Ханна Бренчер

Если ты найдешь это письмо… Как я обрела смысл жизни, написав сотни писем незнакомым людям

Нейту – в благодарность за знание о том, из чего сделаны ангелы, побуждения и «нечто большее»

Репортер: Какую вещь вы всегда носите с собой?

Майя Ангелу: Я – дитя Божие. Это всегда со мной.

Hannah Brencher

IF YOU FIND THIS LETTER: MY JOURNEY TO FIND PURPOSE THROUGH HUNDREDS OF LETTERS TO STRANGERS

© 2015 by Hannah Brencher

Originally published by Howard Books, a Division of Simon&Schuster, Inc.

© Мельник Э. И., перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

«История Ханны Бренчер откроет вам важную истину: помогая другим, мы делаем мир лучше – а заодно делаем лучше самих себя».

Женский портал EVA.RU

Примечание автора

Имена и личные характеристики персонажей этой книги изменены, за исключением некоторых, чтобы защитить виноватых и невинных. Хотя все, что описано в этой книге, произошло на самом деле, отдельные события объединены или переставлены местами, чтобы сохранить целостность повествования. Я очень старалась связать все истории воедино с помощью исследований, разговоров, свидетельств и дневников. Возможно, есть вещи, которые я поняла неправильно, но, если память меня не подводит, все изложено верно.

Дорогой читатель!

Ничто в твоей рассказчице не внушает доверия, кроме ее сердца.

Я должна сказать это сразу, пока мы не двинулись дальше. Пока ты не стиснул кулаки и не застегнул пряжки на своих громких кованых сапогах, чтобы протоп-топ-топать обратно к книжному магазину и прореветь в ухо продавцу: «Ты-ы-ы-ы! Пр-р-р-о-о-одал! Мне-е-е! Кни-и-и-гу! С ненаде-о-о-ожной! Расска-а-азчицей! Р-р-р-р-р!!!» А вот и нет! Я тебе с самого начала сказала, что я – рассказчица ненадежная.

Я непредсказуема. Я мысленно складываю стихи, катя свою тележку по «Таргету»[1]. Я проживаю жизнь в облаках. И я тебя непременно разочарую, потому что я – человек. А именно так и поступают люди. Чаще, чем нам хотелось бы.

Все свое детство я сочиняла в уме истории, и похоже, что эта привычка последовала за мной и во взрослую жизнь. Моя мама, наверное, по-прежнему хватается за голову при мысли о том, что люди это читают. Она гадает, не взбредет ли мне в голову снова рассказать байку о том, как она отправила моего новорожденного брата вниз по реке в корзинке. Эту историю я поведала одноклассникам, когда училась во втором классе. На самом деле ее героем, конечно, был Моисей, а не мой брат.

Но сердце у меня – чистое золото. И мы не собьемся с пути, пока вести нас будет мое сердце.

Я буду добросовестной, обращаясь к тебе. Такой, какой я еще не была, когда в результате подписки на журнал Girls’ Life у меня образовалось сразу семнадцать подруг по переписке. Я ни разу и не ответила ни одной из них, а ведь они писали мне. Они присылали мне глянцевые фотографии, и я приносила их в школу, чтобы похвастать ими как своими «сестрами», но так и не удосужилась написать ответ. Мне казалось, что в моей жизни хватает времени только получать послания и гладить себя по головке за то, что я собрала целую галерею красивых подружек из Канзаса и Кентукки, точно они были не живыми людьми, а коллекционными открытками.

Но в этот раз все будет иначе. Я собираюсь сесть за стол и написать тебе «от начала до конца», как если бы вся моя задумка была любовным письмом, которое ты, надеюсь, найдешь. И я молюсь, чтобы в нем оказались именно те слова, которых ты давно ждал. Неважно, в чем твои проблемы – в одиночестве ли, в ощущении своей никчемности или в создании контакта с неконтактным миром. Эта история – для тебя. Она написана для любого, кто боится выключать по вечерам телефон или говорить «прощай» поутру. Для победителей и побежденных, а еще для мечтателей. Для тех, у кого желтые розы на столешницах и напитки с высоким содержанием кофеина в руках. Для тех, кто до сих пор тоскует по Уитни Хьюстон или мучается по ночам, пытаясь найти причину, по которой он здесь оказался. Эта книга – для любого, кто когда-либо считал, что он не способен принести никакой пользы другим людям. Для любого, кто старается вписаться в мир, который не всегда принимает нас с распростертыми объятиями.

По правде говоря, я не представляла, что мы с тобой познакомимся вот так. Я и вообразить не могла, что другие люди будут находить и пересказывать пути и повороты этой истории своим друзьям. Я лишь фантазировала, как однажды, бурно жестикулируя, буду рассказывать маленьким детишкам с точно такими же солнечно-рыжими локонами, как и у меня: «В один прекрасный день в городе Нью-Йорке ваша мама начала писать любовные письма незнакомым людям. Она оставляла их везде, где появлялась. Ей это так понравилось, что она решила не бросать это занятие. Другие последовали ее примеру, и им это тоже так понравилось, что они решили никогда не останавливаться».

Я думала, что это будет всего лишь история, которая покажет моим детям, как много могут сделать человеческие руки. В мире, который всегда слишком громко разглагольствует о том, что «имеет значение», мне хотелось рассказать им свою истину. Истину о том, что они будут иметь значение и когда солнце в зените, и когда оно на закате. И когда на их плечах солнечные ожоги – и когда они вырастают из своей обуви. Или когда теряется их багаж. Или когда они возвращаются домой из Парижа с разбитым сердцем, а рядом с ними – на одного человека меньше, чем при отъезде. Я хотела, чтобы эта история убедила их, что они имеют значение всегда и что главное не в том, чтобы знать, а в том, чтобы просто принимать это знание.

Да, это должна была быть история, которую они смогли бы носить с собой, когда больше не смогут обнимать меня… Но теперь есть ты. Ты где-то подобрал меня. Ты каким-то образом меня нашел. Я обязана верить, что на это есть причина.

Связанная с тобой теснее, чем большинство,

Твоя Х. Б.

