде, помчалась по указанному адресу. Прибежала на перрон прибытия автобусов и увидела сына.

Он стоял с протянутой рукой, а рядом с ним находилось двое нищих самого непотребного вида. Мужчина и женщина сидели на земле возле мальчика и голосили наперебой: «Люди добрые! Подайте копеечку нашему сыну! Он хочет учиться музыке, а денег на скрипку нам не хватает!»

Приехавшие пассажиры с удивлением смотрели на хорошо одетого ребенка. Переводили взгляды на оборванных спутников и думали приблизительно следующее: «Какие самоотверженные родители. Сами ходят в отребье, а сына стараются содержать в приличном состоянии. Даже хотят купить ему инструмент».

Затем многие лезли в карманы. Доставали деньги и совали в протянутую ладонь паренька.

Мама мальчика работала завучем в школе, а ее муж трудился ведущим инженером на одном из заводов. Благодаря этому их дом был, что называется, полной чашей. По крайней мере, в том смысле, в каком тогда понимали это выражение. Увидев нищенствующего сына, дама едва не рухнула в обморок, а затем пришла в себя и с ужасом подумала: «Что теперь скажут знакомые? Еще, чего доброго, решат, что это мы его сюда посылаем!»

Женщина подскочила к пареньку. Схватила его за руку и поволокла прочь от автовокзала. Удивленный появлением матери, ребенок не сопротивлялся. Молча семенил рядом, а вслед им неслись злобные крики: «Куда потащила нашего сына? Воровка проклятая!» — нищие кое-как поднялись на ноги и попытались пуститься в погоню, но были так пьяны, что, сделав десяток шагов, остановились. Немного отдышались и вернулись на место.

Забежав в ближайший двор, женщина остановилась. Повернула сына лицом к себе и строго спросила: «Ты зачем просишь у людей деньги?»

— Хочу купить папе машину! — твердо заявил мальчик. — Будем ездить на дачу. Привозить оттуда яблоки и продавать на рынке.

Мама не нашла, что ответить на такую заботу сына о безлошадном родителе. Отвела его домой и строго-настрого запретила побираться.

Как текла жизнь юного бизнесмена дальше, я не знаю. Слышала только, что к двадцати годам у него была однокомнатная квартира в хорошем районе города и приличная машина.

Оксана Алмазова

Алматы (Казахстан)

Мои первые деньги

Мои первые деньги я «сделала» в 1993 году, когда училась в седьмом классе. И началось все с того, что мой Казахстан вышел из рублевой зоны, а в обращение ввели новую валюту — тенге. Их меняли примерно один к пятистам старым советским рублям; мы с интересом и как-то настороженно рассматривали новые деньги, удивлялись тому, что копейки — тиыны — отпечатаны на бумаге, изучали дизайн купюр и все такое.

Примерно через неделю после этого важного для страны события мы с классом поехали в исторический музей. По такому случаю мне, как и всем, конечно же, дома немного денег выдали. На всякий случай.

Экскурсия была интересной и познавательной, экспонаты, помнится, здорово заинтересовали даже тех, кто сроду, да и потом по музеям не ходил. Но согласно новым рыночным порядкам ко всему прочему там предлагали хорошо иллюстрированные книжки с описанием всего, что есть в музее: куклы в национальных костюмах разных стран, жилища у различных народов — в общем, очень колоритно все это смотрелось. Стоили книжки, помню, ровно половину тенге — 50 тиынов, причем сдачи в кассе музея не было исключительно потому, что «копеек» к тому моменту действительно еще монетный двор не успел выпустить, их не было практически ни у кого. Но желающие покупали по экземпляру и без сдачи, за двойную цену. Покупали, собственно, почти все. Только я из всех моих одноклассников, подумав, сказала: «А давайте мне две книжки!» Все удивились, для чего это надо, но у меня уже созрел план.

Вернувшись домой после экскурсии, я пошла в гости к моей соседке-подружке Светке и рассказала обо всем, что видела в музее. Она очень заинтересовалась, и ее мама охотно купила ей мою вторую книжку за 1 тенге. Так у меня осталась книжка и вернулась та сумма, которую изначально дали родители для поездки в музей. Они, кстати, поразились моей предприимчивости. Мама даже попыталась пристыдить, но не слишком усердствовала; думаю, она сама не была уверена в том, как следует поступать в новых рыночных условиях, и не хотела мне мешать.

За пару дней мы тщательно изучили книжку, и она мне перестала казаться такой уж привлекательной. В школе одноклассники тоже сетовали, что вот купили и теперь непонятно, «куда девать». Стоило мне заикнуться подружке-однокласснице, что я бы взяла, так она тут же заявила, что подарит мне.

Между тем Светка похвасталась у себя в школе своим приобретением и тем, что ей «теперь в музей можно не ездить, и так все видела», и ее подружка тоже захотела такую же книжку. И допекла Светку настолько, что та позвонила и спросила, где можно такую брошюрку купить. Я продала Светкиной подружке свою книжку в отличном состоянии, за 1 тенге, и была очень довольна. Ведь на следующий день в школе моя подружка отдала мне свою музейную книжку, пусть немного помятую, но такую же и даром.

В общем, далось мне это далеко не трудно, это прибыль, но не заработок, так скажем. Хотя впоследствии деньги доставались по-разному, легко и не очень. Сейчас я далека от продаж просветительских книжек; а вот художественные произведения — свои — продавать нужно.

Однако этот случай стал для меня во многом поучительным в обращении с деньгами, тратами и заработком. Во-первых, я поняла, что бесполезно учиться зарабатывать у моих родителей, они так не умеют, продавать не приучены и я должна сама пробовать. Во-вторых, очень легко предлагать то, что тебя саму искренне интересует. В-третьих, немаловажно не поддаваться всеобщему импульсу покупательства где-нибудь на экскурсии и не хватать то, что тебе потом не потребуется, а будет только место занимать, — этому меня научили одноклассники. А главное — не задирать цену сверх той, за которую люди готовы что-то купить.

Моменты истины

Денис Маслов

Новомосковск

1995–2002 гг. — помощник командира взвода ППС, с 2002 года по текущее время предприниматель.

Милицейские байки

Часть 1

Педофил

События реальные, имена и название изменены, время действия 90-е годы, автор — в прошлом сотрудник МВД.

Предыстория. Как-то так сложилось, что почти сразу после начала работы в органах за активность и здравый подход в ситуациях меня выделили среди молодняка, и я работал в основном в автопатрулях, а не в пешем наряде. Автопатрули это более сложная, ответственная и рискованная работа. Это ежедневные слезы и кровь. В то непростое время они были группами немедленного реагирования на любые события. Почти сразу меня стали учить разбирать разные ситуации, да я и сам неплохо разбирался, к примеру, в перипетиях семейных скандалов.

Итак — рядовой вызов. Семейный скандал, заходим вдвоем с напарником. Женщина, ее дочь, отчим (сожитель женщины). Квартира женщины, которая плачет, что мужик выпил и дебоширит. Пока напарник вникает в рутину их отношений, я замечаю, что дочка жмется в дальний угол и плачет. Тут срабатывает метод, что дети врать не могут (мы его часто использовали). Вывожу ее в другую комнату, начинаю выяснять, что да как. Девочке 13 лет. Рассказала про то, что было. И всхлипывая, осекается на слове «а еще…». Что еще, спрашиваю? Он, отчим, он меня… трогает. Изумленно спрашиваю — где? Дрожа, показывает на себя в нескольких местах. Мама знает? Нет? Почему? Боится, и жалко маму, и отчим хорошо зарабатывает — кормит всех их. Так, думаю, приехали. Что делать? Возвращаюсь обратно к взрослым, подмигиваю напарнику, что надо «брать» мужика. Предлагаем женщине забрать его на ночь в отдел, оформляем административку (мелкое хулиганство — тогда это еще было можно, сейчас не знаю), веду его вниз и на первом этаже в подъезде спрашиваю, зачем он это делает, зачем лезет к девочке. Мужик, немного подпитый, видя меня, молодого парня, нагло ухмыльнулся и сказал, что это не мое дело.

Бил его, больно, жестко. Не как мент, а как человек. Даже в почтовые ящики его впечатывал и приговаривал, чтобы не трогал девочку, что будет еще хуже, что лучше ему не ходить туда совсем, что на контроль возьму… Что я чувствовал? Не было ощущения власти или превосходства, не было ничего приятного в этих действиях, но я понимал, что никакими законными методами не получится на него повлиять, понимал это и он. Но я хотел, чтобы он понял, что не получится быть безнаказанным. Что девочку есть кому защитить.

Вопрос, как это возможно? Да не сложно. В камеру не берут выпивших, поэтому его путь в вытрезвитель. Там на него составляется протокол о мелком хулиганстве и злостном неповиновении при задержании, рапорт о применении физической силы и спецсредств, если надо.

Кроме этого информация о нем неофициально передается в уголовный розыск.

Теперь о морали. Прав я или нет, каждый решит сам. Но считаю, что ждать или искать справедливости в иных случаях — это потеря времени, приходится ее восстанавливать. Риск? Кто не рискует, тот там не работает. Не буду про нынешние времена, а тогда было достаточно лихо. Работая там, я считал, что надо не просто работать, а делать что-то реальное законными, а иногда и не очень, методами. Но при этом стараться не подставлять себя и других.

Я не мог иначе, и надеюсь, это можно понять. Когда смотришь в эти глаза, полные слез, и понимаешь, что им никто, никто не поможет. Что они зависят от того мужика, что «законность» уступает место холодному расчету, а он говорит только одно — помоги.

Результат? Вроде как помогло…

Милицейские байки

Часть 2

Один в поле воин

События реальные, имена и название изменены, время действия 90-е годы, автор — в прошлом сотрудник МВД. Сроки давности по всем событиям истекли…

Этот случай провел черту в моем, тогда молодом, сознании только начинающего работать сотрудника относительно оружия и человеческой жизни. До этого момента я не заморачивался на эти темы. Ну, начал работать, ну, дали оружие, ну, то-се, кровь и сопли, драки и разборки. А вот до оружия, прямо так чтоб наверняка, не доходило.

И так совпало, что только меня поставили старшим экипажа, дали машину с водителем, уже давно работающим сотрудником, который, к моему удивлению, всю ответственность с первых минут возложил на меня. Сказал просто — ты старший экипажа, ты говори, что делать, а я — просто водитель. Ну ладно, думаю, должен справиться, хоть и не знал точно как.

Машину выделили «Жигули», причем без каких-либо опознавательных знаков: еще не нарисовали — не наклеили, так что в глаза она не бросалась никому.

Поступает задача нашему экипажу выехать в заданный район и приступить к поиску подозреваемых в преступлении, которых там только что видели. Едем, ищем. Кстати, скажу вам, тогда нам прививали привычку при движении осматривать все вокруг вплоть до того, что происходит в окнах домов, обращать внимание на все, что попадается на глаза.

На окраине населенного пункта, ближе к лесопосадке, видим троих мужчин, подходящих по описанию, подъезжаем ближе, и становится понятно, что именно их мы и ищем. Без сомнений.

Ну, спрашивает водитель, что будем делать? Что-что? Брать! Машина, не вызвавшая у них подозрений, помогла подъехать максимально близко. Мы выскочили из машины и, выкрикивая дежурные фразы, рванули за нерастерявшимися и бросившимися наутек подозреваемыми.

Один из них рванул в одну сторону, и водитель мой за ним, а двое других в другую, и за ними я. Сразу же отметил, что мои оказались не мелкими, а вполне такими здоровыми мужиками, физически развитыми, но все равно начал их нагонять через некоторое время.

Так вот лечу такой на адреналине и вижу, что они бегут: один впереди, а другой чуть от него отстает, и оба на меня время от времени оборачиваются. И вдруг они посмотреили друг на друга, на меня, и я в этих взглядах все понял, и они поняли.

Что их двое, что никого вокруг нет в лесопосадке, что их ДВОЕ, а я один, что они каждый здоровей меня. Все без слов. Одна мысль на троих. В эту же секунду я заметил, что они начинают сбавлять темп, и мысли понеслись с огромной скоростью, о том, что еще немного — и это они за мной побегут, что мне не справиться ну никак, что не факт, что меня пожалеют, что им терять нечего. Элементы выражения сложились в формулу, которая была решена, и, чтоб изменить ответ, нужно было изменить одно из условий.

Вместо того чтоб останавливаться вместе с ними, я ускорился как только мог, на ходу расстегивая кобуру, и прыгнул, ударяя ногами в спину ближнего ко мне мужика. Он упал, я сверху сел, передернул затвор, упер ему в морду и что есть дури заорал второму — «Ложись, сука, на землю, тварь, иначе я ща вышибу мозги твоему другу, а после тебе, принесу из машины нож, порежу себя и вложу в ваши руки! И даже не думай, что я боюсь, мне еще за вас, уродов, медаль дадут! Лооожись!!!»

У меня не было выбора. Точка невозврата уже была пройдена в тот момент, когда они, вместо того чтоб подчиниться власти, решили на нее напасть. За что мне себя укорять? За то, что мог убить двоих людей? В жопу сентиментальность, можно быть либералом, но только до тех пор, пока все не упрощается до состояния «либо тебя, либо ты». Вот где истина. Жить захочешь, еще не так раскорячишься. Все хотят жить. И второй мужик, в бешенстве кривя рожу, медленно лег на землю. После я заставил его медленно ползти, не поднимая головы, к нам. Первому надел на руку одну часть наручников, а подползшему вторую часть. После этого я встал и только тогда догнал до конца происшедшее.

Пока вел их к машине, еще раз прогнал через себя ситуацию. Иного решения так и не нашел, но закрепил опыт, что получил.

Не медлить, просчитывать, не сомневаться и делать. А ценность жизни человека? Хм, в момент, когда цена твоей жизни низведена до мизера, стоит ли задумываться о жизни того, кто ее так опустил?

Если бы пришлось стрелять, то все было бы законно формально (законы я хорошо знал), но не по факту. Хотя чисто по-человечески можно было не стараться их догнать, правда? Хотя разве не логично — выезд на поиски преступников, обнаружение, попытка задержания, преследование и… дальше что? Бегство в лучшем случае? Ну уж нет. Сами напросились. После прохождения точки невозврата они не оставили никому выбора, ни себе, ни мне.

Кто-то скажет: может, они хотели просто поговорить, разобраться в этом недоразумении? Вот кто так скажет, тот пусть хоть раз побежит за преступником и попытается с ним договориться. А мне с ними договариваться было не о чем.

Кстати, водитель своего так и не догнал. Был очень удивлен и рад, что я привел своих. И третьего чуть позже взяли.

Мент ты или нет, бывают в жизни моменты истины. У каждого свои.

Выпускники 1991-го

Кальницкая Ирина

Хабаровск

В 90-е — студентка педагогического института, в данный момент — преподаватель

Хлеб насущный и духовный

Я поступила на филфак в 91-м году — думаю, что для моих сверстников это дата говорящая. Мама серьезно подошла к вопросу обмундирования студентки: купила мне китайские кроссовки, кофточку толстой вязки всю в бусинках и ленточках, джинсы, на которых она сама вышила цветочки, — и получилась такая модная, в понимании 90-х, девушка, желающая изучать литературу.

Я успела в школе стать комсомолкой, но уже в институте все это как-то незаметно стерлось, нам заменили курс политистории на историю религий, преподаватель обществознания, старой закалки коммунист, все лекции пытался донести до нас горечь поражения в холодной войне, обвинял капитализм, но мы всем нутром чувствовали сладость свободы, сидели на лекциях, увешанные значками «Перестройка», «У нас Гласность», «Плюрализм вместо коммунизма», ухмылялись в ответ на его нотации.

Денег нашей семье не хватало просто катастрофически — маме задерживали зарплату, а других доходов у нас и не наблюдалось. Но это было совсем не важно, было ощущение начала вселенского счастья, единственное — мечталось о «Сникерсе», который начал продаваться в ларьках, но он был дорогим для обычного студента.

Моя подружка, однокурсница, жила с парнем, который не мог найти работу, — жили они на стипендию, бывало, что и не ели по два дня. Мы учились во вторую смену; поздно вечером, в темноте, часов в 8, — как раз заканчивались наши пары, декан выдавал нам по килограмму риса, гороха, лука. Почему именно такой продуктовый набор? Сказать сложно. Мне, как студентке из неполной семьи, выдали талоны на обеды, поэтому я могла горохом и рисом поделиться со своей подругой.

Но учили нас отменно — налаженный механизм советской системы обучения шел по накатанной, да и мы учились старательно. События тех лет «подкинули» нам преподавателей, которым совсем не мечталось попасть на Дальний Восток. К нам приехала семья замечательных ученых, которые были вынуждены бежать из братской республики из-за начавшихся там беспорядков. Да и от нас никто особо не уезжал — это позже начались массовые отъезды за границу, а тогда — в совсем смутные времена, видимо, интуитивно люди старались закрепиться на одном месте, закинуть якорь во время шторма.

По воскресеньям мы с подругой шли в какую-нибудь церковь — их развелось огромное множество, было модно их посещать, — это были не совсем религиозные организации, больше они были похожи на советские клубы по интересам. Помню, как в корейской церкви мы держались за руки и хором пели песни, а у баптистов совершали какие-то обрядовые танцы. Это не было осознанным стремлением познать Бога, совсем нет. Это было желание увидеть совершенно другой мир, с чудесами и заряженной водой.

Наверное, я не изобразила четкую и понятную картину того времени — до сих пор у меня нет ясности восприятия той эпохи. Но жажда свободы в самовыражении у меня оттуда — из смутного времени перестройки…

Светлана Севрикова

Москва

До 90-х — школьница; в 90-е — уличный распространитель печатной продукции, занималась «торговлей с рук ширпотребом» в пригородных электропоездах; после 90-х (настоящее время) — педагог дополнительного образования в детском центре.

Белеет парус одинокий

После школы

Школу я закончила в последний год существования Союза. Планы насчет «что делать после школы» были обычные для большинства рожденных в глубинке желторотых белых ворон: буду покорять Москву.

С этими намерениями я и приехала в столицу. За три месяца до августовского путча и менее полугода до Беловежских соглашений. Жить старому доброму «совку» оставалось недолго. Но он еще этого не знал и думал, что занимается лишь безобидной «перестройкой» и «ускорением».

Ускорение наблюдалось повсюду. А в Москве — просто зашкаливало. Весь город куда-то бежал, ехал и летел, чтоб что-нибудь купить или продать.

Раз уж все куда-то бегут, побежала и я. Просто подошла к ребятам, стелющим на асфальт в переходе газетный ковер и др., и спросила: «Откуда дровишки?»

— Из лесу, вестимо! — ответили коммерсанты и дали мне адрес этого «леса». В «лесу» надо было оставить свой паспорт в залог — и тебе за то дадут сколько ты утащишь «печатной продукции». Пожалуйста, продавай. С каждого экземпляра — 10 копеек — твои.

В первый день я заработала 3 рубля. На второй — 10. Моя мать, работавшая в колхозе зоотехником, получала около 150 в месяц, то бишь в день — только 5.

Продавала я свои газетенки на Кузнецком, в арке у входа в метро. Некоторые покупатели подходили не только за газеткой, но и поговорить. Мы болтали на самые разные темы. В том числе и где лучше продавать газеты. Кто-то из них сказал:

— Тебе надо на вокзал идти! Там торговля — вообще ураган!

Я решила проверить. В первый же день работы в залах ожидания на Казанском заработала 50 рублей. Но кто-то из покупателей сказал:

— Тебе надо в электрички идти! Вот где настоящая торговля!

Я попробовала и заработала свою первую «сотню-в-день».

Зачем учиться-то?

Начался сентябрь, и надо было учиться. Но кто-то сказал: «Зачем учиться? Главное — деньги!»

Это я тоже решила проверить. Бросила техникум. Стала продавать книги с лотков. Потом мороженое. Потом, извините, «эротику». Это не то, что вы подумали, а печатные брошюрки из Прибалтики. С неприличными историями и откровенно бесстыжими картинками. Навар — от 100 % и выше. Деньги стали считаться миллионами. Но тут другие «миллионеры» спохватились и принялись за дележку «под солнцем мест». Появились разнообразные конкуренты, «крыши» и «бандиты», начались разборки, кто кому сколько и кого куда. Я испугалась, свернула лавочку и переключилась исключительно на электрички.

Свободные

Середина девяностых. Страна, пытающаяся встать на рельсы рыночной экономики, которых, собственно, еще никто для нее не прокладывал, отчаянно ударилась в торговлю. Комсомольскую площадь уставили палатками, где продавались сигареты, спиртное и журнальчики. А в киосках звукозаписи включали Цоя, Талькова и это:

Все, все, все, продается все на свете!

Пас-пор-та, совесть, женщины и дети!

Все что-нибудь, да продавали. Матерые буржуи торговали заводами, пароходами, газом и нефтью. У кого всего этого не было, а была одна только жажда легкой наживы — торговали м-м-м… акциями, ваучерами и пирамидами. Кто поскромней и почестней — челночили и стояли на рынках и на «точках» у метро.

Москва утопала в базарах. Лужники, Петровско-Разумовская, знаменитый Черкизон… Вокзалы тоже стали базарами. Даже в наших электричках начался бардак: к нам зачастили разные «бизнесмены», пытающиеся выкупить неизвестно у кого «лицензию на торговлю в электропоездах» и продать нам «разрешения». В газетах появились объявления о «найме на работу продавцом-разносчиком», а в наших вагонах — эти самые «разносчики».

К тому времени у нас, тех, кто «пришел на вокзал» в самом начале 90-х, сформировалась дружная «бригада», и уступать свою «ветку» мы никому не собирались. Вновь началась война за место под солнцем. За нами носились бандюги, называющие себя «охранниками» и требующие «платить за место» или вступать в ряды «разносчиков-по-объявлению». Мы удирали. Гоняться за нами трудно. Ведь нас много, и поездов тоже много. Но если уж ловили — всыпали по полной. Например, отвозили в лес и избивали дубинками. Но не насмерть. Может быть, потому, что убить нас вообще было невозможно. Ведь мы были так молоды и так живучи!

Все было плохо, иногда ужасно, но все равно здорово. Потому что несмотря ни на что, мы — электрические, оставались свободными как ветра. Которые торговали заводами, ваучерами, кассетами и т. п., сидели под «крышами» и постоянно кому-то что-то были должны и обязаны. Мы — ничего, никому, никогда, кроме самих себя и своих семей, которые приходилось создавать, строить и кормить в это непростое для выживания время.

Артисты

Как звери в лесу. И как твари на ковчеге. Вокруг бушевал потоп. Народ отчаянно барахтался, кто-то тонул. А мы — как-то выплывали. Нам — везло. Нас — везло!

Работали как каторжники. Отдыхали — как дети. Всей компанией отправлялись на шашлыки. Или кататься на пароходе. Или в «Ленком», слушать и смотреть нашего Артиста в роли священника Каиафа в рок-опере «Иисус Суперзвезда».

— Но деньги есть деньги, что ни говори! — искушал он мятущегося Иуду.

Артист, наш человек-легенда — не из нашей бригады, а из питерской. В свободное время он продавал газеты на Московском вокзале — у них там тоже была своя «бригада». А так вообще-то — актер. Когда его труппа гастролировала в Москве — он подрабатывал газетчиком на Ленинградском.

Прежде чем войти в вагон со свежим номером какого-нибудь «Комсомольца», Артист обязательно репетировал рекламное выступление в пустых вагонах. Однажды так разошелся, что из-под заднего сиденья выполз бродяга с рублем в зубах и взвопил:

— Давай, я покупаю!!!

И мы тогда поверили, что одной только силой таланта и того, что у Е. Б. Н. называлось «харизмой», можно материализовать все что угодно, даже покупателя.

И еще у нас был один актер — Сашка Малинин. Ростом — метра два. Мы его Жирафом называли. Саня ни в какой опере не пел и в театре не работал. Но закончил ГИТИС. В вагонах продавал книги. Выбирал всегда такие, что не купить — просто стыдно. Справочники, учебники, энциклопедии, фотоальбом с картинами Леонардо…

— Я несу вам свет и добро! — важно говорил он пассажирам. — Книга — это источник знаний! Просвещение! Образование! Вклад в образование — лучший способ вложения капитала! Когда-нибудь это поймут все. А вы — поймите прямо сейчас. И покупайте у меня Джоконду!

А еще с нами «в бригаде» работала девяностолетняя бабулька. Москвичка. Ветеран. В прошлом — советский физик-ядерщик и разработчик. Она продавала мороженое.

Еще — две девчонки, студентки юридического. Обе учились на платном, им приходилось очень много работать, чтобы оплатить свой курс. Сейчас одна из них — юрист. Вторая — стала судьей; по этой причине ей пришлось дочиста «стереть» из своей биографии «вокзал» и «бригаду». Причина уважительная. Но кто ее знал, до сих пор ее помнят и любят. Мы внимательно следим по новостям за делами, которые ей приходится вести. Молодец, девчонка! Не подвела. Принимает справедливые и честные решения. Хотя это иногда бывает трудно. Ну да, кто прошел наш железный путь, вообще ничего не боится.

Успехов тебе, Друг! Если ты меня сейчас слышишь…

Литературный институт им. Горького

Поступая в Лит, я сдавала историю, литературу, русский язык, писала изложение и творческий этюд.

Вопрос, который мне достался на экзамене по русскому языку, касался «приложений».

Приложение — это определение, выраженное существительным. Например, женщина-врач.

Потом мы писали этюд — «свободное сочинение» на заданную тему. Владимир Иванович Фирсов предложил много тем. Была и вот такая, философская, — «Сады моей души». Сначала я не знала, о чем писать. Потом вспомнила недавний экзамен и «женщину-врача»… Когда я тупо привела ее в пример к правилу, экзаменатор, Годенко Надежда Михайловна, засмеялась и говорит: «Почему все студенты этот пример приводят?»

В самом деле, почему? Женщина-садовник — тоже неплохо. А еще можно женщина-коробейник. А женщина-коробейник может быть и учителем, и психологом, и байкером. Я вспомнила о своих друзьях с вокзала и принялась сочинять о них рассказ. О том, что каждый человек, входящий в нашу жизнь, сажает «в садах нашей души» свое «дерево», оставляет воспоминания о себе и чему-то нас учит. «Дерево» растет, цветет, приносит плоды. Сад становится богатым и прекрасным.

Я стала писать про врачей, психологов, педагогов, юристов, артистов, воспитателей и нянечек, геологов, инженеров, авиаконструкторов, физиков-ядерщиков, поваров и швей, фермеров, водителей, строителей, военных, матросов, журналистов, матерей-одиночек, бывших детдомовцев… Русских, украинцев, белорусов, узбеков, грузин, казахов, таджиков… Студентов и пенсионеров… Про всех удивительных женщин, мужчин и даже детей с трудной судьбой, встреченных мною на моем «железном пути».

На заключительном собеседовании меня попросили прочитать стихи.

Я тогда прочитала это:

Здесь тихо, солнечно и мелко,

Поток локтями суши сжат.

И наши лодки — как тарелки

Опустошенные лежат.

Здесь трескотня болтливой сойки

Мешает чувствовать беду,

И время, как посудомойка,

Смывает с душ святую дурь.

Но стон зажатого потока

Не про покой, а о другом.

…Белеет парус одинокий

В тумане моря голубом.

Меня послушали, затем спросили:

— Скажите, Светлана, а какой бы вы памятник поставили в родном своем поселке?

— Это был бы памятник Богдану Хмельницкому. Чтоб помнили, что Украина и Россия обязательно должны быть вместе. И вообще…

Что говорить после этого «вообще», я, как собака, понимала, но сказать не умела. И в эту-то самую минуту вдруг осознала, что иду в Лит как раз затем, чтобы этому научиться. И что «учиться не надо, главное — деньги» — самая большая глупость, которую мне довелось слышать за всю свою жизнь. Учиться — надо! И еще как надо. Чтобы понять этот мир и чтобы этот мир тебя понял. Чтобы не потерять себя и свою страну. И чтобы не потерялось твое поколение.

Пользуясь случаем, передаю свой пламенный привет всем своим Учителям, Попутчикам и Хранителям Садов моей души. Спасибо вам за все! Удачи во всем! И счастливого жизненного пути!

Всё не так, все не такие…

Александр Филичкин

Самара

Переезд в Германию

Иван Иванович уехал в Германию в 1991 году. Причем отправился не в туристическую поездку, а отбыл на постоянное место жительства. Нужно сказать, что он был родом из поволжских немцев, поселившихся под Оренбургом еще при Екатерине II. Поэтому Deutschland принял его семью с великой радостью.

К тому времени богатая страна уже наелась турецкими гастарбайтерами. Израиль тоже имел опыт совместного проживания с восточными людьми и поступил умнее. Стал переманивать из других стран белых соотечественников. А как говорил кто-то из классиков: «Россия единственная страна, где негры — белого цвета».

Глядя на евреев, бюргеры тоже подсуетились и неожиданно вспомнили о далеких собратьях. Хоть и не немцы они уже вовсе, но все-таки христиане и, можно сказать, европейцы. Переселенцам стали оплачивать проезд. Помогать обустроиться на месте и выдавать льготные кредиты на строительство жилья.

Историческая родина произвела на Ивана неизгладимое впечатление, а гипермаркеты просто ошеломили. Он долгое время писал, что не может найти продукты, похожие по вкусу на те, к которым привык на родине. Тысячи видов пива, водки, соленых огурцов и прочих вещей давили на психику бывшего советского человека. Количество и качество строительных материалов повергло в шок. Он даже не предполагал, что человечество напридумывало и произвело столько всего.

Поселили их сначала в Бонне, тогдашней столице Германии. Город был хоть и небольшой, но богатый. Оно и понятно, ведь здесь жила и работала вся федеральная верхушка. А вокруг министров-капиталистов всегда вьется еще туча народа. И у всех доходы выше среднего по стране. К сожалению, на репатриантов это правило не распространялось.

Переселенцы жили в большом спортзале, разделенном на маленькие клетушки площадью в десять квадратных метров каждая. Перегородки были фанерные, высотой в два с половиной метра и не доставали до потолка. В комнатке имелись две кровати. Все остальное в раздевалках спортзала. Рядом находилась коммунальная кухня, где можно было приготовить поесть, и обеденный зал.

Несколько часов в день вся семья изучала немецкий язык и знакомилась на курсах с новой родиной. Все находились в разных группах, в зависимости от возраста. Остальное время они были предоставлены сами себе. У Ивана имелась большая семья: жена и трое детей. Сами понимаете, долго находиться в таких стесненных условиях оказалось очень трудно.

Именно в это время двое молодых переселенцев решили пожениться. Им выделили каморку, расположенную на антресолях зала. Сыграли скромную свадьбу и разошлись по местам. Молодожены долго крепились. Наконец решили, что все спят, и устроили то, что бывает в брачную ночь. Когда новоявленный муж закончил дело, то весь спортивный зал разразился бурными аплодисментами.

Меж тем Иван начал гулять по улицам, и вскоре он узнал, что раз в неделю жители выносят на тротуар старые громоздкие вещи. Для каждого квартала назначен свой день. Согласно обычаю, каждый мог взять себе из этих куч то, что нужно. К обеду появлялся грузовик и вывозил все, что осталось.

Первым делом Иван подобрал себе велосипед. Машина оказалась старой, но исправной. Из древней детской коляски он сделал прицеп. Потом купил карту города и обозначил на ней маршруты грузовиков, которые забирали хлам. Там же проставил дни недели, когда они работают.

Теперь в свободное время Иван ездил по маршруту и осматривал выброшенные вещи. Очень скоро в его комнатке появились кресла, ковры, посуда. Телевизоры, магнитофоны, пылесосы. Все эти, по советским понятиям, новейшие образцы бытовой техники он тащил домой. Оказалось, что чаще всего немцы выбрасывали вещи из-за пустяковой поломки. Перегорел предохранитель, оторвался шнур питания, сломался выключатель или предмет вышел из моды.

Деятельный человек, любитель мастерить и что-то ремонтировать, Иван наконец-то нашел занятие. Втянулся в работу и со временем обеспечил добротными вещами соседей по спортзалу. Умелый механик, он собирал один велик из двух-трех поломанных машин. Скоро колесным транспортом обзавелись все переселенцы, а у самого «Кулибина» был почти профессиональный аппарат.

Затем к его поездкам присоединились еще несколько человек. Иван приделал к рулю железного коня планшет из фанеры и укрепил на нем карту, обернутую в полиэтилен.

Каждое утро из ворот пересыльного пункта выруливала кавалькада велосипедов. Обычно штук семь-восемь. К каждой машине был привязан самодельный прицеп. Впереди ехал Иван и постоянно сверялся с картой. Следом цепочкой мчались соседи. Ехали они в сторону той улицы, где сегодня был санитарный день, а местные жители шарахались в стороны от этой процессии.

Мобильная бригада въезжала в нужный квартал и рассыпалась вдоль домов. Велосипедисты дружно перетряхивали выставленные вещи. Все мало-мальски приличное грузили в прицепы и увозили в спортзал. Дома еще раз осматривали и пытались починить. Если вещь не поддавалась ремонту, разбирали на запчасти или тащили в мусорный контейнер.

Через пару месяцев переселенцы затарились бытовой техникой, посудой, книгами и мебелью. К счастью, у всех имелись родственники в Германии. Никто из родных не отказывался навестить новоприбывших, а заодно и получить в подарок исправный пылесос или телевизор. Иван уже стал подумывать, как бы превратить свое хобби в пусть и маленький, но все-таки прибыльный бизнес.

Но адаптационный период кончился, и его с семьей направили на постоянное место жительства. Немцы учли печальный опыт, полученный от переселения в Германию турецких рабочих. Поэтому советских людей специально рассеивали по стране, чтобы избежать создания «русских» кварталов. Им хватило и «турецких».

Ивана разместили в маленьком городке на границе с Голландией. Здесь тоже имелись санитарные дни на каждой улице. Только местные жители почти ничего не выбрасывали. Это же была провинция, а не богатая столица, где нувориши меняли мебель и машины каждые два года.

Да и Ивану теперь приходилось выглядеть не оторванным от родины переселенцем, шарящим по помойкам, а солидным бюргером, соответствующим немецким стандартам. Именно таким он и стал.

Татьяна Белянчикова

Москва

в 90-е банковский менеджер. До и после 90-х — преподаватель вуза.

Победа

Я была спросонья, а Жанка, как всегда, конкретна:

— Танюх, будешь у меня свидетельницей?

Она даже забыла поздороваться.

— Эмм.

— Давай отвечай быстрее, звонить дорого.

— Ты выходишь замуж?

— И как ты догадалась?

— За Тима?

— А ты думала, что я нашла кого-то еще, живя у Тима?

— Нет. Так ты замуж выходишь?

— Я тебе про что уже полчаса толкую? Ты приедешь?

— К тебе на свадьбу?

— Танюх, ты там в своем банке совсем думать разучилась? На свадьбу. Ко мне. В Нюрнберг. Через три недели. В качестве свидетельницы.

— Я?

— А кто еще?

— К тебе?

— Я не пойму никак, ты не рада?

— Я очень рада.

— Так давай. Позвони моим предкам, они все расскажут.

— Ой, — сказала я себе, когда Жанка уже положила трубку.

Сейчас я уже и не вспомню, где Жанка накопала этого Тима. Высокий сероглазый немецкий мальчик в очках пришел скорее из моих представлений о прекрасном принце. У него были длинные тонкие пальцы и застенчивая улыбка.

И он очень любил Жанку. Это я поняла в первые же минуты знакомства. Слава богу, искры во мне не вспыхнуло: Тим показался мне слишком чистеньким и правильным. Как я любила говорить, «нормальным». В то время это было у меня самым страшным ругательством.

У родителей Тима был свой дом недалеко от старой части Нюрнберга. Там мы и разместились.

«Мы» — это я и Жанкин друг Эдуард из Питера.

В ночь перед свадьбой мы втроем — я, Жанка и Эдуард — сидели в подсобном помещении громадного немецкого дома и спорили.

В подсобку мы перебрались, потому что спорили мы громко, а хозяева уже спали.

— Если ты живешь в другой стране, ты должна полностью перенять ее обычаи, а иначе зачем переезжать? — говорила Жанка.

— Почему бы не сохранить культуру? Почему бы не дать ребенку возможность выучить твой родной язык? — не соглашалась я.

— Потому что это будет обидно для мужа!

— Если он женится на тебе, русской, то он готов принять твою культуру.

— Он любит меня вне зависимости от того, кто я по национальности. А может, и вопреки этому. Танюх, ты же видела железный крест — награду его деда. Дед очень гордится, что получил ее, сражаясь с русскими. А Тим гордится дедом.

— И ты готова забыть нашу историю?

— Я буду помнить, Танюх. Где-то в глубине души. Ну правда.

— Жан, ты понимаешь, что ты говоришь?

— Это мой выбор.

— Но ведь я читала Тиму стихи Дольского, переводила их на английский. И он против любой войны, он считает, что Германия была не права, но его дед выполнял свой долг.

— Да. И я против войны. Поэтому мы не будем углубляться в эту тему, чтобы не ссориться на ровном месте. Я уважаю обычаи Германии. И буду уважать их, если собираюсь здесь жить.

— Эдик, что ты молчишь? — спросили мы одновременно у притихшего питерца.

Эдуард смотрел на Жанку и молча кивал.

А уже перед самым сном долго рассказывал мне о своей неразделенной любви к нашей невесте.

Не знаю, принято ли у немцев говорить длинные тосты. Но на этой свадьбе речи присутствующих были такими, что им позавидовал бы любой грузинский тамада.

Я минут десять вещала про дружбу между народами.

Эдик легко переплюнул меня, сообщив на хорошем немецком, что жена должна любить своего мужа и полностью растворяться в нем, и сделал вывод, что лучше Жанки в этом вопросе не найти.

А растроганный дедушка Тима прочел длинную поэму немецкого автора, после чего сообщил на английском, что Россия этим вечером одержала победу без боя. Чем вызвал сначала шок, а потом аплодисменты присутствующих, многие из которых не подозревали, что герр Альберт знает иностранный язык.

Русская делегация в нашем лице аплодировала громче всех. Победа так победа.

Из ресторана мы ехали на такси.

Смесь немецкого пива и русской водки сделали свое дело.

Жанка и Эдуард открыли окна и орали «Катюшу» и «День Победы».

Тим счастливо и непонимающе улыбался.

А я смущалась, пыталась делать вид, что я не с ними, и думала о том, что, когда переезжаешь в другую страну, нужно уважать ее обычаи.

Олег Волков

Казань

До 90-х — ассистент кафедры почвоведения Казанского университета, в 90-е — предприниматель, сейчас замдиректора Академического лицея им. Лобачевского.

Казань — Варшава. Записки начинающего челнока

Вместо предисловия: в конце девяностых сидел я в компании знакомых. Большинство занимались тогда челночным бизнесом. Начали вспоминать о приключениях, которые случались в разных странах. И тогда Гарик, бывалый челнок, говорит мне — напиши о нас книжку, а истории мы тебе подгоним. Надо заметить, одну историю про него я слышал — его кинули в Китае, и он остался там без денег и документов. Зарабатывал себе на жизнь армреслингом на местном рынке и даже стал чемпионом. А я тогда уже ВГИК закончил и все присутствующие не сомневались в моей карьере. Но времена были не те. И вот недавно, с легкой руки Александры Марининой, узнал про проект «Народная книга. Были 90-х». Мне вспомнился тот разговор, и я подумал: «Время пришло».

Я работал тогда в Казанском университете ассистентом. Времена были, прямо сказать, революционные. Большинство занимались тем, что распродавали то, что можно было продать; аудитории сдавались в аренду одноразовым фирмам. С нашей кафедры взять было нечего, и оставалось заниматься наукой. Так как наш универ свято хранил память о нескольких месяцах, проведенных молодым Ульяновым в его стенах, наш инженер Камиль, подражая Владимиру Ильичу, голосом актера Щукина сообщал: «Я Наденьку за кипяточком на вокзал отправил. Морковный, товарищи, пить будем?» И ставил чайник на газовую горелку. Чай, правда, мы пили плиточный, отдающий пылью грузинских дорог, которую явно туда добавляли. Да что там чай, развесной табак нам приносил какой-то местный алкаш, сигареты были несбыточной мечтой. Самокрутки научились делать, даже самогон пытались гнать в шведском дистилляторе. Питание обеспечивалось со своих огородов. Наконец мой брат, явно обеспокоенный моим существованием, решил вовлечь меня в сферу челночного бизнеса, коим он занимался уже несколько лет, и небезуспешно. Тогда этим занимались многие. И предложил мне поездку в Варшаву в качестве своего напарника.

Казань — Москва

Помню, была поздняя осень. Перрон, снег вперемешку с дождем. Толпа казанцев больше сорока человек. Кожаные турецкие куртки, китайские пуховики несуществующих цветов, шапочки шерстяные Fischer, и все с тележками, как и я. Камазовские тележки были тогда верхом инженерной мысли. Прочные, оптимальные по размерам (они точно влезали в багажники польских такси и на верхние полки плацкарта), достаточно вместительные. В своих недрах они хранили чистопольские командирские часы, бритвенные лезвия «Нева», тапочки, реже ночные комзовские бинокли и среди всего прочего наши деревянные для обмена.

Наконец вся наша дружная команда заняла весь вагон. На ужин Гарик привычно достал литровую бутылку спирта «Ройял» и двухлитровую бутылку кока-колы. Отлив половину, он залил спирт, и такой коктейль в дальнейшем был самым распространенным напитком в поездке. Незаметно проехали Москву и там сделали пересадку до Вильнюса. В Вильнюсе для меня началась сказка.

Москва — Вильнюс

В студенческие годы я часто ходил в походы на Кавказ, республики Средней Азии, и их достопримечательности были уже привычны, как и вся их восточная культура, а здесь, в Прибалтике, на меня обрушилась западная культура, и все началось с бутылки пива и нищего на вокзале. Пиво было другим. Просто другим. До этого я знал «Колос», «Бархатное», разливаемое в полиэтиленовые пакеты. А здесь бутылочное с неизвестным названием и без очереди. Это как сегодня сравнить сыр пармезан и наш импортозамещенный тоже сыр с надписью пармезан, а еще колоритный нищий в шляпе и длинном шарфе, прислонившийся к привокзальной колонне. У нас было несколько часов до поезда в Польские Сувалки, а наша компания просто похмелялась, устроившись на тележках в здании вокзала, и многие всерьез удивились, что я решил совершить прогулку по городу. «Чего там смотреть?» — был лаконичный ответ.

