Наследница

Елена Богатырёва

Пролог

24 декабря 2000 года. Утро. Озеро Селигер

Игнат Тимофеевич соседа своего недолюбливал. Будь тот полноценный человек, а не инвалид — тогда бы не любил откровенно, без маскировки. А так говорил себе: ладно, мол, обойдемся. Сосед по загородному хозяйству попался ему самый что ни на есть неприятный. Ни тебе «здрасьте», ни «до свидания».

Обиднее всего старому боевому генералу было то, что дом соседский за долгие годы стал ему как родной. Жил там Василий, его однополчанин. Так чуть ли не каждый вечер проводили за наливочкой, за разговором, за шашками. Случалось — и на рыбалку, и в лес по грибы. Но Василий лет пять как помер, а дети его родовое гнездо не уберегли и через полгода после смерти родителя — продали.

Игнат Тимофеевич сразу к новым соседям не пошел — марку выдерживал, но и те с визитом не торопились. Вот скука смертная и взяла верх: надел он форму, не парадную — обычную, положил в корзинку бутылочку коньяка, прикрыл листьями ревеня да и отправился к новым соседям — знакомиться. Больше ведь поблизости — ни души, податься некуда. Представлял разное — как обрадуются, засуетятся, будут звать к чаю. А он из корзинки бутылку подденет да выставит. Как рассмеются, скажут: «Уж не в лесу ли отыскали?» Хозяйку представлял добрую, с полными руками, как у Василия жена была. Царствие ей Небесное, померла годом раньше супруга.

Но сосед встретил его неласково. Глядел исподлобья, сесть не предложил, разговором занять не стремился. Хотя по возрасту вроде ровесник, выглядел больным, ходил с превеликим трудом, все больше в кресле инвалидном катался. Назвал только имя — Павел Антонович, да и покатил к дому. Так и ушел Игнат Трофимович ни с чем. А вернее — с обидой ушел и с неудовлетворенным любопытством.

Любопытство свое он удовлетворял через бинокль трофейный, с мансарды, откуда часть соседского участка хорошо просматривалась. Жизнь Павел Антонович вел совершенно разнузданную. Кроме двух молодых баб — рыжей и пепельной, — никто к нему не заглядывал. Причем так: сначала все рыжая крутилась. Напористая такая и фигуристая. Волосы распускала, ластилась. А потом поселилась пепельная — совсем молодка. Лежит, бывало, на кушетке у крыльца в чем мать родила, лицо только шляпкой прикроет, а Павел Антонович по ней руками водит или рядом на солнышке греется и слюни пускает. В общем — стыд и срамота, но оторваться от бинокля сил не было.

Потом соседу все чаще «скорую» вызывать стали — за лето врачи пять или шесть раз приезжали. Осенью сосед с пепельной уехали и вот вернулись только к Новому году. Видно — на праздники. Игнат Тимофеевич тут же к биноклю, но ничего интересного. Окна — в узорах, а на улице — мороз, на кушетке не позагораешь. То есть опять тоска и смертная скука. Дети прислали телеграммы, что приехать на Новый год не могут, и звали к себе. Он бы и рад, но хозяйством себя обременил не подумавши. Еще при Васе дело было — лошадь завел для езды. А потом во вкус вошел — козу и кур. На кого их бросишь? Вечером он принял решение: гордость свою унять и завтра же еще раз к соседу зайти. Под хозяйственным предлогом. Кто знает, может, на этот раз что сложится. Сил больше не было терпеть одиночество. Особенно наливку пить по праздникам, чокаясь с лохматой по нынешней моде телевизионной дикторшей.

Все утро Игнат Тимофеевич бродил по дому, выискивая себе неотложные дела. Идти к соседу гордость не давала, а не идти не позволяла язва одиночества. Сам с собой боролся. А потом плюнул и послал соседа в самое что ни на есть далеко. Вслух послал. Громко. А дело было в сарае, что как раз на границе участков. И в ответ услышал такое…

Павел Антонович ревел, как раненый вол. Матом ревел, все слова перебрал и даже парочку употребил, Игнату Тимофеевичу совсем неведомых. Пока тот гадал, что бы это значило, послышался женский всхлип и взвизг, звук оплеухи и снова — брань. Догадавшись наконец, что не ему предназначался мутный поток ругани, Игнат Тимофеевич прильнул к щели.

— Где тебя только черти носят? — размахивая костылями, кричал Павел Антонович. — Дура беспросветная!.. Чтоб тебя… В машину, быстро. Обвели вокруг пальца! Всех в порошок сотру, даже Лию твою ненаглядную… Что стоишь?

Женщина, всхлипывая, бросилась к соседу и, подставив ему плечо, доволокла до здоровенного джипа, который всю ночь простоял за оградой. Действие перенеслось за забор, и Игнат Тимофеевич кинулся к дому, достал бинокль, приоткрыл на втором этаже окошко и залег.

Женщина долго вталкивала Павла Антоновича в машину — подсаживала, укутывала. Но похоже, сосед продолжал браниться, потому что женщина время от времени утирала глаза кулаком. Жаль, не разобрать было слов с такого расстояния. Интересно, которая на этот раз, — рыжая или пепельная? Под шапкой не распознаешь. Машина тронулась с места и, набирая скорость, понеслась под гору. Игнат Тимофеевич не успел перевести бинокль, и теперь вместо машины перед ним оказался лишь примятый снежок. И еще — человек стоял за деревьями. Игнат Тимофеевич только руку его разглядел, с наколкой. Он бы и лицо рассмотрел, техника-то немецкая, верная, но в эту минуту прогремел взрыв, размноженный эхом в морозном сухом воздухе. Игнат Тимофеевич отбросил бинокль и прильнул к стеклу: на дороге полыхало пламя. Скатившись к замерзшему ручью, джип лежал под горой беспомощный, колесами вверх, как перевернувшийся жук. Игнат Тимофеевич бросился на улицу, но у ворот услышал второй взрыв и понял, что вряд ли сумеет кому-нибудь помочь. Но он все-таки спустился к ручью, проверить — так ли. Отвернулся, и впервые за долгие годы рука потянулась перекреститься. Но спохватился, руку ото лба отдернул и быстро пошел в гору, к почте, где был единственный в округе телефон…

24 декабря 2000. Поздний вечер. Санкт-Петербург

В окнах третьего этажа по Восьмой линии Васильевского острова вспыхивали и гасли разноцветные огоньки. Музыку было слышно даже на улице.

— Гуляют, — удивленно протянул прапорщик, выходя из машины вслед за капитаном. — Вот уж…

Но тот уже скрылся в подъезде.

На звонок не открыли — ясное дело, кто же его услышит? Но дверь оказалась незапертой, и капитан протиснулся в темный коридор, морщась от запаха марихуаны и резких женских духов. Проталкиваясь сквозь танцующих, он выискивал глазами девушку, облик которой совпал бы с фотокарточкой, которую ему предъявили в штабе. Он искал девушку с копной рыжих вьющихся волос и миндалевидными синими глазами. Нос — с горбинкой, губы — тонкие, родинка на правой щеке. Он был уверен, что без подсказки найдет ее даже здесь, в темноте и сутолоке, потому что вряд ли сыщется такая вторая.

— Вы — Лия, — то ли выдохнул, то ли выкрикнул капитан, ухватив за тонкий локоть ту, чей образ с утра носил в памяти.

Сначала девушка удивленно взглянула на его форму, потом посмотрела в глаза и направилась в соседнюю комнату. Капитан вышел следом и снова спросил:

— Лия Светлова?

— Да.

— Вам нужно будет поехать со мной.

— С какой стати? — скривила она тонкие губки и показалась капитану несимпатичной, даже отталкивающей.

— Произошло несчастье. Погибла ваша бабушка…

Девушка стала медленно опускаться на стул, и капитан сделал движение подстраховать ее, чтобы ненароком не упала.

— Когда? Как? — крикнула Лия, потому что музыка стала громче.

Теперь ее губы дрожали, и она вновь стала казаться ему ангелом во плоти. Капитан сдержанно кивнул в сторону входной двери и помог девушке подняться. Она накинула шубку и спустилась вслед за ним к машине. Молча покатили по ночным улицам.

— Будет опознание? — с трудом выговаривая каждое слово, спросила девушка.

— Опознавать-то нечего, — буркнул капитан, уткнувшись в окно.

В отличие от молодого капитана, всю дорогу смотревшего на Лию с благоговением, в строгом полутемном кабинете с ней обращались совсем иначе. Несколько военных — она разглядела только, что младший из них был подполковником, — задавали ей вопросы, вовсе не заботясь о ее чувствах.

— Сколько вам лет?

— Двадцать.

— У вас остались родственники?

— Не прямые… И я их не знаю.

— Догадываетесь, почему вы здесь?

— Погибла моя бабушка, мне сказали.

— Вам не кажется странным, что гибелью бабушки занимаются военные?

— Я не знаю…

— Вместе с ней погиб некий Павел Антонович Синицын. Вы знаете его?

— Она что-то такое говорила…

— Что?

— Что он очень болен. И ему нужна помощь…

— Ваши родители ведь тоже погибли, верно?

— Да, давно.

— Тоже в аварии?

— Да.

— В последнее время кто-нибудь звонил вам? Угрожал? Предлагал что-нибудь?

— Нет.

— Если хоть что-то в ближайшее время покажется вам странным или подозрительным, обязательно позвоните нам, — один из мужчин протянул ей клочок бумаги с нацарапанным телефоном.

— Хорошо. Но я не понимаю…

— Можете идти.

Лия поднялась и, уже взявшись за дверную ручку, услышала:

— Вы когда-нибудь видели этого Синицына?

— Да. Раз или два — не помню.

— Он жил один? Вы в курсе, что за несколько дней до гибели он женился?

Она удивленно подняла брови.

— Некую Аню никогда у него не встречали? Мужчины за столом внимательно наблюдали за Лией, стараясь уловить малейшую тень, которая могла пробежать по ее лицу.

— Меня это никак не касается, правда? — холодно сказала Лия и вышла.

1

31 декабря 2000 года

По дороге на работу Николай Васильевич Воронцов вновь ощутил неприятное чувство тревоги. Внутри словно зажегся красный огонек, и тело привычно отреагировало — руки сдавили руль сильнее, зубы плотно сжались, дыхание стало реже. Что-то должно было случиться. Интуиция подводила его редко. Где-то за поворотом его поджидало то, что он называл искушением. И на этот раз он не был уверен, что сумеет устоять.

Пятнадцать лет назад он решил больше не вмешиваться в течение этой жизни. Осел в Питере, сменил адрес и телефон. Отгородиться от людей оказалось совсем нетрудно. Отвечаешь на вопросы односложно и на ходу — больше тобой не интересуются. Ни соседи, ни коллеги. Мысленно разговариваешь сам с собой, с друзьями, раскиданными по всей стране. Дверь своей квартиры охраняешь от посторонних, точно алтарные врата: внутрь — только посвященные. Не отказываешь себе в маленьких радостях, вроде бутылки водки по выходным или знакомства с приятной блондинкой среднего возраста — легкомысленной и веселой, такой, которая наивно поверит, что номер телефона, который ты ей записываешь наутро, действительно твой.

Поначалу он пытался отказаться и от этих маленьких радостей. Сразу же после смерти Вики, глядя на симпатичную женщину, чувствовал себянегодяем. И потому что любил ее очень, и потому что винил себя в ее смерти. Возможно, какой-то другой мужик на его месте сумел бы обойтись. Но природа запрограммировала его иначе. Через год все женщины, от семнадцати до семидесяти, казались ему соблазнительными. Они заполонили его сны и мысли. Воронцов был на грани нервного срыва, когда случайная белокурая бестия, поймав его на тротуаре у своего дома, попросила втащить на четвертый этаж новое кресло. Воронцов втащил и попросил воды. Она принесла вина. Они поняли друг друга без слов, и Воронцов провел у нее на три часа больше, чем нужно для того, чтобы выпить бокал вина.

После этой встречи все разом встало на свои места и соблазнительных женщин на свете оказалось втрое меньше. С той поры мелкие радости стали обязательной частью его жизни. Но он потреблял их как больной лекарство: в обязательном порядке, в ограниченных дозах и только для того, чтобы испытать временное облегчение. Он чувствовал себя безнадежно больным. Выздоровление ему не грозило.

После смерти Вики одиночество не тяготило его. Напротив — оно врачевало его раны. Но со временем раны затянулись, утрата потеряла привкус горечи, а пустота сделалась невыносимой. Воронцов попробовал съездить на рыбалку с соседом, выпить с коллегами, но мужики оказались настолько ограниченными и приземленными, что пустоты его ничем, кроме разочарования и раздражения, не заполнили. Выходило, что не только он отгородился от мира, но и мир отгородился от него.

Время шло, а он так и не привык к своей новой жизни. Хотя вроде бы неплохо в ней устроился. Несколько лет назад открыл собственную мастерскую по ремонту телевизоров и магнитофонов. Стал прилично зарабатывать. Даже — более чем.

Но когда добрая половина твоих друзей пребывает в мире ином, важно выбрать — с кем ты. Мысленно с ними или еще хочешь тряхнуть стариной. Воронцов этого выбора не сделал.

Жизнь давно перестала удивлять его, радовать новизной. Она была для него известна как знакомая с детства улица — вдоль и поперек. Ни надежд, ни иллюзий. Делать ему здесь вроде бы было совсем нечего. Но что-то еще удерживало. Всегда — слабо, едва ощутимо, но в последнее время — навязчиво и чуть ли не властно…

Началось с того, что ночью на Светлановском проспекте со стороны Сосновки ему под колеса выскочил пес. Воронцов инстинктивно нажал на тормоз. До дома оставались каких-нибудь пятьсот метров, но, вместо того чтобы, чертыхнувшись, ехать дальше, остановил машину. Пес лежал на боку, тяжело дышал и беззащитно щурился на свет фар. Потом перевел взгляд на него… Самая коварная штука на свете — собачьи глаза.

Воронцов забрал пса домой, неосознанно надеясь, что тот сдохнет еще по дороге. Но пес на третий день стал, пошатываясь, скользить по паркету. А через неделю отъелся и на правах совладельца квартиры принялся лаять на соседей, проходивших по лестнице. Тогда Воронцов отвез его туда, где подобрал, выбросил из машины и спокойно поехал по своим делам. Вечером, когда он вернулся, пес лежал у двери, неуверенно помахивая хвостом.

За последние пятнадцать лет это было его первым вмешательством в реальную жизнь. Что-то нарушилось в привычном ходе вещей, и теперь поганое чувство скорых перемен точило когти о его душу, точно кошка. Искушение. Отвратительное, маленькое и слепое. Пока — маленькое. Но по своей прошлой жизни он помнил, каких размеров оно способно достичь, — вырастет в огромного монстра и поглотит весь мир. Если не убить его в зародыше.

Но лохматый Дик, которого нужно было бросить на дороге подыхать, спал на его диване, а значит, процесс пошел. И процесс этот был необратимым.

С момента появления Дика прошел месяц. И все это время чувство тревоги не покидало Воронцова. Он слишком привык к тому, что кто-то исчезал из его жизни. Исчезал безвозвратно, оставляя по себе горький кровавый след в душе. Но вот то, что кто-то появлялся, было необычно…

Возле мастерской его уже поджидали клиенты. Предпраздничный аврал начался два дня назад. Все словно только вчера вспомнили о надвигающемся празднике, тащили телевизоры и магнитофоны. Он до восьми вечера отбивался от обезумевших заказчиков, уверяя, что семья ждет его с обеда. «Нет у вас никакой семьи, — обиженно сказал парень, единственный, кого Воронцов все-таки выставил за дверь. — Я здесь три часа проторчал. Любая жена давно бы телефон оборвала…» Он посмотрел на паренька сверху вниз, как большой медведь на маленькую моську. В глазах у того светились безнадежность и отчаяние. Значит, музыка предназначалась не для большой компании оголтелых реперов, а для конкретной особы в короткой юбке, на которую были виды и планы. Воронцов понимающе ухмыльнулся, взял у парня магнитофон, но внутрь не пустил — обиделся за жену. Через пару минут вынес, сунул квитанцию и не стал пересчитывать мелочь, которую мальчишка ссыпал ему дрожащей рукой. В брошенном взгляде промелькнули торжество и легкое безумие. «Влюблен, — поставил диагноз Воронцов. — Мысленно уже расстегивает пуговицы на ее блузке под завывания Витаса…» Вслед мальчишке смотрел с грустью, без зависти. Как только он скрылся из виду, заперся, вырубил свет и с удовольствием выкурил сигарету, наслаждаясь тишиной.

Хотелось ни о чем не думать, но на ум сами собой пришли годы, когда и его ждали к праздничному столу. Ждали с нетерпением и любовью…

Вика была безупречно красива, нежна и умна ровно настолько, насколько это необходимо женщине. Даже привередливая мама пришла от нее в восторг. Но все это было совсем в другой жизни, которую он подзабыл. Воспоминания закрадывались порой, но он тут же изгонял их, как выключают телевизор, не желая смотреть «тяжелый» фильм с плохим концом.

Иногда Воронцову казалось, что та, другая жизнь прервалась по воле судьбы, но чаще он винил во всем только себя. Нельзя было оставлять ее одну. Не нужно было лезть не в свое дело.

Он встретился с Викой, когда уже окончательно решил в ближайшее столетие обойтись без гименеевых уз. Женщины любили его и так, несмотря на скоротечность отношений и ветер, который гулял у него в голове. Но в двадцать девять он отправился в библиотеку за журналом «Радио» и увидел ее. Сразу подумал: завтра же женюсь, у нас будет трое детей, и мы доживем до бриллиантовой свадьбы. Подумал в шутку, а спустя три месяца женился всерьез. Правда, со всем остальным — с детьми и с бриллиантовой свадьбой — не сложилось… Хотя, кто знает, если бы она дожила…

Воронцов очнулся, когда огонек сигареты обжег пальцы. Бросил окурок в пепельницу, быстро собрался.

В его положении, когда никто, кроме пса, не ждет к не накрытому столу, можно было бы и не торопиться. Но он свято верил в приметы, а примета гласила: как встретишь Новый год, так его и проведешь. Поэтому нужно было успеть засесть в любимое кресло с бутылкой водки, пока часы не пробили двенадцать.

Времени оставалось достаточно. Вагон метро почти пустой — три шумных долговязых отпрыска с гитарой и девчонка в углу. Он бы никогда не обратил на нее внимания — пальто мешком, на спине рюкзак, точно старушка, собравшаяся на дачу, но у нее были волосы цвета темного янтаря.

Когда-то, в ранней юности, он знал девушку точь-в-точь с такими же волосами. Редчайший оттенок. И вились они так же — крупными кольцами. И пожалуй, он еще помнит ее запах, когда… Опять искушение. Нет уж! «Давай, детка, — попросил он мысленно, — повернись, чтобы внести ясность. Ты — не она. Сейчас ты повернешься, и все встанет на свои места…» Но глупая девица упорно смотрела в противоположную сторону. А ведь на следующей остановке ему выходить…

Неожиданно поезд сбавил скорость и замер посреди тоннеля. Он посмотрел на часы и понял, что если через десять минут не окажется на улице, то год проведет хреново. Мальчишки взвыли, бросились к нему:

— Мужик, шампанское хоть есть? А-а-а… — простонал один из них, рассмотрев, что у Воронцова нет даже сумки. — А у тебя? — кинулся он к девушке.

И она обернулась. И оказалась той самой, из его юности. Ну не совсем, конечно. Но до такой степени похожей, что слева в груди вдруг заболело. Воронцов ухватился за сердце, полез во внутренний карман пальто за валидолом. Девушка отшила парня и подсела к нему:

— Что, отец, плохо?

«Хорошо, дедушкой не назвала», — подумал он, но, приглядевшись к девчонке, решил, что и вправду мог бы быть ей дедом. На вид — лет восемнадцать. И — очень похожа. Подбородок, скулы, разрез глаз. Наваждение какое-то…

Мальчишки все еще скакали рядом, притворно рыдая и выкрикивая непристойности в адрес Деда Мороза.

— Давайте познакомимся, — крикнул один. — Мы сейчас, блин, вместе Миллениум встретим. Я — Серега. Это — Витька, а это — Сеня.

— Лия, — бросила девушка.

— Николай, — нехотя отозвался Воронцов и, подумав, добавил: — Васильевич.

— Отец, неужто ты и вправду пустой?

Воронцов развел руками и не стал глотать валидол, который уже давно держал в ладонях. Закинул таблетку назад, закрыл крышечку.

— Валидола, что ли, тяпнуть, раз уж нет ничего больше, — задумчиво проговорил парень и покачнулся — поезд медленно тронулся.

Без двадцати двенадцать они все дружно бежали вверх по ступенькам эскалатора. Впереди, набирая скорость, с дикими воплями — ребята, потом — Воронцов и следом за ним — Лия. На улицу выскочили вместе.

Он оставлял машину рядом с метро. Смысла кататься через весь город не было. Стряхнув снег со старенькой «девятки», он заметил, что девушка все еще топчется на тротуаре.

— Я по Светлановскому. Если по дороге — могу подкинуть.

Лия радостно кивнула и, не дожидаясь повторного приглашения, прыгнула в машину. Он вырулил на дорогу. Возле поворота к своему дому сказал:

— Все, чем могу помочь. Мне бы успеть.

Они вышли из машины одновременно. Он бегом бросился к подъезду. У самого крыльца оглянулся. Она стояла на том же месте и чертила ботинком по снегу. Воронцов бросил взгляд на часы — без пяти.

— Эй, — крикнул он, — чего стоишь?

— Хочу и стою, — буркнула она и посмотрела на него, как Дик с окровавленного тротуара.

— Быстро за мной, — скомандовал он и повернул в подъезд.

Она успела заскочить в лифт за секунду до того, как дверцы закрылись.

Воронцов ввалился в квартиру и, даже не стряхнув снег, бросился на кухню. Достал из холодильника бутылку водки, на ходу сорвал с нее зубами пробку, прихватил два стакана, по дороге разлил, сунул один стакан Лие, включил телевизор. Тишина комнаты взорвалась боем курантов. Успел.

— Ну, с Новым годом, что ли, — повернулся Воронцов к девушке.

— С Новым годом, — она потянула к нему свой стакан, но с его любимого кресла не встала.

Да и не смогла бы. Дик положил ей морду на колени. Она трепала его за ухо.

2

15 декабря 2000 года

Павел Антонович поймал себя на том, что уже целую вечность смотрит в свой чертеж и ничего не видит. Боль была такой сильной, что сознание становилось зыбким и ненадежным. Сначала он прислушивался к своему телу, силясь перетерпеть приступ. Он пытался бороться. Но сознание каждый раз оказывалось слабее, и он приходил в себя, только когда боль становилась невыносимой.

Листок плавно скользнул с колен на пол, но он, превозмогая боль, нагнулся, поднял. Никто не должен увидеть. Подкатил на кресле к столику, дрожащими руками набрал в шприц лекарство, помогая себе зубами, скрутил жгутом руку повыше локтя. Вена надулась под сиреневым синяком, оставшимся от прошлых уколов. Нужно было унять дрожь. Непременно… Иначе… Получилось. Он до предела вдавил поршень, и шприц полетел на пол. Рука бессильно свесилась с подлокотника. Сейчас будет легче. Сейчас… Только вот — где же его записи? Не ровен час вернется Анюта.

Последняя отчетливая мысль потонула в водовороте нахлынувших образов. Его словно оторвало от кресла и понесло сначала куда-то вверх, потом ухнуло вниз, как в воронку, а через некоторое время все стихло и установился мрачный черный покой. Он уснул.

На паркете в центре комнаты так и остался лежать листок, на котором Павел Антонович, временами впадая в тяжелую и мрачную задумчивость, с утра писал имена, а после обеда вычеркивал их одно за другим. Кроме того, на листе красовалось множество загадочных пустых треугольников, а в центре трижды обведенная цифра — пять миллионов долларов…

Павел Антонович открыл глаза, когда в комнате уже царили сумерки. Долго соображал, где он и чем занимался. Потом подкатил к столу, включил лампу, поискал глазами листок и нашел наконец его в центре комнаты, на полу. Дело было спешное. Врачи врали, что он протянет еще полгода, советовали попробовать новые методы лечения, но когда он спрашивал о шансах, только разводили руками. Из больницы он выписался и даже запретил пускать на порог медсестру. Обезболивающие уколы делал себе сам. Для врачей он был лишь старым брюзгой, которого их медицина давно списала со счетов. Для медсестер — неприятной обязанностью. Они все не любили его и даже не пытались этого скрыть.

Никто не любил его. Целая жизнь за плечами, в которой не было настоящей любви. Он не прожил жизнь, нет. Он преодолел ее как гонщик — один крутой вираж за другим, и все на сумасшедшей скорости, не глядя по сторонам, не оглядываясь назад, а пристально впиваясь глазами в далекую желанную точку — ленточку, там, у самого горизонта, на финише. Тогда он видел в ней весь смысл и высшую награду своей жизни. Теперь он был к ней близок как никогда. Финиш оказался смертью, и не было ни малейшего желания пересекать последнюю черту. Но инерция движения, разбега брала верх, и он неумолимо продолжал катиться вперед…

Семьдесят лет… А закроешь глаза — все еще выплывает картинка детства, будто вчерашнего.

Там жизнь застыла и не двигалась: жаркое марево лета в деревушке под Липецком, склянка кислого молока на дощатом, почерневшем от времени столе, над которой лениво кружит оса. Никакого движения, только сонный покой.

Вот этот-то покой и претил ему больше всего на свете. Может быть, он слишком стремительно рос, и вскоре деревня в десять домов показалась ему мала, как становились коротки прошлогодние штаны и рукава всего полгода ношенной рубахи. Он учился и лез в комсомол, как лиса в курятник. Брался за любую работу, выбивался в начальники. Правда, так никогда и не стал настоящим лидером, всеобщим любимцем. Его уже тогда не любили. Голосовали за избрание единогласно, но не приглашали ни на дни рождения, ни в гости.

Он преуспел по комсомольской линии, его стали продвигать все выше и выше. Районные уровни он проскочил на одном дыхании. Прошел и областные. Впереди ленточкой промежуточного финиша маячила Москва. Он грезил московской квартирой и следующим витком карьеры. Ему исполнилось тридцать, он был в расцвете сил и мог бы свернуть горы, знай, что за это назначена достойная награда.

По линии семейной жизни анкета его тоже была — хоть куда: отличный семьянин, двое детей, в связях, порочащих его, как говорится, не замечен. Жениться пришлось в двадцать семь, после того как при рассмотрении его кандидатуры на пост заместителя райисполкома кто-то строго заметил: если человек берется что-то строить и организовывать, то прежде всего должен организовать свой быт, а значит — построить семью.

Вопрос о его назначении отложили, не дав ему никаких объяснений, но секретарша Леночка, ведущая протоколы собраний, принимая от него очередную коробку конфет, доверительно шепнула, в чем дело.

С этого момента Павел Антонович смотрел на женщин как на ключик, отпирающий заветную дверцу. На сладкое всегда был падок, подружек имел сверх всяких норм. С кем таился, с кем любился инкогнито. Но была у него в Липецке одна задушевная страсть — Светуня. И не то чтобы краше других, а москвичка, всегда при хороших деньгах от папы-архитектора. Шалунья была и до постели — как ненормальная. Аппетитами любого мужика превосходила. И все у нее — без стеснения и излишнего стыда, которого даже в гулящих девках хватало. Весь вечер могла перед ним нагишом разгуливать, пить, есть и глазом не моргнуть, что даже без носков. И разговор при этом вела — будто одетая.

Осознав, что женитьба — неизбежное в его работе зло, Павел Антонович собрался посвататься к Светуне, рассчитав, что московский тесть может оказаться совсем не лишним в его биографии. Он купил костюм, отливающий сталью, не торгуясь, выбрал на рынке самый большой букет гладиолусов и отправился по знакомому адресу.

На втором этаже напротив двери его будущей супруги он нос к носу столкнулся с милиционером.

— Вы, гражданин, в двадцать шестую? — нехорошо поинтересовался тот.

— Нет, нет, мне выше, — быстро нашелся Павел Антонович и, прошмыгнув мимо стража закона, на плохо гнущихся ногах поплелся по лестнице наверх.

Из-за Светуниной двери неслись крики и нецензурная брань. Павел Антонович с ужасом думал о том, что будет, когда он поднимется на последний, пятый этаж. Спуститься вниз? Сказать милиционеру, что не застал друзей дома? Не покажется ли это подозрительным?

На его счастье, дверь в двадцать шестой распахнулась, забухали вниз шаги. Он стоял, прижавшись к стене, взмокший от волнения, и боялся выглянуть в пролет. Лишь когда шаги умолкли, он осторожно подошел к окошку. Свету и мужчину средних лет без церемоний заталкивали в машину. Синицын отпрянул от окна и перевел дух, только когда стих звук мотора.

Поздно вечером, после пробежки, он заглянул к своему приятелю — полковнику милиции. И спустя полчаса уже знал про Свету все, что не знала о ней даже родная мама, если бы она у нее была. В том числе и то, что папа ее вовсе не московский архитектор, а надымский заключенный. Полночи Павел Антонович провел наедине с бутылкой коньяка, благодаря всех святых и угодников, что отвели его от погибели. Женитьба теперь представлялась ему самым опасным делом на свете.

Синицын никогда не отличался особенной смелостью, но теперь необходимость выбора законной жены с незапятнанной репутацией приводила его в ужас. А когда ему было страшно, он спасался в объятиях женщины.

Вот и на следующий день после своего незадавшегося сватовства он тяжело вздыхал, прижимаясь щекой к пышной груди секретарши Леночки.

— А знаешь, кто тебя завалил на собрании? — спросила она посреди разговора. — Борисова.

Синицын недоверчиво хмыкнул.

— Не может быть! А я-то думал, что нравлюсь ей…

— Еще как, — поддакнула Леночка. — Она втрескалась в тебя по уши, вот и срывается на общественном от личной обиды.

— Тебе-то откуда знать?

— Я про всех все знаю, — гордо объявила Лена. — А Борисовой не раз собственноручно сопли утирала, когда она мне в жилетку плакалась.

— Вот это новость!

Новость сосала под ложечкой, жужжала в воспаленном мозгу и выклевывала печень несколько дней. А тем временем срок повторного обсуждения его кандидатуры на высокий пост неумолимо приближался. Нужно было принимать самые решительные меры. Самые отчаянные.

Екатерина Ильинична Борисова была плохим партработником. Ей, аккуратной и исполнительной, с детства доставались любые посты, требующие времени и ответственности. Сколько она себя помнила, вечно перед кем-то отчитывалась, кто-то вечно отчитывал ее в качестве старосты, председателя совета дружины, главы комитета комсомола. Одноклассники прятались за ее спиной от общественной работы, собирались группками, слушали модные песенки, пробовали вино, а она, втайне завидуя их бесшабашности, таскалась с собрания на собрание, писала планы, отчеты, объяснительные.

Она мечтала стать домохозяйкой. Печь пироги, в праздники гулять с мужем под руку по центральным улицам города, воспитывать детей. Дальше ее мечты не шли, потому что накатывали слезы, и обычно она давала им волю в ночь с субботы на воскресенье, когда никто не мог увидеть ее покрасневшего и распухшего лица.

Однако на этот раз все ее планы сбились, и она рыдала в три ручья уже с раннего вечера пятницы, потому что находилась в состоянии тяжелой и безнадежной влюбленности в Пашу Синицына. На собрании, по-бабьи испугавшись, что его переведут и она больше никогда его не увидит, Катя сгоряча ляпнула что-то насчет отсутствия семьи и тут же прикусила язык. Голосование перенесли, с переводом решили повременить. Но Павел для Кати был безвозвратно потерян, — он скорее женится, чем откажется от должности.

В субботу утром Катя проснулась от звонка и побежала открывать, начисто позабыв, что накануне проревела полночи. На пороге, опершись локтем о косяк, стоял Павел — бледный, взъерошенный, с кругами, залегшими под глазами. Костюм его отливал сталью.

— Вы, Екатерина Ильинична, конечно, не ожидали увидеть меня сегодня, не так ли?

— Да… То есть — нет. То есть — да… Нет.

— Можно войти? — спросил Павел, воспользовавшись ее замешательством.

— Конечно, — она пропустила его в прихожую и, плотнее запахивая халат, засуетилась: — Только подождите минуточку, я переоденусь.

— Не нужно, — он поймал ее за локоть, — я всего на два слова. Мне известно, что на собрании вы высказались против моей кандидатуры.

Катя густо покраснела и пробормотала:

— Я… вы понимаете… вы…

— Я все понимаю. Вы по-своему абсолютно правы. Но поймите же и меня…

Тут он театрально развернулся к ней и замер, не закончив фразы. Катя перестала дышать, заметив, как горят его глаза.

— Я не могу жениться, — объявил Синицын. — Потому что давно люблю женщину, которая не отвечает мне взаимностью. Я даже не смею подойти к ней, не смею думать о признании. Потому что она — выше меня, она лучше меня… И знаете еще что? Несмотря на то, что я безумно люблю свою работу, я скорее откажусь от места, чем женюсь на другой!

— Да? — промямлила Катя, почувствовав, что сейчас снова расплачется. — Я совсем не знала… Извините меня, я…

— Конечно, вы не знали, — горько усмехнулся Павел Антонович. — Да и к чему вам было это знать? Это ведь ничего не изменит!

— Но почему же?.. Я попробую поговорить с коллегами…

Павел Антонович посмотрел на нее непонимающим взглядом.

— Ах, вы о работе… Я хотел сказать, что ничего этого не нужно. Я и сам не смог бы без нее уехать. Даже представить не могу, что больше не увижу ее.

Последние слова он произнес, мечтательно глядя в потолок.

«Господи, — думала Катя, — он безумно влюблен. Куда же я лезу?» Она отчаянно смело посмотрела ему в глаза, хотела извиниться, сказать что-нибудь утешительное, но женское любопытство — жажда женщины узнать имя соперницы — прорвалось сквозь все ее потуги вести себя корректно:

— И кто же она?

Голос ее сорвался, вопрос прозвучал с оттенком истерики.

— Вы, — ответил Павел.

Екатерина Ильинична еще некоторое время стояла перед ним с открытым ртом, пока его ответ прокладывал себе дорогу к ее воспаленному мозгу и горечью наполненному сердцу. А когда она наконец услышала и поняла, то внутри произошел страшный взрыв и, упав в кресло, она зарыдала навзрыд…

Спустя неделю Синицын получил назначение, а спустя девять месяцев сбылась мечта Кати — она ушла с опостылевшей работы в декрет и навсегда осталась домохозяйкой. Катя родила ему двух сыновей — Артема и Бориса.

Павел Антонович разгладил смятый листок. Слева от обведенной суммы стояли три имени: Катя, Артем, Борис. Раздумывал он недолго. Если Катя и любила его когда-нибудь, то только в первые три месяца беременности. Потом ее положили в больницу на сохранение. А уж когда появился на свет Артем, вся ее любовь досталась ему безраздельно.

И потом, Катя никогда не простит ему измены. Да и нянчиться с ним не станет. Она сейчас крепкая шестидесятипятилетняя женщина. Здоровая как бык.

Он никак не мог вспомнить, какие чувства вызывала у него Катерина. Больше тридцати лет бок о бок прожили, а ничего не осталось в памяти. Хотя… Он вспомнил, как она изводила его своей ревностью, как шпионила за ним, рылась в карманах, звонила с проверками на работу. И как он боялся этого раньше. Боялся, что, если этой ревнивой идиотке стукнет в голову написать на него в партком, могут быть неприятности…

«Ненавижу, — прошипел Павел Антонович и жирной линией вычеркнул имена своей первой жены и сыновей. — Копейки им не оставлю. Полушки не дам…»

— Аня, — позвал он слабым голосом. — Ты вернулась, Аня?

Ответом ему была тишина. Где черт дуру носит? Уже половина первого! Нет, без Галкиной помощи не обойтись. Нужно бы позвонить ей. Павел Антонович набрал номер, но тут услышал, как ключ лязгнул в двери, и, бросив трубку, стремительно покатил на кресле в прихожую…

3

1 января 2001 года

Пока били куранты, Воронцов озадаченно переводил взгляд с Дика на Лию и обратно. Все было не так, как обычно, не так, как должно быть. Чуждый мир заполонил его дом. Его любимое кресло делили незнакомая девица и едва знакомый пес. Такая встреча Нового года сулила не самые спокойные триста шестьдесят пять остальных дней.

Николай Васильевич внимательно посмотрел на Лию, словно размышляя, что с ней теперь делать.

— Из дома удрала? — спросил он. — С родителями поссорилась?

— У меня нет родителей.

— Давно?

— Давно.

— С кем-то ведь ты жила?

— С бабушкой.

— Ну — вот.

— Она умерла на прошлой неделе.

Воронцову стало неловко от своих же вопросов. Гэбист проснулся: как звать, как фамилия. Тьфу. У человека горе. Разве такая красавица стала бы чахнуть в Новый год с первым встречным стариком, ежели бы не особенные обстоятельства? Чтобы замять паузу, он прошелся к столу и снова плеснул себе водки в стакан.

— Можно и мне? — робко попросила Лия.

— Давай. Плохо-то не станет с непривычки?

— Хуже не станет, — пробормотала Лия. — Тост будет? Или вы не любитель?

Воронцов был совсем не любитель. Но девчонка мужественно сдерживала слезы и захотелось ее пожалеть. То ли потому, что все у нее умерли, а он очень хорошо понимал, каково это. То ли потому, что она была похожа на его подружку из далекого детства.

— Все у тебя еще будет хорошо, вот увидишь, — не очень уверенно пообещал он Лие.

— И у вас тоже, — слегка стукнув своим стаканом о его, отозвалась девушка.

— А я-то при чем?

— Вы, похоже, тоже сирота.

— Я уже старый сирота. Мне положено.

— Вы — старый? — удивилась Лия и лукаво добавила: — Что это вы о себе возомнили?

Взгляд девчонки обжег его вызовом, и Воронцов на минутку забыл о том, сколько ей лет. Или — сколько лет ему.

— Водички бы — запить, — попросила Лия.

— Ты давай на кухню, за водой. А я в холодильнике пороюсь. Не сидеть же голодными.

Он достал палку краковской колбасы, кусок сыра, консервированные огурцы, копченую курицу и, словно охотник добычу, бросил все это в центр стола. Сервировать должна женщина, коли уж она есть. Пусть похлопочет.

Лия вышла из кухни с большой тарелкой, с которой едва не сыпались маленькие румяные пирожки.

— А говорили сирота, — подмигнула она Воронцову.

— Да это… — Воронцов поначалу совершенно искренне удивился.

— Чего там! — махнула рукой Лия. — Не сами же напекли с утра. Они еще теплые. Скажите прямо — бывшая жена заходила…

— Нет! — догадался наконец Николай. — Это домработница.

— Какой сервис!

— Честно говоря, сам не ожидал, — пожал плечами Воронцов.

— Симпатичная?

— Домработница?

— Ну не я же!

— Не знаю. Никогда ее не видел.

— Зажмуриваетесь, когда она приходит? — впервые за вечер улыбнулась Лия.

— Нет… Долгая история, — отмахнулся Воронцов.

— А вы расскажите. Ночь длинная, — попросила Лия, устраиваясь поудобнее и не спуская с него глаз.

— Да, собственно, и рассказывать нечего, — отчего-то смутился Воронцов. — Друг мне ее подсунул. У него знакомая живет в этом доме и очень нуждается в деньгах. Я согласился, чтобы она у меня прибирала и готовила ужин, но с условием: деньги оставляю на столе, а когда прихожу — чтоб даже след ее простыл.

— Вот, значит, вы какой — женоненавистник.

— Совсем наоборот, — ляпнул Николай Васильевич и осекся.

Лия молча улыбалась и, прищурившись, смотрела Воронцову в глаза поверх своего пустого стакана.

— Еще немного?

— Гулять так гулять.

Удивительное дело — они проболтали всю ночь, приглушив звук телевизора. Воронцов рассказал ей и о том, как попал в КГБ, и про Афган. Она слушала так, что хотелось рассказывать еще и еще. К утру, когда на улице зажужжал поток машин, Николай спросил Лию:

— Ну, какие планы на грядущий день?

Он был совершенно уверен, что она поблагодарит его за компанию и исчезнет навсегда, не оставив телефона. Собственно, это и правильно. Людям порой хочется выговориться перед незнакомым человеком, но, разумеется, с тем условием, чтобы больше никогда его не встречать.

— Завалиться спать, — отозвалась Лия.

Воронцов кивнул и принялся деловито сгребать со стола остатки вчерашнего пира. Лия усмехнулась, подошла к окну, провела ногтем по стеклу и, не оборачиваясь, тихо спросила:

— Можно я останусь у тебя? — к утру они были на «ты».

Воронцова бросило в жар. Ему весь вечер казалось, что этим кончится, но он вспоминал, что ему — пятьдесят пять, что девочка годится ему в младшие дочери, и гнал эту шальную мысль. «Скорее всего, она имеет в виду что-нибудь совсем другое, — успокаивал он себя. — Не хочет возвращаться в пустую квартиру или…»

Лия медленно шла от окна, не сводя с него глаз. Приподнявшись на цыпочки, она обвила его шею руками и, прижавшись к нему всем телом, жарко шепнула в самое ухо:

— Вижу, ты не против…

Конечно, он был против! Но не успел сказать ей об этом, потому что она закрыла ему рот поцелуем, и он уже ничего не мог с собой поделать. Управлять движением льдов на Северном полюсе было бы сейчас сподручнее, чем собственным естеством, когда к нему прижималась эта хрупкая девочка с темно-рыжей шапкой волос, точь-в-точь таких, какие были когда-то у его первой подружки. Он ничего не ждал от этой девочки, но если бы у него и были какие-либо ожидания, то Лия превзошла бы даже самые смелые из них. Ее руки были опытными, ласки — искусными, раскрепощенность — абсолютной. Но он не сумел ни оценить этого, ни даже подметить. Он утолял свой голод, стремясь заполнить внутреннюю пустоту. Но пустота оказалась огромной как вселенная, а утоление голода походило на орошение раскаленных пустынных барханов, которые пропускают сквозь себя воду и снова так же горячи и ненасытны.

К полудню, когда сквозь пелену страсти стали проступать контуры привычного мира — ее гибкая спина, разоренный стол, светлое пятно окна, — он почувствовал, что она утомилась, что движения ее замедлились и сделались ленивыми. Воронцов поцеловал Лию в плечо и осторожно прижался к ее горячему боку.

— Не выгонишь меня сразу? — прошептала она, обнимая его. — Как там у тебя положено? «Чтобы след мой простыл…» Я поживу совсем немного, не бойся.

Синь глаз блеснула между ресницами и погасла. Вряд ли она ждала ответа. Но он все-таки пообещал:

— Не выгоню.

И, проваливаясь в сон, успел скороговоркой произнести про себя слова, которые в редкие мгновения близости с женщинами твердил последние годы, как магическое заклинание: «Прости, Вика».

Но приснилась ему в эту ночь совсем не Вика. И даже не Лия. А девочка из детства, на которую Лия была так похожа. Он все ходил за ней по пятам и не мог окликнуть, потому что позабыл ее имя. И только под утро, перед тем как проснуться, вспомнил, что звали ее Галиной…

4

15 декабря 2000 года. Санкт-Петербург

Галина Ивановна Светлова сидела у окна и смотрела, как кружатся в воздухе снежинки. Непонятно, что там творилось с ветром, но одни летели вниз, другие — в стороны, а третьи, будто передумав падать на землю, снова неслись вверх. Ей безумно хотелось выйти на улицу, полной грудью вдохнуть свежего воздуха. Не рафинированного, как в ее палате, а морозного, обжигающего, пахнущего хвоей.

Три недели в клинике тянулись так медленно, что время от времени ее посещала безумная мысль — бежать. И если бы не лицо…

— Галина Ивановна… — в дверь больничной палаты заглянула молоденькая медсестра.

— Зиночка, я ведь вас уже просила, зовите меня просто Галиной, — не оборачиваясь, с некоторым раздражением попросила ее женщина.

— Но, Галина Ивановна, миленькая, мне так неловко, вы ведь настолько старше…

Женщина наконец обернулась и посмотрела на Зину так, словно хотела придушить. Девушка осеклась и замолчала.

— Чего тебе?

— К вам внучка.

— Пусти, — сказала женщина и, как только дверь за девушкой закрылась, прибавила громко, давая волю своей злости: — Идиотка! Дура деревенская!

За стеклянной дверью мелькнула тень. Женщина резко отвернулась.

— Галочка, это я.

— Ну слава Богу, Лия. А то вчера эта безмозглая Зинка привела ко мне совершенно незнакомого мужика. Ошиблась, видите ли. Нет, в этой стране о приличном сервисе не имеют никакого представления! Кругом — быдло.

Девушка склонилась к женщине и слегка коснулась губами ее плеча.

— Болит? — спросила она.

— Временами — очень. Ничего по-человечески сделать не могут. Отек, видишь, какой?

— Угу, и синяки под глазами еще остались.

— Принесла?

Лия достала из сумки коробочку и передала Галине.

— Дели каждый порошок пополам. Очень сильная штучка.

— Пробовала?

— Один раз. Поэтому весь — не советую. Когда ты вернешься?

— Обещают, что через три дня никаких следов операции не останется.

— Галочка, скоро тебя станут принимать за мою сестру. Причем младшую.

Галина поморщилась и стукнула Лию по руке. Та сжалась и отпрянула. На глазах выступили слезы. Женщина удовлетворенно оглядела ее и, неожиданно сменив гнев на милость, ухватив за свитер на груди, притянула девушку к себе и, едва коснувшись губами ее губ, оттолкнула.

— Больно.

Лия села к ее ногам, положила голову на колени. Мягкий махровый халат натянулся, и Галина поморщилась:

— Какая же ты все-таки неловкая!

Она приложила руки к груди.

— Не думала, что третья операция превратится для меня в такую пытку. Грудь, правда, сделали великолепно. Посмотри, — она распахнула халат, и Лия ахнула:

— Такого даже в «Плейбое» не печатают!

— Кузнецов мастер по этой части, — хмыкнула Галина. — Но прикоснуться до сих пор невозможно.

— Ну и хорошо, — прошептала Лия, обнимая ее ноги.

— Что ты там бормочешь, дурочка?

— Значит, он не будет к тебе прикасаться!

— Опять — ревность? — подняла брови Галина. — Я ведь тебе говорила, что Глеб…

Руки Лии скользнули по ее бедрам, заставив женщину умолкнуть и закусить губу.

Неожиданно раздался телефонный звонок. Галина резко встала, опрокинув Лию и перешагнув через нее. Она подошла к тумбочке и схватила трубку телефона. Звонок не повторился, но Галина продолжала стоять, сжимая трубку в руках, завороженно глядя на номер, высветившийся на панели.

— Кто это? — тихо спросила Лия.

— Синицын.

— Сейчас перезвонит.

Женщины ждали повторного звонка в полной тишине. Было слышно, как гудит вода в кране. Но Синицын не перезвонил.

Галина прошлась по комнате и села за стол, указав Лие место напротив. Она открыла коробочку и достала пакетик с белым порошком. Понюхала, распечатала, осторожно лизнула кончиком языка и только тогда высыпала в ложку половину и проглотила, запив водой.

— Теперь покоя не будет. Врачи ему все сказали. Он мечется.

— Ты надеешься, что он нас не забудет?

— Хотелось бы верить. Все-таки это твои деньги.

— Может быть, совесть перед смертью проснулась?

— И не надейся на такие глупости. Вот будь я рядом с ним… Черт! Но у меня нет даже предлога, чтобы к нему подобраться. А он стал таким подозрительным!

— Ты могла бы сказать, что проездом. Денька на два.

— Думаешь?

— Приедешь помолодевшая, красивая…

— Что ты несешь? У него боли, до того ли ему?

— Ну тогда — заботливая, терпеливая.

Галина с нежностью посмотрела на Лию:

— Как я люблю тебя, рыжая бестия! Ты понимаешь меня с полуслова. Иногда я всерьез начинаю верить, что я тебе мать, а не бабка.

— А мама, — осторожно спросила Лия, — она была не такой… как мы?

— Время было другое, не забывай. Комсомол был, им там в школе мозги хорошо промывали. Ты гораздо старше ее и опытнее в свои девятнадцать.

— А ты? Ты была такой, как я?

— Сначала — нет. Лет до шестнадцати была полной идиоткой. Спасибо добрым людям, — злая усмешка промелькнула на ее губах, — растолковали, что в этой жизни к чему.

— Расскажи, — попросила Лия.

Галина зажмурилась. Голова закружилась. Наркотик действовал. Боль медленно уходила. Какие бы страдания ни приносила физическая боль, отступая, она забирает память о себе. Другое дело боль, причиненная душе. Порой проходит вечность, а раны все так же свежи и кровоточат — стоит лишь прикоснуться.

— Все люди одинаковы, — пробормотала Галина, — у каждого в подвале — труп.

Она никогда и никому не рассказывала о том, что случилось с нею почти сорок лет назад. В один прекрасный солнечный день, который до сих пор, стоит только закрыть глаза, встает в ее памяти во всех деталях. Но именно теперь, на пороге переломных событий, которые она предчувствовала, ей хотелось избавиться от старого груза.

И кому еще рассказать, как ни Лие — единственному по-настоящему родному человеку? В девчонке — не только ее кровь, но и ее вера, ее страсти. Пусть знает…

Девушка с замиранием сердца смотрела, как меняется лицо Галины. Взгляд утрачивает осмысленность, губы кривятся в злой усмешке. Она теперь говорит не думая, не подбирая слов, то ли доверившись порыву, то ли под действием наркотика…

Тогда ей было шестнадцать. И она была беззащитна ровно настолько, насколько беззащитен любой подросток, уверовавший в детстве, что мир к нему добр, а люди — благосклонны. Будущее было для нее игрой, правил которой ей не объяснили. А потому она не знала ни цели этой игры, ни допустимых средств. Жила как птичка божья, одним днем — от рассвета до заката. Радовалась переменам времен года, изысканности линий своего лица, которые с каждым годом проступали все четче, обещая если не красоту, то уж наверняка необыкновенную миловидность. Грустила, когда внезапный дождь отменял прогулки с подругами, когда слишком много троек за неделю, когда прыщ вскочил на носу. Но, и радуясь, и печалясь, томилась неопределенным, недосказанным, еще несостоявшимся.

В конце первого полугодия в их классе появился новенький. И серые будни взорвались сказочным фейерверком. Любовь, которая до сих пор была для нее лишь сплетней на чужих устах, поглотила ее целиком. От спокойного тесного мирка, в котором она прежде существовала, осталось ровно столько, сколько остается от глиняной лачуги после землетрясения в двенадцать баллов. Любовь оглушила, захлестнула и повлекла ее, как океаническая волна подхватывает и уносит с побережья легкую щепку.

Следующие две четверти за одной партой с мальчиком, которого она боготворила, показались Галине сладким провалом в беспамятство. Она не принадлежала себе. Каждый ее вздох, каждая мысль были посвящены только ему. Выходные, проведенные в ужасающем — без него — одиночестве, были жертвой, принесенной во имя него.

Его улыбка заставляла ее трепетать, а когда он невзначай касался ее руки, у Галины сладко замирало сердце и тихонько кружилась голова. И самое невероятное, что ее любовь никак нельзя было назвать неразделенной. Он улыбался ей не так, как другим, — особенно. Он выделял ее из двадцати девочек их класса и из сорока, если считать еще и параллельный.

— Так он тоже любил тебя? — тихо спросила Лия.

Галина посмотрела на нее так, словно не ожидала, что не одна в комнате. Прикрыла глаза, будто что-то вспоминая, и медленно покачала головой.