Часть 1

Заставь меня раскрыться

Липкая любовь

Тот день, когда я перебиралась в Нью-Йорк, остался в моей памяти куда более романтичным, чем был на самом деле. Моя мама рассказала бы тебе, читатель, что в то утро воздух был сух и всю дорогу до железнодорожной станции мы не разговаривали. Я же склонна все преувеличивать – и уверять, что видела щебечущих птичек и почтовые ящики. Они прощально трепетали нам вслед красными флажками, пока мы катили к вокзалу по городку Нью-Хейвен, что в штате Коннектикут. Мама рассказала бы, что я оставила дома разбросанные по комнате заколки для волос. А я сказала бы, что взяла с собой все, что мне было нужно в тот день, – мечты, втиснутые в чемодан рядом с кардиганами, и желания, уложенные вдоль резиновых сапожек.

Это всегда было моим недостатком, за который меня вечно распекает мама. Я все романтизирую. Я впихиваю душевные терзания туда, где их не должно быть. Я слишком глубоко все воспринимаю, держусь за все гораздо дольше, чем следовало бы. Жизнь всегда была для меня одной большой книгой стихов. Я думаю, что любой человек – это живое стихотворение, весь целиком, от полного надежд сердца до неприятных привычек. Наша жизнь просто слишком хлопотлива, чтобы останавливаться и подолгу задумываться о чем-то одном.

Заднее колесико одного из моих чемоданов сломалось, и все пошло наперекосяк. Одноколесный багаж насмехался надо мной с заднего сиденья, когда мы с мамой свернули с шоссе и подъехали к железнодорожному вокзалу Нью-Хейвена.

Я решила не говорить маме о сломанном колесике. Она никогда не была склонна к тревожности, но ее бы это обеспокоило. И она попыталась бы – всем своим материнским существом – выручить свою малышку.

* * *

Такой я и была – малышкой для своих родных. Вначале родились мой старший сводный брат, потом родной брат, которого я когда-то называла своим близнецом-ирландцем (на самом деле это не так), а потом я. Я всегда говорю людям, что я – точка равновесия между прихотливой фантазией матери и «посконной» трудовой этикой отца. Благодаря маме меня тянет к серьезным беседам с людьми и красивым испанцам. А страсть к коллекционированию у меня от отца. Из них двоих получилась хорошая команда. Мой отец годами тащил в дом всякую всячину, точно старьевщик, а мать выжидала, пока он задремлет на диване, чтобы тайком вывезти все это в «Гудвил».[2] Я же – нечто среднее: мне всегда хотелось и держаться за то, что попадает в пределы моей орбиты, и одновременно выпустить это на свободу.

Пока я росла, очень-очень долго многие люди даже не догадывались о моем существовании. Они с удивлением узнавали, что долговязый рыжий ребенок, молча плетущий бисерные фенечки у ограды на бейсбольных матчах, – сестра тех самых парней, которые были городской легендой бейсбольных полей, теннисных кортов и любых состязательных арен. Я в основном жила в тени братьев. Не то чтобы я делала это намеренно, просто держалась особняком. Мне нравилось создавать свои маленькие миры, где я обладала властью над стихиями, и делать вид, что мои лучшие друзья – красивые мужчины и женщины из каталога JC Penney, модели, которых я вырезала и вклеивала в свои детские дневники.

Я последней из детей покинула дом с бирюзовыми ставнями, превратив наших родителей в птиц на опустелом гнезде. Мой самый старший брат уехал учиться в университет, а потом стал жить со своей подругой. Мы с ним были разными в том плане, что он всегда знал, чего именно хочет, и шел к своей цели. А я? Я скорее из тех, у кого случается экзистенциальный кризис, когда утром надо выбрать вкус сиропа для кофе. У моего второго брата в то время были трудности с наркотической зависимостью, так что он жил дома, когда «завязывал», и пропадал бог весть где, когда срывался.

* * *

Пока мы ждали поезда, мама потихоньку засовывала какой-то предмет в подбрюшье моего чемодана, надеясь, что я этого не вижу. Я пыталась заставить себя забыть об этом. Я суетилась и теребила в руках билет, от души желая уже наконец уехать. Я знала, что́ это. Письмо. Без писем никогда не обходилось.

Моя мама – существо ностальгическое. Ты, дорогой читатель, должен знать о ней три вещи. Во-первых, она всегда оказывается душой любой вечеринки. Во-вторых, любой человек, которого моя мама когда-либо любила, может рассказать, как именно звучит казу,[3] когда тебе оставляют в день рождения послание на голосовой почте. Это накрепко вколочено в мои детские воспоминания – как мама перелистывает страницы своей записной книжки и находит имя того, кто отмечен в календаре. Как она набирает номер мобильного телефона. Ждет. А потом звучание казу, наигрывающего мелодию «С днем рождения», струится по всему дому.

В-третьих, моя мама – существо ностальгическое, и мне приходится верить, что она сделала такой же и меня. Она прятала письма, чтобы я их находила, всю мою жизнь. Была записка, вложенная в посылку с куском шоколадного торта, когда несчастная любовь впервые пришла в спальню моего студенческого общежития на первом курсе. Была открытка, оставленная на приборной панели моей машины на следующий день после смерти Уитни Хьюстон. Из конверта высыпалось конфетти. По его лицевой стороне были разбросаны нотки. Мама написала мне красным маркером шесть слов: «И я всегда буду любить тебя».[4] Я – результат следа из хлебных крошек, любовных посланий моей мамы.

Каждый мой приезд и отъезд состоял из писем, записок, секретных безделушек и других мелочей, словно крохотные кусочки бумаги и конфетти способны заставить человека всегда возвращаться домой. Она прокладывала тропку из этих крохотных намеков четырьмя годами ранее, когда мы с ней заселяли меня в мое первое студенческое общежитие. Я находила письма, засунутые в пластиковые корзинки, и записки в книгах, которые еще не раскрывала. Частички моей мамы являлись мне на протяжении всего семестра. На лекциях. На собраниях. На отдыхе. Моя мама – эксперт по оставлению улик, свидетельствующих о том, что она присутствовала в жизни окружающих.

