Лоу Роберт

Оскал дракона

Реквизиты переводчика

Переведено группой «Исторический роман» в 2017 году.

Книги, фильмы и сериалы.

Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel

Над переводом работали: gojungle, vasso79, Oigene, nvs1408 и olesya_fedechkin.

Поддержите нас: подписывайтесь на нашу группу В Контакте!

Яндекс Деньги

410011291967296

WebMoney

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377

PayPal

istoricheskij.roman@gmail.com

VISA, MASTERCARD и др.:

https://vk.com/translators_historicalnovel?w=app5727453_-76316199

Восточный Гёталанд, 975 год

Солнце скрывалось за свинцовыми тучами с серебристыми просветами. Шелестел дождь, и черные волны лениво вздымались, подобно моржу на камне, ветер бросал легкую морось брызг мне в глаза.

— Сейчас бы шторм, — заявил Хаук-Торопыга, и конечно же, был прав. Шторм мог бы остановить наших врагов, входящих во фьорд с попутным ветром, под большим парусом в зеленую полосу. На носу корабля ощерился змей, и парус выглядел, будто крылья дракона. Именно так корабль и назывался.

Весла «Сохатого» погружались в воду, но двигались, только чтобы держать носовую фигуру по ветру, который нес наших врагов прямо на нас; не было смысла утомлять себя греблей — наша команда была неполной, а с их стороны нам противостоял полный хирд, облаченный в броню. Когда мы увидели, что они спускают парус, то поняли — они готовы к бою.

Тем временем воины занимались обыденными вещами — затягивали ремни, проверяли клинки, заплетали волосы в косы, так что они хлопали на ветру. С нами были все воины ярла Бранда с «Черного орла», за исключением шестерых, а также кузнеца Рефа и лекаря Бьяльфи, которые сопровождали женщин, детей и трэллей [1]; все они вышли из усадьбы Гестеринга и поднимались в горные долины с достаточным запасом пищи и старым парусом вместо палатки, захватив с собой все, что смогли унести. Прочь от гнева Рандра Стерки, спасаясь от жестоких воинов, находящихся на борту «Крыльев дракона».

Я надеялся, что Рандр Стерки удовлетворится обычным грабежом, сожжет Гестеринг и не продвинется далеко от берега. Я оставил ему добычу — кур, овец и свиней в загонах, но если он хотел напасть на Обетное Братство — то вот, мы здесь, ждем его на море.

Однако я знал, что подтолкнуло Рандра к этой атаке, и не мог винить его за это. Я чувствовал себя так, будто проглотил копье, а мои кишки расплавились, так всегда бывало перед битвой, когда предстояло сойтись лицом к лицу с воинами, которые хотят проткнуть тебя острым железом, но в этот раз я бы не хотел оказаться в другом месте. Я находился там, где должен быть, защищая себя и всех остальных, в том числе неоперившихся птенцов, еще не научившихся летать, от мести морских налетчиков.

Жестоких воинов, таких же, как и мы.

Гизур раскачивался от нетерпения, он напомнил мне маленькую бешеную обезьянку, однажды я видел такую в Серкланде, его обветренное лицо чем-то походило на ее мордашку, что заставило меня улыбнуться. Его озадачила моя улыбка, учитывая то, с чем нам скоро предстоит столкнуться, и он ухмыльнулся в ответ.

— Нужно убрать весла, ярл Орм, пока они не сломались при ударе.

Я кивнул. Когда корабли сталкиваются бортами, весла с этой стороны нужно втянуть, чтобы они не сломались. На борту началась суматоха, стоял грохот — весла втягивали и укладывали вдоль, воины громко ругались, когда рукояти весел били их по ногам, и только сейчас я отчетливо разглядел ощерившуюся носовую фигуру «Крыльев дракона», услышал пока еще нечеткие голоса и команды, увидел блеск их оружия.

Я наблюдал, как мои люди сворачивают и укладывают парус, а тем временем двое из команды ярла Бранда протиснулись через сгрудившихся воинов почти к самой носовой фигуре «Сохатого», на ходу накладывая стрелы и натягивая тетивы луков, переступая через уложенные весла и расталкивая всех в стороны. Они выстрелили; услышав вопли, мы одобрительно закричали, затем последовали проклятия, когда ответные стрелы вонзились в деревянную обшивку. Один из наших лучников, Калф Сигни, крутанулся и схватился за предплечье, пробитое стрелой.

— Промазали, как я и думал, — проревел Финн, взял щит и пошел на нос, толкнув плечом облаченного в кольчугу Нес-Бьорна, который направлялся туда же, они впились друг в друга свирепыми взглядами.

— Я лучший воин ярла Бранда на «Черном орле», — прорычал Нес-Бьорн.

— Сейчас ты не на «Черном орле», — заметил Финн, и здоровяк неохотно дал ему дорогу, позволяя занять свое место. На «Крыльях дракона» шагал его противник, лучший воин вражеского корабля, облаченный в кольчугу, на голове — шлем, в руке — щит, но в другой руке лишь обычный топор.

Они свернули парус, втянули весла, оставив «Крыльям дракона» достаточно скорости, чтобы столкнуться с нами, круша борт «Сохатого» и сбивая с ног не готовых к столкновению людей. Команда Рандра взревела, в наш борт вонзились топоры, их владельцев прикрывали щитами, потом враги потянули за веревки на рукоятях топоров, железными зубами впившихся в «Сохатого», и начали притягивать корабли, словно любовники в объятьях.

Один воин завопил, когда топор притянул его за ногу к борту, загнав в капкан, как лису. Он дергался, пытаясь освободиться. Пока он вопил во все горло, я вспомнил его имя — Хольгейр. Его зовут Хольгейр.

По мачте позади моей головы чиркнула стрела. Я не надел кольчугу — потому что не был уверен, смогу ли сбросить ее, если окажусь за бортом. Ботольв, стоящий справа от меня, услышал мои проклятия и усмехнулся.

— Теперь ты знаешь, каково приходится мне, — прокричал он, а я улыбнулся его безумному восторгу. То была старая шутка — что великан Ботольв никогда не найдет кольчугу, которая пришлась бы ему впору. Затем он запрокинул голову и громко проревел свое имя. Люди Рандра Стерки кричали и завывали; корабли ударились бортами, и воины бросились вперед, оба корабля заскрипели и покачнулись.

Самое страшное в бою — первые мгновения, первое кровопролитие, потом страх уходит и начинается тяжелая работа. Смрад, ужас, скручивающий кишки в узел, и дикая ненависть были привычными для меня ощущениями, но этот грязный и непосильный труд всегда заставлял меня попотеть. Будто ты вспахиваешь каменистую землю, плуг выворачивает все новые камни, ты спотыкаешься о них, мышцы дрожат от усталости и все тело ноет от натуги Хотя ярл не обязан находиться в самой гуще схватки, по крайней мере не всегда, но всегда должен твердо стоять на своем месте, как дерево посреди бушующего водного потока, и быть спокойным и невозмутимым.

Я стоял как скала, за щитом Ботольва, наблюдая за командой «Крыльев дракона». Всей толпой в яростном порыве они бросились вперед, так что под их весом оба корабля накренились и почти коснулись кромками бортов воды. Они сражались, рубились, умирали, а я отправил нескольких воинов резать веревки, которыми были стянуты корабли, наши лучники стреляли в людей на «Крыльях дракона», крепко держащих веревки.

С раззявленными в крике ртами воины Рандра кололи копьями и размахивали топорами, кто-то из них облачен в кожаные доспехи, а некоторые и вовсе в самодельные нагрудники, просто обмотавшись веревкой с узлами. Среди многообразия их шлемов я не заметил ни одного искусной работы, их мечи в зазубринах походили на собачьи челюсти; даже лучший боец Рандра Стерки, стоящий на носу и облаченный в кольчугу, орудовал обычным топором. Тем не менее, они были полны ярости в стремлении отомстить, и это придавало их рукам силу, а клинкам — остроту.

Сам Рандр стоял в центре корабля и сыпал невнятными проклятиями, он находился в окружении воинов, которые выделялись на фоне остальных, как овечий помет на снегу. Мои колени подогнулись при взгляде на этих людей в грубо выделанных звериных шкурах — их вытаращенные глаза ничего не видят, по бородам течет пена, на руках кровью намалеваны защитные руны, они мастерски владеют оружием. Некоторые вооружены мечами, и я заметил, что клинки сильно изношены и применяются часто.

— Медвежьи шкуры! — проорал мне в ухо Ботольв. — У него есть берсерки, Орм…

Я и так смотрел на них, их было двенадцать, они выглядели как волчья стая в предвкушении резни. Берсеркеров раньше не было в команде Рандра Стерки. Где он их взял? У меня пересохло во рту; я видел как они рычат и завывают, расталкивают своих же, кто не убирался с их пути.

Первый из них — белобрысый, со спутанной бородой, добрался до борта и завыл, задрав голову к небу, затем в прыжке бросился на моих воинов еще до того, как ослабли жилы на его шее; они рубились с ним с отчаянной яростью людей, которым некуда бежать. Остальная стая последовала за белобрысым, их подбадривал своим ревом Рандр Стерки, стоя возле мачты, в пылу боя его лицо побагровело и исказилось от ярости.

— Мы должны убить свинорылого, — прорычал внезапно оказавшийся с другой стороны от меня Нес-Бьорн, указывая на Рандра. Если он и проклинал ярла Бранда за то, что оставил их служить мне в этот роковой день и час, то его каменное лицо ничего не выражало.

— Сначала остановим берсеркеров, — сказал я как можно спокойнее, наблюдая за белобрысым. Он продвигался вперед, оставляя за собой кровавый след и вопли раненых. Ботольв приподнял щит, перехватил копье с тяжелым наконечником и бросился вперед, ковыляя на единственной ноге. Я приподнял меч, нацелив его врагу в горло, мое сердце упало в пятки и бешено колотилось при виде берсерка, прорубающего дорогу прямо ко мне.

— У нас тоже есть такой человек, — произнес Нес-Бьорн, перехватив топор.

Тут за моей спиной раздалось низкое рычание, напоминающее рев кабана, и я обернулся в тревоге. Обнаженный по пояс воин, покрытый татуировками — рунами силы, в каждой руке по топору, перемахнул через моих людей, и они шарахнулись в стороны, когда он сошелся с вражеским берсеркером. В мгновение ока белобрысый пал, и топоры закрутились в руках Стигга Даси, кровь забрызгала его рунные татуировки. Он метнулся в рычащий вихрь рук, ног и топоров на переполненный борт «Крыльев дракона».

— Стигг Даси, — указал на него Нес-Бьорн, раздвинув губы в жестокой усмешке, а тем временем воин по прозвищу Робкий завывал, рубил, а потом умирал на вражеском корабле.

— Но их двенадцать, — произнес я, и Нес-Бьорн нахмурился.

— Уже одиннадцать, нет, десять — Стигг знает свое дело. Что прикажешь, ярл Орм, предводитель Обетного Братства? Или будем просто стоять и считать?

Я молчал, тогда он растолкал локтями людей, протискиваясь на нос, где, тяжело дыша, сражался Финн — он устал, на его губах выступила густая слюна, его теснили. Лучшего воина «Крыльев дракона» не было видно.

Я смотрел, как Стигг Даси сражается свои последние мгновения, норны ткали нить его жизни с момента рождения и сейчас обрезали ее. Все, что он сделал в жизни, в итоге привело к этому месту и к этому мгновению, и я поднял меч — за жизнь, которую он прославил, сражаясь вместе с нами. Я почти завидовал ему, он несомненно скоро отправится в Вальхаллу. «Не сейчас, но скоро», — подумал я, так мы говорим умирающим, чтобы их приняли те, кто уже ушел. Очень скоро, судя по всему.

Последняя веревка скользнула в воду: Калф Сигни, со все еще торчащей из предплечья стрелой, подстрелил последнего из тех, кто держал веревки, и корабли стали расходиться, начиная от кормы, их носовые фигуры покачивались на волнах и скалили пасти, словно пытаясь укусить друг друга. Воины из обеих команд оказались в западне на чужих кораблях, они отчаянно сражались, чтобы проложить себе путь к борту и перепрыгнуть.

Дальше все вокруг стало как в тумане. Я помню, как рубанул воина в плечо и отправил его за борт, и лишь когда тот барахтался в воде, заметил, что он в медвежьей шкуре. Появился Финн, вытирая слюну и кровь с лица, а потом бросился обратно в безумие битвы, сыпля проклятия и брань.

Хаук-Торопыга пал под бешеными и неистовыми ударами троицы брызжущих слюной берсерков. Онунд Хнуфа с залитой кровью головой упал за борт, ко мне бросился воин, обмотанный узловатой веревкой, пришлось его убить. За это время Онунд пропал из вида, и я не знал, удалось ли ему выплыть.

Что-то небольшое и темное перелетело через борт и упало на нос «Сохатого», Нес-Бьорн небрежно оттолкнул этот предмет в сторону. И вдруг его охватило пламя. Всего сразу. Мгновение назад он ревел, призывая врагов на поединок один на один, а в следующий миг уже был поглощен пламенем, как будто на носу внезапно вырос столп огня. Он упал на спину, и воины вокруг завопили; один бросился прочь — его нога заполыхала, он принялся сбивать пламя руками, но оно перекинулось и на руки. Другой отбросил горящий щит за борт, но тот продолжал гореть и в воде.

— Это магия! — раздался чей-то голос.

Но это была никакая не магия и не руническое заклинание. Я уже видел это раньше, и тут второй маленький горшок с хлопком разбился на носу «Сохатого», в тот же миг там вспыхнуло пламя. Как я и думал, это был греческий огонь. Я наблюдал, как пламя перескочило на гордые лосиные рога носовой фигуры, искусно украшенные резьбой Ботольва, я смотрел на огонь, пожирающий все, чего касался, и даже взбешенная команда «Крыльев дракона» заметила языки пламени на своем корабле. Затем Ботольв крикнул, что рядом второй корабль.

Второй корабль. Греческий огонь. Берсеркеры. До этого дня в команде Рандра Стерки их не было. Я заморгал и продолжал пялиться на огонь, мои мысли метались, как искры на пылающем корабле, а в это время воины продолжали сражаться, падали и умирали в проклятьях.

— Орм, сзади, на рулевом весле...

Я обернулся и увидел перед собой раззявленную красную пасть, на губах белеют сгустки слюны, словно пена на волнах; грязные, спутанные волосы и безумные глаза, словно у бешеного пса, топор в его руке казался огромным, как дерево. Я оступился, мой меч рассек пустоту, вонзился в мачту и застрял в ней.

Я подставил щит под его удар, топор прорубил его и отбросил в сторону, вырвав из моей трехпалой руки, я не мог держать щит крепко. Затем берсерк врезался в меня всем корпусом, и я ощутил запах дыма, вонь засаленной шкуры и застарелого пота. Я выпустил рукоять застрявшего меча.

Я помню, как закрутилось серебряное небо и черная вода, затем меня обжег холод, будто раскаленный гвоздь, брошенный в воду.

Глава 1

Шестью неделями ранее...

Зима немного ослабила свои оковы, и мороз отступил, показалась желтая трава, и началась капель. Южане могли бы сказать, что наступил месяц март и весна, но много ли они понимают? Для нас это все еще зима, для тех, кто знает толк в смене времен года.

В северных землях мы, конечно же, знали, что заставляет землю менять свой облик: это происходит из-за Локи, который корчится от боли, когда его жена отлучается, чтобы опорожнить чашу, и оставляет связанного мужа страдать от дикой боли, ведь на его обезображенное лицо капает змеиный яд. Ей требуется какое-то время, чтобы вернуться и снова подставить чашу под капающий яд. Боги Асгарда сурово наказали обманщика Локи за его уловки.

Локи корчится и извивается, земная твердь дрожит и преображается — трескаются скалы, появляются овраги, в этом году один такой рассек луг неподалеку, и теперь он стал непригоден для пастбища.

Асы дают нам знак, угрюмо сказал Финн, вторя мыслям остальных, поэтому мы должны вернуться на дорогу китов и не засиживаться на суше, изображая землевладельцев. Было трудно не замечать его постоянное ворчание по этому поводу, и день за днем моя голова опускалась все ниже, на плечах словно лежал тяжкий груз от невысказанных упреков побратимов.

Один напророчил нам славу и сокровища, и конечно же, еще и проклятие, ведь он не предостерег нас опасаться того, к чему мы так стремились. Теперь мы получили все желаемое, но какая в том радость для викинга? Зачем ходить в набеги, ворчал Рыжий Ньяль, если у тебя вдоволь серебра и женщин? Нет радости и в том, чтобы позабыть про корабли и обрабатывать землю, копаясь в ней словно черви, как заметил однажды Хленни.

Я слышал их ворчание и разговоры о побратимах, нарушивших клятву Одину. Остальные, утверждая, что по-прежнему верны Обетному Братству, покинули нас, обещая вернуться по моему зову, если вдруг произойдет что-то серьезное, ведь все мы связаны старинной клятвой: «Мы клянемся быть братьями друг другу на кости, крови и железе. Гунгниром, копьем Одина, мы клянемся — да падет на нас его проклятие во всех Девяти мирах и за их пределами, если нарушим эту клятву».

Я принимал их клятвы кивком головы, сжимая их руки в своих, таким образом Обетное Братство брало их под защиту, но я не рассчитывал что кто-нибудь из покинувших братство вернется. Те, кто остались, пытались сбросить оковы, удерживающие их от морских набегов. Они пережили зиму в надежде, что теплые дни принесут какую-то новую искру, подует ветер, зовущий в морской поход, холод и зимние шторма наконец-то отступят. Но в то же время казалось, что никакая искра не сможет разжечь огонь внутри них.

Единственные, кто не жаловался и не ворчал — это Ботольв и Коротышка Элдгрим, первый — потому что со своей деревянной ногой мог забыть о морских походах, кроме того, у него была Ингрид и маленькая дочка, которую он любил даже больше Ингрид; у второго рассудок был ясен лишь наполовину, часть своего разума он потерял, получив в бою удар по голове несколько лет назад.

Когда мы вернулись, шальные от славы и богатства, Финн обрюхатил Тордис, у нее родилось дитя, и сейчас она баюкала маленького Хроальда в перекинутой через плечо тряпице. Финн смотрел на мальчика со смесью гордости и страдания, гордость — это то, что чувствовал каждый отец, а страдал он потому, что выковал себе еще одно звено удушающей его цепи, ведь Тордис ждала от него предложения о браке.

С другой стороны, когда я смотрел на Торгунну, по ее глазам было видно, что беременность проходит хорошо, не нужно ни слов, ни меда поэзии, чтобы описать, что я почувствовал, узнав эту новость. Это двойная радость, потому что до этого она потеряла ребенка, теперь она будет матерью вновь, и я готов был отдать за это все серебро, которым наградил нас Один.

Мрачная атмосфера уныния висела над Гестерингом, но неожиданное появление Вороньей Кости на прекрасном корабле заставило побратимов поднять головы, они жадно принюхивались к его сиянию и славе, словно псы, обнюхивающие задницу суки.

Воронья Кость. Олаф Трюггвасон, претендент на Норвежский престол, мальчик лет двенадцати, чья громкая слава шла впереди, словно горящий факел, был тесно связан с нами, поэтому наши мечи и топоры оставались в покое. Никому не пришло в голову, что Воронья Кость собрался напасть и ограбить своего друга — ярла Орма из Гестеринга.

Он сидел в моем доме, натирая сапоги овечьим жиром — вот цена бравады — прыжка с носа великолепного корабля в соленую гниль, приносимую прибоем.

Я не видел его три года и был поражен. Тогда я оставил девятилетнего мальчика, а сейчас вижу двенадцатилетнего мужчину. Остролицый блондин, как и прежде, тепло смотрел на меня разноцветными глазами — один карий как орех, другой серо-голубой как морской лед, его волосы отросли и уже были достаточной длины, чтобы развеваться по ветру, он заплетал их в две косы с тяжелыми серебряными кольцами на концах. Я догадывался, чего он больше всего хочет — чтобы на подбородке побыстрее появилась поросль.

Олаф был одет в красное и голубое, на каждом запястье — массивные серебряные браслеты, и еще кое-что — на шее красовалась гривна ярла с драконьими головами на концах. На поясе — меч, искусно выкованный для его роста, ножны украшены змеиной кожей и бронзовым набалдашником. За эти три года он прошел длинный путь, с тех пор как я освободил его от рабского ошейника, — он сидел на цепи, прикованный к нужнику в логове нашего врага — Клеркона.

Я сказал ему это, и он улыбнулся широкой улыбкой, затем непринужденно ответил, что, хотя и считает себя конунгом, но еще не поднялся так высоко как я, — ярл легендарного Обетного Братства. Чем и показал, что быстро научился льстивым манерам и позолоченным словам при дворе князя Владимира.

— Прекрасный корабль, — добавил я, пока его команда, все в кольчугах, шумно спорила, рассаживаясь у очага.

Он буквально раздулся от гордости.

— Я назвал его «Короткий змей», — объявил он. — Тридцать весел с каждого борта и еще есть место для дополнительной команды.

— «Короткий змей»? — спросил я, и он посмотрел на меня очень серьезно.

— Однажды у меня будет корабль гораздо больше этого, — ответил он. — И я назову его «Длинным змеем», и это будет самый лучший драккар из всех.

— В таком случае, Гестеринг тоже подвергнется «страндхоггу»? — просил я сухо, ибо известия о деяниях этого мальчика уже разнеслись по всей Балтике — он нападал и быстро уходил, это и был «страндхогг», морской набег, и он занимался этим круглый год.

Воронья Кость только усмехнулся и покачал головой, так что серебряные кольца в его косах зазвенели. Теперь я увидел, что это вовсе не кольца, а монеты с пробитыми отверстиями, и он усмехнулся еще шире, когда увидел, на что я обратил внимание. Он пошарил в своем кошеле и достал еще одну монету, на этот раз целую, и закрутив, бросил мне, я поймал ее в кулак.

— Я взял эту монету и еще много подобных ей у купцов, направляющихся в Киев, — Воронья Кость произнес это, все еще ухмыляясь. — Мы душим торговлю, которой живет Ярополк, а скоро придушим и его самого.

Я посмотрел на нее — мне потребовался лишь один взгляд — серебряная монета отличной чеканки, редкая даже для меня, знающего многие монеты, ходившие на Балтике. Это была недавно отчеканенная византийская монета, которую называли «милиарисий», серебра в ней было меньше по сравнению с такими же, более старыми монетами, отчеканенными в Константинополе или в Миклагарде — Великом городе. Монеты Вороньей Кости, заплетенные в концах его кос — золотые «номизмы» — семьдесят две таких составляли римский фунт, на этих монетах я увидел голову императора Никифора Фоки, значит, они отчеканены недавно и весят на четверть легче прежних.

Я рассказал все это, возвращая ему монету, и он опять усмехнулся, выразив восхищение моими знаниями. Он тоже хорошо разбирался в монетах — поначалу попал на монетный двор в Новгороде, а затем, получив корабль и команду от князя Владимира Новгородского, разорял морскими набегами побережье Балтики, помогая своему другу Владимиру в борьбе с братьями — Ярополком и Олегом. Это еще не переросло в открытую войну между тремя братьями, но это был лишь вопрос времени, поскольку торговые пути в их земли из-за постоянных набегов приходили в упадок.

Набеги, а также недостаток серебра с востока, из которого отчеканили облегченные монеты Вороньей Кости, делало торговые пути невыгодными, если только не плыть в Великий город по рекам и порогам. Пока мы разговаривали, Торгунна и рабыни расставляли блюда и разносили эль, Воронья Кость добродушно улыбался, словно маленький беззаботный волчонок, каким он и был.

Подле его локтя появилась тень, и я повернулся к воину, облаченному в кольчугу и русский шлем с плюмажем из конского хвоста, в ответ тот мрачно уставился на меня, его лицо было неподвижным, словно высечено из камня.

— Алеша Буслаев, — с ухмылкой представил его Воронья Кость. — Мой лучший воин.

Скорее всего, человек Владимира, подумал я, Алеша приставлен к нему пятнадцатилетним Новгородским князем как сторожевой пес, чтобы защищать того и наблюдать за собратом по оружию. Они напоминали маленьких задиристых щенов — Князь Владимир и Олаф Воронья Кость, и глядя на них, я чувствовал себя старым.

Зал был переполнен, этим вечером мы праздновали прибытие Вороньей Кости и его команды, подавали жаркое из конины, поросенка, эль, и слава Асам за то, что Гестеринг все еще был свободен от учения Христа: мои люди веровали в наших северных богов, и я по-прежнему оставался ярлом викингов — несмотря на все мои усилия это изменить. Еще я сказал Вороньей Кости, что Белый Христос проникает всюду, и из-за этого приходит в упадок торговля лошадьми, поскольку христиане не устраивают поединков между жеребцами, не приносят их в жертву и не употребляют в пищу конину.

— Давай отправимся в набег? — произнес он, наверное, считая, что застал меня врасплох этим предложением и опять ухмыльнулся. — Я и забыл, — тебе не нужно больше следовать за носовой фигурой, ведь ты владеешь серебром, которое добыл из могилы той лунной ночью.

Я ничего на это не ответил; Воронья Кость имел страсть к серебру, он понял, откуда берутся корабли и люди — их можно нанять за серебро. Он хотел стать конунгом Норвегии, а для этого нужны были корабли, воины и много серебра, и я бы не хотел, чтобы он интересовался моей частью добычи, ведь ему досталась своя доля серебра Атли. Этот клад дался нам слишком дорогой ценой, и я все еще не был уверен, что он не проклят.

Я поднял кубок в память о погибшем Сигурде Серебряном Носе, дяде Вороньей Кости, который был мальчику вместо отца, он командовал дружиной князя Владимира. Воронья Кость поддержал тост, сидя на высокой гостевой лавке рядом со мной, он не мог вытянуть пока что еще слишком короткие ноги и поставить их на теплые камни из очага, как делали на пиру взрослые.

Его люди также помянули Сигурда и взревели, подняв кубки. Они почитали Тора и Фрейра, и с удовольствием ели конину. Рослые воины, грубые и мускулистые, как самцы моржей, привычные к битвам и гребле, по их густым бородам лился эль, они шумно спорили и хвастались. Финн раздувал ноздри, вдыхая исходящий от них соленый запах моря, запах войны и волн, который они распространяли, как очаг разливает вокруг тепло.

Некоторые из них были в шелковых рубахах и широких штанах, кто-то вооружен изогнутыми клинками у других прямые, следуя моде в Гардарике, но все, за исключением Алеши, не были славянами-полукровками, называющими себя русами — гребцами. Это были настоящие свеи, молодые морские волки, которые бороздили Балтику вместе с Вороньей Костью и последовали бы за мальчишкой даже в Хельхейм, вздумай он отправиться туда, Алеша же помогал мальчику принимать разумные решения.

Воронья Кость заметил, как я смотрю на его людей и был доволен тем, что увидел на моем лице.

— Да, ты прав, это суровые воины. — Олаф усмехнулся, а я лишь равнодушно пожал плечами, ожидая, что он наконец-то объяснит, зачем он со своими суровыми воинами пожаловал ко мне. Все, что было до этого, — улыбки, обмен любезностями, — плавно вело к этому вопросу.

— Хорошо, что ты помнишь моего дядю, — сказал он некоторое время спустя, разминая свои сапоги.

В зале было шумно и дымно, мужчины потехи ради кидались друг в друга мелкими костями, и когда кость попадала в цель, раздавался дружный рев и хохот.

Олаф выдержал эффектную паузу, погладил увенчанные кольцами косы и еще не выросшие усы, и это выглядело так забавно, что я еле удержался от смеха.

— Я здесь из-за дяди, — сказал он тихо, почти прошептал мальчишеским ломающимся голосом, но я не улыбался, поскольку достаточно давно понял, что Воронья Кость далеко не обычный мальчишка, каким кажется.

Я промолчал, и он нетерпеливо взмахнул тонкой рукой.

— Сюда направляется Рандр Стерки.

От таких новостей я откинулся на спинку кресла, и воспоминания нахлынули на меня как вонь из переполненного нужника. Рандр Могучий был правой рукой Клеркона и возглавил оставшуюся часть его команды после смерти Клеркона; он ходил на корабле «Крылья дракона» у островов близ Альдейюборга.

Клеркон. Воспоминания об этом не доставляли удовольствия даже сейчас. Он ограбил нас и очень скоро пожалел об этом. Мы напали на его зимний лагерь на Сварти, Черном острове, но нашли там только трэллей, жен и детей его команды, а также Воронью Кость, сидящего на цепи, прикованной к нужнику.

То, что мы устроили на Сварти, в общем-то должно было стать заурядным набегом, но воины просидели всю зиму без дела и словно сорвались с привязи, вдобавок их подстрекал мстительный Воронья Кость, который отыгрался за свои обиды, устроив кровавую бойню, не щадил даже младенцев, разбивая им головы об стены. Позже Воронья Кость нашел и убил Клеркона, но это уже другая сага, такую хорошо слушать у костра холодной ночью.

После смерти Клеркона Рандр Стерки разбойничал на Балтике, пока князь Владимир не вернулся в Новгород и не решил его участь — отправил Сигурда Меченого, безносого дядю Вороньей Кости, командира своей дружины, наказать Рандра за унижение и боль Олафа.

Однако, как я слышал, Сигурд сделал все как-то бестолково и в итоге сам оказался прибит к дубу — Рандр принес его в жертву Перуну. Знаменитый серебряный нос Сигурда пропал. Говорят, что Рандр носит его на кожаном ремешке на шее. После убийства дяди, Воронья Кость шел по следу Рандра, но пока безуспешно.

— Почему ты решил, что он придет сюда? — спросил я, потому что знал, какой огонь мести пылает в мальчишке. Я также знал, что тот же огонь сжигает и Рандра Стерки — ведь мы вырезали его родню в усадьбе Клеркона на Сварти. Даже безумства войны не могли оправдать того, что мы натворили там, и от этих воспоминаний мне было не по себе.

Воронья Кость закончил натирать сапоги жиром и натянул их.

— Мне сказали птицы, — ответил он в конце концов, и я нисколько не сомневался в этом, ведь маленького Олафа Трюггвасона не зря прозвали Воронья Кость — наблюдая за полетом птиц, он умел читать судьбу — нить, которую пряли три сестры норны.

— Он придет сюда по трем причинам, — продолжал мальчик, его голос становился все более пронзительным, по мере того как он старался перекричать шум в зале. — Ты знаменит богатством и славой.

— А третья?

Олаф просто посмотрел на меня, и этого оказалось достаточно; воспоминания об усадьбе Клеркона на Сварти — огонь, кровь и безумие — часто всплывали в моей памяти, словно блевотина в ведре.

Это были проклятые воспоминания, зловонные, как невыделанная шкура. Слава всегда возвращается и преследует по пятам до самой могилы, это подтверждает мое собственное прозвище — Убийца Медведя, хотя я и не убивал белого медведя, но никто кроме меня об этом не знал. Однако этот подвиг уже попал в сагу, как и другие истории, поэтому Обетное Братство постоянно притягивало воинов — одни желали вступить в наши ряды, другие — сразиться с нами.

Вот и теперь придет Рандр Стерки — по личной причине. Громкая слава Обетного Братства позволяла мне легко набрать полную команду воинов, но я бы предпочел суровых русов, находящихся под покровительством князя Новгородского.

— Рандр Стерки — не то имя, которое привлекает воинов, — продолжал Воронья Кость. — А твое имя и имена тех, вместе с кем в схватке со смертью ты добыл богатство, женщин и славу, имеют немалый вес.

Он произнес это громким и пронзительным мальчишеским голосом, почти крича, и что удивительно, шум вокруг внезапно утих. Головы повернулись, тишина упала, как горсть пепла.

— Меня нелегко убить, — ответил я, и мне не пришлось повышать голос, чтобы меня услышали. Некоторые усмехнулись, раздался пьяный возглас.

— Даже медведям, — добавил Рыжий Ньяль, и все рассмеялись.

Затем зал снова наполнился гулом и болтовней, пир вернулся в свое русло и потек, словно тягучий мед.

— Значит, ты проделал этот долгий путь, только чтобы меня предупредить? — спросил я громче, поскольку шум опять усилился. Он вспыхнул, и тогда я понял, что Олаф прибыл не только ради этого.

— Я хотел бы услышать, что скажет барабан Морского финна, — ответил он, — и если он предскажет победу, присоединишься ли ты ко мне в охоте на Рандра Стерки?

Вуокко Морской финн пришел к нам несколько месяцев назад в поисках мастера-резчика рун Клеппа Спаки, который работал над нашим рунным камнем и в северной долине. Вуокко прошел весь путь из саамских лесов пешком, чтобы научиться у Клеппа тайному знанию — резать руны, и я сильно удивился, когда наш рунный мастер согласился его обучать.

В ответ Клепп попросил Вуокко научить его магии сейдра [2], ведь маленький финн славился этим талантом. Поскольку сейдр считался странным и недостойным для мужчины занятием, об этой парочке ходили слухи, как и о том, чем они занимаются в своей хижине в долине, но в первую очередь Клепп был резчиком рун, и его уважали.

Вуокко, конечно же, был чужаком, саамским шаманом, ему не доверяли, но люди пересекали море, чтобы услышать звук его отмеченного рунами барабана, и увидеть, как танцуют на барабане три золотые лягушки. Через его барабан, по их мнению, вещал сам Один, и находились храбрецы или глупцы, верящие этим предсказаниям.

Я заметил Торгунну, она подливала эль Финну, Онунду Хнуфе и Рыжему Ньялю, три головы склонились вместе, они кивали, спорили и смеялись. Она улыбнулась, и меня наполнила радость от созерцания этой картины, моих друзей и моей женщины. Торгунна бережно коснулась своего живота и двинулась дальше, а когда внезапно споткнулась, мое сердце чуть не провалилось в пятки.

— Так что же, ты будешь выслеживать Рандра, убийцу Сигурда, вместе со мной?

Его голос прозвучал резко и нетерпеливо, оторвав меня от созерцания беременной жены. Я повернулся к нему и вздохнул, он все понял и нахмурился.

К этой затее у меня не лежала душа. Мы добыли славу и богатство, но слишком большой ценой, я часто думал о тех днях, мысли о плавании в открытом море, о черством хлебе и ноющих от гребли костях, пусть даже это будет плавание до Альдейюборга, заставляли меня вздрагивать. Но даже это покажется забавой по сравнению с тем, чтобы обойти всю Балтику вместе с этим мальчиком-воином в погоне за Рандром Стерки.

Я так и сказал. Я не добавил, что Рандр Стерки имеет право на месть, а сам Воронья Кость разжег этого пламя на острове Сварти.

Я услышал сопение, признак его раздражения и разочарования, потому что Воронья Кость не любил, когда ему перечат.

— Но это предприятие принесет славу и вкус победы, — возразил он, вызывая этим мою улыбку.

Я уже познал славу, громкую победу и вкус кровавого поражения — другую сторону монеты. Он нахмурился, услышав это, в его глазах я увидел собственное отражение — там я показался себе старым, но это был взгляд двенадцатилетнего мальчишки, что всегда меня забавляло. Затем Воронья Кость взял себя в руки и мягко улыбнулся, я понял, что он перенял у Владимира еще больше княжеских манер.

— Хорошо, но я все равно хочу взглянуть, как прыгают лягушки на барабане, — сказал он, и я кивнул.

Он как будто услышал шаги входящего в зал Вуокко, такие тихие, что юная рабыня, которую тискали вновь прибывшие молодые и сильные воины, громко вскрикнула, внезапно увидев рядом Морского финна.

Воины засмеялись, хотя и несколько напряженно, увидев его лицо: не выражающее дружелюбия, напоминающее скорее белую зимнюю маску, которую долго поливало дождем и трепало ветром. Высокие скулы блестели на свету, делая тени на его лице еще темнее, а глаза походили на темные щели, кожа на лице была мягкой и морщинистой, как у старого моржа.

Он улыбнулся острозубой улыбкой и посмотрел по сторонам. Вуокко был в мехах и коже с норвежским узором, на шее — ожерелье из перьев и костей, наполовину скрытое спутанными седыми волосами.

В одной руке Вуокко держал барабан, обтянутый белой кожей, украшенный когтями, маленькими черепами и пучками шерсти, отмеченный рунами и знаками, понятными лишь ему. На поверхности прыгали три лягушки, привязанные к кольцу, опоясывающему барабан. Другой рукой он сжимал небольшой деревянный молоток.

Люди осеняли себя охранными знаками и что-то бормотали, но Воронья Кость улыбался, ему был знаком сейдр, считалось что это дар Фрейи, недостойный мужчины, но тем не менее, это была магия, и барабан Морского финна не пугал мальчишку, он ведь сам не раз заглядывал в иные миры и предсказывал судьбу по полету птиц. Мне стало интересно, остались ли у него еще удивительные истории, которыми он не раз развлекал и озадачивал нас раньше.

— Это Олаф из рода Инглингов, конунгов Норвегии — сказал я многозначительно Морскому финну, — и он хочет услышать, что скажет твой барабан по поводу его предприятия.

Морской финн широко улыбнулся похожей на медвежий капкан улыбкой, как будто знал все наперед. Он снял с пояса деревянную палочку, украшенную рунами, и очертил ей довольно большой квадрат на утрамбованном земляном полу, люди пятились при его приближении.

Затем Вуокко отметил по две точки на каждой стороне квадрата и провел через них линии, таким образом, получилось девять квадратов; воины вокруг поежились, словно огонь в очаге вдруг погас. В центре, где получился квадрат в квадрате, Вуокко сел на пол, скрестив ноги, и обнял барабан словно дитя, что-то тихо напевая.

Он раскачивался и пел, от низких вибрирующих звуков мурашки шли по коже, он взывал к Леминнке, финскому богу-шаману, который мог превратить морской песок в жемчуг для храбреца, что отважится попросить об этом. Квадрат внутри квадрата обеспечивал свободное пространство вокруг Морского финна, но все и так отодвинулись от него дальше, чем нужно, увидев пляшущие тени.

В конце концов он ударил в барабан — всего лишь раз, — удивительно, как столь небольшой барабан издал такой глубокий и звонкий звук. Воины вздрогнули и схватились за амулеты, а когда золотые лягушки начали свой танец, я заметил, что Финн сложил пальцы в форме ромба — защитной руны «ингваз». Мужчинам не полагалось заниматься сейдром, это считалось женским делом, и видеть мужчину за этим занятием — все равно что увидеть ползущий кусок мяса.

Вуокко долго вглядывался в тени, и затем обратил жуткое лицо на Воронью Кость.

— Ты станешь конунгом, — сказал он просто, и тут же раздалось шипение, словно все сразу выдохнули, но я ожидал предсказания совсем про другое.

Воронья Кость непринужденно улыбнулся, как улыбается человек, получивший желаемый ответ, и, пошарив в кошеле, достал одну из награбленных монет. Он небрежно бросил ее Вуокко, который не сводил глаз с лица Вороньей Кости и не обратил внимания на монету.

Я поразился высокомерию и глупости мальчишки, — таких как Вуокко нельзя купить как какого-нибудь дешевого уличного провидца и нельзя тревожить его понапрасну, пока он сидит в очерченном квадрате, находясь между мирами, окруженный опасным вихрем неизвестности.

Воронья Кость отвернулся, легкомысленно подыгрывая своей гордости, когда презренный милиарисий подпрыгнул, ударившись о барабан, и гудение инструмента заглушило последний звон монеты. Тогда Олаф удивленно обернулся.

— Что это за звук, Морской финн? — спросил он, и Вуокко по-волчьи оскалился.

— Это звук твоего предприятия, господин, — ответил он, наблюдая за танцем лягушек, — рухнувшего от твоей руки.

После этого пир проходил довольно вяло, под впечатлением от мрачной головоломки, загаданной шаманом Вороньей Кости, он и сам был озадачен, не понимая, что напророчил ему Морской финн. Большинство его спутников поняли лишь то, что он станет конунгом Норвегии, и радовались этому.

Два дня спустя я стоял с Вороньей Костью на берегу, его люди грузили морские сундуки на борт великолепного «Короткого змея» и готовились к отплытию.

Олаф был облачен в свои белые меха и пристально вглядывался в небо, ожидая увидеть крачек или воронов, летящих в одиночку или парой, либо летящих налево или направо. Только он понимал, что это значит.

— Тем не менее, — сказал он наконец, сжав мое запястье и пристально посмотрел на меня разноцветными глазами, — будет лучше, если ты присоединишься ко мне. Рандр Стерки идет за тобой. Я слышал, он примкнул к Стирбьорну.

Я нисколько не удивился; Стирбьорн был молодым и задиристым племянником моего конунга Эрика Сергесалла. Юнец планировал занять высокое кресло Эрика после смерти дяди, и его раздражало, что далеко не всем это было по нраву.

Конунг Эрик совершил глупость и дал племяннику корабли и воинов, можно сказать вверил свою жизнь в руки Стирбьорна, который совершал набеги у берегов Вендланда, в далеких Балтийских шхерах; он бесчинствовал там, давая понять дяде о своих притязаниях на высокое кресло конунга, считая его своим по праву рождения. Я думаю, однажды Стирбьорн получит хороший пинок, ведь он еще мальчишка. Я чуть не сказал об этом Вороньей Кости, но вовремя стиснул зубы и улыбнулся.

Я заметил, как Алеша в кольчуге и шлеме маячит поблизости, словно беспокойная железная нянька, заботясь о том, чтобы его подопечный в целости и сохранности вернулся на корабль. Заметив это, я снова улыбнулся Вороньей Кости, на этот раз снисходительно. Я был самонадеян, я верил что славы Обетного Братства и покровительства Одина достаточно чтобы защититься от таких как Рандр Стерки, а тем более Стирбьорна, юнца, едва достигшего семнадцатилетия. Мне стоило знать лучше; я должен был помнить себя в этом возрасте.

— Есть ли у тебя какая-нибудь история напоследок? — спросил я непринужденно, напомнив Вороньей Кости о тех поучительных историях, которые он нам рассказывал; в этих историях мальчишка часто выставлял в дураках свободных взрослых мужчин, словно вечно голодных трэллей.

— Конечно, у меня остались еще истории, — ответил он серьезно. — Но я расскажу их позже. Я по-прежнему понимаю птиц, а они видят и знают немало.

Он увидел замешательство на моем лице и отвернулся, поспешив на корабль.

— Орел рассказал мне о грядущих несчастьях, — бросил он через плечо. — Угроза кому-то очень юному, еще не умеющему летать.

Озноб охватил меня от этих слов, я наблюдал, как «Короткий змей» скользит к выходу из фьорда, и даже прикосновение Торгунны к моей руке не согрело меня, — ведь я осознал, что она носит под сердцем дитя, а ее сестра нянчится с младенцем. Молодые орлята, еще не научившиеся летать.

Глава 2

С каждым днем солнце поднималось все выше; снег таял целыми пластами, журчали ручьи, и я начал настойчиво говорить о грядущем совместном морском промысле, пахоте и посевах, и что Финн мог бы одолжить у меня упряжку волов.

Он посмотрел на меня, как на говорящего теленка, и вернулся к обычному занятию — выпивке и охоте с Рыжим Ньялем, а тем временем Онунд Хнуфа вместе с Гизуром отправились готовить «Сохатого» к спуску на воду, Хленни Бримилль и другие притащили древесину для новых щитов и докучали Рефу просьбами — бросить ковать гвозди и наконец-то заняться изношенными кромками мечей.

После пира в честь прибытия Вороньей Кости Финн подошел ко мне и спросил, собирается ли Обетное Братство преследовать Рандра Стерки, хотя, думаю, Финн знал ответ заранее. Когда я подтвердил его догадку, он задумчиво закивал.

— Я подумал, — сказал он мягко, как будто слова из него вытягивала упряжка волов, — возможно, я навещу Оспака и Финнлейта в Дюффлине или Фискра в Хедебю.

У меня ком встал в горле при мысли, что Финн нас покинет, и он заметил мое смятение. Сам он оставался тверд, словно молот, гвоздями забивающий в меня слова, даже если и произносил их с улыбкой.

— Или мне придется бросить тебе вызов за высокое кресло ярла.

И вот, раскол произошел, это очевидно. Я опустил голову; похоже, все-таки наше серебро проклято Одином.

— Я останусь еще на один сезон, и если набеги будут удачными, возможно, изменю свое решение. Иначе мне лучше будет уйти, Орм.

Начинался наш третий сезон, и я поражался терпению Финна. Я не был уверен, что грядущий сезон окажется удачнее предыдущих. Морские набеги предполагали долгие, сопряженные с неудобствами переходы по Балтике, а иногда и по рекам; мы притворялись торговцами, вынюхивая ценную добычу. Обетному Братству редко попадалось что-либо действительно стоящее, у нас и без того было всего вдоволь. Несмотря на это, побратимы каждый день тренировались с оружием, строили стену щитов и разбивали ее, бились один на один и трое на трое, оттачивали боевые навыки и хвастались друг перед другом. Соблазн следовать за носовой фигурой, как скальды описывают это в сагах, все еще тянул нас обратно в темные воды.

Сейчас Финн хотел, чтобы я вел себя как подобает настоящему ярлу викингов, угрожая бросить мне вызов или уйти. Я лишь кивал, слова застряли в горле. После всего этого ожидание грядущего летнего солнца стало для меня зловещим.

Женщины суетились, наводили чистоту, отскабливали от копоти и вонючей грязи жилые постройки Гестеринга, радуясь работе на свежем воздухе. Дети — Кормак и Хельга Хити — прыгали и играли.

В это же время, сразу после жертвоприношения и праздника в честь Вали, в наш фьорд проскользнул корабль. Я узнал об этом за два часа до его прибытия, чему несказанно обрадовался, потому что отправил двух трэллей наблюдать за морем, и это вызвало язвительные упреки Торгунны.

— Пустая трата рабочих рук,— заявила она, когда вместе с Ингрид и двумя рабынями вытаскивала наружу тюфяки. — Эти бездельники пригодились бы здесь, выбивать матрасы.

— Мне важнее знать, кто к нам придет, — ответил я, — чем спать на выбитых тюфяках.

— Скажи мне это в следующий раз, когда твою задницу сожрут блохи, — бранилась она в ответ, собирая в пучок распущенные волосы, выбивающиеся из-под платка. — И я вынуждена заниматься тюфяками, вместо того чтобы взбивать масло, хотя, когда ты подавишься сухим хлебом, тебе уже будет все равно.

Несмотря на это, я знал, что она довольна — зима закончилась, а у нее внутри зарождалась новая жизнь; я очень надеялся увидеть, как мой сын появится на свет, и всерьез опасался мести Рандра Стерки, если мы вовремя не узнаем о его появлении. Я так и сказал ей, в ответ она лишь фыркнула, но услыхав о чужом корабле, замерла на миг, затем обернулась и криками стала подгонять рабынь и Ингрид, чтобы они собрали всех детей вместе, как цыплят возле наседки.

Предоставив ее самой себе, я уже знал, что повода для беспокойства нет; корабль шел под большим парусом, на нем отчетливо виднелся символ ярла Бранда, и если только кто-то без боя не захватил его «Черного орла» — а это столь же невероятно, как крылья у рыб, — значит, он собственной персоной пожаловал в наш фьорд.

Великолепный корабль приближался, парус опустили, весла выгнулись, вспенив воду, словно гребцы на «Черном орле» хотели взбить веслами сливки. Затем по команде, даже мы услышали ее на берегу, все весла одновременно поднялись и их втянули внутрь, так что снаружи осталась только четверть длины.

Вдоль торчащих снаружи весел двигался человек, от кормы до носа и обратно, пританцовывая и подпрыгивая, мы восторженно закричали, догадываясь, что это Нес-Бьорн — лучший воин «Черного орла», его также называли Колышек — из-за широких плеч и узких бедер. Он легко мог прогуляться по веслам с обоих бортов, словно пройтись по линии, нарисованной на земле.

Команда была хорошо обучена, и «Черный орел» с пугающей быстротой аккуратно проскользнул к каменному эллингу, где на подпорках стоял «Сохатый». Воины выпрыгивали на берег, приветствуя тех, кто пришел их встречать. Торгунна озабоченно вздохнула, разогнала детей и прикрикнула на трэллей, ведь сюда прибыли шестьдесят едоков, которых нужно как следует накормить оставшимися скудными припасами.

Но она перестала хмуриться, когда увидела, что привез с собой ярл Бранд. Он подошел широко улыбаясь, белокожий и беловолосый, как кость, в расшитой золотом черной рубахе, подбитой мехом куницы, штаны из отличной шерсти заправлены в сапоги из мягкой кожи, запястья и шея отяжелели от янтаря и серебра.

По одну сторону от него спешил мальчик, такой же светлый, как сам Бранд, и люди с удивлением увидели в нем двойника Кормака, только мальчишка был постарше лет на пять. Ива смиренно опустила голову и ничего не сказала. С другой стороны Бранда семенил странный невысокий человек, он был молод, круглолиц и мрачен, облачен в черный балахон до пят.

— Мой сын, — хрипло произнес Бранд, положив руку на плечо насупившегося светловолосого мальчика, — я отдаю его тебе на воспитание.

У меня перехватило дыхание, я попытался вдохнуть поглубже, и в это время он указал на луноликого по другую сторону от себя.

— Его зовут Лев, — сказал ярл, — греческий монах из Великого города.

Я недоуменно уставился на Бранда, и он расхохотался, его голова затряслась так, что его усы напомнили мне дрожащие сосульки.

— Уж не подумал ли ты, что я принял Белого Христа? Нет, — ответил он. — Этот грек — посол византийского императора, он направляется ко двору нашего конунга. Я подобрал его в Юмне, на южном побережье Балтики.

— Как мешок с зерном, — подтвердил монах, чуть улыбнувшись. — Меня упаковали и погрузили на корабль.

Я не сразу сообразил, что монах говорит на греческом, а ярл Бранд на норвежском, значит, Лев знает норвежский, а мы с ярлом — греческий. Бранд улыбался, а я подозвал Торгунну, представил ее гостям и поручил ей проводить Льва в дом.

— Будь с ним осторожен, — шепнул Бранд. Монах, удаляясь, шел нетвердой походкой, его все еще покачивало. — Лев совсем не тот, за кого себя выдает, он больше, чем обычный монах-писарь. Этот человек внимателен и умен, и многое знает.

Я кивком согласился, но удивился еще больше, когда увидел, кто сейчас сходит с борта «Черного орла». Две женщины, одна — молодая, беременная, с уже довольно большим животом, вторая — постарше и тоже толстая, она суетилась вокруг первой, как чайка вокруг птенца.

Ярл Бранд перехватил мой взгляд и захрюкал, как человек слишком тучный, чтобы смеяться.

— Сигрид, — произнес он, толкнув меня локтем. – Она гостила у отца, князя Мечислава Полянского, из-за нее мы и потеряли столько времени. Конунг Эрик хочет, чтобы его сын родился в Уппсале.

Я моргнул и уставился на нее, не в силах оторвать глаз. Сигрид была прекрасна, как носовая фигура — позолоченная голова дракона, величавая, кареглазая, совсем еще молодая — ей было не больше восемнадцати, она выглядела гордо и величаво из-за беременности, хотя по возрасту — это просто напуганный ребенок славянского племени из самого сердца далеких чужих земель.

— Ту, что суетится рядом с ней, зовут Ясна, ее нянька, — с несчастным видом продолжил ярл Бранд, — мне поручено доставить их конунгу, всех вместе, в целости и сохранности, и не имеет значения, разродится ли его жена по дороге или нет.

— Не хотел бы я перевозить такой груз, — сказал я, не подумав, затем перехватил его веселый взгляд.

Мы оба рассмеялись, но смех был скорее мрачным, — а затем я заметил за спиной двух женщин девушку. Я принял ее за рабыню, она была в мешковатом некрашеном платье, голова покрыта косынкой, под которой, я заметил коротко остриженные волосы, но она шла такой величавой походкой, словно между ног у нее золотой ларец. Тоненькая и нескладная, ее лицо казалось слишком большим, темные и подвижные глаза напоминали черную гладь фьорда.

— Она из племени мазуров, — сказал ярл Бранд, поймав мой взгляд. — Ее имя на славянском значит Черноглазая, но Сигрид и ее жирная корова зовут ее Дроздом.

— Она рабыня? — спросил я неуверенно, и он покачал головой.

— Я тоже так подумал, когда увидел ее впервые, — ответил он с веселым хрюканьем, — на самом деле, все еще хуже — она заложница, дочь вождя племени восточнее земель Мечислава Полянского, которое он недавно покорил. Она горда, словно королева, но в то же время поклоняется трехголовому богу. Или четырехголовому, я не уверен.

Я смотрел на девушку с птичьим именем, на самом деле еще девочку. Так далеко от дома, без надежды вернуться, ее держали здесь как заложницу, чтобы ее соплеменники вели себя смирно. Взгляд девочки был наполовину презрительным, наполовину отчаянным — как у лани, которой некуда бежать. Да уж, такой ценный груз я не хотел бы перевозить, как и не обрадовался такому грузу на своем берегу.

Однако у этого неожиданного визита была и другая сторона — приятная. Торгунну с честью представили важным гостям, их проводили в ее собственный дом, и она сияла от удовольствия, поглядывая на нас с Брандом, словно лично устроила встречу. Ярл заметил это и снисходительно похлопал меня по плечу, улыбаясь во весь рот.

— Вот увидишь, все поменяется, — заметил он, — когда Сигрид потребует, чтобы с ней обращались соответственно ее положению.

Его люди выгружали еду и выпивку, которые мы с радостью приняли, и мы пировали зажаренной на углях кониной, ягненком и свежеиспеченным хлебом, хотя Сигрид и воротила нос от любого блюда, то ли от тошноты, то ли от отвращения. Торгунна бросила на меня первый из многозначительных взглядов через весь зал и что-то яростно зашептала сестре.

С обеих сторон находились женщины, беременные или с детьми, они разговаривали возле сидящей с надменным видом Сигрид, мужчины сидели отдельно — Финн, Ботольв, я и ярл Бранд вместе с сыном — мальчиком с серьезным лицом по имени Колль.

Мальчишка, такой же светлый, как и его отец, чувствовал себя скованно, как наверное и должен себя ощущать мальчик, оказавшийся в незнакомом мире Обетного Братства, слишком рано оторванный от ласковых рук матери, все еще нуждающийся в ней. Он тщательно обдумывал каждое действие, чтобы не совершить ошибку и не опозорить отца. В то же время, со стороны это выглядело довольно трогательно.

Колль молчал, потому что, если бы он заговорил — ему пришлось бы орать, — зал гудел, разгоряченный пиршеством, но трудно быть внимательным и собранным, когда ты вынужден кричать. В то же время он был испуган, и видел во мне лишь огромного странного человека, и конечно же, чувствовал себя здесь крайне неуютно.

В конце концов Торгунна и Ингрид окружили Колля материнской заботой, мальчик немного расслабился, серьезное и напряженное выражение постепенно сошло с его лица, так что ему даже удалось рассмеяться. Сам Бранд неустанно смеялся, ел и пил, но тем не менее, он пришел ко мне, и оставляет здесь сына, и как любой отец, конечно же переживал, хотя и видел в этом необходимость.

Монах Лев наблюдал за этой драмой, хотя, я уверен, он видел такое и раньше. Он представился мне летописцем и хотел бы услышать истории о взятии Саркела и о сражении при Антиохии от непосредственного участника тех событий. Монах был молод, и улыбался скользкой, как морской котик, улыбкой, с такими типами я имел дело на рынках Великого города и хорошо знал этих греко-ромеев, льстивых, с намасленными бородами.

— Я никогда не понимал ваш обычай — отдавать мальчика на воспитание, — тихо сказал Лев, склонившись ко мне, пока Бранд и Финн спорили сразу обо всем, например, какую жертву лучше принести к новому сезону. Ярл не переставал бросать взгляды на сына, словно хотел убедиться в том, что мальчик не слишком напуган. — У нас, в Константинополе, это просто вежливый способ взять заложника.

Пока я подбирал слова для объяснения, что значит «фостри», он разглядывал меня оливково-серыми глазами и улыбался слащавой улыбкой.

— Ярл Бранд оказывает мне честь, — ответил я ему. — Отдать мальчика в другую семью на воспитание — такой поступок дается отцу очень нелегко, и обычно это не принято за пределами аетта.

— Что такое «аетт»?

— Клан. Семья. Дом, — я отвечал на греческом, и он кивнул, разминая хлебный мякиш длинными пальцами с черно-коричневыми отметинами от чернил.

— Таким образом он открывает тебе двери своего дома, — произнес Лев, не спеша пережевывая хлеб и скорчив гримасу, будто ему на зуб попался песок. — Полагаю, при этом он относится к тебе не как к равному.

Он, конечно же, был прав, ведь взять чужого ребенка на воспитание означало признать, что его отец по своему положению стоит выше тебя. Но это беспокоило меня меньше, чем то, что Лев, простой монах из Великого города, едва ставший мужчиной, сделал такой вывод. Даже если ему с виду чуть больше двадцати, его мозги работают так же четко, как крутящиеся зубчатые колеса водяной мельницы, которую я однажды видел в Серкланде.

А еще он ел конину, нанизывая жирные ломти мяса на небольшую двузубую вилку. Я удивился: последователи Христа считали это языческим ритуалом и наотрез отказывались от блюда. Он заметил, что я наблюдаю за ним, и сообразив, о чем я подумал, сумел выдавить улыбку.

— Чуть позже я покаюсь за это. Посол быстро усваивает одну истину — не оскорблять окружающих своим поведением.

— Тяжело быть христианским священником в стране Одина, — звонко, словно удар молота, прозвучал голос ярла Бранда. — Это Гестеринг, обитель Обетного Братства, любимцев Одина. Последователи Христа не найдут здесь почвы для своих семян, не так ли, Орм? Кость, кровь и железо, — добавил он, когда я промолчал.

Это были слова клятвы Одина, которую приносили мои варяги, мои побратимы. Услышав это, Лев поднял брови, его глаза округлились, он будто не на шутку встревожился.

— Я думал, что здесь я в относительной безопасности. Значит, меня прибьют к дереву?

Я задумывался над этим и ранее. Бритоголовые христианские священники могли приходить и бродить вокруг Гестеринга сколько угодно, им разрешалось говорить, что хотят, но только если они не будут никому досаждать. Но иногда люди уставали от их болтовни и прогоняли их. Я слышал, что одевающиеся в шкуры люди из одного племени на юге схватили одного такого, и по старому обычаю принесли его Одину в жертву — прибили к дереву. Лев, конечно же, знал эту историю, значит покинул свой монастырь довольно давно.

— Я слышал рассказы от путников, — ответил Лев. Заметив, как я наблюдаю за его лицом, он уставился на меня широко открытыми глазами, и я понял, что он лжет. — Конечно, те несчастные монахи были из франки или саксы, и хотя они мои братья во Христе, но мне кажется, им немного не хватило гибкости.

— И оружия, — добавил я, закрыв на мгновение глаза, словно лось во время гона.

В конце концов я убедился, что в этом необычном монахе скрыто достаточно твердости. Он мне не нравился, а доверял я ему еще меньше.

В это время подали фаршированную утку, и мне оставалось только кивнуть и улыбнуться белобрысому Кормаку, сыну Ивы, наполнявшему наши рога элем. Ярл Бранд бросил на него взгляд, нахмурился на мгновение, как всегда, ведь мальчик был таким же белым, как и сам Бранд. Белые ресницы, бледно-синие глаза — нетрудно догадаться, на каком дереве выросла эта ветка. Когда Кормак наполнял маленький рог Колля разбавленным элем, их головы почти соприкоснулись, и я услышал, как Бранд шумно выдохнул.

— Мальчишка растет, — пробормотал он. — Я должен что-то сделать для него...

— Ему нужен отец, — добавил я многозначительно, и он кивнул, затем улыбнулся и тепло посмотрел на Колля. Подошла Ива, наполняя рога мужчин и слегка покачивая бедрами. Мне показалось, что именно поэтому ярл Бранд хмыкнул и заерзал.

Я вздохнул. После нескольких ночей, проведенных здесь гостями, весьма вероятно, что через год у Ивы станет одним белобрысым, как кость, крикуном больше. Как будто у нас недостаточно неоперившихся орлят…

Наутро зеленой дымкой распустились почки, солнечный свет искрился на траве, весна шествовала по земле, а в это время мои побратимы осторожно спускали «Сохатого» на воду, рядом покачивался «Черный орел». Именно сейчас для нас начинался сезон морских набегов, и Финн должен был решить — остаться или уйти, тем самым проверив меня на прочность; и в ожидании этого момента мой желудок опускался в пятки.

Наш «Сохатый» — отличный корабль на пятнадцать румов [3], и хотя он сделан не из славянской древесины, но должным образом собран, настоящий драккар с дубовым килем, ему оказались нипочем ни волоки, ни узкие реки во время последних двух походов в Гардарику.

В то же время, он казался ребенком по сравнению с тридцатирумным «Черным орлом», длиной с пятнадцать высоких воинов. Вызолоченный, покрашенный в красное и черное, с большой черной носовой фигурой в виде орла. Команда Бранда знала, что их корабль самый лучший и быстрый на Балтике. Они с моими побратимами спорили и подшучивали друг над другом, напрягая мускулы и сухожилия, когда спускали «Сохатого» на воду, и требовали устроить соревнование — заплыв по фьорду, чтобы выяснить, какой корабль и команда лучше.

В разгар этого действа появилась Сигрид, пузатая, как арабский корабль-работорговец, рядом с ней Тордис, Ингрид и Торгунна; Ясна ковыляла впереди. Весь этот женский флот проплыл мимо меня прямо к ярлу Бранду, и Торгунна удивленно приподняла брови.

Ярл стоял спиной, когда подошла Сигрид, и чуть не выпрыгнул из своей великолепной рубахи, стоило ей заговорить. Затем взволнованный и раздраженный тем, что она застала его врасплох, он обернулся и уставился на нее, нахмурившись, тем самым совершив ошибку.

Голос Сигрид прозвучал пронзительно и высоко. Прежде его ошибочно можно было принять за девичий, но в нем сквозил страх перед деторождением, это придавало ее голосу глубину, к тому же довольно заметно выделялся ее полянский акцент. Итак, она заявила, что хочет знать, когда они отплывут из этого ужасного места, туда, где не воняет рыбой и потными мужиками, а пища не отдает прогорклым жиром.

Если у ярла Бранда и был ответ, то он не успел ничего сказать, потому что к нам бежал один из моих трэллей-наблюдателей, разбрызгивая грязь и слова в равной мере. Зажегся сигнальный огонь — во фьорд заходил корабль.

Это оказалась лодка, и хотя она была слишком мала, но повод оказался достаточным, чтобы привлечь всеобщее внимание, и ярл Бранд был, наверное, этому рад. Лодка подходила ближе, накренившись, с едва зарифленным парусом, и в мои кишки как будто упал каменный якорь.

Лодка была утыкана стрелами, добровольцы вошли в воду по пояс, поймали суденышко и помогли находящемуся в ней человеку спустить парус, сам бы он не справился из-за ранения. Они отбуксировали ее к берегу. В лодке, полной кровавой воды, оказалось двое мужчин — один уже мертв, а второй, серьезно раненый, с трудом дышал.

— Скалли, — сказал Бранд, мрачный, как скала.

Каменный якорь в моих кишках упал еще ниже, я знал, что Скалли — его управляющий. Раненый дрожал и пытался что-то сказать, женщины осторожно вытаскивали его из лодки, чтобы оказать помощь.

Бранд остановил их и позволил еле живому Скалли рассказать, что случилось. Рассказ выдался коротким. Стирбьорн напал на усадьбу Бранда по меньшей мере с пятью кораблями и воинами, учинил резню, явно направленную против ярла Бранда — правой руки своего дяди, показывая этим, на что тот способен, если кто-то встанет на его пути.

Усадьба Бранда сгорела, его воины погибли, рабы сбежали, женщин увели.

Ужасное известие всех ошеломило. Затем воины, сбросив оцепенение, встряхнулись и взревели от гнева, все пришло в движение. На лице Финна отчетливо, как кровь на снегу, читалась яростная решимость.

В это время Торгунна и Тордис вытащили Скалли из лодки и криками звали Бьяльфи, чтобы он принес свои лечебные руны и занялся раненым. Бранд взял меня под руку и отвел в сторону, его воины бросились снаряжать «Черного орла» к отплытию. Лицо ярла побледнело и стало цвета кости, как и волосы.

— Мне нужно идти к конунгу, — заявил он. — Эрик собирает флот, я приведу свой корабль и всех воинов, которых смогу собрать по пути. Стирбьорн, если он и правда так глуп, сразится с нами, и мы убьем его. Если же он сбежит, то я буду преследовать мальчишку, и он заплатит за все.

— Я могу привести «Сохатого» в готовность за час или два, — сказал я и замолчал, когда он помотал головой.

— Лучше созови Обетное братство, — ответил Бранд. — Позаботься о Сигрид. Я едва ли могу взять ее с собой.

Я замолчал, словно кто-то заткнул мне рот. Ярл смотрел на меня, его глаза говорили, что возражений быть не может. Но все же мгновение спустя каменное выражение сошло с его лица, когда он бросил взгляд в сторону — туда, где стоял Колль, наблюдая за суетившимися воинами. Я понял Бранда без слов.

— Значит и Сигрид, и Колль остаются, — ответил я, чувствуя подкрадывающийся ужас при мысли о том, что может произойти, если Стирбьорн направит свои корабли сюда; а ведь нужно еще успеть отправить весточку, что Гестеринг нуждается в побратимах Обетного Братства. Ярл Бранд, хорошо понимая это, кивнул.

— Я оставляю тебе тридцать человек из своей команды. Оставил бы больше, но не могу.

С его стороны это было более чем великодушно, ведь остальным придется грести за двоих, чтобы «Черный орел» быстро дошел до Уппсалы. Этим он показал мне, чего опасается больше всего, и мне удалось даже улыбнуться.

— Кому придет в голову напасть на Обетное Братство? — возразил я, но в его ответной улыбке, скорее оскале, не было веселья, Бранд отвернулся и заорал на своих людей, раздавая указания.

Вокруг царила суматоха. Я отправил Ботольва привести тридцать воинов из команды ярла Бранда. Они стояли с несчастным видом, насупленные и угрюмые, наблюдая, как их товарищи отплывают, но все же самым мрачным казался Финн, смотревший, как другие собираются на войну, о которой он так страстно мечтал. Затем я поймал дочь Ботольва, рыжеволосую Хельгу, и рассмешил ее. Мне, да и ей тоже, стало немного легче, Ингрид улыбалась.

Ко мне приковыляла Ясна, Сигрид тяжело следовала за ней. Закутанная в меха, она казалась еще толще.

— Моя госпожа желает знать, какую жертву ты принесешь богам в честь отплытия ярла? — она произнесла это требовательным тоном, что рассердило меня, ведь она всего лишь рабыня. Я подбросил Хельгу повыше, и девочка завизжала от восторга.

— Смех — ответил я резко. — Иногда богам достаточно услышать смех.

Ясна моргнула, затем вернулась к госпоже походкой нагруженной поклажей лошаденки, и они зашептались. Краем глаза я заметил Торгунну, которая сердито смотрела на меня, пока я забавлялся, играя с ребенком.

— Это неподобающе, — прозвучал знакомый голос, заставивший меня вздрогнуть и отвлечься от хохота Хельги. Сигрид стояла прямо передо мной с мрачным видом, сложив руки на большом животе.

— Неподобающе?

Она взмахнула миниатюрной рукой, облаченной в меховую рукавицу. Ее лицо было острым, как у кошки, довольно привлекательное, если бы не плотно сжатые губы.

— Ты здесь годи, жрец. Это не... не ценная жертва.

— Ты говоришь, как последователь Христа, — ответил я, опустив Хельгу на землю.

Девочка поскакала к матери, Ингрид поймала ее. Я заметил, как Торгунна быстро приближается к нам, словно летящий под парусом драккар.

— Последователь Христа!

Это был вопль, от которого мне пришлось отвернуться, словно рядом взорвалась ледяная глыба. Я пожал плечами, взглянув на Сигрид, ее молодое и красивое лицо исказил гнев, и это раздражало меня все больше. Еще я совсем забыл, что ее отцу и народу была навязана вера в Христа, и она помнила это, что ее и разозлило.

— А еще они путают нытье и молитву, — добавил я и услышал хихиканье Льва.

Торгунна поспешно оттолкнула меня ударом локтя под ребра.

— Госпожа, — сказала она Сигрид со сладкой улыбкой. — Я уже все подготовила, пойдемте, — эти мужчины ничего не смыслят в жертвоприношениях!

Немного смягчившись, Сигрид позволила увести себя, сопровождаемая Ясны, бросившей на меня ядовитый взгляд. Вездесущая и вечно молчаливая мазурская девочка последовала за ними, но остановилась, бросив на меня быстрый взгляд темных глаз. Позже я понял, почему мне запомнился этот момент. Впервые она прямо смотрела на кого-либо.

Я снова услышал тихий смех, который отвлек меня от мыслей о девочке, я повернул голову туда, где стоял закутанный в плащ Лев, спрятав руки в глубоких складках.

— Мне кажется, что даже торговец, окажись он на твоем месте, вел бы себя более учтиво с женой конунга, — заявил монах, я промолчал, зная, что он прав, и мое поведение было по меньшей мере ребячеством.

— Но она все же сварливая, да? — произнес он, будто прочитав мои мысли.

— Здесь еще меньше почвы, чем нужно твоему Христу, чтобы посеять свои семена, — возразил я. — Даже если ты доберешься до двора конунга, твой визит в Уппсалу закончится неудачей.

Он улыбнулся луноликой улыбкой, словно не считал, что его миссия окончится неудачей, затем, склонив голову, отошел, оставив меня одного наблюдать, как «Черный орел» распустил парус и полетел в серую морскую даль.

Я почувствовал, как дождь закапал по шее, и поежился, глядя на оловянное небо и посылая молитвы грозному Тору, Эгиру — повелителю волн, и Ньорду — богу земли, чтобы они принесли хороший ветер и волны с пеной на гребнях. Штормовое море может нас спасти...

Я поднялся ночью и покинул ложе, пробормотав спящей Торгунне, что мне нужно помочиться, хотя это было ложью. Я пересек темный зал, полный ворчащих и храпящих людей, миновал очаг с серым пеплом, маленькие красные угольки подмигивали мне красными глазами, и наконец вышел на улицу.

Свежий воздух заставил меня пожалеть, что я не накинул плащ. Шел дождь, шторм все еще не начался, меня охватил страх. Мои сны... ятра Одина, всю жизнь меня одолевали сны — странная, бесформенная полужизнь, словно ты «драугр», — оживший мертвец, и из-за этого я часто просыпался в ознобе.

Никогда раньше, да и с тех пор тоже, я так не чувствовал силу носовой фигуры драккара, как она пожирает дух земли, как той ночью, устрашающие и рычащие тени во мраке. Уже тогда я знал, что Рандр Стерки скоро придет.

Тем не менее, мир оставался всё тем же — вытравленный всего двумя цветами, черным и серебряным, клочья тумана виднелись даже в темноте. Где-то далеко за пастбищами пролаял лис; великая тьма Гиннунгагапа, первичного хаоса, все еще покрывала искры Муспельхейма, огненного мира, которые бросили во тьму братья Одина — Вили и Ве. Среди несущихся облаков я, немного поискав, увидел Палец Аурвандилль — утреннюю звезду, и Глаза Тьяцци, но сразу же нашел Звезду-Повозку, которая всегда укажет путь драккару. Вероятно, носовая фигура корабля Рандра идет по ней прямо сейчас, как волк по следу.

Мягкий свет лился из приземистой постройки неподалеку, это была кузница Рефа, и я направился туда, надеясь согреться. В нескольких шагах от кузницы я услышал голоса и остановился, уж не знаю как, но я точно знал, кто там: Реф и Ботольв, и с ними мальчишка — трэлль по имени Токи.

Реф ковал гвозди, простые вещи, но в усадьбе постоянно требовалось большое их количество, и он любил даже такую простую и монотонную работу. Он брал тонкие полосы обработанного болотного железа, расплющивал один конец и заострял другой, два удара на один конец, четыре на другой, затем закаливал гвоздь, окуная его в воду, доставал и кидал в ящик. Даже для этой простой работы в его кузнице висел тусклый светильник, чтобы он мог видеть цвет пламени и раскаленного железа.

Токи похожий на куклу, стоял спиной ко мне, он работал кузнечными мехами, между делом обхватывая плечи худыми руками; несмотря на жар от пламени он дрожал от холода в своем рубище из одного куска ткани, его ноги были босы, на почти лысой голове отсвечивало красное пламя.

В кузне пахло паленым волосом, обугленными копытами, канатами с привкусом морской соли, древесным углем и лошадиной мочой. В тусклом свете кузнечного горна и небольшого светильника над головой Ботольва, Реф выглядел гномом, а Ботольв — великаном, один ковал какой-то волшебный предмет, другой же, озаренный красным светом, говорил низким басом, словно валуны трутся друг о друга.

— Опять этот лис, похоже, он пришел за курами, — произнес Ботольв.

— Поэтому они и заперты в курятнике, — ответил Реф, сосредоточившись.

Тук-тук, пауза, тук-тук, тук-тук. Всплеск, шипение. Затем все повторялось.

— Он не подойдет ближе, побоится собак, — ответил Ботольв, слегка подтолкнув Токи, и тот несколько раз налег на меха.

— Почему он боится? — спросил мальчик. — Он может убежать от них.

— Потому что собаки бегают медленнее, но они выносливее, и рано или поздно настигнут лиса и убьют, — ответил Реф. — Вот потому он и боится.

Мальчишка вздрогнул.

— Я боюсь всего, что вижу во снах, — ответил он, и Ботольв взглянул на него.

— Сны, маленький Токи? Какие сны? Моя Хельга тоже иногда видит сны, которые ее пугают. Что тебе снится?

Мальчик пожал плечами.

— Падение с высоты, как говорила Ива моему отцу.

Ботольв кивнул с серьезным видом, вспомнив, что Токи усыновлен трэллем по имени Гейтлеггр, который получил это прозвище не из-за волосатых козлиных ног, а из-за умения собирать чаячьи яйца на узких скалистых уступах. Мать мальчика умерла от непосильной работы, голода и холода, и теперь Ива присматривала за Токи, потому что больше никому не было дела до мальчишки.

— А я люблю высоту, — сказал Ботольв, подбадривая мальчика. — Что-то высокое всегда присутствует в моих снах.

Реф рассеянно ущипнул внезапно оказавшийся на старой прожженной рубахе алый уголек, вряд ли его огрубевшие пальцы даже почувствовали жар. Он никогда не отрывал своего взгляда от железа, смотрел за цветом пламени в горне, даже если ковал гвозди.

Тук-тук, тук-тук — всплеск, шипение.

— О чем твои сны, Ботольв? — спросил Реф, положив в угли еще одну полосу болотного железа, и кивнул Токи, чтобы тот поработал мехами.

Ботольв стукнул своей деревянной ногой по дубовому пню, на котором стояла наковальня.

— С тех пор как я обзавелся этим, о крыльях. Я мечтаю обзавестись крыльями. Большими, черными, как у ворона.

— На что это похоже? — спросил Токи, поглядывая на деревяшку с любопытством. — Это как настоящая нога?

— Похоже, — ответил Ботольв. — Но, если она чешется, ты не сможешь ее почесать.

— А что, она чешется? — спросил Реф, застыв в изумлении. — Как настоящая живая нога?

Ботольв кивнул.

— Может быть, плотник применил какое-то заклинание, чтобы она чесалась? — поинтересовался Токи, и Ботольв усмехнулся.

— Если плотник действительно сделал это, я надеюсь, что он вернется и исправит, или хотя бы сделает так, чтобы я мог ее почесать. Я мечтаю об этом, когда не мечтаю о крыльях.

— А больше ты ни о чем не мечтаешь, о чем-нибудь стоящем? Реф перевернул в углях полоску болотного железа. — О богатстве, славе, женщинах?

— У меня все это есть, — ответил Ботольв. — Зачем мне об этом мечтать?

— А я чаще всего думаю о еде, признался Токи, и взрослые рассмеялись — мальчики редко ели вдоволь, а трэлли и того меньше.

— Спой песню, — сказал Реф, — только тихо, чтобы никого не разбудить. Выбери какую-нибудь хорошую, чтобы она попала в железо, и мои гвозди стали крепче.

Токи начал петь, это была детская песня, тихая песня о море и сгинувших в нем. Эта мелодия заставила меня замереть на пороге хижины, несмотря на то, что я замерз. Я удивился — почему он выбрал именно эту песню из всех других, не приложил ли сам Один к этому руку?

Я слышал эту песню раньше, в другом месте. Мы сошли на берег той ночью, нас окружала тьма, чернее, чем сама ночь, нас переполнял страх и ненависть; невидимые, безмолвные, мы подкрались к усадьбе Клеркона на острове Сварти, ожидая рассвета, чтобы напасть. Его усадьба чем-то напоминала нашу, и я запомнил, что тогда замерз и чувствовал себя отвратительно. Когда мы напали, среди них оказался лишь один мужчина, способный сражаться, его легко зарубили Квасир и Финн.

То, что произошло дальше, должно было быть обычным грабежом, но все закончилось кровавым безумием, потому что мы охотились на Клеркона, похитившего Тордис, сестру Торгунны. В итоге его там не оказалось, там были лишь женщины и дети его воинов, и пока мы рыскали в поисках врага, я неожиданно услышал тихое пение в рассветных сумерках — кто-то пел, чтобы прогнать страх.

Вдруг песня оборвалась. Я наткнулся на воина со спутанными волосами, который одним движением перерезал девочке горло, его клинок почернел от крови и прилипших к нему прядей волос. Он обернулся, с диким оскалом во всю бороду, и я узнал его наконец, это был Рыжий Ньяль, хромоногий Рыжий Ньяль, который сейчас играет с Хельгой, дочкой Ботольва, и вырезает для нее деревянных кукол.

За ним — испуганные лица трех малышей, тесно прижавшихся друг к другу, они и пели песню. Капли крови, брызнув на раскаленные камни очага, дымились и шипели. Там же находилась их нянька, рабыня, ее рука была сломана в отчаянной попытке защититься от удара топором. Рыжий Ньяль ползал на коленях в кровавой луже, шаря в поисках добычи.

Затем раздались крики, я последовал на них. На земле лежал умирающий бык, на котором прежде пахали землю, он мотал большой головой, кровь пузырилась на морде, он дико вращал огромными от ужаса глазами. На его массивной, судорожно подрагивающей туше, словно на тюфяке, трое мужчин срывали одежду с женщины, начав сверху — обнажив ее белую грудь, живот, и добрались до лобка, она тяжело дышала, упорно сопротивляясь.

Ее светлые косы вертелись во все стороны, она трясла и мотала головой, пытаясь вырваться, двое воинов старались удержать ее, пока третий стаскивал штаны и изо всех сил пытался втиснуться между ее ног. Женщина харкнула ему в лицо кровью, он взревел, отступил на шаг, и ударил ее по лицу, голова женщины резко дернулась на подрагивающий бок быка, который пытался мычать, но вместо этого его морда пузырилось еще большим количеством крови.

Они тяжело дышали и пыхтели, будто бы насаживали новое колесо на ось тяжелой телеги, давали друг другу советы, бранились, проклиная дергающегося быка; все трое неустанно работали — один между ног женщины, этот был мне хорошо знаком, — ему никак не удавалось раздвинуть ее плотно сжатые колени, которыми она продолжала упираться.

В конце концов, потеряв терпение, он вытащил из сапога сакс и полоснул женщине по горлу, так что она стала издавать булькающие звуки и захлебываться собственной кровью, словно выброшенная на берег рыба. Ее колени опустились; мужчина вонзил сакс в тушу быка, а член в женщину, и начал трахать ее под смех остальных.

Мальчик появился непонятно откуда, из темноты, где он прятался, наблюдая за мучительной смертью своей матери, жены Рандра Стерки. Парнишка подкрался тихо, как заяц, и ухватился за сакс, пока воин судорожно дергался на его матери, становясь еще безумнее и уже ничего не замечая вокруг, а женщина, захлебываясь собственной кровью, умирала под ним.

Мой клинок снес мальчишке затылок мгновением раньше, чем тот опустил сакс. Его затылок взлетел вверх, а волоски на нем шевелились, словно паучьи лапки. Мозги и кровь брызнули веером на последнего любовника умирающей женщины, который все еще дергался на ней. От неожиданности он отскочил, озираясь вокруг, его член болтался, как шея мертвой курицы.

— Ятра Одина... Хороший удар, Орм. Этот мелкий засранец запросто мог выпустить мне кишки.

Смеясь, Финн натянул штаны и вытащил сакс из ладони мальчика. Парнишка выглядел так, будто упал и вот-вот поднимется. Но он был мертв, лежал поперек своей матери, и Финн плюнул на него, прежде чем скрылся во тьме…

— Почему ты стоишь там?

Голос вернул меня назад — в ночь, к кузнице. Они повернулись ко мне, Ботольв усмехнулся, Токи обернулся, залитый кровавым светом от печи, и в этот момент я увидел лицо убитого мной мальчика. Токи был одного с ним возраста. Слишком молодой, чтобы умирать. Но сын Рандра мог убить Финна, позже тот, смеясь, рассказывал, что мальчишка помогал своей матери обрить налысо голову Вороньей Кости, а также приковывать его к нужнику в наказание за побег. Все, что плетут норны — непостижимо, это может быть как черным и отвратительным, так и прекрасным.

— Тот, кто подслушивает из-за угла, не слышит ничего хорошего, — произнес нараспев Ботольв.

Токи отпустил рукоять меха и изобразил защитный знак.

— Немудрено, что не спится, — проворчал Реф, — в доме слишком много пердунов и храпунов.

Но мы все знали, что я оказался здесь по другой причине, и то, что я подошел тайком, вызвало их недовольство.

Реф, наклонив голову, заметил, что цвет пламени изменился. — Вернись к мехам, мальчик, — позвал он Токи, но мальчишка продолжал стоять, уставившись куда-то за мою спину, во тьму, — туда, где я расставил наблюдателей.

— Что это за огонь? — спросил он.

Мне не нужно было оборачиваться, я спиной почувствовал этот жгучий, безумный жар от сигнального костра, запылавшего в милях отсюда. Когда я заговорил, то уставился на Ботольва, потому что он должен был знать и помнить рассказы о произошедшем тогда в усадьбе Клеркона на Сварти.

— Этот огонь означает, что сюда идут жестокие воины, убивать детей и трахать их матерей на мертвом быке, — произнес я, мой голос прозвучал сухо и резко, словно карканье ворона.

— Жестокие воины, такие же, как и мы.

Жестокие воины следовали за носовой фигурой «Крыльев дракона», их корабль проскользнул в наш фьорд, враги в жажде мести крались тайком, ликуя в предвкушении резни, а не честного боя.

Мы вынуждены носить то, что соткали норны. И мы отправили всех остальных в горные долины и снарядили «Сохатого» для встречи с Рандром Стерки. Воины сражались и умирали, выкрикивали боевые кличи, зверели от крови среди неспокойной и черной, цвета воронова крыла, воды фьорда. Носовые фигуры покачиваясь и рычали друг на друга, воины продолжали сражаться и умирать в последних лучах этого длинного, тяжелого дня, и вышло так, что оба корабля познали тайну греческого огня, горящего даже на воде.

Глава 3

Гестеринг, после битвы

Обугленная голова трупа воняла, этот резкий запах раздражал нос и глотку, но именно это и вернуло меня к жизни, заставив прокашлялся. Горло горело огнем, было тяжело дышать, в ушах шумела и булькала вода. Вокруг — ночь, луна маячила сквозь бегущие облака.

Я проморгался — у трупа не было рук в полном смысле этого слова, они расплавились до костей, как жир, кожа свисала с головы шутовской шапкой, единственный оставшийся глаз вздулся пузырем, обрамленный расплавленным веком; лицо представляло собой бесформенную застывшую массу, покрытую черной, потрескавшейся коркой.

— Это Нес-Бьорн, — прозвучал чей-то голос, и я обернулся. Это оказался Финн, он задумчиво чесал подбородок; cкрюченные пальцы другой руки как будто просили помощи.

— Три женщины пересекли поле, — проговорил он нараспев. — Одна несла огонь, две других — холод. Та что с огнем — уходи, а те, что с холодом — останьтесь. Огонь, уходи! Холод, останься!

Это было старинное заклинание, которое применялось, когда дети обжигались или ошпаривались, но уже поздно было повторять его над останками Нес-Бьорна.

— Он вышел из моря, как драугр Эгира, — добавил Финн. — Огонь выжег ему глотку, он не мог говорить и еле дышал. Одни боги знают, как Нес-Бьорн держался на ногах. Я оказался рядом. Затем мой «Годи» избавил его от страданий.

На мой немой вопрос Финн поднял свой меч, и я заметил, что у Нес-Бьорна перерезано горло. Ветер нес песок, шелестел жесткой травой, принося запах соли и горелого дерева. Какая-то темная фигура двинулась ко мне, постепенно принимая знакомые очертания, затем кто-то ухмыльнулся и сильными руками приподнял меня, помогая сесть.

— Ты выпил полфьорда, — весело пробасил Ботольв. — Но сейчас уже выблевал почти всю воду, и тебе должно стать легче.

— Уж полегче, чем другим, — мрачно добавил Финн, он присел на корточки и наблюдал за Ботольвом, а тот вздохнул и занялся изучением предмета, похожего на корягу, наполовину засыпанную песком.

— Да, бедняга Нес-Бьорн по прозвищу Колышек уже никогда не пробежит по веслам.

Я окончательно пришел в себя и понял, что мы находимся где-то в дюнах, восточнее Гестеринга. Порыв ветра принес запах горелого дерева, и Финн заметил, как я принюхиваюсь.

— Да, — произнес он с мрачным видом, — наш «Сохатый» сгорел и затонул, а вместе с ним и много храбрых воинов, и как мне кажется, из-за них мы до сих пор живы.

— Я видел, как погиб Хаук, — прохрипел я, и Ботольв подтвердил, что тоже видел его смерть.

— И Гизур тоже, — добавил печально Финн. — Он стоял за рулевым веслом и сказал мне, что сделал этот корабль и погибнет вместе с ним. Так и случилось, два копья торчали в его груди, когда я видел его в последний раз, выпрыгивая за борт.

— Рыжий Ньяль? Хленни Бримилль?

Финн пожал плечами и покачал головой. Ботольв радостно произнес:

— Онунд жив. Я видел, как какие-то люди тащили его с берега.

Финн хмыкнул.

— Онунд ненадолго опоздает на встречу с Хель, потому что враги, конечно же, его прикончат. Греческий огонь... он перекинулся на «Крылья дракона», команда выбросила корабль на берег и стала закидывать его песком. Они пробовали заливать огонь водой, но становилось только хуже.

Я сидел и размышлял, смерть побратимов Обетного Братства, словно вращающимися жерновами перемалывала мои чувства и душу. Гизур и Хаук... я знал их десять лет. Хленни Бримилль и Рыжий Ньяль сражались рядом со мной в жаркой пустыне Серкланда и в снежной степи. Все они были со мной в поисках сокровищ Атли, и думаю, получили достаточно славы и богатства, но тот клад и впрямь был проклят.

— Греческий огонь, — прохрипел я, а Финн сплюнул.

— Гребаные греки, называющие себя римлянами, — с горечью сказал он. — Ну кто еще может сделать огонь, горящий в воде?

— Берсерки, — добавил я и повернулся к нему.