— По какой-то мерке, да… Но он не любил меня так, как я любила его, и так, как мне было нужно. Вряд ли у нас бы с ним что-нибудь вышло. Но это я понимаю сейчас, а тогда я бы задушила любого, кто решился бы намекнуть мне на вероятность подобного…

Его звали Коленькой. Впервые он поцеловал ее, когда зашел навестить во время болезни. Они учились в десятом. Он немного посидел рядом с ней, накручивая рыжие локоны на пальцы. Он рассказывал что-то смешное, пытался развлечь. А она смотрела на него потерянно, ничего не слыша, чувствуя на щеке его мятное дыхание, и твердила про себя, как ненормальная: «Поцелуй меня… Поцелуй меня…» И когда он, словно услышав ее мольбу и вняв ей, скорее не от избытка чувств, а из глупого альтруизма склонился и коснулся губами щеки, Галина едва не умерла от восторга. Он ушел, в комнате давно сгустились сумерки, а она все лежала и смотрела в дверной проем, дорисовывая в воображении то, чего ей не хватило. Ей было мало одного поцелуя. Ей хотелось, чтобы тот предсмертный восторг длился вечно.

Сейчас, когда прошло столько лет, она прекрасно понимает, насколько разными были их чувства. Его — легкими, похожими на букет полевых цветов, ни к чему не обязывающими. Ее — тяжелыми, перегруженными ожиданиями, вселенским томлением. Такая любовь — цепи для мужчины. Но тогда…

Как-то она сказала его матери: «Ваш сын — лучше всех…» Та посмотрела на нее вскользь, бросила улыбаясь: «Это у вас все возраст. Это пройдет…» — и затеяла разговор со знакомой о каких-то покупках.

«Она не поняла, — думала Галина. — Нужно было сказать еще что-нибудь, нужно доказать ей…» Но Анастасия Павловна все прекрасно поняла и насторожилась. Семнадцать лет — опасный возраст. Мальчик может наделать глупостей.

В последующие несколько месяцев Коля все время был занят: то заболела бабушка, и ему приходилось возить ей лекарства и продукты через весь город, то нужно позаниматься математикой с двоюродной сестрой, то мама неожиданно собралась в гости и тащила его с собой…

Галина не находила себе места. Больше Коля не заходил к ней после школы. У него появились новые друзья с подготовительных курсов в университет. «Новые подруги», — думала Галя по ночам, сжимая зубы и все-таки роняя маленькие ревнивые слезинки.

Все ее страхи и сомнения разрешились за неделю до выпускного вечера. Им поручили рисовать стенгазету выпускников, и, задержавшись дольше других, они вновь оказались вместе. Ее мать работала во вторую смену. И он зашел к ней. И она принялась целовать его еще с порога, вкладывая в свои поцелуи всю накопившуюся страсть и горечь. И он отвечал ей. И кончилось все именно так, как кончается у влюбленных, потерявших голову…

Он был, скорее, потрясен случившимся, она — рада. Но, несмотря на полный сумбур, царивший в его голове, он не сбежал от нее молча. Он обещал поговорить с мамой, он сказал, что теперь, конечно же, они должны быть вместе…

Коля сдержал слово, он сказал маме, что в их классе есть девочка, которая нравится ему больше всех на свете. Но именно в эту пору у мамы началась сильная мигрень, и она попросила его, если возможно, не мучить ее разговорами о мелочах.

Он был хорошим сыном. Да и какая разница — поговорить они всегда успеют.

Утром Галю разбудил стук в дверь. Она открыла, решив, что мать вернулась с ночной смены. На пороге стояла Анастасия Павловна. Улыбнувшись, она попросила разрешения войти. Сначала Галине показалось, что в ее дом явилась добрая волшебница, и сердце захлестнула не радость даже, а нечто такое, что испытывает человек, сталкиваясь с чудом. А потом — провал в леденящую бездну, холодную и мрачную, из которой нет возврата.

Лия чувствовала, что настроение Галины передалось и ей — неприятное и непримиримое. Но продолжать она, по всей видимости, не собиралась — вперилась в стену и замолчала. Подождав немного, Лия спросила:

— Что же она такого тебе сказала?

— Сказала, что я не пара ее сыну. Что их предки были великими людьми. Что окрутить мальчика в семнадцать лет довольно легко…

— И все? — удивилась Лия, так и не дождавшись, чтобы Галина добавила еще что-нибудь.

— И все.

— А в чем трагедия?

Галина посмотрела на нее из своего наполненного тенями мира.

— Трагедия — это смерть. И не важно, какая мелочь стала ее причиной, от какой ерунды ты умираешь. Ты же — умираешь! И возвращаешься к жизни другим человеком. Галя — до Анастасии Павловны — была райской душой, чистым ангелом. А после — стала ведьмой. Слишком было изранено сердце…

Галина посмотрела на Лию беспомощно и близоруко. Девушка сразу же вспомнила и который теперь час, и о том, как трудно вести долгую осмысленную беседу, находясь «под кайфом». Она помогла Галине подняться, уложила на кровать, подоткнула одеяло.

— Все женщины становятся ведьмами, — бормотала та. — Рано или поздно, но все становятся…

Лия склонилась над ней и поцеловала в лоб.

— Я приду завтра, — прошептала она и, немного подождав, медленно спросила: — А как фамилия твоего Николая?

— Воронцов, — в полусне, но без запинки, ответила Галина.

5

1 января 2001 года

Первое января — самый короткий день в году, когда дня как такового не существует. Есть утро, есть вечер, а между ними — провал. Сон. Николай просыпался дважды, щурился на сумеречное окно и снова проваливался в вязкое забытье. Всплыв из сна в третий раз, он почувствовал на плече чье-то легкое дыхание, резко поднялся, окончательно проснулся и удивленно посмотрел на Лию, точно она принадлежала его сну и в положенное время не исчезла вместе с ним.

Поверить в то, что все, что случилось вчера, случилось именно с ним, да еще и может иметь последствия в виде продолжения, Воронцов не мог. А главное — совершенно не представлял, что с ней теперь делать. Беспокоило главным образом его то, что он потерял контроль над ситуацией. Нужно было дожидаться пробуждения девушки, чтобы выяснить, собирается ли она его все-таки покинуть или как. Больше всего его тяготило именно «или как». Лучшее, что он может сейчас сделать, так это выбраться из постели, принять душ и куда-нибудь смыться.

— Доброе утро!

Он слишком долго раздумывал. Лия разглядывала его и чуть заметно улыбалась. Он не успел ответить, потому что в ту же секунду зазвонил телефон. Пришлось идти через всю комнату под ее пронзительным взглядом.

— Слушаю.

— Не решился все-таки.

Иван был тем самым единственным из оставшихся друзей, который никак не мог оставить Воронцова в покое. Он звонил ему каждый праздник, приглашая к себе в трехкомнатную «хрущевку», где собиралась семья из пятнадцати человек — дети, внуки, надоедал напоминаниями о существовании иного, незатворнического образа жизни и, в конце концов, так хитро подсунул свою знакомую в домработницы. Воронцов с трудом вспомнил, что дал Ивану очередное обещание подумать относительно встречи Нового года, да как всегда не собрался.

— Не решился.

— А зря. Многое потерял.

— Вряд ли, — усмехнулся Воронцов, думая о Лие, но тут же спохватился и добавил: — Это я о своем, не думай…

— Понимаю. Ты не один?

— Нет.

— Ну тогда — до лучших времен?

— Угу.

Положив трубку, Иван тяжело вздохнул и обернулся к двум женщинам, тревожно вслушивающимся в каждое его слово. Одна из них была женой Катей, а другая — Вера, в глазах которой теперь отчетливо читалась немая мольба — ее лучшей подругой и той самой «домработницей», которой Воронцов запретил показываться ему на глаза.

Каким чудом вышло так, что Вера оказалась соседкой Николая, Иван уже позабыл. Помнил только, что они все вместе долго выясняли, сравнивая приметы и описания, уточняя адреса и номера квартир. Как случилось, что Вера, будучи уже около одиннадцати лет вдовой, вдруг потеряла покой и сон из-за Воронцова — у него вообще в голове не укладывалось. Но самое удивительное, Иван не смог бы ответить на вопрос, как эти две женщины умудрились втянуть его в свои замыслы и сделать соучастником авантюры, которая длилась уже около полугода.

Первое время, после того как выяснилось, что Воронцов — Верин сосед и Воронцов — однокашник Ивана одно лицо, подруги часто уединялись за кухонной дверью и вели бесконечные разговоры. Катерина после этих кухонных бдений становилась по-юношески романтичной и даже слегка заигрывала с мужем, чего с ней раньше отродясь не случалось. А Вера, наоборот, частенько покидала их дом с заплаканными глазами.

— Послушай, — как-то спросил Иван жену, — о чем вы таком толкуете, что она — в слезах, а ты сразу ко мне на колени? Колдуете, что ли?

— Ах, — притворно глубоко вздохнула Катерина, — не могу тебе сказать, слово дала.

Иван обхватил Катерину за талию, прижал к себе покрепче, помял, пощекотал усами и получил ответ на мучивший его вопрос. Оказалось, что Верка — безутешная вдова — влюбилась. И не в кого-нибудь, а в его старинного приятеля. И это на старости-то лет, когда у нормальных людей внуков полон дом. Хотя она, конечно, была помоложе Катерины лет на десять, но и ее сорок пять казались Ивану возрастом весьма почтенным, в котором люди не занимаются подобными глупостями. Сам он влюбился только однажды, в собственную будущую жену, и представить себе не мог, что у нормальных людей с любовью может быть как-то по-другому.

Но влюбленность Веры совершенно неожиданным образом преобразила Катерину. Жена словно проснулась от глубокого сна и переживала второе бабье лето. Иван на нее надивиться не мог. Да вот так, от большого удивления, и попал в женскую западню. Теперь выходило, что он не на стороне приятеля, а на стороне влюбленной в него стороны.

Под нажимом женщин приходилось пускаться на всякие хитрости. К примеру, полгода назад приехал он к Вере домой и несколько часов провел в ожидании возвращения Николая с работы. Хорошо еще, хозяйка разрешила газету читать, а то бы со скуки уснул. А Вера не отходила от окна. Там у нее давно нечто вроде боевого поста было. Наблюдение вела по всем правилам, словно вчера из разведшколы. Как только завидела машину Николая, вытолкала Ивана к лифту.

Вот так и вышло, что они с Николаем неожиданно столкнулись возле его подъезда. Несмотря на свое отвращение ко всякой нечестности, пришлось разыгрывать удивление, напроситься на рюмку, качать головой, разглядывая клубы пыли по углам, а потом врать, что приехал навестить подругу жены, которая лежит больная и весьма нуждается в деньгах.

— Тебе, кстати, помощь по дому не требуется? Она, знаешь, после болезни далеко-то на работу и выйти не может…

Помощь Николаю явно не требовалась, но жалостливый рассказ произвел должное впечатление.

— Можно, — ответил он, — если ненадолго.

— В деньгах стеснен? — поинтересовался Иван, разглядывая его дорогую кожаную куртку.

— Деньги здесь ни при чем. Не хочется, чтобы глаза мозолила. Знаешь, давай так договоримся…

Через полтора часа Иван снова поднялся к Вере.

— Согласился. Но с двумя условиями…

Вера подлетела и поцеловала его в щеку. Иван поморщился и продолжал:

— Первое — чтобы ты ему никогда на глаза не попадалась. Второе — всего на месяц.

Он ожидал, что она будет разочарована, но как ни приглядывался к ней, никак не мог обнаружить даже малейших следов расстройства.

— Остальное — моя забота, — только и сказала она на прощание.

С тех пор прошло уже немногим больше полугода, а Николай и не думал отказываться от услуг своей невидимой доброй феи. Вера не только наводила в его квартире порядок, но иногда еще и готовила что-нибудь вкусненькое. Он привык и смирился. «К хорошему быстро привыкаешь», — говорила Катя.

К Новому году женщины решили, что время артподготовки исчерпано и пора переходить к атаке. План был простым. Иван приглашает к себе на Новый год Николая, а Катерина — Веру. И дело в шляпе. Николай даже не очень отказывался на этот раз. Правда, сказал, что ничего обещать не может, но… Иван и сам поверил было, что из их авантюрной истории может что-то выйти, поэтому теперь, после разговора с Воронцовым, подумав, что у того вполне может быть личная жизнь, приуныл, а главное — совершенно не знал, что ответить женщинам, смотревшим на него во все глаза.

— Не смог, — откашлявшись, соврал он им, — говорит — приболел.

Женщины взгрустнули, но великодушно перенесли свои планы на следующий календарный праздник.

— Кто тебе звонил? — спросила Николая Лия.

— Друг. Учились вместе, — он потянулся за одеждой.

— Иди ко мне, — поманила его Лия с кровати, и жалкий остаток вечера первого, так и несостоявшегося дня года, промелькнул, словно одно мгновение.

6

16 декабря 2000 года. 4 часа утра

Павел Антонович подкатил к двери. Аня стояла в темноте и шарила рукой по стене.

— Ничего не вижу, — сказала она бодрым голосом, — ладно, обойдемся без света.

Синицын резко повернул кресло к правой стене, чуть приподнялся и быстро нащупал выключатель. От яркого света Аня зажмурилась, а он впился в нее взглядом. От прически не осталось и следа, под глазами потеки от туши, юбка мятая, а главное — запах духов, которыми, похоже, она облила себя с головы до пят, уже стоя перед входной дверью, совершенно не заглушал омерзительного, резкого запаха перегара.

— Опять! — гневно сверкнув глазами, проскрипел Синицын.

Он медленно подкатил к девушке, она закрыла лицо руками, зная, что на выволочки Павел Антонович большой мастер. Можно было бы, конечно, отойти в сторону, и он, калека, вряд ли сумел бы к ней подобраться. Но Аня понимала свою вину и принимала трепку как должное.

Синицын ухватил ее за волосы сзади и согнул пополам, продержав в таком положении около минуты, пока его руки шарили по ее телу. Мысль о том, что его женщина может быть с кем-то другим, была для него еще невыносимее, чем мысль о скорой смерти. Привычная к такимпроцедурам Аня лишь тихо скулила, зная по опыту, что самое неприятное начнется сразу вслед за этим.

Павел Антонович повалил ее на пол возле своего кресла, здесь же в коридоре, и принялся лупить по спине сначала рукой, а потом — ею жеподанным тапком на тонкой войлочной подошве. При этом он поносил ее на чем свет стоит, орал, что только грязная свинья может доводить себя до такого состояния. Она усердно охала, участвуя в неизбежной процедуре возвращения домой, безропотно принимая ее правила и вознося молитвы единственно о том, чтобы процедура эта закончилась как можно скорее, — очень уж хотелось спать.

Синицын устал быстрее обычного и принялся сдирать с нее свитер. Аня вывернулась, чтобы не испортить любимую вещь, свитер соскользнул с нее и был отброшен к двери. Туда же через секунду полетели юбка и белье.

— Холодно, — поежилась она, но договорить не успела, потому что Павел Антонович вновь ухватил ее за волосы, согнул пополам и поволок в ванную комнату.

Там он заставил Аню залезть в ванну и лечь. Это было уже чересчур, ее бил озноб, тело покрылось мурашками. Аня принялась сопротивляться всерьез, но Павел Антонович дернул ее за волосы с такой силой, что из глаз брызнули слезы. Всхлипывая, Аня все-таки улеглась на спину, и он тут же включил холодный душ. Сначала струи воды били ей в лицо, и она не могла вымолвить ни звука, а только отфыркивалась. Но когда он стал поливать ее от шеи к пяткам, заплакала во весь голос, точно ребенок, некрасиво скривив лицо. Наплакавшись вволю, она почувствовала, что вода стала теплой и никто ее больше не удерживает. Павел Антонович со слезами смотрел на Аню и гладил по груди. Выражение его лица на глазах утрачивало осмысленность.

— Паша, — вскрикнула Аня, поднимаясь, — да у тебя же приступ начинается.

Он удивленно посмотрел на женщину, плохо соображая, что она говорит. Потом тупо кивнул, а Аня выпрыгнула из воды и, оставляя на паркете мокрую дорожку, бросилась в комнату за шприцем. Дрожащими руками набрала лекарство.

— Больше, — попросил Павел Антонович.

— Этого хватит, не беспокойся. Сейчас, сейчас, — она постаралась взять себя в руки и унять дрожь.

Игла вошла точно в вену. Профессиональные качества она не утратила.

— Есть! Пойдем, я уложу тебя.

— Нет, — ответил Синицын, — ложись сама. У меня еще дела.

— Брось их. Тебе нужно поспать.

— Не могу, — слабо улыбнулся он. — Времени в обрез, ты же знаешь…

Глядя на Аню, никто бы никогда не сказал, что час назад эта женщина едва добралась до дома. От выпитого за ночь ноги двигались с трудом. А увидев, как заботливо она укутывает Павла Антоновича пледом, никому бы не пришло в голову, что полчаса назад он тащил ее за волосы в душ. Теперь они больше напоминали парочку голубков, единственной целью жизни которых была забота друг о друге.

Аня уснула, едва ее голова коснулась подушки. При свете ночника Павел Антонович всматривался в ее лицо и тихо улыбался, хотя вряд ли отдавал себе в этом отчет. Вечная загадка — женщина. Вечная тайна — сердце мужчины. Вот она рядом — порядочная, добрая, верная, так нет, тянет же к какой-нибудь дряни. И ничего не сделать, потому что ум тут ничего не решает. Он не судья и не арбитр. Решает легкий щелчок в груди, зажигающий нездешний свет. Произошло, загорелось — и ничего уже не попишешь. Пусть она лживая, подлая, глупая — другой не нужно. С другой темно.

Превозмогая навалившуюся в одночасье сонливость, Павел Антонович снова покатил к столу, разложил перед собой листок и еще раз перечеркнул имя жены. Не было у него к ней света. И счастья с ней не было.

После вторых родов Катерина изрядно поправилась. Он всегда любил полных женщин, но ее полнота была тяжелой — не женской, а бабьей. Мальчики в детстве часто болели, и хлопот с ними хватало, а потому по вечерам с лица у жены не сходило выражение опустошенной усталости. Синицыну же годы прыти не убавили. Да и что это за годы? Тридцать — расцвет, разбег. Они уже перебрались в Подмосковье. Еще рывок — и головокружительная московская власть. Он был лучшим. Он во всем был первым. Он был примерным семьянином. (Да и как могло быть иначе, если после первого же его увлечения — легкого и скоротечного — он застал жену за слезным письмом его непосредственному начальнику…)

Но судьба зло посмеялась над ним. Землетрясение в Ашхабаде. За четыре тысячи километров на юге трясло, а у него в Подмосковье рушилось, сыпалось, как карточный домик, столичное сказочное благополучие.

Его послали в Туркмению — помогать, спасать, организовывать. Послали как лучшего, как первого из первых. Второму, не такому прекрасному руководителю, как он, повезло больше. Второй занял его место и взял курс на столицу. Катерина, которая одна только и могла бы спасти положение, если бы осталась, сославшись на то, что детям по каким-нибудь медицинским показаниям противопоказан жаркий климат, решительно воспротивилась такой перспективе. Она боялась отпускать ветреного супруга одного куда бы то ни было. Она заявила, что у мальчиков слабые легкие и что жаркий сухой климат для них — единственное спасение. Тогда впервые Синицын посмотрел на жену с ненавистью.

Два первых года, проведенных в Ашхабаде, он все еще надеялся — опомнятся, позовут назад, он вернется победителем, закаленным в боях со стихией, на белом коне. Куда там! Битва за лучшее место под солнцем в партийных рядах продолжалась без него. На такой войне выбывших забывают быстро.

Десять лет он потратил на попытки каким-то образом вернуться, на пустые терзания и звонки бывшим товарищам. Те перебывали у него по разочку в гостях, ради экзотики, поедания желтых медовых дынь и огромных, солнцем налитых персиков, однако его призывы о помощи оставили без ответа.

Время шло, а со временем ко всему привыкаешь. А когда привыкаешь, начинаешь смотреть другими глазами. А если смотреть по-другому, можно увидеть не только недостатки, но и кое-какие достоинства. Отыскивается и хорошее, и светлое. Потому что не может человек жить в темноте и терзаниях.

Через десять лет Павел Антонович впервые выбрался в Москву. И обомлел. Его удивил — и отчасти весьма неприятно — тот самый уклад жизни, к которому он когда-то так рьяно стремился. Все куда-то бежали, суетились, дрожали за свои места, смотрели косо. Ни покоя, ни отдыха. На юге жизнь у него была степенной и размеренной. Дела чередовались с праздниками, и то и другое было обставлено пышно, с восточным размахом. Люди гостеприимно распахивали свои двери перед каждым. Не потому что были просты, а по обычаю. А просты, скорее, были москвичи. Все-то у них, что не белыми нитками, то красной нитью.

Павел Антонович вернулся из Москвы успокоенным. Залег под кондиционер, поставил рядом ляган с виноградом и задумался. Цель жизни истлела от жара его сердца. Другой у него пока не было. Можно было расслабиться и пожить в свое удовольствие.

Катерине он так и не простил предательства — того, что не пожелала остаться в Москве, а потащилась за ним на юг. Теперь их супружеские отношения и вовсе сошли на нет, отчего она, правда, вовсе не страдала. А вот для Синицына тот факт, что он наконец поставил на Москве крест, означал полную свободу действий с прекрасным полом, в которой он себе раньше отказывал. Кстати, отказывал единственный из всех, кто его окружал.

Теперь Павел Антонович не жил, а смаковал каждый свой день и каждый час. Аппетитные секретарши сменялись большеглазыми горничными в горных пансионатах, длинноногие комсомольские карьеристки со съездов — задумчивыми и медлительными дамами, заведующими городскими закрытыми базами. Катерина принюхивалась к воздуху, который витал вокруг неожиданно успокоившегося мужа, шарила по карманам, наводила ревизию в его бумагах, но поймать Синицына с поличным не могла, отчего копила в себе безысходную злость и обиду.

Павел Антонович выплыл из потока воспоминаний в свою московскую квартиру и уставился на листок, лежащий перед ним на столе. Часы показывали половину шестого, а он в своих воспоминаниях так и не добрался до главного…

7

3 января 2001 года

Воронцов ехал на работу и улыбался. «Как последний кретин», — сказал он себе, взглянув на свое отражение в вагоне метро и не сразу узнав в нем себя. Попытался принять серьезный вид, но через мгновение уголки губ снова предательски поползли вверх. Его заполонила Лия. В голове прыгали картинки, наподобие комикса, и все — про нее. Вот она выгибается точно кошка, вот прохаживается по комнате в его рубашке, а вот… И именно тут губы вздрагивали усмешкой, по телу пробегал жар, а взгляд уплывал к потолку. Сознание сгинуло, подсунув вместо себя поток почти физически ощущаемых видений, от которых никак не удавалось отделаться. Не удавалось и, пожалуй, не хотелось.

Сколько продлится это наваждение, он не знал, но — тем лучше. Наваждения ни к чему не обязывают и ни в чем не ограничивают. А разве он не имеет права тряхнуть стариной? Может быть, в последний раз!

Лия заставила его позабыть правила, по которым он жил в последнее время, и навязала свои, пришедшиеся ему весьма по вкусу. Он сдался рыжекудрому диктатору с легкостью, потому что тот принудил его жить так, как Воронцову хотелось, не будь на его совести… Но ведь невозможно вечно помнить о совести. И — тяжело. И главное — совсем мало радости. А в нем столько жизни, что хватило бы на дюжину молодцов и еще бы осталось немножко.

Правда, Воронцов ни об энергии своей жизненной, ни о совести теперь не думал. Ощущение полета — вниз головой с высокой кручи, да без всякой опаски — захватывало его целиком. Теперь он был долиной, в которой прорывались и били из-под земли разбуженные землетрясением горячие гейзеры. Он обретал прежнюю форму, мироощущение, веру. Долина вот-вот будет затоплена — хлынул пенящийся горячий поток во все стороны, долина превратится в морское дно.

Лия проснулась, как только Николай зашевелился. Но не подала виду, что не спит. Ей нравилось смотреть сквозь ресницы, как он — медведь огромный — смешно ступает на цыпочках, чтобы не разбудить ее, собираясь на работу. Он не спросил вчера, станет ли она его дожидаться. Она плотно сомкнула веки, чтобы не дать ему возможности спросить об этом сегодня. Чтобы позволить себе сделать окончательный выбор: уйти и расхлебывать заварившуюся кашу самой или все-таки заставить его помочь. Он бы смог. Теперь она точно знала. Силища какая! Совсем как у того, только этот не убийца, скорее — защитник. Он точно смог бы! Ей одной не справиться. Слишком страшен противник, слишком неуязвим и беспощаден. Но все-таки стоит взвесить все «за» и «против».

Он не поцеловал ее на прощание. Она распахнула глаза, как только дверь за ним закрылась. Попыталась успокоиться. Приняла душ. Выпила холодного молока. Порылась в его вещах, отыскала старую тельняшку. Повертелась в ней у зеркала. Показалась себе обольстительной. Тельняшка была без рукавов, на лямках, которые едва прикрывали грудь, а длиною — короче не придумаешь. Лия распустила волосы, тряхнула головой, поморщилась. Не то. Подняла волосы наверх, собрала на макушке в хвост. Пожалуй! Галочке бы понравилось…

От этой мысли Лия закусила губу чуть не до крови. Сорвала с волос ленту, растрепала их и от безысходной ярости расплакалась. Слезы для нее всегда были как летний дождик — прольются и легче дышать. Но теперь все изменилось. Теперь слезы душили, теперь вокруг таилась опасность и никто не мог помочь…

Первая ее мысль была о том, — играла с ней Галочка или ей можно было бы довериться? Пришла и ушла, как всегда, без ответа. Да и хватит об этом. Нет теперь Галочки. Осталась только Аня — богатая наследница, не имеющая к их семье никакого отношения. Осталась Аня, и рядом с ней уже неслышно, но навязчиво ступал кошмар, в глаза которому скоро предстоит заглянуть.

А что, если он ее уже прикончил? Лия ходила по комнате и ломала руки. Думать об этом не было сил. Ведь если с Аней что-нибудь случится, следующей станет она, потому что именно она унаследует грязные дедушкины деньги. Деньги, которые утащили на дно уже почти всю семью.

В двери лязгнул ключ, и Лия замерла посреди комнаты. Сердце стучало в груди как кувалда. Николай? Или… Она зажмурилась от ужаса и в тот же момент услышала:

— Здравствуйте, девушка.

На пороге комнаты стояла женщина с большим пластмассовым ведром и шваброй. Она смотрела на Лию крайне удивленно, но интонации были хозяйскими, уверенными.

— И кто же мы будем? — женщина оперлась на швабру, с недоброй улыбкой разглядывая ее наряд.

Лия опомнилась быстро.

— Мы здесь теперь будем хозяйкой. А вы стало быть — бывшая?

— Кто бывшая? — не поняла женщина.

— Ну, судя по снаряжению, — уборщица. А бывшая, потому что мы с Коленькой в ваших услугах больше не нуждаемся.

Лицо женщины вытянулось и посерело. Она с минуту смотрела на Лию с ненавистью, не зная, что сказать. Потом сдержанно спросила:

— Это он так распорядился?

— Да.

— А он оставил для меня записку? — похоже, она хваталась за соломинку.

— Зачем записку? — искренне удивилась Лия и пошла вперед, прямо на женщину, заставив ее попятиться. — Здесь же — я, живой человек. И память у меня хорошая.

— Но все-таки…

— Не до записок нам было, — театрально закатила глаза Лия, продолжая теснить женщину к двери.

— И надолго вы?

— Навсегда.

— То есть — как?

— Мы с Николаем собираемся сочетаться законным браком. Так что все соответствующие функции по дому я возьму на себя. — Лия грудью вытеснила женщину за дверь и теперь, взявшись за ручку, высунулась на лестничную площадку и улыбнулась во весь рот: — А то как-то нехорошо будет, если вы станете выполнять самые примитивные супружеские обязанности, а я — самые интересные. Правда?

Но тут Лие надоело играть в театр, она сбросила маску и посмотрела на раскрасневшуюся тетку с глубоким презрением:

— Ну все. Цирк окончен. Расходимся.

Хотела закрыть дверь, но потом, подумав, все-таки высунулась еще раз и добавила:

— Эй, старушка, погоди, совет дам. — У женщины от возмущения задрожал подбородок. — Мужики — народ специфический. Начинать с ними нужно с постели, а не с мытья полов. Адье.

И захлопнула дверь прямо перед носом женщины. Последнее, что заметила, как та побледнела и решительно сделала шаг вперед. Неужели ударила бы? Эти интеллигентки гнилые только с виду такие цацы, а подраться им только дай.

После этого глупого инцидента Лия долго сидела на постели, уронив руки и повесив голову. Ее часто заносило. Наверное, она родилась актрисой. Все время хотелось кого-то изображать, говорить чужие слова с чужими интонациями. Но что самое неприятное — она не успевала вовремя остановиться. Если бы не эта черта, или может быть — странность, она, возможно, никогда не отыскала бы Воронцова. Или — никогда не легла бы с ним в постель. Она ведь не собиралась! Даже не думала об этом! Засосала роль одинокой маленькой девочки, которой не с кем встретить Новый год. Сама себя пожалела. А то, что целоваться к нему полезла, так по роли — очень органично вышло.

Лия корила себя недолго. Уже через несколько минут, вспоминая, как вытаращила на нее глазищи тетка с ведром, она весело хохотала, обняв подушку. В ней уживались две совершенно разные девушки. Одна была омертвевшая, с безжизненным взглядом, совершено пустая — и словно все время тонула в собственной пустоте. Единственное, на что она была способна, так это пестовать и усугублять свою хроническую депрессию. Тогда как другая — легкая и воздушная — сплошь состояла из чужих мыслей, слов, взглядов, мнений, фраз, ужимок и движений. В ней было что-то от сбежавшей тени, выучившейся копировать своего хозяина, но так и не сумевшей понять, чем же она отличается от того, кому раньше принадлежала. Эта другая на ходу перенимала манеры у прохожих и случайных знакомых, абсолютно точно могла скопировать того, кого хорошо знала, если, конечно, он не бранился, как это обычно делала Галочка. Другая — Лия звала ее актриской — ничего не принимала всерьез, будто вечно стояла на подмостках, среди лакированных декораций, радовалась всему на свете и веселилась без удержу, если для этого был хоть малейший повод. А если повода не было, выползала на свет божий Мрачная Особа — вторая ее половина, — и тогда небо сразу окрашивалось в серый цвет, солнце гасло, а жизнь теряла вкус. Но к большому сожалению Лии, принимать обдуманные решения и строить планы могла только эта, не самая любимая ее часть. И вот теперь, когда она вспомнила Галочку и сразу же, конечно, монстра, стоящего за ее спиной, что-то внутри погасло, смех оборвался сам собой, и в комнату стала наплывать серая безвоздушная масса страха…

Веру трясло, когда она поднялась к себе. Лихорадило — щеки горели, мысли метались. Отчаяние кружило голову. Вернуться, — была ее первая мысль. Вернуться и… Что? Сказать ей: видишь ли, я соображаю не так быстро, как ты, а потому давай-ка прокрутим наш разговор снова. Отвечать я тебе теперь буду по-другому. Все ответы пришли на язык только дома. Нужно было сказать совсем не то и вести себя совсем не так.

Мысль о том, кто эта наглая девочка, не давала Вере покоя. Ее длинные голые ноги вызвали у Веры шок. С одной стороны — бесстыжая девчонка, а с другой — куда ей с ней, такой гладкой, тягаться. Смешно и больно. Противно и плакать хочется. После того как Вера немного успокоилась, а вернее — мысленно произнесла отповедь обидчице и раздавила ее своими словами, словно ничтожную букашку, она вдруг подумала, что у нее в голове никак не укладывается, что Николай мог связаться… Нет, конечно, она ничего не знала наверняка. Может быть, это его невоспитанная маленькая родственница из какой-нибудь провинции. Может быть… Но что у него могут быть какие-то другие отношения с такой девчонкой, она, как ни старалась, не могла себе представить.

Вера решительно сняла трубку и позвонила Николаю на работу. Телефон этот она знала давно, но ни разу им не воспользовалась — повода не было, а навязываться с пустяками не хотелось.

— Здравствуйте, — быстро заговорила женщина, как только Воронцов поднял трубку, — вы меня не знаете… Вернее, знаете… В общем — это Вера.

— Вы не туда попали, — буркнул Николай.

— Подождите. Вы — Николай Воронцов?

— Да.

— А я Вера. Я у вас убираю, — сказала она, расстроенная тем, что он даже не запомнил ее имени.

— А-а-а, — протянул Николай. — Вера. Помню. Конечно. Что-то случилось?

«Вера. Помню. Конечно». Ей стало настолько хорошо от этих слов, что она чуть не позабыла, зачем позвонила.

— Случилось. Меня выгнали.

— Как? — не понял он. — Кто?

— Девушка, — у Веры затеплилась надежда, что сейчас все разрешится. — Там, у вас…

— Ах да. Я и забыл ее предупредить. Недоразумение.

— Она сказала, чтобы я не приходила никогда.

— Почему — никогда?

— Потому что она сама все будет делать.

Николай хмыкнул и замолчал. Вера забеспокоилась.

— Она вела себя со мной очень грубо. Даже странно…

— Лия? Грубо?! Да что вы! Она совершенно безобидное существо. К тому же — весьма несчастное…

— Вы меня извините, но несчастной ее никак не назовешь!

— Подождите, Вера. Мы ведем довольно странный разговор. Лия поживет немного и уедет. Я тогда вам позвоню, и все будет как прежде. Договорились?

— Договорились.

— Вот и чудненько.

Вера бросила трубку и чуть не до крови закусила губу.

8

16 декабря 2000 года

Павел Антонович снова водил ручкой по листу. День перешел в ночь, ночь растворялась в утренних лучах. Он из последних сил бодрился, чтобы не уснуть. Тянуть больше нельзя. Проблема, мучившая его с того самого дня, как он узнал о своей смертельной болезни, должна была разрешиться сегодня. Тянуть больше нельзя, откладывать некуда.

В памяти своей он подбирался к тому моменту, когда в его жизни наступили крупные перемены.

Синицын блаженствовал в своем южном раю вплоть до самой смерти бессмертного партийного вождя. После Брежнева во власти началась чехарда, в умах усилилось брожение. Страна — а вернее, система — готова была ухнуть в водоворот анархии и всех, кто вчера еще был наверху, утащить на самое дно. На личном фронте к тому времени у Павла Антоновича образовалась одна цаца — Анжела Саркисян. И не первой молодости была — дочери девятнадцать, и не то чтобы красавица, а оторваться от нее у Синицына сил не было. Как пес ходил за ней по пятам, пока не подпустила, а потом, как пес, готов был делать по ее команде все, что ей заблагорассудится. Одним словом, околдовала она его чарами, прежде ему неведомыми. Все готов был к ее ногам бросить, только до поры до времени она ничего не просила. Совсем ничего.

Да и чего ей было просить? Ведь из той же системы пташка. Работала главным бухгалтером на складе у его старого приятеля — полковника Самохвалова Ивана Ильича. Познакомились на его юбилее, где Павел Антонович, кстати сказать, был при жене и при старшем сыне. Но не пропустил такую женщину, успел отметить ее любопытный взгляд, как бы невзначай брошенный в его сторону. Посмотрела — словно оценивала, подойдет ли ей.

А дальше пошли нечаянные визиты к Самохвалову. Тот быстро смекнул, к чему у старого приятеля такой неподдельный интерес. Помогал как умел. Вызовет ее бывало в кабинет, а сам выскочит на минутку, вернется через полчаса. И все приставал к Синицыну: как продвигаются дела?

Но дела Павла Антоновича поначалу никак не продвигались. Посмотрит сухо, ответит односложно, голову опустит, — как тут к ней подобраться? А напоследок, точно игра у нее какая, обожжет таким взглядом, что у Синицына мурашки по кожи: все понимает, стерва, цену себе набивает.

Через месяц сдалась. Он уже отступиться подумывал. А Анжела позвонила ему, вроде как по поручению Самохвалова, сказала, что завезет пропуск на какой-то банкет в их конторе. Павел Антонович оглянулся на жену, поморщился. Сказал, что заедет за пропуском сам, спросил адрес. А приехав, попал к накрытому столу. Анжела стояла в дверях в длинном, до пят, платье с глубоким декольте. Синицын обомлел, увидев ее во всей красе. А она улыбается, приглашает за стол, говорит, сегодня у нее вроде как день рождения.

Павел Антонович на это — бутылку лучшего конька и букет гвоздик из дипломата. Покупал на самый крайний случай, на который, честно говоря, и не смел надеяться. Посидели с полчаса, выпили, поговорили. Он интересуется — где же гости, а она смеется — не будет никого. Он узел галстука расслабил, потому что дыхание вмиг оборвалось. И такая его вдруг оторопь взяла в самый ответственный момент, что пришлось ей все самой делать: и в спальню вести, и страсть разжигать…

Не обманули ее огненные взгляды. Женщина оказалась самой что ни на есть высшей пробы. И — затейница. Попросту ей в постели неинтересно, видите ли. Такому его, старого, матерого фавна, обучала, что время от времени в краску вгоняла. Только все это ему нравилось без меры. Нормальные бабы Синицына привлекали мало. Со времен первой своей подруженьки Светуни любил он все больше баб извращенных в любви. Да чтобы непременно без стыда и без тормозов…

Время шло. Вокруг растаскивали декорации некогда царственной жизни партийной элиты. Тащили, кто сколько мог, и прятали, кто куда умел. Понимали — новая жизнь не за горами, а ведь и она, чтобы вступить в такой же обеспеченный рай, потребует вложений. Вотчина Павла Антоновича — среднее образование — никакого интереса в этом смысле не представляла. Поэтому он лишь вяло озирался по сторонам и беспомощно ждал надвигающегося конца.

Однако Анжелу такое положение дел нисколько не устраивало. Ей исполнилось сорок, и расцвела она к этому времени, что чайная роза в середине августа, вывернув наизнанку тысячу бордовых бархатных лепестков. Да и к царской жизни очень уж привыкла — не начинать же всесызнова. Анжела, что ни день, стала заговаривать с Павлом Антоновичем о завтрашнем дне, о своей неодолимой тяге к Москве, о том, что именно в такие смутные времена и удается урвать тот кусок, который будет потом кормить всю жизнь и тебя, и твоих детей, а может быть, еще и внукам что-нибудь останется.

Через Анжелу Синицын и познакомился с людьми, которым предстояло сыграть в его судьбе решающую роль. Имен их он не знал, фамилий не спрашивал. Анжеле они вроде доверяли и просили об одном одолжении, предлагая хорошую оплату и защиту, конечно, в случае чего…

Она дала согласие сразу. Павел Антонович обдумывал неделю. Через неделю решился. И подтолкнула его к этому вовсе не жажда наживы, а неожиданная холодность его чайной розы: с глаз долой прогнала, на порог не пускала, а величала не иначе как трусом. «Фамилия, — говорила, — у тебя, Паша, безыдейная — Синицын. Куда тебе о журавлях в небе думать. Лучше уж то, что в руках, правда? Вот и ступай домой к законной женушке».

Павел Антонович и вправду чувствовал себя последним трусом. А потому долго думал и прикидывал, что ему за такую аферу могут влепить? Думал бы он еще дольше, если бы не взяла верх неодолимая тяга к Анжеле. Сдался Синицын. Решился.

Да и участие его в деле было минимальным. Требовалось от него подпаивать старого дружка Ивана Ильича Самохвалова. В подпитии Самохвалов терял разум и, что главное, — память. Была у него такая особенность. Зная за собой такую особенность, Самохвалов близко незнакомых людей не подпускал, и уж если пил, то только с проверенными старинными приятелями, которых у него было раз-два и обчелся. Один из них был заядлым коммунистом — твердолобым, неподкупным и оголтелым, то есть одним из тех, кто собирался пойти ко дну вместе с умирающей системой. А вот портрет Синицына произвел на серьезных людей более приятное впечатление. Так, вопреки своей воле, Павел Антонович угодил в самое что ни на есть уголовное дело.

Раз в месяц он уговаривал Самохвалова выбраться на рыбалку или в область на шашлычки, основательно друга поил и, вытирая со лба холодный пот, подсовывал ему дрожащими руками акты списания оружия из арсенала. А потом, выйдя на минутку из-за стола, передавал акты все тем же серьезным людям, чье незримое, но постоянное присутствие он теперь чувствовал даже в собственном сортире. Возвращаясь, Синицын от страха напивался до чертиков вместе с Самохваловым, так что, если бы кто-нибудь вздумал за ними наблюдать, подтвердил бы потом, что оба были в стельку пьяны, и не покривил бы душой.

Остальную работу проделывала Анжела, — прятала концы в воду с помощью липовых отчетов, ведомостей и накладных. Страха она не ведала. Правили ею только азарт и алчность. Павел Антонович нет-нет да и заглядывал в бумаги, которые подписывал Самохвалов. Пока речь в них шла о гранатах старого образца да об автоматах Калашникова, крепился, уговаривал себя, что такая мелочь, да к тому же и вправду устаревшая, да на территории нашей мирной страны — сущий пустяк. А вот когда в накладных замелькали БТРы и современное оптическое оружие, ему стало не по себе. Но разделить опасения было не с кем. Анжела превратилась в машину — глаза остекленели, слух пропал начисто. Единственное, чем она теперь жила, так это цифрой их совместной доли, количество нулей у которой превзошло все ее самые смелые фантазии.

Серьезные люди пропали так же внезапно, как и появились. Куда делись — понять было невозможно, спросить не у кого. Синицын перевел дух и выбил им с Анжелой (в восемьдесят шестом уже приходилось выбивать) путевку за бугор, все еще не веря, что где-то там, в одном из маленьких банков, на счету его невенчанной жены лежит столько денег, сколько они не в состоянии будут истратить в течение всей жизни, — миллион долларов.

Каково же было его удивление, когда вместо одного миллиона они обнаружили на ее счету — пять. Анжела впала в глубокую задумчивость, а Синицын словно протрезвел. Слишком много. Однажды ранним утром или поздним вечером в дверь постучат и скажут, что серьезные люди просят перевести их денежки на такой-то счет в такой-то банк. Вот и все. А после того как они беспрекословно выполнят эту просьбу, его вместе с Анжелой отправят к праотцам.

От таких мыслей очаровательная любовница с каждым часом нравилась ему все меньше и меньше. В конце концов — деньги лежат на ее счету, основную работу сделала она, с нее и спрос. А самому — бежать, бежать сломя голову. Да и кто ее знает, эту Анжелу. Не он к ней подкатился, она — к нему. А не подосланная ли? То-то у нее в глазах тоска убийственная светится. И стал Павел Антонович прокручивать в памяти весь их роман с самого начала. Мужик он был неглупый, а потому все странные детали, все ее призывы унести в новую, надвигающуюся как катастрофа жизнь сладкий кусок показались ему теперь более чем подозрительными. И день рождения… И остальное… А то, что раньше слеп был, — так держала в женском своем плену, использовала.

Вспомнил и как серьезные люди с ней разговаривали — как со своей. Вспомнил все и невольно отодвинулся. Дура баба — и себя и его от жадности сгубила.

Она почувствовала. Зашептала горячие признания. Бес попутал, вот и согласилась его соблазнить. Но потом полюбила. Да так горячо, что теперь только он и есть у нее во всей жизни. Доказывать было полезла, но Синицын отстранился, захотел до конца дослушать о деле. Да и про то, что один он у нее на свете, — вранье. Дочка совсем недавно замуж выскочила, Анжела вот-вот бабушкой станет.

Она его за руки — он в сторону, она на колени, он… Хотя куда от настырной бабы в купе уйти. Окрутила, уложила в постель, ублажила. А потом и говорит: «Ты не сомневайся. Я знаю, что делать…»

Вернувшись из кратковременного отпуска, Синицын заплатил знакомому фтизиатру тысячу долларов и получил справку, что у него открытая форма туберкулеза, причем тяжелая и неоперабельная.

Пока оформлял бумаги на пенсию, стал белым как лунь. Все казалось, схватят за руку, остановят и — всему конец. Кто — серьезные люди или из ГБ — не имело значения. За неделю, пока прошел все этапы оформления, нервы расшатались до предела.

Успокоился, лишь когда вместе с Анжелой вышел из самолета в Санкт-Петербурге и пересел в поезд до Москвы. Если где и прятаться, говорила она, то — в столице. Пойди найди иголку в стоге сена. Впрочем, ложных надежд у него не было — найдут везде. Однако он принял все меры предосторожности. Снял квартиру на длительный срок у отъезжающих в Израиль. Прописываться не стал. Анжела перевела деньги на его счет в другой банк, и только после этого между ними вновь восстановилось былое доверие. Около года прожили они затаясь, переезжая из одной квартиры в другую. Однажды он застал ее с телефонной трубкой в руках. «Нет. Он ничего не знает, — кричала она в отчаянии. — Он понятия не имеет…»

Их все-таки нашли. Неизвестно как и неизвестно кто. Через полчаса они с Анжелой уже выходили из дома, договорившись, что он заедет за ее дочерью и внучкой, которые теперь тоже жили в Москве, а она купит билеты на всех, куда удастся. Павел Антонович и не думал, что придется потратить столько времени на уговоры. Дочь Анжелы категорически отказалась ехать куда бы то ни было, потому что маленькая Лия лежала с высокой температурой. С приходом мужа обстановка не нормализовалась, а, напротив, сделалась и вовсе несносной. У него были на Москву свои планы, с которыми он не хотел расставаться. «Да я зарабатывать только начал! — кричал этот идиот. — Триста долларов в месяц! Зачем мне ваша Америка?» Павел Антонович отвел его в сторонку и объяснил, правда путано и нервно, что Анжела получила наследство — огромное наследство, которого им всем хватит до конца дней. «Пять миллионов? — молодой умник посмотрел на Синицына так, словно тот только что сбежал из психиатрической больницы. — Придумаете же…» Павел Антонович обиделся. Пусть сама разбирается со своими родственничками, когда приедет. В конце концов, они ему чужие люди.

Но Анжела не приехала. Ни в этот день, ни на следующий. Синицын перебрал все варианты: уехала одна, затаилась где-то, никак не может избавиться от преследователей. Пару раз даже приходило в голову, что кинула она его вместе с собственной дочерью, что уехала одна и собирается жить припеваючи в какой-нибудь маленькой благоустроенной стране, едва заметной на карте. Чего он только не передумал, пока на третий день ее не выловили из Москвы-реки — посиневшую и холодную. И самое странное, он даже не пожалел о ней. Столько было между ними подозрений в последние годы, что вся любовь давно выдохлась, испарилась. Только подумал, помнится: «Вот и хорошо. Как говорится — концы в воду…»

Солнце било прямо в окно. Девять утра. Часы ему были не нужны. Солнечные лучи скользили по правому краю кровати, щекотали ресницы. Он предпочитал, чтобы его будило солнце. Сил совсем не осталось. Пустой треугольник — маленькая гробница на его листе — обозначал Анжелу.

Ниже — два пустых треугольника — ее дочь и муж. Оба погибли в автокатастрофе в Финляндии. Ухнули с какого-то моста. Случайность? Вряд ли. Незадолго до их отъезда муж дочери смеясь рассказывал ему о поздних звонках с угрозами. Звонившие предлагали отдать им то, что ему не принадлежит. Он отнесся к звонкам легко. Ему даже показалось, что он узнает голос своего старинного школьного товарища, склонного к мистификациям…

Тогда Павел Антонович в очередной раз сменил квартиру и еще целый год после этого боялся притронуться к деньгам, лежащим у него на счете. Но больше серьезные люди не давали о себе знать, и через год страх прошел, словно его и не было.

За рубеж он выезжать не собирался. Оформление визы заняло бы время и засветило бы его с головой. А так хотелось провести оставшуюся часть жизни где-нибудь на Багамах под плеск волн! Да и много ли ему осталось? Шестьдесят шесть лет — возраст нешуточный. В любой момент с тобой может случиться то же, что и со скупым рыцарем, — зачахнешь над золотом, не успев им воспользоваться. Только у того — от скупости, а у тебя — от страха. Волков бояться — в лес не ходить. В шестьдесят шесть из страха смерти отказываться от шанса пожить красиво, со вкусом, на широкую ногу — глупо. Смерти все равно не избежать, а упущенные возможности в таком возрасте мучат хуже самой тяжелой болезни.

Решив так, Павел Антонович стал понемногу тратить деньги. Купил квартиру в центре города, обставил не только с комфортом, но и с шиком. Потом прикупил домик на озере Селигер, подальше от чужих глаз — в самой глуши. Не Багамы, конечно, но жить можно.

И вот теперь все это и деньги — а потратил он каплю в море — нужно было кому-то оставить…

Три претендента. Вернее — два. Лию и Галку можно считать за одного человека — неразлучны, как две канарейки. Им-то вроде бы и принадлежат деньги по праву. Лия — родная внучка Анжелы. На деньгах этих кровь ее бабки. А Галка — старинная его подружка — вроде как опекунша получается.

А с другой стороны — Аня. Анюта. Последняя его любовь — самая сладкая и самая сильная, на которую он был способен. Девчонка, дурочка, плывет по жизни, что перышко по воде. Как она без него? Пропадет. Ей поддержка нужна, да и память о нем на всю оставшуюся жизнь сохранит светлую. Она ведь добрая, не чета Галке.

Павел Антонович со слезами умиления посмотрел на спящую девушку, совсем по-детски шмыгающую во сне носом. Нет. Он не поступит по справедливости. Зачем она ему, справедливость? Никто о деньгах не знает, требовать не станет. Пусть живет Анечка так, как ей хочется. Пусть ей все достанется. Уж так обогрела она стариковскую душу горячей своей молодостью…

Решение было принято. Обжалованию и пересмотру не подлежало. Синицын посмотрел на часы, снял трубку и позвонил в банк.

— Все-таки я решил оформить документы на жену. Нет, нет. Все правильно. Сегодня еще не женат. А завтра уже буду. Спасибо. До встречи.

Выслушав ответ и обсудив детали, он положил трубку и перечеркнул последние лишние имена — Галина и Лия.

9

3 января 2001 года

Лия продержалась ровно половину дня, пока краски его не вылиняли окончательно и кислорода не убавилось ровно в половину. Он найдет ее. От него не спрятаться. Галочка была наивна и слепа, когда подпустила к себе такого человека. Да и подпускала ли? Спрашивал ли он разрешения?

Лия вспомнила, как однажды спросила о нем: кто, мол, и откуда. Галочка побледнела и сказала: «Меньше будешь знать — крепче станешь спать». Только кого этим обманешь? Лия не ребенок. У нее хватило ума понять, из каких отдаленных мест залетел к ним Глеб. И какой бы влюбленной Галочка ни прикидывалась, Лия видела, что боится она его больше самой смерти. Боится, а сделать ничего не может.

Сидеть и ждать, что тебя вот-вот найдут и прикончат, не было сил. Она достала свой рюкзачок, порылась в кармашке, вытащила потертую косметичку, достала из нее коробочку с таблетками. Подержала на ладошке одну, словно взвешивая, проглотила, зажмурилась, да так и осталась сидеть с закрытыми глазами.

По дороге домой Воронцов снова почувствовал тревогу. Давненько его ничто не выбивало из колеи. Чувство тревоги было липким и крайне неприятным. Да и с чего бы? Неужели он боится, что Лия ушла и больше он ее никогда не увидит? Николай хмыкнул вслух, да как-то недобро. Сидевшая рядом с ним в вагоне метро женщина слегка отодвинулась.

На ум то и дело приходил разговор с Верой. Что она там сказала про Лию? Наглая и грубая. Чушь какая! Даже представить невозможно, чтобы, глядя на эту несчастную девочку, кому-то пришло такое сравнение. Может, у этой Веры с головой не в порядке? Тоже не похоже. Голос вроде нормальный. Да кто их разберет, этих баб? Мало ли что у них там между собой…

Он открыл дверь и на пороге столкнулся с Диком. Тот лениво помахал хвостом, тут же побежал на кухню, ткнулся мордой в пустую миску, развернулся и с укоризной уставился на Николая. Действительно, целый день собака голодная. Забыл утром покормить. Насыпая Дику сухой корм, Николай вслушивался в тишину квартиры. Неужто и вправду ушла? Интересно, хоть записку оставила?