Одна из записок, которые она присылала мне почтой в мою первую неделю в колледже, включала длинную цитату, скопированую из «О, Журнала Опры», пока мама сидела в приемной врача. В этой цитате речь шла о матери и дочери. О последней точке освобождения. Девушка уходила в свою взрослую жизнь без поддержки твердой материнской руки. Она обернулась у двери, и мать шагнула вперед, желая еще что-то сказать дочери напоследок, – но сдержалась и отступила. Именно в этот момент матери наконец пришлось признаться себе: «Я отдала все, что могла, и мне придется поверить, что этого достаточно. Она должна выйти в мир, увидеть, прочувствовать и понять все остальное сама».

У меня перехватило дыхание, когда я впервые прочла эту цитату. Я перечитывала ее вслух. Всякий раз корявый мамин почерк рождал во мне ощущение наготы и незащищенности. Потом открытка с этой цитатой потерялась, а мама не могла припомнить, в каком номере «О» она была напечатана. Все следующее лето я перерывала подшивки «О» в городской библиотеке, ища доказательство, что этот абзац существовал, но так и не нашла его. Ищу до сих пор.

Письма от мамы я продолжала получать во время учебы в колледже. Я была одной из немногих студентов, у кого были причины подходить к своему почтовому ящику под конец дня. У мамы не было сотового телефона, пейджера или какого-либо средства общения в социальных сетях. Я сто раз говорила ей, что нужно завести мобильник, но она всегда отвечала мне одно и то же: «Я прожила на свете больше пятидесяти лет, и никому не приходилось меня искать. Так зачем начинать теперь?»

Я не понимала силы, заключенной в ее письмах, или причины, по которой она их присылала, пока не умерла бабушка. Я училась на первом курсе. Был сентябрь. Погода менялась. Все лето бабушка провела на больничной койке, в бреду. Она была как незнакомка, позаимствовавшая глаза у женщины, которую я любила. Я понимала, что мать и все ее братья и сестры просто ждут развязки, возможности говорить друг другу, что она наконец ушла в лучший мир.

Я вселилась в свою комнату в общаге с уверенностью, что скоро мне позвонят насчет бабушки. Ты понимаешь, о каком звонке я говорю. Помню, как я сидела на ориентационной лекции в свой первый университетский вечер. Ведущие программы, облаченные в одинаковые наряды, гарцевали вокруг, бренча на гитарах и читая рэп так, как умеют это делать только белые. Они заводили «разбивающие лед» задушевные разговоры, которые вынуждали нас раскрывать воспоминания о наших летних каникулах слой за слоем, точно луковицу. Когда пришел мой черед рассказывать о лете, меня так и подмывало сказать: «В это лето я узнала, как смерть разрушает дом. Кирпичик за кирпичиком. Дощечку за дощечкой. Смерть является, как рабочий, что встает на заре и весь день трудолюбиво разбирает человека, которого ты любишь всем своим существом. Она отколупывает и отвинчивает, пока не остается ничего, кроме костлявого остова и глазниц того, кого ты когда-то знал. Вот что я узнала этим летом. Хотите спеть об этом песню?»

Звонок раздался через три недели после начала семестра. За выходные я успела выслушать отца, сообщившего новость, затолкать в спортивную сумку всю свою черную одежду, приехать домой, попытаться замазать тушью опухшие глаза, обменяться дурацкими воспоминаниями с кузенами, посмотреть, как мою бабушку закрывают в гробу, и узнать, что тоска по человеку – это только самое начало скорби. Потом я вернулась в колледж, чтобы продолжить осенний семестр. Все случилось быстро, как срываешь пластырь, делая вид, что тебе не больно. Смерть – она такая: она может за сорок восемь часов научить тебя большему, чем ты узнаешь за всю свою жизнь.

Письмо от мамы пришло в золотом конверте всего пару дней спустя. Ее конверты никогда не составляли пару с открытками, но всегда были самых ярких цветов, какие ей удавалось найти в открыточном ряду. Серебряные. Индиго. Сиреневые. На лицевой стороне открытки было солнышко – золотое и расписанное по трафарету. Я стояла посреди университетского почтового отделения и жадно впитывала мамины слова:

На улице чудесно. На днях брали Скарлетт и Хлои на прогулку. Я начала плакать. В конце концов убежала в ванную, заперлась там и стала плевать на пол. Заплевала весь пол. В этом есть нечто освобождающее.

Я представила себе маму, выплевывающую сгустки слюны на пол. Плюет и плачет. Плюет и плачет. Пытается плевками выпустить из себя печаль, выплеснуть на линолеум. Этот образ в моей голове выглядел жалким и отчаянным. Его было слишком тяжело видеть девушке, которая прежде позволяла матери быть только сильной. Чуть ли не первый раз я осознала, что можно рассказать собеседнику совершенно иную историю, когда тебя поддерживает пространство бумажного листа. Ты можешь говорить вещи, которые, возможно, не нашла мужества сказать в другом месте. Можно выпустить свою честность на страницу, а потом сложить ее и опустить в почтовый ящик. И прочь, прочь полетит отчет о твоих невзгодах.

Это письмо по-прежнему остается самой дорогой для меня частичкой мамы, как тайна, которую знаю только я. Эта открытка провисела на стене моей комнаты все четыре года учебы в колледже. Я взяла ее с собой в тот день, когда отправилась в Нью-Йорк.

* * *

– Тебе нужна помощь? – спросила мама, когда я энергично выволокла чемодан со сломанным колесиком на платформу.

– Нет, – сказала я ей. – Сама справлюсь.

Она сделала попытку потянуться к ручке, но я рявкнула на нее:

– Мне нужно сделать это самой! А тебе нужно научиться отпускать меня.

Она притихла. Я была груба. Я начинаю рявкать, когда знаю, что грядет расставание. Я как будто замыкаюсь и захлопываюсь. Последнее, чего мне хотелось, – это чтобы мама поняла, как все это нелегко мне дается.