И вот уже иду по настоящей булыжной мостовой по узкой улице со средневековыми вывесками, впереди какой-то фантастический костел, откуда доносятся звуки органа. Выхожу к реке без названия, связанной горбатыми каменными мостами. На противоположном крутом берегу замок, обрамленный черными деревьями, будто возникший из сказки. Я ходил как во сне. Вернувшись, пытался поделиться впечатлениями с ребятами. На меня посмотрели, как на идиота, и протянули бутылку пива, видимо, подумав, что не успел опохмелиться.

Вильнюс — Сувалки

На границе с Польшей мы застряли. Смена колес и таможенная проверка. Мне рассказали известный анекдот про Петра о том, почему колея шире, чем в Европе. Наши погранцы ничего почти не проверяли, так, документы посмотрели, а вот польские оказались более дотошными, и одна таможенная пани решила проверить содержимое тележек. Мы ей мешать не стали, но и помогать никто не торопился. Полезла на третью полку, а была она в юбке, мужики глазами на ножки, она повернется — все в окно смотрят. И так после нескольких попыток она сдалась, испепелила взглядом и ушла. Поезд вскоре тронулся.

Ура, я в Польше, и хотя вспоминалось, что «курица не птица…», для меня это была Европа. Подъехал огромный, как лайнер, автобус, в котором мы должны добраться до Варшавы. И вот уже мчимся по шоссе. Все какое-то черно-белое, напоминающее фильм «Семнадцать мгновений весны». Вечерело, вдали на холмах чернели замки, черные деревья на заснеженных склонах, черная змея шоссе. Под шуршание шин я заснул, а проснувшись, увидел, что наш водитель в форменном костюме почему-то стоит, а за рулем знакомая кожанка Гарика. Просто попросил порулить. В гостиницу приехали за полночь и еще несколько часов занимались тем, что «перекидывали» циферблаты. Это процесс, когда на один механизм часов ставились циферблаты с разными изображениями, в зависимости от спроса.

Варшава. Национальный стадион

Утром вся толпа двинулась из гостиницы на Национальный стадион, где, собственно, и был главный рынок. В багажник такси точно влезало четыре тележки, и я еще раз с благодарностью вспомнил наших камазовских инженеров. На Национальном стадионе Варшавы, казалось, собрался весь бывший Советский Союз. Камни с Урала, самовары с Тулы, хохлома, гжель и все, чем была богата наша страна. Собственно, это не был стадион в прямом смысле, лишь бетонная чаша, плотно заполненная по периметру людьми. Трудно представить, глядя на сегодняшнее спортивное сооружение, что он представлял в 90-е. Нашу точку уже держали казанцы, остававшиеся в Варшаве на перекупке, так что проблем с местом не было. Был воскресный день, и варшавяне семьями ходили вдоль рядов. И кто-то сказал, что польки самые красивые. Одетые скромно, по-европейски, чаще в пальто, с неброским макияжем, они разительно отличались от наших женщин. «Видимо, климат способствует», — подумал я. Подошел брат: «Пошли поедим кнедлики, ребята за товаром приглядят».

— С капустой? — Сразу вспомнил «Бравого солдата Швейка».

— С кислой капустой, — добавил он.

То варево, которое мы получили из рук дородной полячки, заметно отличалось от того, что я представлял, читая Гашека, но впечатление чего-то горячего и сытного осталось. Кстати о ворах. Они ходили большой группой, человек по пять-шесть. Солидно одетые, они окружали торговца, якобы рассматривая товар, и пока один торговался, остальные просто рассовывали вещи по карманам. В полицию обращаться было бесполезно, ибо она была ими куплена.

Торговля подходила к концу. Я пересчитал баксы от розницы, остальное мы договорились сдать оптом. Брат добавил мне за помощь со словами «Сходи купи себе что-нибудь, здесь дешевле». Я выбрал куртку Wrangler, матери шарф турецкий, остальное по мелочи и чуть не забыл — шапочку Fischer.

Обратно в гостиницу шли налегке, усталые, и тут произошла история, радикально изменившая восторженные чувства, переполняющие меня все время поездки. Проходя мимо памятника Советскому воину-освободителю, я увидел на постаменте надписи краской на польском, смысл которых становился понятен с нарисованной рядом свастикой. Это не укладывалось в мое сознание, и я подошел поближе. И тут за спиной услышал окрик: «Эй, ты, русский, плати дань!» Я обернулся и увидел двоих поляков спортивного вида. Еще в поезде мне дали наставление на такие предложения отвечать: «Татары дань не платят». Что я и сделал.

Они не знали, что шедшие впереди и сзади уставшие парни с тележками были татары. «Братан, проблемы?» — спросил кто-то сзади, и не успел я ответить, реакция была молниеносной. Через минуту этих польских рэкетиров били ногами. Бил их и я под оскверненным постаментом, не стесняясь, что они уже лежат. Памятник тоже не может ответить. Били и за тех, кого они ограбили. Короче, они были плохие польские парни, которые получили свое от татар, от казанцев. Нас остановил крик: «Полиция!!!» Кто-то подогнал такси, и мы, погрузившись, рванули в гостиницу. Ехали молча, без восторженных обсуждений, но не покидало ощущение сопричастности, надежности наших казанских пацанов. И это было здорово. Впоследствии, читая возмущенные статьи журналистов про осквернение памятников Советским воинам в Польше и других странах, было чертовски приятно, что маленькую «ответку» за это внес и я.

На следующий день нужно было возвращаться. Товар «скинули» перекупщикам, кто-то остался ждать следующую группу. Пока остальные думали, куда прятать баксы и другую запрещенку от таможни, я решил прогуляться в центр. Но уже не так восхищали огромные здания из стекла, реклама и сверкающие витрины. Вдруг впереди я заметил парня в кожаной куртке и спортивной шапочке.

— Айратка! — крикнул я.

Он обернулся.

— А, Олежка, привет! Ты че тут делаешь?

— Просто гуляю.

— Давай вместе пройдемся. Мы здесь чужие.

Выйдя утром из «Татарстана» на припорошенный снежком казанский перрон, я, попрощавшись со всеми, надел на голову шапочку Fischer и, гремя полупустой тележкой, побрел на остановку. Я твердо знал, что прежняя жизнь осталась позади, а что впереди?! Этого тогда не знал никто.

Инна Франк

Москва

Ветер перемен. Wind of change…

«Плюрализм мнений» и «гласность», которые ввел в обиход многоуважаемый Горби в середине 80-х, сделали свое дело, и огромная махина социалистической державы вступила в процесс интеграции в мировое сообщество. Начался химический процесс диффузии. Молекулы одного вещества проникали в промежутки между молекулами другого вещества.

Этот процесс был на пике в самом начале 90-х годов, когда СССР уже исчез, а СНГ только появилось на свет.

В нашем случае молекулы эти были — люди, одежда, песни, языки…

Грянула мода на дружбу между странами. Особенно стремились сдружиться Россия и США. Помните российскую группу «Парк Горького», или Gorky Park, которые в 90–91 годах распевали хит «Moscow calling…»?

В ответ им из-за бугра отзывались Scorpions: «Follow the Moscva, Down to Gorky Park listening to the wind of change…»

Да, это был мощный ветер перемен. Период великого оптимизма, надежды и мечтаний. Nautilus Pompilius пел: «Goodbye, America…» А мы все, наоборот, надеялись, что Hello, America.

На этом ярком срезе новейшей истории нашей страны со мной случилась интересная история.

Мне было 18 лет, я заканчивала первый курс худграфа Махачкалы, когда к моему однокурснику приехала в гости самая настоящая американка.

Пожилая дама миссис Томпсон из штата Вашингтон.

А приехала она по программе обмена в рамках новой дружбы между старыми врагами. Уж не знаю, ездил ли кто из наших к ним, в Америку, а вот к нам ездили и жили в обычных российских семьях, в наших обыкновенных квартирах. Ели, пили, ночевали вместе с хозяевами, жили, можно сказать, рядовой российской жизнью.

Миссис Томпсон попала в интернациональную дагестанскую семью, где папа был лакец, а мама армянка. Имея в паспорте свои национальные настоящие имена, все члены семьи имели русские аналоги, которые всем были удобны. Папа был Миша (Магомед), мама Аня (Ануш), мой однокурсник был Саша (Искандер), а его младшая сестра Марина (Маринэ).

Ни один из них не владел даже азами английского языка. Это не послужило помехой для того, чтобы к ним в семью поселили американскую даму.

Тут Саша вовремя вспомнил обо мне как о человеке, постоянно изучающем английский язык, и однажды вечером нагрянул ко мне домой с мольбой срочно последовать за ним и помочь с американкой, так как к этому времени весь их талант к жестикуляции и богатой мимике уже исчерпал себя.

Я с самоуверенностью юношеского максимализма ответила «Не вопрос» и проехала к месту дислокации гостьи, то есть к Саше домой.

Американка была очень милой дамой, до сих пор вспоминаю ее с теплотой, так как именно благодаря ей я навсегда избавилась от страха говорить на неизвестном мне языке и наработала отличную языковую практику, которая мне потом не раз пригождалась…

За неимением лучшего мой английский был признан годным, и я прожила в доме у Саши три счастливых дня! За эти дни американской гостье были продемонстрированы все традиции Северного Кавказа. Ее свозили в горы, покормили шашлыком из отличного молодого барашка, искупали в Каспийском море, а тетя Аня пару раз лично для нее варила борщ.

Миссис Томпсон со своей стороны удивила нас первым фотоаппаратом «Полароид» и снимками, сделанными с его помощью. У меня до сих пор в коллекции есть несколько снимков с замечательной американкой.

Ей все было интересно, но учитывая мой небогатый словарный запас, думаю, в основном она черпала свои впечатления от визуализации.

В один из дней она стала свидетелем бурной сцены встречи дальних родственников тети Ануш. Мы гуляли по набережной Махачкалы, демонстрируя иностранной гостье розовые клумбы и морской прибой, когда к нам подошла небольшая стайка разновозрастных женщин и накинулась с радостью на тетю Ануш: «Ануш, ты ли это, дорогая? Как давно мы тебя не видели! Ай, ай! Разве не помнишь, я дяди Рубика дочка, мы с тобой на свадьбе Захара виделись…»

Тетя Ануш почувствовала небольшое стеснение от этой шумной ситуации, ведь почетный гость нуждался в важной солидной прогулке, а не в сутолоке подзабытых родных… Она смущенно сказала что-то в ответ и указала на нашу миссис Томпсон: «К нам гости приехали из Америки… Вот гуляем…»

Родственники оторопели, ведь тогда увидеть человека из США было все равно что сейчас увидеть инопланетянина… Пестрые добродушные женщины тоже в ответ смутились, заулыбались и поспешно покинули место встречи… Думаю, с этого дня престиж и репутация семейства Джалиловых выросли в разы — американцы в гостях! Не шутка!

Миссис Томпсон относилась к сдержанному типу иностранцев, поэтому такое бурное проявление кавказской добросердечности ее искренне поразило. Судя по ее поджатым губам, у них в штате Вашингтон не было принято так бросаться в объятия малознакомым родственникам с какой-то свадьбы. Тем не менее ей это было удивительно и приятно, о чем нам сказала ее последующая доброжелательная улыбка и очередной снимок «Полароида».

Далее миссис Томпсон побывала на обычной российской даче, где большой стол на веранде был заставлен едой от одного конца до другого. Ее удивленный взгляд из-под очков ошарашенно метался от шашлыка к сулугуни, от кинзы до блюда с овощами, от аджики до бутылки с прохладной водкой.

Народ за столом выпивал и хорошо ел, переводчик тоже. Миссис Томпсон пригубила маленькую рюмочку, и мы разговорились.

Она много чего поведала о своей заморской жизни и показала фотографию внучки, которую с улыбкой называла little devil. Девчушка на фото была мулаткой, а невестка миссис Томпсон чернокожей женщиной.

Мы, конечно, деликатно промолчали, но для нас это было так же удивительно, как для миссис Томпсон встреча шумных родственников на бульваре.

Во всей этой истории еще мне запомнилась младшая сестра моего однокурсника, Марина. Тогда ей было лет 13–14, живой любопытный подросток.

Если для нас, взрослых, вся эта история с миссис Томпсон была чем-то из ряда вон выходящим, то для Марины — это был большой взрыв!

Юное создание было шокировано этой новой реальностью, новым неизвестным языком, иным образом жизни, противоположным темпераментом и вообще доселе неизведанным миром.

Мои переводческие способности это дитя оценила на 10 баллов из 5 и смотрела на меня с огромным восхищением. Ведь я была для нее — заместитель Бога на земле, связующим звеном между старым и новым миром.

Я была совершенно не удивлена, когда через три года Марина поступила на иняз!

Американка миссис Томпсон уехала от нас в хорошем настроении с огромным пакетом кавказских сувениров. Ей были подарены настоящие табасаранские джурабы, кубачинский кинжал, унцукульская курительная трубка и бутылка кизлярского коньяка. В ответ она подарила полюбившийся нам всем «Полароид» и нагрудный значок с американским флагом.

После расставания семья Джалиловых даже получила от нее пару писем, с которыми Саша опять примчался ко мне вечером на своей тонированной «девятке». Мы мучительно переводили ее пожилой почерк и разглядывали фотографии любимого сына Дэвида с чернокожей женой Гвендой и little devil Элис…

Я что-то писала в ответ, но переписка не заладилась… Жизнь взяла свое и отдалила нас…

А потом последовали новые удивительные годы, и Саша с друзьями в 1996 году сам поехал в США в составе российских болельщиков на Олимпиаду в Атланту, где выступали дагестанские борцы.

И тоже привез много интересных впечатлений от Америки, футболки с американским флагом и бейсболки.

Диффузия активно продолжалась, молекулы перемешивались. И ничто не могло угомонить ветер перемен!

Николай Соколов

Москва

В 90-е — педагог музыкальной школы, автоизвозчик, коммерсант. В настоящее время — специалист по звуковому и световому оборудованию.

На западном фронте без перемен

Все началось с того, что моей матери из Японии перевели гонорар за научную работу. Раньше ей платили чеками Внешпосылторга, а тут вдруг кинули «живые» доллары. Идти торговать на рынок мне не хотелось, но как-то жить и что-то делать надо было. Вот таким образом созрели возможность и желание ехать в Бенилюкс покупать машины на продажу. Дело было в начале лета 93-го года.

Для начала нас жестко обокрали. Помню, мы пришли в посольство на Арбате, оформлять документы. А там — толпа народа. Какой-то профессиональный карманник вытащил из спортивной сумки моего компаньона тысячу долларов. Как он пронюхал, где лежат наши деньги, — ума не приложу. Кстати, тысячу долларов приблизительно и стоила бэушная машина, из того разряда, на который мы нацелились.

Всего я совершил в Бенилюкс два тура, которые в итоге «вышли в ноль». То есть вся прибыль ушла на дорогу, проживание и питание. Грубо говоря, результатом наших чаяний стало просто знакомство с Западной Европой, что уже, наверное, неплохо. Но изначально у меня были коммерческие планы, я рассчитывал на развитие бизнеса. В первую поездку я даже познакомился с некоторыми «нужными» людьми, которые готовы были оставлять для нас машины, сотрудничать с нами. Но все это в итоге потерялось, растворилось в суете.

Мы придерживались реэкспортного варианта. Советскую поддержанную машину можно было продать в России с выгодой. Буржуй некоторое время ездил на новой машине, а потом возвращал ее в тот же салон и получал с доплатой новую. Затем в салон являлись приезжие чудаки, типа нас, и забирали старую. Увозили за свой счет на ее родину. Вот такой удивительный бизнес.

Что интересного я увидел на «диком» Западе? Во-первых, мне понравилась забастовка. Бастовали железнодорожные машинисты и стрелочники. Причем некоторые машинисты, как и полагается, были штрейкбрехерами. Не знаю, чего они добивались, но поездку нашу они затруднили и в каком-то смысле разнообразили. Из-за этого непредвиденного обстоятельства нам пришлось брать тачку, чтобы добраться до Льежа, где мы собрались совершить очередную сделку. А это — минус двести баксов. По дороге в Льеж я общался с водителем, согласившимся нас подвезти, на тарабарском языке. Сначала он меня слушал, чего-то отвечал, а потом вдруг испугался, потому что, видимо, принял меня за представителя русской мафии и перестал реагировать на вопросы. В Антверпене, кстати, все говорили по-английски, в Брюсселе — многие, в Льеже — всего два человека: кассир на вокзале и хозяин салона, в который мы направлялись.

После покупки из-за этой забастовки пришлось немного зависнуть рядом с закрытым вокзалом. Мой напарник уехал в Антверпен, а я убивал время, ходил туда-сюда и краем глаза видел, что какие-то люди, скорее всего из местных, стоят, пьют вино и живо обсуждают забастовку. Говорят быстро, непонятно. Когда одна баба из этой компании просекла меня, она тут же на всякий случай застегнула свою распахнутую сумку. Наверно, посчитала меня криминальным элементом. Впрочем, я тут же был реабилитирован в собственных глазах, потому что другой человек, кивнув в мою сторону, заметил: «Вон, видишь, мужик идет? Одет скромно, сразу видно — нерусский, европеец». Сказал, разумеется, по-русски. Так состоялась моя первая встреча с русским человеком в Европе. А вторая встреча состоялась уже в вагоне поезда. По идее этот состав шел до Брюсселя, но на самом деле он двигался только половину пути, потом надо было пересаживаться. Все из-за этой самой упомянутой забастовки. Еду, значит, ничего не подозреваю. В определенный момент все стали выходить, а я сижу и не врубаюсь: чего происходит-то? Вдруг какой-то мужик ко мне подходит и по-русски подсказывает, что надо освободить вагон. Он меня по виду идентифицировал, как своего земляка.

Во время второй нашей поездки, чтобы сэкономить на гостинице, мы решили пересидеть в парке. Там мы открыли консервы. В разгар трапезы нас мягко «попросили». Так мы и вышли из парка: в одной руке — пиджак, в другой — открытая банка консервов.

Культурного шока на Западе мы, конечно, не испытали. Правда, однажды в Амстердаме какой-то огромный негритос подлетел к моему напарнику, зажал его и заорал: «Крэк! Крэк!»

— What do you want?! — испуганно закричал приятель.

Это было довольно забавно.

Еще мне запомнилось, что, когда мы уезжали из Антверпена, оркестр очень весело и бравурно играл хорошо знакомый каждому советскому человеку «Интернационал». А в порту Амстердама, в Квартале красных фонарей, я увидел огромную надпись по-русски: «ВСЕ ДЛЯ МОРЯКОВ». Мы тоже заходили в этот квартал, просто поглазеть на витрины. Многие так глазели. Хотя я видел в квартале и чисто деловой подход: приехал мотоциклист, посмотрел-посмотрел на витрины и деловито снял телку. Лицо у него было сверхсерьезным, будто он рыболовные снасти купил или столярные инструменты. А так, никакого удивления мы не испытывали. Просто интерес, как в музее.

Надо сказать, что во многом отношение к Западу тогда было предвзятым. Оно и сейчас почти не изменилось. Называется такое отношение «низкопоклонство». Очень многие из моих соотечественников «наезжают» на нашу власть, но при этом поддерживают инициативу по оснащению крупных российских городов платными парковками. Почему? «Потому что на Западе так!» Вот такой аргумент. И как выясняется, он — единственный. Все, что на Западе, — априори правильно. И это убеждение как-то не меняется, несмотря на течение времени.

Анжелика Снегирева

Брешиа, Италия

В 90-е годы — балерина.

Шанс

Ну, вот и прозвенел последний звонок! В течение всего года много думала: а что дальше-то?! Сестренка вышла замуж сразу после школы. Там и любовь, и беременность, правда, неожиданная, но радостная. Еще и пробивная свекровь со связями в придачу. В институт не попасть, это точно, там все проплачено за полгода вперед юркими начинающими бизнесменами-кооператорами или ушлыми фарцовщиками-родителями. ФАРЦОВЩИКИ! С их загадочной фразой: «Мне принесли». По тем временам люди, приближенные к богеме или к классу выше «среднего». Правда, и мы с сестричкой этим занимались (сейчас уже можно сказать — бизнесом), но так… по мелочи.

Помню, копили на день рождения маме на красивую блузку, покупая у тех же фарцовщиков косметику, колготки, дезики и перепродавая чуть дороже одноклассницам и даже учителям. И как мы радовались, когда она примеряла эту кофточку, и каково было наше разочарование, узнав, что она передарила ее сестре. Ей даже и в голову не могло прийти, как мы рисковали, чтобы сделать ей приятное, и сколько она стоит. Почему-то наши родители никогда не интересовались, откуда у нас появлялась та или иная красивая шмотка. Парфюмерия у нас была импортная. И все это привозилось и продавалось избранным, проверенным, своим. Ох уж эти блестящие шмотки в хрустящих пакетах, эти красивые пузыречки с духами со своими волнующими ароматами. Оттуда!

Как же хотелось оказаться ТАМ, где это все доступно. И обливаться этой туалетной водой и пахнуть, пахнуть! Как же хотелось надеть эти туфельки на шпильке и цокать, цокать каблучками по чистенькой улочке с уютными камешками, с развевающимся шарфиком на шее, опять же где-то ТАМ. Но нужно было что-то решать, куда девать себя. А что умею я? Диплом об окончании школы с очень неплохими отметками и 15 лет стажа занятиями танцами. Вот только наше увлечение танцами никто серьезно не воспринимал. Танцы-шманцы, дрыганье ногами — так называли наши занятия. Хотя, я думаю, уважали, но вида не показывали. Кто же знал, что это станет нашей профессией.

Наш коллектив «Радуга» даже выезжал за рубеж (вместе со мной и сестрой). Вот оттуда ветер и дул, как оказалось позже. Еще тогда, детьми, мы увидели ТУ жизнь, манящую и совсем другую, недосягаемую. Почему-то родители ни разу не подсказали и даже не спросили: «Чем вы, милые доченьки, будете заниматься после школы?» Однажды шуткой сказала родителям: «Может ПТУ?» Ответа не последовало. После чего немного разозлилась. Это с таким-то аттестатом! Да в ПТУ!?! Поступила в педагогическое училище, на что родители просто пожали плечами. Ну, поступила и поступила. Закончила, устроилась в детский сад, да ненадолго. Но танцевать продолжала всегда, и сестра после родов вернулась.

Тем временем в стране шли перемены, появились челноки с турецкими джемперами и польскими кофточками из ангорки, разноцветными флаконами с алкоголем и печеньем в ярких упаковках.

И разница становилась еще заметней по сравнению с пустыми полками в магазинах. Кто-то рвался в бой, а кто-то просто жил, перебиваясь в очередях с талонами на продукты, ругая новую власть. Ухмылялись, если кто-то пытался начать свое дело. Злились на тех, у кого получалось. И вот случайно узнаю я такую вещь! Руководительница другого танцевального коллектива набирает балет для работы за границей. Мало того, она еще и оказалась тещей тогда знаменитого продюсера, дочь которого является ныне одной из самых востребованных певиц. Ну почему бы и нет? Не пошлет же зятек тещу с балетом заниматься не самым пристойным ремеслом. Тут и сестренка подсуетилась. Как чувствовала, что это шанс. И ЭТО БЫЛ ШАНС! И МЫ ЗА НЕГО УХВАТИЛИСЬ! И вот мы делаем программу, шьем костюмы (из чего только их не перешивали), снимаем видео на телевидении, тайком от нашего коллектива «Радуга» делаем программу. Потом нам рассказали, что нас называли дезертирами и самыми непристойными словами.

Года через три внук нашего бывшего руководителя тоже отправился по нашим стопам, и мы автоматически восстановили репутацию. Ждем, ждем, когда пришлют контракт и билеты в Чехословакию. Там был центральный офис, откуда, собственно, и отправляли на более серьезные точки в Европе и Азии. И настал долгожданный день. Ехали поездом. Нас семь балерин, представитель продюсера и теща! Нас встретили, разместили, и началась совсем другая жизнь, взрослая. Жизнь в Европе. Через несколько месяцев подписали контракт с Японией. И началась еще одна совсем другая жизнь, в Стране восходящего солнца. На «другой планете». И полетели мы в страну заморскую, неизведанную.

И путь был долгий: Будапешт — Франкфурт — Москва — Сеул — Фукуока. В Москве были транзитом, сели в баре чайку попить. Как только чай выпили, нас из бара попросили. Из принципа не стали ничего заказывать. Обидно было до слез! Так и добрались до славного города Фукуока. А тут нас встречают с разговорниками. Молодцы японцы, подготовились. Мы были первые русские, не считая рыбаков и дипломатов. Столкнулись и с препятствиями. Незнанием языков, но это было только вначале. Заговорили от безысходности… и на английском, благодаря коллегам англичанам, и на японском. Кстати, мой школьный французский так мне ни разу и не понадобился. Да и в Европе разговаривали на языке той страны, где находились. Учились быстро, молодые же. Самое лучшее изучение языков в общении.

С родителями переписывались. Телефоны домашние были в то время не у всех. Высылали фотографии и афиши. Мама с папой носили их на работу, показывали сослуживцам. Тогда цветные фотографии были еще редкостью. Тем более любительские.

Как же нам завидовали и до отъезда и после! Заранее обвиняли в занятиях (слово, похожее на Конституцию). Бедные наши родители, сколько они наслушались. Но еще больше стали болтать, когда мы приехали в отпуск на два месяца. И вот мы приехали! Приехали благоухающие французскими духами, красивые и модные, в туфельках на шпильке и, конечно, в шарфиках. Естественно, мы изменились… Возможно, даже вели себя немного свысока. Но, думаю, нас простили, согласно молодости. Увидели своих любимых родителей, племяшку мою. Как же мы скучали. Зашли в квартиру и почувствовали ЗАПАХ! Тот самый! Родной, из детства. И запах малышки племянницы Настеньки. Самый дорогой и изысканный. И как было приятно доставать подарки, видеть счастливые лица самых главных людей на земле, вспоминая, с какой любовью и трепетом мы их покупали. А с каким интересом они смотрели наши видеозаписи с нашими выступлениями и просто места, где мы жили.

ЛЮДИ! Соседи! Бывшие коллеги! Завидовали! Наговаривали, сплетничали, шептались, выдумывали всякую грязь. (Хотя встречались нам соотечественницы с пониженной социальной ответственностью. Да и в газетах об этом писали, как потом выяснилось.) А вот подарки принимали с удовольствием. И почему-то все решили, что за границу надо только приехать, а уж деньги посыплются дождем. Только карманы подставляй. А то, что это огромный труд, без выходных, растянутые сухожилия, порванные связки, переломанные кости, колени и изуродованные спины! Экономили, конечно. Чтобы помочь родителям с благоустройством квартиры, дачи. И дать им то, чего у них никогда не было. Ну и себе что-нибудь присмотреть. Но это все ерунда по сравнению с впечатлениями. И еще какими! Впечатления в каждой стране! Особенности культуры и быта разных стран. Сколько же мы встретили интересных людей! Экскурсии, праздники с новыми друзьями и коллегами. Мы научились многому. Коммуникабельности, открытости в общении с народом других национальностей. И самое главное — самостоятельности. Умению находить компромисс, если что пошло не так, умению договариваться, защищать друг друга.

Россия спустя год тоже изменилась. Очень порадовало, что появились книги и кабельное телевидение! И еще можно было за деньги провести в квартиру телефон! Появились на каждом шагу киоски со всякой всячиной. Вещевые рынки, которые являлись на тот момент законодателями моды. Люди были одеты одинаково, но в заграничное. Типа, а мы не хуже «ихних». А у нас тоже! Все показное, и как-то не вписывается вся эта обертка в общую картину. Менталитет у людей не поменялся. Так и не стали они свободными до сих пор. Что-то недоговаривают, недосказывают, заискивают. Стесняются материальной несостоятельности. Перестраховываются, кабы чего не вышло. Но это моя Родина (помните, как у Шевчука: «Пусть кричат — уродина, а она нам нравится») и это мой народ. Это были мои 90-е. И это был мой шанс, который сделал мою жизнь до сегодняшнего дня.

Софья Гуськова

Москва

До, в течение и после 90-х годов — актриса Центрального академического театра Российской (Советской) армии.

Двуглавый орел

В тот год орел снова взмахнул крыльями на гербе России. Премьеру «Двуглавого орла» мы сыграли как раз в канун Нового, 1993 года.

— Вот! — сказала Бенедикт. — У вас тепер (без мягкого знака) есть двуглавый орел.

Она хорошо научилась говорить по-русски, но во время репетиций ей не хватало слов, чтобы объяснить нам все тонкости текста Жана Кокто. Поэтому мы протискивались сквозь пьесу, пытаясь сдвинуть статичные диалоги в сторону жизни — надо было помочь француженке защитить диплом. Мы с ней подружились. Она не красила рано поседевшие волосы, но губы ее всегда были накрашены ярко-красной помадой. И еще у нее было прекрасное чувство юмора.

Из Парижа Бенедикт привезла ткани и художника по костюмам Марсиаля. Когда наш директор театра увидел его, он онемел. Его наповал убили брюки брусничного цвета и серьга в ухе Марсиаля. Маленькая несжатая полоска волос на голове художника окончательно отвратила директора от нашего спектакля.

Но мы трудились на совесть. И Бенедикт очень старалась. Действие начиналось с грозы за окном замка. Я с подсвечником в руках у окна.

— Гром! Молин! — кричит в зале Бенедикт.

Я должна начать диалог с герцогом, а слово «молин» (молния, значит) сжимает горло — я боюсь рассмеяться, что совсем тут не к месту. И так мы повторяли этот «гром-молин» бесконечное количество раз. В общем, мы все-таки сыграли спектакль.

Платья у нас были очень красивые. Марсиаль сочинял и накалывал их прямо на мне, на глазах у всей женской пошивочной. Наши закройщицы замирали. Одно — из темно-синего шелка с черным отливом, на корсете, с декольте — было совсем простым. Но рукава! Две огромные розы, выложенные из ткани, закрывали верхнюю часть руки. Дальше — перчатки телесного цвета. Шедевр!

Костюмерша Шурочка вся светилась от восторга, застегивая последний крючок платья перед выходом на сцену. Мы смотрели в зеркало.

— Королева! — провозглашала она. И я краснела. Ведь в гримерке сидела актриса из другого театра, она играла королеву, а я — ее камеристку. Но Шурочка была простодушным человеком.

Иногда после спектакля мы с Шурочкой вместе шли до метро, и она рассказывала мне про свою молодость. Про то, как сбрасывали с крыш «зажигалки» во время войны.

— Такие тяжелые щипцы были, — доверительно делилась Шурочка.

— Какие щипцы? — не понимала я.

— А как же? Которыми мы эти снаряды зажигательные подцепляли. Подцепим и несем к краю крыши, а потом вниз бросаем. — Улыбка Шурочки переходила в тихий смех.

Однажды полушепотом она рассказала, что всю войну каждый день тайком бегала в храм и ставила свечку с молитвой о здравии своего жениха. Коля вернулся живым. После войны он работал механиком в аэропорту. Говоря про своего мужа Колю, Шурочка становилась юной, голос звенел. Она до сих пор у меня перед глазами, как живая: в синем рабочем халате, пушистые волосы с остатками хны на седине собраны в пучок, и сережки с сиреневыми камешками подрагивают в ушах. Колин подарок на свадьбу.

Наша француженка Бенедикт жила в Москве со своим петит-ами Фердинандо. По-французски это значит — милый друг. Фердинандо приехал в Россию в качестве военного атташе и работал в итальянском посольстве. По статусу ему полагалось жилье и содержание по высшему разряду. Мы, конечно, не представляли, как живут посольские работники в России.

Квартира атташе занимала полэтажа в доме на Октябрьской площади, как раз позади памятника Ленину. Наверное, чтобы вождь не видел, как шикуют иностранцы под боком у простых москвичей. Фердинандо коллекционировал старинную посуду, поэтому во всех комнатах стояли витрины разного размера с изящными статуэтками и тарелками, как в Эрмитаже. Все комнаты были пропитаны ароматами дорогих сигарет и парфюма. У Фердинандо работали две прислуги, они готовили и убирали квартиру. Бенедикт руководила этим процессом, а для проведения приемов приглашала еще и официантов, чтобы вовремя подавать и убирать за гостями.

В «Двуглавом орле» были заняты шестеро актеров. К Фердинандо можно было прийти со второй половиной. Сильно пьющим был один, и его уносила домой жена. Правда, пару раз он оставался до утра, потому что Фердинандо тоже был не дурак выпить.

Мы просто одуревали от обилия и вида закусок и выпивки. Таких салатов с сырыми шампиньонами, ростбифа «окровавлЕнного», как в «Евгении Онегине», такого сыра с виноградом, соусов, телятины с орехами, оливок, шампанского и кампари я не пробовала никогда в жизни! Все было празднично, изысканно красиво, непринужденно и легко, одно слово — Европа! Поначалу мы терялись от разноязычного гама вокруг столов.

Бенедикт ставила спектакль в наших декорациях, и ей хотелось нас хотя бы накормить лишний раз, тем более что у посольских работников были такие возможности. Она видела, как все мы за одну только нашу маленькую зарплату честно репетируем с ней, не считая минуты. Она ценила и помощь в работе с художником.

— Марсиаль приехал в Москву совсем разрушенным, у него сестра покончила с собой в Париже, — сказала мне Бенедикт.

Ему было трудно работать. А я с института немного помнила французский и разговаривала с ним, и он, как ни странно, понимал. Иногда я обращалась к Бенедикт за помощью. Я спрашивала: как сказать по-французски «болит душа»?

— У нас нет такого выражения, — смеялась Бенедикт, — болеть может нога, голова, живот, но душа — нет. Она не болеет. Она из другого состава.

Я приносила Марсиалю книги по истории костюма, варенье к чаю, он видел мое участие — оттого, наверное, и понимал мою речь.

Марсиаль улетел домой сразу после премьеры, а Бенедикт осталась до весны. Она позвонила мне в апреле и сказала, что все дипломные сдачи закончились, у Фердинандо тоже закончился срок службы, поэтому они уезжают. Но в квартире есть много продуктовых запасов, и она хочет раздать их всем участникам спектакля. Не пропадать же добру! Причем не только актерам, но и всем, кто работал на спектакле: помрежу, реквизиторам, костюмерам, осветителю и звуковику. Попросила помочь организовать раздачу.

Я приехала на Октябрьскую. В приемном зале полуопустевшей квартиры, там, где мы раньше пили аперитив, закусывая анчоусами и орешками, на полу расположились кучки продовольствия. Но какие! Коробки с ветчиной и печеньем, бутылки оливкового масла и шампанского, консервированная рыба и мясо, средства для мытья пола, шампуни, маринованные корнишоны, маслины, сухое молоко и пюре. И даже маленькие баночки с красной икрой! Это было впечатляющее зрелище. Ведь в наступившем 1993 году в универсаме сосиски были невиданно редким продуктом.

Актеры приехали за подарками сами, а работникам постановочной части нужно было доставить все это в театр. Виталик Песковский вызвался отвезти на своей машине.

— Ты посмотри: у них даже упаковка потрясающая, — сказала я в машине. — Одни пакеты чего стоят — произведение искусства просто!

— Да, — сказал Виталька, — это не у нас. Постирал и на кафель в восьмой раз приклеил. Закончилась эпоха стиранных полиэтиленовых пакетиков!

И мы засмеялись. Наступала новая жизнь.

Вскоре уехала Бенедикт, на прощание расцеловав меня и пообещав всех нас пригласить в Париж. Прошло три месяца. Все было тихо. И однажды на спектакле я спросила Шурочку про французские подарки.

— Ой, — засияла в ответ Шурочка, — мы с сестрой просто в себя не могли прийти! Как, кстати, получилось: Пасха, День Победы! Мы ведь сначала все это на полу разложили и целый час любовались. Уж так рады были! Спасибо этой Бенедикт. Вы передайте! Я такого масла и не пробовала никогда.

Я представила, как две пожилые женщины, положив натруженные руки на колени, сидят рядком на диване и смотрят на еду и мыло со счастливыми улыбками. Какой-то Виктор Гюго получился. «Отверженные» или «93-й год»?..

Прошло еще полгода. И однажды мне позвонили из театра Васильева, просили зайти на проходную. Для меня там посылка из Парижа. Я зашла. Меня ждал небольшой сверток. На улице я сняла упаковку — тонкую бумагу в нежных лилиях. В руках у меня оказались коробка английского чая и конверт. Короткое письмо сообщило мне, что в ближайшее время нет возможности принять меня в Париже, не позволяет финансовое положение. Кроме письма в конверте лежали сто долларов.

Бенедикт потом еще приезжала в Москву и приглашала на приемы, но уже в другой дом, к друзьям. Я не пошла.

Лет через пять мы увиделись у меня дома вдвоем. С Фердинандо они расстались вскоре после отъезда из Москвы — его итальянская мама строго запретила ему жениться на француженке. Бенедикт привезла мне две футболки из «Галери Ла Файетт» и красную помаду, такую же, как у нее. Мы вспоминали наш спектакль, смешные случаи на репетициях, она расспрашивала, как теперь живут актеры, что нового у них в жизни. Я рассказывала, что знала. Но про Шурочку не рассказала. Я не могла рассказать о ней. Вернее, я не знала, как перевести.

Алексей Панограф

Санкт-Петербург

Первый выезд

Леха намылился за границу съездить. Уже во второй раз намылился. Но в первый он так намыленным и остался, а поезд в почти братскую страну Югославию ушел без него, увозя тридцать бойцов интерстройотряда «Физик».

Вместе с остальными простыми потенциальными стройотрядовцами Леха отработал положенные субботники, заполнил множество анкет и бумаг, отходил на собрания и инструктажи о том, что за границей можно — ничего и что нельзя — все остальное.

Но в последний момент появились еще двое желающих из «непростых» студентов посетить страну Иосифа Броз Тито, а так как отряд не резиновый, двоих «простых» пришлось сократить. Леха и так-то непонятно по какой ошибке был взят в эту элитарную группу отборных комсомольцев, как минимум комсоргов групп и активистов еще более высокого ранга. Ну, учился почти отлично, ну, защищал честь института и города на олимпиадах по математике и теормеху, ну, выступал на соревнованиях по лыжным гонкам и играл за сборную факультета по футболу, а так с точки зрения комсомола, в целом, был никчемным человеком — и не идейный, и не карьерист.

Ну, не проперла тогда в 86-м халява, и черт с ней. Хотя и словарик сербско-хорватского языка тогда уже Леха приобрел и несловарное слово «пичка» выучил. Ладно, проехали.

Зато сейчас, в 94-м, когда слово «перестройка» уже становилось почти архаизмом, а сам факт ее все еще не наблюдался ни на прилавках, ни в карманах, задумали они с его лучшим друганом Иваном выбраться в Болгарию на лыжах горных покататься. Деньжат малеха удалось заработать, продавая мелким оптом польские печенья и болгарские консервы, которые завозил крупным оптом их бывший одногруппник Гриня, даваший всем своим знакомым товар на реализацию.

Хотя Иван уже побывал пару раз за границей, в отличие от Лехи, но загранпаспорт его не годился, так как вступили в силу какие-то изменения. Быстро можно было получить мидовский паспорт, но для этого требовалось письмо на бланке фирмы иностранного государства, удостоверяющее необходимость означенным гражданам России посещение этой страны с целью ведения совместного бизнеса. У Грини, конечно, было такое письмо, правда, на его имя и имя его жены.

О, благословенное время! Можно было в МИД впарить липовое письмо, в котором заменили имена! И прокатывало. О, жалкие времена! Не было еще фотошопа. Но первые персоналки и даже сканеры, которые многие путали со стримерами, уже были… кое-где, если хорошо поискать. А навыки кружка «Умелые руки» никуда и не девались.

Короче, получили Леха с Ванькой паспорта, по-быстрому, так как уже маячил конец марта, взяли билеты на поезд до Софии и начали собираться. Леха купил на галерее Апрашки новые лыжи Atomic. Старые лыжи Polsport, купленные ему еще в седьмом классе, превратились уже в откровенные дрова. А Иван еще год назад приобрел и уже обкатал в Юкках новые Fisher.

Потом пошли во внутренние дворы Апрашки закупить в 3-дневную дорогу поесть, а в основном выпить.

Ванька деловито шествовал между рядами торговцев, разложивших товар прямо на ящиках, не было еще там тогда ларьков понастроено, вступал в неспешную беседу, просил отрезать ломтик той колбаски и вон той попробовать. И продавцы, чувствуя, что настоящий барин пришел, спешили угостить своим товаром. Иван доброжелательно и подробно объяснял, чего в этой или той колбасе не так, и шел дальше. Он был объективен и, надо сказать справедлив. Если что нравилось — брал и торговался не до последней копейки. Весомо называл цену и брал.

Продавцам водки не особо, конечно, нравилось, что Иван, не стесняясь, отхлебывал из расставленных на ящиках бутылок ценный напиток, но разве с ним поспоришь — в плечах косая сажень, рост сто девяносто пять и глаза добрые. Себе дешевле будет потом водички в бутылку добавить, рассуждали торговцы.

Остановились на водке «Зверь». Если кто помнит, в те времена рекламный ролик про нее шел: Баширов сидит за стойкой бара и выпивает, заходит его благоверная Галя и начинает поливать из автомата по заставленным различными бутылками полкам. Не разбитой остается только бутылка с водкой «Зверь» — самой крепкой водкой. Ее и взяли из расчета литр на день езды.

На вокзале Ванька решил, что надо купить минералочки.

— Возьми мои лыжи — иди к поезду.

На платформе никого. Леха ждал, а Иван все не шел. Оставалось две минуты. Одна.

— Садиться будешь? — спросил проводник.

— Сейчас, минутку. Товарищ должен подойти.

Еще пять минут минуло.

— Все, больше ждать не можем, расписание, — сообщил проводник, начиная закрывать дверь и убирая красный флажок.

Иван бежал к перрону, рюкзак колотил его по спине, но в руках было две бутылки минералки. Он вскочил в последнюю дверь.

Кроме них, в купе никого не было. Чуть позже стало ясно, что и во всем вагоне больше никого, кроме шустрого, немного косящего проводника Валеры. Да и на весь поезд пассажиров было меньше, чем проводников.