Во тьме белели лишь его глаза. Моя глотка горела от морской воды, и голос был сухим и хриплым.

— Где их взял Рандр Стерки? — спросил я. — Берсерки не заявляются к таким, как он, и не клянутся в верности до самой смерти, да еще двенадцать человек. А сосуды с греческим огнем не продаются на любом рынке, как мед.

— О чем ты, Орм? — спросил Ботольв. — Моя голова трещит, друзья погибли, и я не в том настроении, чтобы разгадывать загадки.

— Он о том, что за этим кроется нечто большее, — яростно прорычал Финн. — Большее, чем просто месть Рандра Стерки.

Ботольв заерзал и покачал головой.

— Возможно. Но сейчас я думаю только о том, что мы оказались в положении тех, на кого сами раньше совершали набеги.

Мы помолчали, неприятные воспоминания нахлынули на нас, и Ботольв, который не был с нами на Сварти, но слышал о том, что там произошло, поник, опустив могучие плечи. Он взглянул на меня, его глаза блеснули во тьме.

— Лучше бы ты не рассказывал о той женщине на мертвом быке. Когда мы шли дорогой китов, следуя за носовой фигурой, тогда все было просто и понятно, и все, чем мы тогда владели, умещалось в наших морских сундуках.

При упоминании о женщине на мертвом быке Финн поднял голову и перевел взгляд с меня на Ботольва и обратно, заворчал и поник, видимо, от тех же воспоминаний.

— Хорошо, сейчас у нас есть слава, земли, женщины и дети, — сердито сплюнул он. — Таковы дары Одина. Должны ли мы отвергнуть их, потому что мы такие, какие есть?

Ботольв пожал плечами.

— Какими мы были, — поправил он угрюмо. — Сейчас на нас напали, и кто-то из наших женщин может оказаться на мертвом быке.

— Да заткнись ты уже, — разъярился Финн. — Много ли ты понимаешь? Взгляни на себя. У тебя даже мышиных мозгов нет. Где бы ты был сейчас без Гестеринга, без Ингрид, без маленькой Хельги Хити, а, скажи? Это, конечно, твоя судьба, но, если сейчас сбежать обратно, на дорогу китов, и снова следовать за носовой фигурой, это не изменит ни нас теперешних, ни того, что мы когда-то сделали. Да, и я могу сделать это снова, потому как я северянин, викинг, и буду им, пока меня не сожгут на погребальном костре, как человека, верного Одину.

Я был поражен. Финн больше всех ворчал и противился тому, чтобы мы обрабатывали землю, обзавелись женщинами и детьми. Ботольв насупился в ответ на эту вспышку гнева, он не знал, что Финн и был тем последним любовником умирающей на мертвом быке женщины. Финн же, хотя и любил хвастаться, похоже, осознавал, что в какой-то мере из-за его болтовни Рандр Стерки и напал на нас, и сейчас в опасности маленький Хроальд, его собственный сын, с которым он не знал, как поступить.

— Ты не должен был так говорить, — пробормотал Ботольв. — Что у меня нет даже мышиных мозгов.

— Хорошо, — язвительно согласился Финн. — Я возьму свои слова обратно. У тебя, пожалуй, есть мышиные мозги, но не более.

— Хватит! — мне удалось вклиниться в их перебранку, затем я закашлялся и сплюнул; боль вернулась, грудная клетка ныла и горела. — Думаю, все мы сойдем с ума, если не будем действовать. Я думаю, что Рандр Стерки не удовлетворится победой над Обетным Братством, украв несколько кур и свиней. Не за этим пришел человек с толпой берсерков и греческим огнем.

— Верно, хватит спорить, — согласился Ботольв, он немного успокоился, заметив, что Финн тоже уступил.

— Что нам теперь делать, Орм? — спросил Финн. — Это будет трудный бой, что бы ты ни решил.

Я бросил на него быстрый взгляд, он даже не пытался скрыть радости в голосе. Мне не нравилось то, чем нам предстояло заняться. Нам предстояло выяснить, что происходит в усадьбе, а для этого кто-то из нас должен туда проникнуть. Пока мы не видели зарево пожара, значит враги еще не запалили Гестеринг, и Рандр Стерки со своими люди внутри, и кто-то должен выяснить, чем они там занимаются.

Оба уставились на меня в темноте, один просто не умел делать что-либо тихо, второй был как колченогая скамейка; нетрудно догадаться, кто окажется в роли лиса-воришки.

Финн передал мне свой сакс, словно заключая сделку.

Звезд не было видно. Мутная луна словно спотыкалась о тучи, гонимые ветром, который срывал пену с волн и бросал песок в глаза. Мы крались тихо, как косули, по направлению к темной громаде длинного дома Гестеринга, чуть подсвеченной кострами вокруг.

Для своего немалого веса и одной ноги Ботольв передвигался достаточно тихо, песок поскрипывал под его деревянной ногой, а Финн полз по-кошачьи. Мы остановились, вспотев, как дерущиеся жеребцы. Я облизал сухие губы.

Резкий запах горящего дерева ударил в нос, и я заметил впереди неясную тень, похожую на мертвого кита, на которого тихо накатывают волны – это оказался корабль Рандра, «Крылья дракона», выброшенный на песок, наполовину обгоревший. Ботольв приглушенно усмехнулся, увидев это, и мы спрятались в тени корабля, там, где вонь была сильнее, а тени гуще. Сразу за ним, у пристани, был пришвартован второй корабль, незнакомый мне.

Я уселся на песок, снял мокрые сапоги и передал их Финну, затем мы замерли, услышав чей-то громкий вопль, словно лис взвыл в отчаянном страхе. Этот голос показался мне знакомым — кто-то кричал от страшной боли.

Я взглянул на Финна, потом на Ботольва, затем начал пробираться к длинному дому Гестеринга, мокрые шерстяные штаны сковывали движения, песок вперемешку с острыми ракушками и галькой поскрипывал под ступнями. Лодыжка горела, словно пронзенная раскаленным гвоздем Рефа — последствия старой травмы, как и обрубки моих отсеченных пальцев, которые иногда безумно чесались; поэтому я знал, что имел в виду Ботольв, рассказывая о своей деревянной ноге.

Я нашел то, что искал, и удостоверился, что внутри никого нет, затем взобрался на нужник, оттуда перепрыгнул на крышу свинарника, примыкающего к главному залу. В подошвы ног впивались занозы от дранки крыши, я старался, чтобы она не трещала и не скрипела под моим весом. В конце концов, я добрался до конька, увенчанного драконьими головами, слепо пялящимися во тьму, разинув пасти.

Там я остановился, дрожа от холода, свежий ночной ветер продувал мокрую от пота рубаху. Затем я схватился за драконью голову, свесился вниз и протиснулся через темное квадратное отверстие дымохода, достаточно широкое для меня. Внизу сквозь голубую дымку звучали голоса, огонь в очаге горел.

Вместо того, чтобы сделать отверстие дымохода по центру, мастер-датчанин, когда-то давно построивший длинный дом Гестеринга, все устроил иначе. Хотя два отверстия имели свои преимущества — они засасывали дым по всей длине зала, поднимая его высоко к стропилам, прогоняя насекомых, окуривая подвешенные для копчения туши, но самое главное — я оставался невидимым в тени деревянных балок.

Я проскользнул внутрь, удивившись, что пришлось с таким трудом протискиваться — я не осознавал ширину своих плеч и все еще представлял себя щуплым пацаном. Но все получилось, наверное, я был просто слишком напуган.

Голоса стали громче, едкий дым щипал глаза, кто-то открыл дальнюю дверь, дым от очага поднялся выше, скапливаясь возле дымовых отверстий. Я коснулся рукояти сакса, зажатого между коленями, стараясь успокоить дыхание, сердце бешено колотилось, а горло и глаза жгло от дыма; настало время сделать что-нибудь глупое или что-нибудь смелое.

Я сидел в пепельной тьме, словно ворон на ветке, и смотрел вниз, сквозь слабо освещенную дымку, свесившись чуть вперед и зацепившись для равновесия одной рукой за балку. Подо мной покачиваясь куски китового мяса, сыры и рыба, черные от дыма и раздражающие ноздри запахами. Я сделал шаг, еще один, и остановился — в нос ударил запах жареного мяса, принесенный сквозняком откуда-то снаружи.

Нидинги. Трусы, проклятые Одином во всех девяти мирах. Они жарили на вертелах моих быков, на моей собственной кухне, меня опечалила утрата имущества. У меня было пятнадцать мужчин-трэллей, большинство из них наверняка разбежались в панике, быки же стоили больше, чем двенадцать трэллей, а их содержание обходилось еще дороже.

Упряжкой быков можно вспахать гораздо больше земли, чем если запрячь в плуг всех пятнадцать трэллей, и сейчас жирное мясо моих быков пожирали, напавшие на нас жестокие воины. Я старался не думать об этом или о тех временах, когда мы сами совершали набеги, или об умирающем быке на Сварти. Отгоняя мрачные мысли, я прищурился, и сквозь дымный и зловонный полумрак попытался разглядеть, что происходит внизу.

Я увидел группу людей, при виде которых мое сердце забилось чаще. Двое из них — Рыжий Ньяль и Хленни — были живы и сидели со связанными под коленями руками. Третьим был Онунд, обнаженный и подвешенный за большие пальцы, он блестел от пота, на белой коже отчетливо выделялись темные линии, похожие на ожоги. Четвертый лежал, улыбаясь двумя улыбками, кровь пропитала покрывало. Это был несчастный Скалли, управляющий ярла Бранда, видимо, ему перерезали глотку, когда он был при смерти.

Внизу царил беспорядок после учиненного этими людьми грабежа, и у меня кольнуло в сердце при виде гагачьего пуха, лежащего на полу как снег; это были любимые подушки Торгунны, о которых она будет горевать.

Еще я увидел незнакомца, он сидел на скамье, с топором на поясе, перед ним на столе лежал меч. Воин жевал хлеб, не спеша отламывая куски, его одежда была перемазана древесной сажей, видимо, он сражался на горящем корабле. На лбу отпечаталась красная линия от обода шлема, на носу — следы ржавчины от металлической носовой планки.

Кроме него внизу находились еще двое. Один — свей, его выдавал акцент, у него была впечатляющая черная борода с седыми локонами, так что его лицо походило на барсучью морду. Волосы — такие же черные с проседью, заплетены в толстую косу, свисающую справа, ее конец увенчан серебром. Он был обнажен по пояс, вся правая рука, от запястья до плеча — черно-синяя от татуировок в виде переплетающихся узоров и фигур, среди прочего я разглядел дерево и сцепившихся животных.

Я знал его с тех давних пор, когда он еще не был таким матерым волком. Даже если бы я с ним не встречался, то татуировки подсказали бы мне — это Рандр Стерки, хорошо известный своими магическими знаками, он нанес их, как защитное заклинание, придающее ему силу и оберегающее. Если бы я все же сомневался, на его шее я увидел кожаный ремешок с ценным трофеем Рандра — серебряным носом Сигурда.

Он шагнул к очагу и сунул железный прут в огонь, затем повернулся ко второму воину. Тот сидел на лавке, положив руку на бедро, и с усмешкой на чисто выбритом лице наблюдал за Рандром. Его длинные усы змеились вниз, рыжие волосы стянуты ремешком и заплетены в одну косу. Рыжий был облачен в голубую рубаху и зеленые штаны, на руках — серебряные браслеты, он явно следил за внешностью. Одной рукой воин держался за богато инкрустированную рукоять меча. Все это дало мне понять, что это кормчий второго корабля. Я ни разу не встречал этого человека, он говорил с интонациями дана.

— Это не поможет, — сказал он Рандру Стерки. — Мы теряем здесь время.

— Я трачу свое время, как хочу, — ответил Рандр Стерки, мрачный как туча, заталкивая железный прут еще глубже в раскаленные угли очага.

— Нет, — нетерпеливо сказал другой. — Твое время принадлежит Стирбьорну, который и отправил нас сюда.

— Твои воины невредимы, а корабль не выгорел до ватерлинии, Льот Токесон, — проревел Рандр Стерки, кружа вокруг воина. — Это я сражался с Обетным Братством, а не ты... И где-то здесь закрыто серебро Орма Убийцы Медведя, где-то прячутся его женщины и он сам…

Он замолк и схватил со стола меч. Воин, жующий хлеб, отпрянул, чтобы клинок ненароком не отсек ему ухо.

— У меня его меч, — прошипел Рандр. — И мне нужна рука, которая его держала.

Льот Токесон был мне незнаком, но он точно из людей Стирбьорна, одной с ним закалки, потому что мало кто из воинов Рандра мог говорить с ним таким тоном, особенно когда Рандр держал в руке клинок — мой меч, подобранный на «Сохатом».

Льот хлопнул ладонью по скамье, раздался шлепок, как о мокрый барабан.

— Не только твои люди сражались и погибли, Рандр Стерки, — возразил он. — Трое медвежьих шкур мертвы. Трое. У моего брата было двенадцать берсерков, они сражались за него четыре сезона, и все это время без потерь, а ты потерял троих только за один день.

Рандр шумно выдохнул и тяжело осел на скамью, раздраженно схватил кувшин и стал жадно пить, эль стекал по его подбородку, и он медленно вытер бороду рукой.

— Обетное Братство... Они сражались отчаянно, — согласился он. — Поэтому греческий огонь не помог.

— В таком случае ты не должен был терять голову, мы просто закидали бы их огнем, — проворчал Льот. — Ты потерял много воинов, гораздо больше, чем Обетное Братство. Стирбьорн сделал тебе щедрый подарок, он хотел быть уверен в том, что ты выполнишь порученное задание.

Рандр облизал сухие губы, в его глазах отразились кричащие люди и пылающее море.

— Я не знал, что все так случится…

— Теперь знаешь, — с усмешкой прервал его Льот. — И если не желаешь себе такой же участи, лучше сделать дело, ради которого мы сюда пришли. Если ты провалишь задание, мой брат привяжет тебя к столбу и бросит в тебя горшок греческого огня, и я посмотрю, как ты расплавишься, как лед под лучами солнца.

Повисло долгое и зловещее молчание, прерываемое хрипами и бульканьем Онунда. Я задавался вопросом, кто такой этот Льот и кто его брат — это явно не Стирбьорн, вот и все, что я понял. Затем Рандр поднялся.

— Я разошлю разведчиков по округе. Мы найдем то, что ищем.

Напряжение достигло высшей точки, и Льот вымученно улыбнулся.

— У нас будет достаточно времени для этого, — сказал он мягче, махнув рукой в сторону связанных узников и подвешенного Онунда. — Самое главное…

— Да пошел ты, Льот Токесон, — выругался Рандр. — Когда потеряешь все, что тебе дорого, тогда и будешь рассказывать, что для тебя важнее.

Рандр выскочил наружу, захлопнув дверь, порыв ветра с дождем всколыхнул сизый дым, разъедающий глаза. Сквозь дымку я снова увидел затылок мальчика, рассеченный клинком, в брызгах крови и с осколками костей, а его мать в это время истекала кровью на умирающем быке. Все, что ему дорого…

Сидящий за столом воин скатал шарик из хлебного мякиша и мрачно взглянул на Льота.

— Рандр совсем помешался на мести, — пробурчал он. — Но прав ли он? Я про зарытое серебро.

— Говорят, побратимы Обетного Братства разграбили могилу, где лежало все серебро мира, — презрительно буркнул Льот, — но все это вранье скальдов, потому что на моих руках серебряные браслеты.

— Все равно, — произнес другой, и Льот устало покачал головой.

— Просто приглядывай за ними, Бьярки, — сплюнул он. — Только попробуй заснуть, и я тебя выпотрошу.

Я не видел, что сделал Льот, но когда он направился к выходу, Бьярки с ненавистью уставился ему в спину. Едва только дверь захлопнулась, Бьярки поднялся и шагнул к очагу с раскаленной железкой.

— Ничего хорошего из этого не выйдет, — проворчал Рыжий Ньяль, наблюдая за ним. — Постыдные дела влекут за собой расплату, так обычно говорила моя бабка.

Не обращая на него внимания, Бьярки взял железный прут из очага, поморщился, когда обжег пальцы, затем осмотрелся в поисках чего-нибудь, чем можно обмотать конец железки, и не нашел ничего лучшего, чем шкуру с моего кресла ярла.

— Настанет и твой черед говорить, — ответил Бьярки Рыжему Ньялю, по-волчьи двигаясь к Онунду. — А сейчас, — произнес он, притворно вздохнув, — позволь мне услышать, что расскажет о серебре твой язык, горбун. Никаких криков, просто назови место. Между нами, только честно.

Бьярки стоял ко мне спиной, и я, повиснув на балке, раскачался и врезал ногами ему по лопаткам, он полетел вперед, левее Онунда, лбом прямо в столб, поддерживающий балку, со звуком упавшего дерева. Падая, он взмахнул раскаленным прутом, и тот оказался между его лицом и столбом.

Но он все равно не успел закричать, оглушенный ударом, а на его лице появилась большая красная полоса, от левой брови до правой стороной челюсти, ожог пересек нос и вытекший глаз. Из раны с шипением брызнула кровь, раскаленный железный прут скользнул к груди, запахло паленым, его рубаха задымилась и вспыхнула.

Вне себя от гнева, я пинком отбросил железку с груди лежащего врага и откинул шкуру, чтобы она не сгорела.

— Это ценный мех белого волка, — сказал я, схватил со стола свой меч и вернулся к связанным Рыжему Ньялю и Хленни Бримиллю.

— Напомни мне в следующий раз, чтобы я никогда не брал эту шкуру без твоего разрешения, — произнес Хленни, резко поднявшись и растирая запястья. Затем он злобно пнул Бьярки, и голова врага дернулась.

— Бьярки — «Маленький медведь», — ухмыльнулся он. Это скорее имя для мальчика, а не для мужчины. — Жаль, что ты потерял сознание, прежде чем ощутил жар железа.

— Так, — произнес Рыжий Ньяль, с пыхтением развязывая путы Онунда. — Вместо того, чтобы злорадствовать, помоги мне, или мы все скоро почувствуем этот жар. Молитесь богам, если верите в них, но всегда держите при себе острый клинок, как говорила моя бабка.

Я отдал Рыжему Ньялю сакс и ощутил в руке привычный вес собственного меча, затем осторожно отворил дверь, ожидая по меньшей мере одного стража снаружи. Там никого не оказалось, но тут на меня надвинулось что-то большое, темнее, чем просто тень. Страх скрутил мой живот, я боролся с желанием удрать. Затем я почуял зловонное дыхание, запах пота и мокрой кожи, а эти запахи были мне хорошо знакомы.

Финн.

— Тебя не было слишком долго, и я пришел за тобой, — прохрипел он чуть слышно, во тьме блестели лишь его зубы и глаза. — Я увидел выходящих людей и подумал, что это неслучайно. Что там произошло?

Я ничего не ответил, но услышал довольное ворчание Финна, когда он увидел за моей спиной Хленни и Рыжего Ньяля, Онунд в полубессознательном состоянии висел между ними.

— Сюда, — сказал он, как будто провожал нас в сухую комнату с чистыми постелями.

Мы крались в ночи, от одной тени к другой, как совы на охоте, каждый мускул напрягся в ожидании удара сталью, каждый нерв ждал тревожного крика, который нас раскроет.

Мы остановились где-то на пастбище, длинное здание усадьбы еле виднелось во тьме, только тогда я натянул сапоги. Мы направились в северную долину, шли тихо и медленно, по-лисьи.

Все это время в моей голове будто кружили волки, я пытался понять, что же произошло между Рандром Стерки и Льотом, и когда волки наконец-то положили морды на усталые лапы, старые мертвецы заняли их место, издеваясь и насмехаясь надо мной.

Глава 4

Дождь лил не переставая, черная мгла закрывала звезды, поэтому мы двигались почти на ощупь, спотыкаясь и тяжело дыша, словно загнанные псы. Я вел остальных, больше надеясь на чутье, мы шли сквозь влажную тьму, откуда на нас злобно смотрели тролли и мелькали эльфы, почти невидимые человеческому глазу.

Впереди показалось что-то темное, чернее тьмы. Я замер. Финн, идущий следом, налетел на меня, чуть не сбив с ног, с наших носов капал дождь, мы повернулись друг к другу и зашептались.

— Что это? — прохрипел он, хотя я уже знал, что перед нами.

— Это камень. Наш камень…

Мокрый и гладкий в дождевых струях, большой камень, с одной стороны наполовину покрытый рунами, — их вырезал Клепп, а другую сторону украшал Вуокко Морской финн, это был большой камень, с человеческий рост высотой. Мы с радостью прижались к нему, вдыхая запах мокрого камня, ведь это означало, что мы у входа в нашу долину.

Рядом находилась хижина, где раньше жили трэлли-пастухи, теперь там обитал Клепп, пока не становилось совсем холодно, чтобы работать над камнем. В хижине было темно и сыро, как в пещере, ведь Клепп ушел, а вместе с ним Вуокко, Торгунна, Тордис и все остальные, они направлялись выше, к предгорьям.

— Колеи, — сказал вдруг Финн, схватил меня за рукав и потянул мою руку к раскисшей от дождя земле. Следы и запах недавно разрытого колесом грунта говорили о том, что здесь проехала повозка, и возможно, не одна.

— По крайней мере, они в безопасности, — пробормотал я, и мы двинулись к темной хижине, вслед за Ньялем и Хленни, Онунд висел у них на плечах.

В грубо построенной хижине жили только в теплое время года, стены возвели из расщепленных бревен, крыша из дерна, щели замазаны глиной. Внутри пахло кожей, железом и маслом, в воздухе висела мелкая каменная пыль. Я облизал губы.

— Как Онунд? — спросил я побратимов, пока те укладывали раненого на пол.

— Тяжелый, — устало проворчал Хленни Бримилль.

— Он бредит, — добавил Рыжий Ньяль, и я подошел поближе к хрипящему Онунду, чтобы разглядеть, насколько плохи его раны, но было темно.

— Ребенок, — бормотал он сквозь разбитый нос, — ребенок...

— Он повторяет это с тех пор, как мы его освободили, — пробормотал Рыжий Ньяль, вытирая вспотевшее лицо. Ботольв споткнулся обо что-то и выругался.

— Тише ты, недотепа, — хрипло пробурчал Финн, — еще начни в щит колотить, мышиные твои мозги.

— Я искал фонарь, — последовал угрюмый ответ. — Немного света не помешало бы.

— Действительно, а почему бы не запалить хижину, а? Наши преследователи прозябают в холоде, сырости и темноте, и мы можем позвать их сюда, прямо к нам?

Ботольв угрюмо почесал голень.

— Почему всегда спотыкается здоровая нога? — спросил он. — Почему не эта проклятая богами деревяшка?

В это время снаружи послышались звуки, которые мне совсем не понравились, я шикнул, заставив всех умолкнуть. Какое-то движение, приглушенный стук копыт по влажной земле, кто-то высморкался.

Глаза Финна сверкнули, и он проскользнул мимо меня наружу, в ночную тьму, мы же замерли внутри в тревожном ожидании, прислушиваясь.

Трое, может, четверо, предположил я, и лошадь, но не под седоком.

— Хижина, — раздался голос. — По крайней мере сможем обсохнуть.

— Может, разведем огонь... зарежем лошадь, наедимся напоследок мяса, — ответил другой.

— Ага, покажем всем, где мы находимся, а, Бергр? — громко сказал третий. — Прежде чем заходить в эту хижину, Хамунд, я хочу обойти кругом и убедиться, что мы тут одни.

— Нет здесь никого, — ответил тот, кого назвали Хамундом. — Во имя Молота! Ты, Брюс, как старуха. Зачем мы тащим с собой эту хромую клячу, разве не для того, чтобы ее съесть?

— Мы поедим в более подходящее время, — ответил Брюс.

Они присели на корточки возле хижины. Враги были не больше чем на расстоянии вытянутой руки от нас — через бревенчатую стену.

— Поскорее бы Рандр Стерки закончил со всем этим, — пробормотал Бергр. — Я лишь хочу получить свою долю и купить где-нибудь ферму. И коров. Я люблю парное молоко.

— Ферма, — фыркнул Хамунд. — Зачем покупать ферму и работать на ней? Куда лучше перезимовать в хорошей теплой усадьбе, с толстозадой рабыней под боком, а когда придет весна, опять отправиться в набег — вот это по мне.

— Я думал, ты пойдешь на разведку, — проворчал Брюс, а Хамунд громко отхаркался.

— Зачем? Они далеко отсюда. Никого здесь нет, только дождь и мы. Кто эти жалкие беглецы? Горбатый скорее всего уже сдох. Я слышал, не многие из них остались в живых после битвы, которую мы выиграли. Им остается только бежать и прятаться. Они уже, наверное, на полпути к горам, давно отсюда ушли. Нужно забрать добычу, скольку сумеем унести, и уйти.

— Все равно, иди и осмотрись. Один из выживших — Финн Лошадиная Голова, — ответил Брюс, поднявшись на ноги.

Повисла тишина, потом началась какая-то возня, кто-то шумно с облегчением выдохнул и стал мочиться на стену хижины.

— Финн Лошадиная Голова? — пробормотал Бергр. — Из Обетного Братства? Говорят, он ничего не боится.

— Я это исправлю, — загоготал Хамунд.

— Лучше моли Одина, чтобы тебе никогда не пришлось с ним встретиться, — ответил Брюс, видимо, сменив позу, так что звук струи изменился, голос стал приглушенным. Наверное, он говорил, обернувшись через плечо. — Я ходил с ним в набеги, поэтому знаю. Я видел, как он поднимается и идет к вражеской стене щитов, и стоящие в стене при виде его разбегаются в панике.

— Я знаю, — вдруг раздался голос, который я очень хорошо знал — зловещий, холодный и глубокий, как могильная яма.

Уверен, он звучал прямо у уха Брюса.

— Говорят, что враги бегут из-за моей отрыжки элем. Что скажешь, Брюс?

Журчание прекратилось. Все замерло. Затем Бергр всхлипнул, Хамунд взвизгнул, и все пришло в движение.

— Изнутри лед не сломать, так говорила моя бабка, — проворчал Рыжий Ньяль.

Как только раздались крики и удары, мы бросились наружу, почти выбив дверь.

К тому времени, как мы достигли места схватки, все уже было кончено, Финн устало вытирал кровь со своего «Годи», затем пнул грязным носком сапога одно из трех лежащих тел.

— Я его не узнал, — сказал Финн, взглянув на меня. — Может, тебе он знаком?

Это Брюс, подумал я, потому что его штаны были спущены до колен, кровь с дождем смешались на его бородатом лице, капли стекали в раскрытые незрячие глаза. Я тоже его не узнал и сказал об этом Финну, он пожал плечами и кивнул.

— Жаль, что он меня знал, а мне был знаком не больше, чем подмышка шлюхи. Наверное, неправильно убивать такого человека в черную дождливую ночь, — проворчал он.

Приковылял Ботольв, он держал в руке конец веревки, привязанной к недоуздку лошади, хромавшей почти в ногу с великаном, и Финн, заметив это, рассмеялся. Ботольв принял его смех за признательность и обрадовался.

— От всех этих разговоров о лошадях мне захотелось есть. Сейчас, когда враги мертвы, мы можем развести огонь и приготовить эту клячу.

Я подошел ближе, и лошадиная морда уткнулась мне в грудь, узнав меня, я ее тоже хорошо знал — это был почти еще жеребенок, из которого вырастет добрый жеребец, он и его братья паслись в нашей долине. Я провел ладонью по хромой ноге жеребенка и почувствовал жар и шишку на бабке, это был еще не костный шпат, просто костный нарост около копыта, от которого лошадь не сильно страдала. Она была тощей, как и все лошади после зимы, вся в грязи, покрытая грубой попоной, но забивать ее было рано. Я так и сказал, удивляясь, почему Один послал мне именно эту лошадь в эту ночь.

Ботольв, расстроившись, покачал головой.

— Эта кляча еле держится на ногах, — сказал он. — Или нам подождать, пока она сдохнет сама?

— Она не умрет. Хорошая трава и должный уход, и лошадь поправится, — ответил я Ботольву, глядя в его большое, плоское и угрюмое лицо. — Если же она все-таки умрет в нашей долине, то не сейчас и не из-за голода.

— Ятра Одина, — прорычал Финн. — Обычно я не согласен с Мышиными мозгами, но это просто лошадь. Ты думаешь, ее сильно заботит, от чего она подохнет?

— Все в руках Одина, — ответил я.

Ботольв недовольно заворчал, направился к хижине и резко дернул недоуздок, голова лошади мотнулась в сторону. Финн пожал плечами и пристально посмотрел на меня, на лошадь, на лежащие мертвые тела.

— Ну что ж, — проворчал он, — по крайней мере, можем положить Онунда на это чудище, конечно, если твой дорогой жеребёнок не слишком ослабел.

Я проигнорировал его издевку, как и не обращал внимания на дождь. Конечно, тощей лошади придется нелегко — перевозить тяжелого Онунда, но от этого она не сдохнет, по крайней мере, в ближайшее время.

— Почему ты решил, что нам осталось идти недолго? — спросил Финн, взглянув на меня снизу вверх — он обшаривал мертвые тела. — Мы не можем остаться здесь до рассвета — придут еще враги, их будет больше. А если пойдем дальше во тьме, то заблудимся и всю ночь будем ходить кругами.

Мы не будем ходить кругами, а скоро найдем Торгунну, Тордис, детей, повозки и всех остальных, я так и сказал.

— Тебе явилось знамение Одина, Убийца Медведя? — спросил Финн, усмехаясь, и вытер о штаны заляпанные кровью руки. — Или сейчас из тьмы появятся норны и покажут тебе свою пряжу?

— Взгляни на север, — ответил я.

Он обернулся и тяжело вздохнул. Слабый огонек, словно путеводная звезда, мерцал в дождливой туманной ночи.

— О чем они только думают? — проворчал Финн.

— Я подумала, — сказала Торгунна, — что дети хотят есть, а всем остальным нужно обсохнуть и согреться. Я думала о том, что трэлли разбежались в панике, но им некуда идти, и мы должны что-то сделать, чтобы они вернулись.

Она смотрела на меня, моргая.

— Я думала, — добавила она, стараясь говорить твердо, — о наших мужчинах, которых мы считали мертвыми, но все же надеялись, что вы не погибли и хотите найти дорогу домой.

Я прижал ее к себе и почувствовал, как крепко она обхватила меня руками, вместо того чтобы расплакаться, как поступила бы другая женщина. Напротив меня Ингрид обняла Ботольва, и он нежно похлопал ее рукой, что-то урча под нос, как довольный кот.

— А я ведь говорил, что Торгунна — мудрая женщина, — не моргнув глазом соврал Финн, а в это время Тордис вцепилась в его мокрую рубаху так сильно, что между пальцами выступила вода. — Разве я не говорил это всю дорогу, а, Орм?

Все были чрезвычайно рады нас видеть, они окружили нас заботой, предлагая поесть. Об Онунде тоже позаботились — его накормили и перевязали, пока я мрачно рассказывал историю о битве среди огня, лица слушателей, озаренные пламенем от костра, были суровы и мрачны как камни.

— Нес-Бьорн, — пробормотал Абьорн, старший среди шестерых воинов ярла Бранда. — Кое-кто заплатит за это.

— Гизур и Хаук, — добавил Реф, покачав головой. — Клянусь Молотом, сегодня печальный день.

Финн отошел, чтобы взглянуть на спящего сына, Ботольв направился к дочери, оставив Хленни Бримилля и Рыжего Ньяля рассказывать свои истории. Отовсюду раздавались стоны и всхлипы, я пошел к навесу из грубого сукна, где Торгунна склонилась над Онундом. Бьяльфи сидел рядом.

— Он может говорить? — спросил я, и Бьяльфи покачал головой.

— Он спит, ему сейчас необходим сон. Его сильно покалечили раскаленным железом.

Торгунна обернулась, увидела, что я нахмурился, и спросила — почему. Я ответил, что Онунд может что-нибудь рассказать, это прольет свет на недавние события.

— Я думаю, все просто, — ответила она натянуто. — Рандр Стерки пришел к нам, потому что однажды мы навестили его.

Я уставился на нее, она склонила голову и возилась с воловьей шкурой, укрывая Онунда. Она ждала на корабле, когда мы разграбили и сожгли стоянку Клеркона на Сварти. Нас подстрекал проклятый маленький Воронья Кость, сказал я, и она подняла голову, взглянув на меня черными, как овечий помет, глазами.

— Не обвиняй во всем мальчишку, — бросила она. — Я видела, что натворили твои викинги, и больше не хочу никогда видеть подобное. Это сделал не только мальчик.

Не только мальчик, в этом она права. Воины тогда словно сорвались с привязи, они вдохнули аромат крови, пролитой Вороньей Костью, а затем Один, отведав крови, сделал их безумными. Это был «страндхогг» — морской набег, может, чуть более жестокий, чем остальные, но кровь и огонь были частью нашей жизни достаточно долгое время, и я думаю, то, что мы оказались здесь и сейчас в положении жертв, имеет какой-то горький смысл.

Я не понимал, почему воины Стирбьорна оказались здесь наряду с людьми Рандра Стерки, зачем Стирбьорн отправил сюда берсерков и греческий огонь. Я задал эти вопросы вслух, наблюдая за Торгунной, она сидела прямо, сложив руки на коленях, повернув ко мне голову.

— Стирбьорн хочет того, что всегда желал, — произнесла она наконец, встала, взяла ложку и чашку, — она всегда занималась какой-нибудь простой работой, когда размышляла. Затем положила в чашку кусок говядины, сваренной в молоке, и рассеянно протянула мне, потом подала кувшин скира — сквашенного молока, разбавленного сывороткой.

— У нас достаточно припасов? — спросил я, и она пожала плечами.

— Все, что мы собрали и что можно было унести, — ответила она. — Продукты, лошади и три повозки, навесы для укрытия и дрова для костра. Козы — чтобы кормить детей молоком. То да се.

Я кивнул и начал есть, наблюдая, как она открыла единственный взятый с собой сундук, стала доставать вещи и показывать мне. Две запасные верхние рубахи, одна ярко синяя, обе в заплатах, их починяли уже не один раз. Резной гребень из бивня моржа. Точильный камень. Несколько небольших горшочков с мазями и красками для лица. Сумка из моржовой кожи, верхние края которой легко скатываются, так что сумка становится непромокаемой, изнутри пришито много маленьких карманов, в них аккуратно уложены специи и травы.

Я закивал, улыбнулся и похвалил ее, я знал, что она сильно переживает за добро, которое пришлось оставить — прекрасное постельное белье, плащи, одежду и припасы. Все это будет разграблено и сожжено. Я не стал упоминать о ее любимых пуховых подушках.

— Куда мы теперь пойдем? — внезапно спросила она, в ее голосе сквозил испуг, но она старалась держаться твердо и не показывать этого.

— Через горы, — сказал я беспечно, как только мог. — Спустимся к Арни Торлейфcсону из Витарсби. Там его земля, летние пастбища, и думаю, он предоставит нам убежище на свободной земле, на дальней стороне.

Нам в любом случае придется так поступить, и хотя тропа через горы уже освободилась от снега, но дорога будет тяжелой; пересечь горы нелегко и в летний сезон, сейчас это будет еще тяжелее — нас преследовали и мы должны торопиться.

Арни занимался выгонкой дегтя, у него было трое сыновей, двое младших должны были сами устраивать свою жизнь, старший же наследовал землю и промысел. Молодежи не нравилась грязная, тяжелая работа по вытапливанию смолы из сосновых пней — деготь использовался для промазывания досок корабельной обшивки. Арни мог бы помочь мне, если я пообещаю ему принять младших сыновей к себе, в Обетное Братство.

— Хленни Бримилль ходил к Арни в прошлом году, — вспомнила Торгунна, — когда мы купили дегтя для «Сохатого».

«Сохатый» сгорел и затонул вместе с Гизуром, Хауком и всеми остальными, теперь они покоятся на дне черноводного фьорда. Я медленно жевал мясо, не чувствуя вкуса, будто во рту был пепел. Я не ярл викингов, а задница. Без корабля, без усадьбы, без будущего — если Рандр и его берсерки нападут на наш след.

Торгунна подала мне лепешку и присела, я разломил хлеб и макал ломти в чашку, делая вид, что наслаждаюсь вкусной едой, запивая все скиром, на самом деле моя глотка была скована ужасом перед берсерками, я не чувствовал вкуса еды и просто хотел проглотить куски пищи. Они рыщут где-то во тьме, ожидая, когда разведчики принесут новости. Тогда они и набросятся на нас.

— Остановятся ли враги, когда мы перейдем через горы? — спросила она, читая мои мысли.

Я не знал. Я так не думал. Только смерть остановит Рандра Стерки, но Льот, человек Стирбьорна, хочет чего-то другого, и я пока не знаю, чего именно. Так я ей и сказал.

Торгунна накинула на плечи плащ, от ее дыхания шел пар, ночной воздух был влажным и холодным.

— Стирбьорн — племянник конунга Эрика и его наследник, — ответила она неспешно, размышляя. — Хотя и такой пустозвон и распутник, от которого только беды и страдания. Но он все еще наследник и станет конунгом, когда Эрик умрет.

— Да, возможно, — сказал я, проглатывая последний кусок. — Думаю, многим это не понравится. В любом случае, он еще слишком молод, и мне кажется, он не хочет ждать, пока освободится кресло конунга.

— У него ничего не выйдет, — многозначительно ответила Торгунна. — Если у Эрика родится сын.

Так и есть, словно из хитро уложенных маленьких цветных плиток получается картина, нужно просто отойти на шаг и увидишь ее целиком. Сигрид. Ну конечно же, Стирбьорн ищет Сигрид, носящую ребенка, и хочет убить их обоих.

Торгунна наблюдала, как я от удивления разинул рот, будто отведал угля, затем подошла и взяла меня за руку. Я последовал за ней, мы шли мимо спящих людей, прикорнувших у огня или прижавшихся друг к другу под навесами, окруженные тьмой и сыростью. В одной из повозок лежала, постанывая, женщина, рядом с ней сидела Ясна, напевая что-то успокаивающее.

— Как она? — спросила Торгунна.

Ясна подняла полное лицо, ее подбородок подрагивал, она вытирала тряпочкой пот с лица Сигрид.

— Плохо. Ей предстоят трудные роды. Скоро, моя маленькая птичка, скоро. Боль уйдет и появится прекрасный сынок, да…

Я ошарашено смотрел на Торгунну, которая молча отвела меня в сторону.

— Она разродится днем, может быть, еще раньше.

Этой простой фразой, она как топором расколола наши надежды. Мы не сможем быстро передвигаться, чтобы не трясти Сигрид, в любом случае, нам придется остановиться на время родов. Мне показалось, что я услышал, как берсерки победно ревут и воют на луну, скрытую влажной дымкой.

Ботольв подкинул еще одно полено в огонь, Ива собирала пустые деревянные тарелки, а Кормак клевал носом в полусне. Торгунна принесла мне сухие штаны, рубашку и серк — длинную верхнюю рубаху, заставив меня переодеться, и забрала мои мокрые сапоги — все в грязи и соляных разводах, чтобы почистить их и натереть жиром.

Я присел рядом с Финном, вытянув к огню босые ноги, он оттирал от засохшей крови свой «Годи». Дождевые струи стекали с груботканного навеса в огонь и шипели. Подошел Реф, он позаботился о моем мече, а я даже и не вспомнил, куда подевался клинок после того, как меня обняла Торгунна.

— Не так уж и плохо, — сказал он весело. — Здесь большая зазубрина, но я не смогу ее зашлифовать, надо стачивать всю кромку клинка.

Затем его лицо внезапно изменилось, будто резкий шквал налетел на гладь фьорда.

— Все равно сейчас я не смогу ничего сделать, — добавил он горько. — Моя кузница и инструменты остались там.

Он протянул мне клинок, и я посмотрел на V-образную зазубрину. Зазубрина появилась, когда клинок застрял в мачте «Сохатого», и я сказал ему об этом. Затем мы помолчали, думая о черном фьорде, о затонувшем «Сохатом», о наших погибших побратимах, медленно покачивающихся в темных и холодных водах с распущенными волосами.

— Мы должны принести жертву в память о погибших, — произнес Финн, и в этот момент подошли Абьорн и маленький Колль.

— Я выставил дозорных, — сообщил Абьорн, его лицо было мрачным, как скала, затем мальчик, стоящий за его спиной, дернул взрослого за палец. — Маленький Колль, как и я, хотел бы знать, есть ли у тебя новости о его отце?

— У меня нет новостей, — ответил я, почувствовав вину, все мои мысли были заняты тем, как уберечь своих птенцов, но не того, кого мне отдали на воспитание. Я поманил мальчика, и он шагнул в круг света, отблески костра играли на его лице, подчеркивая белизну кожи, отражаясь в бледных глазах Колля, песчинки прилипли к подбородку.

— Здесь ты в безопасности, — сказал я ему, надеясь, что это действительно так. — Твой отец однажды разберется со Стирбьорном, а потом поможет нам разбить этих нидингов. Пока придется немного помокнуть под дождем, а дальше нас ждут приключения в горах.

— Моя мама…— произнес он, и я словно получил удар под дых, почувствовав себя дураком. Конечно...там, на берегу, он слышал, что Стирбьорн сделал с его семьей. Подошла Ингрид и приласкала его, он уткнулся в ее фартук, и она предложила ему выпить молока с медом и лечь спать, было уже поздно.

Я оглядел всех находящихся в круге света, их выжидающие лица. Клепп Спаки сидел с невозмутимым выражением, лицо Вуокко, как обычно, было бледной маской, Реф с поникшим видом горевал о кузнице и об оставленных там инструментах, Рыжий Ньяль, Хленни и Бьяльфи стояли с другой стороны костра, на лицах отражалось кровавые отблески пламени, и все ждали от меня какого-то мудрого решения.

За ними, в полутьме, маячило неясное бледное пятно — лицо монаха Льва.

— Греческий огонь, — произнес я и подозвал его, монах подошел ближе, все головы повернулись к нему.

— Я слышал об этом, — ответил он, пряча руки в складках плаща. — У нас его называют «персидский огонь», иногда «морской пожар».

— Не важно, как ты его называешь, — возразил я резко, и улыбка сошла с его круглого лица. — Греческий огонь никогда не покидает пределы Великого города настолько далеко. И не оказывается в руках людей вроде Стирбьорна. Я слышал, что украсть его — это очень серьезное преступление.

— Это правда, — помрачнел монах. — Состав греческого огня открыл Константину Великому ангел. Именно он указал, написав это на святом алтаре Божьей церкви, что тот, кто передаст этот секрет другому народу, будет проклят.

Он замолк и нахмурился.

— Неизвестно, передали ли секрет, ведь Стирбьорн не смог бы изготовить греческий огонь доступными ему средствами. Но все же подобное происшествие вызовет озабоченность во многих магистратах империи, ведь это оружие хранится под охраной и строго учитывается.

Озабоченность? Сгоревшие корабли и мертвые воины — не просто озабоченность, и я в бешенстве прокричал ему это. Гнев буквально душил меня — из-за его неуверенности и слов о том, будто северные варвары слишком тупы, чтобы разгадать секрет греческого огня, в отличие от оружия, которое раздается, как игрушки детям. Хотя я знал, что в чем-то монах прав, но это не охладило мой гнев.

Он кивнул, его лицо казалось невозмутимым, как отполированное зеркало, моя вспышка ярости нисколько его не задела.

— Так и есть. Я не удивлюсь, если магистраты империи попытаются выяснить, что произошло и где именно недостает запасов греческого огня.

— Как они это сделают? Отправят кого-то на расследование?

Он наклонил голову, его лицо стало гладким как яйцо.

— Я бы нисколько этому не удивился.

Я смотрел на него еще какое-то время, но он ничем не выдал себя, не подал знака, что именно его и отправили для расследования. Он был молод — не в том смысле, как это принято у нас, а по меркам Великого города, и я подозревал, что его отправили сюда не зря и за ним нужно внимательно присматривать. В конце концов я отвел глаза, повернувшись к остальным, и рассказал о том, что Стирбьорн отправил своих воинов убить Сигрид и ее еще не рожденного ребенка, чтобы остаться единственным претендентом на высокое кресло конунга свеев и гетов.

После этого мужчины замолчали, женщины зашептались. Я не упомянул, почему именно Рандр Стерки вызвался на это задание; те, кто знал, что мы натворили на Сварти, не нуждались в напоминаниях. Я также рассказал, что нам придется идти дальше на север, через горы, мы выдвинемся с рассветом. Я старался говорить спокойно и уверенно, как будто сообщал, когда и на каком поле мы будем сеять в этом году рожь.

Позже, когда все улеглись, закутались в шкуры и плащи, я сидел рядом с Финном, слушая храп Ботольва, он спал у огня, оставив свое место возле Ингрид Иве с детьми, так им было теплее. Я слышал, как Ива ласково ворковала с Кормаком, убаюкивая его.

— Где же мой любимый мальчик, белый, как яйцо? — тихо, нараспев проговорила она.

— Если дойдет до боя, я буду сражаться с Рандром Стерки, — наконец произнес Финн.

— Почему ты? — спросил я, он пожал плечами и уставился на меня, одновременно виновато и вызывающе. Мы разделяли постыдные воспоминания об убитой им женщине Рандра Стерки, и если и говорили об этом, то наедине.

— Я убил его мальчика, — сказал я печально. — Поэтому должен драться. Рыжий Ньяль, помнится, убил остальных домочадцев. Значит, нам придется сражаться с ним по очереди.

Ботольв проснулся от своего же слишком громкого храпа и сел, зевая и протирая заспанные глаза.

— Ятра Одина... плечо и спина болят. Ненавижу спать на земле зимой.

— Похож ли ты на сурового викинга? — фыркнул Финн. — Конечно же нет.

— Заткнись, Финн, — огрызнулся Ботольв, уселся поудобнее и поморщился. — Хуже только зуд в деревянной ноге.

Повисла тишина, последнее полено прогорело, выбросив сноп искр.

— Что будем делать? — вдруг спросил Ботольв.

— Ты о чем? О твоей зудящей деревяшке? — спросил я, и он широко развел руки в стороны.

— Обо всем. С нами Сигрид и дети.

— Мы отведем их в Витарсби и отправимся на восток, к ярлу Бранду, — ответил я.

— Вот так просто? — с издевкой в голосе ответил Ботольв, разочарованно почесав бороду. — Не за нами ли охотятся те жабы в медвежьих и волчьих шкурах? А вслед за ними еще и целый хирд жестоких викингов? Не с нами ли женщина, которая вот-вот разродится? Не у нас ли самих куча женщин и детей?

— Среди детей — твоя дочь, — язвительно напомнил Финн. — И мой сын. Бросим их, когда придется бежать? Давай начнем с твоей Хельги Хити.

Ботольв нахмурился, он пытался все это обдумать, но гнев наполнял его все больше и больше.

— И что нам делать, по-твоему? — спросил я, для него мой вопрос прозвучал, будто спящего пьяницу окатили водой. Он заморгал. Затем поджал губы, его лицо озарила внезапная мысль.

— Оставим Сигрид и пойдем дальше без нее, — заявил он. — Можем направиться в старую усадьбу Тордис, которая будет принадлежать Финну, если он на ней женится. Какое нам дело до конунгов и их наследников?

Удивительно, но я вспомнил, как ярл Бранд сказал примерно то же самое в Серкланде, когда мы возвращались в Великий город. Чего только не придет в голову Ботольву.

— Она — жена нашего конунга, — прорычал Финн, взмахнув рукой, словно пытался схватить недостающие слова. — Мы должны ее защитить. А усадьба Тордис — в дне пути от Гестеринга, и если бы не холмы, возможно, ты бы увидел, как она горит.

Я наблюдал за Финном. Однажды он сказал мне, что собирается уйти, сейчас же я был уверен — друг меня не предаст, и твердость в его голосе это подтвердила. Ботольв взмахнул руками.

— Защищать Сигрид? Почему? Запах ее дерьма никогда не будет мне по нраву, как и она сама. — И как мы ее защитим? У нас всего горстка воинов, — проворчал он сердито.

— Мы — Обетное Братство, — объявил Финн, гордо выпятив подбородок. — Разве мы можем бросить Сигрид и наследника нашего конунга, Эрика Победоносного?

После этих слов наступило молчание, магия славы заставила всех замолчать, и даже Ботольв не смог ничего возразить. Мы — Обетное Братство Одина, и погибнем, но не отступим, так говорят о нас скальды. Не в первый раз я удивлялся, что узы славы сковывают людей в безнадежных ситуациях крепче железа.

— Может родиться девочка, — угрюмо предположил Ботольв, и я помотал головой.

Торгунна гадала на курином яйце и сказала, что несомненно будет мальчик. Я так и сказал.

— Что ж, хорошо, — произнес Финн, Ботольв сердито уставился на него. — Возможно, ты и прав, Ботольв. Я никогда особо не заботился о богатстве и славе. У нас и так есть все необходимое, хотя, если я возьму в жены Тордис и ее усадьба сгорит, то мне придется восстанавливать имение, и на это понадобится немало золота.

Финн потянулся, подмигнул мне и громко пустил ветры. Ботольв ничего не заметил.

— Во всяком случае, — продолжал Финн, — однажды я обзаведусь собственным кораблем и тогда буду по-настоящему счастлив, так что нам следует присматривать за Сигрид и держать ее поблизости, как козу на привязи.

— Ага! — восторженно воскликнул Ботольв, переводя взгляд с меня на Финна и обратно, а затем нахмурился.

— О каком богатстве и славе ты говоришь?

Я пожал плечами, повернувшись к Финну, который сердито глянул на меня из-под свисающих волос, он притворился, что занят, протирая свой «Годи» пропитанной жиром тканью.

— Как обычно, — сказал я. — Но для нас все это имеет мало смысла, ведь у нас вдоволь серебра, славы и земли.

— У меня нет земель, — проворчал Ботольв, и мне стало стыдно, ведь Ингрид постоянно ворчала и донимала его по этому поводу, она хотела видеть мужа хозяином в собственном доме, а не просто одним из моих побратимов. Вот почему я упомянул про земли.

— Да, — ответил я, пожав плечами. — У тебя пока еще нет земли. Мы доставим Сигрид и ее ребенка в целости и сохранности конунгу Эрику, и он отблагодарит нас браслетами и землями. Разве поскупится Эрик, одаривая тех, кто спас его жену и первенца? Но это очень опасно, ты прав. Легче бросить все и сбежать, спасая свои жалкие жизни, пока преследователи не уйдут.

Опять повисла тишина, нарушаемая лишь шипением капель дождя в огне и храпами спящих рядом.

— Эрик правда одарит нас нам землями? — спросил Ботольв после долгой паузы.

— Да, но к сожалению, мы — люди моря, — отозвался Финн. — А еще — скальды сложат про тебя целую сагу.

— Да ну все это в болото, — пробурчал Ботольв. — У меня уже есть такие саги. Коз в сагах не пасут. И для человека моря, Финн Лошадиная Задница, ты рассуждаешь об имениях слишком уж по-хозяйски.

Великан замолчал, и я решил, что пора поспать — сквозь дождевую пелену скоро проступит рассвет. Я поднялся, а Ботольв взглянул на меня снизу вверх и заговорил.

— Как ты считаешь, мы победим ульфхеднара? — спросил он внезапно. Финн рассмеялся, одновременно дико и приглушенно. Я опять уселся, упоминание одного этого слова, означающее бешеных воинов в волчьих шкурах, бросило меня в озноб.

— Нас когда-нибудь разбивали? — спросил Финн.

Ботольв задумался на мгновение, затем поднялся и серьезно кивнул.

— Ты прав. Мы — Обетное Братство. Мы не бежим от битвы, и Сигрид — наша госпожа. Я, конечно же, вместе с вами. Сейчас я собираюсь немного поспать в тепле, если, конечно, мне удастся втиснуться между женщинами и детьми.

Финн наблюдал, как великан шагнул в темноту, и устало покачал головой.

— Во имя Молота! Камни и то умнее его.

Мы понимали — Ботольву нужно лишь оправдание, достаточно убедить его в правильности нашего решения.

Затем Финн повернулся ко мне, убирая «Годи» в ножны.

— Как ты думаешь, мы разобьем их? — спросил он.

Мы должны. Я именно так сказал, и он кивнул, поднялся и отправился спать, оставив меня наедине с искрами и усталостью.

Торгунна проснулась, когда я подошел к ней, и присела. Она устроилась под повозкой, укрывшись шкурой, над ней стонала и охала жена конунга свеев и гетов. Неподалеку я заметил Курицу под плащом — причем мне показалось, что плащ чужой. Трэлль расположился под навесом и не спал, я обратил внимание, что он внимательно наблюдает за мной черными глазами. Его звали просто Курица, потому что когда я его купил, волосы у трэлля торчали, как гребень ощипанного петуха.

— Никому не спится этой ночью, — сказал я, улыбнувшись.

Торгунна затащила меня к себе, укрыв плащом и шкурами, и прижалась, чтобы согреть. Она положила голову мне плечо, и я ощутил приятную тяжесть.

— Курица пришел недавно, — сказала она. — Два трэлля, которые бежали вместе с ним, заблудились, и Курица не знает, где они. А еще он убил человека, так он сказал.

Это было неожиданной новостью, и я даже присел, услышав это. Курица тоже приподнялся, выжидающе глядя на меня.

— Ты убил человека, — сказал я ему, и он неохотно кивнул. Я не удивился его настороженности — обычно пойманного с оружием трэлля убивали, и это было справедливо.

— Я вытащил его маленький нож и убил его, — сказал он почти вызывающе. — Потом подобрал лук и выстрелил в его товарища, но было темно, и я торопился. Я промахнулся.

Он показал лук и три стрелы, протягивая их мне, его квадратное лицо с плоским носом светилось от гордости. Он ухмылялся.

— Я не всегда был трэллем, — сказал он. — У себя на родине я охотился.

Я смотрел на него: худой, темноглазый, темноволосый, со скошенным подбородком, он был откуда-то из Финнмарка, и в другой ситуации мне пришлось бы избить его за убийство. Я сказал, чтобы он оставил себе лук, рано или поздно он нам пригодится.

Курица заморгал, услышав это, затем улыбнулся и прижал лук к груди, словно согревал его.

— Они рыскают вчетвером, — произнес он внезапно. — Трое воинов сопровождают и прикрывают щитами хам-рамра. Мне благоволили боги, когда я наткнулся на двух следопытов без хам-рамра.

Я посмотрел на него. Меня заинтересовало слово хам-рамр — так называли человека, который иногда корчился в припадках, но это и придавало ему невиданную силу. Неудивительно, что все трэлли разбежались в панике, а он, самый смелый, не сбежал, и это вызывало уважение. Торгунна пробормотала себе под нос, что глупо позволить трэллю носить оружие.

— Тебе нужно поспать, — сказал я ей и услышал в ответ обычное презрительное фырканье.

— Я уже не настолько молода, чтобы наслаждаться холодной ночью и влажной землей, — ответила она. — Но это, без сомнения, воспитает твоего сына настоящим викингом, мне кажется, такова будет его судьба.

Я пропустил мимо ушей ехидную фразу, положил ладонь на ее живот и ощутил тепло того, что растет внутри. Еще я подумал, что могу потерять и Торгунну, и того, кто находится в ее тесной утробе. А с ними будет похоронены все мои надежды и страхи , их забирет Фрейя, но с ними и часть меня — в холодную, полную червей землю.

И тогда я стану просто драугром, ходячим мертвецом, у которого только одно желание — жажда мести. Таким как Рандр Стерки. Я знал, что он никогда не успокоится, пока его не остановит смерть.

— Ты придумал план? — спросила Торгунна.

— Остаться в живых, добраться до Витарсби, затем найти ярла Бранда.

— Смерть меня не страшит, — сказала она внезапно. — Хотя я боюсь умирать.

— Ты не умрешь, — сказал я и почувствовал уверенность в своих словах.

Она взглянула на меня, слегка удивленная силой и глубиной моего голоса; я и сам дивился этому, как будто меня осенила частица мудрости Одина, даже если Одноглазый просто вложил в мою голову мысль, что делать дальше.

Глава 5

Рассвет выдался бледным, как олово и сыворотка сверху, мрачный, обещающий дождь. Мы собрались и двинулись в путь даже раньше, чем солнце озарило горы, которые предстояло пересечь.

Ясна выбралась наружу и шагала рядом с повозкой, где лежала Сигрид, там же находились дети и припасы — у нас было мало места для тех, кто не мог идти. Глядя на толстую рабыню, я сомневался, что при таком лишнем весе она сможет долго идти пешком, но она упрямо ковыляла, на ее широкоскулом лице не отражались невзгоды. Мазурская девочка, словно мотылек, как сказал бы скальд, порхала рядом с ней, что выставляло походку толстухи в еще худшем свете.

— Будем надеяться, что Ясна выдержит, — ядовито проворчала Тордис, маленький Хроальд хныкал у нее в перевязи. — Лошади безмерно благодарны ей, пока она плетется пешком.

— И еще прогулка слегка растрясет ее жир, — добавила улыбающаяся Ингрид, подсаживая Хельгу в повозку, там уже сидел Кормак и что-то лепетал без умолку, Ива приглядывала за детьми и за охающей Сигрид. Колесо повозки угодило в яму, и Сигрид жалобно застонала.

— Она не сможет терпеть долго, — пробормотала Ясна, с трудом подбирая слова на норвежском, — это ее первые роды, и ей очень плохо. Моя маленькая Сигрид не может есть ничего кроме сладкого, и мне всю ночь пришлось кормить ее молоком с медом.

Я представил, каково это — ложка за ложкой, снова и снова. И тут появилась отличная возможность избавиться от ее болтовни — я увидел Финна и Ботольва, они стояли чуть в стороне, удерживая хромого жеребца, которого мы подобрали ночью. Маленький Токи тоже был с ними, поглаживая голову лошади, мальчишка как никто другой умел обходиться с лошадьми. Я удивился, заметив там же Абьорна и пятерых его товарищей, это были воины ярла Бранда, все в кольчугах, при оружии. Абьорн держал в руке шлем, он был серьезен и мрачен.

— Мы пойдем с тобой, — произнес он, оглядывая товарищей. — Хотим кое-что спросить.

Мне не понравилось, что все они собрались тут, а не шли впереди вместе с вереницей с трудом продвигающихся по горной дороге людей. То что мы сейчас собрались сделать, не займет много времени.

Небольшой обряд. Мы поднялись на склон повыше, к плоскому камню, нависающему над тропой, вокруг горы — в царство эльфов, некоторые называют их локке. Воины тяжело дышали после подъема, в это время что-то блеснуло вдали, не то блик солнца на воде не то и впрямь локке — Играющие Человечки, эльфы, хотя их никто толком не видел, да и вряд ли кто-то этого хотел.

Храня свое самое заветное желание в сердце, я поднял голову к небу, прочь от обманчивого блеска мерцающих локке. У меня было дело лишь к Одину.

Я поднял меч — хороший клинок, раньше он принадлежал нашему погибшему побратиму Квасиру, меч будет щедрой жертвой Одину, и мне было жаль с ним расставаться; мы подобрали его возле хижины минувшей ночью, им завладел кто-то из убитых нами врагов. Я слышал тяжелое дыхание воинов вокруг, все знали, что эльфов не интересует железо, они не тронут меч, и я погрузил клинок в мягкий черный дерн перед камнем. Токи подвел ко мне хромого жеребца.

Он уткнулся в мою ладонь надеясь найти там угощение, но не нашел ничего. Но разочарование длилось лишь краткий миг — я полоснул острым саксом по пульсирующей артерии на шее жеребца, он пронзительно заржал и рванулся, железистый запах крови испугал его еще сильнее. Он лягался и вставал на дыбы, мы с Токи повисли на нем, и лошадь все-таки легла, кровь брызгала из перерезанного горла, заливая камень и лезвие меча.

Воины взревели, призывая Одина. Финн, достал сакс и начал расчленять тушу — ведь Один хотел лишь кровь и добрый меч, ему достаточно всего немного мяса, а эльфы вообще ни в чем не нуждаются, они даже не носят одежду. Затем Финн, подождав, пока я не выскажу свою просьбу Одину, принялся сдирать с жеребца шкуру.

Все просто — жизнь за жизнь. Я хотел, чтобы остальные выжили, а взамен он может забрать мою жизнь, если потребуется. Воины мрачно закивали; я же ощутил свинцовую тяжесть, ведь Один всегда требует жизнь за жизнь, Одноглазый никогда не насытится вдоволь кровью и сталью.

— Вот почему ты не позволил нам съесть эту клячу. Мыслишь глубоко, Орм. Я не должен это забывать, — сказал Ботольв.

— Дурное дело, вот так вот накликать погибель на свою голову, — прорычал Финн.

— Рандр Стерки не остановится, пока не погибнет сам или не убьет нас, — ответил я.

Только Финн из всех собравшихся здесь знал причину, он лишь пожал плечами, не найдя слов в ответ.

Абьорн шагнул вперед, оглянувшись и кивнув своим воинам.

— Ярл Орм, — начал он. — Мы хотим принять клятву Обетного Братства.

Услышав это, я оцепенел; Финн заревел и тут же нашел те нужные слова, которые застряли у меня глотке.

— Вы присягнули однажды ярлу Бранду, — напомнил он.

Абьорн обернулся и неуверенно посмотрел на стоящих за спиной товарищей.

— Он отдал нас ярлу Орму, продолжал он упрямо. — Ведь ярл Бранд почти что брат ярлу Орму.

— Он оставил вас здесь на время, а не отдал, — ответил я мягко, словно заклинатель лошадей, не желая его обидеть.

— Все равно, — настаивал Абьорн, выпятив подбородок. — Мы все хотели спросить твоего согласия — Ровальд, Рорик Стари, Кьялбьорн Рог, Миркьяртан, Уддольф и я.

Он называл имена, воины решительно шагали вперед, словно из-под их ног вдруг покатились камни.

— Это глупо, — сказал Финн, прервав свежевание лошади. — Бранд будет в ярости, узнав об этом, а еще разозлится на ярла Орма за то, что он принял вашу клятву. А если они поссорятся, что тогда? За кого тогда ты будешь сражаться?

— Мы перейдем эту реку, когда достигнем ее, — упрямо ответил Абьорн. Финн взмахнул руками, сгусток жира соскользнул с лезвия сакса и упал на землю.

Я понимал, почему они хотят принести клятву Одину. Они нуждались в этом. Они знали, что Один благоволит Обетному Братству, он простирает свою длань над побратимами и теми, кто следует за нами, и если они примут клятву, Одноглазый защитит и их.

Я кивнул, и они, спотыкаясь, словно хромые жеребята, начали повторять за мной слова клятвы. Пахло свежей кровью, в их глазах я увидел неистовый блеск.

«Мы клянемся быть братьями друг другу на кости, крови и железе. Гунгниром, копьем Одина, мы клянемся — да падет на нас его проклятие во всех Девяти мирах и за их пределами, если нарушим эту клятву».

Закончив с этим, мы собрали мясо, оставив птицам голову лошади на камне, и спустились на тропу и поспешили догнать остальных.

Абьорн и новые побратимы выглядели довольными, оживленно разговаривая друг с другом, с Ботольвом и даже с Токи, на которого они раньше не обращали внимания, он ведь был просто тощим мальчишкой-трэллем. Они радовались, а я опечалился, потому что знал, как привлекает Одноглазого запах крови и железа и что он не спешит выполнять счастливые чаяния людей.

Часом позже нас настиг берсерк.

Я ничего не видел и не слышал, уперев плечо в задний борт последней повозки, все мое внимание привлекло левое заднее колесо, застрявшее в яме, у нас не было времени выгружать поклажу из повозки, чтобы облегчить ее, и загружать все обратно. Колонна продолжала двигаться дальше, исчезая из виду за поворотом впереди.

Итак, мы с Ботольвом изо всех сил толкали сзади, Финн и Курица уперлись в передние колеса, а маленький Токи кнутом пытался заставить изнуренных лошадей вытащить повозку. Где-то впереди за поворотом остальные медленно продвигались вперед.

— Огрей их как следует хлыстом! — проорал Финн.

— Мерзкая тропа слишком тяжела для повозки, — проворчал Ботольв, и он был прав.

Я с трудом дышал и не мог произнести ни слова.

Затем раздался высокий, пронзительный крик Токи, мы остановились, вытирая пот и тяжело дыша. Обернувшись, мы увидели четырех воинов, внезапно появившихся из-за поворота позади. Трудно сказать, кто удивился больше.

— Ятра Одина…

Финн нашарил в повозке клинок, Ботольв вытащил топор, их оружие лежало рядом, но у меня на поясе болтался лишь короткий сакс. Курица, который хвастался, что был на родине охотником, не растерялся и доказал, что он тоже воин.

Три воина были в простой льняной одежде, с копьями, топорами и при щитах, плечи четвертого, здорового как бык, покрывала огромная, мокрая от дождя медвежья шкура. Он обернулся и подал какой-то знак; один из воинов побежал обратно, но Курица, взобравшись на колесо и балансируя на нем, выстрелил из лука, бегущий воин вскрикнул и рухнул ничком.

Берсерк зарычал, подбросил щит, поймал его одной рукой за край, и закрутив, запустил в нашу сторону, как деревянную тарелку, которую женщина бросает в качестве последнего довода. Курица прикладывал к тетиве вторую стрелу и не видел броска, щит врезался ему в грудь и скинул с колеса, но при этом Курица не издал ни звука. Похоже, удар оказался достаточно сильным, трэлль лежал на земле, задыхаясь и харкая кровью.

Второй воин пустился наутек и исчез за поворотом, берсерк медленно расправил плечи и занес над головой топор. Последний воин стоял немного поодаль, облизывая сухие губы.

— Я Торбранд Храфнссон, — выкрикнул он хрипло, разведя руки в стороны. У него были длинные спутанные волосы и огромная борода, закрывающая рот. Глаза берсерка, как два зверя, хищно высматривали жертву из глубины леса.

— Я убиваю воинов. Я сын волка и медведя, — проревел он.

— Я не хочу кровопролития, — сказал воин, стоящий за его спиной.

Он сделал шаг назад, держа щит, но другая рука была пустой. Торбранд даже не обернулся, презрительно сплюнув.

— Меня знают как убийцу суровых воинов от Дюффлина до Скани, — проорал он, направив топор на нас. — Я — любимец Тора. А ты — Финн Бардиссон, известный как Лошадиная Голова, как говорят скальды, не ведаешь страха. А ты — Орм Убийца Медведя, предводитель Обетного Братства, который нашел все серебро мира. Я вас знаю.

— Тебе недолго осталось на нас смотреть, — сказал Финн, перехватывая клинок и шагая вперед. — И если ты правда о нас слышал, то должен знать, что боги не настолько благосклонны к тебе, как к нам.

— А что насчет меня? — сердито прокричал Ботольв. — Я — Ботольв, меня также называют Имиром. Я из Обетного Братства. Что скажешь обо мне?

— Ты умрешь последним, одноногий калека, — ответил Торбранд.

Мы с Финном быстро двинулись к нему, тогда как Ботольв замер на месте, словно разъяренный кабан, мы оттеснили его, а сами разошлись в стороны. Торбранд, запрокинув голову назад, взвыл так, что изо рта показалась пена.

Затем берсерк шагнул к Финну, но это был обманный маневр. Внезапно он бросился ко мне, а я держал в руке лишь сакс и от неожиданности подскользнулся на грязной осыпи, упав на задницу, что меня и спасло. Топор просвистел на уровне пояса, а я в это время оказался на земле. Лезвие топора пронеслось рядом с моим носом, топор показался мне огромным, как дом, ветер от удара всколыхнул косы и бороду.

Я рванулся прочь, увидев, как Финн пронесся мимо, низко полоснув врага клинком; Торбранд, в бешенстве роняя слюну, с красными, как угли, глазами, вдруг споткнулся и обернулся к Финну, словно испуганный лось. Финн остановился и посмотрел на него. У Торбранда, видимо, было перерезано сухожилие, нога не слушалась, он упал на колено, но тут же поднялся. Удивительно, но я не заметил крови на его ноге, берсерк не чувствовал боли, хотя и не мог нормально двигаться, а Финн легкомысленно прохаживался рядом, думая, что конец поединка уже близок. Так было бы с нормальным человеком.

Но тот был берсерком, и Финну следовало об этом помнить, позже я ему это высказал. Торбранд ринулся вперед двумя огромными прыжками на одной ноге, и Финн, вскрикнув от неожиданности, попытался парировать удар, но топор Торбранда подцепил «Годи» и вырвал его из руки Финна.

Торбранд, словно медведь, чью шкуру он носил, рыча и покачиваясь, волоча одну ногу за собой, наступал на несчастного безоружного Финна.

Я бросился вперед, и тут в меня будто врезался огромный валун, с такой силой я отлетел в сторону — это был Ботольв, который кинулся к берсерку и уже почти навалился на него, и только тогда Торбранд услышал или учуял противника, развернулся и замахнулся топором, с губ свисала густая слюна.

— Значит, я калека, да? — проревел Ботольв, перехватил топор в замахе и с неожиданной легкостью вырвал его, словно палку у ребенка. — Теперь мы это проверим.

Ботольв отшвырнул топор в сторону и сцепился с Торбрандом, будто бы в дружеской борьбе. Финн спешно искал свой клинок, я сел, меня качало, как в лодке.

Борцы напряглись изо всех сил, Ботольв неожиданно шагнул назад, размахнулся и врезал кулаком Торбранду в ухо с таким звуком, будто щелкнул хлыст, но берсерк даже ничего не почувствовал. Финн, издав радостный возглас, наконец-то нашел свой меч.

— Вот, получи, — прохрипел Ботольв и попытался взять его в захват.

Торбранд вертелся из стороны в сторону, пытаясь выскользнуть, ему даже пришлось сбросить огромную медвежью шкуру, которая оказалась в руках Ботольва. Он презрительно отшвырнул ее.

— Замри! — заорал Финн, перехватывая «Годи».

— Не лезь, — предупредил Ботольв и двинулся на Торбранда.

Тот несколько раз перекатился и вскочил так ловко, насколько позволяла покалеченная нога.

— Нет больше медвежьей шкуры, — сказал Ботольв, плюнув на ладони. — Теперь ты просто голая задница. Сейчас мы померимся силой, плечом к плечу, нога к ноге.

Торбранд рассвирепел еще сильнее, слюна летела во все стороны, как у воющего волка, выпускающего из глотки гнев, он навалился на Ботольва, а тот слегка присел и схватил безумца обеими руками, одной за пах, а другой за горло.

Великан напрягся, мускулы собрались в узлы, будто вот-вот лопнут, он приподнял пинающегося, обезумевшего Торбранда, чуть повернул его, как кусок мяса на вертеле, и швырнул на колено, упершись деревянной ногой в землю, как скала.

Раздался треск. Мне показалось, что сломалась деревянная нога Ботольва, но он оттолкнул ей Торбранда. Тот все еще истекал слюной и выл, но голова уже не двигалась — похоже, у него был сломан хребет.

— Я Ботольв, называемый Имиром, сильнейший из Обетного Братства, хоть на одной ноге, хоть на двух, — великан, задыхаясь, плюнул на Торбранда. — Сейчас ты, надеюсь, познакомился со мной получше.

Пока я с трудом поднимался на ноги, Финн подошел к лежащему Торбранду и перерезал ему глотку, заставив умолкнуть. Оставшийся воин с бледным лицом молча и напряженно держал щит, показывая своим видом, что он достаточно разумен и храбр и не бросится ни в безнадежный бой, ни в бегство.

Все мы молчали, тяжело дыша, затем Финн подобрал топор Торбранда и протянул его Ботольву.

— Твой трофей, — сказал он, — в следующий раз постарайся не забрасывать оружие так далеко.

Ботольв принял топор и перевернул, оперевшись на рукоять. Я указал на кровь на его колене. Он всего лишь пожал плечами.

— Думаю, это его. Он меня не задел.

Затем великан поковылял к повозке, пока мы с Финном провожали его взглядами.

— Доброе сердце доведет его до беды, — мрачно пробормотал Финн, все еще тяжело дыша, и мы вспомнили другие случаи, когда нас спасал Ботольв. Затем мы наконец обратили внимание на одинокого безмолвного воина, тот боролся с оцепенением, а потом заговорил.

— Я Хидинбьорн, — произнес он. — Я пришел по поручению Льота Токесона, чтобы рассказать Торбранду новости.

— Так расскажи нам, — проворчал я.

Щит был слишком тяжел для него, и воин подставил колено, расслабив локоть, но оставшись за щитом, показав тем самым свою сообразительность.

— Мы получили новости из фьорда. Стирбьорн сразился со своим дядей, конунгом Эриком, и ярлом Брандом. Бранд тяжело ранен, а Стирбьорн разбит и бежал, поэтому наше предприятие закончено, так сказал Льот.

— Это и впрямь важные новости, — прорычал Ботольв, возвращаясь от повозки. Он взглянул на меня и добавил: — Курица — упрямая птица, еще дергается. Утром, я думаю, ему будет еще больно, но он жив и не собирается умирать.

Я кивнул. Лучник вел себя молодцом, хоть он и трэлль.

— Ты уже успел рассказать это Торбранду? — поинтересовался Финн.

Воин со щитом кивнул и переступил с ноги на ногу.

— Берсерки решили, что Рандр Стерки им больше по нраву, чем Стирбьорн.

Я нисколько не удивился. Рандр Стерки собирался идти до конца, а берсерки хотели получить хоть какую-то выгоду из этой затеи. Хидинбьорн заметил, что я все понял, и продолжал переминаться на месте.

— Некто Стенваст сказал им, что надо убить Сигрид и ее ребенка, и это спасет все дело. И таким образом они сохранят верность Паллигу Токесону, своему ярлу.

Паллиг — брат Льота, похоже, у него достаточно серебра, чтобы содержать целый отряд берсерков. Не думаю, что он обрадуется потерям среди них, если конечно, кто-то не наполнит его горшки деньгами, дабы удостовериться, что Стирбьорн получит по заслугам. Конунг Эрик вряд ли будет сомневаться, терпеть ли ему своего беспокойного племянника, ведь Стирбьорн все еще его наследник. Меня же больше интересовало, насколько тяжело ранен ярл Бранд, ведь если Бранд в состоянии отомстить, то Стирбьорн был бы уже мертв, а сам Бранд уже покаялся перед Эриком за убийство племянника.

Хидинбьорн стоял напряженно, вытянувшись как тетива лука, он и вправду думал, что ему придется сражаться, но я валился с ног от усталости и решил, что на сегодня хватит крови. Удивительно, но именно Финн небрежно взмахнул клинком, позволяя ему уйти.

— В следующий раз, когда мы встретимся, Хидинбьорн, пусть это произойдет в более дружеской обстановке, иначе я оторву тебе голову и помочусь на твою шею, — проворчал он.

Хидинбьорн серьезно кивнул, соглашаясь с Финном, и пошел прочь, не теряя достоинства. Когда он скрылся за поворотом, я обнаружил, что все это время задерживал дыхание, и облегченно выдохнул.

— Да уж, — проворчал Финн, вытаскивая тряпицу, чтобы протереть «Годи», — нелегкий денек выдался, и он еще не закончился.

Курица уже сидел в повозке и хрипло дышал, на его обнаженной груди отчетливо выделялся огромный лиловый синяк. Он с усилием глубоко вдохнул и вздрогнул. Видимо, у него сломаны ребра, и я велел ему лежать, потом его осмотрит Бьяльфи.

— Хороший выстрел. Нам придется повысить тебя с Курицы до Орла, — добавил я, и Токи захихикал.

— Ну, или хотя бы до Петуха, — сказал Финн.

И мы заразительно рассмеялись в этот хмурый цвета олова день, так что Токи оглох от нашего хохота, мы радовались, что все остались живы.

И тем не менее, пока мы двигались дальше по тропе и догоняли остальных, кровавое пятно на штанине Ботольва все увеличивалось. Когда его увидела Ингрид, она закрыла ладонями рот, а затем стала звать Бьяльфи и бросилась к мужу, пока маленькая рыжеволосая Хельга удивленно наблюдала за взрослыми, сунув большой палец в рот.

Остальные столпились вокруг, желая знать, что случилось, мне вдруг захотелось присесть, лица расплывались, будто я оказался под водой. Торгунна заметила это и отвела меня к повозке, я сел под навес, слушая разговоры вокруг; и только тогда сообразил, что в этот день мы прошли совсем немного и уже разбили лагерь, хотя еще не стемнело

Я рассказал им обо всем, Ива и Тордис с восхищением и гордостью посмотрели на Курицу, но потом, услышав новость о поражении Стирбьорна, обрадовались еще больше.

— По крайней мере, еще не рожденный ребенок в безопасности, — раздался низкий голос, и Онунд Хнуфа, болезненно поморщившись, повернулся ко мне. — Я хотел тебя предупредить, но мог произнести только слово «ребенок».

Я почувствовал, прилив тепла, как у очага.

— Я вижу тебя, Онунд, — ответил я. — Похоже, тебя тоже не так-то легко убить.

Он криво улыбнулся, и стало заметно, как сильно он пострадал, — щеки ввалились, на лице черно-красные ожоги, женщины смазали их какой-то мазью. Даже горб, из-за которого он и получил свое прозвище, выдавался из-за плеч резче и выше, чем раньше.

— Они хотели знать, где закрыто серебро, — произнес он. — Хорошо, что ты никому об этом не сказал, иначе поцелуй раскаленного железа заставил бы меня выложить все.

— Тот, кто видит, как его друга поджаривают на вертеле, расскажет все, что знает, так говорила моя бабка, — подтвердил Рыжий Ньяль.

— По крайней мере один из твоих мучителей тоже познал жар раскаленного металла, — проворчал Финн и рассказал ему о Бьярки.

— Слабое утешение, — ответил Онунд, — ведь мы потеряли Гизура и Хаука.

Я вспомнил что они всегда и везде были втроем, словно тени, и почувствовал горечь утраты, будто у меня отрезали часть тела.

— Гизур не оставил «Сохатого», — произнес Хленни Бримилль. — Он поступил так, потому что построил этот корабль.

Онунд нахмурился.

— Он построил несколько кораблей, но ни один корабль не стоил его жизни.

Я поднял брови, потому что не знал об этом, и Онунд заметил мое удивление.

— Я построил «Сохатого», — ответил он. — Я вложил в этот корабль больше труда, чем все остальные. Но смогу построить новый.

— Молодец! — воскликнул Финн ухмыляясь. — Как только мы разберемся с Рандром, я буду тебе помогать.

Онунд снова обрел себя, я улыбнулся, а Финн захохотал во весь голос.

— Думаю, что скоро все закончится, — заверил Клепп Спаки, но Вуокко, его неразлучная тень, хмыкнул и рассказал, о чем поведал его барабан, а он пророчил нам горечь тяжелых потерь.

Все замолчали. Губы Торгунны превратились в тонкие ниточки, она побледнела, взгляд стал пустым. Я знал, что это означает — она испугана, но не показывает свой страх и не заплачет. Остальные старались не смотреть мне в глаза, все знали, что я предложил Одину свою жизнь, чтобы их спасти.

Затем вышел вперед Абьорн, вытирая с лица капли дождя, за ним высились новые побратимы, их плащи, заляпанные грязью и помеченные кровью, потемнели от дождя.

— Если мы не ошибаемся, — сказал он, — у врага осталось восемь берсерков.

— А еще Рандр Стерки и его воины, — добавил Финн, подкидывая в огонь хворост.

— Рандр Стерки, может, и достойный боец, но его люди — нидинги, так себе воины, — сказал я.

— Даже если и так, — усмехнулся Финн,— восемь берсерков — это немало.

Абьорн пожал плечами.

— Медвежьи шкуры служат Паллигу Токесону, ярлу Йомса, а Льот, похоже, его брат, и они напали на нас по приказу Стирбьорна. Я думаю, берсерки не последуют за этим жалким беглецом. Нужно двигаться дальше. Госпожа Сигрид все еще в опасности, и поэтому мы хотим остаться здесь и стеречь тропу — я, Ровальд, Рорик Стари, Кьялбьорн Рог, Миркьяртан и Уддольф.

— Ребенок не должен оказаться у них, — сказала Ясна, и я догадался, кто подтолкнул их к такому решению.

Сероглазым воинам с суровыми лицами в обрамлении кос предстояло безнадежное дела, они понимали, что у них нет шансов уцелеть в схватке с восьмеркой берсерков.

Я сказал им об этом, а также что мы все вместе должны идти дальше, вместе у нас будет больше возможностей противостоять врагам.

— Мы не сможем больше двигаться быстро, — возразила Торгунна и кивком головы указала на крытую повозку, где Ясна и безмолвная девочка-заложница сидели рядом со стонущей женщиной, укрытой шкурами.

— Насколько все плохо?

Торгунна покачала головой, все и так было понятно. Итак, мы застряли здесь, пока Сигрид не разродится. Я осмотрелся и заметил, что Финн делает то же самое. Мы находились на достаточно широкой тропе, справа я заметил ответвление — тропинку, рассекающая скалу словно шрам. Она вела к каменному мосту, построенному сыновьями в память о матери, так гласила надпись на камне; далее тропа поднималась на вершину горы. Оттуда отлично просматривался весь фьорд. Раньше на той вершине росли прекрасные корабельные сосны.

Хорошие стволы давно вырубили, и сейчас из-за сильных ветров там остались только невысокие и кривые, никому не нужные деревья. Тропа заканчивалась на вершине, вернее, начиналась там, словно слюна тянулась изо рта пьяного. С вершины можно было спуститься и на другую сторону горы, но только пешком, повозка с лошадьми там бы не прошла.

Мы с Финном переглянулись, прочитав мысли друг друга — это не самое удачное место для боя. Когда остальные стали расходиться, я подвинулся к нему поближе. Он яростно чесал бороду — то был верный признак замешательства.

— Ну что? — спросил я.

— Ты о чем? — хмуро откликнулся Финн, его борода топорщилась в разные стороны.

— Думаешь, мы сможем победить?

Он умолк, зная, что я не произнесу вслух то, что собираюсь сказать лишь ему.

— Ну, — проворчал он. — Мне доводилось убивать женщин, если ты об этом, и совесть меня не мучает. Я хотя бы не убивал младенцев в утробе, и не хотелось бы начинать.

— Убить одного, чтобы спасти всех? — спросил я, криво улыбнувшись, мысль об этом промелькнула в голове как струйка пота. Он тоже ухмыльнулся и сплюнул.

— Дело не в числе. Одного младенца или сотню, это еще и цена, которую придется заплатить, чтобы выжили Хельга и маленький Хроальд, мой сын. Дело в том, что правильно, а что нет. Может быть, этот еще невылупившийся орленок станет великим конунгом. И мы не знаем, какие чудеса он совершит в этом мире.

Я удивленно рассмеялся и указал ему на другую сторону монеты: а если младенец вырастет и окажется совсем другим, например, как Харальд Синезубый?

— Если случится так, — проворчал он, — я убью его, как только он покажется из утробы матери.

Мы оба улыбались, когда к нам приковылял Ботольв, таща за собой Ингрид и Бьяльфи. За ними я заметил грека Льва, который вел за руку Колля.

— Как нога? — поинтересовался я, на что Ботольв вместо ответа подбросил Хельгу, которую он нес на руках, так высоко, что она завизжала. Рядом стоял белоголовый Кормак, ожидая того же самого, но мальчишка был постарше и слишком горд, чтобы просить. Когда Ботольв неожиданно подхватил его и подбросил, он взвизгнул от восторга, но Ботольв поморщился — видимо, ему было больно.

Бьяльфи поманил меня взглядом, я отошел с ним, и он шепотом сказал:

— Тогда я обрезал его кость слишком коротко. Я предупреждал, чтобы он не толкал застрявшие повозки, помогая лошадям, но это же Ботольв.

Я хорошо помнил то время. Стояла жара, мы еле тащились по Средиземному морю на лодке, возвращаясь в Великий Город. Гниющая нога Ботольва воняла, сам он бредил, его лихорадило, пот выступал огромными каплями. Бьяльфи, ухмыляясь, как безумный пещерный гном, резал и сшивал кожу на кровоточащей культе великана.

— Я думаю, на обрубке разошлись кожа, — добавил он мрачно. — Тогда он не сможет пристегивать деревянную ногу и ходить как раньше, как бы крепко она ни была привязана.

Я взглянул на Ботольва, он стоял с гордым видом, Кормак смеялся. Великану не понравится, что ему опять придется ходить с костылем, от которого он с радостью отказался, после того как зажила культя.

Колль внезапно оказался рядом и нарушил ход мыслей, его высокий, дрожащий голос прозвучал неожиданно и требовательно.

— Скажи мне, не врет ли этот священник, ярл Орм, ты ведь был в Великом городе. Это правда, что люди живут там в домах, поставленных друг на друга?

Я взглянул на Льва и кивнул в ответ на его мягкую улыбку.

— Точно, — отозвался я. — А еще они возводят чудесные постройки, просто так, ради потехи, — фонтаны, где вода бьет вверх. А еще едят лежа. И когда это все закончится, мы обязательно вместе с тобой поедем туда, и ты сам все увидишь, и еще много других удивительных вещей.

— Если выживем, — внезапно произнес он мрачно. — Лев сказал, что медвежьи шкуры — самые свирепые воины.

Лев развел руки, словно извиняясь.

— Всего лишь неосторожное замечание. Я слышал, что таких, как они, стоит опасаться, им неведом страх.

— Они узнают, что такое страх, когда встретятся с нами, — ответил я, и Токи, налетевший вдруг, словно шквал, заявил, что Курица перестреляет их всех из лука.

Сам Курица находился неподалеку, он все еще морщился от боли, но усмехнулся, согласившись с этим, а Финн закудахтал.

— Как только все это закончится, — объявил Финн, — нам придется придумать Курице новое имя. И добавлять перед его именем — ярл.

— Охотник — было бы достаточно, — ответил Курица. Я поразился — трудно было представить, что этот молчаливый трэлль с вечно опущенной головой заговорил с нами. — Я могу пустить стрелу на мили и еще при этом попасть в цель. Даже за угол могу выстрелить. Однажды это спасло мне жизнь.

Колль и кареглазый Токи молча уставились на раба. Финн стоял ухмыляясь, остальные столпились вокруг. Курица, плосколицый, с бритой головой, вылез из повозки и, скривившись от боли, облокотился на колесо.

— Это произошло на моей родине, еще до того, как я попал в рабство. Так вот, однажды меня поймали воины из враждебного племени эксов. Их было много, а я — один. Да, признаюсь, я охотился на их землях, и что же случилось потом, как вы думаете?

— Тебя, конечно же, убили, — засмеялся Ботольв, подталкивая Хельгу и Кормака поближе, чтобы им было слышно. — Потому что ты работаешь так медленно, будто уже давно умер.

— Не такой уж я и мертвый по сравнению с некоторыми, — бойко ответил Курица. — Тогда мне сопутствовала удача. У меня был лук, я называл его «Меткий». Я опасался мощи этого лука и потерял множество стрел; иногда я задавался вопросом — может, одна из них попала в моего друга из соседней деревни или даже в какого-нибудь правителя из соседней страны. Мне требовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к нему, но потом я мог попасть в жирного оленя на горизонте, а если в это время олень покрывал самку, то попадал точно в олениху, не трогая его.

Финн громко рассмеялся, услышав это, от восторга захлопав ладонями по ляжкам, затем махнул рукой Курице, чтобы тот продолжал, пока остальные, взрослые и дети, слушали, разинув рты.

