Николай Куценко

Скандинавские пляски

© Николай Куценко, 2015

© ООО «ИД «Флюид ФриФлай», 2015

Полковник

Его привезли поздно ночью, когда все спали. Наверно, никто не заметил, как он тихонько переоделся в больничный халат, сложил свои вещи в тумбочку и лег спать. Несмотря на то, что до подъема оставалось часа три, Семену этого было достаточно, чтобы выспаться. Жизнь на Севере, в самых суровых и лютых условиях, закалила его настолько, что обычному обывателю было бы сложно поверить, что человек может не только в них существовать, но и эффективно работать. Семен же свою работу любил и видел в ней даже некое предназначение, своего рода судьбу и миссию, в которую он свято верил и считал, что она выписывается кем-то сверху при рождении человека. А сам человек уже волен ею распоряжаться по своему усмотрению. Был он боевым северным летчиком.

Лет тридцать назад с первой женой и маленьким ребенком он уехал служить за Полярный круг молодым лейтенантом, хотел заработать на квартиру – на Севере платили двойную ставку – и вернуться назад в Москву. Но судьба распорядилась иначе, и Семен, не будучи карьеристом, стал, на удивление себе, быстро продвигаться по службе – через год получил квартиру, а через два – звание капитана и новую беременную жену. Со временем Семен привык к Северу и окончательно забыл о Москве, а самое главное, его уже туда не тянуло, все как бы прошло, налет интеллигентности смылся суровыми условиями города, в котором он служил, а когда-то нежная кожа заросла твердой щетиной, через которую он сам с трудом узнавал себя. И лишь редкие письма родителей чемто напоминали ему о Москве.

Но тридцать лет службы прошли как один день, и Семен ушел на пенсию – здоровье не оставляло больше возможности работать на Севере, а новая молодая жена все намекала на то, что школы в Москве лучше и их ребенку надо будет рано или поздно поступать в институт. Но даже не причитания седьмой жены и неизвестно какого по счету ребенка, не проблемы со здоровьем заставили Семена уехать с Севера, а старые больные родители, которым нужна была помощь, а, кроме сына, им рассчитывать было не на кого. Так, уже будучи полковником, он оказался в Москве, вернее, в одной из ее больниц на Каширском шоссе, в палате, где лежали пациенты с камнями в почках. Семена привезли туда с приступом мочекаменной болезни.

В палате, помимо меня и Семена Петровича, как мы его называли, лежал молодой фотограф и старый бесхозный дед, которого сдала в больницу его жена по причине его буйности – дед все время хотел с кем-то драться, хотя и говорил-то с трудом, а, кроме жены, разобрать его слова, наверное, не мог никто. Фотограф же, напротив, говорил больше самых болтливых женщин, чем раздражал даже меня. Рассказывал он главным образом о тех знаменитостях, с которыми ему удалось поработать, об интерьере их домов и прочей всячине из глянцевого мира, которая в палате не интересовала никого, кроме его самого. Но если к болтовне фотографа я уже привык, то к ночным вылазкам лежачего деда – нет, посреди ночи он обычно вставал и начинал бегать по палате и издавать странные звуки, иногда хватал палку и бил ею по подоконнику. Подобное зрелище пугало даже бывалых докторов, не говоря уже о новых постояльцах палаты.

Утром я проснулся от странного звука, мне казалось, что кто-то царапает железо, издавая тем самым противные частоты, от которых спать уже было невозможно. Я открыл глаза и увидел перед собой привязанного к своей постели деда. Он был испуган и судорожно пытался выбраться из оков. Вдруг со мной кто-то заговорил:

– Семен. Можно Семен Петрович. Хотя можно и Семен, сам решай, – произнес кто-то.

– Простите, я не понимаю, кто вы? – в попытках осознать происходящее начал я.

– Я же тебе говорю: я – Семен Петрович. Ты что, тупой? Вроде не похож.

– А, извините, я просто не понял, меня Николаем зовут. А это вы деда привязали?

– Да, этот дед буйный какой-то, спать мешает. Пусть теперь так живет.

– А как же? Ну, как есть-то он будет и в туалет ходить?

– Не знаю, накормят, наверно. А ссать? Так он все равно не ссыт! Если что, скажет нам – отвяжем.

– Понял.

– А этот, – и он махнул головой в сторону постели фотографа, – он что, пидорас? Видок у него, как у махрового пидора!

– Я не знаю, вроде бы нет. Он просто многих пидорасов фотографирует, поэтому, видимо, у вас ощущение такое.

– Это хорошо. А то я таких вещей не люблю. Если бы был пидором, я бы его тоже привязал, – сказал он и посмотрел на меня, – в целях собственной безопасности, – зачем-то добавил он и улыбнулся, пытаясь таким образом пошутить.

– Да нет, он нормальный, вы не переживайте, – закончил беседу я.

Так состоялось наше первое знакомство с Семеном Петровичем. Нам предстояло пролежать вместе еще две-три недели, поэтому каждый из нас понимал, что, построив правильные отношения, нам будет проще коротать свой срок в больнице. Семен Петрович был очень неординарным человеком: в нем странным образом уживались все те принципы советской системы, о которых мы уже успели позабыть, с умением адаптироваться в современном мире. То есть он одновременно мог вести себя как старый советский парторг и в то же время быть представителем бизнеса сегодняшнего дня. Особенно интересным было его отношение к женщинам – он влюблялся в них страстно, завоевывал, женился, а потом бросал, не вспоминая о них вовсе. Никогда. Его женщины, напротив, тосковали по нему до конца дней своих, готовы были простить все его грехи, лишь бы он только вернулся. Была в нем какая-то природная мужская сила, которую чувствуют не только женщины, но и мужчины. Сила, которая способна перебороть любой страх и перед которой даже смерть теряет свой ужас. Мне казалось, что он ничего не боится, ну, может быть, кроме гомосексуалистов, к которым у него почему-то было особое неприятное чувство, но это был не страх, а скорее брезгливость. В то же время в его глазах я видел неприкрытую тоску и грусть – как будто все вокруг были ему не ровней и он не мог найти достойного соперника, чтобы наконец-то с ним сразиться на боле боя, конечно, условном.

Как-то вечером он пришел с пакетом в палату, связал деда и выгнал в коридор фотографа, который сам предпочел удалиться, как только увидел взгляд Семена Петровича:

– Коля, давай выпьем, а то тут со скуки тронуться можно, я водки купил! – сказал он и начал распаковывать пакет.

– Так тут же нельзя, больница же и урологическое отделение, – возразил я.

– И что?! – абсолютно искренне изумился он.

– Да нет, ничего. Да и рюмок тоже нет.

– Будем пить из консервных банок, как настоящие летчики, мы на Севере всегда так пили. – Он достал две банки кильки, высыпал рыбу в тарелку и протянул мне одну из банок, наполнив ее водкой до краев, даже не отмыв от масла.

– Как скажете, из банок так из банок, – ответил я, взяв емкость.

– Ну, будем, Николай! – И он залпом выпил банку с водкой.

– Ага, – последовал я за ним.

– Ты вот мне скажи, Николай, ты почему такой мнительный? Придумываешь болезни всякие, страхи. Ты реальных вещей бойся, а не ерунды всякой. Хотя и реальных-то бояться незачем.

– Мама у меня такая, я в нее пошел, – ответил я.

– А ты вот никого не бойся, никогда! Пусть тебя боятся все! Я тебе вот что скажу. Мне тоже было страшно вначале, а когда летать стал, то и страх прошел.

– Что же мне теперь, в летчики идти, чтобы, как вы, ничего не бояться?

– Да хрен его знает, найди что-нибудь свое, летать тоже не каждому дано, да и любить это дело надо. В общем, страх можно преодолеть.

В этот момент в палату зашел дежурный врач вместе с фотографом. Я резким движением спрятал под стул банку с остатками водки, понимая, что ничем хорошим это не закончится. Семен Петрович спокойно встал и направился в сторону дежурного врача, который по привычке открыл рот и готовился изрыгнуть из него какую-нибудь ругань. Фотограф же стоял рядом, не понимая, как лучше себя вести в этой ситуации. Первым начал Семен Петрович, протягивая руку красному от злобы врачу:

– Семен. Можно Семен Петрович. Хотя можно и просто Семен.

– Кто?! – прохрипел опешивший врач.

– Х** в пальто, ты что, дурак совсем? – спокойно ответил Семен Петрович. – А ну, смирно! Как зовут?

– Иван… Иваном Васильевичем то есть, – испуганно проскрипел врач.

– Ну, садись, Иван Васильевич, третьим будешь. А то мы фотографа брать боимся, вдруг он все-таки пидорас, осквернит мужскую компанию. А ты вот вроде бы мужик нормальный!

– Но я на работе, хотя…

Через час мы уже сидели в кабинете у врача и пили коньяк из запасов Ивана Васильевича. Разгоряченный спиртным, Семен Петрович рассказывал о своих подвигах в небе и на земле, о суровой жизни на Севере и о том, как несколько раз в жизни был на волосок от смерти. При этом ему периодически звонили какие-то женщины с предложениями привезти посылочку или просто повидаться. Из разговора было понятно, что это как раз та часть его бывших жен, которая жила в Москве.

– Семен Петрович, а вы и правда семь раз женаты были? – спросил зачем-то я.

– Точно так!

– И эти женщины еще за вами бегают?

– Не бегают, а отдают честь боевому офицеру, Николай. Это разные вещи.

– Ну да. А почему они все-таки вам «честь отдают»? Вы же им, извините, жизнь переломали.

– В этот момент Семен Петрович как-то поднапрягся и посмотрел на меня со злобой. Таким я его еще никогда не видел.

– Дурак ты, Коля. Никому я ничего не ломал, сами хотят, раз бегают. Но есть один секрет, вообще-то, но я вам его не скажу, – вдруг заулыбался Семен Петрович.

– Ну скажите уж, Семен Петрович, поделитесь с нами, чего уж там? – вмешался в разговор пьяненький Иван Васильевич. – Мы вас просим из любопытства.

– Ну ладно, уговорили, только вы, Иван Васильевич, нам с Николаем скажите, как от камней избавиться, а то лежим уж больше недели, а проку нет, а у меня дел в Москве – по горло!

– Хорошо-хорошо, я, конечно, как врач не имею права давать таких советов, но уж больно хочется ваш секрет узнать. Скажу, значит, как от камня избавиться. Надо выпить литра три-четыре пива, желательно темного, и положить грелку на почку. В большинстве случаев помогает, но, правда, не всегда, но в больнице я бы вам не советовал подобных экспериментов проводить.

– Вот мы завтра с Николаем и попробуем, а потом уж я и своим секретом с вами обоими поделюсь, если все выйдет. Попробуем, Николай, а?

– Попробуем, – уже слегка из дремоты пробурчал я, толком и не понимая, о чем идет разговор.

На следующий вечер Семен Петрович принес огромный пакет, доверху наполненный двухлитровыми бутылками с пивом, и поставил рядом с моей кроватью.

– Пей, Коля, я уже одну выпил, пока шел, нам надо с тобой таких по три выпить, грелки я тоже купил.

– Да вы что, Семен Петрович, не буду я. Это он пошутил вчера, наверно, да и опасно это, вдруг и правда выйдет камень и все повредит по ходу.

– А ты тут вечно лежать собираешься, в надежде, что он у тебя не выйдет?

– Да нет, ну надо, чтобы как-то по-человечески вышел, с помощью лекарств.

– Испугался, значит, камня?

– Ну да, испугался, да их все боятся, этих камней, это же боль такая дикая.

– Ну ладно, я тебя заставлять не собираюсь, делай чего хочешь, но только потом не жалуйся, что у тебя камень остался, а у меня – нет.

– Хорошо, не буду.

Семен Петрович выпил почти все пиво, положил грелку на почку и лег спать раньше, чем обычно. Мы пообщались с фотографом по поводу какого-то кинорежиссера, у которого он был дома, и тоже решили долго не сидеть – заснули через полчаса после Семена Петровича.

Я проснулся позже, чем обычно: кто-то закрыл шторы, и солнечный свет не попал в палату, подарив нам дополнительный час сна. Иван Васильевич при обходе решил меня не будить, так как после той посиделки мы с ним были на короткой ноге, и он везде, где только мог, мне помогал. Немного покрутившись, я повернулся к кровати Семена Петровича – она была пуста и заправлена по-больничному. Последнее говорило о том, что заправляла ее медсестра и больного уже в палате нет. Я резко вскочил и побежал к Ивану Васильевичу по коридору в одних только трусах. Расталкивая всех на своем пути, я боялся лишь одного: вдруг с Семеном Петровичем случилось что-то нехорошее, вдруг он вообще умер или лежит в реанимации, а камень разорвал ему все внутренности. В моей голове всплывали самые ужасные картины, и я почувствовал, что на моем лбу появились капельки пота. Забежав в кабинет Ивана Васильевича, я, прервав его разговор с другим врачом, закричал:

– Где он? Где Семен Петрович? Что с ним, говорите же!

– Да успокойся ты. Он выписался утром, все хорошо у него. Камень вышел, а тебя он решил не будить.

– Фу… ну, слава богу, а то уж я себя накрутил.

– Да, и еще одно, он тебе тут конверт оставил. Держи.

– А что там?

– Да откуда мне знать, открой и посмотри.

Я судорожно открыл конверт. Там лежал маленький камушек, видимо, тот, что вышел ночью у Семена Петровича, и листок бумаги, на которой был написан следующий текст:

«Коля, как и договаривались, отвечаю на ваш с Иваном Васильевичем вопрос. Так вот. Женщины – они как камни в почках. Пока ты их боишься, они тебе и ссать мешают, и всю жизнь портят, но как только ты наберешься смелости и выпьешь пива с грелкой (ну, как нам посоветовал Иван Васильевич), то они выйдут, и уже ты будешь решать, что с ними делать, а не они с тобой. Так что не надо их бояться, а если мешают по жизни, то выссывай их с пивом и иди дальше. Появятся новые камни, ты уж мне поверь.

Да, и еще одно, я оставил тебе пару больших бутылок пива у Ивана Васильевича, может, все-таки решишься. Ну, а так не поминай лихом. Твой Семен Петрович».

Я протянул письмо Ивану Васильевичу, взял бутылки с пивом и быстрым шагом направился к себе в палату.

Малика

Малика проснулась рано утром и сразу направилась к зеркалу. Оглядев себя с ног до головы, она, слегка подкрасившись, подбежала к календарю и, скользнув по нему острым взглядом, убедилась, что наступил тот день, которого она боялась больше всего в жизни. Это был ее двадцать пятый день рождения. Не то чтобы она не любила этот праздник, напротив, любила и даже очень, но вот только не сегодняшний. Год назад отец, после общего собрания села, предупредил Малику, что в течение года она должна определиться со своим избранным, в противном случае семья оставляет выбор за собой. А выбор этот был давно предопределен и не являлся для Малики секретом – хромой Хасан, которому было далеко уже за пятьдесят, хотел взять ее третьей женой. За что и пообещал трехлетний «Форд Фокус» отцу Малики, который отродясь не ездил на западных авто, а двадцатилетняя «копейка» уже была не на ходу года три. Поэтому сделка казалась заманчивой обеим семьям.

В молодости Хасан был не то чтобы красив, но не так уж и дурен, как это может иногда случаться. К женщинам относился сухо, никогда их не ласкал, а считал больше предметами интерьера. Своего рода коллекционировал их, чтобы лишний раз похвастаться ими перед своей многочисленной родней. Жены же Хасана боялись его и лишний раз предпочитали с ним не спорить. С годами Хасан сильно располнел, сломал как-то ногу в несуразной истории, подравшись с молодым соседом из-за одной из своих жен, и окончательно осел в деревне, решив, что выезжать за ее пределы не имеет большого смысла. Продал почти все свое имущество, доставшееся от многочисленных предков, и открыл магазин в самом центре села, на остатки денег купил старенький «Форд Фокус», чтобы, по возможности, обменять его на молодую жену. Последнюю он, надо сказать, давно выбрал, но вот только никак не мог заполучить по причине несговорчивости отца и хорошей успеваемости Малики в школе. Малика была отличницей и представляла село на разных олимпиадах и торжествах, случавшихся иногда в районных центрах.

– Мирза, ты брось это дело, девчонку портить! Хватит ей отца позорить! Женщина должна еду готовить и детей рожать, а не науками всякими там заниматься. Для этого другие люди в природе есть, – упрекал Хасан отца Малики.

– Знаю, Хасан, знаю все, но что могу сделать, уж говорили ей все, просили ее одуматься и о будущем муже лучше думать, а она все читает и читает эти книги. Шайтан ее попутал, родителям горе одно, – оправдывался Мирза.

– Шайтан не шайтан, а ты давай вместе с женой поговори с ней. Не дело, чтобы так было. У всех как у людей, только у вас вот не как у людей. Ты же знаешь, я машину тебе приготовил, но, если так пойдет, придется отдать ее Осману, у него девчонка даже читать не умеет и не намного дурнее твоей Малики. Ну, может, и дурнее, конечно, но зато как готовит, пальчики оближешь!

– Поговорю с ней еще, Хасан, ты сгоряча не руби уж, одумается Малика, попридержи уж машину, – взмолился Мирза.

– Я-то попридержу, мне не жалко, но вот время-то идет, уже могла бы тебе двух внуков подарить, а моя Фатима бы вместо матери бы ей была. Так что я о тебе переживаю больше, Мирза.

– Ладно, не сыпь мне соль на рану. Буду сегодня с ней опять говорить.

Так бы и пропала Малика в женах хромого Хасана, но случилось своего рода чудо – в село пришла разнарядка из района выбрать школьника с самыми выдающимися результатами, чтобы отправить его обучаться не куда-нибудь, а в Соединенные Штаты Америки, по обмену опытом. Вечером состоялось собрание старейшин со всех окрестных сел.

– Надо отправить сына Абдулы, он парень красивый, сильный, не посрамит нас за морем, – начал один из старейшин. – Кинжал он бросает метко, а удар такой, что и лошадь на ходу свалит.

– Нет, он читать не умеет, опозорит нас. За всю историю аула никто из наших не выезжал за пределы страны, а тут сразу в Штаты. Тут нужны те, за кого стыдно не будет, ни нам, ни нашим детям, – вступился другой старейшина. – Надо Малику отправить, она умная девчонка, не посрамит нас.

– Шайтан на тебя, старик, что ты несешь – женщину решил отправить! Позор! Женщина должна еду готовить и детей рожать! – закричал Хасан. – А Малика уже и так переходила в девках!

– Мы твои интересы знаем, Хасан, ты давно на Малику глаз положил и отца ее стращаешь своей каретой, но тут другое дело, тут, как бы тебе сказать, тут надо о будущем рода думать. О том, чтобы не стыдно за село было. А тебе дочь Османа отдадим, она девушка знатная и готовит хорошо.

– Я за дочь Османа машину не отдам, так возьму, а машину не отдам! Так и знайте!

– Хасан, иди ты к черту со своей машиной, Малику будем отправлять, чтобы там, в Штатах этих, рассказала про нас американцам всем, чтобы они знали, как мы тут живем, что кушаем и какие у нас обычаи. Пусть расскажет им про род наш, про то, что у меня сын в прошлом году в техникум поступил впервые из нашей деревни, и что он будет не свинопасом, а агрономом! Я тебе, Малика, напишу, что еще говорить американцам, чтобы ты не забыла. Только всем им скажи. А шайтана этого, Хасана, мы успокоим, с отцом твоим поговорим, так что ты не переживай, деточка! – заключил главный старейшина и велел всем расходиться.

Ночью расстроенный Хасан пришел домой к Малике. Не успев зайти за порог, он поклонился обоим ее родителям, протянул букет цветов молодой девушке, прошел в столовую и развернул мешок, который прихватил с собой. В последнем находился батон копченой колбасы, две лепешки и кувшин домашнего вина. Во дворе горкотала привязанная коза, подарок для матери Малики. Умелыми движениями Хасан нарезал колбасу и разлил по стаканам вино. Опешившие родители Малики смотрели то на Хасана, то на голодную козу, кричавшую истошным голосом во дворе. По поведению Хасана было видно, что он уже нетрезв.

– Уважаемый Мирза, уважаемая Фатима, я пришел просить у вас руки вашей дочери. В доказательство своих намерений, то есть их серьезности, я в качестве задатка привел козу. Добрую козу, надо отметить. Так вот, прошу вас отдать дочь по-хорошему. Да, и еще машину. Но ее после свадьбы, а козу сейчас забирайте, – начал Хасан.

– Хасан, ты же слышал старейшину. Малика в Штаты едет, учиться там будет. За тебя Османова дочь пойдет, она девушка добрая, – сказал Мирза.

– К черту Османову дочь, она страшная, не хочу ее. Что мне брат скажет? Что мне дядя скажет? Не знаете? А я знаю, скажут, что, чем старее Хасан, тем жены у него страшнее. Да? А я Малику хочу, я… я, может быть, люблю Малику и всегда любил ее.

– Опомнись, Хасан, она младше дочерей твоих, ребенок еще совсем, оставь ее в покое, – не выдержала мать Малики.

– Ах, вон вы куда, не чтите законы предков, хотите уважаемого человека старостью попрекнуть!

– Тише, тише, Хасан, не расходись. Пусть отучится Малика сначала, расскажет американцам про нас, а потом забирай ее в жены! Мы не против, но ты же сам слышал старейшину. Против его решения не попрешь, человек уважаемый, и его даже в городе знают.

– Проклятый старикашка, я ему это припомню еще. Ну ладно, Мирза, я тебе договор предлагаю: пусть отучится твоя Малика, может быть, дети у нас умные после этого будут, но, как только ей исполнится двадцать пять, ты ее вернешь домой и выдашь за меня. Если согласен, то я оставляю тебе козу и держу для тебя машину, а если нет, то, помяни мое слово, сам уговаривать меня будешь!

– Я согласен, согласен, но пусть уж отучится в этих Штатах, сам же говоришь – дети у вас умные будут. Представляешь, как хорошо-то! Это не мы с тобой, читать так за всю жизнь и не научились толком.

– Ну, тогда давай и выпьем за наш договор, скрепим наш новый семейный союз. – И оба чокнулись стаканами, наполненными доверху вином.

Поначалу жизнь в Штатах нравилась Малике, но со временем наскучила, и она все мечтала вернуться на родину: нет, конечно, не в аул к родственникам, а в Москву – город, о котором она слышала от друзей, где не только много карьерных возможностей, но и огромный выбор спутников жизни, как ей казалось в тот момент. Американцы особо не интересовались Маликой как женщиной, опасались ее происхождения и лишний раз предпочитали с ней не пересекаться. Почему-то так повелось с первого дня: ее просто не приняли, и мечта Малики переехать в Москву обретала силу с каждым днем. Получив заветный диплом, Малика купила билет на первый же рейс в Москву и уже утром следующего дня приземлилась в одном из ее аэропортов. Через два дня сняла комнату в общежитии на остатки американской стипендии и пошла работать на самую низкую должность в одну американскую компанию – заполнять справки в бухгалтерии ее сотрудникам. Зарплата и должность не имели для нее никакого значения: денег должно было хватить на комнату и на еду. Оставалось найти заветного принца за тот год, который отделял ее от злосчастного двадцатипятилетия. Соседка по общаге, работающая в соседней парикмахерской, успокаивала ее:

– Малика, не вешай нос. Ты же у нас принцесса, найдется твой принц. Приедет на белом «Мерседесе» за тобой, ну, или уж, на крайний случай, на «Ладе Калине». Так же твое имя на русский переводится?

– Вроде бы так. Но мне нужен с хорошей машиной, а то Хасан отцу «Форд Фокус» пообещал. Меня без выкупа не отдадут, Хасан не даст. Видела бы ты, какой он страшный.

– Да плюнь ты на Хасана этого, живи уже в Москве да и ищи себе парня.

– Я так не могу, у нас не положено. Мне деньги собирали всем аулом, когда я в Штаты поехала, и Хасан принес свою часть. Говорит, что ради умных детей ничего не жалко.

– Каких еще детей?

– Ну, наших, тех, что родиться должны. Ну, у меня с Хасаном.

– Жуть какая. Плюнь ты, я тебе говорю. Зачем тебе со стариком еще и детей рожать? Ну дура дурой!

– Ладно, давай сменим тему, может, найдется нормальный парень, с машиной хорошей.

Но парень почему-то не находился. Не то чтобы их не было совсем. Были, и в достаточном количестве, но о свадьбе они и не помышляли: в столице свадьбы оказались не в моде. В лучшем случае предлагали гражданский брак, а в большинстве своем исчезали на следующий день после того, как Малика поднимала тему женитьбы. С машинами тоже было все плохо – их либо не было вообще, либо были купленные в кредит, к выплате которого Малике предлагали присоединиться. Один раз она даже умудрилась влюбиться в парня Лешу, который жил этажом ниже в той же общаге, он был добрым, но бедным, иногда даже не ужинал, поэтому Малика приносила ему что-нибудь с работы при случае.

– Малика, давай поженимся, будем жить в общаге, в одной комнате, что нам еще надо для счастья? Я отучусь и пойду работать, тогда можно и о детях подумать уже.

– Не могу я, Леша, Хасан отца убьет, наверно, если узнает, что я за тебя вышла. У тебя же нет этой проклятой машины, чтобы выкуп за меня можно было дать?!

– Ну, давай я заработаю и потом твоему отцу отдам, хочешь, кредит возьму?

– Да кто тебе даст кредит, тебе вон поужинать не на что?

– Я все смогу. Ты же знаешь, какой я целеустремленный.

– Сможешь? Когда? Мне через полгода двадцать пять стукнет, и Хасан за мной приедет с отцом.

– Ну, за полгода не смогу. Давай я с ними поговорю, с отцом твоим? А?

– Дурак ты, Леша, хороший, но дурак. Не понимаешь, как все в этом мире устроено. Романтик какой-то недобитый.

– А ты понимаешь? Отдадут тебя за Хасана этого, посмотрим тогда, как ты заговоришь.

Примерно в таком ключе заканчивались их с Лешей разговоры. Через пару месяцев, не получив согласия Малики, он решил переехать в другую общагу, чтобы лишний раз себя не травмировать. Последнее окончательно лишило Малику сил, и она впала в тяжелую депрессию и вечерами сильно плакала.

– Позвони Леше, он вернется, он нормальный парень, поймет все, – уговаривала Малику соседка.

– И что? Ну, вернется он, и что после этого будет? Хасан убьет его с отцом, если узнает. Нету у него машины, ничего у него нету, понимаешь, а мне машина нужна, не хуже «Форда Фокуса» желательно. Ты это понимаешь?

– Ну ты и дура, Малика, сломаешь себе так всю жизнь.

Через месяц соседка уехала в свой родной город и больше в Москву не вернулась. От Леши тоже не было новостей: его телефон не отвечал, а нового адреса Малика не знала. Коллеги по работе, хотя и поддерживали с Маликой поверхностное общение, но в целом были с ней формально прохладны.

В один из дней ей в голову закралась очень странная, но многообещающая мысль: предложить себя, то есть свою кандидатуру, в качестве жены кому-нибудь в компании. Малика сразу решила, что уже если и пойдет на этот отчаянный шаг, то будет играть по-крупному и бить в самый верх, то есть по самым крупным кандидатам. Первым на очереди оказался президент компании. Не сказать, чтобы он уж сильно нравился Малике, но в целом был недурен собой, приветлив с ней в коридоре, а главное – богат, те машины, на которых он ездил с водителем, Малика видела только в журналах, да и то когда была в Штатах. В общем, заполучив такого кандидата, можно было бы забыть и о Хасане, и о его «Форде Фокусе» навсегда. Изначально мысль эта показалась ей бредовой, и Малика даже немного улыбнулась, но, чем больше она об этом думала, тем сильнее мысль обретала смысл и вес в голове Малики, пока наконец-то не превратилась в продуманный план. Малика размышляла в следующем ключе: «Он еще молод, не женат, ему нужна молодая красивая женщина, с хорошим образованием, за которую он готов все отдать. Так такая женщина есть, и это я – Малика. Разве это не так?» Машина на этом фоне казалась незначительной мелочью.

В свой двадцать пятый день рождения она пришла на работу раньше других, заглянула в кабинет президента и, убедившись, что он там, стала писать ему письмо:

«Уважаемый Господин Президент!

Перед тем как я перейду к основной теме своего письма, я бы хотела рассказать Вам свою непростую историю. Я родилась в маленьком ауле вдали от районного центра в семье бедных родителей. Училась я прилежно и успевала по всем предметам хорошо. Так что наши дети будут очень умными. Но… это я забегаю вперед. И все шло хорошо, пока не появился Хасан и не стал ко мне свататься, пообещав отцу старенький «Форд Фокус», которому уже лет десять. Вы легко сможете такую ему отдать, даже, надеюсь, и лучше, так как Ваши машины гораздо красивее. Так вот: идти третьей женой к старому Хасану я не хочу и не желаю. В аул возвращаться мне тоже нельзя, хотя они и собирали всем селом деньги на мое образование, но я, как и обещала, всем рассказала про то, что сын старейшины стал агрономом. Поэтому к этому вопросу у них претензий быть не должно.

Я девушка хорошая, красивая и очень добрая. По этой причине буду любить Вас всей душой и рожать Вам много детей. Больше мне в этой жизни ничего не надо. Прошу Вас, возьмите меня замуж! Ваша принцесса Малика».

Она несколько раз перечитала текст, внесла незначительные исправления и нажала кнопку «Отправить», предварительно напечатав адрес президента.

Утром следующего дня ее уволили. Вечером она купила билет домой и навсегда улетела из Москвы. Через год родила дочь.

Скандинавские пляски

В этот день он, как обычно, пришел на работу к девяти и сразу пошел на кухню заваривать кофе. Затем он открыл новостной сайт, где просидел, наверно, около получаса, читая всякие незначительные новости. Так Максим, а это было его имя, начинал каждый свой рабочий день уже последние лет пять. Но было одно «но» и появилось оно уже не менее чем года два назад, изменив собою рутинное начало дня, вернее, не оно, а «она». Звали ее Александрой. Максиму нравилось в ней буквально все, начиная от ее обворожительной внешности и заканчивая ее нежным именем, которое у него ассоциировалось с чем-то добрым, деревенским и по-своему далеким и уходящим корнями в детство. Так звали его первое домашнее животное, маленькую кошечку, которую подарила ему бабушка на день рождения. И это были исключительно добрые и светлые воспоминания, и почему-то даже они у него ассоциировались с Сашей. Ее татуировки внушали ему загадочный страх и в то же время вызывали скрытое неудержимое желание ее обнять, пожалеть как-то, закрыть собой ее хрупкое тело.

Закончив с просмотром Интернета, он обычно выходил в коридор и осторожно, заглядывая в офисное пространство, пытался найти кудри ее вьющихся темных волос. Ухватиться за них взглядом и, поняв, что она уже здесь, рядом, всего лишь в паре десятков метров от него, наконец-то расслабиться, даже словно обрадоваться и пройти быстрым шагом мимо ее места, благо она сидела рядом с проходом. Особенно его радовали моменты, когда ее начальника и коллег не было рядом, тогда он не смущался и даже мог остановиться и поболтать с ней пару минут, так, ни о чем. Да и не важна была для него тема, главное, чтобы подольше, каждая лишняя минута для него имела огромное значение. Она наполняла его какой-то неведомой силой, энергией, которую он не мог больше получить нигде и которая заставляла его глаза светиться неким мистическим блеском.

Они не были друзьями, а уж тем более – любовниками. Скорее просто поддерживали добрые рабочие отношения. Но Максим уже не мог без нее, и в те дни, когда она не приходила на работу, он чувствовал себя не то чтобы несчастным, но каким-то то ли пустым, то ли разбитым. Ничто: ни успешная сделка, ни похвала начальства, ни даже подмигивание симпатичных девушек – не могло скрасить ее отсутствие. Ему было одиноко, и хотелось сразу позвонить ей, написать, да сделать все что угодно, лишь бы только почувствовать ее на том конце. Но этого он не мог себе позволить. Нет, даже не потому, что это как-то удивило бы Сашу, которая, скорее всего, догадывалась о его чувствах. Просто это было неправильно, во всем неправильно. А Максим был правильным человеком, и, чем правильнее он становился, тем сильнее щемило у него в груди. Да и рад бы он был уже избавиться от этой своей «правильности», плюнуть на все, позволить себе сделать хоть раз в своей жизни то, что и вправду хочется, но только вот в последний момент… не решался. Все-таки много всего там за этими плечами к сорока-то годам, и менять жизнь уж совсем нелегко, когда за спиной семья, а главное, дети. Да и к лучшему ли будут эти перемены, непонятно. В таком роде он начинал рассуждать, и все потихоньку сходило на нет, а к этому времени уже начинался обед, куда, кстати, тоже иногда можно было выбраться с Сашей. В такие дни он расцветал по-особенному, и Саша это чувствовала. Она ведь тоже все понимала, но в таких делах все скорее зависит от мужчины, чем от женщины. Инициативу в свои руки она никогда не брала, и этот случай для нее исключением не был.

Шли годы, и ничего не менялось. Более того, все уже к этому привыкли, и это стало своего рода ритуалом. Поначалу люди даже как-то шептались, обсуждали, а потом уже и плюнули, видя, что ничего серьезного по большому-то счету не происходит и каких-то активных действий Максим не совершает. Но то, чего не было наяву, так и не уходило из головы Максима, ни когда он вел серьезные переговоры, ни когда просто лежал дома и смотрел телевизор, даже скорее прогрессировало с новой силой, расшатывало и без того слабое сердце. Это было своего рода болезнью, от которой он не так уж и хотел лечиться. Нужен был какой-то случай, который бы все изменил, перевернул бы с ног на голову, заставил бы наконец-то скинуть оковы и вдохнуть полной грудью, изголодавшейся по настоящим чувствам. И он ждал его и по-своему боялся, что случай этот может вдруг наступить и сломать всю его жизнь. Поэтому желание и страх боролись в нем, перетягивая одеяло то в одну, то в другую сторону. Но, как говорится, если чего-то сильно ждать, то оно рано или поздно происходит.

Планировалась командировка в Норвегию, для которой срочно нужен был юрист. Штатных у Максима не было, поэтому появился хороший повод попросить на время поездки Сашу. Благо с ее начальником у Максима отношения были хорошими и отказа он не ожидал. Появился долгожданный шанс, который Максим решил использовать. В то же время его сильно давила мысль о том, что вдруг все получится, вдруг то, что копилось годами, выйдет наружу и разрушит ВСЕ, сметет всю его жизнь, как цунами сметает соломенные домишки. Хотя можно ли было назвать его рутинную и однообразную жизнь счастливой, он тоже не знал. Поэтому страх начал раздирать его еще на вылете в Домодедово, отчего он решил выпить в баре с коллегами, хотя до этого ни разу с ними не пил. Коллеги, конечно, что-то заподозрили, но виду не подали, так как по-своему любили Максима за его доброту и порядочность.

Погода в Осло была ужасной. Мало того, что было холодно, так дул еще и сильный ветер, перемешанный с мелким дождем. По этой причине все решили сразу ехать в отель и не задерживаться в городе, хотя изначально планировали небольшую экскурсию. Но настроение у группы все же было хорошим, то ли от новой обстановки северной страны, то ли от нескольких бутылок коньяка, выпитых в самолете. Веселились все, и всем хотелось это веселье продолжать. Некое безудержное веселье, свойственное только русским людям, поглотило их. И мало кто может в нем остановиться и удержаться, оно охватывает вас, как круговорот, и несет неведомо куда, хорошо еще, если к чему-то не очень опасному, хуже – если наоборот. Но в такие моменты русский человек уже ни о чем не думает, ему бы только найти где еще достать выпить, а там уж, как говорится, и трава не расти. Вот в такой вот ситуации и оказалась наша веселая компания.

– Саша, вы самая замечательная девушка! Давайте выпьем за Сашу! – закричал Максим.

– За Сашу! – поддержала его толпа.

– А она еще стихи пишет. А вы не знали? Так у нее стихи самые лучшие на этой планете! Все поэты по сравнению с ней – ничто! Да нет, просто дерьмо, будем говорить все как есть. Так сказать, по-русски. Нам стыдиться нечего! – прокричал Максим.

– А пусть она прочитает что-нибудь! – попросил один из сидящих по имени Костя.

И Саша прочитала один из своих самых любимых стихов.

– Здорово! – прокричала толпа.

– У нее и другие есть, даже лучше, чем этот… гораздо лучше, – решил таким образом поддержать ее Максим.

Саша к этому моменту сидела уже вся красная, то ли от перебора коньяка, то ли и правда от застенчивости, которая вряд ли могла наступить после такого количества выпитого.

Вечер продолжался, и толпа направилась в местный клуб потанцевать и почувствовать местную северную специфику. Саша хотела было уже отправиться спать, но Максим ее уговорил остаться. Все погрузились в такси и поехали в клуб.

Сложно назвать это танцами, но все прыгали, как умели, пытаясь хоть как-то попадать в такт и не очень уж распугивать местную молодежь. Бармен только и успевал наполнять все новые и новые рюмки норвежской водкой, чтобы хоть немного охладить пожар в душах наших соотечественников, ну, или наоборот, разжечь его до невероятных масштабов, помогая всей русской прыти и дури выплеснуться на помост скандинавского клуба. Танцевали и Саша с Максимом, который в этот момент уже ничего не боялся и забыл обо всем, что осталось в его далекой стране. Количество выпитого зашкаливало, и понятие морали забылось еще рюмок шесть назад. Саша же, наоборот, не была настолько уж пьяна, чтобы потерять контроль над собой, и намеренно пропускала тосты.