Лию он нашел в комнате на диване. Она не встала ему навстречу, да и не заметила его возвращения. Лежала на спине с закрытыми глазами, постанывая порой, а на лбу сверкали мелкие, как бусинки, капли пота. Николай присел рядом, потрогал ее лоб — температура нормальная. Попробовал растолкать, но, открыв на минуту глаза, она, похоже, его не узнала. Пролепетала только: «Меня найдут…» — и снова погрузилась в забытье.

Имея кое-какой медицинский опыт, Воронцов недолго перебирал диагнозы, которые могли бы привести к такому состоянию — диабетическая кома, инсульт… Тренировался, пока не заметил рядом на полу коробочку с пилюлями. А, вот какие слабости бывают у маленьких одиноких девочек. Припрятал коробочку подальше, принялся тормошить Лию.

Когда он усадил девушку, она едва ворочала языком, глаза были мутными. Несла какую-то чушь про большие деньги, наследство и про то, что всех их за это наследство прикончат.

— Кого всех? — спросил Воронцов.

— Семью. Сначала Аню… а потом… потом — только я.

— Поэтому ты боишься возвращаться домой?

— Найдут… сразу же…

Николай прекратил свой допрос, потому что глаза девушки снова закатились, и она повалилась на подушки. Он посидел, подумал немного. Отыскал в комнате ее рюкзак, вытряхнул на стол содержимое. Лия Светлова — значилось в паспорте, 1980 года рождения. Порылся в карманах — ничего интересного. Но профессиональный зуд уже не давал покоя. Он ходил по квартире широкими шагами, то и дело посматривая на телефон. Из их группы в Питере он знал, как связаться только с одним своим товарищем — Генкой Пахомовым. Позвонить, что ли? Хотя…

Столько лет ни слуху ни духу, а тут «здрасьте», прошу любить и жаловать. Есть у меня одно дельце — девчонка завелась, хочу навести о ней справки. А у девочки, может быть, всего-навсего пьяный бред. Проснется и не вспомнит.

Воронцов взглянул в окно. День был на редкость тихий. Белое безмолвие — как в книжках пишут. А напряжение росло с каждой минутой. Так было в Афгане — горы и полное безмолвие, абсолютное до тех пор, пока внезапно не взрывалось автоматными очередями. Прошлое не забылось. Оно сидело в памяти как опухоль, притаившаяся и дожидающаяся своего часа, чтобы разрастись и пустить метастазы.

Геннадий Николаевич Пахомов работал в отделе по борьбе с терроризмом. По возрасту и заслугам мог бы уже и возглавлять, но к бумажной работе и общению с начальством, кроме отвращения, ничего не испытывал. И, словно чувствуя это, его каждый раз обходили с назначением. В январе у Пахомова выдался отпуск, и как раз вовремя — дочка порадовала внуком. Правда, зная папин крутой нрав, объяснить, кто его отец и где того искать, категорически отказалась. Неделю Геннадий Николаевич с женой провели в приготовлениях к пополнению, а когда пошла вторая, им в роддоме выдали орущего младенца, а вот дочку обещали вернуть только через несколько дней — что-то с ней там приключилось — то ли простуда, то ли с молоком, — но не опасное, это предки усвоили.

Занимались внуком по очереди. Один несет вахту, другой отсыпается. Иначе не получалось. Слишком горластый оказался мальчуган. Звонок Николая пришелся как раз на смену дежурства — Пахомов уже был готов принять орущего малыша из рук жены.

— Я слушаю.

— Привет, Пахомыч.

— Коля?!

От неожиданности Геннадий Николаевич даже сел, а жена застыла напротив, и младенец наконец прекратил крик.

— Я на минутку.

— Как ты?

— В порядке.

— Врешь. Позвонил бы мне, как же, если бы был в порядке! Или назад решил проситься? Так я с радостью…

— Нет, мое решение в силе. Ты ведь помнишь.

— Помню.

— Мне нужна справка по одной девчонке. — Слово «девчонка» он произнес с пренебрежением. — Лия Светлова. Родилась в восьмидесятом в Ашхабаде.

— И что тебя интересует тут?

— Семья — раз. Родственники. И счет в банке, если он есть.

— Со счетами сейчас сложнее, но посмотрим, что можно сделать.

— Скоро ждать?

— Денек-другой. Но от встречи ты на этот раз не отвертишься.

— Не буду, — пообещал Николай, попрощался и положил трубку.

Геннадий Николаевич, не слыша детского крика, задумавшись сидел на диване.

— Надеюсь, ты не собираешься сбежать на работу и бросить меня одну? — с ужасом спросила жена. — Кто это был?

— Колька Воронцов.

— Тот, что спас тебя?

Жена положила ребенка в коляску и перестала обращать внимание на его крик.

— Угу. Если б не он…

— Не говори так. Не он, так другой…

— Не было там других… А он и к своим два километра волок, и в вертолет впихнул начальственный, пригрозив какому-то чину чуть ли не пистолетом. Я потом в госпитале отлеживался, а его за самодеятельность в самое пекло…

Голос Геннадия Николаевича дрогнул. Жена подсела к нему поближе и обняла за плечи. Но тот уже взял себя в руки и продолжал почти весело:

— А я тебе не рассказывал, как этот герой попал в ГБ?

— Не помню что-то.

— О! Еще та история. Жил себя парень не тужил. Медицинский, кажется, кончил, а увлекался техникой. Работал где-то посредине между медициной и техникой, аппараты какие-то разрабатывал врачебные. Корпел над чертежами, парился за кульманом, а мужик-то здоровый, энергию куда-то надо девать…

А в ту пору как раз в моду вошла всякая там йога, единоборства восточные тогда только начинались. Он заинтересовался и стал ходить к какому-то мужичку за наукой. Тренировался, бегал для здоровья. А тут случай…

У них с женой свой дом был в области, от ее родителей остался. Забор высокий — Николай посторонних глаз не любил. Стоит как-то Воронцов посреди двора — дрова колет. Вдруг мужичок какой-то маханул к нему, чуть не на голову ухнул и чешет через двор. Коля ему: «Как? Куда? Стой!» А тот на него — ноль внимания. Если б сказал чего или хоть оглянулся, Колька бы плюнул, пусть себе бежит. Но от такой наглости его заклинило — догнал мужика в два прыжка, скрутил как по восточной технике положено и на зеленую траву уложил у колодца.

«Куда бежал-то?» — спрашивает. А тот от боли только маты на него складывает. А Воронцов, кстати сказать, этого страшно не любил. Тем более у себя во дворе терпеть был не намерен. В общем, нашла коса на камень. Один — лежит, белый свет на чем стоит кроет, другой — держит его мордой в землю и руки выворачивает, чтобы в чувство привести. А тут со всех сторон ребята в форме посыпались через забор как горох. Оказалось, тот самый мужик, которого Колян к земле примял, — опасный бандит, из тюрьмы бежал. Чуть было от оперативников не ушел. Воронцову за поимку благодарность на работу написали, в газете напечатали. А потом позвали в органы, отправили в Волгоград в школу КГБ… Вот ведь как бывает.

Он замолчал, и тут только они с женой заметили, что внук перестал орать и спокойненько посапывает в коляске.

— Слава тебе, Господи. А Коля твой чего ушел потом?

— Это другая история. Он вообще человек такой — вечно с ним какие-нибудь истории. И ладно бы, если б все — с хорошим концом…

10

20 декабря 2000 года

Галина Ивановна Светлова делала уже третью подтяжку. Старость в виде морщин и коричневых пятен, которых с возрастом становилась все больше и больше, ее панически пугала. Теперь, в пятьдесят пять, ее лицо и тело выглядели так же, как в тридцать. Лишь глаза выдавали возраст — не было во взгляде беспечности, даже крупицы наивности, без которых невозможна настоящая молодость.

Она в последний раз внимательно оглядела палату — не забыла ли чего — и пошла к старшей медсестре, сообщить, что уезжает. По дороге осторожно выглянула в окно. Стоят. Лия и Глеб. Он с цветами, копытом бьет от нетерпения. Она — ссутулившись, нарочито отстранившись, но тоже не отрываясь глядит на вход.

Галина широко улыбнулась и пощупала подбородок. Улыбаться теперь было совсем не больно. Но все еще не покидало ощущение, что на лицо натянули маску. Хотелось снять.

День перетекал в вечер. Зина с трудом волокла вслед за ней неподъемные чемоданы. Галина оглянулась разок, посмотрела без малейшего сожаления. Девчонка совершенно никчемная. И глупая до безобразия. Чего стоило одно ее тупое нежелание звать Галину по имени. Ну, ничего. Записочку Галина главврачу передала о том, что в следующий раз — а произойти это должно было через полтора года — не желает видеть эту девчонку.

— Галочка, — Лия все-таки успела добежать до нее первая и остановилась как вкопанная, боясь дотронуться. — Какая ты прелесть, — пролепетала она.

— Сегодня можешь меня поцеловать, — разрешила Галина, подставляя щеку, которой Лия тут же коснулась холодными дрожащими губами.

— Моя очередь. — Глеб, как всегда, не стал церемониться с Лией, отстранил ее, сунул в руки букет и, обняв Галину, принялся целовать ее, исколов щеку двухдневной щетиной. — Застоялся без тебя, как конь в стойле, — шепнул он ей. — Поедем отметить?

— Как хочешь, — Галина старалась говорить ровно, хотя манеры Глеба ее ужасно раздражали.

Все это время Зиночка стояла на снегу в одном халатике и держала чемоданы. Никто не помог ей. Глеб только, не глядя на нее, открыл багажник. «Какие неприятные люди, — думала она. — Особенно этот парень…» Неожиданно она встретилась с Глебом взглядом и, словно обжегшись, тут же отвела глаза. Ужас-то какой! Встретила бы ночью где-нибудь, со страху бы померла. Верно, бандит какой, а эти две дамочки у него на содержании…

Зиночка вернулась в клинику замерзшая, но повеселевшая от того, что избавилась наконец от общества таких клиентов. Особенно ее тяготила эта женщина — Галина Ивановна. Все требовала, чтобы она ее по имени звала, как подружка. А какая она ей подружка, она ей в бабушки годится.

Не успела Зина начать уборку в палате, как раздался телефонный звонок. Старшая медсестра просила зайти.

— Зина, мы ведь предупреждали вас, что наши клиенты — люди весьма влиятельные.

— Ну… Да-а-а… — протянула Зина.

— И предупреждали, что малейшее нарекание с их стороны будет стоить вам премии?

— А что я…

— И вы прекрасно понимаете, что мы не можем позволить себе держать персонал, который выводит наших клиентов из себя.

Зина побледнела.

— Это Галина Ивановна на меня нажаловалась? Но что я ей такого сделала?

— Зиночка, — с расстановкой объясняла ей старшая медсестра, — я не знаю, чем вы ей не угодили, честное слово. Лично мне вы глубоко симпатичны. Но она написала на вас кляузу, — здесь женщина понизила голос и обернулась на дверь, — главврачу. А потому — ничем не могу вам помочь, — она развела руками. — Все под Богом ходим. Завтра я кому-то не понравлюсь — и привет, полечу вслед за вами, несмотря на свой стаж и прекрасные рекомендации.

— Какая стерва, — Зина заплакала. — Куда же я теперь пойду?

Женщина развела руками, потрепала девушку по плечу, сунула трудовую и вышла из комнаты.

Галина Ивановна сидела рядом с Глебом впереди, Лия — на заднем сиденье и жалобно смотрела ей в затылок. У Глеба из глаз просто искры летели. Давил на газ и смотрел вперед так, словно собирался головой пробить лобовое стекло. «Соскучился, дружок. По всему видно…»

Глеб был с ней совсем недавно. Собственно, ради него она и решилась в третий раз лечь на операцию. Кроме плановой подтяжки захотелось порадовать Глеба еще и помолодевшим телом. Ему было чуть больше тридцати. А значит, он был младше ее на двадцать пять лет. Но вот они сидят рядом и кто посмеет сказать, что они не ровесники?

Галина протянула руку и погладила Глеба по бедру. Он оскалился, не отрывая глаз от дороги, причмокнул и прибавил газу. Никогда она не встречала таких мужчин — сверхрешительных, не знающих страха, способных на все. Ей всегда хотелось встретить именно такого. Рядом с ним она чувствовала себя другим человеком. Не той осторожной и несчастной Галочкой, которую выкинул за ненадобностью старый осел Синицын, не той дурой последней, которая, сдавшись на уговоры и обещания залетного полковника, проходившего курсы переподготовки в Академии связи, родила когда-то сына и намучилась потом с ним одна-одинешенька, не той Галиной, которая в последние годы переходила из одной постели с дорогим бельем в другую, так и не сумев устроиться хотя бы в одной из них надолго, и, уж конечно, не той затравленной молоденькой девочкой, которой могли сказать, что она кому-то там не пара. Рядом с Глебом она была сильной, уверенной в себе женщиной, решительно двигающейся к своей цели и безжалостно сметающей все на своем пути.

Теперь, когда Синицын смертельно болен, этот парень может оказаться ей весьма полезным. И тогда она отблагодарит его. Еще немного, и весь мир будет принадлежать им двоим. Она понимала азарт, с которым он теперь летел по дороге на сумасшедшей скорости. Там впереди, за очередным поворотом, их ждет новая жизнь. Совсем другая жизнь. Такая, которая и не снилась раньше…

С ранней юности, с той самой первой, сладкой и светлой своей любви, которой отдалась она вся без остатка, Галина мечтала «выбиться в люди». Сначала мечта напоминала месть за поруганную любовь. Снилось: вот подцепит она жениха на черной «Волге», да подкатит с ним к дому Воронцовых, чтобы матушка его локти кусала от досады. Но потом столько было неудач на ее пути, столько разочарований, что маленькая детская (почти) трагедия казалась смешной и нелепой. Истоки страстного желания вскарабкаться на самые верхние ступеньки в этой жизни забылись.

По молодости Галину привлекали молодые летчики. Зарплата — только мечтать, здоровье — отменное. Да и вообще — престижно. У нее никогда не было проблем с тем, чтобы заманить к себе мужчину, усадить за стол, уложить в постель, но вот удержать…

Из многочисленных ее ухажеров не больше трех продлили их отношения на несколько недель. Большинство исчезало по-английски, не прощаясь, на следующее же утро. Поначалу ей казалось, что все дело в мужчинах. Что попадались самые ветреные и отъявленные негодяи. Но когда число неудач перевалило за десяток, Галина забеспокоилась, что причина не в них, а в ней. Что-то с ней, видно, не так, раз мужики бегут от нее как от чумы.

Спросить было не у кого, и она стала внимательно прислушиваться к болтовне женщин на работе. Именно там она впервые услышала страшное слово «фригидность» и, не разобрав толком, что это за болезнь такая, уяснила лишь, что мужчины такой болезни на дух не переносят и от фригидных женщин бегут как черти от ладана.

Кто-то добавил, что болезнь эта лечится, кто-то смеясь сказал, что с годами проходит.

Поскольку взобраться на вершину этой жизни ей представлялось возможным, лишь ухватившись за широкое надежное плечо собственного окольцованного мужчины, Галина, преодолевая сильное смущение, отправилась к врачу в женскую консультацию и пожаловалась на свое недомогание.

Не очень молодой врач явно не каждый день принимал пациенток с такими жалобами. Он усмехнулся и долго молча разглядывал Галину. Потом предложил ей раздеться и лечь на кушетку. Долго мял, ощупывая ее грудь и бедра, очевидно, никак не решаясь поставить диагноз, и довел ее до такого состояния, что она, сама не понимая, что делает, обвила его шею руками…

Все остальное произошло быстро, и через минуту врач уже снова сидел за столом, ухмыляясь своему отражению в зеркале. Галина, еще окончательно не придя в себя, быстро оделась и снова села на стул, напротив доктора. Он молча уставился на нее, и на лице его было написано крайнее удивление.

— Что-нибудь еще, мадам? — спросил он.

— Я… — пролепетала Галина, не совсем понимая, — так я больна или нет?

— Чем?

— Фригидностью.

Доктор перегнулся к ней через стол, наклонил голову набок и произнес:

— Если вы и больны, то чем-то совсем противоположным.

— Чем?

— Заходите еще раз, — подмигнул он ей. — Тогда и выясним…

Галина выскочила из кабинета как ужаленная.

Через несколько месяцев она познакомилась с сорокалетним полковником, из Киева приехавшим на курсы повышения квалификации в Академию связи, что находилась как раз напротив Галиного дома. Он звал ее смешно, «Халей», с украинским акцентом. Он сразу же отказался от казенных харчей и с удовольствием переехал к ней. Он прожил у нее все пять месяцев, что длились курсы. И обещал вернуться сразу же, как только разведется с женой и оформит все надлежащие бумаги.

Полковник был просто загляденье. Между борщом и котлетами он непрерывно говорил о любви, между коньячком и постелью пел украинские народные песни. Ее не смущало, что у полковника не было денег. «Ну що ты хочешь, краля моя, здесь же стипендия только. Крохи — даже на цветы нету…» Он смело принял известие о ее беременности, с минуту поносил на руках по комнате, упал на колени и предложил руку и сердце. До конца стажировки оставалось еще два месяца. Но естественно, пожениться они пока не могли, — для этого ему нужно было сначала развестись. Перед отъездом он оставил Галине свой адрес, домашний и рабочий телефон, пообещав примчаться по первому ее зову, если понадобится. Она позвонила, только когда вернулась из роддома, хотела порадовать. Но первый телефон принадлежал одинокой старушке в Донецке, а второй и вовсе какому-то НИИ в Харькове, где никто никогда о ее полковнике не слышал.

Позже, много позже, когда сыну исполнилось семь, одна старушка на рынке сказала, глядя на ее макушку: «Порча на тебе, девка. Житья небось от нее нет?» Галина замерла, прислушалась. А бабка уже подрулила ближе, потянула за руку, зашептала в самое ухо: «Венец безбрачия на тебе. Порчу навели знающие люди. И очень давно. Трудно будет снять…» И снова на макушку засмотрелась.

Галину ее слова словно обожгли. Интуитивно она почувствовала в них правду. Венец безбрачия — это как раз то состояние, в котором она провела многие годы. И — порча, точно. Она даже подумала, что знает откуда. Как недобро смотрела на нее Анастасия Павловна Воронцова, когда в последний раз разговаривала с ней про Колю. Глаза у нее были злые и холодные. Да и жила после этого их разговора Галина долгое время в глубоком страдании, словно под гипнозом.

Потом она пару раз ездила к той самой уличной бабке — порчу снимать. Бабка жила в обычной городской квартире. Стены были сплошь увешаны коврами, подоконники — уставлены горшками с цветущей геранью. «Для защиты», — объяснила хозяйка. Билась она над Галиной долго, руками водила по голове, водой брызгала, ветками размахивала. И каждый раз только вздыхала: крепко сделано, не просто снять. Галина перестала ходить к ней, только когда кончились деньги и пришлось влезть в долги. Но вспоминала бабку с благодарностью. Замуж она, правда, не вышла, но мужчины перестали от нее бегать. Некоторые задерживались надолго. Один даже на пять лет остался и фамилию свою дал — Светлов.

Правда, Игорька не очень жаловал. Да и ей сын с каждым годом становился все более в тягость. Пока мал был, не спрашивал, что за гости у нее и почему то один мужчина живет в их доме, то другой. А постарше стал, начал хмуриться и дуться. Когда мальчику исполнилось десять, а у Галины намечался приличный дружок, она сдала его в интернат. Забирала только летом, пожить с ней он успевал недолго, недельку-полторы, до отправки в пионерский лагерь на три смены.

К тридцати пяти Галина, лишь взглянув на мужика, могла оценить и его зарплату, и образование, да и как он смотрит на жизнь. Относительно стремления каждого из ее друзей кинуться в омут супружества, да еще с матерью-одиночкой, у которой взрослый сын, иллюзий Галина больше не питала. С годами стала проще. Друзей выбирала состоятельных, доила по полной программе, пока не чувствовала, что следующая ее просьба останется невыполненной. А как чувствовала такое, искала нового приятеля, который на первых порах оказывался щедрее и благосклоннее к ее желаниям.

С одним из своих друзей она переехала в Ашхабад, да и прижилась там. Дружок оказался ненадежным, но атмосфера города напоминала вечный праздник, мужчины были по-восточному щедры, и Галина прижилась на юге, расцвела, похорошела. Обзавелась хорошей квартирой, импортной мебелью, модными вещичками, золотишком всем на зависть. А что слава по пятам кралась не самая лестная, так слава же, как известно, — дым.

Тем более не одна она такая оказалась в южном городе. Взять хотя бы женщину из соседнего подъезда, Анжелой, кажется, звали. По глазам видно — птица стреляная. Только было у нее перед Галиной одно преимущество — престижная работа, а стало быть, распахивались перед нею многие из тех дверей, которые для Галины были закрыты. И дочка у соседки была — что конфетка. Упакована — с иголочки. Вся в золоте. А ведь такая же безотцовщина, как и ее Игорь. Чем не пара?

Галина Ивановна забрала Игоря из интерната в середине десятого класса. Поселила у себя, принялась пушинки с него сдувать. Мальчишка оказался послушный, скромный, от неожиданной материнской заботы сердце его растаяло — стремился ей угодить, чем мог.

Познакомились они с соседской девочкой быстро. Галина не боялась, что она Игорю не понравится. Как такая может не понравиться? Главное, чтобы он ей противен не был. Дети подружились, вместе готовились к экзаменам, ходили в кино. Галина теперь часто задерживалась допоздна. Являлась домой только после двенадцати. Игорь приводил девочку домой. Ну и случилось однажды все то, что, по ее расчетам, и должно было случиться между молодыми людьми…

Дети только-только сдали экзамены в школе и сразу вслед за аттестатами, получили свидетельство о регистрации брака. Галина боялась, что Анжела станет чинить им препятствия, искать для своей крали лучшую партию. Но та последнее время ходила как в воду опущенная, думала о чем-то своем. Не до дочери было. Правда, Игоря тут же устроила в институт иностранных языков, подарила машину — старенькую, правда, подержанную. Но ведь это только начало, будет у сына и местечко в дипломатическом корпусе, будут и неограниченные возможности…

Потом все как-то закружилось-завертелось. Рождение Лии, переезд в Москву, гибель Анжелы. Да и все вокруг менялось так стремительно, что было уже непонятно, пойдет ли Игорю на пользу женитьба на номенклатурной девочке.

Он окончил пятый курс и сразу попал в хорошую фирму, где требовалось знание европейских языков. Гордился тем, что на этот раз обошелся без протекции и зарабатывать будет столько, сколько никому не снилось.

Игорь был вылеплен совершенно из другого теста. Как ни стремилась Галина его понять — не могла. Не находила с ним общего языка. Да и с чего бы вдруг? Они редко виделись, плохо знали друг друга, а потому и взгляды на жизнь у них были диаметрально противоположными. Его ведь воспитывали убогие нянечки круглосуточных садов-интернатов, вбивали в голову всякую патриотическую чушь и примерное поведение.

Игорь погиб, впервые выехав за границу. И тогда вдруг оказалось, что квартира, в которой они жили, никому из них не принадлежит и Лия там даже не прописана. За объяснениями Галина отправилась к старинному приятелю Анжелы — Павлу Антоновичу Синицыну. Это он заправлял всем во время переезда, а значит, мог пролить свет на странную ситуацию.

По дороге к Синицыну Галина Ивановна вспомнила, что за полгода до гибели Игорь смеясь рассказал ей, будто тесть совершенно тронулся и звал их всех в Америку, уверяя, что они с Анжелой получили огромное наследство. «Сколько?» — машинально поинтересовалась тогда Галина. «Пять миллионов долларов, мама, разве не смешно?» Ей совсем не было смешно. Она вычисляла, какие права имеют ее сын с женой на ту долю, которая принадлежала Анжеле. Ведь если Анжела умерла, ее долю должны были унаследовать дети…

Синицын был настолько потрясен услышанным, что около получаса никак не мог прийти в себя. Все повторял: бедные дети, бедные дети… А Галина тем временем внимательно, словно оценщик, оглядывала комнату.

Павел Антонович произвел на нее впечатление человека осмотрительного, недоверчивого, но что самое главное — в свои шестьдесят с небольшим он был в полном уме и здравой памяти. Но с другой стороны, квартирку он снимал бедненькую, жил скромно, совсем не сообразно миллионам, которые якобы у него где-то имелись. Ко всему прочему Павел Антонович явно когда-то был дамским угодником, — ухватки и манеры выдавали его с головой. Было очевидно, что за последний год он настолько устал от затворничества, что был рад любой женщине, перешагнувшей порог его дома, пусть даже без приглашения.

Галина приняла его знаки внимания и побывала у него в гостях еще три раза — в Москве и на озере Селигер, где он купил большой теплый дом с неухоженным садом. До баловства старик был большой охотник, а вот в откровения не пускался вовсе. Про жизнь свою на юге никогда не заикался, и про Анжелу вспоминать не желал. В доме не осталось ни одной ее вещи, ни одной фотографии, словно ее и не было никогда.

Как только Галина Ивановна пыталась заговорить об Анжеле, Синицын сразу же менял тон и мрачнел. Одно упоминание ее имени то ли приводило его в ярость, то ли вызывало панический страх. «Не говори о ней, — попросил он однажды Галину, — или называй как-нибудь по-другому. Зови „моей бывшей“».

Через год, когда Галина окончательно устала от похотливого старика и решила, что пора эту тягомотину заканчивать — все равно у него никаких денег нет, Павел Антонович, словно почувствовав ее охлаждение, предложил Галине прокатиться вместе с ним на белом лайнере вокруг света.

Во время круиза Синицын денег не считал и ни разу не поинтересовался, что сколько стоит. Она пыталась задавать вопросы, но он прерывал ее сразу, как только понимал, о чем речь. Прерывал гневно, хлопал дверью. Реакция ее озадачила. Хорошо, решила она, со временем прояснится…

Допустим, рассуждала она, Павел Антонович сказал сыну правду, и у Анжелы действительно были деньги. Наследство там или что другое — не важно. Много денег. Может быть, и вправду пять миллионов, хотя верится с трудом. Тогда после ее смерти деньги должны были достаться дочери. А теперь, когда ее нет, — Лие. Это она первая наследница, а вовсе не Синицын. Ведь они с Анжелой, как она слышала, даже не состояли в браке официально.

Мысль о наследстве, в которое после круиза она окончательно уверовала, не давала Галине покоя. Похоронив сына, она увезла внучку в Санкт-Петербург и теперь берегла как зеницу ока. Девочка была не простая, а золотая. Если у нее когда-нибудь будут деньги, нужно сделать так, чтобы она не позабыла о том, кому обязана всем. Как известно, современная молодежь не питает уважения к старшему поколению, а потому надеяться на одно только воспитание Галина не решалась. К тому же Лия — девушка. Вырастет, найдет себе какого-нибудь идиота и — адье, родимая! — поминай как звали.

К тому времени наследнице незримых миллионов исполнилось десять. Галина, резко помолодевшая после второй косметической операции, вполне могла сойти не то за ее мать, не то за старшую сестру. К тому же девочка была похожа не на родителей, а именно на нее — тот же нос с горбинкой, те же темно-медные волосы.

Не надеясь на благодарность внучки, Галина принялась осторожно, исподволь приручать девочку, развращать ее сердце, да и не только…

11

3–4 января 2001 года

Лия так и не очнулась до поздней ночи. Забытье незаметно перешло в сон. Воронцов выкурил пачку сигарет, сидя в кресле и посматривая на спящую девочку. Вот тебе и сиротинушка. Хотя с кем не бывает? Когда человек в горе, разобрать его трудно, а судить уж и совсем грех. Не суди, тогда и в тебя никто камень не бросит. Ведь он и не такое вытворял, когда погибла Вика. Пил, не просыхая, к травке прикладывался, что от афганских припасов оставалась.

Но если водка глушила чувства и мысли, как динамит рыбу, травка чуть не свела его с ума. Другое дело «подкуриваться» в Афгане среди своих ребят. Бодрило тогда зелье, сил прибавляло, беспечности, о которой все давно позабыли, даже героизма какого-то. Хотелось взять автомат да рвануть в горы, отомстить… А мстить было за кого. Много за кого было.

Но в Питерской квартире, забив косячок в одиночку, он понял — не то. Если есть кто-то рядом — разговор поддерживает на поверхности, не позволяет сверзиться в глубины собственной души. А вот когда один, наедине с собою, да еще когда горе глубокое, — сразу летишь в адскую пропасть вверх тормашками и начинает тебя собственное нутро морочить разными грезами, похожими на явь. То чудилось ему, что жива Вика, сидит рядом, улыбается. Он даже разговаривать с ней пытался. То мультипликация дурацкая по стенам пляшет, и каждый рисунок таит в себе подсказку к самой главной загадке твоей жизни, и ты вроде бы ее даже разгадываешь, только потом все равно ничего не помнишь.

Если бы кто его увидел тогда — пьяным в стельку, — тоже решил бы, что человек он пропащий и дешевый. А если рассказать кому, как Вика погибла, то человека и без водки бы повело.

Ближе к полуночи Лия перестала метаться и вскрикивать, высокий лоб ее больше не покрывался испариной. Николай собрался было гасить свет, когда раздался телефонный звонок.

— Это Вера, — сразу же объявила соседка.

— Вечер добрый.

— Как ваши дела?

Воронцов задумался. Ему давненько никто не задавал подобных вопросов и уж точно никто никогда не ждал от него ответа на подобный вопрос. А вот Вера, похоже, ждала.

— В норме.

Он не сумел скрыть раздражения. Ведь Вера не смогла понять, что у девочки на душе кошки скребут. Сразу же повесила ярлык — «наглая». Не понять этой Вере…

— То есть завтра…

— Сам не знаю, что будет завтра. Но, как говорится, поживем — увидим.

Она замолчала, и это ему тоже не понравилось. Если хочешь что-то сказать — говори, а не молчи, тем более когда звонишь по телефону. До завтра ему, что ли, здесь сидеть с трубкой, ждать, когда ей наконец надоест держать паузу?

— Знаете что, Коля, — быстро проговорила Вера, точно услышала его пожелание, — мне вас жалко. Вы даже не понимаете, с кем связались!

И не успел он хоть как-то отреагировать на такой выпад, она уже положила трубку.

Вот те на. Что это с ней? Истеричка? И почему вдруг «Коля»? Вроде они с ней на брудершафт не пили. И с чего она решила, что он «связался»? Да и вообще, кто она такая?!

От запоздавшего возмущения он еще некоторое время держал трубку в руках, переживая, что ничего не ответил глупой бабе. А обязательно нужно было сказать ей пару ласковых, чтобы не лезла в чужие дела. Он бросил трубку на рычаг, и в ту же секунду снова раздался звонок.

— А вот теперь вы меня послушайте, — начал Николай тоном, не допускающим возражений.

— Слушаю, — удивленно ответил ему Пахомов. — Ты что там, с кем-то воюешь?

— Ерунда. Узнал?

— Горит, понимаю. Ни тебе любезностей, ни…

— Ну ты же меня знаешь, за мной не станет…

— Ладно. У меня тут целый список образовался всяких родственников этой девчонки. Записывать будешь?

— Запомню, — буркнул Воронцов, однако подвинул поближе записную книжку и подцепил из стакана огрызок карандаша.

— Родители погибли в автокатастрофе в Финляндии…

— Это я знаю. А кто были?

— Мать — домохозяйка. Отец — переводчик. Знал несколько языков, занимался техническими переводами.

— Случайность?

— Вот если бы не ты мне позвонил, я бы так и решил.

— То есть?

— Я сначала всех родственников просмотрел — все чисто, ничего интересного. Но ведь я знаю, ты не станешь ни с того ни с сего через пятнадцать лет отшельничества и затворничества выходить из подполья, чтобы подкинуть старому другу скучную работенку.

— И?

— И отрыл кое-что.

— Пристрелю сейчас, не тяни.

— Коль, а ты мало изменился. Тут болтали, будто ты в Соловецкий монастырь хотел…

Николай взревел, Пахомов прыснул и продолжил:

— Ну все, все. Вижу, что врали. Так вот, одна бумаженция в деле есть. Друг их семьи… Или как правильно? Ну, не важно. Так вот, пришел в отделение мужик и накатал бумагу о том, что Игорю — бате этой Лии — звонили пару раз и угрожали. Что он сам, мол, ему рассказывал.

— И что?

— Да дела-то, собственно, никакого не было. Так, взяли на заметку. А бумагу он накатал поздно, через полгода считай. Кому хочется старье ворошить? В те времена рук не хватало…

— Как и всегда, — заметил Воронцов с издевкой.

— Не мне тебе объяснять, — отмахнулся Пахомов. — Здесь у нее недавно бабка погибла…

— Это не нужно. Это я знаю.

— …а интересуется ее гибелью военная прокуратура.

— С чего вдруг?

— Погибла в одной машине не с тем, с кем нужно.

— Вот его я, пожалуй, запишу. Как звать?

— Синицын Павел Антонович. Дальше, значит. Приехали они все в Москву из Ашхабада. И вот тут уже интересно. Потому что вторая ее бабка в Москва-реке утонула. Не везет ей что-то с родственниками.

— Сама утонула?

— Никто не видел.

— А кем работала раньше?

Геннадий Николаевич замялся.

— Ну не тяни ты! — взмолился Николай.

— Знаешь, Туркмения у нас теперь как бы суверенное государство. В архивах не полазишь, чай, не дома.

— То есть — никак?

— Ну почему же? Ты Пашку Чубатого помнишь?

— Помню.

— Вот с ним и свяжись. СНГ — это теперь его вотчина.

— А ты не можешь?

— Коль, чего-то вдруг тебя плохо слышно стало. Внук тут у меня горланит, я на вахту заступил. Так что уж сам дальше справляйся. Пиши адресок Пашкин…

— Мне бы телефон!

— Не-е, отключили за неуплату. Раньше чем через месяц… Ты пишешь?

— Пишу.

Поговорив с Воронцовым, Геннадий Николаевич бросился набирать другой номер:

— Паша, не спишь?

— Спятил?

— Тут, Паш, знаешь, кто объявился?

— Моника Левински к тебе в окно влетела и в овальный кабинет на аркане тащит, — заржал Павел.

— Не, Паш. Воронцов. Коля.

Оба помолчали, словно помянули покойника.

— Сам?

— Сам.

— Я всегда говорил: потянет его назад, не сможет он, — с чувством сказал Павел и то ли по столу ударил там у себя, то ли еще куда, только раздались звон и дребезжание.

— Не уверен. Я его к тебе послал. Домой. Скоро явится.

— Ой, а я как раз собирался пузырь…

— Ну, ночью-то вряд ли явится. Успеешь купить. Пощупай его, ладно? Узнай, что на уме-то? Может, человеку назад попроситься гордость не позволяет.

— Думаешь, ждет, чтоб позвали?

— Все может быть…

Паша Чубатый, ныне полковник Павел Степанович Чубатый, когда-то считал себя лучшим другом Николая Воронцова. А потому после звонка Пахомыча сердце его заныло. Значит, Воронцов тому первому позвонил. Обидно. Ну хоть объявился сам — и то хорошо.

С Воронцовым они вместе учились в школе КГБ в Волгограде. И работали потом тоже вместе, бок о бок. Но когда Воронцова в Афганистан услали, Павла чуть ли не за руки пришлось держать. Одно заявление за другим писал. Не отпускали! А пока писал, пока ушами хлопал… Но он ведь не думал, что все так обернется. Если б он знал…

Первый раз опасного бандита по кличке Бройлер они брали вместе с Воронцовым. Бройлер зверствовал по Ленинградской области. Стрелял, резал, грабил. И брал-то — копейки. В области народ зажиточным не назовешь. Но по всему было видно, что в удовольствии себе, гад, не отказывает. Убивал всегда с подковыркой. И не сразу. Дело его читать — сердце переворачивалось.

Кстати, по делу считалось, что Бройлер вроде как волк-одиночка, маньяк, но после первых же допросов потянулась ниточка… Выяснилось, что за спиной его большие люди стоят, да не откуда-нибудь — из МВД. Использовали его там, когда нужно было. Начавшаяся ведомственнаязаваруха переросла в настоящую войну. А Бройлер тем временем из КПЗ бежал. Правда, ни следов взлома, ни чего другого, положенного в таких случаях, не нашли. Выпустил кто-то из своих, на кого бандит мог пальцем показать. Выпустил — и концы в воду.

Им с Воронцовым тогда пришлось квартиры поменять. Нового адреса они тогда даже близким друзьям не дали. Опасались за близких. У Павла мать была жива, у Воронцова — Вика. Но ничего, обошлось.

В МВД после громкого скандала и всяческих газетных разоблачений произошли крупные перестановки. Про Бройлера за всеми этими новшествами позабыли все, кроме Воронцова. Никак не мог он этого садиста из головы выбросить. Тем более что то в Луге, то в Сланцах нет-нет да след его кровавый объявлялся. Николай слова никому не сказал и свое доследование устроил. Взял гада через два месяца. Лично взял.

На этот раз Бройлер вел себя совсем не так, как при прошлом задержании. Подготовился по полной программе. Словами сорил много, без устали, и все про то, что с головой у него непорядок, что бес попутал, что злодеяния свои совершал по чужой злой воле, которая в его башку без приглашения вторглась и не отпускает. Просил сделать ему трепанацию черепа, чтобы злая сила вышла наружу. Не серьезно, конечно, пел, зубом все цыкал и криво усмехался.

На этот раз возились с ним дольше обычного. Психиатров приглашали для осмотра, медицинскую экспертизу устраивали. Психиатры в диагнозах никак сойтись не могли. А главное — не могли решить: находился ли подследственный в момент совершения своих зверств в здравом уме и твердой памяти и мог ли свои действия контролировать и управлять ими? Решили Бройлера обследовать более тщательно, положили на месяц в психиатрическую клинику. Точнее — направили на обследование. Потому что до клиники Бройлер не доехал. Утек по дороге.

И снова Воронцов менял квартиру, потому что из наводок разной шушеры следовало, что утекал на этот раз Бройлер злым до отчаяния и все грозился Кольке-Ворону кишки пустить по ветру. Причем о трепанации черепа для «подобрения» как-то сразу напрочь забыл. Павел тогда был занят другим важным делом, с Воронцовым пересекался редко, по выходным, где-нибудь за городом под костерок и бутылочку. Жена у Кольки была — загляденье. Все в меру: и красоты, и ума, бабе неположенного, и любопытства, а особенно — за что лично Павел каждый такой женщине памятник бы поставил — не было в ней обычной бабьей настырности.

В третий раз Воронцов взял Бройлера чуть ли не около своего дома. Случай, — посчитали все тогда. Тем более что у Воронцова все делалось волей случая. Он и женился, потому что случайно взбрендило в библиотеку зайти, где он отродясь не бывал, и в КГБ попал, потому что случайно именно к нему во двор прыгнул бандит, за которым десять человек гналось, и Воронцов его, конечно, совершенно случайно скрутил.

На этот раз Бройлеру не повезло по-крупному. Психиатры тут же признали его абсолютно здоровым. Защиты и помощи ждать было неоткуда. Дали все положенные сроки, приплюсовали два побега и укатали в самое что ни на есть далеко.

Если до третьего ареста Воронцов был для Бройлера просто мусором, опером поганым, коих тьма и все на одно лицо, то теперь Коля Воронцов стал его личным заклятым врагом, которому он грозился отомстить страшно, жестоко и скоро. Грозился публично, в камере, еще пока сидел в Крестах, а потому Воронцову эту угрозу передали, и снова они с женой паковали чемоданы и переезжали в другой район города.

Года два после этого Воронцов поддерживал связь с надымскими хозяевами загона с колючей проволокой на предмет пребывания у них Бройлера. Те подтверждали его присутствие и неизменно отвечали, что у них — как за каменной стеной.

И никому тогда не пришло в голову поинтересоваться, что же делал Бройлер у Колькиного дома. Слишком уж подозрительной такая «случайность» выглядела. А потом лучший их опер — Саша Михайлов — большой романтик, любитель женщин и водки — рванул в Афган, понюхать пороху, да так там и остался. Причем погиб он на следующий же день после своего приезда. Они тогда с Пахомом, Воронцовым, Гладышевым и Рязановым даже пить не стали за помин его души, а подали рапорты… В результате их с Пахомычем сразу же отпустили, Рязанова не выпустили вовсе — секретов он каких-то нюхнул в ГБ особых, со знанием которых даже под пули нельзя, — Воронцов добивался своего еще с полгода, а потом присоединился к товарищам.

Через месяц он спас Пахомыча и тут же чуть не пристрелил генерала, который отказался взять раненого в свой вертолет. «Все равно не дотянет!» — сказал тот, едва взглянув на окровавленного Генку. А Воронцов «макарыча» ему к уху: щас ты не дотянешь, мать твою перемать. И глаза кровью налились, и рожа вся в крови…

Генерал не струсил, конечно, но очухался. Взял Генку в вертолет и даже, как потом выяснилось, в особую палату его пристроил — для важных чинов. Но Воронцова на следующий день в такое пекло по его протекции бросили, что вернулся он оттуда седым и тихим, совсем другим вернулся.

И вот пока Воронцов хлебал свой пуд лиха в сорокапятиградусной жаре, Бройлер надымские тюремные власти все-таки кинул и снова утек. Те пытались найти Воронцова или кого из друзей, но никто не мог сказать, где они и чем заняты. А Бройлер вернулся и отомстил Воронцову хоть не скоро, как обещал, но все-таки страшно и жестоко…

12

20 декабря 2000 года

Глеб припарковал машину, вышел и открыл дверцу Галине. На Лию, которая выбиралась сама, даже не взглянул. Галину же, вытянув из машины, лапнул за грудь под обстрелом десятка глаз, хлопнул слегка по заду и повел под руку в «Метрополь». Щеки Галины пошли красными пятнами, а Лия бросала на него такие взгляды, словно гвозди вбивала. Он заметил. Но только сплюнул мысленно: «Гляди, вошь патлатая, как бы тебе куда гвоздь не вбили…» Не любил он ее. Не то что-то было с девчонкой. То ли хитра больно, то ли головой повернутая.

Вот Галка — та совсем другое дело. Хитрит — сразу видно, боится — тоже все налицо, говорить начнет — точно определить можно, все карты выложила на стол или оставила в прикупе парочку. В постели, правда, кисловато с ней было. Но выбирать ему не приходилось…

До восемнадцати лет Глеб Шмарин вел вполне нормальную жизнь советского хулигана. Стоял на учете в детской комнате милиции, играл с ребятами в карты на хазе, пил портвейн и чувствовал себя вполне счастливым. К семнадцати годам многие из их компании сели, а часть даже отсидела небольшой срок и вышла. Что рассказывали! Сон, романтика! Про законы воровские, про правила разные, про знакомых тамошних, которым свобода уже не грозит. Песни на гитаре бренчали про волю, про лесоповал, про ханурика-дружка и суку-подружку. Глеб от всех этих историй заводился необыкновенно. И даже чуть-чуть мечтал схлопотать срок. Но не повезло…

В восемнадцать забрили в армию. Встать, сесть, бегом марш. Дедки пробовали поучить, выбил двоим передние зубы. Хоть и не вышел Глеб ни росточком, ни мускулатурой, боялись к нему сунуться. Внутри у него зверь сидел — дикий и опасный. А самое главное — страха в нем не было. Совсем. Ни страха, ни жалости. Мозг отключался сразу же, как только чувствовал угрозу. Отключался и выпускал зверя. А зверь грыз, рвал на части и пускал кровь.

Однако в голове у Шмарина не то чтобы совсем темно было. Бродили там мыслишки, фантазии разные, мечты крутили голым задом. Фантазировать он умел лучше любого писателя. Врать мог как по писаному — не заглядывая в шпаргалку, не морща лоб. Но и фантазия у него была буйной, как и все остальное. Как и все остальное — не знала пределов, всегда простиралась далее того места, где следовало остановиться. Заносило парня, всегда заносило.

Вот лежа на нарах в родной части и глядя в потолок, Шмарин и нафантазировал однажды, что мог бы стать не каким-нибудь мелким карманником из тех, о ком так забористо рассказывали отсидевшие друзья, а самым настоящим большим волчиной, главой банды. Честолюбие его простиралось гораздо дальше мелких краж и подчинения воровским законам.

«А что? — думал он. — Ребят верных найти просто. Они же на каждом шагу фигней страдают. Был бы вожак — стая сыщется. Разжиться налетами, грабежом. Мало, что ли, мест? Завести свою малину, хату в тайге выстроить — чтобы было где на дно залечь. Тайга-то, говорят, бескрайняя, никто всю ее вдоль и поперек не прошел и никто не пройдет».

Представлял себя атаманом, как в фильмах. Сидит, нахмурив лохматые брови, в большом рубленом доме посреди тайги, за загривок медведя ручного треплет. По лавкам банда его похрапывает. Двое здоровых молодцов на часах стоят. Ух, и заводили его такие видения!

Чем больше думал, тем дальше заходил в своих фантазиях. Тем реальнее они ему казались. Словно уже переступил черту и половина того, о чем мечтал, сбылась. Привык он к своим мечтам, пожил в них прилично — несколько месяцев. А потом стукнуло ему в голову, что сейчас, то есть в армии, самый что ни на есть лучший шанс ему и выпадает. Где же оружие взять для налетов и грабежей, как ни в армейском арсенале? Без пистолета ты кто? Мелкая букашка. А с пистолетом — царь и бог и главный козырь во всей колоде.

В очередной раз на дежурстве взял он автомат, перестрелял братков-сослуживцев и сержанта Антонова, да и дал деру. Расчет его был прост — в тайге, как в берлоге, залечь, пока первый шмон не уляжется, а потом выбраться, осмотреться, друзей поискать. Но до леса он не добрался. Взяли его по дороге, когда оставалось до зеленого марева всего ничего.

Пока в КПЗ сидел, все ребята снились, которых кончил. Смотрели удивленно, будто в толк взять не могли… Спал Глеб нервно. Да еще следователь вопросами замучил: что да как, зачем да почему. Врачей присылали даже, чтобы шизу ему ввернуть. Но не вышло. Врачи оказались правильными, признали его нормальным. И дали ему пятнадцать лет в колонии строгого режима на Колыме. Все лучше, чем под вечным кайфом с психами.

Вот где начались проблемы. Мужики тертые, битые и ученые ломали его и гнули в бараний рог, подчиняя установленным правилам. Года три пытались, пока не поняли, что Шмарин не гнется и не ломается, а только звереет все больше и больше. И оставили в покое. К тому времени у него был дважды перебит нос и руки в язвах от ожогов, а у многих из них сломаны ребра и челюсти. Так что все были рады перемирию.

Десять тюремных лет вытряхнули из него человеческую душу и вложили звериную. Раньше он был зверем только наполовину, а теперь стал — полностью, на все сто процентов. Да и зверь, сидящий в нем, подрос и порой — ни с того ни с сего — жаждал крови. А в голове мечты по-прежнему вздували разноцветные паруса. Фантазии стали еще круче. Тщеславие перестало считаться с реальностью и теми пределами, которые она воздвигала.

По телевизору показывали перестройку. Начиналась она с не по-советски голых баб и разделения равных еще вчера граждан на очень богатых и совсем нищих. То есть, похоже, там, на воле, каждый перестроечный миллион делили на миллион человек так: всем — по копейке, одному — куш. Такой дележ Глебу пришелся бы по вкусу. Уж он бы нашел способ урвать свой кусок…

Когда показывали, как братва гуляет, какие группировки создает, как орудует, Шмарину хотелось запустить в телевизор чем-нибудь тяжелым. Его мечты разворовывали и воплощали отъевшиеся бездарные полудурки. Скрученные операми, они скалились в камеру, сидели в зале суда с отсутствующим видом или картинно лежали на черном от крови асфальте с простреленными головами, но всем им повезло немного больше, чем ему.

Перестройка несла с собой одну волну амнистий за другой. Его накрыла только третья. До конца срока оставалось меньше года, но все равно выходило здорово, что через месяц-другой он уже будет участвовать в общем веселье. Хотя последнее время братва была уже не та — первое, самое сладкое время разгула бандитизма благополучно закончилось, бравая молодежь перестреляла друг друга или легла под пули ментов. В телевизоре по вечернему городу спокойненько разгуливали забывшие о страхе граждане. Нынешняя братва была более практичная, рациональная, но какая-то кислая и ограниченная. Однако, как знать, может, не перевелись еще и среди них романтики? Глеб был намерен разобраться…

Когда до выхода оставалась неделя, к нему приковылял Витька — мелкая шестерка, который раньше и близко не решался к нему сунуться.

— Дай на водку, дам наводку, — прошепелявил он.

Шмарин скосил на него глаза, не поворачивая головы и не вставая с нар.

— Пошел вон, — пнул ногой.

Но сегодня он был добрый. Пнул несильно. Ему уже виделись вольные хлеба с жирным, толстым слоем масла.

— Не пожалеешь, — прошептал Витька, нагнувшись к самому уху Глеба и обдав гнилым дыханием.

Шмарин быстро сел. Он всегда был как сжатая пружина. Долго смотрел на Витьку. Не то чтобы читая его мысли, просто нужно было себя выдержать.

— Веди.

— А не забудешь Витька?

Глеб сунул ему бумажку.

— Половину получишь, если дело сгодится.

— Заметано.

Витька привел его к самым дверям изолятора.

— Тута он. В третьей клетухе. Тебя звал.

— Как звать?

— Ильич.

— Не слыхал.

Витька потупил глазки и пожал плечами.

— А он тебя откуда-то знает.

— Посмотрим.

Глеб толкнул дверь.

— Я до друга, — сообщил дежурному. — В третью.

— А, к тому, что помирает? Ну иди. Хуже не будет. Только смотри — туберкулез у него.

Глеб услышал про туберкулез и заржал как конь. Поначалу он года три заразиться пытался. И пил с больными из одного стакана, и ел из одной посудины, плевки даже глотал — и ничего.

— Меня ни одна зараза не берет.

В узкой маленькой комнате с микроскопическим окном, уткнувшись в стенку, лежал мужик. Как вошел Глеб, не услышал, не шевельнулся даже. «Помер, что ли?» — пронеслось в голове у Шмарина. Но мужик открыл глаза и тяжело вздохнул.

— Звал чего? — зло спросил Шмарин.

Одного взгляда было достаточно, чтобы определить — козел перед ним. Из тех голов, которые в перестройку полетели. Такой путного не присоветует, адресочек не сунет и слова заветные никому передавать не станет. Да и старик совсем…

— Слышал я о тебе, — проскрипел мужик так тихо, что Глебу пришлось сесть к нему на кровать да еще и наклониться. — Хуже тебя зверя на зоне нет.

У Глеба глаза сверкнули как молнии: ах ты…

— В том смысле, что лучше, — улыбнулся дед беззубым ртом. — Хочу тебе наследство оставить…

И задышал часто и тяжело. Глеб расслабился. Хотя большого интереса дедок у него так и не вызвал, может, укажет местечко, где отдышаться после зоны.

— Я сюда за большую растрату попал. Хотел руки погреть, да обжегся. А теперь, видать, не выбраться мне отсюда, не воспользоваться денежками. В могилу с собой не унесешь. Вот и решил — тебе отдам.

— Ты ж меня не знаешь…

— Тебя — нет. А Витька хорошо знаю. Бок о бок последние шесть лет. Жалел он меня. Помогал. Я его попросил привести самого сильного и безжалостного. Да еще такого, который своего ни за что не упустит.

Глеб осклабился.

— Попал Витек в самую точку. Сколько тыщ сгреб?

Дед посмотрел на него задумчиво, будто взвешивал — стоит ли продолжать разговор. Шмарин заскучал от такого осмотра, губы скривились, глаза блеснули недобро. И старик, словно отыскав то, что нужно, кивнул и продолжил:

— Речь не о тыщах — о миллионах. Да к тому же — в валюте.

Глеб присвистнул, слушать стало гораздо интереснее.

— И где?

— Тоже не скажу. Хотя много лет я об этом думал. Ищи Павла Антоновича Синицына. Кореш у меня был такой. Верный кореш. До сих пор вспоминаю, как мы с ним водку пили… — Глаза старика налились ненавистью, но он сдержал себя. — Думал, выберусь, сам найду. Но теперь вижу — не дотяну.