На самом деле мне предстояло оказаться всего в паре часов езды от нее. Но каким-то образом мы обе понимали, что на этот раз происходит нечто иное. Это не было похоже на то «до свидания», какое говоришь перед отъездом в колледж или летний лагерь. Это «до свидания» сидело в гортани очень долго и заставляло надеяться, что ты многому научилась у другого человека, чтобы не пропасть, когда будешь одна.

– У тебя есть все, что нужно? – спросила мама.

Я кивнула.

– Я приготовила вот это для тебя. Возьми в поезд. Если проголодаешься… – она вытащила из своей красной сумки толстый сверток в фольге и уложила его в боковой карман моей ручной клади. Даже не разворачивая мятый серебристый куб, я знала, что это два сэндвича с арахисовым маслом и мармеладом. Четыре ломтика цельнозернового хлеба. Арахисовое масло от «Торговца Джо». Малиновое желе.

Она вручала мне эти свертки из фольги все последние пятнадцать лет. Они были первой формой религии, которую я познала в своей жизни, еще до Библии и церковной скамьи. Несколько сэндвичей, которые она всегда носила с собой, чтобы раздавать голодным на улицах в Нью-Йорке. Она никогда не садилась в поезд, идущий в этот город, не взяв их с собой. Она научила меня быть отважной маленькой девочкой, которая подходила к бродягам и вручала им сэндвичи с арахисовым маслом и бананом. И сколько бы сэндвичей она ни упаковала для раздачи, всегда оставался один для меня. Это был ее способ сказать мне: «Этот день – твой, но в дороге ты проголодаешься». Все эти годы мы называли ее сэндвичи «липкой любовью».

Именно к этому моя мама всегда велела мне стремиться – к липкой любви. Она отличается от любви прижимистой. Это куда более редкий вид любви, чем тот, которым мог бы одарить тебя твой бойфренд в восьмом классе. Она большая и громогласная. Она превращает тебя в человека, который оставляет что-то после себя, когда разворачивается и уходит. И хотя никто не может ни коснуться ее, ни понять ее ДНК, зато каждый может различить – по тому, как изменилась в комнате атмосфера, – что что-то осталось.

* * *

Когда поезд подошел к перрону, мама потянулась ко мне, чтобы обнять.

– Я люблю тебя. Будь умницей. Будь осторожна.

Мы отступили друг от друга, и я зашагала к вагону.

Я так надеялась, что двигатель поскорее заведется и мы тронемся в путь. Мне нужно было, чтобы она уехала домой. Как я и говорила, прощания никогда не были моей сильной стороной. Я предпочла бы уезжать ночью. Оставлять записку. Быстро уходить, а не замирать в объятии. Я не хочу быть той, кто остается стоять на перроне. Это самое трудное, когда заводишь новых друзей и выделяешь им местечко в сердце: приходится «не иметь ничего против», когда они скажут, что им пора уйти.

Я пыталась разглядывать других пассажирах. Они сидели, уставившись в свои газеты. Там были бизнесмены в костюмах, которые на августовской жаре казались пыточными инструментами для удушения. В двух рядах от себя я заметила женщину, стоявшую на перроне. Она приложила ладони к окну и прислонилась лбом к тонированному стеклу. Это была моя мама. Она искала меня взглядом. Еще один последний разок.

Она выглядела достаточно безумной, чтобы напугать пассажиров, сидевших впереди меня, – с ее седой головой и откровенным отчаянием, написанным на лице. В этот момент она не была похожа на стихотворение. Она была похожа на человека, который не умеет сказать «прощай».

Мама шла вдоль поезда, от окна к окну, пока не добралась до соседнего с моим. Я откинулась на сиденье и сползла как можно ниже, чтобы она меня не заметила. Если бы она нашла меня, то увидела бы, как с моих щек капают слезы. Она поняла бы, что я боюсь всего, что мне предстоит. Например, так и не найти смысл или упустить суть. Было ощущение, будто я упаковываю и складываю каждую эмоцию в тот же миг, как ощущаю ее, не желая взглянуть ей в лицо. Такие вещи становятся багажом, если не даешь себе время распаковать их.

Она несколько секунд вглядывалась внутрь вагона через окно, а потом вернулась к середине платформы – с красной сумкой на боку и в шлепанцах в тон. Я приложила ладонь к стеклу и стала мысленно писать ей письмо.

Мама!

Жизнь еще никогда не казалась такой ослепительной. Хоть ты и выглядишь чуточку смешно и жалко, расплющивая лицо о вагонное окно, мы обе знаем, что меня ждет яркая жизнь.

Это мой шанс заставить тебя гордиться мной, как никогда прежде. Я знаю, ты скажешь, что и так гордишься; что глупо делать своей жизненной мотивацией желание заставить кого-то гордиться. Но я ничего не могу поделать: я этого хочу.

Сейчас у меня есть шанс показать тебе, что я способна найти свое место в этом мире. Может быть, заодно найти и Бога. (Я знаю, что мы с тобой не всегда сходились во мнении на Его счет – как Он выглядит и чем пахнет. Но я все равно благодарю тебя за то, что ты дала мне объект веры, который есть нечто большее, чем мое собственное тело, даже если я его не вполне понимаю. Там, в Манхэттене, я не стану закрывать на Него глаза.)

Я знаю, ты беспокоишься за меня. Не потому, что думаешь, будто я ни на что не способна, а потому, что ты втайне всегда волновалась, что жизнь пролетит, а я так и не научусь топать по лужам или влюбляться. Могу пообещать тебе: я научусь. Если и есть на свете наставник в такого рода вещах, то им должен быть Нью-Йорк.

Спасибо, что отпустила. Даже если мы обе могли бы продержаться немного дольше, – спасибо, что отпустила меня.

С любовью,

Твоя девочка

Я никогда не говорила ей таких вещей в реальности. Как много из того, что думаешь и хочешь сказать другому человеку, никогда не просачивается в реальную жизнь! Эти вещи остаются запертыми в тайных комнатах внутри тебя. Они проживают короткую жизнь в сердцах людей, которые не имеют мужества сказать то, что они хотели сказать все это время. Некоторые люди уходят, и уезжают, и умирают, и меняются – а ты так и не собралась сказать им о своих чувствах.