Первым делом — самолеты. Поэтому, когда Иван отдышался и остудил себя полбутылкой минералки, взялись устанавливать Лехе крепления.

Сделал дело — гуляй смело. За окном унылый пейзаж уже начинал погружаться в потемки.

— Ну, вздрогнули.

Чуйка у Валеры работала отменно. Не успели опрокинуть, как он нарисовался в дверях.

— Чайку не же… Ребята, может, вам стопочки организовать? Чтоб культурненько. А третью можно прихвачу?

— Ну что, Валера, не зря Ваньку-то ждали? А то что бы ты в пустом вагоне делал?

— Натюрлих, мужики. Я именно это и сам как чувствовал. Где-то в глубине души. Без вас ехать…

Двухдневный запас ушел под дорожные байки.

Леха нашелся через два вагона. Свернувшись калачиком, лежал на голой полке в пустом купе. Пошел в туалет водички попить и заблудился. Все-таки пить надо соразмерно живой массе тела. В Ваньке за девяносто живого веса, а Леха хотя и не маленький, но худой. А пили поровну.

Ванька помог Лехе с ориентацией в пространстве, и с его помощью тот очутился в родном купе на нижней полке. Там и забылся неспокойным похмельным сном. Надолго.

А почти пустой поезд меж тем начал одна за одной пересекать границы недавно образованных суверенных государств: Латвия, Белоруссия, Украина… И везде паспортный и таможенный контроль. Там, где еще недавно был безграничный во всех смыслах Советский Союз, образовались вновь испеченные погранцы и таможенники, и они с упоением, на новенького играли в «недобрых полицейских». А игрушек было немного. На весь вагон полтора человека: Иван и Леха, бессловесным бревном лежащий на полке.

Ванька за двоих утолял неуемное любопытство пограничников — куда, зачем, на сколько. И вообще, какого хрена поперлись с лыжами в Болгарию??? Каждый пытался найти, к чему придраться. Украинский парубок долго вертел в руках паспорта, а потом изрек:

— Не действительны.

Ни фига себе заявы!

— Без вкладыша о гражданстве не действительны, — и пограничник вместе с паспортами быстро исчез.

Леха безучастно прикрыл глаза — сил даже на слабый протест не было. Иван с трудом нагнал пограничника через три вагона и обменял зеленую десятидолларовую бумажку на два красных паспорта.

Стараниями Ивана добрались-таки до границы бывшего Союза, и в дверях появился черноусый румынский пограничник с цыганскими глазами. Леха все еще был бревном. Иван привычно подал два паспорта представителю иностранного государства. Но на этот раз краснокожие книжицы полетели обратно.

— Толь-ко свооой пас-порт. Каж-дый сааам.

Ванька подал румыну свой паспорт. Потом как в пальцы восковой куклы вложил Лехе его паспорт и, потянув за руку, посадил на полке. Лехе удалось зависнуть в положении неустойчивого равновесия на те несколько секунд, пока пограничник, взяв его паспорт, сличал оригинал с фото. Леха наглядно опровергал расхожее мнение о том, что хуже, чем на фотографии в паспорте, можно выглядеть только в гробу.

В Румынии вагон ожил. На остановках стали садиться пассажиры. Ожил и Леха. Сбылась давняя мечта — выехать за границу. Пока заграница наблюдалась только из окна и мало отличалась от российских пейзажей. А дома вдоль дороги напоминали хрущевки.

Ну, вот и София. Выгрузились — уже вечер. В Боровец решили ехать утром, поэтому поселились на ночь в дешевом привокзальном отеле и пошли прогуляться по городу.

Уходившись, забрели в оживленное многолюдное кафе. Столиков много, но ни одного свободного. Но все демократично, как и в Советском Союзе было. Люди спокойно подсаживаются за столики, где есть свободные места, — посетители в основном парами, а столики на четыре, а то и шесть посадочных мест. Леха с Иваном подошли к столику, где сидели две симпатичные девушки:

— Can we sit here?

Улыбаются, но отрицательно качают головой. Вот облом. Ладно, идут к другому столику. На запрос на посадку там тоже отрицательно качают головой из стороны в сторону… и опять с улыбкой. Издевательство. А как же «русские и болгары — братья навек»? А песня: «стоит под горою Алеша, Алеша… в Болгарии русский солдат». Стоит, не присядет Алеша, в Болгарии русский турист…

У третьего столика им, так же как и раньше отрицательно раскачивая головой, ответили:

— Да, да. Садиться можно.

А уже и от второго столика машут руками:

— Sit down, please, friends.

Так Леха и Иван узнали, что у болгар еще со времен турецкой оккупации, жесты, означающие «да» и «нет», поменялись на противоположные принятым во всем мире, чтобы путать и сбивать с толку врага.

Татьяна Кравец

Омск

1988–1996 гг. — инспектор по связям со СМИ, 1996–1997 гг. — корреспондент авторской телепередачи, 1997–2011 гг. — сотрудник пресс-службы УМВД России по Омской области.

Заморские принцы

О чем можно думать, когда тебе чуть за двадцать? Уж точно не о политическом и экономическом кризисах. О любви, и только. И рухнувший в 90-х годах «железный занавес» окрылил и даже воодушевил к покорению новых горизонтов — заморских.

Счастливая оказия выпала на второй год моей трудовой деятельности после окончания университета. Как комсорга организации меня отправили на выборную конференцию, где я познакомилась с молодыми сотрудниками райкома комсомола и сразу нагло поинтересовалась — как можно выехать в туристическую поездку за границу. Как ни странно, этот вопрос никого не удивил. Наверное, мое эмоциональное выступление повлияло — еще бы, в школьные годы занималась в драмкружке, могла «жечь глаголом». А может, кого-то из главных сразила моя красота (какое самомнение!), ведь комсомольские вожаки были все больше мужского пола. Но как бы ни было, через два дня раздался звонок и женский голос сообщил мне, что на нашу организацию выделена одна путевка по линии молодежного туризма «Спутник» (была такая организация) и, чтобы она не ушла к кому-то другому, мне надо срочно написать заявление вчерашним числом.

Путевка оказалась в Югославию — я онемела. Как же это? Сразу в капиталистическую страну, хотя и называлась она официально социалистической. Сборы были потешными: обмена валюты не предусматривалось — мы же ехали на трехразовое питание, потому в срочном порядке закупались наручные часы и водка: кто-то сказал, что эти российские товары пользуются спросом и их можно будет легко продать, чтобы иметь хоть немного карманных денег.

Наша группа объехала города Белград, Нови Сад, Дубровник. И где бы мы ни останавливались, сразу появлялись местные ухажеры. Вот она, мечта — сама идет навстречу! В те годы жители дружественных России стран учили русский язык в школах, так что проблем с общением не было. Каждой из девушек в нашей группе молодые люди пытались выразить свою симпатию. Но почему-то абсолютно одинаково:

— Ты очень красивая. Завтра мы с тобой поженимся, а сегодня вечером пойдем в тот мотель!

— Что-о-о? — Наша реакция тоже не отличалась оригинальностью. Потом мы приходили в себя и заинтересованно переспрашивали:

— Так сразу и замуж?

— Ну потом, обязательно, — заверяли нас собеседники. — А сегодня давай уединимся!

После первых знакомств стало ясно, что горячие балканские мачо жаждут сексуальных развлечений и придумали такой нехитрый способ обольщения россиянок, которые, по их мнению, поголовно мечтают о заграничной сказке. Поначалу мы, разозлившись, уходили — не пристало русским девушкам выслушивать скабрезные предложения. А потом, поняв, что ни о какой романтике и уж тем более серьезных знакомствах речи быть не может, на все приглашения стали отвечать с ласковой наглостью:

— Может, сначала узнаем друг друга получше — кофе выпьем, поговорим? — В наших глазах сквозила такая невинность, что отказаться никто не решался.

За первой чашкой кофе следовала вторая, затем мороженое. Потом мы вежливо благодарили и раскланивались с обещанием завтра встретиться наедине. Кавалеры теряли дар речи.

А под конец путешествия мы про вежливые сантименты уже и не вспоминали. Если к одной из нас подходил кавалер с предложением о свидании, сразу следовало: «Я и мои подружки хотим кофе…» Обольстителям и возразить-то было нечего — сами подошли!

Время от времени мелькала мысль, что, может, местных кавалеров заклинило из-за обилия такого количества русской красоты, прибывавшей после открытия «железного занавеса». До этого выехать в почти капиталистическую Югославию могли только передовики производства и то лишь те, кто побывал в странах социалистического лагеря — Германии, Польше. Так что до Югославии русские женщины доезжали в довольно зрелом возрасте. А тут молодые, красивые. Но одна встреча показала, что красота для югославских мужчин — совсем не «страшная сила».

Очередной кавалер, с которым я познакомилась на пляже в курортном городе Дубровник, пригласил меня вечером погулять. Не услышав привычных «свидание», «замуж», «уединимся», я согласилась: отчего же не пройтись по набережной? Тем более молодой человек был очень хорош собой. И помимо воли, где-то на задворках сознания сверкнуло — а может?.. Может, он не такой, как другие. Может, я ему действительно понравилась.

Мы гуляли по набережной почти час. Из кафе доносилась приятная музыка, море было гладкое-гладкое, вдаль уходила лунная дорожка, теплый ветерок ласково окутывал и нашептывал… Но в какой-то момент я перестала замечать всю красоту. Стала мучительно думать, о чем говорить дальше. Погоду обсудили, природу — тоже. Об увлечениях не пришлось — он, увы, ничем не увлекался, мало что знал. Да и хорошими манерами, как выяснилось, похвастаться не мог.

— У тебя очень красивые глаза, — прервал он затянувшееся молчание. Не выпуская сигареты изо рта. И в следующую минуту сплюнул, не стесняясь.

Сославшись на внезапную головную боль, я тут же распрощалась и вернулась в отель. Решила — больше никаких встреч. А на следующий день встретила его в море. Он сразу заговорил о вечернем свидании. Тут же отказалась без всяких объяснений.

— Ты тварь! — вдруг заорал он как сумасшедший.

Что-о??? — Я чуть не захлебнулась от неожиданности.

— Ты проститутка! Тебе от меня только деньги нужны, машины, подарки! — продолжал он на все побережье.

Еле доплыла до берега. Вышла и встала в ступор. Что он несет, какие деньги — даже о кофе с ним не заикалась? А он кричал, не переставая, — и так хорошо знал русскую ненормативную лексику, что и сантехник позавидует! В один момент показалось, что сейчас ударит, но не могла сдвинуться с места. От международного скандала и тяжких повреждений спасли ребята из группы, пришедшие в тот момент на пляж…

Я перестала ждать чуда и стала просто наслаждаться солнцем, морем, окружающей красотой. Но вдруг на пляже познакомилась с американцем. Мы здорово провели два вечера, не зная языка друг друга — ни он русского, ни я английского. Общались на пальцах, жестами, мимикой и, как ни странно, понимали друг друга. Он оказался военным и, к сожалению, через два дня уехал. На прощание подарил футболку. А адреса не оставил… Может, был женат. Или военная специфика не позволила.

А последние дни путешествия порадовали неожиданным знакомством с немцем! Мы с приятелем из нашей туристической группы как-то вечером решили присесть за столик уличного кафе. По соседству оказались спортивные ребята. Моему спутнику ужасно захотелось курить, и он, отбросив муки приличия, решил обратиться к соседям.

— Как попросишь, ты же по-немецки не понимаешь? — попыталась охладить его пыл.

— Ничего, я по-английски, — заявил страждущий и тут же похлопал по плечу одного спортсмена:

— Раша! Хочу…

Что именно он хочет, показал жестами. Услышав слово «раша», немцы почему-то обрадовались и развернулись за наш столик. Я хоть и учила немецкий, сидела как немая. Боялась сказать слово — вдруг перепутаю падежи, артикли. А немецкие собеседники на радостях даже заказали нам немецкое пиво! Вскоре все страхи улетучились, и я заговорила по-немецки! Да так, что немцы забыли моего спутника с его английским и стали общаться только со мной. Оказалось, что они — футболисты, приехали в Дубровник на сборы.

На следующий день, не успела я появиться с подругами на набережной, они кинулись ко мне как к родной! За общим столом сидели со всей командой и тренерами — я оказалась неплохим переводчиком для нашей компании. Ну еще бы: уроки немецкого в школе и университете — лучшее образование в мире!

Один из игроков, житель Гамбурга, проникся ко мне неподдельной симпатией. После недолгого душевного общения мы обменялись адресами и разъехались по своим странам.

Он писал мне письма два года. Очень интересовался, как дела с работой в условиях разразившегося в России страшного экономического кризиса. А я тихо недоумевала, при чем тут работа, когда главное — наши отношения, но подробно описывала все рабочие перипетии. Письма исчезли неожиданно, в одночасье. Пыталась узнать причину, писала — безответно.

Не сложилась моя заморская мечта. Но романтическое путешествие и два года переписки ох как украсили мою личную жизнь!

Может, кто-то лихие 90-е вспоминает с ужасом, а я — с доброй улыбкой!

Владимир Шнейдер

Москва

Моя первая и последняя экскурсия

В Китае все жители — китайцы и сам император — китаец.

Ханс Кристиан Андерсен

Как известно, в начале девяностых годов «железный занавес» с треском развалился, и между странами враждующих лагерей установились «мосты общения». Вот по такому «мосту» к моему товарищу прибыла на постой канадская девушка Мэри. Ее визит был организован в рамках культурно-лингвистического обмена. Этот проект осуществлялся так: сначала в Москву приезжал западный турист и жил среди российской семьи в облупленной хрущобе, катался по городу на раздолбанном желтом «ЛИАЗе», ел макароны с кабачковой икрой. Принимающая сторона создавала ему не очень комфортные условия, но зато западный студент имел возможность увидеть ослепительные сокровища Кремлевских палат и разинуть рот в фантастических подземных дворцах Московского метрополитена. Затем, по программе, на Запад ехал российский студент. За бугром он жил в трехэтажном особняке с аккуратной лужайкой, ездил на каком-нибудь «Понтиаке», пробовал местное пиво, любовался кукурузным полем и чудесами супермаркета. Трудно сказать, какая из программ полезнее и интереснее.

Так вот, приехала к моему приятелю, назовем его Митя, канадка Мэри, довольно невзрачная, неулыбчивая девица, и с ходу попросила показать ей Москву. Хозяин охотно согласился. Принять участие в познавательной прогулке Митя позвал меня, так сказать, за компанию, а Мэри пригласила свою подружку — Эмбер, высокую, рыжую, сдобно-улыбчивую спортсменку с мощными руками. Ее присутствие объяснялось заботой о безопасности — мало ли что может взбрести в голову московских ребят…

Сначала мы, Митя, Вова, Эмбер и Мэри, посетили исторический парк Царицыно. Сегодня этот уголок застроен бездушными новоделами, а раньше в Царицыно тихо дремали пруды, чуть колыхались на ветру непроходимые заросли и задумчиво торчали развалины недостроенного Екатериной Великой дворца. В былые времена в Царицыно царили тишь и пустошь, благоприятные для уединения с девушкой. А нынче этот милый сердцу романтика уголок упакован в футляр дорогостоящей декоративности, убивающей музыку былых времен. Зачем достраивать недостроенный в XVIII веке псевдоготический замок? Зачем делать из псевдоготического замка псевдо-псевдоготический? Почему бы в таком случае не достроить Колизей или Акрополь? Ну да ладно… Может быть, я слишком старомоден и просто не понимаю последних тенденций культурного развития. Не берусь судить и осуждать. Просто интересуюсь между делом.

Итак, насладившись приснопамятными развалинами и покатавшись на лодке по Царицынскому пруду, причем на веслах сидел опытный гребец Эмбер (сама вызвалась, бахвалясь своей силой и спортивными навыками), мы отправились в центр столицы. Походили там-сям, посмотрели Кремль, смену караула, поклонились мощам вождя мирового пролетариата, прошлись по хитросплетению центральных улиц и очутились у кирпичных останков Китайгородской стены.

— What is it? — спросила любознательная Эмбер.

— This is the Chines wall, — честно ответил я.

— Is this the China town?

— Yes, of course.

С помощью моего товарища Мити, хорошо разговаривающего по-английски, я поведал канадским девушкам следующее:

«После того, как Чингисхан покорил Китай, масса желтолицых беженцев рванула на Северо-Запад, в русские княжества. Часть из них осела в Москве. В каждом древнем русском городе появился свой Чайна-таун — во Владимире, в Суздале, в Рязани и даже в Новгороде и Пскове…»

Доверчивые девушки слушали меня с большим вниманием, понимающе покачивая головами. Не принимать мои слова всерьез они не могли: лицо мое украшали массивные очки и каменное профессорское выражение.

«В московском Чайна-тауне, — продолжал я, ведя свою экскурсионную группу вдоль Китайгородской стены, — тут и там ходили мандарины в шелковых халатах, кулинары с косичками жарили подмосковных кузнечиков и личинок майских жуков, лекари тыкали своими иголками в хворающих московских купцов и бояр, каллиграфы выводили свои письмена на высочайшего качества рисовой бумаге. Китайцы и русские, в общем, жили в мире. Сегодня в Москве можно увидеть след пребывания беженцев из Поднебесной — многочисленные пельменные, столь любимые москвичами. Но во времена Смуты, когда в Москву вошли польские интервенты и в стране началась кровавая бойня, китайские беженцы бежали обратно, на свою родину, то есть в Китай…»

Уж не знаю, что заставило меня «прогнать эту телегу». Наверное, тот самый кураж, который Ильф и Петров обозначили в своем гениальном романе емкой фразой — «Остапа понесло».

В итоге хмурая Мэри и жизнерадостная Эмбер увезли мою историческую версию в Канаду и, наверное, познакомили с ней свои университеты. Может быть, некоторое время спустя они поняли, что я просто развлекался, рассказывая про московский Чайна-таун. Надеюсь, они понимают, что я это делал не ради издевательства, а из желания пошутить. Хотя кто знает, сколько шутки было в этой шутке. Ведь сегодня к подобным версиям принято относиться серьезно, называя их одним строгим словом «ревизионизм». Не удивлюсь, если когда-нибудь на Западе появится научный труд, основанный на моей дерзкой гипотезе. 90-е годы ломали не только «железный занавес», но и привычные представления о культуре и истории, которых у многих из нас, честно говоря, и не было.

Марина Яблонская

Москва

До 90-х — аспирантка Всесоюзного юридического заочного института; 90-е — доцент, преподаватель кафедры права Финансовой академии при Правительстве РФ; после 90-х — адвокат, кандидат юридических наук.

Золотые пуговицы

Я влетаю в квартиру и хватаю телефонную трубку. Звоню своей единственной и самой любимой подруге:

— Ириш, ты не поверишь, я лечу в Индию!

— Не может быть! Это, наверное, очень дорого. Где ты возьмешь деньги?

— Я лечу БЕСПЛАТНО.

— Это как?

— Я вчера была в туристическом агентстве. Сказала, что очень хочу купить туристическую путевку в Индию, но денег у меня нет. Тогда меня отвели к руководителю, и он, узнав, что я знаю английский язык, предложил мне полететь в Дели с группой в должности сопровождающего. Сказал, что первая поездка не оплачивается, но если все будет в порядке, то за следующую поездку заплатят по 10 долларов за день. Я, не задумываясь, согласилась!

— Марин, ну ты и аферистка! А вдруг это какая-то подстава? Сдадут тебя в какой-нибудь бордель в Индии?

— Да не похоже. Самое солидное туристическое агентство в Москве, приличный офис в Лужниках. Мне дали на подпись договор. Как юрист, я его внимательно прочитала. Вроде все нормально. Я о другом беспокоюсь — справлюсь ли я? Это совсем незнакомая для меня работа и группа аж 70 человек!

— Да ладно тебе. Если ты справляешься со своими студентами, смогла организовать Павлу концерт, собрав зал на 1200 мест, то уж с группой туристов справишься влегкую. Я в тебя верю!

— Ой, спасибо тебе. А то я уже в драку ввязалась, а теперь сдрейфила.

Ощущение эйфории меня не покидало. Я лечу в Дели! Многие девочки мечтают о Париже, моей же мечтой со школьных времен была Индия. Я училась в английской спецшколе, но почему-то увлеклась Индией. Прочитала о ней все, что можно было достать в то время, писала рефераты, таскала своего будущего мужа на все индийские фильмы. Андрей мужественно высиживал эти танцы, песни. Я даже выучила хинди — один из языков Индии…

Первый шок я испытала, когда встречала свою группу туристов в аэропорту Шереметьево. В группе были в основном женщины. Они создавали такое впечатление, что только что стояли у плиты и, случайно забыв снять фартук, приехали в аэропорт. У каждой был багаж по 50–70 килограммов! Зачем им столько вещей? Оказалось, что они везут вещи на продажу: водку, мыло, детские, в том числе поношенные, вещи и еще всякую ерунду.

В 1993 году понятия «шоп-тур» еще не было. Такие поездки стали продавать позже. Тогда это были обычные туристические поездки с одной или несколькими экскурсиями по городу или стране.

Второй шок я испытала утром, когда на следующий день пришла для поездки на первую обзорную экскурсию по Дели. Мы с индусом-гидом подошли к 2 автобусам, и я увидела, что мои туристки деловито забрасывают свой нехилый багаж в автобусы. Усевшись с чувством выполненного долга в автобусы, женщины заявили, чтобы их везли на РЫНОК.

В течение получаса, на 45-градусной жаре я, бегая из одного автобуса в другой, уговаривала женщин поехать на экскурсию. Никакие мои доводы на них не действовали. Не произвел впечатления и довод, что экскурсия ими уже оплачена и она включена в маршрут поездки.

Они мне заявили:

— В прошлый раз нас отвезли на рынок, и сейчас вези!

Оказалось, что многие из них регулярно, два раза в месяц, прилетают из Москвы, чтобы продать свой товар в Дели и увезти в Москву и другие города то, что приобрели в Индии. При этом они ни разу ни на какие экскурсии не ездили. Кроме гостиницы и рынка, в Индии нигде не были.

Мне ничего не оставалось делать, как отвезти их на рынок. Когда автобусы опустели, у меня по щекам потекли слезы. Я столько лет мечтала об Индии и ничего не увижу? Еще меня мучил вечный «комплекс отличницы». Я не справилась с заданием, провалила поездку.

Гид-индус, не вмешиваясь, с видом мученика-философа, взирал на мои попытки уговорить туристов поехать на экскурсию.

Вдруг он прервал свое молчание:

— Марина, что ты так расстроилась?

— Да я так хотела посмотреть Дели.

— В чем проблема? Нам все равно через два часа отвозить твоих туристов в отель, давай я тебе покажу мой город!

— Правда, ты проведешь экскурсию для меня одной?

И мы поехали в мое первое путешествие по Дели. Нет, все-таки я везучий человек. Когда уже кажется, что ситуация безвыходная, мне всегда встречаются замечательные люди.

Со второй, положенной по плану, экскурсией я поступила иначе. Вечером накануне за ужином в замечательной гостинице «Канишка» я опросила всех туристов. Несмотря на то что к этому дню они уже все свои дела по купле-продаже завершили, поехать на экскурсию по храмам Дели согласились лишь 8 человек из 70. Я заказала микроавтобус, и мы провели чудесный день.

В бесконечных заботах и проблемах незаметно пролетела неделя. Оставался последний день и единственные свободные у меня пять часов до отъезда из гостиницы в аэропорт. А была еще одна проблема, которую я надеялась решить.

Мне надо было купить ПУГОВИЦЫ. Сейчас это странно звучит, и поверить в это трудно, но в Москве в 1993 году купить пуговицы было невозможно…

Вчера я была в своем любимом магазинчике «Сезон» на проспекте Мира. Как всегда, не могла пройти мимо раздела с пуговицами. Какое же разнообразие пуговиц, они всех размеров и видов, и с черепами, и со стразами, и с рисунком по перламутру. Красотища!..

В 90-х я преподавала курс «Правоведение» в одном из московских вузов и еще вела ежемесячную рубрику в журнале «Преодоление». Журнал издавался для людей с ограниченными возможностями. С редколлегией журнала мы запланировали провести его презентацию. Чтобы это мероприятие не было скучным, было принято решение организовать концерт. Я предложила пригласить на этот концерт народного артиста России Павла Станковского, моего близкого друга.

Сделать такой вечер было ой как непросто. В 90-е театры и концертные залы опустели. Народ был занят выживанием, денег на развлечения у людей не было.

Мы с редколлегией журнала решили сделать билеты для инвалидов бесплатными и организовать доставку людей из интернатов на автобусах. Зал на 1200 мест был полон, что было большой редкостью в то время!

Проблема была и с покупкой одежды. Мы с Павлом объехали мастерские всех театров Москвы. Только в пошивочном цехе Большого театра удалось купить отрез белой ткани на костюм. Но пуговиц мы так и не нашли. А мне хотелось, чтобы они были обязательно золотые.

Тогда я вспомнила, что на платье у моей подружки Ирины именно такие пуговицы. Ее родители работали в Дании и изредка баловали то «вкусняшками», то вещичками. Ирина, не колеблясь ни минуты, срезала все пуговицы.

Уезжая в Дели, я пообещала ей, что куплю пуговицы и верну осиротевшему платью его красоту…

И вот в мои последние часы в Индии я вызываю такси, чтобы ехать за ними. Я объясняю таксисту, что мне нужен магазин с золотыми пуговицами. Мы несемся по Дели. На улице жара, 45 градусов в тени, на солнце все 55. Ощущение, что ты стоишь над кипящим чайником, вдыхаешь пар и понимаешь, что следующий глоток ты просто не сможешь сделать.

Сейчас уже многие побывали в этой стране и знают, что такое трафик в Дели. Никто не соблюдает дорожные правила, нет светофоров, водители руками указывают направление своего движения. Священные, жутко грязные коровы лежат на дорогах. По улицам ездит огромное количество тук-туков и мотоциклов. На мотоциклах часто едут двое, мужчина за рулем, а сзади него сидит женщина-индианка в сари БОКОМ. Однажды, когда я ехала в тук-туке, расстояние между моим коленом и коленом индианки было сантиметров 10, не больше.

Мы с таксистом проехали центр и оказались в части города с дорогими виллами. Здесь шикарная дорога и много зелени, что большая редкость для такой жары. Таксист подвозит меня к какому-то магазину, и я, не глядя, влетаю в него и… понимаю, что я в ювелирном магазине.

А на витрине я вижу ЗОЛОТЫЕ пуговицы. Они всех видов и размеров. Пуговицы из ЗОЛОТА! Я представить себе не могла, что такие существуют. Да, я, конечно, читала, что раньше на камзолы пришивали пуговицы из серебра и золота, но что в наши дни кто-то покупает пуговицы из золота…

Зачем я сказала таксисту, что мне нужны золотые пуговицы, нужно было сказать просто — пуговицы?! Я не думала, что он воспринял мои слова буквально.

Я вылетаю из магазина и объясняю еще раз, что мне нужны просто пуговицы. Таксист согласно кивает головой, но я уже думаю, что он опять меня не понял. А времени остается катастрофически мало.

Мы долго блуждаем по каким-то улицам и приезжаем к входу, похожему на вход в метро. Оказалось, что меня привезли к ПОДЗЕМНОМУ рынку. Здесь, под землей, находится огромный торговый центр с большим количеством магазинов, лавочек, ресторанов, кафешек. Теперь главное найти магазин и не перепутать нужный мне выход из-под земли.

Со скоростью, достойной спринтера, я лечу по рынку. Как здесь хорошо после 45-градусной жары наверху. Прохладно, хочется сесть в кафе и выпить холодного сока.

Потом спокойно прогуляться по магазинчикам. Но времени совсем нет, как жалко, что мы потеряли 1,5 часа на поездку в ювелирный магазин!

Мне опять повезло! Буквально через 10 минут я натыкаюсь на магазин фурнитуры. Тут уж я прошу принести мне пуговицы цвета золота. С удовольствием выбираю понравившиеся. Однако! Эти пуговицы стоят немалых денег. На сумму, что я потратила на них, можно было в Дели купить 10 серебряных колец! Но я так счастлива, я купила ЗОЛОТЫЕ ПУГОВИЦЫ!!!

Я лечу обратно к выходу из рынка и в витрине одного магазинчика вижу концертную рубашку с вышивкой серебром. Я быстро ее хватаю. Как жалко было потом в Москве, что шикарная рубашка оказалась на 2 размера меньше, но времени разворачивать и рассматривать ее просто не осталось.

В аэропорту Дели у каждого моего туриста было по 70—120 кг веса багажа! В тюках были длинные плиссированные юбки, бюстгальтеры, солнечные очки и т. д. и т. п.

Вернувшись в Москву, я сказала себе, что больше никогда и ни за что я не поеду руководителем группы!

Через полгода я полетела с группой в Эмираты встречать Новый год…

Крупными и мелкими мазками

Наталья Дзе

Санк-Петербург

Шушувич

После института, в 1998, я стала госслужащей в миграционной службе маленького городка. Сидела в отдельном кабинете.

Дел было мало, посетителей еще меньше, из оргтехники — только телефон.

Почти весь рабочий день я читала книжки. И писала друзьям в Москву и Петербург длинные обстоятельные письма.

В кабинете стояла библиотечная тишина.

Как-то зимой, в обеденный перерыв, ко мне пришла крыса. Через дырку в полу. Выбежала на середину кабинета и остановилась.

Я взвизгнула, уронила бутерброд и поджала ноги. Крыса отпрыгнула в сторону и замерла. Большая, темно-серая. Нюхала воздух и смотрела на меня.

А я — на нее.

На макушке топорщился чуб.

«Это крыс!» — определила я по прическе и осторожно кинула кусочек сыра. Потом хлеба с маслом и веточку укропа.

Хлеб и сыр он сточил в секунды, а укроп унес с собой.

— Нарву цветоов и подарю букет, — пробормотала я, когда он вместе с укропом исчез в дыре, — той девушке, которую люблю.

Обитать в одном помещении с грызуном не хотелось.

Я сделала большую плотную пробку из бумаги и картона и запихнула в дыру.

Мне виделось, как крыс, уткнувшись головой в преграду, удрученно разведет лапками, мол, черт возьми, закрыто, и повернет обратно.

Наутро весь кабинет был запорошен белым и желтым конфетти.

Крыс разгрыз пробку и разнес ее остатки повсюду. Получилось очень нарядно.

Как будто Новый год.

Еще он украл со стола мой кохиноровский карандаш.

— Новый год только через две недели, — бурчала я воображаемому крысу, подметая кабинет. — А ты уже празднуешь. И подарки сам себе даришь.

Несколько раз я придумывала гуманные способы заткнуть выход то старым тапком, то тряпками, то опять же — картоном.

Но всякий раз крыс либо выталкивал преграду, либо разгрызал.

— Ладно, — махнула я рукой. — Живи! Вместе веселее.

Я назвала его Шушувич.

— Что за имя такое — Шушувич? — удивлялась Надя из соседнего кабинета. — Пусть уж как бывший белорусский президент зовется — Шушкевич!

— Но я не хочу сидеть в одном кабинете с президентом, — пугалась я. — Бывшим. К тому же Шушкевич — звучит как шепелявая «сушка», Сушкевич-Шушкевич, а Шушувич — от крысиного имени Шуша, только мужского рода. Благороднее.

Надя смотрела на меня как на помешанную и больше не приставала с советами.

Шушувич появлялся не каждый день. У него было свое, только ему известное, расписание.

Он никогда не пугал моих редких посетителей. Выходил, когда я оставалась одна.

Сначала слышалось шуршание, потом мелкие цок-цок коготков по полу, и вот он уже в центре кабинета. Потом — пробежка под шкафом, к двери, под стол и — мимо меня — к норе. Фших! — и нет его.

Порой он хулиганил по ночам.

Сгрызал карандаши, ручки и ластики.

Оставлял на заявлениях вынужденных переселенцев свои крысиные какашки.

Возможно, так он выражал несогласие с миграционной службой. А может, и с политикой государства.

По утрам я сметала со стола стружки, отряхивала заявления и ругалась.

— Это ж строгая отчетность! — трясла я бланками. — Мне голову за каждый оторвут, а ты гадишь на них!

Мне казалось, крыс притаился где-то в дырке, наблюдает и ехидно хихикает.

Однажды он сожрал клеящий карандаш. Увидев остатки на столе, я чуть не зарыдала, тут же позвонила маме и стала уточнять — не умрет ли крыс, не склеятся ли у него внутренности.

Мама посмеялась, мол, для него это суфле или зефир, поэтому нет, не склеится ничего.

Успокоившись, я прочла Шушувичу длинную нотацию, что есть вот так, за здорово живешь, мои тюбики с клеем и ручки — редкое паскудство. Потому что канцлерскими принадлежностями меня моя служба не снабжает. Все покупаю сама.

Ну, повысили мне в прошлом месяце зарплату с трехсот до шестисот, и что? Помада стоит сто, бутылка масла — пятьдесят, клей — двадцать.

— Вот бумага — она казенная! — крикнула я в дыру. — Ее и жри!

Слышал Шушувич меня или нет — не знаю. Но с тех пор он перестал поедать мою чиновничью канцелярию. Так, раскидает, потопчется, и все.

В благодарность я стала подкармливать его остатками обедов.

Как бездомную собаку. Или кота.

За зиму я привыкла к нему и, когда он не появлялся, даже скучала.

В марте, в празднично-выходные дни, пришли рабочие и залили дырку в полу. Бетоном. Наглухо, мощно.

Вернувшись, я поняла, что осталась в кабинете одна.

Без своего приятеля-коллеги.

Через месяц мы с ним случайно встретились на первом этаже, в туалете (четыре «очка», деревянные перегородки и холодный ветер снизу).

Я зашла и увидела чубатую крысу. Не бывает же в одном здании двух крыс с одинаковыми прическами?

Уверена, это был он.

Я тихонько позвала его, мне казалось, он прислушался.

— Это не я заткнула выход, Шушувич. Я бы ни за что…

Но тут в коридоре раздались чьи-то громкие шаги, он сиганул в угол и там исчез.

Больше я его не видела.

Как жизнь твоя прошла, Шушувич?

Светлана Белошапко

Ступино (Московская область)

Случай на работе

В начале 1998 года у меня на работе произошло трагическое событие.

В нашей юридической консультации был адвокат, пятидесятилетний мужчина, осенью 1997 года как раз юбилей отмечал. Назовем его Курченков Сергей Иванович. Он был вдовец, жил вместе с четырнадцатилетним сыном. Человек был очень пунктуальный, точнее даже сказать, педантичный. Все бумаги у него в полном порядке были разложены по папочкам. Сам всегда аккуратно одет, коротко подстрижен. Ходил только в костюмах и рубашках с галстуками, не то что сейчас молодые адвокаты в джинсах и футболках, а девчонки и вообще с голым пузом в судебное заседание приходят.

До адвокатуры Сергей Иванович работал следователем в милиции, где его очень ценили за ответственность и обязательность.

Где-то числа 10 января Курченков должен был явиться в судебное заседание по назначению, но не пришел и не позвонил, что было на него совсем не похоже. Я позвонила ему домой. Трубку взял какой-то мужчина и на мою просьбу позвать Сергея Ивановича передал трубку сыну Игорю.

Я спросила, где его отец, на что он ответил, что папа уехал в Тамбов по делам и должен скоро приехать. Ну ладно, думаю, что-то, видимо, очень срочное, раз он даже не сообщил об отъезде.

Прошло несколько дней, Курченков не появлялся и не звонил. Тем временем стали звонить клиенты, спрашивать его. Секретарь отвечала, что он уехал в Тамбов и должен скоро вернуться.

Еще через несколько дней пришел следователь и возмущенно стал объяснять, что у него истекают сроки по уголовному делу, а он не может Курченкова найти.

С каждым днем становилось все больше звонков от клиентов, они стали приходить в контору, и все спрашивали одно и то же: где Сергей Иванович, почему мы не можем его найти. Все удивлялись этому, потому что было уж очень необычно.

Секретарь Ирина практически ежедневно звонила домой и просила Игоря, как только приедет папа, попросить его немедленно появиться на работе, так как его все ищут. Мальчик спокойно обещал, что непременно это сделает. Каждый раз он говорил, что папа звонил и обещал вот-вот приехать, буквально через два дня. А через два дня объяснял, что отец приехать не смог, приедет еще через два дня.

Клиенты звонили уже очень часто, а мы не могли им ничего нового сказать. Самым настойчивым секретарь давала домашний телефон Курченкова и предлагала самим спросить у сына, где отец.

Потом на очередной звонок он ответил, что папа приезжал, но очень быстро уехал, даже не смог ни позвонить, ни тем более приехать на работу, а когда снова приедет, неизвестно.

Периодически в конторе начинали обсуждать, куда пропал Курченков и что у него за дела в Тамбове. Один из адвокатов, который раньше работал с Сергеем Ивановичем в милиции, сказал, что вроде бы у него в Тамбове родственники, наверное, что-то случилось, вот он и уехал. Ну поговорили, отвлеклись на другие дела, так время и шло.

И прошло ровно три недели! Наконец в консультацию уже к концу рабочего дня пришел городской прокурор, его кабинет находился на одном этаже с нами. Будучи в крайнем возмущении, он стал выговаривать заведующему, почему он как руководитель не знает, где его сотрудник. Мол, если человек в отпуске, дайте справку. И вообще, у нас срок по делу истекает, а очередное продление в Генеральной прокуратуре! Мы в Генеральную поедем и что там скажем? Что адвокат не приходит и никто не знает, где он?

Тогда заведующий сказал Ирине, что нужно позвонить домой и сказать сыну, если завтра у нас по-прежнему не будет никаких сведений, мы сообщим об отсутствии Курченкова в Президиум коллегии, потому что дальше так продолжаться не может.

На следующий день приходит в контору следователь прокуратуры и говорит: «Ваш Курченков нашелся».

И вот что выяснилось. После нашего последнего звонка мальчик подумал, что отца объявят в розыск. Он поехал к сестре своей умершей матери, в ближнее Подмосковье, и объяснил ей, что он убил отца и труп лежит в квартире.

Они вместе приехали и пошли в отделение милиции с заявлением. Сотрудники поехали в квартиру, но ничего не нашли. Тогда Игорь пояснил, что труп лежит на балконе и завернут в ковер. И действительно, погибший отец находился там.

Как пояснил мальчик, отец якобы дома постоянно пил, бил его, не давал денег. А в тот день сам потребовал от сына убить его, так как хотел воссоединиться с умершей женой, но боялся совершить самоубийство. Дома хранился незарегистрированный пистолет, отец дал ему его, а сам лежал на диване. Сын подошел со стороны головы и выстрелил в голову. После чего завернул труп в ковер и вытащил на балкон.

За три недели, пока труп лежал на балконе, к нему неоднократно приходили друзья отца, спрашивали, где он. Приезжала та самая тетка, они с ней ходили на кладбище на могилу матери. Всем он спокойно говорил, что папа в Тамбов уехал по делам, а тетке просто что он на работе.

Взял деньги, купил себе приставку «Денди» и играл в нее, друзей своих приглашал. Им тоже про Тамбов говорил.

Как раз сильные морозы стояли, поэтому запаха никакого не было. Вскрытие не сразу смогли сделать из-за этого, соответственно похороны задержали. Все, конечно, в полном шоке были. Никто же не мог подумать на ребенка такого, верили ему, он же очень спокойно всем объяснял. Его невменяемым признали в ходе следствия, суд направил на лечение в психбольницу.

В газетах потом написали, что сын убил отца, пытался скрыться с места происшествия, но был задержан сотрудниками милиции.

Я поэтому с тех пор к газетным сообщениям довольно критически отношусь, допускаю, что обстоятельства могут существенно исказить.

Ирина Милопольская

Москва

В молодости сыграла главную роль в фильме «Накануне» (реж. В. Петров, 1959 г.), до, в и после 90-х работала врачом-психиатром, кандидат медицинских наук.

Надежда

Для Наденьки «лихие девяностые» начались самым счастливым образом. Во-первых, она второй раз вышла замуж, на сей раз за своего старого приятеля, на которого прежде не обращала никакого внимания. Теперь она была не просто бедным музыкальным руководителем в убогом районном детском саду и матерью десятилетней девочки с длинной золотистой косой, по-сути, безотцовщины. И вообще, если бы не родители, которые регулярно подкидывали им деньги, она и не знала бы, как им с Юленькой прожить.

Ее новый муж был не просто хорошим инженером, правда, недавно потерявшим работу, но и, как оказалось, весьма энергичным и предприимчивым человеком. Он отлично умел считать и просчитывать любую ситуацию на десять шагов вперед и когда рядом с их пятиэтажкой освободилось большое помещение с отдельным входом и всеми необходимыми коммуникациями, быстро сообразил, что в нем можно открыть частный детский сад. Такие садики только появлялись, но уже прочно входили в моду у, конечно, состоятельных родителей.

Наденька прекрасно играла на рояле, очень любила детей и была полна всяческих творческих планов, а сам он так замечательно все организовал, так безошибочно оценил стоимость пребывания каждого ребенка в их детском саду, так почти элегантно собирал с богатых родителей денежки в особо приспособленную для этого сумку. А как интеллигентно и по-деловому он раз в месяц объезжал все важные инстанции, от которых зависело их существование, к примеру, Департамент образования, пожарников, санэпидстанцию и прочие неутомимые проверяющие организации с дорогими подарками и просто серьезными денежными презентами.

И вот эти 90-е стали для Наденьки и Сергея поистине годами небывалого преуспевания. Совсем скоро Сергей сменил свою развалившуюся «шестерку» на элегантный «Шевроле», Надя купила себе роскошную норковую шубу с большим капюшоном, а на очередную годовщину их свадьбы они позволили себе поездку в Турцию в пятизвездочный отель. И в Турции, а это была для каждого из них первая поездка за границу и настроение у них было приподнятым, эйфоричным, Наденька не удержалась от соблазна и накупила себе много золотых украшений и все думала: за что же ей такое счастье привалило?!

И девочка ее, Юленька, теперь как с родным отцом живет: Сережа был таким вниматательным к ней, заботливым, нежным. Да таким и родной отец редко бывает. Нет, никогда не надо отчаиваться, жизнь сама все на место поставит.

В садике и юбилей Нади отпраздновали, и благодарные родители подарили ей красивый белый рояль, новую немецкую мебель, а отец одного особенно озорного мальчишки прислал ей целый ящик красной икры: он занимал очень высокую должность на Дальнем Востоке, а молодая его жена с ребенком оставались в Москве.