— Где ж искать его?

— Сначала в Ашхабаде. По крайней мере, там он с семьей обретался. Жена — Катя и двое детей его фамилию носят. Адресок, по которому они жили, — вот нацарапал. Если его нет на свете, у них, должно быть, деньги. Ты все равно заберешь, — старик снова глянул на Глеба испытующе.

— Ты, дед, об этом даже не беспокойся. Помирай спокойно.

— Если в Ашхабаде его нет, ищи в Москве или в Питере. А может, за границу уехал. Но ты найди! И, пожалуйста, очень тебя прошу, кончи за меня мерзавца.

Глеб усмехнулся:

— Любишь ты своего дружка, однако!

— Что не день — вспоминаю. И не хотел бы, да сам он, окаянный, на ум приходит.

— Ну, ежели добром не отдаст…

Теперь усмехнулся старик, подумал: «За это можно не беспокоиться…»

— А если успеешь, напоследок скажи ему, что привет передает старый кореш, Самохвалов Иван Ильич. Спросит откуда, отвечай — с того света. Ждет в гости не дождется.

— А ты, дед, романтик, — улыбнулся Глеб, разбирая нацарапанные на бумажке буквы.

Самохвалов зашелся кашлем, замахал на Глеба руками, и тот отправился на воздух. Иван Ильич никогда не чувствовал себя лучше, чем в этот день. Даже удушье, казалось, отступило.

Поначалу, как забрали его, он все никак не мог взять в толк — за что. Стали дело шить, Самохвалов только за голову схватился: неужто в перестройку, как при Сталине, — честного человека ни за что ни про что засадить могут. Во время следствия показывали ему много разных документов, им подписанных, которые он отродясь в глаза не видел.

Несправедливость не давала ему покоя даже на тюремных нарах. И только через два года в темноте, в которой он барахтался, забрезжил свет. Анжела вела всю документацию. Значит, кроме нее, мало кто мог… Но она баба! Под силу ли бабе… И тут всплыло: Синицын. И пошла раскручиваться спираль воспоминаний. Все вспомнил: и как Синицын к Анжеле подкатывался, и как он, Самохвалов, сам же их и свел, и как часто он пил с Пашкой, и что тот в последнее время сам зазывал…

Картинка сложилась, все встало на свои места. Оставалось решить — что с этими воспоминаниями делать? Ждать амнистии и явиться к Пашке собственной персоной? Или заявить на него?

Пока решал дилемму, заразился туберкулезом. Да не простым, а в открытой форме и со множеством каверн. Легкие были пробиты высоко, под ключицами. Оперировать нельзя. Да и кому он нужен? Сгниет на тюремных нарах. Вот что с ним друг Паша сотворил!

Но и он в долгу не останется. Напустит на него какую-нибудь самую отъявленную сволочь, чтобы стерла с лица земли и его самого, и потомство его поганое. Перед смертью Иван Ильич ни о чем больше думать не мог, как только о мести. Хорошо, что этот звереныш подвернулся. Молодой, сильный. Глотку перегрызет, не задумываясь. «Смерть твоя уже идет к тебе, Пашенька», — бормотал Самохвалов в бреду.

Старик умер через три дня, еще до того, как перед Глебом открылась узенькая низкая дверь и он вобрал полные легкие воздуха свободы.

13

4 января 2001 года

Утром, собираясь на работу, Воронцов с надеждой смотрел на Лию — проснется или нет. Ему хотелось о многом спросить, и именно сейчас, глядя в глаза, а не по телефону. Но девушка спала крепким сном, и на лице ее блуждало слабое подобие улыбки.

Если бы не эта улыбка, Воронцов, пожалуй, разбудил бы ее, встряхнул и обо всем расспросил.

Но теперь она показалась ему такой красивой и такой беззащитной, что он только обругал себя за желание устроить допрос и на цыпочках вышел из комнаты.

В обеденный перерыв позвонил домой. Трубку никто не снял. Воронцов задумался. Возможны три варианта — спит, ушла или не подходит к телефону, потому что звонят не ей. Он попробовал еще раз. Результат тот же.

Почему он решил, что эта девочка останется у него навечно? И с чего это он так рьяно бросился заниматься ее проблемами? Сегодня он собирался навестить Чубатого, попросить помощи. А зачем? Какое ему, собственно, дело? Может быть, он действительно все это время подсознательно хотел вернуться в систему, к ребятам, а теперь только ищет повод?

Воронцов покурил, раздумывая, и решил для себя так. Пусть Лия уйдет, это ее дело. Но она говорила, что ей кто-то или что-то угрожает. А значит, он не может бросить все, как есть. Он будет рыть до конца. Потому что, если бы такой случайный человек тогда попался Вике, она до сих пор была бы жива.

Только он это подумал, как зазвонил телефон.

— Слушаю.

— Здравствуйте.

Воронцов узнал голос Веры и ее манеру выдерживать глупые паузы.

— Здравствуйте.

Очевидно, раздражение отразилось в его тоне, потому что она быстро заговорила:

— Не сочтите, что я лезу в ваши дела. Но я только хотела предупредить, что… Хотя вы можете подумать…

— Короче, — попросил Николай совсем уж невежливо. — Я занят по горло.

И смял окурок в пепельнице.

— У вас дома незнакомый молодой человек. Уже три часа…

— Вы что?! Шпионите? — рыкнул на нее Николай. — Вам больше заняться нечем?

— Извините, я… я…

Голос женщины задрожал, и в трубке послышались гудки. Воронцов возмущался звонком Веры чуть более секунды. Затем до него дошел смысл сказанного и возмущение перенеслось на Лию. Вот те на! Пока он играет в доброго рыцаря, она к нему мужиков таскает. Интересно, чем они там занимаются?

До конца обеденного перерыва оставалось десять минут. Съездить домой, проверить он не успеет. А баб, как он знал по опыту своих многочисленных друзей, нужно брать только с поличным. Иначе — отопрутся, посмеются и тебя же выставят дураком. Правды вовек не узнаешь.

Он сорвал с вешалки куртку и вышел из мастерской.

— Закрыто, — строго сказал он женщине скандального вида, ожидающей у дверей. И пока та не спустила на него всех собак, добавил: — Свет, гады, выключили. Ничего не могу сделать.

— Чубайс, — взвизгнула женщина тут же. Ей ведь нужно было на ком-то выместить свое негодование.

Взвизгнула так, что Николай решил, будто она и впрямь увидела Чубайса, и на всякий случай огляделся.

— Все он, проклятый, — увозя на санках телевизор, чертыхалась она. — И как только его…

Но продолжения Воронцов не слышал. Он уже был далеко, на подступах к метро, бежал в расстегнутой куртке, не замечая снегопада и того, что волосы и брови покрыты легким налетом инея.

В квартиру он ворвался по всем правилам. Сначала на цыпочках подкрался к двери, услышал музыку, ее смех, лай пса и мужской голос. Принюхиваться надобности не было, потому как запах марихуаны на лестничной клетке стоял убойный. Воронцов встал справа от двери, вжавшись в стену, беззвучно вставил в дверь ключ, осторожно повернул и, одним махом преодолев коридор, оказался в центре комнаты. Только вот пистолет не вскинул, потому что его не было, хотя такое желание у него появилось сразу.

Лия полулежала в его любимом кресле и хохотала, запрокинув голову. Парень сидел на диване, поверх разметанных простыней. Он был в комбинезоне защитного цвета, в куртке и сапогах. То ли собрался уходить, то ли не потрудился раздеться. С кухни доносился истошный лайДика. Он выл, тявкал и царапал когтями дверь. Очевидно, заперли его давно, потому что он уже успел охрипнуть.

Парень напевал какую-то чушь, напоминающую детские стишки. «Бетти хочет заведенье в понедельник открывать, только истым джентельменам хочет пиво подавать». Кинул на Воронцова веселый взгляд, бросил как ни в чем не бывало: «Привет!» и продолжил: «Говорит: „Я джентельменам буду как родная мать. Только надо для начала кто такие разузнать“».

— Очень интересно. — Всем своим видом Николай показывал, что не собирается слушать продолжение, если оно есть.

— О-о-о! — обрадовалась Лия. — Ты наконец вернулся!

Судя по тону, она мало что соображала, но пребывала в самом веселом расположении духа.

— Что здесь происходит?

— Курим, — сообщил парень. — Хочешь?

И протянул ему дымящуюся сигарету.

— Хочу, чтобы духу твоего в моем доме не было.

Парень поморщился, словно процесс мышления давался ему с трудом. Посмотрел на Лию:

— Эх, сестренка, а говорила — это твой дом.

Вместо ответа Лия расхохоталась. Мальчишка снова весело посмотрел на Воронцова.

— Ты не волнуйся, хозяин. Все в порядке. Ухожу. А если хочешь…

— Не хочу, — непреклонно ответил Николай.

— Понял. Меня уже нет. Пока, — он махнул на прощание Лие.

— Кто это? — спросил Воронцов Лию, как только за парнем закрылась дверь.

— Стас, — отозвалась Лия. — Ну иди же ко мне скорее! Я так по тебе соскучилась!

Она распахнула объятия, слово Воронцов собирался в них броситься.

— Как он сюда попал?

— Я позвала, — удивилась Лия. — Мы с ним лет сто знакомы. Мировой парень!

— А зачем позвала?

— Травка у него всегда с собой. Вот, — она показала пластиковый пакетик, — прикупила.

— И уже половины нет, — констатировал Николай.

— Так давно ж сидим! — искренне удивилась Лия.

«Ну и молодежь!» — подумал он и сам себе удивился. Попытался вспомнить, чем сам занимался в их возрасте. И уже почти насильно заставил себя подумать о том, что у Лии большое горе и что она нуждается в его помощи. Что же делать, если сама не понимает, что творит.

Воронцов взял стул, придвинул вплотную к креслу, сел.

— Как он узнал, где ты?

— Кто — он? — насторожилась Лия, выплыв из своих грез и попытавшись сосредоточиться.

— Стас твой. Как он узнал, что ты здесь?

На лице Лии сменилось несколько выражений: от почти испуганного до веселого. Последнее выражение соответствовало тому, что она вспомнила, как здесь оказался Стас.

— Да я же сама ему и позвонила! — Лия хлопнула себя по лбу и сразу переменила тон: — Ты сердишься? Пожалуйста, не нужно.

Она вскочила с кресла:

— Последнее время я совсем не могу быть одна. Я просто с ума начинаю сходить, если остаюсь одна!

— Ну ладно, ладно, забегала. Понимаю.

Лия рванула к нему, села на пол и пристроила голову ему на колени.

— Допустим, понимаю, — отстранил ее Воронцов. — Но скажи мне, что ты такое бормотала вчера?

Воронцов заглянул Лие в глаза и не удержался:

— Господи! Да с тобой уже два дня разговаривать невозможно. Ты хоть что-нибудь понимаешь? Хоть что-нибудь? — он принялся трясти ее за плечи.

Глаза девушки округлились. Она смотрела на Воронцова и в то же время сквозь него.

— Они найдут меня — вот что я понимаю, — с надрывом заговорила она. — Найдут и убьют. Чуть раньше, чуть позже — какая разница. Меня уже ничто не спасет. Я устала бояться! Устала прятаться как мышь! Я сейчас…

Лия вырвалась из его рук, схватила пальто, надела, дрожащими руками принялась застегивать молнию.

— Я знаешь, что сейчас сделаю? Я пойду домой. Буду сидеть и ждать. Курить травку, веселиться и ждать, когда они явятся! Может, они будут столь добры и сделают так, чтобы я даже не заметила смерти. Просто перенеслась из одних грез в другие, бесцветные…

Воронцов потянул Лию за рукав, прижал к себе, обнял двумя руками.

— Ты никуда не пойдешь. Ты останешься у меня, — говорил он тихо, гладя ее по спине. — Я смогу тебе помочь.

Лия мотнула головой, отстраняясь:

— Думаешь, я совсем дура, да?

— Не понимаю…

— Зачем тебе помогать мне? С какой стати? Ты не смотри, что я в таком состоянии. Я ведь не вчера родилась. Если ты провел со мной ночь, то это еще не повод совать голову в петлю.

У Лии начиналась истерика.

— Ой, а может, ты в меня влюбился, а? — вопила она как сумасшедшая. — Сейчас, конечно, такого уже не бывает. Сейчас спят просто так, от скуки. Но ты-то у нас — старой закалки! В вашем коммунистическом прошлом такое, вполне возможно, случалось. Нет, не влюбился? Чего глаза прячешь, заступничек?

Она остановилась только для того, чтобы набрать в легкие побольше воздуха и продолжить, и тогда Воронцов сказал:

— Мою жену убили. Зверски убили. Давно. И меня не было рядом. Поэтому я хочу помочь тебе.

Лия даже рта не смогла раскрыть. Смотрела на него так, словно бежала и на полном ходу врезалась в кирпичную стену. А Воронцов прошел на кухню, выпустил наконец Дика, сел в кресло. Лия сбросила на пол пальто, подошла к Николаю, уткнулась в его колени и заплакала.

Сначала тихо, просто слезы катились из глаз и обжигали ему руки. Потом навзрыд — в голос, отчаянно и горько. Воронцов только повторял ей:

— Поплачь. Вот так. Это хорошо. Лучше выплакать все — и горе, и страх, чем пичкать себя всякой дрянью. Плачь.

Пока Лия обливалась слезами, Воронцов напряженно думал. День близился к вечеру, а сегодня ему обязательно нужно было навестить Пашку Чубатого. Он бы так и сделал, если бы Лия не привела сюда своего дружка. Теперь по крайней мере одному человеку известно, где она скрывается. А то, что известно одному, как правило, известно всем. А значит, уходить из дома и оставлять ее одну небезопасно. С собой ее брать тоже никак нельзя. Что, спрашивается, делать?

Вера! Не успел он обрадоваться этой мысли, как тут же тяжело вздохнул. Неизвестно, что она за человек. Он ведь обидел ее сегодня. Может, до сих пор расхаживает по своей квартире с метлой, шаркая шлепанцами, и костерит его на чем свет стоит. «Шансов почти никаких, но попробовать стоит», — в конце концов решил Воронцов и снял телефонную трубку.

— Вера? — осторожно спросил он.

— Да. Что-то случилось?

— Это Николай, — Воронцов был уверен, что она приняла его за кого-то другого. Тон был ровный, приветливый и немного встревоженный.

— Я узнала. Поэтому и спрашиваю: что у вас там стряслось?

— Почему вы решили, что у меня что-то…

— Думаю, после нашего предыдущего разговора вы бы позвонили мне только в случае крайней нужды. А раз позвонили, значит, не могли без меня обойтись.

— Так и есть, — признался он, с благодарностью подумав о том, что женщина сама себе все объяснила гораздо лучше, чем сделал бы это он. — Нужна помощь.

— Что я могу для вас сделать? — Вера говорила строго, но было понятно — не откажет, о чем бы он ее ни попросил.

— Мне нужно уехать на несколько часов. А Лие нужно остаться. Только у меня ей оставаться опасно. Не могли бы вы пустить ее к себе ненадолго?

— Ради Бога.

— Это означает «да» или «нет»?

— Да. Еще что-то?

— Ну если бы вы одним глазом посмотрели, не вертятся ли у нашего подъезда посторонние, был бы вам обязан по гроб жизни.

— Правда?

— И еще, Вера.

— Что?

— Простите меня. Вел себя как последняя свинья.

— Да что уж…

— Конечно, у меня есть и уважительные причины…

— Какие?

— Расскажу вам, когда все кончится, ладно?

— Хорошо. Только учтите, — у меня великолепная память.

— Лия поднимется к вам через полчаса.

— К этой тетке я не пойду! — прошипела Лия, как только Николай повесил трубку. — Лучше в петлю, чем к такой гадюке! — Поймав строгий взгляд Николая, она, словно оправдываясь, добавила: — Да и лицо у меня все распухло.

— Пойдешь. Жить хочешь — пойдешь. Сама виновата. Зачем притащила сюда этого мальчишку? Те, кто тебя ищет, наверняка прежде всего бегают по твоим друзьям. Кстати, ты хотя бы догадываешься, кто тебя ищет?

— Глеб, — тихо сказала Лия.

14

20 декабря 2000 года

В ресторане они выбрали столик в углу, подальше от чужих ушей и глаз.

— За что первый тост? — спросил Глеб, когда официант разлил по бокалам шампанское и удалился. — За твое преображение или за наши планы?

Галина сильно наступила ему на ногу. Лия смотрела на нее во все глаза. Во взгляде была невысказанная обида.

— За меня, разумеется, — прервала затянувшуюся паузу Галина и быстро осушила фужер.

Пока Лия сосредоточилась на шампанском, Галина бросила на Глеба строгий взгляд, который едва не заставил его покатиться со смеху. Старуха до сих пор считает, что держит его на поводке. В такие лета — и такая наивность. Впрочем, она с самого начала проявляла изрядную близорукость…

Освободившись, Шмарин в первую очередь отправился в областной город. Адресов, которые он хранил в памяти, набралось бы на целую записную книжку, если бы она у него была. В последние дни все шли к нему на поклон. Кто просил жену проведать и поучить, если что не так, кто девок проверить. Только такие просьбы Глеб пропускал мимо ушей. Лишь одну запомнил — нужно же где-то оклематься на свободе. Да и просильщик понравился — глаза мутные стали совсем, как про свою бабу заговорил, хотя седой весь и сморщенный. Ревнивый, видно. Такой убил бы за один взгляд, брошенный на сторону. Вот только одна беда — убить бы мог только бабу свою или кого другого — за нее, а так — кишка тонка.

Большинство просильщиков наводили на дружков-должников. Тут Шмарин тоже понимал — неспроста. Были бы дружки настоящие, берегли бы общие бабки как зеницу ока. А раз наводят на них, значит, добро свое назад получить уже не рассчитывают. Вот и сдают зверю лютому Шмарину в надежде на отмщение. Здесь уже пахло по-другому. Деньги — какие-никакие — не помешают. Тем более засела у Глеба в голове мечта добраться до южного города Ашхабада. Всю детскую дурь про малину и братву мысль эта из головы Шмарина выжила. Разрослась, зашелестела листочками, пустила корни. Запала, одним словом.

Шмарин вышел на свободу в конце лета. Вдохнул полной грудью запахи цветущих трав, смешавшиеся в раскаленном мареве, колышащемся над землей. Опьянел на минуту так, что ноги подкосились. В груди истома незнакомая и ужас под сердцем: каково это будет своей-то волей жить?

Поездом добрался до областного центра. Отметился честь по чести и первый же визит нанес Марии — женушке ревнивого старикана. Открыла рябая востроносая женщина с насмерть испуганными глазами. Возраста неопределенного, да и пола, если бы не знал наверняка, — тоже. Была у Шмарина мысль, что не зря ревнует старик, что жена — молодка и раскрасавица, у которой под бочком и ночку скоротать можно, да тут же пропала. Прошел в комнату степенно, сел за стол, усадил бабу напротив и устроил ей допрос с пристрастием по всей форме! Баба белая сидит, как полотно, глаза вот-вот из орбит выпрыгнут, зубы стучат — на расстоянии слышно. Что с нее взять?

Глеб остановился у нее на неделю и отправился деньги выбивать из должников. Думал, придется повозиться, рассчитывал нервы пощекотать и себе, и другим. Не вышло. То ли должники оказались хлипкими, то ли что другое, но, лишь взглянув ему в глаза, деньги отдавали молча, быстро и, помедли он хоть минуту, умоляли бы взять чуть ли не на коленях.

Тогда он объяснил легкость сбора дани своим напором. Но много позже, в поезде, когда ехал из Ашхабада в Москву, встретил старикана любопытного, то ли знахаря, то ли колдуна. Тот ему все и прояснил. Про взгляд. Сказал: «Глаза у тебя как у голодного волка». И тут все на места встало. Вспомнил Глеб, как люди глаза отводят, стоит ему только посмотреть на них. Посидел, перед зеркалом, изучая свой взгляд. Ничего волчьего не увидел, но был удовлетворен такой лестной характеристикой.

В Ашхабад он приехал в начале осени. Везде дожди льют, а здесь пекло, точно середина июля на дворе. Денька на два расслабился — накушался водки, шашлычками закусил, дынь здешних попробовал, винограда да прочего нектарного разноцветья с базара. А на третий день отправился искать Синицына. Глядишь, и здесь не подведет волчий взгляд. Подумает старичок, да и отдаст все подобру-поздорову.

Дверь ему открыла бодрая старушонка. Смотрела исподлобья, насупившись.

— Чего надо?

— Синицына надо. Павла Антоновича, — попробовал улыбнуться Глеб.

— Нету, — буркнула бабка и взяла на руки подбежавшего толстого мальчонку. — И не будет, — добавила она, вытирая мальцу нос своим фартуком.

— Помер? — притворно сморщился Глеб.

— А хоть и помер бы — один хрен.

Ответ поставил Шмарина в тупик. Он решил разобраться.

— А вы — супруга будете?

— Не буду, а была.

— Развелись, стало быть?

— Тебе какое дело?

— Дело у меня к Синицыну важное. Как бы мне его найти? — запас терпения у Шмарина заканчивался.

— Не знаю и знать не хочу.

— А я хочу знать! — резко сказал Глеб, отчего женщина встрепенулась, а мальчишка у нее на руках тихонько заскулил.

Женщина отпустила мальца на пол. Надела очки, висевшие на груди на цепочке, пригляделась к Глебу получше. И что-то, очевидно, ей в нем понравилось, потому что она усмехнулась и спросила:

— А тебе он зачем?

— Должок за ним.

— Это хорошо, — мечтательно протянула женщина. — Тогда помогу, чем могу. Заходи.

Шмарин прошел в комнату. На диване перед телевизором сидели мужчина и женщина. Вроде как фильм смотрели, а между тем мужчина пил пиво из бутылки, а женщина его пилила, что пьет. Прошли мимо, старуха пропустила его вперед, на кухню, и плотно закрыла дверь.

— Долг большой?

— Большой.

— Будут у него через тебя неприятности?

Женщина так и впилась в Шмарина глазами.

Он смекнул быстро, чего ждет брошенная на старости лет жена. Ответил твердо:

— Огромные.

Старуха кивнула головой, словно только такой ответ ее и устраивал.

— Слушай, — заговорила торопливо. — Пропал он — вот уж лет пять с лишним будет…

— Как пропал? Куда?

— Слушай, говорю, не перебивай. Пропал и пропал. Мне ни словом не обмолвился. С работы не вернулся домой — и все. Я все морги обзвонила, всех друзей обегала. Только потом, когда узнала, что с работы он уволился как положено, честь по чести, все и сообразила. Бабу завел…

— В его-то возрасте? — недоверчиво хмыкнул Глеб.

— В его самом. Кобелюгой всегда был. Слушай дальше. Бабу звали Анжела Саркисян. С ним она уехала. Моложе его лет на десять. Что? Куда? Никто не знает. Но я здесь дочку ее отыскала. Чтобы в курсе быть… Так вот через год дочка эта в Москву засобиралась. Да не одна. С ребенком, с мужем да со своею мамашей. Вот и кумекай.

— В Москве, значит, искать.

— В Москве. А как найдешь, черкни адресок.

— Тоже должок? — ухмыльнулся он.

— Сына в больницу устроить надо, — как-то вдруг ни с того ни с сего по-бабьи взвизгнула старуха и ухватила Глеба за рукав. — Ты уж не забудь про меня.

— Ладно, — пообещал Глеб. — Не жалко.

— Поклянись, — не отставала старуха.

— Слово даю. Мое слово — закон.

Он и вправду не забыл и черкнул старухе адресок сбежавшего мужа. И даже не представлял, насколько усложнит тем самым себе жизнь…

Синицына он отыскал в тот самый день, когда Павел Антонович вернулся из круиза. Хотел сразу заявиться, да увидел рядом с ним Галину и решил сначала прощупать ее.

Окрутить ее оказалось плевым делом. Выследил, подсел в кабаке, поболтал, да и увел к себе на квартиру. Баба оказалась забойная. Если раздеть — как с картинки. Так ни одна молодуха-то не выглядит. Конфетка. Все формы — как по лекалам. Ничего лишнего и все по существу. Крутится в постели как уж на сковородке, болтушка — еще та, а про старика — ни слова, молчок, сколько бы он удочку ни забрасывал. Правда, мимоходом обмолвилась про круиз, про тамошний комфорт и сервис, а как только он спросил, кто ей такие богатые подарки делает, словно рот зашили.

Так он и не понял — есть у старика деньги или нет. С одной стороны, выходило, что вроде как нет, а если и есть — копейки, на старость. Но с другой стороны — чего ради такой бабе, как Галина, со стариканом валандаться? Видно, тоже что-то чует. Она ж, когда про круиз рассказывала, чуть слюной не брызгала. Глаза горят — и совсем как сумасшедшая смотрит.

Галина укатила в Петербург, а Глеб решил нанести визит Синицыну.

— Павел Антонович?

Дед чуть дверь перед его носом не захлопнул. Но не успел. Куда ему тягаться с молодым волком!

— Да вы не пугайтесь так, Павел Антонович! Рано еще. Да и не с кинжалом же я к вам, а с приветом.

— От кого?

— Может, пригласите войти?

— Все равно войдете, — махнул он рукой и, не оглядываясь, пошел в комнату.

— С приветом от дружка вашего старого — Самохвалова.

— От Вани?

Глеб во все глаза смотрел на Синицына и ничего не мог понять. Павел Антонович ничуть не испугался, а напротив, обрадовался совсем как ребенок, сразу же успокоился, подобрел лицом, стал усаживать гостя за стол. Достал бутылочку коньяка, две стопки, разлил.

— Что ж вы сразу-то не сказали, что от Вани! Я б разве так вас встретил? Ну, за встречу.

Глеб молча проглотил коньяк, плохо соображая, что происходит. Должники, которых он навещал, бледнели и дрожали, как только он упоминал имена их старинных товарищей. А здесь…

— Ну рассказывайте, как он там, в жарком краю? Постарел или все еще такой же орел, как раньше?

Голову кулаком подпер, смотрит ясным взглядом.

— Да не в жарких краях он вовсе, а в самых что ни на есть северных широтах. А сейчас и совсем, поди, в землю зарыли.

— Что вы… что вы такое говорите? — замахал руками Павел Антонович, и в глазах его выступили самые настоящие слезы.

Секунда — и слеза поползла по щеке, а Синицын захныкал:

— Неужто умер? Господи, как коротка жизнь! А я-то…

«Похоже, у старика в голове каша, полный маразм», — с сожалением подумал Глеб. Не дожидаясь, пока старик наплачется, Глеб обронил:

— Должок за вами. — Он все-таки, несмотря ни на что, решил довести дело до конца.

— Это вы про деньги? — встрепенулся Павел Антонович.

— А то про что же! — с ударением на каждом слове произнес Глеб.

Павел Антонович грустно улыбнулся:

— Анжела, покойница, унесла. Все ж на ее счету было, он же знал. А с ней вместе все наши мечты сгинули.

И тут Синицын вроде бы даже в маразм какой впал, потому что вцепился в Шмарина мертвой хваткой и принялся молить:

— Найди их! Может, хоть ты… А-а-а!

— Кого найти?

— Да тех, кто Анжелу на тот свет отправил! Утопили ее. А деньги, скорее всего, с ее счета на свой переписали. Давно это было, лет пять назад. Но до сих пор во сне мне является…

Шмарин молча отодвинул микроскопическую рюмку, взял из буфета большой бокал, налил доверху коньяку и медленно, маленькими глоточками выпил до дна, не спуская с Павла Антоновича глаз. Дед смотрел на него с пониманием и покачивал головой.

— Смотри, дед, — сказал ему на прощание Шмарин, — если что не так… Проверю.

— Проверяй, сынок, — обреченно ответил Синицын, — все так. Ложь — грех. А в моем возрасте лишние грехи — сам знаешь…

От Синицына Шмарин ушел в самом дурном расположении духа. Мечты о заморских островах с пальмами, которые он вынашивал последние несколько месяцев, рухнули. Жизнь как-то сразу померкла и потеряла смысл.

В городе у него на каждом углу норовили проверить документы. Менты с автоматами попадались ему в каждом тихом дворике. Нужно было валить куда-нибудь подальше. Он выбрал кабак на окраине, который работал всю ночь, и окопался там. Всю ночь пил и думал, что делать дальше. К утру, расплачиваясь, полез за деньгами в сумку и вместе с купюрами выудил из кармашка бумагу. Посмотрел удивленно, но тут же вспомнил — Галина сказала, что сунула ему адресок. Вот кто может приютить на первых порах. Переть на вокзал он не отважился. Вышел на трассу и поднял руку…

В ресторане Галина болтала без умолку. Казалось невероятным, что, просидев в отдельной палате около месяца, ей еще есть чем поделиться и что рассказать. Хотя возможно, все объяснялось проще. Она много раз говорила ему, что не собирается посвящать Лию в их планы. И теперь пыталась стушевать то впечатление, которое произвел на девчонку его неудачный тост.

В разгар застолья, когда им, наконец, подали горячее, в сумочке у Галины запиликал телефон.

— Я слушаю. Павел? Ты?

15

20 декабря 2000 года

Голос Павла Антоновича звучал сипло, говорил он словно через силу. «Похоже, с диагнозом врачи не ошиблись…» — подумала Галина.

— Галя, мне нужна твоя помощь. Больше мне обратиться, ты сама понимаешь, — не к кому.

— Паша, ты же знаешь, как я к тебе отношусь, — в голосе Галины зазвучали нотки почти материнской нежности.

— Мне нужно, чтобы ты приехала.

— Конечно. Когда?

Галина старалась говорить спокойно, но сердце в груди колотилось так, что казалось, он там, в Москве, слышит его стук.

— Завтра.

— Хорошо. Постараюсь взять билет на ночной поезд. В крайнем случае — прилечу во второй половине дня самолетом.

— Нет. Мне нужно, чтобы ты была здесь утром. Во второй половине дня банки не работают.

— Хорошо. Как скажешь.

— Ну, жду тебя с нетерпением.

— До завтра.

Галина оторвалась от телефона и невидящим взглядом посмотрела вокруг. Кажется, судьба меняется в самую лучшую сторону. И как неожиданно! И самое главное — как удачно, что он позвонил сегодня, когда она вышла из клиники, а не пару недель назад, когда она сидела в палате с распухшим лицом.

— Может, поделишься новостью? — спросил Глеб.

Галина посмотрела на него, потом на Лию. Они оба ждали ее ответа с плохо скрытым нетерпением.

— Звонил Павел Антонович Синицын. — Она взяла себя в руки довольно поздно, чтобы они не успели заметить перемены ее состояния. — Он просит меня приехать к нему завтра утром.

— Почему такая спешка? — спросил Глеб.

— Почему не самолетом? — удивилась Лия.

— Говорит, банки работают только до четырех, — Галина посмотрела на них с видом победительницы.

За столиком повисла напряженная тишина, словно все вдохнули воздух и позабыли выдохнуть. Но через мгновение все расслабились и заговорили одновременно.

— Неужели? — взвизгнула Лия и потянулась к Галине через стол поцеловать. — Наконец-то! Я же говорила, болезнь делает человека умнее…

— Следующий тост напрашивается сам собой, — Глеб разлил шампанское по бокалам и протянул один Галине. — За светлое будущее!

— Да, — сказала она. — Чувствует мое сердце, что счастье наконец улыбнулось и нам.

Звонок Павла Антоновича взволновал всех. Лия вспоминала все, что ей рассказывала бабушка о старике, который присвоил деньги ее бабки и матери. А теперь, похоже, он собирается исправить эту ошибку. Не важно — как. Пусть он не отдаст деньги ей, Лие. Но похоже, он собирается оставить их Галине, а потому не все ли равно! Торжество справедливости светилось в глазах девушки, и она мелкими глотками, смакуя, пила шампанское, думая о том, что скоро попробует настоящее «Клико».

Глеб улыбался через силу, не спуская глаз с Галины. В последнее время нет-нет да и мелькала в ее глазах искорка, предвещавшая недоброе. Будто решала — справится она без него или нет, нужен он ей или послать его куда подальше. Вот и теперь промелькнула самодовольная эта искорка, и сразу же тень по лицу пробежала. Думает, конечно, думает старая перечница о том, как бы от него избавиться. Только ничего у нее не выйдет. Духу не хватит сбежать. Да и мозгов — тоже. Навсегда они теперь повязаны, как альпинисты — один в пропасть полетит и второго за собой утащит. Вот так-то. Навсегда. Хотя Глеб был убежден, что навсегда — это о ней, а вовсе не о нем. И сколько у нее этого «навсегда» останется после получения наследства — ему решать.

Галина никак не могла справиться с мыслями. То виделось ей необыкновенно синее теплое море, каких не бывает в России. То представлялась завтрашняя встреча с Синицыным. Вот ведь, вспомнил старую любовь, позвал. Но ни на чем она не могла остановиться. Мысли мелькали обрывочные, картинки крутились слишком быстро. Хотелось остаться наедине с собой и от души насладиться вкусом сегодняшней победы.

Когда она взялась за столовые приборы, все заметили, что у нее дрожат руки. Нож пару раз вырвался и непослушно стукнул о фарфор. Галине были неприятны взгляды, которые кидали на нее Лия и Глеб. К тому же каждый из них думал о своем, хотя тема для размышлений была общей — наследство.

«А так ли?» — спохватилась Галина за десертом. С чего она взяла, будто Павел решил сделать ее наследницей своих миллионов? Но сегодня обычная практичность изменила ей. Вместо того чтобы все взвесить, она принялась уговаривать себя поверить в предстоящее счастье и принять его.

У него рак, говорила она себе, а значит — дни его сочтены. Он человек здравомыслящий и не привык себя обманывать. В могилу с собой ничего не унесешь, а значит, нужно сделать выбор между… Да, собственно, между кем?

Жену свою бывшую он терпеть не может. Рассказывал, всю жизнь ему исковеркала. Да и не любил он ее никогда. Женился, потому что карьера того требовала. Сыновей и вовсе не жалует. Приезжал к нему недавно старший — Борис. Так ведь пил не просыхая, пока Павел Антонович не пристроил его в клинику и не настоял на том, чтобы он закодировался. А сколько хныкал потом, рассказывая ей, как не повезло ему с детьми — оба алкоголики и тунеядцы. Кричал: «Знать их не желаю!» Больше всего переживал из-за того, что никак не мог понять, откуда у них его адрес московский взялся, Галина слушала тогда и про себя посмеивалась. Адресок-то жене его бывшей Глеб выслал. Понравилась ему чем-то бабка, что ли, или просто хотел отомстить Синицыну за крушение своих надежд, пусть временное, но все же…

А эта его Аня, которая разгуливает по квартире в чем мать родила, никого не стесняясь — ни гостей, ни сантехников. Когда она впервые открыла дверь Галине, та чуть в обморок не упала. Синицын прибежал, увел ее в свой кабинет, пытался объяснить… Да что тут объяснять? Совсем у старика крыша поехала! Молодую да наглую подавай, которая не только лишена всяческих комплексов, но даже и не слышала об их существовании.

Впрочем, Аня не столько наглая, сколько дурочка. Это Галина поняла позже, познакомившись с ней поближе. То, что Синицын вышвырнул ее из своей постели, даже не предупредив, не повод рвать отношения. Галине не постель его нужна, а прочная дружеская привязанность, доверие и уважение. Не оставит же он свои миллионы этой шлюшке! Об этом и речи быть не может. Одно дело руками ее хватать, когда она мимо проходит, и совсем другое — сделать счастливой наследницей.

В этом году Галина, на правах старинной подруги, дважды привозила к Синицыну Лию. Во-первых, девочка была красавицей, а Павел Антонович при виде красивых женщин себе не принадлежал. Во-вторых, хотела лишний раз напомнить Синицыну, чьи денежки он прикарманил. Не надеялась, конечно, что совесть у старикана проснется. Не тот он был человек. Но все-таки верила, что со временем он попадет хотя бы в одну из ее ловушек.

Галина не сомневалась, что Аня появилась у старика случайно и надолго не задержится. Но прошел год, а она все вертела своим голым задом по квартире Синицына. Правда, он больше не питал иллюзий в отношении нее. Сначала ему казалось, что Аня слишком любит прикладываться к бутылке. Объяснял это тем, что все ее подруги — артистическая среда, богема и все такое. Хотя при чем здесь артистическая среда? Выпить она не то чтобы очень любила, а просто не могла без этого обойтись. Павел Антонович бил ее смертным боем, но — не помогало.

Поначалу Галина только догадывалась об этом. От Ани всегда пахло спиртным, а спина и ягодицы порой были исполосованы ремнем. А потомСиницын не выдержал и поделился своим горем. А тут как раз, словно снег на голову, свалился сынок-алкаш Борька, и они с Аней составили прекрасную пару. Бориску Павел Антонович уложил в клинику, чтобы закодировали, а потом купил ему билет так, чтобы тот из клиники едва поспевал на поезд. Аню он тоже пытался лечить, звонил в разные центры, приглашал на дом специалистов. Но его непременным условием было, чтобы врач, пестующий его ненаглядное пьяное сокровище, был женского пола, а такого все не находилось. На старости лет он сделался до безумия ревнив и мнителен. Да и Аня давала ему для этого сколько угодно поводов. Нагота не вызывала у нее смущения, а секс был таким же обычным делом, как для его первой жены — мытье посуды. Она отдавалась ему там, где он ее заставал, — в кресле, за перелистыванием модного журнала, в ванной, на кухне — где угодно. Синицын никак не мог избавиться от мысли, что с той же легкостью она когда-нибудь ему изменит. Он обсуждал эту тему с Галиной, словно они были родителями неразумного ребенка и вместе тревожились за его будущее, пытаясь предотвратить возможные опасности. Галина слушала внимательно, давала советы, уезжая, непременно целовала Павла Антоновича.

Собственно, к кому еще он мог обратиться? У него никого не осталось на этом свете, только она. Да и кто еще станет серьезно слушать про егомолодую идиотку? Галина всегда знала, что ей полагается вознаграждение за все, что она делает для Павла Антоновича. За то, что когда-то легла с ним в постель, переступив брезгливость, которую он у нее вызывал. За то, что, обольщая его и пытаясь привязать к себе, проделывала в постели такое, чего ни с одним гораздо более приятным мужчиной себе не позволяла. Он должен был вознаградить Галину еще и за то, что бросил ее ради безмозглой алкоголички, не услышав ни единого слова в упрек, а после этого еще и пользовался ее дружбой.

Два месяца назад он узнал, что болен раком. Боится старик. Хвост поджал. Конечно, он человек совсем неверующий, даже, возможно, наоборот. Только вот она давно заметила, что все, кто не верит в Царствие Небесное, как правило, верят во что-нибудь обратное, предчувствуют геенну огненную. Вот и Синицын — туда же. «За грехи мои такая страшная расплата», — сказал он как-то Галине. Еще бы! Торговать оружием — грех! А ведь он, кажется, именно так подзаработал, сам как-то обмолвился. Кому он это оружие продал? За кордон? А может, из этих самых автоматов сегодня убивают мальчишек в Чечне? Не спится Синицыну от этих мыслей. Слабак он.

Вот Галина спала бы спокойно. И не побоялась бы грех на душу взять. За большие деньги — можно и не один… «Пусть впереди ждут самые страшные муки, — думала она порой, — ни за что не отказалась бы от возможности пожить по-королевски». В конце концов, с деньгами и умирать спокойнее. Никакая неизлечимая болезнь не способна лишить человека воли. Но только — богатого человека. Такого, который может заказать для себя небольшой корабль, выйти в нейтральные воды и воспользоваться услугами врача, который введет смертельную дозу лекарства. А напоследок — посмотреть на облака, на закат, послушать крики чаек над океаном. Нет, прямо на палубе и закрыть навсегда глаза, унося с собой это синее небо и розовые облака. Даже смерть романтична, если есть деньги.

Кофе пить все как-то разом передумали. Вышли из ресторана в метель, каждый со своими мыслями. Лия упорно смотрела себе под ноги. Галина мечтала поскорее остаться одна, чтобы примерить надвигающиеся перемены, как примеряют новое платье: повертеться в них и так и этак, рассмотреть со всех сторон. Ее раздражал Глеб, но она прекрасно понимала, что сегодня ей от него так просто не отделаться. Они не виделись почти четыре недели, он не упустит шанса доказать ей свою преданность. А может быть — проверить, как обстоят дела с ее преданностью. Пересиливая себя, Галина нежно улыбнулась Глебу, запустила руку в карман его пальто, шепнула, что ей не терпится с ним уединиться.

Глеб усмехнулся понимающе. «Конечно, не терпится. Отделаться от меня не терпится. Зачем тебе я, когда в Москве поджидает богатенький старичок? Только не надейся, дорогуша, что я вот так возьму и исчезну», — думал он.

Лия уехала домой на машине, а Галина с Глебом пешком отправились в квартиру, которую он снимал на Фонтанке. Предстоящее любовное игрище не радовало ни одного из них. Слишком важные решались вопросы, не до забав. Но каждый думал о том, что все-таки предстоит сделать пару реверансов в постели, чтобы не возбудить подозрений. У входной двери они почти ненавидели друг друга за то, что вынуждены провести вместе еще несколько часов.

От этого их близость превратилась в тягомотную физиологическую процедуру. Прелюдия была похожа на неприятный медицинский осмотр — холодный и бездушный, а остальное — на демонстрацию лояльности друг к другу двух государств, втайне готовящихся к смертельной битве.

«Он мне больше не нужен, — думала Галина, искусственно постанывая. — Теперь я прекрасно обойдусь и без него. Жаль, что пришлось рассказать ему так много, но всегда можно найти выход… Пора избавляться…»

«Ты от меня не уйдешь, старушка, — приговаривал про себя Глеб, ритмично двигая торсом. — Теперь я буду стеречь тебя, как настоящее сокровище, до тех пор, пока ты не принесешь мне денежки на блюдечке с золотой каемочкой…»

Потом они молча курили в постели. Наконец, бросив окурок в пепельницу, Галина все-таки решилась поговорить о звонке Синицына.

— Думаю, этот звонок…

— Не спеши с выводами, — добродушно посоветовал ей Глеб. — Еще неизвестно, зачем он тебя зовет…

«Тебе, идиот, неизвестно!»

— …Может, лишь за тем, чтобы не умирать в полном одиночестве. А может, какое-то лекарство нужно найти дефицитное или врача разыскать.

— Все возможно, — быстро согласилась Галина. — Поживем — увидим.

Но как бы она ни старалась говорить спокойно, тон выдавал ее торжество и упоение моментом.

— Мне пора за билетами…

— Конечно.

Он помог ей надеть шубу, погладил пушистого песца на прощание.

— Провожать не пойду. Что-то голова заболела.

— Бедненький мой, — она на этот раз с искренней благодарностью чмокнула его в щеку.

Как только дверь за Галиной закрылась, Глеб сорвал с вешалки куртку и выскочил на улицу. Галина была так занята своими мыслями, что ей и в голову не пришло обернуться…

В Москве Шмарин не стал топать за Галиной след в след. Он поймал машину и приказал везти его к дому Синицына. Все равно она туда явится.

Мороз стоял градусов под двадцать, поэтому Глеб вошел в подъезд и поднялся на один этаж выше квартиры, в которой жил Павел Антонович. Ждать пришлось недолго. К подъезду подкатило желтое такси, и из него выпорхнула сияющая Галина. Он смотрел на нее сверху через узкое окошко и качал головой: «Вот, значит, как ты выглядишь без маски. Что ж, посмотрим…»

Галина вошла в квартиру Синицына, а Глеб устроился на ступеньках, достал сигарету и приготовился ждать у моря погоды. Собственно, она могла и вовсе не выйти сегодня из дома. К чему? Все вопросы можно решить и там. Хотя, как бы ни обернулось дело, им все равно придется…

Дверь внизу снова раскрылась, и Глеб автоматически посмотрел на часы: прошло только полчаса. Осторожно выглянул вниз — Галина. Интересно, куда она намылилась?

Но Галина не стала спускаться. Она стояла на лестничной площадке и смотрела прямо перед собой. Выражения ее лица он видеть не мог, зато прекрасно заметил, что, когда она достала сигарету, руки у нее тряслись, отчего язычок пламени плясал и подпрыгивал. Глеб появился перед ней неожиданно, но она не удивилась и не испугалась. Губы ее задрожали, сигарету она отбросила к стене и прижалась к нему изо всех сил, чтобы не дать волю душившим ее рыданиям.

— Все кончено, — хрипела она как безумная. — Все!!!

16

4 января 2001 года

В четыре часа дня, сразу же после совещания, Павел Степанович Чубатый объявил подчиненным, чтоб сегодня его не ждали, сел в машину и отправился домой. По дороге забежал в универсам — самый дорогой из всех магазинов в округе. Взял финскую водку — литровую, с оленями — и засмотрелся на витрину с морскими чудищами. Улиток, что ли, взять или устриц — вот удивится старый друг! Хотя удивится-то удивится, а есть вряд ли станет. А даже если и станет, Чубатый сам всех этих прелестей морских терпеть не мог. Красота у них в одном названии. Анчоусы, к примеру. На слух кажется — ананасы какие-то, взбитыми сливками политые. А на самом деле — мелкая рыбешка, не вкуснее родной селедки.

Чубатый перешёл к витрине с селедкой. Вот это — другое дело. А оформлена как! То клубочком с яйцом свернулась, то в лучок упакована. Хочешь — красная, хочешь — в соусах. И чистить не надо! Прогресс! Не то что раньше…

Чубатый осторожно подцепил самую нарядную упаковку сельди. Подошел к лотку с мясными деликатесами. Облизнулся на карбонад, посмотрел тоскливо на охотничьи колбаски и говядину по-цыгански, зажмурился и быстро пошел дальше. Зарплату совсем недавно выдали, половину он прогулял за неделю, а в долг ему давно давать перестали.

Из универсама Чубатый вышел злой на самого себя. Спрашивается, зачем нужно было сюда переться, когда селедки этой везде завались. И почему, собственно, в руках у него лишь один маленький сверток? «Жмот!» — сказал сам себе Чубатый и прошел вперед еще четыре шага. А потом развернулся и кинулся назад в магазин. Греб теперь все подряд — и карбонад, и колбаски, и курицу копченую, и соленые грузди в банке, и остальное, — уже не думая о зарплате, а полностью полагаясь на инстинкт здорового голодного мужика.

Дома переоделся в новый спортивный костюм, который еще ни разу не надевал. Дыры от сигарет на столе прикрыл полосатыми салфетками. Поставил две рюмахи у тарелок. Посмотрел на них, сморщился, как от боли, и заменил на широкие стаканы зеленого чешского стекла.

Он был уверен, что Воронцов непременно явится сегодня, и боялся лишь опоздать к его приходу. Нужно знать Воронцова! Поговорка «Не откладывай на завтра то, что нужно сделать сегодня» — про него. Поэтому, когда в дверь позвонили, Чубатый не удивился, а потер руки и отправился открывать.

Распахнул дверь и впился глазами. Воронцов рассматривал его с той же жадностью и интересом. «Тепло», — подумал Чубатый и сгреб старого друга в охапку. Обнялись, посмеялись, потолкались, прошли к столу. Николай присвистнул, вытянул губы трубочкой. Достал из правого кармана бутылку виски, из левого — банку черной икры. Теперь присвистнул Чубатый. Хорошо, видно, живется на вольных хлебах. И тут же хлопнул себя ладонью по лбу. Хлеба-то купить забыл, а в доме — ни крошки. Засуетился было бежать, но Воронцов остановил, грустно вздохнул и объявил, что сегодня он ненадолго.

Сели за стол, выпили по маленькой, для разгону. Закурили. Воронцов коротенько и немного сумбурно описал свою ситуацию. Попросил помощи.

— Да ты, Коля, говори как есть. Не у врача на приеме. Что за интерес? Спишь с ней?

Воронцов задумался лишь на мгновение.

— Сплю, — ответил со вздохом.

— Сам додумался?

— Нет, конечно. Она…

— И странным не кажется?

— Ну когда с тобой вот так сидим, кажется не то что странным — невероятным. А вернусь домой — совсем по-другому будет.

— Значит — увлечен.

— Может быть…

— Значит, будь вдвойне осторожен. Помнишь еще, что это такое?

— А как же!

Последнюю фразу Николай недоговорил. Осекся на полуслове. Пистолет! У него дома. В ящике стола. Без всяких запоров. Боевой, настоящий. И патроны… Кончики пальцев стали ледяными. Он посмотрела на Чубатого потерянно. А тот уже сверлил глазами:

— Что-то вспомнил?

«Пистолет на месте, — успокаивал себя Воронцов. — Не нужно суетиться».

— Вспомнил. Но к делу не относится.

— Смотри. Хотя в твоем положении не скажу, что тебе видней.

— В каком положении?

— Ты же сам меня учил, помнишь? Ничто не в состоянии сделать оперативника глухим, слепым и безмозглым, кроме женщины, с которой он спит.

Воронцов усмехнулся: и вправду, было дело, сморозил как-то подобную глупость…

— Ладно, — поднялся Воронцов, — когда забегать за ответом?

— Бегать не нужно. Посиди тут с полчасика. Сейчас покопаем.

Чубатый направился к компьютеру. Воронцов только теперь заметил его в углу комнаты и завистливо вздохнул. Им бы в свое время такую технику. Тем временем компьютер ожил, заурчал, замигал разноцветными картинками.

— Ашхабад, говоришь? — не оборачиваясь, осведомился Чубатый. — И что у нас там?

— Анжела Саркисян и семейство Синицыных.

— Год рождения? Имена? Инициалы хотя бы есть?

— Про первую совсем не знаю. А Синицыны старшие приблизительно с тридцатого года.

— Ну давай сначала с ними. Вот тут парочка Синицыных есть. Улица Навои, дом пятьдесят пять, квартира шестнадцать. Он — Павел Антонович…

— Попал, — обрадовался Воронцов.

— …она — Екатерина Ильинична. Дети — Борис Павлович и Артем Павлович. Так, в другую программу потом полезем, а пока давай посмотрим твою Саркисян. Ого! Да тут список на целую страницу! Нужно еще хоть немного информации. Смотри. Поди разбери, которая твоя!

Николай подошел ближе и нахмурился. Анжел Саркисян в списке — пятнадцать. Ну вот этих двух, которым только по два года, можно смело отбросить. И этих пятерых — тоже, в бабушки не годятся. А вот остальные…

— Постой, — воскликнул Николай и ткнул пальцем в адрес. — Навои, пятьдесят пять. Скорее всего, именно она-то нам и нужна.

— Значит, Саркисян Анжела Ашотовна, сорокового года рождения. Прекрасно. Обратимся за коротенькой справочкой в адресный стол. Дочь есть. Мужа нет. Похоже, замуж не выходила. Анжела здесь уже не живет. Выписалась в марте восемьдесят шестого. Дочь — в восемьдесят седьмом.

— Посмотри Синицына.

— О! Тоже выписался в марте восемьдесят шестого. А жена с детьми прописаны по старому адресу, значит, там и проживают.

— Похоже, этот Синицын с Саркисян уехали вместе.

— Похоже. Вот только куда…

— В Москву. Это я уже знаю.

— Подожди, подожди. А вот Борис Павлович Синицын тоже больше не проживает на улице Навои. В связи с отсутствием в живых.

— Тепло?

— Вроде бы.

— Что будем искать дальше?

— Дальше напрашиваются два вопроса: не тянется ли за Синицыным и Саркисян что-нибудь по нашему ведомству…

Услышав «по нашему ведомству», Чубатый обернулся и хитро прищурился, отчего Николай сбился, а он закончил за него:

— И что случилось с Борисом Синицыным. Так?

Воронцов кивнул.

— Я, Коль, теперь в специальные программы полезу. Так что ты покемарь вон там, на диване. Сам понимаешь, не положено.