Мама побрела прочь с платформы. Поезд медленно тронулся. Я смотрела, как ее силуэт на платформе становится все меньше и меньше. Выдыхая, я проговаривала безмолвные обещания, надеясь, что они вылетят из окон поезда, идущего на юг, и запутаются у нее в волосах:

– Я постараюсь дать тебе повод гордиться мной. Очень гордиться.

Пунктирные линии и места назначения

Есть распространенная легенда, которую рассказывают о девушках, приехавших в Нью-Йорк вслед за своими мечтами. Их дни состоят из долгих рабочих часов, заполненных до последней секунды фашистками – редакторами модных журналов, тасканием вешалок с моделями осенних подиумов и десятками поручений, которые нужно выполнить. Все это они делают, балансируя картонным подносом с обжигающим латте на тоненьких, как карандашики, каблуках. Героиня таких рассказов прекрасна трудноуловимой красотой. Известно, что она неуклюжа и стеснительна, но вклинивается в любой разговор с поразительной целеустремленностью. Она знает, чего хочет. Во многих отношениях она – аутсайдер. И еще у нее есть мечта, неукротимая, поблескивающая в ее глазах.

Я вызубрила этот сюжет наизусть, проглотила его целиком. Не один год я упивалась этой историей, словно она была десертной тарелочкой, которую я никак не могла вылизать дочиста. В тот день, когда вышел на экраны фильм «Дьявол носит «Прада» и все мы смогли прикоснуться к вожделенному, как Святой Грааль, узенькому глазку в мир модных журналов, мой голод стал еще сильнее. Я мечтала о длинных списках дел в ежедневниках, еще более длинных днях – и о такой роли, которая вознесет меня на вершину в моей сфере деятельности путем пихания локтями и тяжкого труда. Я хотела быть девушкой из Нью-Йорка, которая умеет подзывать такси легким мановением руки, переходить через улицу с безрассудной отрешенностью и щеголять новинками из модных коллекций, зная, что у черного цвета бывает много оттенков.

Но было в этих историях нечто, неизменно неприятно задевавшее меня. Они оставляли глубокое беспокойное чувство. В самом конце героиня – каковы бы ни были ее стремления и амбиции – всегда влюблялась. Да, она влюблялась или ее любовь рассыпалась на части, а потом снова склеивалась; но заключительные сцены всегда изображали ее с кем-то вместе. Я проходила с ней весь ее путь, сжимая подушку и думая: «Это же я, это я!» – но чувствовала себя покинутой в конце фильма.

В мире, который навязывал мне убеждение, что я должна непрерывно искать «того самого единственного» – и найти недостающий кусочек головоломки небес в море голубых аппликаций из картона, – я хотела чего-то иного. Никто не виноват, что мы так устроены. На свете хватает фильмов, книг и рекламы, чтобы убедить всех одиночек, будто мы – недостающие фрагменты. Будто мы еще не прибыли к месту назначения. Будто мы должны поспешить, чтобы встретить кого-то, даже если сами беспомощно барахтаемся, силясь понять хотя бы свою роль в этом сюжете. Мне нужна была такая любовная история, которая заставила бы меня остановиться и сосчитать морщинки на руках саксофониста в Центральном парке. Сказать «спасибо» от чистого сердца. Чувствовать нутром, что есть причина тащить свои чемоданы по станции Центрального вокзала, чтобы едва поспеть на тот поезд. Просыпаться, веря, что для меня возможно волшебство. Я хотела найти в этой жизни нечто такое, что заставило бы меня понять ее смысл.

Я хотела жить внутри жизни, которая бы говорила: «Девочка, вся эта растреклятая штука – твоя любовная история. Это не трагедия. Это не песня жертвы, не пустой блокнот, ждущий ручки, которая что-нибудь в нем напишет. Это любовная история, готовая взобраться на те дурацкие замковые стены, которые ты сама выстроила. Так что, детка, давай-ка спускай свои косы».

* * *

Однако вначале был один парень. Такая вот простая реальность: я влюбилась в парня, который так и не выбрал меня. Не самая красивая история, не из тех, что рассказывают за ужином в День благодарения или раскрашивая пасхальные яйца вместе с родственницами. Но это была история, которую я несла в себе в тот момент своей жизни.

Я познакомилась с ним в последний семестр учебы в колледже. Хаотический и беспорядочный конец последнего курса напоминает зону военных действий. Он похож на «Голодные игры» – всеми своими резюме, ярмарками вакансий и прощальными банкетами. Все пускают в ход зубы и когти, только бы растянуть этот семестр подольше. Совершают всевозможные иррациональные поступки. Начинают признаваться в любви друг другу, потому что (а) думают, что другого шанса не представится, (б) просто отчаянно хотят уцепиться за кого-нибудь, кто, как им кажется, сможет удерживать их дольше, чем эти жалкие несколько дней, оставшиеся до тех пор, пока в двери не вломится, громко топоча, «реальный мир».

Ох уж этот «реальный мир»! Так мы и называли его до самого выпускного. Это были табуированные слова, которые никому не было позволено произносить вслух. Все равно что говорить о Волан-де-Морте прямо посреди Хогвартса. Мы покупали костюмы для рабочих собеседований. Мы готовили резюме и учились балансировать сырными тарелками и винными бокалами, передавая визитные карточки, чтобы выглядеть непринужденно на слащавых мероприятиях. Мы на цыпочках обходили тему «что дальше», сидя за пивом Natty Ice и вином Barefoot, пока кто-нибудь не напивался и не начинал плакать. Пока выпускной угрожающе маячил вблизи, кто-нибудь всегда брал на себя обязанность утихомирить дружеский круг.

– Тс-с-с… Мы больше не будем об этом говорить, – говорил этот кто-то. – Нужно перестать думать о «реальном мире» и просто наслаждаться моментом.

Все мы пытались избежать неизбежного: «Что дальше?»