– За Александру, весь вечер все будем пить за Александру, запишите на мой счет! – начал уже угощать местную публику Максим.

Спустя еще полчаса он попытался заказать норвежскую песню и посвятить ее Саше, но бармен так и не понял его уже неанглийского языка. Максим то шипел, то глубоко дышал, то с особым рвением ревел, видимо, куплеты из неисполненной песни. Его уже мало кто понимал, и он носился в диком, как ему казалось, скандинавском танце по клубу, распугивая местных жителей, которые еще не успели уйти. Вдруг он поймал себя на мысли, что уже едет в отель в такси и рядом сидит она… Саша.

– Слушай, Саша, ты извини, я там перебрал немного, я так-то обычно не пью, – стал оправдываться Максим.

– Да ладно, со всеми бывает, не железные же, все мы – люди, – с пониманием ответила она.

– А, ну хорошо, что ты все понимаешь, а то я уж как-то напугался, что, мол, подумаешь чего там про меня, – продолжил Максим.

– Да нет, не переживай, я все понимаю.

Вдруг она потянулась к нему и поцеловала прямо в губы. Он опешил. Но она не останавливалась, и Максим ответил взаимностью.

Они доехали до отеля и без слов поднялись в ее номер, начиная срывать одежду друг с друга еще в лифте. Ими уже вовсю овладела безудержная страсть, и то, что копилось годами, выплеснулось в минуты или даже секунды. Максиму даже стало казаться, что вокруг их постели горит огонь и мечутся тени мистических скандинавских существ, но он стал отгонять от себя эту мысль, списывая все на выпивку. Но если огня не было снаружи, то он явно был внутри. И вдруг внезапно, как цунами, накатила волна оргазма, и он закричал, так, как никогда еще не кричал, распугивая остатки теней скандинавских богов и гася костер вокруг кровати.

– А-а-а-а! – вырвалось у него из зажатой груди, и он проснулся от того, что между ног все было мокрым.

Он открыл глаза. Рядом с кроватью стоял испуганный и бледный Костя.

– Максим, ты живой? Ты всю ночь орал так, что я решил у тебя остаться, думал уж «скорую» вызвать, – объяснил Костя.

– А где она?

– Кто?

– Саша, она не здесь? – испуганно спросил Максим.

– Нет, тут только я, – удивился Костя.

– А она где?

– Не знаю, спит, наверно, еще, она из клуба вчера почти сразу уехала, даже не увидела, как мы местные шаманские пляски устраивали, – усмехнулся он.

– И я устраивал?

– Ну да, ты же главным шаманом был, орал там что-то по-норвежски, говорил, что ты его в школе учил, а потом вырубился и начал выть, ну, я тебя домой и повез сразу, – объяснил Костя.

– Теперь понятно, откуда тени.

– Какие еще тени? – спросил Костя.

– Да так, не важно.

Они по очереди умылись и пошли на завтрак, где случайно встретили Сашу.

– Привет, Максим, голова не болит после вчерашнего? – поинтересовалась она.

– Нет, все хорошо, не болит, – умело соврал он, но голова почему-то и правда не сильно болела, но где-то в груди все-таки все еще щемило сердце.

Конфуз

Матвей работал еще со школьной скамьи: рос он без отца, погибшего на войне, и в своей семье был самым старшим мужчиной. Начинал он свою карьеру как чернорабочий на одном из предприятий на рынке нефтесервисных услуг, потом стал младшим техником и так, шаг за шагом, дорос до инженера, одновременно получив заочно высшее образование. Матвей был трудягой. Тяжелое детство и повышенное чувство ответственности выработали в нем стальную закалку: просыпался он с рассветом, а ложился глубоко за полночь, медленно, но верно двигаясь вверх по карьерной лестнице. Так к сорока годам он дорос до должности главного инженера компании, которая, в свою очередь, превратилась в трест. В подчинении у Матвея была уже не одна сотня человек. Но, несмотря на свое высокое положение, он, как и раньше, выезжал в поле на работы при первой возможности – любил потрогать оборудование руками и поучаствовать в процессе его спуска в скважину. Из-за этой своей особенности Матвей периодически попадал на ковер к директору.

– Матвей Григорьевич, ты уже давай брось это дело – по полям ездить и с полевиками вместе работы делать. Все-таки уже второй человек треста – несолидно, – обычно начинал разговор директор.

– Евгений Николаевич, не могу с вами согласиться. Полевики меня за это уважают, понимают, что свой человек, и доверяют мне. Для них, понимаете, важно, что их начальник вырос из их среды, говорит с ними на одном языке, а не какой-то поставленный сверху менеджер, не понимающий ничего в деле, – защищался Матвей.

– Знаю я это, но уже уровень не тот у тебя. Лет десять назад, когда мы еще небольшой компанией были, может быть, и поддержал бы я тебя, а сейчас вот – не могу. Так что давай бросай ты это дело. Тебе теперь костюм надо носить каждый день, а ты все еще на работу в своем комбинезоне полевом ходишь. Тьфу, аж неудобно иногда.

– Но это я только, когда нет гостей у нас и встреч официальных, а так я всегда – с иголочки одет. Это вы уж зря.

– Матвей, слушай, да мы же с тобой вместе эту компанию создавали. Я не потому все это говорю, что вредный такой, просто меня иногда и самого коробит, когда ты в своей полевой одежде в кабинете сидишь. А вдруг наведается кто-нибудь из наших иностранных гостей, ну, тех, что купить нас хотят, а ты вот так сидишь, как рабочий простой. Так испугаются, а еще чего – от сделки откажутся.

– Это уж ты хватанул лишнего. Сдался я им со своим нарядом! Не нагоняй, Евгений, прошу тебя.

– Хорошо-хорошо, не буду. Но ты мне пообещай уже не ездить больше по скважинам, а на работу приходить в костюме. Вон, пусть твои заместители катаются. У тебя же их несколько, и все, кстати, в костюмах ходят.

– Ладно, обещаю. А когда иностранцы приезжают? И по цене с ними договорились уже?

– Должны приехать в понедельник. Цену – да, согласовали. Ну, Матвей, скажу тебе – жуки еще те оказались, за каждую копейку бились. Прямо сейчас – гора с плеч.

– Ну, а нам-то после продажи выплатят что-нибудь, мы же с тобой по двадцать лет отпахали тут, я слышал, что они обычно премии выплачивают неплохие при таких делах?

– Ну, я сейчас пытаюсь пробить все это, но ты тоже губу-то не раскатывай, мало ли чего там и кто говорит. Я вот тебе скажу, что иностранцы эти очень жадные товарищи, удавятся за копейку, но я бьюсь… – соврал Евгений Николаевич, предварительно согласовавший с покупателями все детали своего компенсационного пакета.

– Да я на самом деле и не рассчитываю, так уж решил спросить. Будет – хорошо, не будет – ничего страшного, переживем. Главное, чтобы работа осталась.

– Ну, тут-то не переживай, порядки пока им наводить свои не дам. Пусть пройдет годика три, потом уж перестановки свои пусть делают. Об этом у нас с ними договоренность, – зачем-то опять соврал Евгений Николаевич.

– Ну хорошо, если все так, как ты говоришь, – закончил разговор Матвей.

Матвей вышел из кабинета директора, зашел в раздевалку и достал свой рабочий комбинезон. Несколько раз его оглядел, как будто ощупывая взглядом каждый его сантиметр, зачем-то понюхал и резко прижал его к груди, как что-то очень дорогое, памятное и значащее больше, чем многое для человека. Затем он аккуратно сложил его в коробку и положил в машину, чтобы вечером забрать домой – больше он надевать его на работе не планировал.

Так закончилась рабочая неделя, за ней пролетели выходные, и наступил понедельник – день ответственный и важный, время встречи с покупателями и долгожданного закрытия сделки. Процесс покупки длился больше года и изрядно поистрепал всем нервы, внеся какую-то неопределенность в жизнь каждого сотрудника. Однако с приходом иностранцев все ждали перемен к лучшему – белой зарплаты, новых стандартов, а главное, новых технологий, способных качественно поменять положение компании на рынке, так как со времен распада Союза в работе компании не поменялось ровным счетом ничего. Основные контракты добывались при помощи личных связей директора, благодаря чему и росла компания. Матвей все это хорошо понимал, а главное, понимал то, что компания не выдержит никакой конкуренции на рынке, если что-то случится с этими связями и на рынок выйдут новые, продвинутые игроки, способные завоевывать объемы работ за счет качества и новых подходов в управлении. Всего этого очень опасался Матвей и часто обсуждал положение дел с директором, но тот был несгибаем в этом вопросе:

– Матвей, я тебе говорю, не ссы, у меня в этом регионе все схвачено. Тут все люди свои, не видать тут другим компаниям ничего.

– Да я не за себя-то боюсь. Ты пойми, у нас за последние лет десять ничего не поменялось. Мы отстали от мира. Надо новые технологии внедрять, людей обучать, а то так и останемся в каменном веке, понимаешь? – защищал свою позицию Матвей.

– Ну, приставучий ты, Матвей, чего тебе не сидится, живи и радуйся! Директор – друг, зарплата хорошая, а главное, стабильная. А тебе еще и прогресс подавай. Откуда у тебя столько энергии? Мне бы уже на пенсию и с внуками…

Так примерно проходили все их разговоры на эту тему. Матвей и правда не унимался, он хотел развития всей душой, он мечтал о том, что компания когда-нибудь будет захватывать рынки в новых регионах, где нет связей у Евгения Николаевича. И мечта это была настоящей, не надуманной, а произрастала из каких-то внутренних человеческих установок Матвея. Он даже был готов пожертвовать ради этого частью зарплаты, карьерой, многим – только бы успеть это увидеть и пожить в этом.

С ожиданиями перемен он зашел в свой кабинет, закрылся и стал ждать исхода встречи Евгения Николаевича с приехавшими иностранцами. Переговоры длились недолго, и после обеда Матвею позвонил директор и попросил зайти. Матвей как ошпаренный вскочил с места, за несколько секунд преодолел расстояние, разделяющее их с Евгением Николаевичем кабинеты, и распахнул дверь начальника. У последнего на столе еще стояла недопитая бутылка французского коньяка, в воздухе витал стойкий запах кубинских сигар.

– Матвей, ну все, брат, подписали! Два года мучились с этой сделкой и наконец-то все закончилось. А!.. – закричал директор и кинулся обнимать Матвея.

– Ну, слава богу, а то я уже сам не мог себе места найти, с утра закрылся в кабинете и все ждал, переживал. Накручивал себя, в общем, ты же знаешь, как я себя накрутить могу.

– Знаю-знаю, поэтому сразу тебе и позвонил, как они ушли. Матвей, ты не представляешь, какие они жуки, торговались опять, вплоть до туалетной бумаги. Это нервы какие… Всю душу вынуть готовы. Но я тебе скажу, я – молодец. Почти все отстоял, – сказал директор и налил себе коньяку.

– А что не смог отстоять? – спросил Матвей больше для продолжения беседы.

– Ну, есть там пара моментов, ты, кстати, выпей, – сказав это, Евгений Николаевич повторно налил себе и протянул одну из рюмок Матвею, – в общем, несущественных, конечно. Но ты пей давай! За сделку!

– За сделку!

– Матвей, в общем, я не хочу кривить перед тобой душой и вилять всячески. Ты меня знаешь, я человек прямой.

– Говори как есть, что случилось.

– Ну, они хотели своего генерала вместо меня поставить, но ты сам понимаешь – глупый ход, кто их тут знает? Дилетанты. Тут, в общем, я отбился. Но компромисс обошелся мне дорого. В общем, б***ь, инженера своего хотят на твое место. Но я…

В этот момент у Матвея закружилась голова и стали подкашиваться ноги, такого удара он не ожидал. Перед глазами образовалась пелена, а в ушах стоял нехарактерный звон. Как будто кто-то сильно стукнул его по голове. Он схватил бутылку с остатками коньяка и залпом ее допил. Слух стал возвращаться.

– Ну, ты чего, Матвей, ты чего творишь, тебя так и удар хватить может. Я же тебе говорю… Да ты дослушай меня. Они тебя не увольняют, просто хотят своего на твое место. Это нормальная мировая практика. Просто мы с тобой не знали, думали, все будет, как и прежде. Но я и тут постарался – должность тебе выбил новую.

– Какую?.. – уже безразличным тоном спросил Матвей.

– Да еще какую! Крутую должность. Будешь этим, как его, б***ь, написано же тут. – Директор стал нервно рыться в бумагах. – А, нашел, вот тут написано – Сениор Филд Инженер. Ты только послушай – это главный полевой инженер. Можно сказать, как и раньше было, но только теперь с ориентацией на поля… А ты всегда так хотел. Так что даже лучше получилось. Мы же только недавно по этому поводу ругались, помнишь? Ну, на прошлой неделе, – нервным голосом говорил директор, открывая новую бутылку коньяка.

– Помню… – так же безразлично ответил Матвей и выпил еще одну рюмку коньяка. В глазах у него стояли слезы.

Через неделю Матвея выселили из кабинета, куда переехал его сменщик-иностранец, а сам он полетел на свою первую работу на скважине в составе интернациональной команды. Работа это была знаковая – первый совместный опыт. Два инженера с российской стороны, два – с западной. Скважина при этом была очень сложной: находилась недалеко от Муравленко, в зоне почти что вечной мерзлоты. Добираться до нее было неудобно, а главное, что и условия проживания не радовали даже бывалых российских полевиков, не говоря уже об иностранцах, которые от увиденного пришли в полный шок и все время грелись в балке, практически не выходя на улицу. По этой причине всю работу делал Матвей Григорьевич со своим помощником. Иностранцы же больше помогали советами, так как оборудование было западным и нашим полевикам требовались советы по его эксплуатации. Несмотря на все сложности, через неделю работа была успешно завершена, и на скважину прилетели руководители компании, чтобы ее принять и поздравить коллектив с первым успешным опытом – Евгений Николаевич и Джон Маккай, новый главный инженер из Техаса.

Вечером в балках, где проживали инженеры, накрыли стол и приготовились к празднованию события. Перед тем как приступить к пиршеству, Евгений Николаевич подошел к Матвею и сказал:

– Ты чего опять в своей старой робе ходишь? Мы уже западная компания, а ну, давай быстро переоденься в новую, чтобы за столом сидел как образцовый инженер западной компании, а не как замызганный работяга, – строго начал Евгений.

– Слушай, у меня уже все это вот здесь сидит. – Матвей поднял два пальца и приставил их к своему горлу. – Я тут за всех неделю батрачил, эти иностранцы даже в туалет на улицу выйти не могли, а теперь тебя еще моя одежда не устраивает.

– Матвей, уймись, пожалуйста, ну, я тебя прошу, как друга, как брата своего прошу. Ну, не порть все.

– Ладно, надену я их форму. В конце-то концов, это не повод для ссоры.

– Ну и здорово! Ты только не сердись, Матвей, ну правда все очень серьезно, торжественно, я бы сказал. Надо все это на фотоаппарат снять, на камеру. Они, кстати, хотят это все в Штаты отправить. Ну, любят шумиху всякую.

– Ладно-ладно, уговорил ты меня.

Матвей подошел к своему ящику и быстро переоделся – через минуту на нем уже была абсолютно чистая, накрахмаленная форма западной компании. Через полчаса все инженеры и приехавшее руководство сидели за столом и откупоривали бутылки с привезенной водкой, разливая ее по рюмкам. Первый тост произнес Евгений Николаевич:

– Хочу выпить за нашу интернациональную команду, которая успешно справилась с первой работой! Молодцы ребята! Ура! И сразу еще отмечу работу Матвея Григорьевича, который, со своей стороны, все это организовал и проявил, можно сказать, инициативу.

– Да он у вас талант… управлять людьми, я думать. Вон даже одежда не испачкать, как новенький, – в шутку сказал Джон на ломаном русском.

– Да, он талант, особенно в управлении, – поддержал его Евгений Николаевич, который боялся возражать своему новому главному инженеру.

– Извините, мне надо выйти, – вскочил вдруг Матвей и выбежал на улицу. То ли от нервного напряжения, то ли от обиды у него свело живот, и он судорожно искал первый куст, чтобы сходить в туалет. Подобрав нужное место, Матвей стал стягивать с себя комбинезон, который оказался сплошным, с болтающимся огромным капюшоном. На улице было минус тридцать пять и царила кромешная тьма, поэтому Матвей, наученный выживать в суровых зимних условиях, сделал свое дело по-быстрому и вернулся в балок. В этот момент шел уже третий тост, который произносил Джон:

– Хотел бы выпить за… дружба, потенциал и, как его там, – он посмотрел в заранее подготовленную бумажку, – за загадочную русскую душа. Вот!

Все засмеялись и выпили водку. В балке становилось все теплее, то ли от того, что в крови сильно подскочила концентрация алкоголя, то ли от специально расставленных обогревателей у стола по случаю приезда начальства. Однако с приходом тепла в воздухе появился какой-то сероводородный запах, не обращать внимания на который становилось все сложнее и сложнее. Первым не выдержал американец:

– Smells like shit! – вдруг сказал он.

– Что, извините? – вмешался Евгений Николаевич.

– Запах какой-то нехороший, как дерьмо!

– Да это тут всегда так, от болот воняет. Тут местность такая специфическая, – соврал директор, но ему никто не поверил.

Через полчаса запах стал еще сильнее, и некоторые из сидящих стали выходить на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Решено было проветрить балок – на какое-то время это помогло, но не надолго. Евгений Николаевич быстро разлил водку по стаканам, в надежде, что Джон скорее захмелеет и перестанет интересоваться источником зловоний. Техасец попросил слово:

– Хочу выпить за то, чтобы дерьмом перестало вонять! Вот!

– Позволю себе поправить вас – не дерьмом, а сероводородом, – аккуратно вставил Евгений Николаевич.

Вдруг Джон устремил свой взгляд на отвисший капюшон Матвея, шмыгнул носом, как будто что-то пытаясь там понюхать, и спросил:

– Матвей, а почему у вас из капюшон торчит туалетный бумага и он как-то странно висит, будто там что-то лежать?

Матвей нервно сунул руку в капюшон и сразу все осознал – причина истошного запаха была найдена. Не ответив на вопрос американца, он подошел к своему ящику, переоделся в свою старую форму, а новый комбинезон выкинул на улицу. Собрав на скорую руку вещи, он вышел из балка и попросил водителя довезти его до ближайшего вокзала. Утром он написал заявление об уходе. Через месяц Джон перешел на должность директора компании. Евгений Николаевич наконец-то занялся своими внуками.

Метель

Юрий вглядывался в маленькое окошко иллюминатора и не мог разглядеть почти ничего – вокруг на многие километры все было затянуто белой пеленой снега. Иногда попадались какие-то отдельные строения – не то деревни, не то вахтовые города, – но все это были маленькие песчинки на фоне распростершейся тундры. Несмотря на всю скудость пейзажа, Юрий не мог оторвать от него глаз – это была его первая в жизни командировка, а точнее, выезд на скважинную работу в другой город. По этой причине он пытался фотографировать все, что попадалось на глаза, дабы по возможности показать родственникам и друзьям те места, в которые его направили.

Юрий вырос в небольшом провинциальном городке. Отец с матерью держали собственное хозяйство и торговали мясом на местном рынке по выходным. Другой работы в городе они не нашли – ее просто не было. Все заработанные деньги складывали на обучение Юрия – верили, что он единственный из их семьи сможет пробиться в люди и сделать хоть какую-то карьеру, а не перебиваться временными заработками. Где-то внутри они надеялись, что сын вытащит их из той дыры, где они жили, и они смогут посмотреть мир на старости лет. Надеялись, что это еще не поздно, и настоящая жизнь только начинается, поэтому подходили к воспитанию Юрия самым трепетным образом. Кормили сына только самыми свежими продуктами, особенно кропотливо следили за его здоровьем – единственный сын был надеждой и опорой для всего их рода. Действительно, вырос Юрий на этом подсобном хозяйстве здоровым русским парнем двухметрового роста с весом далеко за сотню. Со стороны напоминал богатыря из былинных русских сказок. Но особенно поразительным было его лицо – оно было искренне добрым и светлым, словно у ангела. Голубые глаза как-то по-особенному ярко выделялись на белой коже, а светлые кудри спускались до самых плеч.

Юрий был оптимистом и верил, что сможет всего добиться. Доказать себе и окружающим, что он особенный, не такой, как все, что если очень захотеть и поставить цель, то можно и горы свернуть. А цель у него была, и он твердо к ней шел. Поступив в университет, он все время занимался, пытаясь хорошо сдавать сессии и не отвлекаться ни на что. Иногда занимался спортом. Шумных университетских компаний пытался избегать, девушек – сторонился. Учеба, однако, давалась трудно. Недостаток образования в провинциальном городе особенно ярко дал о себе знать в одном из ведущих московских вузов. Несмотря на усердность всех занятий Юрия, сессии с трудом удавалось сдавать на тройки. Но он потихоньку двигался вверх и, доучившись до третьего курса, уже обгонял многих в своей группе, а после и вовсе выбился в лидеры. Недостаток способностей компенсировался колоссальными усилиями.

Университет Юрий закончил почти на «отлично» и сразу же устроился работать полевым инженером в западную сервисную компанию. Сбывалась его мечта: зарплата хоть и не была огромной, но все же превосходила компенсацию большинства из его однокурсников. Английский язык являлся основным в общении и переписке, поэтому появился шанс его наконец-то подтянуть, чтобы можно было со временем и вовсе уехать из страны в поисках лучшей жизни. Юрий хорошо помнил о мечте родителей и не хотел тянуть с ее реализацией. В общем, все складывалось по плану. У Юрия даже появилась девушка – Наташа, не москвичка. С последними он старался не общаться – они казались ему слишком заносчивыми и высокомерными и смотрели на него с каким-то явным пренебрежением, про себя обзывая «деревенщиной». О последнем Юрий, конечно, не знал, но, встречая недобрый взгляд москвички, думал что-то вроде «я тебе еще покажу, какой я деревенщина». Хотя он и был амбициозным человеком, но был по-своему очень добрым и спокойным – относился к людям с некоторой заботой и любовью.

Юра с Наташей снимали небольшую однушку недалеко от офиса западной компании. Наташа подрабатывала на кафедре и пыталась поступить в аспирантуру, чтобы, по возможности, остаться работать преподавателем в университете. Вечерами они после ужина садились пить чай и обсуждать планы на будущее:

– Вот получу, Наташка, «Синиор Филда» – сразу заживем! Им больше сотки сейчас платят! Можно и машину будет взять в кредит, и родителей в Москву перевезти.

– Да ты еще и в командировки-то не ездил, пока только тренинг прошел. Какой тебе «Синиор», рановато еще и думать об этом.

– Да ладно тебе, уже и помечтать не дает. Скучная какая-то! В корпорациях главное – политика и выстраивание отношений. Я это сразу понял. А так будешь батрачить до конца дней своих и не вырастешь никуда.

– Ладно-ладно, помечтай! А родителей-то зачем тянуть сюда решил, нам и на двоих-то с трудом хватает денег, а еще и их содержать?

– Про родителей вопрос отдельный. Они всю жизнь мечтали из нашего городка съехать, посмотреть мир хоть. Пусть пока в Москве покантуются, а потом… туда их отправим.

– Куда это туда?

– Ну, в Лондон, к примеру, или в Хьюстон какой-нибудь. Посмотрим, где лучше.

– Ой… насмешил ты меня, да они у тебя и в Москве-то потеряются. За всю жизнь ни разу так и не выехали из своего Урюпинска.

– Ты это, того… не тяни на них. Они у меня хорошие. Возьму им репетитора тут, пусть язык пока учат.

– Ладно, глупости все это. А куда тебя посылают-то на скважину? В какой город?

– Под Усинском скважина, километрах в двухстах от города. В тундру отправляют, – с гордостью добавил Юрий.

– Ничего себе, далеко как. Главное, осторожнее там, в этой тундре. Я слышала, там медведи есть.

– Мужская работа! А ты чего хотела? Это тебе не бумажки в офисе перебирать.

…Самолет приземлился в аэропорту Усинска. Юрий все еще смотрел в иллюминатор. Перед ним располагалось небольшое двухэтажное здание убогого вида, скорее напоминающее барак, чем то, что он видел в Домодедово. Вокруг их самолета стояло несколько вертолетов и пара затянутых снегом старых советских лайнеров, которые до этого он видел только в кино. «Ух, жопа-то какая, не ожидал я, что все так скромненько тут!» – промелькнуло в его голове. Дождавшись своего багажа, он нашел встречающего водителя и направился на базу. Путь был неблизким, но от обилия снега вокруг и солнечных лучей, отражающихся от всех поверхностей, он вначале прищурился, а после и вовсе задремал. Через два часа машина остановилась у крыльца базы, на котором стоял и курил матерый полевик по имени Дмитрий.

– О, молодняк привезли, пополнение! – в шутку сказал Дмитрий, протягивая руку Юрию. – Ну, привет, меня Димой зовут, будешь пока со мной работать.

– Здравствуйте, я – Юрий. Очень приятно.

– Да можно на ты. Нам с тобой тут много чего надо сделать. Так что лучше сразу – без всех этих формальностей. Работа на Севере не простая, Юра, но и не сложная, если, конечно, привыкнешь. Но ты вроде, как я вижу, не из пугливых – кровь с молоком!

– Ну, есть такое дело, родители хорошо кормили, – застеснялся Юрий.

– Тут твоя силушка пригодится, Юра. На этих работах дохлякам делать нечего.

– Я вас не подведу. Я справлюсь.

– Ну, будем надеяться, сегодня давай отдыхай, а завтра утром с рассветом выезжать надо. Нам до скважины километров двести добираться. По тундре это нелегко. Тебе надо еще очки подобрать, а то так и ослепнуть можно от белизны этой.

– А нас туда на вертолете отвезут?

– Ишь ты… на вертолете! Сами поедем на машине. У меня джип тут специальный для этих дел есть, везде проехать может. Пока еще не подводил.

– А тут дорога к этой скважине идет?

– Не совсем, где-то поедем по снегу, а где и дорога проходит. Так что ориентиры есть, не ссы, главное.

– Так тут, наверно, заметает все, ветрина вон какой дует.

– Вдоль дорог стоят специальные маяки, которые отражают солнечный свет, по ним и ориентируемся. Правда, местные чукчи часто их ломают, в этом проблема большая.

– Зачем?

– Ну, может, на подарки детям, а может, на что другое. В общем, кто же их знает, этих чукчей?! Что у них там в голове… Уже сто раз их просили не трогать, но с ними разве договоришься? Ладно, ты в голову не бери. Я уж тут не первый год – доберемся.

…Они выехали с рассветом, как только стали видны очертания дороги. Несмотря на недостаток сна, Юрий чувствовал себя прекрасно – он ехал на первую в своей жизни работу, где наконец-то мог попробовать применить все то, чему его учили. Дмитрий же, напротив, был не в самом хорошем настроении и постоянно курил. Его смущал утренний снег и неприятный боковой ветер, который еще не создавал сложностей, но мог со временем и перерасти в метель или вьюгу. Дмитрий не боялся потеряться – в джипе был спутниковый телефон и запас еды на два дня. К тому же он хорошо знал места вокруг. Однако несвойственное ему предчувствие чего-то нехорошего давало о себе знать. Сигареты скуривались одна за одной.

– А почему вы все время курите? – поинтересовался Юрий.

– Потому что хочется.

– Ну, так это же вредно?

– Много чего вредно. Жизнь вообще вредная штука, Юра. Поживешь с мое – узнаешь.

– А я вот жить люблю! Надо просто быть оптимистом. Специально настраивать себя позитивно. В жизни все можно преодолеть и всего добиться.

– Ну, здесь у тебя будет возможность и для того и для другого. Суровая работа – хорошая проверка, Юра.

…Через несколько часов они добрались до скважины. На ее устье был выстроен небольшой домик со всеми удобствами, поэтому работы проводились не на улице, а в этом своеобразном строении. Такое встречалось нечасто и среди полевиков могло считаться сильным везением – несколько часов работ предстояло провести не на лютом морозе, а при почти комнатной температуре. Домик чем-то напоминал по форме юрту – на стенах висели местные ковры и стояли лавки. Был также специально оборудованный уголок, где можно было разогреть еду и попить чаю. Все это хозяйство охранялось парой охранников, одетых в форму какой-то западной компании.

– Ну, Юра, смотри, как тебе подфартило. Не скважина, а целый дом с удобствами. Там и туалет, наверно, есть.

– Я и не знал, что такое бывает. То есть нам рассказывали на тренинге, но я никогда не видел.

– Бывает, но редко. Я сам такое первый раз, если честно, вижу. Так что первую свою работу будешь выполнять в райских условиях. Везучий ты у нас, – ехидно пошутил Дмитрий.

Иностранцы специально оборудовали скважину как образцово-показательную. Она была пробурена первой на всем месторождении и давала большие притоки. По этой причине на нее периодически прилетали большие начальники со всех частей света, которых надо было встречать и устраивать для них небольшие приемы с учетом местного колорита.

Дмитрий быстро собрал компоновку из нескольких приборов, подключил к ней кабель и опустил в скважину. Юрий скорее наблюдал за всем происходящим и лишь изредка присоединялся к работе, в основном когда Дмитрию нужна была физическая помощь. Многолетний опыт полевика и желание поскорее сделать работу существенно ускорили процесс – Дмитрий хотел все закончить, пока не стемнело, и уехать на базу до конца дня, хотя по плану они должны были отстоять на скважине не меньше суток. Однако все складывалось гладко, и торчать на скважине сутки не имело большого смысла.

– Юра, сейчас привяжемся тут, отпишем интервал и на подъем уже.

– А почему так торопимся?

– Да вроде бы успеваем все сегодня сделать. Не хочу тут на ночь оставаться.

– Понятно. Но вы говорите, если что надо. Я, как смогу, буду помогать.

– Ты пока начинай все складывать, что на поверхности осталось. Потом достанем приборы, закинем их в машину и поедем на базу.

– Не страшно вечером-то ехать?

– Тут светло все равно, да и маячки вечером лучше светятся. Так что с точки зрения вождения – даже лучше.

…Через пару часов они подняли оборудование из скважины, закинули его в машину и тронулись в путь. Хотя Юрий толком и не работал, но где-то внутри чувствовал какую-то гордость, что он все-таки был участником процесса. И что теперь он – настоящий полевик, прошедший тест пусть и в немного мягких условиях, но все же прошедший. Он сидел и думал о том, как будет рассказывать Наташке о тундре, о юрте-скважине, об огромном джипе, который их вез, о матером полевике Дмитрии. Юрий понимал, что впереди еще много таких скважин и это лишь начало длинного пути его карьеры, но, как и любой первый опыт, – этот не будет исключением и запомнится ему на всю жизнь. На горизонте уже заходило солнце, и Юрий стал засыпать. Редкие маячки, попадавшиеся вдоль дороги, мелькали перед его глазами, словно гирлянды на елке, погружая его во все более глубокую дрему. Внезапно внутренняя гармония Юрия была нарушена:

– Юра, проснись! Я, по ходу, дорогу потерял, уже пять минут как ни одного маяка нет. Метель, б***ь, еще эта… мать ее! Короче, просыпайся и смотри в оба, я поеду медленно.

– Ага, понял, извините.

Через несколько минут они наткнулись на первый маяк и выехали на дорогу. Напряжение спало, но снегопад не отступал, и на улице уже вовсю хозяйствовала вьюга, которая со временем усилилась настолько, что стала забивать дворники машины. Дмитрий вынужден был остановиться.

– Юра, так дальше не поедем – дворники забивает. Надо, чтобы ты сел на капот и показывал мне, куда ехать, мы все равно из салона не видим маяков больше.

– Как это сел на капот? – испугавшись, ответил Юрий.

– Жопой, – озлобленно отрезал Дмитрий, – я поеду тихо. Ты не упадешь, не бойся. Будешь мне руками направление показывать.

– Я попробую.

Юрий забрался на капот, натянул очки и шапку и стал вглядываться в контуры дороги. Дмитрий завел мотор. Первые полчаса Юрию удавалось цепляться взглядом за маячки, но потом начался участок дороги, где их просто не было – местные чукчи сломали все, какие были в окрестности нескольких километров. В какой-то момент Юрий повернулся к Дмитрию и развел руками, показывая, что больше ничего не видит. Так они проехали еще минут пятнадцать, пока окончательно не остановились.

– Все, пиз***ец, приехали! Слезай с капота, – озлобленным голосом сказал Дмитрий.

– В каком смысле приехали? – не понял его Юрий.

– Не видишь, что ли? Потерялись мы!

– И что же теперь? Что с нами будет? – испуганным голосом спросил Юрий.

– Да сдохнем тут, если метель не уймется! Дальше смысла ехать нет, мы от дороги окончательно уедем, и тогда и тел наших не найдут. А так хоть есть шанс продержаться, – выпалил Дмитрий. В багажнике его машины был спутниковый телефон и запас еды на пару дней, но Юрий об этом не знал. Дмитрию хотелось немного встряхнуть Юрия, поставить его в нестандартную ситуацию и посмотреть, как он себя поведет, сможет ли преодолеть страх или нет, сможет ли проявить свои лучшие человеческие качества или сломается при первой же опасности. Теперь Юрию предстояло пройти настоящий тест и вовсе не в классе и не на скважине-юрте, а находясь в нескольких километрах от трассы, которая еще оставляла шансы вернуться домой.

– Я… я не хочу! Я сдохнуть не хочу. Понимаешь? Мне еще много… нам с Наташкой… у меня родители, – вдруг заревел Юрий.

– Да не паникуй ты, может, пересидим метель, а там и фуру заметим какую-нибудь. Не нагоняй раньше времени!

– А сколько ждать надо?

– Ну, может, сутки, а может, и несколько, бензина хватит – не замерзнуть. Жратвы вот только нет, но ничего – человек без жратвы может долго.

Так прошло еще пару часов. Метель не унималась, и лобовое стекло уже покрылось плотной коркой спрессованного снега. Дмитрий докуривал сигареты, а Юра тихонько плакал:

– Дима, а может, тут животные есть? Ну, лисы там или волки хоть? Может, приманим их и убьем – будет еда!

– Есть, но только это скорее они нас сожрут. Ты думаешь, они такие тупые? Они дождутся, пока мы сдохнем тут, а после уже придут и сожрут нас!

– Ну, неужели мы тут сдохнем из-за какой-то поганой жратвы? Ведь должен быть выход?

– Не мы первые, не мы последние. Так многие померли.

– Ах… б***ь, что же делать? – прокричал Юрий и резким движением схватил с заднего сиденья тяжелый ключ для сборки приборов. – А ну, выходи из машины!

– Ты чего дуришь? А ну, брось ключ! Ты спятил вообще?!

– Выходи, а то прямо тут прибью! – заорал уже Юрий.

Дмитрий осторожно выполз из машины и встал напротив капота.

– Юра, ты, того, успокойся… не дури, мы выберемся отсюда. Тут дорога в нескольких километрах. Ты ключ, главное, отдай мне сейчас, – уже почти шепотом попросил Дмитрий.

– А знаешь, что я решил? – с какой-то ухмылкой сказал Юрий.

– Что?

– Я тебя съем! Сожру! Ты меня понял?

– Ты спятил совсем! У меня в машине еды на два дня и телефон спутниковый. Открой багажник и посмотри! – заорал на него Дмитрий.

– Врешь, гад, жить захотел и придумал. Я видел, как ты испугался, когда мы потерялись. Нет там ничего у тебя. Было бы – не боялся б так!

– Да ты посмотри только. Я же не убегу, мне бежать некуда.

– Врешь, сука, врешь ты все… – И Юрий стал потихоньку подходить к Дмитрию. Тот сначала попятился назад, затем повернулся и побежал куда глаза глядят. Юрий рванулся за ним.

Они бежали минут пятнадцать. Более грузный Юрий отставал, но не сбавлял темп – его дыхалка уже сбилась, руки обледенели, но все еще сжимали ключ. Дмитрий почти не оборачивался. Такое ощущение, что он знал, куда надо бежать. Через несколько минут он выбежал на трассу и стал махать приближающейся фуре. Увидев это, Юрий бросил ключ, упал на колени и простонал что-то типа: «Я не хотел… простите меня…»

Они молча доехали до базы. Дмитрий разгрузил оборудование и подошел к Юрию, который все еще пребывал в шоковом состоянии.

– Юра, я никому ничего не расскажу. Но работать с тобой больше не буду. Ты понял? Да, и еще. Не советую тебе полевиком работать. Не твое это.

– Я понял, извините, что все так вышло…

Но Юрий все же остался работать полевиком. Через пару лет его сделали «Синиор Филдом». Он женился на Наталье и перевез родителей в Москву. Однако при встрече с Дмитрием всегда опускал глаза. Жизнь Юрия так и идет по плану, но все-таки уже с каким-то особым осадком.