Сказал и снова впился глазами. Воронцов понял: прощупывают. Равнодушно пожал плечами, отправился в противоположный угол комнаты, но легкий укол обиды почувствовал, хотя и понял, что не обидеть его хотел Чубатый, а подзадорить. Спит, наверное, и видит, чтобы снова Воронцов рядом с ним был на боевом посту. Николай усмехнулся и тут же услышал:

— А вот смеешься зря. Саркисян твоя проходила по очень интересному делу. Я его хорошо помню.

Чубатый встал и вернулся к столу. Воронцов подсел рядом. Налили еще по маленькой, выпили, не чокаясь, закусили.

— Был там один замечательный случай. Когда стали делить Союз на Россию и прочие свободные республики, комиссии всякие разъезжали и вскрылась любопытная вещь. Из арсенала под Ашхабадом пропали автоматы, гранатометы, патроны и даже БТРы. Причем не то чтобы их украли или недосчитались. Все шло законно по бумагам и счетам на одну российскую фирму. Беда была лишь в том, что фирмы такой к моменту проверки уже не существовало.

— И много хапнули?

— Если в рублях, то цифры с астрономическим количеством нулей получались. А если в долларах, — то на несколько миллионов.

— На несколько — это на сколько?

— Это смотря как и кому продали. Но по самым скромным подсчетам — если продали в полцены — около пятидесяти миллионов.

Николай присвистнул. Чубатый продолжал:

— Посадили за это некоего Самохвалова Ивана Ильича. Я его видел. Смешной дядька. Глазами хлопает, ушами машет. По всему видно — лох. Обвели вокруг пальца. Ничего не знает, не ведает. Но все-таки посадили. В конце концов, он за все в ответе.

— Но денег, конечно, не нашли?

— Какой там, — махнул рукой Чубатый. — Тогда такая неразбериха была. Никаких концов не отыскали.

— А Анжела что?

— Анжела была у Самохвалова главбухом. Уволилась и исчезла задолго до проверок. А найти ее так и не удалось.

— Утонула в Москве.

— Точно. Значит, знаешь?

— Кое-что. А деньги?

— За границей банков много. Кто ж их найдет?

— А что с Самохваловым?

— Года два назад умер в лагере.

— Случайно? — насторожился Воронцов.

— Нет. Не случайно. От туберкулеза. Болел долго. Года три с половиной.

— А Борис Синицын?

— Погиб под колесами поезда. Пьян был. Заснул на путях.

— Здорово!

Воронцов задумался, вспомнил все, о чем рассказывала Лия. А что, если миллионы не пропали, а осели у кого-то? Тогда понятно, почему члены этой семьи мрут как мухи. Только вот у кого? Да и смерти все очень похожи на несчастные случаи. Не разберешь, где воля случая, а где — умысел человеческий.

— И еще, — добавил Чубатый. — Военное ведомство совсем это дело не закрыло. Копают понемногу. Тебе бы, знаешь, с Таней Егеревой встретиться. Помнишь такую?

Еще бы Воронцов не помнил! Таня была невенчанной женой Володьки Найденного, который пропал без вести еще до приезда в Афганистан Николая. Володьку Воронцов знал плохо, а вот Таню…

Она была журналистом и работала спецкором нескольких местных газет и даже одной столичной. Они с Володькой уже несколько лет жили самой настоящей семьей, да вот только времени официально оформить отношения у них не находилось: то он на задании, то она по стране мотается.

Когда выяснилось, что Володька пропал, Татьяна, размахивая своим удостоверением, добралась до самого высокого начальства и потребовала, чтобы ее отправили в Афганистан. Разумеется, из кабинета ее выпроводили под белы рученьки. Но недооценили. Ее — в дверь, она — в окно. И своего добилась. Сначала попала в разведшколу на несколько месяцев, а потом в их группу — радисткой. Вечно лезла в самое пекло, и когда ее ранило — не опасно, в плечо, — все вздохнули с облегчением, собираясь отправить на Большую землю.

Но Татьяна лететь категорически отказалась. Пришлось ее усыпить и на носилках перенести в вертолет… Когда ребята вернулись, она с ними долго не разговаривала. Со всеми, кроме Воронцова. С Воронцовым она вела себя иначе, потому что именно ей пришлось заниматься похоронами Вики…

— А где она сейчас?

— Несколько лет проработала в Москве. Но последние два года безвылазно сидит в Ростовской области.

— Предлагаешь съездить?

— Как знаешь, Коль. Я ведь не в курсе, насколько ты заинтересован в этом деле…

— Поеду, — вздохнул Воронцов и поднялся.

— Да что с тобой? — притворно удивился Чубатый. — Девчонка так приглянулась, что готов ради нее по стране колесить?

— Не в этом дело. Не могу я ее, беззащитную, бросить. А сидеть и ждать, с какой стороны кирпич упадет на голову, не привык. Да и…

— Что? — встрепенулся Чубатый. — Ну говори же! По работе соскучился?

Николай усмехнулся:

— Рано еще об этом. Пойду я.

Он повернулся к двери, но Павел не тронулся с места.

— Ну об этом никогда не, рано и никогда не поздно — это раз. А два — это то, что в Ростовскую область лететь не нужно.

— Почему?

— Иди сюда, — позвал Павел и снова направился к компьютеру.

Татьяна Петровна Егерева сидела за столом и правила статью. Ее семидесятитрехлетняя мама сосредоточенно изучала колонку новостей в интернете, периодически выказывая то негодование, то бурную радость. Чувства свои она преобразовывала в длинные тирады и адресовывала их дочери. Пять минут назад Татьяна Петровна не выдержала и отчитала мать за то, что совсем не может сосредоточиться, что завтра рано вставать, а статья, которую она правит, должна быть готова и сдана в печать, и напоследок добавила: кто ж виноват, что у них однокомнатная квартира.

Мать запыхтела и умолкла, но совсем ненадолго.

— Тань, — позвала она снова, — ты только посмотри!

— Мам, ну я же просила! — взревела Татьяна.

— Да нет. Не о том я. Тут тебе какой-то пакет пришел с пометкой срочно.

Татьяна Петровна подошла к компьютеру, открыла послание и ахнула.

— Пусти-ка, — шепнула она матери и стала тут же строчить ответ.

— Ну как? — Воронцов теребил Чубатого. — Удалось связаться?

— На связи! — хохотнул тот. — Я ей уже объяснил про тебя, ну и она в ответ очень обрадовалась. Правда, совсем не в дамских выражениях. Вот смотри!

Павел отодвинулся от экрана, и Воронцов с улыбкой прочел непечатное, но очень энергичное приветствие Татьяны.

Пару минут они обменивались любезностями, а потом спросили о Самохвалове.

«Объект видела лично, — отрапортовала Татьяна. — За ним долго вели наблюдение. В первые годы отсидки рвал и метал, сетовал на несправедливость. Потом задумался. А уж под конец совсем успокоился. Похоже, понял, кто его подставил, и нашел, как отомстить. Нам этого человека не сдал. Значит, сдал кому-то из лагерных…» В заключение она написала: «Дай Коле мой телефон. Пусть хоть он меня с Восьмым марта поздравляет…»

Татьяна Егерева отошла от компьютера задумчивая. Мать удивленно заглянула ей в глаза.

— Что-то случилось?

— Помнишь ту историю с Воронцовым? Ну у которого жену убили?

— Что-то припоминаю.

— Колька тогда из органов ушел. И лет двадцать никому не давал о себе знать. А тут вдруг проявился…

Эта история и в жизни Татьяны сыграла серьезную роль. Подлечившись после ранения, она снова ходила по кабинетам начальства, просилась назад, к ребятам. И тогда ей рассказали про Вику. И попросили помочь с похоронами. Предупредили — труп страшно изуродован. Родственников допускать к нему не решились. Но кто-то ведь должен…

Таня согласилась не раздумывая. А потом целый день ползала по квартире Воронцова, смывая кровь с пола и со стен, давилась слезами и старалась не смотреть в сторону кровати, на которой лежала его жена. За то, что этот изверг сотворил с ней, высшей меры было недостаточно. Таня ревела и думала о том, что Афганистан — не самое страшное, что она видела в жизни. Что и здесь, в тылу (так она привыкла думать о родном городе), нужна ее помощь. Здесь враг такой же лютый и такой же жестокий. После похорон Вики Воронцовой она больше никуда не просилась, зато в Питере лезла в самые опасные дела при каждом удобном случае.

— Что дальше? — повернулся к Воронцову Чубатый, когда сеанс связи с Егеревой закончился.

— Давай считать. Саркисян нет. Дочери ее нет. Внучка сидит у меня дома. Бабка ее по линии отца — погибла. Отец тоже. Выходит, кроме Лии, никого не осталось.

— И еще был некий Синицын…

— Которого тоже больше нет. И сын которого почему-то тоже погиб.

— Но остается жена и второй сын.

— Господи, неужели лететь в Ашхабад?

— Извини, с семейством Синицыных сеанс интерактивной связи устроить не могу.

Воронцов попрощался с Павлом как-то скомкано, да и тот только махнул рукой. Прощались так, словно расстаются ненадолго. Так, как в прежние времена, когда завтра же с утра предстояло встретиться. Николай поймал машину и, глядя, как дворники разгребают с лобового стекла снег, впервые задал себе вопрос: а и впрямь, не испытывает ли он ностальгию по прошлому? Не использует ли случай с Лией как повод вернуться?

Спросил и стал внимательно вслушиваться в себя. Никакого ответа. Молчание. Он даже и не представлял, что умеет так замечательно молчать…

Как только дверь за Воронцовым закрылась, Чубатый снял телефонную трубку и позвонил на работу.

— Кириллов? Ты дежуришь? Организуй-ка человечка для наблюдения за важным объектом. Нет. Одного вполне достаточно. Пусть меняются. Наблюдение должно быть круглосуточным. Улица Курчатова. Дом шесть. У подъезда. Да. Фотографию девушки пришлю по электронной почте. Давай!

Воронцов доехал на машине только до угла и к дому постарался пробраться незамеченным, на случай если Вера действительно иногда посматривает в окно. А он почему-то был уверен, что она выполнит эту его просьбу так же, как и любую другую. Но прежде чем подняться за Лией, ему хотелось проверить одну вещь… Пистолет лежал в столе столько лет, что Николай уже начал подзабывать о его существовании. И теперь на сердце скребли кошки.

Конечно, он всячески уговаривал себя, что все это ерунда, что Лия никак не могла взять оружие, что ей это ни к чему. Воронцов не стал вызывать лифт и поднялся к себе пешком. Открыл дверь, сразу же прошел к столу, оставив за собой мокрую дорожку. Выдвинул нижний ящик… Потом — верхний и средний. Хотя прекрасно помнил — пистолет лежал в нижнем. Еще раз пошарил в пустом нижнем и кинулся к Лииному рюкзаку. Уговаривал себя, что сейчас найдет. Что, возможно, она взяла пистолет, потому что очень боялась, и что сейчас все прояснится.

Но ничего не прояснилось. Пистолета у Лии не было. Воронцов потратил еще с полчаса, тщательно исследуя каждую щель в своей квартире, и снова ничего не нашел.

С опустошенным сердцем он поднялся наверх. Как только позвонил, дверь распахнулась и Лия прыгнула ему на шею.

— Наконец-то! Я так устала тебя ждать!

Она целовала его лицо — куда попадала. Николай пытался высунуться из-за нее, чтобы поблагодарить соседку. Но Лия не останавливалась ни на минуту. Через мгновение за ее спиной раздался грохот. Вера захлопнула дверь, не желая любоваться затянувшейся сценой…

17

21 декабря 2000 года

Глеб не стал ее успокаивать. И спрашивать, что случилось, тоже не стал. Ему было приятно смотреть, как она извивается в конвульсиях, как скроенное лучшими хирургами лицо оплывает и становится похожим на розовую бесформенную массу. Ему было радостно от того, что ее надежды не сбылись. Насчет денег, конечно, досадно, у Галины их вытянуть было бы куда проще. А вот то, что ее гордыня теперь не скоро поднимет голову, он мог быть уверен.

Его самолюбие давно было удовлетворено, а она все продолжала жалко всхлипывать у него на груди. Глеб отстранил Галину, встряхнул. Спросил, что случилось. Она наконец пришла в себя и удивленно посмотрела на него. Но спрашивать, что он здесь делает, не стала. Не до того было.

— Он женился на этой шлюхе, — прошипела Галина. — Он хочет, чтобы завтра я поехала в банк и помогла ей оформить кое-какие бумаги, — последние слова она произнесла неразборчиво, потому что слезы снова душили ее.

— Что оформить? — переспросил Глеб.

— Деньги! Он все оставляет ей!

— Ты уверена?

— Да! Да! Да! Что здесь понимать? Старый хрыч! Говорит, есть у меня кое-какие сбережения… Это деньги Лии!

Она снова собралась разрыдаться, но Глеб сильно встряхнул ее за плечи и приказал:

— Хватит! Сейчас вернешься с такой физиономией — и дело труба.

— Да дело и так труба, — тихо сказала Галина.

— Ничего подобного. Если только ты…

Он смотрел на нее испытующе. Глаза были колючие, злые. Но Галина была готова на все, лишь бы снова появилась надежда.

— Если что?

— Если ты согласна идти до конца.

— Я согласна, — она не колебалась ни секунды.

— После его звонка я долго думал. Проигрывал все варианты. И о том, что сегодня случилось, думал тоже. Есть только один выход.

— Я все сделаю, — жарко зашептала Галина. — Все, что нужно. Только сделай что-нибудь. Нельзя так оставлять…

Если бы Глеб вошел в квартиру и придушил старика прямо в инвалидном кресле, она бы, пожалуй, и слова не сказала. А потом помогла бы избавиться от трупа. Шмарин улыбнулся и подумал, как легко потом будет избавиться и от нее. Когда речь идет о деньгах, она совершенно теряет рассудок.

— Слушай меня внимательно… — начал Глеб.

Через несколько минут Галина вернулась к Павлу Антоновичу взволнованная и веселая. Глаза ее неестественно сверкали. Она посмотрела на часы.

— А Аня скоро появится? Так ведь и опоздать недолго.

Синицын нахмурил брови. Аня действительно обещала вернуться пораньше. Вчера она отправилась к своим подружкам, рассказать о замужестве, да так и не вернулась ночевать. Позвонила поздно вечером и объяснила, что девчонки ее не отпустили, накрыли стол и все такое. Павел Антонович предупредил ее, чтобы к одиннадцати утра была дома, и бросил трубку. Но уже половина двенадцатого, а Ани все нет.

— До перерыва вы не успеете. Остается надеяться, что хотя бы после…

Он сморщился от приступа боли и попросил Галину принести шприц и лекарство. Сделал укол, и она заботливо укутала его ноги пледом. Через несколько минут Синицын уснул, а Галина подошла к окну и замерла, глядя, как плавно кружатся и падают снежинки. До Нового года оставалось совсем ничего. До новой жизни — рукой подать…

Аня подъехала к дому на машине, расплатилась с водителем и собиралась выйти, когда к той же машине подбежал молодой мужчина.

— Шеф, свободен? — крикнул он водителю. — До «Арагви» подбросишь? А вы, девушка, свободны? — подмигнул он Ане.

Аня бросила быстрый взгляд на свои окна. И решительно нырнула назад в машину. С утра у нее дико трещала голова и дрожали руки. Это ведь не страшно, если она пропустит рюмочку в ресторане, который, кстати сказать, находится в трех остановках от дома.

— Неужели вы составите мне компанию? — радостно удивился молодой человек. — Счастлив. Меня зовут Глеб. А вас?

— Аня.

Шмарин даже не мечтал, что девушку удастся так просто уговорить. Он толком не знал, как заставит ее сесть в машину — уговорами или силой. Была у него наготове и душещипательная история о том, что у него сегодня умерла мать, были заготовлены и тихие — на ушко — угрозы, и приемчик с выламыванием пальцев. Но ничего этого не потребовалось.

Ему нужно было задержать Аню и дать Галине время подготовиться к дальнейшим действиям. После первого же тоста в ресторане Глеб понял, что задержать девушку будет проще простого, потому что она с удовольствием пила вино и если после первой рюмки еще вспоминала о том, что ей нужно домой, то после второй даже не помышляла об этом.

Из ресторана он повез ее в гостиницу на окраине города. Адрес подсказала Галина. Гостиница принадлежала какому-то обедневшему заводу, а потому в номера пускали всех кому не лень, лишь бы деньги платили.

В гостинице они продолжили возлияния. Аня не обращала внимания на то, что Глеб все еще сидит с первой рюмкой, которую едва пригубил, а ей подливает всякий раз, как только она прикончит очередную порцию.

Глеб не мог отвести глаз от широкого обручального кольца с большим бриллиантом, которое красовалось у Ани на безымянном пальце. Вряд ли куплено на стариковскую пенсию, пусть даже самую большую. Блеск бриллианта в тусклом свете гостиничной лампы завораживал его, заставляя фантазию пускаться в безудержный бег и рисовать радужные перспективы своего теперь уже совсем близкого обеспеченного будущего. Он не слушал Анину болтовню, и ей время от времени даже приходилось толкать его в бок, чтобы он очнулся и ответил ей хоть что-нибудь. Но когда она заговорила о Синицыне, он невольно напрягся и весь превратился в слух.

Дело было два года назад, смеясь рассказывала Аня. Она тогда только-только окончила медицинский колледж и по распределению попала на практику в поликлинику. Синицын ходил к ней делать внутривенные инъекции. Однажды он позвонил и сказал, что болен, прийти не может, и попросил ее приехать к нему домой. И вот тут-то, Аня хохотала вспоминая, началось самое интересное. Оказалось, что старик вовсе даже не болен, а наоборот: встретил ее при полном параде, взял под локоток, подвел к накрытому столу.

А там — и икра, и шампанское за сто долларов, и салатики всякие в коробочках. Это после ее полуголодного существования на стипендию и мизерную зарплату.

Дождавшись, пока девушка утолит голод и допьет шампанское, Павел Антонович полез ей под юбку и не встретил сопротивления. Аня, хоть и была пьяна, трезво рассудила: раз человек так потратился, должен же он получить хоть какую-то компенсацию.

Синицын показался ей довольно милым стариканом. Вызывал он у нее, конечно, не любовь, а, скорее, жалость, на которую Аня по природе своей была необыкновенно щедра. Любовь старика особого беспокойства ей не причиняла. Руки его были жадными до ее тела, а вот с главными мужскими достоинствами вечно случались сбои — то слишком быстро, то совсем никак.

Его эротические фантазии сводились исключительно к тому, чтобы лицезреть Аню дома голышом, что ни в какое сравнение не шло с мерзостями, которые изобретали ее бывшие дружки. Кроме того, Павел Антонович был щедр, смотрел на нее с обожанием, на которое способны лишь люди ушедшего времени, и особенно не ущемлял ее свободу. Вскоре Аня привыкла к странному старику и с удовольствием переехала к нему жить, едва он об этом заикнулся. А совсем недавно старик и вовсе выжил из ума — поволок ее в загс расписываться. Вот кольцо подарил…

— И это все его подарки? Я-то думал, ты богатенького подцепила?

Аня посмотрела на Глеба с удивлением.

— Почему богатенького? Обычный старик, — пожала она плечами.

— Такие колечки обычные пенсионеры не дарят, — Глеб взял ее за руку и поднес кольцо к самым глазам. — Знаешь, сколько оно стоит?

— Да брось ты, — отмахнулась Аня, выдергивая руку. — От старухи, наверное, осталось. В советские времена он большой шишкой был, а золото копейки стоило.

— Это он тебе сказал?

— Не помню…

Девушка, похоже, совсем не интересовалась деньгами Синицына. О будущем не думала, жила как птичка божья. Недаром Галина уверяла, что у Ани не все в порядке с головой.

К четырем часам дня Аня наконец выпила столько, что больше не могла произнести ни единого внятного слова. Шмарин усадил ее на кровать, а когда вернулся, девушка уже крепко спала. Тогда он позвонил Галине.

После укола Павел Антонович успел дважды задремать и проснуться, а Ани все не было. К полудню его настроение стало портиться, а после трех, когда в банк они уже определенно не успевали, он впал в крайнее раздражение, которое только усиливалось от того, что Галина была непростительно рассеянна, отвечала ему невпопад и все время думала о чем-то своем.

Однако это не помешало ей схватить трубку сразу же, как только раздался телефонный звонок.

— Аня, — воскликнула Галина. — Аня! Где ты?

Синицын подкатил к ней и выхватил трубку, но слишком поздно, та протяжно урчала длинными гудками.

— Что она сказала? Где она? Когда вернется? — Павел Антонович был на грани истерики.

— Извини, — протянула Галина, — я не очень поняла. Она говорила так… так невнятно…

— Ясно! Уже успела набраться!

— Похоже, — Галина опустила глаза. — Но она все-таки успела сказать, что вроде бы у подруги на Садовой.

— Знаю. Это у Ленки Ивановой. Там телефона нет. Наверное, из автомата позвонила. Галя, — он просительно заглянул ей в глаза, — я очень тебя прошу, поезжай, привези ее. Пусть проспится дома, а завтра с утра вы с ней…

— Хорошо, хорошо, — быстро ответила Галина, накидывая шубку.

Уже взявшись за ручку входной двери, она услышала:

— Ты не думай, Галя, что я не ценю твоей дружбы, — тихо сказал Синицын. — Я ведь все понимаю и знаю, какой я подлец перед тобой.

Галина перестала дышать, прислушиваясь к его словам.

— А ты… Ты — святая, — продолжал свой монолог Синицын. — Не знаю просто, что бы я без тебя делал. Ты умирающему человеку помогаешь прожить остаток дней так, как он хочет. Пусть смешно, пусть причудливо и курам на смех, зато — как сердце велит. Тебе за это обязательно воздастся в жизни. А от меня…

«Ну же! — мысленно закричала на него Галина. — Скажи только, что оставишь мне…»

— …от меня вечная тебе благодарность.

Синицын замолчал. Галина постояла еще немного в прихожей, словно надеясь, что он продолжит, что добавит главное, а главное, что остановит, отвратит ее от их с Глебом безумной затеи. Но он ничего не добавил.

— Я пошла, — тихо сказала Галина.

Выйдя из подъезда под лениво падающий снег, она закурила сигарету и посмотрела на окна Синицына. Павел Антонович стоял у окна встревоженный и жалкий. Галина улыбнулась ему и помахала. «Заткни себе свою благодарность…» — сказала она шепотом.

Через час ей наконец удалось отыскать гостиницу, где она однажды останавливалась. Странно, как это Глеб ее сразу нашел. Галина долго плутала по незнакомым переулкам и совсем продрогла, пока нашла серое, неприметное здание на окраине заброшенного парка. Глеб ждал ее на крыльце. Протянул ключи от номера.

Несколько минут они молча стояли друг против друга. Все было решено, и, глядя друг другу в глаза, они словно проверяли, надежно ли их положение.

— Ты все сделала? — спросил наконец Глеб.

— Да.

— Получилось?

— Похоже.

— Обратной дороги не будет.

— Я знаю.

Галина протянула ему пачку купюр. Глеб пересчитал деньги, усмехнулся:

— Все твои сбережения?

— Почти. Разве этого…

— Хватит с лихвой. Ну, мне пора. Самолет вылетает через четыре часа.

— Удачи, — решительно сказала Галина и вошла в холл гостиницы.

18

5 января 2001 года

Воронцов аккуратно отстранил Лию и внимательно посмотрел ей в глаза.

— Что-то случилось? — растерянно прошептала она. — Что с тобой?

В глазах ее светилось лишь искреннее изумление. Николай постарался взять себя в руки и скрыть раздражение. В конце концов, может случиться так, что Лия к пропаже пистолета никакого отношения не имеет.

Он не стал объясняться на лестничной клетке и заговорил только тогда, когда они вошли в его квартиру.

— У меня в столе лежал пистолет, — сказал он как можно спокойнее.

Она слушала внимательно, но явно ждала продолжения.

— И что?

— Его нет.

— Как нет?

В глазах ее вспыхнул неподдельный страх. Она отшатнулась от Николая.

— Подожди, пожалуйста. А почему у тебя… То есть я хотела спросить, откуда у тебя и почему…

— Это наградной. Пятнадцать лет лежал в столе без дела.

— И ты хочешь сказать, что он пропал?

— Да.

— Сейчас, пока нас не было?

Воронцов задумался. Похоже, Лия действительно ничего не знает о пропаже. И тут он вспомнил…

— Я не уверен, что он пропал сегодня. Но вот первого января он совершенно точно лежал на месте. Послушай, этот парень, которого ты сюда приводила…

— Стас? Ты думаешь, он мог?.. Нет, что ты. Он на такое не способен. Зачем ему?

Но теперь она говорила без особой уверенности.

— Мне нужно с ним встретиться. Как ему позвонить?

Лия молча подошла к телефону, набрала номер. Долго слушала длинные гудки.

— Похоже, никого нет. Хотя Стас редко ночует дома.

— Где же его найти?

— Есть с десяток мест, где он может остаться на ночь, на несколько дней или месяцев. Мне просто повезло, что в прошлый раз я застала его дома.

— Интересно. И главное, интересно, что такая удача обернулась пропажей и пистолета, и твоего Стаса.

Воронцов закурил и спросил:

— Давно ты его знаешь? И… как бы это помягче? В каких вы с ним отношениях?

— Совершенно ни в каких. Он просто продает травку, а я покупаю.

— С обычными продавцами не ведут многочасовые беседы.

— Ты думаешь… Нет, этого не может быть, — Лия театрально закрыла рот ладошкой. — Ты решил, что я могла привести сюда, к тебе домой, другого мужчину?! После всего, что между нами было! Как же… Кем же ты меня считаешь? — Ее голос окреп и зазвенел так звонко, что, казалось, сейчас полопаются чашки. — Ты какой-то дрянью меня считаешь? Шлюхой безмозглой, да? Ну, спасибо. А я-то, дура… Я же тебе… Я же влюбилась в тебя! Я тебе поверила!

По ее щекам катились слезы. Лия выскочила из комнаты, сорвала в коридоре с вешалки свое пальто и выбежала из квартиры. Воронцов бросился за ней и едва догнал на первом этаже у самого лифта.

— Пусти меня, — отбивалась она. — Видеть тебя не могу. Да как ты…

Он подхватил ее на руки и заставил замолчать, закрыв рот поцелуем. Как, скажите на милость, еще можно было ее остановить? Она сразу притихла и обмякла. Обвила его шею руками, прижала голову к своей груди с такой силой, что он едва не задохнулся. «Я люблю тебя, — повторяла она все время, — люблю, люблю, люблю…» Это было похоже на молитву или заклинание. И Николай поддался ее чарам. Воронцову давно не приходилось носить женщин на руках, особенно вверх по лестнице. Поэтому он осторожно высвободил одну руку и нажал кнопку лифта. Лия прижималась к нему все жарче, и у него то и дело перехватывало дыхание от этого жара.

В эту ночь она не желала отпускать его, изобретая все новые и новые ласки, одаривая его ими щедро и никак не желая угомониться.

— Мне кажется, если мы уснем сегодня, — шептала она ему, — то завтра уже ничего не будет. Как в сказке, знаешь? Стоит оглянуться, а там все исчезло: и замок, и принцесса, и все сказочное королевство. Или все превратились в соляные столпы.

— Завтра будет то же самое, — пытался он образумить ее. — Если ты, конечно, оставишь хоть немного своей любви на завтра…

— Нет. Так не может быть вечно. Так не может быть долго. Но сегодня так уже случилось, и я не хочу отпускать это сегодня. Я буду держать его за хвост, как жар-птицу. Никогда в жизни не испытывала такого сказочного счастья…

Воронцов был оглушен Лией, переполнен Лией и поражен бесконечностью страсти, которую она у него вызывала. Сначала он никак не мог забыть то, что сказал ему на прощание Чубатый: только женщина может сделать мужчину слепым, глухим и полным идиотом. Он старался не упустить даже намека на подтасовку. Но искренность Лии была абсолютной, и вскоре он позволил себе больше не думать о том, что ей угрожает опасность, а он стремится ее защитить. О том, что завтра он собирается лететь за четыре с лишним тысячи километров, к черту на рога, в Ашхабад, чтобы поискать там какие-нибудь зацепки… О том, что Лию на это время нужно будет куда-нибудь пристроить…

Он разрешил мыслям передохнуть, дал себе команду «вольно» и забыл обо всем, кроме девочки, стонущей рядом с ним и стискивающей зубы в приступе страсти. Кроме ее полузакрытых глаз, и бархатных щек, и губ, и…

Он сказал ей о том, что собирается уехать, только утром, когда она едва открыла глаза. Лия тут же села и испуганно сжалась. Ей нужно было задать ему тысячу вопросов, потому что все эти «зачем?» и «почему?» вертелись на кончике языка и перепугано метались во взгляде. Но она так ничего и не спросила. Она молча прижалась к нему и прошептала только:

— Вот видишь, а ты говорил — завтра. Я же чувствовала, что никакого завтра у нас нет.

Сказала обреченно, словно провожала его на войну и мужественно собиралась ждать долгие годы. Воронцов обнял ее и погладил по голове. И так же тихо, как она ему только что, прошептал на ухо:

— Но у нас обязательно будет послезавтра, клянусь тебе. И после-после и еще потом. Пока я не превращусь в дряхлого, немощного старика…

— Ты? — громко воскликнула Лия, вырываясь из его объятий. — Ты хочешь превратиться в старика? Зачем это тебе?

Теперь ее голос наливался задором, как соком наливается молодое яблоко на ветке.

— Это судьба, — хитро подмигнув, сказал ей Николай. — Я буду белым как лунь.

— Ты не можешь быть…

— Ну тогда у меня выпадут все волосы и голова сделается гладкой, как футбольный мяч.

— Я не позволю!

— Спина моя согнется…

— Нет!

— …а зубы все выпадут, к чертовой матери, — он словно рассказывал ей детскую страшилку про черного-черного человека.

— Нет! — Лия кинулась к нему в распахнутые объятия. — Я запрещаю тебе, слышишь? Запрещаю стариться! Ты навсегда останешься таким, как сейчас. И никаких ужасов не смей мне рассказывать! Не то я умру от горя! Представляешь, ты еще не успеешь состариться, а я умру от горя во цвете молодости? Ты тогда будешь плакать?

Лия говорила весело, подражая шутливому тону Воронцова, но от ее последних слов он побледнел.

— Пожалуйста, — попросил он совершенно серьезно, — не говори о смерти. Ты не можешь умереть. Заруби это себе на носу.

— Не буду, — ответила она. — А ты не смей говорить о старости.

— Хорошо.

— У нас все будет прекрасно, — неуверенно произнесла Лия и посмотрела на Николая.

— Конечно. Только для этого мне нужно слетать на один день в Ашхабад.

— Зачем? — спросила она наконец.

— Сам не знаю.

Профессионализм взял верх, он не стал ничего объяснять. И сам удивился, до какой степени работа может войти в плоть и кровь. Он привык говорить неправду спокойно, не испытывая ни малейших угрызений совести. Даже сейчас, в такую минуту… Николай притянул Лию к себе и нежно поцеловал в губы, но ее попытку продлить этот поцелуй и снова втянуть его в игру с бесконечностью пресек.

Теперь нужно было куда-то пристроить Лию. К сожалению, она даже слышать ничего не хотела о том, чтобы провести денек у Веры. Кричала, что это совершенно невозможная женщина, что смотрит на нее с высока, с издевкой и еще непонятно, как смотрит, что Лии все это поперек горла.

Сошлись на том, что Лия останется у него в квартире, никуда не будет выходить и не станет отвечать на телефонные звонки и звонки в дверь. Дику было рекомендовано охранять Лию, а прогулки с ним решили поручить Вере, раз уж она такая покладистая. Про покладистость сказала Лия, и в глазах ее заплясали огоньки ревнивой досады.

Воронцов сбегал в магазин и приволок четыре сумки продуктов. Лия смотрела на него удивленно:

— Ты ведь говорил — на один день?

— На сутки, — уточнил он.

— Неужели ты думаешь, я все это съем? — спросила она, заливаясь звонким смехом.

Что-то внутри подсказывало Воронцову, точнее, не подсказывало, а буквально тыкало носом в одну небольшую странность. За сегодняшний день Лия успела и поплакать, и похохотать. Причем и то, и другое она делала совершенно искренне, легко переходя от одного состояния к прямо противоположному. Да и весь их роман, если это можно так назвать, больше походил на хорошо поставленную пьесу и… Но Воронцов решил не прислушиваться к тому, что скрипит у него внутри. Он решил — старческое. Его тело еще гудело от вчерашнего любовного недуга, а мозг еще хранил терпкий и пьянящий вкус страсти.

Он узнал, когда вылетает самолет, быстро собрался и, поскольку времени оставалось непростительно мало, решил не заходить к Вере, а позвонить ей по телефону.

— Здравствуйте.

— Николай?

— Да, снова я. Испытываю ваше терпение.

— Оно у меня ангельское, так что — пожалуйста.

— Вера, у меня, кроме вас, никого нет.

Тишина на том конце провода стала такая отчетливая, что Николай поторопился продолжить:

— Мне совершенно не к кому обратиться.

— Снова нужно присмотреть за вашей девочкой?

— Не совсем. Дело в том, что мне нужно ненадолго уехать по делу. Лия останется в моей квартире. Ей нельзя выходить на улицу. Но у меня собака…

— Дик?

— Да. Он, негодяй, требует как минимум двухразового моциона.

— Вы хотите, чтобы я…

— Вы бы сделали мне великое одолжение. Естественно, я за все хлопоты заплачу.

— Правда?

— Правда.

— Я согласна. Но при одном условии.

— Готов на все.

— Мне не нужно денег. Но вы будете помнить, что вы — мой должник.

— Интересный поворот, но, к сожалению, для его обсуждения у меня совершенно нет времени, на самолет опоздаю. А потому придется согласиться… Могу я считать, что мы договорились?

— Да. Только подождите класть трубку. У нашего дома со вчерашнего вечера стоит незнакомая машина.

— Вы уверены? — Николаю не очень хотелось вникать в подозрения соседки, тем более, что они могли и выеденного яйца не стоить.

— Абсолютно. И она, заметьте, не просто стоит. В ней сидит человек…

— Может быть, ждет кого-то?

— Сидит со вчерашней ночи, — отчеканила Вера.

Николай распрощался с соседкой и выглянул в окно.

Действительно. Старенький зеленый «Москвич» примостился на том месте, где никто из соседей никогда машины не ставил — между двумя газонами. Николай решил напоследок прогуляться с Диком. Вышел на улицу, пробежался вокруг дома. А возвращаясь, подрулил к «москвичонку».

— Слышь, парень, огоньку не найдется?

Молодой человек в спортивном костюме и кожаной куртке чиркнул зажигалкой. Прикуривая, Воронцов старательно прятал улыбку. Свои. Узнать было нетрудно. Интересно только, кто это так за него волнуется? Чубатый или Пахомыч?

Он вернулся домой, взял в руки чемодан, чмокнул Лию в щеку, чтобы не затягивать прощание, и уже в дверях спросил:

— Ты говорила Вере, как зовут мою собаку? — спросил так, больше для проформы, потому что засело в голове и нуждалось в пояснении.

— О чем ты? Мы и двух слов с ней друг другу не сказали.

Николай хмыкнул и вызвал лифт. Заставил Лию запереться на все замки, спустился, сел в машину. Отметил, что «Москвич» за ним не поехал, остался вести наблюдение возле дома. Значит, все-таки — Чубатый. Ведь именно он знал, что Воронцов собирается в Ашхабад и что девочке угрожает опасность.

Машина Николая медленно поворачивала на Светлановский проспект. Лия стояла у окна и смотрела ей в след. Потом бросила торопливый взгляд на часы и застыла, словно решая, что же теперь делать…

5 января 2001 года

Полковнику Чубатому П. С.

В 17.00 объект вышел из подъезда, явно стараясь остаться неузнанным. На голове — платок по самые брови, в руках — палка, бесформенное пальто и рюкзак за плечами. Опираясь на палку, объект добрался до троллейбусной остановки, где, сделав в сторону дома неприличный жест, сел в маршрутное такси и проследовал до железнодорожной станции «Пискаревка». Далее следовал на автобусе 107 до Финляндского вокзала, потом в метро до станции «Фрунзенская», где вошел в вегетарианское кафе. Посетителей в кафе не было. Зашел лишь один бомж, попросить пластмассовый стаканчик. Объект ни с кем в контакт не вступал, выпил свежевыжатый сок яблока и вышел на Московский проспект. Далее блуждал, похоже бесцельно, по Московскому проспекту, рассматривая витрины магазинов.

В 19.32, совершив резкий рывок, объект неожиданно скрылся в доме номер… и поднялся в одну из квартир, открыв ее собственным ключом. Номер квартиры пока установить не удалось. Продолжаем наблюдение.

Получив бумагу, Чубатый покачал головой. «Квартиру они, видите ли, установить не могут. Тридцать вторая у нее квартира. Она там живет. Только вот зачем туда отправилась? Эх, Коля, Коля…»

Он снял трубку, выслушал рапорт дежурного и приказал:

— Передай моим ребятам, что их объект в тридцать второй. Подошли туда второго человечка и, если в тридцать вторую кто-нибудь сунется, пусть потом идут за ним след в след. Да и пусть подстрахуют у двери на тот случай, если девчонка будет кричать или еще там какие дела…

19

6 января 2001 года

В Ашхабад Воронцов прилетел рано утром. Из аэропорта прямиком направился к Синицыным. Дома никого не застал, устроился ждать на ступеньках. Обратный билет жег карман. Не поторопился ли он его взять? Вдруг ждать придется до позднего вечера?

Екатерина Ильинична появилась в тот самый момент, когда глаза у Воронцова слипались, а самолет, на котором он должен был улететь, уже благополучно набирал высоту.

— Кто это у нас тут под дверью расселся? — нахмурилась Синицына. — Щас милиционера позову.

— Не нужно милиционера. Я сам милиционер, — сказал Воронцов, поднимаясь.

— И чего здесь сидишь?

— Вас жду.

— Ну заходи, раз ждешь. — Екатерина Ильинична открыла дверь и вошла в квартиру, жестом приглашая Николая следовать за ней.

— Спасибо.

Она скинула легкое пальто, бросила к ногам Воронцова огромные тапочки. Пояснила:

— Сын покойный сорок седьмой носил, пусть земля ему пухом будет.

— Давно умер? — поинтересовался Воронцов.

— Две недели прошло.

— Болел? — Николай постарался придать голосу полагающийся скорбный оттенок, но, очевидно, переборщил.

— Так ты не по его делу разве?

— Нет.

— А по какому? — насторожилась Екатерина Ильинична.

— Я по делу вашего бывшего мужа.

— И ты туда же?

— А кто еще?

Женщина посмотрела на него удивленно. Молча пошла на кухню, поставила чайник на плиту, вернулась в комнату. Воронцов ходил за ней по квартире, ожидая ответа на свой вопрос. В конце концов она вернулась в комнату и уселась на стул с высокой спинкой, очень напоминавший трон. И выражение ее лица теперь напоминало лицо императрицы в гневе. Она указала Воронцову на диван и, дождавшись, пока он сядет, объявила:

— Слова тебе не скажу, пока ты мне не объяснишь, с какой это радости вам всем сдался мой бывший муж?

Фразу она отчеканила, словно приговор, и поджала губы, демонстрируя, что обжалованию он не подлежит.

— Павел Антонович погиб двадцать четвертого декабря прошлого года, — начал Воронцов.

Екатерина Ильинична вздрогнула, изменилась в лице и подалась вперед, но не проронила ни слова, явно ожидая продолжения.

— Автомобиль, в котором он ехал, взорвался. Случилось это возле его дома на озере Селигер.

— Он сидел за рулем? — недоверчиво спросила Екатерина Ильинична.

— Нет, за рулем была его жена, — сказал Воронцов и, уловив неприязненную реакции собеседницы, тут же поправился, — новоиспеченная жена.

— Женился, значит, — негодование отчетливо прозвучало в ее словах. — Что ж, — торжествующе добавила она, — по делам нашим и воздается нам.

— К сожалению, это еще не все. У него, возможно, остались деньги. Много денег. И череда убийств может продолжиться. Помогите нам остановить ее.

— Ты откуда сам будешь? — неожиданно спросила Екатерина Ильинична.

— Из Питера.

— Назад когда полетишь?

— Назад не успел. Наверное, только завтра.

— Можешь у меня ночевать, — предложила женщина и вдруг всхлипнула. — Одна я совсем осталась. Невестка сегодня к матери своей перебралась.

— Благодарю, — с искренней сердечностью отозвался Николай. — Так вы расскажете мне…

— Все расскажу. Пойдем чай пить. Да и голодный ты никак с дороги. Все расскажу. Пойдем.

Рассказ Екатерины Ильиничны длился добрую половину ночи. Похоже, Воронцов был первым человеком, перед которым она могла выговориться. Да и кому нужны были слезы старой женщины. Муж никогда не интересовался ею. Дети — тоже. Невестки, внуки — те вообще не в счет. Так и прожила она целую жизнь в одиночестве, окруженная большой семьей. И вот, разменяв седьмой десяток, потеряв сына и мужа, на кухне чужому человеку изливала все накопившиеся за долгие годы страдания.

Замужеству своему она удивлялась до сих пор. Ходил рядом человек, не смотрел никогда в ее сторону, ни вздохов, ни взглядов ее не замечал, а потом явился к ней домой и сразу же — замуж. Она не раздумывая согласилась. А чего раздумывать, когда все глаза по нему, окаянному, выплакала, все сердце изболелось. И после не раздумывала — зачем? Дело сделано, ребята подрастают.

Любила ли она мужа? Пока рядом в кровати не оказался — очень даже любила. Представляла его этаким романтическим рыцарем, а он оказался самым обыкновенным из всех обыкновенных. Разговаривать с ним было скучно, в гости ходить — мучение, а в постель ложиться — как на расстрел. Но как только родились дети, ее супружеская жизнь наконец обрела смысл и радость. Только вот болели очень. В ясли или в детский садик день ходят — два месяца болеют. Аденоиды там разные, уши, гланды. Чего только не было. Пришлось бросить работу и растить дома.

— Все им отдала, всю душу свою по частичке каждый день передавала. А что взамен? Старший раз в несколько месяцев заглянет, да и то лишь для того, чтобы денег занять да щей похлебать. А младший…

Старший сын жил отдельно, на другом конце города. А с младшим она намучилась. Пил, как проклятый. Ни дня без бутылки, ни минуты без рюмки. Оттого и погиб… Вот и верь после этого врачам…

— Каким врачам?

— Отправляла его к отцу, в столицу. Просила помочь. Закодировали его там, — покачала головой Екатерина Ильинична.

— Так он бросил пить?

— Вроде бы. Больше чем полгода не пил. А тут на тебе…

— Тут — это когда?

— Да когда нашли его на рельсах. Пьян, говорят, был в стельку. Не меньше пол-литры выдул.

— А до того дня, как нашли?

— Капли в рот не брал. Трезвый ходил. Мы с невесткой первое время к нему все принюхивались. Даже не пахло. Работу хорошую нашел — в мебельном кооперативе. Кухни сюда везли в разобранном виде, а он, значит, выезжал к заказчикам и собирал.

— То есть за все последнее время пьяным вы его не видели?

— Нет. Не знаю, как уж его там закодировали, что наколдовали. Бывало соберемся за столом, гости, водка. Он на бутылку смотрит так жалобно, кажется, вот-вот заплачет. А в рот — не берет, морщился даже, если кто к носу подносил смеха ради. Говорит, все внутренности от одного запаха переворачивает.

— А ничего в тот день особенного не случилось? Повода выпить у него не было?

— Никакого повода не было. Даже зарплаты. Да и привыкать он стал к трезвой-то жизни. Мне так казалось, по крайней мере. Сказал однажды: «А что, мать, и без водки жить можно!»

— Дело уголовное заводили?

— Записали как несчастный случай.

— А вы сами что думаете?

Екатерина Ильинична помолчала, покачала головой:

— Пил он, понимаешь. А горбатого могила исправит…

22 декабря 2000 года

Обычно Борис Синицын заканчивал работу затемно. Но тут по случаю юбилея начальника и устройства банкета от рабочих решили избавиться пораньше и уже в четыре часа отпустили на все четыре стороны.

Борис с грустью посмотрел, как секретарши носятся с бутылками и стаканами, как тащат из кафе дымящуюся кастрюлю с пловом, сплюнул зло и отправился домой. По дороге какой-то мужик попросил у него закурить. Пришлось долго рыться по карманам в поисках спичек. А те отсырели. Злости прибавилось. Мужик, правда, оказался понятливым. Сказал, что приезжий. Да не откуда-нибудь, а из самой Москвы. Спросил, где у них тут центральный универмаг и самый большой рынок.

Прошли вместе два квартала. Мужик рассказывал, что командировали наводить тут порядок. Правда, непонятно было, кто командировал и по какой он части. Сетовал на то, что ни одной знакомой души у него в Ашхабаде нет. А выпить, мол, хочется… И подмигивал Борису по-товарищески. А в сумке у него позвякивали бутылки…

Борис как-то проникся к мужику, сказал, что и рад бы составить компанию, да организм водки не переносит после лечения.

— Подшитый? — спросил мужик.

— Закодированный! — отчеканил Борис.

— А в чем разница?

— Ну, если тебе что-нибудь вшивают, значит, подшитый. А меня гипнозом лечили, словами.

— И что? — не унимался новый знакомый.

— И то: в рот взять не могу, от одного запах воротит.

— Могу помочь…

— Да брось!

— Нет, я серьезно! Где у вас тут можно устроиться?

— Да где угодно!

— Нет, старик, у нас принято — на природе. Может, проедем остановочку на электричке?

Проехать им пришлось не одну остановку, а три. Слишком людными показались новому знакомцу места. Сошли, устроились чуть ли не у самого полотна, под кустом. Снега не было, но руки мерзли, да и ботинки у Бориса были на тонкой подошве. Он уже и пожалел, что пошел на поводу, но мысль о том, что вдруг получится раскодироваться, прочно засела в мозгу.

Мужик откупорил бутылку водки, плеснул в пластмассовый стаканчик. «Культурные они там, в Москве, — подумал Борис. — У нас так из горла бы…»

— Держи!

Борис взял стакан, понюхал и отвернулся.

— Не могу! Сейчас вывернет!

— А чего не можешь? — удивился мужик. — Водка ж не отрава!

— Запаха даже не переношу!

— А ты не нюхай!

Борис попробовал. Зажал нос двумя пальцами, поднес стакан к самому лицу. Ничего! Совсем не тошнило и нутро не выворачивало. Выходит, закодировали его на один только запах?

— Вроде — нормально, — поделился он с мужиком ощущениями.

— Хлебни чуть-чуть, — посоветовал тот.

Борис хлебнул и зажмурился. Снова ничего.

Никакой реакции организма не последовало. Он допил стакан до дна, отодвинул его от себя подальше, чтобы не раздражал запах, закурил. Никаких неприятных ощущений. Он вообще ничего не чувствовал, кроме старого и хорошо забытого в последнее время чувства, что хочется выпить еще.

— То-то! — засмеялся приезжий и выудил из сумки вторую бутылку. — На всякую их хитрость у нас, брат, своя отыщется. Эта порция — для меня. А ты свою допивай.

Настроение быстро улучшалось. Борис рассказывал о том, как был в Москве, о старике своем полоумном, который молодку голую дома держит и все время норовит ее руками полапать. О том, что молодка эта выпить не дура, но старик почему-то ее кодировать не захотел, а вот сына Борьку не пожалел, отдал на растерзание врачам.

Он говорил и говорил, пока не почувствовал, что язык заплетается и мысль в голове никакими силами удержать невозможно. С тоской подумал о том, что предстоит еще долго добираться назад. Почему-то представилось расстроенное лицо матери и как жена начнет пилить. «А, — подумал он, — пусть. Теперь мне все трын-трава…» Посмотрел на москвича и не увидел его. Потом тот выплыл словно со стороны. Посмотрел на руку и недосчитался пальцев. Очень его это удивило. Глянул на бутылку — пуста. Ну тогда понятно…

Только непонятно, почему он никак не может встать на ноги. Даже согнуть их не может. Даже пальцами пошевелить. Как будто ноги отнялись и стали ватными, чужими. И снова выплывает лицо москвича. Тоже, поди, свою бутылку прикончил, так гляди же — ходит. И даже куда-то тащит Бориса. Он хотел сказать, мол, брат, не стоит. Уж оставь, где лежу. Протрезвею, сам дойду. Но язык тоже был ватный и не желал шевелиться. А мужик все тащил и тащил его куда-то. А потом стал удаляться и совсем пропал: растворился в подступающих сумерках.

Под щекой было что-то холодное, ледяное. Борис скосил глаза — мать честная, рельсы. Они гудели тихо, но ощутимо. А издалека — это он скорее почувствовал, чем увидел, — надвигался поезд. Борис хотел закричать, но не смог…

20

21 декабря 2000 года

Галина вошла в гостиничный номер и долго разглядывала спящую Аню. Девушка не вызвала у нее никаких чувств, кроме отвращения. И что старый хрыч в ней нашел? Ни рожи, ни кожи. Спит с открытым ртом и даже похрапывает во сне. А несет от нее как из помойной ямы.

Девушка шевельнулась, повернулась на бок и снова застыла как восковая фигурка. Юбка задралась, обнажив бедро, пепельная челка свесилась на лоб. «Не жалко, — убеждала себя Галина. — Мне совсем тебя не жалко, ничтожная потаскуха. Да я бы сотню таких, как ты, на тот свет отправила и не пожалела бы. Откуда ты свалилась на мою голову?»

Она в сотый раз вспоминала свой роман с Синицыным и в сотый раз спрашивала себя: что сделала не так? Почему Павел за две недели, что ее с ним не было, сумел выкинуть ее из памяти и из своей жизни и прикипеть к этой потаскухе?

Галина не оставляла его надолго. Все время, что называется, держала руку на пульсе. Конечно, ей и в голову не могло прийти, что на пороге своего семидесятилетия старик может подыскать себе другую женщину. Она больше опасалась бедных родственников, благотворительных фондов и религиозных организаций, агенты которых шныряют по городу. Ей казалось, что только они способны отнять у нее будущее благополучие. Но чтобы такое…

«Здравствуйте», — улыбнулась ей Аня, открыв дверь.

Все бы ничего, если бы при этом она не была совершенно голая. Галина остолбенела на пороге. Первой мыслью было — Павел за две недели, что они не виделись, умер, а в квартире живут совершенно незнакомые люди. Но тут она услышала звук его шагов — тогда он еще ходил — и обернулась.

Потом они сидели у него в кабинете и курили. «Ты прости меня, Галя, — скулил Павел Антонович нарочито театрально, похоже, вовсе не чувствуя за собой никакой вины. — Так получилось, что мне теперь нельзя от нее отказаться…» А от Галины он смог отказаться раз и навсегда совершенно безболезненно. «Мне очень жаль, что все так обернулось…» — говорил Павел Антонович таким сладким тоном, что Галина прекрасно понимала, что ему ни капли не жаль.

Она дала ему высказаться полностью. Во-первых, потому что совсем растерялась. У нее в голове никак не укладывалось, что отныне ее место при Синицыне занято. Чувства оскорбленной женщины клокотали в груди и рвались наружу. Хотелось разбить что-нибудь необыкновенно дорогое, плюнуть на пол, хлопнуть дверью так, чтобы полетела штукатурка, и больше никогда, ни при каких обстоятельствах не появляться в этом доме. Но мысль о том, что вместе с местом любовницы она потеряла и надежду на призрачные миллионы, удерживала от резких действий и скоропалительных решений.