* * *

Его звали Райаном. Мы познакомились на лекции по английскому. Он попросил у меня листок из блокнота. Этот листок с перфорацией по краю словно стал мостиком между нами. Он дал импульс всему остальному: мы случайно вместе вышли из аудитории, случайно начали разговаривать о заданиях и других поверхностных вещах. Мне понравилось, что у него розовело все лицо, когда он смеялся. В половине случаев я не собиралась идти туда, куда шел он, но выдумывала причины, только бы поговорить с ним подольше. Без особых стараний те десять минут между 10:20 и 10:30 утра – когда мы шли, разговаривая, туда, куда мне не нужно было идти, – стали лучшей частью моего дня.

Однажды вечером мы сидели в моей машине – я предложила подвезти его к дому, где он снимал квартиру. На улице лило как из ведра. Ехать было всего две минуты, но разговор все не кончался. Мотор работал вхолостую. Я выключила зажигание. Общение шло без каких-либо усилий. Дождь не прекращался. Щеки мои горели. Я боялась даже шевельнуться, боялась, что все это уйдет. Его губы продолжали двигаться, но у меня было ощущение, будто я сама исчезла. Неужели такое на самом деле может случиться? Неужели можно просто познакомиться с человеком – втянуться в разговор, который, кажется, длится и одну секунду, и целое десятилетие на одном дыхании, – и ты больше никогда не будешь прежней? Может ли контакт с незнакомым человеком быть настолько мощным?

Все мое нутро перевернулось. Когда я пишу «нутро», я на самом деле имею в виду «сердце». Никак не пойму, почему люди говорят, что чувствуешь что-то в сердце, когда в действительности просто нервничаешь так, что могла бы облевать другого человека с ног до головы. Во время этого разговора мое нутро завязывалось в узел. И именно нутро перевернулось, когда он произнес ее имя.

У нее было имя. У него уже была девушка. У них была история. И пока он рассказывал мне все больше и больше о своей подруге, я не находила в себе ни гнева, ни даже ревности. Я просто неотвязно думала про себя: Вот счастливица! Какая она счастливица, что у нее есть ты!

Пока он говорил о ней, внутри меня шевельнулась крохотная надежда, что когда-нибудь кто-нибудь где-нибудь будет так рассказывать обо мне. Его щеки будут гореть, а глаза станут во-от такими большими. Я знала, что хочу этого.

Надежда. Глядя, как он в тот вечер выбирался из моей машины и бежал к своему дому, я полагала, что этим чувством была надежда однажды обрести нечто подобное. Надежда донесла меня до двери моей квартиры, и мне было было наплевать, что дождь залил мне все лицо. Я думала, что это просто надежда. Но когда я в тот вечер скользнула в постель и попыталась уснуть, на меня накатило неожиданное чувство печали. Это было такое пустое, полое чувство. Какая-то часть меня жалела, что я не успела стать для него первой. Мне как будто хотелось, чтобы история переписала себя. Типа, проспишь ночь и, может быть, утром обнаружишь под подушкой другой сценарий, точно в детстве – долларовую бумажку взамен утраченного переднего зуба.

* * *

Я ни в коем случае не хотела быть той, другой девушкой. Это была не та героическая программа, которую я составила для себя. Я довольно быстро усвоила, насколько неприятна такая ситуация. Легко окружить себя подругами, которые станут говорить тебе: крепись, в конце концов ты победишь. Они будут сидеть рядом с тобой и препарировать все фото из Фейсбука, проверяя, ближе или дальше друг к другу стоят эти двое, чем на предыдущей фотографии. Я оглядываюсь назад и думаю, что это своего рода безумие – то, что мы живем в культуре, которая приукрашивает привычку красть «кого-то» у другого человека. Внутри этой ситуации нет ничего красивого. В ней очень пусто, особенно когда ты пытаешься заснуть, а истина воркует тебе на ухо: Это просто оказалась не ты, девочка. Это просто не ты.

Не важно, как на это смотреть: это было слепящее глаза крушение поезда, столкновение между двумя людьми, которые не знали, как отказаться друг от друга раз и навсегда. Я думала (и почти каждая клеточка моего мозга стояла навытяжку в ожидании), что он бросит ее. Поэтому я распахнула для него двери, которые поклялась никогда не открывать. Я выложила на стол свои комплексы, точно игральные карты. Я делала вид, что я и есть единственная. Но – нет, я никогда не планировала быть той, другой девушкой.

* * *

Я планировала быть той, кто меняет мир, если ты можешь в это поверить. Той, кто оказывает влияние. Я собиралась быть всем тем, о чем, как я думала, можно сказать человеку, задавшему вопрос: «Чем ты планируешь заниматься после колледжа?» – так чтобы он, услышав ответ, не посмотрел на тебя странно.

Оказывается, «менять мир» – недостаточно хороший ответ для большинства людей. Так что я начала привыкать говорить людям, что после колледжа собираюсь год прослужить волонтером.

Такие программы есть во всем мире. Некоторые называют волонтерский год «годовым перерывом», но мне никогда не нравилось это название. Оно заставляет рисовать в воображении человека, нажимающего в своей жизни этакую здоровенную кнопку «пауза», в то время как многие в свой волонтерский год находят свою судьбу. Ты добровольно отказываешься на год от зарплаты и делаешь шаг в тот слой общества, которому мало кто служит. Ты целый год живешь вместе с другими волонтерами и строишь с ними совместную жизнь из вещей и понятий, которые, вероятно, навсегда останутся близкими только вашей компании.

Люди все равно смотрели на меня странно, когда я говорила им о волонтерском годе, словно на их глазах из моей головы вылезали маленькие зеленые антенны инопланетян. Мол, и охота же мне заниматься такими вещами!

– Это как Корпус мира, – приходилось мне говорить, а потом ссылаться на статью из «Нью-Йорк таймс» о повышении заработка во время волонтерского года. Мои собеседники сдувались на глазах.

– Ах! Корпус мира. Ты такой положительный человек… – и вскоре разговор угасал сам собой.