Мебель и белый рояль так преобразили их садик, что Сергей с Надей переименовали его в «Лицей».

Зима в том году стояла особенно холодной, и Юленька, несмотря на все заботы Сергея, простудилась и несколько месяцев кашляла надрывным «собачьим» кашлем, и Сергей решил, что ее непременно надо отвезти к теплому морю, хотя бы на пару недель. Надя была только «за», но сама поехать с ними не смогла: готовила с детьми очередной праздник, решила детскую оперу поставить и пригласить все начальство и даже устроить для них прием.

Сергей с Юлей вернулись через три недели — какие-то другие, в постоянно приподнятом настроении, радостные. И общались они между собой мимолетными взглядами, жестами. Надя порой перехватывала эти непонятные ей взгляды и жесты. Юля совершенно перестала кашлять, но зачем она отрезала свою чудную косу и как Сергей позволил ей это? Она стала похожа на юную девушку, и манеры у нее изменились. Что-то неприятное поселилось у Нади в душе, непонятное: осадок, подозрения? Она все старалась гнать от себя прочь, но противное внутреннее ощущение не покидало ее.

А жизнь их внешне продолжала процветать: они и мечтать не могли об этом прежде, а теперь вот купили прекрасную «трешку» на Юго-Западе и небольшую дачу на Истринском водохранилище. Старую квартиру решили оставить для Юли, она ведь выйдет когда-нибудь замуж — как-то быстро она в последнее время взрослеет.

На даче Надя обустроила для себя комнату под крышей в старинном романтическом стиле и теперь часто проводила там время в одиночестве. Она вообще как-то ушла в себя. И с Юленькой у нее отношения разладились: та часто срывалась, кричала на нее и однажды вдруг так зло сказала: «Ненавижу тебя!»

А через полгода Надя заболела, и врачи поставили ей страшный диагноз, и еще сказали, что болезнь уже сильно запущена. Сделали ей, как говорят онкологи, радикальную операцию, и только на печени остался «маленький кусочек» — не смогли до него добраться. Сергей, как всегда энергичный, всюду имеющий связи, устроил ее на лечение в самый главный онкологический центр, выхлопотал для нее «квоту», то есть право на бесплатное лечение, и пошли непрерывные анализы на онкомаркеры и МРТ. И «химия» каждые 20 дней.

И как теперь пригодились им их деньги, ни разу Надя не приходила в центр без конвертов с гонораром для врачей, медсестер, что ставили ей капельницу, санитарочек, что подавали ей воды или меняли белье. Это было нормально, и доктора всех уровней относились к этому спокойно, как к должному.

В это же самое время рухнул их «Лицей». Кому-то очень серьезному, «крутому», как принято стало таких называть, приглянулось их помещение, и с Сергеем поговорили всего два раза. После второго раза он стал срочно закрывать все документы и вывозить особо ценные вещи: белый рояль они поставили в гостиной, немецкую стенку в прихожей, а все остальное раздали сотрудникам.

Надя очень тяжело переносила «химию», и было непонятно, от болезни она страдает или от лечения. Но она даже привыкла к своей теперешней жизни и все надеялась, что долго-долго еще будет жить, пусть и на лечении. Но лечение в конце концов совсем перестало ей помогать, и все решили, что ей дают не настоящие лекарства, а фальсифицированные. Об этом тогда даже писали в СМИ. Она нервничала, мучилась страшными болями, и каждую ампулу анальгетика приходилось им добывать с боем и за большие деньги.

И Юленька была теперь для нее сплошным страданием: она уезжала часто и неизвестно было, с кем и куда, и Надя на всякий случай написала завещание, в котором все оставляла только ей. Надеялась хоть этим растопить ее сердце. Но не растопила. Юля совершенно неожиданно продала свою квартиру и исчезла. И не звонила, не писала, как будто и нет ее совсем на белом свете. Надя мучилась, не связалась ли дочка с наркоманами и жива ли она.

Надя умерла дома. Как раз в этот день ее посетил долгожданный врач и на вопрос Нади «Почему же ей так плохо?» не задумываясь ответил: «Ну чего же вы, Надежда Александровна, хотите? Ведь вы болеете уже пять лет! Это очень долго!»

Сергей остался один. Теперь ни Нади, ни Юленьки, которую он любил, был грех на нем, совсем не по-отцовски. И он знал, что Надя знала об этом. Все прошло. Депрессия у него была страшная, и он постоянно выпивал. Виски, джин, дорогой коньяк — в доме еще с лучших времен все было. Ничего не помогало. Надо было срочно сменить обстановку, и решил Сергей поехать в тот самый отель в Турции, где много лет назад все было так хорошо и вся их жизнь с Надей тогда была просто праздником.

В аэропорту он запасся тремя разными бутылками виски: виски уже давно стало его любимым напитком, а тут еще и акция на виски была. В номере пятизведочного отеля все было, как в те счастливые времена, и он все пил и пил, и иногда даже плакал, и не брился, и даже в ресторан три дня не спускался, есть совсем не хотелось. На четвертый день решил взять себя в руки: принял холодный душ, побрился и решил пойти к морю. Он помнил: море здесь было таким спокойным, теплым. Пляж был совсем рядом. Он надел плавки в номере и, накинув белый махровый халат, спустился вниз.

Море было бесподобным. Он шаг за шагом медленно, наслаждаясь каждой секундой, погружался в воду и чувствовал, что боль и беды покидают его, он выйдет из моря другим, готовым к новой жизни, ведь его жизнь еще не кончилась!

Сергей не вышел из моря. Его и искать стали не сразу и нашли через два дня далеко от пляжа и на приличной глубине.

Потом одни говорили, что у него случился острый инфаркт, другие — что он сам утопился, а соседка по его московской квартире, старая верующая женщина, твердо сказала: «Надя забрала его к себе, он ей и там был очень нужен!»

Шел последний год «лихих 90-х». Начинался новый век. Но не для всех…

Татьяна Попова

До 90-х годов училась в вузе и в аспирантуре, работала в НИИ, потом — в Комиссии по экономической реформе. В 90-е работала вице-президентом общественных фондов и преподавала в вузах.

Карельские пирожки

Мы с пятилетней дочкой возвращались домой, в Москву, из Финляндии, где гостили у подруги. Нас усадили в поезд на небольшой станции под Хельсинки. Денег у меня почти не осталось, да они мне и не нужны были — в Москве встретят, а подруга, несмотря на мои протесты, положила в дорогу много еды. Зато я накупила подарков всем близким, вещичек дочке и себе…

Наш поезд пересекает границу. Вроде те же перелески и пустыри за окном, а сразу чувствуется, что это — Россия. Увы, не всегда это чувство тянет за собой гордость. Грязь, неухоженность заметны даже из окна поезда. В Выборге мы стояли довольно долго, нас успели посетить и пограничники, и таможенники, а поезд все еще не торопился в путь.

Мы с дочкой стояли рядом с проводницей у открытой двери, дышали свежим воздухом. И тут я заметила, что вдоль состава идет паренек лет двенадцати-тринадцати, что-то спрашивая у пассажиров, выглядывающих из открытых окон. Мальчишка был очень бедно, хотя и аккуратно, одет и очень красив: тоненький, с большими глазами и шевелюрой волос он сразу привлекал внимание. «Что он просит? Сигареты? Жвачку?» — поинтересовалась я у проводницы.

— Нет-нет! Мы его давно знаем, хороший парнишка, а родители у него — алкоголики. А он учится, тянется изо всех сил, к местной шпане не примыкает. Он хлеб просит. Я ему вот кое-что приготовила. Если у вас есть лишний хлеб, дайте ему. Он еще и с такими же, как он, малышами делится, их тут при станции много…

Меня как будто в сердце ударили ножом. Конечно, в Москве я тоже видела попрошаек, и взрослых, и подростков, и детей. Но те просили денег, и не раз я замечала, как презрительно смотрят нищие на тех, кто протягивает им по наивности что-то съестное. А тут! Что с тобой, моя страна, моя Россия?!

Дочка, не столько вникнув в суть нашего разговора, сколько почувствовав мое волнение, стала спрашивать, что случилось. Я схватила ее за руку и потащила в купе. На ходу объясняя, я собрала все съестные припасы, оставив лишь по бутерброду на утро, и поспешила обратно к проводнице.

Мальчик не успел отойти далеко. Я окликнула его и протянула свой пакет.

Лицо парнишки осветила благодарная улыбка. Он схватил подарок, заглянул внутрь и вытащил невскрытую упаковку с карельскими пирожками.

— Ой, а это что?

Я объяснила. Мальчик еще раз поблагодарил, поезд дернулся и неспешно тронулся. Мальчик махал нам рукой. Я горько жалела, что потратила все деньги и не могу оказать ощутимую помощь. Мне было стыдно за свое благополучие. Прошло много лет, а я не могу забыть этого эпизода.

Нина Ширинская

Москва

До 90-х — учитель математики и физики. В 90-е — учитель математики. После 90-х — пенсионерка.

Степа

90-е годы… Мне около сорока лет. Я — простая советская учительница математики и физики. Очень люблю свою математику и детей, которых учу и воспитываю. Есть у меня, на мой взгляд, некоторые странности. Первая — я все считаю: ступеньки лестниц, шаги, просто считаю, когда хочу выбросить из головы негативные мысли. Это маленькая, безобидная странность. Вторая — люблю смотреть, проходя по улице, на светящиеся вечером окна. Смотрю и представляю: вот окно, где горят все лампы, раздается громкая современная музыка, веселый смех. Это празднует молодежь. Успехов вам, ребята, пусть минуют вас печали.

А в этом окне — мягкий, приглушенный свет. Здесь, мне кажется, пожилая чета отдыхает от дневных забот. Они сидят рядышком на диване, вспоминают события прожитого дня, смотрят любимый сериал, ждут новостную передачу. Им хорошо вдвоем, дети выросли, внуков пока нет. Но все еще впереди. Пусть сбудутся все ваши желания. А это окно какое-то тревожное. Мечутся тени, силуэты. Что-то случилось. У подъезда стоит «Скорая». Понятна тревога. Но помощь рядом. Пусть уйдет болезнь; здоровья тем, кто живет за этими стеклами.

Я спускаюсь в метро. В вагоне нет толчеи, места почти все заняты. Не час пик. Я разглядываю тех, кто едет вместе со мною. Вот две молодые пары: два парня, две девушки. Хорошо, по-спортивному «упакованы»: фирменная спортивная одежда, в руках — ракетки в чехлах. Едут на тренировку. Занимаются модным сейчас видом — теннисом. Весело общаются друг с другом, на других посматривают свысока.

А рядом со мной сидит совсем молодая парочка. Как-то даже непривычно слышать: горячо обсуждают, кто написал «Завтрак на траве» — Клод Моне или Эдуард Мане? Так увлечены своей дискуссией, что ничего не видят вокруг. А на них с большой укоризной, с намеком во взоре смотрит огромных размеров женщина, еще молодая, но уж очень необъятная. Да еще для двух таких же огромных клетчатых баулов никак не может найти место. Очень бесцеремонно потребовала убрать ноги солдатика, который и так забился в уголок за стойкой у самой двери. Солдат беспокойно мнет форменный берет и все с большим беспокойством посматривает на свои простенькие наручные часы. Наконец он обращается к молодому (скорее, молодящемуся) мужчине в яркой футболке и коротких шортах:

— Слышь, Степ, я доеду до «Войковской»?

Мужчина презрительно смотрит на солдата и демонстративно отворачивается. И даже сплюнул, забыв, где он находится. Достал яркий журнал и уткнулся в него носом.

Солдат, переминаясь с ноги на ногу, обращается к одному из молодых спортсменов:

— Степ, скажи, я доеду до «Войковской»?

В ответ — откровенный взрыв смеха всей четверки. Слышна реплика: «Ну и лох!»

Спустя некоторое время, взглянув на часы, солдат осторожно дотронулся своей ногой ноги поклонника живописи. Вопрос тот же:

— Степ, а Степ, мне до «Войковской» надо. Я правильно еду?

Поклонник Клода Моне молча убрал ногу поглубже под сиденье.

Солдат заволновался. Ко мне с вопросом он не обращается. Я же, глядя на этого парня, перенеслась мысленно в ту деревню Курской области, в которой я родилась, училась в школе и куда каждый год приезжаю во время своего отпуска.

Встречаясь со своими ровесниками, я вижу, как быстро они стареют в отличие от молодых и молодящихся граждан, приезжающих в деревню за чистым воздухом и экологически чистыми продуктами. И не знают (или быстро забывают), каким трудом даются эти чистые продукты. И не замечают, что даже чистый воздух не разглаживает глубоких морщин на лицах и руках сельских тружеников. Никто не требует от горожан огромных усилий, только бы относились они к людям села и деревни с бОльшим уважением. И от армии парень не «откосил», отдает гражданский долг Родине. Не виноват он в том, что не видит разницы между живописцами Моне и Мане, не держал в руках ракетку.

Я вспомнила, как, желая познакомиться с городской девушкой, солдат написал ей трогательное письмо о том, что стоит он на посту с винтовкой и мечтает о девушке, хочет назвать ее любимой, поцеловать ее… И получил ответ: «Вот и целуйся со своей винтовкой, чурбан неотесанный!» И со смехом делилась «остроумная» своей новостью с подружками.

Смотрю я на солдата и отвечаю ему, хотя он меня и не спрашивал: «Да, доедешь до «Войковской», ты правильно едешь». А хочется ему добавить: «Не обращайся ты к ним! Ну не Степы они, слышишь, парень, не Степы! А едешь ты в правильном направлении, и будет у тебя все хорошо. И у нас все будет хорошо, потому что защита Родины в надежных руках. Я верю тебе, Степа, и очень на тебя надеюсь».

Светлана Белошапко

Ступино (Московская область)

Происшествие в городе

В нашем городе в 1991 году начальником следственного отдела милиции работал Леонтьев Виталий Павлович. На тот момент он был начальником лет, наверное, пятнадцать. Работа эта во все времена была тяжелая, ответственная, но он с ней справлялся отлично. Самое главное, его весь коллектив уважал. Такой был человек спокойный, невозмутимый, с юмором. Умел грамотно работу организовать, с подчиненных спрашивал, что называется, строго, но справедливо. Перед прокуратурой, а в советские времена и перед парткомом не боялся подчиненных защищать. И в то же время своей должностью не кичился, ко всем дружелюбно относился, в том числе к техническому персоналу.

Я его лично знала, после школы два года машинисткой в милиции работала, и все эти отзывы о нем постоянно слышала.

И вдруг зимой 1991 года как гром среди ясного дня новость — убили Виталия Палыча. Что случилось? Неужели кто-то из подследственных?

Не поверите — заместитель прокурора другого подмосковного района, Туровцев.

И вот что оказалось. Этот Туровцев раньше в нашей прокуратуре работал, помощником прокурора. Потом ушел на повышение замом. Но по старой памяти в наш город частенько приезжал. А потом нашего прокурора стали на пенсию оформлять, а Туровцева на его место наметили, уже и документы готовили.

Туровцева я тоже знала лично, практику проходила в прокуратуре после третьего и четвертого курса университета. Вроде и нормальный был мужик, но резкий, грубо с гражданами общался. Я, мол, прокурорский работник, а вы никто.

В очередной раз Туровцев приехал на похороны своего знакомого, сотрудника милиции. После похорон коллеги покойника решили не идти на поминки вместе с родственниками, а собраться отдельно. Среди собравшихся были и Леонтьев и Туровцев. На поминках, конечно, выпили, разговаривали. Ну, слово за слово, как обычно, произошел какой-то конфликт.

Чтобы Леонтьев был инициатором, никогда не поверю, никакой агрессии в нем не было никогда, ну, может, пошутил как-то или что-то едкое сказал.

А Туровцев в ответ пистолет достает и на глазах у всех стреляет в Леонтьева прямо в упор! Сразу насмерть.

Ну, хотя присутствующие это все видели и ни от кого не скрывали, дело оформили как неосторожное обращение с оружием. Туровцева из прокуратуры, конечно, сразу уволили. Прокурором в город совсем неожиданного человека прислали.

Леонтьева в жуткий мороз весь город хоронил, и об одном и том же говорили, какой хороший человек погиб.

А через полгода мне заместитель прокурора говорит: «Туровцев на машине на юг поехал и со скалы сорвался, разбился насмерть». Рядом со мной еще знакомый стоял, который в курсе дела был, переглянулись мы и друг друга без слов поняли. Может, нехорошо так говорить, но справедливое возмездие состоялось.

А еще лет через двенадцать с его дочкой, которая тоже следователем пошла в милицию работать, тоже несчастный случай произошел. Она была на дежурстве, пистолет у нее был при себе. Надо было почистить, ну, женщинам это не особо интересно.

Она возьми и коллегу попроси, Леша, мол, почисти, пожалуйста. Уж как он ухитрился чистить, но случайно выстрел произошел, и ей в спину. Хорошо, жива осталась, в госпитале лежала, вылечилась. Тут действительно случайность была, без всяких подводных камней. Но если бы вдруг погибла, матери от этого было бы не легче. Представляете, мужа убили, и дочь погибла.

Все эти события абсолютно реальные, поэтому все имена вымышленные, сами понимаете…

Екатерина Комарова

Омск

До 90-х — школьница, в 90-е — студентка, с конца 90-х и далее — специалист в госучреждении. В наши дни — безработная.

Спонсорская помощь

Я не люблю 90-е, хоть это и время начала моей молодости (сейчас, в 42, у меня ее продолжение). Многие не любят 90-е по причинам перестановки всего «с ног на голову», рыночного подхода ко всему и прочего идиотизма, который перетек и въелся в нашу нынешнюю, поверхностно устаканившуюся жизнь.

В году 1997 я оканчивала Омский технический университет, Политехнический институт по-старому. Кстати, среди пертурбаций того же времени — распространившаяся среди образовательных учреждений мода повышать себе статус, переименовывая техникумы в колледжи, институты в университеты, а то и в академии. Производственной практики после 4-го курса не было: производства разваливались. Вместо этого в сентябре-октябре 1996-го две недели учились, две отдыхали, что нам, раздолбаям, только нравилось. В марте 1997-го должен был быть госэкзамен. За некоторое время до сего события декан Г. собрал нас, будущих выпускников-полиграфистов, и повел такие речи (вводную часть с выходом из-за печки про обстановку в стране я опускаю):

— …необходимо оказать спонсорскую помощь родному факультету в размере 1,5 млн рублей либо — компьютером не ниже уровня второй «пентюхи» («Пентиум-2») — студенты должны учиться на передовой технике (а нас обучали на польских «Сейкошах»). Да, мы вот видели капитализм на картинках и по телевизору и хотели его, и вот оно, пожалуйста, мурло капитализма, — говорил Г., делая страшные глаза и разведя руки — видимо, неудобно самому все-таки было от имени родного факультета обдирать студентов.

Дома, злобствуя и захлебываясь возмущением, я рассказала о требуемом от нас «спонсорстве». На семейном совете решили заплатить: я шла на «красный» диплом, и ставить под угрозу такую перспективу не хотелось. С понятной мыслью скостить для себя побор до минимума я отправилась к Г. на прием: мама-сторож, бабушка-пенсионерка, 1,5 млн — тяжеловато для нас.

— Миллион, — сказал Г. — Меньше не могу.

С уплатой этого миллиона получилось так, будто год я училась без стипендии.

Один парень, сообразительный и знающий, не внес денег — из принципа или потому что вносить было нечего. И на «госе» его забросали дополнительными вопросами и «срезали» — поставили «четверку». Хоть я и терпеть не могла этого приземистого и пухломордого, как баба, вечно скалящего зубы умника, но то, как с ним поступили, неприятно поразило меня, потому что умником он все-таки был даже без подкрепления деньгами. Мне и другим претендентам на «красный» поставили «пятерки», задав всего по одному дополнительному вопросу.

В июне была защита диплома. Репетировала три дня перед зеркалом и перед мамой, и даже комиссию замордовала техническими характеристиками и параметрами своих исследований, во всяком случае, меня остановили на самом разгоне научных разглагольствований и добродушно попросили перейти поближе к концу, так что я несколько мгновений обиженно молчала. Потом были удивленные одобрительные отзывы присутствовавших на моей защите сокурсников, еще потом, отмечая завершение первого дня защиты, пили шампанское из пробирок лаборатории. И, несмотря на успех, никто из членов комиссии, представителей различных предприятий, не пригласил меня на работу. И полтора года я со своим «красным» в бордовой обложке дипломом не могла найти работу, пела в церковном хоре, а затем — по знакомству — устроилась в юридическое учреждение.

Владимир Гуга

Москва

Миссия

Слона-то я и не приметил…

И. А. Крылов

Всех новичков Максим Иванович тестировал на детекторе лжи, названном в честь знаменитого литературного персонажа «Полиграфом». «Вас ждет Полиграф Полиграфович, — шутил Сережа, круглый, похожий на Колобка, начальник отдела безопасности, вызывая нового сотрудника на обязательную процедуру. — Ничего страшного! Вам просто предстоит ответить на несколько вопросов. Если вы — человек с незапятнанной репутацией и чистой совестью, значит, вам скрывать от нас нечего. Кстати, знаете этимологию слова «тест»? В стародавние времена, когда сотрудники средневековых спецслужб желали добиться от человека правды, они зажимали его тестикулы в тиски. Разумеется, этот метод срабатывал лишь в отношении мужчин. С женщинами применялись другие методы работы. Вот так и проходили первые, хе-хе, тесты. Нынче времена другие. Вместо тисков — ноутбук и присоски на лоб, но суть прежняя».

За простецкой болтливостью начальника службы безопасности скрывались ядовитое жало боевого скорпиона и наблюдательность охотящейся летучей мыши. Президент «компании» нанял этого колобка не случайно. Как любой головастый руководитель и коммерсант, Максим Иванович бдительно следил за безопасностью своей компании, ведь около нее постоянно клацали челюсти и бандитов, и силовиков. Несколько налетов ОБЭПа, совершенных на его фирму, закончились ничем. Как-то раз служивые даже кабинет бухгалтерии не нашли… То есть кабинет бухгалтерии они, конечно, обнаружили, только в нем ничего не было, кроме пустого стола и сидящей за ним стажерки, студентки третьего курса финансового института, с такими же пустыми, как поверхность стола, глазами. Девочка чистосердечно рассказала ребятам, что стажируется в фирме всего несколько часов и пока никаких заданий от начальства не получила. И это была чистая правда.

Короче говоря, Максим Иванович свое дело знал: над невзрачной железной дверью фирмы вывесок не размещал, всех новых сотрудников проверял на «Полиграфе», ввел разные уровни доступа к коммерческой информации для разных работников и постоянно проводил организационно-просветительскую работу в коллективе. Народ он собрал трудолюбивый и открытый. А чтобы его подчиненные были еще сплоченней и лояльней, он, вняв совету своей опытной кадровички, насаждал в компании «корпоративную культуру». Заповеди этой «культуры» были отражены на большом глянцевом постере, висящем в каждом кабинете офиса. Эти скрижали были разбиты по пунктам: 1. Я. 2. Моя миссия. 3. Мы. 4. Наша миссия. Сдернутые с какого-то сектантского транспаранта, выбитые крупным шрифтом корпоративные установки заряжали сотрудников низшего и среднего звеньев определенного рода бодростью, потому что давали им почувствовать себя частью некоего полутайного общества, вроде масонской ложи. Все-таки ощущать свою принадлежность к какой-то изолированной группе как-то веселее, чем быть обычной Марьванной или Дядьколей. Поэтому сотрудники коллектива не просто трудились, но и выполняли свою «миссию». Как и положено, в любом подобном коллективе «вход в него стоил рубль, а выход — два». Однажды, произнося речь по поводу добровольного увольнения одной из ведущих сотрудниц, Максим Иванович улыбнулся и бодро выдал: «Ну, как говорится, в добрый путь. — Немного помолчал и многозначительно, уже без улыбки, добавил: — В последний путь…» Конечно, это была шутка. Но от этой шутки у многих находящихся рядом сотрудников как-то похолодело в груди.

Нередко в компании проводились мероприятия, поддерживающие корпоративный дух. В конце декабря обязательно устраивались вечеринки с непременным объявлением «человека года». Этот титул всегда присваивался Максиму Ивановичу. Такое постоянство никого не удивляло, потому что авторитет президента компании всегда находился на головокружительной высоте. К слову сказать, когда на работу в компанию приглашались новые сотрудники, а приглашались они исключительно «по знакомству», соискателю всегда рассказывали о сногсшибательных способностях и качествах Максима Ивановича: «Он такой-то, разтакой-то! Не директор, а сверхчеловек!» Порой на корпоративных мероприятиях, для еще более глубокого взаимослияния, устраивался такой аттракцион: кто-нибудь из сотрудников вставал на возвышение, например на стол, спиной к коллективу, и падал затылком вниз, прямо на кафельный пол. Чтобы сотрудник не раскроил себе голову, участники ритуала должны были подхватить летящего в бездну товарища на руки. В результате этого «испытания на прочность» каждый из работников в каком-то смысле был обязан жизнью своим коллегам.

А однажды, то ли в шутку, то ли всерьез, во время празднования пятилетнего юбилея компании Игорь Николаевич, финансовый директор, предложил всем встать в кружок, взяться за руки и пойти хороводом, произнося вслух сакральную мантру: «Я и моя миссия. Мы и наша миссия». И надо же! Весь коллектив, то ли в шутку, то ли всерьез, принял инициативу финдиректора. Некоторые сотрудники, правда, сначала смутились, но все-таки отрываться от медитирующего общества не стали и зашагали вместе со всеми.

Порой в деле сплочения случались и некоторые «перегибы на местах». Одна молодая и горячая менеджерша по закупкам предложила на очередном совещании разместить в каждом кабинете офиса портреты Максима Ивановича, чтобы главный пример ответственности постоянно находился перед глазами каждого работника. Предложение девушки не приняли. Но за комсомольский пыл активистка была награждена недельным отдыхом в подмосковном санатории. «Танечке надо немного отвлечься, подышать свежим воздухом», — сказал Максим Иванович, подписывая расходную бумажку с обозначением суммы, выделенной на ее внеочередной отпуск.

Культ своей личности Максим Иванович не одобрял, но и не осуждал особенно. «Если так нужно для поддержки корпоративной культуры, — рассуждал он, — значит, пусть будет так. Let it be, как говорится».

На следующий день после того самого «исторического» шмона с обнаружением пустой бухгалтерии к Максиму Ивановичу пожаловал по личному вопросу Игорь Николаевич, его «правая рука» и старейший друг (если слово «друг» в сфере нового русского бизнеса имело какое-то значение). Посидели, поговорили о том о сем, вспомнили, как начинали дело.

— Максим, тебя не удивляет, — наконец перешел к сути финдиректор, — что нам уже несколько раз удалось выскочить из очень неприятных ситуаций?

Президент внутренне вздрогнул: «К чему клонит?»

— Чего тут удивительного? — невозмутимо улыбнулся Максим Иванович. — Я имею дело с очень толковыми людьми, настоящими профессионалами. Мне повезло, что я работаю с тобой, например…

— Да, да, это так, — ответил «второй человек», — все верно. Но дело в том, что мы реально висели на волосок от смерти. Реально, понимаешь?

— Игоряш, — президент слегка нахмурился, — говори прямо, не юли..

— Я не юлю. Хочешь знать правду? Так я тебе скажу. Нашу компанию хранит Господь.

Последнюю фразу Игорь Николаевич произнес вполголоса, но вложил в нее всю эмоциональную патетику, на какую был способен. И добавил почти шепотом:

— Мы молимся за компанию. И за тебя.

Максим Иванович знал, что «на фирме» образовался кружок верующих людей, посещающих собрания некой протестантской организации. Его этот факт особенно не настораживал. Во-первых, эти религиозные сотрудники по отношению к общему делу были людьми порядочными, а во-вторых, они обладали чрезвычайно ценными профессиональными качествами. Кроме того, президент, как и все образованные люди, знал, что евангельские заповеди запрещают делать всякие гадости по отношению к ближним своим. И это его отчасти успокаивало.

— Кто это мы? — попросил уточнить президент.

— Я, Верочка, Петрович, Сережа, Селиванов, а также несколько сотрудников среднего и низшего звеньев.

Максим Иванович ощутил укол под ребро, хотя к нему никто не прикасался.

— То есть вы все…

— Да, мы все состоим в братстве «Церкви Нового Ковчега», о котором я тебе не раз рассказывал. И мы молимся за нашу компанию, за ее процветание и благополучие. Мы молимся утром, перед началом трудового дня, перед обедом, и вечером, накануне завершения работы. Три раза в день. И вот — результат! А еще мы молимся во время каждой воскресной службы. Было бы здорово, если ты как-нибудь придешь в нашу церковь.

— Ты же знаешь, — сказал Максим Иванович, не узнавая своего вдруг задрожавшего голоса, — что я — неверующий, вернее, я — агностик.

— Ничего страшного, — доброжелательно улыбнулся финдиректор, — не все умеют молиться, но все могут поддержать церковь пожертвованием. Двадцать пять процентов от прибыли — обычная доля, которую следует отдавать Богу. И не надо думать, что перечисленные церкви деньги пропадут даром. Ибо сказано…

После визита Игоря Николаевича Максим Иванович вышел из кабинета и направился в сторону туалета, как говорится, на «ватных ногах», опираясь о стену. Секретарша опешила от его вида: на стерильно белом лице горело два пунцовых пятна.

«Финансовый директор, коммерческий директор, директор по безопасности, главный логист, главный бухгалтер, — бормотал про себя, словно молитву, президент, — все они — братья «Церкви Нового Ковчега». Все. Четверть прибыли… Четверть прибыли… Четверть прибыли… Сегодня — четверть. А завтра?»

Ирина Титова

Сочи

90-е — студентка Ивановского медицинского института; после 90-х — врач.

Успеть везде

Шел 1992 год. На полках магазинов в нашем городе Иваново ничего не было. Если что-то появлялось — хватали все, не разбирая размера и цвета. Я ходила в искусственном красном полушубке, ела картошку, которую с родителями выращивали на выделенном в поле поликлиникой, в которой работала моя мама, участке и грибы-ягоды, запасенные летом. В магазинах действительно ничего не было. Людям давали зарплату тапками, мешками, маминой подруге на фабрике — бобинами ниток (мы приходили и выбирали на свитера, было всегда 3 цвета, бобины занимали у нее полкомнаты). Несколько раз я пыталась получить на макулатуру дефицитные романы Дюма и Анжелику, но, насобирав бумаги и газет у родственников, соседей и по подвалам и заняв со своими тележками очередь, в 5 утра я оказывалась где-то тридцатой-сороковой, и когда подходила моя очередь, мне уже доставалась туалетная бумага или «Что сказал покойник». Причем продавец всегда спрашивал: «Брать будете?» Как будто есть другой вариант. Не потащу же я все обратно. И я шла, обвешанная туалетной бумагой, как бубликами, с «Что сказал покойник» в руках. А моя подруга, увидев духи «Опиум» в бартер за 5 кг тыквенных семечек, днем и ночью их выковыривала и заставляла всех родственников есть тыкву, но не собрав, очень расстроилась.

Зима, декабрь. Я шла из института, в кармане стипендия, вижу объявление: «Товары из Европы, секонд-хенд», продажа в фойе в филармонии. Филармония была рядом, и я полетела как пуля, боясь, что многие видели объявление и я приду к пустым полкам.

В филармонии и правда была давка, все копошились возле огромных коробок, наклонялись над ними, залезали всем телом и, не разбирая, вытягивали что-то и бежали на кассу, где стояли весы. Многие даже не мерили вещи.

Я потолкалась немного и тоже пролезла к коробке, залезла в нее и вытащила шубу из кролика. Обрадовалась, войдя в азарт, шустро растолкала людей у другой коробки, залезла и, увидев рукав другой шубы, потянула за него (причем второй рукав из коробки тянула какая-то другая тетка, но я у нее вырвала, крепко зажала, выражение лица «не подходи»), зверь был непонятен; вцепившись в обе шубы, отошла в сторону и увидела ящик, в который продавец из пакета насыпала еще вещи. Надев одну шубу на плечи, а другую зажав между ног, я порылась и в этом ящике и ловко вытащила оттуда пояс из парчи 20 сантиметров шириной с какими-то резинками на концах. Я даже не подумала, куда я его надену, он был очень яркий, парча переливалась, я без сомнения решила, что это круто. К зеркалу было не пробиться, шуба из кролика была на мне, рукава казались длинноватыми, а сама шуба короткая — до пояса — и расклешенная, но я была довольна. Вторую шубу померила быстро, так и не поняв, чей мех. Все взвесила и заплатила, как положено, по весу. Люди хватали все, пока стояла к весам, в коробках ничего не осталось. Тетки тащили нижнее белье явно не их размеров, в очереди пытались приложить к себе со словами: «Сойдет, ушью». Свою одежду и покупки распихала по сумкам и гордая, в шубе из кролика, вышла по направлению к маминой работе. Конечно, поддувало сильно, рукава были длинные, но ощущение было неземное — я в шубе.

Не дойдя, увидела машину неизвестной марки, припаркованную у остановки. «Импортная, крутая», — подумала я. Приблизившись, прочитала: «Форд». (Чтобы прочитать марку, подошла впритык, так как зрение у меня плохое.) Из окна машины высунулся парень и, осмотрев меня с ног до головы, сказал:

— Девушка! А вы не можете посидеть в моей машине, пока я отлучусь на десять минут. У меня просто замок в двери сломан, и окно не закрывается.

— А почему бы и не посидеть? Посижу. Идите, — обрадовалась я.

И вот сижу я в машине, выглядываю постоянно из окна и жду, чтобы хоть один знакомый, хоть кто-то из института прошел мимо и увидел, какая я крутая. У нас и автобусы-то ходили плохо, а троллейбусы вообще не выходили в холод на линию, машин было мало. А тут на самом виду, в центре города, я сижу в шубе, в иномарке. Мама, не дождавшись меня, вышла на перерыв с работы и прошла мимо машины, хотя я торчала в открытом окне и думала, что меня трудно не заметить. Я вылезла, окликнула ее, и она чуть не упала, увидев меня. Парень, вернувшись, в мороз с открытым окном довез меня до дома. И опять во дворе нашей пятиэтажки никого не было. Было жалко, что это представление никто не увидел.

Вторая шуба оказалась из енота, мех был редкий и какой-то облезлый. Шуба из кролика оказалась обрезанной от длинной шубы. Но с этого дня у меня оказались сразу две натуральные шубы, в которых, если поддеть под них побольше одежды, и не холодно. В них я стояла в бесконечных очередях за «синими, как из реанимации» курицами, котлетами — один десяток в руки — и выглядела очень даже ничего. Носила года два, потом шубу из енота вывесила к помойке — ее забрали тут же, а шубой из кролика, у которой почему-то начал сильно лезть мех, мама потом накрывала картошку, чтобы она не померзла. Пояс из парчи я так ни разу и не надела, не зная, что делать с резинками и вообще с чем его комплектовать.

Галина Фунтикова

Сочи

В 90-е годы работала в автотранспортной компании. Последние 10 лет — преподаватель ПДД в автошколе.

Смерть в синем атласе

Когда заходит разговор о проблеме неконтролируемого пития, я обязательно вспоминаю такой стишок:

Все может быть, все может статься,

Машина может поломаться,

Собака может потеряться,

Девчонка может разлюбить!

Но бросить пить? Не может быть!

Ну вот нет у загадочной русской души культуры потребления спиртных напитков! Читаешь, к примеру, Хема или Ремарка, так там друзья-товарищи за вечер пройдут с десяток кабачков — где абсент, где коньячок, где шампань…

А потом еще с собой в номер, вместе с девушкой, бутылочку легкого яблочного сидра в состоянии прихватить!

А у нас что?

В первой же ресторации надо нахлебаться водки и в финале либо целоваться с официанткой на брудершафт, либо традиционно уснуть в салате!

Впервые мне такая практика надоела лет 20 назад, и я твердо решила «зашиться»! Тогда делалось это нелегально и стоило по тем временам бешеных денег — 500 безусловных единиц! Для примера — цена нового легендарного «Запорожца» составляла 4000 рублей. Устроил мне эту процедуру по великому блату родственник — муж младшей сестры. К слову сказать — «зашиваться» мы пошли дружной парой. Помню как сейчас, дело было поздно вечером, в психдиспансере. Собрали по «пятихатке», завели в процедурный кабинет, сделали укол местной анестезии в правую ягодицу. Через несколько минут, лежа на животе на холодной кушетке, я услышала отчетливый треск, как будто рвут плотную материю (это рассекли мягкие ткани).

А еще спустя минут десять мне вручили маленький пустой пузырек с надписью «ESPERAL», что в переводе с французского означает — НАДЕЖДА. Именно в нем хранились 5 маленьких ампул, которые и перекочевали в известное место.

Никаких письменных обещаний и подписей с меня не брали, по понятным соображениям, просто предупредили устно — если выпью, я умру. Вот так — коротко и ясно! И это на 5 лет!

И пошли мы с родственником солнцем палимые.

Скажу честно, первый год я чувствовала себя особенным человеком! Все-таки какое-то инородное тело в твоем организме, на окружающих смотришь свысока, ну героиня, одним словом!

И вот на втором году моего «зашитого» периода случился у меня бурный курортный роман. Я работала диспетчером на товарном дворе станции Сочи, он отправлял контейнер в Москву, ну и, как это бывает, обменялись взглядом, словом, искры, флюиды…

Вечером ресторан в гостинице «Москва» (все по теме), песня на заказ:

Что сапфиры и алмазы?

Жемчуга и бирюза?

Все отдать не жалко сразу

За любимые глаза… Али Баба…

Короче, стали мы жить на два города, меня чуть с работы не выгнали за очередной уезд (точнее, улет), я даже кровь сдала, чтоб получить два отгула…

И вот прилетаю я в очередной раз — прямо перед Новым годом, 25, кажется, декабря, в аэропорту меня «нихто» не встречает! Мобильников еще не было, еду я на «запасной аэродром», к знакомым девчонкам, оттуда посылаем гонца. Приезжает мой Али Баба, потупив глазки, заявляет, что он «нашел родственную душу»…

Ну что тут будешь делать?

— Ладно, — говорю я, — с каждым может случиться — «душу, так душу». Но ты меня устрой где-нибудь на ближайшую ночь, а то ведь из общаги меня в 23.00 попрут.

— Хорошо, будь по-твоему, — говорит Али Баба, — есть у меня одна шикарная хата, правда, в коммуналке, но там прикид — сама увидишь!

— А хозяева-то где? — робко поинтересовалась я и при этом чувствую холодок почему-то в коленках.

— Да какие там хозяева? Одна девчонка там живет, а сейчас она на аборте.

Ну не слабо, а? Мне очень хотелось спросить — не та ли это «родственная душа» загремела по-платонически в абортарий?

Оказалось, что «шикарная хата» совсем недалеко — несколько остановок на трамвае. Посадили меня в трамвай, вручили ключи и… помахали ручкой!

По пути в указанную квартирку я приобрела в ближайшем ларьке бутылку легендарного «Абрау Дюрсо», иду и чувствую холодок… опять же в коленках. «Прикид» в хате был действительно классный — проигрыватель «Арктур», фирменные диски, я тут же поставила Кена Хенсли. На полке обалденная косметика, я тут же надушилась «Черной магией». А дальше, вы можете догадаться, — открыла я бутылку, налила полный фужер и… выпила. Легла в роскошную постель из синего атласа, потихоньку допивала шампусик и думала:

— Вот умру я сейчас в этой роскошной чужой постели, утром найдут труп без признаков насильственной смерти. И будут гадать — что же случилось-то?

А при этом холодок…

Но вот ведь не умерла я ни на утро, ни на вечер, а приехав домой в Сочи, попала прямо на новоселье к друзьям. И на глазах у изумленной публики осушила большую кружку пива. Больше всех этому факту обрадовался кто? Ну конечно, мой родственник! Видя, что у меня «за воротник» летит спиртное, он недолго думая, тоже припал к бокалу.

Так закончилась первая попытка.

Вторая последовала через несколько лет, надоели загулы, причем соблазны были на работе, опять захотелось покончить со всем этим безобразием одним махом! ESPERAL надежд не оправдала, и я нашла объявление (дело стало легальным бизнесом) о загадочной «ТОРПЕДЕ». Пришла по указанному адресу — какой-то закуток в заводской больничке, доктор в мутных очках объяснил, что надо будет пройти «предварительно-подготовительный» период. Он будет давать мне стакан разбавленной водки (видимо, в целях экономии), и тут же таблетки, и тут же возникнет рвотный рефлекс. Ладно, это, как говорится, полбеды, а вот потом я должна буду принести… живого хомячка.

После этого заявления мне заранее стало дурно.

— Вы что? Зашьете мне хомячка??? — в ужасе спросила я у «доктора».

— Да нет же, хомячок примет таблеточку, затем я дам ему понюхать водочки… и он на ваших глазах помрет, — и исцелитель сделал страшные глаза под мутными очками! Мне стало жаль ни в чем не повинного хомячка, удалось договориться обойтись без душераздирающей сцены. Процесс «торпедирования» оказался довольно страшной процедурой — мне в вену влили целую ампулу какой-то мерзской жидкости. Кровь моментально прилила к лицу, видимо, поднялось кровяное давление, состояние такое, будто меня окунули в котел с кипятком, как того молодящегося царя из русской сказки! Не помню, сколько длилось ощущение, что по жилам течет раскаленная смола! После такой «торпеды» я честно не пила целый год…

А потом… как говорит старик Хайям:

Вино — ведь мира кровь!

А мир наш — кровопийца!

Так как же нам не пить

Кровь кровного врага!

Александр Шабанов

Москва

Мобила

Сотовый телефон, или, «по-пацански», «мобила», — предмет редкий и элитный. Самые первые аппараты показывали в американских фильмах «Смертельное оружие» и «Эль Марьячи»: на вид вроде радиоприемника с трубкой на шнуре, и особой реакции они не вызывали — видали мы такие штуки, только с наушниками, в кино про военных и разведчиков. А вот когда под малиновыми пиджаками на поясах повисли мобилки более привычного нам сегодня вида… Сначала человек, который громко разговаривал сам с собой, держа руку возле уха, издали казался сумасшедшим. Позже черный прямоугольник с коротенькой коленчатой антенной и откидной крышечкой внизу — признак немыслимой крутости.