Яблонька

Наступило утро субботы, и Иннокентий Петрович, как обычно, стал собираться на дачу. Ездил он туда один – жена, коренная москвичка, так и не смогла привыкнуть к загородной жизни, а многочисленные дочери разъехались по миру получать западное образование. Выходные он привык проводить один, впрочем, иногда к нему приезжали друзья или старшая дочь, которая уже успела вернуться на Родину. За спиной Иннокентия много всего было: карьера крупного руководителя, непростые отношения с женой, множество детей. К своим пятидесяти годам он уже достаточно поистрепался. Нет, он не разочаровался в жизни, скорее, просто научился принимать ее такой, какая она есть. А была она непростой. В детстве он учился любить людей, проникаться к ним доверием и пониманием, в молодости – подстраиваться к ним и прощать, а после – просто не ненавидеть их. Он так и остался добрым человеком, но доброту эту уже старался прятать от других, да и сам старался прятаться – не ждал ничего хорошего в свой адрес. По этой причине ехал на дачу при первой же возможности. Иннокентий давно уже не думал о карьере, о власти, о деньгах – они были ему противны, хотя был он довольно состоятельным человеком. Его главной гордостью был его сад, вернее, даже не сад сам по себе, а несколько яблонь, которыми Иннокентий гордился и черенки от которых мечтали получить все жители поселка. Яблони эти были особенными – цвели не по погоде и плодоносили все время в разные периоды лета. Этот факт изумлял не только окружающих, но и самого Иннокентия, который, будучи по образованию математиком, не верил ни в какие мистические вещи, но то, что творилось с яблонями, так объяснить и не мог.

Хотя была у Иннокентия своя теория: каждое дерево он считал живым и наделенным своим характером. Несмотря на то, что общение с людьми доставляло Иннокентию дискомфорт, он мог часами сидеть в своем саду и как будто общаться с его обитателями. Нет, не словами, а какими-то видимыми только ему сообщениями. Деревья же отвечали ему по-своему и даже немного кренились в сторону хозяина, как отмечали соседи по участку. Иннокентий считал, что в этом нет ничего особенного, и любое живое существо – а деревья он относил именно к таковым, способно проявлять чувства различными способами. Так или иначе, но все жители поселка сходились во мнении, что имеет Иннокентий Петрович своего рода талант – плодотворно влиять на все живое своей внутренней энергетикой и заряжать теплотой не только людей, но и деревья.

В это утро он решил заехать на садовый рынок, докупить немного газонной травы и пару кустов малины. Деревья Иннокентий уже давно не покупал: их просто некуда было сажать. Пройдясь по рядам, осмотрев всевозможные сорта вновь привезенных растений, он обратил внимание на одну молодую яблоньку, немного треснувшую в основании. Она была слабой, но какой-то изящной и как будто брошенной. На ее стволе все еще красовались не завявшие листья, но некоторые из веточек начинали ссыхаться и крениться к земле. Трещина у корня не оставляла яблоне никаких шансов на выживание. Иннокентий взял ее в руку и подошел к узбеку-продавцу:

– Почем у вас эта яблонька? Я хочу ее купить.

– Она, отец, уже отжила свое. Посмотри, у нее трещина у корня. Через пару дней засохнет.

– Я спросил, почем она у вас?

– Да берите так, мы все равно ее выбросить хотели.

– Сколько она стоила раньше? Пока ее не поломали?

– Пятьсот рублей.

– Я все же заплачу. Пока что она еще жива.

– Ну, это ваше право. Но я хочу сказать, что не выживет она. Если бы еще не у корня сломали. А так шансов нет.

– Ну, это мы еще посмотрим.

Иннокентий вышел с рынка, упаковал в целлофан яблоньку, положил ее между сиденьями своего джипа и поехал на дачу. Несмотря на то, что сажать дерево было некуда, он все-таки нашел небольшой кусочек земли прямо за воротами и, обмотав трещину у корня бинтом, стал копать яму для посадки. За годы, проведенные на даче, он успешно освоил науку садовода – ловко рыл ямы, засыпал удобрения, привозил невесть откуда специальный чернозем. Даже самые чахлые растения у Иннокентия приживались, поэтому он не сомневался, что сможет выходить яблоньку. Зарыв ствол на уровень прививки, он еще раз обмотал место, где была трещина, веревкой и залил удобрением, подвязал черенок и решил каждый день поливать нового обитателя своего сада.

Шли месяцы. Иннокентий пытался в любую погоду что-нибудь сделать для яблоньки. Всю осень подсыпал чернозем и обливал ствол специальным голландским удобрением, зимой же следил за тем, чтобы ствол растения не покрывался полностью льдом, и обматывал его тканью, чтобы меньше замерзал. Так потихоньку пришла и весна.

К маю стали цвести уже почти все яблони Иннокентия, кроме той сиротки, за которой он особо ухаживал. Он так и не понимал – прижилась она или нет. Кора как будто обновлялась, а цветков и листьев – не появлялось. Все это расстраивало Иннокентия, и он даже привез один раз профессора из Тимирязевской академии, заплатив за его визит немалую сумму.

– Семен Ильич, скажите, пожалуйста, она жива, эта яблонька?

– Вы что, ради этого меня сюда привезли? Я понимаю, Иннокентий Петрович, что вы неравнодушны к садоводству, но нельзя же так. Если бы я знал о причине вызова, я бы не поехал ни за какие деньги.

– Да ладно вам, уже приехали. Так она жива?

– Давайте посмотрим… Да-с, вроде бы как жива, а может быть, и нет. С деревьями такое бывает – ей не хватает сил, чтобы расцвести, но все же они есть, чтобы не зачахнуть. Это как у людей – состояние комы. Понимаете?

– Кажется, да.

– Ну, это когда человек ни жив, ни мертв. А основные системы функционируют.

– Да, я понимаю. Можете не объяснять. Но она выживет?

– Да кто ж ее знает. Оба исходы равновероятны. Хотя зиму продержалась, может, и очухается еще.

– Будем надеяться.

– Чудной вы человек, Иннокентий Петрович, с вашими-то связями могли бы еще и бизнес построить, а вы все за яблонькой ухаживаете.

– Я уже строил, спасибо.

– Вы только не обижайтесь.

– Я и не думал обижаться, Семен Ильич. Если хотите, оставайтесь у меня. Я тут один живу – жена не любит это место, а дочери все разъехались. Можем вечером баньку сделать и выпить чего-нибудь. У меня вина есть из Италии и коньяк с завода, дагестанский.

– Спасибо, но я лучше поеду. Все-таки на выходной вы меня дернули.

– Ну, извините.

– Да ладно, Иннокентий, ну, и правда, брось ты дурочку валять с этой яблоней, у тебя вон сад цветет, все яблони коллекционные, все за их черенками в очередь стоят, а ты вцепился в эту… палку и пытаешься ее вырастить.

– Ну, у всех свои странности, Семен. Я верю, что и за ее черенками в очередь стоять будут.

– Ну, дело твое.

Семен Ильич завел мотор машины, еще немного поговорил с Инокентием Петровичем о мировой нестабильности и отчалил домой. Иннокентий Петрович, будучи довольным, что яблонька все еще жива, открыл по этому поводу самую дорогую бутылку вина и пригласил соседа, чтобы не пить в одиночку.

Но шли месяцы, а яблонька так и не цвела, хотя и немного подрастала: Иннокентий Петрович каждое утро замерял ее ствол. За год она выросла на два сантиметра. Соседи, просившие у Иннокентия черенки для прививок, как-то косо посматривали на молодое растение и списывали данную историю с яблоней на повышенную чувствительность Иннокентия.

– Выброси ты ее, Иннокентий, – говорила соседка по имени Софья.

– Не могу, Софья, живая она, как же я ее выброшу, а вдруг поправится и плоды у нее будут. Живое существо!

– Да хватит уже народ смешить, Иннокентий, уже весь поселок над тобой смеется. Себя-то пожалей.

– Да пусть смеются, хорошо, что не плачут, – с улыбкой отвечал Иннокентий.

– Ну и чудной же ты, говорят, что бизнесами целыми управлял, а так взглянешь – и не поверишь.

– Ну, мало ли что говорят, а яблоньку я свою не брошу, Соня.

Такие разговоры случались у Иннокентия с соседями все чаще и чаще – в конце осени он вырыл пару кустов крыжовника за домом и на их место пересадил свою яблоньку, чтобы соседи ее больше не видели. После чего разговоры немного утихли.

…Прошел еще один год, и яблони Иннокентия зацвели раньше, чем обычно, привлекая все новых и новых жителей поселка, умолявших Иннокентия нарезать им черенков для прививок. Последнее он делал неохотно: знал, что главное – это уход за растением и любовь к нему. Просто так привить черенок будет недостаточно. Однако соседи не унимались, и один раз, в середине лета, один из них «зацепил» Иннокентия в разговоре.

– Ты все время о любви, о заботе говоришь, Иннокентий, так? – начал сосед по имени Леонид.

– Так, все дело именно в них.

– Ну, раз так, то где твоя яблоня, от которой ты не отходишь ни на день? Что же она у тебя не плодоносит. А? Ты же ей столько любви и заботы дал, а она – дичка.

– А откуда ты знаешь, что не плодоносит? Ты видел?

– Да я на что хочешь могу спорить с тобой, уверен в этом на сто процентов.

– Ну, спорить я с тобой не стану, Леонид.

– Покажи мне ее!

– Не стану! Незачем!

– Я же говорю, что не плодоносит!

– А вот и не так. Не хочу я каждому ее показывать, вас тут целый поселок бродит. Если хотите, все завтра приходите, я покажу, только всем и один раз.

– Во сколько?

– В обед приходите.

– Договорились, – ответил Леонид и ушел к себе на участок.

Иннокентий Петрович сел в машину и поехал в ближайший супермаркет. Нашел там самое большое турецкое яблоко, купил его и захватил на выходе из магазина строительный клей. Приехав домой, он аккуратно вырезал дырочку в одной из веток молодой яблоньки, залил ее клеем, вставил туда хвостик купленного яблока и придавил его небольшой щепкой – с трудом, но яблоко держалось. Для верности Иннокентий достал распылитель с жидким парафином и обработал яблоко, которое по своим размерам напоминало больше небольшую дыньку. Под его тяжестью кренилась не только ветка, на которой оно висело, но и сам ствол яблони.

Ровно к обеду у ворот Иннокентия собралась целая толпа соседей. Наиболее яростные из них стали звать хозяина.

– Иннокентий Петрович, выходите, покажите нам свою красавицу! – закричал Леонид, и вся толпа залилась громким смехом.

– Посмотрим на ее плоды… – добавила Софья, и смех стал еще пуще.

Иннокентий Петрович вышел из дома, подошел к воротам, отворил их и провел всех присутствующих к яблоньке, которую он предварительно окружил металлической сеткой, чтобы ни у кого не было соблазна ее потрогать.

– Вот она, моя яблонька, моя красавица, любуйтесь! – победно произнес он, обращаясь к толпе. – Три года не плодоносила, а теперь вот – сами видите, не яблоко, а целый арбуз!

– Да как же такое возможно, Иннокентий Петрович, этого не может быть?! – дрожащим голосом сказала Софья.

– Может-может, вы же помните Семена Ильича, профессора из академии, так вот он помог мне вывести ее. Она одна в своем роде. Больше таких нет.

– Иннокентий Петрович, я… я прошу вас, все, что хотите. Дайте мне ее черенок, веточку, хоть щепку дайте, я у себя привить хочу, – взмолился Леонид.

– И мне, пожалуйста, мы заплатим, – присоединилась Софья.

– И нам, просим вас, Иннокентий Петрович, – в унисон зазвучала толпа.

– Ладно, ладно. Уговорили. Только завтра приходите. Мне их еще нарезать надо.

Довольные люди побежали по домам, а Иннокентий Петрович подошел к яблоньке и стал обрезать те ветки, которые могли прижиться в качестве прививки. «Может быть, хоть так ты сможешь выжить и размножиться, не ты, так детки твои, все лучше, чем ничего…» – думал он и тихонько плакал, уж больно сильно он привык к своей яблоньке…

Через пять лет почти у каждого жителя поселка росла своя «иннокентьевка», так прозвали сорт этой яблони в народе. И хотя плоды у нее были не как дыни, а гораздо меньше, никто так и не догадался об обмане Иннокентия Петровича, потому что были они вкуснее обычных яблок, хотя и росли, как говорил Иннокентий Петрович, без любви и заботы. А про яблоньку Иннокентия Петровича со временем все позабыли – так и растет она за домом, не плодонося. Ну, такой, значит, у нее характер, объясняет Иннокентий Петрович.

Гадюка

После завтрака Род подошел к старой, покрытой густым слоем пыли фотографии, стоявшей многие годы на столе его спальни. Он аккуратно поднял ее, прижал к груди, нежно поцеловал и заплакал. На ней был изображен довольно пожилой человек в военном кителе с несколькими лычками в районе правого кармана. Это был немецкий офицер, старший лейтенант, дедушка Рода по имени Фердинанд. Он погиб еще в сорок третьем году во время боев под Волгоградом, когда 6-я немецкая армия, попав в окружение, несла катастрофические потери. Убит он был даже не русскими солдатами, а затянувшимся воспалением легких и отсутствием нужных лекарств у окруженной армии. Род таких подробностей не знал и считал, что дед погиб, сражаясь с русскими офицерами. По этой причине он все еще испытывал не только отвращение ко всему, что связано с Россией, но больше даже нестерпимую душевную боль – за то, что эта страна и отчасти ее люди забрали у него самое дорогое, что он помнил, забрали его единственного родного человека, который растил маленького Рода, пока не пошел на войну.

Они жили с дедушкой в одном из многочисленных переулков Бремена, прямо над кофейней фрау Мюллер. Фердинанд каждый день, возвращаясь с работы, пытался захватить у фрау пару крендельков и хоть чем-то порадовать маленького Рода, родители которого разбились в автомобильной катастрофе, когда Роду не исполнилось еще и года. Дедушка трудился бухгалтером в одной немецкой компании и часто брал работу на дом, чтобы провести с Родом как можно больше времени. Пока Фердинанд отсутствовал, за Родом приглядывала дочь фрау Мюллер по имени Герта, за услуги которой приходилось отдавать почти половину зарплаты. Но это не сильно беспокоило дедушку – сознание того, что он должен вырастить внука, давало ему силы и смысл жить, и он в свои шестьдесят часто выглядел счастливее любого молодого человека, только начинающего свой жизненный путь. У него был Род, а значит, было зачем еще жить. Пока не началась война.

Его призвали сразу: на фирму пришла разнарядка со списком фамилий тех, кто вечером должен был прибыть на пункт сбора. Фамилия Фердинанда была в нем. Ему даже не дали проститься с внуком, отправили в Россию первым поездом с одного из вокзалов Бремена. Коротая время в общем вагоне, он познакомился с одним из немецких фронтовых журналистов, у которого был фотоаппарат. На первой же станции надел его шинель и попросил сделать свой снимок, чтобы можно было отправить внуку. Как только прибыл в распоряжение части, не успев еще вымыться и переодеться, побежал в полевую почту и послал снимок на имя фрау Мюллер. Через неделю Фердинанд заболел, а чуть позже скончался. В суматохе отступления его полк даже не смог отправить похоронку, и официально Фердинанд числился в списках пропавших без вести еще несколько лет.

Род так и остался жить у Герты, не имевшей собственных детей и привязавшейся к маленькому мальчику всей душой. Когда за Родом приехали представители дома ребенка, она так и не смогла его отдать – на следующий день подала документы на материнство, а через месяц стала официально мамой. Несмотря на всю ее доброту и заботу, Род не смог к ней привязаться, хотя и был благодарен ей за ее поступок. Герта никогда не требовала от него любви и была благодарна уже за то, что Род ее не отвергает и дает ей возможность реализовать свои материнские инстинкты. С первого же дня своего материнства Герта копила деньги на учебу Рода и, как только он окончил школу, способствовала его поступлению в самый престижный финансовый институт Бремена.

Отучившись пять лет и закончив вуз с отличием, Род устроился в одну из самых престижных компаний Германии рядовым бухгалтером. Через пять лет дослужился до главы ее представительства, а еще через пять стал вторым человеком компании – вице-президентом по продажам и развитию бизнеса. Несмотря на все свои карьерные успехи и целеустремленность, он не испытывал к своей работе даже и толики положительных эмоций и не имел никаких амбиций – проводя на работе почти все свое время, он пытался хоть немного отвлечься от чувства одиночества, которое сразу настигало его по приходу домой. Ему казалось, что с уходом деда ушла часть чего-то очень важного в нем самом, часть, наполнявшая его жизнь смыслом и теплотой. От Фердинанда он впитывал какую-то ведомую только ему энергию, от которой расслаблялся и засыпал. Несмотря на всю любовь Герты, он и близко не мог почувствовать чего-то подобного с ней, хотя она и старалась по-своему как могла. Уже будучи руководителем одного из офисов, Род решил накопить крупную сумму денег и выслать их приемной матери, чтобы компенсировать все ее траты. Он написал письмо, где были подсчитаны все ее расходы на Рода за много лет, добавлены проценты, получившаяся сумма дополнительно была удвоена – Род считал, что таким образом он хоть как-то отплатит Герте за ее любовь и заботу и больше не будет чувствовать себя ей хоть чем-то обязанным. Герта же, получив письмо и деньги, долго плакала. Нет, не от обиды, а оттого, что Род как-то о ней позаботился. Чувства нежности и любви к своему чаду овладели ею, и она, положив деньги в конверт, отправила их Роду с просьбой оставить их внукам и не тянуть с их появлением на свет. Род, однако, счел такой поступок неуместным и решил, что у Герты от старости помутился рассудок.

Чтобы избавиться от довлеющего чувства одиночества, Род стал ходить к психологам, один из которых посоветовал ему съездить в Волгоград, в то место, где погиб его дед, мысленно с ним попрощаться. Род не спешил следовать этому совету, так как боялся, что его состояние еще более ухудшится, пока в один из дней его не вызвал президент компании и не предложил помимо Европы возглавить еще и Россию.

– Род, у вас феноменальные успехи по продажам в нашем регионе, и это не может не радовать. Однако в России все идет с точностью до наоборот – продажи уже достигли своего дна. Надо что-то делать, – начал президент.

– Я не отвечаю за Россию, мой регион – Европа.

– Да, я это знаю. Но теперь в ваш регион войдет еще и Россия. Другого шанса что-то там изменить я не вижу.

– У меня есть возможность отказаться?

– Род, я знаю, что там погиб ваш дед, и это вас до сих пор очень беспокоит, но, может быть, когда вы начнете работать с русскими, для вас все поменяется в лучшую сторону. Они хорошие ребята, большинство из них. Так что отказаться, конечно, вы можете, но я бы этого не советовал. Да и с продажами надо что-то делать. При таком раскладе акционеры скоро начнут с нами очень непростой разговор.

– Чтобы в России что-то сдвинулось, надо действовать через местного игрока, а лучше купить кого-нибудь и локализовать производство. Это единственная возможность удержаться.

– Мы тоже так думаем, и у нас есть два кандидата для покупки – завод в Камышинске и фабрика в Саратове. Вы должны выбрать, что для нас лучше. Для начала туда съездить. Деньги на покупку компании есть.

– Про Саратовскую фабрику я слышал, а про Камышинский завод – нет. Где этот Камышинск находится?

– Под Волгоградом, бывшим Сталинградом, это там, где русские окружили триста тысяч немцев.

Род слегка пошатнулся, немного продышался и ответил:

– Я согласен поехать в Камышинск, может быть, это судьба…

– Что вы имеете в виду? Не очень вас понял.

– Не важно, в общем, я займусь Россией.

– Отлично, Род. А с Камышинском не медлите, надо ехать как можно скорее, этот завод уже давно продать хотят. Не успеем мы – успеют конкуренты.

– Я вас понял.

…Несмотря на то, что весь московский офис компании ожидал Рода в Москве, он решил прямиком направиться в Волгоград. В аэропорту города его встретил директор по продажам по имени Андрей и предложил перед поездкой в Камышинск посмотреть местные достопримечательности. Они сели в машину и поехали в центр города.

– Род, прежде чем мы доедем до главной нашей достопримечательности, я бы хотел рассказать вам немного о городе. Волгоград – это город-герой, здесь погибло большое число русских солдат, – начал Андрей.

– И немецких тоже, – вдруг перебил его Род.

– Да, и немецких тоже, – немного смутившись, ответил Андрей и решил сменить тему.

Они еще какое-то время поездили по городу, пообедали в одном из самых престижных местных ресторанов и пешком направились к памятнику под названием «Родина-Мать» – основному монументу архитектуры Волгограда.

– Род, перед собой вы видите один из главных памятников страны. Он называется «Родина-Мать». На этом месте погибло огромное количество русских солдат.

– И немецких тоже! – прокричал Род.

– Да, извините, и немецких тоже, – опешив, ответил Андрей и решил больше не трогать эту тему. Вечером они прибыли в один из отелей Камышинска.

…Утром следующего дня у дверей отеля их уже ждала машина директора Камышинского завода. Он хорошо подготовился к визиту западных гостей, которые в Камышинске были большой редкостью. Убыточный завод тяготил директора своими тратами – тянуть старое советское предприятие было накладно для всех собственников завода, денег на его модернизацию не было, большинство толковых сотрудников уже переехали в Волгоград, а те, что остались, с трудом могли имитировать рабочую деятельность. По этой причине продавать завод надо было срочно и любыми возможными способами.

На подъезде к заводу находился каскад из трех искусственных прудов – местная достопримечательность, созданная директором завода лет двадцать тому назад. Он любил после бани, которая красовалась на левом берегу самого верхнего из прудов, искупаться в каждом из них по очереди. Сам директор истово верил, что температура воды в каждом из прудов разная, несмотря на то, что они соединялись друг с другом и пополнялись из одного источника. Однако перечить директору никто не спешил: подвыпившие гости, начиная свои купания после бани, в первом же из прудов сильно охлаждались, доходя до третьего, поэтому утверждение директора не казалось уж таким несуразным.

Перед тем как зайти в здание завода, Род немного полюбовался искусственно созданным творением, а после направился в кабинет директора, где его уже ожидал сам хозяин предприятия. Андрей, после не совсем удачной темы про погибших солдат, старался хранить молчание и, лишь войдя в кабинет руководителя, заговорил:

– Иннокентий Петрович, здравствуйте, позвольте вам представить нашего вице-президента по продажам, Родерика, – начал Андрей, – а вы, Родерик, познакомьтесь с Инокентием Петровичем.

– Очень… очень приятно, Родерик, мы вас давно ждем, мы всегда гостям рады. От души говорю, я человек открытый, широкой души человек, можно сказать, как тут многие считают. Не мои слова, ей-богу! Ну да ладно, будьте как дома, располагайтесь где хотите. К черту формальности, давайте сразу начистоту говорить, – предложил директор.

– Да, давайте, – согласился Род, произнеся это по-русски. Язык он учил много лет по выходным, но он ему давался плохо, поэтому говорил он с сильным акцентом.

– Я знаю, зачем вы приехали с Андреем. Удивлены? Да, да, знаю, к заводу нашему присматриваетесь, купить хотите. Ну, так мы не против… пообсуждать не против то есть. Но вопрос покупки – это вещь серьезная, тут без бани не обойтись.

– Какой бани? Извините, я не понимаю, при чем тут это? – удивился Род.

– Иннокентий Петрович хотел пригласить вас попариться в его бане, это такой русский обычай, – аккуратно вмешался Андрей.

– Да, да, Андрей, ты правильно объяснил. Ну, так что, гости дорогие? Надеюсь, сердечников у вас тут нет, ну, и трезвенников всяких? Ну, раз нет, тогда прошу проследовать в баню, там уже все готово.

И вся компания направилась прямиком в баню, где были накрыты столы и в бочках с водой из пруда охлаждалась водка и крепкое пиво.

Рода слегка смутила обстановка бани: количество еды превышало все допустимые нормы, бутылки со всевозможной выпивкой торчали из всех тазиков, наполненных водой, а из дверей парилки валил густой дым, почему-то серого цвета. Он даже испугался, что директор планирует его сначала напоить, а затем уже запарить до смерти в парилке, но, понимая всю бредовость вновь пришедших мыслей, он отгонял их как мог. В его голове на миг опять возник образ деда, как будто тот был где-то рядом и до него можно было дотянуться рукой, не прилагая для этого особых усилий. Дед как будто звал его из соседней двери, предлагая зайти туда и поговорить с ним, еловый запах, витающий в воздухе, уносил Рода в ту рощу, где закончил свои дни Фердинанд. Род уже сделал первый шаг в сторону парилки, как вдруг резкий голос директора ударил по его мозгам:

– Родерик Николаевич, или как вас там, дорогой мой, пора за стол. Чего вы на эту дверь уставились? Будет еще время у нас попариться. Понимаю, что манит… ну, пар еловый манит, у меня так всегда. Но раньше времени нельзя! У нас положено, так сказать, для сугреву сначала принять, чтобы душа была готова.

– К чему готова? – испугавшись, сказал Род.

– К раю, конечно, а к чему еще ей быть готовой? Андрей, объясни гостю, что у нас души только в рай тут попадают.

– Андрей, что он имеет в виду? Какой рай? Они хотят меня запарить тут? – краснея, заговорил Род.

– Да нет же, Родерик, это у нас выражение такое. Оно означает, что… ну, что, в общем, релакс своего рода. Вы не бойтесь, вам тут никто не причинит вреда.

Через несколько минут все расселись за столом, и директор разлил по стаканам первую бутылку темного пива, сказав буквально следующее:

– Первый тост начнем с пива, чтобы потом только повышать градус. В общем, за нашего дорогого гостя. – В этот момент директор нервно задергался и посмотрел на Андрея.

– Рода, – в свою очередь добавил Андрей.

– Да, Рода Николаевича. Мы его ждали тут, готовились к встрече как могли. И наконец-то дождались. Поэтому – будем! – сказал Иннокентий Петрович и залпом выпил стакан, сразу же налив следующий. Род сделал то же самое, Андрей же лишь слегка отпил пену.

– Ну, я вижу, наш гость не лыком шит, поэтому, как у нас говорят, между первой и второй – перерывчик небольшой! Андрей, переведи гостю, – попросил директор.

– Не надо, я все понимать! Выпьем за ваш завод!

– За завод и за его бессменного директора! – взорвались тостом все присутствующие.

После пяти кружек темного пива Иннокентий Петрович наконец-то позвал всех в парилку. Дым к этому моменту превратился из серого в белый, и Роду уже не мерещился в нем образ деда. Перед его глазами мелькали то березовые листья, отлетающие от веника, которым парил его директор, то несуразно большое пузо самого директора, вибрирующее от каждого удара веника, то расплывающийся в густом дыму взгляд Андрея, наблюдающего за всей этой картиной из глубины парилки. Андрей знал местные традиции и на заре своей карьеры уже попадал в подобные банные ситуации, при этом сильно их не любил. В этот раз ему отводилась роль зрителя, но ничего, кроме отвращения от происходящего, он не испытывал. Через полчаса после парной все уселись за стол, на котором к этому моменту появились новые блюда и вместо стаканов с пивом зазвенели рюмки с водкой. Уже довольно пьяненький к этому моменту Иннокентий Петрович, обнимая Рода, заговорил:

– Николаич, я же тебя как друга, да нет, какого друга, как брата люблю. Ты где так долго был, почему не приезжал ко мне, к братику своему?

– Я не знал, не знал, что ты меня ждешь. Я всегда думал, что я один на этой земле.

– Нет, что ты говоришь такое! Ты не один – нас двое! Как минимум брат ты мой! – сказал Иннокентий Петрович и поцеловал Рода в лысину, при этом крепко обняв. – Хочу выпить за брата!

– Я тоже за брата пить хочу! – закричал Род, из глаз которого лились слезы. Андрей же, наблюдая за всем происходящим, был в полном оцепенении. – И за дедушку нашего, который тут погиб!

– Мой дедушка тоже тут погиб! За храбрых солдат! – закончил речь Иннокентий Петрович и повел всех присутствующих к первому пруду, дабы там искупаться.

На берегу пруда располагалась бетонная плита, чтобы по ней заходить в воду, с краю от которой были вбиты деревянные столбики. Гости осторожно разделись и вдоль плиты направились прямиком к пруду. Первым шел Род, за ним следовал Иннокентий Петрович. Подойдя к воде, Род решил померить ее температуру, слегка нагнувшись и вытянув вперед правую ногу, как будто пощупывая воду пальцами. Вдруг, буквально в метре, он увидел маленькую голову змеи, которая, слегка сотрясая воду, подползала прямо к нему. Это была гадюка, и Род знал это. В месте, где он вырос, такие змеи тоже встречались, но очень редко, поэтому видеть их можно было лишь в зоопарке. Эта же змея была не из зоопарка и от Рода ее не отделяла никакая искусственная преграда. Всего метр и каких-то пару секунд, и исход был бы предрешен – пал бы Род, как и его дед, в далекой русской земле, и не от вражеских пуль, а от случайно появившейся непонятно откуда гадюки, пал бы самой нелепой смертью, какую он мог себе только представить. Все внутри Рода сжалось, он оцепенел, и сознание, испытывающее ужас от всего происходящего, как бы заколебалось, и Роду показалось, что вот-вот – и он сойдет с ума, так и не дождавшись самого укуса. В этот момент произошло следующее.

Иннокентий Петрович, резко оттолкнув Рода не то руками, которыми он вряд ли мог дотянуться из-за огромного пуза, не то самим пузом, в общем, непонятно чем, подбежал к змее и хлестким ударом ноги под самое брюхо рептилии мастерски отправил ее прямо на середину озера. Змея же, раскрутившись, как обычная бельевая веревка, совершала несвойственные ей движения и издавала странные шипящие звуки. Завершив спасение своего западного брата, Иннокентий Петрович, повернувшись к Роду, заговорил:

– Вот сука, откуда она только взялась! Первый раз, ей-богу, вижу таких тварей тут. Ну ничего, теперь долго не выползет, я ей так под брюхо дал, что еще неделю отлеживаться будет.

– Это гадюка была? – шепотом переспросил Андрей, приходя в себя от ужаса.

– А шут ее знает, может, и гадюка, в общем, змея. А с ними, сам знаешь, как с грибами – никогда не знаешь, где опенок, а где поганка. Ну, так за это дело у нас полагается! – Иннокентий Петрович повернулся к Роду, который трясущимися руками плотно сжимал появившуюся непонятно откуда рюмку с водкой.

– Да, да… – бурчал по-своему Род, на лице его появлялась то улыбка, то следы какой-то безысходной тоски, вырвавшейся наружу из глубокого подсознания после встречи со змеей. Без тоста он выпил рюмку до дна.

– Ну, так за спасение! За новую жизнь, Род! Так, налейте ему еще, а то уже без тостов пить начал. – И Роду сразу налили рюмку до краев, которую он сразу же осушил.

После купания была еще одна парная, за которой последовало посещение второго пруда, а после и третьего – последнего. В этот раз обошлось без гадюки и прочих тварей. Род перестал осознавать происходящее уже через час после встречи со змеей – в его голове то опять возникал образ деда, то красное распаренное лицо Иннокентия Петровича, то Герта качала его на руках и пела старую немецкую колыбельную песню. Он как будто плыл по течению, не различая, где реальность, а где вымысел. В какой-то момент ему даже показалось, что он видит свое тело со стороны, как будто бы душа на мгновение выпорхнула из физической оболочки и взвилась ввысь, оставляя все бренное на этой земле, но полет был прерван голосом Иннокентия Петровича:

– Он там что, заснул в этом сортире? Уже час не выходит. Давайте дверь ломать!

– Да нет, может быть, просто человеку плохо, пусть еще посидит, – вмешался Андрей.

– Ну ладно, пусть сидит, но мы через час по домам будем разъезжаться, время-то уже к одиннадцати, а нам завтра утром на работу! – продолжал Иннокентий Петрович.

Услышав этот разговор, Род попытался дотянуться до ручки двери, но руки его не слушались. Он хотел что-то выкрикнуть, позвать на помощь Андрея, но получились какие-то хрипы, едва слышные даже самому Роду. Ноги тоже болтались как плети и чем-то напоминали Роду двух гадюк, надевших себе на голову по ботинку. Он даже попытался погладить одну ногу-змею, спрашивая у нее разные вопросы:

– А ты не кусаешься?

– Нет, у меня нет зубов, – отвечала нога-змея.

– А почему их у тебя нет?

– Иннокентий Петрович вырвал нам зубы.

– А вас много тут?

– Нас тут целый пруд.

Вдруг змея обратилась в Герту и стала звать Рода домой:

– Сынок, возвращайся, мы все ждем тебя дома!

– А кто это все? У меня же нет никого. Я никому не нужен.

– У тебя есть я. И скоро будут дети. Ты нужен нам! Возвращайся домой, сынок.

– Я попробую, но у меня ничего не движется, но я попробую, обещаю.

Внезапно дверь туалета распахнулась, и в него зашел Андрей с водителем Иннокентия Петровича. Род сидел на унитазе, ноги его переплелись, руки уперлись в стены, а из глаз густо катились слезы. На часах было далеко за полночь.

– Фу, ну и вонища тут, надо нам теперь вашего босса как-то до машины дотащить, а главное, до отеля довезти, – сказал водитель.

– Ну, давайте его отнесем на заднее сиденье машины и там уложим? – предложил Андрей.

– Да нет, он все заблюет там, надо его в пакеты завернуть, – предложил водитель.

– Какие еще пакеты?

– Большие, мусорные. У меня для таких случаев припрятаны, – сказал водитель и побежал к машине за пакетами и скотчем.

Через полчаса Род сидел на заднем сиденье машины и напоминал больше кокон бабочки, нежели человека – весь обернутый в огромные мусорные мешки и перевязанный скотчем, он дышал только лишь через круглое отверстие, специально вырезанное в области лица. Глаза его периодически открывались, в эти моменты он пытался что-то спросить и освободить свои руки, но практически сразу засыпал и переходил на храп.

Машина подъехала к отелю, в холле которого расположились местные проститутки, заведомо проинформированные, что вечером приедет западный гость, нетрезвый, а значит, готовый ко всяким приключениям. Они знали, как вести себя в таких случаях, чтобы заарканить будущего спутника, и пройти мимо местных представительниц древнейшей профессии не было ни единого шанса. Но то, что они увидели, поразило даже самых бывалых из них: Андрей с водителем тащили завернутое в мешки грузное тело иностранца, который через небольшое отверстие смотрел на девушек и мило им улыбался, в воздухе витал резкий запах из смеси всевозможных человеческих ароматов, заставивших отойти в сторону всех присутствующих, включая работников отеля. Внешне Род напоминал огромный баклажан с человеческим лицом, и можно было бы подумать, что он специально так нарядился, к примеру, на детский утренник, если бы не жуткий запах и толпа смущенных проституток вокруг. Иностранца дотащили до кровати, переодели как могли и направились спать, на часах было около двух.

Утром следующего дня Андрей спустился на завтрак и увидел двух знакомых людей – это были руководители компании-конкурента, видимо, приехавшие в Камышинск с той же целью, что и Род. Несмотря на то, что они представляли чужие интересы, Андрей был с ними в приятельских отношениях и, увидев их, даже немного обрадовался, так как искал компанию для завтрака – встретить на завтраке Рода он не надеялся. Подсев к конкурентам и завязав разговор на общие темы, он вдруг увидел спускающегося по лестнице начальника. Тот был немного помят, но в целом его вид никак не выдавал вчерашних приключений. Род подсел за общий стол, пожелал всем приятного аппетита и заговорил:

– Доброе утро, Андрей и все, как вы себя чувствуете?

– Спасибо, хорошо, а вы как, Род? – аккуратно спросил Андрей.

– Замечательно, просто замечательно, я как заново родился!

– А вы, случаем, не у Иннокентия Петровича вчера в бане были? – спросили конкуренты.

– Да, там, а что? Вы, как я понимаю, там до нас были? – немного удивился Род.

– Да… это-то да. А вы змею видели, гадюку местную?

– Она меня вчера чуть не укусила! – гордо заявил Род.

– Да у нее зубов нет, это, как нам рассказали, местный такой прикол Иннокентия Петровича, иностранцев пугать, – открыл здешние тайны один из конкурентов.

– Мне все равно. Андрей, я улетаю домой первым же рейсом!

– Род, а как же завод, ну, и стратегия нашего развития?

– Андрей, мне надо домой, а завод… в общем, мне надо домой, с заводом и стратегией вы уж сами разберитесь как-нибудь, – спокойным тоном сказал Род. Все вокруг переглянулись между собой.

Через семь часов Род приземлился в Бремене и направился сразу к Герте, купив по дороге огромный букет цветов и сняв все деньги со своего счета в банке. Еще через год у Герты появилась внучка, а через другой – внук. К психологам Род больше не ходил, а своим детям часто рассказывал сказку про добрую русскую гадюку, живущую в озерах Камышинска.

Клирос

Мария стояла на клиросе и внимательно всматривалась в ноты. Несмотря на профессиональное музыкальное образование, полученное в юности, пение давалось ей нелегко. Много лет назад она была подающей надежды скрипачкой, занималась с одним из лучших преподавателей консерватории, но в какой-то момент решила круто изменить свою жизнь. Вместо консерватории отнесла документы на экономический факультет одного из ведущих вузов, куда впоследствии и поступила. Решение это не было спонтанным, в глубине души она не любила музыку и сильно ею тяготилась, выжидая нужный момент для того, чтобы ее оставить.

Напротив, пение разжигало в ней какой-то живой интерес и желание творить – она мгновенно вся преображалась, беря первые же ноты произведений. Пение казалось ей настоящим, не выдуманным, а каким-то естественным проявлением человеческих чувств. Только в нем она могла черпать эмоции и необходимую энергию, чтобы и дальше двигаться по своей непростой жизни.

Мария была верующим человеком. Глубоко верующим. Все выходные дни проводила в храме: в субботу – пела на клиросе, в воскресенье стояла на службе. Свой храм она любила, а вот прихожан – не очень. Особенно некоторых из тех, что пели с ней в хоре. Ей казалось, что они ведут себя в божественном доме как-то неучтиво, будто не понимают святость и значение этого места; что, исполняя службы, думают не о Боге, а о том, как звучит их голос; что здесь они вовсе и не стремятся общаться с Богом, а скорее рвутся поболтать друг с другом. Все это было противно и ненавистно Марии. Коллеги же по хору понимали это и лишний раз старались не обострять с нею отношений.