— Итак, — продолжал Курица, — я заметил лося, издалека он казался не больше крохотного жука, и я указал на сохатого этим дикарям-зксам; они пытались разглядеть зверя, я же тем временем положил стрелу и начал натягивать лук. Я подождал, пока лосиный хвост не исчезнет из виду за холмом, а затем выстрелил. Стрела взлетела, вызывая ветер и прикасаясь в полете к снежинкам.

Ботольв с Финном сложились пополам и затряслись от смеха. Среди хрюканья и фырканья я смог разобрать лишь слова «вызывая ветер» и «прикасаясь к снежинкам». Курица надулся от гордости как ярл и не обращал внимания на смех.

— Я убедил эксов подняться со мной на холм, но с уговором — если они найдут за холмом убитого моей стрелой лося, то отпустят меня. Они согласились, им как раз было по пути, к тому же им достанется легкая добыча. И мы начали подниматься на холм, это заняло остаток дня. Зато с другой стороны мы нашли мертвого лося. Они обрадовались — теперь у них будет много мяса, а также большие и красивые рога, и потому отпустили меня.

— Прекрасный выстрел, — смог наконец выговорить Финн, брызгая слюной. Но Курица с печальным видом покачал головой.

— Тогда боги меня прокляли меня, я понял это какое-то время спустя, ведь вскоре после этого они обрекли меня на унижение и рабство. С тех пор я никогда больше не стрелял так далеко.

— Почему твои боги так поступили? — поинтересовался Ботольв.

Курица вздохнул.

— Я промахнулся, то ли глаз подвел, то ли рука дрогнула, я целился в сердце, но это был старый лось, и я попал ему прямо в задний проход, в самое неудачное место. Я опозорился.

— Но сегодня ты попал, — заметил Токи и рассмеялся, на что Курица пожал плечами.

— Было недалеко. На такой дистанции я могу отстрелить слепню яйца.

— А разве у слепней есть яйца? — нахмурившись спросил Колль, и Курица совершенно серьезно кивнул и даже не улыбнулся.

— Поэтому, когда у меня в руках лук, вокруг нет ни одного слепня.

Мы хорошо посмеялись, на время прогнав ужас перед восьмеркой берсерков, мы веселились, танцевали и барабанили в сковороды и котлы, пока солнце не скрылось за тучами и не начался мелкий дождь, мягкий, как волосы ребенка.

Это был хороший вечер, мы словно позабыли, что за нами охотятся, и я был благодарен Фрейе, богине мира, за эти короткие мгновения радости.

Конечно же, ощущение безмятежности не продлилось и до утра.

Глава 6

Я проснулся из-за криков и огней, и сразу же с ругательствами схватился за меч. И тут мягкий знакомый голос велел мне надеть рубаху и перестать орать.

Торгунна сидела на корточках и доила козу, неустанно работая пальцами, молоко стекало в чашку. Было еще темно, но вокруг горели костры, все суетились, стоянка пришла в движение. Я услышал женские стоны, затем она закричала во весь голос.

— Почему ты доишь козу ночью? — спросил я, еще дурной ото сна, и Торгунна фыркнула, кивнув в ту сторону, откуда раздался крик.

— У нее отошли воды. Мне понадобится молоко, чтобы омыть младенца.

Будущая мать появилась чуть позже, ее решили переместить сюда, посчитав, что здесь будет удобнее принимать роды. Меня и других мужчин стали прогонять, чтобы мы нашли себе другое место для сна. Сигрид переступала с трудом, ее ноги подкашивались, Ива с одной стороны и Тордис с другой поддерживали ее под руки.

— Она обессилела, — прошептала Тордис. — Ей нужен родильный стул.

— Ну конечно, — проворчала Торгунна с кислой гримасой, словно откусила зеленое яблоко. Она выпрямилась, держа миску с молоком на изгибе локтя. — Я совсем забыла взять родильный стул в суматохе, когда собирала вещи, припасы и прочее, спасаясь от врагов моего мужа.

Я надел рубаху и огляделся, кругом горели костры, чтобы отпугнуть эльфов — эти мерцающие создания любят воровать, а еще они пугают новорожденных, насылая ночные кошмары.

Появилась Ингрид, с ее рук капала кровь, другие женщины почтительно сделали шаг назад. Она подошла к стонущей Сигрид и повязала окровавленными руками ленты с рунами на ее запястья, чтобы придать роженице силу и легкость, и облегчить боль. Я знал, что Ингрид была в Гестеринге бьяргригр, повитухой, помогала рожать всем женщинам в усадьбе, ведь только Ингрид владела сейдром, что очень помогало в этом деле; у Торгунны и ее сестры Тордис, этого дара не было.

— Ясна… — простонала Сигрид.

— Мы не сможем одновременно держать ее и принимать ребенка, — настаивала Тордис. — Особенно в самом конце.

Я знал, как обычно происходят роды, — женщина встает на локти и колени, в это время кто-то сзади принимал ребенка. Ингрид деловито развязывала узлы, ослабляла ремни и пряжки, все подряд — еще один ритуал, позволяющий облегчить роды. Женщины распустили волосы и заправили их за пояса, чтобы не мешались.

Сигрид опять застонала и выгнулась. — Ясна... — протянула она.

— У меня есть родильный стул, — сказала Ингрид и взмахнула рукой во тьму. Все головы повернулись к Ботольву, с ухмылкой ковыляющему в освещенный круг. Торгунна и Тордис удивленно переглянулись — по традиции мужчинам не разрешалось присутствовать при деторождении.

— Я ведь и так наполовину скамейка, — пробормотал Ботольв, усевшись на свой морской сундук, — поэтому я здесь лишь наполовину, вторая половина просто закроет глаза, если хотите.

Сигрид подвели к великану, он бережно принял ее сильными руками и посадил себе на колени, голова роженицы прильнула к груди Ботольва, словно эта парочка — любовники.

— Ты испортишь свои штаны, — язвительно сказала Торгунна, и Ботольв усмехнулся.

— Что ж, могу их снять.

Тут же раздался раздался возмущенный хор голосов, а Сигрид подняла к нему влажное от пота лицо и пробормотала:

— Не нужно, я куплю тебе пару новых, мой Родильный стул.

— Так-то лучше, милочка, — сказала Ингрид, уверенная, что ее магия и руны начали действовать. — Немного боли, слез и пота, а потом радость от рождения сына.

— Ясна… — прошептала Сигрид.

— Кто-нибудь разбудит эту жирную корову Ясну? — сердито проворчала Торгунна.

Ингрид пристально посмотрела на меня. Я понял, что оказался последним нежеланным гостем в круге огня, и нехотя вышел, пока Ботольв что-то тихо напевал женщине, покоящейся у него на коленях, а Ингрид, подняв руки, начала бормотать молитву Фрейе.

Мужчины стояли вне освещенного круга, они казались еще более мрачнее из-за отблесков огня. Финн и Абьорн о чем-то спорили.

— Тебя тоже выгнали? — усмехнулся Финн. — Все правильно. Мужчинам там не место. Кроме этой жалкой глупой задницы, которая сейчас изображает из себя высокое кресло под рожающей женой конунга.

Я велел Абьорну выставить часовых, он кивнул, его лицо было мрачным и серым во тьме.

— Эти костры...

Он мог бы не напоминать об этом. Костры, конечно же, были маяками во тьме, и я представил, как обрадовались охотничьи стаи берсерков, а с ними и нидинги Рандра Стерки, прежде они блуждали во тьме, а теперь устремились прямо к нам.

— Есть кое-что похуже, — прорычал Хленни Бримилль — он вынырнул из темноты, таща за собой сопротивляющуюся мазурскую девчонку. Она вскрикнула, когда Хленни грубо втолкнул ее в наш круг.

— Эта жирная корова, рабыня Ясна, мертва. Когда я пришел, чтобы ее разбудить, она уже окоченела, а эта девчонка пряталась под осью повозки, там я ее и нашел, — рассказал Хленни.

Я моргнул.

— Мертва? Ясна?

Мы всей толпой пошли к повозке, Хленни потащил мазурскую девчонку обратно, каждый раз, когда воин резко дергал ее за руку, она вскрикивла. Бьяльфи вылез из повозки, почесал подбородок и развел руками.

— Она мертва, причем достаточно давно, — заявил лекарь. — Я не заметил никаких отметин или ран, трудно что-то разглядеть при свете факела. Возможно, утром я осмотрю ее получше.

— Никаких отметин, — пробормотал Рыжий Ньяль из-за плеча Бьяльфи. — Тут не обошлось без сейдра, это сразу понятно. Ее рука еще помашет над ее могилой, так говорила моя бабка.

Все уставились на девочку полными ненависти глазами, она отчаянно озиралась, пытаясь вырваться из крепкой руки Хленни, он снова дернул за руку, и девчонка громко вскрикнула.

— Отпусти ее, Хленни, — сказал я, и он неохотно разжал кулак.

Девчонка осела на землю, затем с трудом поднялась. Она расправила плечи, выпятила подбородок и уставилась на меня черными и влажными тюленьими глазами. Мое сердце екнуло — я не раз ловил подобные взгляды, такие женщины, без сомнения, владели сейдром, и этот взгляд не сулил ничего хорошего.

— Дрозд, — сказал я. — Так тебя зовут?

— Так меня называют, — ответила девочка по-норвежски, ее речь звучала необычно, со славянским акцентом, она внимательно смотрела на меня.

— Черноглазая, — вспомнил я.

Она кивнула и быстро добавила: «Да, господин», прежде чем Рыжий Ньяль успел отвесить ей затрещину.

— Это ты убила Ясну? — я махнул рукой в темноту — туда, где в повозке лежало мертвое тело.

— Нет... господин. Кто-то пришел во тьме. Я услышала, как Ясна издала вскрикнула и умолкла. Я спряталась.

— Кто-то пришел? — мрачно спросил Финн, в его голосе прозвучали подозрение и насмешка.

Она взглянула черными глазами на Финна.

— Я думаю, это был человек. Безмолвный.

— И что сделал этот безмолвный человек? — спросил я, она нахмурилась и покачала головой.

— Что-то сделал, — ответила она, затем мрачное выражение ее лица изменилось, она повернулась ко мне, словно цветок к солнцу. — Господин. — Я лишь знаю, случилось что-то плохое, — добавила она. — И я спряталась.

Да, сейчас ей лучше всего спрятаться и держаться подальше от взглядов озлобленных мужчин и света костра. Финн взглянул на меня, затем на Бьяльфи и покачал головой.

— Она вооружена? — спросил я Хленни, и он нехотя помотал лохматой головой.

— Ты проверял?

Он кивнул и поспешно добавил:

— Тому, кто владеет сейдром, не нужен клинок, ярл Орм.

В ночи раздался пронзительный вопль, и мы вздрогнули.

— Волосатые яйца Одина, — выругался Финн и запнулся — не очень хорошо сквернословить перед богами, особенно сейчас, когда норны так близко, начинают плести нить новой жизни.

— Лучше побрей свои волосатые руки, — испуганно пробормотал Клепп Спаки.

Я снова взглянул на девчонку, в ее влажных глазах читался вызов, она напряглась, натянутая тетива лука. Я поручил Хленни присматривать за ней остаток ночи, меняясь с Рыжим Ньялем. Утром мы с Бьяльфи и Финном осмотрим тело, и тогда поймем, что произошло на самом деле, и не удивлюсь, если это будет что-то похуже сейдра.

Воины слушали старинные истории Обетного Братства — некоторые сами участвовали в них — затем мужчины с ворчанием стали расходиться, исчезая в холодной и влажной тьме. То и дело раздавались стоны и крики Сигрид, мы вслушивались, как на свет появляется новый человек.

Это продолжались довольно долго; Я задремал с саксом в руке и проснулся от того, что Торгунна прикоснулась к моей ступне и отскочила, когда я спросонья замахнулся клинком. Умная женщина, она знала — если разбудить вооруженного мужчину, он может поранить себя и окружающих.

— Роды закончились, — произнесла она устало, и я заморгал из-за яркого света ее факела, заметив на горизонте тонкую бледную полоску — скоро начнется рассвет.

— Мальчик, — добавила она. — Здоровый и крикливый. Сигрид жива, и это хорошо.

Это и вправду было хорошо — часто женщина, рожающая впервые, умирала. В опустевшем круге уже почти погасших огней я заметил Сигрид, она лежала под шкурой. Ботольв стоял немного в стороне, великан одарил меня улыбкой поманил меня рукой, остальные воины столпились у меня за спиной — все, кроме часовых.

— Кровищи было... — пожаловался он, медленно покачивая головой. — Ятра Одина, парни, я не раз сражался в стене щитов и скажу вам — в бою не так тяжело, там нет столько крови, дерьма и воплей.

— Давай-ка, снимай штаны, — велела ему Ингрид, она суетилась над свертком из мехов, откуда выглядывало маленькое красное личико. Я знал, что каждая конечность младенца была омыта в молоке с солью и бережно обернута в чистую льняную ткань. Маленький ротик крохотного человечка был стиснут, как липкая почка, женщины втерли в десны младенца мед, чтобы улучшить аппетит.

— Первенец, — прозвучал слабый голос, и мы замерли, уставившись на Сигрид, — мой Родильный стул, ты постарался больше всех, чтобы ребенок появился на свет, и поэтому назовешь его имя. Мой муж Эрик сказал, что это должен быть Олаф.

Ботольв замер в замешательстве и почесал бороду, обрадованный и смущенный в равной степени. Ингрид протянула ему закутанного в меха младенца, и он, словно настоящий отец, поднял ребенка высоко над головой, показывая его всем; великан стоял с гордым видом, в густо залитых кровью штанах, призывая нас подойти и взглянуть на сына Эрика.

— Хейя! Это Олаф, сын и наследник конунга всех свеев и гетов — Эрика Победоносного, — проревел Ботольв.

Мы громко закричали, выразив свое воодушевление и радость, не только из чувства долга, ведь сейчас этот младенец был центром нашей жизни. Ингрид взяла ребенка и передала его Сигрид, мы смотрели, как мать неуверенно приняла его и почти сразу же задремала в изнеможении.

Я знал, что появление на свет — лишь первый шаг, последующие дни могут быть столь же опасными как для матери, так и для младенца. Слишком многие дети умирали в первые дни жизни, и я почувствовал укол клинка, когда Торгунна встала рядом, гордая и счастливая за нашего будущего ребенка.

— Сигрид пришлось нелегко, да и нам тоже, — прошептала она негромко — все вокруг тихо переговаривались в ожидании нового дня. — Ей нужен покой, а младенцу — кормилица, пока мать не сможет кормить свою крошку сама.

— Ребенок не умрет? — спросил я, испугавшись, что все наши усилия могут оказаться напрасными. Она покачала головой и наградила меня взглядом черных, полных теплоты глаз.

— Конечно же нет. Мы выкормим его, как выкармливали других детей и телят, оставшихся сиротами.

Я и сам хорошо это знал, однажды я выкормил жеребенка, который мне очень нравился, я брал небольшой рог, наполнял его молоком и использовал овечий пузырь вместо соска. Все это получалось довольно неловко, и не всегда, и я рассказал об этом Торгунне.

— Дети есть дети, — ответила она, положив ладони на живот, я обнял ее, и она прильнула ко мне.

Рассеянно поглаживая ее, я напряженно размышлял, мои мысли блуждали совсем рядом, я пытался заметить в слабом утреннем свете признаки скорого появления берсерков. Но я ничего не чувствовал, кроме горячего дыхания жены на своей шее.

Торгунна отстранилась от меня, наверное, хотела что-то сказать, когда рядом вдруг оказался запыхавшийся Токи, и сказал, что Бьяльфи зовет меня.

Я знал, где искать лекаря. Там же, около повозки, собрались остальные. Хленни затянул ремнем руки черноглазой мазурской девочки, другой конец ремня привязал к своему запястью. Рыжий Ньяль, Клепп, Вуокко и другие смотрели на Бьяльфи, который склонился над мертвым телом, лежащим в повозке.

— Ну, что скажешь? — спросил я, заглядывая в повозку. Бьяльфи ничего не ответил, просто откинул шерстяной плащ, укрывавший Ясну.

Я увидел мертвую женщину с синеватым лицом и волосами с проседью… и струйку крови, тонкую, как след слизняка, кровь уже высохла, поэтому казалась черной в утреннем свете. Струйка начиналась на мочке уха, большая капля крови высохла и покрылась коркой, затем, чуть извиваясь, кровавый след бежал почти до подбородка.

— Это единственная отметина на ее теле, похоже на укус блохи, — произнес Бьяльфи достаточно громко, чтобы все услышали.

Все подумали об одном и том же. Сейдр. Северяне так не убивают. Говорят, что Гуннхильда, Матерь конунгов, могла убить таким способом, тайно и скрытно, посреди ночи, именно так ее честолюбивые сыновья стали правителями Норвегии.

Я присел на корточки, размышляя и рассматривая тело с разных сторон, пытаясь найти разгадку. Смертельный укус блохи? Даже если Гуннхильда и делала что-то подобное, она вряд ли могла проскользнуть в крошечное тело блохи и убить человека, это казалось невероятным.

Это не сейдр. Но я вдруг вспомнил одно место, где ядовитые иглы унесли больше жизней, чем клинки, Великий город. Я вскочил, сыпля проклятиями, выкрикивая уже запоздалые приказы. Через мгновение моя догадка подтвердилась — монах Лев исчез.

— Вместе со своими острыми иглами, — прорычал Финн, когда я объяснил ему ход своих мыслей. Он с силой хлопнул ладонью по борту телеги. — Дерьмо!

— Я бы ни за что не додумался, — смущенно произнес Бьяльфи, переводя взгляд с мазурской девочки на меня, и обратно.

Финн наклонился и ножиком для еды перерезал ремень, связывающий руки девчонки; она потерла запястья, а Хленни нахмурился.

— Он убил Ясну, подумав, что это Сигрид, — сказал я, озвучивая всем свою догадку. Торгунна увела Сигрид из повозки, но маленький грек не знал этого и в темноте принял толстую рабыню за беременную женщину; он уколол Ясну отравленной иглой в мочку уха, она даже не успела вскрикнуть, причем сделал это быстро и точно, а затем растворился во тьме. Думаю, рабыня почувствовала укол, заворчала, почесала ухо, и затем — уснула вечным сном. Бедная Ясна, она погибла из-за своего толстого живота.

— Я все равно ничего не понимаю, — смущенно проворчал Бьяльфи. — Мы знаем, как это было сделано и кем, но зачем монаху из Великого города убивать Сигрид?

Потому что Стирбьорн пользуется поддержкой Великого города, и монах отправился сюда не расследовать, кто вывез греческий огонь за пределы империи, а наоборот, сам привез это грозное оружие и проследил за его применением, причем находясь на стороне жертв. Я не понимал, зачем Великому городу понадобилось посадить Стирбьорна на высокое кресло конунга свеев и гетов, но это явно их метод, в этом я не сомневался.

Однажды в составе войска киевского князя Святослава мы участвовали в осаде хазарской крепости Саркел, князь специально для этого взял с собой инженеров из Великого города. Они были нужны Святославу, чтобы разрушить стены каменной крепости, которую ранее возвели строители из Великого города. Греки, называющие себя ромеями в Константинополе, были настоящим клубком змей.

Стирбьорн потерпел поражение и бежал, казалось, затея провалилась, но юнец по-прежнему оставался наследником конунга. Дядя едва ли стал бы его убивать, и если берсерки не справятся с заданием, молчаливый маленький грек с отравленными иглами убьет наверняка. К счастью, у него ничего не вышло.

— Да, Орм, ты умен, — сказал Онунд Хнуфа, его голос раздался из бледно-молочной дымки рассвета, он лежал в повозке неподалеку и слышал разговор. Горбун привстал на локоть и оглядел собравшихся. — Я наблюдал, как ловко ты вел дела в Великом городе, и до сих пор удивляюсь, как тебе удается понимать образ мыслей греков.

Все согласились с Онундом, одобрительно кивая и поддакивая.

— А теперь объясни, зачем грек прихватил с собой маленького Колля? — добавил Онунд.

Глава 7

Это был прекрасный мост, построенный из добротного камня, длиной в два роста высокого мужчины, достаточно широкий, чтобы по нему могла проехать повозка. Горный поток под мостом с журчанием и шелестом прорезал ущелье. Внизу лежали камни, поросшие зеленым мхом, в серебристых струях они искрились кварцевыми прожилками. Сокровища Горного владыки, назвал их Финн, подражая скальдам.

Мы стояли и ждали, и я подумал, что норны привели меня в это место, именно здесь закончится нить моей жизни. Я предложил Одину жизнь и знал, что Одноглазый принял эту жертву. При условии, что он выполнит свою часть уговора, сказал я себе, оно того стоит.

Однако жизнь продолжалась и все еще была прекрасна; пусть мы стояли и ждали берсерков, над нами словно снеговые хлопья проносились облака, морские ласточки парили в вышине, их радостные крики пронзали небо, голубое, как глаза новорожденного.

Меня переполняли невеселые мысли, что я никогда не увижу сына Торгунны. Но если Один выполнит свою часть договора, то другой ребенок будет жить — младенец, спящий в сильных руках Ботольва, который поднимается сейчас по еле заметной горной тропе, откуда хорошо виден весь фьорд.

Затем великану предстоит трудный спуск с другой стороны горы, и там, я думаю, он окажется в безопасности. Даже мужчине на двух здоровых ногах пришлось бы нелегко, заметил Финн, когда мы выработали план, а для одноногого Ботольва, наполовину скамейки и с мышиными мозгами, да с ребенком на руках, будет вдвойне труднее. Правда, Финн сказал это, когда Ботольв не слышал.

— Еще с ним будет мальчишка с козой на привязи, — добавил я, пытаясь превратить все в шутку.

Токи, услышав слово «коза», взглянул на меня и просиял, ласково потрепав животное по макушке, между толстых рогов.

Финн лишь хмыкнул в ответ, в это время подошел Ботольв с улыбкой на широком лице, одной рукой он прижимал к груди меховой сверток размерами не больше старого свернутого плаща.

— Здесь все необходимое, — сказала Тордис, протягивая Финну сумку, хорошую сумку из моржовой шкуры. Финн полез внутрь, надеясь найти еду или теплую одежду, но обнаружил лишь льняные тряпки и мох.

— Ты думаешь, я буду это есть, женщина? — проворчал он разочарованно, и она похлопала его по руке.

— Нет, — сказала Тордис менее ехидно, чем обычно, ведь она переживала за Финна. — Мох понадобится, чтобы вытирать ребенку задницу, она должна быть сухой и чистой. То же касается и твоих штанов, и этот урок ты должен усвоить сам и до нашей свадьбы.

Финн лишь что-то пробурчал в ответ, а остальные рассмеялись, добрый смех немного снизил напряжение. Ботольв перекинул через плечо похожую сумку, в которой было все необходимое, чтобы кормить младенца, и ухмыльнулся Токи и его козе.

— Ты готов, малыш? — спросил он, и Токи, дрожа от волнения, яростно закивал, затем нахмурился, глядя на Иву, которая вытирая слезы, прижала его к своему фартуку.

— Присматривай за моим маленьким героем, — обратилась она к Ботольву, и тот похлопал ее по плечу. Затем великан повернулся к повозке, там под белой волчьей шкурой лежала женщина, она приподняла голову.

— Позаботься о моем сыне, Родильный стул, — произнесла Сигрид слабым, словно дуновение ветра, голосом.

— Я доставлю его в целости и сохранности, — пообещал Ботольв, и Финн, услышав твердую решимость в его голосе, покачал головой, вспоминая, как Ботольв совсем недавно предлагал бросить Сигрид и ее еще не родившегося сына и бежать в горы.

В лучах холодного рассвета нам казалось, что затея вполне разумна: унести младенца, а его мать оставить, запутать преследователей и разделить их. Если врагам нужен младенец, то они не станут преследовать наших женщин и детей. Я надеялся, что найдется не много желающих сразиться с моими побратимами, сопровождающими женщин и повозки. Итак, остаются только те, кто жаждет кровавой мести, и я надеялся, что берсерки не будут в этом участвовать. К тому же теперь мы могли двигаться гораздо быстрее.

— Вместе с козой? — спросил Финн.

— А где взять молоко, чтобы кормить ребенка? — воскликнула Торгунна. — Или Ботольв будет доить Токи?

На это великан усмехнулся; оказалось, что он обладал одной странной способностью, почти что сейдром, и совсем не стыдился этого. Новорожденный вопил, кто бы его ни укачивал, даже его мать, когда же ребенок оказывался в огромных мускулистых руках Ботольва, то маленький Олаф успокаивался, закрывал глаза и засыпал.

Ко мне приблизились Рыжий Ньяль и Хленни, и мы пожали друг другу руки. Я взял с них клятву, что они постараются вернуть маленького Колля, где бы он ни находился. Я подозревал, что мальчик попал в руки Льота Токесона, потому что это человек Стирбьорна.

Греческий монах выкрал сына ярла Бранда, чтобы взять заложника и диктовать свои условия Бранду, а через него — влиять на конунга Эрика.

Рандру Стерки безразличен Колль и новорожденный сын конунга всех свеев и гетов; Рандр со своими нидингами хотел лишь отомстить и будет преследовать Торгунну и остальных. Я надеялся, что Медвежьи шкуры пойдут за нами и младенцем, что должно вознаградить все их усилия.

Так я сказал остальным, и все согласились, молча кивнув, мрачные, как мельничные жернова. Я не показывал боль, терзающую сердце из-за утраты Колля, моего воспитанника. Я был слишком занят всем остальным и отдал мальчика под опеку женщин, даже был благодарен монаху за его добрые слова и внимание к Коллю. Я сам должен был заботиться и чаще разговаривать с мальчиком, но моя голова была забита мыслями о защите остальных; и теперь я понял, как заблуждался, — настоящая опасность всегда находилась рядом.

Неважный получился из меня отец-воспитатель, и теперь уже вряд ли получится, ведь или я, или он, а то и мы оба скоро умрем.

Остальные попрощались с нами, и я был рад в конце концов отпустить их, сбросить груз забот и переживаний. Я старался запомнить их бледные, цвета сыворотки лица; мои люди смотрели на меня твердо и печально, и я знал, что больше их не увижу.

Всю дорогу до моста я вспоминал лишь одно — усталое и бледное лицо Торгунны, ее образ стоял у меня перед глазами.

Это прекрасный мост — так сказал Финн. Достаточно узкий, чтобы два человека сдерживали многих.

Итак, Ботольв смотрел на нас, переводя взгляд с одного на другого, младенец покоился на его могучей руке, другая рука великана лежала на плече Токи.

— Кость, кровь и железо, — сказал Финн и передал великану сумку со мхом.

Ботольв молча кивнул, пожал нам руки, круто повернулся и заковылял через мост, Токи с упирающейся козой на веревке поспешил за ним.

Ботольв не оглядывался, но я знал, он видит нас и будет видеть всю оставшуюся жизнь, стоящих еще живыми на этом мосту. Как наш старый побратим Колченог, давным-давно погибший под звон мечей на далеком песчаном берегу, своей жизнью он дал нам возможность безопасно отчалить, и если мы не видели, как он погиб, то до сих пор видим в своей памяти, как он сражается там.

— Так-так, — произнес Финн, когда великан и мальчик с козой скрылись из вида. Он перегнулся через парапет моста, словно проверяя, нет ли под ним троллей, достал из ножен «Годи» и проверил лезвие.

— Ты не вручал свою жизнь в руки Одина, как я, — сказал я ему, и у меня скрутило живот в ожидании смерти. — Ты должен был пойти с Ботольвом и Токи.

Финн поднял бровь, глядя на меня из-под спутанных волос, он не зачесывал их назад, — так он скрывал изуродованное ухо, последствие ранения в бою.

— Кто знает, что прядут норны, — ответил он пожимая плечами. — Может, это мой последний день, а может, и нет, но ты не удержишь этот мост в одиночку.

Он ухмыльнулся.

— Кость, кровь… — начал он.

— ...и железо, — продолжил я.

Он отцепил ножны, сбросил плащ, все это могло помешать в бою. Затем проверил ремешки на шлеме и надел его, повел плечами, чтобы уже успевшая подернуться ржавчиной кольчуга с чужого плеча села получше, и сел, прислонившись спиной к камням парапета. Внизу журчал и пел горный поток.

Я одновременно завидовал Финну и ненавидел его — человека, который ничего не боится. Как ему удается сдерживать дрожь, вытащить из своей глотки копье страха? Сюд вот-вот придут неистовые безумцы с пеной на губах, облаченные в звериные шкуры, а он невозмутимо рассуждает о будущем. Вот и сейчас он сидел, прищурив глаза, его внимание привлекло имя Азур, которое он разглядел на камне.

На сером камне была выбита надпись, наполовину выщербленная ветром, частично затянутая лишайником:

«Helga, ThorgæiRs dottir, systir SygrøðaR auk þæiRa Gauts, hun let giæra bro þæssa auk ræisa stæin þænna æftir Assur bonda sinn. SaR waR wikinga warðr mæð Gæiti. Siþi sa manr is þusi kubl ub biruti».

«Хельга, дочь Трогара, сестра Сигриды, Гауты и другие построили этот мост. Этот камень поставлен в честь Азура, ее мужа. Он присягнул служить Гаутам. Магия сейдра обрушится на того, кто посмеет разрушить этот мост».

— Здесь в конце проклятие — смотри, тут написано предупреждение, чтобы никто не осквернял этот памятник под страхом смерти. Резчик рун хорошо постарался.

— Хорошим человеком был этот Азур, — заметил я, глядя на вырезанные на камне руны и чувствуя их силу. От него осталось лишь имя, но его будут помнить, пока стоит этот камень, и люди будут знать, что у него была любящая жена и сестры, которые сохранили о нем добрую память и вырезали руны в его честь.

— Он тоже был побратимом, как и мы, — добавил Финн и ухмыльнулся. — Подходящее место, чтобы умереть — рядом с памятником побратиму.

Я удивился — зачем понадобилось строить каменный мост, ведущий в никуда. Но, тем не менее, судьба привела нас сюда. Услышав это, Финн нахмурился.

— Раньше эта тропа вела на вершину, где росли самые лучшие в округе сосны, — напомнил он. — Хорошая древесина на корабельную обшивку и смолу. Неважно, что это за место, мы будем здесь сражаться, чтобы спасти сына нашего конунга, что может быть достойнее для знаменитого Обетного Братства и Орма Убийцы Медведя? К тому же здесь просто красиво.

Однако я мрачно напомнил ему, что Обетное Братство было знаменито во времена Эйнара Черного, и что оно ему принесло? Он давно уже мертв. Но Финн все-таки был прав насчет этого места, я с радостью поднял голову к солнцу, смотрел на чаек и белоснежные облака. В речном потоке бурлила жизнь, ручей, что начинался у снежных вершин, струился и бежал дальше, впадая в теплое море, где солнце испаряет влагу в облака, из которых высоко в горах идёт снег.

Норны прядут нить нашей жизни; сейчас я как никогда чувствовал это, пил жизнь, как мучимый жаждой — воду.

— Они здесь, — произнес Финн и поднялся на ноги.

Они вышли из-за поворота, внимательно изучая следы на тропе, и остановились перед мостом; двое воинов с копьями, без шлемов и кольчуг, при щитах, на поясах — ножи. Враги замерли, по-волчьи настороженно, опасаясь двух вооруженных и готовых к бою воинов на мосту, в кольчугах и со щитами.

Думаю, это были следопыты Рандра, Финн согласился с этим, презрительно сплюнув. Я добавил бы плевок, но у меня пересохло во рту.

Воины чуть присели, приняв боевую стойку, один из них бросил взгляд через плечо. В тот же миг появились еще трое, и я заметил, что Финн напрягся и закрылся щитом. Эти трое были в звериных шкурах. Только трое, удивился я, а где же остальные?

Один был рыжий, с огромной бородой, заплетенной по крайней мере в четыре косички с толстыми железными кольцами на концах. Поверх добротной, но грязной одежды накинут лохматый плащ из грубо выделанной шкуры, как мне показалось, кабаньей, у него был меч с серебряной рукояткой, но клинок в зазубринах.

На втором — шкура волка, волчья голова с верхней челюстью покрывали кожаный шлем, волчьи лапы свисали на грудь. И когда он опустил голову и подпрыгнул, волосы на моих руках встали дыбом, казалось, живой волк пошевелил лапами; этот был вооружен двумя мечами — по одному в каждой руке.

Третий же — в кольчуге и медвежьей шкуре, у него была темная, коротко подстриженная борода, волосы на голове туго заплетены, видимо, это был осторожный воин, не желающий, чтобы в бою враг ухватил его за волосы. Он держал топор на длинной рукояти, и мне очень не понравился его вид, остальные явно признавали в нем главного, и двое берсерков выжидающе посмотрели на него.

Он остановился и небрежно оперся рукой на длинную рукоять топора. Со стороны могло показаться, что повстречались старые друзья.

— Меня зовут Стенваст, — произнес он. — Я вижу вас.

— Ингимунд, — проревел рыжий, ударив мечом по щиту. — Сын Тости, сын Ульфкеля, сын Флоки-Нос-Крючком из Оппланда. Я никого не боюсь.

Финн притворно удивился.

— Я Финн Бардиссон из Скани, — ответил он достаточно громко, чтобы его услышали, — и я могу это исправить.

— Что ж, в этом Рандр оказался прав, — сказал Стенваст. — Трое воинов, мальчишка и коза. Кормить младенца молоком, так?

— Да, — непринужденно ответил Финн, — а у твоего Рандра острый ум. Однажды он порежется или поранит кого-нибудь. Но Рандр ошибся, ему следовало отправить сюда гораздо больше воинов, а то мне даже немного обидно.

— Будет лучше, если ты посторонишься, — ответил Стенваст, — хотя я вижу, что ты этого не сделаешь.

— Я Гутрум, — сказал, глядя мне в глаза третий, ульфхеднар. — Ты — Орм, предводитель Обетного Братства. Я вижу тебя, и я пришел за твоей жизнью.

— Трое хранят мою жизнь, — ответил я, надеясь, что голос не сорвется от страха, — Один, Тор и Фрейр. Никто не причинит мне вреда, если, конечно, этот человек не сильнее, чем любой из этих троих.

Гутрум изобразил древний знак-оберег, и я рассмеялся, хотя моя верхняя губа от страха прилипла к зубам, я надеялся, что он этого не заметит.

Мы просто стояли и выжидали, это было частью замысла. Эти трое были берсерками — они нагоняли на людей ужас одним своим видом; и этот страх, в свою очередь, подпитывал их силу. У некоторых, таких как Колченог, это проявлялось особым блеском в глазах, но остальным требовалось время, чтобы подготовиться к бою, одни крутились, словно зверь в клетке, другие — выли и рычали. Считалось, что они впитывают звериную силу и ярость из шкур животных, в которые облачены. Ещё говорят, они лижут спины жаб или пьют отвар из болотных грибов, но ничего такого я не видел.

Пусть враги делают, что хотят, ведь каждая минута, на которую мы задержим их на мосту, позволит Ботольву и Токи уйти подальше.

— Кабан бросится первый, — проворчал Финн, не сводя с того глаз. — Ставлю унцию серебра, что свиноглазый нападет прежде остальных.

Кивком я принял его ставку, но первым оказался ульфхеднар, он откинул голову назад и завыл, собирая звериную силу, а затем внезапно пошел на меня. Гутрум пытался сбить с толку резкими движениями, так что я попятился и услышал удары мечей по моему щиту и рычание их владельца. Мне оставалось только принимать на щит его удары, а потом он шагнул назад, немного отдышался и налетел снова.

Я подумал — как настоящий волк. Он атаковал снизу, быстро, стараясь попасть по ногам, делая ложные выпады, словно волк во время охоты на лося, но для охоты на сохатого нужна волчья стая. Я ударил и попал во время его третьей атаки, пусть и не совсем удачно, но противник отпрыгнул, удивлённо взглянул на порез на предплечье и яростно затряс головой, ухмыляясь мокрыми от пены губами. Он не чувствовал боли и даже не смотрел на меня, когда снова бросился в атаку.

Слева от меня раздавался лязг железа, натужные хрипы и возгласы, я не осмеливался взглянуть туда, но вдруг справа что-то промелькнуло, и я успел повернуть голову вполоборота. Стенваст метнулся мимо меня, я подумал, что он хочет напасть со спины, и испугался при мысли о поединке сразу с двумя безумцами. Затем Гутрум снова атаковал, клинки закрутились в вихре ударов, я отбивался и рубил, мы кружились в смертельном танце.

— Финн…

Я сглупил, в отчаянии окликнув его, Финн мог погибнуть, не будь таким опытным бойцом, но он даже не повернул головы, просто выругался, бросив мне, что сейчас слегка занят. Стенваст пересек мост и побежал вверх по тропе.

Гутрум ревел, прыгая из стороны в сторону, я старался задеть его в ответ, понимая, что в лучшем случае могу повиснуть на нем и не дать себя убить. Я тяжело дышал и хрипел, железный шлем давил на уши; один его клинок проскрежетал по кольчуге на правой руке, второй отскочил от гарды моего меча.

Он снова атаковал сильнейшим ударом, который я едва успел принять на щит, его клинок отсек край щита, скользнул дальше и попал мне по шлему, от удара он съехал на ухо, так что в какой-то миг я увидел зазубрины на его клинке, как металл меняет свой цвет в том месте, где сердцевина переходит в заточенную кромку. Я пошатнулся и задницей уперся в каменный парапет моста. Я отчаянно извивался, чтобы не рухнуть вниз.

Раздался оглушительный рев, мир вокруг сначала почернел, а затем покраснел. Я почувствовал удар в живот, подумав про себя: хорошо, вот он, смертельный удар, больше не будет боли, придет смерть, и Один заберет мою жизнь, сделай же это побыстрее, Одноглазый…

Свет моргнул, отдаваясь красным. Большой грязный палец легонько ткнул меня в глаз, я смутно разглядел лицо Финна, желтое от пота и ржавчины. Затем его рука опять приблизилась, и он вытер мне лицо тряпицей.

— Скверная рана, Убийца Медведя. Много крови, но ничего серьезного. От такого шрама женщины будут в восторге, а мужчины в страхе разбегаться.

Я с трудом сел, Финн протянул мне окровавленную тряпицу и опустился на одно колено, рукав кольчуги на его предплечье был в крови; неподалеку лежали три мертвых тела.

— Как? — всё что я смог произнести, пока смахивал красную пелену с глаз и протирал лицо.

— Да, все мертвы, — весело ответил Финн. — И ульфхеднар тоже, если, конечно, не выжил после падения с моста в бурный поток, на камни. Отличный трюк ты провернул, Убийца Медведя, я уж решил, что он тебя прикончит, а ты сбросил его с моста.

Я заморгал, с трудом поднялся на ноги и огляделся.

— Я его не сбрасывал. По крайней мере, не собирался.

— Ладно, неважно, — ответил Финн, поднимаясь с колена, прикоснулся к ребрам и поморщился.

— Кабан все-таки попал в тебя разок, — заметил я, и Финн фыркнул.

— Это не мечник Ингимунд, я убил его ударом в сердце, а потом перерубил ему ноги, на которых он приковылял сюда вместе с этими безумцами, пускающими пену изо рта. Меня ранили эти чертовы копейщики, с ними пришлось повозиться.

Я не сомневался в этом; двое умелых копейщиков, действуя сообща против одиночки, были очень серьезными противниками, хуже только лучник, стреляющий издалека.

— Да, — согласился Финн, нахмурившись. — Один ткнул меня копьем, и оно прошло бы насквозь, если бы не кольчуга. Мне повезло, что я такого же телосложения, как и Рыжий Ньяль, но взгляни — мне придется заплатить ему за это.

Он просунул пальцы в дыру с рваными краями и пошевелил ими, мы улыбнулись, а затем захохотали и крепко обнялись.

Живы! Враги мертвы, а мы все еще живы, и Один еще меня не призвал. Я забыл, что он любил поиграть со своей добычей, как кот с мышью. Мои ноги обмякли, как змеи, и мне пришлось снова сесть. Я не понимал, почему Финн не чувствовал страха, и спросил его об этом.

— Я так испугался, что не мог даже бежать, — признался я, но Финн усмехнулся и похлопал меня по плечу.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь и ты знаешь этот секрет. Испугаться настолько, что даже бежать не в состоянии.

Я уставился на него, дивясь, правда ли это или Финн всегда остается Финном и просто шутит. А потом я вспомнил, что случилось на мосту, и вскочил.

— Стенваст, — произнес я, и Финн нахмурился.

— Да.

Мы перешли мост, на котором смерть уже призывала воронье, и стали круто подниматься наперерез тропе. Рана на лбу открылась, ее края жгло, кровь начала снова заливать глаза, так что я обильно орошал тропу крупными алыми каплями.

Начался дождь.

Токи рассказывал нам что произошло, то с восторгом, то дрожа словно в лихорадке. Мы нашли его прямо на краю скального мыса, похожего на лысину, здесь тропа заканчивалась. Когда-то давно здесь росли корабельные сосны, но их вырубили, и ветер с дождем постепенно унесли слой почвы, немногие оставшиеся корявые и низкорослые деревья цеплялись корнями почти за голые скалы.

За вершиной тропа спускалась вниз, к последним оставшимся толстым соснам, склон был слишком крут, чтобы срубить эти деревья. Видимо, Ботольв и Токи начали спускаться вниз, когда их настиг Стенваст. Токи рассказывал это с широко открытыми детскими глазами. Берсерк появился за их спинами внезапно, он размахивал огромным топором и кричал, приказывая Ботольву остановиться.

Ботольв передал младенца Токи и велел ему бежать вниз со всех ног. Берсерк хотел было погнаться за Токи, но Ботольв преградил ему путь.

— У Ботольва был только сакс, — сказал Токи, всхлипывая. — Это нечестно.

— Что было потом? — нетерпеливо спросил Финн, осматриваясь. Он хотел найти тела, но не видел их, это сбивало с толку. Дождевая пелена сваном накрывала все вокруг, сизо-голубой фьорд далеко внизу покрылся белой дымкой. Младенец заплакал на руках Токи, и я взял ребенка.

— Я хотел спускаться дальше, — сказал Токи, шмыгая носом. — Но не смог, коза упиралась, а ребенок зашелся в крике.

— Что произошло дальше с Ботольвом и берсерком? — мягко спросил я, садясь рядом с мальчиком.

Я накинул капюшон плаща ему на голову от дождя, коза уткнулась мордой в подмышку Токи, а он лишь рассеянно гладил ее.

— Берсерк велел Ботольву отойти в сторону и сказал, что его зовут Стенваст и он пришел за младенцем. Ботольв ответил, что его имя Ботольв и он не отдаст ребенка, тогда Стенванст покосился на Ботольва, как Торгунна иногда смотрит на Финна, когда тот сделает что-то неожиданное, например, без спроса выпьет молоко. Затем берсерк спросил, не тот ли это калека Ботольв, который сломал спину Торбранду Храфнссону, Ботольв ответил, что хребет сломал именно он, но Стенваст ошибся, потому что Ботольв никакой не калека, а потом…

Токи замолк, икнул и поежился, слезы хлынули из его глаз; я похлопал мальчика по плечу, подбадривая, пока Финн рыскал вокруг, яростно почесывая бороду, как всегда делал, когда происходило нечто необъяснимое.

— И что было дальше?

Токи потер красные глаза.

— Стенваст сказал, что Ботольв приковылял сюда на укороченной ноге, и что скоро она станет еще короче, и у Ботольва, видимо, мозги жука, если он надеется победить. Ботольв усмехнулся и помахал одним пальцем, ответив Стенвасту, что это его первая ошибка, потому что вместо мозгов жука он имеет мышиный разум, именно так говорит его хороший друг.

Токи опять замолчал и уставился на меня, нахмурив брови, слезы и сопли текли по его лицу.

— Я ничего не понял, — произнес мальчик, и тогда я сказал ему, чтобы он не обращал внимания. Токи кивнул.

— Стенваст тоже ничего не понял, — продолжал Токи, — он размахнулся большим топором и рубанул Ботольва, но тот принял рукоять топора на свой сакс и не сдвинулся с места, тогда берсерк атаковал его с другой стороны и ударил Ботольва в деревянную ногу, она сломалась, и он упал. Стенваст рассмеялся и сказал, что теперь Ботольв точно калека, но тот смог подняться на одну здоровую ногу, повернулся ко мне и подмигнул.

Мое сердце заледенело. Я догадывался, что это значило. Токи заморгал и снова заплакал.

— Ботольв велел мне присматривать за крошкой Хельгой и, когда она подрастет, передать ей — ее отец сожалеет, что был рядом с маленьким Олафом, а не с ней. Затем он сказал Стенвасту, что тот, конечно же, хорош в бою, с длинным топором и здоровыми ногами, но все же кое в чем уступает калеке.

Токи опять прервал свой рассказ, и его широко открытые карие глаза до краев наполнились слезами.

— И что сделал Ботольв? — спросил Финн, все еще рыская глазами по сторонам в надежде увидеть кровь или какие-то следы борьбы, но не находил ничего.

— Он взлетел, — наконец сказал Токи, и мир передо мной закружился, я словно сам обрел крылья. Я простонал, заморгал и опустив голову.

— Ботольв вдруг прыгнул на одной ноге, — продолжал Токи, — и врезался головой в живот Стенваста, и они оба упали с обрыва. Я видел, как Ботольв раскинул руки. У него были крылья. Черные.

Токи замолчал и покачал головой, его слезы капали мягко, как дождевые капли.

— Я уверен, у него были крылья.

Мой живот сжался, оставляя черную пустоту, заполненную ощущением утраты, и я вспомнил, ведь Вуокко говорил о тяжелых потерях, которые коснутся всех. В своем высокомерии я тогда подумал, что шаман имеет в виду меня.

Финн, чей отчаянный взгляд метался от меня к Токи, посмотрел на далекий фьорд. Он сделал несколько шагов к обрыву, словно хотел спрыгнуть.

— Задница, — произнес он, в его голосе сквозила горечь. — Большая, тупая задница.

— Он вернется, — неуверенно предположил Токи. Он рассказывал мне о своих снах, в которых у него были огромные, черные, как у ворона, крылья, и я их видел. Я точно видел его крылья!

Финн вглядывался за край обрыва, словно рассчитывал увидеть там Ботольва, висящего на кончиках пальцев на уступе скалы, как могли бы сказать скальды. Затем Финн приставил ладонь к глазам, пристально посмотрел на фьорд, и повернулся ко мне.

— Корабль покидает наш фьорд, — крикнул он мне, и я направился к обрыву.

Это был корабль Льота, гребцы налегали на весла курсом в открытое море. Это означало, что остался только Рандр Стерки.

— Не понимаю, почему они уходят? — спросил Финн.

Я не ответил, потому что на его борту был тот, за кого я особенно волновался, мой фостри, а с ним и греческий монах.

— Он прилетит обратно, — произнес Токи, оттаскивая нас от обрыва к деревьям, и меня захлестнула горечь потери. Я передал Токи плачущего ребенка и обнял их обоих, в этот момент солнце показалось из-за облаков, хотя еще шел дождь, и влажная дождевая дымка окрасилась золотом.

Затем мы увидели большой радужный мост — Бифрост, который появляется лишь тогда, когда погибший в бою герой восходит в Вальхаллу.

Тогда мы поняли, что Ботольв не вернется.

Глава 8

Рандр Стерки произнес примерно следующее: бросайте оружие, и тогда Орму Убийце Медведя не причинят вреда. Конечно, он не добавил «пока что», но все понимали — если мы сложим оружие, это будет не конец, а только начало.

Рыжий Ньяль и Хленни, стоявшие напротив, покачали головами и бросали на меня взгляды, полные отчаяния, я был связан, меня удерживали рычащие от злости воины с суровыми лицами.

— Волк и собака, — хрипло выкрикнул Рыжий Ньяль, — не играют вместе, так говорила моя бабка.

Хорошо сказано, я подумал, что его бабка обязательно сказала бы что-нибудь полезное по поводу этой затруднительной ситуации. Мы — Финн, Токи и я, поднялись на очередной холм, нам с Финном было ясно, что делать дальше, мы понимали друг друга без слов. Он, Токи, коза и младенец, драгоценный как золото, направились дальше, чтобы затеряться и оказаться в относительной безопасности. Я вернулся назад, потому что не мог оставить женщин и детей, по которым нанесет свой главный удар Рандр Стерки, либо один, или с оставшимися берсерками, так или иначе, я не бежал от судьбы.

Возможно, именно Один провел меня по мосту, мимо мертвых тел, над которыми уже жужжали мухи, я оставил за спиной ведущую к мосту тропу и вернулся на основную дорогу, миновал поворот, затем еще один и внезапно оказался среди множества людей, в удивлении повернувшихся ко мне.

Нидинги Рандра тут же схватили и связали меня, как безмозглую овцу.

Напротив стояла стена облаченных в кольчуги воинов, с сомкнутыми щитами и готовых к бою — Ровальд, Рорик Стари, Кьялбьорн Рог, Миркьяртан, Уддольф и Абьорн в центре, за ними Рыжий Ньяль и Хенни со щитами и в шлемах. Два мертвых тела лежали у них в ногах, а третье — немного в стороне, с торчащей из глаза стрелой. Курица не зря хвастался умением метко стрелять.

— Эй! — крикнул я им. — Младенец в безопасности, с ним Финн и Токи. Мы убили берсерков, которых они послали...

От внезапного удара перед глазами вспыхнули звезды, я упал, раздался чей-то крик, я увидел ноги человека, который меня ударил, поднял голову и взглянул в его лицо, искаженное ненавистью.

— Еще одно слово, Убийца Медведя, — прорычал воин, — и я наполню твою пасть выбитыми зубами.

— Где Ботольв?

Я услышал приглушенный крик, и даже не повернувшись, я знал — это Ингрид. Я не сводил глаз с искаженного ненавистью лица врага.

— Перешел Бифрост, — прокричал я, и он опять ударил. Хотя я и был готов, мне удалось лишь немного сместиться и ослабить удар, почувствовав, как ломается нос, от боли я на миг потерял сознание и очнулся ослепший от слез, соплей и крови, я задыхался, по рыбьи разевая рот. От плача и криков женщин, узнавших о гибели Ботольва, мне стало еще больнее.

— Оставь его, Тов, — рявкнул чей-то голос. — Он нужен мне невредимым.

Постепенно я проморгался, мир вокруг выглядел еще размытым, я слышал голоса причитающих женщин. Теперь я мог лишь стать достойной жертвой Одину и умереть с честью, поэтому я справился с болью, хотя кровь и сопли продолжали течь из сломанного носа. Рана на лбу опять открылась, и кровь заливала глаза, я резко дернул головой, пытаясь смахнуть кровь, нос при этом запульсировал болью.

— С великаном Имиром покончено, так? Одним меньше, — проревел Рандр Стерки с довольной ухмылкой, обращаясь к своим людям, да и ко мне тоже, как мне показалось.

— Слишком дорогой ценой, — раздался голос — как я понял, одного из оставшихся ульвхеднаров, — Стенваст тоже погиб.

Сейчас, когда Рандр нас настиг, у него оставалось примерно половина команды, среди них много новых людей, они не были на Сварти, и ими не двигало желание отомстить. Половина от половины...

— Нас еще много, — хрипло выплюнул я.

Было тяжело говорить, слова отдавались пульсирующий болью в сломанном носу. Рандр взмахнул моим собственным мечом и направил его на меня.

— Конечно же, ты прав, — сказал он и ударил меня рукоятью по голове, боль сразу же вспыхнула красным, меня снова ослепили слезы и кровь.

— Поэтому вели им бросить оружие.

— Чтобы ты устроил резню? — мне удалось прокашляться, я помотал головой, и зря, боль опять пронзила голову. — Тебе не удастся заключить сделку.

— Больше никаких сделок, — проревел Тов, пытаясь ударить меня кулаком в висок, но промазал. — Ты взял мою женщину и украл мое добро, я отрежу тебе яйца и засуну в задницу…

Раздался звук удара, и Тов вскрикнул от неожиданности. Рандр нахмурился, опуская меч.

— Считай, что тебе повезло, я ударил тебя плашмя, — выругался Рандр, — я говорил, чтобы ты перестал его бить.

Тов зло отступил назад, последние остатки страха перед Рандром удержали его от ответа, но скоро, подумал я, он восстанет против своего предводителя, нужен лишь последний толчок, словно кораблю, который спускают со стапеля на воду.

— И все же я предлагаю сделку, — прокричал я, стараясь не замечать пульсирующие вспышки боли, которыми отдавались каждое произнесенное слово. — Серебро, добытое мной из могилы лунной ночью, будет достаточной ценой за то давнее кровопролитие, и мы прекратим эту вражду.

Все головы разом повернулись ко мне; все слышал саги об Обетном Братстве и историю о том, как мы нашли все серебро мира. Даже если отбросить вранье, которое навыдумывали скальды, серебра было достаточно, чтобы исполнить мечту каждого.

— Чтобы покончить с этим, твоего серебра не хватит, — проревел Рандр, и по волчьей стае за его спиной пробежал ропот.

Он обернулся к своим воинам. С явным замешательством он понял, что в его рядах зреет раскол — кто-то хотел получить серебро, остальные желали лишь кровавой мести.

— Стенваст мертв, — напомнил тот же берсерк, что говорил ранее. — Нас и так осталось слишком мало, а как известно, Обетное Братство богато серебром, и это будет справедливой ценой.

— Я расскажу, где оно зарыто, — предложил я, вбивая клин между врагами поглубже. — Если ты согласен взять серебро, мы разойдемся каждый своей дорогой.

— Ах ты, сукин сын, нажравшийся дерьмом!

Това с криком бросился ко мне, в ярости скрючив похожие на когти пальцы, он понял, что вот-вот потеряет шанс отомстить.

Рандр сделал это скорее неосознанно, просто дикий взрыв ярости ярла, у которого накопилось слишком много проблем и которому слишком часто не подчиняются. Мой меч в его руках промелькнул мимо моего уха и проткнул горло Това, забрызгав меня кровью, Тов рухнул на землю.

Все замерли и умолкли, тишину нарушали лишь бульканье крови, толчками вытекающей из горла Това и дальше сливающейся в ручейки со струями дождя.

Потом послышались крики и началась какая-то возня. Завязалась потасовка, Рандр заорал, вложив меч в ножны. Абьорн и остальные переглянулись, оценивая возможность броситься бой, пока враги разделились, но все равно побратимов было слишком мало, чтобы ввязываться в драку.

В конце концов медвежьи шкуры зарычали и ощетинились на остальных, они были едины как кулак и окружили Рандра, ему пришлось изменить свое решение и уступить, это случилось так быстро, что мои побратимы не сразу это осознали. Я с облегчением выдохнул.

Затем последовал короткий, приглушенный спор, и Рандр с перекошенным от ярости лицом обратился ко мне, его борода дрожала от гнева. С ним рядом стояли двое, один из них — великан в медвежьей шкуре и с огромной бородой, он назвал себя Скегги Огмундссон.

— Расскажи им, где зарыт клад, — сказал Рандр, кивнув головой на этих двоих. — Они проверят. Если серебра там не окажется, ты умрешь, как только они вернутся и принесут нам эту весть.

— А если они найдут серебро, что тогда? — спросил я. Из-за крови и боли мой голос казался чужим и звучал непривычно, словно я слышал себя издалека.

Рандр презрительно взглянул на мое перемазанное кровью и слезами лицо и сплюнул.

— Мы возьмем серебро и отплывем. Тебе и твоим змеенышам я оставлю ваши жалкие жизни. Пока что.

Выражение «пока что» от меня не ускользнуло. Я знал, «навсегда» — не для него, так что я кивнул и рассказал им все.

Нам пришлось провести остаток долгого дня в ожидании, за это время воины Рандра добрались до места, где зарыт клад, и вернулись обратно. Никто не тратил слова попусту, никто не оставил позиции, никто не убрал оружие. Люди Рандра развели пару костров, но поскольку драгоценного хвороста почти не было, огонь скоро потух, со стороны повозок же пахнуло дымом и супом, голодные воины Рандра ворчали. Я бы даже улыбнулся, но не все мышцы лица слушались, и я решил их не тревожить.

Затем снова пошел дождь, наступили сумерки, стемнело. Воины доставали плащи или плотнее закутывались в одежду, по мере того как становилось холоднее. Мой нос еще пульсировал, и я не мог через него дышать, так что пришлось вдыхать и выдыхать ртом.

Затем вернулся один из тех двоих, спотыкаясь на тропе. Все замерли и забыли о дожде, холоде и голоде.

— Ну что, Халльгер? — спросил Рандр, холодно глядя на него.

— Серебро, — пробормотал он. — Куча серебра, вот — взгляни.

Он вытянул руку, и воины обступили его; серебряные монеты тускло сияли в перемазанных грязью руках. При виде монет воины восхищенные заохали. Они смотрели на пригоршню серебра, словно на сокровища под охраной дракона.

— Ну что ж, — произнес Рандр. — Теперь у нас есть серебро.

— Развяжи меня, — сказал я, а он рассмеялся, его похожий на карканье смех дал мне понять, что он и не собирался этого делать.

— Рандр, тут такое дело…— сказал Халльгер, пытаясь пробиться через толпу, все хотели взглянуть и прикоснуться к частице легендарного сокровища Обетного Братства.

Нахмурившись, Рандр недовольно обернулся, его отвлекали от моего убийства, которое он собирался совершить. Наконец-то Один пришел за своей жертвой. Сделай это быстро, Всеотец, думал я в тот момент, но другая моя часть призывала бежать, а не дожидаться, пока меня зарежут как жертвенного быка.

— А где Скегги Огмундссон? — раздался чей-то голос.

Никто не успел произнести ни слова, как вдруг что-то вылетело из тьмы, как закрученный в полете камень. С чавканьем предмет шлепнулся на влажную землю и покатился к ногам Рандра, от неожиданности тот отшатнулся. У всех волосы встали дыбом, когда они увидели, что это окровавленная голова с огромной свалявшейся бородой.

— Жила-была серая чайка.

Голос прозвучал из темноты, откуда прилетела голова Скегги. Звонкий детский голос, еще не сломавшийся.

Голос мальчишки.

Все повернулись в ту сторону, голос замолк; и выражения лица Рандра Стерки изменилось — оно побелело, округлившиеся глаза моргали от ужаса, как у богини луны Хати, услышавшей вой преследующего ее волка.

— Это и есть другое дело, — устало произнес Халльгер. Он разжал кулак, и серебро посыпалось в грязь.

Воронья Кость шагнул из тьмы, и все наконец-то его увидели. Он был в кольчуге, подогнанной по фигуре, но без шлема, в каждой руке он держал по копью. Ветер чуть растрепал его косы с тяжелыми монетами на концах. Выглядел он совсем не как мальчишка. Алеша, как обычно, тенью выглядывал из-за его плеча, а за ними раздавались скрипы, звон и тяжелое дыхание — показались воины с каменными лицами, в сумерках поблескивали кольчуги.

Мои колени подогнулись. Теперь я понял, почему команда Льота так усердно выгребала в открытое море. Ччтобы избежать встречи с Вороньей Костью. И Льот не предупредил Рандра Стерки.

— Жила-была серая чайка, — повторил Воронья Кость, подходя еще ближе, все разом умолкли. — Чайка-разбойница, живущая высоко на утесе, у самого обрыва. Конунг чаек, люди звали его Стерки Сильный, а он смеялся над людьми, воровал у них рыбу и гадил им на головы, потехи ради.

Раздались нервные смешки, но смеялись не все. Многие удивленно уставились на Рандра Стерки, чьим именем назвали серую чайку, и неспроста. Группа воинов Рандра, вероятно, последние оставшиеся в живых берсерки, стала бочком отходить в сторону.

— Я не намерен трепаться о чайках, — начал было Рандр, но Алеша, из-под его шлема виднелись только немигающие глаза, сделал легкое движение огромным топором, что заставило Рандра умолкнуть. Медвежьи шкуры тоже замерли.

— Ты бы лучше послушал, — сказал я. — Лучше послушать одну из остроумных историй молодого Олафа, чем наткнуться на кое-что более острое.

Рандр облизал сухие губы. Другим вариантом были клинки суровых воинов, глядящих на него из-за спины Вороньей Кости. Кроме того, перед ним сейчас стоял мальчишка, который когда-то излил всю свою ярость на то, что было дорого Рандру. Здесь собрались все его враги, которым он страстно желал отомстить, и Рандр замер в ожидании удачного момента, чтобы отчаянно броситься в бой. Но частицей еще не полностью затуманенного кровавым туманом мести разума он понимал, что скорее всего проиграет, и это удерживало его от решительных действий.

— У конунга чаек было прекрасное яйцо, — произнес Воронья Кость после напряженной паузы, болезненной, как мой сломанный нос. — Он знал, что из яйца вылупится замечательный птенец, который вырастет и сменит его в должное время, и Стерки оставил в гнезде свою жену-чайку, она высиживала яйцо, пока сам он летал в поисках пищи. Однажды Стерки вернулся в гнездо и обнаружил свою жену со сломанной шеей, их прекрасное яйцо пропало, и он сразу понял, что это сделал кузнец. Конунг чаек не раз гадил кузнецу на голову, воровал рыбу прямо из рук его детей, а еще Стерки знал, что кузнец может взобраться на любую скалу.

— Продолжай, — выкрикнул Реф. — Кажется, я знаю этого кузнеца.

Раздались редкие смешки, и Воронья Кость продолжил в той же неторопливой манере, звонким, как журчащий ручей, голосом.

— Конунг чаек сразу понял, что яйцо украл кузнец. Поэтому он полетел к нему, чтобы потребовать свое драгоценное яйцо назад. Но кузнец сделал вид, что над его головой кружится просто глупая птица, и замахал руками, отгоняя Стерки. Это разбило конунгу чаек сердце, он летал по округе в поисках помощи. На дороге он встретил свинью и попросил ее вырыть морковь того кузнеца, чтобы он вернул яйцо. Свинья в ответ только хрюкнула пару раз. «Еще чего», — ответила она и пошла дальше. Затем Стерки встретил охотника, тот почтительно поклонится ему и спросил, чем опечален могучий повелитель бакланов. Чайка спросила его: «Ты можешь пустить стрелу в свинью, которая не захотела разрыть морковь кузнеца, чтобы заставить его вернуть украденное яйцо?» Но охотник лишь покачал головой: «Зачем мне это? Я лучше останусь в стороне». Конунг чаек лил горючие слезы, он летал до тех пор, пока не повстречал крысу, и та поинтересовалась, почему он весь в слезах. Стерки спросил ее, может ли она перегрызть тетиву лука охотника, который не выстрелил в свинью, которая не раскопала морковь кузнеца, чтобы он вернул украденное яйцо. Крыса пискнула и пообещала исполнить просьбу, но вместо этого сбежала.

— Эге, — раздался голос из темноты. — Кажется, я знаю эту крысу.

— Я женился на ней, — прокричал другой, что одновременно вызвало и мрачный смех и призывы заткнуться.

Воронья Кость дождался, пока снова не воцарилась гнетущая тишина, и продолжил:

— Потом конунг чаек повстречал кошку и попросил ее поймать крысу, которая не перегрызла тетиву охотника, который не выстрелил в свинью, которая не разрыла морковь кузнеца, чтобы заставить его вернуть украденное яйцо. Кошка лизнула лапу, потом еще разок, и сказала, что лучше займется своими делами. Несчастный Стерки остался наедине со своим горем и гневом. Его крики привлекли внимание бегущей мимо собаки, и она спросила, о чем плачет могучий повелитель бакланов. Он спросил собаку: «Можешь ли ты покусать кошку, которая отказалась ловить крысу, которая не перегрызла тетиву лука охотника, который не выстрелил в свинью, которая не разрыла морковь кузнеца, который украл мое яйцо?» Собака пролаяла, что не станет этого делать, и убежала. Стерки горевал и плакал все сильнее. А в это время по дороге шел старик с длинной седой бородой и спросил у кричащей птицы, что произошло. Чайка спросила: «Старик, ты можешь побить собаку, которая не покусала кошку, которая не поймала крысу, которая не перегрызла тетиву лука охотника, который не выстрелил в свинью, которая не раскопала морковь кузнецу, который украл мое яйцо и не возвращает?» Услышав эту глупую просьбу, седобородый лишь покачал головой и пошел дальше. Конунг чаек в отчаянии полетел к огню в надежде попросить помощи, чтобы тот сжег седую бороду старика, но огонь не стал этого делать. Тогда он полетел к воде и попросил ее залить огонь, который не захотел сжечь бороду старика, который отказался побить собаку, которая не покусала кошку, которая не поймала крысу, которая не перегрызла тетиву лука охотника, который не выстрелил в свинью, которая не разрыла морковь кузнеца, который украл его яйцо и не возвращает. Но вода лишь забулькала и отказалась помочь конунгу чаек. Обезумев от отчаяния, Стерки метнулся вниз, прямо на быка, требуя, чтобы он разбрызгал копытами воду, которая отказалась залить огонь, который не захотел сжечь бороду старика, который... Но бык даже не дослушал, он опустил большую голову и продолжил жевать.

Воронья Кость сделал паузу, словно хотел отдышаться, те немногие, кто подумал, что это конец истории, заволновались, но никто не сдвинулся с места.

— Затем, — произнес Воронья Кость, — конунг чаек заметил блоху, сидящую на заляпанной грязью заднице быка, она спросила, что случилось с могучим Стерки, повелителем бакланов. Конунг чаек раньше даже не замечал таких маленьких созданий, но теперь поспешил сесть на бычий зад и поклонился. «Блоха! Я знаю, ты можешь мне помочь. Можешь ли ты укусить быка, который не разбрызгал воду, которая не затушила огонь, который не сжег бороду старика, который не побил собаку, которая не покусала кошку, которая не поймала крысу, которая не перегрызла тетиву лука охотника, который не подстрелил свинью, которая не разрыла грядки с морковью кузнецу, который украл мое яйцо и не хочет его возвращать?»

Раздались одобрительные возгласы, те воины, что не знали Воронью Кость, восхищались его памятью.

— Блоха же, — продолжал Воронья Кость, не обращая на крики внимания, — подумала немного и сказала: «Почему бы нет?» Она поползла по заднице быка и укусила его, бык взревел, бросился в лужу с водой и разбрызгал ее. Поднятые быком брызги чуть было не потушили огонь, тот испугался и перекинулся старику на бороду, старик же побил собаку, та погналась за кошкой и покусала ее. Кошка поймала крысу, которая перегрызла тетиву лука охотника, перед тем как кошка ее отпустила. Охотник натянул новую тетиву и пустил стрелу в свинью, та испугалась и побежала к кузнецу, разрывать его грядки с морковью. «Аха-ха-ха», — смеялся и восторженно кричал конунг чаек. А кузнец, печально глядя на то, что осталось от его моркови, пожал плечами и сказал: «Что ж, ты добился своего, Стерки». Конунг чаек налетел на кузнеца и потребовал вернуть свое яйцо. Кузнец моргнул один раз, потом другой. «Значит, ты устроил все это из-за яйца?» — спросил он и покачал головой. Я съел это яйцо на завтрак несколько дней назад.

Повисло молчание, история закончилась. Воины зафыркали, видимо не всем пришелся по нраву такой конец.

— Возьми серебро, — мягко сказал Воронья Кость. — Твое яйцо давно потеряно, и месть не вернет его назад.

Свистел ветер, все молчали, переминаясь с ноги на ногу.

— Нужно было убить тебя, когда поймал после побега, — горько произнес Рандр, и Воронья Кость с копьями в руках шагнул ближе, его голос прозвучал звонко и острее, чем наконечники копий.

— Вместо этого, — ответил он жестко, — ты отдал меня женщине Клеркона, которая избила и посадила меня на цепь у нужника, как пса. А потом велел своей жене и сыну обрить мне голову тупым саксом. Ты позволил Квельдульфу изнасиловать мою мать, и она забеременела, а затем этот подонок со смехом забил ее до смерти, погубив обе жизни сразу.

Рандр заморгал и покачал головой, стряхивая воспоминания, как назойливую муху, но не смог, и он просто отмолчался. В конце концов он кивнул. Стоящие за ним воины заворчали и зашевелились, один берсерк запрокинул голову, задрожал и взвыл, а затем бросился на Воронью Кость. Одни только боги знают почему, но это не возымело эффекта — разодетые в шкуры безумцы, пускающие пену изо рта, редко сражаются вот так сразу, не разогревая себя до бешенства, хотя они и умеют лишь сражаться.

Со стороны казалось, будто скала бросилась на мышь, но Воронья Кость даже не вздрогнул, просто смотрел вперед, потом резко замахнулся и метнул копья обеими руками. Оба копья с чавканьем вошли в тело: одно в грудь, другое — в правое бедро, но берсерк, покачнувшись, продолжал идти. Алеша ловко выскочил из-за спины Олафа и рубанул безумца топором по горлу — он знал, что носящий звериную шкуру будет двигаться, пока его окончательно не прикончить.

Кто-то из людей Рандра восхищенно охнул, пока жертва извивалась и корчилась, как пригвожденный червяк; остальные медвежьи шкуры забились в припадке, пытаясь вызвать звериную силу. Все с удивлением уставились на них, но магия не сработала, звериные шкуры промокли насквозь, сморщились и обвисли на их плечах, словно пустые бурдюки от скира.

— Мужество — это не серебро, которое лучше прятать в кошеле, — прорычал Рыжий Ньяль, глядя на них, — мужество надо показывать всем, чтобы оно сияло на солнце, так говорила моя бабка.

— Покончим с этим, — крикнул Хленни.

Но Воронья Кость прищурился и поднял руку в предостерегающем жесте.

— Достаточно, — сказал я. — Возьми серебро, которое ты выкопал, пусть это будет цена крови за твои потери. Пусть это серебро положит конец вражде.

Лицо Рандра исказила ненависть, но ему пришлось отступить к своим воинам, оттаскивая Халльгера. Его воины, поначалу по одному, потом группами с опаской обходили людей Вороньей Кости и исчезали во тьме, направляясь к моему серебру.

Когда последние из них удалились, Алеша облегченно выдохнул, воины бросились ко мне, чтобы разрезать путы.

— Хороший бросок, — произнес Алеша, но Воронья Кость нахмурился, презрительно глядя на умирающего.

— Левая рука еще слишком слаба, — ответил он. — Я целился обоими копьями ему в грудь.

Много позже Воронья Кость натренировал бросок копий обоими руками одновременно, и это сослужило ему хорошую службу, но и первая попытка показалась мне довольно своевременной. Пока я об этом размышлял, меня обхватили нетерпеливые руки. Я еще не успел освободиться от пут, а Торгунна уже заключила меня в объятия, вышибив из меня весь воздух.

Воронья Кость перестал хмуриться.

— Да, но бросок был сделан вовремя, — ответил он радостно, словно только что это осознал.

— Ты должен был прикончить Рандра Стерки, — сказал ему Хленни.

Даже оказавшись в безопасности, в дружеских объятиях дорогих мне людей, я ощущал ненависть Рандра и удивлялся, почему мальчишка не довел дело до боя.

— Нос Сигурда все еще у него, — напомнил я Вороньей Кости.

— И твой меч тоже, — парировал он, затем его усмешка исчезла и он вздохнул. — Я бы хотел, но…

Тут я услышал, как ломается его голос, это происходит, когда мальчик становится мужчиной. Он откашлялся, замолк, сбитый с толку, и заговорил снова, его голос ломался почти на каждом третьем слове, что его немало смущало.

— Мы пришли на пир с пустыми руками. Алеша опасался ввязываться в бой.

Олаф махнул рукой, и из тьмы выступило не больше десятка воинов. Если бы Рандр все же решился напасть, то Воронья Кость и его воины почти наверняка полегли бы. Алеша снял позолоченный шлем с лицевой кольчужной маской, под мокрой от пота бородой показались румяные щеки, он улыбался.

— Большая часть людей осталась на «Коротком змее», — произнес он, и бросил колючий взгляд на Воронью Кость, затем огляделся по сторонам, дав мне понять, кто виноват в этом. Олаф слишком любил свой корабль, он будто бы не заметил укора и протянул мне мальчишескую руку; я сжал ее, запястье в запястье, слушая его голос, он звучал то высоко, то грубо, словно корабль, что взлетал и опускался на волнах во время шторма.

— Однажды я сорву серебряный нос Сигурда с обрубка шеи Рандра Стерки, — сказал он, стараясь прорычать, подражая суровым воинам, но у него получилось лишь наполовину. — Но сейчас все кончено.

Он опять улыбнулся, давая понять, кого я должен за это благодарить. Я понимал что за это придется рано или поздно расплатиться с ним, если конечно Один позволит мне прожить достаточно долго.

— Оставит ли он мысли о мести, теперь, когда заполучит твое серебро? — спросил Рыжий Ньяль и я вспомнил гримасу ненависти на лице Рандра. Мой взгляд дал ему понять что еще ничего не кончено.

Тем не менее, сейчас опасность миновала, люди радовались, хлопали друг друга по плечам, обнимались, смеялись, и даже дети в этот момент танцевали и прыгали от радости. Но эта всеобщая радость была омрачена потерей Ботольва. Позже мы заметили во тьме большое красное зарево, — я знал, что это горит Гестеринг, Рандр запалил усадьбу, дав мне понять, что кровавая война еще не закончена, а его ненависть пылает, как прежде.

— Вот и пропало твое серебро, — задумчиво произнес Воронья Кость, глядя на алое зарево, — это болезненная потеря для тебя, — но я видел «Крылья дракона», когда мы причалили, его обожженные борта будут протекать во время плавания по Балтике, возможно даже они пойдут ко дну вместе со своей серебряной «вирой», ценой крови.

Я ничего не ответил, на его слова. Все радовались, но лишь один ребенок не рассмеялся ни разу, и это была краснолицая, огненноволосая Хельга Хити, она плакала, потому что ее мать оплакивала Ботольва, — но и этот плач звучал для меня словно пение птиц, как и другие голоса, которые я сейчас слышал, — ведь все они были живы, опасность миновала, и я сказал об этом вслух, и даже суровые воины из команды Вороньей Кости одобрительно закивали.

— Это был бы подходящий конец для той старой истории, — сказал Олаф, и сквозь боль, которая отзывалась на движения рук Торгунны, вытирающей тряпицей кровь с моего искалеченного носа, мне удалось сказать ему что мне понравилась рассказанная им история, что вызвало его улыбку. Он улыбнулся еще шире, когда Торгунна и ее сестра сказали мне, чтобы я угомонился, и перестал вести себя как непослушный ребенок, чтобы они смогли обработать мой лоб как следует.

Сквозь текущие из-за боли слезы я смотрел на Воронью Кость, он был рад рассказать последние новости, сдержанно, как и подобает мужчине. Он обмолвился, что между нами, друзьями, ничего не произошло, и я размышлял, что он имеет в виду, наблюдая за красным глазом пожара, огнем, который скоро превратит Гестеринг в груды пепла, а Рандр Стерки уйдет вместе с моими сокровищами.

Это было проклятое серебро, добытое лунной ночью из кургана, часть проклятого клада Атли, но все-таки не всё мое серебро пропало; только безрассудный человек зарывает все свои сокровища в одном месте. Я держал язык за зубами, и был бы вдвойне неосторожен, если бы похвастался сейчас свой предусмотрительностью перед молодым Олафом.

Однако мне все же пришлось раскрыть рот, но только чтобы извергнуть проклятия, из-за того что Торгунна и ее сестра делали со мной, — они хотели наложить на мой сломанный нос холодную овсянку и оставить так на несколько недель. Это, и все остальные неприятности навалились на меня, я чувствовал на своих плечах тяжелую гору.

В воздухе отчетливо ощущался запах гари, пепел лежал повсюду, словно снег, там, где раньше была усадьба Гестеринг, когда мы на следующий день вернулись домой. Каркас из мокрых, обгоревших бревен обрушился, словно скелет мертвого зверя, и легкий дождь моросил, роняя слезы в черную грязь.

— Мне очень жаль, — произнесла Сигрид, подошедшая ко мне, Торгунне и Иве, мы стояли, опечаленные видом пожарища, пока остальные ходили вокруг, плача, раскапывая что-то, что раньше им было хорошо знакомо и дорого.

— Да уж, — согласился Воронья Кость, хотя он и был слишком молод, чтобы выглядеть по-настоящему мрачным. Он повидал немало подобных зрелищ, не раз сам устраивал такие пожарища по всей Балтике. И вот эта горькая чаша не миновала меня, потому что раньше, я тоже промышлял морским разбоем.

— Я отправлю тебе строителей и дерево, — сказала Сигрид, — как только вернусь домой.

Я вспомнил как Финн говорил Ботольву о том, что конунг Эрик вознаградит тех, кто спас его сына, и я надеялся что великан услышал слова Сигрид, находясь в залах Одина, и Ботольв конечно же кивнет и довольно усмехнется, стоя на двух здоровых ногах.

Торгунна и Тордис обнялись, и чтобы унять слезы, занялись делами, — начали раздавать остальным домочадцам указания, — необходимо было натянуть навесы, чтобы укрыться от дождя и ветра, развести огонь и приготовить пищу; Ингрид, с красными от слез глазами, прогнала Хельгу от обгорелых развалин длинного дома Гестеринга, но поздно, та уже успела перемазаться в черной угольной грязи.

— По крайней мере, все дети живы и здоровы, — сказал, стараясь говорить бодро, Рыжий Ньяль. — И если тебе понадобится серебро... я зарыл большую часть моей доли в тайном месте, да и Хленни Бримилль тоже.

Я чувствовал признательность к моим побратимам, это было другой стороной той холодной Клятвы, в те времена, когда мы ходили в набеги, следуя за носовой фигурой, и каждый владел только тем, что помещалось в его морском сундуке. Я признался ему, что у меня тоже осталось одно тайное место, на что он спокойно кивнул, словно знал об этом раньше. Затем Ньяль ободряюще похлопал меня по плечу и отошел, чтобы помочь женщинам в делах; во дворе Гестеринга опять стоял шум и царила суета, словно никакого пожара и не было.

Но не все дети находились в безопасности. Где-то там, среди лениво вздымающихся серо-зеленых волн, на дороге китов, дрожал от страха и холода сын ярла Бранда, и все, что ему оставалось — надеяться, что я приду на помощь.

Глава 9

Мы подходили к одинокому острову, похожему на горб Онунда, зеленые склоны спускались к пляжу, на который бесконечно накатывали волны. Прекрасное место в погожий денек, когда светит солнце и поют птицы, но в тот день, когда мы пришли сюда с мрачными и серьезными лицами, этот берег не очаровывал.

На берегу имелись строения, главным образом свинарники, но некоторые дома были довольно большими, их хозяева явно преуспевали, деревянные двери украшены резьбой, крыши покрыты свежей соломой. На изгибе береговой линии располагалось несколько причалов, как спицы на половине колеса, к ним пришвартованы корабли, еще больше лодок лежали прямо на песке неподалеку, большинство из них — массивные, с толстыми бортами, славяне называют их стругами, их выдалбливают из цельного ствола. Остальные — пузатые торговые кнорры и один длинный корабль — драккар, не считая нашего, его вытащили на берег для очистки днища, и я узнал его — это корабль Льота.

— Взгляните, как они удирают, — со смехом закричал Оспак, показывая пальцем, остальные суровые и разгоряченные воины тоже рассмеялись. Прежде мы не были единой командой, здесь собрались и новички, и хмурые ветераны, даже не повернувшие головы.

Из крепости донесся звон. Она представляла собой квадрат: стены сложены из толстых бревен, торцы растрескались из-за старости и сырости, по углам и над воротами возвышались башни. Мы сняли носовую фигуру, но деревня все равно суетилась как муравейник, тревожный гул раздавался над крепостью и разносился по округе.

— Отправь на нос человека, — сказал я Вороньей Кости. — Безоружного и без кольчуги. Пусть помашет руками, показав что не вооружен, ведь мы пришли не воевать.

Он кивнул и передал указания Алеше. Пока что всё шло хорошо, но принять людей Вороньей Кости и самого Олафа в Обетное Братстве — все равно что пройтись по лезвию сакса, и я никогда бы не согласился на это, но пришлось ради ярла Бранда и Колля.

Ярл Бранд единственный не присутствовал на пиру конунга Эрика в честь благополучного возвращения Сигрид и своего сына. Как сказал Финн, когда мы закончили с приветствиями, не потому что у ярла Бранда не хватило бы на это сил или из него уже сыпется песок, а потому что при виде его уродливой рожи гости потеряют аппетит.

Хотя не все на этом пиру, на котором конунг Эрик решил представить всем своего сына, ели с аппетитом, потому что в этот раз пригласили слишком много странных гостей.

Здесь были христианские священники, похожие на стаю гусей, они приплыли из Западной Франкии и из Гаммабурга, что в землях саксов, и болтали о крещении и помазании, красуясь друг перед другом, и подозрительно ковырялись в тарелках, пытаясь обнаружить там конину.

Присутствовал также Хакон из Хладира, правитель Норвегии, и если бы он протянул руку королю Данмарка, Харальду Синезубому, тот бы эту руку укусил. Синезубый не выглядел собакой без клыков, он недовольно рычал, видя, что Хакон сидит по левую руку от Эрика, Хакон же поглядывал по сторонам, словно прося помощи, и натянуто улыбался сквозь зубы всякий раз, когда Воронью Кость называли принцем Норвегии.

Эрик, конунг всех свеев и гетов, сам испытывал немалые проблемы в своих землях, на часть претендовал Синезубый, а Эрик не собирался их отдавать. Таким образом, враги Синезубого стали друзьями Эрика, и даже Хакон был на его стороне в борьбе против Стирбьорна.

Что удивительно, на гостевой лавке восседал сын Синезубого — Свейн. Он был еще молод, поросль только начинала пробиваться на его подбородке, позже, в зрелом возрасте он получит прозвище Вилобородый. Присутствием здесь он немало раздражал своего отца, потому что говорил о датских делах, Синезубый же был недоволен этими разговорами.

Там же присутствовал и Воронья Кость, ставший мужчиной, его голос сломался, он пялился на Сигрид разноцветными глазами. Жена конунга надела темно-синий наряд, почти черный, отороченный мехом белого волка, и украшения из янтаря и серебра, она сияла, стараясь показать себя во всем блеске, и была очень довольна тем, что подарила конунгу Эрику сына, они остались живы и благополучно вернулись домой. Еще более Сигрид радовало всеобщее признание по отношению к малышу Олафу, с которым ей пришлось расстаться после его рождения, и вдвойне важно было присутствие других правителей.

Она знала, какой эффект производит на мужчин, поэтому Воронья Кость на нее и пялился, она упивалась своей холодной красотой и относилась к юноше свысока, словно к маленькому мальчику, насмехаясь и унижая при любом удобном случае.

Какой-то торговец привез прямо из Серкланда говорящую птицу, зеленую с красной головой, Хакон купил ее и велел принести на пир. Она сидела с унылым видом, с понурой головой, из нее выпадали перья, здесь, на севере, ей было слишком холодно и темно, не было подходящей пищи — дети-трэлли кормили ее кусочками рыбы, словно чайку.

— Она говорит на языке Серкланда, — заявил Свейн.

Затем он повернулся ко мне, на его лице играла улыбка. Он выкрикнул через стол:

— Орм Убийца Медведя, ты говоришь на разных языках. Что сказала птица?

Она произносила довольно четко ответное приветствие на языке мусульман, фразы «бог велик» и «нет бога кроме Аллаха и Мухаммед пророк его», гости заохали — со стороны казалось, будто я по-дружески болтаю с птицей. Мое положение было достаточно высоким, я был знаменит и богат, и меня рассердило, что Свейн так фамильярно ко мне обратился. Хакону, похоже, это понравилось, он невзлюбил меня с самого начала из-за моей дружбы с Вороньей Костью. Да и понятно — ведь он конунг Норвегии, а сидел на менее почетной скамье, чем мальчишка, претендующий на его собственное высокое кресло.

— Возможно, Убийца Медведя попытается использовать умение разговаривать с птицами, чтобы вернуть своего фостри, Колля Брандссона, — ехидно сказал Хакон, показав в улыбке острые зубы.

Я услышал его фразу, но демонстративно оставил ее без ответа и продолжил объяснять, присматривающим за птицей трэллям, что ее нужно кормить ягодами и орехами, оберегать от холода и держать на улице, только когда тепло и светит солнце.

В итоге я повернулся к конунгу Эрику, не ответив на ядовитую улыбку Хакона.

— Это чудесная птица, — сказал я. — Редко встретишь ее в наших краях, и вдвойне удивительно, что ее купил именно Хакон.

— Удивительно? — спросил Эрик.

— Да, — задумчиво ответил я. — Я слышал, что Гунхильда уже стара, и хотя она давно сбежала из Норвегии, но говорят, ее магия сейдра еще достаточно сильна.

Улыбка сразу же исчезла с губ Хакона, панический страх отразился на лице, будто у кошки, удирающей от собаки, выкатив глаза, он переводил взгляд с меня на птицу. Он изгнал из Норвегии Гунхильду и последних сыновей Кровавой Секиры пять лет назад, они бежали на Оркнейские острова, и даже оттуда доставляли ему некоторые проблемы, поэтому он все еще опасался этой ведьмы, Матери конунгов. Она была известна своим умением вселяться в птицу и летать сквозь миры, а также, присев на ветку или на крышу, подслушивать чужие планы и разговоры.

— Но эта разновидность сейдра, — добавил я, осклабившись, — на меня не действует.

Конечно же, все слышали песни скальдов о том, что якобы я убивал ведьм и троллей с чешуей и тому подобное, на пиру принято хвастаться, и они настороженно рассмеялись, услышав мои слова.

В конце концов конунг Эрик велел унести птицу из зала, и Хакон проводил ее долгим взглядом. Я слышал, позже он приказал бросить ее на съедение охотничьим псам, мне было жаль птицу, хотя я понимал, что здесь, на севере, ей все равно долго не протянуть.

Еще один человек в зале наблюдал, как уносят птицу. Я совсем забыл, что Воронья Кость тоже имеет дело с птицами, вероятно, из-за репутации Гунхильды, которая, конечно же, охотилась на Воронью Кость сразу после убийства отца мальчика, чтобы добыть трон, на котором сейчас восседал Хакон. Именно наблюдение за птицами и толкало Воронью Кость на тот или иной поступок, а я уверен, он всегда наблюдал за полетом птиц и замечал какие-то знаки, понятные лишь ему; хотя вряд ли ему доводилось видеть более необычную птицу, чем эта говорящая из Серкланда с кроваво-красной головкой.

— Если ты пойдешь по следу Колля Брандссона, — прошептал он мне, — я готов принести клятву Обетного Братства и отправиться за мальчиком вместе с тобой.

Услышав это, я заморгал; идея принять Воронью Кость в Обетное Братство была хороша, я понимал все опасности этого решения, но и отказать тоже не мог, особенно сейчас, когда стало понятно, насколько я в нем нуждаюсь.

Это случилось уже после пира, когда праздник закончился и начались переговоры. Конунг Эрик пообещал мне рабов, лес, строителей, и различные припасы, а также торговые корабли, чтобы перевезти все это; я надеялся, что отстроить Гестеринг заново уже к новому урожаю.

— Но у меня нет лишних воинов, — добавил он, хмурясь, — как нет и боевых кораблей, я сам сейчас нуждаюсь и в том, и в другом, к тому же сейчас я потерял свою правую руку — Бранда.