Она не смела пошевелиться и молча слушала Синицына еще и потому, что отчаянно искала лазейку, для того чтобы не уйти отсюда раз и навсегда, а все-таки остаться где-нибудь рядом. И Павел Антонович сам предоставил ей такую возможность. «Галя, — сказал он ей мягко, беря за руку, — все-таки мы с тобой старинные друзья, и наши отношения строились не только на постели. Я надеюсь… Я смею надеяться, что ты не бросишь меня лишь потому, что…»

«Конечно не брошу, — нервно засмеялась Галина. — Мне было бы без тебя нелегко. В нашем возрасте так просто терять друзей, но обрести новых совершенно невозможно…»

«Как хорошо, что ты меня понимаешь, — быстро подхватил Синицын. — Надеюсь, все у нас будет как прежде. Маленькая комната всегда в твоем распоряжении…»

В ту первую ночь, оставшись в доме, где теперь хозяйничала Аня, она так и не смогла уснуть. Осознав наконец все, что случилось, она пребывала в страшном смятении. Слезы отчаяния душили ее, а глухие, из последних сил сдерживаемые рыдания не приносили облегчения. Несколько раз она порывалась встать, ворваться в их спальню, устроить скандал. Она садилась в постели, глаза блестели решимостью, но проходили минуты, и она снова падала на подушку, заливаясь слезами. Нет, нельзя, невозможно сейчас ничего сделать.

Никто не сможет понять ее теперь, никто не сможет ей помочь… Разве что?

И вот именно тогда, в эту полную отчаяния ночь, она впервые подумала о Глебе. Она давно догадалась, из каких мест отдаленных свалился он в ее объятия. К тому времени они встречались чуть больше двух месяцев. Он смог бы ей помочь. Пусть перережет этой маленькой шлюхе горло. Или нет, пусть соблазнит ее и увезет куда-нибудь на край земли, откуда она не сможет выбраться. Или… Хотя он, наверное, лучше знает, что можно сделать в подобном случае… Только вот как заставить его повиноваться, выполнять ее волю? Чем его удержать?

Она прекрасно понимала, что одной постели в таком случае недостаточно. Нужна крепкая связь, нить, которая никогда не будет оборвана. Рассказать ему о деньгах? Рано. Шантажировать? Но чем? Разве что чем-то таким, во что он может вляпаться с ее помощью?

И вдруг ее осенило: Лия! И как только это мысль закралась в ее сознание, она сразу же вспомнила все те странные взгляды, которые Глеб бросал на девушку. Лия красавица. От такой ни один мужик не откажется, тем более — Глеб.

Галина представила Лию рядом с Глебом, и ее передернуло. Девушка испытывала к нему такое отвращение, что даже подумать о том, чтобы… Но разве это имеет значение, когда речь идет об огромных деньгах? Придется и Лие кое-чем пожертвовать ради счастливого будущего…

Она вернулась в Санкт-Петербург и долго еще не решалась воплотить свой план. На расстоянии Аня казалась ей не таким страшным врагом, да и все, что случилось у Синицына, представлялось маловероятным. Прошел месяц, и Галина снова приехала к Павлу Антоновичу. Она надеялась, что к этому времени Ани уже и след простыл. Но та не исчезла, как наваждение, а упрочила свои позиции. Она сидела у его кресла, а он гладил ее, как кошку, все время, пока разговаривал с Галиной. Даже на ее короткий приезд он не мог оторваться от этой маленькой дряни. Синицын себе не принадлежал. И тогда, возвратившись, Галина решилась…

Обычно Галина оставалась у Глеба ночевать два раза в неделю и проводила с ним выходные дни. Но теперь, сославшись на болезнь, она отменила встречи. Более того, она перестала отвечать на телефонные звонки и совсем пропала с его горизонта. Через полторы недели, едва сдерживая гнев, он явился к ней сам, но не застал дома. Дверь открыла Лия. Она только-только вышла из душа и стояла перед ним, придерживая на груди большое банное полотенце. С мокрых волос стекали струйки воды, на плечах блестели мелкие капли.

Глеб посмотрел на нее так, словно впервые увидел. Она посмотрела на него, словно загнанная лань на огромного тигра, который неминуемо настигнет… И если бы не этот взгляд, клялся он потом Галине, он бы никогда не притронулся к ней. Она стала жертвой за минуту до того, как у него появились хоть какие-то намерения…

Он потянул полотенце к себе. Дернул быстро и резко, так, что она не успела ничего предпринять. Она бросилась бежать… («И куда бы ты думала? — говорил потом Галине Глеб. — В твою спальню!») Он нагнал ее и все еще стоял в нерешительности. Губы девушки дрогнули, словно она молила о пощаде, и Глеб, уже совершенно не владея собой, накинулся на нее…

На следующий день к нему пришла Галина и бросила на стол кассету.

— Тебе интересно узнать, что это? — спросила она.

— Разумеется…

Глеб никак не мог взять в толк, что происходит. Даже когда вставил кассету в видеомагнитофон и на экране замелькали возбуждающие сцены, он не сразу узнал в главном герое самого себя.

— Что такое? — поинтересовался Глеб, не в силах оторваться от захватывающей сцены на экране.

— Сие означает, что ты изнасиловал несовершеннолетнюю девочку.

— Неужели?

— Ей исполнится восемнадцать только через неделю. А относительно того, что она была с тобой не по собственной воле, у любого, кто просмотрит этот материал, сомнений не возникнет.

Глеб уставился на Галину в полном недоумении. Всегда считал ее идиоткой, а она оказалась еще хуже. Неужели она думает, что какая-то там запись…

— Так это ты записала? — спросил он.

Галина молча кивнула. Глеб изучал ее лицо; признаков ревности не было. Говорила она спокойно и уверенно, будто все просчитала заранее.

— Зачем?

— Мне нужно, чтобы ты кое в чем мне помог, — начала Галина и рассказала ему о Синицыне и о своих догадках относительно его материального положения.

Рассказала не все, а только то, что Глебу, на ее взгляд, необходимо было знать. Глеб слушал с большим удовольствием. В середине рассказа он поднялся и достал из серванта коньяк и две рюмки. Плеснул немного Галине, себе налил полную.

— Послушай, зачем было… Зачем тебе эта пленка? Я бы и так помог. Деньги надежнее любого шантажа.

— Пусть будет и то, и другое, — улыбнулась Галина.

Они долго просидели в ту ночь, планы роились в их голове, но ничего дельного так и не пришло на ум. В конце концов они решили немного подождать. Неизвестно, какой оборот примут события завтра… Подождать, но не упускать Синицына из виду.

Галина по-прежнему навещала Павла Антоновича раз в две недели. То ей якобы нужно было проведать в Москве больную подругу, то она привозила Лию на экскурсию в Третьяковскую галерею, втайне надеясь, что красавица внучка составит конкуренцию Ане, которая была лет на пять старше. Но каждый раз она видела одно и то же: старик пускал слюни и все больше и больше привязывался к своей новой игрушке.

Они с Глебом решили было действовать без промедлений, но тут Павел Антонович попал в больницу. В первый раз он провел там чуть меньше месяца, но в следующие полгода побывал в больнице трижды, пока врачи не поставили ему страшный диагноз — рак. Узнав об этом, Галина снова обрела надежду. Ей казалось, что именно в таком положении Синицын будет нуждаться в ней гораздо больше, чем в молоденькой вертихвостке. И может быть…

Галина удерживала Глеба от решительных действий так долго, что он стал подозревать ее в сговоре со стариком, а потому и последовал за ней в Москву после его звонка…

Вдоволь насмотревшись на спящую Аню, Галина отправилась в холл и позвонила Синицыну.

— Я нашла ее, — сказала она устало. — Но ты сам понимаешь, в каком состоянии.

— Галя, — запричитал Павел Антонович. — Тащи ее домой. Нанимай такси и немедленно волоки домой. А если будет упираться…

— Она не в состоянии даже подумать об этом, — успокоила его Галина. — Не переживай. К чему тебе лишние волнения? Я сейчас все устрою.

Она повесила трубку и поймала себя на том, что все еще надеется на чудо. Ей все еще мерещится, что он скажет хотя бы: «Галя, как я ошибся! Каким я был дураком, когда связался с этой девчонкой!» Или что-нибудь в этом духе. Так нет! Подавай ему эту безмозглую куклу. Пусть пьяную, пусть грязную, но только ее и никого больше. А ведь у Галины еще теплилась жалость к старику. Ну, нет. Раз чудес не бывает…

Она вызвала такси, заплатила шоферу две сотни сверх счетчика, чтобы выволок Аню из номера и затащил на третий этаж к Синицыну. Не самой же возиться с этой тварью!

Павел Антонович пытался разбудить ее, отчаянно шлепал по щекам, но девушка только тихо стонала и вертелась во сне. Поздно ночью Синицын и Галина сидели за столом в гостиной.

— Завтра же, Галя, завтра же утром поезжай с ней в банк. Я предупредил там всех. Вас будут ждать. Вас встретят.

— Не волнуйся так…

— Мое время уходит. Может, мне осталось совсем немного. Господи, Галя, да сними ты с головы этот дурацкий платок. Мне так непривычно видеть тебя в этой…

— В чалме, — подсказала Галина. — Я попыталась сделать химию в вашем столичном салоне. И знаешь, что случилось? Мне сожгли волосы. Так что придется потерпеть…

— Не понимаю. Химия… Салон… О чем ты говоришь?

— Действительно, до того ли тебе сейчас? Знаешь, что нужно сделать завтра сразу после того, как мы закончим с бумагами? Вам нужно уехать. Увези ее на Селигер на праздники, подальше от беспутных подруг. Иначе она не выйдет из этого состояния…

— Ты умница, Галя! Знаешь, она ведь на самом деле очень хорошая девочка. Но совершенно безвольная. А этим многие не прочь воспользоваться…

— Конечно.

21

7 января 2001 года

Вспоминая сына, Екатерина Ильинична Синицына расчувствовалась, глаза ее покраснели, заблестели влажно. Воронцов хотел утешить, положил ей руку на плечо, да вышло только хуже: хозяйка расплакалась, ушла в свою комнату, и еще долго оттуда доносились всхлипы.

Николай занял пост в гостиной и глаз не сводил с двери. Только раз вышел на кухню покурить, но, сделав две затяжки, сигарету бросил. Через некоторое время всхлипы за дверью умолкли и Екатерина Ильинична показалась на пороге, утирая глаза платком,

— Давай, — сказала она Николаю, — помянем, что ли, Борьку моего? Я ведь, веришь, ни на похоронах, ни на поминках даже стопочки не выпила. Водка его сгубила, так не грех ли за упокой его души ту же водку пить!

Женщина вынула из буфета маленькую бутылку водки, протянула Николаю.

— На, открывай.

И пока он возился с пробкой, грустно улыбнулась:

— Когда человек умирает, принято наливать рюмку водки, хлебом покрывать и оставлять так. Будто ему налито. Так я, знаешь, до чего дошла? Воду ему в эту рюмку налила. Чтобы хоть на том свете вел себя как человек!

Воронцов разлил водку, протянул рюмку Екатерине Ильиничне.

— Эх, Борька, Борька, — сказала она, посмотрев в потолок, — хоть там человеком будь. А то? — снова обратилась она к Воронцову. — Может, и откроются ему ворота в Царствие Небесное. Человек он был беззлобный, покладистый. Один порок только имел, да от него смерть и принял. Ну, не тужи, сынок, — снова обратилась она к кому-то наверху, — скоро и мать твоя там будет. Не долго уж ждать… Ну давай, что ли.

Выпили. Помолчали. Потом Екатерина Ильинична махнула рукой, словно решившись на что-то.

— Ладно, Коля, — сказала она Воронцову, — понравился ты мне. Никто меня на белом свете ни разу так внимательно не слушал. А потому все я тебе расскажу…

Поскольку Екатерина Ильинична к мужу большой любви не питала, то на все его похождения смотрела сквозь пальцы. Пусть, думала себе, гуляет. Зато приставать с супружеским долгом станет меньше. На всякий случай, конечно, страху на него напускала, изображая ревность по поводу и без. Это чтобы гулял, да не загуливался особенно. Украдкой — пожалуйста, а в семье, при детях изволь быть образцовым отцом и мужем.

Как пошла перестройка да стала разваливаться партийная организация, началась у Екатерины Ильиничны самая настоящая паника. Теперь парткомом не припугнешь, никто с гуляющим мужем разбираться не станет, без того проблем в стране хватает. Что, если Павлу на старости лет захочется по новой жениться? С чем она тогда останется? До пенсии еще далеко. На что жить? Как детей поднимать? Они-то хоть и выросли, все равно в родителях нуждаются и в помощи.

Стала Екатерина Ильинична за мужем всерьез присматривать. В столе каждый закуток и карманы проверит, каждую бумажку прочитает. Но муж за долгие годы то ли привык к конспирации, то ли никогда никаких записок никому не писал и ни от кого не получал — так обходился, без лишних слов.

Екатерина Ильинична совсем голову потеряла. А тут еще женские напасти — климакс подступает. На сердце без всякого повода тревога, голова кругом идет, жаль себя до чертиков и все время плакать хочется. И стала она тогда мужа выслеживать по-настоящему. Кралась за ним по улицам, когда он возвращался с работы. Сколько раз приходилось ловить машину, чтобы проверить, куда он после шести часов вечера отправляется: на совещание, как сказал по телефону, или к крале какой.

Шоферы попадались ей жалостливые, возили сколько нужно было. А может, просто спорить боялись с сумасшедшей женщиной — так у нее горели глаза. Бегала она так бегала, ездила-ездила и выследила однажды своего голубка. К армяночке одной повадился. С цветами да с шампанским. Значит, недолго еще у них это. Если б долго — никаких цветов она бы в помине не увидела. Слишком хорошо знала Екатерина Ильинична своего благоверного.

Навела она справки, узнала, что армяночку зовут Анжелой и работает она у Ваньки, старого Пашкиного приятеля. Успокоилась Екатерина Ильинична. Уверена была — на армянке Павел ни в жизнь не женится. Погулять — да. А фамилию свою не даст, это точно.

И действительно. Нагуляется муж, натрудится над своей красоткой-молодкой, явится домой веселый, сидит в кресле песенки мурлычет, газету читает. От жены уже никаких глупостей ему не нужно. Чмокнет на сон грядущий в щеку — и всем хорошо. И Екатерина Ильинична привыкла. Где муж — всегда известно, у Анжелки, искать не нужно. Домой возвратится в положенное время и довольный. Чего же еще? Успокоилась она, следить перестала. И около года, а то и больше прожили они весьма спокойно.

И вот однажды вечером ждет она мужа домой, а его все нет и нет. Уж полночи прошло, а он все не является. Вызвала Екатерина Ильинична такси, поехала к Анжелке. Поднялась наверх, принялась в дверь барабанить, — ни звука. В окнах света нет, внутри тихо. «Спрятались, — усмехнулась Екатерина Ильинична. — Ну сейчас я вам устрою!» Да такой перезвон со стуком подняла, что дверь открыла соседка Анжелы по лестничной площадке — заспанная, в мятом халате. «Чего, — говорит, — стучите? Уехала Анжела сегодня утром». — «Как? Куда?» — заволновалась Екатерина Ильинична. «Как и куда не сказала, а если стучать не перестанете, милицию вызову!» — и дверью хлопнула.

В первую неделю она все ждала, что раздастся стук в дверь и Павел вернется. Не мог он уехать, не попрощавшись ни с ней, ни с детьми. А если и мог, то она не могла в это поверить. Сидела целыми днями на диване и прислушивалась, не раздадутся ли на лестнице шаги. Потом — заболела и неделю провалялась с высокой температурой…

— С ума-то я сходила не от большой любви, — объясняла Екатерина Ильинична Воронцову. — Просто у меня в голове не укладывалось, как это можно прожить с женой бок о бок двадцать с лишним лет, двоих сыновей народить и вырастить, а потом в один прекрасный день исчезнуть и даже не попрощаться. До прошлого года носила в себе это безумие и эту обиду…

— А что же случилось в прошлом году?

— Человек один случился, — ответила Екатерина Ильинична. — Недобрый человек. Пришел и сказал, что ищет, мол, Павла Антоновича Синицына, что, мол, должок за ним какой-то. А глазищи — как у волка голодного.

— И что?

— Я ведь поиски свои не прекратила. У Анжелки той дочка была. Как мать пропала, она вскорости тоже засобиралась уезжать. В Москву. Так про Москву я тому человеку и сказала.

— И больше он не появлялся?

— А зачем ему я? Ему Пашка был нужен. Так он его и нашел.

— Почему вы думаете, что нашел?

— Я его просила адресок прислать, коли отыщет.

— И он прислал?

— А как же!

Екатерина Ильинична порылась в шкафу, достала шкатулку и вытащила из нее конверт.

— Вот смотри.

На листке, вложенном в конверт, стоял лишь московский адрес Синицына. Ни «здравствуйте», ни «до свидания!». Воронцов повертел письмо в руках, обратил внимание, что штемпель Санкт-Петербургский, вернул письмо хозяйке.

— И вы сразу же послали Бориса к отцу?

Екатерина Ильинична молча теребила в руках платок. Потом долго смотрела в темноту окна, но все-таки решилась:

— Ладно. Никому не говорила — тебе откроюсь. Сама поехала. Детям сказала, что в стационар ложусь на обследование. Навещать себя строго-настрого запретила. Да честно говоря, они и не рвались. Стационар этот на краю города, далеко, транспорт туда ходит редко. В общем, сняла сбережения с книжки и поехала.

— Так вы встречались с мужем?

— Нет. Зачем? — удивилась Екатерина Ильинична. — Да ты не понял, я смотрю. Пашка-то мне даром был не нужен. Но хотелось посмотреть, как он теперь там, в Москве. И — с кем.

— Так как же вы?..

— Под окнами караулила. Что мне — впервой? И увидела ее.

— Кого?

— Да молодуху эту его пепельную. Из подъезда вместе вышли. Он еле ноги волочит, а она ему во внучки годится. Всю я ее рассмотрела, с ног до головы. Девчонка совсем. Мой старший внук лишь немного ее моложе по годам. И вот знаешь, ничего в моем сердце не затрепетало. Дурак он, Пашка, был, дураком и остался. Это надо же — восьмой десяток на носу, а он все за девками гоняется. Вернулась я тогда и успокоилась окончательно. А вскоре и Бориса в Москву отправила. Письмо написала Павлу, чтобы помог подлечить. Он и помог…

— Значит, о вашей поездке в Москву никто не знает? И после никому не рассказывали?

— Ни единой живой душе. Ты — первый. И последний тоже ты. О таких вещах говорить стыдно. Я старая женщина, а в Москву полетела как наскипидаренная ревнивая кошка. Правда, посмотрела только одним глазком — и все прошло. Видно, отпустила сердце обида моя. Годы все стерли, и боль притупилась. Зря летала.

Ночь прошла незаметно. Наутро Екатерина Ильинична отправилась спать, а Воронцов пошел на почту и дал срочную телеграмму Татьяне Егеревой. Погулял по городу часа два, а когда вернулся на главпочтамт, его уже дожидалась ответная телеграмма. Велено было идти по указанному адресу к какой-то Венере Салимовой.

Воронцов взял такси и прочел водителю адрес. «Сколько?» — спросил водитель. «Деньги только российские, — извинился Воронцов. — Ста рублей хватит?» Парень закивал, принял от Николая купюру и в две минуты домчал до нужной улицы. Оказалось, что от главпочтамта можно было минут за десять пешком дойти. Воронцов посмотрел на водителя тяжелым взглядом, но местный парнишка улыбался ему, как ребенок, так что рассердиться на него по-настоящему не получилось.

Дверь открыла молодая женщина в красивом национальном платье до пят. Она внимательно рассматривала Воронцова, пока тот подбирал слова, чтобы объяснить ей цель своего визита.

— Вы говорите по-русски? — на всякий случай спросил Николай для начала.

— Конечно, Николай Васильевич, — ответила она совсем без акцента. — Я Московский университет заканчивала. Вы входите, Таня мне уже все сообщила.

— Хотел бы и я знать, зачем сюда пришел, — снимая ботинки, пробурчал смущенный Воронцов.

— Я одно время подрабатывала в газете корреспондентом и знакома с Таней. Она знает, что у меня компьютер, электронная почта и что я работаю дома. Вот и направила вас сюда. Сейчас мы с ней свяжемся.

Венера села к компьютеру, пощелкала клавишами и спросила:

— Умеете пользоваться?

— Ну если только как печатной машинкой, — нехотя признался Воронцов.

— Садитесь на мое место и пишите: задавайте свои вопросы, нажимайте потом вот сюда и сюда.

Через минуту получите ответ. Если что непонятно, зовите меня. Я в соседней комнате.

Воронцов попробовал. «Привет, Таня!» — напечатал он и отправил сообщение так, как научила Венера. «Привет! — пришел ответ. — Что там у тебя случилось?»

«Нужна помощь! Это касается Самохвалова. Интересуюсь теми, кто вышел на свободу накануне его смерти. Скажем, в течение одного-трех месяцев. Если таких немного, то хорошо бы знать, за что сидели».

«Придется подождать, — ответила Таня. — Не представляю, сколько это займет времени».

Воронцов приготовился ждать и, сам того не заметив, уснул прямо на стуле, свесив голову на грудь. Раньше он мог и трое суток не спать, но возраст, видно, не перехитришь… Очнулся он от того, что машина издала какой-то слабый звук. На экране перед ним было длинное послание от Тани.

«Тебе, как всегда, повезло, — писала она. — За полгода оттуда на свободу вышли только трое: Троегубов, Карев и Шмарин».

Троегубов сидел за убийство тестя. Вышел за три месяца до смерти Самохвалова. Ему пятьдесят лет, но выглядит тщедушным, слабым стариком.

Карев вышел за два месяца до смерти Самохвалова. Вор в законе. Профессионал. Шестьдесят пять лет.

А вот Глеб Шмарин — уникальная личность. В восемнадцать сел за то, что расстрелял своих сослуживцев. В лагере заматерел и вышел, вероятно, настоящим монстром: страх ему неведом, закон не писан. К тому же он молод и силен. Ему тридцать три. Если бы Самохвалов кому и открылся перед смертью, то скорее всего — Шмарину.

«С какой целью?» — поинтересовался Воронцов на тот случай, если версия Татьяны не совпадет с его собственной. Но версии совпали.

«Месть! — быстро ответила Егерева. — Где ж ты, Коля, раньше был? Сейчас же сообщу своим ребятам про Шмарина. Пусть поищут его. Кстати, у меня есть фото из личного дела. Старое, правда. Держи!»

Фотография загружалась долго. Воронцов некоторое время сидел без движения, но потом все-таки решился и написал:

«Поищите своего Шмарина в Петербурге. Должен быть там».

И, как только отправил свое сообщение, столкнулся взглядом с молодым мужчиной, лицо которого появилось на экране. Внутри разлился неприятный холодок. Больше всего на свете Воронцову хотелось сейчас оказаться в Питере, рядом с Лией. Если бы он видел этого «Глеба» раньше, ни за что не оставил бы ее одну.

Он прекрасно знал этот тип уголовников. Жестокость — абсолютная. Мозгов — в смысле лишний раз не убивать — практически нет. Зато изворотливость проявляют завидную. Взять такого без оружия, да еще в его возрасте, нечего и пробовать. Пора подключать к делу ребят. Одному не справиться…

22

22 декабря 2000 года. Москва

На следующее утро, когда Галина проснулась, Аня уже старательно приводила себя в порядок у трюмо. Вид у нее был обескураженный и виноватый. Казалось, она отчаянно пытается вспомнить, где вчера была и что делала, но безрезультатно. Ее немой вопрос Галина оставила без ответа и прошла в спальню к Павлу Антоновичу.

Синицын только-только открыл глаза и еще плохо соображал.

— Мы готовы, — Галина присела возле него на краешек кровати. — Думаю, пока она не сбежала куда-нибудь, нужно ехать.

Павел Антонович мучительно старался вспомнить, что же сегодня за день и о чем толкует Галина. В голове от инъекций стоял туман, мозг никак не хотел приступать к работе. Наконец он понял и преобразился.

— Конечно, Галя. Езжайте. Я сейчас позвоню. Вас встретят, и все объяснят по ходу дела. Я уже подписал все, что нужно. Только, умоляю тебя…

— Глаз с нее не спущу, — пообещала Галина. — И знаешь что? Мы даже завтракать не будем. Вернемся и тогда уже… Нужно ведь отметить! Да и Новый год скоро. Вряд ли еще встретимся в этом веке.

— Конечно, — болезненно поморщившись, ответил Павел Антонович.

Он подумал о том, что в следующем веке, то есть после Нового года, они тоже вряд ли встретятся.

Аня в короткой дубленке стояла в прихожей и смотрела на Галину точно собачка, которую ведут на прогулку. Только поводка не хватало. Спустились по лестнице. Галина направилась к дороге, но Аня остановила ее.

— Может быть, на машине?

— Я как раз и собираюсь…

— Нет, нет. На моей машине.

— У тебя есть машина?

— Павел подарил на свадьбу, — ответила она просто. — Совсем новенькая.

Галина хотела сказать Ане, что, несмотря на тонну мятных пилюль, которые она ела все утро, от нее все еще несет перегаром. И что она не собирается рисковать своей жизнью… Но любопытство взяло верх. В конце концов, вести машину она может и сама.

Женщины свернули за дом и направились к стоянке. Аня улыбалась и смотрела вперед. Галина рассматривала издалека машины и пыталась определить, какая же Анина: синяя спортивная или последняя модель «Жигулей». Но не угадала. Аня подвела ее к новенькому сверкающему джипу «мицубиси-поджеро».

— Нравится? — спросила с детской гордостью.

— Удивительно, — оправившись от шока, ответила Галина. — Сколько же такая красавица стоит?

— Павел не говорит. Но подруги сказали, не меньше хорошей однокомнатной квартиры.

Галина едва сумела справиться с негодованием. Вот куда уходят ее денежки! Нет, это пора прекратить. Она не имеет права!

— Если ты не возражаешь, за руль сяду я.

— Хорошо.

Похоже, эта девушка никогда никому не возражала — просто не умела.

К зданию банка они подъехали около одиннадцати.

— Подожди меня здесь, — приказала Галина. — Разузнаю, что там. Только не вздумай выходить.

— Ладно.

Галина достала пачку сигарет и закурила. Руки ее безбожно дрожали. Нужно успокоиться. Только вот — как? План вступал в главную фазу. От сегодняшнего дня зависело многое. Вернее, не многое, а — все! Аня смотрела на нее, улыбаясь.

— Чего волноваться? Хочешь, я сама схожу…

— Нет!

Галина ответила слишком поспешно и слишком резко. Аня посмотрела на нее удивленно.

— Пойду я, — отчеканила ей Галина. — Павел Антонович поручил мне проследить, чтобы все было, как нужно, и я выполню его просьбу. Так что оставайся здесь и не вздумай выходить.

Она вылезла из машины, бросила сигарету в снег, поправила чалму на голове.

— Дай-ка паспорт.

Аня протянула ей паспорт. Галина раскрыла его и внимательно осмотрела сначала штамп о регистрации брака, потом — фотографии. На первой Аня была совсем на себя не похожа. По-детски пухлые губы и щеки, унылый взгляд и тонкая шея. На второй лица практически не было видно.

Во все стороны торчали крашеные патлы, на ресницах — килограмм косметики, рот — черный.

Галина вернулась в машину.

— Знаешь, — сказала она Ане примирительно, — у меня сейчас тяжелая полоса в жизни.

Девушка понимающе закивала.

— Спала плохо, — продолжала Галина. — Уснуть удалось всего часа на три. Выгляжу — как… Я подкрашусь, пожалуй. Не следует идти туда в таком виде. Хорошо?

— Конечно, — улыбнулась Аня. — Я понимаю. Павел терпеть не может, когда…

— Вот-вот, — вздохнула Галина. — Я только сейчас подкрашусь, а потом смою, чтобы его не раздражать.

— Ты тоже его боишься? — тихо спросила Аня.

Галина натянуто улыбнулась, но ничего не ответила. Она достала косметичку, маленькое зеркальце и принялась штукатурить ресницы, пока с них на щеки не посыпалась тушь. Рот она обвела коричневым карандашом, чтобы казался больше, и покрасила темно-бордовой помадой.

— Здорово! — восхитилась Аня.

— Ты так считаешь? — ухмыльнулась Галина. — Ладно, я пошла. Жди.

Она вошла в здание банка. У первой же двери в комнатке сидел милиционер. Галина предъявила ему паспорт Ани и глупо улыбнулась:

— Мне к Татьяне Михайловне. Ей звонили.

— Проходите, вы записаны. Пятый кабинет. А вот еще, — он пробежался глазами по списку, — некая Светлова? Она позже подойдет?

— Возможно, — снова улыбнулась Галина.

Миновав милицейский пост, она попала в большой холл с двумя глубокими креслами и маленьким столиком, заваленным красочными иллюстрированными журналами. Далее тянулся длинный коридор. Кабинет номер пять Галина отыскала в самом конце этого коридора, но не вошла, а развернувшись, на цыпочках поспешила обратно. Помахала у милиционера перед носом телефоном:

— Позвонила Галочка Светлова, я выйду ее встретить, и мы обе тут же вернемся.

Она поспешила к машине, позвала Аню. Паспорта на этот раз милиционер у них не спросил, а просто открыл дверь. Галина усадила Аню в кресло и сунула ей под нос женский журнал.

— Ты почитай пока, а я сейчас. Только очень прошу — не двигайся с места.

Аня потянулась было снять мохнатую лисью шапку, но Галина схватила ее за руку.

— Не стоит, — сказала она шепотом. — В шапке ты кажешься взрослее. Здесь ведь многие хорошо знают Павла Антоновича. Не нужно, чтобы ходили разговоры о его слишком молодой жене.

— А-а-а, — протянула Аня. — Понимаю, — и с неподдельным интересом уткнулась в журнал.

Галина снова пошла по коридору. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, ноги не слушались. Такого страха она никогда в жизни не испытывала, а потому не знала, как же с ним справиться. С каждым шагом дыхание ее учащалось, а ноги становились ватными.

— Можно?! — наконец заглянула она в пятый кабинет.

— Входите, — пригласила пожилая женщина. — Вы… — она вопросительно смотрела на Галину, приглашая помочь ей.

Одно мгновение, пока мысли взорвались в голове, перемешались и потянули ее куда-то в омут, пока она молчала и думала о том, что еще не поздно все переиграть, ничего не предпринимать и сделать Аню наследницей Синицына, это мгновение показалось ей вечностью. И даже промелькнула мысль, что главный бухгалтер все поняла, сейчас нажмет кнопочку, вызовет милиционера и Галину выпроводят под белы рученьки. А потом всплыло лицо Глеба со страшным оскалом…

— Я Анна Семеновна Синицына, — глупо улыбнувшись банкирше, решительно заявила Галина.

С этими словами она сняла с головы чалму и тряхнула коротко остриженными пепельными волосами, которые тут же занавесили половину ее лица.

22 декабря 2000 года. Ашхабад

В то самое время, когда Галина стояла в банке перед главным бухгалтером, Глеб разыскал в Ашхабаде Бориса Павловича Синицына. Мужик был огромный, пятерня — с аэродром, не ботинки — лыжи. Такого трудно стукнуть по голове, пожалуй, и не заметит. Да еще Галина рассказывала, что Синицын-старший сыночка закодировал. Стало быть, тот не пьет. А трезвый он вряд ли просто так в руки дастся.

Шмарин подсел к мужикам, что покуривали возле конторы, угостил столичными сигаретами, навел разговор на Синицына. Посмеялись над ним работяги. Рассказали про его печаль-кручину, что водку родимую больше на дух не переносит, только вот радости от этого никакой, а напротив — одна досада. Еще рассказали, что ищет способа от кодирования проклятого противоядие найти, да так пока и не нашел…

Шмарин смотрел на Бориса и думал, с какого боку к нему подобраться. Вот если бы великан неподвижный был… И тут вспомнился рецептик один лагерный, как в водку транквилизаторы подмешать. Конечно, там он этого никогда не пробовал, но как только вышел, разок прикололся. Свалился замертво после первой же бутылки, но кайфа не то чтобы особенного, вообще никакого не почувствовал. Однако то, что ноги отнимаются и даже встать сил нет, — запомнил. И вот теперь прекрасный случай представляется испытать.

Времени до самолета у него было предостаточно, но откладывать дело в долгий ящик не хотелось. Рабочий день в кооперативе заканчивался в половине шестого. Глеб наведался в аптеку и полдня занимался растворением таблеток, которые вовсе не желали растворяться. То ли слишком много он их туда ухнул — две с половиной пачки для верности, — то ли еще что было не так, но провозился он долго. Водку перелил в другую бутылку, чтобы мутный осадок не бросался в глаза. Купил вторую бутылку для себя, вылил и налил вместо водки воды. Запах остался, цвет такой же, но пить можно было, не боясь последствий. Он не надеялся, что Синицына свалит его зелье, но ожидал, что великан впадет в прострацию, потеряет координацию и тут он его и добьет…

В пять он снова прогуливался неподалеку от кооператива, стараясь не попасться на глаза мужикам, с которыми курил поутру. Борис вынырнул из здания ровно без двадцати шесть. Глеб прошел за ним следом квартала два и почти у самой остановки попросил прикурить…

22 декабря 2000 года. Москва

Татьяна Михайловна хорошо знала Павла Антоновича Синицына — степенный, серьезный мужчина и весьма состоятельный, нужно признать. Такие клиенты попадались ей нечасто. По роду своей работы знала она людей и более состоятельных, но те были молоды, занимали соответствующие посты, были знамениты. А этот… Откуда взялся и кто таков — неизвестно. Видно, эти деньги — все, что он успел заработать на заре перестройки, когда масштабы были иные, а теперь вышел в тираж и живет себе припеваючи. За последний год снял около миллиона долларов, а до того прикасался к капиталу мало. Хотя это тоже неизвестно, потому как раньше Синицын деньги держал за границей.

Когда он пришел к ней впервые, наплел что-то про наследство, оставшееся от французского дядюшки, но Татьяна Михайловна, разумеется, не поверила. Однако и задумываться не стала — что и откуда. Ее работа этого не предполагала, а она была настоящим профессионалом. Если клиент несет тебе такие деньги, грех отпугивать его вопросами…

Когда Синицын позвонил ей и сказал, что женился, Татьяна Михайловна, разумеется, поздравила его, как положено — бодро и с восторгом, но сама чуть не рассмеялась, представив беззубую старушку, которую он решился осчастливить. Синицын поделился с ней своими мыслями относительно завещания, и тут уж Татьяне Михайловне пришлось закрывать рот рукой, — смех рвался наружу. Но теперь, глядя на его жену, она понимала, как недооценивала старика.

Женщина показалась ей глупой и вульгарной, но Татьяна Михайловна одернула себя: не стоит и ее недооценивать. Поди попробуй выйти замуж и оторвать миллионы в приданое. Такое по плечу лишь отъявленным авантюристкам.

— Здравствуйте, Анна. — Бухгалтер протянула Галине руку, едва взглянув в паспорт на фотографию и досконально рассмотрев штамп о регистрации брака.

Галина протянула руку, улыбнулась и кивнула.

— Павел Антонович говорил, что вы должны прийти со своей родственницей. Где же она?

— Я… — Галина не предвидела такого начала. — Я взрослый человек, — проговорила она наконец с глупым вызовом, — и могу все сделать сама.

Татьяна Михайловна прекрасно помнила, что Павел Антонович не велел пускать свою жену на порог одну и говорил, что она обязательно приедет с некой Светловой Галиной Ивановной.

— А где же ваша…

— Она зашла в парикмахерскую напротив, — нашлась Галина. — Ей тоже недосуг выполнять все прихоти Павлика, — взвизгнула она.

Татьяна Михайловна колебалась недолго. В конце концов, Павел Антонович тяжело и неизлечимо болен, дни его сочтены, а его наследница, если что ей здесь не понравится, может перевести свои денежки куда-нибудь в другое место. «Нет, — подумала Татьяна Михайловна, — дружить будем с молодыми…»

— Начнем? — спросила она почтительно.

— Пожалуйста.

Татьяна Михайловна подвинула к Галине кипу бумаг и объяснила, где и что писать. Галина взяла ручку и поняла, что писать не сможет, — руки тряслись, как после сильного похмелья.

— Боже мой! — Татьяна Михайловна все-таки заметила… — Да вы волнуетесь! Не нужно, все будет хорошо. Хотя я вас очень понимаю, — сказала она значительно.

И за этой значительностью Галине снова почудилось, что женщина видит ее насквозь и все про нее знает.

— Понимаете? О чем вы?

— А как же! — воскликнула Татьяна Михайловна. — Это ведь, наверное, ужасно волнующее событие — в одночасье стать обладательницей четырех миллионов долларов.

Четырех миллионов… Галине показалось, что сейчас она потеряет сознание. Воображение, даже в минуты своего самого высокого полета, рисовало ей несколько сотен тысяч. А тут! Четыре миллиона! За такие деньги можно… Она вдруг разом перестала волноваться, глубоко вздохнула и одним махом заполнила все бумаги. Оставалось только поставить подпись.

— Я давно уже расписываюсь не так, как в паспорте, — сказала она плаксиво. — Понимаете, в шестнадцать лет была дурочкой. Так, черкнула фамилию…

«И с тех пор мало переменилась», — подумала Татьяна Михайловна, но вслух, улыбнувшись, произнесла совсем другое:

— Это не важно. Важно, чтобы ваша подпись здесь совпадала с подписью на будущих бумагах и документах. К тому же вы можете обзавестись пластиковой карточкой, и тогда вообще никакими подписями связаны не будете, если только не станете переводить деньги в другой банк. Вы ведь не собираетесь этого делать?

— Разумеется, нет, — поспешно ответила Галина. — А пластиковая карточка — хорошая мысль.

— Тогда заполните еще вот это, — предложила Татьяна Михайловна. — Надежнее нас вы никого не найдете, поверьте, — шепнула она доверительно, перегнувшись через стол, пока Галина заполняла новые бумаги.

Галина бросила на нее взгляд и снова принялась быстро писать. Она не успела заметить, как женщина отшатнулась. Взгляд Галины поверг Татьяну Михайловну в шок. На мгновение ей показалось, что перед ней вовсе не девушка. Взгляд был каким-то странным, старческим, что ли. Придя в себя, она, правда, решила, что девушка наверняка из разряда, что называется, «потасканных», отсюда и странность. «Ну их к черту!» В конце концов она решила не забивать голову чужими проблемами. «Пусть сами разбираются со своими женами, любовницами и прочим хламом!»

Когда Галина ставила последнюю подпись на документах и Татьяна Михайловна готовилась поздравить ее с окончанием «тяжких» трудов, на столе зазвонил телефон.

— Это Синицын, — голос Павла Антоновича звучал напряженно. — Как там дела у моих девочек?

Татьяна Михайловна прикрыла трубку ладонью и шепнула Галине:

— Ваш муж!

— Все прекрасно, — ответила она Синицыну, — мы уже практически все бумаги заполнили, подписали. Осталось лишь принять поздравления. Да, ваша жена попросила пластиковую карточку, и я…

— Это совершенно лишнее! Этого не нужно было.

— Но почему?

— Потому что… Хотя, знаете, пускай. Только вот не стоит отдавать карточку ей. Отдайте Галине Ивановне. Так будет вернее.

— Как скажете, — оторопело проговорила Татьяна Михайловна.

— И еще, дайте-ка на минуту трубочку Галине.

Татьяна Михайловна снова зажала трубку ладонью и, сделав страшные глаза, зашептала:

— Он хочет поговорить с вашей Галиной! Что будем делать?!

— Не волнуйтесь, я сама с ним разберусь.

Татьяна Михайловна колебалась, но все-таки решила не портить отношения с молодой наследницей.

Галина взяла трубку:

— Алло.

— Галочка, как там все прошло?

Галина посмотрела на взволнованную Татьяну Михайловну.

— Все в порядке. Ты зря паникуешь. Я отлично со всем справилась. Паша, — нежно прибавила она, заметив, что женщина не сводит с нее глаз, — успокойся, готовь шампанское, мы сейчас вернемся и отметим… А потом сразу же в подмосковное гнездышко…

Последние слова она произнесла совсем тихо, но с таким расчетом, чтобы Татьяне Михайловне было слышно. Женщина, похоже, оттаяла и успокоилась.

— Галочка, я тебе безмерно благодарен! Ты знаешь, эти болваны предложили Анюте пластиковую карту, и она заполнила бумаги. Ей ни в коем случае нельзя отдавать эту карточку. Иначе, с деньгами-то, сбежит к подругам и потом ее неделю нужно будет вылавливать. Я попросил Татьяну Михайловну, чтобы она ни в коем случае не отдавала карточку ей. Только — тебе. Договорились?

— Конечно.

Галина положила трубку, и Татьяна Михайловна сдержанно поздравила ее, но не сказала и половины тех слов, которые заготовила заранее. Ее беспокоило требование Павла Антоновича ни в коем случае не отдавать пластиковую карточку в руки его жене.

— Мне очень неприятно, но ваш муж просил меня отдать пластиковую карточку вашей… вашей…

— Гале? О, господи! Это его родная племянница, и ей он доверяет больше, чем мне. Ну что ж, пойду приведу ее. Я могу взять этот испорченный лист? Хотела записать для Гали телефон.

— Я дам вам другой, чистый.

— Нет, нет, мне подойдет и этот. Одну минуту.

В коридоре Галина надела на голову чалму, убрав со лба пепельные завитки и тщательно спрятав их под замысловатый головной убор. Она прошла в холл и села в кресло рядом с Аней.

— Ну и бюрократы! — широко улыбнулась она. — Ну ничего, я обо всем договорилась. Подпиши эту бумагу здесь и здесь.

Аня послушно достала ручку и склонилась над столом, подписывая испорченный бланк.

— Умница. А теперь пойдем со мной и тебе выдадут пластиковую карточку. Только вот…

— Что-то не так?

— Звонил Павел. И приказал не отдавать ее тебе. Велел, чтобы привезла лично я. И еще просьба — в кабинете молчи как рыба. Ни звука, ни писка. Эта женщина все время путает наши имена, меня звала Аней. Тебя может назвать Галиной Ивановной, но ты не обращай на нее внимания. Главное — документы ты подписала и карточку она тебе вручит. Поняла?

— Да, — кивнула Аня.

Татьяна Михайловна, вероятно, тоже решила не тратить лишних слов. Молча вручила карточку и, тепло распрощавшись с Галиной, Ане только кивнула.

После того как женщины вышли из кабинета, банкирша возвела глаза к потолку: ну и старичок! Вокруг молодые бабы вьются. А такой казался тихий и смирный. Да и возраст… Везет же некоторым! Да еще ладно бы симпатичные были, а то — вульгарные, глупые. Невероятно несправедливо устроена жизнь. Одни всю жизнь бьются за копейки, работают от зари до зари, а другим — все на блюдечке. И главное — за что?!

Она посмотрела в окно. Женщины садились в джип, который стоил чуть дороже ее новой квартиры. Татьяна Михайловна вздохнула и пожала плечами: несправедливо, но ничего не попишешь…

22 декабря 2000 года. Ашхабад

Сидя у железнодорожного полотна, Шмарин с грустью отметил, что электрички и поезда не ходят здесь через каждые десять-пятнадцать минут, как в Москве или Петербурге. Если Синицын вырубится, нельзя оставить его на рельсах. Пролежать он может долго, не ровен час кто-нибудь на него наткнется, оттащит, и тогда вся затея провалится.

Попивая воду из своей бутылки, Глеб травил анекдоты один за другим, чтобы у Бориса не возникло никаких подозрений. Взгляд у великана уже «поплыл», но тот изо всех старался сохранить остатки сознания. Бормотание его становилось малоразборчивым, а глаза закрывались сами собой. Он прислонился к дереву и пару раз даже всхрапнул, да так громко, что, испугавшись, снова открывал глаза и бессмысленно таращился на Шмарина.

Железнодорожное полотно просматривалось хорошо. Глеб заметил приближающийся поезд, когда тот был лишь черной точкой на горизонте. Поезд шел на хорошей скорости, и у Глеба отлегло от сердца — вряд ли успеет притормозить.

Синицын так и не уснул, открывал периодически глаза и пялился на Глеба. Но вряд ли мог пошевелиться или сказать хоть что-нибудь связное. Шмарин подхватил его под руки, поволок к рельсам. Уложил на рельсы, заглянул в глаза и удивился, — в них полыхал ужас. Неужто понимает, что происходит?

— Так-то друг, — весело сказал Глеб и быстро отошел подальше, рассчитывая, что, если вмешается провидение и машинист успеет притормозить, его не будет видно из укрытия.

Хотя это маловероятно. На такой-то скорости…

Поезд, стуча колесами, пронесся мимо. Глеб вышел из своего укрытия, посмотрел по сторонам. Место пустынное, ни души. Глеб подошел к насыпи и заглянул вниз, на рельсы. То, что он там увидел, заставило его сердце вновь полететь вскачь…

22 декабря 2000 года. Москва

Галина и Аня сели в машину и свернули на соседнюю улицу. Галина остановила машину, улыбнулась Ане искренне:

— Я рада, что все прошло так благополучно. Теперь мне нужно умыться — раз. И у меня есть еще одно небольшое дельце, ты не возражаешь, если мы немного покатаемся?

— Конечно, нет.

Галина вытащила из сумки крем и стерла лишнюю тушь с ресниц и темную помаду. Потом она достала карманный справочник, поискала адрес ближайшего филиала банка, в котором оформила документы, и поехала туда.

— Мне нужно заплатить за квартиру, — бросила она Ане. — Посиди в машине. Я мигом.

В банке она открыла счет, взяла пластиковую карточку, которая оказалась точной копией той, что ей выдали сегодня утром, внесла триста рублей и довольно быстро вернулась к скучающей Ане в машину.

— Теперь домой, — скомандовала Галина радостно. — Дело сделано.

23

8 января 2001 года. Санкт-Петербург

Ступив на трап самолета, Воронцов присвистнул. Зима за время его отсутствия успела свернуть свои декорации. Снега почти нигде не осталось, а с неба моросил мелкий холодный дождь. В воздухе пахло тоской. Сердце невольно сжималось, то ли от обмана, на который пустилась зима, то ли от нежданной разлуки.

Венера здорово помогла Воронцову. Несмотря на какие-то неполадки в компьютере, она все-таки сумела распечатать Николаю фотографию Глеба Шмарина, и он от души нагляделся на нее в самолете.

Человек, снятый в профиль и в фас на двух снимках, которые он старательно загораживал от любопытной соседки по полету, вызывал у него тревогу. Воронцов мысленно спрашивал себя: что или кто может остановить такого? И сам же себе отвечал: никто и ничто. Такой пойдет на все ради любого пустяка, который втемяшится ему в голову. А если речь идет о чем-то стоящем, то и подумать страшно, на что может решиться.

Он успокаивал себя, как мог, уговаривая, что Чубатый не так прост, раз выставил пост возле его дома. Он мысленно благодарил Павла за это и надеялся, что ребята не пропустят такого типа — узнают, почувствуют. И все-таки, как только Воронцов закрывал глаза и пытался вздремнуть, ему являлись картины одна страшнее другой. Он видел, как Лия беспечно открывает дверь и застывает на пороге. Человека, который глядит на нее сверху вниз с ухмылкой. Себя — стоящего в стороне и кричащего ей, чтобы немедленно бежала. Но почему-то, несмотря на то что он стоял совсем рядом, Лия не видела и не слышала его. От таких снов Николай сразу просыпался. Но и тут становилось не легче, потому что со всех сторон подступали воспоминания…

О смерти Вики он узнал лишь через две недели, когда они вернулись с задания. Сказал радист, принявший сообщение. Добавить или объяснить он ничего не мог, и еще две недели, пока ему наконец не разрешили вернуться в Союз, Воронцов провел как уж на сковородке. Временами казалось — произошла ошибка. С Викой ничего не может случиться. Она молодая, сильная, здоровая. Что же могло тогда… Он столько раз менял адрес. Спутали. Умерла какая-то другая Вика, может быть, фамилия похожа. Воронцов жил как во сне. Все вокруг потеряло облик реальности.

Возвращался он вот в такой же дождь, который моросит сейчас, в январе, размывая последние островки снега. Только тот дождь был теплым, летним и соленым — с привкусом его слез. От начальства, выразившего соболезнования, он вместе с Таней Егеревой направился прямо на кладбище. Ему сказали только, что Вика убита. И что Бройлера застрелили через неделю, когда он уходил от преследования.

Таня шла рядом тихая, отводила глаза и вжимала голову в плечи, как только он собирался что-нибудь сказать. Воронцов понимал, что она боится вопросов. А значит, с Викой случилось самое страшное, что только можно себе представить. Он не стал спрашивать Таню ни о чем, он лишь попросил показать могилу Вики, поблагодарил за все, что она для него сделала, и уговорил оставить его одного.

Таня согласно кивнула, только не ушла совсем — он заметил, — а свернула на другую дорожку и притаилась в зарослях кустов, оставшись вместе с ним мокнуть под проливным дождем. Боится за него. Значит, дело совсем дрянь.

Воронцов наклонился к могиле, провел рукой по надписи — Виктория Воронцова. Горе было настолько огромным, что не умещалось больше в сердце, разрывало его на части. Николай сидел и тупо смотрел на надгробную плиту. А по лицу бежали теплые струи дождя вперемешку со слезами.

Из аэропорта Воронцов доехал домой на такси. Сил не было спускаться в метро, толкаться среди людей. Метро казалось подземельем — спустишься и останешься там навсегда. У самого дома он заметил знакомую машину, и от сердца отлегло. Раз все еще тут, значит, пока ничего страшного. Но на всякий случай отметил, что машина прежняя, а значит, не очень стараются оставаться незамеченными.

Как только Николай вышел из лифта, Дик устроил такой концерт, что он поневоле улыбнулся. Не успел он вставить ключ в дверь, а та уже открылась, и Лия прыгнула к нему, как кошка, ухватилась за шею. Николай прижался губами к ее лбу. В голове промелькнула странная мысль: «Если бы у меня была дочь, она наверняка вот так же встречала бы меня каждый вечер…» О чем это он? Какая дочь?

Николай отстранил Лию, внимательно оглядел ее. Цела и невредима, и в полном порядке. Значит, успел вовремя. Он посмотрел вниз, машина продолжала стоять на месте. Значит, охрану не сняли только потому, что он вернулся домой. Значит, можно немного расслабиться.

Нужно принять душ с дороги, поесть, связаться с Пашкой, тот уже должен был получить фотографию Глеба Шмарина, которую ему переслала по электронной почте Венера. Нужно позвонить Вере, объявиться, поблагодарить за Дика. Нужно сделать тысячу дел, но, похоже, Лия об этом ничего не хотела знать.

Ему с огромным трудом удалось сбежать из ее объятий в душ, но едва он смыл с себя едкий привкус дальней дороги, она отдернула занавеску и шагнула под струи воды так быстро, что он даже не успел запротестовать. А через секунду уже не мог противиться — так необыкновенно это оказалось: теплая вода и горячие губы, и один за другим взрывы чувств, потрясающие душу и тело…

Лия набросила на плечи халат и принялась обтирать Воронцова большим банным полотенцем. Он лежал на животе, подставив ей спину, и вдруг понял, что делает все это, скорее, для нее, чем для себя. Ему хотелось встать, одеться, обзванивать друзей, делиться информацией, спрашивать, спорить. Хотелось ехать к Чубатому и решать, где теперь может быть Шмарин и стоит ли ставить в известность военных, занимавшихся делом Самохвалова. Мысленно он уже сидел в машине и мчался к Чубатому, а Лия, зажмурившись, все еще старательно терла ему спину, считая, вероятно, что он чувствует то же, что и она.

Воронцов не умел притворяться. Неудобство всегда тяготило его. Он быстро поднялся, оделся, вытащил из пачки сигарету и потянулся к телефону. Все это он проделал практически одновременно и без каких бы то ни было объяснений. Лия озадаченно смотрела на него.

— Дел много, — бросил он ей примирительно. — Вера?

Услышав ненавистное имя соседки, Лия раскрыла глаза еще шире.

— Я слушаю, — она говорила холодно и спокойно.

— Вера, я хотел поблагодарить вас за Дика. Пришлось задержаться немного. Не сильно обременил вас?

— Все в порядке, — ее голос дрогнул и оттаял. — Вы в курсе, что ваша девочка выходила из дома? Или вас это не беспокоит?

Воронцов сдержался, чтобы не обернуться к Лие. Она выходила из дома!