Особым ее расположением и любовью пользовался один из местных священников по имени Амвросий. Много лет назад у него погибла в автокатастрофе семья. После этого он принял монашеский постриг и всецело стал отдаваться службе в храме. В будни вел службы, на выходных посещал сирот и инвалидов. Амвросий для многих прихожан был подобен ангелу: его лучезарный чистый лик и проникновенный взгляд поражали самых отпетых атеистов. При встрече с Амвросием последние отводили взгляд, что-то мямлили, а иногда даже пытались перекреститься, путая при этом право и лево. Настоящий и истинный молитвенник, Амвросий обладал уникальным даром – дарить людям надежду и наполнять их сердца верой не фарисейской, а истинной, живой, той, что редко можно встретить, даже если сильно искать. Мария всегда пыталась попасть на исповедь именно к этому батюшке и считала его своим духовным отцом. Отец же Амвросий относился к своим чадам одинаково тепло, пытаясь по-христиански любить их и не выделять никого особенно.

Рядом с Марией на скамейке около клироса сидели две маленькие девочки-близнецы, лет пяти. Это были ее младшие дети. Хотя путь к храму был и неблизким и девочки часто капризничали, она считала своим долгом водить их на службу каждую неделю. Так она приучала их к храму. Малыши сидели тихо и ковыряли свечки, которые успел им дать перед службой местный дьякон, пытаясь хоть немного их развлечь перед долгой службой. Однако сегодня дорога в храм была особенно длинной – на улице бушевала метель, и все дороги были в сугробах. Дети устали и приуныли, даже несмотря на подаренные свечки. «Ничего, что устали, пусть лучше службу послушают, чем дома сидели бы и телевизор смотрели», – подумала Мария про себя. Как будто угадывая ее мысли, одна из девочек наклонилась к сумке, пытаясь достать планшет. Мария резким движением застегнула молнию на сумке.

В этот момент рядом прошел отец Амвросий. Он погладил малышей по головкам, что-то им прошептал и подошел к регенту. После этого началась служба.

В церковном хоре все певчие делились на первые и вторые голоса. Мария была среди последних, то есть тех, кто подпевал первым. Этот факт ее не смущал. Напротив, давал возможность петь, как ей хочется, не брать на себя лишнюю ответственность и не тянуть на себе всю службу. Требования ко вторым голосам были попроще. Первые же состояли либо из матерых певцов, либо из тех, кто относил себя к таковым, не обладая при этом должным талантом. Некоторые из «первых» действительно отличались яркостью исполнения, но были и те, кого слушать было откровенно противно.

Один из самых слабых голосов был у Алины. При этом она считала себя одной из основных солисток хора и пела только с первыми голосами. Последние же, видимо, в силу своей скромности, просто не решались ей возразить – не хотели брать грех на душу. Так и пела Алина – громко, несуразно, расхлябисто, иногда не попадая даже в ноты, пугая своим голосом не только «первых» и «вторых», а иногда и некоторых священников, знавших толк в пении. Брошенная лет двадцать назад мужем женщина, не имеющая ни детей, ни нормальной работы, Алина сначала озлобилась на всех, а потом и вовсе тронулась рассудком и подчеркивала в людях только их отрицательные стороны. Хотя сама в себе не имела ровным счетом ничего положительного.

В хоре об этом знали и старались лишний раз не вступать с Алиной в диалог. Она же, напротив, не упускала ни единого повода кого-то обидеть, задеть за живое или и вовсе оскорбить в перерывах между песнопениями.

Особенно критично она относилась ко вторым голосам, считая их людьми бездарными и допущенными для пения в храме только из сострадания регента.

Сегодня Алина была особенно не в духе, ее день не задался с самого утра, когда сосед стал барабанить по ее двери, чтобы сорвать ее репетицию. При этом он грязно выругался матом и добавил, что в следующий раз вызовет полицию. На службу Алина пришла почти в бешенстве.

– Ольга Ивановна, вторые голоса у нас никуда не годятся. Только все портят. Лучше бы их вообще не было, – начала Алина приставать к регенту в перерыве.

– Алина, тише вы, успокойтесь. Вы, как всегда, преувеличиваете, – попыталась сгладить обстановку регент.

– А вот и нет! Вон, например, эта вот, с детьми, вообще плохо поет!

– Тихо, тихо вы. Нормально Мария поет. Успокойтесь вы уже.

Мария услышала конец разговора, но решила подавить в себе эмоции и не отвечать на дерзости Алины, тем более что хорошо знала, как та себя обычно ведет, но все-таки расстроилась: «Вот дура, сама петь не умеет, а еще критикует меня! Чья бы корова мычала!» – подумала она. В этот момент хор запел Херувимскую, и Мария слегка отвлеклась на песню. Она старалась больше не смотреть в сторону Алины, а перевела свой взгляд на отца Амвросия.

Он служил по-особенному. Создавалось впечатление, что служба проходит на небесах, что батюшке помогают не люди, а ангелы, да и сам он – ангел. В храме стояла атмосфера настоящей нерукотворной веры. Веры небесной, не земной. Так вот служил отец Амвросий. По-особенному.

В какой-то момент службы Мария вся наполнилась благодатью и на глазах появились слезы. Она была по-настоящему счастлива. Как вдруг до ее ушей опять донесся голос Алины, обращенный к одному из солистов:

– Я же говорю вам, что не тянет эта Мария, ну, с детьми которая. Ну, не тянет, и все тут! Будете вы со мной спорить еще!

– Тише-тише, служба же идет. Потом давайте это обсудим.

– Нет, вы должны со мной согласиться, – не унималась Алина.

Марию словно ударили мешком по голове – обида подступала к горлу и на глазах появились слезы. В этот момент хор взорвался всеми голосами, наполнив храм небывалым по красоте звучанием. Это была ее любимая часть службы, и она старалась петь, как могла. Ее голос был на пределе своих возможностей. Вдруг внутри, в горле что-то запершило, защекотало – ком обиды, созданный Алиной, дал о себе знать. И голос Марии задрожал, ноты стали путаться, она сбилась и стала петь не в такт. Это заметил даже отец Амвросий.

Как только закончилась партия, Алина повернулась к регенту и стала говорить так, чтобы слышали все певчие:

– Нет, ну я же вам говорила! Эта Мария…

Не успела она закончить, как Мария подскочила к ней, схватила за кофту и прокричала:

– Еще одно слово, и я тебе вот этим кулаком, – она сжала руку в кулак и замахнулась на Алину, – между глаз врежу! Привыкла, что тут тебе никто не возражает! Сама петь не умеет! Ты меня поняла?!

Алина от испуга спрыгнула с клироса и выскочила из храма как ошпаренная. Регент стояла с открытым ртом, не понимая, как дальше себя вести. Отец Амвросий от неожиданности выронил крест.

Следующую исповедь измученная Мария, сожалеющая о своем поступке всю неделю, начала с рассказа Амвросию о том, как жестоко обошлась с Алиной в прошлый раз. Но Амвросий аккуратно остановил ее, улыбнулся и сказал, что тот случай грехом не считает и исповедовать его вовсе не нужно. Напротив, подчеркнул он, некоторые несознательные чада не понимают обычного языка, и с ними по-другому нельзя.

С тех пор Алина больше в храме никого не критиковала, к огромной радости регента и Амвросия, который до этого случая пытался безуспешно вразумить ее несколько лет.

Ревность

День начинался прекрасно: утром Леониду сообщили, что у жены начались схватки, и в семье уже к вечеру ожидалось прибавление. Он ждал пятого ребенка, и это был сын. Леонид всегда очень нервно переживал сам процесс родов, по крайней мере, все предыдущие четыре раза он даже пил успокоительные, но только не сегодня: видимо, возраст и пережитые трудности сделали свое дело, закалив его и научив смотреть сложностям в лицо, не прячась от реальности: «Пятый так пятый, лучше больше, чем меньше, вон кавказцы рожают все время и ничего не боятся, а мы, русские, одного-то с трудом часто боимся сделать. А я – молодец, я ничего не боюсь, справлюсь и с пятым, и с шестым, если будет надо». Так Леонид настраивал себя все утро, и, надо сказать, настроение у него сильно улучшилось.

Все предыдущие четыре раза он был в Москве с женой, когда она рожала, но сегодня Леонид отбывал вахту в Ноябрьске, выполняя сервисные работы на скважине для одной нефтяной компании. Сам город Леониду не нравился. Подлетая к нему, он на сотни километров видел лишь чахлую хвойную растительность и болота, повсюду, куда ни глянь. И лишь тоненькая ниточка дороги вела к небольшому островку, как будто затерянному в тайге, – это и был Ноябрьск.

– Скажите, пожалуйста, а есть ли тут места, куда можно сходить погулять? – спросил он у таксиста, когда прилетел в аэропорт.

– Смотря что вы имеете в виду под понятием «погулять»?

– Ну, там, с ребятами посидеть, выпить, погудеть… ну, сами понимаете.

– Не знаю, есть вроде пара ресторанов, но мы дома пьем, по ним не ходим.

– А что вы по выходным делаете, ну, как развлекаетесь?

– Я же сказал, что пьем!

– Дома?

– Ну, иногда и на природе, если лето и погода позволяют.

После этого разговора Леонид сразу понял, что Ноябрьск такая же дыра, как и большинство отдаленных от цивилизации сибирских городков, где большая часть работников – вахтовики. Многие находили в такой работе романтику, но только не Леонид, его всегда тянуло обратно в Москву, к семье. Однако впереди его ждал целый месяц вахты, и надо было искать свои плюсы в новом месте.

Не сказать, чтобы Леонид уж слишком любил выпить и погулять, но при случае не упускал такой возможности, учитывая еще и то, что инженерам западных нефтесервисных компаний не всегда это дозволено, и перед каждым выходом в поле их проверяли на алкоголь. Работы же на скважинах не прекращались ни в выходные, ни в праздники.

Но сегодняшний день был относительно спокойным, последняя скважина была сдана еще вчера утром, а следующей не планировалось как минимум дня два. Это очень радовало Леню – представлялась возможность «обмыть» сына и проставиться по этому случаю перед коллективом.

– Ребята, я бы хотел вам рассказать об одном очень важном для меня деле, которое произойдет уже сегодня. Вы готовы? – начал Леонид во время обеда в столовой.

– Неужели опять пополнение? – сказал кто-то из коллег Леонида. И толпа сидящих за столом залилась громким смехом.

– Я бы тебе в другой раз ответил как надо, но сегодня вот удержусь, так как настроение хорошее. В общем, да. Ожидается пополнение! Сегодня!

Все немного притихли и переглянулись между собой. Нет, не по причине праздника в семье Леонида, а потому, что понимали – представляется отличная, почти официальная возможность хорошо погулять. Тем более что ситуация с работами на скважинах была очень благоприятна по причине их отсутствия, то есть работ.

– Леня, ну так по этому делу можно бы и проставиться! – выкрикнул Михаил, старый друг Леонида.

– В общем, и я о том же, ребята. Предлагаю вечером это дело отметить! – радостно подхватил Леонид. – И лучше на природе, а то неохота в кабак идти, погода ведь сегодня просто отличная. Так что предлагаю устроить вылазку на шашлык. Всё, конечно, за мой счет. Согласны?

– Да! – в один голос закричали присутствующие.

После этого Леонид поехал на местный рынок за шашлыком, а его коллеги отправились дорабатывать остаток дня, который, впрочем, не сулил уже каких-то авралов. Ровно в пять все сели в такси и направились за город, а всех насчитывалось человек семь, здесь были и друзья, и коллеги Леонида. Мест отдыха особенно не знали, поэтому попросили водителей такси отвезти собравшихся на ближайшую реку, желательно не в самую глушь, чтобы приготовить шашлык и до полуночи вернуться домой. Хоть работ на скважинах на следующий день и не планировалось, не хотелось злить начальство базы поздним прибытием и утренним запахом перегара.

– Только давайте без фанатизма, ребята – выпьем, закусим, может, искупнемся – и домой! А то сами знаете это новое начальство, иностранцы, не поймут…

– Да, конечно, тем более завтра надо утром еще оборудование готовить, – заметил коллега по партии Дмитрий, который был старше всех и не любил подобных мероприятий, поэтому предпочитал на них не пить.

– Тогда вино будем пить, чтобы на приключения не нарваться. Возьмем одну бутылку водки, так, для вида, сына обмыть. По рюмке нам хватит, а больше и не надо, – решил Леня.

– Может, все-таки без водки обойдемся? – взмолился Дима.

– Можно, конечно, и без водки, но это как-то не по-нашему, то есть не по-русски. Говорю же, для вида. В общем, не накручивай, Дима.

– Ну как скажешь… – прошептал уже себе под нос Дмитрий.

Прибыв на место, шумная компания, уже разгоряченная пивом, решила облюбовать ближайший овраг, с которого можно было попрыгать в реку. Все начиналось чинно, как это полагается у взрослых и серьезных людей: большая часть компании возилась с мясом и готовила угли, другие же пытались смастерить тарзанку для прыжков в воду.

– Место-то какое хорошее, что же мы до этого на природу не выбирались? И вода в реке отличная, даже теплая немного. И это в Сибири-то! – радостно кричал Михаил, барахтаясь в реке.

– Ага, здорово я придумал на природу-то выехать, а не сидеть на этой вонючей базе, – разошелся уже немного пьяненький от пива Леня. – Смотрите, ребята, тут еще и деревня какая-то рядом, в паре километров всего.

– Наверное, какие-нибудь ненцы живут, их лучше не трогать, народы тут суровые, Ямало-Ненецкий округ как-никак, – заключил Дима.

– Да ладно тебе, ненцы, хорошо, что не немцы, а то наваляли бы им, – решил пошутить Леонид.

И все, кроме Димы, дружно засмеялись, который как-то по-своему, молчаливо, посматривал на начатую бутылку водки и как будто что-то вспоминал.

Дело близилось к позднему вечеру, и шашлык заканчивался. От бутылки водки не осталось и следа и все вино было выпито, но где-то в рюкзаке все еще томились две бутылки красного, которые Леонид специально припрятал, чтобы распить в момент рождения сына. Внезапно у Лени завибрировал в кармане телефон, звонила жена.

– Все, значит? Родила? Сын? Ну, слава богу! Без сложностей, быстро все прошло? – спрашивал Леонид жену, не скрывая своей радости. – Я-то? Да с ребятами тут на природу выбрались, отметить это дело. Сама понимаешь, обмыть надо! Нет, мы без фанатизма, ты не переживай. Ну, все, пока, любимая, отдыхай, я завтра наберу.

И Леня положил трубку и побежал к рюкзаку за вином.

– Ну, все, ребята, родила! Сын! – Леонид открыл сразу обе бутылки, одну всем разлил, а другую решил пить из горла по случаю радостного события. – Так что давайте, за сына!

– За сына! – все разом опрокинули стаканы с красным вином, а Леонид жадно присосался ко второй бутылке красного, пытаясь отпить как можно больше.

– Леня, может, не надо из горла-то, а то как даст по башне, сам знаешь, – испугавшись, заметил Дима.

– Да ладно, ребята, я себя отлично чувствую, – врал Леонид. Смесь пива, водки и вина уже начинала работать на полную. Понимая это, Леня решил остановиться, выпив только треть бутылки.

Начинало темнеть, и время потихоньку подходило к девяти, Дима начал собирать сумки. Но в таких ситуациях редко все заканчивается гладко, и всегда происходит что-то не очень хорошее, что-то нарушающее стандартное течение событий. Какая-то никому не ведомая русская дурь, всплывающая из ниоткуда и ломающая все на своем пути. И этот раз исключением не был: неясно чем движимый, то ли чувством отсутствия юмора, то ли смесью водки и пива, вдруг заговорил Артем, старый коллега Леонида, до этого почему-то хранивший молчание:

– Леня, а ты уверен, что это твой ребенок?

– В каком смысле? – удивился Леонид.

– В прямом, ты вечно вахтами работаешь, дома не бываешь, а дети все рождаются и рождаются, откуда ты знаешь, что они все – твои?

– Я как-то об этом не думал даже. А чьим же им быть? – как-то нервно сказал Леонид, не на шутку напугавшись.

– Да мало ли, случаев, знаешь, сколько бывает, – слегка улыбаясь, добавил Артем, он не ожидал, что Леонид воспримет все это всерьез.

– Да-да, случаев вот много таких, у меня с соседом такая история произошла, я сейчас расскажу… – И Миша начал рассказывать какую-то бородатую историю, услышанную им в юмористической передаче, чтобы рассмешить компанию. Никто, кроме Лени, не воспринимал всерьез текущую беседу.

В этот момент рука Леонида потянулась к бутылке с вином и он, нервными глотками, допил его до самого донышка. «А ведь и правда… ведь я все время в разъездах, в командировках этих, а она там одна в Москве. А баба-то она видная, веселая, видать, забавляется там без меня», – подобное лезло в голову Леонида и развивалось с невиданной силой, как сорняк, попавший на благодатную почву, где доселе росли только лишь культурные растения. Прошло несколько минут и вдруг:

– А вы правы, ребята, может, так оно и есть, а я и не в курсе был! Так что вы точно правы! – закричал Леня.

– В чем правы? – поинтересовался Дима, который уже предчувствовал, что что-то пошло не так и его нехорошие ожидания начинают сбываться.

– А по поводу детей и их отцов, вот я ей сейчас позвоню, и она мне все расскажет! Сука!

У всех отвисли челюсти, народ уже переключился на другую тему и мало кто понимал, что происходило в этот момент с Леонидом.

– Я сейчас позвоню ей! Все мне расскажет! – судорожно выкрикивал Леня в сторону, набирая номер телефона.

– Да брось ты дурить, шутка это была, шутка. Пошутил Артем, а ты и надумал себе дряни всякой. Брось ерундой заниматься. А ну, отдай телефон! – И Дима кинулся забирать трубку. Но не тут-то было, и Леонид, отбежав резко в сторону, уже кричал не понимающей ничего жене:

– Ты мне скажи: чей это ребенок? Говори только правду, я все равно узнаю!

Все окружающие, не понимая, что происходит, стояли, находясь в полном ступоре, и тупо смотрели на Леонида.

– Врешь ты все, сука! Не мой это ребенок, не мой. Откуда я знаю? Да у тебя голос дрожит, как у человека, который врет. Тебя бы сейчас к детектору лжи подключить, так он бы зашкалил! Я с детства умел отличать – где правда, а где ложь. Так вот тут ложь на сто процентов… Я закажу… я закажу генетическую экспертизу. – И Леня бросил трубку.

В толпе присутствующих стояла звенящая тишина. Мало кто мог открыть рот в этот момент. Люди смотрели друг на друга, не понимая, что происходит.

– А где, кстати, у нас водка? Все выпили уже? Так пойдемте за водкой! Такое дело отмечаем, а водки нет! – заорал Леонид истошным голосом.

– Куда? – робко спросил Дима.

– К немцам. Фу ты, к ненцам или как их там. В общем, я в деревню пошел, нажраться охота, настроение – полное говно!

Не дожидаясь ответа, Леонид быстрым шагом направился в сторону деревни. Толпа последовала за ним из опасения оставлять его одного в таком состоянии.

Деревня, на удивление Леонида и его друзей, оказалась довольно продвинутой для этих мест – в центре, помимо единственного магазина, где можно было купить дешевой водки, располагался Дом культуры, в котором по субботам проходили дискотеки.

– Друзья, а тут модненько все, даже дискачи у них есть, так что давайте водки хряпнем – и на танцы. Сегодня же суббота. Заодно с местными девками познакомимся! – говорил Леонид, расплачиваясь за водку в местном сельпо.

– Может, все-таки не надо… – как-то в конце очереди собравшихся шептал Дима, но его уже никто не слушал.

На этой стадии неудержимое русское веселье входит в такое русло, что мало кто способен предсказать его конец – водка лилась рекой, вокруг уже толпились какие-то местные ребята, и кто-то в толпе истошно кричал: «Ну все – по последней, и на дискач!» Леонид уже не разбирал, кто есть кто: где свои, а где чужие и с кем он вообще пьет. Время перевалило за полночь, и толпа направилась в клуб. Войдя внутрь, Леонид обратил внимание на то, что вокруг играет какая-то едкая кислотная музыка, разъедая его уставшие от насыщенного дня мозги. Он резко направился к диджею:

– Лепса хочу! Ставь Лепса, вырубай это говно кислотное! Ну, или «Любэ» на крайняк! Или это, как его – «Господа офицеры». У меня сегодня праздник, я плачу за все!

– Какого еще Лепса, какие офицеры, что ты несешь? Тут дискотека современная, не ставим такое…

– Какое такое? Ты что имеешь в виду? Типа такое говно? – уже расходился Леня.

– Ну, ты сам это сказал. – И узкоглазый диджей громко засмеялся, так что маленький зал местной дискотеки мог слышать его во всех уголках.

В этот момент переполненный ненавистью ко всему происходящему, не контролирующий себя Леонид заорал на весь зал и со всей силы ударил диджея в лицо, а его единственную на все село музыкальную установку ногой в самую середину:

– Ребята, немцы наших бьют!

…Следующее, что помнил Ленид, было то, как он пробирался через темный лес, весь исцарапанный, откидываясь от преследующих всем тем, что попадется под руку, то есть камнями, ветками и даже мелочью, что еще оставалась в кошельке. Потом удар, и как будто кто-то выключил свет. Он очнулся уже в больнице Ноябрьска утром следующего дня.

– Не беспокойтесь, все хорошо, вы в больнице. У вас сильное сотрясение мозга, но череп цел, так что поправитесь быстро.

– А где?..

– Коллеги ваши? Им повезло меньше. Местные загнали их в реку и держали там всю ночь. У большинства из них сильные обморожения, двое до сих пор в себя не могут прийти, бредят что-то невнятное. Здесь странные законы, их сложно понять. Я сам тоже из Москвы, кстати, меня Юрием зовут, – сказал молодой врач.

– Очень приятно, а где мой телефон?

– Наверно, украли. Мы вас в овраге нашли, вам по голове дали дубиной какой-то и все забрали, пока вы без сознания были, хорошо еще, что местные помогли вас найти, обычно они таких поступков не прощают. Так что вам, можно сказать, повезло. Хотя я понимаю, что это звучит очень странно.

Через неделю состоялся суд, где предстали все участники процесса. Местные что-то пытались объяснять судье, защищаться, но все-таки получили условные сроки. Инженеры же сидели тихо и просили их как можно скорее отпустить домой, Леонид все еще был в больнице, и только Дима, сидя на заседании суда, тихо нашептывал в сторону: «Говорил же я, не надо было водку брать…»

Паника

Неделя выдалась необычайно тяжелая: командировка в Сургут и, как следствие, пара дней пьянства с заказчиками, затем юбилей у отчима, в самом конце встреча с ней. Алексей не видел ее уже несколько лет, с того момента, как окончательно переехал в Москву, но даже от самих мыслей о Юле ему становилось жутковато, что-то внутри как-то екало, а в коленях появлялась легкая дрожь. Их многолетние отношения были мучительными, и оба не испытывали от них никаких положительных эмоций, но так и не могли их окончательно разорвать, хотя и жили уже в разных городах. Может быть, потому, что начинались они еще в юности и как-то по-особенному осели у обоих в их уже потрепанных годами душах, а вероятнее всего, потому, что носили они сугубо садомазохистский характер.

Юля всегда издевалась над ним, а он как будто старался доказать ей что-то в ответ. Показать, что он не такой, каким она привыкла его выставлять перед другими, что он – хороший, правильный и гораздо лучше, чем она думает. Но чем сильнее Алексей это делал, тем быстрее погружался в их отношения снова и снова. Юля была полной противоположностью Леши – вспыльчивая, целеустремленная, не идущая на компромиссы и пытающаяся переделать под себя весь мир, а главным образом Лешу, который вообще редко интересовался миром вокруг себя.

Он был спокойным и самодостаточным человеком, избегал всякой грубости и конфликтов, спорить не любил. «Зачем я ей только написал, что в Сургуте, знал же, что ничем хорошим не закончится все это. Опять накрутила меня. Сука, больше я ей никогда не напишу! Клянусь всем, что есть у меня, даже здоровьем!» – размышлял он, пакуя багажную сумку. Наконец-то он возвращался обратно в Москву после бурной недели праздников и ссор. «Сейчас вот вернусь и сразу завяжу с бухлом, а то уж совсем тяжко стало, здоровья уже нет». Его мучило похмелье, и он с трудом сдерживал себя, чтобы не выпить спиртного. Принципиально решив этого не делать, Леша вышел на балкон, чтобы немного освежиться на морозе. Вдруг он услышал звук пришедшей эсэмэски. «От нее, видимо, пришло, гадость какую-нибудь написала. Надо просто удалить, не читая», – стал рассуждать он, подходя к телефону. Эсэмэска и правду оказалась от Юли. Леша, не читая, удалил ее. «И так колбасит от этой пьянки, а тут гадости всякие читать еще. Нет уж, хватит. Пора домой и забыть этот страшный сон!» – окончательно решил он, запирая за собой дверь.

У выхода из дома его ждало такси. Эта была довольно потрепанная корейская машина с сильным удушливым запахом старины. Как только Алексей сел в нее, он сразу почувствовал, что что-то не так, как обычно: как будто кто-то наступил ему на грудь или затянул галстук так, что дышать стало почти невозможно.

– А почему у вас в машине такой странный запах? – спросил он водителя, преодолевая тяжесть в груди.

– Какой запах? Я только вчера машину помыл.

– А воняет так, как будто вы вообще никогда ее не мыли, – почти прокричал Алексей.

– Ну, это уж слишком! Если не хотите ехать, я могу вызвать другую машину!

– Да уж нет, я в аэропорт опаздываю, в другой раз, – ответил Алексей и вдруг почувствовал какой-то укол в груди. Как будто тоненькая иголка прошла сквозь лопатки и незаметно вошла в самое сердце. – Включите кондиционер, я себя неважно чувствую.

– По вам заметно, откройте лучше форточку, на улице минус тридцать, кондиционер в такую погоду не включают.

Алексей открыл форточку до предела. Чтобы отвлечься, он решил выкурить сигарету и вдруг заметил, что руки как будто немного не то посинели, не то позеленели, в общем, не такие, как всегда. От понимания этого он как-то опешил и решил даже перекреститься, чего не делал с самого детства. «Что же это такое со мной происходит, и руки даже посинели, или мне это только кажется? В общем, надо завязывать с бухлом и с этой бабой, а то так и концы можно отдать на ровном месте», – думал про себя Леша на пути в аэропорт и потихоньку пытался расслабиться. Вдруг водитель резко взял в сторону, грязно при этом матерясь.

– Что случилось? Как так ездить можно? – оцепенев, застонал Леша.

– Да кошка на дорогу выскочила. В такой мороз-то еще и кошки бегают по дорогам, чудо какое-то!

– А что за кошка-то? Черная или белая?

– Черная, по-моему, хотя хрен ее знает, может, серая, – нехотя ответил водитель.

– Так все-таки какая? – судорожно переспросил Леша.

– Да не знаю, странно, что она вообще в такой мороз вылезла на улицу, видать, почуяла что-нибудь.

В этот момент Леша ощутил, что его начинает бить озноб и в области шеи выступил пот. Он никогда не был суеверным человеком, но сегодня все складывалось как-то уж очень странно. «Не надо мне было эту эсэмэску стирать, может быть, она хотела извиниться за вчерашнюю ссору. Может быть, она осознала все и теперь жалеет, а я вот так – взял и удалил, а она сидит и ждет, ждет, что я отвечу. Ну я и сука, поделом мне. Я сейчас ей напишу, и все станет хорошо». – И Леша написал следующее сообщение: «И ты меня прости за вчерашнее. До встречи. Люблю, твой Леша». Сообщение ушло, и Леша почувствовал себя намного легче, как будто кто-то немного приспустил удавку на его шее. Незаметно машина подъехала к аэропорту.

Леша стоял на стойке регистрации и все ждал ответа от Юли, но заветное смс так и не приходило. «Видимо, она надеялась, что я сразу отвечу, а сейчас уже и не проверяет телефон или вообще его отключила», – успокаивал он себя. На душе было как-то скверно, и он опять обратил внимание на свои руки. «То ли с ними и правда что-то не то, то ли…» В это время началась посадка на рейс, и Леша заранее решил приготовить посадочный талон, как вдруг завибрировал телефон – пришла заветная эсэмэска от Юли. Он судорожно достал телефон и увидел ее ответ. На экране мелькало одно лишь слово: «Идиот». В этот момент пространство вокруг стало как-то меняться, как будто что-то сбилось во взгляде и начало расслаиваться, в голове появился странный звон, а рот стюардессы, приглашавшей его наконец-то зайти на трап, то двигался уж слишком быстро, то замирал, издавая при этом странные звуки. Он с трудом добрался до своего места и попробовал успокоиться, начав глубоко дышать. «Что же это происходит такое со мной? Надо взять себя в руки, так и концы отдать недолго», – размышлял он, совершая дыхательное упражнение.

Через пятнадцать минут самолет был уже в воздухе, и непонятный приступ, начавшийся с Лешей еще в такси, стал сходить на нет. Он попытался переключить свое внимание на содержание журнала, который лежал в кармашке переднего кресла. Листая очередную статью, ему вдруг показалось, что листы бумаги шуршат как будто громче, чем обычно, а картинки повторяются из раза в раз. Собираясь уже закрыть журнал, он вдруг наткнулся на фотографию какой-то облезлой кошки. Снизу была надпись: «Увидеть кошку в Сибири зимой удастся далеко не каждому. По различным приметам кошка может сулить серьезные изменения в жизни наблюдателя как в одну, так и в другую сторону…» В этот момент дыхание у Леши опять перехватило, и он решил выйти в туалет, чтобы умыться.

Глядя на себя в зеркале туалета, он вдруг заметил, что глаза его сильно покраснели, в голове опять появился странный гул, а сердце начало ускорять свой темп, «сине-зеленые руки» ходили ходуном. Алексей попробовал прикоснуться к стене, но она показалась ему жутко холодной, как будто он был внутри холодильника. «Господи, да что же это такое, а вдруг я сейчас умру, это, наверно, инфаркт вот так начинается…» – Он резко выскочил из туалета и побежал на свое место.

Но не успел он сесть, как вдруг ему показалось, что он не может больше дышать. Как будто кто-то наступил ему на грудь тяжелым ботинком. Повернувшись к девушке на соседнем кресле, он с трудом прохрипел: «Помогите, я умираю, у меня инфаркт. Умоляю вас». – Страх смерти раздирал его с такой силой, что ему казалось, что если эта невзрачная девушка ему хоть как-то поможет, то он сделает для нее все что угодно: женится, отдаст ей все свое имущество, будет всю жизнь ползать у нее в ногах. Он посмотрел в ее испуганные глаза и захотел к ней прикоснуться, в надежде, что это хоть как-то поможет ему побороть приступ. В этот момент она закричала:

– Помогите, тут человеку плохо! Он задыхается! – На ее крик прибежала стюардесса и стала как-то ощупывать Алексея, который хрипел и пытался вдохнуть хоть немного воздуха.

– Что с ним? – испуганно стала спрашивать стюардесса.

– Я не знаю, он говорит, что приступ сердечный, надо срочно дать ему таблеток каких-нибудь!

Испуганная стюардесса надела Леше кислородную маску и побежала за аптечкой. Несмотря на то, что дышать было тяжело, он умудрился поймать тот темп, который помогал ему не терять сознание. Однако сердце не утихало, казалось, что пульс уже превысил двести ударов в минуту, и еще чуть-чуть, и все закончится, так как сердце просто лопнет. Слезы брызнули из глаз, и он схватился за руку сидящей рядом девушки:

– Не бросайте меня, пожалуйста, я боюсь, мне очень страшно….

– Не бойтесь, я рядом, мы все тут рядом. Вас никто не бросит.

В этот момент Леша услышал краем уха разговор двух стюардесс, беленькой и темненькой.

– Может, ему дать таблетки от давления? – спрашивала беленькая у темненькой.

– Да, давай дадим, тем более что у нас других все равно нет.

– А тут их две – зеленая и красная – одна от повышенного, другая от пониженного. Надо бы ему давление померить. Ты умеешь?

– Не-а, не умею. А давай ему сразу две дадим – сработает та, которая ему нужна, другая просто так выйдет.

– Точно. Какая же ты все-таки умная, Наташка. Не зря институт заканчивала. – И обе стюардессы захохотали.

Алексею протянули две таблетки – зеленую и красную – и он их выпил. Лучше ему не стало, а осознание того, что на борту самолета нет даже человека, который способен проверить давление, породило новую волну паники. Он стал бледным как стена, руки тряслись, из красных глаз градом катились слезы, дышать становилось все сложнее. Испугавшись этого зрелища, стюардессы решили положить его в проход самолета и позвали главного пилота.

– Что с ним такое? Почему он в проходе лежит? – строго спросил пилот.

– Приступ какой-то сердечный. Говорит, что дышать не может и, в общем, помирает. Таблетки уже дали, от давления, но не помогло.

– Не надо ему таблеток, налейте сто грамм коньяка, вмиг отпустит. Это паническая атака, – сказав это, он вернулся в кабину. – Пить меньше надо, ну, или хотя бы уж похмеляться грамотно.

Одна из стюардесс быстро сбегала за порцией спиртного и попыталась предложить его Леше.

– Да вы что тут, охренели все, мало того, что давление даже померить не можете, так еще и коньяком хотите напоить в состоянии инфаркта, мне нужна помощь. Помогите, прошу вас, пожалуйста… – застонал Леша.

– В общем, не хочет он пить коньяк. Может, и правда лучше не давать в таком состоянии? – спросила беленькая у темненькой и отдала ей стакан.

– Ну, ему виднее. Нет так нет.

Прошло еще минут десять, и Леша перестал различать голоса стюардесс, в голове крутились какие-то образы из детства: вот он поймал своего первого пескаря, вот мама целует его в колыбели, иногда пробегала злосчастная сибирская кошка, но ему уже было все равно – он не мог различить, жив ли еще или уже нет. Вдруг Леша услышал голос пилота, он доносился откуда-то издалека и напоминал скорее шепот:

– Если тебе совсем хреново, парень, то мы можем посадить самолет. Сейчас как раз пролетаем Пермь. Иначе потом уже только в Москве сядем. Так что решай сам, дотянешь до Москвы? – спросил пилот Лешу.

– Да… дотяну, – с трудом произнес он из своего сумрачного состояния.

– Ну, если что, то это твой выбор. Я тебя на всякий случай спросил. Зря ты коньяк не выпил, сейчас бы уже отпустило.

– Мне очень плохо, я, наверно, умираю…

Алексей дотянул до Москвы, где его ждала «скорая помощь» прямо у трапа самолета. Перед тем как проходить исследование, он решил позвонить своему начальнику и предупредить о том, что вряд ли будет на работе в ближайшие несколько дней, так как планирует провести их в больнице:

– Андрей, я не смогу завтра быть на работе, а может быть, даже всю неделю пропущу.

– А что случилось?

– Приступ сердечный, инфаркт, наверно, в общем, не знаю, я сейчас в больницу еду.

– Ну ты даешь, лечись, конечно.

– Я тебе позвоню, как все прояснится, надеюсь, обойдется без операции.

Алексея так и не довезли до больницы. Врач «скорой помощи», сделав все исследования, пришел к выводу, что никаких отклонений у Леши нет, а сердце работает лучше, чем у космонавта, заключив, что с ним случилась паническая атака. «Скорая» довезла его до ближайшей станции метро, а утром следующего дня он вышел на работу. С того момента у него осталась лишь какая-то легкая тревога в самолетах, страх нежданных эсэмэсок и неприязнь к сибирским кошкам, не сулящим ничего хорошего, по крайней мере для него.

Плов

Акбай уже давно планировал куда-нибудь выехать. Не то чтобы он не любил Ташкент, но работа в местной нефтяной компании, где чересчур много бюрократии даже для него, как-то его поисточила, сделала нервным и даже отчасти агрессивным. Последнее, кстати, для него было очень нехарактерно. С самого детства мама оберегала его от любой жестокости и несправедливости. По этой причине вырос он человеком кротким, боязливым, но при этом очень терпеливым и, надо сказать, интеллигентным. Акбай избегал любых ссор. Когда кто-нибудь повышал голос, он сразу испарялся. Его начальник давно заметил эту особенность и по причине последней не видел в Акбае ни малейшей угрозы для своей карьеры. За что он и полюбил кроткого Акбая всем сердцем и даже видел в нем брата и по-своему оберегал. То, что Акбаю тяжело работать в бюрократической структуре, Батыр, а так звали начальника, хорошо знал и старался хоть как-то скрасить жизнь своего подчиненного-друга.

– Акбай, доброе утро, пришел уже? Давно? Заходи, чай пить будем, у меня для тебя новости хорошие есть, очень хорошие! – позвонил Батыр Акбаю. Акбай зашел в его кабинет через пару минут.

– Что случилось, Батыр? Я уже боюсь новостей, по мне, так их отсутствие есть самая хорошая новость, – испуганно произнес Акбай.

– Ну, ты за кого меня принимаешь, Акбай? Разве я бы вызвал тебя утром, чтобы испортить тебе настроение? Ты же знаешь меня, я хоть и начальник большой, но человек достойный и порядочный. И своих подчиненных, а главное, друзей, я уважаю и берегу!