Мы разговаривали наедине, с глазу на глаз, в его потаенной комнате в конце зала, он склонился ко мне поближе, свет факела окрасил лицо Эрика в кроваво-красный. Аккуратно подстриженная борода цвета алого золота, на голове шапка — он носил ее ради тщеславия, скрывая лысину, не считая остатков волос над ушами. Рог с медом, с которым он сидел на пиру, остался там же; сейчас он держал в руках кубок из голубого стекла, наполненный вином. Он он предложил вина и мне, но я отказался и пил бурый эль из обрамленного железом рога. Когда ведешь дела с правителями, лучше иметь ясную голову, к тому же моя голова и так болела из-за раны на лбу и сломанного носа, не хватало еще усугублять это винными парами.

— Греческий монах Лев взял Колля в заложники и отплыл вместе с Льотом Токесоном, — сказал он, посолив кусок хлеба, чтобы избавится от вкуса меда во рту. — Льот приходится братом Паллигу Токесону, и Стирбьорн, полагаю, сейчас вместе с ними.

Паллиг — ярл Йомсвикингов. Эрик посмотрел на меня слезящимися глазами и понял, что мне знакомо это имя, взмахнул рукой и вздохнул.

— Я знаю, знаю, Стирбьорн — молодой глупец и будет наказан, но он — мой племянник и все еще может быть мне полезен. Я хочу, чтобы он вернулся.

Я не считал, что Стирбьорн захочет вернуться, пока не будет уверен в милосердии Эрика, и сказал об этом.

— Именно так, — ответил Эрик, глядя на меня. — И когда ты отправишься за своим фостри, то передашь моему племяннику прощение и милость конунга. Ты должен найти Стирбьорна и сообщить ему об этом.

— А как же ярл Бранд, господин? — спросил я по возможности мягко и вежливо.

Конунг Эрик поглаживал подстриженную бороду и нахмурился.

— С ним будет труднее, но он присягнул мне, и я уплачу ему виру, цену крови, за все, что он потерял по вине Стирбьорна, ведь тот мне родня, даже после всего случившегося.

Так все и произошло. Конунг Эрик захотел вернуть Стирбьорна, ведь его собственный сын был еще младенцем, и Стирбьорн пока являлся единственным реальным наследником. И все же я считал, что такой могущественный человек, как Бранд, может отказаться принять от Эрика виру за смерть жены и домочадцев. Для меня за потерю жены и сына такой цены было бы недостаточно.

Должно быть, он увидел что-то на моем лице, и к моему удивлению, дружески взял меня под локоть.

— Ты хороший человек, Орм Убийца Медведя, — протянул он так медленно, словно доставал слова из сундука с монетами, тщательно отбирая их. — Ты удачлив в бою, к тебе течет серебро, тебя любит слава, и воины идут за тобой в поисках всего этого, хотя твое рождение было не самым удачным. Но ты хорошо послужил мне последние годы.

Он прервался, я молчал, оглушенный, словно пропустил удар, ведь если даже конунг считает мое рождение неудачным, то и остальные думают так же.

На севере очень важно знать, кто отец ребенка незамужней женщины. А потому, как гласит старый закон, у незамужней женщины во время родов спрашивают имя отца, и если она молчит, то ребенок считается трэллем с рождения. Если она называет имя мужчины, то он становится отцом наполовину и имеет определенные обязанности перед ребенком.

Моя мать вышла замуж за Рерика, когда уже носила меня, и он признал отцовство. Настоящим моим отцом был Гуннар Рыжий, я происходил от его семени, но все считали его погибшим. А потом Гуннар вернулся, к тому времени я уже появился на свет а моя мать умерла при родах, и таким образом, когда Рерик назвался моим отцом, я избежал рабства. Это и имел в виду конунг, говоря о моем неудачном рождении.

Эрик смотрел на меня, я же задержал дыхание и приготовился к новым ударам с его стороны.

— Я не хотел тебя обидеть, — продолжал он, — но именно по этим причинам и еще по другим, ты никогда не поднимешься выше положения мелкого ярла, и даже со всеми твоими женщинами, детьми, овцами и лошадьми тебе никогда не стать настоящим землевладельцем.

Эрик опять остановился, изучая мою реакцию, и я почувствовал, что воздух в комнате стал неподвижным и тяжелым, словно занавес. Мое лицо сохраняло учтивое выражение, а руки лежали на столе, и Эрик их видел. Истина заключалась в том, что он прав, кровь прилила к моему лицу, но я не мог ничего поделать, кроме как подтвердить его правоту молчанием, оставаясь неподвижным как скала.

— Твой удел — следовать за носовой фигурой, — продолжал Эрик, — и асы хранят тебя на дороге китов. А здесь, на суше...

Он замолк и сделал круговое движение кубком, словно очерчивая свои владения, расплескав вино на руку. — Здесь дела ведут несколько по-другому. Вот, например, ты заметил за моим столом христианских священников?

— Я их видел, — вымученно произнес я.

Эрик кивнул, сделал глоток вина, и со вздохом продолжил:

— Они пришли из Франкии и от Оттона Саксонского, постоянно спорят и ворчат друг на друга. Знаешь почему, ярл Орм?

— Они только и делают, что рассуждают о своем распятом боге, — ответил я, а он моргнул и мягко улыбнулся.

— Да, но не только. Сам-то ты что думаешь об Иисусе Христе?

Я ответил ему так же, как и остальным, когда меня спрашивал об этом, что не встречал такого человека. Затем добавил, что больше ничего не скажу — нехорошо злословить о распятом боге в присутствии его священников. Эрик заерзал.

— Они пришли сюда, ссорясь друг с другом и улыбаясь мне, потому что дело не только в поклонении Белому Христу, — произнес он наконец и подался еще ближе ко мне, словно хотел поделиться большой тайной.

— Они всегда приходят первыми. Потом ты присоединяешься к какому-нибудь западному королю. Союзы, богатство и власть, — прошептал он, — и священники из Франкии и Саксонии, даже из Энглиска, все они стараются принести своего Белого Христа в мои земли раньше, чем это сделают другие. Они предлагают гораздо большее, чем просто окунуться в воду. Они предлагают королевство.

— А еще они дарят на крещение белую рубаху, — ответил я с унылым видом, — или что то в этом роде, как я слышал.

Эрик криво улыбнулся.

— Быть конунгом нелегко, но иногда я думаю — хотя их подарки ярко блестят, они не стоят того, чтобы стоять на коленях в молитвах, как они требуют.

— Тогда, может, просто вышвырнуть их и совершить жертвоприношение Одину, — упрямо ответил я чуть резче, чем собирался, но Эрик просто стиснул мой локоть и мрачно покачал головой.

— На дороге китов это может показаться простым и правильным решением, — ответил он, и тут я понял, что он завидует мне, я увидел истинное бремя власти.

— Итак, у тебя при дворе находятся христианские священники, которые хотят, чтобы ты отринул веру в асов, — проворчал я, раздраженный сентиментальным речами Эрика, тем более, что по сути он был прав. — Какое отношение это имеет к нашему делу, касаемо Стирбьорна?

Конунг Эрик прищурился и еще глотнул вина.

— Ты ведь неглуп, — сказал он. — Наверняка догадываешься, что именно Лев привез серебро, на которое Стирбьорн нанял Паллига, Льота и их берсерков. Ты еще не задавался вопросом — зачем?

Теперь прищурился я, он снова оказался прав, и от этой мысли кровь опять прилила к щекам, как после слов Эрика, что я не смогу подняться выше мелкого ярла. Конунг кивнул.

— Все собравшиеся здесь христианские священники — с запада, — сказал он. — Греков здесь нет, тех, кто мог бы свести на нет все их усилия, предложив несколько иную веру и иные преимущества. У Владимира, князя Новгородского, пока тоже нет в окружении греческих монахов, поэтому мы с ним союзники. У братьев Владимира греки есть, и поэтому они — мои враги.

И тут меня осенило. Владимир Новгородский, дерущийся со своими братьями Олегом и Ярополком, отстаивал старых славянских богов, хотя в прошлом довольно терпимо относился к греческой вере своей бабки. Его братья держали при дворе священников греческой веры, но Владимир не очень-то их жаловал.

Во всем этом явно замешан Великий город. Владимир мешал Византии, ведь обращение всех русов в греческую веру — такова цель Константинополя, пытающегося устранить несговорчивого Владимира, используя его братьев. Конунг Эрик, конечно же, отправлял воинов на помощь Владимиру, и Великий город хотел этому помешать. Введя в игру Стирбьорна.

Эрик убедился, что я наконец правильно понял положение дел, и вздохнул.

— Я думаю, Стирбьорн стал бесполезен для греков после поражения. И они попытаются найти другой способ на меня повлиять. Возможно, мне даже придется принять этого Льва, думаю, он предложит богатые дары, чтобы я отвернулся от Владимира. Или же я умру от яда в вине или пище. Если они не могут добиться чего-то силой, то либо покупают, либо убивают.

Мне стало жалко Эрика, человека, который хотел стать королем и должен был лавировать и изворачиваться, чтобы усидеть на высоком кресле. Я глотнул эля, чтобы избавиться от сухости во рту, но стало только хуже.

— Отправляйся к Паллигу Токесону, куда сбежал монах Лев, — велел Эрик. — Если Паллиг поймет, что никакого торга не будет, он может лишь вернуть мою дружбу за возвращение мальчика, то он отдаст твоего фостри. Если, конечно же, у него хватит ума.

О Паллиге Токесоне было известно достаточно, но исключительным умом тот не отличался. Он был ярлом Йомса, который саксы называли Юмни, а Венды — Волин, были и другие названия. Скальды, которым без сомнения платил золотом Паллиг, сочиняли хвастливые песни о доблестных воинах Йомса, что те ни шагу не отступают в бою, живут в неприступной крепости, им запрещено жениться и иметь детей. Не все люди Паллига норманны, большинство из них — венды, но, тем не менее, Токесоны оставались опасными противниками, у них имелось несколько берсерков.

— Стирбьорн может помочь себе сам, — заявил конунг Эрик, — для этого он должен дать мне понять, что сожалеет обо всем сделанном и готов рискнуть и вразумить Паллига.

Но то что я сам подвергну себя риску, конечно же, не имело для Эрика значения. Я еще не подумал, что на это скажет ярл Бранд, и узнал его мнение, когда мы с Финном посетили его чуть позже тем же вечером.

Стрела угодила Бранду в лицо, вошла левее носа, прямо под глаз. Охотничья стрела, и ему повезло, что она ушла левее и выше, а наконечник оказался не зазубрен. Обычно охотник вырезает из туши убитого животного недешевый наконечник и использует его снова, но сейчас наконечник на шесть дюймов вошел в щеку и застрял где-то в черепе Бранда.

Офег, так называли ярла Бранда. Хорошее прозвище, оно означало «человек, над которым не властна судьба», хотя нам с Финном было трудно с этим согласиться, глядя на его лицо, когда он повернулся. Его законная жена, мать Колля, погибла, его собственная жизнь, чью нить еще продолжали плести норны, похоже, висела на волоске.

В свете толстой оплывшей свечи его тонкие белые волосы цвета кости прилипли к мокрому от пота и пожелтевшему лицу, но глаза Бранда еще горели, а его рукопожатие было крепким. Из щеки ярла как будто выросло дерево, кожа на лице казалась тонкой, высохшей и шелковой, а на ней начертаны какие-то незнакомые мне знаки.

Эти магические знаки должны были расширить рану, где застрял наконечник стрелы, и, как сказал лекарь — хазарский еврей, он собирался ввести в рану узкие клещи, чтобы вытащить наконечник. Но пока это не сделано, на щеке ярла зияла открытая рана, словно большой влажный красный рот без губ, и это причиняло Бранду нестерпимую боль, которая отражалась на его чисто выбритом лице, хотя обычно он не брился.

— Плохо дело, — сумел произнести Бранд сквозь стиснутые от боли зубы, древко стрелы покачивалась во время его речи. Хазарский лекарь возился с очистительными вытяжками, он делал их из льна с ячменем, меда и еще чего-то, выглядели они как сосновая смола или деготь, которые мы используем для промазки свежей корабельной обшивки. В комнате воняло.

— Да, рана выглядит неважно, — ответил я.

Это еще мягко сказано, я даже рассмотрел в ране зубы Бранда, он упирался в них языком, когда говорил. Ярл взмахнул рукой, будто прогоняя муху.

— Мой сын, — сказал он. — Тот священник.

— Я верну его, — ответил я, и он на миг закрыл глаза, что означало согласие. Я знал, что потеря сына тоже причиняет ему боль.

Затем Бранд заговорил, но совсем о другом.

— Конунг поможет. Стирбьорн.

Он имел в виду, что конунг Эрик обязан Бранду победой над Стирбьорном. Я рассказал ему, что конунг хочет простить мятежного племянника, предлагая ему вернуться и покаяться, при условии освобождения Колля целым и невредимым.

Ярл Бранд заморгал.

— Королевство, — прошептал он в ответ, и я его понял.

Внезапно вошли Ровальд, Рорик Стари, Кьялбьорн Рог, Миркьяртан и Уддольф, во главе их Абьорн, шаркая и тихо перешептываясь, с непокрытыми головами, от волнения они не знали, куда девать руки.

— Нидинги! — прошептал ярл Бранд, и высказал бы им намного больше, если бы слова не причиняли ему такую боль. Вместо этого он махнул рукой, отсылая их, с опущенными головами и пристыженных, ведь они оставили службу у него и перешли ко мне.

— Позаботься о них, — проворчал он, его лицо скривила гримаса, которая сошла бы за улыбку, если бы не боль. Затем он снова взмахнул рукой, и появился человек с мечом в ножнах в руке. Бранд кивнул, и мужчина передал меч мне.

— Я слышал, — от боли Бранд стиснул зубы в перерывах между словами, — рандр Стерки взял твой. Возьми этот. Верни своего фостри.

Он многозначительно посмотрел на меня.

— Пользуйся этим клинком достойно, как и я, — он напрягся и цепко сжал мою руку, словно ворон когтями.

Это был его меч, вдвойне ценный подарок. Рукоять из резного оленьего рога и украшена серебром, ножны из прекрасной тонкой кожи с орнаментом из завитков, листьев и животных. Но я знал цену этого подарка — Бранд хотел, чтобы я убил Стирбьорна, а еще он сказал: «Верни своего фостри», я это заметил.

Не своего сына. А моего фостри. Это моя ответственность, мой позор. Я потерял мальчика, и мне будет стыдно вдвойне, если я не сумею вернуть Колля целым и невредимым. Я понимал все это и поэтому, не позволив себе возражений, почтительно поклонился, принял меч и покинул Бранда, размышляя, что все это уже не имеет значения для человека вроде меня, обреченного на смерть.

Я надеялся, что Один будет достаточно благосклонен и терпелив, позволит мне спасти Колля и убить Стирбьорна, если получится. Я размышлял об этом, сидя возле носовой фигуры, что рассекала воду цвета черного сланца. Мы направлялись к устью Одры. Я молчал, хотя знал, что побратимы смотрят на меня. Много лет назад мы так же смотрели на старого предводителя Обетного Братства — Эйнара Черного, тогда мы были уверены, что над ним висит рок, а это значило, что и над нами.

Я поговорил об этом с Финном и поручил ему особую задачу, на случай, если Один решит взять мою жизнь слишком рано. Я пытался четко обозначить путь, но Финн есть Финн.

— Вернуть мальчишку. Убить Стирбьорна. Не нужно разжевывать это раз за разом, — проворчал он.

Я вздохнул.

— Вернуть Колля, но убить Стирбьорна осторожно. Помни — ярл Бранд хочет его смерти. Конунг Эрик хочет, чтобы его племянник остался жив. У обоих есть власть над нашими близкими.

Финн озадаченно почесал бороду, но затем кивнул, яростно прищурившись. Я провел остаток дня в одиночестве, пытаясь не трогать зудящий шрам на лбу, глотая кровавые сопли, текущие из носа, и размышляя о том, как внушить Финну мысль о тихом, незаметном убийстве. Ведь Финн скорее прокричал бы боевой клич и оставил собственный меч в теле убитого. Я хотел, чтобы Финн убил Стирбьорна, но отвел от себя подозрения.

Вложить голову в пасть Паллига Токенсона и его Йомсвикингов не получилось. О Йомсбурге стараниями скальдов разнеслась громкая слава — это неприступная крепость, где живут самые лучшие и суровые воины, принесшие клятву братства, но все это оказалось враньем. Мы увидели крепость из старых бревен, поросших мхом, откуда разносился тревожный звон, вокруг в панике сновали голозадые оборванцы-венды.

Мы оставались на воде, на расстоянии полета стрелы от берега и ждали, я стоял на носу, с которого мы сняли носовую фигуру, и показывал своим видом, что не вооружен. Я был уверен, что они хорошо меня видят и понимают наши мирные намерения. Затем мы подошли к берегу, миновав все пристани, и Хоскульд по прозвищу Тролласкег или Троллебородый, умело и аккуратно, почти как Гизур или Хаук, выбросил нос корабля на галечный пляж.

Киль громко шаркнул о гладкие камни, но Воронья Кость лучился улыбкой, он явно был доволен своим кораблем, «Коротким змеем», на котором большую часть команды составляли его собственные люди. Все они, конечно, принесли клятву Обетного Братства, но я знал, что по-настоящему связать нас вместе — долгое и хлопотное дело.

— Разве это не лучший корабль, который когда-либо выходил в море? — восторженно прокричал Олаф, воодушевляя своих людей, радующихся вместе с ним.

На что Онунд Хнуфа лишь фыркнул.

— Онунд Хнуфа, ты что же, так не считаешь? — поддел его Воронья Кость и непроизвольно отступил, когда над ним нависла медвежья фигура корабельного мастера Онунда, горб за его спиной возвышался горой. Онунду не требовалось называть Олафа мальчишкой, его телосложение и грубый голос делали это за него.

— Этот корабль ты получил от Владимира, князя Новгородского, — прогрохотал он.

Воронья Кость тонким голоском подтвердил, что это действительно так. Онунд хмыкнул. Вооруженные воины собрались у борта, готовясь к высадке.

— Это был не вопрос, — продолжил горбун. — Это довольно старый корабль, видимо, его построили, когда Новгород еще назывался Хольмгардом, во времена моего деда. Скорее всего, команда продала этот корабль из-за повреждений, а славяне его восстановили. Взгляни сюда. Оригинальные шпангоуты сделаны из хорошего дуба, но некоторые заменены, причем вырезаны из дуба худшего качества, и они слишком толстые. До их замены корабль скользил по воде, словно плывущая змея, а сейчас, с более жесткими шпангоутами, как старый, раненый бык.

Мы уставились на Онунда. Воронья Кость открыл рот.

— Доски обшивки также заменили — видишь, вот здесь? — прорычал Онунд. — Изначальные отверстия для заклепок высверлены одинакового размера, и это хорошая работа, это делали люди, которые любили свое дело и гордились своим мастерством, поэтому заклепки сидят плотно. А новые отверстия слишком большие и потому протекают. Нужно промазать их свежей сосновой смолой снаружи и внутри, но не дубовой, она трескается, когда корабль движется. А еще следует заменить крепление рулевого весла, оно плохо реагирует на усилия кормчего. Именно поэтому мы подошли к берегу так неуклюже.

Онунд помедлил. Все молчали, а Хоскульд кивнул.

— Что-нибудь еще? — спросил Воронья Кость с досадой, мальчишка не хотел потерять лицо.

— Нужно лучше обучить корабельную команду и кормчего, — произнес Онунд, на что послышались ворчание от хирдманов, столпившихся у борта. Он повернулся к ним, словно огромный рассерженный боров, и им пришлось на шаг отступить.

— Кто так выбрасывает корабль на сушу, на камни и гальку? Они же царапают киль, от этого никуда не деться, но любой, даже самый бестолковый моряк знает, что при этом нужно поднимать рулевое весло. Оно быстро изнашивается и трескается от такого обращения, мои зубы и то выглядят лучше.

И он заревел, обнажив в доказательство зубы, а Уддольф, а с ним и все, кто ходил на «Черном орле» Бранда, одобрительно закивали, что не вызвало восторга у старой команды «Короткого змея». Вместе с ветеранами Обетного Братства здесь собрались воины из трех разных команд, нам было еще далеко до единства, и с этим надо что-то делать.

Повисла напряженная тишина, Воронья Кость уже собрался что-то сказать, но я воспользовался этим моментом. Возможно, я не был великим ярлом, по мнению конунга Эрика, но чувствовал настроения людей.

— Когда мы отправимся говорить с Паллигом, — сказал я Онунду, — замени крепление рулевого весла. Остальное подождет, пока мы не вытащим корабль на берег, но впредь вы все будете заботиться о рулевом весле, как о собственном ребенке.

Побратимы криво усмехнулись, и Воронья Кость, уязвленный тем, что его прервали, снова открыл и закрыл рот. Я знал, что где-то за моей спиной стоит Алеша, смотрит и слушает. Он ничего не сказал, ведь лидер здесь я, даже если Воронья Кость еще этого не осознал.

— Я уверен, что Воронья Кость захочет, чтобы ты построил ему следующий корабль, Онунд, — добавил я с мягкой улыбкой. — Когда станет конунгом Норвегии. Он назовет его «Длинным змеем», и это будет самый лучший корабль в мире.

— К тому времени я уже помру, — проворчал Онунд.

Раздался дружный смех. Воронья Кость разевал рот, словно умирающая рыба, а я обратил внимание на прибытие вооруженных людей из крепости, они медленно двигались мимо причалов, галька скрипела под их сапогами.

Они были в кольчугах и шлемах, со щитами, вооружены копьями, всего около дюжины, вел их сам Льот, как всегда нарядно одетый, в зеленом плаще с меховой оторочкой. Я немного расслабился, появление вооруженных людей сгладило неловкую ситуацию. Похоже, пока всё шло неплохо.

— Олаф, сын Трюггви, — сказал Льот, вежливо поклонившись Вороньей Кости и пристально глядя на мальчишку. Остальные казались ему лишь хорошо вооруженной охраной. — Добро пожаловать в Йомсбург.

— Олаф Трюггвасон благодарит тебя, — произнес я, прежде чем Воронья Кость успел открыть рот. — В Йомсбург прибыл ярл Орм из Гестеринга.

Льот наконец увидел меня, вздрогнул, смутившись, взглянул на Воронью Кость, потом снова на меня; наконец он узнал наш корабль и наверняка сделал какие-то выводы. Я кивнул ему и по-волчьи осклабился. Финн убрал щит за спину и рассмеялся.

— Да, мы здесь, твой ночной кошмар, Льот, — прорычал он. — Воронья Кость — побратим Обетного Братства, возглавляемого ярлом Ормом из Гестеринга. И мы пришли вернуть свое.

Льот прищурился и уставился на меня. Затем заговорил, чуть заикаясь.

— Если вы хотите проблем… — начал он, и я взмахнул рукой, чтобы он умолк.

Финн хихикнул.

— Никаких проблем, — ответил я. — Есть разговор, и я желаю говорить с Паллигом.

Льот оглянулся на облаченных в кольчуги вендов, глазеющих на нас, они стояли в растерянности, словно толпа троллей. Льот кивнул, развернулся и стал подниматься к бургу мимо кочек травы, по выложенной расколотыми бревнами тропе

Перед тем как отправиться в крепость, я подозвал Финнлейта.

— Держи местных воришек подальше от корабля и не показывай девчонку.

Он кивнул и нахмурился.

— Почему мы ее взяли? Не пойму, — проворчал он. — Она странная, это уж точно.

Я ответил, что не хочу спорить из-за девчонки, и он улыбнулся. Затем он позвал своих ирландцев, и среди них Оспака, они засмеялись и загрохотали щитами, будто уже одержали победу в славной битве, а мы последовали за Льотом.

Я обрадовался Финнлейту и Оспаку, старым побратимам Обетного Братства, которые прибыли в Гестеринг, пока мы с Финном навещали ярла Бранда. Ирландцы покинули Дюффлин, собираясь в набег, и услышали в Хедебю о неприятностях в Гестеринге.

Они прибыли ко мне на торговом судне — кнорре. Владелец корабля меня знал, и он поверил, что полдюжины сумасшедших ирландцев с топорами, тараторящие на непонятном языке, не причинят вреда ни ему самому, ни его грузу.

— Похоже, мы прибыли вовремя, — сказал Финнлейт, как только мы обменялись улыбками и крепкими рукопожатиями.— Конечно, печально видеть Гестеринг в руинах.

Затем он, просияв, сообщил, что с ним прибыли Уи Нейллы, и значит, сейчас начинается настоящая война против тех, кто все это натворил, именно за этим он и проделал такой длинный путь из Дюффлина.

На самом деле Ирландия опять оказалась в огне, но Уи Нейллы не сумели этим воспользоваться. А тем временем норвежцы в Дюффлине смеялись над ирландцами, которые ссорились друг с другом из-за того, кто будет королем этой навозной кучи, пока северяне контролируют торговлю и живут в достатке и богатстве.

— Но будь уверен, — добавил Финнлейт, когда перечислил мне все необычные имена своих товарищей, — как только мы с этим покончим, то вернемся обратно и разберемся с этим Брианом Бору.

Тем временем Финнлейт радовался вместе со своим товарищами тому, что они оказались здесь, в устье Одры. День выдался хороший, пусть даже шел дождь, ведь вокруг — друзья, на плече боевой топор, пригоршня серебра в кошеле под мышкой, и носовая фигура, указывающая путь. Что еще нужно для счастья?

Я завидовал ему, когда мы шли по скользкой деревянной мостовой, вдыхая местные запахи, а на нас глазели зеваки. Затем постройки поредели, и мы вышли на луг. В центре возвышался холм, на его вершине и расположилась крепость Йомсбург, приземистая, словно угрюмый тролль, лишившийся своего моста.

По пути Финн подтолкнул меня локтем, указывая на кузницу, мельницу и христианскую церковь, возле которой священник в длинной коричневой рясе, затолкав ее между ног (так что получились короткие мешковатые штаны), возился на овощной грядке, лишь мельком взглянув на нас. Большинство людей здесь, включая облаченных в кожу стражников на воротах, были вендами.

Паллиг ожидал нас на пороге дома вместе с тремя женщинами. Самую молодую, почти девочку, он представил нам как свою жену, а сосущего большой палец мальчишку с гордостью назвал своим сыном Токи.

— Ни одной женщине не позволено там находиться, — презрительно прошептал Финн и ухмыльнулся очередному вранью скальдов.

Я думал, что Паллиг хотя бы отдаленно похож на своего брата Льота — высокого, худощавого, хорошо сложенного, опрятно одетого. В качестве шутки его прозвали Уродливым. Паллиг выглядел совсем иначе — лицо в веснушках, лысину прикрывает растрепанная бахрома волос цвета грязного льна, толстое брюхо подрагивает, как желток из разбитого яйца.

Нас усадили за столы, подали эль, хлеб и сыр. Воронья Кость сел чуть в стороне от нас с Финном, оживленно болтая с женой Паллига. Тот, заметив это, сначала нахмурился, но потом решил, что мальчишка слишком молод и можно не беспокоиться. Мы сидели на скамьях, а Паллиг, сияющий и важный, на высоком кресле, закинув ногу на ногу и широко раскинув руки. Но за его показным радушием читалось, что он и его по-кошачьи осторожный брат Льот напуганы неожиданным прибытием Обетного Братства, и несмотря на весь свой грозный вид Паллиг не уверен, что одолеет нас, если дело дойдет до боя.

Он усиленно притворялся спокойным.

— Добро пожаловать в мой дом, ярл Орм из Гестеринга, — произнес он. — Слава Обетного Братства разнеслась далеко и почти сравнялись с нашей. Для меня честь принимать тебя.

Затем он с легким смешком взглянул на меня.

— Выглядишь неважно. Нелегкий выдался переход?

Я ничего не ответил, а просто уставился на него, сидящего на высоком кресле, словно чудовищно раздувшийся боров, спинка кресла была украшена знакомой резьбой — Тор, выуживающий из волн Мирового Змея. Он заметил мой взгляд и улыбнулся, как будто специально подстроил все именно так.

— Вижу, тебе нравится мое высокое кресло. Да, оно прекрасно.

— Я знаю, — ответил я. — Давным-давно оно принадлежало Ивару Штормовой шляпе. Затем на нем сидел мой зад, пока Льот не пришел в Гестеринг.

Паллиг изобразил притворное удивление.

— Тогда нужно вернуть его тебе обратно, — воскликнул он.

Я покачал головой, и его улыбка слегка дрогнула, потому как он не ожидал отказа. Но я знал, как нужно играть в эту игру, и бросил свои слова на доску, и мой ход оказался лучше, чем у него.

— Оставь кресло себе, — ответил я. — Им владел Ивар, я сжег всё его имущество, а кресло перешло ко мне, я же повторил его судьбу. Норны, как известно, плетут втроем. И у меня, не беспокойся, рано или поздно будет новое кресло.

— Как только у тебя появится новый дом, — добавил Льот с ехидной усмешкой, из-за чего Паллиг наградил его тяжелым взглядом.

Сидящий рядом Финн немного сдвинулся, чтобы рукоять клинка оказалась ближе к руке.

— О да, его уже делают, — ответил я небрежно. — Мастера закончат, как раз когда мы вернемся к ярлу Бранду вместе с моим фостри Коллем, которого похитил твой человек, монах Лев.

Братья обменялись взглядами. Без сомнения, они слышали истории о том, что у Обетного Братства никогда не кончается серебро, как я и предполагал. Затем Паллиг, пытаясь как-то отреагировать на это неожиданное известие, злобно улыбнулся и взмахнул рукой. В зал вошли трое — двое берсерков, которых я последний раз видел перед тем, как сгорел Гестеринг, а между ними — Стирбьорн. Хотя юнец и улыбался, но был бледен. Он был в добротной, яркой одежде, руки не связаны, но он не носил оружия, не считая ножа для еды.

— Орм Убийца Медведя, — кивнул он мне.

Паллиг наблюдал за моим лицом, и в конце концов я повернулся к нему.

— Конунг Эрик желает, чтобы Стирбьорн вернулся к нему, — произнес я, обращаясь к Паллигу. — И он уверен, что ты не будешь этому препятствовать.

Стирбьорн рассмеялся, показывая белые зубы.

— Уверен, дядя хотел бы меня проглотить, — ответил юноша, — но, как видишь, я нахожусь здесь, среди друзей.

Паллиг молчал, а сам Стирбьорн, видимо, не был уверен в своих словах.

— Конунг Эрик говорил о помиловании и прощении, — произнес я. — Эрик обещал сам уплатить виру ярлу Бранду за его потери. Твой дядя поклялся, что ничего тебе не сделает, когда ты вернешься.

Стирбьорн сначала поник, а затем, расправив плечи, просиял.

— Хорошо, пусть будет так, — заявил он Паллигу. — Если дядя обещал, то сдержит слово.

Повисла тишина, в которой Стирбьорн запутался, словно овца в зарослях.

— Я отдаю себя на милость дяде, чтобы довести это дело до конца. Благодарю тебя, Паллиг, за гостеприимство.

Опять повисла тишина, Паллиг отвел взгляд от меня и посмотрел на Стирбьорна, будто только что заметил его.

— Как я вижу, ты уже провалил свое предприятие, — прорычал он. — Все, что теперь тебе остается, стоять спокойно и помалкивать. А еще лучше подождать где-нибудь, пока взрослые мужчины не закончат свои дела.

Воронья Кость не мог сдержать смешок, наблюдая за Стирбьорном, тот покраснел и напрягся. Он размахнулся и пнул лавку, и воины в кольчугах, стоявшие по бокам, вцепились в него волчьей хваткой, а Паллиг даже махнул рукой, чтобы они немного ее ослабили.

— Ты забыл, кто я такой, Паллиг, — сказал Стирбьорн, его губы исказила злоба. — Тебе бы стоило получше это помнить.

— И кто же ты такой? — отозвался Паллиг. — Племянник конунга Эрика, не более. Если он хочет вернуть тебя и еще обещает не убивать, значит, он дурак, а дураки легко расстаются с деньгами. Как ты думаешь, сколько он заплатит за то, что я тебя отпущу?

Паллиг взглянул на меня с улыбкой, но мое лицо оставалось суровым как скала, и он, продолжая улыбаться, снова посмотрел на Стирбьорна.

— Ты нидинг, мальчишка, ты потерял людей и корабли, удача в бою от тебя отвернулась. И даже Великому городу ты стал больше не нужен.

Все с удивлением наблюдали, как меняются краски на лице Стирбьорна, и мало кто обратил внимание на последние слова Паллига, но я их услышал. Пока берсерки выводили юнца прочь, я катал шарик хлеба и размышлял об этом.

Монах Лев уехал.

Тогда мне пришло в голову, что конунг Эрик, я и все остальные, ткали материю не тех цветов. Наконец я спросил:

— Итак, греческий монах уехал, и куда же он направился?

Паллиг на миг нахмурился, затем рассеянно взглянул на Воронью Кость. Он без сомнения слышал истории о птичьей магии Олафа и наверное думал, что мальчишка мог заметить исчезновение монаха с помощью сейдра, глазами сидящего на ветке ворона. Воронья Кость улыбнулся ему, и Паллиг вспыхнул, понимая, что проигрывает, словно сделал неудачный ход в игре в тавлеи.

— Он направился обратно, в Великий город, — произнес Паллиг насупившись. — Вверх по Одре, до Остравы, далее через земли мадьяр и булгар.

Древний Янтарный путь. Я думал, что этим маршрутом уже не пользуются, но Льот, пока его брат злился из-за своего промаха и глотал эль, заливая одежду, объяснил, что этим путем идут не на кораблях, если, конечно, они не летают. Верхом или пешком небольшой отряд вполне может передвигаться по этому пути с легкими грузами. Янтарь, меха — все, что можно унести на себе или на рабах.

— Например, на маленьких мальчиках и монахах? — спросил Воронья Кость, и Паллиг рассмеялся.

— Да, возможно, они сейчас либо попали в рабство, либо погибли. Монах нанял несколько сорбов для охраны и вышел отсюда с мальчиком.

Вот, значит, как. Убежище Паллига не было конечной целью Льва. Это дерьмовый монах направлялся домой, хотя ему вряд ли это удастся, как заметил Финн.

— Сорбы, — произнес он и сплюнул бы, если бы здесь не было никого, кто мог бы оскорбиться. Паллиг вздернул бровь.

— Какое дело мне теперь до этого монаха? — сказал он. — Лев пришел, заплатил мне, убедив сражаться на стороне Стирбьорна, а теперь, когда его миссия провалилась, возвращается обратно. Не думаю, что он когда-либо вернется и пригласит нас поучаствовать еще в чем-либо. Он забрал с собой мальчишку, посчитав, что тот пригодится, чтобы контролировать ярла Бранда и через него влиять на конунга Эрика, ведь Бранд — его правая рука.

Паллиг замолчал и нахмурился, скрестив руки на подрагивающем животе.

— Вся эта затея Стирбьорна плохо закончилась и дорого нам стоила. Не очень хорошо иметь такое пятно на своей репутации, — проворчал он, глядя на меня. — Ты хорошо это знаешь, ярл Орм. Пойми, это просто кровавая война, так ведутся дела. И когда удача отворачивается в бою — это не самая лучшая слава для Йомсвикингов, .

— Возможно, ты будешь думать иначе, когда такая кровавая война посетит однажды твой дом, — ответил я и посмотрел на него прищурившись.

— Возможно, ты прав, — сказал он. — Мне жаль, что ты оказался в таком положении и понес потери. Мне не нужны от тебя неприятности. Я заплачу цену крови за твои потери в Гестеринге, позволю тебе уйти и передать конунгу Эрику, что я верну этот бесполезный кусок дерьма, Стирбьорна, при условии, что Эрик предложит мне справедливую цену за племянника. Затем ты вернешься в Гестеринг, наладишь мирную жизнь и будешь благодарить викингов из Йомса за то, что они на тебя не напали.

Терпение Финна лопнуло, он вскочил, его лицо исказилось гневом и стало суровым и мрачным, как скала.

— Ах ты, трусливый нидинг, — вспыхнул он. — Все твои викинги — всего лишь вендские тролли, которые никогда не ходили в настоящие набеги...

Прежде чем я успел что-либо предпринять, Воронья Кость мягко положил ладонь на руку Финна, и тот оглянулся. Мальчишка лишь покачал головой и улыбнулся. К моему удивлению, Финн сел и успокоился, словно сытая, откормленная собака.

Магия сработала, я встал и кивнул.

— Что касается Стирбьорна, — произнес я, пожав плечами, — можешь поступать с ним, как хочешь, но мы все равно пойдем вверх по реке.

Льот покачал головой, а Паллиг издал издал хрип, напоминающий хрюканье борова.

— Не очень хорошо получается, — сказал Льот и улыбнулся печальной, словно извиняющейся улыбкой. — Послушай, я знаю, что сына ярла Бранда похитили, и он твой фостри, и вам обоим сейчас нелегко. Мальчика здесь нет, скорее всего, он либо мертв, либо в рабстве у сорбов, вендов или полян, что, в общем-то, одно и то же. Этот монах — глава гестиров у императора Великого города, но это уже не имеет значения, все эти тролли в шкурах, живущие по берегам Одры, хоть и приняли Христа, но все равно убьют монаха.

Он произнес слово «гестир». Что ж, хотя это и было очевидно, хорошо, что Льот сказал об этом вслух. При дворе Византийского императора было два вида людей, принесших присягу. Первые — обычные воины, как те стражники, что стояли сейчас у дверей зала Паллига. Вторые, гестиры, умные и хитрые люди, которые шпионили, заключали торговые сделки, различные договоры и прочее. Монах Лев -один из таких, работая на интересы Константинополя, он оказался человеком исключительных способностей, и я уверен, что Лев сможет легко договориться с дикарями, живущими по берегам Одры.

— Кроме того, — проворчал Паллиг. — Я не желаю, чтобы вы шли вверх по реке. На своем драккаре вы всех распугаете, а это нарушит торговлю.

Он обмакнул палец в эль и провел на столе мокрую волнистую линию.

— Это Одра, она течет на север, начинаясь где-то в горах, на юге за Остравой. Это пограничные земли. Мы сейчас находимся здесь, в устье Одры, это земли вендов, которых вы называете троллями, саксы зовут их вилзи, а другие называют сорбами. По обоим берегам реки живет множество мелких племен, но большинство подчиняется саксам на западе.

Он остановился и облизал палец, мы же уставились на на волнистую линию, словно это ожившая змея, ползущая по столу.

— На восточном берегу больше вендов, сорбов и прочих, но также там поляне князя Мешко, который продвигается на север, причем довольно быстро — в прошлом году он разбил саксов у Цедене, а это очень близко отсюда. Сейчас полы и саксы внимательно наблюдают друг за другом с противоположных берегов Одры, и из-за этого вся торговля, в основном пушниной, пришла в упадок.

Затем он нахмурился и вытер ладонью волнистую мокрую линию со стола, магию словно рукой сняло.

— Никто не обрадуется, увидев на реке ваш драккар, — добавил он. — На западном берегу стоят крепости Оттона Саксонского, и он может подумать, будто это я вас послал, чтобы доставить ему неприятности. На восточном берегу — крепости полян, которые подумают то же самое.

— Но дальше вы все равно не продвинетесь, — радостно добавил Льот, — потому что там живут другие племена, они просто вас сожрут.

Наступило молчание, затем Паллиг откашлялся и развел руками.

— Но у меня есть другое предложение, — заявил он, сияя. — Я бы не хотел, чтобы вы отплыли отсюда, не отдохнув как следует, так что приглашаю тебя и молодого Олафа Трюггвасона пировать вечером в моем доме.

Я согласился и улыбнулся, что было нелегко — в последнее время мне чаще приходилось хмуриться. Высокомерие братьев Токесонов, головоломка с освобождением Стирбьорна, а самое худшее — мысли о полянах, которых братья презрительно называли полами. А если они обнаружат мазурскую девочку, ведь они думают, она находится в заложниках в чужой стране при дочери их князя?

Я не раз удивлялся тому, что услышал Вуокко, ударив в свой барабан, ночью, сразу после пира, который задал конунг Эрик в честь возвращения своего сына. Морской финн появился из темноты, словно ночной кошмар, когда мы с Финном пробирались сквозь тьму к ярлу Бранду.

— Я ударил в барабан, и он ответил мне, — сказал Вуокко простуженным голосом. — Он велел тебе взять с собой мазурскую девочку.

Вряд ли даже руны сказали бы мне больше, но тем не менее, в ту же ночь я направился к Сигрид, хотя мне было неудобно признаться ей, что так повелел барабан Морского финна, и попросил ее отпустить со мной Черную Птицу, чье настоящее имя — Черноглазая. Сигрид, конечно же, догадывалась, насколько мазурская девчонка ценна для ее отца, а также знала, куда я направлюсь, но тем не менее отдала мне девчонку, сказав, что отпускает ее за потерю родильного стула.

Сейчас Черная Птица находилась на «Коротком змее», словно груз, и впивалась в мои мысли, как сломанный ноготь. Когда мы вернулись обратно на корабль, Финнлейт и Алеша покрикивали на людей, загружающих припасы.

Побратимы столпились вокруг, желая услышать, кто и что говорил, поэтому я рассказал им все.

— Давайте проучим этих болтунов Йомсов, сейчас же, — прорычал великан-свей по прозвищу Асфаст, как только я закончил.

— Сожжем их, — проворчал Абьорн, — как Льот сжег Гестеринг.

— Но Льот не жег Гестеринг, — уточнил Рорик Стари. — Это сделал Рандр Стерки.

Все загалдели, раздавались призывы атаковать, пустить им кровь и все сжечь. Также звучали предложения отправиться вверх по реке, но единичные, воины привыкли ходить в морские набеги и видели для себя мало выгоды на реке.

В конце концов я указал им, достаточно прямолинейно, единственный курс.

— У нас есть два дела. Первое — освободить Стирбьорна для конунга Эрика.

Финн фыркнул, но промолчал, ведь только мы с ним знали, что Стирбьорна еще нужно и прикончить, так хотел ярл Бранд, но пока мы оба не понимали, как это сделать. Все равно что из квадрата сделать круг.

— Второе — мы отправляемся за моим фостри, — добавил я, — это дело чести и моего доброго имени. Вы последуете за мной, иначе нарушите клятву Обетного Братства. Единственный способ избежать этого — кто-то из вас должен бросить мне вызов, и тогда, возможно, он станет ярлом вместо меня.

После этого все замолчали, стало так тихо, что все могли услышать стук моего сердца. От мысли, что кто-то из них вызовет меня на поединок ради обладания увенчанной драконьими головами гривны ярла, оно бились словно птица. Слава — обоюдоострый меч, державший их на расстоянии вытянутой руки, потому что ярл Орм в одиночку убил белого медведя, убил чешуйчатых троллей, победил противника на хольмганге одним ударом, а совсем недавно сражался и убивал берсерков.

Пока все угрюмо молчали, размышляя об этом, широколицый ворчун Гудмунд мрачно заявил:

— Паллиг не хочет, чтобы мы пошли вверх по реке.

— И что? — Рыжий Ньяль сплюнул, раздувая огонь. — Кто такой Паллиг Токесон, чтобы указывать Орму Убийце Медведя и Обетному Братству, куда они могут идти, а куда нет?

— Он породнился с Харальдом Синезубым, — звонко произнес Воронья Кость. — Девушка, которую он взял в жены и которая родила ему сына, сказала мне, что она дочь Синезубого, сестра Свейна, а эти люди присутствовали на пиру у Эрика.

Он оглядел изумленные лица, а затем перевел невинный взгляд на меня, и теперь я понял, чем он занимался, пока я разговаривал с братьями, ведь со стороны могло показаться, будто молодой Олаф просто перемигивался с девушками.

Синезубый — человек, с которым приходится считаться, как и заметил Гудмунд. Финн выругался и заявил, что и раньше не обращал внимания на Синезубого, нападал на его корабли, убивал его людей, и ему за это ничего не было. Услышав это, воины радостно закричали, они поняли — мы пойдем вверх по реке, несмотря ни на что.

И тут Онунд откашлялся, как всегда перед тем, когда собирался сказать что-то важное, и все затихли, ожидая, что горбун каких— то речей про корабельные дела, но оказались неправы.

— Если братья из Йомса так настойчиво отговаривали тебя подниматься вверх по реке из-за множества трудностей, — произнес он задумчиво, — интересно, почему же они позволили сделать это Рандру Стерки и его псам?

Глава 10

Бросив топор к нашим ногам, горбун Онунд изложил историю о том, как он узнал о Рандре. Пока мы разговаривали с Паллигом, он отправился искать подходящую древесину, чтобы как следует закрепить рулевое весло, и неожиданно нашел весло целиком, в хорошем состоянии. Он решил, что это большая удача.

Дальше он искал у нескольких торговцев хорошую заготовку из ясеня, чтобы вырезать морду лося для новой носовой фигуры. Воронья Кость при этих словах засопел и нахмурился. Затем Онунд нашел хорошие гвозди и корабельные доски, причем гораздо лучшего качества, чем можно было отыскать в таком месте, как Йомс. Потом один торговец сказал, что лучше купить готовую носовую фигуру, чем возиться, вырезая ее, и показал Онунду, что у него есть.

— Я удивился и спросил, откуда она у него, — продолжал Онунд. — Я был настойчив, но он не хотел признаваться. Я поднял его за пятку, и держал, пока не заговорил, и мы заключили сделку. Я очень рад, что все закончилось без насилия.

Он рассмеялся, а я подумал, что лучше бы вечером не устраивали пир, я отплыл бы отсюда, как только загрузят все припасы, но тут в мои планы вмешался Онунд со своим рассказом о сделке с торговцем.

В конце концов Онунд показал нам место, откуда взялась эта носовая фигура — голова дракона, хорошо знакомая, да и всем нам тоже. На дальней стороне деревни, на линии прибоя, наполовину на суше, наполовину в воде, лежал голый киль без шпангоутов, а рядом разбросаны никому не нужные обгорелые брусья и куски обшивки. Это все, что осталось от «Крыльев дракона».

— Нужно пойти к Паллигу и его брату, — прорычал Финн, взбудораженный этой новостью, — и пустить в дело твой знаменитый маленький нож правды.

Те, кто знал, что такое нож правды, которым отрезают кусочки тела, чтобы жертва перестала врать, согласились с Финном, и маленький клинок прямо-таки запылал на поясе за спиной. Ранее этот нож принадлежал Эйнару Черному, теперь он служит мне так же хорошо, как и ему, хотя в нем пока не было необходимости.

— Что ж, Рандру Стерки сопутствовала удача, если он сумел доплыть до Йомса, — сказал я. — Он вернулся сюда, чтобы поговорить с Льотом, который от него сбежал, и готов поспорить, что пока он вел сюда «Крылья дракона», большинство его людей скорее вычерпывали воду, а не гребли.

Все закивали и загудели, соглашаясь со мной.

— А что насчет серебра, которое он у нас украл? — обратился Финн к Онунду, и тот лишь пожал плечами.

— Если он не взял серебро с собой, то оно растеклось по деревне, — ответил горбун. — Тогда ты его потерял, Орм, ведь эти трусливые свинопасы сняли даже последнюю заклепку с остова «Крыльев дракона».

Нет уже никакого серебра, я был более чем уверен, возможно, Рандр потратил какую-то его часть, чтобы купить припасы, а также речную лодку, выдолбленную из цельного ствола. Остаток серебра он либо взял с собой, либо зарыл где-нибудь в укромном месте, и у меня не было сомнений, что свою долю потребовал и Паллиг, ведь ни один бальзам не лечит так, как серебро.

— Почему он направился вверх по реке? — спросил Финн.

Это еще проще — чтобы нагнать Льва и Колля. Монах, в ослепленных ненавистью глазах Рандра Стерки, либо задолжал ему золото, либо должен был заплатить за кровь, или все вместе, а Колль — мой фостри. И Рандр хотел, чтобы мальчишка остался жив, поскольку знал, что мы вместе с Вороньей Костью пойдем по следу Колля. Таким образом, все его враги направились бы прямо к нему, к его мести, которую он еще не довел до конца.

— Он не извлек урок из последней рассказанной тобой истории про чайку, — сказал я Вороньей Кости, и тот пожал плечами.

— Тогда мне придется рассказать ему еще одну, более жестокую, — рявкул он, и все рассмеялись, отчасти из-за его непривычно низкого голоса, так что у Олафа даже порозовели щеки. Он взглянул на меня, его необычные разноцветные глаза сверкнули, как агат.

— У меня есть идея, как вытащить Стирбьорна, — произнес он лукаво и слегка склонил голову.

— Если, конечно, мой господин захочет ее услышать, — добавил он, и все рассмеялись.

Финн что-то пробурчал, мне не нужно было особо прислушиваться, его слова звучали примерно так: «Этот мальчик старше, чем камни».

— Я всегда готов выслушать мудрые слова молодого Олафа, сына Трюггви, — сказал я, он хищно улыбнулся и изложил свою идею.

План оказался хорош, сам Воронья Кость должен был играть в нем важную роль, хотя риск тоже был велик — а именно этого искал жадный до славы маленький волчонок. Еще для его затеи требовались навыки и сила Финна. Я посмотрел на него, как только Воронья Кость закончил.

— Ты сможешь это сделать?

Финн улыбнулся той же самой улыбкой, его клыки словно сомкнулись на горле жертвы, и все рассмеялись — это был красноречивый ответ, не требующий лишних слов.

Но в мерцающем красном свете факелов и шуме пира, который устроил Паллиг, оказалось, что это не такой уж и хороший план. Паллиг надменно восседал на моем высоком кресле ярла, чуть позади по бокам стояли два здоровяка в кольчугах и шлемах, они хмурились, потому что им пришлось пропустить самую лучшую часть пира. Паллиг сиял, наблюдая за своими людьми, те болтали, смеялись и кидали друг в друга костями, либо тискали рабынь, снующих с вареной бараниной, которую готовили в каменной яме снаружи.

Я сидел на лавке у очага, напротив Паллига и рядом с Вороньей Костью. Больше никого из моих людей на пиру не было, и Паллиг догадывался почему — они охраняли корабль, я не доверял братьям Токесонам. Также я заметил, что его женщины рядом с ним, но нет ни его брата Льота, ни последних оставшихся берсерков. Стирбьорн сидел с плотно сжатыми губами, погрузившись в себя, на самой низшей скамье, достаточно далеко от двери — на случай, если бы он вздумал сбежать.

На пиру присутствовал скальд, зимовавший у Паллига, человек с лицом цвета льна и тощий, будто питался одной овсянкой. Его звали Хельги, и он утверждал, что его прозвали Маннвитсбрекка, то есть Склонившийся перед мудростью. Наверное, он уже крепко задумался, не пора ли уходить отсюда, он же пел один и тот же старый репертуар месяцами подряд. Даже окрики Паллига никто не слушал, его люди усердно припадали к кружкам с элем и кидались в скальда костями и хлебом.

Воронья Кость взглянул на меня и улыбнулся мышиной улыбкой, а затем поднялся из-за стола.

— У меня есть для вас несколько историй, — заявил он.

Почти сразу в зале стало тихо, ведь увлекательные истории этого мальчика-мужа были знамениты не менее, чем мои подвиги. Паллиг милостиво взмахнул рукой, позволяя Олафу начать.

Воронья Кость рассказал истории о Диле Уи-ле Шпигелле, которые были хорошо приняты здешней аудиторией. Эти старинные истории рассказывают и сейчас, под дружный хохот слушателей. Сам Дил Уи-ла Шпигелль — иногда молодой человек, иногда пожилой. Что означает его имя, оставалось загадкой, достойной тайны рун; я понял, что под этим образом они представляли самого Воронью Кость, и я сам мог бы так решить, ведь Олаф обладал даром очаровывать слушателей.

— Однажды, — произнес Воронья Кость в тишине, — жил человек, назовем его, скажем, Льотом, которому вдруг повезло — он раздобыл кусок хлеба. Он подумал, что это добрый знак от асов, и направился на рынок, где принялся попрошайничать. Он надеялся раздобыть кусок мяса или рыбину и сытно пообедать с хлебом. Все гнали его прочь, и тут Льот увидел на огне большой котел, в котором варился суп. Он вытянул руку с хлебом над кипящим котлом, в надежде, что хлеб впитает вкусные запахи вместе с поднимающимся от похлебки паром.

Люди посмеивались, думаю, они не понаслышке знали, каково испытывать настоящий голод. Паллиг свирепо сверкнул на них глазами, заставив умолкнуть.

— Вдруг владелец котла с супом, назовем его Брандом, схватил несчастного Льота и обвинил его в краже супа, — продолжал Воронья Кость. — Бедный Льот испугался. «Я не крал твой суп, — сказал он. — Я просто нюхал его». «Тогда ты должен за это заплатить», — ответил Бранд. Льот был беден, у него не было денег, и тогда рассерженный Бранд поволок его к ярлу на суд.

— Так вот почему с нами сейчас нет Льота? — раздался голос Финна.

Паллиг рявкнул на весельчаков, оценивших шутку Финна, и Воронья Кость продолжил рассказ.

— И так уж получилось, что у ярла по какому-то делу сидел Дил Уи-ла Шпигелль, и он услышал обвинения Бранда и оправдания Льота. «Итак, ты требуешь плату за запах супа?» — спросил он Бранда, потому что ярл затруднялся вынести решение. «Да», — настаивал Бранд. «Тогда я тебе заплачу», — сказал Дил, он снял с рук Бранда два серебряных браслета и потряс их так, что они зазвенели, а потом вернул обратно раздраженному Бранду. «Все, долг уплачен, — произнес Дил. — Звон серебра за запах супа».

Все засмеялись и застучали по столам, во время этого безудержного веселья и шума Финн незаметно проскользнул ко мне, быстро кивнул и расправил плечи.

— Они выберут берсерка по имени Стаммкель, которого называют Хильдитонн или Зуб войны, — прошептал он.

Я не спросил его, возникнут ли у нас из-за этого трудности.

— Однажды, — начал вторую историю Воронья Кость, — Дил, как обычно, лежал в тени могучего дуба и размышлял о величии богов и мудрости Одина.

Вдруг со скамьи, где сидел христианский священник, раздался громкий звук, — кто-то откашлялся. Все головы сразу повернулись в ту сторону. Священник покраснел, внезапно оказавшись в центре внимания.

— Бог не допустил бы такого, — заявил он, и Воронья Кость пожал плечами.

— Тогда пусть Дил сидит где-нибудь в другом месте, — ответил Олаф, что вызвало смех, пусть немного приглушенный, поскольку здесь присутствовали еще несколько последователей Христа.

Паллиг вытянул шею и уставился на священника, который втянул шею в плечи; после небольшой паузы Паллиг перевел взгляд на Воронью Кость и улыбнулся.

— Продолжай, маленький муж, — произнес он оживленно. — Это лучшее, что мы слышали за последнее время.

Услышав это, скальд насупился.

— Дил, — начал заново Воронья Кость, — размышлял о мудрости Одина и озадачился вопросом, почему на таком огромном дереве, как дуб, растут такие маленькие желуди? Раскидистые корни, мощный ствол и могучие ветви могли бы запросто выдержать вес больших камней, лежащих на земле. Не должны ли камни расти на таком могучем дереве, а маленькие желуди пусть себе валяются в грязи?

— Однажды я подумал о том же самом, — отчаянно заявил скальд, но сердитые голоса заставили его заткнуться.

— Размышляя об этом, — продолжил Воронья Кость, — Дил уснул, а проснулся от того, что упавший с дуба желудь угодил ему в лоб. «Ага! — воскликнул он. — Теперь я постиг мудрость Одноглазого, и если бы мир был создан в соответствии с моими представлениями о мудрости, то я бы уже умер, получив в лоб упавшим с дуба камнем».

Воронья Кость сделал паузу и уставился на священника.

— Никогда больше Дил Уи-ла Шпигелль не сомневался в мудрости Одина, — закончил он, и зал огласился грохотом и криками.

Несколько костей полетели в священника, думаю, не со зла. Паллиг вскочил и поднял руку, чтобы все замолчали; не сомневаюсь, он приложил бы и кулаки к тем, кто обращается со священником столь неуважительно. Он хотел что-то сказать и уже было открыл рот, как внезапно в наступившей тишине громко пустил ветры.

Все осторожно захихикали, Паллиг же сначала побледнел, а затем покраснел. Воронья Кость слегка прокашлялся и смущенно произнес:

— Жил-был один ярл, который однажды громко пернул, и это сломало его жизнь.

Лицо Паллига потемнело, словно туча, но в зале было уже достаточно захмелевших мужчин, которые громкими криками приветствовали новую историю, так что ему пришлось молча сесть, грозно нахмурив брови.

— Итак, это случилось на его собственной свадьбе, — продолжал Воронья Кость. — Невеста ярла была молода, красива и богата, вся в золотых украшениях, и остальные женщины не могли отвести от нее глаз из зависти. В конце концов жених встал рядом с невестой, и годи провел необходимый обряд.

В этот момент священник вскочил и осенил себя крестным знамением, кто-то из присутствующих сделал то же самое, многие стали улюлюкать. О христианских священниках можно сказать многое: что они раздражают, как укусы слепней летом, что удивительно, как с таким ограниченным умом некоторые из них все еще живы; но их никто не назовет трусами. Я редко сталкивался с теми из них, кто не обладал мужеством.

Воронья Кость наградил его одобрительным взглядом, священник успокоился и сел. Тогда мальчишка откашлялся и продолжил рассказ.

— И вот, в самый разгар пира, ярл медленно, с достоинством поднялся со своего кресла, — произнес он и умолк, оглядев затаивших дыхание слушателей. — И в этот миг, — продолжал он неторопливо, — ярла угораздило громко и раскатисто пернуть, а все из-за того, что он слишком много съел и выпил. Это прозвучало так, словно Тор пустил ветры, сокрушающие все на своем пути.

— Кажется, я знаю этого ярла, — раздался чей-то возглас из полутемного зала, и Паллиг поерзал на высоком кресле, с трудом изобразив на хмуром лице некое подобие улыбки.

Воронья Кость помолчал немного, и затем продолжил:

— И конечно же, это стало большим оскорблением для невесты и ее родни, но в страхе перед кровавой враждой, потерей приданого, да и просто из боязни испортить хороший день, все гости немедленно повернулись друг к другу и громко заговорили, притворившись, что ничего не произошло и они ничего не слышали. Полумертвый от стыда ярл покинул свадебный зал, словно ему нужно было отлучиться по нужде, он вышел во двор, оседлал кобылу, и горько плача от досады, поскакал куда глаза глядят. Спустя какое-то время он достиг Доврефелла, проехал мимо и направился дальше на север, пока не наступила зима и не выпал снег; тогда он принес лошадь в жертву, поселился среди саамов и прожил там несколько лет.

— Наверняка там ему было хорошо, — раздался чей-то хриплый голос, — потому что саамы — большие мастера пускать ветры.

На говорящего зашикали, и Воронья Кость продолжил свою историю.

— В конце концов наш несчастный ярл затосковал по родине, как любовник по своей любимой в разлуке, он отдал бы жизнь, чтобы вернуться. Тогда он покинул саамов, ни с кем не попрощавшись, оделся в тряпье провидца и отправился в долгое путешествие. Он испытал тысячи трудностей — умирал от голода, жажды и усталости, он встретился с тысячью опасностей — троллями, змеями и драуграми. И вот, со слезами на глазах он добрался до своей деревни. Ярл шел между домами, и его не никто не узнал, ведь он выглядел как обычный бродячий провидец.

Воронья Кость умолк, никто не издал ни звука, не вздохнул и не пошевелился.

— Конечно же, он был очень рад, что вернулся домой, и стал думать, как объявить всем о своем прибытии; как покаяться за свой глупый побег по такому пустяковому поводу, о котором уже никто бы и не вспомнил через день или два. И вот, он, размышляя, как лучше поступить, он проходил мимо одного дома и услышал голос девушки, которая спросила: «Мама, скажи, в какой день я родилась? Я вижу на улице бродячего провидца и хочу, чтобы он предсказал мне судьбу». Мать тут же ответила: «Дочка, ты родилась в тот вечер, когда пернул старый ярл». Как только он услышал эти слова, то как и в прошлый раз, пустился бежать, потому что люди запомнили, что в тот день он пернул, и будут помнить дальше.

Раздался громкий дружный хохот, даже Паллиг не смог сдержать смех. Он снял браслет с руки и великодушно бросил молодому Олафу, тот ловко поймал подарок. Голова скальда упала на грудь, словно увядший цветок, вся напыщенность разом с него сошла.

— Смешные истории, и рассказаны хорошо, — заявил Паллиг. — Если будешь продолжать в том же духе, я одарю тебя браслетом с другой руки.

Воронья Кость рассмеялся, искоса взглянул на меня, и я кивнул.

— У меня нет больше подходящих историй о пердунах, — сказал Олаф, обращаясь к собравшимся. Некоторые разочарованно заворчали, а Воронья Кость поднял вверх руку с браслетом.

— Я мог бы рассказать, как Тор ловил Мирового Змея, — произнес он медленно, пристально глядя на Паллига, откинувшегося на спинку кресла с той самой резьбой.

Паллиг неуверенно поерзал и поймал мой взгляд — мне хотелось, чтобы старое кресло засадило ему в зад занозу.

— Но мне кажется, — неторопливо продолжил Воронья Кость, — что историю о доблести и силе, сравнимой с силой Тора, лучше услышать, что называется, из первых рук. К счастью, здесь присутствует один побратим Обетного Братства, чью силу можно сравнить только с силой Тора.

После этих слов Финн поднялся со скамьи и раскинул руки как можно шире, словно хотел заключить всех в объятия, он повернулся и направо и налево, откуда раздавались и насмешки и приветствия; насмешки были негромкие, потому как многие слышали о бесстрашии Финна.

— Я Финн Лошадиная Голова из Скани, — объявил он и выпятил барсучью бороду. — От моего пердежа трясутся стены, а на мой член садятся драконы, словно птицы на ветку.

Я наблюдал за Паллигом, он покосился в сторону и кивнул трэллю, тот немедленно повернулся и вышел. Сейчас предстоит самое трудное, подумал я.

— Итак, Финн Лошадиная Голова желает помериться силой? — произнес Паллиг, гнусно улыбаясь, словно крыса в бочке. — Может быть, устроим борьбу на руках?

— Неужели с тобой, ярл Паллиг? — Финн произнес это с усмешкой, и Паллиг покраснеть и приподнялся с кресла. Затем он слегка расслабился и выдавил из себя улыбку.

— С моим лучшим воином, — объявил он, и словно по волшебству, этот человек вошел в зал, головы сразу повернулись к нему.

Все задержали дыхание и замерли.

Воин в кольчуге и шлеме был так высок, что ему приходилось пригибаться под балками. Великан нес топор с длинной рукоятью, это означало, что он из ближайшего окружения ярла. Топор он держал легко, будто ребенок палку.

— Стаммкель Зуб войны — объявил Паллиг, и зал наполнился восторженными возгласами его товарищей.

Паллиг взглянул на большое, плоское, каменное лицо Стаммкеля, с густой огненной бородой, перевязанной лентой, причудливый рельефный шлем великана был отделан серебром.

— Это Финн Лошадиная Голова из Обетного Братства, — продолжил Паллиг. — И он желает помериться с тобой силой в борьбе на руках.

Стаммкель хмыкнул и снял шлем, густая копна рыжих волос внезапно выросла на его голове кустом. Финн оглядел его с ног до головы и повернулся к Паллигу.

— Уверен, это какая-то ошибка, — сказал он. — Я думал, что буду бороться с его отцом.

Залу шутка пришлась по вкусу, все застучали по столам. Стаммкель, похоже, нахмурился и прищурился, было трудно разглядеть какие-либо эмоции на лице великана. Тем не менее, его голос прозвучал достаточно убедительно.

— Борьба на руках вряд ли будет честной с таким хилым соперником, — прогрохотал он, его взгляд из рыжей копны волос уперся прямо в лицо Финна. — Я бы поцеловал вместе с ним одну из Дочерей Одина, но боюсь, он испугается ее губ.

У меня засосало под ложечкой, потому что всё пошло не по плану. Но Финн даже не моргнул. В наступившей тишине Паллиг откашлялся.

— Пусть будет так, — сказал он.

Я заставил себя встать, ведь всегда надо что-то делать, пусть даже все пошло наперекосяк. Паллиг взглянул на меня в замешательстве.

— Сделаем ставку, — сказал я непринужденно. — Чтобы внести в поединок дополнительный интерес.

Зал взревел, наполнился радостными криками, люди застучали по столам в знак согласия, и поэтому Паллигу пришлось был согласиться, думаю, он уже начал подозревать ловушку, но пока еще не знал, куда поставить ногу, чтобы не попасться. Слишком поздно, подумал я — и захлопнул капкан.

— Если Финн победит, ты отдашь его мне, — сказал я, указав на Стирбьорна.

Паллигу уже слишком поздно было идти на попятную, и он перевел взгляд с меня на угрюмого юнца и обратно. Затем он уставился на Стаммкеля, тот сжимал огромный топор, словно медведь пчелиные соты в лапах. В конце концов Паллиг улыбнулся и уселся в мое старое кресло.

— А что получу я, если твой человек проиграет? — спросил он, и я, стараясь казаться спокойным, вздохнул и дотронулся до гривны ярла на своей шее. Пусть она покрыта царапинами и вся в зазубринах, но весила двенадцать унций серебра, причем без примесей; а еще это отличительный знак ярла, и не обычного, а ярла Орма из Обетного Братства. От такого приза Паллиг не мог отказаться. И я оказался прав — он облизал губы и объявил, чтобы в зал внесли Дочь Одина.

Избранный человек осторожно внес ее и замешкался. Я наблюдал, как он сдувает с нее пыль и паутину, было заметно, что ей уже давно не пользовались, видимо, потому что здесь присутствовал священник в коричневой рясе, который неодобрительно хмурился.

Избранный положил ее на скамью, и все расступились и окружили ее, уставившись на Дочь Одина; она лежала — сияющая, блестящая в свете факелов, обнаженная и богато украшенная.

Это был особый топор, большой и тяжелый, с замысловатыми узорами из золота и серебра. Такие топоры никогда не применялись в бою, они слишком тяжелы и богато украшены, нужны они только для того, чтобы приносить жертвы Одину, отсюда и название. Для Дочери Одина можно сделать рукоять любой длины, но в основном длиной по локоть, такой размер удобен для годи, чтобы аккуратно сделать свою работу.

Дочь Одина, так полушутливо называли эти топоры, ведь дочери Одина — это валькирии, что дословно переводится как «переносящие убитых в бою». Некоторые топоры имели даже собственные имена, но у этого топора имени не было. Рукоять имела длину в два локтя, а толщину — как детское запястье. Теперь этот топор редко использовался при жертвоприношениях, ведь Христос завоевывает все новые земли; но топор не утратил значения для ярла йомсвикингов, его бережно хранил Избранный. Давным-давно Дочь Одина высоко поднимали в пылу сражения, чтобы все видели, что ярл жив и держится крепко. Был еще один подобный, еще более знаменитый топор, который принадлежал Эрику Кровавая Секира из Йорвика, пока тот не пал под клинками вероломных врагов.

Паллиг поднялся с места, показывая всем шелковую красную ленту, а затем повязал ее на украшенную рунами рукоять топора, снизу на длину локтя. Он отступил и поднял руки.

— Кто желает поцеловать ее первым? — объявил он, и Финн, размяв шею и поиграв плечами, посмотрел на бесстрастного Стаммкеля, хмыкнул, шагнул вперед и взялся двумя руками за скользкую, отполированную золой до блеска рукоять.

Когда Финн ступил на скамью, а затем запрыгнул на край стола, собравшиеся сделали шаг назад. Стол чуть накренился, и Воронья Кость, оказавшись поблизости, налег на другой край стола, чтобы не дать ему опрокинуться под весом Финна; это был смелый поступок, ведь Олаф находился довольно близко к Дочери Одина. Остальные же, как я заметил, отступили еще дальше, а Паллиг быстро вернулся обратно в высокое кресло.

Финн, словно птица на краю гнезда, замер на краю стола и прочно встал на ноги, добавив к силе рук прочность положения, затем он глубоко вдохнул и поднял топор, чтобы почувствовать его вес. Я поймал его довольный взгляд, он оглянул свысока всех стоявших перед столом и улыбнулся в бороду.

Он взялся обеими руками за рукоятку пониже завязанной ленты, вытянул их, так что локти распрямились. Затем поднял руки чуть выше и начал опускать лезвие топора к лицу, пока оно не коснулось его губ, тяжелый топор держался только благодаря силе запястий.

Когда Финн проделал это, раздалось несколько восторженных возгласов, затем он спрыгнул со стола и протянул топор Стаммкелю. Великан залез на скрипучий стол и повторил то же самое; воины взревели и застучали по столам. Снова подошел Паллиг и медленно, чтобы все видели, опустил ленту еще ниже.

Это и называлось поцеловать Дочь Одина. Каждый раз, когда лента опускалась ниже, к концу рукояти, центр тяжести топора смещался, и его было тяжелее держать. Пьяные или дураки проделывали это с обычными длинными рукоятями и без ленты, и то дело редко заканчивалось без шрамов, отсеченных носов или губ.

В зале воцарилась тишина. Наконец, лента оказалась на самом краю рукояти, где уже не было места, чтобы взяться обеими руками. Все затаили дыхание, потому что именно сейчас должно начаться самое интересное и отчаянное действо. Я вспотел от волнения, потому что видел, каков Стаммкель в деле, он и Финн были как пара пахотных волов, идеально подобранных и шагающих в ногу. Я уже не был так уверен, как когда мы составляли план, надеясь на навыки Финна в борьбе на руках.

Финн взялся за край рукояти правой рукой и оглядел повернутые к нему бледные лица, выступающие из красного полумрака, затем поднял руку и медленно стал опускать топор вниз. Пот блестел у него на лбу, но я видел — лезвие лишь коснулось его губ, не более. Восторженных криков не было, все просто выдохнули, словно ветер пронесся по кронам деревьев.

Затем Стаммкель снова поднялся на стол, взял топор, и в его огненно-рыжей бороде показалась улыбка, а у меня опять засосало под ложечкой. Я знал, что он с лёгкостью проделает то же самое, и когда у него получилось, зал огласился дружным ревом; мне показалось, что даже стропила задрожали, а Паллиг, сидя на моем высоком кресле, довольно поглаживал жидкую бороденку и улыбался.

Пока все было в порядке, но состязание будет продолжаться до тех пор, пока кто-то из этих двоих не устанет или у кого-то не дрогнет рука. Хотя у Финна, видимо, была другая идея, он подмигнул мне, как Ботольв в свое время, и у меня пересохло во рту.

Он вскочил на стол и взял Дочь Одина в левую руку. Зрители зашушукались, словно мотыльки зашуршали крыльями в темноте. Обычно воины — правши, но левая рука Финна тоже была сильна, и таким образом он повысил ставки.

Он поднял топор в левой руке, свет факелов поблескивал на гладкой и блестящей рукояти, затем медленно стал опускать клинок к лицу, подался к нему, словно цветок к дождю, словно ребенок к матери. Я заметил, как его рука на миг дрогнула, и чуть не намочил штаны. Затем Финн поцеловал клинок — это оказался более трудный поцелуй, чем раньше, но не настолько, чтобы на губах показалась кровь.

Раздалось несколько удивленных возгласов, потому что некоторые из присутствующих знали, какой силой и выдержкой надо обладать для этого состязания, и Финн, спрыгнув на утрамбованный земляной пол, с бесстрастным лицом, словно древний утес, передал топор Стаммкелю.

Великан принял топор, нахмурившись. Неужели в его глазах мелькнула неуверенность? Я ухватился за эту соломинку, когда Стаммкель взобрался на стол и также взял топор в левую руку. Он поднял его и поморщился, мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Он заколебался. Видимо, запястье его левой руки слабее правой!

Финн подумал то же самое и ухмыльнулся, уставившись великану в глаза, чтобы поднажать сильнее. Стаммкель нерешительно поднял топор выше, и его рука дрогнула. Зрителии тоже заметили это и разочарованно застонали, улыбка Финна стала еще шире, и Стаммкель это заметил.

Затем, к моему ужасу, в рыжей бороде появилась улыбка. Великан твердой рукой поднял топор еще выше, затем плавно опустил его, нежно поцеловав клинок, и с легкостью спрыгнул на пол.

— Тебе следовало бы знать, малыш, — сказал он Финну, — что я сражаюсь двумя топорами, по одному в каждой руке, и мне это нравится.

Дружный рев и вопли продолжались довольно долго, я плюхнулся на лавку, как пустой бурдюк из-под вина. Паллиг бросил на меня взгляд, радость победы разлилась по его лоснящемуся лицу.

Я видел и лицо Финна, твердое как гранит, и это испугало меня еще больше. Он взял топор из рук Стаммкеля и замер. А затем другой рукой взял второй, собственный топор рыжебородого великана, и вскочил на стол.

Мое сердце заколотилось так сильно, что его стук наверняка услышали те, кто находился рядом. Финн развел руки, в каждой по топору, один тяжелее другого, что делало трюк почти невозможным, как мне показалось. Затем он посмотрел сверху вниз на Стаммкеля, на лице которого отразился интерес и что-то вроде уважения.

— Для настоящего поцелуя нужны две пары губы, — произнес Финн и поднял вверх оба топора.

Я надеялся, что скальд наблюдает за этим, потому что если кто-то из Обетного Братства и заслуживает хорошей саги, так это Финн, со своим поцелуем двух Дочерей Одина одновременно. Он начал опускать клинки, и мне пришлось плотно стиснуть зубы, чтобы не закричать, когда один из топоров, левый, собственный топор Стаммкеля, повело сначала влево, а затем вправо. Но Финн справился, и обе Дочери Одина, нежно, как истинные девы, поцеловали его губы.

Теперь зал буквально утонул в неистовом реве. Я обнаружил, что и сам ору, потеряв всякое достоинство ярла, Финн спрыгнул на пол и оперся на рукояти обоих топоров.

Стаммкель, надо отдать выдержке великана должное, кивнул раз, другой. Шум стих — все знали, как создаются легенды, ведь сейчас они как раз были свидетелями этого и не хотели пропустить ничего, ни слова.

— Я вижу, ты целуешься хорошо, — произнес Стаммкель, — для мальчика. А сейчас позволь показать, как это делают мужчины.

Его фраза прозвучала высокомерно, что меня несколько разозлило. Ведь не мог же он и впрямь повторить то же самое? Не один здравомыслящий человек не станет даже пытаться.

Но когда великан поднял оба топора и ощутил запястьями их разный вес, я понял, что у него получится. В мой живот словно плюхнулся холодный камень. Как теперь мы выйдем из этого положения?

Воронья Кость тоже понимал ситуацию. Он вскинул белобрысую голову, когда Стаммкель высоко поднял оба топора и зал взревел. Раздались ритмичные удары кулаков и кубков с элем о столы, воины начали выкрикивать его имя: Стамм-кель, Стамм-кель, Стамм-кель.

И когда великан начал опускать топоры у лицу, Воронья Кость немного выпрямился, совсем чуть-чуть, будто хотел получше рассмотреть этот величайший подвиг силы и мастерства, выказывая свое мальчишеское любопытство.

Центр тяжести стола сместился, он немного пошатнулся, а Стаммкель почувствовал это и тоже дрогнул. Правый топор, истинную Дочь Одина, повело. Он почти выровнял клинок, но богато украшенный топор был очень тяжел, немалый вес неумолимо тянул его вниз; Стаммкель с отчаянным криком отдернул голову в сторону, клинок чиркнул по щеке, выступила кровь, топоры с грохотом рухнули.

Финн тут же оказался рядом с великаном, ладонью вытер со стола капающую с поцарапанной щеки Стаммкеля кровь, и поднял руку вверх, показывая всем. Затем ухмыльнулся.

— Да, — сказал он. — Хороший шрам на щеке, сойдёт за боевую рану.

Стаммкель бросил взгляд на мрачного Паллига. Затем уставился на Воронью Кость, и мое сердце затрепетало, как безумная птица в клетке. В конце концов великан перевел взгляд на сияющее лицо Финна, и я ждал от него обвинений, ярости и крови. Я издал приглушенный стон — все пошло не так, как предполагалось.

Но вместо этого, к моему удивлению, Стаммкель кивнул пару раз, словно успокаивая себя.

— До следующего раза, Финн Лошадиная Голова, — произнес он, и Финн прищурился.

И тут я понял, что Финн не заметил трюка Вороньей Кости, и Стаммкель тоже это понял.

Я стер все эти мысли с лица, когда шагнул вперед и пристально посмотрел на Паллига, а затем на сутулую фигуру Стирьборна, который глупо моргал, ничего не понимая.

— Он мой, — сказал я и поманил юнца к себе. Стирбьорн подошел, как пришибленная крыса, он был настолько ошеломлен, что даже не пытался выглядеть достойно.

— Хорошее состязание, — сказал я Стаммкелю, не осмелившись взглянуть ему в глаза.

Воронья Кость, это проклятое маленькое чудовище, так сладко улыбался великану, что я понял — нужно сейчас же убрать его с глаз долой, пока Стаммкель не пришиб мальчишку.

Снаружи дул холодный ветер, обещающий дождь, его порывы приносили запахи соли и сырости. Мы неуклонно двигались прочь от крепости, к берегу и кораблю. Спиной я будто слышал недовольный ропот и ощущал жар ненависти, исходящий из зала, который мы только что покинули, но не хотел оборачиваться, чтобы в этом убедиться.

— Все прошло хорошо, — заявил Воронья Кость, его голос прорезал тьму, словно лунный свет.

— Заткнись! — рявкнул я, что вызывало недоуменный взгляд Финна, который шел с факелом в руке, освещая нам дорогу. Он шагал вслед за спотыкающимся Стирбьорном, юнец постепенно приходил в себя и начинал ныть о своем высоком положении и как с ним следует обращаться.

— Ты и вправду подумал, что тебе так просто удастся уйти?

Голос прозвучал из темноты тонким серебряным колокольчиком, и мы остановились. Затем из тьмы вынырнул Льот, а за ним еще несколько воинов, темных как по обличью, так и по намерениям. Один из них был берсерком, я понял это по дрожи в коленках.

— Я слишком понадеялся на ваше гостеприимство, — ответил я и заметил улыбку на лице Льота.

— Я же говорил, что не позволю вам подняться вверх по реке, — произнес он мягко, затем раздался звук, похожий тихое шипение змеи, звук его меча, вынимаемого из ножен. — Сейчас я освобожу тебя от обузы, Стирбьорна. Я удивлен, что Орм, предводитель Обетного Братства, всерьез подумал, будто может уйти настолько легко. Ты слишком самонадеян, если так решил.

Я кивнул Финну, и он поднял факел повыше, чтобы лучше видеть.

— Это не самонадеянность, — ответил я и вздёрнул подбородок, глядя Льоту в глаза, на его лице плясали отблески и тени от пламени. — Это замысел.

Характерный звон кольчуги заставил его обернуться, а затем он снова уставился на меня.

— Это что, твои сопровождающие, ярл Орм? — раздался из темноты знакомый голос. — Или нам следует отрубить им головы и помочиться на их шеи?

Я взглянул на Льота, тот облизал сухие губы, его лицо под богато украшенным шлемом с конским хвостом побледнело.

— Что ты выбираешь? — произнес я непринужденно. — Что мне ответить Оспаку и остальным побратимам Обетного Братства?

Я был так уверен в ответе Льоте, ведь он очень осторожен и не способен на решительные, безрассудные действия, что начал уже было обходить его кругом. Но берсерки — совсем другое дело, никогда не знаешь, находятся ли эти пускающие пену изо рта воины в своем уме.

У этого голова была заполнена огнем и воем волков, и он выплеснул все это наружу, ужасные звуки, от которых я отпрянул. А затем берсерк бросился на меня.

Краем глаза я заметил Финна — он изрыгал проклятия и доставал из сапога римский гвоздь; за его спиной Стирбьорн нырнул в тень и бросился бежать. С другой стороны я увидел Воронью Кость — мальчишка судорожно нашаривал свое единственное оружие — ножик для еды.

На меня неумолимо надвигался огромный черный берсерк, от него несло потом, элем и плохо выделанной волчьей шкурой. Он был так проворен, что я даже не успел сорвать с пояса нож для еды, но его волчье безумие сослужило плохую службу — он врезался в меня и оказался слишком близко для замаха большим зазубренным клинком.

Мы сцепились и, сделав несколько шагов, тяжело рухнули на землю, с такой силой, что оба охнули, из меня вышибло весь воздух. Он царапался как дикий зверь, пытаясь вырваться из моих объятий, подняться на ноги и замахнуться как следует; но я помнил поединок между Хрингом и берсерком Колченогом, когда тот, обезумев, изрубил несчастного Хринга на окровавленные куски. Я вцепился в его звериную шкуру, словно кошка — в скользкий ствол дерева.

Он ревел и колотил меня, каждый удар был неимоверной силы, в конце концов он навалился на мое плечо, затем я почувствовал вспышку боли — он буквально сдирал с моего лица кожу. Я ощутил вкус крови, видимо, конец был уже близок, потому что я больше не мог держаться за его шкуру.

От следующего удара в голове вспыхнул яркий свет, она наполнилась огнем и льдом и стала казаться далекой и чужой. Затем что-то появилось из глубин, что-то темное, холодное и тонкое, я хорошо знал что это — Темная бездна брата Иоанна, и открылся страху и огню, словно любовница, раздвинувшая ноги. Среди ужаса и хаоса бездны он вежливо спросил меня напоследок, подмигнув на краю темного безумия.

— Да, — услышал я свой ответ и открыл глаза, а затем внезапно почувствовал биение пульса на шее берсерка, он прижался ей к моему подбородку. Я ощутил губами его жесткую бороду.

Тогда я открыл рот и вцепился зубами в его шею.

Вскоре они сняли с меня мертвеца, но я ничего не помнил. Льот лежал на спине, в его глазнице торчал римский гвоздь Финна, остальных его людей перебили и уже успели обыскать, все проделали быстро и тихо, поскольку шум боя мог привлечь внимание воинов из крепости, и они набросились бы на нас, как рой разгневанных пчел.

Мертвый ульфхеднар выглядел так, будто я вырвал зубами, разжевал и выплюнул его глотку, как позднее рассказывал Финн остальным побратимам Обетного Братства, и те морщились от отвращения и ужаса. Льот и его люди оцепенели от этой сцены, поэтому убить их не составило труда. После этого все мы, включая Стирбьорна, бегом вернулись на корабль и вошли в реку.

Долгое время я не мог ничего вспомнить, тело горело, голова раскалывалась, внутри что-то сжалось и болело. Я испытывал нечто подобное после поединка с лижущим жаб берсерком, сыном Гудлейва, после того как тот зарубил моего отца Рерика в Саркеле; тогда я потерял пальцы на левой руке, даже не почувствовав этого.

По крайней мере, тогда я сражался достойно, с мечом и щитом, и не дал своему безумию и ярости одержать верх, ведь я думал, что Рерик — мой настоящий отец, пока он не открыл мне правду за несколько мгновений до того, как отправился в Вальхаллу.

На сей раз, думаю, было одно лишь безумие. Пульс на его шее стучал, словно бьющаяся в клетке птица, и я остро чувствовал вкус его крови и смрад страха, когда он понял, что обречен.

И я наслаждался этим.

Глава 11

Поднявшись как можно выше, Рыжий Ньяль, обхватив руками носовую фигуру, вглядывался вперед, в подернутую рябью поверхность реки в надежде заметить скрытые под водой коряги. Он даже не пытался кричать, поскольку ветер подхватывал и уносил его слова, рубаха плотно облегала его ребра, волосы и борода развевались, и казалось, будто они растут только с одной стороны головы.

Весла опускались и поднимались, воины гребли, покряхтывая, налегая на весла с усилием, никто не отбивал ритм на барабане, как на арабских или греческих кораблях. Какой смысл в грохочущем барабане, когда мы старались идти тихо, словно идем в страндхогг.

Конечно же, мы шли не беззвучно. «Короткий змей» недовольно потрескивал и поскрипывал на широкой реке, поверхность воды то покрывалась зыбью, то успокаивалась, над поймой реки порывами гулял и кружился ветер, по обоим берегам иногда можно было заметить лося, с треском и шумом появляющегося среди деревьев.

Я стоял возле мачты, ухмыляясь гребцам, они сняли и сложили кольчуги; половина обнажилась по пояс, и все равно гребцы потели, несмотря на свежий ветер, который постоянно менял направление. Иногда он бил прямо в корму, временами свистел в зубах носовой фигуры. Ветер и встречное течение означали тяжелую и утомительную работу на веслах.

— Нужно пристать к берегу и подождать, пока не переменится ветер, люди устали, — произнес Воронья Кость все еще ломающимся, словно треснувший колокольчик, голосом, сутулясь под белым плащом. Я не сомневался, что он именно так и поступил бы, и люди с благодарностью подняли бы кружки с элем в его честь. По правде говоря, я бы и сам так поступил, если бы он не произнес это вслух, но Олаф сделал это, и мне пришлось проигнорировать его предложение, из-за чего я немного злился на себя.

— Мы сделаем это, когда я скажу, — ответил я коротко, и после небольшой паузы мальчик, облаченный в белый мех, удалился туда, где он мог сесть и спокойно поразмышлять. Я мельком взглянул на Олафа, когда он отошел, и поймал взгляд Алеши, который как всегда наблюдал за мной, чем меня раздражал.

— Хочешь что-то сказать, Алеша?

Он в притворной усмешке развел руками.

— Нет, — сказал он. — Князь Владимир поручил мне приглядывать за маленьким мужем, чтобы он ненароком не поранился. И я не должен вмешиваться, когда он сталкивается с трудностями настоящего мира. Олаф принес клятву Обетного Братства, как и все, за исключением меня и Стирбьорна, и теперь должен повиноваться.

После этих слов я немного расслабился, коря себя за то, что злился и вертелся как укушенная блохами собака. Воронья Кость сдержал слово, данное на пиру конунга Эрика, он сам и его команда, за исключением нескольких, не решившихся это сделать, принесли присягу, очень серьезную клятву, и они, без сомнения, были в восторге, что стали частью знаменитого Обетного Братства.

Как годи, я провел церемонию, принес в жертву дорогого жирного барана, жертвоприношение прошло хорошо — все было залито кровью, к большому раздражению спорящих друг с другом христианских священников при дворе конунга Эрика, и к его смущению, но мы все равно провели необходимый в таких случаях ритуал на виду у всех.

«Мы клянемся быть братьями друг другу на кости, крови и железе. Гунгниром, копьем Одина, мы клянемся — да падет на нас его проклятие во всех Девяти мирах и за их пределами, если нарушим эту клятву».

Даже мышиными мозгами можно понять, насколько тяжело разорвать любые оковы, даже если это оковы, в которые заключен проклятый сын Локи, пожираемый волком Фенриром. Но еще крепче эти две горсти слов клятвы Одина.

Но в то же время Финн недовольно ворчал, уверенный в том, что Воронья Кость прикажет кому-то из своих людей бросить мне вызов и сместить с места ярла Обетного Братства, чтобы самому его возглавить. Он, Хленни Бримилль, Рыжий Ньяль и другие начали делать ставки, кто это будет, причем фаворитами были Алеша и черноволосый коротышка по имени Ян и по прозвищу Эльф, потому что он двигался так проворно, что глаз едва замечал его перемещения, будто он настоящий эльф.

Еще в тот день, когда я перегрыз глотку берсерка, я сам бросил всем вызов. Слишком свежи еще были воспоминания о том событии, и никто не хотел лезть на рожон, так что после этого все их ставки потеряли смысл.

Алеша прямо заявил мне, почему он не принес клятву Обетного Братства — он служит князю Владимиру, и кроме того, верит в славянских богов. Еще он сказал, что отправился с нами потому, что ему поручено присматривать за Вороньей Костью, и половина команды «Короткого змея» согласилась на этот поход лишь потому, что с ним отправился Алеша, имеющий большое влияние на молодого Олафа.