На дворе девяносто восьмой год, и «труба» есть только у шефа и его первого зама, на случай крайней необходимости. Да, это первые аппараты, с прошивкой номера прямо в телефон, без съемной карты; а компании сотовой связи пока что предоставляют время разговоров в кредит, рассчитывая, что мало кто будет выбрасывать запредельно дорогой прибор, который компания может отключить от Сети за неуплату. Однако же несколько телефонов, самых первых, массивных и тяжелых, как кирпичи, пылятся у секретарши в ящике стола. Я как-то спрашиваю на голубом глазу, нельзя ли, если они все равно валяются без дела, раздать их сотрудникам. Зам шефа, он же младший брат его жены, с кривой усмешкой отвечает: «Ну, возьми, если хочешь. На сколько-то сот баксов долги на нем, только заплати сначала — и пользуйся». Стоимость «бесплатных» разговоров у ребят настолько перекрыла сумму, уплаченную за телефон, что им стало дешевле забыть про аппарат со «спалившимся» номером.

Потом появляются «трубы» с сим-картами, компании переходят на систему оплаты по факту разговора, и кидалам наступает облом. Но уже «раскрутившийся» шеф теперь брезгует мелким мошенничеством, у него другая фишка: он то и дело меняет телефоны на новые, более модные модели. Над последним его приобретением украдкой фыркает вся фирма: шеф — бывший спортсмен, здоровяк, а телефончик крошечный, раскладной и совершенно незаметен в массивном бойцовском кулаке.

Семейный совет постановил: мобильному телефону в семье — быть! Ой, как считали и высчитывали, что выгодно, что невыгодно, опрашивали немногочисленных знакомых телефоновладельцев, перебирали листы с тарифами, взятые на дом в офисе продаж, ровно ничего в них не понимая… Наконец решили. Причина уважительная: у мамы отпуск, надо везти бабушку на дачу, а бабушка стареет, как же ей быть без связи с работающим внуком? И вот мальчик-продавец в который уже раз повторяет особенности тарифа, самого дешевого, и описывает возможности телефона, тоже самого простенького — здоровенной «Моторолы», размером и весом похожей на трубку городского аппарата. «Вишенкой на торте» является покупка чехольчика на телефон, со стальным лепестком сзади, чтобы вешать «сотик» на пояс. М-да, вот именно на поясе будет носить его мама, гуляя по дачным участкам!

Выезд на дачу состоялся. Первый сеанс связи тоже. Успешно. С небольшой поправкой: аппарат ловит сигнал… только в полукилометре от участка, в определенном месте шоссе. А что ж вы хотели: продавец-то недаром предупреждал, что если кругом много деревьев, Сеть может быть и недоступна! «Вот если б у вас там рядом была речка или озеро…» Чувствую себя Штирлицем на задании: в определенный час мне полагается обязательно быть возле рабочего телефона. Звонок. «Как дела — у нас нормально — даю трубку бабушке!» Пять минут разговора: ради них обе мои красавицы неспешно, нога за ногу, раз в день прогуливаются за те полкилометра до места, где есть сигнал. Обратная связь невозможна. Перед тем как нажать отбой, договариваемся о времени следующего сеанса связи. Фантастика. «Алекс — Юстасу…» Но счастья-то, счастья-то сколько: можно каждый день слышать родные голоса, а случись что на даче, оттуда не понадобится передавать известие с соседями или на дребезжащем автобусе ехать за пять верст в поселок на междугородный переговорный пункт. Мобильный телефон — это сила! Спасибо тебе, прогресс нынешнего времени! Спасибо вам, чудеса техники!

Анна Мирошниченко

Боровск

До 90-х — школьница, в 90-е — студентка, после 90-х — журналист, редактор в печатных СМИ.

Балабол-затейник на зарплате

Именно так можно назвать мою первую хорошую работу, найденную в 90-х. Ой-ой, как давно это было! Я тогда в институте училась, на писателя. Стипендии хватало на льготный проездной и буханку хлеба. Родители — безработные инженеры в независимом государстве бывшего СССР. Доводилось работать продавцом, уборщицей, помощником бармена… При том, что трудовая деятельность на последних двух позициях противопоказана по состоянию здоровья. Но кто ж тогда об этом спрашивал? А я и не говорила. И тут… В стенах мультстудии, где я тогда подвизалась заливщицей картинок (да! была у меня и такая работа! точного названия должности и не припомню уже), — объявление: «Приглашаем женщин с приятным голосом, грамотной речью, хорошей дикцией и знанием базового английского. Работа ночная, оплата хорошая».

Решив, что для секса по телефону с интуристами базового английского маловато будет, отправилась на собеседование. Так в моей трудовой появилась запись «Оператор разговорных линий». Это был прототип нынешних чатов (по-буржуйски услуга так и называлась — Chat Line), только с использованием телефона. Что такое Интернет, знали тогда единицы, потому англичане, решившие завезти новое развлечение в Россию, надеялись получить спрос. От оператора требовалось вежливо здороваться с каждым желающим, потрепаться со случайными людьми (одновременно «на линии», как сейчас бы сказали — модерируемой одним оператором, могли находиться до семи абонентов), спрашивать о его или ее совершеннолетии (легко догадаться, услуга была платной; минута стоила недорого, примерно как позвонить из Москвы в область, но все же), предупреждать о правилах пользования услугой (запрещались оскорбления и ненормативная лексика, разговоры о сексе и насилии, разжигание национальной и религиозной розни). После чего подключать к общему трепу, и далее — следить за развитием беседы, поддерживать интерес к ней и собеседников друг к другу, не допускать нарушения правил. На рабочем месте разрешалось курить (!!!). Смена длилась с девяти вечера до шести утра и включала часовой перерыв, используемый частями: один раз — не менее получаса, дважды — по 15 минут. Если кто-то из операторов забывал о перерыве, супервайзеры — сперва англичанка, позднее — одна из «выросших» коллег — вежливо напоминали (позднее, кстати, я такого ни в одном офисе не встречала). Количество смен и график определялись по желанию и взаимной договоренности, платили за смену 15 зеленых рублей, что в 1994-м было вполне неплохо, а позднее стало, конечно, маловато.

Кто звонил? Поначалу все, кто рекламу видел и кому не лень. Интересовались просто. Жаждущие познакомиться — само собой. Но везло им с этим, надо сказать, нечасто: на одну особу женского пола приходилось то девять, то десять, а то и больше мужчин. Причем дамы, как правило, — не слишком юных лет, чаще звонили просто потрындеть ни о чем, вроде как развеяться после работы и домашних дел, и никаких новых знакомств не хотели. Надо ли говорить, сколько комплиментов-дифирамбов, объяснений в любви и предложений встретиться обрушивалось на операторов!

О последних стоит сказать особо. Коллектив подобрался интересный: тут тебе и умудренная жизненным опытом домохозяйка, и актриса не у дел, и гражданка США — дочь русских эмигрантов, приехавшая на историческую родину к бабушке… Примерно половина — бедные студентки вроде меня. Условия контракта гласили: встречаться с абонентами категорически запрещается. Мы даже вместо настоящих имен использовали (уже тогда!) «онлайновые». Надо сказать, нарушить условия контракта никто из нас и не стремился: если честно, нам было интереснее общаться друг с другом (что удавалось в свободное время ближе к утру), чем, как сейчас бы сказали, — с виртуальными собеседниками. Нет, какие-то уроды-маньяки среди них попадались нечасто. Люди с психологическими проблемами, в состоянии стресса или депрессии — да, бывало, хотя каких-то уж совсем радикальных заявлений вроде «Вот если ты сейчас повесишь трубку — удавлюсь» не припомню. Мы честно предупреждали, что психологами не являемся, рекомендовали позвонить по телефону доверия… «У вас голоса добрее», — слышали в ответ. Обычно душеспасительные беседы брала на себя самая старшая из нас, Марина (операторы сидели за одним столом, без перегородок, и могли обмениваться информацией). Как правило, она давала простые житейские советы вроде подумать об этом завтра, купить обидевшейся жене букет цветов, честно рассказать близким о проблеме или, наоборот, никому ничего не рассказывать… Количество ее телефонных поклонников зашкаливало. «В реале» же она недавно развелась, воспитывала одна дочь-старшеклассницу и ни к каким новым отношениям в то время не стремилась.

Молоденьким девчонкам вроде меня чаще всего доводилось просто часами трещать ни о чем — о погоде, музыке, кино, последних новостях, нюансах отношений с родителями и людьми противоположного пола без уклона в тематику «ниже пояса» — за этим тщательно следили — и излучать позитив. Последнее, как ни странно, удавалось, несмотря на трудности совмещения ночных смен и учебы на дневном. Может, возможность на зарплату не только поесть, но иногда и кофточку себе красивую прикупить или пару обуви взамен развалившейся, может, поддержка коллектива (праздники и дни рождения отмечались вместе — и это были не просто нудные корпоративы, обязаловка, а действительно забавные и душевные посиделки, отнюдь не девичники: не забудьте о службе техподдержки, невиданного ранее в России чуда техники), а в немалой степени и дифирамбы-комплименты тому причиной. Думаете, нестрашной собою девушке возраста чуть за двадцать их и «в реале» достается выше крышы? Это так, да не всегда. Когда ты только-только «выскочила» из-под родительских «надо», «должна», «а вот соседская Вика — круглая отличница, спортсменка-красавица и каждый день дома уборку делает» — и тут же умудрилась встретить любимого, обожающего те же самые слова, когда с «круглых пятерок» приходится съезжать на «твердые трояки» не потому, что скучно или способностей нет, а оттого, что иногда перед экзаменом лучше выспаться, чем открыть учебник, иначе просто до аудитории не дойдешь, — слышать о том, какая ты замечательная-удивительная, обаятельная-привлекательная, умница-красавица и, вообще, мечта и идеал, иногда помогает. Даже если первые морозы — раньше очередной зарплаты и по снежку в открытых туфлях топать приходится — не так холодно кажется. А еще иногда может получиться ответить невыученный урок на зависть отличникам — на лихорадочном от многодневного недосыпа кураже, воспользовавшись внезапно всплывшими в памяти сведениями то ли из смежных областей, то ли из чьих-то мыслей, витающих в воздухе. И однажды — найти в себе силы сказать «нет» настойчивым пожеланиям вылезти из-под одеяла, пожарить картошки, снять пижаму, заняться любовью на подоконнике, надеть платье и отправиться отмечать очередной «день граненого стакана» — все это после ночной смены, трех зачетов и двух часов сна. Искать и вновь терять эти силы еще не раз придется — но это уже другая история, не о работе.

А сама работа закончилась через полтора года — не оттого, что клиентов не было, а потому, что изобретательные российские граждане быстро нашли тысячу и один способ избежать оплаты приходивших счетов, чего законопослушные создатели конторы предусмотреть не могли. Особо отличился некий юный (лет 13–14 — кто ж вам, виртуалы, правду о возрасте скажет!) программист, нашедший способ подключения к линии с собственного компьютера. Жаль, не удалось таланту свое изобретение запатентовать (возможно, был бы у нас свой создатель дайл-ап!), но, думаю, мальчик и без того далеко пошел. Тем паче остановить его, то бишь привлечь к ответственности, конторским юристам так и не удалось.

Мне же довелось окончить институт почти без троек — прекращение ночных бдений на пользу пошло. А потом я стала журналистом, кем так и не перестала быть до сих пор, хотя работа эта, временами интересная, особо любимой не была никогда. Так что пусть о ней другие рассказывают, у них получится лучше.

Наталья Дзе

Санкт-Петербург

Витя и Лис

В девяносто пятом я познакомилась в поезде с молодым человеком, и мы всю дорогу — полтора суток — проболтали о том о сем.

Звали его Витя. Скромный, высокий, сероглазый. Лицо приятное, открытое, на носу — стайка юношеских прыщей.

Мне было семнадцать, ему — восемнадцать.

Оба мы ехали в Москву: я — возвращалась с зимних каникул от бабушки, он — из отпуска в свой военный гарнизон.

Весь день я рассказывала ему про жизнь в столице, про университет и преподавателей, про подружек и друзей.

Он внимательно слушал, говорил немного, больше про армию, про себя — очень скупо.

Под вечер мы разделили на двоих шоколадный батончик и начали травить анекдоты, хохотали на весь вагон и в итоге были изгнаны старушками в тамбур, где еще полночи гыгыкали и курили.

Было ощущение легкости: такое ни к чему не обязывающее дорожное знакомство.

В Москве вывалились на перрон. У меня — чемодан с одеждой и тяжелый баул с едой (бабушка надавала разных банок, варений-солений, колбас, чтоб я не голодала).

Витя же был налегке: куцый вещмешок и полупустая дорожная сумка.

Он по-хозяйски схватил мой баул, буркнул «Помогу!» и зашагал по перрону, я семенила рядом, тащила чемодан.

У входа в метро «Комсомольская» злая огромная толпа пыталась пролезть через единственную открытую дверь.

— Мы сейчас можем потеряться, — нахмурился Витя. — Давай каждый пройдет как получится, а встретимся за турникетами, перед эскалаторами.

Я кивнула.

— Да, — Витя снял свою дорожную сумку с плеча, — сможешь понести? А то она постоянно сползает.

Я снова кивнула и взяла сумку.

Потерялись мы сразу: меня утащило вперед, пропихнуло через дверь и вынесло к кассам, где длинным хвостом тянулась очередь.

Я нащупала в кармане проездной и облегченно выдохнула. Протиснулась через турникеты, нашла удобное место для наблюдения, поставила чемодан, на него — Витину сумку и завертела головой.

Нету.

«Подожду, — подумала я, — наверное, за жетоном в очереди мается».

Но время шло, а Витя все не появлялся.

Я простояла битый час.

Потом медленно спустилась по лестнице к поездам и поехала в общежитие.

Там меня встретила подруга.

Стягивая пальто, разуваясь, я рассказывала ей о случившемся.

Она громко ахала и всплескивала руками.

Мы выудили из Витиной сумки полусъеденную загогулину краковской колбасы, кусок хлеба и сине-голубую кружку с отколотым краем.

Продукты выкинули, кружку вымыли, ошпарили кипятком и поставили на полку. Назвали Приблудой.

И еще долго сидели на кухне, обсуждая ситуацию. Я все убеждала ее, что Витя не специально, мы ведь с ним так хорошо ехали в поезде и о многом проговорили.

Он просто заблудился в толпе, потерял меня из виду, а я не записала ни адрес, ни телефон и свой не оставила — вот как теперь отдать ему сумку?

Привет, ухмылялась моя подруга, он заранее все просчитал, спер баул и был таков, думал, может, там что ценное, в армии сейчас нищета и дедовщина, вот он и прихватил. Как тебя не увидеть в твоем бордовом пальто? Тем более ты стояла там целый час!

Мы спорили-спорили, и она меня почти убедила, что парень поступил намеренно. Тогда я вспомнила историю про Лиса.

Мне было шесть. Как-то одна девочка принесла в детский сад игрушечного резинового Лиса. Одинокий и грустный, он смотрел на мир исподлобья и походил на Лиса из «Маленького Принца». И как будто просил — заберите меня, полюбите.

Я не смогла устоять: тихонько заиграла его и спрятала в свой шкафчик.

Думала как: если девочка расстроится, то тут же вытащу и скажу: «Да вот же он! Нашелся!» — и отдам.

Но девочка не заметила исчезновения, и, когда я на следующий день спросила: «А где твоя игрушка?» — она беспечно дернула плечом: «Не знаю, затерялась где-то».

После этих слов я решила Лиса оставить себе, мол, хозяйке он не очень и нужен, а я окружу его заботой и любовью.

Лис долго жил у меня, я играла с ним, заботилась, шила одежду, хотя, признаюсь, всякий раз, когда я вспоминала, как он достался, меня накрывало ощущение неловкости.

Я поделилась размышлениями с подругой: вот оно, догнало! Пришло возмездие за детское воровство.

— Дура ты! — перебила меня она. — Лиса ты украла как порядочная, из любви, а он — этот Витя — форменный козел!

Мы посмеялись, поязвили на тему «воровство из любви», я успокоилась, и все это забылось. Невелика потеря, подумаешь! Однако в глубине души до сих пор иногда чувствую — не просто так все случилось, не просто.

А вы как думаете, а?

Стасс Бабицкий

Москва

Студент факультета журналистики (выпуск 1999 года), далее журналист.

Пейджер доверия

Бип-бип!

Тариэл Автандилович с трудом выцарапал черную жужжащую коробочку из складок необъятного пуза.

— Что творят, да?! — Пальцы-сардельки тыкали в маленькие кнопочки «Моторолы», а лысая голова моментально покрылась испариной. — Курс дойч-марки опять упал. Нет, ну ведь неделю назад вырос. Я купил по 14 рублей. Думаю, раз вырос, значит, и дальше полезет. А он уже 13.50. Как думаешь, продавать, а?

— Откуда мне знать, — пожала плечами Дарья. — Я этих ваших марок в глаза не видела.

— Вах! Посмотри, — он раскрыл кошелек и достал ухватистую стопку сотенных купюр, — хотя тут ничего интересного. Синий рояль, а на обратной стороне баба какая-то.

— Красивая.

Себя бы Дарья так никогда не назвала. Вот, в погасшем мониторе лицо отражается: глаза с копейку, нос картошкой, волосенки жидкие и блеклые. Но голос — заслушаешься. За голос ее и ценили — не только Тариэл Автандилович, но и тысячи абонентов его пейджинговой компании.

— А это у тебя что? Бутерброды? С «Рамой»? — Начальник схватил один, запихнул в рот целиком и пробубнил, плюясь крошками: — Все, все, побегу. Дела на месте стоять не любят, да?! Хорошего дежурства, Дашенька.

Она работала только в ночную смену. Днем преподавала в педагогическом институте психологию, но денег катастрофически не хватало. Впрочем, как и всем вокруг. Она и студентам говорила: «Сейчас психологи никому не нужны, всем подавай юристов или коммерсантов. Капитализм люди строят, некогда о душе подумать. А ведь они зарабатывают не только миллионы, но и депрессии с неврозами. Представляете? Целое поколение под гнетом постоянного стресса. Очень скоро всех придется лечить. Тогда и придет наше время».

Дзынь!

Первая волна звонков прокатилась с шести до семи вечера. Дежурные сообщения. «Грею борщ». «Выехал с работы». «Купи молока». «Не забудь забрать дочь из продленки!» Осколки цветных стекол. Чужие жизни мелькают, как в калейдоскопе, — такие простые и размеренные, что даже скучно.

Все. Выдохлись. Замолчал телефон. Самое время заварить чай и доесть оставшиеся бутерброды. Понятно, что хлеб с маргарином не заменит полноценный ужин, но… Если разобраться, сейчас все какое-то неполноценное. В прежние времена ведь как разговаривали? Приходили друг к другу в гости. Усаживались в мягкие кресла. Улыбались, шутили, целовали в щечку на прощание, детей гладили по вечно взъерошенным вихрам. Потом появились телефоны. Суррогатное общение. Трубка прижата к уху плечом, руки в муке — пельмени лепят, глаза следят за вращением барабана в «Поле чудес». «Да-да, конечно, я тебя слушаю…» А теперь и вовсе непонятные коробочки с зеленым экраном. Малюсенькие, не разгонишь мысль. Хотя и мыслей-то особых нет. «Перезвони срочно! Дела порешаем!» Шаблонные фразы. Еще и на вежливости экономят, как будто за каждое лишнее слово приходится платить отдельно. Дарью это больше всего раздражало, поэтому она неизменно добавляла к каждому сообщению «пожалуйста» и «спасибо», чтобы хоть как-то…

Дзынь!

Вторая волна. Можно спорить хоть на те самые сто марок, что самым популярным сообщением с девяти вечера и до полуночи будет «Ты где?» с незначительными вариациями и дополнениями. В эту пору звонят беспокойные люди, те, кто ищет в потемках кого-то.

— Оператор 13, добрый вечер!

Подергала мышку, выводя компьютер из летаргического сна.

— Здравствуйте! Для абонента 1234. «Ты где?»

— Это все сообщение?

— Да.

— Подпись будет?

— Он и так поймет, от кого.

— Принято!

Снова осколки. Только уже от битой посуды и треснувших зеркал. С острыми краями, о которые так легко пораниться.

Дзынь!

— Алло, барышня… Я пьяный в зюзю. А ты можешь текст составить так, чтоб жена не догадалась, что я пьяный?

— Извините, не поняла. Про что текст?

— Ну, эта… Что я задержусь до десяти. — В трубке звякнуло, потом булькнуло. — Не, по ходу даже до одиннадцати.

— То есть вы хотите, чтобы я сочинила за вас сообщение?

— Ну да! Только с уважуть… уважитель… ной причиной. Какие отмазки обычно придумывают твои клиенты?

Дарья задумалась.

— Самое популярное оправдание: колесо спустило.

— Не, не вариант. У меня машины нет.

— Тогда день рождения шефа. Он накрыл на работе «поляну» с коньяком. Нельзя было отказаться.

— Точно! Такое прокатит. Спасибо, тринадцатая. Ну, твое здоровье!

Она давно привыкла, что клиенты врут и не краснеют. А чего стыдиться? Пейджер — бездушная штамповка из пластмассы, он любую брехню стерпит. Оператора многие воспринимают примерно так же: незнакомый голос, ноль эмоций…

Дзынь!

— Передаю сообщение для номера 7777. Зая, квартира свободна на все выходные. Жду с нетерпением! И подпись…

— Самоубийца.

— Э-э-э, в каком смысле?

— В прямом! Не ожидал меня услышать, Гена? Я твой баритон сразу узнала. Помнишь, на Новый год ты пел под гитару «и поезд мчит в сибирские морозы», а мы с твоей женой оливье строгали?

— Д-Даша… Д-Да как же т-так…

— А вот такой ты везучий, гад. Получается, Люсе ты на Восьмое марта букет зажмотил, а зае пейджер купил за тысячу рублей?

— Нет, у нее свой был. Я только абонентскую плату вношу…

— По сотне в месяц? Дурак ты, Гена. У тебя супруга такая чудесная, а ты все за юбками бегаешь. Кобелина!

— Чего ругаешься?! У меня кризис среднего возраста. Мне, может, не хватает острых ощущений…

— Совести тебе не хватает, — перебила Дарья. — Куда сплавил вторую половину?

— Сына к бабушке повезла. Только что проводил их на поезд.

— И сразу любовнице писать. Эх, ты! Давай так договоримся: Люсе я ничего не скажу. Но и сообщение этой твоей… отправлять не буду. Кончай выдумывать про средний возраст — нет у тебя никакого кризиса, как психолог говорю. А жену на вокзале встречай с цветами. Учти, я проверю!

— О’кей, — буркнул Гена и отключился.

Ближе к полуночи звонки становились редкими, но почти в каждом из них звучала если не трагедия, то уж точно мелодрама.

Дзынь!

— Оператор 13. Доброй ночи.

— Передайте моей девушке. — Вот, пожалуйста, прыщаво-юношеская истерика. — Напишите ей… «Я виноват!» и повторяйте через каждые пять минут. Нет, лучше «Прости меня!» Или нет… Все не то, не то!

— Господи, молодой человек, что же вы натворили?

— Ужасно, просто кошмарно поступил. Не дождался ее на свидании.

— А-а-а, значит, не прошли проверку?

— Что за проверку?

— Дамы проверяют кавалеров. Запомните это… Как вас зовут?

— Сережа, — всхлипнул он.

— Запомните это, дорогой Сергей, раз и навсегда. Каждый день — экзамены, тесты, провокации. Агентов ЦРУ или КГБ и тех не проверяют столь дотошно. Но чем серьезнее проверки, тем сильнее она потом будет вам доверять. А доверие — это и есть любовь.

— Но я же извинился уже сто раз. Отправляйте!

— Нет, мы не будем это посылать. Поверьте моему опыту и никогда не просите прощения. Женщины не любят нытиков и тех, кто скулит под дверью. Реагировать надо правильно.

— А… как?

— Нужно что-то прекрасное и лирическое. Стихи какие помните?

— Наизусть? Только про лукоморье и дуб…

— Учите стихи, юноша. Шекспира или Пушкина. На этот раз я вас выручу и что-нибудь подберу. А дальше сами… Какой у нее пейджер? Филлипс? На экране четыре строки по двадцать знаков… Тогда лучше из Эдуарда Асадова.

Она зацокала клавишами. Сообщения улетали одно за другим, словно лебединая стая.

—

Я могу тебя оч. ждать

Долго-долго и верно —

верно.

Дни&ночи могу не спа

—

ть,

Год+2 и всю жизнь на

верно!

Пусть листочки кален

—

даря

Облетят, как листва

у сада,

Только знать бы, что

—

все не зря,

Что тебе это ВПРАВДУ

НАДО!

Сережа

—

Стихи выплыли из глубоких закоулков памяти, хотя Дарье никто и никогда их не присылал. С личной жизнью у нее не клеилось, несмотря на весь солидный опыт психолога. Или, может, именно поэтому. Сапожник без сапог, как известно, а у Амура нет времени на амуры. Однако она искренне радовалась за всех влюбленных.

— Алло, это снова я. Сережа, помните? Получилось! Она перезвонила и сказала, что даст мне второй шанс. Завтра свидание в парке, и я буду ждать хоть весь вечер. Хоть всю ночь, до утра. И мы будем вместе всю оставшуюся жизнь, как Пугачева и Киркоров!

Еще одна сказка закончилась хеппи-эндом. Часы пробили двенадцать раз, но карета не превратилась в тыкву, а хрустальные туфельки не натерли волдырей. Фея-крестная может заснуть со спокойной душой и надеяться, что до утра не будет экстренных вызовов.

Дзынь!

— Оператор 13…

— Сообщение для абонента 1234, — бледным голосом сказала женщина. — «Ты где?..»

— Простите, нам запрещено отправлять матерные слова.

— А если очень надо? Если это жизненно необходимо?

— Даже так? Хм… Я могу в виде исключения отправить слово «тварь» или «скотина». Хотя и за это премии лишат.

И тут собеседницу прорвало:

— Если бы он в час ночи домой не пришел, тогда был бы тварью или скотиной. А сейчас уже три. Понимаете? Я ведь волнуюсь, переживаю. Пусть пьет с дружками своими, алкоголиками проклятыми. Пусть даже с девкой какой-нибудь… Я ему потом все вихры повыдергаю и брошу к чертовой матери! Но только бы живой…

— Давно замужем?

— Десять лет.

— Часто он допоздна задерживается?

— В последнее время — стабильно, каждую пятницу.

— А вы ему постоянно устраиваете скандалы? И пилите потом все выходные?

— Потому что он ведет себя как… Простите, опять вырвалось. Ждать устала, понимаете? Не могу больше.

— Помните, как вы его называли до свадьбы?

— Как… что?

— Все влюбленные придумывают друг другу ласковые прозвища в знак того, что они перешли на особый уровень отношений. Стали близкими людьми. Даже если со стороны это кажется несусветной глупостью.

— А-а-а, вы про это, — тяжело вздохнула женщина. — Я уж давно не вспоминала…

— Зря не вспоминали. Наверняка с этими прозвищами связаны все ваши самые счастливые моменты.

— Да ладно вам. Было и было, быльем заросло…

— Признайтесь, я никому не скажу.

— Ну, раз и вправду важно… Я его называла Чингачгук. Муж в молодости был похож на актера югославского…

— Гойко Митича.

— Точно, такие же длинные волосы носил.

— Отлично! Тогда давайте сочиним такое сообщение. — Дарья торопливо набрала текст: — «Чингачгук, возвращайся скорее в родной вигвам, любящая скво ждет тебя». Отправляем?

— А это не слишком… глупо? — Голос по-прежнему блеклый, но в нем уже угадывались улыбчивые интонации.

— Представьте, что это заклинание. Волшебные слова, которые вернут вашему мужу ощущение счастья. Он-то сидит с друзьями, тянет время и настраивается на очередной скандал, а тут такое. Примчится через полчаса, как юный индеец!

— Хотелось бы верить…

И уже почти опустив трубку на рычаг, вдруг спохватилась:

— Алло! Тринадцатая, вы еще слушаете? Спасибо…

Утром Дарью разбудило привычное громкое пыхтение на лестнице: Тариэл Автандилович взбирался на второй этаж. Распахнув дверь, он сразу начал возмущаться:

— Вах! Что творят, да?! Ты слышала, эти отмороженные финны выпустили карманный телефон, который стоит дешевле пейджера. Зря говорят, что число Антихриста — три шестерки. На самом деле, это 3210!

— Что еще за 3210?

— Модель телефона. Вдумайся, 3–2—1—0… Это же обратный отсчет. А потом — взрыв. Бабах! Помяни мое слово: совсем скоро эта зараза будет тренькать в кармане у каждого второго в нашем городе. А я разорюсь и по миру пойду!

Это еще полбеды. Гораздо хуже, что теперь люди начнут звонить и писать сообщения друг другу в любое время дня и ночи. Сами, без посредников. Без тормозов. Всякую гнусь. Некому будет смягчить, подсказать… Семейные ценности, духовные скрепы — все полетит под откос.

Дарья машинально отправила всем абонентам прогноз погоды на день и оглядела каморку, в которой ютилась пейджинговая компания. Перекрасить стены, повесить лампу с зеленым абажуром — получится кабинет психологической помощи.

— Тариэл Автандилович, сможете достать мне белый халат? А вот в этот угол надо поставить мягкую кушетку или диван. Кажется, я знаю, как спасти ваш бизнес…

Вера Рукавишникова

До 90-х студент-химик, 90-е — бухгалтер, 2000-е — предприниматель.

Под крылом попугая

«Кеша хоррроший, Кеша крррасавец, ну, пожалуйста, повтори!»

Эту фразу я слышала почти ежедневно в течение нескольких лет — ее на разные голоса и лады произносили у меня над ухом все сотрудники нашего туристического агентства.

Красавец Кеша, попугай Ара, разноцветный мой сосед по рабочему месту, никак не хотел запоминать человеческие слова. Хозяева завели его в попытке создать атмосферу дальних странствий на наших «клиентских» кожаных креслах, но чаще Кеша «срабатывал» с точностью до наоборот. Он смотрел вокруг нечеловеческими глазами и часто и громко кричал нечеловеческим голосом.

— Кого вы там режете? — испуганно спрашивали клиенты, прежде чем повесить трубку навсегда.

Так что наши менеджеры, продающие туристические поездки, были очень заинтересованы в том, чтобы Кеша, наконец, заговорил. Или хотя бы молчал. Но Кеша орал как резаный — ему хотелось свободы, а не сидеть в золоченой клетке размером с холодильник, за частым забором прутьев толщиной с указательный палец.

Мне тоже страсть как хотелось утихомирить Кешу, хоть моя зарплата и не зависела от продаж турпутевок, просто потому что ко мне он был ближе всех — мой стол был отгорожен от общего зала жидким рядочком пальм и Кешиной клеткой. В турагентстве я работала бухгалтером, главным и единственным.

В 90-м я закончила школу, поступила на химический факультет МГУ и страшно этим гордилась, представляя себе, как буду в белом халате ставить опыты, придумывать новые реакции и материалы, или что-то еще в этом роде, страшно интересное. И дед мой и прадед занимались ровно тем же самым, да и я не просто так училась в химической спецшколе — химия мне очень нравилась.

Одного я не могла предвидеть — как раз во время моей учебы над страной разразились 90-е и к ее окончанию молодые ученые оказались совершенно никому не нужны. Впрочем, я тогда не слишком сильно об этом переживала, жизнь вокруг была слишком интересной. Менялось все вокруг — появлялись кафешки, рынки около метро, ларьки с пиццей, шаурмой и кока-колой, а на Пушкинской площади открылся первый «Макдоналдс». Весь этот ширпотреб казался нам ярким и заграничным, но цены кусались — повышенной стипендии не хватало даже на столовские обеды, а уж съесть бигмак было и вовсе непозволительной роскошью. В новом же мире очень хотелось что-то эдакое на себя нацепить, чтоб поярче и поиностраннее. Родители, научные сотрудники, с трудом сводили концы с концами, и иногда мама даже подключалась к моей опросной беготне. Как-то они покупали папе зимние саламандровские ботинки — за них пришлось выложить почти всю зарплату. Просить у них денег казалось невозможным, и не потому, что не дадут — они бы дали, а потому, что я сама не могла разрешить себе их потратить на какую-нибудь фигню вроде одежек и косметики. Тем не менее вся эта чешуя казалась мне абсолютно необходимой, и неважно, что ее попугайская сущность ничуть меня не украшала.

Так что все мое свободное от учебы время уходило на разнообразные подработки. Студенты торговали «в Лужке», батрачили агентами по недвижимости, крупье в казино, в самых критических ситуациях даже сдавали за деньги кровь — выкручивались кто как мог. Я бегала по соцопросам, а на лето ездила в стройотряд.

Увы, это все не отменяло приближающегося диплома и полной неопределенности после его защиты. Друзья все чаще находили работу за рубежом, а ближе химики были никому не нужны. Ну что поделаешь, если из лаборатории, где я делала дипломную работу, сотрудники разбегались — их зарплаты хватало на пару килограммов колбасы. Направления разбега были самые разные — один кандидат наук из нашей лаборатории ушел охранником в ювелирный магазин, другой уехал в родной Липецк работать менеджером на металлургическом комбинате. Уезжать за границу мне не хотелось, и потому круг поиска работы я расширила до любой мало-мальски интересной, пусть даже и не химической. И как-то по случаю взяла да и закончила бухгалтерские курсы на экономическом факультете — предъявителям студенческого билета МГУ там давали 90 %-ную скидку. Я совершенно не собиралась работать бухгалтером, просто некоторое представление о финансовом устройстве нового окружающего мира показалось мне не лишним.

Потом, слово за слово, кто-то из друзей, зная про мои бухгалтерские корочки, предложил поработать бухгалтером — его дальние родственники занимались производством мелкой бытовой химии. Я согласилась не без колебаний. Беготня по опросам уже принесла свои первые плоды, и меня звали на постоянную ставку социолога во ВЦИОМ, и это даже можно было считать интересной работой. Но вдруг где-то рядом с бытовой химией хоть чуть-чуть да пригодится и мой будущий диплом?

Лиха беда начало, я быстро освоила нехитрое бухгалтерское ремесло, а вскоре полученный диплом отправился в ящик стола, в компанию к свидетельству о рождении. Бухгалтерские же корочки пользовались непропорционально большим спросом, и вскоре я сменила место работы, оказавшись по соседству с Кешей в одном из первых офисных зданий класса А на Тверской улице. Карьерный взлет был нешуточный — с пятикратным ростом зарплаты.

В турагентстве было интересно. Не в том смысле, что можно было куда-то поехать — как раз я-то никуда так и не съездила — единственный, хоть и главный, бухгалтер был все время нужен на рабочем месте. Но зато через двери агентства проходил поток самых разношерстных людей, таких необычных в своем многообразии, что после интеллигентного университета и первой крошечной фирмочки у меня разбегались глаза. В агентстве пересекались все миры — и внезапно разбогатевшие советские люди, осваивавшие планету Земля с энтузиазмом неофитов, представители гостиничных сетей, туроператоров, перевозчиков, бандиты, которые нас охраняли от других таких же, и сами сотрудники агентства, среди которых были и молоденькие карьеристы-менеджеры, и видавшие виды билетные тетушки, и девушки без комплексов, и девушки с комплексами, москвичи и приезжие, богачи и нищие, красавицы и чудовища, оторвы и скромницы…

Хозяев было двое — внезапно разбогатевший менеджер большого автосалона Артем и девушка Ида, она же генеральный директор. Ида разбиралась в билетопечати и турпакетах, знала всех языков понемножку, носила моднючие темные очки, двенадцатисантиметровые шпильки и прическу от Дессанжа. Артем разбирался в деньгах, «крышах», девушках-менеджерах и был веселым рано лысеющим толстячком с благими намерениями. Секретарь Наташа, блондинка лет сорока и бывшая стюардесса, оказалась беженкой из Узбекистана, и на приютившую ее Иду только что не молилась, прикрывая грудью от любых нежелательных звонков и недовольных клиентов, обнаруживших в пятизвездочном номере таракана. Как-то на свой день рождения Наташа принесла настоящий узбекский плов — с прозрачными головками чеснока, пропитанными бараньим жиром и жгучим перцем, которым надо было мазнуть краешек тарелки, а потом провести по этому месту горстью с рисом. Под коньячок Наташа рассказывала о своем бегстве в Москву с одним пластиковым пакетом в руках — она чудом выбралась из окна их с мамой крошечной квартирки на первом этаже. Если бы этаж был не первый, она бы не убежала. Мама осталась — ее похоронили через несколько дней, а что произошло, соседи не рассказывали. Наташа плакала, но это было на нее не похоже — обычно она радовалась каждому прожитому дню, как подаренному.

Девушки Катя и Аня тоже радовались каждому дню — и радовали других. Одна — Артема, другая — совершенно разных, никогда не повторяющихся молодых людей, среди которых иногда встречались знакомые мне лица — клиенты агентства проявляли верность марке. Потом на клиентских диванчиках девушки делились опытом, да таким, что все остальные сотрудницы, завидев Катю с Аней на диване, пробегали мимо с удвоенной скоростью, а мужская составляющая наших менеджеров, наоборот, с интересом слушала и мотала на ус. Я же, находясь от дивана в тлетворной близости, пряталась за толстыми прутьями Кешиной клетки и делала вид, что туга на левое ухо и интересуюсь только цифрами.

Впрочем, цифры мои никого не радовали, и наша крыша скорбела над ними вместе с Артемом — аренда на Тверской стоила больше, чем мы все вместе взятые. «Крыша» на самом деле выглядела вполне пристойно — наклейка с эмблемой агентства на двери, два вооруженных лицензированных охранника на входе и Иван Сергеич Паров, директор охранного агентства «Витязь», время от времени проводивший с Артемом душеспасительные беседы. Иван Сергеич вообще-то имел кандидатскую степень в геологических науках, носил очки и никакого устрашающего впечатления не производил. Тем не менее Артем к его визитам относился с полной серьезностью. Услуги «крыши» пригодились лишь однажды, когда поутру на нашем окне обнаружилась небольшая дырочка, а внутри стеклопакета лежала пуля. Переполох по этому поводу случился нешуточный, потенциальную угрозу искали и пробивали по всем направлениям, но в итоге сошлись на том, что кто-то, проезжая по Тверской, беспорядочно стрелял по окнам. Все вздохнули с облегчением: «Ах, как хорошо, никто на нас не «наехал»! Всего лишь стреляли по окнам!» Кого тогда можно было этим удивить?

Как-то по пути на работу мимо меня пробежали мужчина с чемоданчиком и два милиционера. Он бросил чемодан и исчез, а милиционеры его подобрали и открыли, переписав всех свидетелей, — он был доверху набит пачками долларов, но и этому тогда никто не удивился.

Вот в таком бурном океане мы с Кешей сидели под пальмами и загорали под лампой дневного света.

Летать Кеша не умел — крылья ему подрезали, да и в природе такие крупные птицы больше бегают по веткам, чем летают. Кешины когтистые лапы были специально созданы для цепляния за ветки, и даже пройтись по полу ему было нелегко. И он, конечно, не очень понимал, в какую сторону ему бежать, когда однажды утром разобрал свою клетку на прутики. Некоторое время он гулял по офису, привыкая вперевалочку ковылять по ковролину и цепляясь сильным клювом за все, до чего мог дотянуться, — по полу была разбросана бумага, вытащенная из-под столов сменная обувь, ручки и пальмовые листья. Не знал Кеша, что на улице стреляют, но и оказался он совсем не на свободе, к которой так стремился, а у меня под столом, где ему казалось относительно тихо, безопасно и тепло от батареи. Он испуганно шипел, махал крыльями и никуда из убежища выходить не хотел. Обычно я появлялась на работе позже всех, поскольку по дороге забегала в банк, и к моему приходу Кеша верещал под столом уже совсем жалобно. Я присела рядом и подвинула ему плошку с водой, а пока он пил, погладила его по взъерошенным голубым и желтым перьям.

Кеша кар-р-оши! — вдруг наконец-то Кеша решил поговорить со мной по-человечески.

Клетку тем временем собрали и обмотали толстой стальной цепью с большим замком. Теперь Кеша был похож не на символ свободы и путешествий, а на узника, закованного в кандалы, и пугал клиентов уже не только по телефону, а еще и лично.

Но, конечно, совсем не Кеша был виноват в том, что дела у турагентства вскоре пошли совсем из рук вон. Просто грянул «черный вторник», и людям одновременно расхотелось ездить по миру. А наша крыша донесла Артему весть, что его фамилия числится в списке арестованного киллера, и он в одночасье превратился в вечного туриста вместе с Катенькой, забыв дома жену и сына-первоклассника.

Мы же с Кешей оказались свободны, как птицы, впрочем, он-то ведь ею и был.

Ида пристроила его в частный зоопарк, и теперь он наслаждался жизнью, время от времени напоминая всем, что он кар-р-роши.

А я воспользовалась полученной свободой, чтобы получить полноценное финансовое образование и найти другую, уже не бухгалтерскую, работу — спрос на финансистов в те смутные времена был ничуть не меньше, чем на бухгалтеров, а работа — гораздо интереснее.

Татьяна Тураева

Санкт-Петербург

До 1994 года — киноинженер; с 1994 по 2001 год — менеджер по въездному туризму. Далее референт международного отдела, замдиректора по туризму в туристических компаниях, сценарист, писатель.

Гусли Лебедевой

По вечерам в просторном холле большого, по-европейски респектабельного отеля, что находится в самом сердце Санкт-Петербурга, томными волнами плескались звуки арфы. Мелодия плыла столь нежно и ласково, что каждый посетитель, пройдя через высокие входные двери, начинал оглядываться: откуда идет звук? Где спрятан ангел, что касается волшебных струн? Но найти источник звуков было непросто. И только опытный глаз работника отеля мог сразу определить, что «ангел» укрылся в зимнем саду у ресторана и деловито сидит на стульчике под пальмой. Невидим, но отчетливо слышен.

«Ангелом с арфой» работала Галя Лебедева — молоденькая арфисточка, недавняя выпускница консерватории. Интеллигентная и умненькая Галя внешность имела скромно-незаметную, можно сказать, серенькую, но остро по этому поводу не переживала, поскольку вся была в искусстве, вся в мечтах. В роскошном отеле трудилась она за плату мизерную, и факт этот никак не отражался на качестве ее игры, исполнителем она считалась добросовестным, звуки ее арфа издавала самые что ни на есть волшебные.