— Ну почему же, — протянул он в трубку, надеясь, что Вера поймет и расскажет еще что-нибудь.

— Вы не можете говорить? — сразу сообразила она.

— Да.

— Хотите знать, когда она выходила?

— Да.

— Сразу же после вашего отъезда.

— Правда?

— Хотите знать, когда вернулась?

— Конечно.

— На следующий день.

Воронцов подавленно молчал.

— Это все, — сообщила соседка.

— Большое спасибо, Вера, — Николай говорил как нельзя более серьезно.

— Конечно, — сказала она невпопад, — я понимаю.

Вот это новость. Николай повернулся к Лие, натянуто улыбаясь. Девочка, которая до смерти боится, удирает из дома сразу же вслед за ним. Снова на наркотики потянуло? Неужели так сильно, что даже смерть не страшна?

Можно было спросить у нее прямо сейчас, зачем и куда она ходила. Можно было выяснить и снова стать влюбленным придурком, лишенным глаз, слуха и разума. Но он не торопился.

— Телефон звонил, пока меня не было? — поинтересовался Воронцов.

— Всего раз или два, — ответила Лия.

— В дверь не звонили? Не стучали?

«Давай, — попросил он ее мысленно, — расскажи мне о своих похождениях сама. Верни мне доверие к тебе…»

— Что ты, — она улыбнулась, — я бы со страху умерла!

— Хорошо. А теперь мне нужно срочно уехать.

— Опять?!

— Да, но на этот раз ненадолго.

Ему не терпелось показать ей фотографию Шмарина, спросить, тот ли это человек, которого она так ужасно боится. Но сейчас у него не было времени ее выслушивать, а у нее, пока он уйдет, было бы слишком много, чтобы обстоятельно сочинить какую-нибудь басню.

— Я скоро вернусь, — сказал он, потрепав ее — по плечу, а подскочившего Дика — по загривку.

Чубатый сидел дома не в лучшем расположении духа. Он еще вчера получил от Павла портрет Шмарина и проверил его по всем своим каналам — ничего. То ли Воронцов ошибся, считая, что Шмарин непременно должен быть в Питере, то ли этот человек не хочет, чтобы его нашли, — не прописывался, недвижимости не покупал, не регистрировался, нигде официально не работал и вообще никак не светился. Больше всего Чубатому не понравилось дело Шмарина. Неприятный тип.

Начальство требовало бросить всех людей на охрану важной политической персоны, прибывшей с Ближнего Востока, и по идее нужно было бы снять пост у дома Воронцова. Чубатый грыз заусенец и думал. Звонок в дверь застал его врасплох.

— Получил мое послание?

— Конечно. Садись. Пока никого не отыскал. Дай хоть какую-нибудь зацепку.

— Все будет. Кстати, хотел поблагодарить за эскорт…

Павел удивленно посмотрел на него, но тут же понял:

— А, это. Кстати, сегодня сниму ребят. Сам обойдешься?

— Разумеется.

— Дня через два снова поставлю.

— Спасибо.

— Мне не нравится этот мужик.

— А мне-то как не нравится.

— Давай так: никакой самодеятельности и все время на связи.

— Понял. Ну если ничего нет, то я побежал.

— Погоди. Телефон запиши, чтобы не кататься по всему городу.

— Так у тебя же…

— Коля, в интернет без телефона не выйти, разве ты не знаешь? — вздохнул Чубатый. — Правда, он занят у меня почти все время. Запиши трубку.

— Вот, значит, как, — догадался Воронцов, — заманили. Пахомыч придумал или ты?

— Он. Спасибо ему скажи, а то никогда бы из своей берлоги не вылез.

— Это точно. Ну давай телефон, мне бежать пора.

Чубатый продиктовал номер и спросил:

— В курсе, что твоя красавица покидала временное убежище?

— Да. Ушла сразу после меня, вернулась на следующий день утром.

— Сама призналась?

— Нет. Есть у меня одна сотрудница…

— Кругом у тебя бабы! — восхитился Чубатый. — Не много ли? Может, познакомишь хоть с одной?

— Я подумаю, — пообещал Воронцов, — ты уж звякни, как найдется наш друг Шмарин.

— Сразу же.

На пороге Воронцов остановился и попросил:

— Трубку дай.

— Я же дал.

— Не номер. Позвонить дай. Из соседней комнаты, можно?

— Секреты?

Воронцов молча пожал плечами, закрыл за собой дверь и позвонил Вере:

— Вера?

— Что случилось? — сразу же отозвалась она.

— Вера, скажите честно, откуда вы знаете, что Лия вернулась на следующий день?

— У окна дежурила.

— Вера, вы не спали целую ночь?

— Нет, конечно. Как я могла?..

И замолчала неожиданно.

— Вы мне действительно очень помогли, — грустно сказал Николай.

— Мне кажется, у вас неприятности. Вы попали в какую-то дурацкую историю, — в ее голосе послышалась надежда.

И почему-то ему не захотелось эту надежду умерщвлять.

— Похоже.

— Я могу вам еще чем-нибудь помочь?

— Я позвоню.

— Подождите, — почти вскрикнула она. — Пожалуйста, будьте осторожны. Эта девочка… Думайте обо мне что хотите: пусть я вздорная, пусть злая, но эта девочка совсем не такая, какой вам кажется. Вы сказали, она и мухи не обидит? Не знаю, насколько вы слепы, но эта девочка жестока. У нее нет сердца. Женщины такими бывают редко. Да и то лишь те, которых жизнь изрядно потрепала. А она такая молоденькая…

— Вера, я… — он сдержал себя и ответил спокойно, — я приму во внимание ваши слова.

— Берегите себя! — еще раз попросила она и повесила трубку.

Когда Воронцов добрался до дома, Лия спала. Он не стал ее будить, несмотря на то, что нетерпение впивалось в его душу всеми четырьмя лапами и двадцатью когтями. Теперь во что бы то ни стало нужно было попасть к ней домой и хорошенько все осмотреть. Кроме того, нужно было ненавязчиво устроить ей допрос относительно Шмарина. Он совершил большую ошибку, не сделав этого раньше. Щадя чувства Лии, он допустил промах, который в любой момент мог обернуться трагедией.

Но сегодня можно спать спокойно. Он дома. Она — рядом. И значит, ничего не может случиться. А завтра с утра они обязательно поедут к ней.

Он легко уговорил себя отложить все до завтра и лег в постель. Поворочался с боку на бок часа два, прежде чем понял, что чувствует себя не как человек, пытающийся заснуть, а как спринтер, стоящий на старте в ожидании сигнала. Сна не было ни в одном глазу. Он обнял Лию, подумал о том, какая она славная. И тут же на ум пришли слова Веры: «У нее нет сердца». Слова возмущали, и он снова не спал, обдумывая, чем вызвано такое странное отношение Веры к Лие.

Как он ни пытался составить психологический портрет своей бывшей домработницы, ничего не получалось. То казалось, что она просто-напросто неприятная особа, ко всему миру относящаяся, поджав губы. Она драила его дом до блеска, не оставляя нигде ни пылиночки, и, может быть, к людям относилась точно так же — выискивала грязь и темные пятна. Если так, то она из тех, кто ищет в чужом глазу соринку, а в собственном не видит бревна.

Его бы вполне устроил такой портрет Веры, если бы она не дежурила ночь напролет возле окна по его просьбе, если бы отказалась помочь им с Лией. И вот тут-то она ставила Воронцова в тупик. Он смотрел на спящую Лию, думал о Вере и никак не мог решить, в чем тут загадка. Холодный ум подсказывал ему, что кто-то из них не прав. Либо он, либо Вера. Но дальше идти не решался. Потому что о Вере Воронцов мог думать спокойно, а о Лие не мог. Даже спящая она вызывала у него необыкновенную нежность, а значит, о чем бы связанном с Лией он не думал, он будет судить предвзято.

Часов в шесть утра, устав от собственных мыслей, Николай уснул. Сны его были тревожными, без сюжета и образов. Только несносное чувство близкой опасности витало в пустом пространстве его снов…

24

22 декабря 2000 года. Москва

По дороге домой Галина Ивановна с Аней заехали в большой универсам, накупили продуктов, чтобы отметить сегодняшнее событие и чтобы Синицыным хватило на первое время, когда они приедут на Селигер.

Павел Антонович жадно высматривал в окно машину и, как только джип припарковался у подъезда, покатил в коридор. Он почти оттолкнул Анюту и схватил Галину за руку, от чего та чуть не выронила свертки.

— Пойдем ко мне, — он требовательно потянул ее в свой кабинет.

Галина протянула свертки подоспевшей Ане, разделась и направилась за Синицыным.

— Где она? — спросил он, как только Галина закрыла за собой дверь.

— Паша, не волнуйся, все в полном порядке, — улыбнулась Галина и, порывшись в сумке, протянула ему пластиковую карточку и конверт.

— Что за новшества дурацкие в этих банках, — взгляд Павла Антоновича бегал по стенам и по потолку, задерживаясь на полках с книгами.

— Ее не нужно прятать, — подсказала Галина. — В конверте пин-код. Без него она деньги не снимет. Достаточно запомнить его и уничтожить конверт. Ты еще полагаешься на свою память?

Синицын кивнул и попросил Галину выйти. Она наклонилась, поцеловала его в висок и сказала:

— Без твоего позволения я решила устроить маленькое застолье. Не возражаешь?

— Да, да, конечно, — Синицын явно думал о своем.

— Ну тогда я пойду накрывать на стол.

— Да, да…

Через четверть часа небольшой импровизированный стол стоял посреди гостиной и Павел Антонович лично откупоривал для женщин шампанское.

— Вы даже не представляете, как мне хочется позабыть, что я болен. Сегодня я впервые чувствую себя немного лучше.

— А тебе можно шампанское? — заботливо поинтересовалась Галина.

— Мне теперь все можно, — отмахнулся Павел Антонович.

Он разлил шампанское по высоким тонким фужерам и высоко поднял свой:

— Хочу выпить за мою молодую жену, которая украсила последние дни моей жизни и которая, надеюсь, закроет мне глаза и будет вспоминать меня всю жизнь с большой благодарностью…

Он не договорил. Слезы выступили у него из глаз. «Ну и сказал! — подумала Галина. — За такие деньги любой бы испытывал благодарность всю оставшуюся жизнь. Интересно, о чем сейчас думает наша молодая женушка?» Она перевела взгляд на Аню и обомлела. Девушка смотрела в глаза Синицыну и тихо плакала. По ее щеке ползла самая натуральная крокодилья слеза. Галина присмотрелась получше: неужели она всерьез? Неужели не притворяется? Но Аня плакала совершенно натурально, и что самое смешное, было похоже, что именно слова Павла Антоновича вызвали ее слезы. «Дурдом!» — решила Галина, опустошая свой бокал.

После короткого, но насыщенного слезами и тостами застолья, во время которого Галина периодически глубоко вздыхала и делала вид, что смахивает из уголков глаз мелкие слезинки, Павел Антонович отправился поспать.

— Мне сегодня действительно лучше! — говорил он. — Боли совсем нет. Пойду отдохну перед дорогой, а вы, девочки, соберите вещи. Все время хочу спросить тебя, Галя, ты что, всю жизнь собралась ходить в этой дурацкой чалме?

Аня невежливо хихикнула, а Галина Ивановна, потупившись, пробормотала:

— Павел, ты ставишь меня в неловкое положение. Мне в парикмахерской волосы спалили. Не могу же я…

Голос ее дрогнул, и Павел Антонович махнул рукой:

— Конечно, тогда лучше так, извини меня, дурака. Поехал в койку.

И с этими словами он покатил в спальню.

— Он говорит, что ему лучше. Неужели это правда? — шепотом спросила Аню Галина.

— Нет. Это наступает заключительный период, когда человек даже боль перестает чувствовать. Недолго ему осталось. — И она снова смахнула самую настоящую слезу.

На этот раз Галина смотрела на Аню в упор и все равно не заметила ни грана фальши.

— Давай собираться, — предложила она.

— Ты поедешь с нами?

— Боже упаси. У меня внучка на руках. Не могу же я ее одну оставить…

Во второй половине дня, когда снег наконец прекратился, а солнце выплыло из-за туч, Галина помогала Павлу Антоновичу спускаться по ступенькам, а Аня тащила следом складное инвалидное кресло. Усаживались в машину непростительно долго, из окон дома глазели досужие старушки. Заметив их, Галина Ивановна упросила подбросить ее до ближайшей станции метро.

У входа в метро Аня притормозила, и Павел Антонович велел ей выйти и погулять у машины несколько минут.

— Прощай, — тяжело повернулся он к Галине, сидевшей сзади. — Вряд ли мы с тобой увидимся в следующем году.

— Паша, — она схватила его руку и сжала, — не говори так…

— Хотел бы, — усмехнулся Павел Антонович, — да чувствую — близится мой срок. Присматривай за моей птахой полоумной, не дай пропасть…

Галина все сжимала его руку и всеми силами призывала слезы, но глаза ее были сухи, а на сердце — весело, что было совсем уж непростительно. А потому она прикрыла глаза ладонью, ткнулась Павлу Антоновичу в плечо и быстро выскочила из машины. Когда они поехали, стояла на тротуаре и махала вслед джипу до тех пор, пока прохожие не стали смотреть на нее с недоумением. «Я еще успею на самолет», — весело подумала она, заметив, как от метро ей навстречу шагает Глеб.

— Как все прошло? — спросил он.

— Как по маслу. А у тебя?

— И у меня, — ответил он немного хрипло. — Теперь мне нужна машина напрокат. У тебя есть паспорт?

— Конечно.

Она достала паспорт из сумочки. Глеб развернул его, полистал, ухмыльнулся.

— Ну что же, Анна Синицына, время не ждет…

Глеб должен был ехать на Селигер следом за новобрачными. Галина не стала устраивать долгих прощаний и говорить напутственных слов. Она лишь взглянула ему в глаза, чтобы удостовериться — он сделает все так, как нужно. Не свернет в последний момент, не отступит. В нем нет жалости и нет страха. Она выбрала надежного партнера.

22 декабря 2000 года. Санкт-Петербург

Прилетев в Петербург и ступив на порог своей квартиры, Галина Ивановна почувствовала, насколько устала. Она никогда не забудет этот день. Он навсегда останется в памяти как самый светлый и торжественный праздник. Лия выбежала из кухни, откуда тянуло жареным мясом.

— Галочка, ну что?

Она смотрела на Галину таким безумно влюбленным взглядом, что та не удержалась, притянула девочку к себе и горячо поцеловала в губы…

Через полчаса они сидели на кухне и пили вино. Галина стремилась продлить сегодняшний праздник, мечтала всю ночь вот так, обняв колени, сидеть на диване и чтобы этот день никогда не кончался. Но усталость заволакивала рассудок, и она уже едва ворочала языком. Лия отвела ее в спальню и помогла раздеться.

— Что бы я без тебя делала? — прошептала ей Галина, проваливаясь в сон. — Завтра же пойдем за билетами…

— Куда?

— Все равно. Туда, где море, где счастливые люди в спокойных и счастливых странах и…

Она уснула, оборвав свою речь на полуслове. А Лия вернулась на кухню, чтобы убрать со стола. Она неторопливо сметала крошки, не спеша мыла тарелки и бокалы, задумчиво вытирала их полотенцем и все время улыбалась каким-то своим мыслям… Открыв верхний шкафчик, она достала оттуда пустую пластмассовую бутылочку из-под снотворного, содрала с нее наклейку и выбросила в мусоропровод.

В половине двенадцатого Лия вышла на лестничную клетку с зажженной сигаретой в руке. Из-за лифта показался темный силуэт. Девушка вздрогнула, но, вглядевшись в лицо человека, покачала головой:

— Как ты меня напугал!

25

9 января 2001 года

Лия проснулась от запаха кофе, который витал над нею, пытаясь прокрасться в сон. Села на кровати, улыбнулась Николаю.

— Ты не пошел на работу? — спросила она удивленно, взглянув на будильник.

— Нет.

— Почему?

— Сегодня у меня есть дело поважнее. Расскажи-ка мне про своего Глеба.

Лию передернуло. Глаза разом погасли, улыбка сползла с лица.

— Он вовсе не мой, — с чувством сказала она. — У него был роман с моей бабушкой.

— Ты что-то путаешь. Глебу Шмарину недавно минуло тридцать. У него не могло быть романа со старухой.

— Не смей! — закричала Лия, вскакивая с кровати. — Не смей так о ней говорить!

Губы у нее дрожали, подбородок вздрагивал. Девушку била нервная дрожь, и Воронцов удивленно поднял брови.

— Извини, — сказал он тихо. — Я не хотел… Но ты просто что-то путаешь.

Лия некоторое время пыталась справиться с собой, силясь подавить рвущиеся наружу рыдания. Она отвернулась к стене и вновь повернулась к Николаю, когда сумела успокоиться. Но заговорила совсем не о своей бабушке.

— Почему ты не подошел ко мне? — Она смотрела на него так, будто впервые увидела.

— Что? О чем ты?

— Сейчас, когда я заплакала. Ты не подошел ко мне, не успокоил. Даже попытки не сделал подняться. Почему?

— Я не знаю…

— Ты больше не любишь меня? — в ее голосе было столько горечи, что Николай не выдержал, вышел из-за стола, обнял ее за плечи и погладил по голове.

— Люблю, — сказал он. — Только давай сделаем так, чтобы любовь не помешала нам сегодня поговорить о деле, хорошо? Мне очень важно узнать…

— Почему? — она снова удивленно вскинула голову. — Почему это важно тебе?

— Потому что я хочу помочь. И потому что я — мужчина. А для мужчин сначала дело, а потом — любовь. Разве это так уж плохо?

Лия задумалась, словно что-то вспоминая. Покачала головой:

— Наверное — не плохо. Наверное, ты прав. Так оно и есть.

Воронцов усадил ее в свое кресло и пристроился за столом напротив.

— Итак, — начал он совсем другим тоном, — поговорим?

— Хорошо. Ты должен понять одну вещь. Совсем не важно, сколько женщине лет, когда речь идет о любви. Да, у моей Галочки был роман с человеком, намного моложе ее. Надеюсь, ты не осуждаешь такие связи?

Лия наклонила голову набок и посмотрела на Николая с вызовом. Конечно, он не осуждал, ведь сейчас он сам состоял в такой связи. Но одно дело мужчина в возрасте и молоденькая девушка и совсем другое дело — наоборот. Однако Воронцов не стал развивать эту мысль для Лии.

— Долго они встречались?

— Больше года.

— Почему ты его боишься?

— У меня всегда было такое чувство, будто ему от нее что-то нужно, что он не просто так с нею.

— А она? Она этого не чувствовала?

— Мы не говорили об этом. Но я думаю, она просто не могла от него избавиться.

— Одевайся, — приказал Николай. — Сейчас поедем и разберемся.

Лия одевалась нехотя, бросая на Воронцова долгие призывные взгляды. Но он лишь глубже затягивался сигаретой, решив для себя, что откладывать поездку больше нельзя.

До дома Лии они добрались на его машине. Въехали в маленький зеленый дворик, вошли в подъезд. Перед самой дверью Лия достала ключи и вручила их Николаю. Они вошли с великими предосторожностями, но квартира была абсолютно пуста.

Воронцов обошел все комнаты, но так и не представил себе женщину, которая еще недавно считалась хозяйкой этого дома.

— Давай начнем с фотоальбома. Хотелось бы понять, что за женщина была твоя бабушка.

Лия выдвинула ящик стола и замерла.

— А фотографий нет.

Николай подскочил к ней и внимательно обследовал весь стол, выдвигая ящики один за другим.

— Давай посмотрим в шкафах, — предложил он.

— Вряд ли, — покачала головой Лия. — Галина любила, чтобы вещи лежали на своих местах.

Они все-таки поискали альбом на полках и в ящиках комода, но так ничего и не нашли.

— А много было фотографий? — поинтересовался Воронцов.

— Нет, она не очень любила сниматься. Там было десятка два ее снимков и остальные мои. Меня она снимала каждый год летом…

Неожиданно Лия села и закрыла лицо руками.

— Да что же это такое, — запричитала она. — Когда же кончится этот кошмар?

Николая стала раздражать привычка Лии по любому поводу расстраиваться основательно и надолго. Он потрепал ее по плечу и спросил:

— Где у вас телефон?

— Что?

— Телефон.

— На кухне.

Воронцов прошел на кухню, снял трубку и крикнул Лие:

— Он работал, когда ты была здесь последний раз?

Девушка подскочила к нему:

— Я совсем забыла заплатить! Наверное, отключили…

— Тогда сиди здесь и запрись на задвижку. Никому не открывай. Когда вернусь, крикну, что это я. Поняла?

— Да. Ты скоро?

— Нужно позвонить.

Николай заметил телефонный аппарат на углу соседнего дома. Добравшись до него, он с надеждой снял трубку, но тут же чертыхнулся. Гудков не было. Еще один телефон был на другой стороне улицы. Стараясь не выпускать подъезд Лии из поля зрения, Воронцов наконец добрался до работающего телефона и набрал рабочий номер Чубатого.

— Паш, попробуй раздобыть фото Галины Ивановны Светловой. Это потом. Сейчас говорить не могу. До связи.

Назад он вернулся, уже не торопясь. За время его путешествия никто даже не прошел мимо подъезда Лии. Воронцов шел и размышлял о том, кому могли понадобиться фотографии немолодой женщины. Он не любил фантазировать и строить догадки. Потому что придумать можно самые невероятные вещи, а в жизни, как правило, случаются вещи куда более невероятные. Воображение человека лишь слабый отсвет божественного промысла, которое способно охватить едва ли десятую часть его возможностей.

Перед дверью Лилиной квартиры Воронцов замер. Осторожно дотронулся до ручки, толкнул дверь, и та медленно распахнулась. Сердце сжалось. Он уже предчувствовал, что не найдет Лию в квартире, но где-то в глубине души надеялся на чудо.

Чуда не произошло. Он обошел все комнаты одну за другой, распахнул все шкафы и осмотрел углы. Попутно обнаружил странную вещь за тумбочкой. Телефонный штепсель лежал рядом с розеткой. Николай вставил его в гнездо и, еще не взяв трубку, услышал гудки. Телефон оказался исправен, просто кто-то отключил его, а он по глупости… Хотя Лия, кажется, сказала, что забыла заплатить…

Где она теперь? Сколько у него времени, чтобы отыскать ее? И есть ли вообще у него время? Почему-то вспомнилось, как он тряс за плечи Таню Егереву, требуя, чтобы она рассказала, что же случилось с Викой, и как она отбивалась и кричала, чтобы он никогда не спрашивал ее… Неожиданно прихватило сердце. Воронцов машинально полез в карман за валидолом. Достал таблетку, но не положил под язык — бросил на пол. Существует только один человек на свете, который может пролить свет на происходящее — Аня Синицына. Та самая, которой опасностьугрожает в первую очередь. Ведь пока Аня жива и невредима, Лия для этого отморозка ничего не значит. Она ведь сама говорила: сначала Аня, потом — я… Значит, нужно в Москву…

Он решил предупредить Чубатого, но теперь его домашний и сотовый телефоны были безнадежно заняты.

Воронцов порылся в блокноте, отыскал адрес Синицына. Если поторопиться, можно успеть на самолет. Он уже вышел из квартиры, но вспомнил про Дика и болезненно поморщился. Что с ним будет? Заехать домой не получится. И тут же осенило — Вера! Николай вернулся, набрал номер соседки. Она сняла трубку после первого же гудка, как оперативник на связи.

— Вера, я улетаю в Москву. Пожалуйста…

— Присмотреть за девочкой?

— Нет. Лия пропала. Присмотрите за Диком. И еще. Там возле телефона лежит записная книжка. Позвоните, пожалуйста, Пахомову и скажите, пусть передаст Павлу, что я в Москве.

— Геннадию Николаевичу? — радостно воскликнула Вера и тут же прикусила язык.

— Вот это новость! — удивился Николай. — Так вы на него работаете?

— Нет. Просто встречались однажды. Счастливого пути. Берегите себя, — быстро протараторила Вера и положила трубку.

Немного озадаченный, Воронцов вышел из подъезда, сел в машину и направился в аэропорт. Несколько часов в ожидании самолета и время, пока он добирался до квартиры Синицыных, не прошли для него даром. Кое-что начало складываться в голове, меняться местами и проясняться.

Он позвонил в квартиру несколько раз, но не услышал за дверью никакого движения. Тогда он нажал кнопку звонка и держал ее так битых десять минут, пока из соседней двери не показалась голова недовольной старушки.

— Хватит трезвонить, — рявкнула она, — нет их. Все померли.

— Анна… Синицына здесь проживает? — спросил Воронцов строгим, официальным тоном. — За квартиру не платит. Если не найду ее — отключим свет всему подъезду. Прямо сейчас.

— Это как это? — возмутилась старушка. — Одна коза драная не платит, а нам всем страдать?! Ишь, чего удумали!

От возмущения старушка забыла про свой страх и вышла из квартиры, сжав пальцы в кулаки, словно собиралась броситься на Воронцова.

— А мне, бабушка, что говорят, то я и выполняю. Не я — так другой. Вот если б нашел эту Синицыну, поговорил бы с ней с глазу на глаз, тогда бы все по-другому повернулось. А раз нет ее и никто не знает где, придется всех вас лишить электричества.

— Погоди, не спеши. Значит, если сыщешь… Да только как ее сыщешь-то? Девка гулящая. При Антоныче гуляла, а теперь и совсем редко появляется. Видела ее один только раз. Шмыгнула мимо меня, даже не поздоровалась. Либо у подружек она теперь, либо в лесу.

— В каком лесу?

— Дом у них был на Селигере. Все время туда ездили. Может, она…

Но Воронцов уже не слушал. Он бежал вниз, перескакивая через ступеньку…

— Пахомыч, — орал он в трубку через пятнадцать минут с ближайшего почтового отделения. — Мне нужна машина. Срочно.

— Ты из Москвы?

— Да.

— Пашка говорит, девчонка твоя не объявлялась. Ни у тебя, ни дома. А машину устроим. Назови-ка мне адрес…

— Паша, — через полчаса Пахомов звонил Чубатому. — Пора подключаться. Люди есть?

— Почти никого. Ты уверен, что пора?

— Коля взял нашу машину и едет сейчас, погоди-ка, — он посмотрел на монитор, — выезжает из Москвы. Скорость — свыше ста.

— Попробую что-нибудь придумать. Вряд ли Воронцов так торопится от большой любви. Раз спешит, значит, что-то отрыл…

— Как пить дать!

26

9 января 2001 года. Селигер

Всю дорогу Глеб гнал машину так, словно за ними гнались. Ни слова не сказал. Врубил радио на всю катушку и словно отключился. Лия тоже не стала ни о чем спрашивать. Все шесть часов молча сидела, вцепившись в свою сумку, и смотрела строго перед собой.

Переехав мостик и свернув к дому, Глеб процедил сквозь зубы: «Вот и добрались». Лия оцепенела от его тона, но старалась не показать виду, что на душе у нее кошки скребут.

Галина поджидала ее на крыльце. Короткая стрижка и пепельный цвет были ей очень к лицу. Издалека Лие даже на минуту показалось, что перед ней действительно Аня — стоит на пороге и радостно машет рукой. Лия свернула с дорожки и побежала через сугробы кратчайшим путем. Она бросилась Галине на шею, замерла и простояла бы так всю оставшуюся жизнь, если бы та не стала тормошить ее:

— Ну же, ты совсем застыла. У Глеба в машине печка чуть живая. Пойдем скорее, я вас жду не дождусь с четырех часов. Почему вы опоздали?

— У нее спроси, — отмахнулся Глеб. — И еще спроси, где ее черти носили все время, пока я пытался дозвониться.

Но Галина ни о чем не стала спрашивать Лию. Она помогла ей снять пальто, потащила в комнату.

— Чаю с дороги или чего-нибудь покрепче? — спросила она для проформы, а сама уже лезла в буфет за стопками. — Глеб, ты присоединишься к нам? — крикнула она.

— Нет, — поморщился он. — Пойду посмотрю машину. Что-то там стучало всю дорогу.

— Прекрасно, — шепотом проворковала Галина, склоняясь к Лие. — Мы прекрасно проведем вечер и без него. Правда?

Лия молчала, рассеянно посматривая по сторонам. Она дождалась, пока Галина поставит на стол закуски, приготовленные на скорую руку, пока нальет ей на донышко водки и сядет напротив, подперев руками подбородок. Лия выпила, сморщилась, схватила апельсин. Приятное тепло разливалось внутри, и это придало ей смелости.

— Галочка, — сказала она, стараясь не смотреть бабушке в глаза. — Мы теперь богаты, правда?

— Сказочно, — проворковала Галина, пытаясь поймать взгляд Лии.

Она быстро исчерпала запас переживаний, вызванных гибелью Павла и Ани. И после того как все формальности остались позади, пребывала в самом счастливом расположении духа.

— Расскажи мне, — попросила Лия, — как все было.

Галина передернула плечами:

— Тебе непременно хочется знать это?

— Да, — твердо ответила Лия.

— Когда я вернулась в Питер, они приехали сюда. Глебу понадобились почти сутки, чтобы раздобыть какое-то взрывное устройство у своих… у своих старых друзей.

— У бандитов? — прямо спросила Лия.

— Лия, фу. Какие бандиты? Ты насмотрелась американских фильмов. Просто есть люди, у которых можно купить все, что душе угодно. Хоть космический корабль.

— И что было дальше?

— Дальше Глеб позвонил Павлу на трубку, представился менеджером банка и поздравил его с наступающим Рождеством. Его, — Галина подняла вверх палец, и тон ее сменился на торжественный, — и его наследницу — Галину Светлову.

Она засмеялась, словно рассказала самую веселую историю в мире.

— Знаешь, если честно, я надеялась, что старика хватит удар и не нужно будет никаких взрывов… Глеб уверял, что он орал так, будто его режут. К тому моменту Глеб уже все закончил с машиной…

— Но ведь Синицын мог позвонить в банк, проверить.

— Во-первых, он вряд ли усомнился, что звонят действительно из банка. Сразу стал подозревать, что я устроила какую-то пакость. А во-вторых, банк уже не работал. Начались рождественские каникулы. Что тут у них было между собой, можно только догадываться. Очевидно, Павел стал спрашивать Аню, как все было, и ее рассказ только усилил его подозрения. Не в милицию же ему было обращаться! Он решил немедленно ехать, чтобы разобраться во всем самому. И они поехали…

Галина снова расхохоталась, и только тут Лия догадалась, что она то ли выпила, то ли приняла что-то…

— Галочка, что ты собираешься теперь делать? — спросила Лия, не обращая внимания на ее смех.

Галина посмотрела на нее удивленно.

— Ты осуждаешь меня? — воскликнула она. — Не говори, пожалуйста, ничего. Я ведь вижу! Да как ты смеешь? Знаешь, чего я натерпелась потом, пока какие-то люди в военной форме таскали меня на свои дурацкие допросы?! А ты представляешь, как…

— Галочка, — прервала ее Лия холодно. — Я совсем не о том. Как ты собираешься распорядиться моими деньгами?

— Что? — Галина смотрела на нее, широко распахнув глаза. — Твоими?!

— Ты ведь сама говорила, что они мои.

— Они никогда бы не стали ни моими, ни твоими, если бы я не решилась на это. Если бы не Глеб…

— Кстати, ты ведь не станешь с ним делиться, правда?

Этот вопрос настолько ошеломил Галину, что она испуганно вжала голову в плечи и поспешно обернулась в сторону коридора.

— Замолчи, Лия, — попросила она, делая страшные глаза. — Я совсем не понимаю, чего ты хочешь и о чем говоришь? Мы взяли билеты на самолет. Завтра в полдень мы с Глебом вылетаем в Берлин. А ты присоединишься к нам позже.

— Когда? — Лия перегнулась к ней через стол. — И чего мне ждать? Пока он расправится с тобой и явится сюда, чтобы убрать последнего свидетеля? Неужели ты такая наивная, что думаешь… В общем, почему бы тебе не оставить мне немного денег? Скажем — мою часть. Может быть, я предпочла бы потратить их в России.

— Что ты такое говоришь? Ведь мы с тобой всю жизнь мечтали…

— …о теплых краях, где плещется ласковое море? Это ты рассказывала мне о них, ты о них мечтала. Ты, а не я!

Галина, словно протрезвев в одночасье, уставилась на Лию, затем прищурилась и забормотала:

— Это мужчина, да? Лия, кто он? Когда он появился?! Я всегда знала, что кто-нибудь уведет тебя.

Она обежала вокруг стола и обняла Лию, покрывая поцелуями ее шею.

— Он обманет тебя, не верь. Все мужчины одинаковы. И разве он станет любить тебя больше, чем я? Не надейся. Слышишь меня, маленькая моя девочка? Помнишь меня, моя любимая девочка? — руки Галины беспорядочно шарили по телу Лии.

Девушка отстранилась и порывисто встала.

— Ничего не поможет, — сказала она. — Я хочу остаться. И хочу, чтобы ты отдала мне мои деньги.

— Ты… — Галина пошла было к Лие, но вдруг остановилась как вкопанная, глядя ей через плечо.

Прислонившись к дверному косяку, на пороге стоял Глеб и смотрел на них исподлобья.

— Чего ты хочешь, радость моя? — спросил он, направляясь к Лие.

Галина преградила ему дорогу:

— Она не понимает, что говорит. Глеб, дай я…

Шмарин отшвырнул Галину к стене и ухватил Лию за руку.

— Повтори, что ты сейчас сказала!

Лия с плохо скрытой ненавистью смотрела ему в глаза.

— Очень интересно, — кривя губы, процедил Глеб.

Одним быстрым движением он заломил Лие руку за спину. От боли у девушки брызнули из глаз слезы. Пока она приходила в себя, Глеб подобрал с пола кусок бечевки и связал ей запястья. Когда Лия выпрямилась и попыталась освободиться, он одним ударом сбил ее с ног и бросил на диван.

— Там в коридоре скотч, — прохрипел он Галине. — Принеси.

— Глеб! — взмолилась та, но он не дал ей продолжить.

— Принеси, не то я сверну ей шею прямо сейчас.

Галина повиновалась, и вскоре Лия сидела в соседней комнате, связанная по рукам и ногам. Глеб хотел залепить ей рот скотчем, но Галина убедила его, что в этом нет никакой надобности, потому что единственный соседский дом стоит почти за пятьсот метров.

Он кивнул и вернулся в гостиную. Галина семенила за ним, уговаривая:

— Глебушка, давай поговорим спокойно. Она ведь совсем дурочка и не может помешать нам. Сядь, послушай меня.

Никогда еще эта женщина не говорила таким бабьим плаксивым тоном. Ему нравилось, что она унижается перед ним, чуть ли не в ногах ползает. Ощущение власти приятно щекотало сердце. Он сел. Основательно приложился к бутылке, выжидательно посмотрел на Галину. Почему бы не послушать ее? Она все равно не может изменить его решение. От девчонки нужно избавиться, и как можно скорее. «Отдайте мои деньги!» Надо же такое придумать! И ни малейшего страха в глазах. Будто с катушек съехала. Неужели верит, что бабка ее настолько любит? Нет, наверное, действительно свихнулась от счастья.

— Глеб, сам посуди, — быстро и сбивчиво говорила Галина, — мы завтра улетаем. Она все равно не успеет добраться отсюда до аэропорта. Давай оставим ее здесь. И знаешь… Мне кажется, она под наркотиками. Несет такую чушь, что страшно представить. Ну помнишь, — Галина попыталась улыбнуться, — когда ты на стене черта увидел? Или когда ты подумал… Вот и у нее сейчас такое же состояние. Не ведает, что творит. Глеб…

Он смотрел на нее презрительно сверху вниз и молчал. Галина еще долго распространялась в том же духе, а он, захмелев, решал проблему — прикончить девчонку сразу или сначала побаловаться с ней. Вторая мысль с каждой минутой нравилась ему все больше и больше. А что, если с ними обеими устроить какой-нибудь цирк? Одна пусть верещит связанная, а вторая пусть рядом по доброй воле трется и помогает.

Он представил себе на мгновение, как это могло бы быть, и волна жестокого возбуждения ударила ему в голову, заволокла мозг. Галина еще продолжала нести свой вздор, но теперь он не слышал, о чем она говорит. Взгляд его темнел и становился несносно тяжелым. Галина почувствовала перемену и, оборвав свою речь на полуслове, уставилась на него как кролик на удава.

— Раздевайся, — бросил ей Глеб.

Плохо соображая, что делает, Галина принялась торопливо стаскивать свитер. Ей почудилось, что она убедила Глеба, что он перестал думать о Лие, что согласился с ней. И поэтому… Она с благодарностью посмотрела ему в глаза и замерла. В его взгляде билась страшная темная сила, расплескивающая смерть.

— Нет, — задохнувшись от ужаса, пролепетала Галина. — Глеб! Нет! — Она бросилась на пол, пытаясь обхватить его колени, но тут же получила пинок в подбородок.

— Будешь делать все, что я говорю, иначе останешься здесь вместе с нею, — процедил Глеб.

С рассеченной губы на пол закапала кровь. Женщина удивленно посмотрела на маленькую лужицу, образовавшуюся на полу, приложила ладонь к губам. Сморщилась, собираясь заплакать, но Глеб не позволил ей этого.

— Быстро! — скомандовал он. — Или я за себя не отвечаю.

Галина поднялась и, то и дело бросая взгляд на Глеба, прошла в комнату к Лие.

— Раздень ее. Стащи все, что сможешь.

Она потянулась было к Лие, но та вдруг закричала оглушительно громко, забилась, и Галина отдернула руки. Глеб тут же оказался рядом и попытался залепить ей рот скотчем, но Лия увернулась и укусила его за руку…

27

9 января 2001 года. Селигер

Все время с тех пор, как сосед взорвался в машине, Игнат Тимофеевич проводил в глубокой задумчивости. После его звонка в область наехало много народу и с ним, конечно, не преминули провести дружеский допрос.

Рассказывать сопливому мальчишке-полковнику про бинокль и голых соседских баб было совестно, а потому наврал, что доил козу, услышал взрыв, бросился на дорогу — да поздно. Сказал, что сосед его был нелюдимом, а потому знакомство не получилось и больше он, собственно, ничего о нем не знает и сказать не может.

Полковник записал весь рассказ на магнитофончик, умещавшийся в его широкой ладони, сделал какие-то пометки в блокноте, проверил документы, отдал честь, узнав, с кем имеет дело, широко улыбнулся на прощание и ушел. А Игнат Тимофеевич остался один с тяжелым грузом на сердце. Как человек военный он прекрасно понимал, что в таком деле каждая деталь и мелочь ох как важны. И то, что он не сообщил о человеке, которого заметил в лесу, было первостатейным преступлением.

Но с другой стороны — как сказать-то? Мол, любопытен генерал на старости лет стал, чужие дворы в бинокль изучает, в чужие окна заглядывает. Стыдоба! Лучше пулю в лоб, чем такое признание. Но кошки на душе не то чтобы скребли, а прямо-таки раздирали генеральскую душу на части. Что бы Игнат Тимофеевич ни делал, куда бы ни шел, все его мучила мысль: как бы так устроить, чтобы сообщить о том человеке. Подговорить, что ли, Петьку-егеря, пускай он скажет, будто видел в тот день в лесу, неподалеку… Нет, на Петьку только взгляни кто, сразу поймет, что его словам верить нельзя — больно нос у него красный и лицо мятое и испитое.

В новогодний праздник, вместо того чтобы «Голубой огонек» включить, Игнат Тимофеевич сидел за столом в кабинете и, нацепив очки, бессмысленно чертил карандашом полосы на пустом листе бумаги. Собирался признание писать про дела свои с биноклем, но никак решиться не мог. Так Новый год и проморгал. Опомнился только в пять утра, когда нормальные люди даже по телевизору все пьяные…

В конце концов Игнат Тимофеевич решил так. Коли еще раз придут и спрашивать станут, повинится. Расскажет все как есть. Решил и с тех пор жадно ждал, не появится ли на их дороге военный «козлик». Но никто не ехал, и оттого у старого генерала разболелось сердце и начался форменный склероз: то козу подоить забудет, то курам корму не задаст.

В самом начале января почудился ему как-то звук мотора. От радости он замешкался, а когда спохватился и высунулся в окно, увидел, что машина прошла мимо его дома. Игнат Тимофеевич собрался было окно закрыть, чтобы не выстудить горницу, да вдруг заметил, что машина тормозит как раз напротив соседских ворот.

Только вот вышли из машины совсем не следователи, а дамочка с мужиком каким-то. Она побежала ворота открывать, он въехал, заглушил мотор. «Ну вот, — грустно подумал Игнат Тимофеевич, рассматривая парочку в бинокль, — снова новые соседи, да снова совсем не те, с которыми можно скоротать вечерок…» А тут женщина закружилась по двору, размахивая руками, мужчина радостно бросился к ней, подхватил на руки и потащил в дом. А Игнат Тимофеевич так и остался стоять у окна, не замечая, как клубы морозного воздуха вваливаются в комнату через подоконник и стелятся по полу. Подняв женщину, мужчина сбил с нее пушистую шапку, и серебристые короткие волосы упали ей на лицо.

«Вот так-так, — соображал Игнат Тимофеевич вечером за чаем, — значит, едва один мужик в могилу, она уже с другим кружится. Ну и нравы…» Через несколько дней машина снова загудела и уехала. А вот сегодня вернулся мужик, да не один. Привез с собой еще одну молодуху. Сынок, видать, бывшего соседа. Одной бабы ему мало. Вот две — в самый раз будут.

Затосковал Игнат Тимофеевич по прошлым временам, когда каждому мужчине полагалась только одна женщина, зато такая, с которой на других и смотреть не станешь; когда собирались большими семьями, ходили по грибы, аукались; когда еще даже в помине не было этой отвратительной распущенности нравов… Затосковав, он сел за стол и стал сочинять письмо своему полковому товарищу Борьке Савину, которого не слишком когда-то любил, но который теперь единственный из его боевых товарищей остался в живых. Борька хоть не самый большой удалец был, но обязательно поймет его и поддержит. Письмо выходило замысловатым и философским, таким, что Игнат Тимофеевич подумал даже начать писать статьи о нравственности или, скажем, военные мемуары.

Из глубокой задумчивости, свойственной каждому писателю, пусть и начинающему, его вывело слабое блеяние. Игнат Тимофеевич подпрыгнул на стуле. Так и есть: Манька сейчас разорвется от молока, а он тут трактаты сочиняет. Все склероз проклятый!

Генерал схватил пластмассовое розовое ведро — подарок сына — и через ступеньку поскакал вниз по лестнице. Быстро нацепил тулуп и, приговаривая: «Потерпи, потерпи, родненькая», — побежал к сараю, что стоял у самой границы соседского участка. Пока бежал да топал, почудился звук мотора, но как только остановился, все стихло. Решил — показалось.

Он быстро опустошил Манино вымя. Наловчился за четыре года изрядно. Посидел с ней минуту-другую, погладил по спине, как бы извиняясь, что причинил такие неудобства. И тут из соседского дома донесся истошный вопль. Похоже, кричала женщина. И похоже — не от большой радости. Игнат Тимофеевич вернулся в дом, водрузил ведро с молоком на кухонный стол и принялся мерить комнату шагами.

А что, если там беда, думал он. А что, если мужик, который поселился в доме, и есть тот самый — с наколкой, который, возможно, и помог соседу отправиться на тот свет. Сначала ему, а теперь еще и его девицу туда же спровадить хочет. Игнат Тимофеевич снова схватил бинокль, кинулся к окну. Да куда там! Темнотища — хоть глаз выколи. То ли дело у него — фонарь на участке горит так ярко, что не только двор весь освещает, но и дорогу… Вон как светит!

Игнат Тимофеевич обернулся по направлению к дороге и увидел человека, крадущегося вдоль забора. Тот продвигался быстрыми перебежками, прижимаясь к ограде так легко, что генерал сначала даже залюбовался — какая выучка! Должно быть, из армейских… А потом спохватился: куда же это он крадется, на ночь глядя? По всему выходило, что человек нацелился на соседний дом. Армейский! Сейчас время другое, бандиты выучку проходят почище, чем в армии или даже в нынешнем КГБ, который зовется ФСБ.

Однако у Игната Тимофеевича не появлялось больше желания к развитию философских тем по поводу дефектов нового времени в письменном виде, а возник сильнейший позыв выяснить, что же происходит у соседей. Позыв этот, правда, был по старинке оформлен в словах: «Перестрелять их всех, гадов, к чертовой матери!»

Он поднялся на чердак и достал двустволку, которой промышлял иногда по воронам. Охотой Игнат Тимофеевич брезговал, потому как любил всякую живность и считал недостойным себя, старого вояки, целиться в безоружного противника, будь он даже и белка. Но прожорливых ворон, пожирающих урожай, над которым он бился целое лето, к живности генерал не относил, а потому почти ежедневно стрелял по ним с чердака, откуда было сподручнее метить.

Он достал винтовку и решительно направился к двери. Нацепил тулуп, подпоясался, как следует, нахмурил брови, нагнулся за валенками и тут почувствовал, что в спине стрельнуло. И вспомнил, сколько ему лет. Посчитал еще раз — так ли? Выходило так. Выходило, что он уже вовсе не вояка и лежать бы ему на печи, а то до радикулита недалеко.

В свое время он, конечно, как и все, хлебнул окопной жизни с атаками, перестрелками и бешеным криком «Урр-р-ра-а-а!», но в войне, на его взгляд, были свои правила и не было никакой подлости, тогда как враг тыловой, то есть бандит, вызывал у него форменное возмущение своим коварством.

Игнат Тимофеевич сел в сенях на лавку, опустил голову и задумался. Здравый смысл подсказывал, что нужно покрепче запереть двери на засовы, задраить окна ставнями и тоже запереть, выключить свет и залечь с винтовкой где-нибудь на чердаке — на случай, если кто к нему сунется. Но гордость военная не позволяла сидеть просто так, когда кто-то по соседству орет благим матом.

Сколько он так просидел, неизвестно. Только гордость все-таки взяла верх. Игнат Тимофеевич встал, поохал, пока выпрямлял спину, и вышел на улицу в мороз, предварительно заперев дверь на два замка. Спрятав винтовку под тулуп, он с великими предосторожностями прокрался к сараю.

А на соседском участке уже творилось невесть что: женщины голосили, машина кряхтела, а потом грянули выстрелы — один, другой, третий…

Тут уж Игнат Тимофеевич не выдержал и, раздвинув доски забора (еще при Василии покойнике приспособились так друг к другу в гости ходить), ступил на вражескую территорию…

28

9 января 2001 года. Селигер

Воронцов никогда бы не отыскал эти два дома, если бы не подобрал по дороге полупьяного егеря Петра Петровича. Тот с удовольствием сел в машину, проехал до своего дома и сориентировал Николая, как двигаться дальше.

Темнота обрушилась внезапно. Воронцов с тоской посмотрел вверх, но ни звезд, ни луны не намечалось. Вероятно, на небе тучи. Некоторое время ему казалось, что он медленно движется в пространстве, не имеющем ни дна, ни покрышки. Летит на машине в воздухе. Черно было и сверху, и снизу, и по бокам. Постепенно он стал терять надежду отыскать в этой темноте два затерявшихся в незнакомом лесу дома. И вот, когда последняя, все еще висевшая маленьким облачком где-то над его головой надежда превратилась в ничто, далеко впереди он увидел свет.

Выезжать на освещенную дорогу он не стал. Бросил машину в лесу. Осторожно крался вдоль забора первого дома. Егерь объяснил, что ему нужно во второй. Собственно, если бы кто спросил, к чему такие предосторожности, ведь он приехал только затем, чтобы переговорить с молодой хозяйкой, Николай ни за что не ответил бы. Это был инстинкт, а инстинкты никогда не освещаются мыслью. Красный огонек внутри, который зажегся перед самой его встречей с Лией, превратился в большой костер, и теперь танец жадных языков пламени диктовал его поведение.

Во всем доме горел свет. В последнем окне слева мелькали тени. Николай подкрался к окну и ничего не увидел за узорами, на которые не поскупился здешний мороз. И вдруг из Дома раздался крик Лии. Минута — и Воронцов уже был на пороге, готовый ко всему. Он знал, кого встретит в доме, и жалел только о том, что не прихватил с собой оружие…

Глеб наотмашь ударил Лию по лицу, но она не замолчала, а завопила еще громче. Наконец ему удалось залепить ей рот скотчем, и в наступившей тишине они вместе с Галиной услышали, как скрипнула половица в прихожей.

Галина схватила свой свитер. Глеб вышел из комнаты, прикрыл дверь, крикнул:

— Кто там?

Но ему никто не ответил. Следом вышла Галина. Она успела одеться, зубы ее стучали.

— Показалось? — спросила она.

— Сразу обоим?

Глеб отодвинул ее к стене и медленно пошел по комнате. Не успел он пройти и трех шагов, как Воронцов бросился на него. Мужчины свалились на пол и покатились по комнате. Галина вскрикнула, но тут же опомнилась и кинулась к Лие.

Трясущимися руками она развязывала замысловатые узлы, помогая девушке избавиться от пут. Как только Лие удалось встать, она рванула к двери и стала в щелочку наблюдать за происходящим. Выражение ее лица менялось в зависимости от того, кто из мужчин брал верх. Если Глеб — глаза метали молнии, Воронцов — на лице появлялась улыбка.

— Он поможет нам, — шепнула она Галине.

— Кто поможет? — прошептала та в ответ. — Ты разве знаешь его?

Лия повернулась к ней.

— Я привела его сюда. Это Николай Воронцов.

Галина смотрела на Лию без всякой надежды.

— Тот самый, — добавила девушка.

— Что ты наделала!

Галина заметалась по комнате, не зная, как из нее выбраться. Рамы на окнах были зимние, двойные. Окно не открыть, только форточку. Пока Галина искала выход, мужчины переместились из гостиной в прихожую, и теперь оттуда доносились их тяжелое дыхание и глухие удары.

— Быстро иди за мной, там есть черный ход.

Галина поспешно прошла через гостиную в соседнюю комнату. Лия, не торопясь, направилась за ней, подхватив по дороге сумку, с которой приехала. Она шла, оглядывалась, останавливалась и снова делала несколько шагов вперед, словно не могла решить, как теперь быть.

Галина уже вывела машину из гаража, включила зажигание.

— Лия! — звала она. — Лия, немедленно иди ко мне!

Но Лия не торопилась. Она с жадностью следила за поединком мужчин, которые, похоже, выбивались из последних сил. Причем нельзя было с уверенностью сказать, кто же из них одержит победу.

Воронцов никогда не чувствовал себя таким беспомощным. Руки подводили, реакция была уже не та, что прежде, а противник оказался молод и бросался на него снова и снова, словно не чувствовал ни боли, ни опасности. Он кидался на Николая, как дикий зверь, и многие его удары достигали цели. К счастью, пока не самые страшные. Из дома они выкатились на снег. Но не один из них не чувствовал мороза.

Краем уха Николай уловил звук мотора. Это его насторожило. Неизвестно, один ли действовал Шмарин. Вдруг у него были сообщники? Мысли, пришедшие в голову так не к месту, в такой момент, когда думать строго-настрого воспрещается, сыграли с ним злую шутку. Он пропустил сильнейший удар в грудь и, отлетев на несколько шагов, упал на снег перед открытым сараем. Противнику оставалось только добить Николая, но он тоже не мог больше двигаться быстро, задыхаясь от борьбы. Пока Шмарин шел к нему, Николай вспоминал все свои познания в искусстве рукопашного боя. Долго он так не протянет. Нужен трюк. Хотя бы тот, которому научил его как-то Чубатый…

Глеб совершил ошибку, нагнувшись к Воронцову. Тот молниеносно схватил его и провел бросок через голову, благо Шмарин весил немного. Николай вскочил, но Шмарин не поднялся ему навстречу. Падая, он стукнулся головой о старые тиски и теперь лежал, не подавая признаков жизни.