Все люди Вороньей Кости были свободными свеями, они сражались за конунга Эрика, а затем он отпустил их со службы, и они отправились к Владимиру. Они следовали за Вороньей Костью в набеги, потому что с ним был Алеша, который помогал юнцу принимать разумные решения, и, думаю, все они надеялись на ведра серебра, оказавшись побратимами знаменитого Обетного Братства под предводительством Орма Убийцы Медведя.

Стирбьорну, конечно же, не предложили принять клятву, но мы взяли его с собой, хотел он этого или нет, хотя ему это было явно не по нраву.

— Конечно, ты мог бы остаться в Йомсе, — сказал я, поймав его хмурый взгляд, — но Паллиг не любезничал бы с тобой как раньше, а держал бы в заложниках, переводя на тебя мясо и эль попусту. Может, Эрик и вправду настолько глуп, чтобы выкупить тебя и вернуть ко двору, но у Паллига могло просто не хватить терпения ожидать выкуп. Так что тебе безопаснее с нами, если, конечно, кто-нибудь не врежет тебе по зубам и ты не свалишься ненароком за борт.

Финн не смог удержаться от смеха — он-то знал истинную причину, по какой мы вызволили Стирбьорна, и удивлялся, почему тот все еще жив. Я тоже задумывался над этим, но кровавая глотка берсерка была еще очень свежа в моей памяти, и потому меня тошнило при мысли о новом кровопролитии.

Стирбьорну пришлось идти с нами, настороженно и неохотно, словно мокрая кошка, его рука всегда была на рукояти ножа для еды, и хотя Эрик передал ему прекрасный меч в доказательство прощения, но я утаил его и продолжал выслушивать жалобы юнца, пока ему не пришло время заплатить за все.

Я думал, что Стирбьорн попытается сбежать при первой же возможности, и тогда оставалось два варианта — позволить ему это или нет, и если кто-то из местных дикарей убил бы его на берегах Одры, то я мог развести руками перед Эриком и честно признаться, что его племянник погиб не по моей вине.

Те, кто питал надежды стать ярлом, были слишком ошеломлены случившимся, а если еще учесть все окружавшие меня легенды, просто боялись заговорить. Даже Воронья Кость, хотя тот мог бы попробовать, несмотря на рост и возраст.

Но я знал истинное положение вещей, и оно было даже хуже, чем думал Финн. Вороньей Кости незачем было бросать мне вызов, оспаривать гривну ярла Обетного Братства. Клятва Одина связала нас друг с другом; пусть из-за этого мальчишка сидел на корме и пытался держать себя в руках, но придет день, и он призовет нас, и мы, словно рыба, пойманная в сети клятвы, отправимся помогать ему завоевывать трон Норвегии. То, что я сам застрял в этой сети, конечно же, раздражало, но сейчас мне нужен был Воронья Кость, его корабль и команда.

Весь день мы гребли, по очереди проводя время за веслами, так что к концу дня мои плечи горели, а скамья натерла мне мозоли на заднице. Ян Эльф заметил, как я с облегчением уселся на борт, и засмеялся.

— Орм — воистину настоящий ярл, — воскликнул он, — взгляните, он собрался соорудить маяк на случай тумана.

Они дружно рассмеялись и захлопали ладонями по бедрам при виде моей задницы, если она и сияла, как мне казалось, то и правда могла бы светить в тумане, как маяк.

— Я вошел в красный лес, — нараспев произнес Бьяльфи, помахивая какой-то мазью в горшочке. — В красном лесу стоял красный дом, в доме — красный стол, на столе лежал красный нож. Возьми красный нож и разрежь красный хлеб.

Но я отказался от лечебного заклинания Бьяльфи против мозолей на заднице, потому что оно сопровождалось предложением намазать натертые места мазью. Побратимы хохотали над моим нелепым видом, хлопая себя и друг друга, но я понимал, что смех — хороший способ всех сплотить. Хотя, в отличие от них, я не мог так смеяться, до сих пор вспоминая глотку берсерка.

Я заметил, как Воронья Кость пристально наблюдает за мной, ничуть не смущаясь. Мне показалось, он извлек из этого еще один урок, для него я был словно одно из копий, в метании которых он практиковался всякий раз, когда мы сходили на берег. Он бросал копья любой рукой, или одновременно обеими, постепенно улучшая свои навыки.

Ночью мы разжигали костер и ели бобы и хлеб, который купили в Йомсе, хлеб надо было съесть, пока он не заплесневел. Через неделю после отплытия из Йомса начались жалобы, и это нисколько меня не удивило. Те кто умел охотиться, просились на охоту, и среди них, конечно же, Курица.

— Если я поем еще бобов, — ворчал он, — то перну так, что корабль унесет до самых гор, откуда течет эта река.

Я сказал, что желающие смогут поохотиться, и поймал радостные взгляды тех, кто увидел в этом способ избежать утомительной гребли. Побратимы, спящие в стесненных условиях корабля, даже во сне бормотали о еде.

Затем я напомнил всем о редарах, крезепянах, венграх, гломацах, милциянах и сорбах — всех тех, кто будет рад обнаружить на своих землях охотящихся северян и показать свое гостеприимство.

— Насадив ваши задницы на колья — добавил Финн, и Рыжий Ньяль откинул голову и рассмеялся, жилы на его шее натянулись.

— Gefender heilir,— произнес он нараспев мгновение спустя, — gestr er inn kominn. — Приветствия хозяину, гость пришел.

— Hvar skal sitja sja? Mjok er bradr, sa er brondum skal, sins um freista framr. Где место найдет он присесть? Торопится тот, кто хотел бы скорей у огня отогреться, — закончил фразу Стирбьорн, и те, кто знал старинные высказывания Высокого, захлопали и засмеялись, восхищаясь их знаниями.

Ночью я попытался поговорить с мазурской девочкой. Она сидела тихо, как заяц, ее по-тюленьи темные, живые глаза всегда находились в движении. На тонком лице влажные глаза выглядели огромными, худые плечи покрывал плащ, подарок Сигрид, плащ, конечно, был ей велик, на худых ногах — кокетливые сапожки, видимо, еще один подарок.

Но несмотря на это, огромные волосатые свеи и ирландцы бросали на нее взгляды, поднимая брови и округляя глаза, она же не обращала внимание ни на что и ни на кого, словно была резной деревянной фигуркой. На ночь я ставил людей, чтобы охранять ее — тех, кому доверял. Обычно это были Финнлейт и Оспак; и пусть она еще девочка, но она среди викингов, и если кто-то из них не трахал умирающую женщину на мертвом быке, то только потому, что не выдалось подходящей возможности. Они могли трахнуть даже морской узел, если приспичит.

Я сел рядом с ней и улыбнулся. Ее взгляд скользнул по моему лицу, но она ничего не сказала; а гребцы, сидящие за нами, крутили шеями, чтобы увидеть, что собирается делать ярл.

Они знали, что девочка — не рабыня и очень ценна, и я велел всем держаться от нее подальше, не разговаривать с ней, не лапать, или, клянусь Молотом, я подвешу тех, кто это сделает, к ветке за члены, и оставлю висеть на потеху сорбским женщинам.

— Надеюсь, у тебя все хорошо и ты не боишься? — медленно спросил я, понимая, что ее знания норвежского довольно скудны. Я не знал ни вендского, ни полянского языка, которые она скорее всего понимала. — Ты не хочешь спросить, почему я взял тебя с собой?

— Нет.

Ее ответ был ровным и мягким, что меня несколько удивило, я даже моргнул. Выражение ее лица не изменилось, и ее глаза оставались глубоки как фьорд. Я чувствовал, что в их темной воде скользит какая-то древняя мудрость; на мгновение она напомнила мне Хильду, ту безумную женщину, которая привела нас к кладу Аттилы, но я тут же поймал взгляд Вороньей Кости, который смотрел на меня из полумрака, хотя его лицо оставалось в тени и я не мог видеть его глаз.

Что-то меня беспокоило... вообще-то все, я чувствовал себя как кошка в сильный ветер, со взъерошенной шерстью, беспокойная и дерганная. Прими свою судьбу и делай, что должен. Даже перегрызи зубами горло человеку, если потребуется.

— Тебя что-нибудь беспокоит? — поинтересовался я, и она помотала головой.

— Нет. Ты взял меня с собой, потому что человек с плоским лицом, вернее его барабан, сказал тебе об этом. Ты взял меня, потому что поляне хотели бы меня вернуть, и ты можешь заключить с ними сделку. Но это опасно. Скорее всего, они попытаются забрать меня силой, когда узнают, что я здесь.

Она ничего не пропустила и рассуждала вполне разумно, но как-то отстраненно, как будто это касалось кого-то другого. С другой стороны, если она хотела вернуться домой, то ее племя находится довольно далеко на востоке от полян. И все же я был уверен, она продолжает на это надеяться.

Девочка посмотрела на меня горделивым взглядом, опустила огромные глаза и умолкла.

— Что ж, — сказал я, поймав себя на мысли, что слова выходят из меня тяжело, будто я толкаю валун в гору, — ты слушаешь и наблюдаешь за всем, как мне кажется. Но сейчас я бы предпочел, чтобы ты больше говорила.

Мне нужно было, чтобы она рассказала о реке, ведь у нас нет проводника. Я хотел знать, где река сужается или расширяется, большие ли здесь поселения и где они находятся, можно ли доверять их жителям, и где крепости саксов и вендов. Еще мне нужно было знать о полянах, как и о тех племенах, что живут еще дальше, вплоть до того места, где река перестанет быть судоходной для «Короткого змея».

— Река течет очень далеко, — ответила она, — многие дни и недели. Вечность. Здесь, где река широкая и медленная, на обоих берегах живут венды, они селятся в отдалении от реки, но иногда устраивают поселения на высоком берегу. Они разводят овец и коров, но не обрабатывают землю, потому что река разливается и бывают наводнения.

Девочка остановилась, скривившись.

— Они сами как овцы, как скот, потому что не сражаются.

Что ж, полезные сведения, но Черноглазая знала не так много, как бы мне хотелось. Выше по течению расположился поселок вендов под названием Штетено, другие называли его Щецин, в месте слияния двух рек, там Одра разливалась и образовывала озеро с островами посередине. Еще там жили саксы.

Еще дальше река будет шириной на выстрел из хорошего лука, по высоким берегам — густые леса. Потом она мелеет только в одном месте, насколько она помнит, это место славяне называют Сливиц, саксы же — Вранкефорд, или Свободный брод, и там построена крепость из больших бревен.

Там живут торговцы мехом и янтарем, но по большей части работорговцы, поскольку и венды, и поляне совершают набеги друг на друга и продают пленников в рабство. Далее, ближе к горам, есть место под названием Вротислава, но Черноглазая никогда там не была. Единственное поселение, которое нам, северянам, известно в тех землях — это Острава, конечная точка Янтарного пути.

— Я была еще ребенком, когда меня везли вниз по реке, — добавила она вызывающе, увидев мой разочарованный взгляд, и мне пришлось кивнуть с печальной улыбкой.

— Тот брод проходим для лодок?

Она нахмурилась.

— Речные лодки выстраиваются в длинную линию вдоль берега, и из них вытаскивают все, чтобы уменьшить осадку. Это тяжелая работа, и эти лодки могут пройти там только потому, что они очень прочные — выдолблены из цельного ствола дерева. Под водой большие камни, с половину колеса телеги. В этом же месте в Одру впадает другая река, и там много островков.

Если поднять рулевое весло, как предложил позже Онунд, когда я рассказал ему об этом месте, то мы могли бы провести «Короткого змея» через брод, хотя он и опасался, что мы можем повредить обшивку или киль.

— Но поскольку мы не вернемся на этом корабле в море, — добавил он, искоса взглянув на меня, — то это не имеет большого значения.

Я, конечно, не упоминал об этом, но Онунд догадывался. Мы сможем подняться на «Коротком змее» вверх по реке, но я был готов следовать дальше за монахом Львом через земли булгар до самого Великого города, если, конечно, тот направлялся вместе с Коллем именно туда. Я и так сказал слишком много, и Онунд кивнул, не показывая разочарования, что его труд по вырезке новой носовой фигуры пойдет прахом.

— Тогда зачем все это? — добавил я, кивнув на почти готовую голову лося.

— Если мы сожжем этот корабль, — проворчал он, — я думаю, носовую фигуру лося надо сжечь вместе с ним, как будто это «Сохатый». Так будет лучше, но с другой стороны, похоже, я получу славу кораблестроителя, который потерял больше кораблей, названных этим именем, чем кто-нибудь другой.

Мы мрачно рассмеялись; ведь число погибших «Сохатых» увеличивалось, и это начинало внушать опасения. Я предупредил, чтобы он ничего не говорил Вороньей Кости, и горбун хмыкнул. У мальчишки, однако, были ко мне другие дела, и он подошел, чтобы поговорить о них.

— Она сбежит, — сказал Олаф, примостившись у моего локтя, как белая белка. — Ускользнет при первой же возможности.

Не было нужды уточнять, о ком он говорит, и возможно, Олаф был прав. Я спросил его, не птицы ли рассказали о планах Черноглазой, и он нахмурился, хотя с моей стороны это не было насмешкой. Тем не менее, я поручил Финнлейту и Оспаку следить и за тем, чтобы девчонка не сбежала, и охранять ее от ночных визитеров. Под хмурым, оловянным небом было еще достаточно светло, и желающие могли поохотиться.

К тому времени как стемнело, мы уже ели бобы с уткой, также у нас было немного рыбы и дикого лука. Я приказал разлить немного эля, достаточно, чтобы утолить жажду, но недостаточно, чтобы начались неприятности. Воины, сидя у костра, смеялись и пели непристойные песни, боролись на руках и восхищенно наблюдали, как Онунд Хнуфа с каждым аккуратным движением ножа превращает ясеневую деревяшку в лосиную морду.

Ночь пела о прохладе, и Бьяльфи достал арфу. Вообще-то этот инструмент принадлежал Клеппу Спаки, но тот отдал его Бьяльфи, когда мы уходили; ни Клепп, ни Вуокко не отправились с нами, потому что хотели закончить наш памятный рунный камень, и я не стал им препятствовать. Бьяльфи начал играть, и Финнлейт с остальными ирландцами закивали головами и заулыбались.

— Хотя, нужно сказать, — серьезно заявил Финнлейт, — твой инструмент похож на арфу, но эта арфа не более чем цыпленок перед настоящей уткой.

— Настоящая арфа, — добавил один из ирландцев, рыжеволосый великан с длинным именем, как у богатого и знатного человека, его звали Мурроу мак Майл мак Будах мак Сирбхол, — издает волшебные звуки, у нее струны из тонких олених жил, а не из конских волос, которые звучат так резко, словно царапаешь костлявый подбородок.

— Они хорошо звучат, когда все разом, — произнес в ответ Финн, пока остальные болтали и смеялись, на его лице играли огненные отблески костра, а волосы развевались по ветру.

— Подбодрил бы ты Воронью Кость, — добавил он, кивнув на мальчишку — тот сидел, хмуро наблюдая за работой Онунда над носовой фигурой, которую Олаф не хотел видеть на своем корабле, а уж тем более был против того переименования корабля в «Сохатого».

— Нам еще придется с ним расплачиваться, — ответил я, и Финн кивнул, а затем вздохнул, когда Бьяльфи провел по струнам и запел:

Порывистая и быстрая одинокая птица

По зову сердца скитается по дороге китов,

По тропам морским. Лучше жизнь от Одина,

Чем жить как мертвец на суше.

Те, кто сидел достаточно близко, могли услышать довольное хмыканье Финна и его негромкое «хейя» — а это высшая похвала от него. Я поймал себя на мысли, что он доволен буквально всем, что бы ни случалось с нами в последнее время, и тень от носовой фигуры, внезапно выросшая за ним в лунном свете, не была случайна; Финн находился там, где счастлив.

Хуже всего то, что пока я мирно трудился в Гестеринге, изображая из себя землевладельца, мои побратимы тоже разделяли это бремя, ведь Обетное Братство — настоящая семья, и они не оставили меня даже в этом недостойном, по их мнению, деле.

Глава 12

Ветер дул то в корму, то почти затихал, и за последние несколько дней мы прошли немалое расстояние, хотя дождь, мелкий и надоедливый покрывал поверхность воды мелкой рябью. Черноглазая оказалась права — мы не видели поселений по берегам реки с бахромой деревьев. Видимо, местные жители держались от нас подальше, я был уверен, что они прекрасно знают о нашем появлении. Я хотел бы найти мирных жителей, чтобы расспросить их о монахе, мальчике и лодке, полной воинов с суровыми лицами.

Корабль на всех веслах легко скользил по воде, изящно выгнутая шея носовой фигуры рассекала воду, команда гребла не напрягаясь. Тролласкег опасался поднимать парус из-за переменчивости ветра, а на реке не хватало пространства для маневра. Цвет неба менялся от бледно-голубого до темно-серого, грозовые тучи собрались в кучу и стали похожи на огромный мрачный утес.

Гребцы, безмятежные, словно лебеди на воде, пели песни, где каждая строка повторяется гребцами с другого борта, это монотонное пение помогало отсчитывать время в открытом море — там, где не надо было ни от кого скрываться. Здесь, как мы считали, все и так уже знали о нашем появлении, и мы пели громко, чтобы дать понять местным жителям — мы не прячемся и не собираемся нападать на них.

Какая нам разница, бела ли пена на волнах?

Кого здесь беспокоит дождь и ветер?

Налегай сильнее, ребята, ведь с каждым дюймом

Мы ближе к золоту и славе.

Последняя строка повторялась не раз, и ветер разносил ее далеко по воде, он выл как собака на привязи. Он дул порывами, прыгал и кружился словно взбесившийся щенок, а затем пропадал совсем, так что я задавался вопросом, откуда он вообще взялся. Разве что он всегда гулял по широкой речной пойме.

— Возможно это особый тип джинна, — ответил Рыжий Ньяль, когда я озвучил свои мысли, — как песчаные вихри, которые мы видели в Серкланде.

— Или как те снежные вихри в Великой Белой Степи, — сказал Воронья Кость, — они всегда появлялись перед снежной бурей — бураном.

Свеи, исходившие Балтику вдоль и поперек и считающие себя настоящими мореходами, после этих слов стали смотреть на ветеранов Обетного Братства немного по-другому, рассчитывая, что эти воспоминания побудят тех рассказать о наших путешествиях. Двенадцатилетний мальчишка видел и сделал больше, чем они, взрослые мужчины с грубыми голосами и спутанными бородами, и они это понимали; как и все, кто достаточно долго знал Олафа, догадывались, что он вовсе не тот мальчик, каким поначалу кажется.

Воспоминания о далеких плаваниях вместе с товарищами все равно радовали гребцов, и они пели до тех пор, пока не охрипли.

У женщин из Скани нет гребней.

Доставайте мечи, вынимайте.

Они закалывают волосы рыбьими хребтами.

Доставайте мечи, вынимайте скорее.

Пение разносилось над бегущей водой, к поросшим лесом берегам, и дальше через пойменные луга, даже олени слышали эту песню, как я подумал вслух, пастух, или охотник, который наблюдал за нами, оставаясь невидимым.

— Олени, — фыркнул Курица, услышав это, — здесь слишком низкий кустарник для оленей.

Уже прошло довольно много времени с той поры, как охотники подстрелили пять уток, трех гусей и полдюжины жирных горлиц, и больше ничего. Далее, вверх по течению, если девчонка не обманула, леса будут гуще, и Курица попытается добыть оленя, а может быть, и лося.

— Нам нужен хороший страндхогг, — проворчал Финн, — к черту твоего оленя, — нам бы найти место, где есть мука, жареное мясо и эль, и мы разграбим его. Да, и женщины, конечно, иначе придется трахать твоего оленя.

У мужчин Вармланда нет саней.

Доставайте мечи, вынимайте.

Они съезжают с горы на старых тресковых головах.

Доставайте мечи, вынимайте скорее.

Пение закончилось в этот день поздно, когда ветер снова задул в морду носовой фигуры, он уносил наше дыхание и слова, и мы тяжело гребли против ветра и набегающей волны. Небо стало слишком темным, даже для вечера, и прямо перед нами, будто стадо черных быков, показалась грозовая туча, засверкали белые молнии, а затем ливень обрушился на реку.

Мы натянули парус вместо тента, но все равно это была промозглая и мокрая ночь, несмотря на горячие угли на балластных камнях около мачты, на которых мы жарили рыбу и сушили мокрый хлеб. Мы выпили последний эль, и побратимы, завернувшись в плащи, слушали шум дождя и ночные звуки; бело-голубые вспышки молний заставляли нас часто моргать, воздух стал тяжелым и наполнился странным запахом, похожим на запах крови.

Рыжий Ньяль сказал, будто гроза началась, потому что Финн так и не научился как следует обращаться со своей шляпой, и в ответ Финн рассказал историю о том, как ограбил Ивара и забрал его знаменитую Штормовую шляпу. После этого те, кто раньше смеялись над помятой и грязной широкополой шляпой с рваными полями, теперь смотрели на нее с большим уважением.

— Держитесь подальше от кольчуг и шлемов, ребята — предупредил их Алеша, — когда ночь пахнет горячей кузней, Перун бросает свой топор в любого, кто облачен в железо.

— Это правда? — спросил Бьяльфи, остальные зашушукались и притихли.

— Это правда, костоправ, — ответил Алеша, — я сам видел. Перун похож на твоего Тора, словно брат-близнец. Однажды я наблюдал, как один конный дружинник попал в осеннюю грозу, это было близ Господина Великого Новгорода. Гордый и смелый воин в великолепных доспехах — в железе и меди, беззаботно поскакал сквозь грозу, держа длинное копье наконечником кверху. И тут — яркая вспышка, и Перун ударил его своим огненным топором. От него ничего не осталось, кроме покореженного железа и черноты углей. Лошадь вывернуло наизнанку, а летом в лесу мы нашли его сапог. Он болтался на ветке березы, где-то в центре дерева.

Еще одна молния прорезала небосвод, явив на миг белые зубы слушателей, грохнул гром, все поневоле опустили плечи и съежились, те, у кого рядом лежало боевое снаряжение и оружие, отодвинулись подальше.

В конце концов, гроза устало поворчав, утихла, я собрался подремать и лежал, слушая шелест и бульканье воды, в уютном полумраке от угасающих углей. Воины укутались в плащи и улеглись, приняв причудливые позы, приткнувшись возле рундуков и весел, забившись по углам; они спали, где было удобно, или просто там, где их сморил сон после тяжелого дня. Они храпели, посвистывали и что-то бормотали, и все это действовало на меня успокаивающе, как и тепло от гаснущих углей.

Я заметил Финнлейта, он стоял на страже, его неясный силуэт слегка сдвинулся во тьме, на фоне слабых кроваво-красных отблесков от угольков. Он сел и поник, словно мешок с зерном, и я понял, что он уснул. И это меня разозлило, ведь я только что устроился поудобней, наслаждаясь теплом углей, храпом воинов и тихим журчанием реки, почти успокоившейся после грозы. Мне пришлось сделать немалое усилие, чтобы подняться и растолкать его ирландскую задницу.

Где-то завыл волк, резко и тоскливо, его вой пронзил ночную тьму словно костяная игла, и я с трудом, ворча, поднялся, сбросив плащ, вздрогнув от ночной прохлады, и замер в оцепенении, по коже пробежал мороз.

Сначала мне показалось, что к кораблю тихо и медленно ковыляет тощий медведь, они встречались довольно часто по торговым путям в Гардарике — бродили в поисках пищи после зимней спячки. Затем я понял, что к кораблю медленно и бесшумно подкрадывается человек: лунный свет отразился на обнаженном клинке в его руке.

Я уже почти закричал, но потом подумал, что это может быть один из наших, кто решил попытать удачу с Черноглазой, пока ее охранник уснул, но этот человек двигался с берега, а обнаженный клинок ясно давал понять его намерения.

Я двигался очень медленно, шагая с пятки на носок, как научил старый годи Нос-Мешком, осторожно ступая между спящими фигурами и уложенными веслами; наконец, я добрался до Финнлейта. За его спиной нечеткая фигура на миг замерла, а затем продолжила движение.

Я вырвал топор из руки Финнлейта и метнул его, так что ирландец вздрогнул и с криком проснулся. Тяжелый бородатый топор с длинной рукоятью рассек воздух, послышался возглас падающего противника; я бросился к нему в надежде, что удар по меньшей мере его оглушил, а Финнлейт с проклятиями последовал за мной.

Я приземлился на спину упавшего, вышибив воздух из его груди, просунул одну руку под его шею, другую упер в плечи, задирая его подбородок вверх, пока не затрещали шейные позвонки. Он дергался и вырывался, а я заметил, что он еще сжимает длинный нож, блестящий, словно волчий клык в призрачном лунном свете.

Противник выдохнул, когда я ухватил его за руку, попытался полоснуть меня ножом, и мы покатились, я старался обезоружить его, но пропустил удар локтем в нос — боль окатила красной волной.

Враг отчаянно боролся, и в водовороте травы и ломающихся веток мир для меня уменьшился до вони пота, страха и запаха влажной земли. Я услышал крики позади, почувствовал, что кто-то ударил моего противника, и тот разом обмяк.

— Это его успокоит, — прорычал рядом голос.

— За вторым… быстро, шевелитесь!

Кто-то подал мне руку, и я поднялся, принесли факел, зажженный от углей. Финн, прищурившись, внимательно оглядел мое лицо, побратимы столпились вокруг, затем он немного расслабился и ухмыльнулся.

— У тебя какой-то невезучий нос, — заметил Финн, хотя мог бы и не говорить, потому что нос пульсировал знакомой болью.

Факел подняли повыше, Финнлейт, ухмыльнувшись, отыскал свой топор, а я наконец рассмотрел врага, с которым сражался.

— Уверен, это был отличный бросок, — радостно произнес ирландец, — топор не так хорошо сбалансирован, удар пришелся рукоятью, иначе нападавший был бы уже мертв.

— Уверен, тебе повезло, — ответил я, подражая его тону, — что я поступил именно так, иначе ты был бы уже мертв, и пришлось бы долго тебя будить, чтобы ты об этом узнал.

Улыбка Финнлейта сошла с лица, и он смущенно кивнул, соглашаясь со мной. Рыжеволосый великан Мурроу поднял обмякшее тело ночного гостя из примятой травы.

Это оказался невысокий мужчина в грязной рубахе, которая, наверное, когда-то была светлой, с беспорядочно нашитыми кусками звериных шкур, поэтому я и принял его поначалу за медведя. Его лицо было худым, изъеденным оспинами, но чисто выбрито, грязные волосы цвета ржавого железа заплетены в три косы, две спереди и одна на затылке. Он очнулся, озирался по сторонам, прищурив маленькие глаза, словно искал что-то, чем можно ударить, но Мурроу крепко его держал.

— Это венд или сорб? — спросил я. — Кто-нибудь хоть немного знает их язык, чтобы мы его допросили?

— Только девчонка, — проворчал Алеша.

Из-за его спины выглянул Воронья Кость, его щеки горели, глаза широко открыты, он запыхался от бега.

— Был еще один, мы погнались за ним, но он скрылся в темноте, а этот кто?

— Это сорб, — раздался чей-то голос.

— Или венд.

Рябой не произнес ни звука, но попытался широко улыбнуться, у него отсутствовало несколько зубов, и он показал пальцем на свой рот.

— Я думаю, он хотел украсть еду, — прорычал Финн.

Я подобрал длинный нож незнакомца; это был отличный нож, переделанный, видимо, из сломанного меча, причем довольно хорошего, рукоять и указывала на норвежское происхождение клинка. Рябой давно бы продал его, если бы голодал, сказал я.

Я передал нож Финну и добавил:

— Что ж, у меня есть другой, нож правды, и он никогда не подводит, неважно, говорим мы на одном языке или на разных. Подвесьте его, и мы начнем с пальцев на руках, пока они не закончатся, а потом займемся пальцами на ногах…

— Пока они тоже не закончатся, — рассмеялись те, кто знал, как действует на жертву нож правды. Обнажив зубы, они стали похожи на стаю волков.

— А потом я отрежу ему член и яйца, — добавил я.

— Пока они не закончатся, — продолжил хор голосов.

— Нет, подождите, во имя костей Христа, нет! — протараторил пленник, его язык дрожал как у гадюки, он дико озирался, переводя взгляд с одного на другого.

— Нож правды, — проворчал Финн, — редко разочаровывает. Мы уже знаем, что он говорит по-норвежски и поклоняется Христу, а ведь еще даже не пустили ему кровь.

— Я знаю этого человека, — неожиданно выкрикнул Стирбьорн, протискиваясь сквозь толпу. — Его зовут Висбур, еще его называют Крок, но больше он известен под именем Павел, поскольку получил это имя при крещении, но потом его вера ослабла. Это один из людей Льота.

— Может, у тебя и нет еды, — сказал Финнлейт Рябому, — но ты богат именами.

— Свяжите его, — сказал я, побратимы бросились исполнять.

Пленник сопротивлялся и тяжело дышал, но молчал, мои люди крепко держали его, и спотыкаясь, потащили на корабль. Там я привязал веревку к лодыжками Рябого, и мы подняли его на мачту, он висел вниз головой и раскачивался как муха, угодившая в паутину. Я достал нож правды и почувствовал озноб, будто внезапно простыл, мне никогда не нравилось это чувство.

— Итак, — сказал я, — мне известно, что тебя зовут Крок и ты назван именем христианского святого, Павла, ты не венд и не сорб.

— Правда, это правда, — затараторил он. — Отпусти меня, и я все расскажу. Что угодно.

— Кем был второй?

— Какой второй? Я был…

Он запнулся, потому что я схватил его руку и отмахнул ножом мизинец; лезвие было настолько острым, что поначалу он ничего не понял, затем увидел льющуюся кровь, и его накрыла боль. Он закричал, тонко и пронзительно, как вопила при родах Сигрид.

— Да, да, — закричал он. — Нас было двое, нас послал Паллиг.

— Вспомнил, — опять вмешался Стирбьорн, — он всегда был рядом с человеком по имени Фрей или как-то так. Он нахмурился, а потом просиял. — Фрейстейн, вспомнил.

Подвешенный вниз головой Павел рыдал и причитал, а Финн с презрительной улыбкой поблагодарил Стирбьорна за участие, посоветовав ему впредь быть немного порасторопнее.

— Я уверен, Павел простит нас за потерю пальца, — добавил он, — ведь это всего лишь мизинец.

Стирбьорн нахмурился, и эти двое мрачно уставились друг на друга, но Финн мог взглядом заставить трепетать камни, и Стирбьорн поступил благоразумно, отведя взгляд. Я наблюдал за ними мельком, поскольку Павел начал говорить.

Слова лились из него, как кровь из обрубка пальца, горящий факел почти погас из-за налетевшего порыва ветра, Павел покачнулся и ударился о мачту.

Паллиг отправил его и еще троих на лодке. Павел и второй человек по имени Фрейстейн высадились на берег, когда заметили наш корабль, двое других тихонько поднялись на веслах чуть дальше, они должны были подобрать Павла и его товарища, как только те выполнят свою задачу. Враги планировали перерезать швартовы и пустить корабль вниз по течению, или, если получится, даже поджечь его.

Я отправил людей на берег вверх по течению, и мы стали ждать, мрачные, словно мокрые кошки, в это время Павел болтался на веревке и хныкал.

— Опустите его, — прозвучал звонкий голос, и Черноглазая ступила в круг света от горящего факела.

— Это не твое дело, — рявкнул на нее Финн, — иди отсюда и свернись где-нибудь в уютном теплом местечке.

Черноглазая уставилась на него, и выглядела она спокойно, как отколовшийся айсберг, но я заметил, что она дрожит, и, сбросив оцепенение, посмотрел на все происходящее ее глазами: толпа мрачных воинов с безумными глазами, спутанными бородами, скорее напоминающих зверей, чем людей, собрались вокруг столба и пытают беспомощную жертву. Затем она взглянула на меня огромными тюленьими глазами, и мне вдруг стало стыдно.

— Снимите его, — сказал я, и после небольшой паузы, Рыжий Ньяль и Хленни сделали это. Павел мешком рухнул вниз, и Бьяльфи, который никогда не любил пытки и сунул ему кусок ткани, один из тех, которые он пометил целебными рунами.

— Возьми, — хрипло сказал он. — Завяжи этим рану и держи в чистоте. Не снимай повязку, потому что здесь начертана руна «UI» — говорят, что это исцеляющая руна, это на случай, если ты, приняв Христа, все позабыл. Она взывает к Вальду, древнему богу-целителю фризов.

Черноглазая улыбнулась, ее лицо озарило маленькое солнце, а затем отступила назад и направилась на корму, там где обычно и находилась. Финн прокашлялся и смачно сплюнул.

— Итак, теперь нами командуют трэлли? — прорычал он, и на меня нахлынула волна гнева; ещё чуть-чуть, и я бы накинулся на него с кулаками.

— Она не рабыня, — ответил я, уязвленный его насмешкой, — она дочь князя из далеких земель, и настолько же ценна для нас сейчас, как была когда-то Сигрид. И никто нами не управляет, ни я, и конечно же, не ты.

Увидев бурю на моем лице, он понял, что зашел слишком далеко. Не в силах отказаться от своих слов, он молча развернулся и направился на нос, сорвал мятую шляпу и яростно почесал голову.

Воины, которых я отправил на берег выше по течению, вернулись на рассвете, когда только запели птицы.

— Они заметили нас, — сказал Курица, — как только небо просветлело. Мне удалось выпустить в них пару стрел, но они налегли на весла и ушли, их оказалось только двое.

— Это моя вина, — добавил другой следопыт, долговязый свей по имени Коге. — Я не такой бесшумный, как Курица, и они меня засекли.

Курица покачал головой, показывая, что дело совсем не в этом. Он озвучил мнение, о котором я тоже размышлял.

— Это значит, что тот второй, который скрылся ночью, все еще где-то поблизости.

Курица снова показал себя с лучшей, я одобрительно взглянул на него и понял, что должен сделать. Взяв его за плечо, я повернулся и громко крикнул, чтобы все слышали.

— Я тебя вижу!

Воины обернулись, раздались несколько одобрительных возгласов, потому что мои люди уважали Курицу и давно перестали обращаться с ним как с трэллем, ведь рабов вообще не замечали. Сейчас я объявил ему и всем остальным, что заметил его, и Рыжий Ньяль принес мой рог с остатками эля. Ухмыляясь, он передал его Курице, который поднес рог мне. Я отпил немного и вернул Курице. Он тоже отхлебнул, и все с восторгом поприветствовали его, потому что теперь Курица стал свободным человеком.

Кое-где к этому добавлялось еще шесть унций серебра — это в случае, если раб покупает свободу. Бывший раб варит эль из трех мер, получается довольно крепкий напиток, и он должен угостить им бывшего хозяина, и конечно же, выкрасить свою одежду в яркие цвета.

— Итак, — весело произнес Воронья Кость, — теперь у нас не осталось рабов, придется довольствоваться стряпней Финна Лошадиной Головы.

Дела давно уже обстояли именно так, потому что Финн славился умением вкусно готовить, но сейчас все рассмеялись, а затем побратимы расползались по углам, пытаясь напоследок прикорнуть, что не очень получалось. Когда рассвело достаточно, чтобы безопасно идти по реке, мы оттолкнулись от берега, гребцы уселись на сундуки, просунули весла в проушины и начали втягиваться в обычный ритм гребли, понукаемые любимыми ругательствами Тролласкега.

Он называл их то псами, то maeki saurgan, иные восприняли бы это как оскорбление, поскольку фраза означала «грязный меч». Гребцы не обращали внимания на слово «грязный», потому что меч в любом случае хорош, если не ломается в бою.

Я схватил Павла за шиворот и потащил его к Финну.

— Сиди здесь, — сказал я пленнику, — а тебе, Финн, лучше обратить свой гнев на него, а не на меня. Но помни, Павел может нам еще пригодиться, хотя бы на тушеное мясо для похлёбки.

Финн скривился в улыбке, ведь ни он, ни я не хотели продолжения ссоры. Павел покорно уселся на корточки, но крутил тощей шеей туда— сюда, напоминая хитрую крысу. И тут меня осенило, и я обругал себя, презренного болвана.

— Куда вы направлялись, — спросил я, — прежде чем заметили наш корабль?

Его змеиный язык задрожал, он облизал сухие губы, и я демонстративно убрал руку за спину, под плащ, на пояс, что заставило его вздрогнуть.

— Вверх по течению, — ответил он плаксивым тоном, тихо, словно дуновение ветра, а затем, наблюдая, как я медленно достаю нож правды, торопливо добавил: — Предупредить саксов. Паллиг хочет твоей смерти, за то, что ты убил его брата.

— Ему не хватило мужества отомстить самому, — добавил я презрительно.

— Распни его, — посоветовал Финн, а затем, вспомнив, как сурово русы наказывают преступников, поклоняющихся Христу, добавил: — Вверх ногами.

— Иисусе, — простонал Павел, рухнув на колени, полагая, видимо, что он уже предстал перед Белым Христом, а на самом деле уткнулся в сапоги Финна и что-то бормотал себе под нос.

Финн захохотал, тыча ему носком сапога в лицо, пока я мысленно прибавлял эту очередную плохую новость к уже накопившейся куче неприятностей.

Опять пошел дождь, ветер задувал порывами и крутил водовороты, иногда набирая силу и напирая на нос или корму, так что корабль рыскал из стороны в сторону как упрямая лошадь. Течение тоже было сильным, и в конце концов я велел Тролласкегу вернуться обратно к восточному берегу, гребцы тяжело дышали. На том берегу росли более толстые деревья, там мы провели остаток дня, хирдманы отправились кто на охоту, кто заготавливал дрова, всех заботило, как мало осталось припасов, в особенности эля.

Эта остановка также дала мне время поразмыслить, когда же Один наконец примет мою жизнь в жертву, еще я думал о Торгунне и об остальных в Гестеринге, чем они там занимаются, и о сегодняшнем ночном происшествии, когда к нам подкрадывались Павел и его напарник.

Ночью, когда я заметил темную крадущуюся фигуру, я сначала подумал, будто это кто-то из моей команды рассчитывал овладеть Черноглазой, и пытался внушить себе мысль, что я так решил, потому как она очень ценна для нас. Однако, когда девочка внимательно оглядывала берег, словно пытаясь увидеть что-то знакомое, я замечал, как она бросала быстрый взгляд и на меня. И даже повернувшись к ней спиной, я ощущал жар ее глаз.

Хотя она была еще слишком юной, но достаточно зрелой, чтобы побратимы проявляли к ней интерес, еще она напомнила мне зверька, только что выбравшегося из своей норы в лесу и оказавшемся в незнакомом месте. Я замечал тоску в ее глазах — по лесам и холмам, по родине. Мне была знакома эта тоска, я скучал по фьорду, по мокрым скалам и туманной голубой линии гор на горизонте, все это я видел во снах, стоило сомкнуть глаза. Я старался не думать о ней, ведь это была тоска другого рода, но у меня плохо получалось.

Той ночью мы разожгли огромный костер, который поднял людям настроение, его свет отражался в реке, отблески яркого пламени окрасили темноту в кроваво-красные тона. Я увидел Черноглазую, когда остальные уже спали, храпели и похрюкивали; внезапно на фоне луны возник ее отчетливый силуэт.

Она повернулась, и отблески костра осветили тень улыбки на ее губах, таких пухлых, что я задумался — умеет ли она целоваться.

Глава 13

Со стороны лес кажется неподвижным, но оказавшись в нем, ощущаешь, что там все время что-то или кто-то движется и шумит; вот коричневая птица промелькнула в зарослях кустов, лиса осторожно крадется по мокрой луговой траве, грачи галдят в густых кронах деревьев, их недавно вылупившиеся птенцы пищат тонкими голосами, напоминающими голос Вороньей Кости.

Я наслаждался лесом, охотой и разведкой вдали от корабля и ворчащей команды, хотя стрелок из лука из меня никудышный — я скорее попал бы себе в ногу, чем подстрелил какую-нибудь дичь для вкусного варева.

Разведка куда важнее — днем ранее мы заметили тонкую нить дыма в бледно-синем небе, и это говорило о том, что там может находиться поселение, а значит и свежая еда, эль, а возможно даже и женщины, так что мы с Курицей осторожно и тихо пробирались через влажный туманный лес. На жаре нам докучали тучи насекомых.

Меня уже всего искусал гнус, постоянно приходилось выплевывать мошкару, я ощущал насекомых у себя в волосах, они лезли в глаза и нос, но все равно это не сильно меня раздражало. Временами наступала такая тишина, что мне казалось, будто я слышу, как раскрываются почки на деревьях, как кто-то шуршит под прошлогодней листвой. И как раз в такой момент я заметил краем глаза движение, будто промелькнул неуловимый эльф.

Я застыл и обернулся, Курица тоже замер, что-то мелькнуло в тени деревьев. Раздалась трель кроншнепа, один резкий и два более протяжных свиста, и я увидел птицу — небольшие изогнутые крылья, мелькали лишь их кончики; из ближайших зарослей тростника, сердито крякая, показалась дикая утка с выводком утят.

Курица приложил пальцы к губам, он не явно не хотел делать даже это движение, поэтому я продолжал стоять неподвижно среди ивняка, всматриваясь в заросли, струйка пота стекала по спине, всюду лезли насекомые, лишь их жужжание нарушало тишину.

Где сзади, удерживая «Короткого змея» против течения неторопливыми гребками, нас ждали побратимы, они остановились у восточного берега, потому что у западного было сильное течение. И сейчас я был уверен — мы здесь не одни, Курица тоже понимал, что рядом может находиться кто-то еще. Возможно, люди Паллига? Те двое, кто ускользнули от нас лодке, или тот, кто сбежал на берегу.

Я молил Одина, чтобы так все и оказалось, как вдруг заметил человека на расстоянии вытянутой руки за листвой кустарника.

Он был с непокрытой головой, темные волосы заплетены в косы, на лбу и щеках сажей нарисованы полосы, чтобы сливаться с листвой, словно пятнистый олень. Однако это означало, что этот человек настроен враждебно, ведь он прятался, его не разглядел бы даже зоркий глаз. Незнакомец держал в руках лук с наложенной на тетиву стрелой с большим зазубренным боевым наконечником, что явно указывало, на кого он охотится.

Кроншнеп снова пропел, зависнув над гнездом, рядом с которым прятался человек, и тот вздрогнул от неожиданности, а потом сообразил, что этим может себя выдать. Затем полоски на его лице распрямились, глаза округлились от удивления — он заметил меня.

Было уже не до стрельбы из лука, я бросил его и устремился вперед сквозь ивняк, пытаясь вытащить сакс из ножен на поясе. Враг, хмыкнув, попятился, чтобы попытаться выстрелить, но было уже слишком поздно. Ветки хлестали меня по лицу и цеплялись за одежду.

Он тоже отбросил лук и стал бешено размахивать стрелой, я врезался в него, схватив за руку, другой он вцепился в меня; тяжело дыша, мы оказались лицом к лицу, рыча от натуги, от него воняло луком, страх исходил от него волнами, пот выступил на лице поверх угольных полос.

Он пнул коленом и почти попал мне в пах, но я чуть повернулся, и удар пришелся по бедру. Нога одеревенела. Я подумал, что хорошо бы позвать на помощь, но крик мог бы привлечь и его товарищей, равно как и моих; он тоже это понимал, поэтому мы боролись молча, кряхтели и тяжело дышали, сцепившись, словно любовники в объятьях.

Онемевшая нога подогнулась, и в падении я увлек его за собой, мы рухнули сквозь ивовые ветки и кустарник; когда он приземлился на меня, мое колено оказалось между его ног, его кашель и сопение перешли в тихий и высокий вой — он выпустил мою руку с саксом и понял, что над ним нависла смерть.

Я замахнулся саксом и воткнул его, клинок слабо чиркнул по ребрам, прежде чем нашел свободное место между ними и погрузился в плоть по рукоять. Противник выпустил мою левую руку, и я зажал ему рот. Его глаза находились в нескольких дюймах от моих — огромные и круглые от отчаяния, он смотрел почти умоляюще, будто просил вытащить нож. На его нижней реснице застыла слезинка. Я сбросил с себя его обмякшее тело и уселся, чтобы отдышаться.

Безмолвный противник лежал на спине с открытыми глазами, пару раз он дернул ногой. Пальцы на одной руке слабо пошевелились, и это было похоже на прощальный жест.

В этот момент подкрался Курица, я вздрогнул и обернулся, словно испуганный олень, так что он замер с поднятыми руками, пока я его не узнал. Я сплюнул, избавляясь от кислого привкуса во рту, сморгнул и вытер пот, заливающий глаза; рой насекомых звенел, привлеченный железным запахом свежей крови, пропитавшей рубаху убитого из грубой неокрашенной шерсти.

— Впереди воины, — тихо прошептал мне на ухо Курица, его губы были так близко, что я чувствовал горячее дыхание. — Они притаились в спрятанных в камышах лодках, обтянутых кожей.

Глаза мертвеца были как у собаки, как у печальной, побитой, проклятой богами собаки. Надо бы обшарить его, от подмышек и до ступней, но я готов был поспорить, что при себе у него лишь пустая сумка. Финн или Рыжий Ньяль, или Хленни, обязательно обыскали бы его, не брезгуя перемазаться в крови и дерьме, чтобы найти все имеющиеся у него ценности, но мне не хотелось этого делать.

Мы подобрали его лук и стрелы, а затем Курица осторожно пошел вперед.

В камышах оказалось семь или восемь длинных рыбацких лодок из натянутых на деревянный каркас кож, в каждой по меньшей мере десять воинов. Если бы мы их не обнаружили, они могли бы внезапно обстрелять нас из камышей и в считанные секунды оказаться на борту «Короткого змея», и хотя враги не выглядели грозными бойцами — у них не было ни шлемов, ни кольчуг — зато они были полны отчаянной решимости и вооружены луками и короткими копьями. И возможно, у них даже имелся шанс на успех.

Пока же враги сидели тихо, пригнувшись, потея и хлопая насекомых, и тут внезапно поняли, что обнаружены. Моя первая стрела попала противнику в голову, чуть пониже линии грубо обрезанных волос, почти в ухо; он пронзительно закричал, резко и внезапно, будто камень бросили в тихую, медленно бегущую реку. Через мгновение он оказался в воде, дергаясь и пуская изо рта кровавую пену.

Мы выпустили в них все длинные боевые стрелы, около десятка, одну за другой, и если и промазали, то я этого не заметил. Затем, когда люди в лодках взвыли и завопили, стали выпрыгивать в воду, мы отступили и побежали; мы неслись со всех ног, громко смеясь на бегу, пока не миновали деревья и кустарник и не увидели «Короткого змея» — безмятежный, словно лебедь, корабль шел к нам на всех веслах.

Из-за выставленных на бортах щитов показались головы, побратимы в изумлении уставились на нас с Курицей; мы же, обняв друг друга, тяжело дышали, обливались потом, пускали слюни и хохотали — ведь нам удалось уйти целыми и невредимыми.

Чуть позже, когда мы подошли к тому месту, то обнаружили в камышах одну перевёрнутую лодку и четыре или пять мертвых тел, покачивающихся на поверхности. Ещё один лежал наполовину на берегу. Мне не хотелось пробираться сквозь заросли ивняка и искать того, кого я ударил ножом.

— Что ж, — сказал Финн, — вот мы и нашли источник дыма, который заметили ранее.

— А еще выяснили, что они настроены враждебно, — заметил Алеша, — даже после того как мы сняли носовую фигуру.

Я был согласен с ним, хотя, думаю, это не имело большого значения, потому что «Короткий змей» — не маленький хавскип или речное судно. Это длинный драккар, корабль, на котором ходят в набеги, и выглядел он так же дружелюбно, как лиса в курятнике, но мы, чтобы не пугать духов этой земли, все же сняли носовую фигуру.

— Почему они хотели напасть на нас? — спросил Ян по прозвищу Эльф, обращаясь к Павлу, чье рябое лицо при этом скривилось в улыбке.

— Может быть, приняли вас за жестоких грабителей, которые подвешивают людей за ноги и отрезают пальцы, — ответил он с горечью.

Тролласкег, услыхав это, отвесил Павлу такую затрещину, что тот упал и кубарем покатился вперед.

— Может быть и так, — добавил я, пока Павел угрюмо потирал спину и хмурился, — но, думаю, кто-то успел рассказать им, кто мы такие. И я думаю, это были твои друзья.

Финн заморгал, видимо, такая же мысль пришла в голову и ему, и он взревел, так что Павел отпрянул в ужасе.

— Нет, нет, сейчас они в таком же положении, как и мы, — захныкал он.

— Они считают вас налётчиками, которые угоняют людей в рабство, — прозвучал тихий голос, и все обернулись к Черноглазой, закутанной в мой плащ, она была похожа на греческую икону. — Когда вы идете вверх по реке на таком корабле, они думают, что вы идете в набег за рабами.

В ее словах была, конечно же, доля истины, хотя обычно викинги на драккарах не заходили так далеко вверх по реке, было проще купить рабов подешевле прямо в Йомсе, предоставив возможность вендам совершать набеги на полян, а полянам — на вендов. Иногда, как я слышал, их вожди даже нападали на собственные поселения или люди сами продавали себя в рабство, если им приходилось совсем туго и у них не было серебра, чтобы прокормить свои семьи.

Еще меня беспокоило отсутствие новостей о Рандре Стерки, о монахе с группой сорбов и мальчике. Именно поэтому надо было изо всех сил грести дальше, не отвлекаясь на остальные дела, так я и сказал. На это раздались недовольные голоса, воины изголодались по сыру, мясу и элю и желали исправить это недоразумение. Ведь они знали, что одно из моих прозвищ — Торговец...

Поскольку своим хмурым видом они показывали что это я во всем виноват, мне пришлось с ними согласиться. Я отобрал примерно тридцать человек, около половины команды, мы высадились на восточном берегу, а я приказал Тролласкегу отвести корабль на противоположный берег, где «Короткий змей» был бы в безопасности.

— Если увидишь, что мы удираем, будто дракон Фафнир поджаривает наши задницы, — сказал Хленни, хмуро уставившись на Тролласкега, — то ты уж постарайся привести корабль на расстояние прыжка от берега, иначе, когда я до тебя доберусь, тебе не поздоровится.

— А если я этого не сделаю, ты уже будешь мертв, — добродушно ответил Тролласкег, — и поэтому мне нечего бояться.

— Даже мертвый, — усмехнулся Хленни, обернувшись, когда мы двинулись вперед, — я буду тебя пугать. С головой под мышкой, с черным лицом, я все еще буду для тебя опасен.

— Было бы лучше, если бы боги не расслышали твоих слов, — заметил Рыжий Ньяль.

Мы без труда отыскали их поселение по тропинкам в камышах; были и другие признаки, говорящие о том, что где-то неподалеку живут люди: загоны для овец и обработанные пашни. Не совсем то, что нам нужно, как заметил Финн.

— Просто последуем на их крики, — прорычал Финн, таща за собой на веревке Павла со связанными руками, плетущегося, словно неуклюжая собака на привязи.

Неудивительно, что люди с криками бежали от нас, в ужасе размахивая руками, бросая коров и овец. Один мужчина, едва оглянувшись, бросил даже младенца, тот дрыгал пухлыми ножками и ревел, Хленни поднял малыша одной рукой, слегка подбросив его в воздух, а когда воин снял шлем, розовощекий и рыжеволосый мальчик заулыбался и загукал.

— Ему повезло, что это оказался Хленни, а не Финн, — смеясь произнес Рыжий Ньяль, тыча грязным пальцем в живот мальчика, и тот ухватился за палец. — Чтобы завоевать сердце ребенка или девы, надо рассмешить их, как говорила моя бабка. Этот малыш точно бы обделался, если бы Финн снял свой шлем.

— По-моему, уже, — посетовал Хенни, подозрительно принюхиваясь.

— Да неужели? — произнес Финн, увидев в этом возможность отыграться. — А я думал, что от Хленни всегда так несет.

Раздался дружный хохот, они были уверены в своей удаче, ведь там, где Орм-Торговец, там и добыча — серебро и золото. Я же не был так в этом уверен; мы шли в полном боевом облачении — в кольчугах, шлемах, со щитами и при оружии, кольчуги шуршали при движении, мы прокладывали себе дорогу сквозь изгороди и загоны, направляясь туда, где спрятались жители — на холм, за частоколом из бревен. Кроме того, мы с Курицей убили несколько их мужчин; мы еще не успели подойти на достаточное для окрика расстояние, как ворота крепости с грохотом захлопнулись.

Мы остановились в нерешительности. Хотя поселение и было небольшим, но укрепления казались внушительными — бревна частокола почернели от старости, но выглядели крепкими, над воротами — большая башня с деревянной крышей. Над частоколом виделись лишь головы и плечи защитников и их копья.

— Ты ярл, поэтому тебе и говорить с ними, — произнес Воронья Кость, слегка вздрогнув от взгляда, которым я его одарил.

— Именно так, — согласился я, — Подождите немного. Пока можете развести огонь, а я выучу их язык. Возможно, Финн приготовит вам похлебку, пока будете ждать.

— Я-то не против, — ответил Финн, если мне принесут воду и кто-нибудь накопает корений, и конечно, если Курица подстрелит какую-нибудь вкусную дичь.

— Хотя, думаю, мы можем заставить Павла поговорить с ними, — не унимался Воронья Кость.

— Да, — проревел Финнлейт, прежде чем я успел ответить, — но доверишься ли ты этой мелкой крысе?

— Я привел с собой Павла потому, что мне спокойнее на душе, когда он рядом, под присмотром и на веревке, — уточнил я, и Воронья Кость, услышав это, нахмурился и кивнул. По-своему он, конечно же, был прав, ведь у нас не было другой возможности раздобыть пищу и выпивку, хотя все это мне не нравилось.

Хленни, Рыжий Ньяль, Стирбьорн и я, а также Финн, ведущий Павла на веревке, вышли вперед, последнего я взял потому, что не хотел терять его из виду; еще мы взяли Финнлейта и Оспака, — они прикроют нас щитами, в случае если дела пойдут совсем худо. Каждый шаг в то сторону, где могут достать стрелы, заставлял сжиматься мою задницу. Когда мне показалось, что мы подошли на достаточное расстояние, чтобы нас услышали, и при этом могли не орать во весь голос, я остановился и окликнул их.

Показалась голова в синей шапке, подбитой мехом, возможно, эта шапка показывала высокий ранг владельца, потому что остальные были с непокрытыми головами. Из-под синей шапки кустилась жесткая седая борода, в которой скрывались тонкие губы.

Это был суровый с виду человек, их старейшина, похоже, ему самому приходилось немало трудиться, несмотря на синюю шапку с мехом, и даже с такого расстояния я отчетливо видел его грубое лицо, испещренное морщинами — следами забот и непогоды.

— Мы пришли торговать, — прокричал я, понимая, как глупо звучит эта фраза — зачем же мы тогда убили полдюжины его людей, что было ощутимой потерей для такого небольшого поселения. Он незамедлительно это припомнил, и я удивился, когда услышал его ответ на норвежском.

— Кажется, от тебя сегодня не будет толку, крыса ты христианская, — ехидно произнес Стирбьорн и отвесил Павлу пинок, от которого тот вскрикнул.

— Убирайтесь прочь, работорговцы, — добавил Синяя шапка, слабый встречный ветер доносил его отчетливый голос. — Здесь для вас не будет легкой добычи.

— Я ищу монаха. Греческого. С ним мальчик.

На мгновение повисла тишина, мы стояли и потели, над нами кружилась мошкара.

— Они от тебя сбежали? Что ж, хорошо, — последовал ответ.

Я вздохнул. День предстоит длинный и трудный.

— Мы можем торговать, — начал я опять, пытаясь скрыть усталость и отчаяние в голосе.

Но тут Хленни внезапно шагнул вперед и поднял рыжего мальчика, чтобы всем было видно. Мальчик хихикнул и радостно засмеялся.

— Видите? — проорал Хленни. — Мы не причинили ему вреда.

Закричала женщина, видимо, его мать, я попробовал представить себе, как муж объяснял ей, почему он сбежал, бросив сына.

Хленни двинулся вперед, и кто-то позже, я вроде бы припомнил, что это был Рыжий Ньяль — неуверенно окликнул его, но Хленни шагал дальше, с ребенком на руках, дошел до самых ворот и опустил мальчика на землю.

— Не огрызайся на гостей и не гони их за ворота, — произнес Хленни, ухмыльнувшись и взглянув на Рыжего Ньяля. — Как любила говорить твоя бабка.

Мальчик проковылял немного, и потеряв равновесие, шлепнулся на живот, прополз, затем поднялся на ноги, неуверенно покачиваясь. И наконец, почувствовав себя покинутым, заплакал.

— Будь осторожен и безмолвен, заходя в жилище — проворчал Рыжий Ньяль. — Внимание поможет избежать беды.

Сверху раздался резкий, пронзительный женский вопль, было трудно понять, из-за чего женщина закричала.

— Твоя бабка, — Хленни с улыбкой обернулся к Рыжему Ньялю, — была…

А затем кто-то сверху швырнул на Хленни камень.

Камень был большой, размером с глупую башку Хленни, удар пришелся в то место, где шея переходит в плечо, хруст был достаточно громким, но еще громче прозвучал наш яростный рев. Хленни повалился лицом вниз, и Рыжий Ньяль бросился к нему.

Со свистом и шипением полетели стрелы, некоторые впились в мокрую траву. Финнлейт в последний момент смог ухватить Рыжего Ньяля, когда тот проскочил мимо, и удерживал его, хотя тот старался вырваться и отбрыкивался, пока Оспак не встал перед обоими и не заслонил щитом.

В конце концов, совместными усилиями мы оттащили Рыжего Ньяля из зоны досягаемости стрел, он осел на землю, грыз костяшки пальцев и дрожал, уставившись на лежащего без движения Хленни.

Ворота чуть приоткрылись, из них выскочили люди, кто-то подхватил ребенка, остальные взяли Хленни за ноги, затащили его внутрь и быстро скрылись за воротами, пока мы с Финном не бросились крушить им головы и проливать кровь.

Мы сидели, словно волки после неудачной охоты, все потели и тяжело дышали, разинув рты, ошалев от внезапной потери.

— Возможно, он еще жив, — осмелился произнести Стирбьорн. Все понимали, что он сказал так о человеке, на которого ему наплевать. — Может, они пожалеют о сделанном и перевяжут его рану.

Остальные промолчали. Я моргал, смахивая пот с ресниц, и постарался хорошенько все обдумать. В конце концов мысли стали заплетаться, как клубок спаривающихся змей. Я поднялся и двинулся обратно к тому месту, откуда говорил с Синей шапкой.

Я чуть не вскрикнул, когда что-то промелькнуло над частоколом, шлепнулось о влажную землю и подкатилось почти к моим ногам. Незачем было опускать взгляд, я знал, все мы уже поняли, что это голова Хленни.

Рыжий Ньяль взвыл так, что жилы на его шее натянулись канатами, он взревел, и на его губах выступила пена, пока что-то не лопнуло у него в горле и он не харкнул кровью. Повисло долгое молчание, и я кивком головы отправил длинноногого Коге к остальным, чтобы тот показал им окровавленную, изувеченную голову Хленни. Шея была грубо обрублена, с краев свисали лоскуты кожи, и это решило судьбу этого проклятого места.

Хленни. Ушел от нас. Он был одним из ветеранов Обетного Братства, принес присягу задолго до меня, пережил все невзгоды, брошенные нам богами, и погиб от камня из грязных рук простого землепашца, облаченного в шкуры тролля.

— Не думаю, — с горечью сказал Финн Стирбьорну, — что они решили перевязать его раны. Или пожалели о сделанном.

Тогда Рыжий Ньяль поднял голову, его взгляд изливал на поселение поток ненависти и горечи, а глаза смотрели твердо и были холодными как лед.

— Они пожалеют, — прохрипел он.

В конце-концов я отыскал Синюю шапку. Он находился в христианском храме. Местные жители были христианами и построили этот храм наполовину из камня, думая, что найдут там защиту в трудные времена. Но они никогда не сталкивались с Обетным Братством, с волками, жаждущими мщения.

Мы не спешили, месть должна быть холодной, как старая блевотина. Дождь продолжал моросить. Я собрал почти всю команду, оставив на корабле всего десятерых; побратимы построились за щитами напротив деревянной стены, вне досягаемости стрел. Дождевые капли стекали по носовым пластинам шлемов, просачиваясь сквозь звенья кольчуги, влага попадала на рубахи под доспехами.

Мы стояли молча, что несколько разочаровало защитников крепости; я отправил хирдманов срубить подходящее дерево. Топоры ритмично застучали, этот звук наверняка показался людям, прячущимся за стеной, ударами погребального барабана, и они прекратили выкрики и издевки.

— Ну, — прорычал Финн, когда воины вернулись, с трудом таща мощный ствол, заостренный с одной стороны. — Как поступим, ярл Орм?

Вопрос удивил воинов, ведь они считали решенным, что под прикрытием щитов мы выбьем ворота тараном, а затем ворвемся внутрь. Осталось лишь придумать, какие оскорбления и проклятия орать в бою, потому что это было привычным делом для Обетного Братства.

Финн знал меня лучше всех, даже лучше, чем Воронья Кость, который поглаживал безволосый подбородок, словно какой-нибудь старый ярл, принимающий важное решение, знающий больше, чем некоторые опытные воины из его команды.

— И тебя не волнует, принесет ли это нам славу или бесчестье, — произнес он, и побратимы сдвинулись плотнее, чтобы лучше слышать.

Я признался, что делал это и раньше. Я, как и любой мужчина, требовал к себе должного уважения, когда необходимо. В конце концов, Один научил меня честно добывать славу, она как острый меч, способный поранить неосторожного владельца, если тот будет пользоваться им недостойно. Я так и сказал, и Абьорн слегка поморщился.

— Ты с чем-то не согласен? — вызывающе спросил Финн, и Алеша ухмыльнулся. Один ярл огрызается на другого — видимо, так он подумал.

— Мне кажется, это не совсем правильно, — признался Абьорн, ему поддакнул юнец Стирбьорн, весь в нетерпении, как молодой жеребенок, оказавшийся впервые под уздой.

— Репутация для мужчины — все, — пробормотал он, — честная слава — все, что у нас есть.

— Когда-то и я так думал, — ответил я. — Нас связывает клятва Одину. Но она же нас и разъединяет, потому что заставляет поступать так, как мы не делали раньше.

— Значит, мы разнесем эти ворота словно бешеные быки, — радостно добавил Воронья Кость. Стирбьорн что-то буркнул, и Абьорн медленно кивнул.

Замысел был достаточно прост. Воины побежали вперед, с поднятыми щитами и громкими криками, над частоколом показались головы, и на нас обрушился шквал стрел, но никто не пострадал, мы даже подобрали парочку.

— Наконечники для охоты, — с удовлетворением в голосе заметил Финн.

Я так и думал. На нас с Курицей эти люди истратили все свои боевые стрелы. От охотничьих стрел мы вполне могли защититься.

Казалось, небо опустились еще ниже, словно чайка — серая, жирная и уродливая, усевшаяся на кладку в гнезде. Десяток воинов во главе с Финном отправились в лес с веревками и топорами, оттуда раздавались стук по дереву. Они мастерили лестницы из стволов и веревок, под кольчуги они надели несколько рубах, некоторые — до четырех. Затем они обошли лесом частокол до противоположной стороны поселения.

Я отправил людей ломать ворота тараном, воины укрылись щитами, оттуда раздавалось натужное пыхтение и ворчание и пахло страхом. На нас бросали камни, стрелы стучали о щиты, впиваясь в дерево, либо отскакивали, подпрыгивая, словно бешеные змеи.

Пока ворота гудели, словно массивный колокол, с противоположной стороны Финн и его люди прислонили лестницы к стене и легко перелезли через неохраняемый частокол. Их было всего двенадцать, но опытные бойцы в кольчугах и со щитами двигались молниеносно, словно рысь на охоте, сокрушая все на пути к засову на воротах.

Увидев этот смертоносный отряд облаченных в железо воинов, жители поселения запаниковали. Побратимы быстро пересекли площадь, перепрыгивая через лежащие бревна, разбрасывая в стороны кудахтающих кур, расталкивая повозки, пиная корзины; в кого-то из них уже впились стрелы, которые могли бы пробить кольчугу и один или два слоя одежды под ней, но никак не четыре рубахи под железными кольцами.

Побратимы выглядели, как утыканные иголками стальные ежи, стрелы не причиняли им вреда, и это сломило волю защитников, они с воплями бросились во все стороны, бросая в панике вилы и охотничьи копья.

Когда наконец удалось открыть ворота, я увидел вопящую от ужаса толпу, разбегающуюся во все стороны, для нас они были словно мыши для котов, всё, на что они способны, — бежать в ужасе перед побратимами Обетного Братства, пылающими гневом и желанием отомстить за Хленни Бримилля.

Мелькали стрелы, и мне приходилось пригибаться, я был без шлема из-за медленно заживающего шрама на лбу и невезучего нежного носа. Я вспомнил слова своего отца Гуннара, когда-то он проорал мне в ухо: «Если нужно выбрать что-то одно из брони, выбери шлем. Никогда не иди в бой с открытой головой».

Но Коге шлем не помог, стрела, пролетевшая мимо меня, вошла в него с влажным, протяжным чмоканием. Я оглянулся. Долговязый Коге покачнулся и стал заваливаться назад, изо рта торчала стрела, жидкие растрепанные волосы выбились из-под шлема. Захлебываясь собственной кровью и зубами, судорожно пытаясь выдернуть древко стрелы, он уже был мертв, даже когда булькал и валился на землю.

Я заметил лучника и бросился к нему, пока тот накладывал на тетиву другую стрелу. В руке у меня был великолепный клинок, подарок ярла Бранда. Я сделал выпад в последний момент, как только достиг врага, потому что знал, как поступит лучник.

Он ухватил стрелу одной рукой и ткнул ей в меня, я отразил ее по дуге и отвел клинок вниз и вправо, а затем всей массой врезался в него плечом, так что тот подпрыгнул и отлетел назад, приземлившись на задницу. Лучник все еще барахтался, пытаясь подняться, словно жук, оказавшийся на спине, когда я рубанул его между шеей и плечом.

Крики и вопли пронзали воздух, почти заглушая тонкий и звон колокола. Я едва заметил, скорее почувствовал тень впереди и резко отпрянул. Мужчина рухнул на землю, топор, видимо, предназначавшийся для моей непокрытой головы, выпал из его руки, затем на него наступил Стирбьорн, ухмыляясь, сжимая в руке сакс, густо покрытый кровью.

— Христианский храм, — произнес он, кивнув в сторону постройки, и я сообразил, что звонарь пытался собрать оставшихся защитников внутри. Все еще ухмыляясь, Стирбьорн пропустил меня вперед, и я подумал, что он спас мне жизнь.

Звонарем оказался Синяя шапка, но к тому времени, как я до него добрался, он уже погиб. Такое же кровавое безумие, какое случилось на Сварти, охватило сейчас моих побратимов. Воины двигались как мрачные тени и только и делали, что убивали. Никакого грабежа, никто не насиловал на пыльной земле женщин, лишь убийства.

Я шел сквозь все это кровавое безумие словно во сне, мой путь пересек Уддольф, преследуя кричащего от страха подростка, который бросился к стене дома, но Уддольф пригвоздил его копьем с такой силой, что древко обломилось, а мальчишка, прибитый к стене, орал и извивался, словно червяк на крючке. Уддольф с криком ткнул в окровавленное лицо сломанным древком.

Оспак отпихнул девицу, молящую его на коленях, и двумя ударами отрубил голову ее матери. Из обрубка шеи выступил желтый костный мозг.

Внутри христианского храма было темно и тихо, я прислонился к раскрашенной стене, пока глаза привыкали к полутьме, а уши — к тишине, впитывая ее как бальзам.

Затем я увидел, что под крестом, на котором висел их Распятый бог, стоит Рыжий Ньяль. Склонив голову, он тяжело дышал, как бык после случки. У его ног лежало тело Синей шапки, и я бы его не узнал, если бы не шапка, потому что Рыжий Ньяль поступил с ним совсем скверно.

— Хленни…

Я последовал за взглядом Ньяля и увидел лежащее тело, оно было какое-то странное, короткое, без головы, аккуратно завернуто в чистую холстину. Рядом — окровавленное тело священника в коричневой рясе и с выбритой головой; похоже, его зарубили прямо во время молитвы, когда он стоял на коленях.

Они все-таки перевязали рану Хленни. Просто слишком поздно.

Ньяль с отупевшим, остекленевшим взглядом чуть покачнулся, у него уже не было сил убивать, но это не имело значения, потому что все и так были мертвы. Я понимал — так нельзя. Убили всех, даже собак, коз и кур. Все живое.

Затем, уже не помню как, я оказался в длинном доме, вероятно, здесь собирались жители поселения, потому что я не заметил там каких-либо знаков власти вождя. Тем не менее, этот дом был чем-то похож на мой собственный, и на меня нахлынули теплые воспоминания, я жадно впитывал их в надежде на то, что они заслонят меня от творящегося вокруг кошмара.

Посередине — очаг с остывшим пеплом, запах и аромат старых деревянных столбов и балок напомнил запах Гестеринга, еще невредимого. Сейчас весна, все наливалось соком и живительной влагой, солнце снова вернулось на небосвод, мы вытаскивали наружу меховую одежду, шкуры и постели, чтобы выбить вшей и блох. Мужчины работали обнаженными по пояс, хотя еще было прохладно; еды хватало, но запасы эля уже подходили к концу.

Следующее за весной лето было довольно скудным временем года — сезон перед сбором урожая, жаркое солнце стоит высоко, а незадачливый фермер мог помереть с голода, жуя одну траву.

Мы отгоняли овец и коз на высокогорные пастбища, но не на те, что предназначались для лошадей; овцы и козы съедали всю траву до земли, без остатка, но они давали нам шерсть, чтобы женщины могли ткать полотно, а также молоко, из которого делали творог и сыр; из молока мы изготавливали и скир. Я помню, как помешивал деревянной ложкой толстый слой сквашенного молока с сывороткой, белый, как кожа девицы.

Но все это обернулось черными обугленными бревнами и пеплом. Если все будет хорошо, то в Гестеринге скоро возведут новый длинный дом, и моим домочадцам будет где укрыться от непогоды, деревянные столбы и балки будут пахнуть свежим деревом и смолой, но на приготовление скира уже не останется времени, как и не будет возможности просушить меха и постели.

Вопль снаружи вернул меня обратно в этот странный, полутемный и мертвый зал; кто-то ворвался внутрь, увидел меня и отпрянул. Меня бросило в жар, ноги одеревенели, но герой саг, Орм Убийца Белого Медведя, предводитель знаменитого Обетного Братства, победитель чешуйчатых болотных троллей, укротитель легендарных степных амазонок, стоял посреди пустого зала и смотрел на холодный очаг, чуть не плача.

Снаружи те, у кого еще оставались силы, напрасно рыскали в поисках жертв, заторможено двигаясь в густом, словно мед, воздухе. Я пробирался через кровавое месиво и дерьмо, через беспорядочно наваленные тела, сапоги чавкали, погружаясь в кровавую грязь.

Я остановился лишь однажды, когда хотел перешагнуть через детское тельце. Мальчик с пухлыми ручками и ножками, рыжими волосами казался таким маленьким и беззащитным, и хотя его голова была обильно залита кровью, я разглядел, что малыш держит во рту большой палец. Этими же губами он улыбался Хленни Бримиллю, а теперь по ним ползали мухи.

Глава 14

По обоим берегам простирались невысокие холмы с лиственным лесом, где преобладали ивы и вязы, кое-где проглядывали березы, встречались и заросли кустарника, полные дичи. «Короткий змей» упрямо сопротивлялся речному течению. Но гребцы на этот раз не пели обычные песни, как и не было на лицах радости после удачного набега, хотя совсем недавно они ворчали и горели желанием пополнить скудные запасы пищи и эля.

Теперь у нас были бобровые, беличьи и куньи шкурки, тюки груботканого полотна, обернутые смазанными жиром овечьими шкурами, чтобы защитить ткань от дождя; всё это зимой соткали женщины того поселения, а еще мы забрали тюки с овечьей шерстью.

Теперь у нас было вдоволь баранины и говядины — мы зарезали там всю скотину. Также мы взяли бочонки с маринованными овощами и запечатанные воском горшочки с медом. Еще мы нашли немного эля, но он был старый и горчил. У них нашелся даже хмельной напиток из далекого Хольмгарда, похожий на молодое вино, но со ржаным вкусом; но всего этого было недостаточно, чтобы перебить приторно-горький вкус кровавой бойни, которую мы учинили в том безымянном поселении.

Мы так загрузили «Короткий змей» добычей, что иногда корабль опасно кренился. Нам казалось, что богатая добыча была лучшим оправданием нашему поступку. Для некоторых единственным оправданием было положить тела Хленни и Коге на колоду из бревен, которые мы выломали из домов, к их ногам мы бросили Синюю шапку.

Затем мы облили колоду ламповым маслом, истратили все запасы, и хотя стоило оно недешево, но мы лили масло как воду, и нас это нисколько не беспокоило. Масло посвящалось Фрейру, чтобы жаркое пламя унесло Хленни и Коге прямо к Одину. Этот маяк будет пылать еще долго, как пробормотал кто-то из побратимов.

Эти двое оказались нашими единственными погибшими. Ворчун Гудмунд получил неглубокую рану вилами в живот, а Яну Эльфу, к его досаде и позору, досталось от женщины — она врезала ему деревянной лопатой, и сейчас Ян отсвечивал большим фиолетовым синяком.

Мы устроили там настоящую резню, убив сто семьдесят четыре человека, в том числе всех женщин и детей. Сейчас все мы испытывали болезненное состояние, словно похмелье после доброго пира, когда люди рассказывают о том, что там было, а ты ничего не можешь вспомнить. И на протяжении следующих нескольких дней во рту все еще ощущался вкус пепла, а разум сковывало какое-то отупение.

Хуже всего, по крайней мере для меня, было то, что пролилось слишком много крови, и вся она словно ухнула в глубокую черную дыру в земле, в бездну, о которой брат Иоанн всегда меня предупреждал, туда мне рано или поздно придется спуститься. Я видел эту бездну в ту самую ночь, когда рвал зубами горло берсерка.

Я чувствовал себя носовой фигурой — ощерившимся зверем из дерева, который мог лишь рычать и кивать, в знак одобрения того, что сделано. Я взглянул на носовую фигуру — ее с гордостью установили снова — уже поздно умиротворять духов этой земли. Теперь пусть они просто нас боятся.

Мы миновали поворот и увидели поселок, и почувствовали его запахи. Это было большое поселение на западном берегу реки.

Перед нами раскинулся, как сказал Павел, вендский бург под названием Штетено. Мы все еще держали пленника на веревке, его привязывали либо к кому-то из нас, либо к мачте, когда все были заняты; с его лица не сходила елейно-покорная улыбка, и при виде поселения он ехидно ухмыльнулся, вытаскивая острой костью застрявшие волокна говядины из редких зубов.

— Они недолюбливают тех, кто живет на восточном берегу, — сказал он. — Возможно, даже поблагодарят вас за то, что прикончили тех троллей в поселении.

— Неужели ты веришь этому хорьку? — прорычал Стирбьорн, и я перевел взгляд с Павла на него.

— У меня есть острый ножик, который поможет узнать правду, — ответил я, Павел нахмурился и опустил глаза на перевязанную руку.

Стирбьорн рассмеялся, а я повернулся к юноше и вручил ему длинный сверток, обернутый куском шелка, когда-то голубого, но выцветшего на солнце. Он с изумлением взглянул на мой дар, потом взял в руки, ощутил вес, и наконец, удивленно свистнул, когда понял, что это шелк.

— Говорят, его делают черви, — усмехнулся он. — Я видел червей, и они производят только дерьмо, и еще они — хорошая наживка для рыбалки. Удивительно, когда мне вручают меч, завёрнутый в ткань ценой в половину стоимости ножен.

— Шелк можно продать или обменять, а клинок поможет тебе добиться того, чего хочешь. Это подарок твоего дяди, конунга Эрика, он поможет тебе вернуться домой, — прорычал я, грубее, чем рассчитывал. — И еще, я отпускаю вместе с тобой Павла, пользы от него — как от дырявого ведра. Что ты будешь делать с этой крысой и будешь ли ему доверять — теперь твоя забота.

Я решил наградить Стрибьорна за тот случай в поселке, мы оба знали за что. Когда корабль легко скользнул и коснулся, словно в нежном поцелуе, одного из деревянных причалов, юноша со смехом перепрыгнул на дощатый настил и взмахнул рукой. Павел, менее ловкий и более нетерпеливый, соскочил с корабля, изрыгая проклятия, избавился от веревки и бросился прочь.

— То, что сейчас произошло, это и есть мудрость ярла? — спросил Финн, внезапно оказавшийся рядом; гребцы в это время укладывали весла, остальные, суетясь, швартовались к пристани. — Это и есть твой замысел? Я должен последовать за юнцом и прикончить его?

Уже пролито достаточно крови, чтобы утолить даже жажду Одина, так я ему сказал. Он лишь пожал плечами.

— Что ж, в этих краях найдется немало желающих перерезать ему глотку, задолго до того, как он доберется до конунга Эрика. И тогда, конечно же, у нас найдутся подходящие слова для ярла Бранда.

Я думаю, возвращение Колля было бы достаточным утешением для Бранда. Я наблюдал, как Стрибьорн затерялся в толпе на деревянных мостовых за пристанью. Он был высок, гибок, но еще несколько нескладен, и пусть племянник Эрика старался выглядеть величаво, ему все же чего-то недоставало, я думаю, он тоже это понимал, и это его угнетало. Тем не менее, мне казалось, что сдохнуть здесь с перерезанной глоткой — не его судьба.

Побратимы легко сошли на дощатый настил причала; обычно причал находится гораздо выше, приходилось карабкаться на половину человеческого роста, но сейчас река разлилась.

— Да, — проворчал Тролласкег, заметив, как я смотрю на обещающее дождь небо. — Я тоже чувствую запах бури. За тем туманом — горы, могу поспорить, что Тор скачет по ним вверх и вниз, и мечет молот Мьельнир во все, что видит.

— Неважно, — перебил его Воронья Кость, возбужденный от волнения, — сегодняшнюю ночь мы проведем под крышей — в сухости и тепле.

Услышав это, побратимы возгласами одобрения согласились с ним, они были рады возможности высушить одежду и обувь перед горячим очагом, приготовить как следует мясо и хлебнуть доброго эля, чтобы прогнать кровавое облако, которое все еще висело над нами, словно рой черных мух.

Я злился еще больше, чем показывал. Подельники Павла ускользнули от нас, и он говорил, что они поднимались вверх по реке, чтобы предупредить саксов о нашем прибытии.

Я подумал, если мы придем без оружия и с пригоршнями серебра, саксы не так сильно бы нас опасались. Странно, но мы были одни на причале, люди настороженно повернулись к нам, словно дворовые собаки, ожидающие объедков, другие выглядывали из темных, низких дверных проемов. Кроме этого я заметил рослых воинов в кожаных доспехах и с копьями, перед ними шел человек с посохом.

— Нам приготовиться к бою, ярл Орм? — спросил Алеша, я покачал головой.

Пока никто к нам не подошел — ни торговец, ни воин, и я не имел понятия, как себя вести, я чувствовал себя насекомым в янтаре.

Я приказал достать и разложить товары — меха и ткани, чтобы местные жители убедились в наших мирных намерениях, торговля к тому же сулила им прибыль и должна была развеять опасения. Пот заливал мне лицо и скользил холодным ручейком по спине.

Мы сидели на причале и дрожали под дождем, побратимы становились все более раздраженными и беспокойными, хмуро поглядывая на меня, но я хотел удостовериться, что здесь к нам отнесутся более-менее дружелюбно, прежде чем отпустить этих крикунов, которые тут же разбегутся по всему поселку.

Мы вдыхали запахи жареных ребер и похлебки, кипящей в котлах, слышали выкрики рыбаков, продающих свежевыловленных угрей, которых тут же разделывали и готовили. Чайки с криками кружились над головами, и Бьяльфи проворчал, что даже чайки питаются здесь лучше, чем Обетное Братство.

Какой-то человек шагал по деревянному настилу, не поднимая взгляда, пока не заметил нас, и тут он понял, что оказался один, пересек невидимую черту, удерживающую всех остальных. Он так растерялся, что ухнул с настила одной ногой в грязь, потеряв там свой башмак, когда выдергивал ногу. Проклиная все, он выловил его и ускакал прочь.

Затем к нам с хохотом побежал ребенок, размахивая руками и раскрыв рот, мать в конце концов догнала его, крепко схватила и сердито посмотрела на нас, будто мы во всем виноваты. Даже собаки опасались к нам приближаться и приглушенно рычали, опустив мохнатые хвосты.

Густые запахи снеди и выпивки, всего того, чего мы были лишены довольно долго, сводили нас с ума, все это находилось так близко, только руку протяни, в нос пробирался аромат жареной рыбы, горячих печей и свежесваренного пива, а еще — вонь выгребных ям и куч с отбросами. Кто-то заворчал, и Мурроу громко заявил, что если сейчас же не отведает хлеба, жареной рыбы и эля, то сожрет первую попавшуюся собаку, вместе со шкурой и хвостом.

Затем человек с посохом направился к нам. Побратимы рассмеялись, подшучивая над Мурроу — еда идет прямо к нему в руки. Седобородый был в добротной одежде с красной вышивкой, поверх — синий плащ, застегнутый на одном плече массивной булавкой. Старик казался взволнованным, он остановился и уставился на нас.

— Добро пожаловать, — наконец произнес он.

Я обратил внимание на его украшенный искусной резьбой посох, в качестве набалдашника — желтый камень в форме луковицы.

— С вас не возьмут сбор за стоянку, — произнес он, выплевывая слова на норвежском, словно собака, клацающая зубами в попытке схватить пчелу.

— Сбор? Какой сбор? — спросил Тролласкег, выпятив подбородок.

— Плата за стоянку, — пояснил я, и он сплюнул, целя в посох, но промазал.

Длинноносый бородатый посланник стоял неподвижно, продолжая разглядывать нас.

— Я никогда не плачу за стоянку, — вызывающе заявил Тролласкег, скрестив руки на груди.

— Он сказал то же самое, — устало ответил я, и Тролласкег, не понимая, выиграл он или нет, удовлетворенно хмыкнул и кивнул, решив, что он все же взял верх.

Посланник отрывисто кивнул и пошатнулся, почти сбитый с ног торговцами, внезапно налетевшими беспорядочной толпой, мелкие торгаши быстро разложили товары — драгоценности и безделушки — на темной ткани или войлоке.

У них были костяные расчески, булавки и броши, некоторые из слоновой кости, немного серебрянных украшений из Серкланда — серебряные серьги с янтарем и драгоценными камнями. Побратимы Обетного Братства столпились вокруг и устроили обмен, менялись даже на рубленное серебро, потому что суровые с виду воины с жесткими бородами были жадными до блестящих безделушек, словно сороки.

Я заметил, что торгаши тоже довольны, и пусть все их драгоценности были обычными стекляшками, но для каждой придумана своя история, переходящая из уст в уста. Если бы все истории об их товаре были чистой правдой, то каждая безделушка обладала невероятной магической силой, с ее помощью можно зачать сыновей в самой бесплодной матке и сделать член мужчины твердым как ствол дуба, из которого вырезают киль для драккара, для этого женщине достаточно носить эту безделушку на шее.

Мужчины верили в то, во что хотели верить, и в этом их слабость, которую можно использовать, как и любую другую. Богам это известно, и Одину в особенности.

Побратимы постепенно разбредались в поисках еды, эля и женщин. Я некоторое время торговался за меха и полотно, чтобы сбыть их по приемлемой цене; хотя понимал, что торговцы просто меня грабят; даже несмотря на то, что еще слишком рано для кораблей с товарами вверх по реке. Раз уж мы взяли все это в набеге, то я подумал, не имеет значения, какую прибыль мы получим от продажи, во всяком случае, я был рад избавиться от всех этих товаров и связанных с ними воспоминаний.

Я как раз заключил сделку, плюнув в ладонь и пожав руку торговцу, когда ко мне сквозь толпу пробился Абьорн, откусывая насаженные на деревянный прутик куски мяса. Он кивнул головой через плечо и заговорил.

— Кто-то хочет перекинуться с тобой словечком, — произнес он.

Мясо сочилось жиром, и я взглянул ему за спину. Там стоял седобородый с посохом в руке. Торговец, с которым я только что разговаривал, с опаской оглянулся на старика и оборвал свой рассказ. Я спрашивал этого торговца, как и остальных, о греческом священнике и белобрысом мальчике с севера, и им ничего не стоило рассказать, ведь они наверняка здесь побывали, но местные жители не хотели признаваться.

— Торговец Касперик желает говорить с тобой, — пробормотал седобородый.

— Кто такой Касперик? — спросил я, и посланник удивился и раздраженно поднял бровь.

— Это тот, кто хочет тебя увидеть, — важно произнес он, и Финн зарычал на него, словно пес.

— Тогда я должен достойно облачиться, чтобы посетить такого уважаемого человека, — ответил я, прежде чем Финн надумал швырнуть седобородого в воду.

Я повернулся к Тролласкегу.

— Принеси-ка синий плащ из моего морского сундука и застежку вместе с ним, — громко велел я.

Он нахмурился и сунул мне вещи медленно и с застывшим от досады лицом, и прежде чем он успел заявить, что он мне не трэлль, чтоб я сдох, я подтянул его ближе.

— Верни всех на борт и будь начеку, — прошептал я. — Ослабь швартовы. Я возьму с собой Финна, Воронью Кость и Рыжего Ньяля, и если все будет хорошо, отправлю Воронью Кость обратно. Если же нет, то вернется Рыжий Ньяль. Как только увидите его, отталкивайтесь от пристани и гребите вверх по течению. Проверь, чтобы девчонка находилась на борту.

Тролласкег удивленно моргнул и кивнул. Река разлилась, и будет нелегко грести против течения.

— Можно мне сойти на берег? — раздался голос, и мы обернулись к Черноглазой. На ней была рубаха Яна Эльфа, потому что он самый низкорослый в команде, но все равно эта рубаха скорее напоминала платье, доставая до самых икр.

Я покачал головой.

— Может быть позже, — ответил я, и она буквально утопила меня в черных глазах, заставив устыдиться даже такой дружеской лжи.

— Мы должны пойти в боевом облачении, — огрызнулся Финн, и я опять помотал головой, не сводя с нее глаз.

Нет смысла провоцировать местных жителей и напрашиваться на неприятности. Мечи, как и полагается, но не кольчуги, шлемы, щиты и большие секиры. Финн хмыкнул — видимо, я его не убедил.

— А в чем проблема? — вмешался Онунд, оглядываясь, пока седобородый посланник нетерпеливо постукивал посохом.

Мы поднялись вверх по реке на длинном драккаре, зарево пожара в поселении, которое мы спалили, окрашивало небо позади нас, враги предупредили всех о нашем приближении. Даже учитывая то, что племена с западного берега враждовали с живущими на восточном, торговцы безделушками исчезли бы отсюда при виде нас, как и все остальные, словно снег с освещенной солнцем поляны. И все же они до сих пор здесь, торгуются и обманывают, как будто ничего не боястся, хотя им потребовалось не меньше двух часов, чтобы проявить дружелюбие.