– Это-то да, Батыр, я не спорю, ты таким всегда был, защищал нас всех! А помнишь Зухру? Ну, ту, что с нами училась на курсе? Мы потом из-за нее чуть не подрались один раз. Так я даже тогда…

– Ладно-ладно, Акбай, дело молодое. Помню я эту Зухру, она сейчас замужем за Искандером из соседней группы. Большой человек, кстати, недавно встречались с ним. Ну, да ладно, бог с ними, я тебя не за этим позвал!

– Ну, а что стряслось-то? Не томи уже, говори!

– Так вот, мы с тобой за границу поедем скоро! Ты же давно хотел, все жаловался мне, скучно, мол, тебе. Так вот я для тебя и постарался! – гордо заявил Батыр.

– Куда?! – уже шепотом переспросил Акбай.

– В Японию! Знаешь, какая там экзотика, ух! Мне вон рассказывали, что там…

Акбай уже не слушал, а только наблюдал за тем, как медленно двигается рот начальника. Ему казалось, что тот вселил в него надежду, вдохнул новую жизнь и что теперь все пойдет по-другому, не так, как раньше. Он посмотрел, как в окно кабинета проник маленький лучик солнца и как-то по-особенному попал на пиджак Батыру, сначала проскользнув по его столу и в конце остановившись на пуговице его кармана. «Это… это – знак, знак новой жизни. Кто-то сверху дает мне надежду и веру в то, что все будет хорошо, теперь все изменится в лучшую сторону», – думал про себя Акбай.

– А люди у них там маленькие и глаза такие же, как и у нас – узкие. Так что они похожи на узбеков, то есть на нас, Акбай. А японки… ух, какие бывают красивые японки, Акбай, ты себе даже не представляешь, – продолжал Батыр, пока Акбай пытался вернуться в реальность.

– А ты откуда знаешь, Батыр, ты что, там был?

– Я? Нет, не был. Акбай, ну ты и темный, хоть и работал у американцев, но все равно темный. Только ты не обижайся, пожалуйста, я это без злобы говорю. Я Интернет смотрел, Акбай, там все написано, можно уже и не ездить, как посмотришь. Но ты не пугайся, мы с тобой, конечно, поедем!

– Ну, ты меня обрадовал, Батыр, я тебе очень благодарен за эту возможность.

– Да ничего-ничего, ты же давно хотел. Ну, думаю, раз Акбай давно хочет, то надо ехать. А давай сегодня с женами в ресторан сходим? Отметим это дело: все-таки не каждый день в Японию летаем.

– Давай, – шепотом добавил Акбай.

День пролетел незаметно: Акбай с Батыром хотя и были завалены бумажной работой, но втайне думали о далекой Японии, и где-то внутри им становилось тепло, как будто кто-то зажег тоненькую лучинку, снова разжигающую интерес ко всему вокруг. Невольно каждый из них при любой возможности лез в Интернет и читал про Японию и все, что с ней связано. Хотя Акбай и жил несколько лет в Штатах, но работал он в основном на промыслах, полевым геологом, и в крупных городах бывал редко, да и то, как правило, проездом. По этой причине он практически ничего не помнил, кроме отвратительной еды и сложного языка, который ему пришлось учить на ходу. Япония – дело совсем другое. Он ехал туда со своим другом, хотя и начальником, Батыром. Последнее никак не смущало Акбая, они выросли в соседних дворах и были лучшими друзьями. Батыр всегда и во всем пытался быть лидером, и Акбай уже не обращал на это никакого внимания: по-своему он тоже заботился о Батыре, зная, что тот очень ранимый и чувствительный человек и только лишь внешне пытается казаться жестким начальником. Последнее в Узбекистане всегда было принято и являлось неотъемлемой частью образа руководителя.

Вечером они сидели в самом достойном ресторане города, заказав по привычке манты и казан плова. Рядом пристроились их незаметные покорные жены, которые пытались не открывать свой рот лишний раз, дабы не помешать мужьям общаться и отдыхать. На столе уже стояла наполовину выпитая бутылка узбекского коньяка.

– Акбай, а ты знаешь, какая там еда, в Японии? Нет, а я вот знаю. Там такой плов, что пальчики оближешь. Наш плов – это ничто, я тебе говорю. Это и пловом-то назвать нельзя, так – каша рисовая в стакане масла. С коньяком только есть можно. А вот там плов так плов.

– Ты это откуда знаешь? В Интернете прочитал? – скептически спросил Акбай.

– Нет, зачем сразу в Интернете, мне Абдурашид сказал, он там был недавно, – зачем-то соврал Батыр.

– Какой еще Абдурашид?

– Да тот, что в Бухаре работает, ну, ты не знаешь его, геолог мой новый!

– Я всех геологов знаю, Батыр, я сам же геолог!

– Акбай, ты что, мне не веришь? Я же говорю, что новый этот Абдурашид. Бестолковый, правда, проку в нем нет, но в Японии хоть был, хоть про плов рассказал! А в остальном слезы одни, а не геолог, убирать надо.

– Ну, почему же сразу убирать, давай его ко мне переведем, подтянем его, а потом уже решение принимать будешь?

– Нет, Акбай, я уже решение принял, ты в это дело не лезь. Ты меня знаешь – я долго могу терпеть, но раз уж решение принял, то его не меняю.

– Ну, как скажешь, Батыр. Принял так принял, тебе виднее.

Вечер потихоньку подходил к концу, и на столе уже стояли десерты, к которым принесли по последней рюмке коньяка. Жены уже не то дремали, не то были в каком-то свойственном только им состоянии, но последние часа два от них не было слышно и слова.

– Ну что, Акбай, хорошо посидели! Давай уж напоследок выпьем за… за что бы нам выпить? А, вот, придумал. За японский плов! И чтобы наши со своей кашей к ним тянулись в его приготовлении!

– За плов! – прокричал тонким голосом уже пьяненький Акбай.

…Самолет приземлился в аэропорту Токио рано утром, и Акбай с Батыром сразу направились в отель, чтобы оставить вещи и переодеться. Впереди их ожидала целая неделя непростых встреч и переговоров, и на личные цели оставался лишь один сегодняшний день. А дел предстояло решить множество: от покупки подарков для всех родственников до похода в самый топовый ресторан Токио, чтобы наконец-то отведать местного хваленого плова, про который им рассказал Абдурашид.

– Акбай, давай не будем сегодня покупать все подарки. Отменим, если что, пару встреч и сгоняем за ними перед вылетом. А сегодня отдохнем лучше, я устал после перелета сильно, – взмолился грузный Батыр после пары часов шопинга.

– Не будет у нас времени после, Батыр, сегодня надо все купить, – сказал Акбай. По сравнению с Батыром он был легким перышком – его не тронула жизнь большого руководства, где через день приходилось бывать на встречах, которые неминуемо заканчивались ресторанами.

– Ну, не могу я, Акбай, уже, пощади меня, я же тебя привез в эту Японию. Ну, и ты мне сделай шаг навстречу!

– Ладно, Батыр, пойдем поедим лучше, а то ты как-то даже покраснел весь, того и гляди случится с тобой еще чего, – испуганно добавил Акбай.

– Да-да, пойдем лучше покушаем и выпьем чего-нибудь, тащились в такую даль с тобой, чтобы голодными лазить по этим дурацким магазинам.

Они зашли в ближайший ресторан и заняли свободный столик недалеко от входа, рядом находилась веселая компания молодых японцев. Официант, приняв их за своих, сухо протянул меню и отошел в сторону, произнеся при этом лишь свое имя. Последнее сильно не понравилось Батыру, который привык совершенно к другому отношению у себя на родине, и он недовольно заговорил с Акбаем:

– Ишь, какой наглый! Были бы дома, выкинули бы его из ресторана за такое обращение с уважаемыми людьми. Щенок!

– Да ладно тебе, Батыр, не нагнетай, он, наверно, принял нас за своих, а ты распереживался, давай лучше выпьем, чтобы на душе полегчало и настроение лучше стало. – И Акбай потихоньку разлил в пластиковые стаканы коньяк, припрятанный еще в аэропорту. Они незаметно выпили.

– Ух, хорошо как, Акбай, молодец ты, что захватил бутылку, не зря со мной работаешь, учишься! Ничего-ничего, вот уйду скоро – поставят тебя на мое место, тоже большим человеком станешь. Пора и тебе в генералах походить! – деланно произнес Батыр.

– Да не надо мне оно, Батыр. Ты же меня знаешь, я звезд с неба не хватаю, у меня и так все хорошо.

– Нет-нет, Акбай, мы друзья, и я знаю лучше, как надо. Ну, разливай еще коньяк, пока этот узкоглазый отошел. Будем!

Они дружно выпили и уже почувствовали, как тепло побежало по всему телу, забегая в самые недосягаемые его уголки. Батыр, несмотря на свой огромный вес, захмелел почему-то первым и даже стал подмигивать японкам за соседним столиком, которые в свою очередь быстро отворачивались и буро краснели.

– Акбай, ты смотри, а эта мне даже подмигнула. Ты видел? Нет, не видел? А вечно ты не туда смотришь, – радостно говорил Батыр.

– Батыр, ты давай не увлекайся, ни к чему это. Языка не знаем, еще в милицию попадем с твоими японками. Так что брось ты это дело.

– Да ладно, я так, веселья ради, – заметил уже пьяненький Батыр.

– Давай лучше плов закажем, ты же все мечтал попробовать, а сейчас уже и забыл про него.

Акбай с Батыром стали судорожно листать меню, но не нашли там ничего знакомого – все было в непонятных иероглифах, которых они отродясь не видали. Осознав бесполезность дальнейшего изучения блюд таким образом, они решили подойти к витрине ресторана и выбрать из того, что было на ней представлено, указав пальцем. Ничего им не напоминало про плов, кроме одного странного блюда, которое с натяжкой можно было за него принять. А выглядело оно следующим образом: на куче мелко раздробленного льда, похожего на рисины, лежали черные плоды, похожие на чернослив.

– Плов, вот он, плов, Акбай, я тебе клянусь! – обрадовался Батыр, указывая на блюдо.

– Да не плов это. Каша какая-то с черносливом. Не похоже на плов. Белое все какое-то, масла совсем нет.

– Темный ты человек, Акбай, у них же белый плов! Это тебе не каша, с маслом смешанная. И чернослив, смотри, какой мелкий и красивый, не то, что у нас – размазня какая-то бесформенная!

– Ну да, чернослив, конечно, аккуратный весь, красивый.

– Берем, в общем, Акбай. Я уже есть хочу и водки ихней надо взять, чтобы лучше проваливалось. А ну, ты, ну да, ты, я тебе говорю, Уважаемый! А ну, принеси нам этот поднос с пловом. – Батыр протянул официанту стодолларовую купюру и показал пальцем на блюдо.

Через пару минут оба сидели уже за столом и раскладывали плов по тарелкам, разливая саке. Батыр положил себе почти весь «чернослив», больше по привычке, чем из-за голода. Разлив водку по рюмкам, они посмотрели друг на друга и улыбнулись:

– Ну вот, мы, Акбай, и тут, едим японский плов и пьем их водку. Ты мог о таком мечтать? Нет, не мог, конечно, и это не сон. Ну, да ладно, давай выпьем за их прекрасный плов и отведаем наконец-то его! За плов! – закончил тостом Батыр. И оба жадно принялись поедать блюдо… Первым не выдержал Акбай.

– Батыр, что это за дрянь такая, лед, что ли? Фу… гадость. И чернослив этот какой-то твердый и ледяной, не прокусить даже, – нарушил молчание Акбай после первой минуты трапезы.

– И правда, дрянь какая-то. Льда насыпали вместо плова и чернослив заморозили зачем-то. Я его глотаю, так не съесть, не раскусить даже. Ладно, не ешь, Акбай, давай лучше водки выпьем, а этому Абдурашиду надо будет по приезде выговор объявить за такие советы!

– И водка горячая какая-то у них, давай уж лучше коньячку нашего?

– Давай коньячку, можешь взять у меня чернослив закусить.

И оба, выпив коньяка, проглотили по нескольку плодов. Прошло несколько минут, и вдруг Батыр стал не то краснеть, не то зеленеть и, схватившись за горло, зашипел в сторону Акбая:

– А-а-а-а, Акбай, у меня что-то зашевелилось внутри. Нас накормили червями, и они ожили и пожирают нас изнутри! Нас отравили конкуренты!

– Батыр, у меня что-то ползает внутри тоже. Шайтаны проклятые!

И оба друга, расталкивая всех на своем пути, кинулись в туалет опорожнять свои желудки от только что съеденных деликатесных улиток, считавшихся одним из самых изысканных блюд Японии. Засунув свою голову в унитаз, Батыр кричал:

– Вот Абдурашид – сука, собака поганая. Приеду домой и уволю его первым делом.

– Батыр, я, по-моему, выплюнул уже три, а ты сколько? – кряхтел зеленый Акбай.

– Я уже штук десять вырыгал. Акбай, клянись, что никому не расскажешь! Я не перенесу такого позора!

– А ты клянись, что не будешь больше придумывать неправду про Абдурашидов всяких!

– Клянусь, Акбай, ты только не проболтайся в компании нигде про плов этот!

– Я-то не проболтаюсь, сам бы не проболтался. Это у тебя язык без костей!

Через неделю оба сидели в самолете узбекских авиалиний, который выруливал на взлетную полосу. Батыр, чтобы скоротать время, достал журнал из впереди стоящего кресла. Там была статья про различные виды пловов под названием «Появится ли когда-нибудь в Японии наш узбекский плов?» и красовалась фотография казана с узбекским свадебным пловом. Батыр показал ее Акбаю, и оба улыбнулись, слегка покрывшись испариной и побледнев.

Скандинавские пляски – 2

Шло время, но в жизни Максима и Саши ничего не менялось. Они, как и прежде, ходили на работу, по-своему пытались ухаживать друг за другом и, казалось бы, уже забыли о нелепом случае, произошедшем с ними в далекой Скандинавии. Не сказать, чтобы кто-то из них этого стеснялся, благо уже возраст был не тот, но какой-то осадок незавершенности остался у обоих, главным образом у Максима. Он часто вспоминал об этом, стоя в многокилометровых пробках на пути с работы к дому: «Зря я тогда перебрал, не пью же вообще, а тогда вот перебрал. Может, все и вышло бы, хотя по-трезвому я бы вряд ли на что-то решился. Я же с рождения какой-то… правильный! Так что нет, не зря. Просто меньше надо было пить, не нажираться так, до клуба еще попробовать остановиться. Хотя мог бы… А впрочем, и к лучшему, что так все вышло. Нет, как говорится, проблем, а то сейчас бы вот как… Все, надо менять тему, а то голова лопнет». И он менял тему, так как ничего другого ему не оставалось, делал погромче радио и спокойно доезжал до дома, где его ждала проверенная годами жена.

Саша же и думать забыла о том случае. Где-то внутри ей было жалко Максима, не как мужчину, конечно, а как хорошего человека, как своего друга, который заботился о ней. Все знают, что слишком мало у нас в стране нормальных мужчин, и с женщинами им хронически не везет. Саша это хорошо понимала, но и сама не была исключением из правила и по возвращении из Скандинавии увлеклась мужчиной нехорошим, возникшим из ее детства, случайно всплывшим в ее настоящем, и после нескольких дней, проведенных с ней, уехавшим за светлым будущим в… далекую Канаду. И все бы ничего, сколько подобных случаев бывает, но только ближе к концу месяца Саша почувствовала, что с ней что-то происходит, и решила сходить к врачу, который подтвердил ее… беременность. Жизнь круто менялась.

Скрывать беременность, как известно, можно до поры до времени, но недолго. И Саша, не зная, как поступить, решила пока о ней ничего не сообщать до определенного срока, который постепенно приближался. Ее заботили две вещи: как к этому отнесется ее начальник и, конечно, Максим. Второе даже заботило больше: она боялась, что после этого их невидимая внутренняя связь может навсегда прерваться, что Максим плюнет на все, забудет ее, и та дающая силы энергия, питавшая ее все эти годы, просто исчезнет. И она останется одна. Нет, не в физическом плане, а в эмоциональном, что для нее было гораздо важнее. И, поняв это, она решила сообщить об этом сначала своему начальнику, а потом как-нибудь аккуратно уже Максиму. Утром следующего дня у нее с боссом состоялся разговор.

– Мне надо тебе что-то сказать, ты хорошо сидишь на стуле? – начала она, обратив внимание на то, что у босса на столе стоит начатая бутылка коньяка. Она знала, что он проживает не самый легкий период, и по-своему пыталась щадить его нервы.

– Вроде бы хорошо, а что? Что-то случилось? – с недоверием спросил он.

– Ну, мы… мы как бы… беременны, – неуверенно начала она.

– Что?!

– Ну, у нас будет ребенок, – в шутку сказала она, пытаясь смягчить удивление шефа, который, в свою очередь, стал удивляться еще больше и наливать коньяк в стоявшую рядом кружку от чая.

– Что за бредятина? Мы же не спали, как у нас может быть ребенок? Это что, розыгрыш какой-то? – ответил босс и стал нервно пить коньяк, сдавливая кружку трясущимися руками. Он славился своей мнительностью.

– Ну, ты меня не понял, я имела в виду наш бизнес, а не нас лично, – поправила она, понимая, что сказала все не так, как хотела.

– Саша, я надеюсь, у тебя это не специально получилось, а то такими вещами не шутят. Так можно и до инфаркта довести.

– Я понимаю, я неудачно как-то начала. Просто хотела все аккуратно сказать.

– Ну, а кто отец ребенка? – уже спокойно продолжил босс.

– Да друг детства один, в общем, не виделись давно, пошли в ресторан, и случилась… химия.

– Женатый?

– Нет, такой же, как и я, свободный человек!

– Ну, так вы, наверно, теперь поженитесь, свободные же люди?

– Нет, я его не люблю!

– А как же химия?

– Разовая была.

– Во как…

На этом их первый разговор закончился. Он не был сложным, но Саша и не ожидала от него каких-то сюрпризов, с начальником отношения были хорошими. Но все-таки не такими хорошими, как с Максимом, и там было что портить, и Саша боялась этого разговора и откладывала его, как только могла. Шли месяцы, и приходилось покупать все новую одежду и отнюдь не в модных магазинах. Шаг за шагом это стали замечать. Максим не был исключением. В попытках разрешить свои догадки он пришел к начальнику Саши.

– А у вас что, новый сотрудник скоро появится? – начал живо он.

– В смысле? Вроде бы не ждем никого.

– Ну, у Саши вон живот… Или мне кажется? – уточнил он.

– А, в этом плане, да. Она ждет ребенка.

– И давно?

– Не знаю, я там со свечкой не стоял.

– А отец кто?

– Какой-то близкий друг, по-моему, но это мне так сказали, а там уж кто его знает.

– А он постоянный, то есть он ее поддерживает?

– Друг-то? Говорит, что нет, залетный товарищ, друг детства.

– Вот блин, то есть он ей не помогает?

– Насколько мне известно, нет. А ты-то что так напрягся? Может быть, это ты отец? – ехидно спросил начальник Саши.

– Да нет, что ты! Это я в плане помощи… все-таки беременная. Надо, чтобы мужчина был рядом.

– Ну, в этом плане я с тобой согласен.

Максим вышел из кабинета, где проходил разговор, полностью разбитым. Он не знал, что ему думать, куда ему идти и с кем вообще это можно обсудить. Удар? Нет, он так не думал, по крайней мере не со стороны Саши, а если и так, то скорее всего со стороны его мужского достоинства. У него был шанс, и он его не использовал. «Но кто же тогда отец? И почему он ее оставил? Она же такая…» – думал он каждый день. Будучи неспособным найти ответ, Максим стал перебирать все возможные варианты, которые только могут прийти в голову в подобном состоянии. И один из них, не самый причудливый, вдруг созрел в его голове. «А может, все-таки было тогда, в Норвегии? Может, мы с ней все-таки того, а Костя уже после пришел? А может, он все знал, но с Сашей договорился, ну, чтобы меня не травмировать? Саша же такая… независимая. Нет, бред, конечно, хотя надо с Костей поговорить. А вдруг они договорились, все бывает, случаи разные бывают в жизни», – подобное блуждало в его голове в разных формах, и после нескольких дней раздумий он решил поговорить с Костей.

– Костя, у меня к тебе странный вопрос будет, ты только, пожалуйста, спокойно к этому отнесись. Хорошо?

– Хорошо, а что? Ты меня как-то пугаешь.

– Да нет, просто есть тут один момент, недосказанность своего рода, хотел с тобой ее обсудить.

– Ну, давай попробуем.

– Ты помнишь Норвегию? – аккуратно начал Максим.

– Такое сложно забыть, Максим, но я, честно, без обид.

– Ну да, но я не об этом.

– А о чем?

– Ну, ты мне все рассказал, как было, или скрыл чего?

– Как было. А чего я мог скрыть?

– Ну, просто, может быть, мы с Сашей тогда все-таки того, а потом уже ты пришел меня сторожить, ну, или она тебя попросила со мной остаться?

– Максим, ты себя хорошо чувствуешь? Я тебе рассказал, как было, что ты несешь?

– Ну, я понимаю, что это странно, но у меня есть какое-то чувство…

– Я тебе все, как было, рассказал, ты не придумывай ерунды всякой.

– Все, я зря начал этот разговор, проехали! Обещай мне никому не рассказывать про этот разговор! – закончил Максим, пребывая в полной уверенности, что Костя ему что-то недоговаривает.

– Обещаю, – удивленно ответил Костя.

Однако, несмотря на всю прямоту их разговора, у Максима основной вопрос так и не разрешился. «Видимо, все-таки договорились они с Сашей. Зачем вот только? Сказала бы уж как есть. Чего скрывать-то? Я человек нормальный, порядочный, не жадный. Поддерживал бы ее», – продолжали лезть мысли в голову Максима.

Утром он решил поговорить с Сашей, но не о беременности, а так, на общие темы, в попытках найти хоть какую-нибудь дополнительную информацию. Но не успели они начать беседу, как вдруг Максим увидел у нее на руке новую татуировку в виде пера, которым пишут тексты, и в его голове опять промелькнула очередная понятная лишь ему мысль: «А вдруг это символ того, что она верна лишь литературе?.. И она, забеременев, выбрала ее своим спутником на всю жизнь, а не всяких там грязных мужчин? Она была ей верна раньше и осталась теперь… Так что это лишь подтверждает мои догадки. Бедная Саша, могла бы мне раскрыться, я бы все понял! Я бы не ревновал к литературе, наоборот… Я всегда ее любил… литературу эту и Сашу. Хотя о чем это я… что только в голову не лезет!»

В попытках найти ответ на свой вопрос он уже не знал, куда ему податься. С женой и друзьями поднимать эту тему он не решался, а с Сашей и подавно. Как-то раз он ехал на встречу с заказчиком, и на дверях офиса ему попалась на глаза табличка следующего содержания: «Психолог с многолетним опытом поможет решить проблемы личного характера. Гарантия 100 %». Несмотря на свое скептическое отношение к подобного рода специалистам, он переписал телефон, сразу набрал номер и уже утром следующего дня попал на прием. После краткого знакомства с доктором Максим начал описывать свою проблему:

– Доктор, тут вот такая тема, интимного, можно сказать, характера.

– Я вас слушаю, Максим, расскажите мне о том, что вас беспокоит.

– Не то чтобы беспокоит, я просто вспомнить не могу то, что было.

– То есть у вас провал памяти?

– Точно, и еще какой! Не помню, в общем, как с девушкой переспал.

– Ну, такое бывает, если сильно перебрать с алкоголем, сами понимаете.

– Во-во, и я о том же, перебрал, еще как перебрал! Вы меня, доктор, с ходу понимаете, это хорошо, – обрадовался Максим. – Но она еще и забеременела после этого.

– А почему вы думаете, что она от вас забеременела?

– А от кого еще?!

– Ну, мало ли, откуда такая уверенность, раз вы даже не помните, как с ней спали?

– Я бы вспомнил, но они с Костей… скрывают от меня, жалеют. Понимаете? И к тому же она с литературой обручилась. Сделала себе тату в виде пера. Ну, это как бы вместо кольца – знак такой, преданности вечной.

– Погодите, Максим, как-то это уж слишком.

– Я сейчас вам все по порядку расскажу, доктор, я понял ваш скептицизм, но это только из-за недостатка информации. Я сейчас все расскажу. – И Максим начал рассказывать обо всем, с самого начала.

– Максим, позвольте вас прервать, – вдруг сказал доктор.

– Но я еще не закончил!

– Тут есть только одно решение, оно не самое простое, но довольно очевидное.

– Что это? Гипноз или что-то хуже? Впрочем, мне все равно, я на все готов!

– Вы просто должны с ней об этом поговорить, тем более что она ваш друг. Это же естественно, Максим.

– Нет, доктор, это исключено! Вы, то есть мы с вами, должны попытаться докопаться до правды сами. Вдруг она мне правды не скажет? А она и не скажет, она меня щадит, понимаете? Они с Костей договорились! Заговор своего рода, ради меня.

– Я понимаю, Максим, но это единственный способ.

– Что это за дела такие, я вам такие деньги плачу, пропускаю рабочий день, можно сказать, за такие банальные советы. Гарантия сто процентов написано у вас, а сами – шарлатаны.

– Успокойтесь, Максим, вы слишком перенервничали.

– Я спокоен, но вы должны мне… скажите правду!

Через десять минут его под руки вывела охрана на порог клиники. Грубо матерясь, он завел мотор своей машины и прямиком направился в офис, на разговор с Сашей. Вызывать ее в свой кабинет он не решился и, воспользовавшись тем, что коллеги Саши ушли на обед, подошел к ней и начал разговор:

– Саша, ты когда эту татуировку сделала? – и указал на перо.

– Давно.

– Пару месяцев назад?

– Пару лет назад.

– А что-то не бьется тогда. Ну да не важно! В общем, я все знаю!

– Что, Максим? Что ты знаешь? – испуганно ответила Саша. По ее реакции он понял, что он на верном пути.

– А то, что я – отец этого ребенка, можешь больше не скрывать. Это же так?

Саша немного побледнела и, сделав шаг назад, присела на стол, не сумев вымолвить и слова.

– В общем, можешь не отвечать! Мне уже все равно. Я хотел сказать… спросить, в общем, извини меня, если что-то не так было. Я хотел узнать, ты выйдешь за меня? То есть замуж?… – сказав это, он вдруг повернулся и ушел.

Саша, окончательно лишившись сил, уже лежала на столе и смотрела то ли в потолок, то ли в небо, на плече как-то тускло мерцало перо, сделанное уже лет пять назад по причине проигранного спора. Кто-то, сильно поперхнувшись кофе от услышанного, в соседнем блоке пытался прокашляться, а Максим, не дождавшись ответа, уже гордо шел по коридору к своему кабинету, наконец-то решившись на то, что мучало его последние годы. Настроение у него было отличное.

Сказочник

Уволить человека всегда сложно. Этот процесс не может вызывать позитивных эмоций, если вы, конечно, не садист или нездоровый психически человек. Вдвойне сложнее это сделать, когда человек об этом не догадывается и для него это становится новостью во время самой процедуры увольнения. Такие случаи скорее редкость, но все же они встречаются, хотя и не часто. Наиболее «выдающимися» в шкале увольнений являются эпизоды, когда человек думает, что его планируют повысить и вызывают, чтобы ему сообщить эту приятную новость. Такое, конечно, даже сложно представить, и я бы никогда не написал об этом, если бы сам не был участником подобного процесса со стороны работодателя.

Его звали Тимофеем, по фамилии Тимофеев. Отчества Тимофея я не знал, но слышал, что и сына своего он назвал Тимофеем. Могу предположить, что отца его звали так же. В общем, семейство Тимофеев во всех возможных ипостасях. Когда я встретил его в первый раз, он произвел на меня очень хорошее впечатление: несмотря на то, что он был моим новым подчиненным, он делал все, чтобы помочь мне как можно мягче интегрироваться в новую компанию. На лице у него всегда была живая улыбка, он весь светился от радости, что такое плохое настроение – он не знал, либо, в худшем случае, слышал о нем от других, то есть о том, что оно может быть. Тимофей был прирожденным оптимистом и абсолютно добрым человеком. Его доброта была настолько искренней и, если хотите, чистой, что мало кто мог даже предположить, что это всего лишь маска и что желание понравиться всем несет за собой какие-то меркантильные мотивы. Такие люди если и попадались, то через пару минут общения с Тимофеем понимали, что ничего плохого в этом человеке быть не может, кроме, может быть, его «лакейской» модели поведения. Последняя была неотъемлемой частью его амплуа – он всем и во всем пытался угождать. Надеть бы на него лакейский фрак и выпустить к дверям дорогого европейского отеля, и нашел бы Тимофей свое истинное призвание, и не надо бы было ему пробиваться сквозь путы корпоративных правил и законов. Но судьба распорядилась иначе и забросила его в мир «офисного планктона», не наделив при этом никакими свойствами для успешного плаванья.

Официально Тимофей отвечал за поддержку продаж, неофициально был нашим переводчиком, но по факту не делал почти ничего. В лучшем случае за неделю мог перевести пару страниц текста, посвятив рассказам об этом остальные двадцать часов своей работы. «Это очень сложный текст, его так с ходу не возьмешь…» – говорил он, когда кто-то просил его что-то перевести. Затем забирал текст, садился за стол и что-то делал. Проходил день или два, и просящий, не выдерживая, брал его и переводил все сам, не дожидаясь результата от Тимофея. Работал Тимофей с раннего утра и до позднего вечера, домой уходил, как правило, после девяти. Ребята рассказывали мне, что даже один раз он остался работать в Новый год. Только вот что он делал, никто не знал, вернее, знали, что не делал ничего, зачем-то изображая бурный рабочий процесс. На мониторе у него была пленка, не позволяющая видеть экран со стороны, так что мы могли только гадать – включен ли вообще у него компьютер или нет. На него мне жаловались абсолютно все… Вернее, даже не на него самого, а на его полную бесполезность для нашего бизнеса.

– Зачем же вы его взяли на работу? – спрашивал я старожилов бизнеса.

– Да ты понимаешь, он нам сказал, что в «Моблайне» у него несколько десятков людей было в подчинении, и отвечал он там за всю бумажную работу по продажам, – оправдывались они.

– И что же вы, поверили?

– В том-то и дело, что да, мы же не знали, кто он на самом деле.

– А теперь хотите, чтобы я его уволил, так как сами не смогли?

– Ну, просто как его уволишь, он и не поймет-то даже за что, рука на него не поднималась просто. А ты уж сам решай, что с ним делать…

Была у Тимофея одна очень интересная особенность, которая, видимо, и помогла ему устроиться на работу. Он был от природы сказочником, ну, или фантазером. Причем умудрялся так завираться, что уже и сам верил в те небылицы, которые выходили из него обильным потоком. Первый раз я заметил это на обеде с руководством, куда я решил его пригласить по незнанию. Мой босс в самый разгар ужина стал интересоваться тем, как из Москвы добраться до Сочи. Дело было как раз перед Олимпиадой, и всех иностранцев этот вопрос волновал больше всего. Участники ужина начали было рассказывать о возможных вариантах, как вдруг Тимофей всех прервал:

– Да зачем на самолете туда лететь, дорого ведь, да и билет сейчас не купить уже перед Олимпиадой, – отрезал он.

– А как? На поезде тогда? – поинтересовался президент.

– Да нет же, какой поезд, на машине можно.

– Так это же долго… на машине-то, – ответили все.

– Долго, если дорог не знать. В общем, есть там дорога… прямая, шоссе от Москвы до Сочи, без остановок как бы…

– Чего?! – вырвалось уже у меня.

– Ну, мы с другом эту дорогу случайно нашли, ночью потерялись в Подмосковье и случайно выехали на какую-то пустую трассу, – в спокойном духе продолжал Тимофей.

– И что?! – уже не выдержал мой босс.

– Да так, ничего. Поехали по ней быстро. Она же пустая была, видать, не знал еще никто про нее. Секретная! Ну и доехали… до Сочи. Потусили там, а утром домой вернулись.

– Тимофей, а ничего, что там горы вообще-то? – уже не выдержал я.

– Ну да, точно, горы тоже были, но в них тоннели прорыли, сейчас новые машины закупили под Олимпиаду, бурят в горах тоннели… довольно быстро.

Наступила звенящая тишина, и кто-то резко перевел тему, чтобы не зацикливаться на этом странном путешествии. Но после ужина президент подошел ко мне и спросил:

– Это правда, по поводу прямой дороги из Москвы в Сочи под горами?

– Нет! – однозначно ответил я.

– Николай, этот Тимофей очень странный человек…

– Я тоже это заметил, – ответил я и попытался перевести все в шутку.

Со временем Тимофей перестал меня стесняться и стал выдавать подобные истории пачками. За один обед он с легкостью мог сочинить их до трех штук, причем спорить об их правдивости с ним было бесполезно. То он встретил в метро девушку-модель с усами Д’Артаньяна и убеждал, что носить закрученные усы у моделей теперь является нормой, то о том, что его подруга из Усинска (откуда приехал Тимофей), соблазняя шейхов в Эмиратах, стала миллионершей. Причем ни один из шейхов так с ней и не переспал, в силу того, что, видя ее голой, уже достигал оргазма от одного только этого созерцания и не был уже способен ни на что другое, отдавая ей все, что у него было. А то вообще грозился позвонить какому-нибудь другу-олигарху и пригласить его к нам на ужин в разгар вечернего мероприятия. Последнее, надо добавить, делалось уже не в очень трезвом состоянии.

Тимофей был странным, и все об этом знали. Хуже всего было то, что он был абсолютно бесполезным для нашего бизнеса, и я, как руководитель, понимал, что решение рано или поздно надо будет принимать. Напротив, Тимофей ходил в отдел кадров и устраивал там небольшие скандалы – требовал, чтобы его ценили, повышали зарплату и в целом обрисовали ему дальнейший путь в корпорации. Понятие о зарплатах он черпал из каких-то историй друзей-сказочников:

– В Москве средний представитель «офисного планктона» получает триста штук в среднем. Так что с работой и деньгами в Москве проблем нет, – говорил он всем.

Себя он, видимо, тоже оценивал в эту цифру, хотя его реальная зарплата была в несколько раз меньше. Но, по словам кадровиков и некоторых сотрудников, Тимофей вовсю готовился к повышению, тем самым не оставляя мне выбора.

Утром я назначил встречу, на которую пригласил нашего главного эйчара и Тимофея. Последний был в прекрасном расположении духа, я же, напротив, чувствовал себя ужасно скверно. Я жутко не люблю увольнять людей, которых не брал на работу, понимая, что мне приходится исправлять чужие ошибки. Но это уже часть моих обязанностей, и от нее никуда не деться. В общем, мы втроем собрались в маленькой переговорной.

– Тимофей, я знаю, что вы уже давно в этом бизнесе и ждете каких-то перемен… В общем, я постоянно слышу, что вы недовольны своей позицией и зарплатой, – начал аккуратно я.

– Ну, в целом я доволен. Но надо же расти. В Москве «офисный планктон» в среднем зарабатывает…

– Да, да. Я это слышал. Можете не продолжать, – перебил я его.

– Ну да, вот поэтому я думаю, что я уже готов к росту… давно.

– Тимофей, вы только правильно меня поймите сейчас. У нас нет возможности для вашего роста, и мне кажется, что… Вам их надо поискать за пределами компании. Здесь вы не сможете реализовать свой потенциал…

– Что вы хотите этим сказать? – немного испугавшись, спросил он.

– Я думаю, что вам лучше поискать другую работу, Тимофей.

– Вы хотите меня уволить?

– Да, – поставил я точку.

Возникла небольшая пауза. Тимофей не знал, как ему дальше вести себя, основные слова были сказаны. Он внезапно встрепенулся, улыбка вновь появилась на его лице:

– Да, конечно, я легко найду себе работу в Москве. Вы за меня не переживайте. В Москве ведь средний представитель «офисного планктона» зарабатывает триста штук. Так что вы за меня не переживайте…

– Не буду, – соврал я. В этот момент мне стало его жалко. Я вдруг понял, что он действительно искренне верит во всю ту чушь, которую обсуждают вокруг, и во все те истории, которые он придумывает. В общем, в весь этот информационный мусор, что нас окружает. И я стал за него беспокоиться.

– У меня все будет хорошо. Я сегодня же уйду. А ребятам скажите, чтобы не расстраивались, да и вы, Николай, не расстраивайтесь, а то у вас лицо какое-то грустное стало.

– Ничего, Тимофей, это я так… Не обращайте внимания.

– Все будет хорошо!

С того момента прошло уже несколько лет, но, насколько мне известно, он так и не нашел работу. Вернее, были какие-то проходные варианты, но Тимофей не удержался и на них. Он даже вернулся в Усинск на какое-то время, но и там его никто не ждал. Недавно я случайно встретил его в одном из переулков Москвы. Он шел с какой-то дамой под ручку. Обрадовавшись, он подбежал ко мне.

– Николай, добрый день, как я рад, что вас встретил, как у вас дела? – начал он.

– Здравствуйте, Тимофей, все нормально, как у вас?

– Да все замечательно.

– С работой-то как?

– Да ничего-ничего, Москва ведь, тут без работы не останешься, были какие-то сложности, но все решилось, вы за меня не переживайте, а то у вас опять лицо грустное стало, – радостно сказал Тимофей.

– Да ничего, Тимофей, это я так, не обращайте внимания.

– Все будет хорошо, Николай!