* * *

Поначалу я думала, что займусь международной работой. Я влюбилась в одну маленькую школу в Порт-о-Пренсе, столице Гаити, где дети резвились на лужайках в голубой форме оттенка поспевающих на солнце ягод. Я буду учительницей целый год, стану жить вместе с детьми в пансионе…

Вечером накануне одного из последних собеседований, посвященных школе на Гаити, я тараторила с пулеметной скоростью, рассказывая об этой возможности одной из моих подруг по школе, девушке по имени Джен. До Рождества оставалось два дня, мы сидели в городском «Старбаксе». И, как бывает со старыми подругами, мы грели ладони о свое латте и наводили мосты в жизнь друг друга, пересказывая все истории, которые приключились за учебный год между сентябрем и сегодняшним днем.

Мужчина, сидевший через столик от нас, все время пытался привлечь наше внимание и втянуть нас в разговор. Я совершенно убеждена, что он был сумасшедший. И пьяный к тому же. Он все порывался показать нам то ли купленное им обручальное кольцо, то ли еще что-то. Джен вдруг решила, что нас похитят. Мужчина не переставал приставать к нам. И вдруг ни с того ни с сего два человека с другого конца кофейни принялись махать нам руками.

– Сэм! Вероника! – воскликнула женщина за дальним столиком, продолжая махать нам. «Сэм» – это, по всей видимости, должна была быть Джен. А мне, скорее всего, предназначалось имя «Вероника». – Девочки! Сколько лет, сколько зим! Давайте-ка сюда!

– Сэм! – пискнула я, подыгрывая плану этой женщины. Я подтолкнула Джен, мы обе схватили свои чашки и перебрались за ее столик, где безумец с обручальным кольцом больше не мог вклиниться в наш разговор.

– Отличная идея, – сказала я женщине, когда мы обе уселись.

– И вы ее поняли, – кивнула она в ответ. А потом, словно никто никого не спасал, она и ее спутник занялись прерванным разговором. Мы с Джен продолжили болтать о моем волонтерском годе. Когда с моих губ слетело слово «Гаити», глаза женщины сузились, и она уставилась на меня.

– Ты? – переспросила она – Ты подумываешь о том, чтобы преподавать на Гаити?! – Вся ее повадка изменилась. Взглядом она пронзала меня насквозь.

– Ага! Это десятимесячная программа в Порт-о-Пренсе. Жить и работать с детьми на территории школы…

– О, нет-нет-нет! – перебила она. – Такая красивая девочка, как ты? Тебя похитят, убьют и продадут на черном рынке. Твои родители никогда больше не увидят ни тебя, ни твои органы!

Мужчина напротив нее молча смотрел в свою чашку, вертя ее в руках, а она продолжала рассказывать, что у ее дяди были плантации на Гаити. Она видела там такое, что хуже и представить себе нельзя. Я пыталась защищаться, но она становилась все настойчивее.

– Нет! – снова и снова повторяла она мне. – Стоит тебе сойти с самолета – и больше тебя никогда и никто не увидит.

Несмотря на это дурное предзнаменование, явленное мне посреди «Старбакса», я все же пошла на последнее собеседование, стараясь держать свои почки поближе к себе. Я узнала, что с территории школы выходить запрещено. Физическая активность будет присутствовать в основном в виде рытья ям во дворе или пробежек по периметру территории (коль скоро на то хватит энергии в прошибающий по́том зной). «Топливо» будет поступать в виде углеводов, и в большом количестве. Спагетти на завтрак. Возможно, на обед. И наверняка на ужин. Спагетти там. Спагетти сям. И там и сям спагетти нам… У меня было ощущение, будто кто-то раз за разом бьет меня кулаком в живот, пока я отвечала на вопросы рекрутера, уже зная, что это не мое.

В конце концов я вытащила свое заявление из общей стопки… а всего пару дней спустя смотрела на экране телевизора, как город Порт-о-Пренс опустошает землетрясение. Я никогда не узнаю, был ли то какой-то знак, было ли это подтверждением – более значимым, чем бесконечные спагетти… И я вернулась к поискам места, которое могло бы принять меня после того, как колледж выпихнет меня в мир.

* * *

Через пару дней после Рождества я встретилась с подругой, которая уже наполовину отработала свой волонтерский год в Чикаго, обучая детей обращению с компьютерами. Она никогда прежде не отличалась любовью к информатике, но по тому, как начинали светиться ее глаза, когда она рассказывала об этой работе, я поняла, что она на седьмом небе от счастья. Право, это было заразительно. Я буквально видела, как ее дух воспаряет, когда она говорит.

– Это трудно, – говорила она, гоняя по столу пустую бумажную чашечку из-под кофе и отщипывая кусочки от ее краев. Мы говорили в том самом «Старбаксе», связанном со столькими воспоминаниями. Вокруг сидели фрилансеры, отрывшие себе маленькие территориальные норки в пространствах кофейни, бизнесмены шуршали страницами «Нью-Йорк Таймс», прежде чем отправиться на работу. – Придется многим пожертвовать, а это нелегко. Общество – это тебе не фунт изюму. Но оно того стоит. Я прямо чувствую, как меняюсь.

– И в Бронксе есть отделение этой службы? – спросила я. – В твоей программе, верно?

– Ага, одна моя подруга работает там в детском саду. Еще две были учителями, и есть один знакомый в ООН.

– Ух ты, такое же сокращение, как у Организации Объединенных Наций?

– Это она и есть. У ООН есть маленькая негосударственная организация, и один из участников программы должен быть ее представителем в Нью-Йорке. Мой знакомый – такой представитель. Ходит от их имени на встречи, сидит на презентациях. Проделывает всякие другие крутые штуки, о которых надо писать отчеты в миссию.

Я жила бы в Бронксе, в Нью-Йорке. Я работала бы на Манхэттене как представитель организации по правам человека при Организации Объединенных Наций. Когда я услышала эти три буквы, стоящие бок о бок, – ООН, – возникло ощущение, что весь остальной мир замер.

– То есть… то есть ты имеешь в виду, что я могла бы подать заявление на это место? – спросила я.

– Можно попробовать, – ответила она. – Оно определенно стоит того, чтобы попытаться.