Онунд размышлял об этом вслух, хмурясь, после чего Черноглазая снова оказалась в центре внимания.

— Им сказали, чтобы они не боялись и поприветствовали вас, — ее голос прозвучал мягко и тихо, как шелест дождя. — Кто-то убедил их, что либо мы не опасны, либо скоро окажемся таковыми.

— Хейя! — воскликнул Финн, ухватившись за эту мысль. — Тогда это ловушка.

— И ты войдешь в нее, как ребенок? — спросил Онунд, и Финн, ухмыляясь, похлопал его по плечу.

— Ловушка — это когда из нее невозможно выбраться, — сказал он.

— Единственный выход — если остальные придут к нам на помощь, — добавил Воронья Кость. — Что тогда предпринять Онунду, Тролласкегу, Абьорну и другим?

Я посмотрел на него и пожал плечами.

— Думаю, у каждого будет возможность решить самому, но лишь когда корабль с девчонкой на борту благополучно отчалит.

— Но нужно соображать быстро, — многозначительно сказал Финн, обращаясь к Тролласкегу. — Отведи корабль в безопасное место, а потом спасете нас.

Штетено оказался больше деревушки, но меньше города, скопление зловонных бревенчатых избенок с крутыми крышами почти до самой земли. Торговые лавки или мастерские располагались в открытой передней части дома, а спальные места — в закрытой дальней части.

Мостовые из плотно подогнанных, расколотых пополам сосновых стволов вели к жилищам, изобилующими жизнью и запахами; ведущего нас посланника здесь хорошо знали, и люди уходили с его пути, даже те, кто нес тяжелые грузы или перекатывал бочки. Как заметил Финн, в любом торговом городе к северу отсюда такого высокомерного старика, будь он с посохом или без, сразу бы спихнули с мостовой в грязь.

Я лишь смутно осознавал сказанное. Когда мы уходили, она прошептала мне «вернись живым», и моя рука и щека запылали — там, где лежала ее рука и где коснулись ее губы. Заметив это, Финн зарычал, словно сторожевой пес, и покачал головой. И я все еще плыл в глубинах ее черных глаз, пока мы следовали за посланником.

Дома расступались, их становилось все меньше и меньше, пока избы не исчезли совсем. Перед нами стояла крепость, дорога к ней была обозначена столбами с висящими на них клетках, почти во всех находилось что-то высохшее, какая-то почерневшая гниль, бывшая когда-то человеческой плотью. В некоторых клетках, как я заметил, находились еще довольно свежие мертвецы.

На холме высилась добротная крепость, окруженная рвом и стеной, построенная наполовину из камня, наполовину из дерева, русы и славяне называют это «кремлем» или «детинцем», хотя, я думаю, ни русов, ни славян здесь не было. Вендов я тоже здесь не увидел, и мы обменялись многозначительными взглядами, потому что в воротах стояли рослые саксы с бычьими плечами, в кожаных доспехах и с копьями; они смотрели прямо перед собой. Ветер свистел между прутьями клеток, раскачивая их и играючи развевая жидкие остатки волос мертвецов.

Сначала я подумал, что Касперик тоже сакс. В конце концов нас привели в большое помещение, там было дымно, все как в тумане, люди в тусклом свете казались неясными тенями, словно призраки.

В зале было жарко натоплено, тепло исходило от большой глиняной печи, такие я раньше видел в избах Новгорода. Зал освещался обрамленными в железо светильниками, закрепленными на деревянных столбах, большинство из них горели вокруг высокого кресла, где сидел тот самый Касперик.

Он не встал, чтобы поприветствовать нас, что вызвало недовольное ворчание Вороньей Кости; голос молодого Олафа окончательно сломался, и это больше не вызывало наших усмешек. Я, Финн и Рыжий Ньяль привыкли к таким манерам, побывав в Великом городе, но Касперик не был греком, скорее походил на венда.

Или все-таки он сакс, решил я, наблюдая, как его белые руки с пергаментом дрожат. Он сидел в круге света, падающего сверху, и в этот свет чуть искажал его черты — квадратное лицо, когда-то красивое, если бы не дрожащий подбородок, скрытый под огненно-рыжей бородкой, аккуратно подстриженной, как и волосы. Я наблюдал за его глазами, а он следил за нами, почти не глядя в пергамент.

Я решил, что он не умеет читать, а если и умеет, то читал лишь берестяные грамоты, но сейчас этот человек держал в руках пергамент, на пальцах сверкали кольца, он был в дорогом, подбитом тюленьим мехом плащ, на шее красовался христианский крест, видимо, Касперик хотел поразить нас богатством, величием и ученостью. Но мне было ясно — это всего лишь игра.

— Я здесь, купец, — произнес я, мой голос прозвенел так, будто железный прут грохнул о каменный пол. Он устало поднял на меня глаза, и я кивнул, глядя на документ в его руках. Пергамент — вещь дорогая, и потому обе его стороны были исписаны; обращенная ко мне была на латыни, и я бы смог прочитать текст, если бы он не был перевернут. Я рискнул предположить, что текст на обращенной к нему стороне тоже перевернут, он просто держит пергамент вверх ногами.

— Этот документ будет еще интереснее читать, если перевернуть его и держать правильно, — добавил я.

Он вскинул руку и нахмурился, скорчив грозную гримасу, словно шквал на Балтике, когда понял, что раскрыл себя. Но через мгновение улыбнулся.

— Конечно, — произнес он на довольно сносном норвежском, с небольшим акцентом. — Прошу прощения, я настолько привык внушать благоговейный страх, живя среди этих дикарей-вендов, что иногда забываю, с кем имею дело.

— Ты имеешь дело с Ормом Рериксоном, — сказал я. — С торговцем из северных земель, из Гестеринга, умеющим читать руны и латынь, свободно говорящем на латыни и греческом, а также на некоторых других языках, и знающего все виды монет разных народов, которые в ходу по всему миру. Итак, с кем я имею дело?

— Касперик, — просто ответил он, затем хихикнул и махнул рукой трэллю с массивным серебряным кувшином. — Садитесь, — добавил он, указав на широкие скамьи, мы сели; раб наполнил наши кубки вином, дорогим красным вино, не разбавленным водой. Воронья Кость еле пригубил, Рыжий Ньяль сразу отхлебнул половину, прежде чем понял, что у него в руках кубок из дорогого синего стекла, и решил его рассмотреть. Финн вообще не прикоснулся к кубку, как и я.

— Торговец? — переспросил Касперик, сцепив белые пальцы и улыбаясь. — Я подозреваю, что ты такой же торговец, как я — купец.

— Так кто же ты?

— Слензанин, — ответил он просто. — Для вас я сакс, но из племени слензане, некоторые называют нас силезяне, и мне поручено управлять этим местом, которое находится на землях маркграфа Ходо. Ты можешь называть меня господином.

— Не тот ли это Ходо, которому поляне надрали задницу у Цедене? — презрительно произнес Финн — он внимательно слушал разговоры на пиру в Йомсе. Касперик поджал губы, его рот стал похож на сморщенную кошачью задницу, но в это время Рыжий Ньяль, увлеченно разглядывающий свет, проходящий через синее стекло кубка, наклонил его, чтобы рассмотреть дно; вино выплеснулось ему на колени, и он виновато поднял взгляд.

— Что ж, была такая... неудача, — натянуто ответил Касперик. — Мы заставим полян заплатить за это, и никто не должен ошибочно считать, что эта битва хотя бы немного нас ослабила. Особенно вы, «аскоманни», северяне, мнящие себя властителями рек, и все потому, что ваш король, Синий Рот, трахает вендскую принцессу.

— Неплохо мы начали торг, для людей, которые на самом деле никакие не торговцы, — ответил я. — У нас хорошо получается обмениваться оскорблениями. И этого короля зовут не Синий Рот, а Синезубый, и я думаю, ты прекрасно это знаешь.

Его глаза вспыхнули на мгновение, но губы остались тонкими и неподвижными как нить.

— Ты прав в том, что называешь нас «аскоманни», или «ашмен» — мы с севера, и наши копья с ясеневыми древками, — продолжал я, и его лицо словно окаменело. — Но мы не даны и не подчиняемся Синезубому. По крайней мере, мы не из Йомса, где в основном живут венды, которых вообще не стоит брать в расчет. Мы — свеи, среди нас несколько славян с севера и востока, эти земли арабы из Серкланда называют Русью, но вряд ли тебе это известно. Возможно, кто-то из племени дзядошан или ополян могли бы это знать, или даже лупигла, но я делаю скидку на то, что слензане живут западнее и ничего этого не знают.

Конечно, я тоже внимательно слушал и запоминал то, о чем говорилось в Йомсе. На щеках Касперика появилось два красных пятна, призрачные фигуры, стоявшие в полумраке за ним, тоже все слышали и видели, они шумно, со свистом выдохнули при упоминании соперничающих друг с другом племен силезцев.

Касперик с трудом сдерживался, его улыбочка начала дрожать. Он отпил из кубка, чтобы прийти в себя.

— Не имеет значения, кто вы, — произнес он после нервной паузы, пренебрежительно отмахнувшись, — для меня вы все одинаковые — северяне. Имеет значение лишь товар на вашем корабле.

— Теперь я вижу, что ты все же немного и купец, — ответил я, разведя руки, будто извиняясь. — Я предполагаю, что какие-то злые языки пытаются очернить наше доброе имя. У нас нет ничего, кроме полотна, шерсти и пушнины. Ничего такого, на что тебе стоило бы тратить время. К тому же я уже продал эти товары.

— На твоем корабле находится мазурская девушка, — его голос прозвучал как удар хлыста.

Финн зарычал, а у меня перехватило дыхание. Как он узнал? Мысли закружились в голове, как листья, закрученные в вихре джинном.

— Тебя интересуют рабы? Одна рабыня? Она такая худая, а у тебя наверняка найдутся девушки, у которых есть за что подержаться, — ответил я.

— Мне нравятся мазурские девушки, — сказал он, наслаждаясь тем, что застал нас врасплох.

Он сиял, как гладкая от масла греческая борода, и Финн презрительно нахмурился, показывая, насколько ему плевать.

— Мужчине, который привык к слензанским женщинам, она кажется весьма привлекательной, хмыкнул он. — Все они пропахли рыбой, хотя и живут далеко от моря.

На его щеках снова проступили красные пятна, он наклонился вперед, прищурился и сжал ручки сиденья.

— Один из вас зовется Финн, — сказал он. — И этому человеку неведом страх. Проверим, так ли это.

Как он узнал? Подозрение зародилось в моей голове, но Финн изобразил на лице широкую улыбку, чем окончательно сбил меня с толку.

— Эта мазурская девчонка, — сказал я поспешно, прежде чем Финн выдал какое-нибудь ругательство, — не рабыня, а добрые христиане, как я слышал, не порабощают свободных людей.

И я кивнул на крест, висящий на его шее поверх одежды, он склонил голову и нахмурился.

— Этот? Я взял его у одного из сорбов, с которым вел дела. Ты, вероятно, видел тех сорбов — в клетках на столбах. Я верую в Христа, но не так, как те греки, которые твердят, будто Бог живет лишь у них в Константинополе.

Я вздрогнул, меня пробрал озноб, когда он легкомысленно помахал крестом — это был массивный крест, греческий, из гладкого темного дерева, на нем искусно выложен мозаикой распятый Бог, и я видел этот крест раньше, но не на толстой шее Касперика.

— Ты же сам принял Христа, — продолжал он, ухмыляясь, — и я подозреваю, что эта мазурская девчонка — язычница. Так что отдав ее мне, ты не совершишь греха.

Теперь настала моя очередь склонить голову и нахмуриться. Он увидел на моей груди маленький крестик на кожаном ремешке.

— Этот? Я снял его с первого убитого мной воина, — ответил я, и это было правдой, но лишь отчасти, потому что этим воином оказался простой мальчишка. Мне тогда было около пятнадцати.

— А вот другая безделушка — настоящий молот Тора, — добавил я. — А это еще один знак, валькнут, символ Одина.

Касперик нахмурился.

— Говорят, ты окрещен.

Я покачал головой и примирительно улыбнулся, теперь почти наверняка зная, кто донес про нас Каспереку.

— Если твой бог желает избавиться от зла, но не может, значит он не всезнающий и всевидящий, каким полагается быть богу, — сказал я ему. — Если он способен сделать это, но не хочет, то он такой же жалкий, как крыса в бочке. Если же он и способен, и хочет искоренить зло, то откуда оно тогда берется и о чем тогда болтают ваши священники? Если же он не может и не хочет бороться со злом, тогда почему вы называете его богом?

— Итак, — произнес он задумчиво, — Ты поклоняешься Тору? Одину? Или одному из тех грубо вырезанных деревянных идолов, которым поклоняются венды, или тому, с четырьмя лицами? Но это не имеет значения, все они помогут тебе здесь не более, чем тем сорбам, которых я подвесил снаружи в клетках; и как бы ни были умны твои слова, тебе они тоже не помогут.

— Я думаю, те сорбы были добрыми христианами, — ответил я, стараясь рассуждать здраво. — Такими же, как и ты.

— Нет, этот крест достался им от греческого священника, которого они продали в рабство. Затем они потратили все вырученные деньги на выпивку, а потом убили человека. На все воля Господа, если он позволил греческому священнику попасть в рабство.

Я моргнул, словно прозвучал раскат грома, услышанное меня оглушило, как тяжелым молотом Тора. Значит, я прав насчет креста на его шее.

— Этот греческий монах был с белобрысым мальчиком-северянином? — спросил я.

Касперик, раздраженный тем, что наш разговор ушел в сторону, заметался, сбитый с толку, и раздраженно махнул рукой.

— Сорбы продали их обоих другому, похожему на тебя И он ушел вверх по реке.

Вверх по реке. Работорговец, идущий вверх по реке и купивший монаха и мальчика. Мои волосы поднялись дыбом, словно от зимней стужи.

— У того торговца были синие рисунки на лице и борода, как барсучья задница? — продолжал наседать я.

Разговор шел не так, как ему хотелось, будто непослушная собачка упрямилась и не шла к ноге, а Касперик сердился и тянул ее за веревку.

— Да, — прошипел он, — но хватит об этом. Приведи сюда девчонку и покончим с этим, потому что у тебя нет выбора.

Рандр Стерки заполучил монаха и мальчика, и быстрый взгляд по сторонам дал мне понять, что Финн и Воронья Кость тоже это поняли. Итак, оставался лишь Рыжий Ньяль, который после гибели Хленни вел себя странно, его руки начали подрагивать, именно так поступали ульфхеднары, чтобы вызвать кровавое безумие.

— Рыжий Ньяль, — произнес я резко, и он моргнув, встряхнулся, словно собака, вышедшая из воды. Касперик, настороженный и раздраженный как мокрая кошка, поднял руку, и на свет вышли воины, облаченные в кожу и с копьями. Финн, ненавидящий саксов, презрительно скривился.

— Ступай и приведи сюда мазурскую девочку, — сказал я Рыжему Ньялю, тот посмотрел на меня, а затем на Касперика, ухмыльнулся, кивнул и захромал прочь, осторожно ступая на больную ногу. Я уселся на скамью, а Воронья Кость, задрав голову, завертел шеей по сторонам и наконец с любопытством уставился на Касперика.

— Что? — произнес подозрительно нахмурившись Касперик, но Воронья Кость просто пожал плечами.

— Однажды, — произнес он, — очень давно, не спрашивай меня когда, близ Доврефелла, на самом севере Норвегии, жил-был тролль.

— Что ж, скоротаем время, пока не приведут мазурскую девчонку, — снисходительно объявил Касперик.

Со стороны скрытых полумраком фигур, стоящих за ним, послышался почтительный тихий смех. Воронья Кость покачал головой.

— Возможно да, — сказал он, — а возможно — и нет. Это короткая история, потому что тот тролль был знаменит благодаря двум качествам — редкому уродству, даже среди троллей, но его уродство перевешивала глупость. Однажды он нашел кусок хлеба в расщелине скалы и очень обрадовался, потому что тролли Доврефелла скудно питались. Так вот, он сунул руку в расщелину и крепко схватил хлеб. Потянув руку назад, он понял, что не сможет вытащить кулак с зажатым в нем хлебом. Он долго сидел и размышлял, как быть, но выхода не нашел — либо придется уйти ни с чем, либо сидеть дальше, и он не мог решить, что делать. И, как всем известно, он до сих пор сидит на том месте с хлебными крошками, зажатыми в кулаке, не решившись уйти.

— Что ж, тролли известны своей тупостью, — кисло согласился Касперик.

— А человек должен понимать, когда нужно отпустить то, что не можешь удержать, — безучастно произнес Воронья Кость.

Буквально через мгновение раздалось чье-то тяжелое дыхание, человек бросился к уху Касперика и что-то яростно зашептал. Щеки Касперика вспыхнули, он вскочил.

— И только тупой тролль ухватился и держится за то, что за пределами его понимания, — сказал Воронья Кость в заключение. Касперик взревел, когда широкоплечие стражи втащили в зал Рыжего Ньяля и бросили его перед нами на пол; его губы были разбиты в кровь, борода тоже в крови, но довольная ухмылка Ньяля говорила о том, что «Короткий змей» благополучно ускользнул.

— Чем больше дитя, тем большем с ним хлопот, — сказал Ньяль и харкнул кровью в сторону Касперика. — Так любила говорить моя бабка.

Касперик, чье лицо искривила яростная гримаса, прорычал приказ, и стражи-саксы бросились к нам. Выскользнув из сумрака, одна из теней обрела форму, вскочила на противоположную лавку и ухмыльнулась мне, в то время как чьи-то сильные руки сорвали с нас оружие.

Теперь я наконец понял, откуда Касперик так хорошо о нас осведомлен. Этого человека, но только без довольной ухмылки, в последний раз я видел лежащим на плотно утоптанном земляном полу Гестеринга, тогда раскаленный железный прут оставил глубокий алый рубец поперек его лица; вместо глаза зияла сморщенная дыра, одежда на груди начинала тлеть. Я пинком отбросил раскаленную железку, это его и спасло.

— Бьярки, — ответил я на его теплую улыбку. — Надо было оставить тебя поджариваться.

Глава 15

Место, где мы оказались, воняло, как камень для жертвоприношений, смешались запахи внутренностей и горелого мяса, но все же это была не тюрьма, а просто большая клеть в старой кладовой, пол устлан гнилой соломой, решетка из толстых деревянных брусьев, усиленных железом.

Клеть примыкала одной стороной к каменной стене, видимо, фундаменту крепости; когда-то это помещение использовалось как кладовая для кухонь, потому что каменные стены хранили прохладу. Сверху свисали цепи с железными оковами, стены почернели от пламени. Под потолком — две маленькие квадратные отдушины, сквозь которые проникал свет и свежий воздух, но толку от них было мало.

Саксы бросили нас в эту клетку, один из них, запирая дверь клети на массивный замок, орудовал большим ключом. Они забрали все ценные вещи, отнятое оружие сложили на столе неподалеку, мы видели его, но не могли дотянуться.

Когда все ушли, оставив нас в полумраке, ухмыляющийся Финн нащупал и вытащил из сапога черный римский гвоздь.

— Если бы эти саксы были поумнее, — с ухмылкой сказал он, — то припрятали бы оружие получше. Не то что я свой гвоздь, его бы они нашли первым делом, даже если бы искали деньги — в сапогах, в паху, под мышками, да это каждый грабитель знает.

Он подошел к замку, поковырялся пальцем, и обнаружил, что это не простой замок, который можно сломать, как, к примеру, на сундуке с сокровищами. Наш замок был массивным и прочным, и его нельзя было сбить или открыть даже с помощью римского гвоздя, оказавшегося слишком толстым, чтобы использовать его в качестве зубила.

— Этот Бьярки, — прорычал Финн так, словно тот лично что-то ему сделал. Финн пососал грязный, окровавленный палец, и убрал гвоздь обратно в сапог.

— Это не совсем тюрьма, — задумчиво произнес Воронья Кость, оглядываясь по сторонам.

Я с ним согласился, но меня больше беспокоили цепи с оковами, висящие на стене, огонь, разведенный в жаровне, и грубо сколоченный стол, покрытый зарубками и царапинами. На столе лежали какие-то инструменты, и мне показалось, что это отнюдь не кузнечные орудия, хотя некоторые были похожи.

— Мне совсем не понравился этот Касперик, — проворчал Рыжий Ньяль. — У него глаза как у человека, который любит смотреть, как льется кровь, причем только если она чужая и это не опасно. Человек, который, как любила говорить моя бабка, предпочитает строить низкие заборы, чтобы легко их перешагивать.

— Это мы скоро узнаем, — сказал Финн, усевшись на пол и прислонившись спиной к каменной стене.

Я завидовал Финну, и не в первый раз. Как он может сидеть так спокойно, с полузакрытыми глазами, будто в компании друзей на лавке у теплого очага дремлет после обильного обеда и доброго эля. Я высказал ему это, а он лишь усмехнулся.

— Все из-за этого запаха, — ответил он задумчиво. — Он напоминает мне пир при дворе князя Владимира, перед тем как все мы отправились в Травяное море в поисках сокровищ Аттилы.

— Это когда ты бросил кого-то в очаг? — отозвался Рыжий Ньяль, мне показалось, он улыбается, и я обрадовался, ведь гибель Хленни стала для него тяжелым ударом.

— Не кого-то, а сына боярина князя Ярополка, брата Владимира, — заметил Воронья Кость, и они с Финном рассмеялись.

— Сейчас его щека, наверное, выглядит, как левое яйцо Финна, — добавил Воронья Кость, — такая же морщинистая и уродливая.

— Ты никогда не видел моих яиц, мальчик, — возразил Финн, — иначе ты бы онемел от удивления и восхищения, да и не помню я ту ночь. Это все из-за кровяной колбасы. Я съел одну — размером с руку.

— Тебя несло, как шелудивого пса, — напомнил ему Рыжий Ньяль и Финн лишь махнул рукой.

— А еще я глотнул несвежего эля, — уточнил он. — А потом съел еще одну такую же колбасу, вместо той, что выблевал.

Я помню, там были большие пироги и хлеб, пареная репа, тушеное в горшочках мясо, жареная на вертелах конина, потому что Владимир придерживался старой веры и традиций своего великого деда. Но запах паленой человеческой кожи и тлеющих волос испортил для меня весь пир, к тому же тогда мы нажили еще одного серьезного врага, как будто нам их не хватало.

Еще тут воняло застарелой кровью и блевотиной, вот чем это место напомнило мне тот пир, я так и сказал.

Финн лишь пожал плечами.

— Я вспомнил тот случай, потому что, как и сейчас, тогда мы втроем сидели в тюрьме у князя Владимира, в Новгороде, — добавил он. — Ты, я и Воронья Кость. И мы выбрались оттуда.

Да, точно. Когда Воронья Кость раскроил топором лоб Клеркона, что нам казалось справедливым, нас бросили в тюрьму. Однако он сделал это посреди главной площади Хольмгарда, или Новгорода, главного города князя Владимира, а это было не очень умно. Тогда нас запросто могли насадить на кол; а теперь, похоже, засунут в висячие клетки, где мы сдохнем от голода или нас забьют камнями.

— Может, расскажешь какую-нибудь историю, которая нам поможет? — спросил я Воронью Кость, и он нахмурился.

В Новгородской тюрьме он рассказал, пожалуй, свою лучшую историю, мы так громко смеялись, что нас вытащили из тюрьмы, потому что хохот — не тот звук, который обычно слышится из тюремной ямы.

— Будет лучше, если я не стану больше рассказывать подобные истории, — угрюмо ответил он. — Их рассказывал мальчик, а теперь я — мужчина.

— У тебя просто сломался голос, — заметил Финн, — а это не одно и то же. Когда твои яйца будут свисать, как сморщенные грецкие орехи, вот тогда я назову тебя мужчиной. — Но в любом случае, мне нравятся твои истории, — добавил он.

Поразительная ложь от человека, который однажды бросил Воронью Кость на гребную банку драккара со словами «Весло сделает из тебя мужчину». Воронья Кость прищурил разноцветные глаза и пристально взглянул на Финна.

— Значит, мы здесь сдохнем, — проворчал Рыжий Ньяль таким тоном, будто раздумывал вслух, где бы ему свернуться калачиком и поспать. — Конечно, я бы не выбрал это место, но мы носим то, что плетут норны. Лучше просить слишком мало, чем предлагать слишком много, как любила говорить моя бабка.

Я не считал, что мы здесь умрем, ведь Касперик хотел заполучить мазурскую девушку, надеясь прибыльно продать ее или полянам или ее собственному племени, в зависимости от того, кто больше заплатит, но для начала он должен заполучить девчонку. И он использует нас, торгуясь за нее с командой «Короткого змея».

— Он же гад ползучий, — заявил Финн, пока я размышлял вслух. — Он не станет торговаться, а просто нас убьет.

Внезапно появился Бьярки, он проскользнул через дверь склада, как прогорклое тюленье масло, его покалеченное лицо расплылось в улыбке.

— Давай, прикончи меня прямо сейчас, — проревел Финн, увидев его. — Это лучше, чем нюхать твое дерьмо.

Бьярки был один, он остановился в нескольких шагах от решетки.

— Тебя ждет нелегкая смерть, Финн Лошадиная Голова, — пробормотал он, скривившись. — А тебя особенно, Орм Убийца Медведя. Ты задолжал мне за глаз и шрам на лице.

— Когда ты встретишься с Онундом, — предупредил я его, — будь готов заплатить еще больше.

— Все еще надеешься спастись, Убийца Медведя? — с издевкой спросил Бьярки.

— Это тебе следует бояться, — ответил Воронья Кость, — потому что Обетное Братство придет за нами.

Бьярки скривился.

— Вас стало немного меньше, — ответил он. — А ты — король без короны, конунг без войска. Сейчас у тебя осталась лишь тень, мальчишка. Скоро и тени не останется.

— Тень иногда может значить очень много, — сказал Воронья Кость. — Это случилось очень давно и очень далеко отсюда, не спрашивай когда и где — там, где саамы научились пользоваться могущественной магией сейдра. Это тайное место сокрыто глубоко под землей, там царит вечная тьма и никогда ничего не меняется. Ученики никогда не видели учителя, а все знания получали от огненных рун, которые они легко читали в темноте. Ученикам не разрешалось выходить наружу и видеть солнечный свет, они все время находились под землей. Обучение длилось пять-семь лет, после чего они приобретали все необходимые саамские знания.

— Ха! — ухмыльнулся Бьярки. — Какая нелепая история. А что же они ели все это время?

— Серая мохнатая рука каждый день проходила сквозь стены и приносила пищу, — уверенно, не моргнув глазом, ответил Воронья Кость. — А когда трапеза заканчивалась, та же самая рука забрала кубки и блюда.

— Во тьме ученики не видели ничего, кроме друг друга, и того что могли разглядеть в полумраке, в свете огненных рун, — продолжал Олаф, хмурый Бьярки стоял неподвижно. — Руны же поведали им единственное правило подземелья — учителю достается тот ученик, который последним покидает это место каждый год. Считалось, что учителем был сам Локи, и можно себе представить, какая борьба происходила в конце года, каждый ученик делал все возможное, чтобы не оказаться последним.

— Однажды туда приехали обучаться три исландца — Зирмудир Ученый, Кальфур Арнасон, а третьего звали просто Орм; все они прибыли одновременно, значит и уйти тоже должны были все вместе. Семь лет спустя, когда пришло время, Орм заявил, что желает стать последним, остальные двое, конечно же, обрадовались. Итак, Орм накинул на плечи большой плащ, но не застегнул его на застежку.

— Наверх вела лестница, и когда Орм собирался подняться, Локи схватил его и сказал: «Ты — мой!» Но Орм скинул с плеч плащ и начал очень быстро карабкаться по лестнице, оставив плащ в руках Локи. Но как только он достиг тяжелой железной решетки на месте двери, она захлопнулась. «Неужели ты и вправду рассчитывал обмануть Отца Лжецов?» — раздался голос из тьмы. Снизу появилась огромная рука, чтобы схватить Орма и утащить его во тьму. Впервые за семь лет Орм увидел солнечный свет, и тогда на стену упала его тень. И тогда Орм сказал: «Но я не последний, разве ты не видишь, за мной идет кто-то еще?» Локи, приняв тень за человека, схватил ее и выпустил Орма из подземелья, но с тех пор у Орма нет тени, потому что Локи никогда не возвращает то, что взял однажды.

Повисла тишина, Бьярки выдавил улыбку, Финн же сиял, как счастливый дядюшка, и похлопал Воронью Кость по плечу.

— Как я и говорил, мне нравятся твои истории. Они частенько попадают в цель.

— Это всего лишь детская сказка, — Бьярки снова нахмурился. — Никакая тень вас не спасет, и Обетное Братство вряд ли возьмет штурмом эту крепость.

Он замолчал, и на его уродливом, как у горбатой крысы, лице появилась улыбка.

— Что ж, а сейчас появится ваш спаситель, будто из героической саги, — добавил он, как только за дверью раздался топот. Дверь распахнулась, и два огромных сакса втащили поникшее тело. За ними следовали еще двое.

Бьярки подошел к пленнику, схватил того за волосы и задрал голову. Это оказался Стирбьорн, мы разинули рты от удивления, Бьярки нахмурился — похоже, он ожидал от нас другого. Он скривился еще больше, когда один из плечистых саксов, коротко выругавшись, хлестко ударил его по руке. Второй достал ключ, открыл дверь, и стражники с размаху швырнули Стирбьорна в клеть, так что он рухнул на пол.

Бьярки захихикал, раздраженный стражник грубо его оттолкнул, он потерял равновесие и чуть не упал; Маленький Медведь схватился за нож на поясе, но огромный стражник в кольчуге и шлеме и вооруженный копьем с толстым древком, вопросительно взглянул на Бьярки и рассмеялся, тот опустил руку.

— Похоже, тебе здесь не очень рады, Маленький Медведь, — сухо усмехнулся Финн.

Один из двоих следовавших за Стирбьорном, был лысым, на остром подбородке торчала коротко подстриженная борода. Лысый плюнул в Финна, тот зло сощурился.

— Тебе здесь рады еще меньше, — произнес Острая Борода. — Стирбьорн убил Павла и за это будет болтаться в клетке на столбе.

— Ты кто? — спросил его Воронья Кость. — Фрейстейн? И кто с тобой? Я не слышал его имени.

— Фрейстейн — это я, — сказал второй и ткнул пальцем в лысого. — А он — Торстейн, брат Павла.

— Вот как, — сказал Финн, — да вы с Павлом из одного помета, я так и подумал, но не был уверен. Все крысы выглядят одинаково.

Дверь снова распахнулась, стражники-саксы вытянулись, когда в комнату вошел Касперик, он ступал осторожно, поднимая полы длинной одежды, чтобы не замарать ее о грязный пол. С довольной улыбкой оглядевшись, он направился к столу, где лежало наше оружие; первым делом он с восхищением оглядел меч Вороньей Кости.

— Прекрасно выкованный клинок, — он взял его в руку и взмахнул им. — Слишком легкий, но для мальчишки подойдет идеально.

Затем он взял мой клинок, подарок ярла Бранда, и улыбнулся, как довольная сытая кошка. Следующим был меч Стирбьорна, шелк, в который он был завернут, пропал. Потом он взял «Годи», при этом Финн зарычал, словно собака, почуявшая кабана.

— Четыре ценных меча, — произнес он. — Вы трое, можете забрать остальные их пожитки в качестве награды. И убирайтесь.

Бьярки и его товарищи заморгали от неожиданности, Маленький Медведь хотел что-то возразить, но два огромных стражника чуть подались вперед, и эти трое, пусть и неторопливо, были вынуждены выйти вон.

— Они ожидали большей награды, когда нашептали тебе о мазурской девочке, — сказал я.

Касперик устало махнул рукой.

— Это всего лишь мелкие шавки на службе у большого пса Паллига Токесона. Однажды мы разделаемся с Паллигом, и его щенки оказались полезны, пролаяв мне на ухо довольно любопытные сведения. Между собой они тоже грызутся, и я думаю, что смерть Павла не слишком их огорчила, ведь теперь они разделят награду не на четверых, а на троих.

Затем он уселся на край стола и уставился на нас.

— Ты передашь весточку, чтобы твои люди выдали мазурскую девочку, — заявил он. — Взамен я отпущу вас всех, кроме Стирбьорна, потому что он совершил убийство.

— Стирбьорн? Какое тебе дело до смерти одной из шавок Паллига? — спросил я его, и он кивнул с гнусной ухмылкой на лице.

— Никакого, — подтвердил он, — кроме того, что правосудие должно свершиться, и в любом случае, растопить жаровню и нагреть инструменты не составит труда. Я не хочу, чтобы все мои жертвы ускользнули, так я не получу удовольствия.

Угроза прозвучала достаточно отчетливо и достигла цели, и Касперик соскользнул со стола.

— У вас есть время на раздумье до рассвета, — добавил он, а затем вышел, а за ним двое стражников. Дверь захлопнулась, и мы остались одни в зловонной полутьме.

— Тот, кто видит, как его друга поджаривают на вертеле, расскажет все, что знает, — отозвался Рыжий Ньяль. — Так сказала однажды моя бабка, и это правда.

— Хорошо что нас не поджаривают на вертеле, потому что Стирбьрн нам не друг, а ему хватит и оков с цепями на запястья, — сказал Финн и слегка пнул лежащего без движения юношу.

Стирбьорн застонал, а Рыжий Ньяль склонился, чтобы рассмотреть его поближе.

— Шишка с чаячье яйцо и ссадина, ничего более, — проворчал он, выпрямившись.

Финн встал рядом и пустил струю прямо на голову Стирбьорна, тот стал приходить в себя и отплевываться.

— Полегчало? — поинтересовался Финн, когда Стирбьорн протер глаза, проморгался и огляделся по сторонам. Суровая действительность места, где он оказался, навалилась на его, и он замер.

— Я думал, это все сон, — простонал он.

— Если это сон, — сказал ему Рыжий Ньяль, — тогда разбуди меня.

— Это не сон, — жестко сказал я. — Что ты сделал с Павлом?

Стирбьорн пошевелился и медленно сел, как пьяница наутро после пира. Он прикоснулся к шишке на лбу и поморщился.

— Павел сразу же отправился к своим друзьям, — объяснил Стирбьорн. — Мы нашли самое дешевое и шумное питейное заведение в поселке, и конечно же, они были там, уже залив ядовитые слова Паллига насчет вас в уши Касперика. Павел рассказал, что у нас на борту мазурская девушка, которая очень нам дорога, и если они расскажут Касперику, он их обязательно наградит.

— Я говорил, что Павел — крыса, а отпускать его — глупость. А ты пошел вместе с ними, — прорычал Финн.

Стирбьорн схватился за голову застонал.

— Да, но, они не очень были мне рады и обвиняли меня в том, что произошло, особенно тот, кого они называли Бьярки. Глупое имя для мужчины, правда?

Никто не стал спорить, тогда он сел поудобнее и подозрительно принюхался.

— Затем остальные трое ушли, сказав, что мы с Павлом должны остаться и наблюдать за корабле... Чем ты только что меня облил, Финн Лошадиная Голова?

— Это целебный бальзам, — ответил я, не желая, чтобы он прерывал рассказ. — Что произошло потом?

Он моргнул и закрыл глаза, видимо, так ему стало легче. Однажды мне самому треснули по голове, и я почти пожалел его. Почти.

— Затем мы ждали под дождем некоторое время, — продолжил Стирбьорн, — и заметили, что команда стала возвращаться на корабль, не все сразу — по одному, по двое. Павел сказал, что корабль готовится к отплытию, это понятно любому моряку, и он собрался сообщить Бьярки, что его награда вот-вот ускользнет.

Он замолчал, нахмурился и фыркнул.

— Да это же моча! — заявил он возмущенно.

— Что случилось дальше? — прорычал я, и он приподнял бровь, глядя на меня, затем пожал плечами и вздрогнул, видимо, от боли. На этот раз я не ощутил к нему жалости.

— Я решил, что нужно остановить Павла, — сказал он. — Поэтому я перерезал ему глотку и столкнул эту крысу в реку.

— Хейя! — восхищенно произнес Финн, и Стирбьорн даже улыбнулся.

Я посмотрел на юношу с некоторым уважением; он решил помочь нам и убил человека не моргнув глазом, хотя перерезать глотку безоружному немудрено.

Наверное, именно это и мешало Стирбьорну стать тем, кем он хотел быть — прославленным конунгом, героем саг. Он легко убивал, но предпочитал делать это исподтишка, а не сходиться с противником в честном поединке. Я вытащил его из лап Паллига и тем самым, можно сказать,нанес удар в спину своему другу, ярлу Бранда.

И еще он довольно неаккуратно прикончил Павла, потому что его поймали.

— Да, — сухо согласился он, когда я высказал ему это. — Я направился к кораблю, потому что там было самое безопасное место, после того как сбросил это дерьмо в реку, но в это время вернулся Бьярки и остальные, и с ними вооруженные саксы. Они схватили меня, и Бьярки спросил, где Павел, и очень скоро они все узнали.

Он замолчал, вызывающе взглянув на меня.

— Если бы они не отвлеклись на меня, — добавил он, — то корабль не успел бы уйти.

Пусть думает так, даже если это и неправда. Не то чтобы его выходка сильно нам помогла, но я шепнул Финну, чтобы он не возражал.

— Да, — ответил Финн, улыбнувшись. — Мы обязательно выберемся из этой клетки. Дождемся ночи. И лучше мне держать язык за зубами, на случай если Касперик будет настолько нетерпелив, что решит поджарить нас на вертеле и хорошенько расспросить.

Меня мучила навязчивая мысль о том, что у него готов план, а у меня нет никаких идей, и то, что он не хотел поделиться своей идеей, усугубило мое недовольство собой. Когда слабый дневной свет из зарешеченных квадратных отверстий угас совсем, мы сидели в тишине; я не знал, о чем думают мои товарищи, но в водовороте моих мыслей всплывал дом.

Я представил отстроенный Гестеринг с устремившейся ввысь крышей, с высокими светлыми комнатами, украшенными искусной резьбой, почти как у конунга. Я представил Торгунну и худенького мальчугана, трэллей, кузницу, крепкие причалы и плавно покачивающиеся пришвартованные корабли.

Это был хороший сон, за исключением некоторых досадных деталей — почему то у моего сынишки было лицо Колля, он смотрел на меня с осуждением, а еще я не видел там себя.

Но хуже всего то, что я никак не мог вспомнить лицо Торгунны, и как только представлял наши ночные утехи — переплетенные бедра, томное дыхание и мгновения любви, то видел лишь тоненькое, мускулистое тело с резкими чертами лица и огромными и черными глазами.

— Ну, так что? — раздался голос, и призрачный Гестеринг растаял, как утренний туман; я обрадовался, увидев рядом Рыжего Ньяля.

— Что скажешь? — спросил я, и он взглянул на меня серыми, будто стеклянными глазами цвета балтийской зыби.

— Я думаю, нам не выбраться.

— Человеческая жизнь продолжается, пока Скульд, одна из сестер-норн, не отрежет ножницами последнюю нить, — сказал я.

— Да, верно, но лучше искать след, пока он свежий, как говорила моя бабка. Я уже чувствую лезвие ножниц норн и просто хочу сказать тебе и богам, что ни о чем не жалею, я принес клятву побратимам и сделал это по своей воле. И не хочу потом приходить к тебе по ночам в виде драугра и пугать твою семью.

Поначалу я не совсем понял, что он имеет в виду. Он посчитал, что ему суждено умереть из-за моей судьбы, потому что я вручил Одину свою жизнь. Что ж, я проглотил этот яд, хотя должен был его выплюнуть, но тем не менее, тепло поблагодарил Ньяля и добавил, что это лишь моя судьба, умереть должен я, а не он. Может быть, богам будет достаточно одной смерти, я так ему и сказал, просто чтобы увидеть, что он обрадуется как мальчишка, которому пообещали подарить на именины новенький сакс.

— Ну что ж, — ответил он. — Все равно я хотел сказать тебе, что думаю. Тревога грызет сердце, когда человек не может высказать, что у него на уме.

— Твоя бабка была исключительной женщиной, — сказал я, глядя в его вспыхнувшие гордостью глаза.

И все это время я чувствовал у себя за спиной взгляд Эйнара, нашего старого вожака, который выбрал свою судьбу и которого мы проклинали за это, в уверенности, что тогда он вел к гибели все Обетное Братство. И вот уже не в первый раз я понимал, что чувствовал Эйнар Черный.

— Вряд ли я здесь погибну, у меня другая судьба, — насупился Воронья Кость, и я ничуть не удивился, ведь самоуверенность молодости удвоилась, даже учетверилась в необычных разноцветных глазах мальчика-мужа.

— Тогда тебе придется в одиночку спасать Колля, — заявил Финн.

Стирбьорн продолжал принюхиваться и пытался на ощупь определить размеры шишки на лбу.

— Ярл Бранд — хороший человек, — согласился он, — и щедро одаривает браслетами, но должны ли мы последовать за мальчиком, если Орм погибнет и уже не будет в долгу перед Брандом?

Я не сдержался и выплеснул гнев наружу.

— Разве ты не последуешь за мальчиком, чтобы спасти его жизнь? Ведь в том, что его украли, да и в том, что мы оказались в этом дерьме, есть и твоя вина.

Стирбьорн задумался, нахмурился и серьезно сказал:

— Твоя правда, ведь все это произошло из-за моей ссоры с дядей, — признался он, а затем махнул рукой, чтобы отогнать эту мысль. — Но вы не вправе обвинять во всем меня, ведь война — есть война, в конце концов.

— А что касается мальчика, — продолжал он, — если бы за него предложили хорошую награду, я отправился бы за ним. Для тебя его потеря — пятно на репутации, возвращение мальчика вернет дружбу и покровительство ярла, который дал тебе земли и поместье. Хороший повод — слава и дружба могущественных людей, а это уже половина успеха и приведет к тебе новых воинов и корабли, ты это знаешь, ярл Орм. А вторая половина успеха — серебро. В этом деле для меня слишком мало славы, а ярл Бранд — не такая уж и важная фигура для человека моего положения.

Хотя он был молод, самонадеян и глуп, но все равно его высокомерие меня поразило. Я вдруг ясно увидел, словно взглянул в прозрачную воду исландского Сильфра, что Стирбьорн однажды погибнет из-за своего безрассудства, но это случится не здесь.

— Так ты не хочешь отсюда выбраться? — криво улыбнулся Финн. — Сейчас я вижу мокрого болтуна, у которого нет чести. Ты сидишь в луже мочи, у тебя на лбу огромная шишка, и за тобой тянется недобрая слава.

Стирбьорн ничего не ответил, а Воронья Кость уставился на него разноцветными глазами.

— Ты обязательно согласишься, если поймешь, что чувствовал этот парень, — произнес он низким голосом, в котором все меньше оставалось от мальчишеского. — Представь, ты оказался вдали от дома, в окружении врагов, в рабстве, избитый, связанный и голодный, и дышать и продолжать жить тебя заставляет лишь это надежда на то, что кто-то обязательно придет и спасет тебя.

Все мы помнили сагу о нелегком детстве Вороньей Кости — о бегстве с родины после смерти его отца. Как он стал рабом в шесть лет, когда убили его воспитателя, а мать стала рабыней в усадьбе Клеркона, как потом ее изнасиловал и забит до смерти Квельдульф. В девять лет я освободил Олафа, и оказался в окружении Обетного Братства, не в самом благоприятном месте для взрослеющего мальчика.

Тогда он посмотрел на меня и поблагодарил за спасение одними глазами. Сейчас, в двенадцать лет, его последний близкий родственник, дядя и наставник Сигурд, тоже мертв, и хотя у Олафа осталось еще несколько сестер и дальних родичей, видеться с ними было еще слишком опасно для него, поэтому он оказался еще более одинок, чем луна. Мне пришло в голову, что одиночество и было той причиной, почему он решил вступить в Обетное Братство, ведь любая семья, тем более находящаяся под покровительством самого Одина, лучше, чем ничего.

— Да, нелегко принять такую горькую судьбу, — согласился Стирбьорн, а затем, просияв, похлопал по плечу Воронью Кость. — Скальды обязательно сложат громкую сагу о спасителях Колля. Ты убедил меня, что в этом деле достаточно славы, и мы обязательно вернем мальчика домой, даже если Орму суждено не выйти отсюда.

— Будь спокоен, так все и будет, — пробормотал я мрачно, а он рассмеялся.

— Мне интересно, куда направляется Рандр Стерки? — нахмурился Финн. — Я думаю, он хочет, чтобы мы пришли к нему, но зачем тогда он убегает?

Из-за того, что у него мало людей, так я решил. Он бы хотел найти местечко, где можно нанять людей в свою команду почти даром, и я был готов поспорить, его экипаж сейчас далеко не полный. Я высказал все это, и Стирбьорн рассмеялся.

— Что ж, — произнес он весело, — а за это вы можете поблагодарить именно меня.

Я промолчал, но у Рыжего Ньяля на любой случай была готова какая-нибудь фраза.

— Ярл несомненно тебя поблагодарит, — заметил он, и мягкость тона лишь усилила ехидство, — жаль, но ты вряд ли выживешь, даже если Касперик освободит нас в обмен на мазурскую девочку. Он оставит тебя в клетке и позабавится с тобой чуть позже.

Ужас отразился на лице Стрирбьорна, представив это, он сглотнул.

Теперь я едва мог разглядеть их лица — словно белые пятна в полутьме, в отблесках тлеющих углей, которые, казалось, светили ярче во тьме, накинувшейся на нас со скоростью Слейпнира, восьминогого жеребца Одина.

— Нет ли у тебя заклинания, чтобы открыть замок, Финн Лошадиная Голова? — проворчал я, раздраженный разговорами о моей судьбе и жизни, обещанной Одину, признаюсь, при этом у меня душа уходила в пятки.

Финн усмехнулся, вытащил черный железный гвоздь и взмахнул им в серой полутьме.

— Я не знаю заклинаний, но владею магией гномов, — сказал он. — Мне понадобятся твои обмотки для ног, Рыжий Ньяль.

Рыжий Ньяль медленно размотал одну ногу. Когда-то это были прекрасные шерстяные обмотки зеленого цвета с красной вышивкой и с серебряными застежками на концах тесемок, но давным-давно застежки были проиграны в кости либо пропиты, тесемки оканчивались распушенной шерстью, зеленый цвет, да и вышивку из-за грязи уже и не было видно.

Рыжий Ньяль, насупившись, покачал голой ступней. Мы уставились на Финна — он обвязал один конец шерстяной обмотки вокруг римского гвоздя, подошел к решетке и стал раскачивать обмотку с привязанным гвоздем, будто хотел измерить глубину, на самом деле пробуя вес гвоздя и крепость узла. Неожиданно наша тюрьма озарилась бело-синим светом.

На мгновение все предметы вокруг отчетливо проступили в свете молнии, тень от зарешеченных отдушин упала на стену. Я увидел бледные лица побратимов — они были испуганы и полны недоумения, и я понимал, что мое лицо ничем не отличается.

Затем наступила тьма, и мы услышали низкий, раскатистый грохот грома, словно огромные мельничные жернова медленно терлись друг о друга. Следом зашипел дождь, капли падали сквозь решетку. Началась гроза; великая тьма надвигалась неумолимо, словно Слейпнир мчал во весь опор.

— Я понял это по ржавчине, — спокойно произнес Финн, не обращая внимания на вспышку молнии и гром. — Мне приглянулся этот железный гвоздь, и он верно служит мне с тех пор, как я его подобрал. Орм и Ньяль, помните Кипр? Орм тогда сражался на хольмганге с предводителем плененных данов. Мы использовали эти гвозди как тьоснур — особые колышки, которые ограничивают область поединка.

Снова яркая вспышка молнии, изображение на мгновение застыло, Финн просунул руку с гвоздем на тесемке через решетку, раскачал его вперед-назад и бросил. Гвоздь прорезал тьму и упал на столешницу; он был достаточно тяжелым, и предметы на столе подпрыгнули, деревянный кубок упал на бок и покатился.

Раскатистый удар грома поглотил все звуки, казалось, раскаты грома прошли через каменный пол по ногам поднялись до корней зубов. Рыжий Ньяль поднял взгляд, его бледное, неясное лицо озарилось кроваво-красными отблесками от жаровни. Самыми яркими на его белом лице были глаза.

— Тор яростно мчит на своей колеснице этой ночью, — проворчал он. — Старайтесь во всем угодить богам, но на всякий случай выучите какое-нибудь исцеляющее заклинание, как любила говорить моя бабка.

Тор мог погонять своих козлов, пока у них не отвалятся копыта, и этот грохот заглушит шум, издаваемый Финном из-за его безумной идеи с гвоздем. Он потянул гвоздь к себе, тот упал на каменные плиты пола, и этот звук должен был быть хорошо слышен, но тяжелые удары бога Грома все заглушали. Финн потянул гвоздь к себе, как будто не по каменному полу, а сквозь пух и перья.

— Этот гвоздь выкован из железа, — сказал он в промежутке между раскатами грома, — но на нем нет следов ржавчины, как на других предметах из металла, например, на мечах или топорах.

— Неужели? — пробормотал Рыжий Ньяль, как будто решил, что Финн выжил из ума. Снова вспыхнула молния, колесница Тора громыхнула железными колесами, раскат грома отразился от моих зубов.

Финн опять раскачал гвоздь и запустил его на стол; тот упал на столешницу, заставив с грохотом подскочить чашку. Затем гвоздь снова со звоном соскользнул на пол и пополз назад.

— Если твой план заключается в том, чтобы всполошить стражников, — пробормотал Стирбьорн, — то у тебя рано или поздно получится, даже несмотря на старания Тора.

— Ржавчину, — продолжал Финн, не обращая внимания на Стирбьорна, — можно заметить почти на всех мечах и на всех без исключения топорах, которые я видел, она цвета застарелой крови. Все знают, что она проступает даже на самых лучших клинках, выходит из металла, как сок из дерева.

Тор высек молотом еще одну сине-белую вспышку. Гвоздь снова метнулся на стол, расправив свой шерстяной хвост. На этот раз от удара гвоздя со стола упал мой сакс с костяной рукояткой, а вместе с ним и ключ от замка клети.

— Ага, — произнес Воронья Кость. — А теперь будь с ключом аккуратнее...

Финн сдернул гвоздь со стола и потащил его по полу обратно, даже не попытавшись зацепить ключ; я думаю, это было хитроумным трюком, если он и планировал это сделать, то пришлось бы просунуть гвоздь через кольцо ключа, а тот был слишком тяжелым, чтобы его подцепить.

— Так вот, — продолжал Финн, подтягивая к себе гвоздь. — Я напрасно наблюдал за своим гвоздем, пытаясь увидеть на нем ржавчину. Вместо этого я ощущал на пальцах черный песок цвета древесного угля.

Порыв холодного ветра проник через один из зарешеченных проемов и заставил вспыхнуть жаровню ярче, поднялся сноп искр, затем сквозняк прошелся по нашим бородам вместе с запахом дождя и влажной земли. Финн наклонился ниже и бросил гвоздь точнее. Гвоздь перелетел за ключ всего на несколько пальцев. Снова раздался раскат грома, в полутьме проступили наши синеватые лица.

— На этом гвозде, как я думал, тоже должны быть следы ржавчины, потому что я подобрал первый попавшийся. Я сунул его в сапог, чтобы позже смазать жиром, — продолжал Финн, вытягивая гвоздь назад так тихо, словно тащил его по шерсти. — Когда же я достал его снова, все металлические крошки из моего сапога оказались на гвозде, как будто он их притягивал.

Он взглянул на наши безмолвные, озадаченные лица и, заметив на них недоумение, усмехнулся.

— Реф объяснил мне, в чем дело, — сказал он, сделав еще один бросок, — потому что кузнец знает о железе все, как фермер знает все про рожь. Железо, на поверхности которого появляется ржавчина, выплавляется из камня цвета крови, эти камни достают из болота. Этот же гвоздь выкован из другого, довольно редкого камня, его выкапывают из-под земли в виде небольших черных комочков размером с яблочную косточку.

На этот раз гвоздь упал совсем рядом, ключ чуть подполз к гвоздю, остановился, затем подполз снова и, наконец, прижался к нему вплотную. Все замерли, не смея вздохнуть от удивления, и даже новый раскат грома уже не показался таким громким.

— Реф сказал, — тихо, почти про себя продолжал Финн, медленно подтаскивая гвоздь с ключом, прилипшим к гвоздю, словно муха к смоле, — что железо, из которого сделан мой гвоздь, притягивает к себе все железо вокруг.

Наконец, Финн схватил гвоздь с висящим на нем ключом и ухмыльнулся, помахав им перед нами.

— И радуйтесь, что этот ключ не из золота.

Блеснула молния, на миг осветив наши удивленные лица, мы уставились на ключ, прилипший к гвоздю, и это зрелище нас заворожило. В это время над нами рассмеялся бог Грома.

— Твоя уловка удалась, — пробормотал Рыжий Ньяль, нарушив затянувшееся молчание, — а теперь могу я вернуть свою обмотку? Холодный ветер дует мне прямо в задницу.

Огонь Тора осветил нас, когда мы проникли за дверь кладовой. За короткое мгновение, пронизанное ярким белым светом, мы увидели длинный пологий коридор, поднимающийся наверх,по нему в кладовую закатывали бочки с мясом и элем, задолго до того как Касперик стал использовать это место для своих нездоровых развлечений.

Если в кладовой хранилось что-то ценное, то наверху должна быть пара дверей, закрытых снаружи на цепь и замок. И стража, конечно, всегда должна быть стража, хотя бы один сторож, охраняющий этот склад от воров, или даже двое, если это уже не склад, а скорее тюрьма. Тем не менее, стража должна быть выставлена больше для того, чтобы посторонние не совали свой нос в дела Касперика и его секретную комнату, нежели для охраны заключенных.

Дождь заливал все вокруг шипящими волнами, и двое стражей, которых поставил Касперик, открыли внешние двери и забрались внутрь, устроив себе убежище; мы заметили их после очередной вспышки молнии, они были в кольчугах и присели, опасаясь притянуть гневный взгляд Перуна, замерли, как кролики, в свете огней Тора.

Никто не произнес ни слова; Финн и Рыжий Ньяль двинулись вперед, как пара борзых, почти шаг в шаг. Сакс Рыжего Ньяля резко блеснул, и один из стражей уже безвольно обвис, он едва успел вздохнуть, как Ньяль перерезал его глотку.

У Финна же вышла заминка. Хотя он и проделывал это раньше, но римский гвоздь все же не назовешь холодным оружием, и Финн полагался больше на силу и точность удара, вонзая его в горло противника, стараясь, чтобы тот не издал ни звука, пока пускал ему кровь.

Но второй страж чуть обернулся, заметив, что с его товарищем что-то не так, движение головы и длинные волосы помешали Финну ударить точно, римский гвоздь вошел в шею не там, где нужно, кровь брызнула Финну прямо в глаза и он, ослепнув на миг и изрыгая проклятия, пока вытирал с глаз кровь, позволил стражу выскользнуть.

Гвоздь со звоном упал на каменный пол, раненый стражник, открывая и закрывая рот, словно выброшенная на сушу рыба, вырвался наружу и заметался под тугими струями дождя, зажимая шею руками, сквозь пальцы бежала кровь. Он не мог кричать, воздух кровавыми пузырями выходил из его разорванного горла, он лишь беспорядочно кружил под дождем. И тут его заметили.

Раздался резкий крик, пронзивший меня, как одна из бело-синих стрел Тора. Финн, все еще ругаясь, подхватил гвоздь и бросился наружу; одним точным ударом он загнал гвоздь в глаз захлебывающегося кровью стражника, и тот наконец-то рухнул, словно срубленный дуб.

Слишком поздно, подумал я, когда раздались тревожные удары железа о железо, слишком поздно…

— Прорвемся! — проревел Финн.

— Бежим к главным воротам! — я услышал свой крик, повторяя это как заклинание, когда мчался сквозь дождь с обнаженным клинком. В такую ночь нападение извне не ожидалось, поэтому главные ворота должны быть открыты, люди входили и выходили в крепость по своим делам.

Нам помог всеобщий переполох. Кто-то упорно бил тревогу, но никто не знал почему, кого надо искать; в этой путанице мы успели пересечь большую часть внутреннего двора крепости, когда я услышал чей-то крик, чтобы затворили ворота. Я развернулся вполоборота, смахивая дождь с глаз и моргая, увидел рядом всех товарищей. Молния, словно огромный папоротник, сине-белой вспышкой расколола тьму, на краткое мгновение мы разглядели друг друга; за молнией последовал грандиозный раскат грома, словно гора обвалилась, в этом грохоте утонули все остальные звуки. Я бежал и жадно хватал воздух открытым ртом.

— Держите Воронью Кость в центре, — проорал я, некогда было объяснять причину — если дело дойдет до боя, он все же слишком юн. Финн занял место с одной стороны от меня, Стирбьорн — с другой, и мы побежали плечом к плечу через грязный двор, шлепая по лужам, я уже слышал скрипы и стоны тяжелых деревянных створок ворот, на которые стражники с усилием налегали плечами.

Мы проскочили мимо них, размахивая оружием направо и налево, они же, безоружные, бросились врассыпную. Стирбьорн вскрикнул, когда кто-то замахнулся на него клинком, он парировал удар, не останавливаясь и не оглядываясь. Крики неслись нам в спину. Стрелы с шелестом проскользнули над головой, одна вонзилась в спину бегущего от нас стражника, тот упал, и Воронья Кость перепрыгнул его.

Миновав ворота, мы помчались по скользкой и неровной деревянной мостовой, за спиной уже тише раздавались выкрики, кто-то собирал воинов для погони. Белая вспышка Тора показала нам мертвеца в качающейся клетке на столбе, пока мы бежали по жуткой улице.

Мы оставили за спиной два перекрестка, при виде нас люди с воплями бросались прочь. На третьей развилке я заорал, чтобы все поворачивали направо — и как мне показалось, я заблудился. Тьма плеснула белым огнем и загрохотала, ветер брызгал дождем прямо на умирающее пламя фонаря, который отчаянно раскачивался и гремел.

Я понятия не имел, куда идти, и остановился в переулке, соскользнув с мостовой в грязь, остальные тревожно заглядывали мне в лицо.

— Куда дальше? — заорал Стирбьорн, он задергался в панике.

Я все-таки выбрал левый поворот, ведущий чуть под уклон, и мы потопали по улице вниз. Вниз — это хорошо, надеюсь, путь приведет нас к реке.

Позади раздавались крики, мы все еще слышали далекий тревожный звон; Финн рявкнул на высунувшуюся из дверного проема голову, и ее владелец мигом скрылся. Нога в спешке соскользнула с деревянной мостовой и оказалась в огромной зловонной луже, в нос ударил запах гнили, приносимый бегущим дождевым потоком. Отплевываясь и нелепо прыгая, я вернулся на мостовую.

— Они близко, — выругался Рыжий Ньяль, мы обернулись и увидели темные фигуры, бегущие вниз по улице между строений. И они двигались с такой же скоростью, как и мы.

— Твою мать, — сказал Финн с отвращением. — Я бегу от саксов...

— И это хорошо, — прорычал Стирбьорн, проталкиваясь мимо него, его ноги разъезжались на скользких досках, — бежим дальше.

Финн скривился в ухмылке, его лицо осветила очередная молния — мерцающее послание от Тора.

— Берегите мальчишку, — бросил он через плечо. — Я устал бегать.

— Мальчишка… — возмущённо начал Воронья Кость, но Рыжий Ньяль схватил его за плечо и толкнул вслед за бегущим Стирбьорном.

— Не стоит, — крикнул он, — мешать человеку, который решил за тебя умереть. И это не моя бабка сказала, это мои собственные слова.

Темные фигуры скачками двигались к нам во тьме, и Финн искоса взглянул на меня.

— Мостовая узкая, для одного в самый раз, — проворчал он. — И расположена высоко.

— Совсем как тот мост, — ответил я, и его зубы блеснули на темном лице.

— Кость, кровь и железо, — проворчал он.

Снова прогремел гром, и в последующей вспышке белого света я увидел саксов, неуклюже пробирающихся вперед, в кольчугах и с копьями, а в это время Тор в гневе грохотал по небу на огромной колеснице. Враги в неуверенности остановились, когда в яркой вспышке света увидели перед собой двух воинов с обнаженными клинками.

— Взять их, — прозвучал знакомый голос. — Они нужны мне живыми!

Касперик. Я не рассчитывал, что он возглавит погоню, я уже немного изучил этого человека, он скорее бы напал на нас сзади. Я вытер с лица капли джодя и прищурился, пытаясь разглядеть движущиеся тени, но услышал лишь всплески.

— Это не с мостовой, — предупредил я, — и на меня бросилась темная и страшная тень, я услышал сквозь дождь тяжелое дыхание противника.

Он находился ниже меня, в грязной канаве, пролегающей рядом со старыми рыбными и птичьими лавками. Его копье скользнуло по моим лодыжкам, он тоже видел меня нечетко, и мне показалось, скорее хотел сбить меня с ног, а если не выйдет, то ткнуть копьём.

Я сумел подпрыгнуть и довольно неудачно приземлился, как раз на когда-то поврежденную лодыжку, которую немедленно пронзила вспышка боли. Оказавшись на одном колене, изрыгая проклятия, я услышал его довольное сопение и бросился вперед. Покрытое дождевыми каплями острие копья промелькнуло рядом с глазом, я широко рубанул мечом, и клинок вошел в плоть, я услышал крик, а затем и всплеск упавшего в жидкую грязь тела.

— Если ты уже достаточно отдохнул, — подхватил меня Финн, — я бы не отказался от помощи.

Перед ним оказались двое саксов, один на мостовой, другой поскользнулся на мокрых досках и, чтобы не упасть, выставил ногу в сторону и увяз в грязи по лодыжку.

Финн отвернулся от того, что на мостовой, сделал два шага, опустил свой «Годи», словно намереваясь ударить снизу, а затем резко ткнул им прямо в лицо копейщика, меч прошел по дуге, и враг едва успел разинуть рот. Противник начал заваливаться назад с приглушенным воплем; один его сапог так и остался стоять в грязи.

В это время я наконец оказался на ногах и занялся вторым копейщиком, который прикрылся щитом и колол в меня копьем, мне оставалось лишь отбиваться. Затем он заметил приближение Финна, и ему пришлось отступить под отчаянные крики Касперика, понукающего своих людей.

Хотя они и боялись нас, но тем не менее окружали, спрыгивая с мостовой и пробираясь через грязь, забирались на соседнюю мостовую; вспышка белого света осветила все вокруг, и мы увидели их позади нас, черных, как волков на охоте.

Та же вспышка осветила и нас, враги напряженно замерли. Упавшая после вспышки молнии тьма, казалась, была еще чернее прежней, но Финн запомнил, где враги; он встал посреди мостовой и раскинул руки, дождевые капли отскакивали от него яркими жемчужинами.

— Я Финн Бардиссон из Сконе, известный как Лошадиная Голова, — проревел он. — Кто хочет сразиться со мной? Подходите, я здесь, вы, нидинги, сукины дети, трусливые саксы, трахающие кур.

И он бросился вперед, грозно рыча, с римским гвоздем в одной руке и «Годи» в другой, я попытался остановить его, но у меня ничего не вышло. Я опять наступил на больную ногу, почувствовал жжение и боль, кишки свело от мысли, что именно в этот момент Один наконец-то возьмет обещанное — мою жизнь, и заодно жизнь Финна.

Белая вспышка вновь раскроила тьму, и я увидел, как враги бросились прочь.

Саксы вдруг развернулись и спотыкаясь побежали при виде дикого, безумного Финна, и даже Касперик перестал орать и засеменил вслед за ними. Я опустился на одно колено, тяжело дыша, сбитый с толку, и услышал какой-то шум, я в тревоге обернулся к приближающимся сзади темным фигурам.

Страшные, безмолвные, серые на фоне черной тьмы. Затем вспышка молнии осветила их, и я увидел тех, кто так напугал саксов — грозных воинов в кольчугах и шлемах, с острыми клинками и злыми ухмылками, лица покрыты древесным углем и овечьим жиром.

То были знакомые лица — Алеша, Финнлейт, Абьорн и другие.

— Финн показал отличный трюк, — произнес Стирбьорн, пробиваясь вперед, — заметил нас и напал. Они и удрали в ужасе.

Вернулся Финн с «Годи» на плече и гвоздем в зубах. Он спрятал гвоздь обратно в сапог, плечами растолкал серый строй побратимов, и мы начали отступление к реке. Меня била дрожь от мысли, что смерть опять меня миновала.

— Ну ты и болван, — сказал я улыбающемуся Стирбьорну, когда Абьорн и Оспак поддерживая меня, помогали бежать, — если думаешь, что Финн заметил вас, прежде чем бросился на врага.

Глава 16

Одра ревела и бурлила, словно кипящий котел, вода поднялась до уровня леса и журчала среди деревьев. Поток разрушал крутой берег, и большие куски грунта медленно сползали в чёрно-коричневую воду. Деревья тоже постепенно соскальзывали в реку, с треском и шумом, напоминающим звук рвущегося полотна, они широко распустили корни, будто хотели приковать себя к размытому берегу. Плывущие стволы сцеплялись вместе и образовывали запруды.

Мы внимательно наблюдали за этим, потому что течение напоминало клубок спаривающихся змей, сначала поток направлялся в одну сторону, потом в другую, ударяя в борта «Короткого змея», река так разлилась по широкой пойме, что мы не имели понятия, где находится настоящий берег.

Дождь все лил. Вода бурными потоками стекала со склонов далеких и невидимых сквозь дождевую дымку гор; влага настолько пропитала воздух, что дышать было непривычно тяжело, казалось, каждый вдох и выдох словно проходит через льняную ткань, обтягивающую рты и носы.

— Не самое лучшее время, чтобы застрять на этой реке, — грустно заметил Онунд, — мы не можем ни грести, ни идти под парусом, а если будем просто болтаться тут, то рано или поздно какой-нибудь плавучий ствол нас протаранит.

Тролласкегу приходилось нелегко на рулевом весле, он опасался сильного течения и отмелей, но больше всего мы боялись плавучих деревьев, одиночных и сцепившихся по три или четыре ствола, они выныривали из бурлящей воды, словно киты с огромными корнями-ластами. На мгновение вынырнув из потока, дерево снова погружалось в воду, как айсберг, самая опасная часть которого скрыта под водой. Любой из этих огромных корней-когтей мог повредить обшивку «Короткого змея».

У нас не было выбора — нужно продолжать двигаться вперёд и оторваться от воинов Касперика; мы старались держаться близ восточного берега и надеялись что разлив помешает переправиться нашим преследователям. Я видел едва различимых за пеленой дождя всадников, и они держали путь по западному берегу, появляясь и исчезая, по мере того как река сужалась и разливалась.

— Настало время тянуть лямку, — весело произнес Тролласкег, и побратимы заворчали и застонали.

То было плохой новостью, вдобавок к нехватке еды и эля, промокшим плащам и одеялам; казалось, весь корабль насквозь пропитался влагой.

Коротышка Ян взобрался на мачту и закрепил на верхушке веревку, самые сильные спрыгнули за борт на мелководье. Затем, взявшись за веревку, они начали тянуть, и «Короткий змей», упираясь, словно упрямый козел на привязи, медленно двигался вперед; натянутая веревка звенела, с нее капала вода, а мачта выгибалась.

Работали все — самые сильные тянули веревку, шагая по мелководью, пробираясь сквозь прибрежные кусты, а слабые взялись за весла, чтобы хотя бы немного помочь тем, кто тянет лямку. Даже Черноглазая вычерпывала воду, ведь она не ранена или больна, а нам бы пригодилась любая помощь. Я отдал ей свой плащ из тюленьей шкуры, чтобы она укрылась от дождя.

Финн выжимал бороду, вода струилась между пальцами, он щурился из-под мокрых, обвисших полей своей знаменитой Штормовой шляпы и ехидно мне улыбался, чего я напрасно старался не замечать. К тому же меня продолжала беспокоить боль в лодыжке.

Черноглазая крепко обняла меня, когда мы наконец-то добрались до корабля, измученные и задыхающиеся, и «Короткий змей» сразу же скользнул от берега во тьму, скрывшись за стеной дождя на реке. В ярко-белом свете молний ее лицо оказалось рядом с моим, глаза ее блестели, по щекам стекали дождевые струи, как будто она плачет. Я чуть не поцеловал ее, но краем глаза во время очередной вспышки молнии заметил, как Финн нахмурился, уставившись на нас, и вместо поцелуя я погладил ее по голове, словно мокрую собаку.

Во тьме мы немного поднялись вверх по реке, подошли к восточному берегу, где переждали бурю, и когда настал рассвет, отправились дальше. К восходу солнца, в бледном утреннем свете, мутная от грязи река продолжала бурлить и метаться, как бешеная собака. Река не успокоилась и в течение нескольких следующих дней, и мы без остановки продолжали тянуть, потому что больше не могли ничего поделать.

— Этот берег не подходит для волока, — проворчал Онунд, поднимая весло, чтобы оттолкнуть от борта что-то бесформенное.

— Ни толком грести, ни идти под парусом, — ответил я резче, чем хотел, потому что наше положение беспокоило меня, словно больной зуб.

— Вон там — деревья в воде, — добавил Онунд.

Раньше это была опушка довольно большого леса, значительно удаленного от воды, но разлившаяся от дождей река добралась даже сюда. Шагая по колено в воде, побратимы, перекинув веревку через плечо и подсунув под нее запасную рубаху или плащ, медленно тянули, спотыкаясь и поскальзываясь. Алеша и еще несколько воинов в кольчугах и шлемах, с оружием и щитами шли на некотором удалении, охраняя тех, кто тянул лямку.

— Мачта может выскочить из паза, — заметил Тролласкег, наблюдая, как она выгибается.

— Или лопнет веревка, — почти радостно добавил Ян Эльф.

Я поинтересовался вслух — может, кто-то скажет что-то хорошее? Никто мне не ответил, и тогда на берегу появился Курица с олененком на плечах: он зашел в воду и окликнул нас. Побратимы были рады остановиться и отдохнуть; они закрепили конец веревки, чтобы «Короткого змея» не отнесло назад течением.

Охотник дошел до того места, где раньше был настоящий берег, и остановился, вода доходила ему до пояса. В одной руке Курица держал лук без тетивы, на плечах меховым воротником покоилась молодая лань, ее копыта спускались на грудь охотника. Побратимы радостно кричали ему и улыбались, ведь удачная охота предвещала свежее мясо и сытный ужин после утомительного волока под дождем.

Через некоторое время мы подвели «Короткого змея» поближе к Курице, потому что течение грозило свалить его с ног. Воронья Кость бросил ему веревку, Курица привязал олененка, которого подняли на борт; с помощью другой веревки вытянули, как рыбу, самого Курицу, с него струями стекала вода, он улыбался.

— Хорошая охота, — сказал я ему.

Он кивнул и высморкался. Затем снял кожаную шапку, проверил, не промокла ли смотанная тетива, и спрятал ее обратно.

— Выше по течению нас ждёт большой завал из деревьев, — сообщил он.

Тролласкег хмыкнул. Плохо дело, но рано или поздно это все равно произошло бы, можно не бросать кости с рунами, чтобы это предсказать, особенно на такой реке и в такую погоду.

Завал образовался из-за упавшего дерева, вывернутого с корнями, то был прекрасный огромный дуб, из него, как заметил Онунд, вышел бы отличный киль. Если бы нам нужен был киль, ответил я ему. Горбун улыбнулся; находившиеся рядом побратимы рассмеялись, но смех был мрачный, как звук раскалываемых черепов.

Там же застряла береза и корявая сосна, которые принесло течением откуда-то сверху, а ива широко раскинула ветви с набухшими почками, и все это образовало довольно большую запруду длиной в двадцать человек. Завал соединялся с восточным берегом и был достаточно прочным, чтобы по нему ходить.

Течение стремительно огибало конец запруды, взбивая белую пену и брызги. Воздух пропитался запахом смерти — к запруде прибились раздутые трупы овец и коров, они покачивались на поверхности, то всплывая, то снова погружаясь, кружили в неспешном, величественном танце, следуя вниз по течению до самого моря.

Онунд, Тролласкег и другие решили прогуляться и по-кошачьи осторожно пробрались на завал, они осматривали и подталкивали стволы там и тут, пока остальные, словно терпеливые волы, стояли по колено в воде, удерживая на веревке «Короткого змея», чтобы коварный крутящийся поток не подхватил корабль.

Мимо нас проплывало дерево, на нем сидел какой-то зверек. Побратимы, заметив животное, радостно закричали. Это оказалась дикая кошка, которая отчаянно металась по неустойчивому стволу, так что он крутился под ее лапами.

— Стреляй в нее, — закричал Воронья Кость, обращаясь к Курице, но тот лишь покачал головой.

— Только не я, — заявил он. — Однажды я чуть не погиб из-за такого выстрела и больше не буду так делать.

— Как можно погибнуть, выстрелив по дикой кошке? — спросил его Ян Эльф, наблюдая за плывущим бревном, на всякий случай, если оно подплывёт ближе. Курица с серьезным видом сказал, что тогда все произошло из-за невероятного проворства зверя, и мы зря смеемся над несчастным животным.

— Как-то я наткнулся на дикую кошку во время охоты на оленя, — начал свой рассказ Курица. — Это произошло внезапно, и я даже не знаю, кто удивился больше — я или она, но у меня была наложена стрела, и я выстрелил, прямо в ее раскрытую, шипящую пасть.

Он замолчал, покачав головой.

— И это чуть меня не погубило, потому что кошка, как и все ее сородичи, оказалась быстрее, чем топор Перуна. Я даже не успел развернуться, стрела пробила ее насквозь и вылетела из задницы. Я почувствовал ее когти на щеке, еще мгновение, и я был бы мертв.

Побратимы громко рассмеялись, наблюдая за плывущим бревном, на котором дрожал мокрый, отчаявшийся зверек.

Затем Онунд поднялся на борт, вода стекала с него, как с моржа, Тролласкег последовал за ним. Их лица были мрачнее, чем ложе Хель.

— По этой стороне не пройти, завал продержится все лето, — заявил Онунд.

— И растащить его не получится, — добавил Тролласкег.

Наступила пауза, я ждал, пытаясь сохранять терпение. Онунд хмыкнул и пожал плечами, горб за его плечами возвышался как гора.

— Надо провести корабль вокруг завала, — произнес он, и мы пали духом.

Это означало привязать «Короткого змея», всем подняться на борт и взяться за весла, а затем отпустить веревку и упорно грести изо всех сил, почти до самого западного берега. Конечно же, нас успеет снести течением, и мы, возможно, даже вернемся к тому месту, где начали сегодняшний нелегкий день, прежде чем достигли этого завала. Предстояло вернуться к западному берегу, где нам угрожали всадники-саксы.

И далее предстояло долгий и тяжелый волок по другому берегу, потому что требовалось увести корабль подальше от завала, выше по течению. Никто не хотел провести ночь на западном берегу, поэтому затем нам придется упорно грести снова, чтобы вернуться на восточный, причем сделать это на достаточном расстоянии от завала, дабы течение не снесло нас прямо на поваленные деревья и покачивающиеся между ветвей зловонные туши.

На нас обрушилась мрачная и мокрая беда, мы с ворчанием и проклятиями подвели корабль к тому месту, где можно было его привязать. Обессиленные побратимы, тяжело дыша, рассаживались на сундуки, веревку отвязали от мачты.

Я кивнул Финну, и он подошел к двум зеленым стеклянным бутылям. Увидев это, хирдманы устало усмехнулись и обрадовались, по кораблю разнесся запах молодого вина. Черноглазая и кто-то еще разносили гребцам отсыревший хлеб и твердый, остро пахнущий сыр; воины медленно жевали и чавкали, начиная потихоньку спорить и ругаться, похоже, они постепенно приходили в себя.

А затем зоркий Ян Эльф прокричал, что в завале застряла какая-то лодка.

На этот раз на завал отправились мы с Финном, а за нами — Онунд и остальные, мы осторожно ступали по скользкому мокрому дереву, корни и обломки ветвей опасно торчали во все стороны, прикрытые сверху обломанной ивой. Лодка оказалась наполовину затоплена и треснула, как яичная скорлупа, вероятно, из за сильного удара. Это был струг — прочное речное суденышко славян. Рядом покачивались мертвые тела, их было много. Неприятная неожиданность — обнаружить жертв распухшей, бурлящей реки, которые она упорно не отпускала.

Один зацепился за ветку, длинные волосы трепетали в воде как осока, бледное лицо сморщилось, словно старый сыр. Но несмотря на это, я узнал его, это был тот самый воин, который принес весть, что нашел мое серебро. Его звали Хольгейр, он показывал своим товарищам пригоршню серебра, его лицо тогда светилось от удивления и восхищения, я отчетливо это вспомнил.

Финн кивнул и что-то проворчал, когда я сказал ему об этом, внимательно осматривая все вокруг. Он зажал пальцем одну ноздрю и высморкался, попав аккурат в разбитую лодку.

— Итак, Рандр Стерки тоже столкнулся с некоторыми трудностями, — буркнул он. — Что ж, хвала норнам, для нас это хорошая новость.

Я ничего не ответил, занятый поисками детского тела, живот свело при мысли о бездыханном маленьком Колле, который, возможно, так же медленно переворачиваясь, покачивался среди мертвых овец в грязной воде.

Завал, образованный дубом, наконец остался позади, дни сменялись один другим, оставаясь похожими друг на друга. Мы не видели ничего, кроме красно-коричневой воды и густой грязи, хлюпающей под ногами, побратимы с веревкой через плечо, спотыкаясь, устало брели по берегу или мелководью — где удавалось пройти. Корабль казался им огромными кандалами, эта монотонная и тяжелая работа раздражала их, носовая фигура будто рычала и огрызалась на них.

Берега постепенно менялись, стали встречаться пологие холмы, одни были ровными, другие подточены беспощадным потоком. Наполовину затопленные, умирающие деревья продолжали тянуть к солнцу ветви с почками; остальные жались на клочках суши, словно овцы на скотном дворе.

Дождь выдохся, наконец-то показалось солнце, так что земля начала парить, роились насекомые, жадные до падали, они кишели на раздувшихся трупах, но и на живых тоже обращали внимание.

Гудмунд умер, он бредил и метался, исходя потом, несмотря на то, что Бьяльфи накладывал свои лучшие лечебные руны на черные, воняющие разложением раны от вил на его животе. Мы опустили тело в воду, и он отправился к Ран и Эгиру, которые, как мы подумали, вполне могли властвовать и над этими водами.

Освободившись от этой заботы, Бьяльфи занялся лежащими в ознобе и поту побратимами, страдающими от поноса. Этот недуг они, возможно, подхватили, из-за воды, а может, из-за укусов насекомых.

— Плохо дело, Орм, — сказал мне он, словно я спросил его о состоянии больных. Он сердито хлопнул ладонью по шее, проклиная назойливых насекомых.

— Возможно, скоро будет дождь, — весело заявил Воронья Кость, — он прогонит мошек.

— Я смотрю, ты не так уж от них и страдаешь, — мрачно возразил ему Ян Эльф. — Хотел бы я владеть такой магией.

Те, кто находились на борту, слабые или больные, вычерпывали воду, отскабливали корабль от грязи. Они посмеивались над Вороньей Костью. Удивительно, но жалящие орды насекомых избегали мальчишку. Люди всерьез считали, что Олаф, конечно же, использует магию, ведь все знали, что мальчик с разноцветными глазами способен на многое.

— Они его не кусают, — заявил Финн, налегая на рулевое весло и стараясь удерживать носовую фигуру прямо против течения, — потому что в нем еще нет мужского сока.

— Но тебя тоже не кусают, — внезапно заявила Черноглазая, и ее звонкий голос прозвучал неожиданно, ведь раньше она почти всегда молчала.

Финн прищурился, чуть задумался и ухмыльнулся.

— Меня кусают, если ты присмотришься, то увидишь у моих ног их трупы, — прорычал он. — А все потому, что во мне слишком много мужского сока для таких мелких тварей. Им достаточно одного укуса, и они падают замертво. И он похотливо подмигнул ей, так что я непроизвольно ощерился, словно старая гончая, меня настолько это потрясло, что даже пришлось отвернуться, чтобы никто не заметил.

На следующий день, как и днем ранее, голодные, мокрые и усталые побратимы искоса поглядывали на Воронью Кость и на меня. На него — чтобы он вызвал дождь или что-то в этом роде, а на меня… я догадывался почему. Теперь они открыто ворчали, что приходится гнаться за мальчиком, хотя проку для них от этого никакого. Мы оказались в ловушке, потому что не могли спуститься вниз по реке, иначе снова оказались бы в лапах Касперика. А впереди тоже не ждало ничего хорошего.

Где-то далеко в горах, громыхая и кидая белые копья молний, бушевала еще одна гроза; недавно разлившаяся река на следующий день вздулась снова, и люди начали спотыкаться и падать, и я ничего не мог поделать, чтобы заставить их двигаться. Вранкефорд был уже недалеко, и я знал, что Рандр Стерки должен быть там, его люди так же измотаны, как и мы. Если мы будем двигаться достаточно быстро, то он не успеет нанять новых людей, как собирается, чтобы больше ему не пришлось убегать. Наверняка он сам хочет прийти за нами.

Итак, мы были уже так близко, что я вдыхал запах костров и печей Вранкефорда. Тот день начался под небесным сводом цвета молочного серебра, влажный воздух ощущался кожей, побратимы тянули, падали и тяжело дышали, у них почти не оставалось сил, даже на то, чтобы переставлять тяжелые, негнущиеся ноги.

Ганнлифр, наш лучший копьеносец, упал на колени и заплакал, он не мог больше идти, у него не осталось сил. Осникен из Седерманнланда упал ничком с громким всплеском, и если бы Мурроу не помог ему подняться, он бы захлебнулся.

— Орм... — начал Тролласкег, но не было нужды слушать, что, по его мнению, стоит предпринять, мой ответный взгляд был резче пощечины, и он замолчал, щелкнув зубами.

— Тяните, мать вашу, — взревел Финн, заметив выражение моего лица, — тащитесь вперед, вонючки.

Черноглазая внезапно оказалась рядом, и я почувствовал ее руку на плече, но когда повернулся к ней, она выглядела, как резная деревянная статуэтка — смотрела на реку, а затем подняла взгляд на еще далекую, но неумолимо приближающуюся стену из черных туч, и ее глаза вдруг расширились от ужаса. Как говорили потом некоторые, она наколдовала ту грозу.

Воздух стал плотным, скрученным, словно железные прутья, из которых кузнец выковывает меч. Ветер усиливался, завывая все громче, поднимая по реке рябь, а потом тьма опустилась на нас, словно стая воронов.

Началась буря, из быстро надвигающейся тьмы раздался рокочущий хохот Тора, он ударил молотом, высекая бело-синие искры, мощнейший раскат грома расколол воздух, будто кто-то ударил по ушам кулаком. Побратимы пригнулись, веревка провисла, коснулась воды и задрожала, а затем мачта выгнулась и зазвенела, словно струна арфы.

— Она сломается, — вскрикнул Тролласкег, но ветер подхватил его слова и унес, к счастью для Яна Эльфа, который начал забираться на дрожащую мачту, чтобы наблюдать за рекой, дождь заливал ему глаза.

Ян оказался наверху со скоростью выхваченного из ножен меча. Сквозь плотные стены дождя я увидел вспышку молнии, похожую на ветвистое дерево; небо как будто разломилось на части, я поднял голову, чтобы взглянуть на мчащуюся по небу колесницу Рыжебородого, запряженную парой козлов.

Но вместо этого увидел Яна Эльфа, он по-кошачьи вцепился в качающуюся мачту, его лицо мелькало бледным пятном в темноте, он что-то неистово выкрикивал, но ветер уносил слова. Он указывал на что-то впереди, за носовой фигурой, и я увидел наконец, как огромное дерево, раскинувшее корни, словно богиня змей, несется прямо на нас, будто невероятных размеров баран с рогами из скрученных древесных корней.

От удара носовая фигура вскинулась вверх, тянущие веревку побратимы повалились назад, веревка стала выскальзывать из их рук, сдирая кожу. Я обернулся и успел подумать, что вся наша борьба, все усилия теперь висели на тонкой, ускользающей мокрой веревке, которую команда изо всех сил старалась удержать, и вот ее конец скользнул в воду, веревка резко отскочила, щелкнув по мачте, Оспак, оказавшийся на ее пути, вскрикнул и полетел за борт.

Драккар, стиснутый, словно в яростной схватке, накренился; деревянная обшивка с треском раскололась, люди метались с воплями, которых никто не слышал. Корабль круто поднялся, как жеребец, вставший на дыбы в поединке, и завалился на борт. Весла и сундуки поехали в сторону, Черноглазая пронеслась мимо, я раскинул руки, пытаясь ее поймать.

Речной поток накрыл меня с головой, схватил и потащил куда-то, я закружился в водовороте, и поднимающиеся изо рта серебристые пузыри окутали меня, словно стая птиц.

Я успел увидеть их, они блестели, словно жемчужины, и последняя мысль мелькнула в голове — Одину придется побороться с Эгиром за мою жизнь, обещанную Одноглазому.

А затем опустилась тьма.

Луна светила ярким глазом, ухнула сова, звук разнесся эхом далеко вокруг. Со стороны недалеких угольно-черных холмов раздался крик какого-то животного, высокий и тонкий, в нем сквозила тоска одиночества. Вуокко сидел рядом со мной на плоской черной скале, бережно сжимая барабан.

— У меня это получилось, потому что сейчас Вальпургиева ночь, — произнес он, — когда завеса между мирами совсем тонкая.

Эта ночь наступает в канун мая, когда начинается Великий гон, а Эймутур, одинокий месяц, замедляет стремительный бег. Мне так захотелось очутиться дома...

— Грядут потери, — сказал Вуокко. — Еще более тяжелые. Скоро Один примет жертву.

Я хотел оказаться дома, более чем когда либо, хотел что-то спросить у Морского финна, который, как я знал, может путешествовать между мирами, он наверняка видел мою смерть, и я хотел передать с ним весточку, произнести последние слова о любви и дружбе. Но как только я открыл рот, он ударил в барабан и продолжал бить, и этот грохот наполнил все вокруг, а он все стучал и стучал…

Кровь стучала в ушах, каждый вздох отдавался болью в груди, меня стошнило; глотка горела огнем, нос пульсировал болью. В горле чувствовался железный привкус крови. Оспак пристально смотрел на меня, пока не убедился, что я очнулся, перестал надавливать мне на грудь, затем поднялся на ноги, я услышал хруст его коленей.

— Дурная привычка, — произнес он, — вытаскивать человека из воды, когда он почти утонул.

Черноглазая, словно сердитая мокрая кошка, хмуро взглянула сначала на него, а затем и на меня.

— Что же, постараюсь больше не тонуть, — сумел прохрипеть я в ответ, он рассмеялся и получил пощечину от Черноглазой, когда протянул грязную руку к моему носу.

— Похоже, твой нос проклят, — сказал он и слегка наклонил голову. — Он выглядит прямо, это если я смотрю отсюда. Но все же еще больше скривился.

Если я и испытывал боль, то это беспокоило меня меньше, чем мысли о случившимся. Я подумал, что Оспак погиб, свалившись за борт, и я сказал ему об этом, пока Черноглазая суетилась рядом.

— Я тоже так думал, когда пошел ко дну, — произнес он мрачно и показал мне черно-синюю рану на плече. — Веревка сначала чуть меня не убила, а потом спасла.