Воронцов взял железный лом и осторожно приблизился к противнику. Тот приложился головой основательно. По виску ползла струйка крови. Николай пощупал его пульс. Похоже, потерял сознание. Но вот надолго ли?

И тут, словно очнувшись, он снова услышал звук работающего двигателя. Выглянул из-за угла. Женщина, сидевшая за рулем, на все лады звала Лию. Воронцов, не раздумывая, побежал к ней.

— Аня, — начал он. — Где…

Женщина посмотрела на Николая, и он пошатнулся. Мысли завертелись в голове водоворотом. Это же…

— Галя, — прошептал он. — Так, значит…

И тут за домом послышались выстрелы — один, второй, третий. Воронцов метнулся на звук, но поскользнулся и ухнул лицом в огромный сугроб. Вскочил, побежал снова…

Глеб лежал в метре от того места, где Николай его оставил. Видно, очнулся и пополз. Но кто-то остановил его. На спине зияли две дыры от выстрелов. Третий, вероятно, пришелся в голову. Подходить ближе, чтобы убедиться, что Шмарин мертв, не имело смысла.

Хлопнула дверца отъезжающего автомобиля. Но Воронцов не стал догонять женщину. Он с тоской смотрел себе под ноги. На снегу чернел пистолет, и Николай мог поклясться, что это не просто пистолет. Это именно его пистолет. И это именно тот пистолет, из которого только что застрелили Шмарина. Здорово он вляпался!

— Руки вверх! — услышал он за спиной.

Воронцов обернулся. Позади него, расставив ноги, стоял старик в тулупе военного образца и целил ему в голову из винтовки. Впору было расхохотаться от странных совпадений сегодняшнего дня, и он бы непременно так и сделал, если бы хватило сил. Но чувствовал он себя не самым лучшим образом — все тело гудело, а голова слегка кружилась. А потому Воронцов лишь удивленно уставился на старика.

— Руки вверх, бандит! Не то ляжешь рядом со своим дружком! — предупредил старик, и Воронцов невысоко поднял руки, чтобы старый хрыч не успел пальнуть с испугу, прежде чем он ему хоть что-нибудь скажет.

— От пистолета пять шагов в сторону! — скомандовал дед.

Воронцов послушно отступил и спросил вежливо:

— Вы сторож?

— Разговоры разговаривать не будем, — ответил Игнат Тимофеевич сердито, воодушевившись послушанием, неожиданно проявленным бандитом.

Николай тоскливо посмотрел на деда. Дед стоял в тулупе и при валенках. А Николай — в легкой кожаной куртке, один рукав которой теперь держался на честном слове. Прикинув, что мороз градусов под десять, Воронцов для приличия выждал еще несколько минут и обратился к деду:

— Стоять долго будем? Чего ждем?

— Своих! — неопределенно махнул рукой дед в сторону леса. — Сейчас подоспеют и скрутят тебя по всем правилам.

— А ты, дед, за кого? — осторожно поинтересовался Воронцов.

— Я те дам — «дед»! Сопляк-самоучка! Я генерал-майор. Я дивизией танковой командовал под Курском. Так что дернешься — мокрого места от тебя не оставлю.

Воронцов постоял еще немного и, чувствуя, что еще минута и он совсем околеет, снова попробовал заговорить:

— Товарищ генерал, я ведь свой. Подполковник Комитета государственной безопасности в отставке. Воронцов Николай. Паспорт в правом кармане. Стоять сил нет. Упаду, околею, намучаетесь вы со мной.

Игнат Тимофеевич посмотрел на Воронцова недоверчиво, пошарил в кармане и вытащил фонарик.

— Руки покажь, — требовательно приказал он.

Николай пожал плечами, но все-таки вытянул руки вперед вверх ладонями.

— Не так, с тыльной стороны.

Николай снова послушался, и дед долго светил фонариком, изучая его запястья. Потом отчего-то потерял к Николаю всякий интерес, опустил винтовку и подошел к лежащему ничком Шмарину.

— Он, — дед вскинул на Воронцова лучистый взгляд, словно чему-то очень обрадовался. — Птица с крыльями враскоряку. Точно — он!

Воронцов плохо соображал от усталости и холода, но все-таки взглянул, куда на этот раз упал луч фонарика. Глеб лежал на животе, раскинув руки, и на тыльной стороне правой ладони у него красовалась татуировка: орел, расправивший крылья.

— Вы его знаете? — спросил Николай.

— А как же! — начал было Игнат Тимофеевич и осекся.

Снова было неудобно рассказывать. Но мужик, что стоял перед ним, был ему чем-то очень симпатичен.

Он набрал в легкие побольше воздуха и сознался:

— Во время взрыва, в Рождество.

— Расскажите, — попросил Николай. — Только давайте войдем в дом.

Они вошли в дом, осмотрелись, сели под лампой в гостиной. Игнат Тимофеевич в двух словах обрисовал тот злосчастный день. Сказал, что услышал шум и визг от сарая, который стоит рядом с соседским участком, а тут как раз бинокль на глаза попался. Ну он и воспользовался, чтобы разобраться получше, что к чему.

— А женщину вы не разглядели? — с надеждой спросил Николай. — Какая она была?

— Нет. Я их только по цвету волос различал. Одна была рыжая, а другая — пепельная, словно седая. А в тот день женщина его была в шапке, В пушистой такой. Поди — пойми, кто из них.

В этот момент гул над домом, который Воронцов поначалу списал на гудение в собственной голове, стал громче и отчетливее. Игнат Тимофеевич встрепенулся, выбежал на крыльцо, схватился за винтовку.

— Это еще кто к нам пожаловал? — настороженно спросил он, разглядывая зависший над домом вертолет.

— Свои, — улыбнулся Николай, выходя на улицу. — Нужно к свету, а то не увидят…

29

Спустя немногим менее часа Чубатый стоял на кухне Игната Тимофеевича и пил из розового пластмассового ведра козье молоко. Отрывался он только для того, чтобы перевести дух и успокоить кающегося хозяина:

— Да что вы, товарищ генерал-майор, если б вы и рассказали про наколку, кто бы его нашел? Это вот только Коля наш… Ох, не зря я прилетел! — добавил он, имея в виду, скорее, молоко, которое обожал с детства, чем общее положение дел.

Воронцов сидел в тулупе Игната Тимофеевича, но никак не мог согреться.

— В общем, так, — начал Чубатый, окончательно оторвавшись от ведра и отставив его с глаз подальше, чтобы не смущало. — Говоришь, похоже, пистолет, который на снегу валяется, твой. Из него убили человека, которого ты перед этим порядочно изметелил. Больше никого в поле видимости нет, а значит, сам ты все это и устроил, правильно?

— Похоже.

— Как ты думаешь, это, случайное стечение обстоятельств или тебя специально подставили?

— Даже предполагать боюсь, — покачал головой Николай. — Кому это было нужно? Шмарину — нет, Галине — тем более, Лие — поверить не могу. Да и слишком импульсивный она человек, чтобы строить планы да еще меня, старую ищейку, так долго вести на поводке.

— Почему? Тебе ведь ваша случайная встреча теперь не кажется такой уж случайной?

Воронцов молча покачал головой. Вид у него был унылый.

— Хорошо, — Чубатому не терпелось поставить все точки над «i», — давай завернем с другого конца. Кто стрелял?

— Не Галина, — буркнул Воронцов, уставясь в темный угол.

— Конечно, та не могла, — встрял Игнат Тимофеевич. — Я в тени забора стоял, а Коля к ней в машину заглядывал, когда раздались выстрелы.

— Трое отпадают, — зловеще произнес Чубатый. — Шмарин тоже отпадает, вряд ли он бы сумел выстрелить в себя три раза, причем два из них — в спину. А значит…

Павел посмотрел на Николая и вздохнул.

— Как пить дать стреляла та, что прикатила с этим бандитом сегодня утром. — К тому же у нее была возможность присмотреться к твоему пистолету, — завершил Чубатый. — Так что повяжем обеих.

Воронцов вздохнул, но возразить ему было нечего. Хотя, как ни складывал он в уме два и два, у него никак не получалось четыре.

Они еще около часа обсуждали версию операции, которую Чубатый тут же окрестил «Наследница». Выходило так, что Павел Антонович Синицын оттяпал на заре перестройки хороший куш и затаился в московском муравейнике. Его сожительнице — Анжеле Саркисян — отвертеться от сообщников не удалось. Ту же участь разделили ее дочь и зять. Вероятнее всего, сообщники, не знавшие точно, у кого осели деньги Анжелы, искали и Синицына, но сами вскоре сгинули — время тогда было шальное, головы летели сплошь и рядом. Успокоившись, что его так никто и не нашел, или, наоборот, отчаявшись, что не сумеет прикоснуться к деньгам до конца своих дней, Павел Антонович стал потихоньку деньги тратить, чем вызвал подозрения родственников Анжелы — Галины Светловой и Лии.

Все помыслы женщин были устремлены к наследству, и поначалу они спокойно ожидали, когда Синицын умрет. Но тут у старика образовалась сердечная привязанность в виде Ани, которая неожиданно для всех стала его женой. Тогда, с помощью уголовника Шмарина, женщины решили действовать быстро и решительно. Синицына вместе с Аней устранили так, чтобы труп его жены невозможно было опознать, а место Ани заняла Галина.

— Вот здесь бы в этой истории и поставить точку, — перебил Павла Воронцов. — Двадцать четвертого старик и Галина сгинули. В права наследства вступила Анна Синицына, которую даже соседи по дому вряд ли опознают. Все! Деньги у них! Я-то тут понадобился зачем?

— А Шмарин? — удивился Чубатый. — Это ведь тебе не цепная безмозглая обезьянка. Ты думаешь, такой человек мог убить кого-то, если бы его просто попросили? Да он, наверное, спал и видел, как бы избавиться от двух этих дамочек да жить потом припеваючи. Мы ведь не знаем, что он с ними вытворял. Может, это вовсе не они, а он все затеял. Может быть, угрожал, пугал…

Воронцов только качал головой.

— Я могу объяснить, почему Лия разыскала меня, только одним, — начал Николай и нахмурился, потому что Чубатый изо всех сил пытался скрыть улыбку. — Кончай, — свирепо попросил он. — Не о том я. Она нашла меня, надеясь, что я смогу опознать в новоявленной Анне Синицыной свою юношескую пассию.

— Слушай, все хочу тебя спросить, да не решаюсь, — усмехнулся Павел. — Ты что, вот так, с ходу, при плохом освещении узнал ее? Ну и память у тебя, Воронцов, на баб…

Чубатый не выдержал — расхохотался.

— Да перестань ты, — обиделся Воронцов. — Ну, использовали меня, согласен. Нюх потерял. Но ведь не совсем отшибло… Так зачем Лия затеяла эту игру против собственной бабки?

— А представь, как бы здорово все вышло, если бы именно ты помог ей избавиться и от Шмарина и от бабульки любимой одновременно. Тогда бы все досталось ей.

— Я не могу поверить, что Лия устроила все это из-за денег.

— Ну, знаешь. Верь не верь, а факт налицо. Кстати, нам пора. Ребята уже закончили с местностью и трупом.

Они распрощались с Игнатом Тимофеевичем и направились к вертолету…

30

Николай удивился до глубины души, когда вертолет приземлился в аэропорту на Ржевке в Санкт-Петербурге. Он был настолько уверен, что они летят в Москву продолжать поиски, что ни разу не спросил Павла о маршруте.

— Что теперь? — поинтересовался Воронцов, выбираясь на воздух.

— Покажем тебя нашему врачу, — заявил Чубатый, — кое-где подлатать придется. Швов пять будет, — поморщился он, разглядывая правую скулу Николая. — Ты как, по-прежнему предпочитаешь водочку новокаину? А то заедем по дороге…

— Подожди, я не о себе.

— А! Ты о своей подопечной? У Галины Светловой на руках два билету. Они со Шмариным должны были сегодня вылететь в Берлин. В аэропорту ее ждут. Да и перехват работает. Им не удастся выбраться, не волнуйся. А делом займутся москвичи. Там сподручнее все концы схватывать, основные материалы — у них.

— А как же мы?

Чубатый обнял Воронцова за плечи и потащил к машине, выруливающей им навстречу.

— А мы, Коль, на подхвате.

Кроме нескольких рваных ран, которые пришлось штопать, у Воронцова были сломаны два ребра. Врач настаивал, чтобы он остался.

— Вы кто по званию? — рявкнул он.

— Подполковник, — пожал плечами Николай.

— А я полковник. И приказываю вам, младшему по званию, остаться в госпитале на неделю.

Николаю очень не хотелось признаваться военному врачу, что он в отставке и никакого отношения к их ведомству не имеет. Но пользоваться чужими привилегиями…

— Конечно, он останется, речи быть не может, — сказал Чубатый и подмигнул Николаю, мол, не робей.

Воронцов шепнул ему:

— Правда — не могу. Пес у меня дома. Пропадет.

— Да не ври ты, — так же тихо шепнул Павел. — Знаю я все про твоего пса. Он в надежных руках.

Николай уставился на него во все глаза, но Чубатый подтолкнул его к молоденькой сестричке, которая ждала, чтобы проводить больного Воронцова в палату, отдал честь и был таков.

31

10–14 января 2001 года. Санкт-Петербург

В госпиталь привозили ребят из Чечни. По вечерам все собирались в большой комнате и с азартом обсуждали новости, рассказывали о боевых действиях, о ночных вылазках. Николай чувствовал, что от этих рассказов кровь в его жилах бежит быстрее и ударяет в голову, как шампанское. Рядом с этими молодыми ребятами он чувствовал себя молодым. Закрывал глаза, и казалось снова — ущелье, костер, старые друзья.

По ночам он почти не спал, упиваясь собственными воспоминаниями, проклиная себя за то, что выбросил из жизни пятнадцать лет. Сейчас ему казалось, что после гибели Вики он заболел какой-то смертельной болезнью. Болезни этой еще не придумали названия и, конечно, средства от нее тоже не изобрели. Будто в жизни кто-то приглушил звук, цвет, отключил все чувства. Он ведь и впрямь некоторое время подумывал о том, чтобы уйти в монастырь. Даже съездил на Валаам. Хорошо хоть вовремя одумался.

Когда самое острое горе изжило себя, он не смог выбраться из потока обыденности, он плыл по ее течению, и течение это уносило его все дальше и дальше от прошлого. И если бы не встреча с Лией… Нет, он не мог на нее обижаться. Пусть она — само коварство, пусть, кроме этого дурацкого наследства, ей ничего не было нужно, пусть вся ее пылкая страсть — лишь маска, Воронцов был благодарен Лие за то, что она появилась в его жизни. Иначе он бы так и прожил остаток дней в серости и скуке. Лия встряхнула его, заставила целых десять дней заниматься тем, что он умеет и любит делать. И спасибо ей за это, и хватит. Точка. Это были десять дней, которые потрясли его мир.

Однако, начиная думать о Лие, остановиться он уже не мог. Что-то не складывалось в этой истории. Воронцова не покидало чувство, что он что-то упустил, проглядел, не придал чему-то значения.

32

15–18 января 2001 года. Санкт-Петербург

Выписавшись и вернувшись домой, Николай почувствовал такое одиночество, что готов был волком выть и лезть на стенку. Желания возвращаться к работе в мастерской не было. Мысль о том, что все кончилось и теперь жизнь снова войдет в наезженную колею, была невыносима. Дик, поначалу встретивший его с настоящим собачьим восторгом, вечерами тихонько выл, сидел у входной двери и даже пытался скрести ее лапами. Очевидно, Вера сумела околдовать его за неделю или кормила уж чем-то таким вкусным, что пес, выпусти его теперь за дверь, помчался бы к ней, не раздумывая.

Два дня Николай уговаривал себя съездить в мастерскую, оплатить счета за аренду и начать работу. Но он ждал, что с минуты на минуту зазвонит телефон и Чубатый или Пахомыч расскажут, как идут дела, попросят что-нибудь сделать. Да пусть хоть выпить пригласят, черти полосатые! Николай был готов на все. Но телефон молчал, будто умер. Даже Вера не звонила. Никому он теперь не нужен.

На третий день терпение Воронцова лопнуло, накал ожидания превзошел все мыслимые барьеры. Он сбегал к ближайшему ларьку и купил бутылку водки, чтобы хоть как-то снять напряжение. Возвращаясь, он исподлобья шарил глазами по окнам в надежде, что таинственная оперативница Вера наблюдает за ним и сейчас. Но никого не увидел, а потому вернулся домой злой, как сам черт, и тут же налил себе полный стакан водки. Но выпить не успел. Зловредный телефон наконец залился радостной трелью.

— Поправился? — гремел Чубатый. — Слушай, тут такие дела! Взяли Светлову в аэропорту, а девчонку твою — в поезде «Москва — Петербург». Нет, ничего они не говорят. Молчат обе. И что самое смешное, не можем никого найти, чтобы вывести бабку на чистую воду. Привозили тут двоих из Петербурга с ее старой работы. Те смотрели-смотрели да пожали плечами. Галине Светловой сейчас по паспорту…

— Пятьдесят пять.

— Вот! А выглядит не поймешь как. Волосы крашеные, три подтяжки.

— А в клинику обращались?

— Ага. Там сотрудники скорее себе харакири сделают, чем слово о пациенте скажут. Ссылаются на врачебную тайну. А на самом деле, думаю, держатся за свои места. Видишь ли, Коля, твоих-то показаний недостаточно, потому как ты весь в этом деле по уши.

У Воронцова пересохло в горле.

— Паш, — начал он, — я тут себе устроил отпуск после госпиталя. Может, чем…

— Я как раз хотел тебя попросить. Ты у нас мужик обаятельный. Попробуй съезди в ту клинику частным образом. Может, что и узнаешь…

— Диктуй адрес, — заулыбался Николай.

В приемной перед кабинетом главврача Воронцов просидел битых три часа. Длинноногая девушка поглядывала на него из-за компьютера с крайним неодобрением. Она же упреждала появление врачей в приемной. Рысью выскакивала из-за стола и бросалась им навстречу, грудью выдавливая назад в коридор.

Когда Николай окончательно устал ждать, девушка взяла телефонную трубку, покачала головой и объявила ему, что главврач, к большому ее сожалению, принять его не может, поскольку только что отбыл по вызову к одной из пациенток на дом. Воронцов вспылил, прорвался к двери кабинета, дернул ручку. Кабинет оказался безнадежно пуст. То ли там с самого начала никого не было, то ли оттуда был другой выход.

Назад по коридору шел как чумной. Завидев его, врачи и медсестры сворачивали, кто куда успевал. Одна молоденькая сестричка даже шмыгнула от страха в мужской туалет. Воронцов понял, что раскрыт, что тот, кто побывал здесь до него, напрочь все испортил и теперь нужно долго ломать голову, чтобы придумать выход из сложившейся ситуации.

Он вышел из здания и вдруг заметил на двери флигеля выцветшую табличку «Отдел кадров». Флигель давно не ремонтировался. Показной шик, который царил в клинике, в виде самооткрывающихся дверей, мраморных полов и просторных зимних оранжерей, на него не распространялся. За столом сидела женщина в накинутом на плечи пальто. Спросила простуженным голосом:

— По какому вопросу?

Воронцов присел напротив нее на стул:

— Да знаете вы, по какому я вопросу. Небось уже трижды проинструктировали.

Женщина вскинула на него удивленный взгляд.

— Я вас не понимаю, объяснитесь.

А сама отвернулась и принялась листать документы.

— Нам нужно опознать Галину Светлову, вашу пациентку, — Воронцову наконец удалось заглянуть женщине в глаза.

— Я не общаюсь с пациентками и ничем не могу вам помочь, — ответила она ему ровным механическим голосом, а глазами трижды показала на стол.

На столе лежало личное дело медсестры Зинаиды Козловой, уволенной по собственному желанию. Воронцов непонимающе уставился на женщину. Та закатила глаза и молча ткнула пальцем в адрес.

— Надеюсь, вы меня хорошо поняли, товарищ? — строго спросил она. — Если да, то прошу больше не отвлекать меня от работы.

— Простите, — пролепетал Воронцов и быстро направился к машине.

Зиночка, которую он разыскал достаточно быстро, никак не могла взять в толк, чего же он от нее хочет. Какое-то опознание, какая-то Светлова.

— Но я никого не помню с таким именем, — оправдывалась девушка. — Я и проработала там без году неделю. Вышвырнули из-за одной старухи… И знаете почему? Просила звать ее по имени — Галей. А как я могла? Она же мне в прабабушки годится. Нажаловалась, гадюка!

Воронцов смотрел на Зину, улыбаясь. В душе били фанфары.

— А вы как ее называли?

— Галина Ивановна.

— Правильно. Это она и есть. Опознать сможете?

— Труп? — похолодев, спросила Зиночка.

— Живая, — отмахнулся Воронцов.

— Вляпалась! — злорадно сказала Зина. — Права я?

— Правы. Только вывести ее на чистую воду не можем.

— Я выведу, — мстительно пообещала Зина.

— Нужно в Москву ехать, — осторожно сообщил Николай.

— A хоть на Северный полюс. Я еще тогда поняла, что она плохо кончит. Нет, не потому, что на меня наябедничала, вы не подумайте. За ней такой бандюган приезжал — страх божий. Кстати, билеты вы оплачивать будете?

— Разумеется.

— Ох, — вздохнула Зина, — верите ли, девятнадцать лет на свете живу, а в Москве еще ни разу не была. Да и вообще дальше Луги никуда не выезжала…

И Зина побежала собираться.

33

18 января 2001 года. Ашхабад

В то же самый день в Ашхабаде молодой лейтенант в строгом штатском костюме стучал в дверь Екатерины Ильиничны Синицыной. Он не стал ходить вокруг да около, а сразу же объяснил ей цель своего визита. Рассказал о гибели мужа, о том, что есть подозрения, что смерть его была неслучайной и замешана в этом женщина. И у следствия есть надежда, что, может быть, Екатерина Ильинична встречалась с мужем в последние годы или видела эту женщину.

— Когда лететь? — спросила Синицына.

— Сейчас, — развел руками молодой человек.

Синицына прошла в коридор и принялась натягивать пальто.

— Екатерина Ильинична, вы хоть передник снимете. И суп у вас на плите остался… — оторопел от такой прыти лейтенант.

В самолете она думала только о том, что провидение все-таки существует. Всю жизнь она на него надеялась, и вот наконец оно явило свой лик и ей. Часто, проходя мимо небольшой православной церкви, что неподалеку от ее дома, Екатерина Ильинична останавливалась и робко заглядывала внутрь. «Нет, — говорила она себе, — без истинной веры я через этот порог не переступлю!» А теперь, значит, — можно. Теперь открылась ей вера истинная, осветила ее душу. Не мстить она едет молодой сопернице, о чем часто мечтала, а помочь тем, кто собирается вершить над ней суд праведный. Помочь без злорадства, с одним только состраданием к усопшему Павлу.

Теперь, когда его уже нет на свете, она готова простить ему все…

Молодой лейтенант никак не мог решиться: рассказать или нет. Было у него еще одно задание, на выполнение которого ушла первая половина дня. Показывал соседям Синицыных снимок Шмарина, но никто его не опознал. А вот рабочие сразу признали в Шмарине москвича, который расспрашивал о Борисе. Лейтенант хорошо знал материалы дела. И понимал, что Бориса устранили потому, что он видел и запомнил настоящую наследницу. Но вот говорить ли об этом матери? Не хватит ли с нее горя? Когда самолет пошел на посадку, лейтенант решил, что говорить ничего не станет, потому как нет в этом никакой надобности…

19–26 января 2001 года

В конце концов, основываясь на показаниях Зинаиды Максимовны Козловой, которая узнала среди четырех женщин Галину Ивановну Светлову, и Екатерины Ильиничны Синицыной, заявившей, что это совсем не та молодка, на которую по старческому маразму польстился ее бывший муж, Галину Светлову удалось припереть к стенке, и она созналась, что действительно некоторое время выдавала себя за погибшую Анну Синицыну. Но — и только.

Проверили ее кредитную карточку. На счету оказалось ровно сто рублей. Известие это шокировало Галину, и она начисто отказалась отвечать на любые вопросы.

В связи с тем, что на Светлову было заведено уголовное дело, в банке были вынуждены выдать полную информацию относительно счета Анны Синицыной. Оказалось, что на счету осталось чуть более трех миллионов долларов. Остальные деньги были сняты через банкоматы.

На счет наложили арест. Подследственные на вопросы не отвечали. Колеса розыска вращались вхолостую. Дело зависло.

34

27 января 2001 года

Воронцов бродил по своей квартире как привидение. За последнюю неделю он осунулся и похудел — ни Чубатый, ни Пахомыч не давали о себе знать. Каждый вечер хватался за бутылку водки, но все не решался выпить — смотрел на телефон как зачарованный. «А вдруг я понадоблюсь им именно сейчас? Вдруг приедут, постучат, скажут — собирайся, есть дело».

Под глазами залегли темные круги. Бесцельное ожидание угнетало. Наконец Воронцов решился. Нужно звонить и проситься назад. Кем угодно. Пусть рядовым оперативником, пусть даже на подхвате. Только бы снова — в дело. Он уже почти созрел, чтобы позвонить Чубатому, но тут прорезался Ванька со своими извечными приглашениями. Он позвонил двадцать седьмого января с утра пораньше и вяло, словно по обязанности, спросил, не желает ли Воронцов принять участие в застолье по поводу его именин, где обязались быть многие их старые знакомые.

— Буду, — сразу же согласился Воронцов. — А Пахомыч явится?

— И не только он. Значит, ждать?

— Ждать.

— Надеюсь, не как всегда, — буркнул Иван и положил трубку.

В махонькой квартире Ивана было не протолкнуться. Столпотворение начиналось в коридоре и заканчивалось за большим столом, занимающим целую комнату. Гости были вынуждены сидеть с прижатыми к бокам локтями, зато все поместились. Воронцову отвели место рядом с Пахомычем. Чубатый оказался на другом конце стола. Заметив его, Николай обратил внимание на красивую строгую женщину, которой Павел активно подкладывал салаты и безуспешно пытался подлить вина. Поймав пристальный взгляд Воронцова, женщина повернулась и отчего-то показалась Николаю давно знакомой. Он перебирал в памяти всех бывших сотрудниц, с которыми приходилось сталкиваться по работе, но никак не мог вспомнить, кто же это.

Пахомыч толкнул Николая в бок:

— Знаешь, а у нас снова проблема. Если честно, не хватает светлых голов…

— Ген, а места для дурных голов еще остались? — спросил Николай и затаил дыхание.

— Подыщем, — разулыбался Пахомыч так, словно только и ждал от Николая этой просьбы.

Он поднял голову и показал Чубатому два кулака. Тот показал в ответ большой палец, мол, понял, здорово. «Спелись, — немного ревниво подумал Воронцов. — Помогли бы уж, если поняли…» Но радость от предстоящей работы, захлестнувшая его в тот же миг, начисто вытеснила все остальные чувства. Теперь он был самым счастливым человеком на свете. Каким же нужно быть идиотом, чтобы столько лет игнорировать приглашения Ивана. И какой же Ванька молодец, что не оставил его в покое, а все звонил и приглашал своим занудным голосом, который еще недавно слегка раздражал Воронцова. Сегодня он любил всех людей в мире. Он даже бандитов обожал за то, что они есть и дают ему возможность снова вернуться к работе. Он любил всех, кто сидит за этим столом. Ему было лишь немного досадно, что его не посадили с той красавицей блондинкой, которая теперь отбивалась от соленого огурца, настоятельно рекомендуемого Пашкой.

Когда гости разбились на компании по интересам — кто потанцевать, кто музыку послушать, — Воронцов с Павлом и Геннадием уединились на кухне, открыли окно и дружно закурили.

— Не так-то все здорово, — рассказывал Пахомыч. — Что мы можем пришить этим бабам? Светлова-старшая жила под чужим именем. Доказать ее причастность к гибели Синицыных вряд ли удастся. Ну махинации с банковскими бумагами. Года три наскребем. А внучка и того лучше. Прямых улик, что она стреляла в Шмарина, нет. К деньгам непричастна. Чиста, как только что выпавший снег. Ее отпустят. Годика через два Галина попадет под амнистию. И миллион долларов потихоньку всплывет у них где-нибудь в заморском банке.

— А может, и иначе, — поддержал Чубатый. — Бабулька сядет, а внучка укатит с деньгами. Это мне кажется более правдоподобным. Иначе зачем ей было подставлять Галину? Что думаешь, Коль?

— Дайте-ка мне денька два, мне в этом деле не дает покоя одна вещь… Рано пока говорить, может оказаться полным бредом, но я попробую…

Чубатый с Пахомычем понимающе переглянулись. Тут налетела Ванькина Катерина и потребовала, чтобы они немедленно закрыли окно и шли к гостям, потому что это свинство — бросать женщин на произвол зеленой молодежи и дряхлых пенсионеров. Она имела в виду своих детей и родителей.

В полумраке комнаты растекалась музыка Фрэнсиса Лэя. Воронцов не без труда отыскал среди гостей ту самую блондинку и успел пригласить ее раньше, чем подлетел Чубатый. Женщина протянула ему руку, а Николай со злорадством шепнул расстроенному Павлу: «А не нужно было с огурцами перебарщивать…» Глаза у незнакомки были светлыми и добрыми. Он попытался спросить, как ее зовут, но она только помахала рукой — не слышу. Музыка заглушала все…

Собираясь домой, Николай вспомнил и о Вере. Раз она подруга Катерины, раз знает Пахомыча, значит, должна быть здесь. Осторожно спросил о ней у Ивана. Тот рассеянно развел руками: была где-то, ищи сам. И посмотрел хитренько. Тогда Николай решился на хитрость. Громко объявил, что собирается уезжать, и пригласил подвезти тех, кому по пути — в сторону Светлановского проспекта. Говорил, а сам с надеждой смотрел на блондинку. Но откликнулась совсем другая женщина — невероятных размеров и крашеная в рыжий цвет.

Всю дорогу Воронцов поглядывал на попутчицу немного испуганно. Так вот какая она, его домработница. Нужно бы поблагодарить… Но женщина неожиданно попросила его остановить машину. «Спасибо, — помахала на прощание. — Остановили у самого моего подъезда…» Значит, не Вера. Значит, настоящая Вера не поехала с ним, хотя им и по пути. Обиделась, наверное. И правильно. Он должен был давно позвонить ей и поблагодарить за все. А еще лучше — купить коробку дорогих шоколадных конфет.

Вернувшись домой, он вспоминал разговор с ребятами и поймал себя на том, что думает теперь о Лие не иначе как о «деле». Попробовал вспомнить дни и ночи, проведенные с ней, но воспоминания стерлись, слово ничего и не было. Лия осталась там, далеко, совсем в другой жизни, которая не имела вкуса и цвета. А потому и воспоминания были черно-белыми, прокручиваясь старым скучным кинофильмом.

Он попытался сосредоточиться на деле, но Дик уже который раз подбирался к нему то с одной стороны, то с другой, робко помахивая хвостом и тычась мордой в ладони. Нужно было выйти с ним перед сном, иначе все равно не отстанет. Воронцов оделся и направился в сторону лесопарка. Дик радостно бежал следом, пытаясь ловить снежинки на лету.

Неожиданно на горизонте показался большой черный дог, и Дик, ощетинившись, пошел ему навстречу. «Только этого мне не хватало», — подумал Николай, подзывая собаку, которая и не думала его слушать. «Бедная Вера, как она только с ним справлялась?» Воронцов с трудом поймал пса и пристегнул к ошейнику карабин поводка. Оттащив мохнатого друга на приличное расстояние от дога, он поймал себя на том, что опять думает о Вере. Почему же она все время звонила ему, а теперь вдруг неожиданно пропала? Что там она говорила? Ваша девочка — грубиянка. Теперь Воронцов ничему бы уже не удивился. Возможно, Лия строила из себя беззащитную девочку только рядом с ним. «У вашей девочки гости». И в ту же минуту, словно кто-то спел ему снова:

Бетти хочет заведенье в понедельник открывать,

Только истым джентльменам хочет пиво подавать.

Говорит: «Я джентльменам буду как родная мать.

Только надо для начала, кто такие, разузнать».

Вот человек, которого он упустил. Конечно, пистолета он не трогал и на озере Селигер не стрелял. Теперь это ясно. Но вдруг все-таки он не случайный знакомый Лии? Больше все равно зацепок никаких. Только вот шансов его найти — ноль.

Хотя есть в этом деле и еще одна неувязочка… А вдруг?

35

28–29 января 2001 года

В полдень на дверях подъезда, где проживали Галина и Лия Светлова, появилось объявление. Жилконтора уведомляла жильцов, что стояк в пустующей квартире (Светловых) прорвало и в связи с его ремонтом с 18.00 сантехник будет ходить по квартирам, проверяя состояние отопительной системы. Внизу стояла приписка: «Просьба на звонки реагировать, иначе будут приняты меры».

С сантехником жильцам в этот день повезло. Мужчина оказался положительный, непьющий, а ко всему прочему обаятельный и внимательный. Долго выслушивал жалобы, рассматривал семейные фотографии и даже попил чаю с Ириной Яковлевной — домовой язвой, от которой все соседи шарахались. Ирина Яковлевна рассказала ему подробно обо всех жильцах, назвала имена и фамилии, у некоторых даже год рождения вспомнила. Каждому дала сочную характеристику и короткую справку об образе жизни и посоветовала обязательно заглянуть в сороковую квартиру, единственную в подъезде коммуналку, чтобы приструнить тамошних алкашей. В последнее время они не на шутку разгулялись. Пьют не просыхая.

Сантехник слушал ее доброжелательно и не торопясь. И почему-то делал в блокноте какие-то пометки, явно не относящиеся к трубам и батареям. Он почему-то спрашивал, не забыла ли Ирина Яковлевна еще кого-нибудь, всех ли назвала. И язва морщила лоб, терла виски, но как ни старалась, никого больше припомнить не сумела.

Тогда сантехник отправился дальше — рассматривать жильцов и задавать свои странные вопросы. Совсем не касающиеся цели его визита. Почему-то он спрашивал о жизни, но спрашивал так задушевно, что люди, изголодавшиеся по простому человеческому вниманию, по ласковому слову, обретая наконец возможность выговориться, отвечали ему пространно и искренне. Необычный сантехник слушал лучше самого профессионального психотерапевта или священника — не пропускал ни одного слова.

Воронцов часто вспоминал тот злополучный день, который начался с того, что Лия пропала из собственной квартиры, и закончился тремя выстрелами. Тогда, потрясенный исчезновением девушки, он решил, что проглядел, как она и Шмарин выходили из подъезда. Он даже не понял, как это случилось. Но поскольку действовать нужно было быстро, он перестал об этом думать. Теперь же, тщательно обследовав подъезд, он знал наверняка, что другого выхода здесь нет.

А вспоминая, как перебежками передвигался от одного телефона к другому, убедился, что не совершил ошибки, ни разу не выпустил дверь подъезда из поля зрения.

Оставалось признаться себе в том, что он не увидел, как Лия вышла из подъезда, только потому, что она из него не выходила. А раз на лестнице ее не было, значит, она зашла в какую-то квартиру. Теперь, переодевшись в робу и обвешавшись инструментами, Николай шел на ощупь, надеясь, что в одной из квартир он столкнется с чем-то важным, что прольет свет на… Нет, он почти наверняка знал, кого должен найти среди ее соседей. Но вот осталась последняя квартира, и надежда его растаяла как дым.

В сороковую квартиру, в ту самую коммуналку, из которой даже на лестничную площадку доносились пьяные голоса и нестройное пение, перемежающееся матом, ему идти не хотелось. Вряд ли это то, что он ищет. Он постучал в квартиру только для того, чтобы окончательно отказаться от шальной фантазии, которая вчера пришла ему в голову в Сосновке. Похоронить ее и забыть раз и навсегда.

На стук открыл маленький мужичок с подбитым глазом. Он долго не мог понять, что Воронцову нужно. Уразумев наконец цель визита, он пожал плечами и предложил Николаю самостоятельно обследовать комнаты, потому что жильцы сидели на общей кухне за столом, уставленным бутылками с водкой.

Николай лениво прошелся по комнатам — пустым и грязным. Одна была заперта на ключ.

— Эй, мужики, — крикнул он, — откройте последнюю, да я пойду.

Его не услышали. Разговор на кухне велся на повышенных тонах, потому как водка кончилась, деньги тоже, а добавить было некому.

Воронцов терпеливо ждал, пока на него наконец обратят внимание.

— Кто хозяин этой комнаты? — громко спросил он, чтобы покончить с осмотром.

— Нету его, — бросил ему через плечо один из собутыльников, — уехал.

— Хорошо, — Николай достал из сумки блокнот. — Как фамилия?

— Да откуда ж мы знаем? Не спрашивали. А звали Стасом.

Воронцов широко улыбнулся. Поставил ящик с инструментами на пол.

— Давно уехал?

— Давно, — отмахнулся мужик.

— До Нового года или после?

— Да вроде после.

Мужик снова отмахнулся от Николая и включился в бурные переговоры с товарищами. Пришла пора расставаться с образом сантехника. Николай подошел к столу, шарахнул по нему кулаком, вынул новенькое удостоверение, показал так, чтобы все видели, и рявкнул:

— Мне нужен ключ от комнаты. Иначе будем разговаривать в другом месте.

Мужики притихли. Один из них порылся в ящике кухонного стола, вытащил ключ и бросил на стол. Николай пошел в комнату, а следом потащился тот самый мужичонка с подбитым глазом.

Комната не представляла никакого интереса. Голые стены, полки с книгами, аккуратно застеленная кровать. Шкаф был пуст, антресоли — тоже. Николай сел на кровать, достал сигарету и задумался.

— Эй, — тихонько позвал мужичок, — как, говоришь, твоя фамилия?

— Что-то не припомню, чтобы я ее называл, — отрезал Николай.

— Не Воронцов, часом?

Николай выронил сигарету.

— Покажи-ка еще раз свое удостоверение.

Воронцов развернул документ. Сердце билось учащенно, предчувствуя новый поворот в безнадежном, казалось бы, предприятии.

— Стас говорил, что ты придешь. И еще говорил — дашь сторублевку.

— С какой это радости?

— Когда дашь, тогда и узнаешь, — хитро подмигнул мужичок.

Воронцов порылся в кармане, вытащил купюру, подумал немного, отдавать или нет, но все-таки решился. Мужичок схватил деньги, посмотрел на Николая как на отца — то ли родного, то ли небесного — и вдруг выскочил из комнаты. Не успел Николай подняться, как мужичок уже снова стоял на пороге и протягивал ему большой белый конверт.

— Держи, велено передать. Ну, я пошел?

На кухне при его возвращении оживленно загудели, хлопнула входная дверь, очевидно, кто-то отправился за очередной бутылкой. Воронцов заперся в комнате, чтобы не мешали, устроился на кровати, поджав ноги, и вскрыл конверт.

На колени Воронцову упали тетрадка и еще один конверт — поменьше размером и запечатанный. Он открыл тетрадь, перелистал. Добрая ее половина была исписана аккуратным крупным почерком.

«Здравствуйте, Николай Воронцов, — так начиналось послание Стаса. — Я знал, что рано или поздно вы меня найдете. Понял это, скорее, не по рассказам Лии, а когда вас увидел. Вы из тех людей, которые всегда идут до конца.

Ну что же. Поговорим о нашей общей знакомой — Лие Светловой? Вы, наверное, голову сломали, разгадывая ее ребусы? Не стоит. Все гораздо проще.

Лет в десять Лия потеряла родителей и скорее всего до конца своих дней не сумеет преодолеть последствия этого печального события. С тех пор ей постоянно нужно было чье-то плечо… И чья-то грудь, на которой она могла бы без помех проливать слезы. Вы, наверное, тоже заметили?

Сначала в ее жизни был только один человек — бабушка. Особа отвратительная и мерзкая. Она приучила девочку крепко держаться за свой подол, так как надеялась, что однажды та станет богатой наследницей. А чтобы узы их были прочнее, гнусная старуха развратила ее, считая, что любовная связь крепче прочих.

Но к несчастью старухи, у Лии оказался молодой симпатичный сосед, изредка промышляющий наркотиками, до которых и девушка и старая ведьма были большими охотницами. Сознаюсь, я приручал Лию не из большой любви, скорее — из любопытства, но поверьте, уж никак не из корысти, потому что тогда ничего о ней не знал.

Мне нравилась ее пластичность, податливость. Она была глиной, с готовностью принимающей форму, определенную рукой мастера. Мне пришлась по вкусу такая подружка, и после нескольких посиделок за травкой мы вступили в отношения более близкие, нежели дружеские.

Вот тогда ее и прорвало. Она влюбилась в меня, как кошка, и с тех пор принадлежала одному только мне. Для любого нормального мужчины такое самопожертвование было бы в тягость, если бы не одна деталь. Лия рассказала мне о синицынских миллионах, о планах своей ненаглядной бабуси и ее дружка-уголовника. Она сдала мне их с потрохами, испытывая к обоим одну только ненависть. Я не скоро узнал причину такого отношения. Оказалось, что бабулька однажды уступила Лию своему приятелю и тот с удовольствием изнасиловал девушку.

Представляете себе эту семейку? А потом они дружно ходили по ресторанам и объяснялись друг другу в любви. Тогда я искренне жалел Лию и надеялся помочь ей вырваться от таких родственничков. Но не менее искренне я жалел себя…

Мои родители, сколько я их помню, любили приложиться к бутылке. И не знаю, почему Бог наградил их сыном-трезвенником. По всем законам природы им полагалось родить дебила и пьянствовать с ним вместе. Я промучился с ними восемнадцать лет, мечтая окончить школу и вырваться из удушливого семейного мирка с запашком перегара. Я был первым учеником, поступил в иняз и был лучшим студентом. После института меня распределили в среднюю школу и предоставили жилплощадь в виде той убогой коммунальной комнаты, где вы сейчас находитесь.

Жизнь моя снова зашла в тупик. Мне была невыносимо противна моя работа, но куда было податься? Переводчиком? Экскурсоводом? Беспросветная скука. Я любил Джойса и Фолкнера, писал литературные эссе, которые никто не печатал. Я не вписывался в обыденную жизнь этой страны. И единственной моей мечтой было покинуть ее бескрайние пределы, наполненные людьми, ничем не отличающимися от моих соседей.

Все завертелось, когда Синицын неожиданно для всех женился. Бабка со своим уголовником начали действовать, а мы с Лией разработали свой план. Когда ее «Галочка» вернулась из Москвы, Лия подсыпала ей сильнейшее снотворное. Старушка выключилась из жизни до половины первого следующего дня, дав мне возможность заменить ее банковскую карточку на аналогичную, только, разумеется, уже без той крупной суммы.

С того дня я снимал небольшие суммы в банкоматах и мы с Лией готовились к бегству. И вот тут-то я понял, что не смогу тащить по жизни такую обузу, как эта девочка. Ее тяжелые депрессии и мрачные взгляды изрядно утомили меня. Сознайтесь, Николай, вы ведь почувствовали то же самое? Хотя, может быть, и нет. Вспоминаю, как вы ворвались к нам в комнату, словно разъяренный Отелло. (Не сердитесь, очень уж хочется вас поддеть. В конце концов, вы увели мою любовницу, так что имею право…)

Тогда я уже мысленно распрощался с Лией, потому что оформил загранпаспорт, визу и купил билет. Куда — говорить не стану. Дам возможность еще немного побегать за мной… А Лия ни в какую не желала ехать, пока не сведет счеты со своей старухой. Вот тут я и подбросил ей мысль о вас. Если уж бабка вас помнит, почему бы и вам не опознать ее.

Нашли мы вас легко. Есть такая программа в интернете, через которую можно отыскать любого, зная фамилию, имя и год рождения. Ваш год рождения мы знали. Лия должна была провести у вас один вечер. Не знаю, каким образом она собралась заставить вас ввязаться в это дело, но мне тогда уже было все равно — загранпаспорт жег карман. Наш отъезд был назначен на десятое января. Тянуть дальше становилось опасно.

Она ушла и не вернулась. Я сумел пробраться к вам только пятого и понял, что она в вас безнадежно влюбилась. Уж не знаю, как и чем вы ее околдовали, только факт был налицо. Я отсыпал ей травки и попробовал убедить, что она страшно рискует, да и вообще сошла с ума, связавшись с бывшим кагэбэшником. (Это мне особенно не понравилось.) Но она была настроена решительно, сунула мне пистолет и попросила спрятать до поры до времени.

Девятого, накануне нашего предполагаемого отъезда, она прибежала ко мне и велела никому не открывать дверь. Мы наблюдали за вашей машиной. Когда вы уехали, она позвонила уголовнику, с которым должна была встретиться, забрала у меня ваш пистолет, поцеловала в лоб и сказала «прощай». В глазах у нее светилась отчаянная решимость.

Это все, что я хочу вам рассказать. Потому что мне пора собирать вещи. Через несколько часов я покину эту страну. Да, я прихватил часть денег. Тратить их собираюсь скромно, так, чтобы хватило до конца дней. Буду ездить по Европе, ходить по музеям и библиотекам. Знаете, как-то очень стосковался по счастью…

На прощание я оставил своим соседям тысячу долларов. Надеюсь, они упьются до смерти. А если нет, то, может, хоть сотенная, которую я пообещал им от вашего имени, их доконает. Пусть пьют до тех пор, пока не вымрут все до единого. Эту страну можно вылечить только так!

P.S.

Хочется еще сказать, что вором я себя не считаю. Беру деньги, принадлежащие ворам. Поэтому совесть моя абсолютно спокойна. Почему я думаю, что они краденые? Посудите сами, разве у нас можно заработать столько честным трудом? В бытность учителем моя ставка составляла пятьсот рублей. Вы можете сказать, что в конечном счете, деньги принадлежат государству, но это означает лишь то, что в скором будущем их приберет к рукам другой мошенник.

P. P. S.

Я вернулся с порога, чтобы сделать эту приписку!..»

Последние строки, действительно, были написаны уже не так аккуратно и другими чернилами.

«…Все-таки чувствую себя подлецом, бросая ее на произвол судьбы. А потому хочу дать ей шанс. Меня вы все равно никогда не найдете, в этом я уверен. Боюсь, что Лия натворила глупостей, а потому хочу помочь ей. Тюрьма — не самое лучшее место для несчастной девочки. Вскройте второй конверт. Вы можете напечатать там все, что душе угодно… А подпись я поставил.

Смешно, но я все-таки что-то да вынес из этой страны: дурацкую тягу к исповедям! Надеюсь, эта была последней…»

Воронцов вскрыл второй конверт. В нем лежал большой чистый лист бумаги, а внизу стояла подпись с расшифровкой — Стас Фомичев. Ниже от руки было дописано: «С моих слов записано верно. Полностью признаю свою вину за все вышеизложенное».

В квартире уже давно стояла полная тишина. Ее обитатели спали на кухне, уронив головы в тарелки с ошметками рыбы или пристроившись на полу у батареи. Николай забрал вещи и вышел в морозную январскую ночь. Он ехал домой и ни о чем не думал. Дома открыл форточку, потому что то ли воздуха не хватало, то ли чего-то другого, очень важного, без чего не уснуть ни в эту, ни в последующие ночи.

Он уже и не рад был, что разыскал мальчишку. Тот поставил его перед выбором, которого Николай сделать не мог. Он тупо смотрел на чистый лист и с тоской думал о том, что теперь вполне может попробовать вытащить Лию. Вряд ли будет справедливо, если бедная девочка с исковерканной судьбой попадет в тюрьму. Но это значило обмануть своих. Скрыть правду от Пашки, от Пахомыча. И с какой стати? Лишь потому, что он провел с девочкой несколько счастливых ночей и она тронула его сердце?

Состояние было отвратительное. Николай был сам себе противен. Негодяй мальчишка! Вроде бы совершил благородный поступок. А Воронцов как бы теперь ни поступил, с одной стороны, выходил героем, а с другой — предателем.

Всю ночь Николай провел в мучительных раздумьях. Лучше бы он не вскрывал второй конверт. Надо было порвать его сразу или отнести ребятам. И, собственно, зачем он стал читать тетрадь? Ну получилось у него, ну разыскал, куда подевались оставшиеся деньги. Взял бы конверт, сдал, как положено, Чубатому, написал рапорт. А теперь вот сидит и не знает, что делать.

Чтобы узнать, как поступить, нужно было разобраться в главном — кто он? Благородный рыцарь, защищающий несчастных девочек, или оперативник — сухой и жесткий, действующий по уставу и не нарушающий законов военного братства?

В восемь утра Николай входил в кабинет Чубатого, так и не приняв решения. В его папке лежали тетрадь Стаса Фомичева и возможное признание.

— Что-то ты плохо выглядишь, — насторожился Павел. — Глаза красные, как будто не спал всю ночь.

— Пытался раскрутить одну версию, — Воронцов начал издалека, надеясь, что, когда дойдет до главного, верное решение всплывет само собой. — Полночи провел, изучая соседей Лии Светловой.

— Кстати, девчонка заговорила сегодня утром. Призналась в убийстве Шмарина и снова замолчала. Зачем ей было его убивать? Не интереса жеради…

У Воронцова словно гора с плеч упала. Он вздохнул так тяжело, что Чубатый поднялся с места:

— Коль, тебе нехорошо?

— Было нехорошо, — ответил Николай. — Теперь уже значительно лучше. Знаешь, работать господом богом — ужасно тяжело.

Он бросил на стол перед Чубатым большой белый пакет.

— Вот почитай, поймешь.

Эпилог

Все закончилось довольно быстро. Дело передали в суд. Галина получила срок на полную катушку. Ей не удалось отвертеться от статьи за соучастие в убийстве. Лие приговор смягчили. С помощью психологической экспертизы ее адвокат сумел доказать, что девушка была легкой добычей для преступников. К тому же старалась вывести их на чистую воду. Пусть весьма странным способом, однако…

Николаю разрешили повидаться с Лией после суда. Она выглядела совершенно разбитой и потерянной. «Я не знала, что есть такие люди, как ты. Прости», — единственное, что она ему сказала. А он вообще ничего ей не сказал. А подумал лишь, что Лия — это уже прошлое. Такое далекое, что кажется еще дальше, чем прошлое с Викой.

Дома он все-таки выпил водки. И после двухсот граммов вдруг подумал, насколько важно для каждого человека его прошлое. И как грустно, что люди делают глупости в настоящем только потому, что так велит заноза, которую они носят в памяти.

А когда выпил триста граммов, прошлое представилось ему в виде опавших осенних листьев. Их можно старательно сметать метлами, сжигать. Но есть ли на свете хоть один дворник, способный угнаться за листопадом? Пусть уж эти листья покрывают землю, гниют под снегом, а весной в благодатную, удобренную ими почву можно будет посадить новые семена. И они взойдут…

Засыпая, Николай успел еще подумать, что после зимы обязательно наступит весна…

Вот возьмет он и женится на Вере. Из нее выйдет надежная жена оперативника. Всегда — на боевом посту, все понимает. А готовит — просто пальчики оближешь…

На следующий день, в субботу, протрезвев, Николай посмеялся над своими мыслями о женитьбе на домработнице. Все, со спиртным пора завязывать. А вот отнести Вере коробку конфет, которую давно приготовил, поблагодарить за помощь и попросить снова спасти его неустроенный быт нужно обязательно. Времени на домоводство теперь совсем не оставалось, да и куда ему тягаться с заботливыми женскими руками.

Вечером он взял конфеты и лениво пополз наверх знакомиться с таинственной домработницей. Позвонил, заготовив вежливое приветствие. В последний момент посмотрел на ноги. Смешно получилось — при костюме и в клетчатых тапочках. Забыл про ботинки…

А подняв глаза, он и вовсе позабыл, куда шел, куда пришел и что собирался сказать. На пороге стояла та самая красавица блондинка, с которой он танцевал у Ваньки на именинах.

— А вот и я! — только и сумел сказать Николай и широко улыбнулся хозяйке.

Над его головой легким облачком уже кружилась мелодия Фрэнсиса Лэя. Он даже вспомнил, что называется она «История любви».

И Вера улыбнулась ему в ответ.

2001 г.

Content

Наследница
Елена Богатырёва

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Эпилог