Каждый день, ровно без четверти четыре, можно было наблюдать, как Галя мелко семенит за охранниками, передвигающими массивную золоченую арфу из закутка-хранилища под пальму; как трогательно переживает она за сохранность инструмента больше, чем за свой исполнительский имидж — в простеньком, длиной до пят, платьице из старого, местами потертого, синего бархата.

Репертуар для арфы — нежный Моцарт, тонкий Дебюсси, трогательный Сен-Санс — все мелодии, что годятся под образы райского сада. В этом деле Гале дан «карт- бланш».

— Играй, что хочешь, — распорядилась администратор Дина Адамовна, — только держи необходимую атмосферу, не понижай уровень роскоши. Понимаешь, да? Никакой попсы! Что можно ресторану, нельзя тебе…

И добавила, величественно удаляясь:

— Я прослежу…

Дина Адамовна — ухоженная дама без возраста, внешним обликом своим и характером напоминающая норовистую лошадь элитных кровей, — персона серьезная, не угодить ей — боже упаси. И Галя старалась, планку держала, так мило дополняла музыкальной классикой старинный интерьер, что гости отеля — господа богатенькие да иностранные, толк в шикарной жизни понимающие, — оставались довольны.

Но, как известно, на вкус и цвет товарища нет, и чтобы в этом убедиться, не обязательно работать ангелом с арфой.

В тот вечер ресторанный зал был снят под банкет. Гуляла «новорусская» свадьба с потугами на престижность: невеста в бриллиантах, важный жених лыс и угрюм, толпа принаряженных гостей — стриженных под ноль мужчин и не в меру оголенных женщин — фланировала по залу.

На таких гулянках арфа бывает еле слышна, да и то в перерывах между основным «пацанским музоном» — громким, напористым и энергичным до звона в ушах. Но работа есть работа, и Галя, привыкнув к разнообразию нравов, подстроилась под лихие времена на свой лад. Ее Сен-Санс тактично выплывал между криками «горько» и «Владимирским централом», никому не мешал, даже можно сказать — умилял.

Дина Адамовна — изредка появляясь то среди гостей, то в холле и незримо присутствуя всюду — к арфистке не подходила, что означало: все идет по правилам, вмешиваться не надо.

И Галя, сидя на своем стульчике под пальмой, играла, неспешно касаясь упругих струн, извлекала ангельские звуки и лишний раз глаз не поднимала, блуждающих по территории отеля гостей взглядами не сканировала. Ей было не до мирской суеты — под ее пальцами рождался и умирал лебедь, вновь и вновь плыла тема печального угасания, тихой грусти…

Вдруг она почувствовала спиной чье-то пристальное внимание, будто включили прожектор направленного света, целый сноп. Гале стало неуютно, спину припекало жаром, даже лопатки вспотели. Доиграв музыкальный фрагмент, она остановилась, размяла пальцы и осторожно обернулась. Так и есть! Совсем близко от нее стоял молодой крепкий парень — голова в короткой стрижке, шея отсутствует, грудь выпирает из воротника рубашки. Выражение лица — угрюмо-непонятное. Смотрит, смотрит в ее сторону, будто что-то силится вспомнить. Не то арфа его интересует как диковинная вещь, не то арфистка на его вкус плохо играет, не то… Про мужской интерес Галя и не подумала вовсе, на этот счет она не имела особых иллюзий. В общем, кто знает, что можно ожидать от внимания людей подобной породы?

«Что это он?» — забеспокоилась она и отвернулась.

Но играть дальше не смогла. Взгляд выжигал ей спину и не давал сосредоточиться.

«Может, я плохо играю?» — Наивная Галя всегда думала о людях лучше, чем они того заслуживали.

Она поежилась, поводя лопатками, как крылышками, и замерла.

«Отойдет — начну с Чайковского, адажио из «Спящей красавицы», надеюсь, это понравится…»

Она подняла руки, но они сами собой опустились. Играть не было никакой возможности.

«Ну, что же это такое? — подумала с огорчением. — В чем дело? Почему он не отходит?»

И уж было открыла рот, чтобы мягко поинтересоваться у парня причиной его внимания, но он опередил.

— Слушай, подруга, — глухо произнес он и начал усиленно рыться в карманах брюк. — Наковыряй-ка на своих гуслях что-нибудь из битлов…

Порывшись, выудил то, что искал, и протянул Гале.

— Возьми…

В руке его были зажаты две зеленоватые банкноты с овальными портретами.

— Это все мне? — растерялась Галя, ее оклад жалованья в месяц составлял ровно половину от этой суммы.

— Нормально, — жестом подтвердил парень и дернул подбородком в сторону арфы. — Прикольно тренькаешь. Заслужила…

«А что, — подумала Галя и незаметно спрятала деньги в вырез платья, — почему бы и нет? «Битлз» — тоже классика… своего рода…»

Пара секунд ушла на раздумывания, и вот ее пальцы сами переместились к деке и начали энергично щипать струны. Арфа томно застонала:

«Michelle, ma belle…»

Мелодия получилась таинственной, колоритной, страстные звуки взлетали под самый потолок. Казалось, что это огромная гитара страдает и плачет по неизвестной девушке Мишель.

Закончив музыкальный фрагмент, Галя опустила руки. Решив проверить произведенный на парня эффект, повернула к нему голову и обомлела. Рядом с парнем стояла Дина Адамовна, и выражение лица ее не предвещало ничего хорошего — губы плотно сжаты, брови в одну линию, вытаращенные глаза не моргают. Вполне возможно, она хотела прилюдно отчихвостить Галю, уж очень грозно смотрела, но не успела. Парень панибратски подтолкнул администраторшу локтем и, показывая пальцем в сторону Гали, восхищенно произнес:

— Клево играет, я балдею…

— Вам нравится? — опешила Дина Адамовна.

— Не то слово, — выпятил нижнюю губу парень и гордо пояснил: — Это я битлов заказал! Для жениха, он любит.

Целая гамма чувств отразилась на лице Дины Адамовны — от гневного удивления до умиления. Выражение строгих глаз потеплело.

— Ах, для жениха… — сказала она, растягивая слова медовым голосом, — тогда, конечно… Играй, Галя, играй…

И поспешно ретировалась, стуча каблуками по мраморному полу.

Галя, очнувшись от страха наказания, привычно вскинула руки к золоченой деке. «Вот она, волшебная сила искусства…» — подумала она и с прежним усердием защипала струны, начиная новую музыкальную тему.

Александр Шабанов

Москва

Торт в свободной продаже

Зима 1992 года. Первые дни января. На длинной перемене между парами мы — я и сокурсница, моя девушка, — заглядываем в буфет дальнего корпуса. И… не верим своим глазам. В витрине рядком выставлены торты. Да не один, не два — пять или шесть штук!

Ну, как вам объяснить… Что бы вы почувствовали, если бы на прозаической лавочке у родного подъезда вам попался инопланетянин, распивающий пиво в компании с вашим соседом? Обалдели бы, и это самое малое, что можно сказать! А торт в свободной продаже, без очереди, в торговой точке, где ему быть не положено по определению, — для девяносто второго года редкость в сотни раз бОльшая, чем инопланетянин у российского подъезда. Должно быть, завозили под заказ для преподавателей перед Новым годом, да кто-то не взял, или на всякий случай закупили с избытком.

Скорей, скорей! Вдвоем выворачиваем карманы и кошельки, собирая в складчину нужную сумму, стреляем у кого-то недостающее… И после занятий торжественно везем перевязанную шпагатом картонную коробку домой. Ставим чайник, снимаем крышку коробки, разглядываем красные и зеленые кремовые цветочки… И поступаем бессовестно по отношению к своим семьям. Выгребаем на тарелку кусок за куском и пожираем столовыми ложками. Останавливаемся, только когда в желудок уже попросту больше не лезет, и мерим печальными взглядами жалкий огрызок, не больше восьмушки. Эххх… что же мы сегодня слабосильные такие?!!

Этот торт для меня одно из двух самых ярких воспоминаний о начале 90-х. Ощущение небывалого праздника, ликования, торжества! Нежданное доказательство, что чудеса еще случаются на этой земле! Подтверждение наивной детской веры в то, что Бог, или судьба, или схождение мировых линий может просто так, от своих щедрот, взять и подкинуть тебе волшебный подарок. Мы уже успели тогда привыкнуть, что любая мало-мальски ценная вещь достается животным терпением, или умением показывать зубы, или долгим отупляющим трудом, и так приятно и необычно было получить хоть что-нибудь будто свалившимся с неба!

Помню и второй случай, когда довелось испытать подобные же ощущения: когда у бровки пешеходного перехода перед светофором — до сих пор могу точно указать это место — подобрал оброненную кем-то банку заграничного какао. Подобрал, поднял повыше, покричал что-то вроде «Кто потерял?!», покрутил головой кругом: банка какао — это не шутка, это серьезная ценность, как тот несчастный растеряха явится без нее домой к семье, схватится за голову, примется снова и снова обыскивать сумки?! Никто не отозвался. И я принес эту банку домой, радуясь, смущаясь и сомневаясь, в предвкушении полузабытого сладковато-горьковатого шоколадного запаха и в страхе, что, может быть, банка не потеряна, а выброшена за ненадобностью, потому что ее содержимое испорчено… Но серебристая предохранительная бумажка была не оторвана, мы вскрыли банку и изредка баловали себя этим какао еще полгода или даже год… Нет, правда, маленькие чудеса все ж таки порою случаются и так радуют человека!

* * *

В углу стенного шкафа обнаруживается клад: несколько банок варенья с надписью на крышке: «Клубника, 1980 год». Уцелели только потому, что бабушка стояла намертво, запрещая выбрасывать съестное, но в прежние времена варенье, простоявшее больше года, никому не было нужно, на стол ставилось одно свежее, только-только сваренное, нового сезона. А нынче идет в ход «пирожное»: ломоть хлеба, на который выложены засахарившиеся комочки, твердые, хрустящие на зубах ягоды. Тот еще деликатес, по правде сказать. Однако сладкого-то порой хочется донельзя! — а нету. Тут слопаешь и не такое…

* * *

Из-за тотального дефицита продовольственного сырья отменены или в разы снижены ГОСТы, и качество заводских продуктов падает катастрофически. Больше всего это чувствуется в отношении хлеба. Прежних плотных, сытных белых батонов и сдобы не найти днем с огнем, булочные заполонили новомодные «турецкие» «багеты», наполовину состоящие из воздуха, когда их разламываешь, мякоть растягивается между кусками, как резиновые кружева, а при укусе зубы так и вязнут в ней из-за разрыхлителей и малосъедобных добавок. Изредка чудом удается достать торт или пирожные, но их и сравнить невозможно с прежними, «доперестроечными»: крем теперь делают в основном из маргарина, порой не самого свежего, он сбивается в комки, имеет дурной привкус и вызывает изжогу. Конфеты тоже перестали напоминать себя самое: вместо какао в них вмешана могучая доля сои.

Проглотив очередную кошмарную пародию на «Мишек» или «Маску», мы, восемнадцатилетние, всерьез сокрушаемся о печальной участи наших младших братьев и сестер: нам-то вот повезло, мы успели отведать и запомнить вкус Настоящего Советского Шоколада — а детишки, бедняги, так никогда и не узнают, что это такое!

Сейчас, по прошествии стольких лет, с горечью осознаешь, что пассаж про Настоящий Советский Шоколад оказался символичным. Мелочь, казалось бы, но на основе таких мелочей между поколениями, родившимися в 70-е и в 80—90-е, пролегла настоящая пропасть. С ужасом понимаешь, что для нынешних молодых людей те годы вовсе не воспринимаются как катастрофа: той, благополучной жизни «ДО» эти ребята или вовсе не знали, или попросту не помнят. И все попытки объяснить, что такое девяностые для нас и почему быть понятыми или хотя бы услышанными, похоже, обречены на провал. Говорить о вкусе вафель «Лесная быль» можно только с теми, кто их ел.

Стасс Бабицкий

Москва

Пролетая над гнездом квакушки

Психиатрическая лечебница занимает целый квартал. Пойдешь в обход — минут двадцать потеряешь, даже если быстрым шагом. А до закрытия общежития осталось всего десять. Комендантша злющая, как миллионы обманутых вкладчиков МММ, с утра ищет, на ком бы отыграться за арест Мавроди. Попадать под горячую руку не хочется, так что стучаться — не вариант. Придется лезть по трубе на третий этаж, хотя и рискованно. Или…

Можно пробежать напрямую. Все студенты знают дырку в заборе напротив троллейбусной остановки. Потом нужно просто нырнуть под шлагбаум на другой стороне больничного двора, игнорируя возмущенный окрик вахтера. Он, конечно, злобный старикан, но по сравнению с разъяренной комендантшей — Дед Мороз на детском утреннике…

Я обошел трехэтажный корпус, стараясь держаться подальше от освещенных окон. Здание когда-то давно, еще при наркоме здравоохранения товарище Семашко, выкрасили в желтый цвет, однако краска местами облупилась, являя бурые пятна, и стены теперь напоминали шкуру жирафа. Следующий дом был серый, как слон, — со второго этажа убрали балкон, но остались две арматурины, торчавшие словно бивни. Табличка сообщала, что здесь находятся прачечная и лаборатория. Свернув за угол, вышел на финишную прямую: сто метров до забора и свернуть направо, к воротам.

Тут меня чуть не сбил «Мерседес». Водитель пробибикал нечто оскорбительное и поехал в дальний угол, где росло несколько чахлых елок.

Что за наваждение?.. Черный «мерин»? В психушке? На ночь глядя? Интересная загадка, но я-то опаздываю, счет пошел на минуты. Бегом к шлагбауму!

Би-бип! Ничего себе… Еще один автомобиль — близнец первого, такой же огромный, — проплыл мимо в направлении ельника. Что же там такое? Тусовка малиновых пиджаков или «стрелка» бандитская? Но почему в таком странном месте?! Любопытство сгубило многих, особенно в те «лихие» годы. Но я не удержался и отправился вслед за «шестисотыми».

За елками обнаружился белый дом-кубик в три этажа. У входа припаркованы два уже знакомых мне «мерса», черный джип «Паджеро» и серебристый «Вольво». Особняк недавно отремонтирован и выглядит уютным. Хотя на окнах решетки и охранник у дверей — здоровенный дядька с бритой головой, — вооружен пистолетом. Заметил меня, рявкнул:

— Эй, ты! Чего вынюхиваешь?

Я примирительно поднял руки.

— Заблудился. Хотел срезать к общаге и свернул не туда.

— А-а-а, студент, — чуть расслабился крепыш. — Ладно, отваливай по-тихому, здесь нельзя посторонним.

— Тут, что ли, корпус для буйных?

Вопрос вырвался сам собой, и охранник снова напрягся.

— Типа того. Давай двигай отсюда.

— А то че? — дерзко сказал я.

В те годы нельзя было убегать сразу, поджав хвост. Сначала полагалось «быкануть».

— А ниче, — ответил он стандартной формулой. — Закопаем тебя вон в том ельнике.

Сплюнул и положил руку на кобуру. С таким солидным аргументом не поспоришь…

Конечно, в общежитие я опоздал. Ритуал запирания трех замков был проведен точно в 23:00. И на нарушителя обрушилась лавина возмущения. Но я не запомнил ни слова из выступления комендантши общежития. Двигался как сомнамбула, никого не замечая вокруг. Поднялся в комнату и долго стоял у окна, вглядываясь в темные крыши за забором психбольницы. Что же за тайну скрывал белоснежный домик с цифрой 9, размашисто выписанной на фасаде?!

Утром началась зачетная неделя, и стало совсем не до того. Во время сессии я почти не вспоминал о странном явлении, зато сдал экзамены без «хвостов».

На каникулах устроился в пиццерию. Работа не сложная. Тогда еще «пепперони» и «маргариты» считались чуть ли не роскошью. Многим клиентам целая пицца была не по карману — покупали один кусочек, только чтобы попробовать. Редко брали с собой на вынос. А уж про «заказать на дом» и речи не было. Хотя если звонили и просили сразу много — на свадьбу, там, или на юбилей, — делали исключение.

— Слышь, студент, ты же на улице Мира живешь? — спросил администратор.

Я кивнул.

— Номер дома — 415, корпус 9. Представляешь, где это?

— Примерно.

— Тогда вперед и с песней. Надо отвезти пять больших пицц. Чур, чаевые пополам!

Я снова кивнул и пошел к служебной «Оке», попутно соображая: так, общежитие — улица Мира, 414. Значит, нужный адрес напротив. А там только… Правильно, психиатрическая лечебница. Девятый корпус… Тот самый, таинственный!

Наверное, это был первый случай в истории, когда «Ока» разогналась до 200 км/ч и чуть не взлетела на повороте. На стоянке у домика других машин не было. Я подхватил коробки с пиццами и поспешил к невысокому крыльцу. Постучал в стальную дверь ногой — руки-то заняты, — впрочем, без лишнего хамства, можно даже сказать — деликатно.

— Че надо? — высунулся охранник.

Не тот, что в прошлый раз, а совсем молодой увалень, растрепанный, явно принявший пару рюмок… Судя по амбрэ и общему покраснению рожи — водки.

— Пиццу привез.

— Давай я сам отнесу.

— Не, сначала деньги.

— Ч-черт! — Он похлопал себя по карманам. — Ладно, иди за мной. Только не сворачивай никуда!

Коридор, как в любой больнице, — широкий, светлый. Охранник толкнул одну из белых дверей и вошел в палату. Я шагнул следом, ноги тут же утонули в мягком ковре.

— Стой! — взвизгнул женский голос. — Натопчешь еще. Петя, возьми у него пиццу.

Меня освободили от коробок, загораживающих обзор.

— Ох… ты ж!

Кожаный диван, зеркальный столик, хрусталь и шампанское. По видику крутится заграничный фильм «Девять с половиной недель», а смотрят его три девицы. Наряженные-напомаженные. Та, что наорала на меня, вернулась к прерванному разговору по мобильному телефону — огромная трубка что-то квакала в ответ.

— Да оставим тебе по куску от каждой. Не волнуйся, жирдяй! — сказала она раздраженно и нажала на кнопку, обрывая собеседника на полуслове.

Жадно допила свой бокал и объявила подружкам:

— Мой через час приедет.

Две пухлые блондинки отреагировали вяло. Та, что в халате-кимоно, кивнула, не отрывая взгляда от экрана. Другая, в вареных джинсах и розовом свитере, надула пузырь из жвачки.

Мегера нервно облизнула губы — пухлые, выступающие далеко вперед, как у лягушки.

— Сдачи не надо!

Протянула купюры, отмахнулась, как от назойливой мошки, и тут же забыла о моем существовании. А вот охранник Петя амнезией не страдал: он уже успел пристроить коробки на резном комоде, вцепился в мой локоть и поволок по коридору.

— Пусти! Больно же, зараза…

— Топай, здесь чужим не положено!

— Да пусти, говорю! Сам пойду.

— Ладно, — неожиданно согласился он, а когда мы вышли из корпуса, спросил вполне дружелюбно: — Курево есть?

Я достал сигареты. После третьей затяжки рискнул:

— Неужели эти девицы все… «ку-ку»?

— Нет, конечно, — ухмыльнулся Петя. — Просто у богачей новая тема. Оформляют свой бизнес на жену и кладут ее в психушку на год. С диагнозом «временное помешательство» или что-то в этом роде. Врать не буду, я ж не доктор…

Он прикурил вторую сигарету от бычка первой и продолжил:

— И пока баба здесь лежит, фирму «отжать» никто не сможет — ни бандиты, ни государство. Смекаешь? Хитрость такую еще не все прочухали, но 10–12 пациенток у нас постоянно обитают.

— Но это же подлог. Как врачи на такое соглашаются?

— Ты дурак? — Он выпустил дым через ноздри. — Им нехилые бабки отстегивают! Раз в день прибегают, типа на обход. Процедуры всякие полезные назначают: массажи, электрофорез, какие-то уколы прямо в лицо — для красоты, что ли?

— А мужья на иномарках приезжают по вечерам с гостинцами.

— Не все. Просто есть тут одна… Ты сам видел, — он карикатурно надул губы. — Квакушка, блин. По ней и без справки понятно — больная на всю голову. Мне сегодня заявляет ни с того ни с сего: «Выпей с нами, иначе скажу мужу, что ты меня за разные места лапал». А мне проблемы не нужны. Выпил. Так вот… Решила эта, что муж хочет от нее избавиться, чтобы с любовницей шуры-муры крутить. Выкатила условие: «Лягу в клинику только при условии, что ты каждую ночь будешь приезжать и спать здесь. Рядом со мной!» Подружек тоже науськала. Прикинь, солидные дядьки ездят ночевать в психушку.

Охранник захохотал, но тут же осекся.

— Только ты эта, парень… Никому не рассказывай! А то нас обоих закопают.

— Да я в курсе. Вон в том ельнике.

— Ага, ага, — закивал Петя. — Ну, бывай. Пойду к этим… Может, пиццей угостят.

С улыбкой, иногда печальной…

Владимир Гуга

Москва

Гуманитарная помощь

Не помню, кто рассказал мне эту чудовищную и одновременно смешную историю, но я ее точно где-то от кого-то слышал. Хотя смешного в ней, конечно, ничего нет.

Году в 92-м или в 93-м те, кто не примкнул к двум новообразовавшимся классам коммерсантов и бандитов, жили, так сказать, более чем скромно. Безработица и цены росли, а престиж и мотивация традиционного труда падали. Я специально написал «традиционного», потому что нельзя утверждать, что проститутки и киллеры не трудились. Согласитесь, на них деньги с небес тоже не сыпались. Однако миллионы людей, названных «народом», так и не смогли согласиться с народной мудростью «Деньги не пахнут».

Как вы знаете, в смутные годы так называемого переходного периода в Россию начали залетать заморские дары гуманитарной помощи. Глава семьи, о которой пойдет речь ниже, рядовой преподаватель вуза, первый раз услышав словосочетание «гуманитарная помощь», кисло усмехнулся, вообразив раздачу российскому народу учебников по языковедению и культурологии.

Назовем этого преподавателя, скажем, Евгений Семенович. А его жену — Машей. Когда-то в середине восьмидесятых двоюродные родственники Евгения Семеновича покинули Советский Союз, воспользовавшись «еврейской брешью» в Железном Занавесе. А Евгений Семенович со своей семьей, будучи интеллигентом-патриотом, остался. К слову сказать, проиграли как уехавшие родственники, не сумевшие устроиться за рубежом «по специальности», так и члены семьи Евгения Семеновича, переставшие в начале 90-х получать деньги за работу «по специальности».

Иногда Евгению Семеновичу, его матери и жене Маше на работе подбрасывали заграничную гуманитарную помощь — сухое молоко, консервы, печенье и прочие съестные диковины в ярких упаковках. За этими чудесами люди порой стояли в длинных очередях в лютый мороз и в изнуряющий зной.

А однажды гуманитарная помощь пришла в семью Евгения Семеновича персонально, доставленная государственной почтой. Правда, на почте, в соответствии с нравами тех времен, посылочку изрядно потрепали, изъяв из нее энное количество заморских гостинцев и (это самое неприятное!) сопроводительное письмо. Автор письма, дядя Валя, эмигрировал когда-то с престарелой бабушкой, тремя дочерями и женой, воспользовавшись той самой «еврейской брешью».

Денег на международные звонки у Евгения Семеновича не было. Поэтому он решил отблагодарить дорого дядю, подкопив деньжат и отправив ему ответный подарок — бутылку «Столичной», шапку-ушанку и баночку черной икры.

Сотрудники почты милостиво оставили в посылке несколько пачек крекеров и пузатый мешочек с серым порошком.

Поразмыслив над предназначением серого порошка, семейный совет решил, что дядя Валя от щедрот душевных прислал несчастной российской родне килограмм дорогой американской приправы.

— Кстати, знаете, как в Средние века называли в цивилизованных странах богатого человека? — заключил домашнее совещание Евгений Семенович. — Его называли «мешок с перцем». Потому что специи в мрачные времена были очень дороги. Гвоздику, корицу, шафран, имбирь, собственно, жгучий перец и прочие острые добавки везли из далеких жарких стран. И путешествия эти были весьма и весьма опасны. Видимо, дядя Валя просто решил подчеркнуть, насколько ценит нас. Можно считать его подарок сувениром. Он же такой символист!

И в тот же вечер Маша сварила здоровенную кастрюлю сборной солянки из «ножек Буша», китайской тушенки и бычков в томате, сдобрив суп дорогой приправой.

Солянка, по мнению дегустаторов, обладала очень пикантной вкусовой ноткой, подаренной, конечно, американским угощением.

Евгений Семенович не был жмотом. Поэтому не прошло и месяца, как чудо-приправа была израсходована. Ее высоко оценили и соседи, и сослуживцы, и родственники. Остался от гостинца лишь мешочек из плотного, нервущегося материала, быстро превратившийся благодаря мастерству Маши в ременной кошелек-«надпочечник».

Через два месяца после появления в доме посылки от американского дядюшки грянул гром. Он потряс семью Евгения Семеновича, ворвавшись в конверте с американскими штемпелями.

«Как вы там поживаете? — спрашивал племянника дядя Валя в очередном международном письме. Спрашивал и тут же напутствовал: — Обязательно поклонитесь праху дорогой бабушки Нюры. Она завещала предать ее земле на Родине. А Родина для человека там, где он родился и прожил большую часть жизни. Я понял это только сейчас! Мы выполнили последнее желание Нюры: она вернулась на Родину».

Елена Хорват

Самара

Дружок

Эту странную историю я слышала от своих приятелей, а они узнали ее через десятые руки. Так что, к сожалению, я не была знакома с тем человеком, который является ее героем.

Должна предупредить, что речь опять пойдет о «проклятых 90-х». В те тяжелые годы многие лишились работы и, следовательно, остались без каких-либо средств к существованию. Молодым людям было намного легче перестроиться, и они принялись «заколачивать бабки» кто как мог. Одни пошли в бандиты и проститутки. Другие принялись за спекуляцию. То есть «брали» что-то подешевле, а «сдавали» подороже. Или, как принято теперь говорить, — занялись бизнесом.

Ну, а одинокие старики впали в полную нищету и начали продавать то, что у них было. Начиная с поношенных и уже давно не модных вещей и заканчивая боевыми и трудовыми наградами. Благодаря этому обстоятельству в страну «пришел рынок». По крайней мере, именно так говорили нам по радио и телевидению. Ну, а на самом деле вся Россия в один миг превратилась в огромный всеобщий базар.

После чего возле каждой остановки общественного транспорта возникли стихийные торжища, где каждый сбывал то, что мог. Кто «толкал» блестящие иномарки в шикарных автосалонах, а кто раскладывал свое имущество на деревянном ящике или на табуретке, принесенной из дома. Приволок с собой такой прилавок, разложил потрепанное барахло и вот ты уже, типа, бизнесмен.

Но политики почему-то совершенно забыли об одной детали. Дело было в том, что все предприятия тогда остановились, и у простых людей просто не было денег, чтобы что-то покупать. Мало того, продавцам приходилось отдавать бандюкам и милиции часть своей скудной выручки. И те, и другие постоянно обирали «торгашей» и старательно делали вид, что не замечают друг друга. Но стоило им отойти в сторону, как они всегда уважительно здоровались за руку и весело смеялись над «остальными лохами».

Вот так и жила в то время наша страна. Причем на этих стихийных рынках торговали в основном старым тряпьем да еще продуктами питания. Часто очень сомнительного качества. Кто-то из моих друзей рассказывал, что однажды купил там пакет замороженных пельменей. Принес их домой. Поставил на газ кастрюлю с водой и начал варить.

Прошло полчаса, а они почему-то не всплывают. Удивленный мужчина вынул из бурлящего кипятка один пельмень и подул на него. Затем попробовал раскусить и чуть не сломал себе зубы. Оказалось, что чудо кулинарного искусства было изготовлено вовсе не из того, к чему мы привыкли, а из обыкновенного строительного гипса. Так как есть их было нельзя, то бедолага выбросил свою покупку в мусорное ведро и лег спать голодным. Правда, в следующий раз он был гораздо осторожнее и, прежде чем купить нечто подобное, всегда разламывал несколько штук кряду. Лишь убедившись, что они изготовлены из теста и чего-то, что слегка походит на мясо, отдавал деньги.

Время шло, а герой нашего рассказа совсем обнищал. Работать грузчиком на рынке по старости лет он уже не мог, а пенсия оказалась такой маленькой, что денег не хватало даже на еду. Жил он один, и ждать помощи ему было совершенно неоткуда. Лишь добросердечные соседи изредка давали что-нибудь съестное.

Сами понимаете, что в таком бедственном положении он уже не мог кормить своего беспородного пса. Теперь он просто выпускал его утром на улицу со словами:

— Сильно проголодаешься — сам чего-нибудь найдешь.

Двери подъездов тогда не запирались на электронные замки и часто стояли открытыми настежь, особенно в теплое время года. Вот именно в такой погожий день мужчина вдруг услышал, как кто-то скребется на лестничной площадке. На улице было еще достаточно светло, и старик удивился: «Почему это Дружок вернулся так рано?» Обычно он приходит, когда уже стемнеет, он встал с продавленного дивана и, шаркая больными ногами, направился в прихожую. Открыл фанерную дверь и увидел своего питомца.

Пес сидел на хвосте, нетерпеливо перебирал передними лапами и повизгивал от возбуждения. Хозяин взглянул на то, что торчало из полураскрытой пасти домашнего любимца. Не поверил себе и подумал, мол, это мерещится с голоду. Старик нагнулся ниже и попытался более внимательно рассмотреть странный предмет. Потом протянул руку и осторожно вынул поноску из острых зубов. Поднял к лицу, повертел перед слабыми глазами и даже понюхал. Лишь после этого он убедился в том, что держит палку копченой колбасы.

Старик не стал спрашивать, откуда Дружок ее притащил, а впустил его в квартиру. Закрыл дверь, направился в крохотную кухню и достал из стола нож. Все это время пес крутился под ногами и махал хвостом с такой силой, что, казалось, он вот-вот оторвется. Наконец мужчина отхватил от батона приличный кусок и внимательно осмотрел срез. На вид это была обычная колбаса. Пахла она тоже вполне привычно.

Все еще сомневаясь, хозяин протянул ломоть своему питомцу. Тот не стал ждать особого приглашения. Осторожно взял подношение зубами и принялся торопливо жевать. Судя по жадности, с которой пес проглотил свою долю, он сам не ел со вчерашнего вечера. Так что кто знает, сколько усилий стоило ему принести украденную добычу домой? Ведь он вполне мог съесть ее по дороге, но не сделал этого, а поделился с любимым человеком.

Старик отрезал еще один кусок. Отдал его Дружку и лишь после этого принялся есть сам. Все остальное они поделили пополам и впервые за долгое время легли спать более или менее сытыми.

На следующий день мужчина выпустил пса из квартиры и закрыл за ним дверь. Посмотрел в окно и увидел, как Дружок выскочил из подъезда. Сделал свои дела и неторопливо направился к ближайшей остановке трамвая. Хозяин вышел из дома и, держась на некотором отдалении, двинулся следом. Подошел к самостийному торжищу и огляделся.

Пошарив глазами, он увидел, что его собака сидит в сторонке и внимательно наблюдает за двумя разбитными молодицами, торгующими копченой колбасой. Людей на рынке в это время было мало, никто ничего не покупал, и торговки откровенно скучали. Спустя некоторое время они так увлеклись разговорами, что совершенно перестали следить за товаром.

Дружок это сразу заметил. Поднялся на ноги и потрусил вперед, словно спешил по каким-то важным делам. Поравнявшись с прилавком, он вскочил на задние лапы. Схватил зубами ближайший батон и припустился бежать изо всех сил. Кто-то из соседних продавцов заметил, как он стащил колбасу, и закричал во всю глотку: «Держи вора!»

Народ сильно переполошился, но пока люди поняли, что произошло, пес уже юркнул в щель между палатками и скрылся из виду. Стремглав пролетел через несколько проходных дворов и лишь после этого перешел на шаг. Еще немного попетлял по кварталу и направился к своему дому. Тем временем старик уже добрался до квартиры коротким путем и открыл дверь удачливому добытчику.

С тех пор каждый день домашний питомец выходил на охоту. Но нужно отдать ему должное, он никогда не таскал колбасу дважды в одном месте. Поэтому продавцы с многочисленных рынков совершенно не опасались спокойного пса, сидевшего в сторонке. Они не знали о его промысле до тех пор, пока он не совершал налет именно на их прилавок. Поэтому Дружок никогда не возвращался домой без добычи.

Так старик и его четвероногий друг пережили самое трудное время, а потом государство вдруг вспомнило о ветеранах. Непонятно с чего расщедрилось, и пенсию немного повысили. Денег стало хватать на еду обоим, и надобность в воровстве отпала сама собой.

Лариса Петрашевич

Монреаль, Канада

Плащ цвета какао

Мой приятель в начале полуисторических 90-х служил в одном из московских театров. Приятель тот был не просто приятелем, а мужем моей близкой подруги, а потому общались мы часто и весело как в будни, так и по праздникам.

И вот однажды отправляется он с труппой театра на гастроли в Румынию, а жена ему наказ дает: дескать, привези мне оттуда плащ красивый, стильный, модный, молодежный. Тогда в Москве еще напряженка была с одеждой, а плащ — вещь, безусловно, нужная в гардеробе уважающей себя дамы в любую эпоху, даже и в ту, когда вокруг вся страна перестраивается, а заодно перестраивает людей и людские атрибуты. Все что угодно, но только не плащ. Плащ неприкосновенен и вечен, хоть средневековый, хоть современный.

Приезжает театр в Румынию, может, даже и в столицу, в сам Бухарест, но доподлинно не знаю. Расселяют их в гостинице, где ежеутренне молодых и не очень молодых талантов исправно кормят постсоциалистическим завтраком. К каждому столику подходит официант и неизменно вопрошает: чай сао какао? По-румынски «сао» означает «или». То есть на выбор предлагается один из двух горячих напитков — и никакого тебе кофию. Ладно, что ж. Все-таки страна только-только загнала в гроб своего тирана, так что следует с пониманием отнестись к эпохальности момента, а пить кофе ехать в другую страну. В Турцию, например. Там даже кофе называется «турецкий», не зря же?

И был у них в труппе один актер, как бы так помягче сказать, очень плохо организованный, ну или попросту раздолбай. Он регулярно просыпал кормление, но однажды, вероятно, мучимый приступом голода, проснулся буквально за пять минут до окончания завтрака и резво побежал в гостиничный ресторан. Навстречу ему топают отяжелевшие от чая и какао коллеги-актеры. Он им и говорит: «Ребят, а чего там можно вкусного схватить?» Ну тут творческая братия чует удачу дня, мгновенно случается неимоверный прилив искрометной фантазии, и добрейшие коллеги начинают наперебой объяснять ему, что, дескать, еда там самая обычная, можешь взять все, что нами не дожрано, а вот напитки… Тебе предложат чай, сао и какао. Так вот, бери только «сао», это божественно, этого больше нет нигде в мире, ни-где. Но эти румыны — такие жмоты, по правде сказать, они так неохотно его дают, а ты настаивай, настаивай. И еще не раз помянешь нас добрым словом.

Приходит он в общепит, садится за столик и на вопрос «чай сао какао?» начинает требовать сао. Официант долдонит свое: «Чай сао какао?», а герой столовской миниатюры аж трястись начинает: я ж тебе русским, румынским языком, дятел, говорю: сао. С-А-О, САААОООО! Ну а собратья по сцене (те, которых только добрым словом) подглядывают из-за колонны (допустим) и беззвучно хохочут до слез, зажимая друг другу рты.

Но все-таки вернемся к исходной точке, которая, как ни крути, важнее эфемерного румынского напитка. Мой приятель своей жене плаща не купил, объяснив это тем, что в стране внезапно зародившегося капитализма универмаги были на тот момент полупустыми и плащей в них днем с огнем не сыскать.

Через какое-то непродолжительное время труппа опять отправляется на гастроли, но на этот раз в благополучную (в смысле без свежих революционных шрамов) Канаду. Вернувшись в Москву, звонит наш герой супруге и радостно сообщает, что он таки купил плащ! Ну она сразу мне перезванивает, я все бросаю и прибегаю на смотрины. Плащ хорош: с пояском, с нарядными пуговицами, правильного размера и нежного цвета какао (приятное совпадение в нашем рассказе). Плащ — сказка, плащ — ода дамской элегантности. Начинаем вдумчиво изучать подкладку — это ведь шаг номер один в определении качества готовой одежды. А там, на подкладке, в шов встрочена этикетка: Made in Romania. Ну тут мы все втроем и грохнули: это ж надо было умудриться привезти румынский плащ из Канады! Помню, много смеялись в тот вечер, аж до колик, а потом жизнь неожиданно развела нас — разбросала, но это было уже позже.

Так до сих пор и не знаю, сносился ли тот плащ или же был отдан каким-нибудь родственникам или друзьям «почти что новым». По-разному ведь с красивыми вещами бывает.

Вадим Богуславский

Киев

Киллер

«В то субботнее утро я, кажется, встал с левой ноги и сразу окунулся в омут тоски и раздражения. Моя привычная жизнь казалась глупой и безысходной, а окружающая обстановка — невыносимой. В такие минуты человек может затеять крупную свару с женой, напиться в стельку, иммигрировать куда попало или выброситься из окна.

Однако, пересилив себя, вместо всего этого я решил сходить на рынок, так как позавтракать было нечем.

Рынок находился на соседней улице и представлял собой две шеренги людей с корзинами, выстроившихся по обе стороны тротуара. Покупателей было мало, и они напоминали провинившихся солдат, которых проводили «сквозь строй».

Я сделал несколько шагов и нагнулся, чтобы попробовать творог. В это время что-то больно толкнуло меня в плечо и я едва устоял на ногах. Оглянувшись, я увидел спины двух плечистых парней в кожаных куртках, небрежно пробиравшихся между корзинами.

Это было последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Поддавшись мгновенной вспышке гнева, я догнал одного из них и взял его за плечо.

Он остановился и повернул ко мне небритую и слегка пьяную физиономию. На вид ему было лет двадцать шесть — двадцать восемь.

— Вы, кажется, меня толкнули, — сказал я, чувствуя холодок под сердцем.

— Нет, дедуля, ошибся, — отвечал парень с ухмылкой. — Я тебя не толкал. Чтобы я толкнул такого важного пана, да еще на базаре? Да ни в жисть!

Второй, услышав наш разговор, вернулся и стал сбоку. Он был в лыжной шапочке, надвинутой на маленькие, злые глаза.

— Это я тебя толкнул, дед, — сказал он с вызовом. — Что, слабо толкнул? Могу еще раз, мало не покажется. Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы ты извинился, — сказал я очень тихо и твердо, чувствуя некоторую слабость в ногах. Оглянувшись по сторонам, я убедился, что на нас никто не обращает внимания.

— Извинился? — удивленно и угрожающе протянул второй. — Ты ходить умеешь? Ну, так пошел отсюда, пока цел!

Разговор не предвещал ничего хорошего, и умом я понимал, что сейчас подходящий момент, чтобы его закончить. Однако мое сердце было переполнено гневом и раздражением.

— Нет, ребята, — сказал я, удивляясь своему хладнокровию. — Вы толкнули пожилого человека и считаете, что ничего не случилось? Так не бывает. За такие вещи нужно отвечать!

— Перед тобой, что ли, отвечать, дед? — спросил второй с издевкой. — Хочешь, чтобы мы тебе сейчас дали? Так мы это здесь оформим, не отходя от кассы. За нами не заржавеет!

— Ну, зачем же здесь, — спросил я, ужасаясь сам себе. — Здесь неудобно. Давайте зайдем вон туда, в парк. Там никого нет, никто нам не помешает. Там и разберемся, что почем!

— Слушай, дед! Ты что, ищешь на свою задницу приключений? — пробормотал мне на ухо первый. — Вали домой, раз ты такой храбрый! А у нас нет времени с тобой разбираться!

— Нет, погоди, — сказал второй, обдав меня перегаром. — В парк так в парк. Потеряем пятнадцать минут, зато этого козла проучим. Пошли, пошли, дедуля, потолкуем!

Мы сделали несколько шагов по направлению к парку, когда первый остановился.

— Хочешь, веди его сам, — сказал он второму, не обращая внимания на меня. — Мне хватит того, что есть. Его замочить, что гривну потратить. Мне такого и на фиг не надо! Иди, я тебя здесь обожду.

— Нет, парни, так не годится, — сказал я, как бы плывя по течению неизвестно куда. — У нас такая хорошая компания — вы двое, а я один. Вдвоем ведь удобнее. А один может и не справиться. Я ведь тоже не один.

Парни оглянулись по сторонам и посмотрели друг на друга.

— Не один? — переспросил первый. — А кто с тобой?

— Да он гонит, на понт берет! Я такие приколы знаю, — процедил второй.

— Да нет, ребята, никому не говорю, а вам скажу. Есть у меня маленький друг, я его всегда ношу с собой. Он меня и подстрахует. Ну, пошли, что ли, а то только время теряем.

— У тебя что, ствол в кармане? — озадаченно спросил первый. — Может, ты киллер? Или лапшу нам на уши вешаешь? А ну покажи своего друга!

— Мой друг очень маленький и очень тихо разговаривает. Его сразу и не услышишь. И не любит, чтобы его показывали. Кто его видел, тех уж нет!

Первый отвел второго в сторону, и я услышал, как он сказал:

— Шизик или маньяк! Замочит нас, а потом справку покажет и гулять пойдет. Ты как хочешь, а я не иду. Мне такое ни к чему.

— Слушай, дедуля, — сказал второй, — мы бы с тобой разобрались, да времени нет. Так что топай своей дорогой, а мы своей. Извини, если что не так!

— Э нет, мужики, так не пойдет! Вы что, не знаете, как такие дела делаются? — сказал я, входя в образ и чувствуя кураж. — Вот ты, — я посмотрел на второго, — сейчас извинишься, как мама учила. Ну а потом — в гастроном за бутылкой. Только учти, я что попало не пью!

— Ну, дед, ты, блин, даешь! — удивился первый. — Да кто ты такой?

— Кто я такой, вам, ребята, лучше не знать. А то ночью спать перестанете. Сегодня вам не пофартило, не на того наехали!