— Тогда тебя следует поблагодарить дважды, за то, что вытащил и меня.

Он усмехнулся.

— Не меня. Девчонку.

Я взглянул на нее, и девушка улыбнулась.

— Я сам хотел тебя спасти, — сказал я, и она уставилась на меня черными блестящими глазами.

Мне пришло в голову, что мы остались в живых только втроем. Мы насквозь провоняли черной болотной грязью, сидя на пропитанной влагой земле, перед нами стеной поднимался тростник, словно вздыбленная щетина на кабаньей морде.

— Где остальные? — спросил я, скривившись от боли, и кое-как поднялся на ноги.

Я ощутил усталость глубоко в костях, в голове стучало, грудь сдавило, лицо онемело так, что я его не чувствовал. Мы находились на суше, хотя земля под ногами была нетвердой, но все же здесь мы были в безопасности, особенно после бешеной реки. Воздух наполняла свежесть, буря наконец-то выдохлась, словно запуталась и распалась в ветвях и листьях кустов и деревьев. Где-то рядом прокричала невидимая птица.

— Где-то ниже по течению, — ответил Оспак, пожав плечами, — если они еще живы. Ты, я и девушка, мы запутались в одной веревке, вот что странно. Думаю, норны сплели ее не зря.

— Что ж, — сказал я медленно, словно налегал на тяжелый плуг, — нам нужно искать наш лагерь, если, конечно, он существует.

Я стоял покачиваясь. Черноглазая выпрямилась, отжала и поправила мокрые юбки и наклонилась за каким-то предметом, лежащим рядом со мной. Это оказался мой меч в ножнах, на навершии рукояти отсутствовало несколько серебряных украшений.

— Я вытащила тебя на берег вместе с ним, — сказала она тихо. — Пришлось его снять, он висел у тебя на шее и мог задушить.

Я ощутил на шее горящий рубец и прикоснулся к нему пальцами, размышляя о том, сколько сил ей понадобилось, чтобы вытащить меня. Я улыбнулся Черноглазой и взял меч — подарок ярла Бранда. По крайней мере, теперь у нас есть оружие, и я повернулся к Оспаку и показал ему меч, чтобы приободрить.

— Хорошо, потому что у меня только нож для еды, — ответил он и кивнул в сторону. — А еще неподалеку всадники, и они выглядят недружелюбно...

Я посмотрел, куда он указывал, и заметил шестерых всадников,они замерли на расстоянии выстрела и наблюдали за нами, с луками в руках, непринужденно сидя верхом на коротконогих лошаденках.

Я оглянулся на Оспака и взглянул на Черноглазую, их лица застыли как у каменных изваяний.

— Это мадьяры, — сказала она.

Слабое утешение.

А затем произошли две вещи. Странно, как человеческая жизнь может висеть на такой тонкой нити и зависеть от двух пустяковых событий — найти общий язык и потрепать пса за ухом.

Черноглазая шагнула вперед и окликнула их на своем языке, и, похоже, они ее поняли. В тот же миг из-за спин всадников выбежала собака, длинноногая гладкая гончая цвета пожухлого папоротника; она направилась прямо ко мне. Несмотря на короткую гладкую шерсть, она напомнила мне больших, серых, жилистых волкодавов, которые были у меня не так давно; нам пришлось съесть их в Великой белой степи, и от них остались одни лапы, о чем я потом сильно жалел.

Собака подбежала ближе и уселась, я сделал несколько шагов вперед, не больше, и потрепал ее за ухом.

Всадники зашевелились. Их вожак выехал вперед, развел руки и показал, что не вооружен; затем подъехал ближе, остановился и стал ждать пока я к нему подойду. Собака последовала за мной.

У него было смуглое лицо, черные усы и выбритый подбородок, темные глаза и высокие скулы. На голове — отороченная мехом коническая шапка, длинные волосы заплетены в сотни тонких косичек, скорее напоминающих веревки, он был в расшитой куртке поверх свободных широких штанов, заправленных в высокие сапоги, украшенные по бокам серебряными монетами.

Мы попытались найти общий язык и остановились на греческом. Он улыбнулся и положил ладонь на грудь.

— Бокени фа Ютос, — назвал он свое имя, как мне показалось. Позже я понял что его имя — Ютос, и он сын Бокени.

— Орм, — сказал я, ударив себя в грудь. — Рериксон.

— Ты из народа Аскоманни, из Волина, — сказал он, и я кивнул. Он нахмурился.

— Сипос говорит, что тебе можно доверять, — произнес он задумчиво.

Я не сразу сообразил, что он имел в виду собаку.

— Сипос, — сказала Черноглазая и встала рядом; собака лизнула ее руку и осклабилась, высунув длинный розовый язык. — Это значит «свирельщик». На мадьярском языке этих собак называют «визла», или борзая, эти собаки незаменимы на охоте.

— Ты из мазуров, — сказал Ютос, глядя на нее, и это было утверждение, а не вопрос. Затем он кивнул и развернул лошадь.

— Идем, — сказал он.

Оспак бросил на меня взгляд, и я пожал плечами. Мы вряд ли могли возражать, потому что остальные всадники приблизились и окружили нас, словно пастухи стадо. Мы направились на восток, удаляясь от реки, и это меня беспокоило, ведь мы удалялись от наших побратимов, так я и сказал.

— Если они еще живы, — мрачно ответил Оспак. — Это было большое дерево.

Мы миновали пойму, переходящую в невысокие холмы, прошли вдоль ручья, бегущего между огромных гладких камней, пока не достигли большой темной запруды, где и расположился их лагерь, состоящий из разномастных повозок: некоторые крытые, другие двухколесные, иные — с четырьмя колесами. Послышалось ржание лошадей, дым от костров стелился по земле, густой и едкий; женщина в бесчисленных юбках, присела у ручья и, заметив нас, улыбнулась.

Собака, низко опустив вытянутую голову, бежала принюхиваясь, словно шла по следу, и отозвалась хриплым лаем, когда мы оказались в центре круга из повозок. В свете костров ее тело казалось отлитым из червонного золота. Пес уставился на вышедших из воды уток, и Ютос рассмеялся.

— Дом, — произнес он, и мы не могли с ним не согласиться.

Мы подошли к огню, запах дыма костра показался мне пьянящим, как ладан, а его тепло напомнило, насколько мы промокли и замерзли.

Люди вокруг засуетились, нам дали одеяла, чтобы мы сняли мокрую одежду и завернулись в них, как мы из вежливости и поступили, затем нас усадили под куполообразный навес из грубой ткани. Одна женщина улыбалась и кивала, что-то тихо повторяя, но я ее не понимал. Она разбила яйца в котел, помешала бульон с ячменем и мясом, наполнила чашки и протянула нам. Я жадно ел, макая в бульон большие куски хлеба.

Насытившись и довольные, мы откинулись на спины.

— Хвала Богам, — выдохнул Оспак, и этим все сказал.

Лагерь, несмотря на поздний вечер, продолжал жить размеренной жизнью, солнце уже опустилось за окружающие лагерь деревья; Черноглазая свернулась калачиком и уснула рядом с собакой на большом буковом стволе, лежащем близ огня. Утки цепочкой осторожно проковыляли обратно к запруде.

Люди проходили мимо и бросали на нас любопытные взгляды, но никто не беспокоил. Оспак клевал носом в полудреме; наша одежда сушилась на ветвях. Подошла женщина, с любопытством посмотрела на мою рубаху, ткнула пальцем в дырку и потрогала ткань. А затем достала иголку и нитку.

Ютос, присев на корточках напротив, вырвал меня из полусонного состояния.

— Мне сообщили о людях вроде тебя, они недалеко. Час езды верхом, возможно больше. Они на берегу реки, их лодка сильно разбита.

Похоже, это Финн и остальные, и мне захотелось узнать подробности. Ютос пожал плечами.

— Их достаточно много, чтобы мои охотники не рискнули подойти ближе, — ответил он с ухмылкой. — Слишком много вооруженных всадников рыскает по округе. Что-то их всех встревожило.

Он произнес это, давая мне понять, что догадывается — именно мы и есть причина, но тем не менее, мы по-прежнему дружески разговаривали до тех пор, пока тени не удлинились, наша одежда не высохла, и мы переоделись.

Как оказалось, мы повстречали мадьярский торговый караван, они направлялись по старой Янтарной дороге, которая начиналась с севера и вела в земли лангобардов, и затем дальше на юг к старому Риму.

— Сейчас все иначе, — объяснил Ютос. — Мы торгуем янтарем в Булгаре и других странах, а они уже продают его в Великом городе, где сейчас вся власть и деньги.

— Я думаю, что в старый Рим со временем вернется власть и золото, — ответил я, показывая, что тоже смыслю кое-что в торговле, — ведь сейчас король саксов Оттон объявил себя императором, как и его отец, носивший такое же имя.

Ютос сплюнул в огонь, так что угольки зашипели.

— Лучше не упоминать Оттона при моем отце, — мрачно произнес он. — Наш фейдель — Геза, который преломил хлеб-соль с саксами и ромеями, чтобы заключить мир. Ему пришлось креститься самому и крестить все свое семейство, и он принял к себе монаха по имени Бруно, но дружить с саксами оказалось не так легко, как сидеть в кругу Семерых.

Я знал что слово «фейдель» означает что-то типа князя, и слышал, что Гезе пришлось принять учение Христа, чтобы договориться с Великим городом и Оттоном. Конечно, Геза мало смыслил в вопросах веры и принял Христа скорее из соображений выгоды — другие правители поступали так же, ведь Белый Христос благоволил королям. Я и так сказал слишком много. Ютос усмехнулся.

— Возможно, в конце концов окажется, что у Распятого бога больше силы, — прорычал он. — Старые боги не помогли нашему народу, когда мой отец стал одним из Семерых.

Я не понимал, о чем он говорит, когда упоминает Семерых, и хотел бы узнать больше, но Оспак перебил меня, потому что был ирландцем и поклонялся Тору, которого искренне любил.

— У Христа нет никакой силы, — возразил он. — Если нужны доказательства, — посмотрите на него и на моего бога и сравните. Христос пригвожден к деревяшке, а у Тора в руках молот.

Он плюнул в ладонь и хлопнул в ладоши, словно заключил выгодную сделку, и при виде этого даже Ютос присоединился к моему хохоту.

Тем не менее, очень скоро я узнал о Семерых, потому что к костру подошел отец Ютоса. Сначала я заметил тень на фоне вечернего красного неба, она медленно приближалась. По бокам два воина — поджарые и рослые, в кольчугах и высоких куполообразных шлемах, такие в ходу у хазар и мадьяр. Ближе его лицо приобрело очертания, и то, что я поначалу принял за лысину, оказалось седыми с оттенками рыжины волосами, зачесанными назад.

Отец Ютоса подошёл еще ближе, и Оспак задержал дыхание, а Черноглазая съежилась, став тихой и незаметной, как всегда делала, когда сталкивалась с чем-то ужасным, она готова была слиться с камнями и землей, чтобы стать невидимой.

Лицо Бокени, отца Ютоса, походило на череп. У него не было ни ушей, ни носа, возраст оставил на лице следы — глубокие морщины под глазами, от уголков рта вниз опускались широкие уродливые шрамы. Один глаз был молочно-белым, второй — блестяще-черным, как у ворона, волосы зачесаны назад и стянуты на затылке, спускаясь почти до пояса.

Я отметил все это. Лишившийся уха Финн никогда не зачесывал волосы назад, а этот мадьярский вождь нисколько не скрывал, более того, дерзко хвастался своим изувеченным лицом.

Он присел на корточки, и я обратил внимание на его плащ, закрепленный на плечах двумя застежками в форме диска, на каждой была изображена птица с изогнутым мечом в лапах. Это изображение меня поразило, ведь птицы держали сабли, а я слышал, что мадьяры почитают Аттилу и его меч, считая себя гуннами. Это напомнил мне и об одном предмете, хранившемся в моем морском сундуке, если, конечно, он не сгинул в воде.

Старик закутался в плащ и заговорил, Ютос переводил; это были обычные слова гостеприимства и вежливости, и я отвечал в том же духе.

Затем он заговорил снова, Ютос ответил ему, пожал плечами и повернулся ко мне.

— Он интересуется, чем ты торгуешь. Ты и твои люди могут рассчитывать на наше гостеприимство. Если те люди, которых мы обнаружили на берегу — твои, то им, вероятно, понадобится пища и все прочее. Так ты торговец?

Оспак проворчал что-то, ему не нравились все эти разговоры о торговле, ведь он был старым побратимом Обетного Братства, как и все остальные, воином, берущим все, что захочет, все, что находится на расстоянии вытянутого клинка. Я коротко пояснил ему, говоря на норвежском, что они превосходят нас числом, а наши побратимы слишком далеко, на что он опять ответил хмурым взглядом и ворчанием.

Сейчас я не мог сказать, что у нас осталось на продажу, может быть, бочонки с соленьями, и я ответил, что у нас борту было достаточно товаров, прежде чем мы потерпели крушение, хотя наверняка мы потеряли не все.

Ютос перевел мои слова отцу, он внимательно слушал, в последних лучах заходящего солнца его лицо выглядело так, будто младенец сморщился и вот-вот зайдется в плаче, прячась в складках материнской юбки. Затем старик заговорил, и Ютос послушно обратился ко мне.

— Отец спросил, продашь ли ты ему мазурскую девочку и что за нее хочешь.

Моим ответом был долгий взгляд глаза в глаза, и он все понял без слов. Коротко кивнув, он что-то сказал отцу, тот хмыкнул и заворчал.

— Он сказал, — перевел Ютос, — что с вами, северянами, трудно торговать рабами. Он встречал много необычных рабов, которых не сумел купить. И он не желает повстречать еще кого-то из вас.

Оспак усмехнулся.

— Что ж, тогда мы похожи, — он улыбнулся чтобы снять напряжение, — один северянин тоже не желает снова видеть такое лицо. Что с ним произошло?

Я закрыл глаза, ожидая от старика вспышку ярости, но ошибся, на его лице ничего не отразилось, я не заметил какого-либо недовольства или гнева.

— Он из орды Булчу, — произнес Ютос, и старик расправил плечи, услышав это имя. — Последний из Семерых.

— Булчу, — повторил старик и заговорил на своем языке, он говорил нараспев низким голосом, медленно и торжественно, словно рассказывал сагу, и хотя мы не понимали ни слова, все были зачарованы этим рассказом.

Казалось, что знаменитый скальд рассказывает о великане Имире, чей череп образовал свод мира, или о Муспельхейме, одновременно горящем и замерзающем, или об Одине и богах Асгарда. Но рассказ старика не был старинной сагой, это был рассказ о его собственной жизни, и он неторопливо излагал историю густым рокочущим басом, озвучивая воспоминания, а Ютос начал переводить, предоставив нам пищу для размышлений.

Старик рассказывал о Лехфельде, битве на реке Лех, случившейся двадцатью годами ранее, когда мадьяры, в жилах которых еще текла горячая кровь Аттилы, явились, чтобы отнять у Оттона Великого, отца нынешнего императора Оттона Рыжего, земли и богатства. Он с теплотой в голосе вспоминал о кланах, о цветах, в которые они одевались, и о бесчисленных развевающихся стягах, принадлежавших их главным вождям — Лелю, Шуру и Булчу.

Он бормотал и хлопал в ладоши, подражая звукам рогов, барабанов и медных дисков, в которые они били, завывая, показывая врагу бесстрашие, отвагу и жажду сражаться. Он поднялся на ноги и изобразил, как скакал на лошади, отклонившись назад, как все они скакали в атаку — более двадцати тысяч.

Я кое-что слышал об этой битве. В конце концов легкая конница мадьяр, всадники в меховых шапках, вооруженные луками и саблями, были разбиты железным строем саксов. Мадьяры отчаянно бросались на них как герои, но почти всех их перебили, осталась лишь кучка выживших, и среди них мадьярские вожди.

Ютос сидел, мрачный как темная скала, в его глазах бликами сверкнула черная водная гладь, когда его отец разом осунулся. Кто-то поднес старику воды, он пил, и вода стекала ручейками по его глубоким шрамам.

— Саксы отрезали уши и носы всем выжившим и отпустили семерых обратно, к нашему верховному вождю Таксони, — безучастно добавил Ютос. — Они повесили Леля и Булчу на башне в Регенсбурге. Шур вернулся, он был одним из семерых, но его убили, посчитав виновником трагедии, потому что он вел свой род не от Арпада. Последние выжившие воины все же удостоились почестей за храбрость, и в их числе мой отец, а сейчас он последний оставшийся в живых. С тех пор мадьяры осели на своей земле и ненавидят саксов.

— Хейя! — в восторге произнес Оспак, его ирландская душа была глубоко взволнована такой замечательной историей, и старик кивнул ему в знак признательности.

— Так что теперь мы путешествуем по Янтарному пути и торгуем, — продолжал Ютос. — Теперь нас стало больше. Все мужчины клана, с которым мой отец ускакал в ту битву, полегли, но постепенно мы становимся все сильнее. Однажды мы окрепнем и вернём долг саксам.

Я смотрел на старика, на его молочно-белое в сумерках лицо, он сидел осунувшийся, усталый, в кольце из сорока повозок, внутри которого расположились мужчины, женщины, дети и лошади. Я вспомнил о Гестеринге, и понял, что мы не так уж и далеки друг от друга — мадьяры и северяне.

Подвели лошадей, и я велел Оспаку оставаться с мазурской девочкой. Ютос с непроницаемым лицом вскочил на коня и ничего не сказал, когда я взбирался на свою лошадь. Нас окружили полдюжины мадьяр с луками, в остроконечных шлемах с носовыми пластинами. Бокени поднялся и кивнул сыну, который обернулся к нему. Затем старик направился к своему фургону, мне показалось, что они обменялись какими-то словами.

Мы молча скакали весь остаток вечера. Я пытался сосредоточиться на управлении лошадью, оказавшейся злобным существом, раздувающим ноздри, а не той низкорослой и длинногривой лошаденкой со спокойным нравом, к которым я привык. Через некоторое время Ютос поравнялся со мной, мы поскакали колено к колену, затем он откашлялся с похожим на раскат грома звуком. Ну вот, сейчас начнется, подумал я.

— Многое происходит на берегах Одры в это время года, — начал он низким, ровным голосом. — Особенно сейчас, когда идут такие обильные дожди.

Я молчал, чувствуя, как живот сжимается и переворачивается словно труп овцы в реке. Вдобавок приходилось уделять много внимания лошади.

— Недавно мы прошли мимо одного небольшого поселения, которое посещали до этого не раз, — продолжал он, — и в этот раз оно было сожжено, а все жители убиты. Все. Дети. Собаки. Скотина.

Он потряс головой, словно прогоняя воспоминания, а я сглотнул горечь, напоминающую мне о тех постыдных событиях.

— Сейчас повсюду рыщут вооруженные отряды, — добавил он. — Поляне. И у них много людей, — несколько сотен. Я не видел такие силы, с тех пор как они прошли по этой дороге на север, на войну против поморян.

— Я слышал, что поляне подчиняют себе другие племена, — сказал я, просто чтобы не молчать, хотя новость о сотнях полян, рыскающих по правому берегу Одры взбодрила меня, как холодный нож в кишках. Поляне явно всполошились не из-за несчастной сорбской деревушки.

Я оказался прав, и следующая фраза Ютоса подтвердила мою догадку.

— Они ищут мазурскую девочку и отряд северян, — сказал он прямо, и я взглянул ему в глаза.

Вот значит, в чём дело, правда открылась. Я ждал, что произойдет дальше, напрягшись, словно натянутая тетива.

— Ты разделил с нами хлеб и соль, — продолжал Ютос медленно, осторожно, будто пробираясь через болото. — Это означает, что мы не причиним вреда ни тебе, ни твоему отряду. Отец великодушнее меня и поэтому попытался купить у тебя мазурскую девочку и таким образом спасти тебе жизнь; я убеждал его, что это слишком опасно и принесет слишком много хлопот, но он настаивал.

Я чувствовал, что он не лжет, и был одновременно удивлен и пристыжен своими мыслями, я размышлял, что их сложные понятия о гостеприимстве оказались выше страха перед отрядом вооруженных головорезов из Обетного Братства. Затем я подумал, что они скорее пожалели нас, ведь мы и так скоро все погибнем, и это наводило на мрачные мысли.

— Тогда мы купим у вас еду и припасы и уйдем, — ответил я, — прежде чем вы пожалеете о своем гостеприимстве.

Ютос перекинул ногу через луку седла, и я позавидовал изяществу, с которым он это сделал.

— Конечно, — добавил он, белые зубы сверкнули на темном лице. — Наши обязательства заканчиваются вместе с торговлей. Обычно проходит день, прежде чем мы вправе действовать.

Вот так не спеша мы подошли к прямой угрозе, и я уставился на него.

— Мы не настолько великодушны, — ответил я, — и думаю, достаточно половины этого срока, чтобы одна из сторон получила свободу действий.

В это время Сипос вклинился между нами и побежал рядом, что вызвало улыбку Ютоса.

— Ты ему нравишься, — сказал он. — Может, у тебя найдется что-нибудь взамен его?

Я помотал головой, меня раздражала улыбка этого человека, мягкого, как овсянка, и острого, как изогнутое лезвие сабли.

— Я люблю собак, — ответил я. — Все северяне любят. Особенно с кореньями зимой — из собачьего мяса, замоченного в соли и остатках старого вина, получается отличное блюдо.

Внезапно нахмурившись, Ютос дернул поводья, заставив коня развернуться, и он отстал от меня, а я смотрел в печальные глаза собаки, пока не моргнул и не отвернулся.

Оставшееся время мы проскакали молча, уже в сумраке Ютос свистнул, и двое всадников поскакали галопом вперед, а мы и оставшиеся воины придержали лошадей. Скоро вернулся один всадник, он что-то коротко сказал Ютосу, и тот повернулся ко мне.

— Твои люди разбили лагерь, но не зажгли костров, — произнес он одобрительно. — Мои разведчики не смогли приблизиться незамеченным. Возможно, тебе следует выехать к ним одному и окликнуть их, прежде чем начнутся неприятности.

Я обрадовался и направил лошадь вперед, не особо беспокоясь о том, что Курица совершит какую-нибудь глупость, уверенный в том, что именно он и наблюдает за нами. Когда я оглянулся и больше не различил мадьяр во тьме, я громко выкрикнул свое имя.

Голос прозвучал так тихо и так близко, что я вздрогнул и покачнулся в седле от неожиданности.

— Я вижу тебя, Орм Убийца Медведя.

Финн выскользнул из тьмы, с ним рядом показался Курица с наложенной на тетиву стрелой.

— Рад видеть тебя живым, — проворчал Финн с улыбкой, — к тому же на лошади и с новыми друзьями.

— Это торговцы-мадьяры, — ответил я ровно, словно говорил о старых знакомых. — Оспак и Черноглазая остались в их лагере, они не ранены. Как дела у вас?

Курица восхищенно покачал головой.

— Я слышал, что если Орм окажется в бочке с дерьмом, то благополучно выберется оттуда, да ещё и с мешком серебра впридачу, — рассмеялся он. — До сих пор я в это не верил.

Усмешкой и кивком я признал его похвалу, но продолжал смотреть на Финна, ожидая ответа.

— Мы потеряли четверых, — сказал он прямо. — Надеюсь, только четверых. Это были самые слабые и больные, и никто их больше не видел на поверхности, как и вас с Оспаком.

— Что с кораблем?

Он не ответил, а отвернулся и зашагал прочь, и я неспеша поскакал рядом с ним к реке, мимо серых, облаченных в железо побратимов, все были в шлемах и со щитами. Некоторые радостно ухмылялись и приветствовали меня; остальные же проводили меня пустыми или даже хмурыми взглядами.

«Короткий змей» налетел на массивный ствол большого дерева, поросшего зеленым мхом. Склизкие сгустки лягушачьей икры проплывали у берега, река продолжала бурлить и ворчать, извиваясь грязно-коричневыми волнами, похожими на змеиные спины.

Побратимы собрались вокруг драккара, кто-то на борту, остальные рядом, корабль был наполовину выброшен на берег; небольшая группа стояла на носу — Онунд, Воронья Кость, Тролласкег и Абьорн, они обернулись, как только я приблизился.

— Ятра Одина, — произнес Онунд, обрадовавшись, словно собака, при виде меня. — Это добрый знак.

— Вдвойне добрый, — сказал Финн, — потому что Оспак тоже жив, и нам всем найдется пища и убежище.

— Это если уцелел мой морской сундук, — добавил я, и Тролласкег сказал, что удалось спасти много имущества.

Воронья Кость с горящими от восторга глазами подталкивал локтем Абьорна.

— Вот видишь? Ты должен мне шесть унций серебра, ведь я говорил, что он жив.

Абьорн уставился на меня и, словно оправдываясь, пожал плечами.

— Это бешеная река, — сказал он вместо извинений, — но я рад, что ей не удалось взять твою жизнь, а то мы никак не могли решить, кто теперь нас поведет.

— Точно, но они не советовались со мной, — прозвучал веселый голос, и Стирбьорн перебросил что-то через борт, а затем выскочил сам, разбрызгивая воду и грязь.

Послышались ругательства и проклятия. Не обращая на это внимания, Стирбьорн поднял свою находку и протянул Онунду; это оказалась деревянная голова лося.

— Это твое, — сказал он. — Все, что осталось от корабля.

— Корабль — как эта резная фигура, — согласился Онунд, печальный, как мокрая собака. — С ним покончено.

Не было ясно и без лишних слов — гордый изгиб носа переломился, вода пенилась и плескалась над шпангоутами по всей длине корабля. Выбеленная ветрами носовая фигура тоже получила повреждения, но змей еще рычал, хотя часть зубов была сломана, а голова еле держалась на расщепленной шее.

— Мы могли бы вырезать новые доски, — рассуждал Тролласкег, отчаянно глядя на Воронью Кость, ища у того поддержку, но даже Олаф в свои двенадцать лет понимал, что нам не удастся восстановить его замечательный корабль.

— «Короткий змей» достойно принял бой против этого бревна, — тихо произнес Воронья Кость.

Абьорн взял у Онунда резную голову сохатого.

— Прикрепите ее к древку копья, — сказал я. — Мы все еще живы и сильны. Разведите костры в ямах, чтобы их не было заметно, мадьяры вполне дружелюбны, но враги продолжают за нами охотиться. Я возьму полдюжины воинов, чтобы перенести припасы. Финн, ты остаешься здесь за главного. Я вернусь в лагерь мадьяр и переночую там, мне нужно заняться торговлей.

На лицах побратимов отразилось недоумение, но никто не возражал. Абьорн кивнул и ушел распорядиться, вручив голову сохатого Онунду, тот хмыкнул и проковылял на возвышение, видимое из лагеря, чтобы водрузить там носовую фигуру на древке копья. Воронья Кость и Тролласкег стояли, словно два столпа, исполненные страдания, и с горечью смотрели на корабль.

— Снимите с корабля все, что нам еще может пригодится, — сказал я, зная, что мой голос для них прозвучал будто карканье ворона, они еще не понимали что это сделала всего лишь река. — А затем столкните корабль обратно, пусть его забирает река. Если повезет, течение прибьет его к противоположному берегу, саксы увидят разбитый корабль и подумают, что все мы погибли.

Я отыскал свой морской сундук, на нем сидел Рыжий Ньяль вместе с Финнлейтом и Мурроу. Все ирландцы обрадовались, услышав, что Оспак жив. Подошли Алеша, Кьялбьорн Рог и остальные, чтобы собственными глазами увидеть чудесное возвращение ярла Орма и узнать о судьбе Оспака. Я заметил, что никто не поинтересовался, жива ли Черноглазая.

Я порылся в сундуке и достал свои последние богатства — пригоршню рубленого серебра и три браслета, один — уже изрубленный почти полностью.

Но больше всего меня волновала гривна, наконец я отыскал ее, она тускло блеснула в угасающем свете уже ушедшего дня. Ирландцы замерли и уставились на гривну с жадностью сорок. Вещица и впрямь великолепная, я бережно хранил это старинное украшение из кургана Аттилы.

Хотя эта гривна была не такой ценной, как гривна ярла, что я сейчас носил на шее — с драконьими головами на концах, кое-где в зазубринах, но это было ценное украшение из золота и сплава, который греки называют «электрум», на концах гривны красовались птичьи головы. Именно эту гривну я вспомнил, когда увидел птиц на застежках плаща старика.

Глаза Ютоса расширились от удивления, когда мы вернулись обратно в лагерь и я показал, что у меня есть на обмен. Он поворачивал и крутил в руках гривну, огонь костра бросал блики на поверхность металла; мадьяры столпились вокруг, чтобы рассмотреть и полюбоваться чудесной вещью. Они указывали на птичьи головы и повторяли со страхом и удивлением: «турул». Как оказалось, мадьяры почитали эту птицу.

Ютос захотел узнать, как эта вещь ко мне попала, и я рассказал ему правду, ведь он уже понял, что имеет дело не с простым торговцем с севера. Эту вещь я взял из сокровищницы Аттилы, я так и сказал ему, и наблюдал, как его зрачки расширились, а глаза стали черными, как старый лед, потому что мадьяры боготворили Аттилу.

Затем он уставился на Воронью Кость. Любопытный мальчишка напросился со мной, потому что никогда не видел мадьяр. Мысли замелькали на удивленном лице Ютоса, словно гончие за зайцем, потому что он слышал невероятные истории об Обетном Братстве и странном мальчике с разноцветными глазами, который вдруг запросто подошел к его костру.

С украшенной птичьими головами гривной он отправился к своему отцу, мы остались у костра, вьющегося невидимым дымом, слушая перебранку женщин и собачий лай; все эти звуки успокаивающе накрывали меня теплым плащом. Я отправил припасы побратимам с ночным караваном, так что я остался доволен торговлей.

Позже, в ночной тьме, мы отошли от остальных — туда, где мерцала водная гладь запруды, и Черноглазая меня оседлала. Мы двигались в одном ритме, над нами шелестела крона бука, неподалеку раздавались приглушенный смех и стоны — мы были там не одни.

Никаких разговоров о любви: мы говорили совсем мало, она едва слышно шептала нежные слова на своем языке, мы почти не целовались и не обнимали друг друга, но двигались так, словно хорошо знали друг друга и ни в чем другом нет нужды; казалось, мое сердце стало огромным, поднялось и пульсировало в глотке, и вот-вот лопнет. И я знал, что она чувствует то же самое.

Она была белокожая и тоненькая, словно фигурка, вырезанная из дерева, окутанная тенями, от нее веяло теплым дымом костра и ароматами душистых трав, и нам не хватило бы и самой длинной ночи. Когда рассвет посеребрил край неба, я лежал на спине, ощущая на груди ее легкое дыхание, она прижалась ко мне, укрытая тем же плащом.

— Как ты собираешься со мной поступить? — спросила она.

— Дай мне подумать.

Она стукнула меня по груди, словно птица затрепетала крылом, и я рассмеялся.

— Ты отвезешь меня к отцу?

— Разве сейчас это так важно? — спросил я, она рассердилась и снова меня стукнула, но теперь это был удар маленького и твердого как орех кулака, я поморщился.

— Ты и правда так думаешь? — спросила она, ее большие, круглые глаза блеснули в темноте.

Одни лишь ее глаза заставили меня почувствовать себя неловко, и я помотал головой.

— Если ты не намерен вернуть меня отцу, — продолжала она медленно и тихо, — тогда почему я здесь, с тобой?

Я объяснил ей, что барабан Морского финна велел мне взять ее с собой. Она замолчала, размышляя.

— А он не велел привести меня в твой дом, после того как ты найдешь мальчика с волосами цвета льда?

Я заморгал, подумав о Торгунне и о том, что она скажет о второй женщине, о другой жене, и растерялся, пытаясь это представить, если придется жениться на Черноглазой. Я все еще размышлял над ответом, когда она вздрогнула.

— Я не выйду за тебя замуж, — сказала она.

— Почему? — спросил я, задаваясь вопросом, умеет ли она читать мысли.

Она на мгновение подняла голову и кивком указала на водную гладь запруды, где селезень, сияющий зеленью и пурпуром, будто драгоценный камень, с тихим всплеском скользнул в воду.

— Вот почему, — ответила она. Селезень достиг ближайшей утки и взобрался на нее, так порочно и грубо, что она наполовину погрузилась в воду и жалобно вскрикнула.

— Вот судьба таких как я, — сказала она. — И не имеет значения, кто я сейчас. Странная женщина в чужом доме, среди других женщин. Все мужчины будут пытаться взобраться на меня, а женщины за это выщиплют мне перышки.

Наполовину уязвленный ее словами, а она была права, я прорычал невнятные угрозы тем, кто захочет сделать с ней что-то подобное, но она снова положила голову мне на грудь и улыбнулась.

— Я не знаю, как поступить, — ответила она. — Я далеко от своего племени и не могу вернуться к отцу, потому что из-за этого может начаться кровавая война. Я из племени мазуров, и если мне суждено выйти замуж, то не хотелось бы делать это в стране льдов.

Она замолчала и серьезно взглянула мне в лицо, ее глаза были влажными, как у лани.

— У меня будет ребенок, — уверенно сказала она, и я почувствовал мурашки по коже, так было всегда, когда меня касалась магия сейдра. — У меня будет сын, и думаю, мне лучше пойти с тобой.

Она вздрогнула.

— Исландия, — произнесла она. — Страна, где все изо льда.

Я рассмеялся, больше от облегчения, ведь мы отошли от темы, которую обсуждали только что.

— Там не все изо льда, — объяснил я ей. — И я не из Исландии. Онунд оттуда.

— Ты все равно оттуда, где холодно, — пробормотала она, крепче прижимаясь ко мне. — Где-то далеко, на краю мира.

Я покрепче обнял ее.

— Но Исландия — это не край мира, — начал я неторопливо. — Она рядом с центром. К северу от нее находится водоворот. Взгляни на эту звезду.

Я показал ей яркую Северную звезду, и она уставилась на нее, прищурившись.

— Что такое водоворот?

Я объяснил. Это место, где две сестры-великанши, Фенья и Менья, вращают жернова мельницы Гротте. Они плыли на корабле, и добыли столько соли, что корабль затонул, а они все продолжают молоть соль. Именно поэтому море такое соленое. Водоворот — это большая воронка, он образовался из-за того, что великанши все еще крутят жернова под толщей волн.

Уже в полудреме она засмеялась.

— Хорошая сказка. Последователи Белого Христа сказали бы, что центр мира в Иерусалиме — там, где их бога прибили к деревянным брускам.

— А во что веришь ты? — спросил я, но ответа не последовало — она уже заснула.

Ее дыхание стало медленным и ровным, и я задавался вопросом, позволят ли мне боги вернуться вместе с ней в Гестеринг. Иначе зачем о ней сказал барабан Морского финна? Ведь сейчас, когда на нас охотятся, невозможно пересечь земли полян и добраться до ее племени.

И конечно же, боги смеялись над нами, пока мы спали, и продолжали смеяться, когда поднялось солнце, огромное, цвета красного золота; мы проснулись, оделись и вернулись к остальным, и я приготовился терпеть насмешки и ухмылки от Оспака и Вороньей Кости.

Мне показалось, я уже расслышал кудахтанье богов, когда заметил Воронью Кость, он настороженно поднялся на ноги, словно увидел драугра, но смотрел совсем не на нас, а уставился на старика, ковыляющего нетвердой походкой, как всегда в сопровождении двух стражей, рядом с ними шагал Ютос.

Поначалу я подумал, что Воронья Кость рассматривает старика и поражен его видом, потому что изуродованное лицо Бокени не могло оставить человека равнодушным, и я рассмеялся, когда подошел к Олафу.

— Он даже наполовину не такой суровый, каким кажется, — сказал я. — И я бы не стал так пристально пялиться на лицо старика.

Воронья Кость взглянул на меня, потом опять уставился на старика, который направлялся к нам.

— Нос, — произнес Воронья Кость, и я повернулся к старику.

Моя челюсть отвисла, смех богов прозвучал карканьем потревоженных воронов.

Старик подошел к нам во всем великолепии — облаченный в парчу, на ногах — красные кожаные сапоги для верховой езды, на поясе — тонкая сабля искусной работы. На шее уже красовалась гривна с головами птиц на концах, таким образом он показал нам, что обмен состоялся.

Но последним украшением был предмет, который поразил тех, кто знал, что это. На его лице был нос, он был хорошо заметен, словно флаг. Этот нос держался при помощи голубых шелковых лент, повязанных так, чтобы оставить открытыми места, где раньше были уши.

Серебряный нос Сигурда.

Глава 17

Мы тащили тяжело нагруженные волокуши из жердей, прорезая влажную, парящую в теплых солнечных лучах землю, в которой среди старой смерти зарождалась новая жизнь. Тяжелый дух прелой черной земли смешивался с вонью от разлагающихся на солнце трупов животных. Птицы, пирующие на раздутых тушах, медленно поднимались в воздух при нашем приближении, в конце первого дня стая грачей черным облачком дыма взмыла вверх с дохлой овцы; схлынувшая вода оставила висеть ее труп в корявых ветвях, словно необычный плод.

— Почему мы так упорно тащим эти жерди? — задыхаясь произнес Кьялбьорн Рог, озвучив то, о чем думали все. — Мы оставляем такие следы, что нас обнаружит даже слепой ребенок, не то что разведчики мадьяр.

Я ничего не ответил, лишь сурово взглянул на него. Мухи назойливо лезли в лицо, все обливались потом — день выдался жарким, больные ели ковыляли по грязи, по их ногам текло дерьмо, и я освободил их от переноски припасов. Я не опасался мадьяр, но поляне вполне могли нас преследовать. Только Воронья Кость всецело разделял мои мысли, и это угнетало нас обоих, поэтому мы старались передвигаться как можно быстрее и нагнать бывшего владельца серебряного носа Сигурда.

Ютос заметил пристальный взгляд Вороньей Кости, и понял что здесь что-то не так. Мы клещами вытягивали из него рассказ, вспомнив смутные намеки о других северянах и о трудных сделках с ними.

Обетное Братство оказалось не первой группой северян, с которыми встретились мадьяры; они повстречали Рандра Стерки и с ним восемнадцать человек, выживших после крушения корабля, они двигались прочь от реки, мучаясь от голода и жажды, но не осмеливаясь пить грязную воду.

— Отец захотел купить у них мальчика, — рассказывал нам Ютос, — это был необычный ребенок — белый, как кость. Их вождь, человек с рисунками на коже, не согласился и предложил вместо мальчика греческого священника, но монах нам был ни к чему. Мы сказали, что его можно продать полянам, те могли бы дать за него немного пищи; поляне наверняка нашли бы применение священнику из Великого города.

— Куда они пошли потом? — спросил я, и Ютос пожав плечами, неопределенно махнув рукой в сторону далеких синих гор.

— На юг, по этому берегу Одры, — ответил он. — После того как обменяли этот чудесный нос на необходимые припасы.

Он замолчал и широко улыбнулся.

— Если у тебя есть уши, подобные этому носу, мы готовы голодать, но обязательно их купим.

Я сказал, что гривна куда ценнее, и ради Вороньей Кости попытался выторговать нос Сигурда, но старик отказался. В конце концов мы получили лишь припасы, а еще Ютос отдал нам трех лошадей, которые помогали нам тащить нагруженные жерди.

Ютос протянул мне руку, я пожал ее, запястье в запястье, как делают северяне, и кивнул.

— Мы расстаемся как торговцы, — сказал он важно и умолк. — Я даю вам один день, а потом отправлю разведчиков к полянам, и они расскажут о вас и мазурской девочке. Лошади, что мы вам дали, позволят быстрее от них оторваться.

На большее гостеприимство я и не рассчитывал, и на исходе первого дня рассказал побратимам, что нас преследуют враги, а Рандр Стерки и мальчик, которого мы должны спасти, совсем близко, где-то впереди. В ответ никто не произнес ни слова; а позже Финн поинтересовался, что же я хотел услышать от усталой и измученной команды.

— То, что впереди и позади нас враги — не повод для радости, — добавил он, и я не нашел, что ответить.

На следующий день вонь от разлагающихся трупов усилилась, и мы даже привыкли к этому, пока не обнаружили ту ужасную картину, о которой столь долгое время предупреждал этот запах.

Когда мы обошли холм, нашим взглядам предстало укрепленное поселение — град, как называют его славяне. От неожиданности мы замедлили шаг и остановились; воины разобрали оружие и щиты и стояли в нерешительности, глядя друг на друга и на меня.

Это был крепкий град — земляной вал, увенчанный деревянным частоколом, окружал группу построек, над воротами нависла большая дозорная башня с деревянной крышей. Поселение располагалось на вершине холма, гораздо выше поймы; поднявшаяся речная вода достигла земляного вала и заполнила ров с водой, затопив тропинку, ведущую к воротам. Недавно вода схлынула, грязь и болотная жижа во рву постепенно высыхала под палящим солнцем.

Массивные ворота были широко распахнуты, но мы не заметили ни одной струйки дыма. Ни лая собак, ни ржания лошадей. От порыва ветра створки ворот чуть сдвинулись.

— Ятра Одина, — прорычал Финн сквозь зубы и сплюнул.

Стояла такая вонь, словно огромная рука собрала весь этот запах и затолкала его в глотку.

— Возможно, здесь была битва, — предположил Стирбьорн. — Рандр Стерки и его люди, надо думать. Часть жителей погибла, остальные сбежали.

Затем Стирбьорн пробормотал, что это был славный бой для небольшого отряда всего из восемнадцати воинов. Побратимы не поддержали его восторг, потрясенные видом пустого поселения с открытыми воротами, лежащего перед нами, словно раскинувшая ноги шлюха. Может быть, Рандр Стерки и его люди действительно приложили к этому руку.

Я предупредил всех, что возможно Рандр и его люди все еще внутри и ждут нас, устроив засаду.

— Отправь на разведку Стирбьорна Храброго, — заявил Абьорн, и все рассмеялись, а Стирбьорн покраснел и нахмурился.

Я взял с собой Финна, Абьорна, Кьялбьорна Рога и Уддольфа, и мы отправились к воротам, оставив Алешу командовать остальными, готовыми к бою; когда мы вошли, вороны и сороки шумно поднялись в воздух, хлопая крыльями и недовольно крича.

Внутри не было ни души, как мы и думали. Мостки из жердей вели к деревянному помосту, на нем высился массивный деревянный столб с четырьмя резными лицами — с каждой стороны. Здесь жители поселения собирались для поклонения своему богу, сюда еще не добрался Христос. Мертвых тел не видно, но запах смерти был густой и плотный как парусина. Мы разошлись в стороны, двигаясь по-кошачьи осторожно. Из переулка выскочила коза и чуть не погибла под топором Абьорна; невидимая корова жалобно промычала из хлева.

Уддольф толкнул дверь и с воплем отскочил — оттуда показались два пса, поскуливая и яростно виляя хвостами, они свесили языки, видимо, страдая от жажды, их животы раздулись. От этого зрелища у меня мурашки пошли по коже, дыхание участилось, и я старался дышать неглубоко, чтобы поменьше вдыхать вонь.

Я всматривался, прищурившись, сквозь царивший внутри полумрак, там лежали три тела — почерневшие, раздутые, наполовину обглоданные собаками. Мужчина, одежда на нем туго натянулась из-за раздувшейся плоти. Женщина. И ребенок, уже невозможно понять, кто — девочка или мальчик.

Затем мы стали находить остальных, по одному или парами. Женщина сидела, прислонившись к стене, насекомые уже облепили её живым плащом. Мальчик, чье лицо усыпано струпьями и болячками. Мужчина с опухшим лицом, выглядело оно так, будто его измазали овсянкой. Увидев это, я испугался.

— Это какая-то болезнь, — заявил Кьялбьорн Рог и оказался прав, я отправил его к остальным, чтобы он привел Бьяльфи, который больше разбирался в болезнях. Мы же продолжали беспокойно бродить по поселению.

Там было с десяток длинных деревянных домов, внутри различная кухонная утварь — котлы и чайники, ложки, а также ткацкие станки, ждущие трудолюбивых рук. Кладовые и амбары, наполненные сеном и бочонками с засоленным мясом. В хлеву стояла жалобно мычащая корова, ее вымя и соски разбухли от молока. Эта странная тишина давила на нас все сильнее.

— Почему тогда не разбежался скот? — удивился Финн, указывая на жующих сено коз в загоне. — Кто-то запер их и, вероятно, еще жив.

Уже нет. Мы нашли их в большом строении, которое скорее всего служило залом для собраний. Здесь нам и открылась печальная правда этой загадочной истории, сплетенной норнами.

— Взгляните сюда, — подозвал Абьорн, и мы подошли.

Мужчина и женщина лежали за дверью большого зала, их тела были уже частично объедены, но судя по всему, они умерли недавно. У женщины — колотая рана в груди, а у мужчины в шее торчал нож, и мы обступили их, пытаясь понять, как это случилось.

— Последний выживший. Он заколол женщину, — произнес Финн.

— Затем ткнул ножом себе в горло, — добавил Уддольф, указывая пальцем. — Промахнулся, просто пустил кровь. Ткнул снова прямо в глотку, но неудачно, хотя трудно было промазать.

Эта маленькая трагедия накрыла нас словно плащом. Воняло здесь еще сильнее. Мертвецы лежали на тюфяках или сидели, прислонившись к стене, опухшие, в струпьях, объеденные падальщиками; видимо, заболевших собрали здесь, чтобы было легче ухаживать за ними, хотя, думаю, это мало помогло, они все равно умерли.

Пришел озабоченный и испуганный Бьяльфи. Он видел другие трупы, но бросив взгляд на тело женщины с раной в груди, поддел его сапогом, тело перевернулось, потревоженные мухи роем поднялись в воздух. Рука женщины распростерлась на полу, и он указал на нетронутую насекомыми кисть, усеянную белыми и красными точками. Мы озадаченно уставились на нее.

— Красная чума, — произнес он, и эти слова оглушили нас, словно на головы посыпались камни.

Мы поспешили покинуть это место. Новость об этом разнеслась впереди нас, и пока мы старались выхаркнуть воздух, которым здесь надышались, остальные уже узнали о чуме.

Красная чума. Мы поскорее унесли отсюда ноги, но я понимал, что мы не сможем убежать от смертельных красных точек, и вероятно, чума уже среди нас. Я был готов отдать Одину свою жизнь, но мысль о смерти на соломенном тюфяке, в поту, стекающим с меня крупными каплями, с обезображенным язвами лицом, так что никто не отважился бы находиться рядом со мной, вызвала дрожь в коленях.

Мы разбили лагерь на вершине холма, под деревьями, и развели два костра, которые дымили из-за сырых дров. Неподалеку жужжали и бестолково сновали дикие пчелы, одуревшие от холода, они высыпали из разбитого бурей улья. Побратимы негромко рассмеялись, когда кого-то ужалила пчела, пока они выуживали из улья мед и соты, радуясь скромному подарку от Фрейи.

Тепло от костра и сладкий мед отодвинули на задний план мысли о красной чуме, Финн сварил целый котел мясного бульона, и мы хлебали горячую похлёбку, закусывая хлебом и отличным сыром. Животы больше не урчали от голода, но надолго ли? Я сказал об этом Финну, когда наши головы оказались рядом, а рты были заняты пищей.

Той ночью умер один из заболевших, воин по имени Арнкель, светлоглазый и курносый, он умел рассказывать истории, почти такие же занимательные, как притчи Вороньей Костьи. Бьяльфи осмотрел его, но не нашел на теле признаков чумы, Арнкель умер от другой болезни, от нее он страдал последнее время.

— Да уж, вот и пришел конец истине, — скорбно произнес Рыжий Ньяль, когда мрачным и сырым утром Бьяльфи принес новость об этом к нашему костру. — Не услышать нам больше историй Арнкеля.

— Истине? — переспросил Кьялбьорн Рог, его лицо вытянулось в недоумении. — В детских сказках?

— Да, — нахмурился Рыжий Ньяль. — В сказках, рассказанных стариками, которые помнят многое. Мудрость исходит от морщинистых губ, как говорила моя бабка.

— Она говорила это перед тем, как рассказать тебе одну из своих сказок? — упорствовал Кьялбьорн Рог. — Сделай одолжение, поясни свои слова.

— Истории, записывают, — продолжал Рыжий Ньяль, и побратимы приготовились слушать, ведь Рыжий Ньяль рассказывал сказки не хуже Арнкеля.

— Ты утверждаешь, — отозвался Абьорн, медленно и тщательно взвешивая слова, будто впервые пробовал блюдо и оценивал его на вкус, — что правдивы лишь те истории, которые еще не записаны?

Рыжий Ньяль насупился.

— Если ты решил посмеяться надо мной, Абьорн, я этого не потерплю. Не хвали человека за ум, а лучше смотри в оба за его остроумием, как говорила моя бабка.

Абьорн поднял ладони и помотал головой в знак примирения. Финн усмехнулся.

— Спроси Воронью Кость. Мальчик знает толк в историях.

Укрывшись шкурой белого волка, Воронья Кость и наблюдал за пламенем. Когда все посмотрели на него, он словно почувствовал взгляды и выпятил подбородок.

— Когда вы слушаете чью-то историю, вы видите перед собой рассказчика и можете понять что это за человек. Но когда вы читаете ту же историю, вы не знаете того, кто ее написал, и поэтому нельзя сказать, правдива ли она.

Рыжий Ньяль выразил согласие неистовым ревом, а Финн опять усмехнулся, покачав головой в притворной скорби.

— Среди нас полно таких, — заявил он, — которые не могут прочесть ничего, даже руны, куда им до записанных историй?

— Как ты не поймёшь! — разошелся Рыжий Ньяль. — В этих историях есть волшебство, магия, и если хотите измерить ее, вспомните слова Вороньей Кости.

Финн поджал губы — он помнил, как мальчишка однажды рассказал историю и спас нас от неминуемой казни. Он признал это, улыбнувшись Вороньей Кости, и обращаясь и к нему, и к остальным, произнес:

— Возможно, конунг рассказчиков сделает нам одолжение и расскажет, что ему сейчас пригрезилось?

Воронья Кость моргнул разноцветными глазами, оторвав взгляд от пламени, и оглядел всех собравшихся у костра.

— Это не очередная сказка или притча. Я просто вспомнил кита, на которого мы однажды наткнулись.

Старая команда «Короткого змея» зашумела, вспоминая вместе с ним. Это произошло, когда они пристали на ночь к пустынному галечному пляжу, где обнаружили китенка, недавно выбросившегося на берег. Им было все равно, кому принадлежит этот берег, и они разделали еще живого кита, вырезая толстые и жирные куски мяса, словно кубики дерна. Они поужинали тогда как короли, перемазавшись в крови и жире.

Побратимы вспомнили о доме, о северных водах и серой гальке, их лица ненадолго просияли. По причинам, ведомым только Одину, я вспомнил о тушеных овощах и капусте, готовящихся на очаге в длинном доме Гестеринга. Тут же в мыслях появилась пузатая Торгунна, она выплеснула вонючую воду от кипячения детских одежек, и эта вода давала жизнь всему, что не было вытоптано и сожжено, когда Гестеринг превратился в груду тлеющих углей.

Уддольф разрушил эти яркие воспоминания, когда попросил побратимов помочь поднять тело Арнкеля. Ближайшие товарищи пошли с ним, и вот, наконец, все мы стояли над могильным холмом. Я, как годи, положил в его могилу последний из оставшихся браслетов, во славу его деяний, ведь он прошел с нами весь нелегкий путь, и его смерть оказалась для нас потерей.

Нас накрыл плащ воспоминаний о доме, Онунд пустил слезу, и когда его спросили почему, он ответил, что вспомнил дом, черный песок и молочно-белое море. Никто не смеялся над ним, все мы выглядели жалкими в своих мечтах.

Тем не менее, мое внимание привлекли двое. Одна из них — Черноглазая, девочка вглядывалась во тьму, обступившую пламя костра, пока мужчины вздыхали и делились друг с другом мечтами о доме; при взгляде на нее мне вдруг пришла мысль: какую тоску и муки она испытывала все это время, никогда не надоедая нытьем и хныканьем.

Вторая же — резная голова лося. Насаженная на древко копья, она отсвечивала в отблесках пламени. Я подумал, что носовая фигура продолжает вести нас все дальше и дальше.

Влажным и холодным утром побратимы с угрюмыми лицами зашевелились в лагере на холме, утренний туман постепенно рассеивался. Я собирал свой сундук, когда ко мне подошел Стирбьорн, за его спиной стояли люди. Все замерли.

— Мы переговорили меж собой, — произнес Стирбьорн.

Финн рыкнул на них, и побратимы неуверенно затоптались. Я молча ждал — что-то подобное должно было случиться.

— Нам кажется, — продолжал он, — если мы продолжим погоню за Рандром, то ничего не добьемся, а наоборот, можем многое потерять.

— Конечно, можно все потерять, — ответил я, выпрямившись, я старался говорить спокойно, пытаясь скрыть гнев в голосе. — Всё потеряет тот, кто нарушит клятву Одину и предаст своих побратимов. Поверь мне, Стирбьорн, я не раз уже такое видел.

Стоящие за его спиной воины зашептались, вспомнив о том, что давали клятву Одину, но Стирбьорн не вступал в Обетное Братство. Угрюмый ворчун по имени Ид прокашлялся, словно извиняясь, и сказал, что они соблюдали клятву, даже когда посчитали меня мертвым и собирались выбрать нового предводителя, который отвел бы их домой.

Побратимы закивали, их было пятеро, все из старой команды Вороньей Кости, с «Короткого змея», и значит, пока Стирбьорн сидел сложа руки, надувшись, как голубь перед спариванием, скорее всего, Алеша подбил этих пятерых, и они беспокойно хлопали глазами и перешептывались за спиной юнца.

— Но, как видите, я вернулся живым, и вам не нужно выбирать предводителя, — ответил я, зная, что за этим последует тишина.

— Если бы выбрали меня, — добавил Воронья Кость вызывающе, — то мы последовали бы за Рандром и спасли бы Колля.

Ид фыркнул.

— Тебя? Мы пошли за тобой, потому что князь Владимир поручил Алеше тебя защищать, а еще подарил тебе игрушку — корабль и воинов. Если уж кому и вести нас, так это Алеше.

Воронья Кость напрягся и густо покраснел, но взял себя в руки, потому что мыслил глубоко; он знал, что если бы начал злиться, то его ломающийся голос мог сорваться на мальчишеский. Стирбьорн тоже покраснел, его губы превратились в тонкие белые полоски, и он впился взглядом в Ида; ему явно не нравился этот разговор об Алеше в роли предводителя.

— Князь Владимир отдал «Короткого змея» мне, — возразил Воронья Кость, обращаясь к своей команде, прижав подбородок к груди, чтобы голос звучал ниже. — И отдал мне вас всех.

— Никто меня никому не отдавал, — прорычал Ид, нахмурившись. — Я что, костяная ложка, чтобы отдавать меня взаймы? Или, может, точильный камень, чтобы мной пользовались?

— Скорее игрушка, — проворчал Финн, ухмыльнувшись, и Ид ответил бы ему, будь он посмелее, но его гнев сдулся, словно проколотый пузырь, Ид лишь тихо что-то проворчал.

Алеша молчал, он стоял как безмолвный серый камень, его лицо выражало не больше эмоций, чем скалы фьорда, а в это время Стирбьорн пытался что-то сказать, открывая и закрывая рот, слова столпились у него в глотке, словно люди, пытающиеся в давке и панике покинуть горящую лодку.

— А еще эта девчонка, — прозвучал новый голос, он кольнул меня, словно куст чертополоха.

Хьяльти, по прозвищу Свальр, Холодный ветер, вечно хмурый и недовольный, с лысой макушкой, обрамленной бахромой волос, он никогда их не стриг, но однажды они сгорели и больше не росли. Он всегда щурился, словно глядел на солнце, и еще был острым на язык, как нож, легко режущий старую кожу.

— Девчонка — совсем другое дело, — ответил я.

Стирбьорн наконец совладал с собой и злобно улыбнулся.

— Сладкий плод, которого мы все лишены, — сказал он. — За исключением тебя.

Я сурово взглянул на Оспака, и он, словно извиняясь, пожал плечами и отвернулся, признав, что распускал язык о том, что видел и слышал той ночью у мадьярских костров.

— Я, по-вашему, тоже собственность? — прозвучал еще один голос, и я узнал его. Черноглазая вступила в самый центр этого вихря — заяц, окруженный собаками. — Вы считаете меня рабыней, которую можно пустить по кругу? Или я костяная ложка или точильный камень, как сказал Ид?

Все молчали, очарованные ее глазами и голосом. Черноглазая завернулась в плащ и гордо вздернула подбородок.

— Я здесь не просто так. Об этом сказал барабан Морского финна, и те, кто слышал его, знают, что он говорит правду, — она сплюнула, замолчала и пожала плечами. — Конечно, — добавила она лукаво, — если я здесь лишь затем, чтобы заставить суровых воинов искать фостри ярла Орма, глядя на мою задницу, то я готова задрать юбки и бежать впереди.

Послышались смешки, и Стирбьорн опять открыл рот. Черноглазая обошла его кругом.

— Тебе придется бежать быстрее всех и поймать меня первым, — произнесла она громко, — потому что всем известно, что Стирбьорн умеет ударить в спину.

Раздался хохот, и Стирбьорн хмуро обернулся, но было поздно. Побратимы вспомнили, что он — презренный нидинг и виноват в наших несчастьях. Он скорее напоминал собаку с обглоданной костью, и некоторые считали, что на ней еще осталось мясо.

— Погоня за мальчиком — безумие.

Этого звали Торбранд, он любил играть в кости и ловко владел копьем.

— Нет, — весело возразил Рыжий Ньяль. — Представь себе погоню за отрядом людоедов, которые преследуют вора, а тот гонится за монахом, и все это в пекле Муспелльхейма, среди пустынь Серкланда. Вот это безумие, Торбранд.

— Так и есть, — согласился Торбранд. — Что за идиоты будут так делать?

Финн ухмыльнулся и ударил себя в грудь.

— Я. И Орм, и Рыжий Ньяль, и еще кое-кто.

Он замолчал и подмигнул Торбранду.

— И мы вернулись оттуда с пригоршнями серебра. Самые сладкие фрукты висят выше прочих, как, без сомнения, выразилась бы бабка Рыжего Ньяля.

Стирбьорн фыркнул.

— Это прозвучало как одна из любимых сказок Рыжего Ньяля. Она уже записана? Наверное да, потому что больше смахивает на вранье.

— Что касается этой истории, — произнес Финн, медленно смещаясь в сторону, — я не знаю, записана ли она, потому что не могу прочесть ничего кроме рун, но я хорошо слышу, пусть даже одним ухом, и уверен — ты только что назвал меня лжецом.

Все вокруг замерло, даже птицы перестали щебетать.

— Есть только один способ убрать меня с дороги, — прохрипел я, а на самом деле чувствовал, что вот-вот обделаюсь, — кто-то из вас должен бросить мне вызов, и мы сразимся. Если повезёт, этот смельчак станет ярлом. Что скажешь, Стирбьорн? Но помни, тебе придется принести клятву Обетного Братства, а ты этого избегал.

Повисла тишина, лишь на несколько мгновений, не больше. Стирборн облизал сухие губы, он боролся с соблазном — не бросить ли мне вызов, хотя я знал, что скорее первым обделается он. На это я и надеялся, Стирбьорн вряд ли отважится сражаться лицом к лицу.

Пауза растянулась, словно та липовая веревка, которой мы привязывали «Короткий змей» к берегу.

Прежде чем тишина оборвалась, показался Курица, бегущий вприпрыжку и выплевывающий слова.

— Подеретесь потом. Сюда со всех ног бегут люди, и один из них — Рандр Стерки.

Они бежали словно овцы, все в одном направлении, слепо следуя за своим предводителем, разбрызгивая воду из луж и побросав припасы.

— Вряд ли они успеют, — проворчал Абьорн, тыча пальцем.

Но в его словах не было нужды — мы уже увидели всадников, издали казалось, что они скачут верхом на гончих псах. По преследователи быстро приближались, увеличиваясь в размерах.

— Люди Рандра бегут прямо на нас, — сказал Рыжий Ньяль, в его голосе сквозила тревога.

Конечно, на нас. Рандр Стерки, не будь дураком, заметил лесистый холм, он понимал, что на вершине им будет легче сражаться со всадниками, если преследователи решатся на атаку, а если нет, то под деревьями можно укрыться от стрел.

— Приготовиться к бою, рассредоточиться и не высовываться, — скомандовал я, высматривая то, чего не увидел сразу.

— Мы собираемся помочь Рандру Стерки? — недоверчиво спросил Стирбьорн. — После всего, что он сделал? Пусть подыхает.

Финн сплюнул, целясь в потрепанные сапоги юноши, но промазал.

— У тебя каша вместо мозгов, — прорычал он. — Там мальчик.

Стирбьорн, уже забывший, почему мы оказались здесь, нахмурился, Алеша и Абьорн побежали отдавать приказы; воины отступили назад, присев за деревьями, побратимы застегивали шлемы и разбирали щиты.

— Рандр Стерки вряд ли нас отблагодарит, — пробормотал Рыжий Ньяль.

Я тоже подумал об этом и размышлял, как прыгнуть в этот бурный поток, чтобы он нас не унес.

Я заметил среди бегущих двоих: один маленького роста, он спотыкался и двигался медленнее остальных. Второй — повыше, весь в черном, он остановился, подхватил малыша и взвалил его на плечо, покачнулся, и с трудом, шатаясь, побежал за остальными. Мне показалось, что я слышу его тяжелое дыхание, и я удивился, почему монах так озабочен спасением Колля.

Другой бегущий воин упал, поднялся, споткнулся и растянулся снова. Мне показалось, это больной или ослабевший. Монах покачиваясь бежал вслед за ним, затем опустил Колля на землю и помог подняться упавшему, ухватив того за руку. Они побежали, но всадники приближались быстрее, из-под копыт летели брызги и комья грязи.

— Ставлю унцию плавленого серебра, что мелкий умрет первым, — пробормотал Ид, стоя рядом со мной, подталкивая локтем соседа, ирландца из Дюффлина, приятеля Финнлейта.

— У тебя никогда не водилось плавленого серебра, — ответил тот, а Торбранд выругался.

— Это и есть мальчик, за которым мы охотились все это время, — прикрикнул он на них.

А тем временем на влажной от дождя равнине первые люди Рандра достигли подножия холма, и мы услышали их тяжелое, словно у загнанных псов, дыхание. Сам Рандр остановился, обернулся и заорал на тех, кто ковылял сзади, почти на четвереньках, угрожая им расправой. Задумка была хороша, но вряд ли все его люди успеют добраться до деревьев.

Спотыкающийся, ослабленный человек снова упал, и первые стрелы, выпущенные издалека, просвистели и упали в лужу позади него; он вскочил и покачиваясь побежал, точнее пошел, со стороны казалось, будто он прогуливается. Пройдя десяток шагов, он снова упал и уже не поднялся, всадники нашпиговали его стрелами и с воплями пустили лошадей прямо по нему.

— Мальчик… — прорычал Ид и выскочил вперед. Торбранд, ругаясь, бросился за ним, ирландец из Дюффлина тоже. Они, заревели и выскочили из-за деревьев на склон холма; я же стоял с открытым ртом, ошарашенный скоростью, с которой развивались события.

Всадники в болтающихся войлочных шапках подстегнули мохнатых лошаденок и понеслись, настигая основную группу бегущих. Преследователи выпустили стрелы, в этот раз больше, и несколько беглецов упали. Рандр перестал орать и побежал по склону холма прямо на нас.

Несколько всадников отвернули по направлению к Коллю и Льву, они обнажили сабли, намереваясь догнать этих двоих и изрубить их на куски. Монах успел толкнуть мальчика в сторону, тот упал на землю. Лев перекатился под ноги лошади, всадник неловко рубанул саблей. Мое сердце чуть не остановилось, но враг промахнулся. А остальные всадники промчались дальше.

Ид, Торбранд и ирландец бежали вниз по склону холма, как бешеные волки, три всадника, сбитые с толку, заметалась и закружилась. Двое пустили стрелы, третий развернулся к Коллю и Льву. Что произошло потом, я помню лишь урывками, словно смотрел в разбросанные осколки разбитого зеркала с разными отражениями.

Две стрелы вонзились в Ида, когда он еще бежал вниз. Торбранд и ирландец сошлись с двумя всадниками, кромсая их топорами. Конь третьего внезапно споткнулся и рухнул, словно подрубленный датской секирой. Похоже монах использовал свой яд, подумал я, приготовившись к бою. Льву достаточно было уколоть отравленной иглой или кинжалом, чтобы легко свалить лошадь, а ведь я догадывался, что он носит скрытый кинжал.

Остальные всадники поднимались по склону, они закинули луки за спины и обнажили кривые сабли, которые улыбались беглецам длинной стальной улыбкой. Как я узнал позже, это были висляне, они носили кожаные штаны, войлочные куртки и шапки и могли на полном скаку проскользнуть под брюхом своих уродливых, похожих на огромных собак лошадей.

Всадники хороши на открытом пространстве, но не в лесу. Они придержали коней, сбившись с галопа; люди Рандра Стерки ползли на коленях, задыхаясь и отплевываясь, даже не пытаясь сражаться. Казалось, они были легкой добычей, особенно для всадников, но те остановились, будто раздавили гнездо шершней.

Все из-за Курицы, который выпустил свою последнюю боевую стрелу в грудь одной из лошадей, она поднялась на дыбы и закатила огромные глаза, показав белки, всадник вылетел из седла с громким криком.

После этого были только кровь, вопли и бойня. Рыжий Ньяль бросился на врага, с бычьим ревом ковыляя на больной ноге, его копье вошло в живот всадника, тот дернул головой и упал с лошади, скатившись с крупа. Ньяль выпустил копье и вытащил сакс.

Мелькали топоры, кололи копья, звенели мечи. Началась кровавая и тяжелая работа, и моя роль в ней была жестокой и краткой, я подскочил к всаднику, который громче всех кричал, сидя верхом на танцующей лошади с дикими глазами, он размахивал саблей в форме полумесяца.

Враг заметил меня и замахнулся клинком, его глаза налились кровью и безумием, черные усы, извивались, как две змеи. И тут будто кто-то схватил его за руку, и я увидел стрелу, пробившую его предплечье, наконечник вошел в плечо, обездвижив руку — это оказалась охотничья стрела Курицы.

Сабля выпала из его ладони, он с удивлением уставился на собственную руку. Думаю, ему понадобилось некоторое время, чтобы осознать произошедшее, а я тем временем, взявшись двумя руками за рукоять, замахнулся мечом ярла Бранда и рубанул его по поясу. Финн и другие называли этот удар — «увидеть, что он ел», — и удар был смертельным; даже если жертва не умирала сразу, из вспоротого живота вываливалось все его содержимое — сине-голубое, красное и бледно-желтое.

Противник рухнул, словно подстреленный олень, и все остальные всадники при виде этого бросились прочь.

Зарубив его, я понял, что кричу, и, видимо, довольно громко. Никто не мог остановиться и сказать, что произошло и где мы находимся.

Побратимы Обетного Братства рыскали как волки, рыча и раздирая плоть. Последний всадник повернул лошадь и, нахлестывая ее плетью, пустился вниз по склону холма, мои воины с криками погнались за ним. Кьялбьорн подпрыгнул и замахнулся, отчаянно запустив топор в спину беглеца, но оружие не долетело.

Просвистела стрела, нечеткая в стремительном полете, и с чавканьем вонзилась в спину наездника, этот звук почти утонул в громком одобрительном реве, когда побратимы увидели, что беглец вывалился из седла. Лошадь продолжала скакать, и наблюдая за ней, я похолодел, потому что понял — мы все-таки проиграли.

Затем наступила тяжелая, давящая тишина, воняло кровью и блевотиной, слышались стоны. Побратимы бродили по склону, подсчитывали потери и хлопали друг друга по плечу, всех охватило отупение и оцепенение, так бывает обычно после битвы. Кто-то согнулся, и упершись ладонями в колени, блевал.

Рандр Стерки лежал на земле, его щека превратилась в огромный синяк, Онунд навис над ним, как рассерженный тролль. Он свалил Рандра в самом начале боя, ударив умбоном щита. Рандр очнулся и, приподнявшись на локтях, сплевывая зубы и кровь.

— Я задолжал тебе за это, и еще за многое, — рычал на него Онунд, прикасаясь к груди, где под заляпанной рубахой скрывались затянувшиеся, но еще иногда кровоточащие шрамы от раскаленного железа.

— Отрубленная рука больше не ворует, — хмуро сказал Рыжий Ньяль. — А голова, насаженная на кол, злоумышляет лишь против ветра.

— Но ведь твоя бабка никогда не была на нашем месте, откуда она все знает? — пробормотал Воронья Кость; Рыжий Ньяль бросил на мальчишку тяжелый взгляд.

Оставшиеся в живых люди Рандра, ошеломленные и задыхающиеся, сидели насупившись, осознавая, что они только что спрыгнули со сковородки и попали в очаг. Как только я подошел, Онунд вручил мне меч в ножнах, отнятый у Рандра, мой собственный меч с V— образной зазубриной, которая вдруг вызвала болезненный поток воспоминаний — бой на горящем «Сохатом», падение в ледяную воду, обугленные останки Нес-Бьорна, потеря Гизура, Хаука и остальных.

Рандр наверняка заметил, как эти мысли промелькнули на моем лице, как бегущие лошади, и промолчал.

Уцелел лишь один всадник — смуглолицый хмурый воин, он скалился разбитыми в кровь ртом, охотничья стрела вошла ему в бедро, а левая рука вывернута под неестественным углом.

Я хотел получить ответы на вопросы, но его глаза были полны гнева, боли и вызова. Подошла Черноглазая и заговорила с ним, это была река кашляющих и свистяще-шипящих звуков. Он ответил, обнажив окровавленные зубы в яростном оскале. Она отозвалась. Они оба выплевывали слова, словно стрелы, а затем наступила тишина.

— Он из племени вислян, — сказала она. — Все они последователи Христа.

— Это все? — спросил я, и она вздохнула.

— Он назвал имена. Он назвал вас льняными волосами, как они называют саксов — варварами.

Он сказал что-то еще, но я поймал в ее глазах искорку страха и позволил Финну выплеснуть гнев вместо меня.

— Варвар? — проорал он. — Так меня называют эти облаченные в шкуры тролли?

— Quisque est barbarum alio, — прозвучал знакомый голос, мы обернулись и увидели Льва, за его спиной стоял Колль, а за ними — Торбранд.

— Каждый, — перевел Лев, с усталой улыбкой глядя на Финна, — в некоторой степени варвар.

Я одарил Льва лишь одним коротким взглядом, уделив все внимание Коллю, который подошел ближе и встал передо мной.

— Ты оказался далеко от дома, — произнес я неловко, кляня себя за недостаточно хорошо подвешенный для теплых слов язык.

— Я знал, что ты придешь, — произнес он, глядя мне в лицо, прямо, с детской наивностью и доверием.

Он выглядел худым, белая как кость кожа не позволяла понять, болен ли он, но с виду мальчик казался здоровым. Его бледные глаза многое повидали за это время, и я это понял.

— Что ж, — протянул Финн, обходя Льва вокруг, словно петух, собирающийся покрыть курицу. — Ты достаточно долго дурил нас, монах.

Лев признал это, криво улыбнувшись. Длинные и грязные волосы монаха торчали во все стороны, он собрал оборванные края своего балахона и подоткнул их за пояс, это выглядело словно широкие мешковатые штаны до колен; из-под балахона выглядывали белые икры, заляпанные грязью и кровью от старых порезов и ссадин. От него воняло засаленной одеждой и дымом, выглядел он неважно, но я знал, что у него где-то игла или кинжал, смазанный ядом, и сказал ему об этом.

Лев широко раскрыл глаза в наигранном удивлении, и Финн зарычал на него.

— Найдите веревку, — сплюнул Рыжий Ньяль. — Мы заставим его дергаться в новом танце. — Мертвый язык больше не заговорит.

— Нет!

Это слово произнесли одновременно двое — Колль и Финн, немало удивив друг друга, да и остальных тоже.

— Мы убьем его по-другому, — проревел Финн, расчесывая пятерней бороду, как всегда в минуты сомнений.

— Нет, не убивайте его, — решительно заявил Колль. — Он помогал мне и спас, когда эти свиньи хотели продать меня мадьярам. Он и Рандр Стерки за меня вступились.

Я понимал, почему Рандр Стерки берег мальчика, но не мог понять, зачем это нужно монаху, и я спросил об этом Льва, а тот лишь пожал плечами.

— Мальчик — ставка в игре, — туманно ответил он. — И имеет цену.

Колль заморгал, услышав это, но я и не ожидал другого. Я положил руку на плечо мальчика, давая ему понять, что отныне он под моей защитой. Рандр Стерки с трудом поднялся на ноги, покачнулся и заревел на меня, рык разнесся по поляне и истоптанному, залитому кровью подлеску.

— Ну что ж. Покончим с этим, Убийца Медведя? То, что ты начал на Сварти.

Я спросил его, много ли уцелело людей из его команды со Сварти; ответ был достаточно прямой — остался он один. Все остальные погибли, и его воины, которые сидели, насупившись и дрожа, не имели никакого отношения к тому давнишнему набегу.

— Просто убей его, и покончим с этим, — сказал Стирбьорн, и Рандр Стерки скривился, глядя на него.

— И это после того, как мы сражались плечом к плечу, — ответил Рандр с горечью в голосе. — Так-то ты платишь за добро. Я вижу перед собой пса, который вел в бой воинов и раздавал браслеты, вознаграждая за доблесть, только, кажется, нет больше в том псе отваги.

Я перевел взгляд со Стирбьорна на Льва, а потом на Рандра. Конечно, он был прав, все мы по-своему помогаем норнам плести нити судьбы, включая и побратимов Обетного Братства, которые разграбили усадьбу Клеркона на Сварти и вплели свои кровавые нити.

— Все могло сложиться по-другому, — угрюмо продолжал Рандр, — но вы, Обетное Братство, имеете плохую привычку устраивать кровавую бойню. То, что вы натворили в той несчастной сорбской деревушке, подняло целую армию полян, и все они охотятся за северянами. Жаль, что я наткнулся на них прежде вас.

— Точно, — мрачно согласился Онунд, — когда ты дразнишь богов, ты обречен.

Финн добавил к этому кровавое рычание, перерезав вислянину глотку, и пока тот дергался, захлебываясь кровью, Абьорн и Алеша закончили подсчет потерь.

Из людей Рандра осталось четырнадцать, включая его самого. У нас — двое погибших и четверо раненых. Погибли Ид и ирландец из Дюффлина, Торбранд сказал, что его звали Ранальд. Финн спросил, почему они как безумные бросились вперед, Торбранд лишь неуверенно пожал плечами и ответил, что просто побежал за ними. Кажется, я понимал, почему они это сделали, ведь я думал о том же. О маленьком Колле, который был нашей целью и наградой за все, что мы перенесли, и он был в опасности.

Это дорого нам обошлось, так что теперь Рандр и его люди были нам нужны, и я сообщил всем об этом. Рыжий Ньяль выругался, некоторые неодобрительно роптали, и я объяснил, что нас не больше шестидесяти. А где-то рядом рыскают вооруженные отряды полян, их сотни, и они охотятся на нас.

— Тогда давайте прогоним Рандра Стерки и его людей, — категорично заявил Кьялбьорн Рог. — Пусть поляне охотятся за ними, а мы уйдем.

— Да! — вскрикнул Рыжий Ньяль. — Можем облегчить дело полянам — отнятая нога далеко не убежит.

— Твоя бабка уже не кажется мне такой мудрой, — произнес Воронья Кость, покачал головой и уставился разноцветными глазами в прищуренные поросячьи глазки Рыжего Ньяля, который пытался прожечь мальчишку гневным взглядом. — Если ветер переменится, ты будешь выглядеть так же, — добавил он угрюмо. — Это говорила мне мать, а она была знатного рода.

— Уже поздно убегать, — сказал я, прежде чем закипела ссора. — Поляне очень скоро узнают, где мы.

— Как? — удивился Воронья Кость, раздосадованный тем, что от участия в бою его удержала железная нянька — Алеша. — Ведь мы убили всех этих собак.

— Их лошади, — произнес Алеша. — Они вернутся, и тогда нас легко выследят.

И тут все поняли, что некоторые низкорослые злобные лошаденки ускакали прочь. Те, кто имеют дело с домашним скотом, знают, что делает лошадь, оставшаяся без всадника: она скачет домой. Я тоже это знал, как и то, что мы не можем остаться здесь и сражаться, не получится и убежать от всадников по размокшей от дождей равнине.

Есть лишь одно место, где мы могли бы сразиться с врагами на равных, но туда я совсем не хотел возвращаться. Когда я выложил все это, слова замерли в тишине, прозвучавшей как ясный ответ.

Положение спас Лев, который всегда имел в запасе какую-нибудь фразу, даже на тему зараженной чумой крепости.

— A fronte praecpitium, a tergo lupi, — сказал он и повернулся к Финну.

А тот ошеломил монаха, когда Лев уже открыл рот, чтобы перевести сказанное.

— Впереди скала, сзади волки, — перевел Финн. — Я уже слышал это однажды, священник. Что ж, это будет лучшая битва Обетного Братства.

Глава 18

Он дышал, как с трудом объяснил нам Бьяльфи, только по привычке, потому что лихорадка выжигала его так, что кровь почти кипела, а разум почти умер. Точно так же дышит поваленный, бьющий копытами олень, подстреленный на охоте.

Привычка оказалась сильной — он дышал еще целых три дня, пока окончательно не утих, отчаянно разинув рот, как вытащенная из воды рыба. Его звали Ульф, товарищи называли его Амр, что означало Бочонок — из-за большого брюха. Но спустя три дня, пока его рвало и он истекал потом, большой живот растаял, как жир на сковороде, лицо покрылось белыми и красными пятнами, болячками с желтым гноем, а глаза побелели, как вареные яйца.

Бьяльфи привязал мертвецу челюсть куском ткани, мы сидели и смотрели на него. Ульф, пустой Бочонок, первым умер от красной чумы. Его макушка была укрыта разорванной тканью, напоминающей поникшие заячьи уши, так что он выглядел словно ряженый, который смешит детей.

— Они идут, — раздался голос снаружи полутемной хижины.

Я с тяжелым вздохом взялся за липкую от крови рукоять топора и посмотрел на Бьяльфи.

— Сожги его, — велел я, он кивнул.

И я поковылял на войну.

Впервые мы заметили врагов, когда они вышли на пропитанную влагой равнину прямо перед крепостью, вскоре после того, как мы зашли внутрь и затворили ворота. Мы даже облегчили им поиски — подожгли главное строение. Все повязали куски ткани на лица, понимая, что это необходимо. Затем бросили в огонь наполовину объеденные падальщиками тела, большинство уже начало разлагаться.

Всадники приблизились рысью, разбрызгивая воду и грязь, привлеченные высоким столбом черного дыма; за ними двигались пешие воины в невыбеленных длинных рубахах, шлемах и с копьями и круглыми щитами в руках. За ними следовал отряд облаченных в железо всадников, они гордо несли копья с вымпелами, один скакал под большим флагом, как мне показалось, с изображением колеса. Черноглазая сказала, что это символ полянских князей, которые раньше занимались изготовлением колес, пока по милости своего бога не стали самыми могущественным племенем в этих землях.

— Они подумают, что мы вырезали всех жителей и сжигаем их тела, — невесело заметил Стирбьорн. — Кто-то должен сообщить им, что здесь смертельная болезнь и все мы обречены. Это известие заставит их бежать подальше отсюда со всех ног.

— Может, ты хочешь к ним отправиться? — ответил Алеша, внимательно наблюдая за врагами, пока они строились, — он считал их по головам, как и я. — А теперь подумай, что они будут делать, когда узнают о болезни. Они будут держаться на безопасном расстоянии и пускать стрелы в любого, кто выйдет за ворота. Когда мы сдохнем, они сожгут здесь все. Вряд ли они захотят, чтобы мы разбежались по их земле, разнося везде красную чуму.

— Поэтому лучше им не знать, что здесь смертельная болезнь, — сказал я достаточно громко, чтобы остальные услышали и осознали. — Иначе последует самая кровавая из кровавых войн, и никому из нас не удастся спастись, сдаться или сбежать.

Мы с Финном переглянулись. Мы поняли, что всё равно никто не спасется, и потому молчали.

— Я насчитал около четырех сотен копий, чуть меньше или больше, — спокойно произнес Алеша, подойдя ко мне.

У меня получилось примерно столько же; мрачные и молчаливые побратимы стояли на крепостном валу, они понимали, что равнина перед стеной заполнена врагами, которые пришли убивать.

— Займи людей какой-нибудь работой, — сказал я Алеше, потому что когда руки заняты, меньше времени времени для размышлений. — Отправь Абьорна к стене, примыкающей к реке, там должна быть калитка. Через эту дверь местные, видимо, ходили к реке; и пока мы не найдем колодец, река станет для нас единственным источником воды. У нас есть немного пива, но его недостаточно, и нам в конце концов придется пить воду. Финн, оцени запасы провизии в здешних кладовых, но не вздумай снимать сапоги. Надо забить домашний скот, если мы не сможем его прокормить, но постарайтесь сохранить коров как можно дольше, потому что они дают молоко.

Дел было немало: приготовить стрелы, все, какие сможем найти, раскатать пару построек на бревна и собрать все тяжелые камни, чтобы сбрасывать на головы врагу.

Воронья Кость, со всей мудростью, присущей его годам, толковал нам о кипящем масле. Если нет масла, можно использовать раскаленные камни, добавил он, и Финн легко похлопал его по плечу, словно мелкую собачонку, и ушел, покачивая головой и посмеиваясь. Алёше пришлось терпеливо объяснить мальчишке, что кипящее масло и раскаленные докрасна камни — не самая лучшая идея для обороны деревянной крепости.

Рандр Стерки подошел ко мне, его борода, напоминающая барсучью морду, шевелилась вместе с челюстью, когда он сжимал и разжимал челюсть.

— Верни нам оружие, и мы будем сражаться, — прорычал он.

Я взглянул на него и людей за его спиной. Они хотели снова сжимать в руках рукояти мечей и топоров, копья и щиты, они были готовы отчаянно защищаться.

— Здесь, на давшем течь корабле, все мы равны, — произнес я скорее для людей, стоящих у него за спиной. — Эти погонщики псов, собравшиеся снаружи, называют нас льняными головами, думают, что мы трусы вроде саксов. Пусть любой из вас, кто выползет наружу и скажет им, что может открыть ворота, знает: его убьют сразу же, как только он выполнит свою задачу.

Они переминались с ноги на ногу, и я понял, что мне поверили. Рандр Стерки обернулся к своим людям, а затем обратно ко мне.

— Мы будем драться, до смерти или до победы.

Произнесенных при свидетелях слов было достаточно, я вернул ему свой собственный меч с V-образной зазубриной, потому что не хотел отдавать меч ярла Бранда. Он ухмыльнулся, принял меч и замер с обнаженным клинком; я находился в пределах досягаемости оружия, в моих же руках не было ничего, кроме грязи и старых мозолей.

— Если мы выживем, Убийца Медведя, — сказал он спокойно, — у нас еще будет время, чтобы обсудить наши дела.

Я уже был по горло сыт им и его делами и отвернулся, подставив ему спину, по коже вдоль хребта побежали мурашки.

— Я не надеюсь прожить даже остаток этого дня, — бросил я ему через плечо, направляясь за мечом Бранда, — и не строю планы на завтра.

Когда я перекинул через голову перевязь с мечом, ко мне подбежал Колль вместе с Яном Эльфом, которому я поручил охранять мальчика. Глаза с белыми ресницами уставились на меня, суровые, как серо-голубые волны, и он сердито спросил, почему я запретил ему находиться рядом с монахом.

— Он опять сбежит, прихватив тебя, — ответил я раздраженно. — Разве этой причины недостаточно? Из-за него мы оказались здесь, проделав такой долгий путь от дома, и...

Я остановился, прежде чем мои губы выплюнули слова «все мы погибнем из-за этого», но я не хотел лишать мальчика надежды, да и никого другого тоже.

— Но он спас меня, — продолжал настаивать Колль.

— В ту ночь он совершил убийство, — возразил я, — причем используя странную магию.

Я замолчал и взглянул на Яна Эльфа, тот лишь пожал плечами.

— Алеша и Оспак раздели и обыскали монаха, — произнес коротышка Ян. — Осталось только кожу содрать. Но они не нашли у него оружия. Сейчас Оспак стережет Льва, и монах попросил отпустить его, чтобы помочь Бьяльфи с больными.

Это было очень благородно, вполне по-христиански, и я не сомневался, что Алеша вывернул бы монаха наизнанку, чтобы исключить малейшую угрозу для своего подопечного, Вороньей Кости, и если уж он не нашел у монаха оружия...

Я, конечно же, не доверял Льву и сказал об этом.

— Держись от монаха подальше, — добавил я, и губы Колля плотно сжались, и что еще хуже, я увидел неподдельную печаль в его бледных глазах.

Когда я сказал, что его мать погибла, он даже не заплакал.

— Отец говорил тебе, как должен вести себя фостри? — продолжал я, и он неохотно кивнул и повторил слова, которые говорят всем сыновьям, «повиноваться и учиться».

Я одобрительно кивнул, услышав это, а затем меня вдруг осенило, и я протянул ему меч ярла Бранда.

— Он принадлежит твоему отцу, а значит и тебе. Ты еще слишком молод, и он для тебя велик и тяжел, даже если бы ты умел с ним обращаться. Однажды Финн покажет тебе, как управляться с клинком. А до той поры ты должен его оберегать.

Бледные глаза мальчика расширились и засияли так ярко, будто солнце вышло из-за облаков в летний день. Он принял меч в ножнах двумя руками и оглянулся, улыбаясь Яну Эльфу, прежде чем убежать вместе с мечом.

— Не подпускай к нему монаха, — шепнул я Яну Эльфу, когда он бросился за Коллем.

Если он что-то и ответил, я не расслышал, потому что повернулся и отправился искать себе топор или сакс. Нелегкая судьба наносила толстые мазки на плетеный гобелен, над которым неустанно трудятся норны, и эта картина была достаточно очевидна — скала впереди, волки позади.

Я не рассчитывал выжить, потому что был уверен — Один наконец-то привел меня в то место, где намерен взять жизнь, которую я ему обещал.

Думаю, сначала будут какие-то действия, переговоры, предусмотренные военным ритуалом, звуки трубящих рогов; так было, когда мы подошли к Хазарской крепости Саркел с войском Киевского князя Святослава. Это было десять лет назад, вспомнил я вдруг, поднимаясь по лестнице на надвратную башню, где уже стояли и ждали меня Финн и другие. Я взял с собой Черноглазую, потому что она единственная могла разговаривать с полянами на их языке

Отряд всадников медленно приближался по мокрой траве среди кустарников, они вступили на тропу, ведущую к воротам. Один выехал на несколько шагов вперед в сопровождении знаменосца с огромным красным флагом, на котором золотыми нитями было вышито большое колесо со спицами.

Первый всадник был в великолепной позолоченной кольчуге, алом плаще поверх нее, искусно украшенный шлем покоился на изгибе локтя. Черные волосы, заплетенные в косы с серебряными кольцами, лежали на плечах, черная борода блестела от масла — очевидно, это знатный воин, что и подтвердила Черноглазая.