И каждый из нас пошел и дальше своей дорогой. Безработный и счастливый Тимофей и грустный и измученный жизнью руководитель успешного бизнеса разошлись, как в море корабли, – один легкий парусник, другой же тяжелый и нагруженный фрегат, уже с серьезным креном на бок. И неизвестно, кто из них дольше проплывет в конечном счете. Больше с Тимофеем мы не встречались…

Проверка

Марина всегда знала, что она сильно отличается от других. Это было ей известно еще с детства. Нельзя сказать, что это как-то особенно ее беспокоило, но шли годы, и у всех друзей жизнь начинала складываться по каким-то стандартным, заведомо известным всем шаблонам, а вот у нее нет. Все как-то не менялось, будто бы зависло где-то в прошлом, застыло и не может сдвинуться с места. В детстве Марина такого не чувствовала, хотя и знала, что мама недолюбливает ее подруг за то, что они мало похожи на Марину:

– Марина, ты должна быть во всем правильной! Ты поняла? Если ты хочешь прожить достойно, как порядочные люди, то ты не должна нарушать ничего. Правила есть везде – в любых сообществах, группах и компаниях. А продвигаться там можно и зарабатывать себе авторитет, только соблюдая их. Запомни, правила – это и есть жизнь! А твои подруги все время что-то нарушают и жизни, по сути, не знают. Ты усвоила это?

– Усвоила, – говорила Марина и бежала играть с подругами.

Однако годы брали свое, и давление семьи стало сказываться на характере Марины. В старших классах, когда ее подруги начали покуривать во дворе школы, она предпочитала от них держаться подальше. На школьные дискотеки не ходила, а об ухаживании мальчиков жаловалась учителям. Со временем это стало сказываться на ее отношениях с классом: Марину стали избегать.

– Я же тебе говорила, что все они неправильные, твои одноклассники, нет у них ни принципов, ни установок, жизни, в общем, нет. Вот увидишь, ничего из них не выйдет. А из тебя выйдет, еще как выйдет! – говорила ей мама.

Школа закончилась, и Марина переехала жить в Москву из своего дальнего провинциального городка, поступив в один из экономических вузов. Поначалу все складывалось удачно: на время все ее установки как будто улетучились, растворились в новой московской жизни. Улучшало ситуацию еще и то, что мамы тоже не было рядом. Марина даже как-то расцвела, на лице наконец-то появилась долгожданная улыбка. Своей еще отчасти юной привлекательностью она стала притягивать взгляды молодых людей, которые иногда пытались знакомиться с ней на улице. Где-то глубоко внутри Марине это льстило, но как только дело доходило до разговора, ее установки проявлялись во всем цвете своей палитры. Получалось примерно так:

– Здравствуйте, девушка, а вам не говорили, что вы – очень красивая? – говорил обычно какой-нибудь ухажер в попытке начать разговор.

Вместо ответа Марина начинала его судорожно осматривать и искать какие-то нарушения или недостатки, о коих сразу же сообщала новому спутнику. Хуже всего приходилось женатым, их она любила отчитывать больше всего.

– Можно у вас паспорт попросить, и скажите, где вы работаете? – отвечала она вопросом на вопрос.

– А это как-то связано с моим комплиментом?

– Вы сначала дайте паспорт и ответьте на мой вопрос, а потом уже и я вам отвечу.

Как правило, люди не давали ей никаких паспортов и решали не связываться с таким неадекватным поведением, но находились и смельчаки, которым потом приходилось нелегко.

– Вот вам мой паспорт, я перед вами чист, весь как есть, судите строго, если хотите, – с усмешкой говорил ухажер, не понимая, что его ждет.

– Судить вас будет коллектив на работе и ваша семья, не беспокойтесь, я сообщу все куда надо. Вы – аморальный человек и живете не по правилам, хотя бы признайте это!

В результате люди начинали упрашивать ее вернуть паспорт, умоляли на коленях, каялись во всем и клялись круто изменить свою жизнь. Марине льстила ее роль «судьи», и она даже чувствовала себя неким моральным санитаром, пока один из «кавалеров» за попытку не вернуть его паспорт не «съездил» Марине по лицу, выкинув ее сумку в стоящий рядом мусорный бак, при этом грязно ее обматерив. Вернувшись в общагу в слезах, Марина стала жаловаться соседке:

– Да как же так можно? Я же как лучше хотела, помочь ему хотела исправиться. Чтобы он стал жить по правилам, стал соблюдать мораль! – завывала она на кухне.

– Марина, да брось ты уже это – всех укорять своими правилами и моралью, живи обычной жизнью, – ответила ей новая подруга, не знавшая детства Марины.

– Но ведь правила – это жизнь! Мораль – это… это хорошо! – стала кричать Марина.

– А кто эти правила придумал? И что такое это вообще – «мораль»? У нее есть определение?

– Я… я не знаю, я никогда не думала, если честно… но это… это точно хорошо, а правила тоже кто-то хороший, наверно, придумал…

И в этот момент Марина вдруг осознала, что никогда не задумывалась над значением этих слов и на самом деле не может дать им хоть какого-то формального определения. Это открытие повергло ее в шок, и она кинулась искать значение этих слов в Интернете, но толком ничего конкретного не нашла. В тот день она впервые усомнилась в своих установках, у нее даже промелькнула мысль о том, что много лет ее обманывали, пичкали понятиями, у которых определения-то толком и нет. В ее жизни вдруг опять началась волна потепления к людям… она поняла, что к ним нужно уметь приспосабливаться. Как говорится, нет худа без добра, и удар по лицу случайного ухажера заставил Марину пересмотреть свои принципы.

Но шли годы, менялись работы, у бывших одноклассников уже подрастали дети, только вот в жизни Марины особых изменений не наблюдалось, ну, если только по карьере: в то же время жизнь тихонечко подбиралась к сорокалетнему рубежу. Текущая работа была ее мечтой. Исполняя миссию аудитора всех финансовых операций в крупной компании, Марина проверяла их на правильность по всем возможным параметрам. Любая сделка, хотя бы немного не подходившая под критерии компании, многократно усиленных Мариниными принципами, отметалась мгновенно. Бедные бухгалтеры валялись у нее в ногах, когда приходилось сдавать очередной балланс – Марина проверяла все очень дотошно, и любая самая мелкая неточность была достаточной, чтобы отклонить документ. Опять ей досталась роль своего рода санитара, но уже не аморальных ухажеров, а корпоративных сделок, и удара по лицу, который мог бы ее отрезвить, тут ждать не приходилось.

Один из бухгалтеров компании по имени Юрий ей сильно нравился, главным образом своей правильностью. Приехав в Москву из далекого провинциального города и устроившись на работу в хорошую компанию, он всеми силами держался за нее – за плечами уже снежным комом росли кредиты. По этой причине он сдувал с Марины пыль и терял дар речи, когда та вызывала его на разговор по поводу его отчетов – одно ее слово – и Юрий мог вылететь с работы в тот же миг. Он был от нее в полной зависимости, так как считал свою текущую должность верхом карьеры и уже даже боялся помышлять о чем-то большем. Хотя они и были с Мариной ровесниками, он уже обзавелся семьей, состоящей из жены-москвички и пары ребятишек, и мечтал о тихой и спокойной старости где-нибудь в ближайшем Подмосковье. Никаких правил в компании он не нарушал, приходил раньше всех, уходил позже, иногда оставался работать в субботу, для верности.

«Какой же он все-таки хороший, этот Юрий, такой правильный во всем, жалко только, что женатый. Хотя, с другой стороны, почти все в таком возрасте уже женатые или разведенные. А если разведенный, то, значит, семью оставил, что тоже нехорошо по всем правилам. Меня, в случае чего, может оставить, так пусть уж лучше женатый, чем разведенный…» – подобные мысли блуждали у Марины в голове каждый день, и она пыталась их отгонять, как могла, в силу их неправильности. Но сердцу ведь не прикажешь, и тонула Марина в своих нерастраченных чувствах все сильнее и сильнее, наплевав на все правильности и морали вместе взятые, грустила вечерами и иногда даже тихонько плакала.

Юрий же пытался по возможности избегать Марину, чтобы лишний раз не подставлять себя под удар и не испытывать судьбу. Хотя всегда улыбался ей при встрече и не упускал возможности похвалить ее работу, а иногда и внешность. Последнее, кстати, давало Марине надежду думать о взаимности, о том, что между ними что-то возможно, хотя это были лишь ее грезы, про реальность она и не мечтала. Уж слишком это было бы неправильно для Марины. Но ведь сердцу…

И этот день мало чем отличался от других, и никто не ждал от него чего-то необычного. После двух в офисе внезапно распахнулись двери, и забежала группа одетых в полицейскую форму людей: компания подверглась внештатной проверке налоговых органов. Всех служащих попросили не покидать рабочие места, их компьютеры собрали, а столы попросили открыть. Офис покидать запрещалось. Пребывая в полном ужасе от увиденного, Марина позвонила своему начальнику – иностранцу, который только что проснулся в отеле и пытался восстановить в своей памяти бурный московский вечер.

– Шеф, что мне делать? Тут люди какие-то все оцепили, компьютеры забрали, проверка у нас какая-то! – кричала в трубку Марина.

– Проверка? Что еще за проверка? Хотя… – выдавил из себя шеф кое-как, головная боль не давала возможности не только говорить, но и мыслить нормально.

– Что мне делать? Это же ужас. Вы просто не представляете, что тут происходит.

– Следите, чтобы все было по правилам. Да, и… полная секретность, то есть чтобы никто и никому не говорил, такие вещи нельзя разглашать. – На слове секретность он сделал особое ударение, подумав, что хоть что-то толковое пришло в его голову в таком состоянии.

– Я вас поняла, я за всеми буду следить и обо всем сообщать!

– Ну, и чтобы… как это у вас говорится? Ни комар не пролетел, ни змея не проползла. Так, по-моему? Хотя не суть. Главное, в общем, секретность, ничто не должно попасть наружу.

– Тогда я пойду исполнять?

– Идите. – И шеф с радостью выключил телефон и побежал к мини-бару в попытках найти хоть что-то спиртное для борьбы с нахлынувшим похмельем.

Марина судорожно бегала по офису, оглашая всем, что следует соблюдать полную секретность и никому не говорить о проверке, а те, кто «сольет» информацию, будут строго наказаны или даже уволены. Вдруг она услышала в коридоре чей-то телефонный разговор.

– Я задержусь сегодня, тут проверка какая-то, – говорил кто-то в трубку телефона. – Да не знаю я, по-моему, налоговики что-то ищут… В общем, приеду на час позже, чем обычно.

Марина выбежала в коридор и увидела там Юру. В этот момент что-то екнуло у нее в груди и руки затряслись:

– Юра, как же ты мог… зачем ты позвонил? Информация ведь вышла наружу теперь… Что же теперь с нами будет?

– А что, нельзя было этого делать? Я не знал, извините, если что. Просто жену предупредил.

– Что же ты, что же… вы наделали? Я обязана сообщить… куда надо. Принять меры… Все по правилам должно быть, все по правилам… – Ее трясло, лицо бледнело и она начала падать в обморок, но как-то смогла перебороть себя и удержаться на ногах. Внутри боролись друг с другом чувства безответной любви и долга. Она понимала, что если скроет факт утечки, то поставит под удар свои принципы, в противном случае поставит под удар судьбу возлюбленного.

Юрий, будучи уже белым как стена, стоял рядом и что-то бормотал. Марина потихоньку поковыляла к своему рабочему месту, нашептывая себе фразы следующего толка:

– Ну как же он мог? Он же нарушил… Нет, я сообщу все-таки. Скрывать такое нельзя. Он же правильный такой… был…

Сотрудники смотрели на нее и понимали, что что-то с ней не так, что внутри нее происходит какая-то ведомая только ей борьба, от которой зависит все ее дальнейшее существование. Она зашла к себе в кабинет, закрыла на ключ дверь и набрала номер начальника…

На следующий день она пришла на работу и решила пройти рядом с кабинетом руководителя отдела кадров, Юрий уже был там. Весь бледный, с трясущимися руками, он едва мог говорить, в глазах у него стояли слезы. У Марины от увиденного сжалось сердце, и она быстрым шагом, чтобы меньше страдать, пошла к себе в комнату, где ее уже ждал начальник:

– Марина, вы – молодец, все правильно сделали. Проверка эта какая-то ложная оказалась, напутали они что-то. Но мы проявили бдительность и наказали нарушителей, ну, как говорится, чтобы никто не расслаблялся. Хочу объявить вам благодарность! – В этот момент он проглотил очередную таблетку от похмелья.

– А что теперь с ним будет, его уволят? – Слезы стояли у нее в глазах.

– Юрия-то? Не знаю, какая разница? Скорее всего, просто выговор объявят, но вы не берите в голову, это не важно.

Марина вышла из кабинета и быстрым шагом направилась на кухню, чтобы приготовить себе завтрак и хоть как-то переключиться. Нарезав себе колбасы и заварив чай, она стала механически все поглощать, тупо глядя в окно. Сидящие вокруг смотрели на нее и понимали, что с ней что-то происходит. Вдруг из ее глаз бурно потекли слезы, а из сжавшейся груди внезапно вылетело:

– Вот суки! Ненавижу…

Резко встав, Марина швырнула тарелку с колбасой в стену, кружку – в раковину и уверенным шагом направилась в кабинет отдела кадров…

– Он ни в чем не виноват, я оклеветала его! – выпалила Марина с порога кабинета главного кадровика, симпатичной молодой женщины восточной внешности по имени Алла.

– Кто не виноват? – переспросила Алла, находясь в легком недоумении.

– Он! – И Марина указала на сидящего рядом Юрия. – Он не виноват, я не хотела… я солгала. – У Юрия в этот момент сильно расширились зрачки и появилась какая-то необъяснимая улыбка.

– Так он же сам нам сказал, что звонил вчера жене. Что это за ерунда происходит? Я сейчас лучше вашему начальнику позвоню, Марина, пусть он с вами обоими разбирается, детский сад какой-то устроили, – отрезала Алла.

– Не надо начальнику, пожалуйста, он исправится, он ведь такой… хороший, он будет теперь жить по правилам, – и у Марины опять потекли слезы.

– Знаете что? Идити вы оба вон отсюда, и чтобы я вас больше не видела, по крайней мере сегодня, – закончила беседу Алла.

– Спасибо, он исправится, я обещаю. – И радостная Марина вылетела из кабинета с сияющей улыбкой на устах, за ней выполз и раздавленный всем происходящим Юрий.

С тех пор больше никто из них правил не нарушал, но, проходя по коридору, оба открыто улыбались друг другу, при этом у одной начинало щемить в груди, а другого – нервно дергаться правый глаз.

Меломан

Я прилетел в аэропорт Шереметьево и, подхватив багаж на ленте, быстро направился к выходу искать своего водителя. Нашу компанию обслуживала служба такси, и выделенных водителей у нас не было, поэтому предстояло еще опознать своего в толпе встречающих. Каждый раз это были новые люди, начиная от молодых студентов старших курсов, подрабатывающих после занятий, и заканчивая седыми кавказцами с рынков. В общем, приходилось только гадать, кто ждет тебя в этот раз.

Настроение у меня было ужасное, и чувствовал я себя скверно. Причиной этому был проигранный тендер, бурный вечер с заказчиком и последовавший за этим ночной перелет. В общем, я толком не спал, и у меня уже начинала болеть голова от всего пережитого. Ухудшало ситуацию еще и то, что на улице шел сильный дождь и, несмотря на то, что было утро, за окнами аэропорта стояла кромешная тьма. На выходе в зону прилета я, не дожидаясь, пока мне позвонят, сам набрал номер службы такси и уже было хотел ругаться, что меня не встречают, как вдруг увидел стоящего рядом водителя с табличкой своей компании. На вид он явно не был ни студентом, ни кавказцем с рынка, а обычным русским мужиком: длинным и худым, со впалыми щеками и обязательной кепкой, которую носят все русские водители, независимо от того, какую машину водят. В общем, был он похож на тракториста, оставившего свой трактор в поле и решившего подработать таксистом во время отпуска. Не хватало, пожалуй, только сигареты марки «Ява», которую он сразу закурил, как только мы сели в машину. Водитель был немногословен и помог мне сложить весь мой скарб в багажник машины, которая минут через пятнадцать покинула территорию аэропорта.

Мы ехали довольно тихо, и я пытался хоть немного поспать, так как понимал, что если не смогу это сделать сейчас, то другого шанса у меня не будет. Внезапно мой водитель заговорил:

– Тяжелая командировка была?

– Да они все, как правило, тяжелые, эти командировки, – нехотя ответил я.

– А кем вы работаете, если не секрет?

– По сути, продавцом, ну, не помидоров только, а всяких передовых технологий, – пояснил я.

– Тяжелая работа, наверно?

– От человека зависит, кому-то нравится, а кому-то нет.

– А вам нравится?

– Не знаю, – поставил точку я.

Мы проехали еще полчаса, и я уже было начал дремать, как вдруг мой водитель опять нарушил тишину, немного разозлив меня:

– А вы какую музыку слушаете? Группа у вас какая любимая?

– Попсу. «Иванушки Интернейшнл», ну, или «Руки Вверх», – солгал я в попытках прекратить наш разговор.

– Ну, так это, извините, параша…

– Ну, а что тогда не параша? – поинтересовался я.

– Хотите послушать?

– Смотря что…

– Настоящую музыку, вам понравится, я обещаю.

– Ну, давайте попробуем, раз уж мне все равно сегодня спать не суждено.

Он долго возился с дисками, что-то перебирал, что-то отбрасывал и наконец-то выбрал. Около минуты в машине все еще стояла тишина, как вдруг раздались первые аккорды тяжелого рока или металла, которые поначалу сильно ударили по моей больной голове. Было такое ощущение, что машина изнутри вся состоит из колонок, спрятавшихся везде, и звук попадал не только в уши, но и во все части тела, пронизывая меня с головы до пят.

– Это что? «Металлика»?

– Нет, не совсем, это «Мановар», их живое выступление в Ньюкасле, центральная песня альбома. Но «Металлика» тоже будет, только одна песня, все остальное у них – попса.

– Хорошо, только у меня голова немного болит, я ночью не спал, поэтому у меня тяжело это пойдет.

– Вам не нравится такая музыка? – расстроился водитель.

– Если честно, то я не особо с ней знаком, но послушаю с удовольствием, только вот голова…

– По поводу головы вы не переживайте, мы решим этот вопрос. Да, а сейчас вылетят драконы, слушайте внимательно…

– Кто вылетит?! – испугался я.

– Драконы вылетят, против ангелов – это центральный момент песни. Тихо, а то всю идею пропустите, эта сцена будет длиться минут пять, поэтому сосредоточьтесь.

– Ага, я понял, попробую, – и я начал пробовать представлять ангелов и драконов, но получалось как-то плохо. Водитель это явно заметил.

Внезапно он свернул в переулок и остановился у одного из магазинов.

– Вы что пьете? – спросил он.

– Все, то есть мне все равно, но лучше не водку и не пиво, предпочитаю вино.

– Тогда возьмите коньяк, лучше французский и недорогой, а то так у вас музыка не пойдет нормально. Надо только грамм двести или триста, не меньше. Понимаете?

– Думаю, что да.

Я зашел в магазин и купил бутылку французского коньяка и, удобно расположившись в машине, выпил залпом граммов двести.

– Ну, теперь другое дело, но мы начнем с другой группы сейчас, чтобы вас подготовить, она называется Black Sabbath, а про драконов с ангелами чуть попозже послушаем, надо все-таки, чтобы вы дозрели до этой музыки. А то с вашей музыкальной подготовкой такие вещи слушать рано. Вы только не обижайтесь.

– Я не обижаюсь, – сказал я и почувствовал, как коньяк теплым потоком распространился по моим венам, – я готов слушать вашу музыку.

И следующие полчаса он менял диски, как диджей, рассказывая мне то про драконов, то про ангелов, а то и про каких-то скандинавских существ, названия которых мне до этого слышать не приходилось. Я выпил еще граммов сто коньяка, и он попросил меня больше не пить, чтобы не испортить впечатление от «второй части», о которой мне еще только предстояло узнать.

– Извините, а вы что, знаете английский? – вдруг стало интересно мне.

– Нет, не знаю. А почему вы спрашиваете?

– Ну, просто вы мне про каждую песню рассказываете так, как будто знаете в ней каждое слово.

– Конечно, знаю, у меня есть все переводы и видео со всех концертов, вы даже не представляете, как это прекрасно. Вы поймете, но со временем.

Время шло, и утренний коньяк повышал мне настроение. А самое интересное, что я и правда весь проникся этой странной для меня музыкой. За два часа езды по пробкам я выслушал истории обо всех участниках групп. Самое интересное состояло в том, что мой водитель умело ориентировался в голосах певцов, когда те пели арии:

– Тут он слабо взял, вы же слышите, ах… не тянет, Эрик лучше брал, особенно на концерте в Нью-Йорке.

– Понимаю.

– Ну, думаю, в целом вы готовы ко второй части.

– Готов, – ответил я, не имея понятия, что из себя представляет вторая часть.

Машина свернула в переулок и остановилась у магазина.

– Теперь возьмите виски, грамм двести, не больше, можно «Рэд Лэйбл», для этой группы пойдет, другие вам еще рано ставить. Поняли?

– Ага, понял, но, может, лучше коньяк допить, там еще грамм двести осталось?

– Да что вы говорите, кто же под Euphoria коньяк пьет, тут только виски.

– Ну, вам виднее, сейчас тогда, – и я заскочил в магазин и схватил две маленькие бутылочки «Рэд Лэйбла» по сто грамм каждая.

– Как вас, кстати, зовут? – спросил водитель.

– Николай.

– А я Иван. Будем знакомы.

– Очень приятно, Иван, – сказал я и залпом выпил первую бутылочку виски.

– Николай, вы себе даже не представляете, что это за мир. Я каждую пятницу прихожу домой, накатываю… конкретно, надеваю наушники и ухожу туда, в этот мир, часа на три-четыре. И возвращаюсь новым человеком, способным пережить еще одну сложную неделю в этом тяжелом настоящем мире. Но что-то я отвлекся, Николай, пейте быстро вторую бутылку, и начнем.

И мы начали: в моей голове опять летали какие-то существа и сражались викинги с драконами. Музыка жила уже в каждой моей клетке, и я не делал особых различий между произведениями, хотя они и длились минут по десять.

– Ну как, Николай, пробрало? Я уже вижу, что да, как же вас зацепило-то… ух…

– Пробрало, еще как пробрало.

– Сейчас такое начнется, такое… б***ь, начнется, дракон этот как даст п*** этим викингам за то, что вторглись на его территорию, суки! – с трепетом кричал он.

– Да, я это уже понял, а он красный или зеленый? – зачем-то спросил я.

– Дракон-то? Думаю, что это синий, хотя, может быть, и красный, хрен его знает, я уточню на всякий случай. – И он полез читать описание песни.

В этот момент мы подъехали к моему подъезду, и я уже начал было собираться, но мой водитель меня остановил:

– Николай, этот альбом надо дослушать, а то вы не поймете сути. Вы согласны?

– Да, – в недоумении ответил я.

– Тогда я немного отъеду от вашего подъезда, чтобы вы не отвлекались, и дослушаем вместе. Денег за это я не возьму. Хорошо?

– Договорились.

Мы еще полчаса слушали альбом, пока он не закончился. Я тихонько допивал остатки коньяка и все еще не мог понять, как этот Иван настолько проникся чужеродной нам культурой, как он, не понимая ни единого слова, получал такое удовольствие от этой загадочной музыки. В этот момент я поймал себя на мысли, что чувствую себя прекрасно, свежо и от былой усталости не осталось и следа. Напоследок он подарил мне диск какой-то неизвестной группы и сказал, что это уже третья ступень, но пока мне лучше ее не слушать. Мы тепло распрощались, и я поднялся домой.

На пороге квартиры меня встретила жена:

– Привет, ты как-то свежо сегодня выглядишь, как будто наконец-то выспался в самолете и не пил вчера? – без иронии спросила она.

– Ну, отчасти так оно и было, – не вдаваясь в подробности, ответил я и направился есть завтрак, стоящий на столе.

Стукач

Айтишники народ довольно странный, причем во всех отношениях. Их выдает все, начиная от внешнего вида и заканчивая их манерой разговора. Попадая в какую-то особенную нишу между программистами и инженерами, они так и не могут определиться до самого конца в своем предназначении, провисая или зависая в своей карьере на второстепенных позициях. Поэтому, наверное, я никогда и не видел, чтобы айтишник делал блестящую карьеру, да что там блестящую, хоть какую-нибудь карьеру в корпорациях. Годами они сидят в своих комнатах-норах, опутанные проводами и заваленные старыми платами, хорошо, если еще помытые и побритые, и копаются в сломавшемся или устаревшем железе, как будто пытаясь там найти смысл их существования, который, в свою очередь, то ли ищется слишком долго, то ли вообще отсутствует. Нельзя сказать, что при этом большинство айтишников являются людьми позитивными и конструктивными, но и злобными и скользкими их тоже не назовешь. Они скорее нейтральные во всем и реализуют свои личностные таланты скорее за пределами компании, нежели в ее пространстве. Они как евнухи в гаремах – без них не обойтись, но и претензий у них нет ни на что. Подобных айтишников я встречал во всех компаниях, и редко находились исключения из этого правила.

В нашей компании их было двое – Кирилл и Федор. Первый был довольно самодостаточным типом, со странностями, но не подлым и всегда предсказуемым. Собирал сплетни хуже любой бабы в первую половину дня и разносил их по компании – во вторую. Ходил по коридору исключительно в полосатых носках и по этой причине ассоциировался у меня с котом из булгаковского романа «Мастер и Маргарита». Работу свою он не любил и делал ее неохотно, рассказывая, что в далекой Норвегии таких людей, как он, ценят и платят им огромные деньги. Впоследствии он туда и уехал, получив, помимо новой зарплаты, право на возврат доброй ее половины в виде налогов норвежскому государству и полное отсутствие слушателей собранных им слухов, о которых в Норвегии, видимо, было не принято говорить. В результате такой трансформации его внешних привычных условий он превратился в интернет-террориста и писал нам на всевозможных сайтах. Вначале мы отвечали через раз, потом – через два, а потом и вовсе перестали, внеся со временем Кирилла в черный список.

Напарником же любившего поговорить Кирилла был второй айтишник по имени Федор. Будучи полной противоположностью своего визави – худой, молчаливый и вечно мрачный тип, – он был недоволен всем, что его окружало. Приехав в Москву из какого-то Урюпинска, он первым делом взял кредит лет на тридцать и купил огромную трешку почти в центре Москвы. По этой причине оказался в огромной долговой яме и стал экономить на всем, начиная от одежды, которую он не менял, и заканчивая едой, которой нас кормили в обед бесплатно. Несмотря на то, что она была отвратительна, он умудрялся съедать по две порции, чтобы можно было дома пропустить ужин. А пропускать его предстояло еще двадцать девять лет, и этот факт, видимо, сильно расстраивал Федю. Женщин он не имел и к ним не стремился, видя в них чистое зло, способное посягнуть на его заветное жилище. Однако это чувство было взаимно, и слабый пол шарахался от него за версту, завидев его в коридоре, не то из-за какой-то странной ауры, не то от мерзкого внешнего вида. Он напоминал мне горбатого ключника из мультфильма про Конька-Горбунка, такой же сухой, кривой и с натянутой тонкой улыбкой на кончиках губ. Я его однозначно не любил, как, впрочем, и все остальные. Но связываться с ним мы как-то даже побаивались, поэтому обо всем просили Кирилла, а тот, по своей доброте, редко нам отказывал. По этой причине Федор работал все меньше и меньше, а Кирилл все больше и больше.

– Я больше не буду ездить ни в какие командировки, только по московским компаниям буду работать. Пусть Кирилл катается, а я больше не поеду, – в один день гордо заявил нам Федор.

– Это по какой такой причине? – поинтересовались мы.

– Там только деньги и тратишь в этих командировках, одни расходы, в общем. Да и еду покупать там надо, а тут на халяву кормят, – сказал он и ушел.

Мы проводили его взглядом.

– Да уж, распустился совсем, никто не хочет связываться с этим говном, вот оно и оборзело совсем, – спокойно заметил Артем.

– Ну, да и хрен с ним, пусть местное говно со своим собратом разбирается, не лезть же нам в это, – добавил Миша.

– Неправильно как-то это, – закончил беседу я.

С того дня все так и повелось – Кирилл не вылезал из командировок, а Федор как будто даже и потолстел при своей болезненной худобе от отсутствия явной работы, так как заказчиков в Москве у нас почти не было. Но надо добавить, что и визиты к последним у него вызывали бурю отрицательных эмоций, так как иногда приходилось пропускать обед, а с ним и ужин. И, казалось, все уже начали к этому привыкать, кроме меня.

Рано утром мне позвонил заказчик из Краснодара и сказал, что им срочно требуется наш специалист, так как слетела система сервера и остановился весь центр обработки и интерпретации. Их специалисты перепробовали все, что могли, но ничто не помогло. Кирилл был в каком-то городе, и мне пришлось вызвать Федю:

– Федя, тебе надо срочно в Краснодар лететь. Там в «ГазНефти» сервер накрылся, и они ничего не могут сделать. В общем, покупай билет как можно скорее – и в путь, – со всей ответственностью заявил я.

– Я никуда не поеду, я же сказал, что только по Москве, – сухо ответил он.

– Ты поедешь, Федя, кроме тебя некому, ты же знаешь ситуацию.

– Да, знаю, но я не поеду, потому что в командировках деньги тратятся, – настаивал он.

– Федя, ты чего, совсем мудак или как? Ты думаешь, что я тебя тут буду упрашивать? Это твоя работа, и ты должен ее делать, а то, что у тебя деньги тратятся, меня не е***т. Они у всех тратятся – у меня, у него, да у всех. В общем, давай уж езжай, там каждый час простоя нам аукнется огромными проблемами.

Он весь напрягся, покраснел и прошипел:

– Ты мне за это ответишь…

Он резко развернулся и вышел из комнаты. Мы все были в недоумении.

– Мне послышалось, или он это и правда сказал? – начал иронично Миша.

– Тогда и мне послышалось, наверно. Да уж, совсем охренел, надо бы на него Антону пожаловаться, а то еще гадость сделает какую-нибудь. А гадости нам сейчас ни к чему, – подхватил Артем.

Я не нашел, что на это ответить, но вскоре мне сообщили, что Федя купил билет в Краснодар.

– Видишь, Коля, как ты его вылечил. Полетит, куда он денется. А то пугает тут еще нас, говнюк, – с ухмылкой сказал Артем. Все успокоились, так как гадостей, которых мы ожидали, не последовало… по крайней мере пока.

Примерно через два часа всей компании, включая ее руководство, пришло следующее письмо от Феди:

«Уважаемые коллеги,

прежде всего я хотел бы поблагодарить наших сейлсов за их нелегкий труд, который приносит всем нам деньги и, по сути, нас кормит. Еще раз огромное им спасибо! Но давайте все-таки разберемся, что же это за люди такие, поименно. Начнем с самого достойного – Артема.

Он человек явно профессиональный, целеустремленный, и у него большое будущее, я думаю. Одет он, как всегда, с иголочки. Есть и у него свои недостатки, но они ведь у всех есть, мы же все люди и мы несовершенны. Я думаю, что наш неудавшийся флагман Артем и правда смог бы им стать, если бы еще при этом работать любил, а то ведь толку от него, как с козла молока. И мы все про это знаем, но молчим, чтобы не обидеть его! Так давайте же и дальше молчать.

Миша у нас человек творческий, при этом довольно мирный. Говорят, что любит рисовать. Ну, так и рисовал бы себе, чего, спрашивается, в продажи пошел? Плохого про него сказать ничего не могу, впрочем, как и хорошего. Людей не трогает, так и на этом уже спасибо.

Самый мерзкий и отвратительный сейлс – это, конечно, Коля. Вечно ему не сидится, лезет во все, не дает людям жить спокойно. Продажи у него, говорят, растут, а ему все неймется, чем-то он в жизни этой не удовлетворен, видимо, все ему не так. Писать про него можно много, и все только в отрицательном свете, ничего положительного в этом человеке нет. И, несмотря на все его достижения и продажи, мы, как люди другие, отличные от него, должны спросить себя: хотим ли мы работать с этим человеком и что для нас все-таки дороже – деньги или нормальная дружная обстановка? Я думаю, что для всех нас ответ очевиден. Нам не нужны такие коллеги, и пусть они при этом хоть лучшие сейлсы, но все же, я уверен, большинство компании присоединится к моему письму.

Заранее благодарен за поддержку, ваш Федор».

Первым заговорил Артем:

– Вот мудак, все-таки сотворил гадость. Сейчас мне еще эту е***ую премию из-за этого козла не заплатят, – выдавил из себя он.

– Тебе ее и так не заплатят. Ты лучше смотри, что эта сука про Колю написала, это же, б***ь, надо такое сочинить, – сказал Миша.

– Про Колю я не читал, так же как и про тебя, мне про себя хватило. В общем, надо брать премию и валить отсюда поскорее. Это уже для меня очевидно.

Я сидел и не находил слов, письмо было адресовано всем сотрудникам, и очевидно, что на следующий месяц я становился главной темой всех обсуждений. Реакцию же руководства я даже боялся предположить. Мне позвонил Антон и срочно позвал к себе.

– Коля, ты читал, что написал этот мудак? – заорал он.

– Конечно, читал.

– Так это же вообще какой-то урод моральный. Такое написать про лучшего сейлса. Хорошо, что еще президента в копию не поставил. Б***я, от него надо избавляться, он неадекватный. Ладно еще, на мне замкнулось, а то пошло бы дальше, мы бы оба слететь могли из-за этой суки. Ты ему что сказал-то? Хотя не напрягайся, не важно. Давай его позовем? – предложил он

– Давай, – согласился я.

В кабинет зашел испуганный Федор.

– Федя, ты зачем это сделал? – спросил Антон.

– Я написал все как есть, тут чистая правда, мне нечего скрывать, – нервно заерзал Федор.

– Предположим, что это так и есть, хотя я с этим не согласен. Ну, пусть по-твоему. Но ведь это же донос, Федя, ты понимаешь?

– Конечно, – как-то с гордостью ответил он.

– А ты, выходит, кто после этого?

– В смысле кто? Что вы имеете в виду? – растерянно зашуршал Федор.

Антон начинал закипать.

– Ну, как называется человек, который пишет доносы на своих коллег? – усиливал давление Антон.

– Позвольте, позвольте, при чем тут это? У меня одни факты, тут чистая правда, – затрясло Федора.

– Да ты же, б***ь, стукач. Доносчик! Ты хуже фашиста!

– Извините, я больше так не буду, – не выдержал давления Федор и пустил слезу.

– А больше и не надо.

– Я исправлюсь, дайте шанс, у меня кредит на тридцать лет, пожалуйста, – уже выл от горя Федор.

Меня зашатало от происходящего спектакля, и я решил выйти из кабинета и расстегнуть рубашку. В коридоре ко мне сразу подбежал Артем, который слышал крики и спросил:

– Он про мою премию говорил что-нибудь?

– Да, – соврал я.

– И что, заплатят?

– Заплатят.

– Фу, ну, слава богу, я то я уж тут себя накрутил.

И он легкой походкой запорхал по коридору. Из кабинета Антона все еще слышались стоны Федора. С этого момента Федор ездил во все командировки, куда его посылали, при встрече со мной нервно улыбался и сжимал кулаки.

Удар

В этот день Маша проснулась раньше, чем обычно, и сразу направилась на кухню заварить себе зеленого чая. На диване она увидела спящего в одежде мужа: в воздухе все еще стоял запах перегара, а под ногами лежали две бутылки вина. Внезапно, глядя на него, она ощутила резкую боль внутри. Как будто кто-то, незаметный, уколол ее иголкой под лопатку. «Как же он изменился за это время! А ведь когда-то был таким молодым и красивым. Но ведь это он, это же все-таки он. Те же глаза, те же черты лица, та же улыбка, редкая, но та же. Что же происходит с ним, да и со мной?» – стала спрашивать она саму себя и поняла, что еще чуть-чуть, и она заплачет. Их браку было больше десяти лет и, познакомившись еще в университете, прожив вместе всю молодость, они все еще были рядом. По крайней мере физически.

Муж был пьян. С ним это случалось все чаще. Нет, он не был алкоголиком, но уже много лет выпивал по любой возможности, и, казалось, это будет только усугубляться. «Неужели все теперь так и будет до конца жизни? И почему он пьет все время? Что его не устраивает? Все у него есть: жена, дети, деньги, в конце-то концов! Что еще ему надо?» – и опять по ее щеке скатилась маленькая теплая слеза. Она уже давно была в отчаянии и мучилась мыслями по поводу своего брака. «Но он же хороший человек, он нас всех любит, я знаю, просто такой период, просто надо пережить это», – успокаивала она себя. На самом деле они жили в таком режиме уже много лет, и казалось, что оба уже к нему привыки. Их связывали дети, но жизни как-то разделились, у каждого она пошла по своему сценарию: муж руководил западной компанией, зарабатывал деньги и все время был в командировках, дома лишь отсыпался и менял сумки, Марья же ударилась в религию, занималась детьми и смиренно исполняла долг супруги, не зная, на сколько ее еще хватит. «Может быть, это нормально, ну, то есть что все так сложилось? У всех все не идеально, но и не бывает идеального ничего. Копни – и найдешь такое, что и предположить не мог. Так что это нормально, наверно», – все еще бродили мысли в ее голове. Несмотря на все страдания, она понимала, что где-то глубоко все еще связана с этим человеком, и связана сильно: она все еще его любила. Внезапно муж зашевелился и начал подниматься с кровати.