— Слушай, дед, — продолжал первый. — Я ведь тебя не толкал. Ты ко мне лично что-то имеешь? Если нет, то я пошел, а вы с ним разбирайтесь!

— Ладно, — отвечал я как бы нехотя. — Вали, если ты такой смелый. Друга в беде одного бросаешь? Ну и молодежь пошла! Ну, а ты пока притормози!

Я загородил дорогу второму. Вид у него был растерянный, от прежней наглости не осталось и следа.

— Ладно, отец, — начал он упавшим голосом. — Я, пожалуй, тоже пойду. Извини, что так получилось. А насчет бутылки, так я сейчас пустой. Встретимся — поставлю. Так что еще раз извини!

— Хорошо, герои, валите с Богом. Считайте, что легко отделались. Больше мне на глаза не попадайтесь. Все поняли?

Парни кивнули.

— Тогда вперед!

Они повернулись и быстро зашагали к трамвайной остановке.

Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Потом купил хлеб, творог и, чувствуя сильную усталость, побрел домой.

Внутри у меня все дрожало, но тоска улетучилась. Я понимал, что так рисковать нельзя и больше так делать не буду, однако, кажется, сегодня я был на высоте. А если бы все сложилось иначе, лежал бы с выбитыми зубами и поломанными ребрами. Но об этом думать не хотелось.

Я опять был молодым, а жизнь — веселой и полной приключений.

Галина Маркус

Москва

В начале 90-х — студентка Государственной академии управления, одновременно — секретарь-машинистка. В настоящее время — экономист.

Два сапога пара

В те годы я часто задавалась вопросом: вот все где-то что-то достают. А у нас в семье никто ничего не достает и даже не знает, как это делается. Я училась в старших классах и решила взять ситуацию в свои руки. Где-нибудь же должны были «выкинуть» что-то импортное? Надо просто держать ухо востро.

И вот — случилось! В дверь позвонила соседка и сообщила, что в универмаге в соседнем районе очередь за французскими сапогами. Не простыми, а супермодными «дутиками» — зимними сапогами на толстой подошве с прорезиненным низом и непромокающим тканевым верхом.

— Длинная очередь? — спросила я.

— Часа на четыре, — ответила соседка.

— С ума сошли, — сказала мама.

В очередях в нашей семье не стояли, на руках номера не писали и вообще как-то умудрялись обходиться тем, что у нас есть, и без того, чего у нас нет. Но тут я взбунтовалась и заявила, что буду стоять. «Иди, — вздохнув, благословила мама и протянула деньги. — Только обязательно сначала померяй, чтобы нигде не жало!» — крикнула она мне вслед.

Я рванула в универмаг. Очередь действительно оказалась впечатляющая, но решимость моя от этого не убавилась — без усилий такие рубежи не брались.

Шел снег, я замерзла, но пост не покинула. Вынужденное безделье способствовало размышлениям. Я стала разглядывать очередь — это была обычная толпа женщин всех возрастов и степеней усталости, точно такие же стоят и за хлебом, и за картошкой. И все они, как нарочно, захотели мои французские сапоги! Я начала подозревать, что в поисках дефицита двигаюсь вместе с очередью совсем не в том направлении. К тому же очень медленно двигаюсь.

Очередь колыхалась, ссорилась и мирилась. Наконец в конце третьего часа я оказалась перед долгожданной дверью в универмаг. Отсюда были слышны выкрики продавщицы, объявляющей, какие размеры остались, хотя и не видно еще, как выглядят сапоги — счастливые покупатели уносили их в запечатанных пластиковых пакетах.

Когда меня, наконец, приплюснули к прилавку, я назвала размер — тридцать шестой. «Кончился», — ответила продавщица. Так просто уйти я уже не могла. «А тридцать седьмой?» — с надеждой пролепетала я. «Последние», — и продавщица выкинула мне на прилавок запакованные сапоги. Вот это называется — повезло. О примерке, разумеется, не могло быть и речи — негде было встать, не то чтобы сесть. Я заплатила, и меня вышвырнуло из магазина.

На улице я отдышалась и решила все-таки выполнить мамин наказ. Нашла скамейку у ближайшего дома, села на нее и извлекла один сапог. Красивый… Сам темно-синий, а тканевый верх расшит яркими блестками.

Было холодно, я быстро переобула правую ногу, потопала в снег. Сапог был великоват. «Ничего, зима, на шерстяной носок — вполне», — решила я. Достала второй сапог, придирчиво его оглядела, упаковала оба обратно и, счастливая, побежала домой.

Дома я вновь приступила к примерке. И убедилась, что правый сапог по-прежнему очень хорош. И… второй правый — тоже. Оба сапога оказались на одну ногу.

«Может, и ничего, — робко попробовала утешить меня мама, — смотри, какие они одинаковые, почти и незаметно». Я едва сдерживала слезы. Обратно идти было поздно — магазин уже закрывался.

На другой день мы с мамой отправились в универмаг. Наверняка кто-нибудь тоже принес назад неправильно составленную пару, рассуждали мы по дороге.

Торговый зал выглядел так, как и должен был выглядеть после набега — обрывки пакетов, бумаги, затоптанный пол. Сегодня в магазине покупателей не было. Две усталые продавщицы сидели перед полупустой полкой с остатками. На полке стояла одна цельная пара — на глаз не меньше сорок пятого размера — и еще три сапога от разных пар. Картинка обнадеживала, и мы предъявили продавщице свою покупку.

«Левых тридцать седьмых нет, — вздохнула продавщица, — остался только тридцать восьмой. Будете менять?»

Ну а что… между прочим, я их носила — удобная оказалась обувь, качественная. Правый сапог я надевала на один теплый носок, а левый — на два. Со стороны было совсем незаметно. Не жало нигде. Только хлюпало.

В точно таких сапогах ходила теперь половина Москвы — видимо, завезли их не в один наш универмаг. А сакральная тайна, как найти дефицит, осталась мне недоступна.

С того раза мой энтузиазм иссяк. Больше я ничего не «доставала» и в очередях не стояла, решив, что семейные традиции нарушать не к добру.

Татьяна Белянчикова

Москва

Почти политическое

Однажды мы с Жанкой поссорились. Ага, как ссорятся подруги — раз и навсегда.

Произошло это в ее приезд в Россию во время очередных выборов в Думу.

— Я голосовала за Жириновского, — гордо сообщила мне Жанка.

— Не шути так, — вяло отозвалась я.

— Нет, правда, у вас тут все такие придурки, больше не за кого голосовать.

— И поэтому ты выбрала самого главного по этому признаку? — До меня начало доходить, что Жанка вполне серьезна.

— Ну, а что? Для прикола! К тому же он тоже на Ж, как и я!

— Вот ты — действительно на Ж. Езжай в свою заграницу и голосуй там за кого хочешь для прикола! — Я была в ярости.

— Да я бы с радостью, но там я голосовать не могу, а здесь запросто! — Жанка явно не понимала остроты политического момента.

Зато его совершенно очевидно понимала голосовавшая в тот момент за Явлинского я.

— Вот ты голосуешь за кого попало. И, — я чувствовала себя вождем революции на броневике, но меня было не остановить, — твой голос может оказаться решающим. Но тебе наплевать, потому что ты здесь не живешь.

— И правильно. Чего здесь жить? Сами виноваты, что у вас такие кандидаты…

— Да ты…

— Что я?

— Знать тебя не хочу. Ты мне теперь вообще никто. Ты полная дура.

— Танюх, ты чего… Ну, я ж пошутила, ни за кого я не голосовала.

— Все ты врешь. Ладно, может, ты и не дура, но не звони мне больше. Никогда. Поняла?

В тот вечер я ревела. А в промежутках набирала номера общих друзей, которые недоуменно пожимали плечами на мою столь бурную реакцию по такому ничтожному поводу.

И от этого я ревела еще больше.

Наша следующая встреча состоялась зимней ночью через год с лишним.

Услышав дверной звонок, я пошла открывать.

Жанка стояла за дверью в вызывающе красивом платье. Рядом мялся мужик в старенькой дубленке.

— Танюх, у тебя есть деньги? — спросила Жанка.

— Сколько? — машинально поинтересовалась я.

Мужик назвал сумму в треть моей зарплаты.

— Дай скорее, пожалуйста, ты же знаешь, я отдам, — выпалила Жанка.

Из комнаты выглянули мои родители. Оба.

— Это ко мне, Жанна в гости приехала, — успокоила я их.

— Что же ты ее на пороге держишь? — засуетилась мама.

— Заходи, Жан, сейчас я чайник поставлю. Мамуль, я все сделаю сама. — Я совала деньги в Жанкины ледяные руки.

— Не мне, ему.

Мужик взял деньги и дематериализовался. Жанка наконец почти вползла в квартиру.

— Выхожу я с переговоров из гостиницы «Россия», а там куча таксистов стоит, ну, частников, — Жанка пьет чай, и ее лицо постепенно приобретает розовый цвет. — Ну, и поехала. Таксист по дороге начал ругать коммунистов, до чего страну, мол, довели. Ну, я и сказала ему: да тебе и твоей семье в сто раз лучше жилось при старой власти, и сейчас коммунисты — самые честные люди! Да уж, говорит он мне, а шубку они, наверное, тебе подарили? Да что ты понимаешь, отвечаю, твои демократы развалили великую страну, а тебя из инженера превратили в быдло, которое возит кого попало. Ну и правильно, говорит, не буду я сегодня возить проституток. Останавливает машину и говорит: выходи! Я ему: ты что, рехнулся, какая я тебе проститутка, у меня была деловая встреча и вообще муж в Германии! Вот и катись отсюда, фашистка, говорит он, вышвыривает меня из машины, закрывает дверь и уезжает. Я встаю, отряхиваюсь, а вокруг стройка, Карачарово. Вижу, идут двое, думаю, дай спрошу дорогу. Они подошли ко мне, ласково сняли шубу, вырвали сумку и в сугроб пихнули. Тут рядом машина тормозит, они и бросились бежать. Мужик из машины вылез, меня поднял, отряхнул. Куда поедем, детка, спрашивает. Ну, я и сказала твой адрес.

— А почему мой? — Ко мне возвращается дар речи.

— А что ж, я к себе бы его повезла? У меня и ключей от квартиры нет, все в сумке было. Изнасиловал бы меня на лестнице и бросил, что я, ночевала б там? Там плохо, холодно, кошками пахнет. А ты ж все равно по вечерам дома сидишь. На крайняк предки твои дома всегда. Выручили бы. Я ж правильно рассудила? Ну, и потом, вот есть у меня еще подруги в Москве, но раз уж я сразу про тебя вспомнила, то, значит, так и надо!

— А если он еще раз захочет сюда наведаться, с братвой?

— Не захочет. Я ему всю дорогу пела, как я люблю демократов. А среди них, оказывается, столько течений есть! В общем, опять я не угадала. — Жанка вздыхает.

— Слушай, я совсем запуталась. Так ты за кого?

— Танюх, я за хороших людей. А теперь можешь возражать мне сколько угодно. — Жанка встает и лезет целоваться.

И я не хочу с ней спорить. Нет. Ни за что.

Николай Кузнецов

Тараз (Казахстан)

Муха шла

Грустная история. И что самое интересное, все сказки и рассказы о том, что кто-то нашел что-то, заканчиваются грустным финалом. И я, вот как те, из мух, которые никогда и ничего в жизни не находили, никогда и ничего не находил.

Говорят, что тем, кому в жизни не повезло, повезет в любви, или наоборот: не везет в любви, иди и купи себе билет лотереи. Да уж!!! Или нищая любовь, или богатый засранец. Как-то так. Господи, ну какая же ты тогда сволочь! Почему у тех, кто и так нищ, ничего нет и не будет, а тем, кому и так не вперлось, еще и халявы привалило…

Под такой аккомпанемент своих мыслей я уже подходил в своему дому, когда мне на голову упал кирпич. Ну в сложившихся обстоятельствах, эффект был сродни падению именно кирпича[2] мне на голову. Хотя то, что стукануло меня по голове, и не было тем самым «строительным материалом», в определенных кругах оно называется именно так, просто и незамысловато: «кирпич».

Нет, скажу поподробнее: это не был тот самый кирпич, который строительный, скорее, это вовсе был не кирпич. А эдакая стопочка, пачка бумаги, плотно упакованная в целлофан. Хотя, как по мне, стопку банкнот толщиной сантиметров десять, плотно замотанную скотчем и целлофаном, кое-где именно так и называют: «кирпич».

Вот дела, уже на ходу стал заговариваться. Нет, а что делать, когда прямо на глазах сбылась мечта идиота. Плотненькая такая «мечта», из десятка пачек стодолларовых банкнот.

Стою, смотрю, думаю. Эффект тормоза прошел быстро. Хватаю «кирпич», разворачиваюсь, собираясь задать стрекача. Как надо мною, на третьем этаже, раскрывается окно и из него вываливается нетрезвый гражданин непонятной наружности. Вслед за которым, высовываясь из окна, товарищ явно кавказской внешности, нимало не заботясь о выпавшем своем товарище, грозно вперил в меня свой орлиный взгляд и строго так громогласно вопросил:

— Ти зачем доллары забрал? Казел. Отдавай наш доллар или я тэбя рэзать буду.

Вот не было печали. Едва успев отскочить от выпавшего из окна товарища, я, резво собрав руки в ноги, рванул что есть сил к ближайшему закоулочку. Когда мне навстречу выехал страшненького вида затертый микроавтобус «УАЗ». Из которого выскочили крепкого вида парни и, быстренько меня скрутив, представили сурового вида дядьке.

— То, что убежал, молодец. Но то, что доллары спер, — дурак. Ты ведь из этого дома? — неожиданно сменил тон строгий тип гражданской наружности.

— Вот и сможешь, так сказать, обелить свое честное имя. Поможешь органам, и твои органы останутся в полном порядке, — скаламбурил неизвестный тип и подмигнул мне своим карим глазом.

Ох ты! Что же это такое в белом свете делается? А, плакали мои баксы, честным моментом заработанные.

— Товарищ начальник, да чтобы я, да ни в жизнь, — чистосердечно стукнул я себя в грудь, — да я, да за Родину всех порву.

— Вот и поможешь нашим структурам разоблачить крупную группировку фальшивомонетчиков. Иди и отнеси баксы обратно. Квартиру, надеюсь, найдешь сам?

Оля-ля!!! Недолго песенка играла, недолго фальшивый блеск заморских капиталов туманно взор мой поманил…

«Не был я богатым и не буду», — размышлял я, поднимаясь по лестнице своего родного подъезда к злополучной квартире…

Били меня недолго.

Я еще успел увидать остатками своего гаснущего сознания, как в квартиру врывается ОМОН, как «ложат» «мордой в пол» грозного и усатого хозяина баксов и его подельников, но потом мне немного поплохело и завершения ситуации я уже не увидел…

Через три месяца, когда я вышел из больницы, меня вызвали в МВД и торжественно объявили, что мне вручается денежная премия в размере ста тысяч рублей.

Муха шла, шла, шла…

Георгий Настенко

Лосино-Петровский, (Московская область)

1985—1993-й тренер по легкой атлетике, спортивному ориентированию и ОФП. 1993—1999-й частный предприниматель, музыкант, разнорабочий, автор публикаций. 1999-й — по настоящее время корреспондент.

Кто ты есть такой на телефон?

В 1999 году я поступил в Литературный институт и во время сессий подрабатывал ночным сторожем в учреждении рядом со станцией метро «Беговая». Когда рано утром я отпирал входную дверь и выходил во двор, там уже поодиночке или небольшими группами сидели на корточках представители бывших братских республик, перекрикиваясь друг с другом гортанными голосами на незнакомом мне языке. Если подъезжала легковушка, восточные мужчины всей толпой кидались к ней, но дружно останавливались на расстоянии трех шагов. К машине подходил только их «старшой» — этот титул я определил, во-первых, по его новенькой оранжевой безрукавке, выделявшей его среди прочих, одетых в потрепанные темные куртки, во-вторых, по уверенным жестам. «Старшой» говорил с шофером, сажал двоих-троих соплеменников в машину, и машина уезжала.

Но машины приезжали редко, так что темные фигуры до самого окончания моей смены (в 10.00) продолжали сидеть на корточках. И только Старшой гордой поступью прохаживался между ними и вертел в руке навороченный мобильный телефон — эта игрушка в 1990-х еще была редкостью даже для обеспеченных москвичей. Правда, в деле эту игрушку при мне Старшой никогда не употреблял. Наоборот: в конце моей смены он приходил в дежурную комнату и просил у меня разрешения позвонить со служебного.

Телефонный разговор у него всегда был один и тот же — повторялся слово в слово. Только собеседники были разные. Владимира Петровича сменял Михаил Ильич, а Юрия Палыча — Сергей Иваныч.

— Але! Кто ты есть такой на телефон?! (пауза) …А, нет. Ты — не нужный. Сергей Иваныч пазави… (пауза) Здравствуй, Сергей Иваныч! Это Рахим звонит… Рахим — узбек Беговой. (пауза) …Нет, не легкий атлетик. Это я, Рахим, который живет на метро Беговой. Я прошлый месяц тебе мешока третий этаж носИ… Много такой мешока с цементами… Мы есть готовы делать разный рОбот на ваш объект. (пауза) Нет, русский язик на мой бригада только я знает. Никто другой не знает. Ну да, когда будет у вас рОбот для нас, обязательно мне пАзвани. Мы для вас любой рОбот делай: отнеси, принеси, стенка поломай, яма копай, раствор помешай… ну еще мала-мала стенка кирпич клади — у нас два человек может хАрошо кирпич клади… Да, когда у тебе будет любой рОбот для хароший узбека, обязательно мне звани… Меня Рахима звать…

Александр Ралот

Краснодар

Кузькина мать

— А вас, товарищ преподаватель спецдисциплин, я попрошу остаться, — цитируя небезызвестного шефа гестапо Мюллера, произнес ректор после окончания очередного заседания.

Я понял, что его глубокие знания произведений Юлиана Семенова ни к чему хорошему не приведут. И в своих подозрениях не ошибся.

— Понимаешь, мне все это уже во где сидит, — ректор провел рукой по своему горлу. — Торгуют все. И преподаватели физкультуры, и ботаники, и даже наша уважаемая уборщица Наргиз Вахидовна. Надо срочно с этим кончать.

— С чем кончать? — Я сделал вид, что совсем не понимаю сути его возмущений. — С Наргиз Вахидовной или ботаниками?

— С контрольными для заочников пора кончать. Они их даже не переписывают, так сдают. Здоровые бугаи, бородатые мужики приносят работы, женским почерком написанные, да еще мятые-перемятые. Наверное, по пятому кругу ходят.

— Так ведь у нас же в вузе есть авторитетная комиссия, которая после сессии уничтожает все контрольные и акт об этом действе составляет, все чин по чину, — я, как мог, продолжал разыгрывать простака.

— Вот из этой авторитетной комиссии ноги-то и растут. Сам же знаешь, что у нас рукописи не горят.

«Надо же, он и Булгакова знает, — подумал я. — Сейчас что-то обязательно поручит, хоть бы не в эту комиссию, мне этого только не хватало».

Но мудрый ректор мне утилизационную комиссию не поручил, он поручил мне дело. Как там, в американском кино? «Миссия не выполнима»? Кажется, так…

— У нас на носу майские праздники, надеюсь, ты об этом помнишь. — Он протянул мне пиалу с зеленым чаем, заваренным по его собственному рецепту.

— Да помню. Как раз собирался за эти дни билеты к летней сессии подготовить, — как-то нерешительно произнес я.

— Вот и хорошо, вот и подготовишь. — Шеф сделал театральную паузу. — Только не билеты, а варианты.

— Какие варианты? — искренне произнес я, на этот раз и в самом деле не улавливая ход его мыслей.

— Что же тут непонятного. У нас сколько вариантов контрольных работ для заочников по твоей дисциплине?

— Сто, кажется, — все еще не понимая, куда клонит ректор, ответил я.

— А будет — тысяча. Усек?

— Как это тысяча? Мне что, за праздники надо придумать девятьсот вариантов? По три задачи в каждом?

— У тебя супруга, кажется, тоже специалист? Вот и придумаете по тысяче триста вопросов на одного члена семьи, остальные, так и быть, разрешаю повторить старые.

— Но это же невозможно! Это совсем невыполнимо! Да тем более в такие сжатые сроки!

— Надо, Федя, надо. — Ректор на сей раз показал мне, что он знает не только советскую литературу, но и любит наш кинематограф. — А я тебе за этот труд командировку организую.

— Какую еще командировку? — вконец запутался я.

— Как какую? Ты мне варианты, я тебе экскурсию на новую мельницу. На, вот, почитай, — он бросил мне на стол газету. — На твоей родной Кубани чудо-мельницу отгрохали, вот после сессии поедешь, так сказать, передовой опыт перенимать.

За возможность повидать моих славных стариков, да еще за казенный счет, я готов был совершить невозможное и совершил. Пахал как раб на галерах, но система вариантов контрольных работ из двухзначной вдруг неожиданно для всех стала трехзначной.

Ректор как мог хранил в секрете авторство этого новшества. Но в нашей богадельне, как и в мешке, шила не утаишь.

Наргиз Вахидовна демонстративно ездила своей шваброй по моим начищенным туфлям. Преподаватели физкультуры мало того что перестали здороваться, так еще и обеспечили группе, где я был куратором, почетное последнее место по сдаче норм ГТО. Про ботаников я вообще умолчу, нельзя же здесь приводить совершенно нецензурные слова. Вдруг дети прочитают.

Практически все заочники были в панике — на их глазах рушился годами устоявшийся мир. Лишь мои коллеги по кафедре улыбались, дружески хлопали меня по плечу и, отвернувшись, потирали руки. Оказывается, по настоятельной просьбе студсовета для заочников были организованы дополнительные лекции и семинары по всем специальным дисциплинам, следовательно, на свой кусок хлеба все они получили мой кусочек масла. Летнюю сессию заочники сдали много хуже, чем в прошлые годы, однако ректор был доволен и весел, но совсем не долго.

Однажды он снова вызвал меня в свой кабинет.

— Давай возвращай все взад.

— Куда возвращать? — не понял я.

— Что ты не понял? Сделай как было. С меня еще неделя командировки, на этот раз в Москву. Оказывается, мы с тобой превысили полномочия, и ты нагло нарушил предписания самого министерства. На, вот, читай! — Он положил передо мной фирменный лист бумаги с размашистой подписью.

— Своевольничаешь и меня еще подставляешь. — Я прочел текст на бумаге и поднял глаза на ректора. Он хитро подмигнул мне одним из них.

— Короче, выкинь девятьсот вариантов, оставь сто. А все-таки здорово мы с тобой разворошили их гнездо, как там у вас, у русских? Показали «кузькину мать»? Будут знать наших!

Галина Фунтикова

Сочи

Правда жизни

Закружили нас в весенней карусели заманчивые призывы туристических фирм — и по Золотому кольцу России, и по «золотому овалу» Красного моря, и в Бермудский треугольник готовы «жалающих» отправить! Все это прекрасно, но вот хочу «в тему» поделиться недавними приключениями прошедшего сезона; посмеемся от души — и в назидание всем, готовым к «перемене мест».

Будучи патриоткой (нисколько не иронизирую), услышала я призыв российских операторов и решила замахнуться на Золотое наше кольцо! Приехала в Белокаменную не откуда-нибудь, а — из Сочи! Еще с советских времен сохранилось к нам, сочинцам, отношение особое — мол, с квартиркой не поможете? Девочки из агентства долго выбирали мне тур — и чтоб 11 городов, и чтоб не слишком дорого! Выбрали — взяли денежки, вручили путевку и — вперед!

И вот стою я радостная, как сто китайцев (в кои веки выбралась одна), загодя у памятника Ленину на площади перед Ярославским вокзалом! Подходит время, никого что-то рядом со мной нет, только прямо у постамента лежит с позволения сказать гражданин и повторяет, обращаясь ко мне:

— Дай на опалубку!

Когда прошло 15 минут сверх указанного часа и взнос на опалубку составил 15 рублей, я заволновалась! Благо мобильники уже изобрели, я звоню — мне говорят (внимание):

— Вы не у того Ленина стоите! В здании вокзала есть бюст вождя — вот там и надо было стоять! А теперь от группы вы отстали — езжайте на электричке в Сергиев Посад — там своих догоните!

«Вот растяпа», — думаю я про себя и скорей в здание вокзала: бюст в самом деле стоит — с прищуром на всех смотрит: «А вот так вам всем и надо!»

Делать нечего — бегом на электричку, мама дорогая, день выходной — в вагон столько грибников набилось, что впору иди собирай «на опалубку»! С горем пополам приехали в Загорск, я с платформы на такси и скорей в лавру «догонять своих». Примчалась. Лавра стоит — группы нет! Я опять звоню, мне говорят:

— Вы своих не догнали, езжайте теперь в Переславль-Залесский — там женский монастырь, в нем ваша группа!

Приезжаю на автовокзал — билетов в Ярославском направлении нет, пришлось дать водителю «мимо кассы». Во второй половине дня прибыли в Переславль — городок чудо: там и Невский, и Долгорукий, и Плещеево озеро, а неподалеку от него женский монастырь, где по «легенде» я должна наконец-то догнать «своих». Нашла я монастырь, но ты, проницательный читатель, уже, наверное, догадался — нет там никакой группы! Я опять звоню — «а с платформы говорят: Это город — Ленинград!».

И вот только теперь, когда я из кольца проехала четверть, туроператоры признались — что послали меня на день раньше — так называемые «мои» только завтра соберутся у памятника Ленину!

Эх, как мне захотелось прямо в этом женском монастыре остаться, но фирма разрешила мне поселиться на ночь в номере люкс местной гостиницы, клятвенно пообещав затраты возместить!

На следующий день к обеду и впрямь меня подобрал микроавтобус «мерс» — и поехала я, чувствуя себя «своей среди чужих или чужой среди своих» — поди теперь разбери! А ведь как все просто могло быть — выслушать надо было, посмотреть внимательно — и сказать: «Приходите завтра!»

Оказалось легче к другому Ленину послать! Да-а, много у нас по России еще Лениных — и бюстов, и во весь рост, и долго мы им «на опалубку» собирать будем, а, проницательный читатель?

Василий Куприянов

Москва

Актер театра и кино, Заслуженный артист Российской Федерации.

Как я был царем

Я — актер и не понаслышке знаю, каково пришлось нашему брату в лихие 90-е. Кино не снимали, театральные проекты закрывали. Отсутствие работы заставляло принимать порой довольно сомнительные предложения. Многие коллеги уходили из театров. Рад, что сохранил верность выбранной профессии и при этом не потерял достоинство.

Великое множество сюрпризов дарует актерская профессия ее обладателям. Как приятных, так и не слишком. Однако то, что она дает возможность свободно перемещаться во времени и пространстве, помогая воплощать самые смелые фантазии, искупает многое. А посему я нисколько не сомневался, принимая лестное предложение на участие в празднествах, посвященных Дню города в роли царя Петра Алексеевича. Рост и стать позволяли, а портретного сходства предполагалось достичь посредством грима и костюма. Последний пункт, что немаловажно, организаторы брали на себя. Мне же был задан лишь единственный вопрос: смогу ли я достать ботфорты? Я опрометчиво пообещал поинтересоваться в театре. Этот ответ был воспринят как положительный, и вся ответственность за подбор царской обуви легла на мои плечи, а точнее, на мои ноги. Но об этом и многом другом мне предстояло узнать позже.

В назначенные день и час (но — увы! — без ботфорт) я прибыл на место. По пустынному берегу, где должно было развернуться действо, уже бродили какие-то люди. По их поведению и внешнему виду нельзя было понять, будущие ли это зрители или активные участники, то бишь сподвижники царя. Не пристало же великому государю без свиты! Наконец по характерным признакам я вычислил организаторов шоу и обратился к ним по поводу полагавшегося мне царского облачения. Широким жестом мне было указано на большую кучу разноцветного тряпья, лежавшую на земле. Все это «богачество» пребывало в неописуемом беспорядке. Видимо, работники «Мосфильма», ведавшие прокатом, отпускали костюмы на вес. Безусловно, если бы нам предстояло изображать бегущих из горящей Москвы французов, цены бы не было этому «прикиду». Однако перед нами стояла совсем иная задача. От щедрот киностудии был также предложен темный парик с характерной косичкой — вещь, скорее, из арсенала барона Мюнхаузена, нежели деталь, достойная венчать монаршую главу. Но отступать было поздно: маховик празднества был уже запущен. Берег стремительно заполнялся жаждущими зрелища россиянами, и мне не хотелось омрачать торжество своим отказом.

С трудом подобрав камзол, способный прикрыть наготу и не смотревшийся «обдергайчиком», в коем впору от долгов бегать, я принялся расчесывать парик, пытаясь придать ему некое благообразие. В качестве усов пришлось использовать подвернувшиеся под руку накладные ресницы, превратив их в знакомые всем петровские усики. Слава богу, нашлась треуголка. Подобно Михаилу Васильевичу Ломоносову, который с помощью кусочков смальты воссоздавал образ Петра на мозаичном панно «Полтавская баталия», я подручными средствами добивался необходимого сходства. Оглядев себя в зеркало, пришел к выводу, что мне удалось создать портрет царя-работника, не гнушавшегося никаких видов деятельности, а посему не слишком озабоченного своим внешним видом. Сгрудившаяся вокруг свита была под стать своему атаману.

По сценарию в условленный момент вся эта живописная компания, «упакованная» в том же «Доме моделей» и больше похожая на новгородских ушкуйников, нежели на «птенцов гнезда Петрова», должна была появиться из-за речного поворота на предоставленных плавсредствах. Затем, сойдя на берег, величественно прошествовать к эстраде, сопровождая царя, и там со вниманием и должным почтением выслушать его обращение к потомкам. Хотелось бы добрым словом вспомнить десантников, выступавших вслед за нами, благодаря им царь не остался босым: высокие армейские боты заменили отсутствующие ботфорты.

При размещении на ботике я занял приличествующее шкиперу место на носу. Правая нога, обутая в вышеупомянутую обувь, была выставлена вперед и гордо попирала бушприт. По команде с берега ушкуйнички налегли на весла, и мы двинулись навстречу славе… или позору.

Толпа на берегу, уже основательно разогретая всеми доступными способами, с недоумением и любопытством наблюдала за нашим приближением, тщетно пытаясь разгадать хитроумный замысел устроителей. Но, очевидно, школьная программа не в достаточной степени осветила все грани деятельности российского самодержца-преобразователя. Не вязался как-то со всем остальным и реющий над нами Андреевский флаг. Для данной команды больше подошел бы «Веселый Роджер».

Когда мы пристали, берег встретил нас гробовым молчанием, грозившим взорваться свистом и улюлюканьем. Обычная при швартовке команда «Отдать концы!» прозвучала несколько двусмысленно. И если бы не бравурная музыка из репродукторов, сошествие на причал прошло бы под стук собственных копыт.

Напряжение нарастало… И тут я понял: настал момент доказать, что годы учебы прошли не зря и мастера, выбравшие тебя из сотен других, не ошиблись. «Как царя встречаете, холопы?!» — громогласно провозгласил я, ступая на землю. «А как?» — недоуменно прозвучало в ответ. Столь простодушный вопрос, безусловно, заслуживал снисхождения: ведь коммунистические идеалы в головах собравшихся были уже порушены, а державное сознание еще недостаточно окрепло. «Троекратным «ура»: два коротких, а третий — с раскатом!» Повторять не пришлось. И народ с воодушевлением воздал дань Дому Романовых в моем лице. Волна дремавшей доселе народной любви вынесла нас к эстраде, где развеселившаяся толпа с восхищением встречала каждый пункт Петровского указа. Оробевшая было свита приосанилась, приободрилась и, обретя уверенность, готова была разделить со мной любые испытания, ниспосланные коварной Судьбой.

Опираясь на их решимость, можно было бы, обратившись к сюжету, знакомому по картине «Утро стрелецкой казни», воздать должное нашим обидчикам в лице нерадивых организаторов. Но мой Петр был в более зрелых годах, и такой поворот событий противоречил бы исторической правде. На это я пойти не мог. К тому же, чувствуя себя триумфатором, царь был великодушен и ограничился лишь «малым петровским загибом», да и то в качестве внутреннего монолога.

Когда моя почетная миссия завершилась, я с долей сожаления расставался со ставшими мне почти родными мосфильмовскими обносками. Ведь в них я познал не только минуты сомнения, но и радость народного признания.

С той поры, во избежание конфузий, мой Петр выезжал на подобные ассамблеи со своим гардеробом.

Евгений Константинов

Москва

с 1980 по 1998 год — инкассатор высшей категории; с 1998-го по настоящее время — редактор.

История несостоявшегося нумизмата

На самом деле в приведенном выше названии я немного слукавил. Все-таки нумизмат, даже корочка имеется, выданная аж в 92-м (обнаружил эту корочку недавно, когда у нас на Шелепихе произошла «газовая авария» и все, выбегая на улицу, в первую очередь хватали документы).

Но все случилось, а в большей степени не случилось, гораздо раньше… Я даже не знаю — хорошо это или плохо. Короче, история такова…

Вернувшись из армии домой в Москву накануне Олимпиады, я пошел в инкассаторы. Работа, с одной стороны, опасная, с другой — типа, не пыльная. Но это история отдельная. Речь пойдет про деньги, точнее — про монеты. Сегодня я очень тяжело вздыхаю о том, что в те времена упустил громадное количество возможностей, чтобы обеспечить и себя, и свое потомство в плане финансов на долгие-долгие годы. Как говорится, знал бы прикуп…

Так вот. Работа инкассатора заключалась в том, чтобы перевозить денежку. Либо забирать наличность из «точек» и привозить в банк, либо — наоборот. Кому-то, к примеру Сбербанкам, нужны были крупные суммы, кому-то, к примеру киоскам, продающим мороженое, нужны были копейки (сливочное мороженое в стаканчике стоило 19 копеек, и понятно, что с двугривенного ждали сдачу — 1 коп.) Но и вообще любой размен — любая медь (1, 2, 3 и 5 коп.) и никель (10, 15, 20, 50 коп.) — все это постоянно требовалось торгующим организациям, которые инкассаторы называли «точками».

И я эту мелочь развозил, но никак не осознавал своего счастья, потому что в то время нумизматика меня не интересовала. Марки собирал, а монеты — нет. И как же я был не прав!

Один из инкассаторских маршрутов, на котором я отработал почти полгода, собирал выручку с таксопарков (там сдавали в основном никель — проезд на маршрутке стоил 15 коп.), «Союзаттракцион» — в основном медь из автоматов газированной воды (1 и 3 коп.), двушки из телефонных аппаратов и т. п. Мы забирали выручку, привозили в центральную контору на Бережковской набережной, где кассиры все это пересчитывали, по новой упаковывали в мешочки, чтобы опять пустить это дело в оборот.

Фишка в том, что деньги считались на специальных машинках, в которые засыпались монетки, и машинки крутились, отсчитывая мелочь и отделяя брак. А брак — это что? Так это самое ценное в нумизматике! В браке оказывались и монеты дореформенного времени, и иностранщина, и т. п. И кассиры весь этот брак складывали в отдельную баночку, чтобы потом отчитаться по весу, мол, не стырили 300 граммов. Я локти себе кусаю, понимая, какой это был Клондайк!

Помнится, мы обслуживали «Березку», что в Шереметьево, и мой напарник, ушлый парень, отнес в нее мешочек килограммов на пять американских центиков!!! Он их просто сдал, получив взамен энное количество чеков! Вы помните, что такое чеки? А знаете, сколько сейчас стоят эти центики? Не в плане денег, а в плане монет, как коллекционная стоимость?! Много они стоят — не все, но некоторые, а этого и достаточно — найти хотя бы одну монетку (лучше две, три…), которые действительно представляют ценность в нумизматическом сообществе.

Помнится, в 91-м на монеты стали ставить буковки «М» и «Л», которые соответствовали принадлежности к монетному двору, где они печатались, — Московскому либо Ленинградскому. Стало известно, что на партии пятаков 90-го года ошибочно появились буквы «М». Тогда еще проезд в метро стоил 5 коп., а я уже работал дежурным по инкассации и по точкам не ездил. Но попросил одного парня притащить из метро хотя бы пару мешков, чтобы я их перебрал, а он их потом обратно сдал. Парень просьбу выполнил, я монетки просмотрел и нашел помимо нескольких пятаков дореформенных еще и два 90-го года с буквой «М». Один пятак убрал в загашник, другой принес на Таганку и попросил знакомого нумизмата реализовать. Буквально на следующий день он расплатился — ни много ни мало выложил 25 рублей. Я поинтересовался — за сколько сбросил, он не шифровался, сказал, что за 40 рублей.

Кстати, второй пятак я сбросил не так давно профессиональному нумизмату. По ценнику монета стоила 5000 рублей, нумизмат предложил 4000. Я не умею торговаться, отдал и тут же прикупил у него же несколько монеток качества «Пруф». По большому счету, не прогадал, просто поменял одно на другое.

Прогадал я в другом. Вернее, не приобрел! Я же мало того что инкассатором работал, так еще и свою жену устроил в банк — именно кассиром, считающим размен на тех самых машинках. И она мне еще жаловалась, что эти машинки на браке стопорятся. Эх!!! Я тогда вообще о монетах не парился… Знать бы прикуп…

В плане нумизматики торкнуло где-то в конце 90-го. Когда все эти юбилейные рубли вдруг стали востребованы, и даже в нашем банке получить по 2–3 новых юбилейных рублика стало проблемой. Примерно тогда деньги начали утрачивать свою реальную ценность, и юбилейный рубль проще было бросить в загашник, чем оттягивать им карман.

Собирать юбилейку стало прикольно. А где юбилейка — там и советская погодовка. К примеру, мне привозили по паре мешков с копейками (в мешке 5000 монет, стоил он 50 рублей), я их перебирал, находил и откладывал себе монеток 10, восполнял изъятое и возвращал инкассаторам. То же самое касалось остальной меди и никеля. Всю погодовку собрать не удалось — не успел, монеты вышли из обращения, но все-таки многое надыбал, так сказать, по номиналу.

Покупать и продавать дефицит для меня было неинтересно, поэтому я и не стал профессиональным нумизматом. Менять — другое дело, но это, так сказать, «детский подход». Дилетантство.

Тем не менее знакомые стали обращаться с просьбой собрать им полный комплект юбилейных рублей. Почему бы и нет, раз можно на заработанный навар приобрести те же юбилейки, но высшего коллекционного качества — ПРУФ. Я даже начал заглядываться на олимпийское серебро, которое продавалось в Сбербанках, и его мало кто покупал. Но «олимпиада» вдруг резко исчезла и стала дефицитом. Вновь я опоздал.

Зато подфартило в другом. Неожиданно на Таганке, где у магазина «Нумизмат» постоянно была толкучка, стала дорожать «Голова». Так называли 1 рубль 70-го года выпуска, посвященный 100-летию со дня рождения вождя пролетариата. Тираж у головы Ленина был огромный — 100 млн, соответственно и ценность никакая. Но вдруг мне предложили за нее 4 рубля! Более того, сказали, чтобы притаскивал еще, и возьмут уже по 5. Я притащил монет 10 — взяли, сказали, что завтра чем больше принесу, тем дороже возьмут. Ничего не понимая, я побежал в один Сбербанк, который когда-то лично инкассировал, в другой. Не везде, но кое-где в сейфах хранились мешочки с металлическими рублями (которые народ не жаловал — тяжелые, да и в кошельке много места занимают). Кассирши только рады были от этого груза избавиться. А уж как я был рад этот груз получить! По большей части в таких мешочках были годовики, то есть обычные рубли, в подавляющем большинстве выпуска 1964 года. Но встречались и другие года, и юбилейка, в том числе и «Головы», цена на которые на Таганке вскоре поднялась до 30 рублей и выше.

Как потом выяснилось, эти рубли в некоторых странах ошибочно принимали автоматы, и было очень выгодно этим пользоваться — особенно при тогдашнем повальном дефиците. Правда, лафа быстро закончилась — бум длился пару недель, затем «Головы» вновь стали никому не нужны. У меня осталось десятка три, и когда я еду за границу, прихватываю с собой пару-тройку, чтобы подарить новым знакомым в качестве сувенира — мол, это же Ленин, его весь мир знает! Народ, как правило, в восторге… Интересно, насколько стали бы сейчас популярны монеты с изображением Владимира Владимировича?

Александр Ралот

Краснодар

О моей фигуре и наличных деньгах

Так уж получилось, что, работая в Средней Азии, я умудрился подхватить вирус какого-то жутко страшного и редко встречающегося гепатита. О том, как приходилось работать с температурой тела почти под сорок градусов, когда на дворе температура воздуха выше сорока градусов, я подробно рассказывать не буду. О том, что в советское время (впрочем, как и сейчас) без прописки в больницу никого не клали, вы и без меня хорошо знаете. Еще бы пару-тройку дней — и разделил бы я печальную участь Гауди и Моцарта. Однако выжил! И очнулся в больнице ТашМИ, что значит экспериментальная больница Первого ташкентского медицинского института. Там я в полуобморочном состоянии подписал бумагу о том, что согласен на лечение меня грешного новыми препаратами гормонального действия. Зачем я тебе, дорогой читатель, все это рассказываю, а затем, что от «желтухи» студенты-медики меня таки вылечили, но вот что-то в организме моем отключили, после чего я увеличил свой вес процентов этак на сорок, и моя фигура стала занимать практически все междверное пространство.

А теперь вернемся в мой родной Краснодар, где спустя десяток лет после той болезни я имел честь работать тем самым «региональным представителем». Вот скажите мне положа руку на сердце, как по-вашему, что главное в этой работе? Втюрить как можно больше периодической печатной продукции различным реализаторам! А вот и не верно, главное, это как можно быстрее и в максимально возможном объеме собрать выручку, то есть живые денюжки. Вот эта задачка, скажу я вам, еще то занятие. Одним из самых моих важных клиентов в то время была организация под названием «Роспечать». Время было еще дикое, платежным поручениям доверяли мало, поэтому «бал правил нал!».

В своем отчете в Москву я раз в неделю писал — «получено с «Роспечати» девять тысяч сто два рубля семнадцать копеек. Всегда именно так с точностью до рублей и копеек. Однажды в телефонном разговоре старый опытный московский бухгалтер меня спросил: «Позвольте полюбопытствовать, почему столь солидная организация, как «Роспечать», отдает вам все до копейки, скажем так, не круглую сумму, ну, например — 9000 рублей».