— Это Чтибор, — объявил знаменосец. — Брат короля Дагомира, которого народ в шутку называет Мешко, что означает «мир». Он принуждает к миру всех, кто ему противится. Тот самый Чтибор, который разбил саксов при Цедене и вывел полян к устью Одры.

Я считал до этого, что Мешко означает «знаменитый меч», но его враги придавали этому имени иное значение, и одним из злейших врагов полян была Черноглазая и ее народ. Когда заговорил Чтибор, я задался вопросом, могу ли доверять ее словам, но потом мне даже стало даже немного стыдно из-за своих подозрений.

Черноглазая выслушала его, что-то сказала в ответ, а затем обратилась ко мне, побратимы вытянули в ожидании шеи.

— Он велел вам сдаться, потому что вам не победить. И лучше будет подчиниться. Я бы посоветовала быть с ним осторожным, он достаточно хорошо владеет норвежским.

В ее голосе чувствовалась обеспокоенность, я посмотрел на Чтибора, и он усмехнулся.

— Это правда, ты знаешь норвежский?

— Конечно. Моя племянница Сигрид замужем за твоим конунгом, Эриком.

Стирбьорн пробился вперед, нетерпеливый как щенок на привязи, если бы у него был хвост, он, без сомнения, завилял бы им.

— Ты Чтибор, — важно произнес юноша, на что тот нахмурился, заметив дурные манеры, и резко кивнул.

— Что ж, — продолжал Стирбьорн, — тогда, согласно обычаю, мы родственники, ведь мой дядя женился на твоей племяннице. Я Стирбьорн...

Чтибор поднял руку, словно приготовился дать Стирбьорну пощечину. Когда он заговорил — медленно и вяло, словно змея зашипела, он будто жевал норвежские слова, акцент стал еще заметнее.

— Стирбьорн. Да. Я тебя знаю. Племянница отправила весточку вверх по Одре.

Услышав это, Стирбьорн замер и побледнел, он явно этого не ожидал.

— Специально для тебя я выстругаю кол, — продолжал Чтибор. — И еще для маленького монаха, который убил женщину по имени Ясна. Возможно, мне даже удастся насадить на кол вас обоих.

У меня засосало под ложечкой, а колени задрожали, я прислонился к грубо выструганным бревнам частокола. Чтибор выглядел вполне соответственно своему грозному имени.

— Хорошая идея, — сказал я. — В другой ситуации я бы с удовольствием полюбовался этим зрелищем. Но нам и здесь неплохо, нашим задницам не угрожают колья, внутри полно пищи и эля, а еще тут сухо и тепло, не то что у вас на лугу.

Он чуть склонил голову в сторону, оценивающе глядя на меня. Я держался уверенно, потому что понимал его затруднительное положение: он не мог окружить крепость, потому что с трех сторон ее обступали болота, а с четвертой к поселению практически вплотную подходила река. Их лагерь расположился на пропитанной влагой равнине, где невозможно даже выкопать ямы для нужников или простейшие земляные укрепления, они будут постоянно осыпаться от влаги.

Ему оставалось лишь атаковать и надеяться, что все кончится как можно быстрее, а это довольно трудная задача, но этот человек не привык проигрывать, и такие трудности его вряд ли испугают. Он кивнул, надел великолепный шлем, перехватил копье и резким движением метнул его, копье пролетело над частоколом, как сигнал к началу кровавой битвы. Копье скользнуло по утоптанной земле за моей спиной, и побратимы с проклятьями бросились врассыпную.

— Все прошло как нельзя лучше, — заявил Финн ухмыляясь, потом нахмурился и толкнул плечом Стирбьорна, тот пошатнулся. — Я снова убедится в том, что ты — никчемная задница.

Стирбьорн ничего не ответил и тихонько отошел, в то время как остальные, кто слышал о его попытке договориться и выторговать себе жизнь, издевались над ним.

Затем подошла Черноглазая, скользнув под мою руку, что вызвало парочку хмурых взглядов тех, кто каждый день видел в ней лишь сладкий запретный плод, и тихо прошептала.

— Он потребовал меня.

Я все понял и жестом остановил ее, чтобы она не сказала больше ничего на норвежском, пусть побратимы думают, что поляне осадили нас из-за того поселения, где мы устроили резню, если бы они узнали, что все из-за Черноглазой, то не задумываясь выдали бы ее.

Тем не менее, эта мысль изводила меня, это попахивало изменой и нарушением клятвы. Хуже всего, что именно об этом и говорил барабан Морского финна, и проигнорировать это — всё равно что плюнуть в единственный глаз Одина. Мне показалось, что я даже услышал смех Эйнара. Я отвернулся, в голове крутились безумные мысли — как же вытащить моих побратимов из этих сжимающихся волчьих челюстей.

Спасти их всех, конечно. Не себя. Я мог только молить Фрейра, Тора или любого другого бога, чтобы они помогли убедить Всеотца пощадить меня хотя бы для того, чтобы увидеть, как моя команда выберется из этой ловушки.

Весь остаток дня мы провели за работой, улучшая наше положение, нас не беспокоил отдаленный стук топоров где-то в лесу. Похоже, поляне занялись изготовлением лестниц, и они не пойдут на приступ, пока лестницы не будут готовы.

Как только опустились сумерки, мы зажгли костры и факелы, Финн вернулся со стены, обращенной к реке, где он проверял часовых, и сообщил, что заметил на реке несколько обтянутых кожей лодок, изготовленных на скорую руку, в одной такой лодке размещались двое — гребец и лучник.

— Земля между рекой и стеной еще сырая, нога проваливается по колено, — добавил он. — Потребуется четыре, может, пять дней, чтобы земля подсохла, и даже тогда воинам будет трудно идти, не проваливаясь.

Мы ужинали все вместе под навесом из паруса, отгоняя тучи насекомых, потому что никто не хотел находиться внутри домов, воздух там сильнее насыщен запахом разложения, чем снаружи. И я поделился с ними своим планом, пока остальные облизывали костяные ложки.

Чтобы выбраться из крепости, придется пересечь болото и добраться до реки, идти тихо, незаметно для наблюдателей на лодках, а затем каким-то образом спуститься по реке на безопасное расстояние. Например, можно надуть пузыри из овечьих и козьих шкур, которых у нас достаточно. Мы можем попробовать сделать это через пять дней, когда болото за стеной чуть подсохнет.

Правда, к тому времени мы все будем по колено в крови, и я не стал об этом упоминать, но кроме того, на стенах должны остаться люди, чтобы позволить остальным уйти по реке, и об этом я упомянул.

— Я останусь, — произнес я, надеясь, что голос не дрогнет, ведь мысль об этом меня пугала. — Было бы неплохо, чтобы со мной остались еще несколько воинов, но я этого не требую.

— Я, — сразу вызвался Воронья Кость.

Колль тоже храбро вскочил на ноги. Алеша напрягся и покачал головой.

— Не сейчас, маленький Олаф, — сказал я, обращаясь к Вороньей Кости. — Ты должен позаботиться, чтобы Колль Брандссон в целости и сохранности вернулся к отцу.

— Я остаюсь, — пронзительно прокричал Колль.

— Ты подчинишься своему отцу-воспитателю, — прорычал Финн, — чья обязанность — заботиться о тебе.

Белая голова поникла. Воронья Кость выдержал паузу и кивнул; краем глаза я отметил выражение облегчения на лице Алеши.

— Я прикрою тебя щитом, — заявил Финн, и я согласился. Один за другим побратимы поднимались и называли себя, каждый выкрикивал свое имя громче, чем предыдущий, и каждого приветствовал хор голосов. С краю молча стоял угрюмый Рандр Стерки, ничего не предлагая.

В конце концов я отобрал десятерых — Абьорна, Оспака, Финнлейта, Мурроу, Финна, Ровальда, Рорика Стари, Кьялбьорна Рога, Миркьяртана и Уддольфа. Мы открыли бочонок с выпивкой, которую употребляли в этих местах, и глотнув этого пойла, все почувствовали себя окрыленными, хвастаясь друг перед другом подвигами, которые совершат грядущим утром.

Позже, когда костер прогорел, стрельнув снопом искр и оставив после себя тлеющие угольки, мы с Финном обходили посты и задержались в надвратной башне, чтобы взглянуть на поле, на котором мерцали красные огни костров вражеского лагеря.

Дальше, за кострами, на поле тускло серебрилась ночь, ветер приносил запахи дождя, свежесрубленного дерева и разрытой земли; луна, размытая и бледная, металась от одного облака к другому, словно пыталась скрыться от всепожирающего волка.

— Ты расскажешь им о девчонке? — спросил Финн, и этот вопрос не вызвал у меня ни тревоги, ни удивления, ведь Финн не был дураком.

— Они ее выдадут, — ответил я спокойно, и он кивнул.

— Да, — но разве не об этом говорил барабан Морского финна? Как ты можешь этому противиться? Бросаешь вызов судьбе?

— Я должен, — и понадеялся, что он не спросит меня зачем, потому что у меня не было ответа. Каждый раз, когда я задумывался об этом, то видел перед собой её огромные тюленьи глаза.

Он снова кивнул.

— Неужели она настолько тебе дорога, что все здесь должны умереть? Даже если вам обоим удастся выбраться отсюда, думаю, Торгунна не обрадуется, увидев вторую жену, входящую в её дом. К тому же, мне кажется, мазурская девчонка совсем не такая, чтобы быть второй женой. И не забывай, Один за тобой наблюдает.

После того как мы тайком ото всех познали друг друга, я возвращался к этим мыслям каждую ночь, словно взбивал прогорклое масло, и мне нечего было ему ответить.

— Скажи Рыжему Ньялю, чтобы увел Черноглазую, когда придет время. — И это всё, что я мог сказать. — Скажи, чтобы отвез её в Гестеринг. Я поручаю ему девчонку и Колля, он должен вернуть их домой.

Финн кивнул с кривой ухмылкой.

— То-то я удивлялся, почему ты не взял Ньяля в свой обреченный отряд, — ответил он. — Это послужит ему в некотором роде утешением.

Послышался шум, и мы оглянулись и увидели худую фигуру, завернутую в слишком большой плащ, которая поднималась по лестнице на башню. Я не сомневался, что она слышала наш разговор. Глаза Черноглазой сливались с темнотой, ее бледное лицо выглядело похожим на белую маску с черными отверстиями для глаз.

— Значит, ты не отправишь меня к отцу, ярл Орм?

Я покачал головой. Слишком далеко, и я не мог сопровождать ее туда, потому что меня ждала судьба. Лучшее, что я ей мог предложить, это безопасный Гестеринг.

— Со временем, — добавил я, с трудом подбирая слова, — возможно, удастся вернуть тебя на родину. Конечно же, твоему отцу отправят весточку о том, что ты больше не в заложниках у его врагов.

Она кивнула и некоторое время стояла молча, чуть подняв голову, словно принюхиваясь, ловя запахи в дуновении ветра.

— Имя моего отца на вашем языке означает «Жесткие Уста», — сказала она. — Его хорошо знают в наших землях, у него крутой нрав и тяжелая рука. У меня двое братьев, и он порол их каждый день, как только они начали ходить. Это происходило каждое утро перед завтраком, он делал это, чтобы они уяснили — за болью следует удовольствие, из этого и состоит жизнь мазуров.

Она умолкла. Где-то далеко протявкала лиса.

— Но меня он называл своим маленьким белым цветочком, и для него самым тяжелым решением в жизни было отдать меня полянам. Но у него не осталось выбора, и он не пролил ни слезинки. Я никогда не видела, чтобы мой отец плакал.

Она снова замолчала, и никто не проронил ни слова, чтобы заполнить тишину.

— Когда он узнает, что я больше не заложница у его врагов, — продолжала она, внезапно вздрогнув, — он соберет всех своих воинов и нападет на полян. И поляне их вырежут, потому что сейчас они сильны как никогда. Но это произойдет не сразу, потому что мой отец — умелый воин, и воины пойдут за ним. Они будут отступать и сражаться, и снова отступать, но в конце концов проиграют, когда все молодые воины погибнут. Дети, женщины и старики тоже погибнут. И мазуры будут уничтожены, наш народ исчезнет, как рябь на воде.

Это была мрачная, ледяная картина, и я почувствовал, что Финн тоже проникся вместе со мной. Затем она обернулась к нам, и во тьме на ее бледном лице скользнула улыбка.

— Я приготовила нам хижину, — произнесла она радостно. — И мне неважно, прокралась ли туда красная болезнь. А тебя это волнует?

Я лишь покачал головой, она спустилась по лестнице и исчезла. Финн уставился на меня.

— Не спрашивай, что это значит, — сказал я ему, — я понимаю не больше тебя.

Еще позже, хотя я уже валился с ног от усталости, я отправился искать Колля, зная, где он может находиться. Дверь хижины была открыта, оттуда лился желтый свет, внутри между больными сновал Бьяльфи, что-то бормоча себе под нос.

Монах тоже был там, он обтирал шею и грудь больного, Колль сидел у него за спиной, с отцовским мечом на коленях. Ян Эльф замер на корточках неподалеку, словно терпеливая гончая, он бросил на меня полный отчаяния взгляд и пожал плечами, когда я вошел, будто говоря этим: а что я могу поделать?

Колль увидел меня и вскочил, а Лев с ухмылкой обернулся.

— Я подчинился, — сказал Колль и стал вынимать из ножен меч, насколько позволил его рост и сила, пока с трудом не вогнал клинок в утоптанный земляной пол. — Я держусь от него на расстоянии вытянутой руки.

— Точно, — сказал я. — Я пришел убедиться, что ты выбрал для сна подходящее место.

— Здесь подходящее место, — ответил он неуверенно, и Лев хихикнул, я же резко кивнул Яну Эльфу, который поднялся и вывел мальчика на улицу.

— Ты все еще думаешь, что я причиню ему вред? — спросил монах. Хотя я и не был в этом уверен, но знал, он что-то замышляет, и если мальчик остается ставкой в игре, то моей ставкой. Лев лишь пожал плечами, когда я сказал ему об этом.

— Значит, вопрос в сделке, — улыбнулся он. — Ведь ты торговец, а не только убийца белых медведей и искатель сокровищ.

— Но тебе нечем торговать, — ответил я.

— У меня есть мальчик, — сказал он, и я ответил, что дело обстоит с точностью до наоборот.

— Кажется, ты собираешься здесь умереть, — отозвался он легко, словно говорил о дыре в моем плаще или грязи на сапогах. — Что будет с твоими людьми? А с мальчиком?

Я не задумывался об этом, они и впрямь вряд ли окажутся в безопасности, покинув это место, и в этом моя ошибка. Лев одной рукой протирал толстую шею больного, другая его рука свободно болталась сбоку. Лежащий в поту воин хрипло и с трудом дышал, его живот подрагивал.

— Самый быстрый и безопасный путь лежит через земли булгар, — сказал Лев. — Я, как ты уже наверное догадался, не просто имперский посол. В Великом городе я смог бы помочь всем вам и оказать медицинскую помощь выжившим.

Он повернул ко мне лицо, которое уже не было таким гладким и круглым, он выглядел изможденным; пережитые тяготы стерли елейное выражение.

— И я могу сделать так, чтобы мальчик вернулся из Великого города к отцу.

— Конечно же, за определенную цену, — возразил я в ответ, Лев лишь махнул рукой, а затем она легко, словно порхающий мотылек, снова легла на его ногу.

— Не все ли тебе равно, ведь ты уже мертвец? — прокаркал он.

Бьяльфи недовольно заворчал.

— Я верну мальчика его отцу в целости и сохранности, — продолжил он. — И приложу все силы, чтобы ярл Бранд узнал, что это стало возможным благодаря Обетному Братству и вы с честью сдержали клятву. Я знаю, как твои люди относятся к подобным клятвам. Если у тебя есть возражения, то как насчет того, чтобы высказать их? Мальчик пока еще в безопасности, и твоя слава и честь тоже.

Последнее было сказано с ухмылкой, будто это не имело для него никакого значения, ведь он вел дела так, как это принято в Великом городе, и до сих пор у него почти все получалось. Он был весьма искушен в интригах и, взглянув на меня, замолк, убедившись, что поймал меня на крючок.

— И какова же цена? — спросил я, и он снова взмахнул рукой.

— Достаточно скромная — свобода передвижения. Когда придет время, дай своим людям понять, что они должны доверять мне, когда я поведу их, и так будет лучше для нас обоих — и для меня и для мальчика.

Я задумался.

— Конечно, — продолжал он невозмутимо, — это также означает, что тебе придется отказаться от своего намерения убить меня, когда враги прорвутся за ворота.

Он елейно улыбнулся.

— Таков ведь твой план, да?

Не вполне так. Я планировал связать и оставить его полянам, чтобы те насадили его на кол за убийство Ясны и покушение на жизнь Сигрид. Я с удовольствием заметил, как он недоуменно моргнул. Мне даже показалось, что его ягодицы непроизвольно напряглись, и я рассмеялся.

— Как ты ее убил? — спросил я.

Он устало вздохнул и замер, казалось он будет бесконечно протирать шею и голову лежащего больного.

— Однажды, — произнес он медленно, — тебе это знание пригодится, поверь.

И он опять улыбнулся сладкой улыбкой.

— Конечно, — продолжил он плавно, отложив в сторону мокрую тряпицу и приподнимая безвольно поникшую руку лежащего человека, — все это спорно. Я полагаю, этого зовут Бочонок. Так вот, он прохудился первым. Вероятно, никто не вернется отсюда домой, без божьей милости, конечно.

Я с ненавистью уставился на пятнышки красной чумы, которые усеяли руки и шею Бочонка, и когда я выходил, услышал проклятия Бьяльфи.

Утром все враги были у ворот.

У них не было никакого хитрого замысла. Чтибор использовал своих солдат как дубину, они высыпали всей массой на бревенчатую гать, ведущую к воротам, и стали продвигаться к земляному валу и частоколу, приготовив лестницы.

У нас был один хороший лук — он принадлежал Курице — и еще несколько охотничьих луков, найденных здесь, но вражеские всадники спешились и выпустили тучу стрел, а нам пришлось укрыться за частоколом. Таким образом, мы мало что могли предпринять, разве что невпопад швырять камни из-за стен на головы атакующим.

Когда пешие поляне в простых рубахах достигли подножия частокола, их лучники прекратили обстрел; тогда мы высунулись из укрытия и началась кровавая работа.

В это первое утро я полностью погрузился с головой в безумие битвы, мне было плохо, меня тошнило, и я кричал от страха, надеясь, что в этот раз Один возьмет мою жизнь, и хорошо бы, чтобы он сделал это быстро.

Я пнул голову первого человека, показавшегося из-за частокола, он открыл рот, задыхаясь от напряжения, закричал и сорвался вниз. Рубанув по лестнице, я расколол топором верхнюю перекладину и отпрянул назад, расталкивая локтями своих людей, и с разбегу навалился на лестницу, отталкивая ее в сторону; она стала заваливаться, и враги посыпались вниз.

Несколько полян сумели перебраться через частокол, и я бросился туда, перехватив рукоять топора за самый край, где деревяшка была усилена металлическими пластинами. Я рубанул, круша ребра противника, так что показались его легкие, он захрипел, пошатнулся и рухнул.

Другой наступал на меня, замахнувшись копьем. Он держал оружие обеими руками, поэтому я развернул топор и парировал удар рукоятью, другой рукой оттолкнул в сторону его копье и чиркнул по по глотке топором.

Хлынула кровь, черная и отдающая горячим железом, и он стал заваливаться, увлекая меня за собой, я потерял равновесие и пошатнулся. В это время кто-то ударил меня по шлему, в голове полыхнуло белая вспышка, я упал на колени, на грубые доски.

Послышались проклятия и чей-то рев, и чья-то сильная рука оттащила меня назад. Когда я пришел в себя, то увидел Рыжего Ньяля, он стоял надо мной, с его топора капала кровь.

— Такими трюками ты сам себя прикончишь, — упрекнул он меня, и пока я поднимался на ноги, он уже снова бросился в битву.

Мы отбросили перебравшихся за частокол врагов; как только последний из них исчез из виду, две стрелы вонзились в бревна, и мы присели, обливаясь потом и тяжело дыша, слушая, как стрелы со стуком впиваются в дерево частокола, слетаясь, как воронье на падаль. Удивительно, но эти звуки напомнили мне, как дождь барабанил по парусу, который мы натянули над «Сохатым», правда, сейчас я уже не мог точно вспомнить «Сохатого».

— Пять дней, — сказал Рыжий Ньяль и сплюнул, хотя я знал, что во рту у него пересохло.

Я подумал о том же самом — впереди у нас пять долгих дней.

Что было дальше — трудно вспомнить, память выхватывает лишь фрагменты, словно гобелен, разорванный безумцем. Я почти уверен, что это случилось в тот день, когда мы подвязали челюсть Бочонка, к этому нас привело отчаяние, мы были не в себе, готовы выть на луну.

Это была обычная атака, такая же, как и предыдущие, бревна частокола покрылись зазубринами и шрамами от ударов, дерево почернело от впитавшейся старой крови, а доски настила стали липкими и скользкими. Враги перешагивали через своих мертвецов, прислоняли лестницы и карабкались на стену, так обыденно, что казалось, они занимаются этим годами.

А мы стояли втроем — последние оставшиеся в живых из старых побратимов, мы сражались, поскальзываясь в крови, обливались потом, бросая проклятия, Уддольф и Кьялбьорн Рог вели собственные поединки неподалеку, и нас, стоящих за частоколом, оставалось все меньше.

Рыжий Ньяль, тяжело дыша, укрылся щитом, а затем встряхнулся, как выходящая из воды собака.

— Бойтесь расплаты тех, кого вы обидели, — бормотал он, двинувшись вперед. — Так говорила моя бабка...

Копье появилось из ниоткуда, скорее всего, это был случайный выпад противника, который карабкался по лестнице, а мы его не заметили. Наконечник прошел прямо под рукой Рыжего Ньяля и впился ему в подмышку, от неожиданности он взревел и отпрянул. Но копье уже глубоко вошло в плоть, и мы наблюдали, как его владелец полетел с лестницы вниз, сбивая остальных, когда Финн обрушил свой «Годи» на грудь врага. Пронзенный копьем, словно рыба, пробитая острогой, Рыжий Ньяль перевалился вслед за ним через край частокола, и по бревнам заскрипела его кольчуга и кожаный доспех.

Я стоял оглушенный, будто на голову обрушилась крыша, словно земля разошлась под ногами. Я не мог пошевелиться, оцепенев от ужаса, но Финн яростно закричал, сгустки слюны стекали по его бороде, и бросился в группу вражеских воинов, круша и рубя их.

Я двигался медленно и как в тумане, будто находился не в этом мире. Позже я вспомнил, что прикрывал спину Финна и дважды уберег его от ударов сзади, но я вернулся в этот мир, только когда он с воплем обрушил удар на голову последнего оставшегося в живых врага.

— Как называется? — орал он. Удар. Снова удар. — Это место? Как оно называется?

У противника лилась кровь из глаз и ушей, из носа и рта, и он выплюнул какое-то слово, и Финн, удовлетворившись этим, схватив его за подмышки, поднял и перебросил через частокол.

Мы сидели в укрытии, среди черных липких пятен, среди вони и смрада, глядя друг на друга, стрелы со свистом проносились над нами или впивались в бревна. В конце концов Финн вытер рукой окровавленную бороду.

— Нидзи, — медленно произнес он, и мои пустые глаза словно задали немой вопрос. — Так называется это место. Я подумал, что мы должны знать, где умрем.

Той же ночью Кьялбьорн Рог и Оспак по веревке с узлами спустились вниз за частокол, но было темно, и они не осмелились зажечь факел, так что им не удалось найти Рыжего Ньяля в груде тел у подножия стены. Умирающие еще стонали.

Смерть Ньяля послужила знаком, что наше время тоже подходит к концу.

Конец наступил двумя днями позже, когда восемнадцать побратимов лежали в бреду, обливаясь потом, более двадцати погибли, еще трое умерли от болезни. Почти все остальные были ранены.

Но хуже всего было то, что заболел Колль. Белые и красные пятнышки побежали от его подмышек вниз, утром они были уже на бедрах, а затем появились и на бледных впалых щеках. К ночи его лицо выглядело так, словно кто-то бросил на него пригоршню кукурузных зерен, они прилипли к коже, и из каждого такого зерна сочился вонючий гной.

Монах сидел рядом с ним, попутно ухаживая за другими больными, в то время как Бьяльфи, еле держащийся на ногах от усталости, сновал и тут и там, Черноглазая тенью следовала за ним, они метались между стонущими и бредящими побратимами.

Уже ночью среди кровавого смрада мы сидели у огня, перемазанные грязью и кровью, мы слишком устали, чтобы даже умыться. Мои косы были покрыты запекшейся кровью и еще кое-чем похуже, волосы впитали все, что лилось из мертвых, одежда была порвана и покрыта коркой грязи. Остальные выглядели не лучше.

Мы принесли спящего Колля к огню; никто уже не пытался защищаться от красной чумы, ведь от смертельной болезни нет спасения, и если уж норны вплели эту красную нить в наши жизни, так тому и быть. Только Стирбьорн с опаской держался чуть в стороне, думая, что это поможет ему не заболеть.

Мы сидели возле деревянного помоста в центре поселения, за нами горели факелы. Деревня называлась Нидзи, как сказал Финн, но Черноглазая пояснила, что это не так. Несчастный только и успел выдохнуть слово «нидзи», прежде чем Финн пробил его голову с криком, что он должен знать, как называется место, где все мы умрем и откуда Рыжий Ньяль отправился к своей бабке.

«Нидзи» означало «нигде» — это и успел произнести на своем языке тот бедолага, и Финн в бешенстве откинул голову, взревел и рассмеялся, когда Черноглазая объяснила ему, что это значит.

Мазурская девочка зажгла факелы и опустилась на колени на деревянном помосте, обращаясь в молитве к четырехликому божеству. Тени метались по лицам побратимов, все настолько устали, что не могли ни говорить, ни есть, они замерли в каком-то отупении, склонив головы, кто-то наблюдал за струящимся дымом. Котел, подвешенный на железной треноге, парил, воины лежали среди разбросанных шлемов и оружия, прислонившись спинами к щитам. Грязные, черные кольчуги сброшенной змеиной кожей лежали у их ног.

Когда Черноглазая, словно призрак, проскользнула обратно к костру, несколько голов повернулись, равнодушные взгляды скользнули по ней. Стирбьорн, которому всегда было что сказать, скривил губы.

— Молилась о спасении? — спросил он.

— Только бесстрашный молится о спасении, — ответила она, устраиваясь поудобнее на корточках. Стирбьорн неловко пошевелился, потому что все заметили, как он пялится на ее задницу, когда девочка оказывалась поблизости.

— Человек, который говорит, что ничего не боится, на самом деле лжец, — возразил он.

— Расскажи это Финну, — усмехнулся Уддольф. — Всем известно, что ему неведом страх.

— Возможно, он расскажет тебе, в чем секрет, Стирбьорн, — добавил Онунд, словно медведь прорычал. — И ты избавишь нас от своего нытья.

— Раз уж так получилось, — мягко сказал Финн, — и все мы здесь смотрим богам в лицо, возможно, вам будет любопытно узнать секрет бесстрашия.

Усталые побратимы с интересом уставились на него, и я в том числе.

— Когда я был молод, — начал он, — я делал кое-что, что не нравились некоторым людям в Сконе, и они схватили меня, можно сказать ни за что, я не совершал никакого преступления. Правосудие в те времена было сурово, но не было человека суровее Хальфиди. Седовласый, как какой-нибудь добрый дядюшка, но внутри — черный, как драугр. Слатур, так его называли люди.

Раздались насмешки, ведь слатур — это блюдо из овечьих желудков, набитых потрохами, кровью и специями.

— Они пинали и били меня, — продолжал Финн, — и морили голодом целую неделю, что и следовало от них ожидать. Каждый день Хальфиди или один из его сыновей, нарезали у меня перед глазами копченое мясо, висевшее на крюках, им доставляло удовольствие рассказывать, как они меня подвесят. В конце недели они притащили меня на вершину скалы, там к железному кольцу была привязана веревка. Другим концом веревки они обвязали мою шею и завязали мне глаза тряпкой. Затем они поворачивали меня в разные стороны и пинками заставляли идти, так что я не понимал, где обрыв.

Побратимы заворчали, представив эту жестокую забаву.

— Так продолжалось три дня — тихо сказал Финн, погрузившись в воспоминания. — Уже на второй день от страха дерьмо текло по моим ногам, и я бормотал, что даже боги не смогли бы выдержать такое, и молил меня отпустить. На третий день я был еще жив, а они по-прежнему смотрели на меня и смеялись.

Он остановился. Все ждали, что будет дальше; костер чуть полыхнул на влажном ночном ветру, который раздул огонь и выбросил сноп искр.

— На четвертый день они оплошали, небрежно связав мне руки, и мне удалось освободить одну руку, и когда они стали толкать меня, я сорвал повязку с глаз. Их было восемь, они увидели, что моя рука свободна, и пошли на меня с копьями наперевес.

Повисло молчание, пока Стирбьорн,который так и не научился держать язык за зубами, потребовал продолжения.

— Я шагнул в пропасть, — сказал Финн.

Все вздохнули, задержав дыхание и представив, что ему пришлось пережить.

— И ты, конечно же, погиб, — засмеялся Стирбьорн. — Я слышал эту историю, еще когда учился ходить.

— Я не умер. Я шагнул в пропасть, а когда падал вниз, веревка из лыка натянулась и щелкнула. Я должен был сломать шею, но свободной рукой я схватился за петлю, рука приняла на себя рывок, так что я избежал смерти. Освободившись, я прыгнул в море и сумел сбежать.

Все молчали, потому что к такому делу явно приложил руку кто-то из богов. Вероятно Фрейр. Может быть, и сам Один, подумали остальные, а те, кто почитал славянских богов, имели свои мысли на этот счет.

— С тех пор мне неведом страх, — сказал Финн. — Та лыковая веревка вырвала его из меня. Никто и ничто теперь не может заставить меня обделаться от страха.

— Вот почему ты был против, когда мы хотели повесить того вислянина, — сказал я внезапно и посмотрел на Финна, тот кивнул.

— Поэтому ты и следуешь за носовой фигурой? — добавил Кьялбьорн Рог. — Ведь ты не можешь вернуться в Сконе, пока Хальфиди и его сыновья поджидают тебя?

Финн промолчал.

— Нет, не из-за них, — произнес я тихо, глядя на него, потому что меня посетила внезапная догадка. — Но ты все равно никогда не вернешься назад, так ведь, Финн Лошадиная Голова?

Финн в ответ взглянул на меня, его глаза были черны, как мертвые старые угли.

— Ночью я пришел в их дом. Той же самой ночью. Я запер все двери и поджег дом. Никто не спасся.

Возможно, это было дуновение ветра, или все вспотели от ужаса, но побратимы вздрогнули. Сжечь длинный дом вместе с людьми, — это самое страшное преступление, которое мог совершить северянин, и это не прощалось.

Это была очень жестокая месть, потому что там могли быть женщины и дети. И тут я понял, что насиловать умирающую женщину на мертвом быке, не было чем-то постыдным для человека вроде Финна. И я ошибался, рассказывая с горечью брату Иоанну, что веду людей в его Бездну, и не имеет значения, как тяжело опускаться по этому темному и крутому спуску, ведь Финн всегда будет на шаг впереди меня.

— Хейя, — прорычал Ровальд. — Суровая история. Так чем же ты так разозлил Хальфиди?

После всего услышанного мы ожидали, что это будет грабеж или кровавое убийство, или, может быть, Финн убил его мать. Финн посмотрел на огонь, наклонился и помешал варево в котле.

— Я рыбачил в его реке, — ответил он. — Ловил лосося при лунном свете. Он даже не был уверен, я это или кто-то из его людей.

Долгое время все молчали, а затем Онунд вскочил и с проклятиями бросился в сторону. Побратимы встрепенулись, хватаясь за оружие, Онунд оглянулся и смущенно пробурчал:

— Крыса. Пробежала прямо по руке. Ненавижу крыс. Они появляются, когда заканчивают трапезу вороны.

Окрепший голос Вороньей Кости все равно еще звучал чистым звоном колокольчика, и все обернулись, когда он заговорил.

— Сжальтесь над крысой, — сказал он. — Она не всегда была такой.

Он повернул лицо к костру, к затухающим углям. Его разноцветные глаза заблестели, как осколки стекла.

— Это случилось в начале времен, — начал он. — Когда у молодого Одина было два глаза, и поэтому он не был таким мудрым, а еще он был милосердным. И поэтому ему не нравилось, что люди умирают. Однажды он отправил ворона Хугина, чье имя означает Мысль; ворон был его любимым вестником между Асгардом и миром людей. Он поручил ему лететь к людям и рассказать им, что если кто-то умирает, то тело следует поместить на смертном одре, кругом положить любимые вещи, которыми владел покойный при жизни, и затем посыпать все свежим дубовым пеплом. И оставить лежать покойника полдня, и затем он вернется к жизни.

— Полезное знание, — возразил Стирбьорн. — Стоит отыскать немного дубового пепла, и у нас будет целая армия вместо валяющейся вокруг падали, пищи для воронья.

— Уже не получится, — скорбно заметил Воронья Кость. — Хугин летел полдня, он устал и проголодался, и когда заприметил дохлую овцу, то устремился на нее черной стрелой. Он выпил ее глаза и выклевал язык, устроив трапезу. Затем, насытившись, ворон заснул, совсем позабыв о важном сообщении, с которым его отправил Один. Через некоторое время, — продолжал Воронья Кость, восторженно оглядывая окружающих, но несмотря на интерес, на их лицах застыла смертельная усталость, — когда ворон не вернулся обратно, Один призвал самого мелкого из своих созданий — крысу, тогда крысы еще не скрывались по канавам во тьме, это был маленький зверек с мягкой пушистой шерстью, любитель поспать, и Один по своей наивности не найдя никого лучше, разбудил крысу и отправил ее в мир людей с тем же поручением.

— Один похож на какого-нибудь короля, — прогремел Онунд Хнуфа, — а крыса напомнила мне королевских посланников, которых мне не раз приходилось видеть.

Раздались тихие смешки, Воронья Кость ненадолго прервался.

— Крыса, как ты и сказал, оказалась никудышным посланником, — продолжил он. — Она заснула, а проснувшись, побежала туда-сюда и, подумав, что запомнила сообщение целиком, забыла самую важную деталь; так что когда крыса достигла мира людей, она стала рассказывать что Один велел делать так: если кто-то умрет, следует положить рядом с его телом все сокровища и пожитки и сжечь все до праха. И через полдня мертвец вернется к жизни.

Воронья Кость остановился и развел руками.

— А в это время Хугин проснулся и вспомнил, что Один отправил его с важным сообщением, но уже было поздно. Он летал над головами людей, яростно крича им, призывая перестать предавать огню мертвецов, повторяя им снова и снова истинные слова Одина, но люди сказали, что они уже получили сообщение от крысы и поздно что-либо менять. Поэтому люди по сей день сжигают своих мертвецов, якобы по воле Одина, который, увидев это, разозлился на людей и отказался от идеи воскрешения умерших, и затем нашел способ обрести мудрость, чтобы больше никогда не совершать подобных ошибок. И никто не верит с тех пор ворону, когда он каркает, а крысу ненавидят, за то что она принесла лживую весть.

История подошла к концу, и это немного расшевелило людей. Ровальд скорбно покачал головой.

— Только подумай, — сказал он, подталкивая локтем соседа, которым оказался Стирбьорн. — Если бы ворон не остановился перекусить, все люди были бы сейчас живы.

— Во всем виновата мертвая овца, — огрызнулся Стирбьорн.

— Или ее вкусные глаза, — угрюмо добавил Оспак.

Колль пошевелился и застонал, пробудившись от ночного кошмара.

— Лунный свет, — сказал он, и некоторые подняли глаза — словно тусклая серебряная монета, луна плыла по небу между туч.

— Дождь и ветер, — пробормотал Торбранд.

— Здешние места славятся этим, — сказал Оспак, в ответ раздавались слабые усмешки.

— Такая же луна, — прошептал Колль, — сияет у меня дома.

Воспоминания о доме стали для нас связующим звеном, на короткий миг поникшие лица озарились радостью. Стирбьорн облизал сухие губы с мыслями о доме — они отображались на его лице; его дом стоял под такой же серебряной монетой-луной, плывущей в небе, но был далек и недосягаем. Он умрет здесь. Все мы умрем здесь.

— Расскажи о своем доме, — попросил монах, и Колль попытался

Он говорил еле слышно, шепотом, но эта нить звуков словно сшила наши сердца. Он рассказывал о том, так весело бежать босиком по пляжу, по линии прибоя. Собирать яйца чаек. Играть с собакой. Рыбачить. Эти простые мальчишеские радости были так же далеки от этих суровых и жестоких воинов, как и эта луна, но все же у каждого остались какие-то похожие воспоминания из детства, и эти внезапно нахлынувшие мысли заставили всех заморгать. Побратимы заворчали от тоски, когда Колль рассказывал, каково кататься по замерзшей реке на коньках из козьих костей. Затем голос мальчика угас, словно сжалился над нами, и Колль задремал.

— А как насчет твоего дома, монах? — грубо спросил я, скорее чтобы избавиться от мучительных воспоминаний Колля, уверенный, что рассказ о Миклагарде отвлечет людей от мрачных мыслей, ведь большинство из них вряд ли там были, а если и были, то недолго.

— Стены города поднимаются как скалы, — произнес Лев с придыханием, — башни и купола покрыты золотом. Утром легкая дымка висит над крышами, а еще там корабли...

Он остановился, и я поразился, заметив, что его глаза горят. Великан Мурроу шумно пошевелился и кашлянул, словно извиняясь.

— Я слышал, что там женщины редкой красоты, — проворчал он, — но они ходят с покрытой головой и закутаны в одежды, как мусульманки. Но ведь все в Миклагарде веруют в Христа?

— Есть одетые, есть обнаженные, прекрасные и уродливые, как коровий зад, — ответил Лев с легкой улыбкой. — Там есть разные женщины, но ты спросил об этом не того человека, потому что они меня не интересуют. Ведь я — христианский священник.

— Я тоже слышал об этом, — произнес угрюмо Рандр Стерки. — И мне очень интересно, как мужчина может отказаться от женщин из-за своего бога.

— А меня удивляет, зачем твой бог просит отказываться от женщин? — добавил Онунд, что вызвало дружный смех.

Даже я немного расслабился, и мне стало хорошо. Показалось даже, что колючий и напряженный Рандр Стерки несколько смягчился.

— Но хуже всего то, — прорычал Финн, — что христиане говорят, что не должны сражаться.

— Но они все же сражаются, — заметил Миркьяртан. — Потому что поляне, с которыми мы деремся, христиане, а еще я слышал, что нет армии сильнее, чем войско Великого города, но ведь там все — последователи Христа.

Лев снисходительно улыбнулся.

— Им не велят убивать, — поправил Мурроу, — так говорят все лицемеры-священники в моей земле. Возможно, в Великом городе говорят иначе. Я слышал, что они проповедуют того же Христа, но по-другому.

— Есть одно правило, — Лев говорил медленно, выбирая слова, словно курица выискивает зернышки, — которое гласит, что убивать нельзя. Мы называем это заповедью.

— Вот значит как, — пробормотал Финн презрительно. — Христианские священники велят воинам не убивать, а их вожди приказывают обратное. Удивительно, что все так устроено.

Лев слащаво улыбнулся.

— На самом деле первоначальное Евангелие призывало нас не убивать жестоко, что немного отличается от того, что вы, северяне насчет этого думаете.

Побратимы закивали и задумчиво нахмурились.

— Так происходит, когда произнесенные слова записывают, — заявил Оспак, покачав головой, и все замолчали, вспомнив слова Рыжего Ньяля.

— Если слова не записывать, то всем бы правила путаница, — ответил Лев, — и даже мусульмане записали простые правила в свою священную книгу.

— Значит, ты тоже мусульманин? — спросил Воронья Кость, сведя брови.

Лев покачал головой, его улыбка не дрогнула; другой христианский священник, окажись он на его месте, громко бы возмущался.

— Удивительно, — сказал Воронья Кость, — но я однажды встретил мусульманина, и он сказал, что его тоже не интересуют женщины. А еще он ел одной рукой, как и ты.

Мальчишка пристально посмотрел на меня, но в это время Финн склонился над котлом, повел носом, взял ковш и попробовал варево. Затем он достал небольшую костяную коробочку, там он хранил византийскую соль, и щедро высыпал в котел белый порошок.

— Соль, — сказал он, усевшись на место. — Воины должны есть как можно больше соли. Она очищает кровь.

Наступила тишина, огонь потрескивал, котел кипел, а побратимы, густо покрытые чужой запекшейся кровью, очищенной солью, даже не задумывались об этом. Затем снова проснулся Колль и слабым шепотом попросил Финна рассказать о своем доме.

Финн в ответ промолчал и лишь взглянул на черный частокол, где мокли и пялились во тьму наши часовые. Наверное, он перенесся в Гестеринг и его голова наполнилась мыслями о Тордис и Хроальде, его сыне.

Но я должен был знать. Он никогда не променяет Обетное Братство на Тордис, а Хроальда признавал, но обращал на него мало внимания. Финн показал свое отношение к этому, когда вытянул длинную руку и указал на носовую фигуру сохатого, вырезанную Онундом, которую закрепили на надвратной башне, и пусть она чуть покосилась, но все еще стояла гордо, как символ того, что Обетное Братство все еще здесь и никуда не торопится.

— Я и так дома, — прорычал он.

Глава 19

Мы слишком поздно попытались уйти — у Чтибора оказалось больше людей и лодок на реке; это стоило нам трех убитых, а ошеломленный Стирбьорн, возвращаясь назад через маленькие речные ворота в стене, сжимал окровавленную руку и болтал без умолку от страха. Мы оказались в ловушке.

В тот день мы начали сжигать тела товарищей в отчаянной лихорадке страха, мы пытались спастись, защититься от красной чумы, прежде чем она нас убьет.

В этот день враги притащили таран, чтобы разбить ворота.

Они пытались поджечь ворота, но у них не хватало масла для зажигательных стрел, а у нас было достаточно воды, чтобы поливать деревянные постройки, которые они обстреливали. Потом мы заметили воинов, которые с трудом волокли большое бревно, они выловили его из реки, течение протащило его дальше, где ствол и зацепился за берег. Это оказался отличный дуб, и как заметил Финн, ему не приходилось видеть более подходящего для тарана дерева.

Потом мы наблюдали, как они обрабатывают ствол, и ничего не могли противопоставить неумолимой неизбежности, каждый удар молота или топора по дереву пробирал до костей, потому что мы не сможем остановить такое чудовище. Их лучники не давали нам высунуться, и когда враги карабкались на стену, невозможно было поднять голову над частоколом. Скоро люди Чтибора подготовят таран и разнесут ворота в щепки.

— Устроим заграждение за воротами, внутри, — предложил я, Алеша кивнул и ухмыльнулся.

— Тебе сопутствует удача в бою, Орм Убийца Медведя, потому что у тебя опытные бойцы. Но есть кое-что получше заграждения, мы называем это «волчьими клыками».

Алеша — опытный и закаленный воин, он, как и остальные русы, осаждал крепости по разные стороны стен и знал свое дело.

Побратимы разобрали один дом и скрепили балясины крыши наподобие колыбели. Затем они собрали все копья, обрезали их и закрепили на каркасе, все разной длины, но одинаково смертоносные.

Потом эту конструкцию надо было переместить на нужное место — сразу за воротами, канавки в грязи отмечали, на какое расстояние открываются створки.

— «Волчьи клыки», — с гордостью объявил Алеша, когда побратимы с трудом перетащили все это к воротам.

Финн и остальные обошли вокруг этого сооружения, недоверчиво его разглядывая, потому что мы были налетчиками и старались избегать осад и таких изощренных приспособлений, как этот ощетинившийся еж.

— Когда они придут, то смогут повесить здесь свои плащи и шапки, — сказал в итоге Финн, что было у него признаком восхищения, и это вызвало улыбку Алеши.

— Не рыкай на гостей и не оставляй их за воротами, — добавил Оспак, — как любила говорить бабка Рыжего Ньяля.

— Его больше нет, — проворчал Финн, — и я не желаю слушать эти слова не из его уст, оставьте бабку Рыжего Ньяля в покое.

Оспак кивнул и улыбнулся, его густо перемазанное грязью и кровью лицо исказила гримаса, словно мускулы на лице завязались в узел.

Вскоре наши наблюдатели, смотрящие за противником через щели в надвратной башне, сообщили, что враги идут на приступ.

Я стоял за «волчьими клыками», с одной стороны от меня Финн, с другой — Оспак, от него несло страхом и застарелой кровью. В моем животе качались волны. Первый удар тарана о ворота почти их снес.

Финнлейт, Алеша и другие присели на корточках на стене, за бревнами частокола, и кидали последние оставшиеся у них камни и бревна, утыканные шипами, на головы врагов, которые колотили тараном в ворота. Камни с лязгом и грохотом попадали по поднятым щитам, но иногда раздавались вопли, говорящие о том, что не все снаряды сброшены зря.

Мы тряслись от страха и потели, стоя за «волчьими клыками», петли ворот звенели словно колокол, и этот звон все усиливался с каждым ударом; массивная балка засова трещала и подпрыгивала в скобах. Густая грязь сочилась из-под шарниров, на которых держались створки.

Воронья Кость проскользнул к ведущей на башню лестнице вместе с группой воинов, поднимающих наверх бревна, они начали забираться наверх, справа от них гудели ворота. На стене находился Алеша, он поднял и связал нащечники шлема, так что его уши были открыты, чтобы лучше слышать. Он увидел мальчишку, и что-то прокричал, но удары по воротам заглушили его слова. Воронья Кость лишь помахал ему рукой в ответ, Алеша нахмурился и сделал полшага к Олафу, чтобы прогнать того прочь.

И тут его настигла стрела, она попала прямо в шею, чуть ниже уха, и если бы он опустил нащечники, возможно, это его спасло бы, но они торчали сверху, как крылья, и стрела пробила шею насквозь. Он вздрогнул и схватился за древко, с недоумением уставился на мальчишку, подался вперед, изо рта хлынула черная кровь, он зашатался и рухнул, покатившись по лестнице,и остался лежать в нескольких шагах от Вороньей Кости.

Мальчишка в ужасе закричал, но кто-то уже схватил его и потащил назад, под защиту «волчьих клыков»; как раз в этот момент одна створка ворот раскололись в щепки в том месте, где крепилась к петлям.

Первым прорвался внутрь воин, вопящий во всю глотку, с его губ слетала пена, черные волосы торчали во все стороны. Он ринулся вперед с копьем, кожаный шлем съехал на лоб; не знаю, успел ли он разглядеть препятствие, на которое бежит, и успел бы остановиться, но на него напирали другие, и с отчаянным криком, призывая мать, он оказался насаженным на острие копья, словно мышь на клюв сорокопута.

Первый десяток закончил так же, копья там были достаточно длинными, и на некоторых насадилось по два или три тела, копья даже обломились под их весом.

Те, кто напирал сзади, поняли: что-то идет не так, они пробились за ворота, но двигались ни вперед, ни в стороны, а сверху на них летели бревна и камни.

Я кромсал, рубил и колол, деревянная конструкция начала поддаваться под напором врагов, с нашей стороны побратимы тоже уперлись плечами и стали толкать, а противники отталкивали их локтями, чтобы пробиться вперед и сражаться. Царило настоящее кровавое безумие, повсюду лилась кровь и дерьмо, воздух был наполнен воплями умирающих, кто-то просто орал от страха, а земля под воротами представляла собой толстый слой чавкающей кровавой грязи.

Финн стиснул челюсти в припадке ярости. Один из людей Рандра Стерки заглотил наконечник копья и свалился, пуская кровавые пузыри. Стрелы визжали и свистели, с обеих сторон люди кричали и умирали, Полянские лучники стреляли сквозь ворота, не особо обращая внимания, в кого летят стрелы.

Ян Эльф совсем спятил, он стал взбираться наверх на «волчьи клыки», его тело мелькнуло между насаженных на копья вражеских тел, а затем с громким воплем он бросился в самую гущу полян; я больше не видел его живым. Финнлейт с криком «Уи Нилл!» и со сгустками слюны в уголках рта, бросился за ним, он спрыгнул с башни и на миг показался в бушующем море врагов, словно кит, всплывший на поверхность, а затем исчез.

Все это сломило врагов. Еще минуту назад я рубил и колол, тяжело дышал и хрипел, руку свело от напряжения; кровь медленно капала с моего топора, затем я споткнулся о бревно «волчьих клыков», покрытое зарубками, где смертельно раненые враги корчились в муках и стонали. Поляне стали отступать, их лучники продолжали стрелять, и Финн закричал, привлекая наше внимание — теперь все стрелы обрушились на нас.

Мы сомкнули щиты и стояли, пока остальные не притащили несколько толстых деревянных дверей, выломанных из домов, и мы укрылись за ними. В конце концов обстрел прекратился, и мы вышли из-за укрытия, чтобы растащить трупы у ворот, мешающие закрыть створки, но ворота были так сильно повреждены, что закрыть их полностью не удалось.

Я помню, что выкрикивал какие-то команды, это Финн рассказал мне позже. Помню, как помогал вынести тело Алеши, как пытался утешить рыдающего Воронью Кость. Команда «Короткого змея», вернее то, что от нее осталось, покрытые кровью воины молча, с угрюмыми лицами наблюдали, как тело Алеши, уложенное на щит, водрузили на погребальный костер. Оспак и Мурроу, последние оставшиеся в живых ирландцы, стояли как два столба, не способные даже отправиться на поиски тела Финнлейта; тогда Онунд схватил их за плечи и поручил какую-то работу, чтобы занять их головы и отвлечь от безумных мыслей.

Я прекрасно видел все это, но я будто смотрел чужими глазами. Мой разум вернулся к действительности чуть позже, когда Бьяльфи туго перевязал мою лодыжку — старую рану, которая горела огнем после боя. Я терпел эту боль, и по словам остальных, еле ковылял, пока Бьяльфи и другим не удалось уложить меня на землю и заняться моими ранами.

У меня была царапина на щеке, ребра болели при каждом вздохе от удара, которого я даже не помнил, нос пульсировал болью, из него постоянно шла кровь, так что Финн, невредимый и ухмыляющийся, покачал головой, глядя на меня.

— Твой нос не продержится долго, если ты будешь упорствовать и раз за разом совать его всюду, — заметил он, и Оспак, шагающий с охапкой собранных копий и стрел, остановился и, глядя на меня, склонил голову набок, почти коснувшись плеча.

— Каждый раз, когда я смотрю на него, — сказал он, — мне приходится сильнее наваливаться на рулевое весло, чтобы твой нос казался мне прямым.

И он пронзительно засмеялся. Все подхватили смех — те, кто остался в живых, в их волосах засохла грязь и кровь, кольчуги и доспехи заржавели, а оружии покрывал толстый слой запекшейся крови. Побратимы двигались, словно их ноги одеревенели, но все же двигались, готовясь к следующей атаке.

Финнлейт, Ян Эльф и Торбранд погибли. Хьяльти Свальр потерял правую руку и заболел красной чумой, а сейчас бредил и стонал, лежа в одном из домов. Остальных погибших мы уложили словно дрова зимой, все они сжимали оружие окоченевшими руками. Оставшиеся в живых оплакивали их, смеялись и выли по-волчьи.

Я не мог смеяться из-за боли. Как только тени удлинились, мы зажгли факелы, Бьяльфи подошел ко мне с гримасой отчаяния на лице, он нес на руках небольшое тело, завернутое в холст, и положил его к моим ногам, словно подношение. Детское тело, завернутое в холстину, казалось таким маленьким и хрупким, что это зрелище всех сломило, побратимы застонали и еще ниже склонили головы; воины плакали, слезы оставляли влажные полосы на перемазанных грязью и кровью лицах.

Это был Колль. Бьяльфи бережно завернул его, лицо мальчика так распухло, что его не узнал бы собственный отец, разве что по белым волосам. Одна рука покоилась под теплым покрывалом, вторая сверху, синие вены отчетливо выступили на ней, было трудно поверить, что кровь уже по ним не бежит. Кожа на исхудавшей мальчишеской руке была мертвенно бледной, покрытой болячками.

Бьяльфи все смотрел на меня, пока маленькое тело не положили на погребальный костер вместе с остальными погибшими воинами; побратимы стояли молча, все прикоснулись к амулетам Тора в знак траура, и не только потому что Колль умер. За него мы сражались, ради него прошли весь этот путь и видели, как гибнут побратимы в этой жестокой борьбе, и вот мы потерпели неудачу.

Я сомкнул его маленькие ладони на рукояти отцовского меча и предал огню Одина. Это было похоже на смерть мечты, надежды, и убитый горем, я наблюдал, как пламя поглотило маленькое тело и столб дыма поднялся к темному небу.

Той же ночью Черноглазая пришла ко мне, тихая как летний ветерок. Когда я обнял ее, она была вся мокрая от пота и такая горячая, словно я взял в руки угли. Отвечая на безмолвный вопрос в моих глазах, она молча выскользнула из бесформенного платья-рубахи и подняла руки; даже в темноте, на ее светлой, словно светящейся серебром коже, я заметил красные пятнышки, уже проступившие на бедрах и под мышками, пятна были примерно такого же размера, как и ее твердые темные соски.

Она дрожала, вся горячая и мокрая.

— Утром, — сказала она. — Я пойду к ним.

Я спорил. Я ругался. Я нес всякую чушь. Я бормотал. В конце концов она прикоснулась горячими, потрескавшимися губами к моим, чтобы заставить меня замолчать.

— Такова моя судьба, — сказала она, и я ощутил на щеке ее горячее дыхание. — Так будет лучше. Ведь им нужна только я, пусть они возьмут меня, и это станет их погибелью. Об этом говорил барабан Морского финна.

И я увидел жар в ее глазах, а внутри у меня всё похолодело. Это была ее судьба, одним ударом она спасет всех нас, спасет свой народ и принесет смертельную красную болезнь в войско Чтибора.

— Я должна сделать это рано утром, — сказала она, — пока еще не настолько слаба, чтобы притворяться.

Я лишь кивнул, в ярости от того, что теряю ее, глядя в ее глубокие тюленьи глаза, уже подернутые болезненной бело-голубой дымкой. Я не выпускал ее из объятий всю оставшуюся ночь, лишь ненадолго оставил ее, чтобы обернуть щит куском грязного льняного полотна.

Всей тьмы в мире не хватило бы, чтобы утопить неумолимо наползающий рассвет.

Когда рассвет все же пролился, осветив частокол, который стал похож на пасть ощерившегося в оскале зверя, мои люди уже стояли, дрожа от страха и усталости, с жесткими от крови и грязи бородами и волосами, но их глаза горели, они знали, что сегодня предстанут перед богами, и сильно удивились, увидев как я веду Черноглазую к воротам.

Я передал Финну топор и оставил Черноглазую с ним, а сам стал пробираться через обломки ворот, перешагивая через мертвые тела, под моими ногами хрустела подсохшая за ночь корка из грязи и крови. Я поднял обернутый льняным полотном щит повыше, надеясь, что ткань окажется достаточно светлой и этот знак перемирия заметят. Я остановился лишь однажды и оглянулся на Рандра Стерки, почувствовав спиной его налитый кровью взгляд. Его улыбка скорее походила на оскал.

Перешагивая через мертвецов, я добрался до места, где меня уже ждал сидящий верхом Чтибор, он выглядел изможденным. Я подумал — удивительно, что красная чума еще не добралась до его войска.

— Быстрее, — сказал он жестко и надменно.

— Она — достаточная цена за наши жизни? — спросил я, и он взглянул за мои плечи на худенькую маленькую фигурку, стоящую в разбитых воротах, потом взгляд скользнул по трупам его воинов, он увидел, что копья и клинки все еще защищают стены, а «волчьи клыки», по-прежнему грозно ощерились прямо за воротами.

Когда он снова взглянул на меня, его взгляд был жестким, холодным и мрачным, но это меня не тревожило — я знал, что он согласится, ведь он не может дальше здесь оставаться. Конечно, он мог перебить всех нас, но цена оказалась бы слишком велика, к тому же он был достаточно мудрым вождем, чтобы не позволить честолюбию и ненависти уничтожить свое войско.

Его последний взгляд пронзил меня до костей. Я увидел в его глазах насмешку над тем, что мне придется выдать дорогую мне женщину и тем спасти остальных.

Возможно, это его удивило, возможно, он слишком устал, чтобы что-то сказать, но он просто кивнул, и этого было достаточно.

Я побрел обратно через ворота и взял из рук Финна топор. Черноглазая, бесстрастная, словно резная деревянная фигура, закуталась в грязный плащ и вышла наружу такой же походкой, которую я однажды уже видел — словно несла между ног шкатулку с золотом. Она не оглянулась.

Я оказался среди побратимов, которые уже поняли, что все закончено и сегодня они не умрут. Но некоторые, колеблясь в нерешительности, как ястреб над добычей, сообразили, что все это время поляне хотели лишь заполучить девчонку, но ни один, увидев мое лицо, не осмелился открыть рот и прямо это высказать.

За исключением одного. Всегда найдется такой.

— Вот ты дерьмо, — завопил Стирбьорн, дрожа от страха и злости. — Это было из-за нее! Все это время! Мы умирали, чтобы ты мог трахать...

Я ударил его рукоятью топора по морде с влажным, чавкающим звуком, и он рухнул на землю, пуская кровавые пузыри изо рта. Уддольф подошел к нему и ногой перевернул на бок, чтобы он не захлебнулся кровью и слюной.

Я был холоден и тверд, но также и разбит. Маленькое тело сгорело на погребальном костре, Черноглазая нетвердой походкой ушла прочь, чтобы умереть среди врагов, а эти двое держали нить моей судьбы в своих руках, и с их потерей я больше не знал, куда идти. Я чуть не упал на колени, призывая Одина забрать свою жертву, и обернувшись, заметил Рандра Стерки, он молча наблюдал за мной. Я почти желал, чтобы именно сейчас он совершил свою давнишнюю месть.

— Хороший удар, — сказал Бьяльфи, бегло осмотрев Стирбьорна. — Я думаю, лучше бы ты другим концом. Отрубленная голова больше не замыслит зло, как сказала бы бабка Рыжего Ньяля.

Финн шумно встряхнулся и отхаркался.

— Ни слова больше о бабке Рыжего Ньяля, — прорычал он, чтобы все слышали. — И будьте благодарны, что наш Орм ударил рукоятью, а не клинком. Он из тех, кто всегда предпочитает оставить жизнь даже недостойному человеку, и еще не забывайте, что оказавшись в бочке с дерьмом, он выйдет оттуда с пригоршней серебра. Ведь Стирбьорн еще сколько-нибудь да стоит.

Он хмуро взглянул на скулящего Стирбьорна и поднял свой «Годи» повыше, чтобы все увидели.

— Оружие нужно почистить. А потом мы выйдем из этого проклятого места под названием «нигде».

Вышло нас всего двадцать человек, не больше; остальные умерли, а тех, кто был при смерти, мы прикончили, проявив милосердие, а затем сожгли тела вместе со всем их оружием, снаряжением и морскими сундуками Черные птицы осуждающе кружили в мрачном небе за нашими спинами, когда мы шли через яркую зелень и слышали пение птиц.

Большую часть первого дня мы двигались осторожно и были начеку, избегая открытых пространств, постоянно оглядывались через плечо. Никто не верил полянам, ведь мы еще находились на их землях. Мы направлялись к притоку Одры под названием Нотек, который нам предстояло перейти. Но в конце концов, когда стало понятно, что мы действительно спаслись, побратимы начали замечать зеленые листья и почки, слышать карканье ворона и щебетание птиц.

Они глубже вдыхали свежий весенний воздух и улыбались друг другу, за исключением больных, которые шли спотыкаясь, некоторых нам пришлось нести, они бредили. Красная чума еще оставалась с нами, следовала по пятам, как бездомный пес, которого не отправишь домой, но побратимы все равно ухмылялись, глядя друг на друга, словно им выпали хорошие кости в игре.

Я единственный не радовался чудесному спасению, не ликовал, что мы благополучно избежали и скал, и волков, я двигался почти как мертвец и все ждал, ждал и ждал удара Одина. Я хмурился, видя радостные лица остальных, и побратимы избегали меня, за исключением Финна, Вороньей Кости и, что странно, монаха, который время от времени шагал рядом со мной, оборванные края черного шерстяного балахона хлопали по его икрам.

Я понимал — он ждет, что я заговорю первым, и все же спросил, чего он от меня хочет.

— Я хочу исцелить тебя, сейчас ты похож на сломанную кость, — сказал Лев достаточно легко и оглянулся на дорогу.

Воронья Кость вприпрыжку пробежал мимо нас с потрепанным лук и тремя стрелами в руках.

— Я собираюсь на охоту, — заявил он.

Я понимал, что это отвлечет его от мыслей о смерти Алеши. Я старался подобрать нужные слова, чтобы держать мальчишку в узде, но оказалось, что это умеет только его железная нянька, которой уже нет с нами.

Тут рядом появился Курица и с серьезным видом похлопал Олафа по плечу.

— Любая дичь, имеющая ноги, становится несъедобной, когда ты ее убиваешь, — сказал он. — Ты попадаешь прямо в кишки, и мясо горчит. Я пойду с тобой и научу охотиться как следует.

Он бросил на меня взгляд через плечо, обнадеживающе улыбнулся, и эта пара направилась вперед, подбадриваемая остальными, которые надеялись, что вечером они поедят хоть что-нибудь кроме черствого хлеба и овсянки.

— Я не нуждаюсь в твоем Христе и не ищу спасения, — сказал я монаху, и тот кивнул.

— Поэтому я тебе это и не предлагаю. Но тебе нужно нечто другое.

Мне стало интересно, почему он так переживает за меня, и спросил его об этом.

— Ты нужен мне, чтобы я мог вернуться в Великий город, — сказал он, и я поверил бы ему, если бы не слащавая атмосфера заботы, исходящая от монаха.

Я рассмеялся, смех эхом разнесся в моей голове, будто я опустил ее в ведро, и он улыбнулся.

— Видишь? Дела налаживаются.

— Что же будет, когда мы достигнем Великого города, а, монах? — спросил я. — Сдается мне, что вернуть такого опасного вроде тебя в то меято, где он будет еще опаснее — глупость, а мы не дураки. Пожалуй, мы убьем тебя прямо здесь; ведь ты вполне это заслужил.

Лев некоторое время молча хмурился, а затем вдруг широко улыбнулся.

— Тебе просто нужно довериться мне, — сказал он. — Я буду полезнее живым в Великом городе, чем мертвым здесь.

— А если мне нечего предложить тебе за наши жизни, например, какой-нибудь драгоценный крест? — спросил я, криво усмехнувшись. — И что теперь, когда твоя ставка, Колль, сгорел, превратившись в дым?

— Иисус умер на простом деревянном кресте, — ответил он, и я замолчал, внезапно почувствовав накатившую усталость.

Дальше мы шли через лес молча. Казалось, он не закончится никогда, я вдруг словно очнулся ото сна и спросил, как давно мы идем по лесу.

— Мы прошли только половину, — сказал Финн, пристально оглядывая меня, — и когда-нибудь выйдем из него, как скажет любой здравомыслящий человек. Неважно выглядишь, Торговец, как восемь мер дрянной ткани. Тебе надо отдохнуть.

День скатился в серые сумерки, в которых мелькали эльфы, и лишь тогда я смутно осознал, что Финн отдал приказ остановиться. Меня будто окутала серая пелена, я с трудом видел и слышал, все было как в тумане.

Когда-то здесь была ферма. В свое время здесь соорудили какую-то основательную постройку, судя по всему, хижину пастуха, с толстыми стенами и низкой крышей, но крыша обрушилось, мох превратил развалины в зеленый холм; прошлогодняя сухая трава свисала сверху, напоминая мертвые тела на стенах крепости, которую мы недавно оставили.

Я проснулся и обнаружил, что лежу у стены, под еще сохранившемся фрагментом крыши, рядом со мной стонали больные в поту. У одних были раздутые от болезни лица, другие мучились животом. Снаружи развели костер, и остальные расположились снаружи, под звездами; те, у кого имелись плащи, завернулись в них или разделили с теми, у кого не было теплой одежды.

Вернулись Курица и Воронья Кость, первый тащил на плечах подстреленного оленя. Они освежевали добычу и стали жарить тушу на вертеле. Запах жареного мяса достиг и нашей хижины, и этот аромат напомнил мне о лучших временах.

Мне принесли сочные куски оленины и куски хлеба, размоченные в оленьем жире и крови. Удивительно, но я не чувствовал голода, и даже кусочек, который мне удалось проглотить, показался на вкус как пепел. Пришел Бьяльфи и осмотрел меня, и тогда я внезапно осознал, что заболел.

Какое-то время я просто лежал и слушал, как люди тихо переговариваются, занявшись починкой одежды. Ремни уже подшили, оружие вычистили, побратимы пытались оттереть самые большие пятна с одежды и плащей.

Затем они достали гребни — у каждого был свой, хорошие костяные гребни, даже если на некоторых не хватало зубцов и они были похожи на щербатую старушечью улыбку; тем не менее, воины все равно старательно расчесывали грязные, свалявшиеся волосы, заскорузлые от крови. Бьяльфи достал ножницы и обрезал самые запутанные колтуны, подровнял волосы и бороды остальным, и Лев, мельком наблюдая за ними, удивленно качал головой, не понимая, почему суровые северные воины уделяют больше внимания своей внешности, чем женщины.

К конце концов я поднялся со своей лежанки под крышей, где среди бредящих больных тихо и неторопливо, словно куры, перемещались Бьяльфи и монах.

Я двигался как в тумане, в дыму или даже в воде, в этой дымке знакомые лица и предметы казались далекими, я видел их только уголком зрения, словно эльфов. Когда наконец я вынырнул из этого тумана, я будто выскочил из толщи океана, хватая ртом воздух, и часто заморгал, пытаясь вернуть зрению четкость. Пот катился по мне, я дрожал в ознобе. Я уже понял, какой жар сжигает меня изнутри.

Я нетвердо стоял на ногах, и все вокруг меня покачивалось, словно на борту драккара; мои ноги казались слишком длинными, даже чужими. Я двигался очень медленно, как слепой старик, шел мимо мягко мерцающего костра, мимо храпящих и пердящих побратимов, направляясь к часовому в кольчуге и шлеме.

Он заметил, как я подхожу, и бросил на меня удивленный взгляд. Через какое-то время я узнал Оспака. Пока я соображал, он успел подойти и озабоченно оглядел меня.

— Тебе лучше вернуться к огню, ярл Орм, — сказал он.

Я хотел ответить, чтобы он оставил меня в покое, что мне нужно облегчиться, хотя это было, конечно же, ложью. Мне лишь нужно было остаться в одиночестве, удостовериться в том, что в глубине души я уже знал.

Но я смог произнести лишь «дерьмо». Он медленно кивнул, отвернулся и отошел в сторону. Я направился туда, где тьма поглотила отблески костра, и еще дальше, где светила лишь половинка луны.

Я спустил штаны и наклонился, чтобы посмотреть. И увидел их — красные пятнышки разбежались из паха на бедра, словно угольки из кузнечной печи. Я коснулся их, я уже знал, что это, лихорадка жгла мою голову. Я едва удержался на ногах.

— Смотри не упади, Убийца Медведя, — прозвучал холодный, как закаленное железо, голос. — Я не хочу, чтобы ты пострадал, иначе не получу удовольствия.

Мрачный Рандр Стерки вышел из темноты и встал передо мной, так что я смог его разглядеть, если бы поднял голову. Его клинок мерцал в лунном свете, как волчий клык. Рандр был обнажен по пояс, тьма причудливыми завитками поглощала его светлую кожу, и я с трудом понял, что это татуировки, которые обычно наносят русы.

Его нелепый вид вызвал у меня смех, но потом я вдруг увидел себя его глазами — я стоял, пошатываясь со спущенными штанами. Это зрелище было гораздо забавнее, и я задохнулся от смеха и тут ощутил, что уже сижу голой задницей на мокрой траве.

— Вставай, — зло прошипел он. — Или сдохнешь на коленях.

Сидя на заднице, хотел я его поправить. Я сижу голым задом в траве и умираю от красной чумы, прикончит он меня прямо сейчас или просто дождется, пока я сдохну сам, это не имеет никакого значения, как и не вернет всех тех, кого он любил. Одноглазый возьмет обещанную ему в жертву жизнь и, конечно же, самым жестоким образом, как обычно и поступает Один.

Но я мог выдавить из себя лишь одно слово — «задница». Учитывая мое положение, это не то яркое золотое слово, которое могло бы повлиять на Рандра Стерки.

Он хмыкнул, черный и злой, его клинок прочертил в темноте серебристый след, словно кильватерная струя за кораблем на черной воде. Мой меч, успел заметить я. Я увидел V-образную зазубрину на клинке, словно тьма откусила кусочек лезвия.

— Постой, Рандр Стерки, — раздался голос, из темноты выступила темная невысокая фигура, и кто-то схватил Рандра за руку. — Не убивай его. Он нам нужен…

Рандр вздрогнул от неожиданности и вскрикнул, и мы оба увидели монаха, как всегда в черном, напряженного, как витая проволока, он вцепился в руку Рандра, держащую меч. Рандр с диким криком отбросил Льва и разразился проклятиями от боли.

— Уйди прочь, жалкое христианское дерьмо, — прорычал он, морщась и потирая предплечье. — Когда я закончу с этой собакой, ты будешь следующим.

Лев откатился в сторону и поднялся, встав на колено. Странно, но он смеялся, хотя по разбитому лицу текла кровь. Я заметил бегущего Финна с «Годи» в одной руке и римским гвоздем в другой.

— Никчемный кусок дерьма! — кричал Финн, скорее от отчаяния — он знал, что не успеет. Я тоже понимал это, наблюдая, как мой собственный меч по серебристой дуге опускается на меня большой волной. Я ощутил запах сухой травы и свежей земли, услышал смех Одина, хотя, скорее всего, это смеялся Лев. Лучше такая смерть, подумал я. Быстрее, чем от красной чумы, и я успел поблагодарить за это Всеотца.

Смех прозвучал снова, и волна серебристого клинка откатилась; рука Рандра дрогнула, потеряв силу, он больше не мог удерживать рукоять, клинок выскользнул и упал на истоптанную траву. Рандр еще стоял, чуть подергивая головой, словно бык, которому врезали по лбу камнем.

— Я... — начал он и потер запястье руки, в которой мгновением ранее держал меч.

— Чешется, — мягко произнес Лев, сплюнул и вытер кровь с разбитых губ. — Царапины глубокие.

Рандр Стерки кивнул. Он стоял, словно оглушенный жертвенный бык, ожидающий удара ножом, здоровый, мускулистый бык, который при жизни ел достаточно отрубей, он был силен, поэтому по-прежнему держал тяжелую голову прямо.

Добравшись до нас, Финн остановился, задыхаясь, ничего не понимая. Лев поднял руку, чтобы помешать ему ударить Рандра.

— Убью, — произнес Рандр слабым голосом, моргая. — Тебя. Всех.

— Я так не думаю, — спокойно ответит Лев.

Шатаясь, Рандр сделал шаг и рухнул ничком, прямо на меня, словно поваленный ветром огромный дуб, его голова ударилась о мои колени.

На несколько мгновений наступила тишина, затем во тьме замелькали фигуры. Вставшие рядом с ошеломленным Финном побратимы были вооружены и готовы к бою, их привел Оспак.

— Я думаю, будет лучше, — сказал Воронья Кость, — если кто-нибудь поможет мне поднять ярла Орма. Может, ты, Стирбьорн, с тебя начались все наши несчастья.

Стирбьорн облизал губы, оглядел всех и уставился на Воронью Кость. Он наверняка решил, что его собственная жизнь сейчас висит на волоске, а месть Вороньей Кости послужила причиной этой необъяснимой смерти. Он молча пялился на голого по пояс Рандра Стерки, лежащего без движения, его охватил ужас перед магией сейдра, словно жар от вспотевшего жеребца.

Но все обошлось без магии, и Воронья Кость это подтвердил.

— Тебе сопутствует удача в бою, ярл Орм, — сказал он, выступая из-за спины все еще сидящего на земле монаха, который ощупывал правой рукой челюсть, левая же его ладонь белым пауком лежала на колене. Воронья Кость поднял мой меч и вручил его сбитому с толку Финну, а потом печально посмотрел на меня.

— Ты должен был обратить внимание, когда я сказал тебе, что монах ест одной рукой, — добавил он.

Я заморгал как слепой заяц-беляк, наконец до меня дошел смысл его слов. Лев всегда ел только — правой рукой, как мусульманин, об этом и сказал тогда Воронья Кость. Вообще-то он все делал одной рукой. Я никогда не видел, чтобы он пользовался левой, за исключением случая, когда уцепился за Рандра. Мы впустую потратили время в поисках хитро спрятанных отравленных игл или кинжала в его одежде.

Монах пожал плечами и поднял левую ладонь — белого паука, я заметил длинные ногти на большом и указательном пальце, оба в зазубринах, они тускло мерцали под лунным светом.

— Я не знал, хватит ли яда, — сказал он, — я давно его не обновлял.

Яда оказалось достаточно, чтобы убить Рандра Стерки, подумал я, но не сумел вымолвить ни слова. Я видел мягкую улыбку Льва, его лицо расплылось перед моими глазами, будто он находится под водой. Тем временем с криками прибежали Бьяльфи и остальные.

— Ты сильный, — сказал мне Лев. Его фигура растворялась в тумане. — С помощью Господа и простых навыков мы скоро окажемся в безопасности в Константинополе.

— Да, — отозвался Финн, сжимая в ладонях рукояти обоих мечей и поглядывая на мертвое тело Рандра Стерки. — Ты безусловно спас нашего ярла, монах, — но, прости, я не пожму твою руку в качестве благодарности.

Гестеринг, разгар лета

Передо мной лежал камень. Старый и выщербленный, им довольно часто пользовались. Большой камень на вершине холма, плоский, с выдолбленной выемкой такого размера, чтобы поместить туда маленькое тельце. Это произошло здесь, именно здесь Один забрал жизнь, которую я ему пообещал. На камне уже ничего не осталось, птицы и лисы растащили останки.

Роды были долгие и тяжелые, рассказывала мне плачущая Ива. Мальчик появился на свет со слишком большой головой и короткими ногами, его маленькая грудь еле дышала, и Ива знала, все знали, что он калека, как снаружи, так и внутри.

Конечно, это была последняя беременность Торгунны, и она наверняка знала, что этот мокрый визжащий комочек останется ее единственным сыном, ведь неизвестно, вернется ли домой ее мужчина.

Но младенец выжил, и поэтому Торгунна сделала то, что сделала любая хорошая жена, когда на свет появляется неполноценный младенец. Она доковыляла вместе с ним до этого камня и совершила необходимый обряд, бережно завернув ребенка в шкуры, чтобы он попал в чертог к богам в сухости и тепле.

Она никогда не возвращалась сюда, как рассказала Тордис, даже после того как тяжело заболела и сама оказалась на грани жизни и смерти. Ни разу, повторяла она с горечью и упреком, все это время, пока меня не было.

Но, тем не менее, оставленный на камне младенец каждый день стоял перед глазами Торгунны, она видела только его, она все время смотрела в одну точку. Она оставила на том камне свою жизнь, все то, чем она была и чем будет, и Тордис долго, с трудом подбирая слова, рассказывала мне, как Торгунна ушла вслед за христианским священником, и теми, кто следовал за ним. На запад, сказала Тордис, в Ютландию, возможно даже в земли саксов или ещё дальше, потому что Белый Христос не обрекает младенцев-калек на смерть от холода, ветра и дождя.

Я почувствовал руку на плече и понял, что это Финн. Он смотрел на меня круглыми, как у собаки, глазами. Остальные побратимы тоже стояли неподалеку, они чувствовали себя неловко, словно смотрели на тяжелобольного, но ничем не могли ему помочь, только пробормотать слова сочувствия.

Я поднялся с колен и посмотрел в небо — в огромный, холодный, голубой глаз Одина, который наблюдает за всем, что я делаю, и сейчас он тоже разглядывал меня, как и когда определял цену моей жертвы. Для меня так и осталось загадкой, как я сумел справиться с красной чумой, получив на память лишь несколько оспин. У причала тяжело покачивался наш пузатый кнорр с потрепанной носовой фигурой сохатого, корабль был нагружен кувшинами оливкового масла и тюками шелка — благодарный Лев щедро нас вознаградил. Я выжил и преуспевал, и не мог понять, почему Один пощадил меня и взял жизнь маленького Колля.

Ива позвала своего сына, и я обернулся, зная, что я сейчас вижу.

Ее беловолосый и белокожий Кормак сновал туда-сюда по мелководью, поднимая брызги. Он смеялся, его волосы были цвета морской пены, он вызвал смятение во взгляде ярла Бранда, после того как я рассказал, что его сын мертв.

Бранд сильно изменился, горе и недуг буквально скрутили и высушили его: мышцы ссохлись, лишний вес сгорел в лихорадке, последовавшей за ранением, колени и локти казались большими и узловатыми, словно наросты на дубе, одна сторона лица была изуродована страшными шрамами. Я рассказал ему о смерти сына, моего фостри, я отправил его к Одину с мечом в руках. А еще сказал, что Стирбьорн, его враг, все еще жив.

Он ничего не ответил, но я понял, что он больше не приедет ко мне в Гестеринг погостить и наша дружба закончилась. Вскоре он попросил прислать ему маленького Кормака и его мать, и я не смогу ему отказать. Вскоре он найдет способ отнять у меня Гестеринг.

Одноглазый был холоден и жесток, как волчья стая, впрочем, как и всегда. Он взял обещанную жизнь одним ударом своего копья, Гунгнира. Черноглазая, Торгунна, мой сын, Гестеринг, и все, что было мне дорого, превратилось в пепел, так что теперь у меня ничего не осталось в этом мире, кроме Обетного Братства и «Сохатого».

Я взглянул на Финна и Оспака, на Курицу и остальных, на Воронью Кость: его разноцветные глаза смотрели на меня одновременно и мягко, и холодно, на Онунда Хнуфу, на его лице отразился ужас воспоминаний. Его скособоченное плечо поникло, он смотрел на плоский камень, с ужасом осознавая, что его собственная жизнь могла оборваться, едва начавшись, на таком же камне, но по какой-то причине он этого избежал. Я хотел спросить его, почему так случилось, но он поймал мой взгляд и не отпускал его, пока я не отвернулся, избегая его пристальных, холодных глаз, и тогда я снова посмотрел на плоский камень, чувствуя, как все побратимы смотрят на меня.

Побратимы Обетного Братства стали еще теснее связаны друг с другом, больше чем братскими узами, теперь они стали моей единственной семьей. В черном мраке для меня затеплился уголек.

— Эй, ярл Орм, — тихо сказал Финн и взглянул на море, прищурившись от яркого солнечного света. — Я слышал, что на земли Энглиска снова начались набеги. И добыча богата.

— Владимир, конечно, будет рад видеть нас в Новгороде, — возразил Воронья Кость, глядя на Финна. — Чтобы сражаться против его братьев.

— В любое место, только не в земли вендов, — добавил Оспак и многозначительно посмотрел на меня. — Я слышал, там свирепствует красная чума.

Последовала долгая пауза, ветер наполнил ее скорбным, нежным вздохом. Я посмотрел на всех по очереди и наконец остановил взгляд на мрачном лице горбуна.

— Нам нужен новый «Сохатый», — сказал я Онунду Хнуфе.

Внизу, на сине-голубой воде, покачивалась носовая фигура, довольно кивая.

Понравилась книга? Поблагодарите переводчиков:

Яндекс Деньги

410011291967296

WebMoney

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377

PayPal

istoricheskij.roman@gmail.com

VISA, MASTERCARD и др.:

https://vk.com/translators_historicalnovel?w=app5727453_-76316199

Группа переводчиков «Исторический роман»

Книги, фильмы и сериалы

https://vk.com/translators_historicalnovel

Историческая справка

Одра — или Одер — в десятом веке была пограничной рекой и остается таковой на протяжении тысячи лет, отмечая границу между Германией и Польшей, а в 975 году — между саксами Священной Римской империи и восточными славянами, главным образом полянами.

Священная Римская Империя считалась бастионом христианской цивилизации, противопоставляя себя ордам язычников с востока, и эта точка зрения продолжает существовать вплоть до XXI века, несмотря на нынешнюю политкорректность, любой манифест правых партий Европы — пустой звук, если не подразумевает негативное отношение к экономическим мигрантам с правого берега Одера.

Бросив взгляд назад, в десятый век, вдоль Одера мы могли бы наблюдать те же самые очаги напряжения, ненависть, разделение на своих и чужих и пламя войны, скрытое совсем неглубоко, готовое вырваться наружу во время любой встречи. В то время множество мелких племен постепенно теряли свои земли по обоим берегам реки, им приходилось покориться наиболее могущественным племенным союзам. Кроме самой реки в этом регионе бурно протекала и политическая жизнь.

Тем не менее, по реке проходил торговый маршрут, часть Янтарного пути, малоизвестное ответвление Шелкового пути или Серебряного пути, ведущего с Балтики на севере до Италии, в те времена, когда Рим был столицей мира. В десятом веке Оттоны, императоры Священной Римской империи, отец и сын, стремились стать такими же великими, как Византийский император в Константинополе, они возродили былое могущество Рима, и торговля снова оживилась.

В десятом веке новые народы преобразили Янтарный путь, превратив Балканы в плавильную печь, которой она и остается по сей день — совсем недавно здесь остановилась экспансия на запад мадьяр, они осели в тех землях, которые сейчас называются Венгрией, и стали христианами, как и многие другие племена, быстро уяснив преимущества, которые получали при вступлении в этот клуб.

Болгары вот-вот столкнутся с Византийской империей, настолько раздражая последних, что в конце концов один из лучших Византийских императоров получит прозвище Болгаробойца.

И вот по этой тонкой торговой речной артерии идет корабль северных языческих воинов, они поднимаются вверх по течению, огрызаясь на всех, кто встает у них на пути. Каким образом они там оказались, и почему это Орм и Обетное Братство?

Все из-за мальчика Колля, сына и наследника ярла Бранда, и что важнее, мальчик является фостри — воспитанником Орма. Представьте, как нелегко было отцу отдать сына в другую семью на шесть-семь лет его жизни, надеясь, что его там должным образом воспитают? А если этот мальчик — единственный сын и отец возлагает на него все надежды и мечты на будущее целой династии? Представьте себе школу, я имею в виду настоящую, а не какой-нибудь сказочный Хогвартс, с одним-единственным учеником, и вместо физкультуры — ежедневные утомительные физические тренировки, культ холодного оружия и насилия, и возможно, вы поймете, каково это.

На человека, которому было оказано подобное доверие, возлагалась огромная ответственность с того момента, как мальчик объявлялся фостри, и не только потому, что он должен был обеспечить безопасность ребенка; эта ответственность удваивалась, ведь приемный отец связывал себя с родным отцом узами родства, присягая тому на верность, соглашаясь с тем, что его собственный статус несколько ниже, чем у родного отца.

Потеря такого мальчика ложилась несмываемым пятном на репутацию. Понятие «честная слава» имела в те времена огромное значение и ценилось больше, чем золото; ведь чтобы иметь незапятнанную репутацию, требовалось пройти множество испытаний и трудностей, зачастую рискуя жизнью.

Как обычно, я попытался вплести в вымышленную историю реальных людей. Сигрид жила на самом деле, как и конунг Эрик Победоносный, также как и младенец, которого упорно защищал Орм, мальчик вырос и стал конунгом Олафом, его стали называть Шётконунгом, «конунгом на коленях». Стирбьорн также реален, как и Паллиг Токесон, хотя его брат Льот — вымышленный персонаж, их дальнейшие судьбы не являются частью этой истории.

Монах Лев — тоже историческая фигура, это Лев Дьякон — наиболее известный византийский хронист той эпохи, но я наверняка исказил облик этого человека, смешав в нем элементы характеров профессора Мориарти и Джорджа Смайли.

Конечно же, реален и Воронья Кость, Олаф Трюггвасон, и отношения между ним, Сигрид и конунгом Свейном Вилобородым вероятно были бы другими, если бы Сигрид проявила большую благосклонность к подростку. Спустя годы овдовевшая Сигрид пыталась заинтересовать Олафа, навязываясь ему в жены, и он пользовался этим, вкушая ее прелести, и затем в конце концов бросил в отместку за то, что она была холодна и надменна с ним в юности.

Разгневанная Сигрид обратилась к Свейну Вилобородому, и на ее удачу стала его женой, после чего приложила немало усилий, чтобы обратить нового мужа против своего бывшего друга и союзника. В итоге Олаф падет под мечами врагов, собранных Свейном, месть Сигрид повлечет потерю всех его земель.

Истории Вороньей Кости о Диле Уи-ле Шпигелле взяты мной в оригинале из более поздних источников, это устные рассказы об обманщике Тилле Уленшпигеле, его имя в дословном переводе означает «таинственное зеркало совы», хотя другие полагают, что на оригинальном ранне-германском оно звучало как «ул'н Шпигель», то есть «подтереть задницу», и это более подходящее прозвище для персонажа, который так зло высмеивал продажное и лицемерное общество своего времени.

Наверняка социальная сатира, истории про Тиля Уленшпигеля, гораздо старше, чем его официальное рождение — считается, что это 1300 год. Поскольку по официальной версии он скончался в XVI веке, я не видел никаких препятствий, чтобы отнести эту историю к темным векам, думаю, в то время эти легенды ходили в качестве сказок для детей и со временем, уже в девятнадцатом веке, дали рождение симфонической поэме Рихарда Штрауса, тем самым привлекая к нему внимание англоязычной культуры.

И как всегда, эту сагу лучше всего рассказывать, сидя у вечернего костра в сгущающихся сумерках. Все ошибки или недочеты являются моими собственными и не должны испортить саму историю.

Примечания

1

Трэлль (др.-сканд. þræll) — термин, использовавшийся в скандинавском обществе в эпоху викингов для определения социального статуса человека как раба. Трэлли были низшим сословием и использовались в качестве домашних слуг, на тяжелых работах и для сексуальных утех.

2

Сейдр — магическая практика, родственная шаманизму и подразумевающая трансовые состояния и путешествия по различным сферам реальности, входящим в структуру мирового дерева Иггдрасиля. Этому виду магии Фрейя обучила Одина.

3

Рум — скамья (от борта до борта) для гребцов на драккаре. Размер подобных кораблей определяли числом скамей для гребцов или весел на каждый борт. Для сколько-нибудь дальнего или успешного морского похода требовалось хотя бы две смены гребцов. Все они входили в «хирд» — были членами воинского братства или дружины. Таким образом, минимальная величина хирда составляет около пятидесяти человек: два борта, две смены, двое кормчих.

Для сравнения:

«Сохатый» – пятнадцать румов, тридцать весел. Одна смена – тридцать гребцов, по-хорошему нужно две смены: шестьдесят гребцов, кормчий и ярл.

«Черный Орел» ярла Бранда — в два раза больше: тридцать румов, шестьдесят весел. У Бранда тоже одна смена гребцов — шестьдесят человек. Оставив Орму тридцать человек из своей команды, Бранд все равно мог идти на шестидесятивесельном драккаре с оставшимися тридцатью гребцами, например, они могли грести через весло.

Content

Лоу Роберт Оскал дракона

Реквизиты переводчика

Восточный Гёталанд, 975 год

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Историческая справка

Примечания