– Ты во сколько лег вчера? – строго спросила Маша, пытаясь показать, что подобный расклад дел ее не устраивает.

– Не помню, думаю, что около часа или двух, я не смотрел, – отрезал муж, направляясь в ванну. Маша пошла за ним.

– А что ты делал?

– Музыку слушал и пил шампанское, в общем, отдыхал.

– А нельзя это без алкоголя делать? В баню сходить, например, или в футбол поиграть? Да все что угодно, только не пить все время.

– Нет, так нельзя. Работал бы в конторе, ходил бы в баню и в футбол бы играл. Но я, как бы это лучше сказать, бизнес развиваю иностранцам и работаю сейлсом, даже не сейлсом, а директором, а они вот так только отдыхают.

– Неправда, не зависят от этого твои продажи. Если бы ты не пил, вы бы даже больше заработали. Все ты врешь!

– Может быть, и заработали, а может быть, и нет. Я не знаю, не пробовал по-другому. Давай сменим тему, в общем, у вас же сегодня корпоратив? – внезапно спросил муж.

– Да, корпоратив! Вечером, – быстро ответила она, хотя и забыла о нем.

– Ну, так ты пойдешь?

– Конечно, мы с Таней собираемся пойти, – соврала она, но твердо решила пойти. Ей было обидно: муж все время летал, бывал на выставках и разных мероприятиях, а она занималась детьми и работала на полставки в русской компании, занимающейся разработкой программного обеспечения.

– Как там Костя ваш? Все еще на плаву? Находит новых инвесторов? – зачем-то поднял нелюбимую для Маши тему муж.

– Не обанкротился! Костя, в отличие от тебя, три раза свою компанию продавал и все еще на рынке. Это ты на американских деньгах сидишь и торгуешь нужным всем продуктом, поэтому и считаешь себя крутым сейлсом, а по факту еще неизвестно, кто ты. Продавал бы русские продукты, которые не нужны никому, посмотрела бы я на тебя.

– Да, я не очень люблю твоего Костю, это правда. Это классический университетский препод по своей фактуре, причем довольно средний. Я в свое время насмотрелся на таких. По мне, так он совсем не бизнесмен. Понимаешь? Но я с тобой спорить не буду, тебе виднее, у тебя свои герои! Как говорится, я не из их числа.

– Лучше бы я с тобой не говорила, только настроение испортил! – заключила Маша и твердо решила идти на корпоратив.

Так начиналось примерно каждое их второе или третье утро: оба расходились с испорченным настроением. Маша набрала номер своей подруги по работе, Татьяны, и обе договорились встретиться вечером в ресторане.

…Юра проснулся, как обычно, около семи утра и решил проведать мать, которая жила в соседней квартире. Она тяжело болела, и ему приходилось с ней нелегко: мало того, что надо было снимать дополнительную площадь, так еще и надо было платить сиделке, так как ходить мать уже давно была не в состоянии. Болезнь матери была тяжелым испытанием для всех: жена терпела, но понимала, что иначе нельзя, маленькая, недавно родившаяся дочь еще ничего не понимала, но та нервозность, что была в доме, невольно передавалась и ей. Родственники Юры сразу дистанцировались от него, когда поняли, что в ближайшие годы ему будет нужна от них только помощь, и скорее всего материальная.

По природе он был оптимистом и очень мирным и конструктивным человеком. Мать с детства учила его не падать духом и в любых ситуациях держать спину прямо и всегда надеяться на лучшее. Он подошел к зеркалу и увидел у себя несколько седых волос: «Надо же, я уже седею, вот как время-то быстро летит. Так ведь незаметно и вся голова станет белой. А ведь меня всегда считали очень красивым человеком, а жизнь вон как повернулась, скоро от этой красоты уже ничего не останется». У него действительно были очень тонкие черты лица, и типажом он напоминал старых актеров, игравших в советских фильмах, чем-то даже смахивал на Василия Ланового. Но его природная скромность и какая-то внутренняя нерешительность не позволили ему пробиться дальше рядового программиста в российской компании, где он послушно работал последние семь лет, прося лишь иногда небольшой прибавки к зарплате в моменты, когда владелец его квартиры поднимал арендную плату. Конфликтов и любых проявлений грубости Юрий избегал и предпочитал удаляться сразу, как только кто-то повышал голос. Все свободное время проводил за чтением книг и общением в социальных сетях с такими же, как он, программистами.

Его жена была такой же тихой, как и он сам, поэтому со временем они перестали замечать друг друга и разговаривали уже скорее из чувства долга, а не потому, что это было кому-то из них нужно. Они были так похожи друг на друга характерами, что каждый из них, поняв это, на следующий день задал себе примерно такой вопрос: «То же самое, что и я, только другого пола. И чем мы, интересно, будем друг друга дополнять? Да и зачем мне второе Я?» Но так как оба были тихие и нескандальные, то решили уже ничего не менять – чувств друг к другу не испытывали, но детей рожали, скорее из чувства долга, нежели по любви. Последнюю свою дочь он назвал Машей, – так звали одну девушку на работе, которой он грезил. Жена выбрала другое имя, но не стала спорить, понимая, что имя Маша имеет для мужа какой-то ведомый только ему скрытый смысл.

Пока он смотрел на свои седые волосы в зеркало и пытался нащупать ногами тапки, к нему подошла жена:

– Ты на корпоратив пойдешь сегодня? – спросила она.

– Точно, сегодня же корпоратив. Пойду, наверно.

– Только не чудите там, а то там у вас куча мужиков и пить толком никто не умеет. Программисты, в общем. Вам вообще надо запрещать корпоративы!

– Раз в год можно расслабиться, обычно мы не пьем в другое время.

– Лучше бы пили в другое время, а то этот ваш «раз в год» потом еще целый год вспоминают люди, оказавшиеся там.

– В этот раз все будет тихо. Обещаю. – Он наконец-то нашел тапки и вышел в коридор.

…В девять утра Костя зашел в свой кабинет и, заварив кофе, начал что-то нервно чертить на бумаге. Потом внезапно скомкал ее и выкинул в ведро. На душе было очень муторно, предстояло пережить очередной корпоратив. Если бы кто-то его спросил, что он не любит больше всего в своей жизни, то он, не задумываясь, сказал бы, что это и есть этот пресловутый корпоратив. «Боже мой, ну кто придумал эту мерзость? Ну, хочешь выпить – пей дома! Почему я должен смотреть на этот вертеп, а главное, его оплачивать? За что мне все это?» – думал он, раскачиваясь на стуле и смотря в потолок. Каждый корпоратив заканчивался какими-то неприятностями, которые ему приходилось улаживать. «Ладно, сяду за стол с Машей и Татьяной, хоть женская компания будет, и то хорошо, будет с кем поговорить», – успокаивал он себя. Маша ему давно нравилась: она сильно выбивалась из всей его компании, и ему было непонятно, что она тут делала и как вообще согласилась у него работать. Большинство сотрудников были приезжими и пытались хоть как-то закрепиться в Москве, она же выросла в состоятельной семье, да и муж у нее руководил американской компанией. Это как-то отпугивало Костю: «Опасно все это, была бы она как все, может быть, и замутил бы с ней чего, а так опасно. Не нужны мне неприятности», – рассуждал он. Но причина была скорее в том, что он действительно был по своей сути университетским преподавателем со всеми вытекающими из этого последствиями, и, несмотря на то, что уже вовсю носил статус директора компании, его сущность да и привычки не изменились с тех времен, когда он читал лекции. В общем, кишка была у него тонка на подобные вещи, но признать он это, конечно, не мог.

Ресторан, в котором проходил корпоратив, был за пределами Москвы: так было дешевле для компании. Маша с Таней встретились у метро и решили поймать машину, чтобы туда добраться. Для обеих это был первый корпоратив в жизни, поэтому их объединял интерес к предстоящему событию, ожидание чего-то нового и общее женское любопытство. Костя пригласил их сесть к нему за столик, что не могло их не радовать, так как являлось знаком внимания директора компании. Доехав до места, они сразу же присоединились к Косте, лицо которого было почему-то очень грустным.

– Здравствуйте, Константин Иванович, мы не рано? – спросила Таня.

– Да нет, девчонки, как раз вовремя, сейчас начнут подтягиваться наши труженики-программисты.

– Если хотите, мы можем за общий стол сесть? – предложила Маша, зная ответ наперед.

– Нет-нет, что ты! Там может быть не очень безопасно. Уж поверьте мне. Главное, досидеть до двенадцати, а там уж можно и по домам. Хотя я, наверно, пораньше уеду, не уверен, что смогу досидеть.

– Обычно корпоративы – это веселые мероприятия. Вас что-то беспокоит? – вмешалась в разговор Татьяна.

– Поверь мне, что этот тоже будет по-своему веселым. Главное, чтобы все хорошо закончилось.

– Будем надеяться, – заключила Таня, так и не понимая, о чем же все-таки идет речь.

…Юра сидел за общим столом, напротив располагался пузатый программист, который раньше играл в какой-то рок-группе.

– Юрик, сегодня будем водку пить, надо погулять от души, – начал пузатый.

– Не, я пиво буду, как-то стремно водку пить.

– Да ты что? Какое еще пиво? Брось это! Раз в год бухаем. Надо уж по полной! Так что возражения не принимаются. – И пузатый сразу налил Юре граммов сто. – Пей до дна!

– Ну, ладно, гулять так гулять! – И Юра залпом опрокинул рюмку.

Он давно уже не мог расслабиться: все вокруг как будто истощало его, поедало внутрение силы, не оставляя их, чтобы жить дальше. Физически он был абсолютно здоров, но вот морально, ему казалось, он был если не инвалидом, то уж точно очень потрепанным человеком. «Накопилось, столько дерьма накопилось! Надо и правда расслабиться, хряпнуть водки и обо всем забыть!» – думал он, опрокидывая переполненную рюмку. Пузатый программист знал Юрину ситуацию с матерью и по-своему жалел его, но, чем помочь, не знал, поэтому старался подливать водки, чтобы Юра хоть немного расслабился. И за первой рюмкой сразу же последовала вторая, а затем и третья…

Через пару часов буйная толпа программистов прыгала в центре зала, подогреваемая музыкой дискотеки восьмидесятых. Юра, обнявшись с пузатым, пытался плясать не то гопака, не то «яблочко». Танцевать он не умел, и все чаще его движения приводили к падениям – он с трудом держался на ногах. «Надо бы мне сегодня к Маше подойти и поговорить. Нет, лучше не говорить, лучше удивить чем-нибудь сразу, поступком, например. Говорят только болтуны, а настоящие ребята сразу поступками берут… Что бы придумать такое?» – думал в танце Юра, и пьяный мозг подбрасывал все более и более бредовые идеи. «Может быть, заказать для нее песню и спеть, типа караоке, или лучше сплясать, тем более что сегодня ноги сами в пляс идут? А лучше и спеть и сплясать сразу…» – зрело в его голове своеобразными пульсациями.

Маша с Таней в этот момент слушали очередной рассказ Кости об одной компании, где он проработал полжизни техническим директором, и старались не смотреть на толпу программистов, которая своими действиями поражала даже бывалых гуляк:

– Так вот, у Насперских мы то же самое делали, что и сейчас, и все продавалось, а сейчас – нет. Не знаю почему, может, раньше не было конкурентов, а сейчас вот – полно. Но я же там был и все видел своими глазами. Так вот – ничего особенного они не делали.

– Константин Иваныч, а это нормально, что программисты прыгают так друг на друга, может, им больше водки не давать?

– А сколько, кстати, времени? Долго еще до одиннадцати? Ух, чувствую, не досидим спокойно.

– А что, что-то может произойти?

– Будем надеяться, что нет. Так вот, у Насперских все то же самое было, один в один, вообще никакой разницы…

В этот момент в коридоре началась заварушка – один из пожилых посетителей ресторана случайно зацепился с пузатым программистом. Вся толпа разом рванулась и окружила несчастного старика.

– Тебе, дед, что, жить надоело? Ты чего клешнями своими машешь? Может, отделать тебя тут, чтобы мать родная не узнала? – начал пузатый.

– Ребята, идите своей дорогой, хватит уже дурака валять.

– Ты тут не быкуй, дед, мы сами знаем, какой дорогой нам идти.

Маша с Таней наблюдали за происходящим и боялись, чтобы никто из программистов не тронул невинного деда, Костя же, быстро встав, направился в толпу, чтобы остановить то, что неминуемо должно было произойти.

Юра вдруг понял, что это и есть тот момент, которого он ждал весь вечер. Да что там вечер, последние три года, с того момента, как Маша появилась в компании. Теперь он знал, какой поступок он должен совершить, чтобы Маша наконец-то обратила на него внимание. Попытавшись собрать остатки сил, он резко тронулся с места, отталкивая всех на своем пути. Как следует разбежавшись, он оттолкнулся от пола, перепрыгнул пузатого программиста и со всей силы ударил старика в лицо. Кровь брызнула на помост ресторана, а бедный старик едва удержался на ногах, попятившись назад. В этот момент Юра повернулся и посмотрел в сторону Маши в поисках ее взгляда, немного оскалившись после удара. В это время толстый программист уже добивал пошатнувшегося деда, а Юра потихоньку перевел свой взгляд на окровавленный кулак, с которого медленно стекали капельки крови.

Бледная и трясущаяся от ужаса Маша, едва стоявшая на ногах, держалась за Татьянину руку, стараясь не упасть – она пыталась перенести нанесенный ее психике удар.

Не помня как она добралась до дома, где ее ждал в этот раз трезвый муж.

– Ну, как корпоратив, Костя опять про молодость свою у Насперских рассказывал?

Маша ничего не ответила.

– Ну, а было хоть что-нибудь интересное на корпоративе, чтобы вспомнить через много лет? – не унимался муж.

– Да, было…

– А что?

– Удар. Тяжелый удар.

– Чего? Какой еще удар? Драка, что ли?

Маша уже не стала отвечать на этот вопрос, направилась в комнату, залезла под одеяло и постаралась забыть этот страшный сон. Больше на корпоративы она не ходила.

Баркас

Это утро было особенно жарким. За последние два года, проведенных на вахте под Астраханью, Дмитрий видел такое впервые. Температура на градуснике ушла далеко за сорок, а на улицу боялись выходить не только люди, но и местные животные. Даже приблудившийся кот Федор спрятался с самого утра под машину и издавал несвойственные ему звуки, периодически облизывая себя с головы до пят.

Дмитрий вышел на улицу из балка и закурил сигарету. Горячий дым, проникая в легкие, выходил из ноздрей и зависал в воздухе. Ветра не было совсем, и Дмитрий через минуту стоял покрытый легкой табачной дымкой.

«Фу, дрянь какая! Курить даже противно», – подумал он и выбросил сигарету. К нему подошел старик Лукич, работавший на базе сторожем, и начал разговор:

– Доброе утро, Дмитрий Петрович. Что, жарко? Тут такое бывает. Ну, ничего, день-два постоит такой зной, а потом спадет жара.

– Привет, Лукич, да жарко, конечно. За два года, что я тут, такое впервые. Плохо, что на выходные пришлось. Хотели на природу сгонять с ребятами, шашлык пожарить, а тут такое пекло. Так что плакал наш шашлык.

– А вы того, Дмитрий Петрович, на Волгу сходите – поплавайте, рыбу половите. Оно в такой зной все полегче у воды.

– А может, и правда на Волгу махнуть? Не сидеть же целый день на базе. Хорошая идея, Лукич. Была бы лодка еще или катер, можно было бы и рыбу половить. Хотя какая лодка, нас же человек двадцать – тут баркас целый нужен!

– Найдем, Дмитрий Петрович, найдем вам баркас. Дело житейское. Лукича тут все знают. Найдутся добрые люди, помогут нам с кораблем.

– Да брось ты, Лукич. Это я так, пошутил. Тут в округе пара деревень всего, там и лодок-то не сыщешь, не то что баркас!

– Дмитрий Петрович, вы плохо Лукича знаете. Есть тут одно местечко. Давайте Ваську, внука моего, возьмем и сходим?

– Ну, давай сходим. Ребята пока все равно спят еще.

Лукич что-то крикнул, и к нему подбежал мальчик лет десяти. Это и был Васька, внук Лукича. На нем была надета рваная футболка большего, чем надо, размера и грязные кеды, в которых Васька ходил круглый год. Шорты тоже были рваными и грязными, и Васька напоминал если уж и не голодранца, то явно ребенка из не очень благополучной семьи. Картина усугублялась еще болезненной худобой ребенка и россыпью веснушек, которые у Васьки были везде, где только можно.

– Лукич, вы его что, не кормите? – сказал Дмитрий, посмотрев на мальчика с некоторой досадой. – Если так, то пусть хоть на базе у нас питается. С нас-то не убудет, а парень хоть здоровым вырастет. А то смотреть жалко – кожа да кости!

– Да что вы, Дмитрий Петрович. Он у нас за двоих ест. Наташка, мать его, только и успевает готовить.

– А чего тогда худой такой?

– Да носится целый день как угорелый. Вот и худой. Да еще и порода у нас такая: толстых не было в нашем роду никогда, хотя едим много.

– Ну, смотри сам, Лукич. А то давай я повару скажу, чтобы кормил паренька. Ему все равно приходится на двадцать человек готовить. Ртом больше, ртом меньше. Какая разница?

– Благодарствую, Дмитрий Петрович, но мы уж сами как-нибудь. Васька, ты покажи нам, как через лес на Амвросиевку лучше пройти, – обратился в конце разговора Лукич к внуку.

Мальчик что-то прошептал и побежал в сторону леса. Дмитрий с Лукичом направились за ним. Первая часть пути была легкой – дорога шла через поле, и путники хотя и спешили, но могли еще обмениваться отрывочными фразами. Дальше – хуже: дорога пошла через лес, и Дмитрий с трудом успевал за Лукичом, который, в свою очередь, спешил догнать мальчика. И только Васька не испытывал от путешествия никакого дискомфорта, так как привык с детства бегать по этому лесу и знал в нем каждую тропинку. В какой-то момент Дмитрий даже стал переживать, что не взял с собой телефон, в котором был навигатор, и позволил маленькому мальчику их вести. Но как только он об этом подумал, перед ним замаячил край деревни Амвросиевки.

Лукич догнал внука, что-то у него спросил и быстрым шагом направился к ближайшему дому, где, видимо, и планировал найти баркас.

– Дмитрий Петрович, вот этот дом, тут Ильинична живет. У нее баркас должен быть, – сказал Лукич и показал пальцем на дом, который по своему виду был самым добротным из деревенских домов. – Пойдемте к воротам. Я сейчас позову Ильиничну.

Сказав это, он начал громко кричать, пока к воротам не подошла пожилая женщина лет шестидесяти. На ней был аккуратно завязан платок, и от ее одежды исходил какой-то запах, характерный для церковных прихожан. Видимо, она только что вернулась с утренней службы. Дмитрий не мог вспомнить, что это был за запах, но так пахло от его бабушки, когда она возвращалась из храма. При воспоминании об этом у Дмитрия сразу полегчало на душе и где-то внутри даже как-то потеплело.

– Ильинична, это Дмитрий Петрович, наш начальник! Я тебе про него рассказывал, – гордо начал Лукич.

– Здравствуйте, – слегка смущенно ответила женщина. – Чем могу помочь?

– Здравствуйте, – начал разговор Дмитрий. – Мне сказали, у вас баркас есть. Можете нам его на пару дней дать? Мы хорошо заплатим.

– Да, это правда. У нас есть баркас, но он уже не на ходу лет пять. Мы с Толиком его думали уже вывезти и сдать на металлолом. Толик – это муж мой, но он с утра в город уехал.

– Ну, так мы возьмем его на пару дней? Где он, кстати?

– В гараже стоит, на прицепе. Пойдемте, я вам покажу.

Ильинична подошла к гаражу, сняла замок и открыла двери. Из темноты выглядывал ржавый нос судна. Было видно, что оно не на ходу и последний раз на нем плавали лет десять тому назад. На правом боку виднелись несколько букв названия баркаса.

– «Ласточка»? – спросил Дмитрий Ильиничну.

– Что? Какая ласточка? – не поняла та.

– Называется ваше судно так! На боку написано.

– Ах да. «Ласточка». Точно. Я уже и позабыла, признаться.

– Ну, так вы нам его отдадите? Ребята приедут сегодня на «КамАЗе» и заберут его.

– Надо бы с Толиком поговорить, а он в городе только вечером будет, – неуверенно сказала Ильинична.

– Ну, так все равно на металлолом собрались сдавать. Какая разница! Не украдем же мы его у вас? – удивился Дмитрий.

– Да что вы? Берите, конечно! Просто у меня муж… строгий довольно. Не любит, когда что-то без его спроса делают.

– Это я уже на себя возьму, Ильинична, я Толика знаю. Он мужик что надо. С ним-то я уж точно договорюсь, – вмешался в разговор Лукич.

– Ты только ему бутылки с самогоном не носи. А то сам знаешь!

– Да бог с тобою. Я сам в завязке уже больше года. Я ему… рыбы принесу. Наловим и вам отдадим.

Дмитрий открыл кошелек и протянул Ильиничне небольшую сумму денег. Она от неожиданности даже отпрыгнула и затрясла головой.

– Да что вы, с ума сошли? Зачем так много? Он и не стоит столько, а вы на пару дней хотите взять. Давайте хоть половину, – смутилась Ильинична.

– Нет, берите все. Будет легче мужу объяснить, – улыбнулся Дмитрий.

Через пару часов баркас привезли на базу. К этому моменту почти все полевики проснулись и слонялись без дела по улице – был выходной день. Кто-то играл в карты, кто-то пытался безуспешно выгнать кота Федора из-под машины, а кто-то просто курил сигареты, не зная, как еще убить этот знойный день. Вид судна вызвал у них бурю эмоций, и предложения, что с ним можно сделать, посыпались одно за другим.

– А давайте его перекрасим! – донеслось из толпы.

– Нет, давайте ему окна вставим или назовем по-другому!

– А я могу мотор пока посмотреть, все равно делать нечего, – предложил главный механик.

– А мы дыры заварим, – отозвались сварщики.

Старое потрепанное судно свалилось на толпу полевиков как манна небесная – каждый нашел себе занятие по душе и смог применить свои способности. Мало кто думал о рыбалке и об отдыхе, некоторые даже забыли, что был выходной день. К вечеру в центре базы красовался новый корабль под названием «Стрела». Из-за последнего между многими полевиками разгорелись нешуточные споры, но путем голосования компромисс был найден.

– Уважаемые коллеги, завтра мы отправимся на нашем корабле в плаванье по Волге. В программу, помимо рыбалки, будут входить и речные купания, посещение местных сел… – Не успел Дмитрий закончить свою шуточную речь, как на дворе базы появился незнакомый человек с каким-то ящиком. – Извините, вы кто? И кто вас пустил на территорию базы?

За человеком ковылял Лукич.

– Это Толик, муж Ильиничны. Он аккумулятор принес к баркасу.

– Здравствуйте, Толик, я – Дмитрий. Мы как раз обсуждаем завтрашнюю программу. Если хотите, то можете к нам присоединиться.

– Спасибо за предложение, но у меня дела. Я оставлю аккумулятор и пойду, не буду вам мешать.

– Ну, как скажете, наше дело предложить, – засмеялся Дмитрий.

– А где мой баркас?

– Что значит где? – не понял Дмитрий.

– Ну, где мой корабль? Вы его уже на воду спустили?

– А это, позвольте, что? Это разве не баркас? – И Дмитрий указал на судно.

– Нет, это баркас. Только вот не мой.

– Как это не ваш?!

– Вы меня за дурака не держите. Это новое судно «Стрела», а у меня ржавая «Ласточка» была. Куда вы ее дели?!

После этого все, кто был во дворе, упали на пол и залились громким смехом. Толика пришлось убеждать еще минут пять, что это и есть его «Ласточка», которая получила новую жизнь и, как следствие, новое имя. Обе стороны были безмерно счастливы и на следующий день поехали на рыбалку – отмечать первый день рождения «Стрелы».

Через год базу свернули. На прощанье полевики выкупили у Толика баркас и подарили Лукичу за верную службу. Он же не растерялся и устроился работать на нем в службу рыбнадзора – гонять местных браконьеров. В этом деле ему помогает повзрослевший внук Васька, который числится на судне юнгой. Поговаривают, что в прошлом месяце, после разлива Волги, Лукич с Васькой не только разогнали всех местных браконьеров, приехавших на нерест рыбы, но и спасли одного утопающего. Так что «Стреле» скучать не приходится.

Тендер

Этой ночью Анвар так и не смог заснуть. Мысли о завтрашней встрече лезли в голову, не давая ему возможности задремать даже на минуту. Он проработал в компании уже больше года, но крупные контракты, способные кардинальным образом изменить его судьбу и положение, все время ускользали из рук. Так, попадалась всякая мелочевка, но это было совсем не то, о чем мечтал Анвар, приходя в компанию. И дело тут было даже не в его амбициях, которые, безусловно, были, а скорее в желании изменить текущую расстановку сил, показать, что он может создавать рынок буквально с нуля, и доказать всем, а главное, себе, что он один из самых успешных и талантливых продавцов.

Для этого представлялся уникальный шанс: в крупной узбекской компании проводился многомиллионный тендер, который позволил бы все сразу изменить. Конечно, его надо было еще выиграть, но звезды сошлись как нельзя лучше – в компании работал старый знакомый, который «сливал» всю информацию Анвару, спецификация оборудования была самой оптимальной, конкуренты уступали по ценам. В общем, это был реальный шанс, который Анвар собирался использовать.

Утром Анвар спустился на завтрак, где его ждал Константин, начальник Анвара, и специально прилетевший на тендер итальянец по имени Гвида. Оба были в отличном расположении духа, ели свой омлет и обсуждали проходящих мимо официанток. Первым заговорил Гвида, увидев Анвара:

– Добрый утро, Анвар. Как вы спать?

– Не очень хорошо, Гвида, но это не страшно. Сегодня отличный день. Мы должны подготовиться к переговорам, – по-деловому ответил Анвар.

– Да ладно тебе, Анвар, готовиться он будет. Рассказываешь нам тут. У тебя язык так подвешен, что ты любого без подготовки уболтаешь, – смеясь, вступил в разговор Константин.

– Ну, вы мне, как всегда, льстите, Константин, – с улыбкой ответил Анвар.

– Ну, прям уж, польстишь вам, – продолжил Константин, – вы сами лучше меня кому угодно можете польстить.

Несмотря на то, что Константин был начальником Анвара, они оба были хорошими друзьями и понимали друг друга с полуслова. При этом Константин был существенно старше своего молодого подчиненного. Впрочем, этот факт нисколько не сказывался на их отношениях, а скорее, даже делал их более гармоничными и плодотворными. Константин как мог защищал Анвара, а тот, в свою очередь, видел в начальнике что-то братское, по-настоящему доброе и светлое. Константин обеспечивал ему какую-то невидимую поддержку и заботу. Именно по этой причине Анвар хотел выиграть тендер и доказать Константину, что тот не зря его выбрал, что он чем-то отплатит за всю помощь Константина. Хотя Константин и не ждал от него никакой компенсации – он просто был рад, что рядом есть молодой и способный ученик, которому он может передать свои знания и чему-то научить. Он всегда мечтал о младшем брате, которого у него не было, и личность Анвара в каком-то смысле заполняла этот пробел.

Закончив завтрак, вся компания села в машину и поехала на встречу с представителями узбекской компании. Анвар сел рядом с Гвидой и всю дорогу рассказывал ему истории, которые слышал на рынке от коллег-продавцов. Все эти байки были главным образом о том, как они попадали в несуразные истории, с легкостью из них выбирались победителями, а после всем о них рассказывали, добавляя всякой мишуры. Гвида удивленно слушал и не верил, что такое вообще могло произойти.

– Гвида, да ты не верь ему. Не было этого. Это все байки, – вмешался в разговор Константин.

– Константин, да я тебе клянусь. Спроси у Марата, если хочешь. Все так и было, слово в слово, – оправдывался Анвар.

– Слушай, Анвар, не морочь Гвиде голову. Он всю ночь летел, не выспался, а ты эти байки травишь. Ты лучше ему расскажи о девушках в Казахстане. Гвида, ты про девушек хочешь послушать?

– Да, конечно, Гвида очень хотеть.

– Ну, вот и славно. Тут Анвар тебе многое может поведать.

– Ну, опять вы мне льстите, Константин, – с улыбкой ответил Анвар.

В этот момент машина остановилась напротив центрального входа в компанию, у которого уже ожидали приехавших два узбекских руководителя – Арслан и Мирзо. Несмотря на то, что Арслан был руководителем Мирзо, за все закупки компании отвечал последний. Мирзо походил на бывалого и ушлого советского парторга, которого очень сложно обвести вокруг пальца. Арслан был, напротив, вида отчасти интеллигентного и напоминал скорее доцента, нежели топ-менеджера. Обе стороны после длительных приветствий прошли в кабинет Арслана, чтобы начать переговоры.

Разговор шел непросто. Мирзо при любой возможности намекал на то, что решение о выборе поставщика будет зависеть от множества факторов, все время жаловался на небольшой размер скидки и пытался выпросить еще пару процентов сверх того, что было разрешено дать. Гвида, как представитель иностранцев, мало понимал происходящее вокруг и все больше рассматривал старый советский кабинет, в котором шли переговоры. На столе его хозяина до сих пор стоял бюст Ленина. На полу кабинета красовался махровый зеленый ковер, от которого остро пахло старьем. Этот запах пропитывал не только помещение, но и одежду в нем сидящих. Последнее жутко раздражало Анвара, который периодически стряхивал пыль с нового итальянского костюма, купленного специально для этой встречи. Однако к восьми часам вечера стороны согласовали окончательную спецификацию и отправились в ресторан.

Чтобы не терять времени, Константин с Анваром сделали предварительный заказ: на столах уже ждали гостей всевозможные ассорти из шашлыков, многообразие местных овощных закусок и пара охлажденных бутылок русской водки. Гвида, озверев от голода, стал первым все поглощать, не дожидаясь официального приглашения. Остальные, немного удивившись поведению иностранца, все-таки переглянулись, подмигнули друг другу и, взяв в руку по первой попавшейся закуске, чокнулись рюмками, доверху наполненными горячительным напитком.

– Дорогие гости, предлагаю выпить за наше плодотворное сотрудничество, которое началось уже сегодня и, надеюсь, продлится и в будущем, – торжественно заявил Арслан. В этот момент Анвар посмотрел на Константина и слегка подмигнул ему – Арслан дал понять, что выбор поставщика близок к завершению, и если за ночь не случится чего-то сверхнеординарного, то их компания будет объявлена победителем уже завтра утром. Все дружно выпили. До дна.

– Ну, между первой и второй у нас, как говорится, перерывчик небольшой. Но я сразу хотел бы и тост предложить. За друзей, за наших новых ташкентских друзей! Я от души говорю – работать с вами одно удовольствие, – аккуратно вставил Константин заранее заготовленную фразу.

– И с вами, Константин! – внезапно ответил Мирзо.

«Интересно, он специально про меня ничего не сказал? – подумал Анвар, которого фраза Мирзо покоробила, и он даже слегка сжал кулаки. – Мерзкий все-таки тип этот Мирзо, набить бы ему рожу, да нельзя – представитель заказчика. В жизни я бы ему и руки не подал». Но чем быстрее поглощалась водка, тем сильнее крепчала дружба между представителями разных компаний: Константин с Арсланом уже называли друг друга братьями, Анвар с Мирзо, выходя покурить, слегка приобнимали друг друга, показывая тем самым всем, что от былой напряженности между ними и следа не осталось, а Гвида, будучи уже довольно пьяненьким, смотрел на местную официантку, глупо улыбаясь и иногда посылая в ее сторону отрывки комплиментов на ломаном русском. Та же, в свою очередь, спорила с подругами по цеху о происхождении прилетевшего иностранца: она была в полной уверенности, что Гвида – обрусевший грузин, подруги же настаивали, что он – ташкентский армянин. Впрочем, никто из них никогда не встречал ни тех, ни других. Гвида же, видя, что девушки его обсуждают, пребывал в отличном настроении, которое улучшалось прямо пропорционально количеству поглощаемой водки. Вечер потихоньку подходил к концу, но Анвар с Мирзо искали повода продолжить его в каком-нибудь из местных клубов. В результате длительных согласований со своими боссами их отпустили, но только до двенадцати.

…На часах был уже час ночи, но Анвара все еще не было. Константин, успев уже протрезветь, нервно ходил по холлу отеля, пытаясь до него дозвониться. Номер был недоступен, так же как и номер Мирзо. Последнее просто убивало Константина. Гвида же попивал в баре отеля виски и заигрывал с официанткой, не разделяя волнения Константина. В какой-то момент у Константина в кармане завибрировал телефон – это был Анвар. Судорожно, пытаясь не выронить трубку, Константин нажал на кнопку принятия вызова:

– Константин, у нас огромные проблемы…

– Что ты имеешь в виду?! – прокричал в трубку Константин.

Но не успел он закончить фразу, как Анвар отключился. Земля под ногами Константина как-то стала проваливаться, в них появилась какая-то вялость, а дрожь в руках была уже заметна всем окружающим, в том числе и Гвиде.

– Константин, кто это был? Что случилось? – испуганно спросил Гвида.

– Не важно… – тихим голосом ответил Константин, наливая себе виски в стакан и сдавливая его с такой силой, что казалось, он вот-вот просто лопнет в руке Константина.

– Константин, не держи так чашку, сейчас она бум, то есть взорвется. Что происходит, скажи мне?

В этот момент Анвар сидел за стойкой бара: в одной руке он нервно сжимал стакан с виски, в другой айфон, который он включал лишь в моменты крайней необходимости, так как батарейка доживала последние минуты. Он люто смотрел на Мирзо глазами не то чтобы даже красными, а скорее – бурыми. Со стороны он был похож на одичавшего медведя, который готовился к последнему прыжку на охотника, понимая, что тот уже нажимает на спусковой курок и ему, медведю, остается прожить лишь пару-тройку секунд, ровно столько, сколько будет длиться последний прыжок в сторону своего врага. Мирзо не мог сдвинуться с места, находясь в некоем трансе. Как будто загипнотизированный, он смотрел прямо в глаза Анвара, не в состоянии даже пошевелиться. При этом его пальцы нервно стучали по стойке бара, так, что остатки льда в стоящем рядом стакане виски выпрыгивали наружу.

– То есть ты хочешь сказать, что мы вам денег не предложили? Что мой начальник мошенник? И что ты нас не уважаешь? Да ты знаешь, что у нас западная компания?! – закричал Анвар.

– Я просто… у нас так принято. Восточная страна. Вы правильно поймите, без этого тендер… даже не знаю.

Жуткое напряжение в голове Анвара стало немного ослабевать, и вдруг он понял, что помнит вечер лишь урывками. Он был в приступе ярости, но причины, ее породившей, он не мог вспомнить. Количество алкоголя зашкаливало – в голове вертелись какие-то разговоры с Мирзо, какая-то непонятная ссора. Какие-то нехорошие высказывания про Костю, которые, скорее всего, и спровоцировали агрессию…

Вдруг Анвару показалось, что все люди в клубе окружили его, а Мирзо смотрел на него так, словно готовился к чему-то страшному. Где-то в голове Анвара промелькнула отрывочная фраза Мирзо: «У нас везде свои люди, и, если надо, мы всех тут на уши поднимем. С нами шутки плохи!» Потом Анвару стало казаться, что с ним был водитель Павел, которого он не мог теперь найти, осматривая весь клуб. Анвар опять набрал Константина:

– Константин, Паша у них! Это конец! – резко выпалил Анвар и опять отключил телефон.

Константин, будучи уже в полном отчаянии, стал судорожно набирать телефон водителя – к его глубокому удивлению, телефон взял сонный Павел, немного напуганный тем, что он проспал время выезда. После этого Константин окончательно перестал что-либо понимать – сел за барную стойку и заказал себе еще порцию виски. На часах было около двух. Гвида в этот момент, так и не разобравшись, что, собственно, происходит, дремал на одном из стульев. Лицо его было умиротворенным и отчасти детским: столько женского внимания, как сегодня, он не получал за всю свою жизнь.

…Анвару вдруг стало как-то по-особенному страшно. Нет, он не столько боялся за свою жизнь – его жутко тяготило непонимание того, что происходит. Мозг периодически как будто бы отключался, выдавая лишь обрывочные куски воспоминаний. Единственное, что было ясно – во всем виноват Мирзо. В чем именно, Анвар вспомнить не мог, но был какой-то конфликт, который довел Анвара до такого положения. «Мразь этот Мирзо, редкая мразь, но надо как-то выбираться отсюда и как можно скорее. Но как?» – думал в этот момент Анвар.

Вдруг Мирзо начал шевелиться, а люди за ним слегка подвинулись вперед. Причем никто при этом не издал ни единого звука – действие толпы показалось Анвару заранее спланированным и опасным. Не зная, как поступить, он, словно зверь, загнанный в угол, резко вскочил со стула, издал истошный горловой крик, сделал шаг в сторону Мирзо и со всей силы ударил стаканом с виски… себя в лоб. Кровь обильным потоком в течение нескольких секунд залила всю барную стойку, а официантка, стоявшая за ней, стала терять сознание от увиденного зрелища. Мирзо же весь искривился и замычал. Анвар, чувствуя действенность своего маневра, еще раз прокричал на весь клуб лютым голосом, изображая при этом звериный оскал. Толпа сделала несколько шагов назад. Он резко повернулся и выбежал из здания, по дороге набирая номер одного криминального авторитета Казахстана, чтобы тот прислал своих ребят в помощь Анвару.