И как мне было объяснить столь простую и понятную невооруженным взглядом ситуацию?

Я приходил в кассу «Роспечати» всегда за несколько минут до конца рабочего дня, чтобы выручка в ней собралась максимальная. Вежливо так открывал дверь на всю ее ширину и, заняв собой все междверное пространство, убедительно просил миниатюрную девушку, кассира, отдать мне всю имеющуюся в кассе наличность. Фигура моя и голос, наверное, были более чем убедительными, одежда на мне в тот момент, как у большинства мужчин того времени, была — спортивный костюм ярко выраженного китайского производства. Потом, много позже, я догадался, что у бедной девушки моя фигура и отсутствие каких-либо перспектив покинуть маленькое помещение кассы без физических увечий вызывали тихий ужас.

В заключение констатирую факт: с помощью моей фигуры и весьма убедительного голоса поставленная работодателем сложная задача по добыче денег за товар выполнялась. Причем самым что ни на есть тщательным образом!

Татьяна Смыслова

Томск

До 90-х — швея; во время 90-х — продавец, учитель; после 90-х — швея, уборщица.

О пользе высшего образования в России

Долгожданный диплом об окончании университета я получила в начале 90-х. Училась заочно, не хотелось быть студенткой-содержанкой для своих родителей, и параллельно работала на швейной фабрике. В стране начались грандиозные изменения, к которым надо было как-то приспосабливаться. Студентам-заочникам перестали платить за осенне-весенние сессии и период дипломирования. Вставала дилемма: бросать учебу или искать средства к существованию на этот период. Я затянула пояс потуже и получила заветные корочки.

Поскольку государственная система распределения студентов после окончания вузов перестала существовать, вопрос о моем трудоустройстве в качестве историка и преподавателя общественно-социальных наук, как было гордо указано в дипломе, мне пришлось решать самостоятельно.

После долгих мытарств я оказалась в стенах ПТУ № 39 учителем истории. Работа мне нравилась, но прожить на девяносто рублей, которые выдавали раз в три месяца, оказалось очень сложно. В итоге я влилась в поток никому не нужных учителей, врачей, ученых, актеров, побросавших свою любимую работу и ставших самым нужным и востребованным человеком в 90-х — продавцом.

Возблагодарим Господа Бога за то, что он создал эту сферу человеческой жизни — торговлю! Ибо в те годы это был один из немногих видов деятельности, где можно было реально заработать деньги. Вся остальная страна месяцами ждала свои «кровно заработанные» или оказалась без работы.

Не буду говорить о том, сколько слез я пролила, как ломала свое самолюбие и амбиции, прежде чем встать за прилавок. Мне было стыдно, обидно, унизительно, ведь мечталось «сеять доброе, разумное, вечное», а не торговать лифчиками и морковкой. Тем более в советские времена у людей было, мягко скажем, не очень уважительное отношение к работникам прилавка, им завидовали, их ненавидели, но мечтали иметь в качестве друзей, чтобы через них иметь доступ к царившему в стране дефициту хороших товаров.

Много всего было в этот период моей жизни, но чаще всего я вспоминаю о двух эпизодах. Родственница пристроила меня к одной молодой семейной паре, которая сделала своим бизнесом продажу книг. Частная уличная торговля в девяностые была самая прибыльная. Рано утром хозяин, загрузив в машину коробки с книгами, складной стол и стул, развозил нас по точкам куда-нибудь к магазину или остановке общественного транспорта, где возникали стихийные рынки. И стояли мы солнцем палимые и дождем политые до вечера, не имея даже элементарных крыш над головой. В качестве нее я раскрывала обычный зонтик.

Работа была не из легких, но я имела неоспоримое преимущество перед другими — я могла читать книги бесплатно. Это было потрясающее время. После многолетнего книжного дефицита прилавки были завалены. Фантастика, детективы, приключения, детская, научно-познавательная литература и многое, многое другое. Я старалась быть в курсе всех новинок, чтобы я могла что-то посоветовать покупателям, ведь от этого напрямую зависел мой заработок. Стоявшие рядом торговцы смеялись: «У тебя здесь как в дискуссионном клубе: спорите, обсуждаете прочитанное».

Однажды я обратила внимание на респектабельного мужчину, который уже несколько дней появлялся у моего книжного столика. Подумала, что он ищет какую-то определенную книгу, но разговор с ним поверг меня в замешательство и удивление. Он признался, что уже несколько дней наблюдает за моей работой, за тем, как общаюсь с людьми, оценивает мою способность поддерживать беседу и доносить информацию. Он сказал, что есть некая фирма, которой нужны такие грамотные и коммуникабельные девушки, и их обязанностью будет поддержать интересную беседу с приехавшими к нам в город бизнесменами. В голове сразу промелькнула мысль: «Предлагают стать проституткой». Мужчина постарался разуверить меня в этом, говоря, что для такого вида деятельности у них есть другие девушки. По прошествии лет я понимаю, что такой вид работы называется «девушки для эскорта», широко известное в наше время явление. Посмеявшись, что у меня строгая мама-коммунист и провинциальное воспитание, я отказалась. Мужчина дал мне время подумать и оставил телефон.

Вскоре мои хозяева стали раскручивать новую точку и меня с моим торговым инвентарем привезли на новое место. Несколько дней я привыкала к обстановке, место было бойкое, как говорили в те годы, «проходное». Выручка в конце дня была неплохой. Поскольку я человек наблюдательный и любознательный и обожаю изучать окружающий меня мир и людей, я обратила внимание на молодого человека, прямо скажем, криминальной наружности, который слонялся по рынку, о чем-то разговаривал с торговцами. Пошептавшись с соседкой, выяснила, что это «крыша». Еще одна достопримечательность 90-х. «Крыша», «быки», парни в малиновых пиджаках. Это ныне живущие мои собратья не испытывают интереса к данным экземплярам, а для нас они были сродни инопланетянам, неизвестным ранее явлением.

Через несколько дней эта «крыша» подвалила ко мне. Слово за слово парень дал понять, что я должна «отстегивать ему бабки». Когда я заикнулась, что я человек подневольный и деньги не мои, а хозяйские, он засмеялся: «Деньги-то хозяйские, а проблемы твои».

Вечером я рассказала боссу о случившемся и попросила решить эту проблему. Но защиты я не нашла, он струсил и сказал придумать что-нибудь самой. Теперь каждый выход на работу стал пыткой. Я боялась. Тем более по телевизору бесконечно крутили бандитские сериалы, больше половины книг, которыми я торговала, были про них же. Кстати, детективные новинки разбирали охотно, да и я прочитала их немало, так что, как говорится, была «в теме».

Смешно, но именно эта литература мне и помогла. Парень подходил ко мне еще несколько раз, угрозы становились все весомее, а хозяева так и продолжали прятаться за моей спиной. Ситуация накалялась. Понимала, что или мне попортят книги и с меня за них высчитают, или я лишусь работы, которая была в те времена на вес золота. И когда «крыша» в очередной раз подошла ко мне, я разразилась гневной тирадой. Прошло много лет, дословно не помню, какую-то чепуху несла, которая по смыслу заключалась в том, что у моего босса есть «крыша» круче его «крыши» и он «забьет ему стрелку», наведет разборки. Я «ботала по фене», вспоминала все блатные слова, что слышала в фильмах, читала в книгах. Не знаю, как выглядела со стороны. Хилый ботан в очках, а внутри все тряслось от страха, но отступать было некуда. Парень обалдел, озадаченно пробормотал: «Чалилась, что ли…». Больше он ко мне не подходил.

Когда я рассказывала об этих происшествиях, соседки по общежитию долго смеялись: «Дура ты, Танька! Такие шансы упустила. В первом случае стала бы валютной путаной, а во втором — главной бандершей». А я всегда и всем говорила и говорю, что высшее образование такая вещь нужная — не знаешь, где и пригодится.

Какими они были — 90-е?

Иван Образцов

Барнаул

До 90-х — школьник; во время 90-х — студент, диссидент, писарь при госучреждении закрытого типа; после 90-х — член Союза писателей России, редактор отдела литературного журнала.

Короче

Мой дед прошел Курскую дугу, но 90-е не пережил. И марать бумагу об этом ему бы в голову не пришло. И друг деда — дядя Ваня, участник Сталинградской битвы, — его в 90-е обокрали два наркоши, забрали все награды. А когда он вызвал наряд, то никто не приехал. Он пришел к ним в отдел, и менты сказали, чтобы не приходил с такой херней, потому что на улице стреляют и это важнее!

Охереть, эти ничтожества тряслись за жизни таких же ничтожеств. Одни стреляли, другие липко прятались по углам, чтоб потом строчить «героический эпос», третьи пилили на цветмет памятники вождям. А посередине всего стоял старый дед, участник Сталинградской, для меня, подростка, просто дядя Ваня — он стоял и плакал. И мне, да, именно мне лично, тогда стало так стыдно, как, сука, никогда в жизни стыдно не было — за все это безумие, за то, что 90-е показали всю мерзостность моих сограждан и меня самого, за то, что обокрали старого деда, но трясутся за свои никчемные жистенки, за то, что мой дед прошел Отечественную, а 90-е не пережил.

Вот такой стыд, это и есть 90-е, и больше ничего сочинять здесь не надо — будет только лакированный миф, которым сейчас все выжившие оправдываются. Потому что лучше бы мы все тогда с неба камнями были засыпаны, чем так обгадить себя, свою страну, свою историю и свое настоящее.

И именно потому мы все сегодня так зациклены на себе, на своих никчемных рефлексиях. Нам не нужен никто другой, нам нужна чистая совесть, только вот после 90-х нет никого в России с чистой совестью. Все — господа и дамы, рабочие и крестьяне, власть и народ — все повязаны и сейчас активно пытаемся отмыться. И никакой другой человек нас не интересует, мы все сами по себе, мы все новая разновидность фарисейской общины.

Любопытство и осознанное желание знания, интерес к неизвестному, к другому — это именно человеческие качества, но здесь и начинаются неудобные нюансы. Ведь с желанием узнавать другого, иного, не такого, как ты, приходит чувство ответственности, приходит ощущение ценности не только себя любимого, но и другого; не только своего любимого-уникального мировоззрения, но и другого. Это действительно подвиг, который может совершить только человек, так как речь идет о подвиге духовном. Но нам до человеческого опять довольно далеко, ведь были 90-е.

Предполагаю кривые усмешки ряда скептиков-интеллектуалов (этаких онегиных нашего времени) при слове «духовность», но иного слова не придумано, да и нет в таком придумывании необходимости.

И опять вспомню, что сказал один мой знакомый литератор: «Если в лихие 90-е было поступком ходить с панковским хаером на голове, то сегодня огромный поступок — это быть приличным человеком».

Вот сказал — и опять мы запутались, так как теперь необходимо договариваться о том, что значит «приличный человек»…

И такая вот плюралистическая как бы реальность как бы приличных людей, которые как бы жили в конкретные 90-е.

Короче, так вот с этим и живем!

Ольга Травчук

Киев

Мы выживали… и выжили!

Вспоминая 90-е годы, какой-то яркой истории, характерной для времени, не припоминаю, но хочу описать, пожалуй, просто свой поток ассоциаций о той нашей жизни.

Для меня 90-е годы ощущаются временем рассвета, чувством, что вот, наконец! Наконец-то мы сбросили ярмо лживой пропаганды, заскорузлой унылой идеологии и теперь заживем «как белые люди». Особенно остро мной ощущался этот дух свободы во время просмотра телепередач и чтения книг. Телевизор с упоением смотрели всегда и моя бабушка, и моя мать. И если, живя с бабушкой до 91-го года, я воспринимала информационные передачи как официозные и однобокие, то в 90-е каналы НТВ и Рен-ТВ стали просто островками смелой мысли, открытых «непричесанных» дискуссий, споров. Нам с матерью это очень нравилось: дискуссии учили мыслить незаангажированно, умные собеседники внушали чувство, что с такими людьми страна (коей тогда еще ощущалось все постсоветское пространство) точно не пропадет.

Безмерно потрясли нас убийства Влада Листьева и Галины Старовойтовой. Мы с матерью были очень погружены в телевизионное отражение российской политики, а также в ее отражение на радиостанциях «Свобода» и «Голос Америки». Слушала мать их еще на старом транзисторе, купленном, наверное, еще в 70-х годах.

Также остро ощущалось и развитие книжного рынка. Сколько в то время появилось разнообразных книг: и художественных, и по всем областям знания. На днях я была на самом крупном книжном Киевском рынке на Петровке. Сегодня 80 % павильонов там закрыты. А в 90-е там было не протолкнуться от народа. Мы с матерью обожали там бродить и никогда не уходили без покупок. Преимущественно это были книги российских издательств, в прекрасной полиграфии, иллюстрированные, смелые. Часто — книги, издание которых было немыслимо во времена СССР.

Наряду с книгами великим технологическим прорывом для нашей семьи был первый видеомагнитофон. Причем моя маман использовала его вовсе не для просмотра зарубежного переводного кино, а для записи все тех же познавательных телепередач, «Пресс-клубов», «Взглядов», интервью с интересными людьми.

Именно с книгами и видеомагнитофоном и камерой было связано мое удивительное попадание на телепередачу «Умники и умницы» в 1997 году. Ведущий передачи Юрий Вяземский дал задание ребятам из регионов — записать творческие видеосюжеты на тему ислама и Гражданской войны в США. Сама бы я на такое не сподвиглась, не веря, что я из нашей тьмутаракани могу попасть на телепередачу в Москву, но маман тематически меня нарядила, велела изложить письменно мои мысли по каждому из вопросов, а отчим все это снял на видеокамеру. Как ни странно, меня пригласили на передачу, которая была посвящена тому же исламу, Гражданской войне в США, а также великим композиторам. Темы были оглашены за несколько месяцев, и я очень серьезно готовилась, даже в школу не ходила какое-то время. Мать принесла мне в комнату горы книг, которые надлежало прочитать, а также горы пластинок с классической музыкой, которые надо было не только прослушать, но и запомнить, на случай если задание будет определить произведение и композитора по отрывку. Для моего мозга это было довольно ощутимое и масштабное насилие и «пережор». В авральном темпе проглотить количество информации, на усвоение которой по уму требовался год как минимум (учитывая мои стартовые познания по темам), было нелегко. И если с исламом и войной в США я худо-бедно разделалась, то классическая музыка очень туго ложилась на совершенно не привыкшие к ней уши. Особенно запомнился мне ужас перед произведениями Ференца Листа. Я все думала, как же мне эту какофонию запомнить, чтоб потом опознать, ведь музыка казалась мне абсолютно немелодичной, ни за что не цепляющейся в восприятии, не оставляющей никаких ассоциаций. Единственными композиторами, которых я смогла в итоге хоть как-то запомнить, были Гершвин, Верди, Бах, Бетховен и Моцарт. Немного Штраус. Биографии огромного количества композиторов разных эпох путались и перемешивались в голове, превращаясь в кашу.

Когда я приехала в Москву для участия в передаче, на первой же встрече с ведущим и членами Ареопага (жюри) я обозрела, как далеко мне еще топать в пути познания до уровня моих соперников. Дети были из лучших гимназий страны, московских лицеев, родители накачивали их головы знаниями чуть ли не с рождения, они говорили свободно не менее чем на двух языках… и тут рядом я, девочка с окраины Киева из одной из самых неблагополучных школ. Конечно, все три игры я проиграла, к тому же на дорожку мне не подфартило выйти на исламе, который я знала почти идеально. Выйти пришлось на Гражданской войне в США, и вопросы были для меня сложные. На игре, посвященной исламу, я успела заработать всего один «орден» с трибуны, хотя знала почти все ответы, но не успевала первой взметнуть руку. А на композиторах почти всю игру просто наблюдала и слушала, тема была мне все же не по зубам. Однако, несмотря на бесславный финал (подтверждающий закон, что невозможно впихнуть в голову за три месяца то, что учится годами), я очень рада, что познакомилась с умнейшим Юрием Вяземским. А в гримерке, где мне гримировали жуткую красную блямбу на лице (след от выжигания камфорным спиртом не в тему выскочившего перед эфиром прыща), удалось визуально познакомиться с Николаем Караченцовым, гримировавшимся в кресле напротив. Он даже подмигнул мне и что-то поддерживающее сказал, помнится. Конечно, это было событие — попасть в Останкинский телецентр, видеть на проходной людей, которых раньше видела только на телеэкране. Ну а у себя в школе по возвращении я некоторое время была звездой, и про меня даже написали в стенгазете, хотя это было мне неприятно и неловко, ведь я же не привезла никакой победы, разве что участие.

Наш быт в 90-е годы был скромным, особенно я осознаю это, оглядываясь назад и сравнивая с теперешними временами. Моя мать получала зарплату школьной учительницы истории, а отчим зарплату подполковника МВД, которая делилась между нами и его первой семьей с двумя детьми. Денег было мало, но я совершенно не помню, чтобы нечего было есть. А потому у меня нет ощущения жизни впроголодь в то время. Да, мы ели почти одну только картошку, макароны, квашеную капусту и тюльку с черным хлебом, да, у меня от недостатка витаминов расшатались все зубы, но я не голодала. Основное, что любила пожевать за книгой, — корочка черного украинского хлеба. Сейчас звучит убого. А тогда я читала красивый, новый, иллюстрированный учебник по истории, допустим, тему о голодоморе, и понимала, что вот у меня, слава богу, есть вкусная корочка хлеба и сладкий чай, и страданий на тему еды не было совершенно никаких.

Равно как страданий не было и на тему одежды, хотя все те годы я носила почти исключительно секонд-хенд. Первую посылку с ним мы получили откуда-то из-за границы в качестве гуманитарной помощи, и мне нравились все те вещи, хотя они и были мне велики. Я очень много носила материных вещей и обуви. Все это было не по размеру, чаще всего большое, сидело мешковато. Многие вещи донашивала и за материными двоюродными братьями, но рванья не было, все выглядело не помоечно, прилично, а особых модников в моей непрестижной школе как-то не было, я привыкла выглядеть неброско, так что все было нормально.

В квартире мы ни разу с момента получения ее ремонта не делали. Мебели тоже либо не было в магазинах, либо стоила она дорого. А у отчима были золотые руки, он умел мастерить нечто из ничего, потому находил доски на свалках, подходящие детали для воплощения материных фантазий и выпиливал из них всякие витиеватые финтифлюшки, которые клеились на мебель и создавали эдакий стиль фанерно-картонного понарошечного «а ля ампир», «а ля барокко».

А еще отчим смастерил самостоятельно самогонный аппарат, и они с матерью производили себе и своим гостям жуткий, судя по выражению ее лица после употребления, напиток. Покупать было все дорого, потому пытались все, что можно, произвести сами. Даже посадили на балконе огурцы и маленькие помидоры, не говоря уже о зеленом луке и зелени. Варили «варенье из папайи» (экзотическое название для развода гостей, по факту варенье было из арбузных корок), делали домашнюю «Фанту» из апельсиновых и мандариновых корок.

В 90-е годы мы довольно регулярно ездили к бабушке в Казахстан, почти каждое лето. Чтобы сэкономить деньги, ехали трое с половиной суток на поезде, вначале «Киев — Москва», потом «Москва — Лениногорск». Вагон был плацкартный, окна там часто не открывались, а летом была страшная жара. Ели в поездке в основном овощи, яйца и бутерброды. Для одного вида бутербродов мать придумала творческий вид намазки — перекрученное в мясорубке сало с зеленью. Этим, видимо, испортившимся на жаре салом я жутко однажды в поезде отравилась.

В Казахстане качество жизни было приблизительно такое же. С той разницей, что летом у бабушки-врача было существенно больше овощей и фруктов, которые ей приносили бесплатно в благодарность со своих дач ее бывшие и настоящие пациенты. Мебель у бабушки по сей день стоит, купленная еще в советские времена, так что тратились в основном только на еду. Отдыхали летом на базах отдыха, принадлежавших в прошлом (или пока еще — в настоящем) каким-либо заводам. Как правило, база представляла собою домики из комнаты и кухни, с металлическими сеточными кроватями, туалет на улице, стоянку для машин, детскую площадку и пляж. Мытье и умывание происходило также на улице в холодной воде или в тазике в домике. Готовили сами из привезенных с собой продуктов. Условия не особенно комфортные, но ощущения отдыха и летнего кайфа не отбивающие.

В 90-е мы еще мыли и чистили все исключительно хозяйственным мылом и содой. Тряпки были вырезаны из старой одежды, простыней или полотенец, а в качестве туалетной бумаги использовали и газету, и старые ненужные, исписанные с одной стороны листы А4, разрезанные на 4 части. Макулатурная туалетная бумага появилась у нас в обиходе и стала доступна уже ближе к началу 2000-х.

Несмотря на все сложности, 90-е годы — моя любимая эпоха, с которой связаны надежды, мечты, чувство освобождения и движения вперед. Все те чувства, которых сейчас уже нет, а жаль.

Любовь Корецкая

Алматы (Казахстан)

До 90-х — школьница. В 90-е — студентка. После 90-х — журналист и редактор.

Счастливое десятилетие

Я совершенно не помню 1990 год. В 89-м ездили в Белокуриху с мамой, в 91-м — в Анапу (ну да, самые яркие впечатления детства — это путешествия), а вот девяностый выпал, как и не было.

Девяносто первый запомнился не распадом большой страны — мне, тринадцатилетней, не было особого дела до того, в какой стране я живу. Были бы рядом родители, друзья, футбол и балет, книги и марки, календарики и индийское кино. Этот год познакомил меня с Черным морем!

Ласковым, теплым, с галечным жестким пляжем, медузами, похожими на целлофановые пакеты, и пакетами, похожими на медуз. Первая поездка на катере, который мы громко называли «теплоходом», неописуемый восторг при виде дельфинов, сладкий воздух на вечерней набережной и мохнатые южные звезды. Фотография с павлином и обезьяной, поделки из ракушек, необыкновенная сметана в стаканчиках и персики килограммами.

Десять лет потом на персики смотреть не могла.

В 1991-м закончилось мое беззаботное детство. Уже в следующем году я поступила в педагогическое училище, и с 1992-го училась без перерыва аж до 2004-го.

Это не значит, что мимо меня прошли все тяжелые события тех лет. Но как-то так получилось, что 90-е — самое безоблачное время моей жизни. Первый поцелуй, первый сникерс, первый урок (я — учитель?..), первые стихи в тетрадку, первые детективы и фантастика. А еще первая сигарета, жуткая газированная водка в жестяной банке, дискотеки и ночные клубы, факультетская библиотека, первый компьютер с бибикающим модемом («Выходи из Интернета, мне позвонить надо!») и первая большая любовь. На этом фоне как-то блекнут и денежная реформа, и бич-пакеты, на которых, бывало, сидели неделями, и убитый в бандитской разборке бывший одноклассник, и вопрос подружкиного младшего братишки: «А что такое зефир?»

Много воспоминаний кружится у меня в голове, и не последнее место в них занимает телевидение. Первые свои деньги я заработала летом 1995-го, в пионерском лагере «Юный домостроитель». Вожатой отработала три сезона, а в следующем году уже сознательно устроилась на книжную фабрику. С гордостью скажу: и за линотипом посидела, и настоящие гранки правила — такие длинные узкие рулончики голубой бумаги. Нечаянно обрела будущую специальность еще до поступления в университет.

А вот девяностый год почему-то выпал из памяти совершенно.

Владимир Гуга

Москва

Повезло

Мой дружбан, назовем его Толя, рос нормальным московским парнем, но без царя в голове. Нехорошие поступки и преступления, совершенные им в детстве и отрочестве, изрядно испортившие ему будущую жизнь, не имели какой-либо корыстной цели и логического объяснения. Он мелко воровал, несильно избивал безобидных прохожих, залезал на крыши многоэтажек и в башни подъемных кранов, катался на лифтах (снаружи) и занимался прочими бесчинствами из чистого куража. Приструнить его было некому — безотцовщина. Я изо всех сил, как мог, пытался его воспитывать, внушая, что хулиганство — это, конечно, прикольно, но из-за него не должны страдать невинные окружающие. Он со мной соглашался. И даже утихомиривался, впрочем, ненадолго. Идиотом, каковым его пытались позиционировать тетеньки-мужененавистницы из детской комнаты милиции, РОНО, ГУНО, ГОРОНО и прочих «исполкомов», он не являлся. Не подлец, не злодей, не дурак, а просто расторможенный и невоспитанный сын пожилой одинокой женщины.

Признаюсь, с ним было интересно поговорить на отвлеченно-философские темы и даже обсудить прочитанные книги. Советский народ в восьмидесятые продолжал много читать. По инерции. Еще с Толей хорошо мечталось о всяком «возвышенном». Например, мы не раз размышляли над тем, как бы сложилась наша жизнь, если бы вдруг исчезли все люди на планете Земля, а остались лишь мы и несколько наших близких родственников. Также нам приятно было обсудить следующие вопросы: в вагон какого грузового состава надо запрыгнуть, чтобы начать долгое и удивительное путешествие в Австралию? Согласится ли недоступная красавица-отличница сделать с кем-нибудь из нас так называемое «е-е», если вдруг по телевизору объявят, что к Москве приближаются американские «Першинги» и через двадцать минут столица СССР превратится в нагромождение дымящихся руин? Реально ли кому-нибудь из нас двоих стать любимым мальчиком Саманты Смит?

В общем, нормальным пацаном был Толя, но в то же время сидел в нем какой-то бес, что постоянно подавлял его волю и заставлял делать глупости с очень серьезными последствиями. При этом меня и Толю связывали узы тонких материальных и духовных отношений. То есть мы, что называется, дружили. Дружили, несмотря на то, что он был расторможенный, а я заторможенный. Как написано у классиков: «Единство и борьба противоположностей». Диалектика.

Когда в стране грянула перестройка, Толя вдруг начал мечтать о военной службе в Афганистане.

— Вот приду я в военкомат, — заявил он мне как-то уверенно, — и там прямо с порога скажу: «Хочу, мол, отдать свой интернациональный долг».

Не помню, как я воспринял это странное заявление. Скорее всего, просто удивился ему, так как, несмотря на юность своей головы, уже осознавал, что служба в Афганистане крайне опасна и совсем не мотивирована. Я не мог представить себе цель, ради которой попадают в плен и гибнут наши ребята в этой далекой и пустынной, словно Марс, стране. Не уверен, что и сами «афганцы» до конца осознавали свою «миссию». Крайне загадочно в официальных речах об Афганистане (в основном траурных) выглядело слово «долг». Я хорошо понимал, что если проиграю бугаю Булкину рубль в «трясучку» и не отдам куш, он мне разобьет нос, а может, даже вышибет зубы. Поэтому, чтобы не стать его должником, я с ним никогда и не играл. И обходил этого опасного человека за версту. Но к Афганистану я имел еще меньше отношения, чем к Булкину. Но при этом я чему-то (или кому-то) должен был отдать некий интернациональный долг. К слову сказать, в комсомол меня так и не приняли. Наверное, за задумчивость.

К счастью, попасть Толе на войну не удалось, так как вывод советских войск из Афгана начался за два года до вступления нами в пору призывного возраста. Толя вообще в армию не попал, потому что, едва ему стукнуло восемнадцать, его упекли в колонию за какую-то нелепую кражу. А потом, дуплетом, он получил второй срок за подобное, столь же бессмысленное преступление. И когда я его случайно встретил на улице, уже в начале 90-х, и спросил, как, мол, у тебя обстоят дела с армией, Толя, монументально улыбнувшись, ответил:

— Какая армия, Вова? У меня же три судимости и две ходки. Таких в армию не берут.

Где-то ближе к середине девяностых, когда по чеченским ущельям потекли реки крови, а на кладбищах бывших советских городов начали появляться роскошные захоронения павших «братков», мой товарищ снова «присел». Теперь уже надолго. Видимо, украл что-то по-настоящему ценное. Лишение свободы — штука страшная, особенно если срок «мотается» в наших лагерях (об этом много написано и сказано), хотя…

Именно забор с колючей проволокой не дал попасть моему корешу в мясорубку девяностых. И его возраст, и его безбашенный темперамент, и его физические данные (крепкий здоровяк метр девяносто пять — косая сажень в плечах плюс пудовые кулаки) — все это предоставляло ему льготное место в армии «одноразовых» бандитов-беспредельщиков, то есть пропуск на кладбище. Он мог бы сгинуть в этой бойне, устроенной передельщиками собственности, не получив даже мемориального памятника. Но судьба смилостивилась над Толей, оградив его от свободы, которая оказалась гораздо хуже неволи.

Там, за решеткой, он оброс нужными связями, понабрался в каком-то смысле ума-разума, то есть повзрослел. И вот в конце 90-х, «пересидев» все лихие времена, он вышел в новую жизнь, можно сказать, зрелым, образованным человеком. А ведь многие похожие на него ребята пали ни за что. Все они погибли глупо, просто потому, что «сорвались с катушек» от новых открытых «возможностей». Сколько тысяч моих ровесников не дожили до своего тридцатилетия, утратив всякие ориентиры? А вот в лагерном сообществе, построенном на понятиях «расписных», оказывается, было больше моральных принципов, чем в «джунглях» мира свободных девяностых. Иными словами, в лагерном бараке закон имел бо́льшую силу, чем на воле. Вот такой парадокс. Хотя парадокс ли? Известно, что по традиционным воровским понятиям убийца — фигура низкого ранга. Ниже убийцы — только насильник и растлитель. С другой стороны, по понятиям нуворишей 90-х киллер — специалист, в общем, уважаемый. Куда более уважаемый, чем какой-нибудь карманник или медвежатник. Правда, это уважение не мешало зачастую «убирать» киллеров сразу после выполнения ими заказа.

Профессиональные преступники старой закалки старались не пачкать себя кровью. А вот от новых русских бандитов «смердело трупами» сильно. И аромат никаких «Kenzo» и «Gucci» не мог перебить этого смрада. Кроме того, у матерых советских уголовников имелись определенные принципы, а у молодых отморозков их не было совсем. А человек без принципов уязвим. Уязвим прежде всего потому, что ему нельзя доверять. Ведь через тех, кому нельзя доверять, можно, не задумываясь, перешагнуть.

Конечно, Толя — человек, покалеченный жизнью. Разумеется, он хлебнул лиха. Бесспорно, он — не ангел. Но чаша беспредельной звериной подлости, насколько я понимаю или надеюсь на это, его миновала. Он никого не убил и не «заказал». И не отмывал потом душегубства щедрыми пожертвованиями церкви и сооружением мемориалов своим жертвам. Слава богу, он выжил и не потерял человеческого облика.

Теперь уголовники старой школы, этакие синие от татуировок сектанты, похоже, доживают свой век. Новая техника слежения, должно быть, поставила точку на их ремесле. Еще раньше исчезли с лица земли бандиты-отморозки 90-х. И те и другие мутировали в новую, еще более опасную генерацию. Нынче слово «преступность» все больше употребляется с приставками «кибер» и «гипер». Короче, ушли в прошлое и малиновые пиджаки новых русских, и «малины на хате» старых уголовников. А Толя остался. Чему я лично очень рад.

Александр Шабанов

Москва

Больше никогда

Девяностые… Нас спрашивают: какими они были? Прежде всего они были эпохой перемен. Помните песню из фильма «Мэри Поппинс, до свидания!» 1983 года: «Он придет, он будет добрым, ласковым, ветер перемен!» Действительно, приближение перемен ощущалось во всей атмосфере предыдущих лет — его чувствовали и взрослые, и те, кто в 1990-м только закончил школу. Но когда песенка звучала в эфире сама по себе, в отрыве от фильма, лично мне, как и моей ровеснице-жене, эти строчки всегда казались непростительно наивными. Чтобы что-то изменилось всерьез, ветер перемен должен был стать ураганом. А ураганы добры и ласковы не бывают. Случается, правда, как в сказке Волкова, например, они приносят что-то хорошее тем, кто попал в их буйные объятия. Но в любом случае тот, кто оказался на пути торнадо, не может после этого остаться прежним, таким, как был.

И еще, пожалуй, для большинства тех, кто встретил девяностые в сознательном возрасте, это была эпоха падения: падение идеалов, падение авторитетов, падение нравов — и ощутимое падение уровня жизни.

Фактически, самые яркие воспоминания из тех, что появляются при упоминании о начале 90-х, связаны именно с «хлебом насущным». Нет чтобы с политическими событиями — ведь тогда, в 91—93-м, ломалась и вновь устанавливалась политическая система; не со свободой — даром что многие кругом и те, что лет на десять помоложе и лет на двадцать постарше, до сих пор уверяют, что именно то время было настоящим глотком свежего воздуха; и не с массовой культурой — хотя еще до 1995 года побывали у нас, например, многие популярные музыканты, которым прежде и мечтать не приходилось о выступлениях перед российской аудиторией, и тогда же было основано, например, большинство существующих по сей день телеканалов… хотя что они показывали, что продвигали, это уже другой разговор. Но нет, все-таки в первую очередь всплывают как раз «гастрономические» картинки. Может быть, дело в том, что в советское время продукты — основные, не самые «дефицитные» — были доступны в Москве практически всегда, и на их вкус и качество жаловаться не приходилось. И по сравнению с этим пустые полки в магазинах и талоны, как в военные годы, воспринимались как катастрофа.

Так что причина стойкости воспоминаний, вероятно, в резком контрасте с недавним прошлым. А еще — в чувстве глубокого, жгучего унижения от того, что наша страна, бывший «великий, могучий Советский Союз», сегодня не в силах сама себя прокормить. Нам внушали в тот период, что мы стали свободны от тупого гнета системы — и мы верили пропаганде, нам и вправду от души, искренне нравилось считать себя свободными. Только вот у этой свободы оказался откровенно тухлый вкус. Откуда такое странное, необъяснимое совпадение: что именно с приходом «свободы» рухнула в пропасть российская экономика? Почему, став «демократической», «вольной и независимой», наша страна оказалась перед необходимостью принимать «гуманитарную помощь» от сочувствующих нашим переменам американцев и клянчить транши у милосердно взирающих на наши бедствия европейцев из МВФ? Будто дети голодающей Африки, будто жители побежденного Берлина. Мы брали этот «гуманитарный груз» — муку, консервы, галеты… Но нам было стыдно. Унизительно и стыдно их брать. И горечь того позора первой трети девяностых останется с нами.

Да, девяностые были неоднородными. Вторую их половину даже можно назвать относительно благополучной. Хотя в течение всего десятилетия случались с людьми такие приключения, какие возможны были только в ту эпоху — ни раньше, ни позже.

Девяностые… Когда просят рассказать о прошлом, людям в большинстве случаев как-то не хочется вспоминать плохое. К тому же мы были тогда молоды, влюблены; казалось бы, воспоминания должны быть светлыми. Но если задуматься, находишь в девяностых только два положительных момента. Первый — эти самые молодость, влюбленность и свойственный юности оптимизм, второй же, что эпоха та — закончилась. Вот вроде бы Бог миловал: никто из нас, наших родных и друзей не участвовал в бандитских разборках, не стал жертвой лихих людей, не потерял квартиру, всерьез не голодал, не был вынужден встать в клетчатые ряды «челноков», нам даже посчастливилось работать по специальности. Но решительно нельзя согласиться с теми, кто сегодня считает, будто тогда в каком бы то ни было смысле жилось лучше, чем сейчас. Когда слышишь слово «девяностые», сразу и неизменно в душе возникает и повторяется как рефрен, как заклинание: «ЭТО не должно повториться НИКОГДА».

Видеосалон на улице Арбат, 1986 год

Очередь у фирменного обувного магазина «Ленвест», 1989 год

Повар кооператива «Телети» демонстрирует праздничный торт. Тбилиси, 1988 год

Солист популярной рок-группы «Наутилус-Помпилиус» Вячеслав Бутусов, 1988 год

Солист рок-группы «Кино» Виктор Цой, 1989 год

Генеральный секретарь ЦК КПСС, Президент СССР Михаил Сергеевич Горбачев открывает XXVIII съезд КПСС. Кремлевский Дворец съездов, 2 июля 1990 года

Торжественное открытие ресторана «Макдоналдс» в Москве, 1990 год

Шахтерская семья получает гуманитарную помощь из-за рубежа. Кузбасс, 1991 год

Инкассаторы московской службы инкассации разгружают мешки с деньгами, 1992 год

Милиционеры во время митинга, организованного политическим движением «Трудовая Россия» с требованием отставки правительства Б.Н. Ельцина и Е.Т. Гайдара, 1992 год

Соковыжималки с мирного конвейера Московского авиационно-производственного объединения имени П.В. Дементьева, 1992 год

Вездеход, изготовленный на военном заводе в рамках конверсии, Ленинградская область, 1993 год

Модель радиотелефона, 1994 год

Певец Леонид Агутин выступает в ночном клубе «Манхэттен-экспресс», 1994 год

Модели демонстрируют меховое манто на Первом Международном шоу-аукционе «Мягкое золото России», 1993 год

Во время торгов на Московской международной валютной бирже, 1994 год

Ведущий земельного аукциона в Нижнем Новгороде во время торгов, 1994 год

В казино «Золотой дворец» в центре Москвы, 1995 год

Агитационная реклама кандидатов на улицах Москвы в период президентских выборов, 1996 год

Молодежь города Кемерово призывает плакатами и транспарантами голосовать за Бориса Ельцина на выборах Президента РФ, 1996 год

Строительство нового Храма Христа Спасителя в Москве, 1996 год

Казино на теплоходе «Александр Блок», 1997 год

Продукция московской кондитерской фабрики «Большевик» продается прямо на улице, 1998 год

Продажа продукции Гусевского хрустального завода на трассе по дороге в Гусь-Хрустальный, 1999 год

Примечания

1

Автор не берет на себя ответственность за точное описание содержимого павильонов ВВЦ в 1998 году. Но сути изложенного это не меняет.

2

Кирпич — искусственный камень правильной формы, используемый в качестве строительного материала, произведенный из минеральных материалов, обладающий свойствами камня, прочностью, водостойкостью, морозостойкостью. (Цитата из Википедии.)

Content

Были 90-х. Том 2. Эпоха лихой святости

Благодарности

Предисловие от автора-составителя Александры Марининой

Об одном и том же

Дефолт 1998 года

Саша Беляев

Молодые миллионеры, или Прожить на $8 в месяц

Владимир Гуга

Как было дело

Детские конкурсы

Елена Кладова

Суперприз

Лариса Ратич

Рука спонсора

В Польшу за товаром!

Гая Валерова

Контрабанда

Ирина Александрова

Ода клетчатой сумке

На «счетчике»

Роберт Ягафаров

Счетчик

Наталья Станчина

Покоритель Сибири

Живые звезды

Рита Волкова

Светка, сникерс и Агутин

Оксана Ястремская

Тур вальса

Утраченные иллюзии

Наталья Станчина Иллюзия успеха

Наталья Станчина Мечта от мисс Марпл

Немыслимое

Инна Иохвидович

Настоящие «герои безгеройного» времени

Лариса Петрашевич

Педиатрическая поэма

Вот оно, «заграничное»!

Ната Хаммер

Горячие собаки

Олег Жданов

Футболка

Нельзя оставлять человека в беде

Марат Валеев

Кровные узы

Надежда Рябова

Нельзя оставлять человека в беде

Николай Зайцев

Просветление

Мы стали для них чужими

Елена Нимчук

Никогда не забуду

Татьяна Папанина Двадцать пять миллионов поломанных судеб

Ольга Чебат

Русские патриотки

Какими мы стали

Ирина Торгашева

Из тургеневской девушки в стерву

Инна Франк

Мы — сорокалетние

Времена не выбирают…

Татьяна Свичкарь

Молодость моя, моя голубка

Елена Кладова

Времена не выбирают…

Первые деньги

Елена Хорват

Юный бизнесмен

Оксана Алмазова

Мои первые деньги

Моменты истины

Денис Маслов

Милицейские байки Часть 1 Педофил

Милицейские байки Часть 2 Один в поле воин

Выпускники 1991-го

Кальницкая Ирина

Хлеб насущный и духовный

Светлана Севрикова

Белеет парус одинокий

Всё не так, все не такие…

Александр Филичкин

Переезд в Германию

Татьяна Белянчикова

Победа

Олег Волков

Казань — Варшава. Записки начинающего челнока

Казань — Москва

Москва — Вильнюс

Вильнюс — Сувалки

Варшава. Национальный стадион

Инна Франк

Ветер перемен. Wind of change…

Николай Соколов

На западном фронте без перемен

Анжелика Снегирева

Шанс

Софья Гуськова

Двуглавый орел

Алексей Панограф

Первый выезд

Татьяна Кравец

Заморские принцы

Владимир Шнейдер

Моя первая и последняя экскурсия

Марина Яблонская

Золотые пуговицы

Крупными и мелкими мазками

Наталья Дзе

Шушувич

Светлана Белошапко

Случай на работе

Ирина Милопольская

Надежда

Татьяна Попова

Карельские пирожки

Нина Ширинская

Степа

Светлана Белошапко

Происшествие в городе

Екатерина Комарова

Спонсорская помощь

Владимир Гуга

Миссия

Ирина Титова

Успеть везде

Галина Фунтикова

Смерть в синем атласе

Александр Шабанов

Мобила

Анна Мирошниченко

Балабол-затейник на зарплате

Наталья Дзе

Витя и Лис

Стасс Бабицкий

Пейджер доверия

Вера Рукавишникова

Под крылом попугая

Татьяна Тураева

Гусли Лебедевой

Александр Шабанов

Торт в свободной продаже

Стасс Бабицкий

Пролетая над гнездом квакушки

С улыбкой, иногда печальной…

Владимир Гуга

Гуманитарная помощь

Елена Хорват

Дружок

Лариса Петрашевич

Плащ цвета какао

Вадим Богуславский

Киллер

Галина Маркус

Два сапога пара

Татьяна Белянчикова

Почти политическое

Николай Кузнецов

Муха шла

Георгий Настенко

Кто ты есть такой на телефон?

Александр Ралот

Кузькина мать

Галина Фунтикова

Правда жизни

Василий Куприянов

Как я был царем

Евгений Константинов

История несостоявшегося нумизмата

Александр Ралот

О моей фигуре и наличных деньгах

Татьяна Смыслова

О пользе высшего образования в России

Какими они были — 90-е?

Иван Образцов

Короче

Ольга Травчук

Мы выживали… и выжили!

Любовь Корецкая

Счастливое десятилетие

Владимир Гуга

Повезло

Александр Шабанов

Больше никогда

Примечания