…Надо было ехать в аэропорт. До вылета оставалось около часа. Константин судорожно смотрел на часы, но не решался дать отмашку Павлу. Оставить в Ташкенте Анвара он не мог. Внезапно ко входу в гостиницу подъехал «Мерседес» последней модели, с черными тонированными стеклами, из которого вышли три амбала, одетых в спортивные костюмы. Гвида, до этого сладко дремавший на переднем сиденье машины, опешил от увиденного и схватил Павла за руку, как испуганный ребенок хватает родителей в случае опасности. За бандитами из «Мерседеса» выполз Анвар – на нем был надет больничный халат, голова была наспех перемотана бинтом, а на лице отражалось такое отчаяние, что у Константина сжалось сердце. Подойдя к коллегам, Анвар заговорил:

– Константин, тут неприятность одна вышла. Мирзо этот – мразь, в общем. Вы летите, мне надо будет остаться.

– Анвар, значит, давай так. Ты сейчас забираешь вещи из номера, умываешься, и мы улетаем. Если не успеем на рейс, возьмем билеты на следующий.

– Константин, ты не понимаешь, тут принцип. Надо разобраться.

– Это ты не понимаешь, Анвар, нет никаких принципов. Есть только мы сейчас здесь, и нам надо лететь. Понимаешь?

– Ну, я этой суке…

– Посмотри на меня. Если я… мы, если для тебя мы хоть что-то значим, ты пойдешь, заберешь вещи из номера, и мы улетим отсюда через час.

– А как же… Нет, Константин, так просто нельзя, эти ребята должны ответить за все.

– Никто и никому ничего не должен. Ты понимаешь? Никто и никому. Единственное, что ты сейчас должен сделать, так это послушать меня. Иначе… иначе просто п***ц, Анвар. Сделай лишь один раз то, что я тебя прошу… пожалуйста!

Анвар посмотрел сначала на Константина, потом на тех бандитов, которые должны были помочь разобраться с Мирзо. Сел на бордюр, немного наклонился и сжал руки в кулаки. И вдруг он, выпрыгнув во весь рост, закричал как раненый зверь. На мгновение показалось, что затряслись не только окна в здании отеля, но и стекла в бандитском «Мерседесе». Из Анвара как будто вышла вся злоба, накопившаяся за этот вечер… И все вокруг стало как-то просто, как-то легко. Он понял, что ничего еще не потеряно, что все еще можно исправить и что жизнь, по сути, только начинается. Что его друг рядом, и он может через час улететь домой, где все будет хорошо, где есть родители и любимая жена. Он посмотрел в сторону бандитов и улыбнулся. Те же, не понимая, что происходит, спросили:

– Что делать будем, командир? Куда ехать?

– Домой… езжайте домой.

Анвар забрал свои вещи из номера и сел на заднее сиденье рядом с Константином. Машина направилась в аэропорт. По пути Гвида, все еще находившийся в состоянии шока, спросил у Константина:

– Константин, как ты думаешь, выберут нас победителями?

– Что ты имеешь в виду? – не понял Константин.

– Ну, тендер. На тендер победим?

– Какой, на хер, тендер?! Улететь бы отсюда без проблем. Про тендер лучше вообще не вспоминать. Потом подумаем, как все это обставить. Но сначала надо улететь.

Через час самолет уже был в воздухе. Приземлившись в Москве, Гвида и Анвар сели на стыковочные рейсы и улетели в свои города. Константин приехал домой и решил наконец-то поспать: бессонная нервная ночь и ранний перелет окончательно лишили его сил.

Проснувшись, он сел за компьютер, чтобы написать письмо в штаб-квартиру о поездке и, как он предполагал, о проигрыше в тендере. Вдруг зазвонил телефон, это был Арслан:

– Константин, добрый вечер, это Арслан. Хочу вас и всю вашу команду поздравить с выигранным тендером. Вас выбрали единогласно!

– А как же?.. – изумился Константин.

– Да-да, еще раз поздравляю. Повторяю, что решение было единогласным!

– Спасибо, не ожидал.

– Только у меня к вам одна просьба. Простите, пожалуйста, Мирзо за его поведение. Он вел себя, скажем так, не очень правильно.

– Понял, передам Анвару.

Константин набрал номер Анвара. Трубку взяла его жена.

– Привет, а Анвар где?

– Спит, а что у него с головой? На лбу шрам огромный. Спрашиваю у него, а он молчит, как партизан.

– Да это так, производственная травма. Скажи ему, что мы выиграли тендер. Благодаря ему во многом. И, кстати, его шраму, – слегка засмеялся Константин.

С тех пор Анвар всегда меняет тему разговора, когда кто-то спрашивает его о шраме, а после заходит в свой кабинет и смотрит на награду в рамке – лучшему продавцу за самый крупный тендер года! В этот момент глаза его краснеют, а сердце начинает учащенно биться.

Похищение

Геленджик был скверным городком. Мне много где приходилось бывать, и я, поверьте, много чего видел, но это место не внушало мне ничего хорошего, хотя оно и находилось на море, в бухте. Весь город был выстроен вдоль этой бухты и как бы ее обволакивал.

На набережной, как это водится, располагались всевозможные кафе и рестораны. Народу на ней было обычно столько, что и представить себе сложно. И это осенью. Что там творилось летом, боюсь даже представить.

Каждый октябрь мне приходилось летать туда по работе, на конференцию, на которой мы, по сути, только и делали, что пили. Наверно, в этом и заключаются конференции. Многие из них при этом называются научными, что звучит отчасти даже цинично. Но так все устроено, и это просто надо принять.

Многие участники ее доходят до того, что не приходят на саму конференцию вообще и начинают пить еще в аэропорту, по прилете. Я же всегда был ответственным – расслабляться начинал только после первого или даже второго дня этого сомнительного события. В общем, конференции я не любил всей душой – они не сулили ничего, кроме испорченного здоровья и ненужных приключений.

На эту конференцию я зачем-то решил взять с собой жену, что было несомненной глупостью. Это было обусловлено моей природной мягкостью и добротой – видимо, я чувствовал себя перед женой в чем-то виноватым. Большинство из моих коллег только повертели пальцем у виска, когда про это узнали. Но повторяю: я всегда был человеком очень мнительным, с повышенным чувством вины. Последнее и определило мое решение. Жен же в Геленджик брать крайне не рекомендовалось. Причем категорически.

Начало конференции, впрочем, было неплохим. В первый день мы встретились с моим хорошим другом Арсеном и его женой, которая приехала из Краснодара на один день. Посидели в каком-то узбекском кафе: ели манты, по-моему, лагман и лепешки, запивая все зеленым чаем. Это было самым приятным моментом всей поездки.

К вечеру весь народ рассыпался по ресторанам и стал гулять до самого утра, причем «гулять» не интеллигентно, не научно, а как положено – по-русски, просыпаясь утром с больной головой, отсутствием памяти и стремясь по возможности найти хоть бутылку пива, чтобы подавить буйное и жестокое похмелье. Я, конечно, во всем этом безобразии участвовал лишь частично, пытаясь все время быть с женой. На второй день ее лицо не выражало ничего, кроме отчаяния от всего происходящего.

– Ты зачем меня сюда привез? – спросила она.

– Чтобы ты отдохнула. От дома, от детей, от всего отдохнула. Со мной.

– А ты не думал, что я увижу все ЭТО?

– Что значит ЭТО?

– То, как вы живете в своих командировках! Ты думаешь, я такая дура и не понимаю ничего?

– Ничего я не думаю, просто хотел, чтобы ты отдохнула на море. Вот все, что я хотел.

– Ладно, давай не будем все это обсуждать, а то поссоримся.

– Давай не будем, – заключил я. Но настроение у меня было испорчено уже окончательно.

Мне было с ней сложно. Все, что происходило вокруг, огорчало и меня. Не само по себе, а то, что она это видит. Я уже не мог расслабиться и мечтал о том, чтобы мы скорее улетели домой. Но впереди нас ожидало еще одно испытание – финальный ужин в одном из престижных отелей Геленджика. Дарья наотрез отказалась на него идти, чем расстроила меня окончательно. Ее отсутствие означало только одно – мне предстояло напиться по причине скверного настроения и некоего одиночества.

Последнее я делал постепенно – шаг за шагом. Не сильно отставая от всех присутствующих, но и не забегая вперед. К концу вечера трезвых почти не осталось. Настроение мое почему-то по-прежнему было дурным. Не помню кому, но, видимо, далеко не самому умному человеку пришла в голову идея – прогуляться ночью по набережной пресловутого Геленджика, вернее, пойти по этой набережной к своим отелям. Я по глупости решил присоединиться к толпе и побрел в самом ее хвосте.

Разговаривать мне не хотелось ни с кем, и я потихоньку стал отставать, чтобы избавиться от приставучих и пьяных ее участников. Через какое-то время толпа исчезла из виду. Я шел абсолютно один и смотрел в море, пытаясь там разглядеть хоть что-то интересное. Вдруг я увидел трех теток. Они были толстыми и несуразными. Одна из них помахала мне рукой и прокричала:

– Молодой человек, идите к нам купаться!

– Нет, спасибо, я не могу. У меня костюм.

– Что у вас?

– Костюм у меня. Хороший. Жаль, что вы не русалки… – зачем-то сказал я. Видимо, в тот момент я хотел увидеть какое-то чудо, будучи под влиянием ужина.

Я не стал дожидаться их ответа и побрел потихоньку к отелю. Уже без приключений и каких-либо встреч. Подойдя к нему, я вдруг поймал себя на мысли, что еще не хочу домой, так как жена уже спала, а мне спать не хотелось. Я зашел в ближайший магазин и купил бутылку пива. Затем подошел к набережной и продолжил свои наблюдения за морем.

Не прошло минут и пяти, как ко мне подошли двое – толстый и тощий. Первый все время молчал и производил впечатление откровенно тупого человека. Второй же, напротив, говорил без умолку. По поводу его интеллекта говорить не берусь.

– Привет, как тебя зовут? – начал тощий.

– Николаем.

– А я – Василий. Вот и познакомились. А какими судьбами тут?

– Конференция. Я – участник.

– Что за конференция?

– Геофизическая.

– Это для тех, кто землю бурит и нефть добывает?

– Нет, для тех, кто ее изучает.

– То есть ты не нефтяник?

– Нет, я – геофизик. Вернее даже – продавец. Раньше был геофизиком.

После этого тощий подошел к толстому и что-то сказал. Мое состояние и настроение были настолько плохими, что я почему-то даже и не подозревал ничего из того, что последовало далее.

– А в геофизике, Николай, люди богатые? – спросил Василий.

– Разные. Но в основном небогатые. Нефтяники – те богатые.

– Ну, вот твой костюм сколько стоит? – не унимался Василий.

– Я не помню, но это хороший итальянский костюм. Довольно дорогой.

– Ну, больше штуки баксов?

– Больше.

После этого тощий опять подошел к толстому, и они о чем-то заговорили. Я допил пиво и решил, что настало время идти домой. Но не успел я сделать и шага, как ко мне подскочил Василий.

– Ты куда это собрался? – спросил он.

– Домой, спать уже пора.

– Как это домой? А мы тут тебя только угостить решили. Пивом или, может, чем покрепче. Костик сейчас сбегает.

Видимо, толстого звали Костиком. Он сразу рванул в ближайший магазин и через несколько минут принес пиво.

– Так вот, Николай, у нас, вернее, у меня лично, большие проблемы. Сейчас. И мне, как бы тебе это лучше сказать, нужны деньги, – продолжил Василий.

– Всем нужны деньги. Ладно, ребята, мне домой пора. Приятно было познакомиться, но это уже чересчур, – сказал я и быстрым шагом направился в отель. Но толстый обогнал меня и схватил за плечо правой рукой, в левой – блеснуло лезвие ножа.

– Вась, ну что, ударить его разок, чтобы посговорчивее был? – спросил как бы в шутку толстый. По его лицу было видно, что бить он не собирался. Скорее, хотел показать серьезность их намерений.

– Да нет, не надо. Он же не будет глупостей делать. Он все понимает – не дурак.

Я продышался, сердцебиение немного стихло и, достав все, что было в карманах, протянул их содержимое Василию:

– Возьми, это все, что есть. Собственно – телефон и деньги. Бери!

– Этого мало, Коля, нам нужно больше. Я же сказал, что у меня проблемы-то большие. Вот и денег нужно много, чтобы их решить.

– Больше у меня все равно нет. Бери это, и давай разойдемся.

– У тебя тут есть карты, а на них есть деньги, – подытожил Василий. – Так что ты нам врешь!

В этот момент у меня зазвонил телефон, видимо, меня искала жена. Я хотел ответить, но Василий выхватил у меня трубку. Звонки продолжались больше минуты, а потом стихли.

– Мне надо ответить, меня, видимо, жена ищет, – обратился я к Василию.

– Ничего страшного, пусть ищет. Я тебе трубку дать не могу. Сам все понимаешь.

Внезапно к нам подъехала машина, и Костик стремительно затолкнул меня на заднее сиденье. Сопротивляться я не стал, несмотря на шок, я все еще находился под воздействием алкоголя и не мог поверить, что все это со мной происходит. Мне все это казалось каким-то сном, и я думал, что при желании могу проснуться в любой момент и все это прекратить.

Машина преодолела несколько кварталов и встала на одном из перекрестков. Толстый обнимал меня за плечи на заднем сиденье, будто бы я был его девушкой, а Василий о чем-то беседовал с водителем. В этом момент у меня опять зазвонил телефон. Настойчиво. Звонки продолжались несколько минут и не стихали ни на миг. Василий в бешенстве резким движением протянул мне трубку.

– А ну, отключи его, чего он звонит все время?! – скомандовал он.

Я подчинился – телефон больше не звонил. Огней становилось все меньше и меньше. Я окончательно протрезвел и уже полностью осознавал, что меня вывозят за город, а вовсе не к банкомату снимать деньги. Я хорошо понимал, что шансов вернуться обратно не так уж и много и, вероятно, я вижу этот город в последний раз, если срочно что-нибудь не придумаю. Надо было действовать. Это был мой единственный и последний шанс.

В этот момент я повернулся к Костику и ударил его в лицо изо всех сил – он опешил и на миг схватился руками за голову, что-то при этом бормоча. Для побега у меня появилась пара секунд, может быть, даже меньше. Не придумав ничего лучше, я стал бить кулаком по стеклу задней двери, пытаясь его выбить, но это оказалось не так уж и просто. Вовсю работал инстинкт самосохранения, мозги полностью отключились. По истечении первой секунды побега и нескольких ударов в стекло я осознал, что дверь можно открыть за ручку – эта мысль буквально осенила меня. То, что в обычном состоянии кажется абсолютно естественным, с трудом доходит до вас в состоянии шока. Через мгновение я оказался на дороге. Несколькими шагами ее преодолел и побежал к центральному входу отеля. Мне было страшно, дико страшно. Казалось, еще чуть-чуть, и сердце просто разорвется, не выдержав давления. Каждый его удар распространялся по всему телу и особенно остро бил в мозг. Пульс в такие моменты, наверно, превышает двести ударов в минуту. Но я не оборачивался, я просто не мог посмотреть назад, я боялся смерти. А она была там – сзади меня. Я понимал это отчетливо, лучше, чем когда-либо ранее. После этого я много раз вспоминал этот момент и улыбался, когда смотрел фильмы с подобными случаями. Поверьте, в жизни все это совсем по-другому – ни один актер никогда не сможет передать и толики эмоций, которые человек испытывает перед возможной смертью. А испытывает он страх, дикий животный страх.

Вход в отель оказался закрыт, видимо, было слишком поздно. Я понял это еще за несколько шагов до него. Поэтому побежал вдоль левой стены здания, увидев там небольшую дверцу, из-под которой сочился свет. Но она тоже оказалась закрытой. Я набрался сил и стал барабанить так, что разбил все кулаки в кровь и выбил несколько пальцев. В каждую секунду, в каждое мгновение я ожидал удара сзади. Я просто не верил, что грабители меня оставили. Поэтому я бил все сильнее, пока на стук не сбежались служащие отеля. Меня впустили внутрь. В тот момент я понимал только то, что все еще жив.

Моя жена приехала за мной в отель через полчаса, вся напуганная. Ее вызвали, позвонив с ресепшн. Она думала, что меня покалечили или нанесли какие-то увечья. Слава богу, не успели. Я наконец-то включил телефон, чтобы посмотреть, кто мне звонил, но, к своему удивлению, увидел, что список входящих звонков пуст. Это меня поразило, вернее, даже шокировало в первый момент. Я обратился к жене:

– Ты мне зачем все время звонила?

– Я вообще-то спала все время, пока меня не разбудили звонком.

– А кто тогда?!

Ответа на этот вопрос я не получил. Я до сих пор сам не знаю, кто это мог быть. Мой ангел-хранитель? Кто-то еще с неба? Сейчас сложно сказать. Прошло уже много лет, хотя я и тогда этого не понимал. Но я точно помню эти звонки. Они не прекращались ни на миг и смолкли, лишь когда по приказу Василия я отключил телефон.

Больше мне с неба не звонили. Не знаю даже, хорошо это или нет.

Полет

Это утро не было каким-то необычным. И день не должен был выбиваться из стандартной череды. Но внутри у меня все как-то переворачивалось. Я чувствовал, что все пойдет сегодня не так, как всегда. Как будто кто-то сегодня переключит мою программу, заложенную кем-то сверху, – возьмет и просто изменит мою судьбу. «Зачем я только поменял билеты?» – cпрашивал я себя в предчувствии чего-то нехорошего. Другого. Того, что начнется именно сегодня. Но ведь я не планировал быть на этом рейсе. Ведь у меня был другой билет, который я поменял на этот, так как все решили лететь этим. Ну и подумаешь, что решили. Пусть себе летят. Я-то тут при чем? Но какая-то природная мягкость, некое чувство солидарности не позволило сказать мне нет, когда мне предложили поменять мой изначальный план. Нас летело пятеро – я, айтишник Денис, девушка из отдела кадров Екатерина, финансистка Вера и еще молодой парень, маркетолог Саймон. Но его, наверно, и вовсе можно не считать, так как он иностранец, а у них свое чувство восприятия реальности, далекое от нашего. Конечной точкой нашего полета была Флоренция, но решили мы полететь туда почему-то через Рим, туда – самолетом, а оттуда – поездом. Не я решил, а айтишник Денис. Я лишь сменил свой билет, чтобы лететь со всеми – за компанию. Мой, кстати, был через Цюрих, где можно было взять вкусного шоколада. Ну да ладно.

Я приехал в аэропорт раньше всех. Боязнь опоздать на рейс пересилила меня, и, вместо того чтобы быть в Домодедово за пару часов до вылета, я оказался за три с половиной. Времени было предостаточно, и я стал просто ждать первого члена команды, копаясь в Интернете на своем айфоне. Почему-то я был уверен, что это будет айтишник Денис, который первый забронировал билет на этот рейс и подбил всех сделать то же самое. Но он так и не появился. То есть не то чтобы первым – он вообще не появился. Улетел другим рейсом. Это было для меня уже слишком. Я не переставал винить себя. А главное, какое-то щемящее чувство опасности не покидало меня.

Первым пришел Саймон. Он был добрым и безобидным парнем, идущим по жизни легко. В отличие от меня.

– Привет, Николай. Ты тут давно? – начал он разговор.

– Уже как час, наверное, но до вылета еще два.

– Я бы хотел обсудить несколько слайдов, которые ты выслал по рынку….

Так начался наш разговор. И он начал говорить со мной о каких-то маркетинговых вещах, которые я жутко не люблю по причине их практической бесполезности. Но, чтобы не обидеть его, я поддержал беседу. Да, опять же, чтобы не обидеть его. Мягкость – это своего рода крест. Мягким быть сложно. Но тогда я еще был таким, и это меня сильно мучило. Сегодня – намного меньше, и я намного тверже. Затем пришли Катя с Верой. Обе были одеты в джинсы. Почему-то именно этот факт мне запомнился больше всего. Видимо, раньше я их видел только в офисной одежде. Сегодня они казались мне необычными, не такими, как всегда. Весь корпоративный лоск с них спал, и мы могли общаться, как простые люди, знакомые, если хотите, или даже друзья. На Дениса я все еще злился, но разговор с компанией моих коллег немного отвлек меня. С Катей мне было общаться легче и проще, чем с Верой. Катя была когда-то такой же открытой, как и я, но не теперь. Но все-таки я это чувствовал, поэтому мы легко понимали друг друга. С Верой все было по-другому. Она была эмоциональна, но закрыта. Что-то с ней произошло, что-то не очень хорошее, изменившее ее отношение ко всему раз и навсегда. Видимо, что-то личное. Ее эмоциональность была видна, но только она как бы исказилась. Если хотите – спряталась, и на Верином лице оставалась холодная неприступная маска.

– Ты знаешь, я не планировал лететь на этом рейсе, поменял свой билет в последний момент, – начал я разговор с Екатериной.

– Ну, вместе все равно лететь веселее. Так что хорошо, что поменял, – в спокойном тоне ответила она.

– Я почему-то до последнего сомневался, какое-то предчувствие у меня нехорошее.

– Да? Да нет, нормально все вроде. Ничего такого необычного. У меня, например, настроение хорошее. – В этот момент она вытащила из сумки помаду от обветривания и намазала ею губы. К нам подсел Саймон, и мы заговорили о чем-то очень несущественном.

Меня мучили тревожные состояния, фобии и всякая прочая невротическая мерзость, вызванная сложными отношениями с женой и парой попыток развода. Я пил какие-то таблетки, названия которых уже не помню. По этой причине алкоголь я вообще не употреблял месяца уже два. Без него я потерял себя отчасти, хотя он и усиливал мой невроз. Если вы творческий человек, то без алкоголя вы потеряете свои способности и таланты довольно быстро. Просто превратитесь в довольно банального и скучного человека, неинтересного не только другим, но и себе самому. Это всем известно, потому что это правда. Помню, как-то раз я рассказал об этом своему тренеру по боксу и его друзьям в порыве усталости:

– Скучно мне от вашего поганого спорта, надоело мне этим говнищем заниматься.

– Так это же дисциплина, Коля, и образ жизни.

– А вы что, совсем не пьете? Так вот каждый день в зале этом торчите?

– Нет, ну, то есть, иногда, конечно… на Новый год, например.

– Да уж… Скучные вы ребята, и я тут с вами скучным стал. Жесть какая-то, а не жизнь. Бухаешь – плохо, не бухаешь – скучно.

– Ты учти, что мы все-таки боксеры. Так что поосторожнее со словами, – засмеялись они.

– Ладно-ладно, просто я так всю жизнь не смог бы. Превратился бы окончательно в робота и подох бы со скуки…

Конечно, пить тоже плохо, поэтому нужен своего рода баланс, способность вовремя остановиться. Я, к сожалению, таковой не обладал. Поэтому не пил вообще месяца уж два. Как следствие, стал неинтересен ни себе, ни другим. И от этого мне было противно. Еще было противно оттого, что перед полетом у меня стала разыгрываться аэрофобия, то есть боязнь летать на самолетах. Хотя я на них столько в своей жизни пролетел, что, наверное, и некоторым пилотам могу фору дать. Интересно, случаются ли с ними такие дела? Потом я стал ловить себя на мысли, что вновь появившийся страх связан вовсе не с самолетом, а с тем, что мои коллеги увидят то, что мне страшно, и подумают обо мне чего-нибудь ненужное. Что я, например, сумасшедший или какой-нибудь придурок. В общем, это довольно известная тема у людей, страдающих фобиями и неврозами. Я выпил таблетку валидола. Так, скорее как ритуальное действие.

Мы зашли в самолет, и я сразу потерял из виду Саймона, как выяснилось, его по ошибке посадили в бизнес-класс или за какие-то там мили. Я в этом плохо разбирался и мили не копил, хотя мог бы накопить, наверное, на несколько лет полетов. Как раз на пенсию. Но тогда я об этом не думал. Было почему-то страшно, что мой страх заметят другие. Я шел за Катей с Верой. В какой-то момент они повернули и сели вместе, я же проследовал в самый хвост самолета и сел в последнем ряду. Рядом никого не было, но через место сидел японец. Маленький такой японский парнишка. Хотя, может, это был и китаец, но почему-то тогда я был уверен, что это японец. Он снял свои ботинки и закинул ноги на кресло. При этом посмотрел на меня и улыбнулся нехотя. Улыбкой какой-то неестественной, на которой было написано что-то вроде: «Я понимаю, что так не очень-то и культурно, но мне так удобно, а вы уж потерпите. Извините, если я что-то не так сделал!» Я посмотрел на него, улыбнулся в ответ, передав примерно следующее: «Да ладно, черт с тобой! Можешь свои ноги хоть на голову закинуть, мне все равно». Мне кажется, он верно понял сообщение и полез копаться в своих бумажках, зачем-то вытащив еще из кармана сиденья напротив пакет для рвоты. Мне никогда не приходилось видеть, чтобы их использовали, но раз они там были, то, наверное, не просто так. И кто-то, в конце концов, ими пользовался.

Самолет был новым, и в нем все еще стоял запах свежей пластмассы. Это меня отчасти успокоило – новые самолеты должны быть надежнее, подумал тогда я. Потом поймал себя на мысли, что боюсь я вовсе не самолета, а того, что другие увидят мой страх, мои коллеги. Но их рядом не было, и страх сразу же ушел. На других мне было плевать. Особенно на японца. Он казался мне каким-то уж слишком тщедушным.

– Привет, как жизнь? – зачем-то спросил я его, понимая, что он не ответит. На это японец улыбнулся и ничего не сказал. Так я и думал.

Мы взлетели и быстро набрали высоту. Японец взял подушку, облокотился на стекло и положил свои ноги на сиденье между нами. Через несколько минут он заснул. Пакетик для рвоты все еще был в его правой руке непонятно зачем. Через проход от меня сидел взрослый мужчина, лет пятидесяти, довольно крупного телосложения. Он почему-то сразу стал ассоциироваться у меня с моряком. Его серый вязаный свитер и седые виски создавали образ брутального человека. В кармане кресла перед ним лежала бутылка коньяка. Видимо, он планировал выпить в полете. Может быть, тоже боялся чего-то своего, а может, просто хотел расслабиться. Сбоку от меня сидела девушка, довольно некрасивая, но чувствительная – от каждой встряски самолета ее дыхание как будто замирало, после чего она пыталась резко продышаться. Рядом с ней сидел парень с несуразной бородой. При этом он был лысым. В целом его образ не внушал ничего, кроме отвращения. Он искал способы заговорить с чувствительной девушкой, всячески ухаживал за ней, но в конечном счете не был ею оценен по достоинству. Понял это и прекратил свои попытки. Через час нас накормили, и весь самолет стал потихоньку засыпать. Я тоже задремал.

Проснулся я оттого, что услышал всхлипывания японца – самолет довольно сильно трясло. Японец, видимо, сильно боялся. Сбоку от меня раздавались голоса:

– Вы не бойтесь, самолет – это самое надежное средство передвижения. Даже надежнее поезда, – говорил бородач своей спутнице, осторожно беря ее за руку.

– Мне всегда так страшно на них летать, я с детства боюсь, – отодвигалась от него девушка.

– Но я же тут рядом с вами, вы, главное, не бойтесь, доверьтесь мне.

– Ну, я даже не знаю. Ой… – Тут самолет подбросило. – Мамочки, как же страшно!

– Вот бл***, – вдруг вырвалось у моряка, – что за х*** происходит. Трясет так, что мама не горюй. – И он открыл свою бутылку коньяка.

Прошло три часа, и мы потихоньку стали снижаться. Нам сказали, что в Риме наводнение. Или мы это уже поняли. Не помню. Но за окнами не было видно ничего – только темно-серая пелена и несколько капель на стекле. Я все ждал, когда мы пролетим облака или этот серый туман, но этого не происходило. Так прошло минут пятнадцать, и, по моим расчетам, мы должны были уже приближаться к взлетной полосе и видеть хоть что-нибудь там, внизу. Но мы ничего не видели – за окном все было так же, как и раньше. Еще самолет трясло. Не так чтобы сильно, но все равно страшно. Особенно неприятными были движения по сторонам. В хвосте это особенно чувствовалось. Нас носило то вправо, то влево. Сзади от меня, пристегнутая к своему креслу, сидела стюардесса. Ее симпатичное лицо было немного бледным, что меня насторожило.

Внезапно все двигатели самолета загудели с такой силой, что у меня стало закладывать уши. Как будто пилот самолета нажал на педаль газа до упора. Машина просто ревела. Несмотря на весь свой опыт перелетов, такого мне встречать еще не доводилось. Мы стали резко набирать высоту. Первым не выдержал слабенький японец и сначала просто плюнул пару раз в свой пакет, а потом и вовсе его вырвало. Мне в нос ударило истошным запахом рвоты. Чувствительная девушка стала громко дышать, бородатый парень, воспользовавшись моментом, схватил ее за руку. Брутальный «моряк» потянулся за коньяком.

– Да что же это за полет такой, они нас угробить хотят? Мудаки, – вырвалось у моряка.

– Мамочки, мамочки, ух… – хватала уже девушка бородача за руку.

– Не бойся, милая, – отвечал ей бородач, пользуясь моментом, – я с тобой.

Это было противно. То есть то, как приставал или ухаживал этот бородатый лысый тип. Меня всегда тошнило от подобных вещей. Мужчины часто бывают мерзки и отвратительны в своих поступках. Причем отвратительны даже мужчинам. Но в конечном счете, видимо, у всех свои подходы.

Через десять минут мы были опять высоко в небе и начали заходить на второй круг. Я знал, что происходит, так как провел все детство на военном аэродроме – мой отец был главным инженером. Я понимал, что видимость нулевая, пилот просто не видит полосы, и будет еще один заход. Если и он не пройдет, если мы не сядем, то полетим на запасной аэродром.

Мы покружили немного вокруг аэропорта и стали опять снижаться. Минут через пятнадцать ситуация повторилась один в один – самолет, вместо того чтобы коснуться земли, стал резко набирать скорость. Нас буквально впечатало в наши кресла, и страх пробежал уже и по мне. Но это был рациональный страх, объяснимый, и я не очень его боялся. Меня больше пугали люди вокруг. Из японца извергался фонтан рвоты, брутальный мужик хлестал коньяк из горла, чувствительная девушка обнимала бородатого. Тот же в свою очередь гладил ее по руке, объясняя, что ничего страшного не происходит. При этом у него тряслись не только руки, но и его несуразная борода. Ситуация уже была далека от нормальной. Но это был только второй заход. Я знал, что третьего не будет, и немного расслабился. Самолет должен был лететь на запасной аэродром. В этот момент я вспомнил о своих коллегах-девушках. Что же было с ними в этот момент? Если мне было страшно во всей этой облеванной компании, то каково было им? В этот момент я расстегнул ремень и решил пойти их проверить. Но стюардесса сзади, увидев мою попытку, заорала истошным голосом:

– Молодой человек, а ну, сядьте!

– Да я только проверить… там девушки, – осторожно вставил я.

– Я тебе сказала сесть… А ну, сел быстро!

Я оцепенел, но послушался. К этому моменту бутылка коньяка у брутального типа была уже наполовину пуста, и у меня вдруг возникло сильное желание ее допить. Я было открыл свой рот и протянул к нему руку, как вдруг вспомнил про таблетки. Смешивать их с алкоголем было опасно. Хотя, наверное, не в тот момент.

– Дайте, мне, пожалуйста, ваш коньяк допить. Что-то стремно тут как-то. – И я протянул руку в его сторону.

– У меня стаканов нет, я из горла пью, – сухо ответил он.

– Ну, так как толком не известно, сядем мы или нет, то стаканы не самая большая проблема.

– Ну, пей тогда тоже из горла. – И он протянул мне бутылку. Я хотел было выпить, но вспомнил о таблетках – все-таки очень опасно.

Какое-то время мы покружили над аэропортом и… стали опять снижаться. Самолет пошел на посадку в третий раз. Это явно было не по правилам, и тут мне стало жутко. Я вдруг понял, что у нас нет горючего, чтобы уйти на запасной аэродром. Кто-то за моей спиной отчаянно читал молитву, и я угадывал слова, так как раньше знал многие из них наизусть. Давно, еще до того, как пошел в продажи. Да, когда-то давно я читал молитвы каждый день, но лет десять назад. Внезапно самолет опять завертело в разные стороны, и в хвосте сумки начали выпадать из ящиков над сиденьями. Я услышал, что проводница сзади получила команду пилота убрать салон, но в ответ лишь закричала истошным голосом: «Я не встану с этого места!» Тут мне стало окончательно жутко: вид орущей стюардессы, все время блюющий японец, несуразный бородач, уже полностью обхвативший чувствительную девушку своими ручищами, заставили меня выпить несколько таблеток успокоительных одновременно. Да и еще брутальный мужик, вылакавший весь коньяк к этому времени. Я ждал только одного, когда же мы все-таки коснемся земли, в попытках сесть мы провели уже, наверно, более часа. Внезапно самолет вдруг опять начал набирать высоту…

Мы опять взлетели. Страх к этому моменту стал сходить на нет. Наверно, организм просто устал бояться всего происходящего. Просто привык к нему. И тут я стал четко осознавать, что это и есть конец. То есть конец всему. Что мы уже не сядем, и смерть… что вот она тут сейчас со мной. Что все, оказывается, так просто. Что нет в этом процессе ничего сложного, философского, в нем вообще ничего нет. Вы были – и вас просто не стало в какой-то момент времени. Именно тогда, в тот момент времени, я четко все это осознавал. Единственная мысль, которая тогда пришла в голову, была о моих дочерях. «Жалко, что им придется жить без отца. Все-таки я был хорошим папой», – и это было все, о чем я подумал. Ни деньги, ни слава, ни карьера почему-то даже не приходили в голову ни на миг. Как, оказывается, легко изменить свои приоритеты – надо просто почувствовать, что ты не вечен и что все может в любой момент закончиться. Но, может быть, все в этот момент только начинается…

Самолет стал садиться уже как-то по-другому. Медленно. Он как будто наворачивал спирали, пытаясь пробиваться через облака. А может быть, шел на какую-то запасную полосу. Но садились мы долго, не как в первые три раза. Минут через пятнадцать я заметил, что сквозь облака теперь можно что-то увидеть. Островки света стали появляться отдельными проплешинами. Страх уже отступил окончательно, и я цеплялся глазами за эти спасительные участки. Я понимал, что все уже не так плохо, как раньше, и что мы скорее всего сядем, выживем и наконец-то увидим этот злосчастный Рим и его наводнение. Через пять минут самолет коснулся земли.

Я встретился с девушками на паспортном контроле. Они стояли рядом друг с другом. Саймона с ними не было – он прошел по своему западному паспорту без очереди. Вера была бледна, но не показывала своего шока. Скрывала его, как и свою эмоциональность. Мне казалось, что она плакала в самолете. Немного опухшее лицо выдавало ее слезы. Катя была на удивление спокойна, как будто ничего и не случилось.

– Ну, вы как, живы? – начал я разговор.

– Да. А я знала, что мы сядем. Просто была уверена, что ничего такого не случится, – ответила Екатерина. Ее спокойствие меня поразило. Большая часть самолета с трудом сдерживала если не слезы, то уж бурные эмоции. Кто-то откровенно плакал.

– Я тоже знала, – поддержала ее Вера. Было видно, что это не так.

Я зачем-то рассказал про один схожий случай, случившийся со мной в Лондоне, когда мы садились во время дождя. Там, конечно, было тоже страшно, но далеко не так, как сейчас. Может быть, потому, что мы летели компанией. Довольно нетрезвой компанией, надо сказать.

Мы сели в такси. На улице был настоящий потоп – в каких-то местах вода доходила до щиколотки. Рим встретил нас недружелюбно, и мы пытались убраться из него как можно скорее. Катя была довольно спокойна, и мы стали обсуждать с ней что-то по работе. В этот момент у Веры зазвонил телефон. Она ответила.

– Ты знаешь, мы сейчас только что чуть не разбились, – сказала она кому-то. – Я думала, что уже все. Что это конец.

Она становилась все эмоциональнее.

– Я уже и не надеялась ни на что. Я больше никогда не сяду в самолет. Никогда, ты слышишь! Сегодня же посмотрю, как можно добраться домой поездом.

Было понятно, что она говорит с каким-то близким человеком. В этот момент я думал о том же. Нет, я понимал, что обратно мне надо заставить себя сесть в самолет, я понимал, что дать волю страху – значит погубить всю свою карьеру. Мне хорошо был известен тот факт, что как только канатоходец падает, его сразу же загоняют на канат. Иначе он уже никогда не сможет по нему пройти. Я хорошо понимал, что чувствует Вера и о чем она говорит, так как чувствовал то же самое.

К вечеру мы добрались до гостиницы и встретились со своими коллегами. Их было много, и они ждали нас, чтобы скорее пойти в ресторан. Признаться, я плюнул на свои таблетки и решил все-таки выпить сегодня настоящего флорентийского кьянти после двух месяцев полного воздержания. Все-таки был повод…

Утром я проснулся от сильной головной боли. Опухшее лицо выдавало вчерашнюю пьянку. Я почистил зубы, наспех натянул свой помятый костюм и отправился на завтрак. Настроение было легким. Начинался новый день… а может быть, и новая жизнь.

Content

Николай Куценко
Скандинавские пляски

Полковник

Малика

Скандинавские пляски

Конфуз

Метель

Яблонька

Гадюка

Клирос

Ревность

Паника

Плов

Скандинавские пляски – 2

Сказочник

Проверка

Меломан

Стукач

Удар

Баркас

Тендер

Похищение

Полет