Я хотела заниматься тем, что мне нравилось. Но еще больше меня заботила необходимость устроиться на рабочее место, прочное и основательное. Я мечтала, чтобы на церемонии присуждения наград в колледже перед вручением дипломов люди кивали и говорили: «Ну, она-то точно не пропадет». В те времена это было для меня достаточной причиной, чтобы гнаться за этими тремя буквами – ООН. Я хотела заставить людей мною гордиться. Я не хотела затеряться в толпе.

* * *

Когда пришло электронное письмо с извещением о том, что я принята на должность в ООН, первым делом я сказала об этом Райану.

Короткое сообщение информировало меня, что я должна переехать в нью-йоркский район Бронкс в августе. Неделю перед переездом мне предстоит прожить в Филадельфии, где будет проводиться профориентация. Там я познакомлюсь с двадцатью шестью другими волонтерами. Четверо из них станут моими соседями по квартире. Остальные поедут в Чикаго, Массачусетс, Сан-Диего, Перу и Южную Африку. Миссия у нас будет одна и та же, в каком бы районе мира мы ни оказались: служить людям и учиться любить их сильнее, чем кажется возможным для человека.

Составив в Бронксе общину из пяти человек, мне и моим соседям по квартире предстояло научиться вместе составлять бюджет, вместе столоваться и вместе служить обществу. Каждый из нас должен был получать еженедельную стипендию в 25 долларов, работая на своем месте. Двое из моих соседей собирались преподавать иммигрантам английский как второй язык (ESL). Еще одна девушка отправлялась на работу в приют для матерей-одиночек. Мне единственной предстояло выезжать за пределы Манхэттена по делам в нашей организации при ООН. Это нельзя было назвать типичной нью-йоркской жизнью, но я была готова на что угодно, только бы бросить якорь в этом городе.

Когда я послала Райану SMS с этой новостью, он сразу же приехал и отыскал меня в столовой кампуса. Я до сих пор помню, как он заключил меня в объятия прямо посреди очереди. И помню я это в основном потому, что увидела рядом свою лучшую подругу, когда он прошептал одними губами: «Я так горжусь тобой!» А ведь я ей еще ничего не рассказала… Он был единственным, кому мне пришло в голову сообщить новость. Угрызения совести пронеслись сквозь меня со всей мощью призывного клича, какой издают спортивные команды Алабамского университета.

* * *

Позже в тот же вечер мы с ним стояли у окна, из которого открывался вид на университетский кампус. Я до сих пор помню его взгляд, когда я встала из-за стола, на котором лежали наши письменные работы и учебники, все еще ошарашенная волнениями этого дня. Всего пару недель назад этот кампус казался большим – достаточно большим, чтобы мне не хотелось его покинуть. И вот я вдруг почувствовала себя Златовлаской, с удивлением говорящей «он слишком мал», глядя в окно на дорожки, которые знала наизусть.

– Не могу поверить, что у меня получилось, – сказала я Райану.

– А я могу, – возразил он. – Ты уже переросла это место. Я вижу, как ты разговариваешь с ребятами, и всегда думаю: она уже ушла.

Я бросила на него взгляд. Когда я была младше, я думала, что мне нужен как раз такой парень, который наблюдает за девушкой, пока она не видит, и хранит в памяти всякие мелочи о ней. Я подумала обо всех моих странностях и привычках, которые он мог знать, никогда не признаваясь в этом. О том, как они будут бренчать в его кармане, словно мелкие монетки, когда мы разойдемся в разные стороны и двинемся каждый своим путем.

– Я так долго этого хотела! Этот город, эту работу… все это. Я знаю, что будет трудно, очень трудно. Но хочу этого больше всего на свете.

– Ну, теперь это у тебя есть. И ты отлично справишься, – он улыбнулся мне. – Я хочу знать, как повернется твоя история.

Я хочу знать, как повернется твоя история.

Я попыталась сделать вид, что он этого не говорил.

Я хочу знать, как повернется твоя история.

Я четко уловила этот момент. Именно там – в центре этого мгновения – я осознала, что Райан никогда не будет частью моей истории. Теперь я понимаю лучше, чем понимала в тот вечер, стоя у окна и молясь о том, чтобы время остановилось: одни люди – пунктирные линии, а другие – пункты назначения. Одни люди приводят тебя куда-то, а другие – это просто некое место бытия, вещь в себе. Но невозможно заставить пунктирную линию превратиться в место назначения. Жизнь не так устроена.

И все же мы продолжали в том же духе. Пожалуй, слишком долго. Всем своим подругам я приводила одно и то же обоснование, почему меня устраивает это пребывание в вакууме: Есть шанс. Нет шанса. Есть шанс. Нет шанса. Теперь я не удивляюсь, что люди так долго медлят, полагая, что серая история как-бы-любви вполне может их устроить: иногда просто хочется получить те крохи, которые нам достаются. Я хотела быть избранной. Я хотела победить. Любовь – вообще не та игра, в которой можно победить, но как же мне этого хотелось!

Было ощущение, что при каждой нашей встрече и двух-трехчасовом разговоре мы ищем какое-то решение, какой-то способ удержать друг друга в своей орбите. Не уверена, что в результате это закончилось бы любовью, даже если бы исчезли все препятствия. Может быть, это просто свойственно человеческой природе – изо всех сил держаться за людей, которые способны переворачивать все внутри тебя, точно двигая мебель. Однако этого не всегда достаточно, чтобы продлить отношения. Мы получим дипломы. Мы разъедемся. Мы отпустим друг друга.

* * *

– Тебе придется устроить мне экскурсию по городу, – сказал он мне однажды вечером за неделю до вручения дипломов. Помню скрип маркеров по странице, когда мы сидели рядом в библиотеке. Был час ночи. Я могла выглянуть из окна учебного центра, в стенах которого мы нашли себе прибежище, и увидеть студентов, засыпающих над своими книжками.

Мы над чем-то смеялись. Хохотали неистово – до слез. Он опустил голову на компьютерный столик и сказал эти слова – мол, он приедет навестить меня, когда будет в Нью-Йорке.

Я подождала, пока осколки его усталого смеха осыплются на землю. Перестала смеяться. Оттолкнула свое кресло от стола.

– Ты ведь знаешь, что этого не будет, верно?

– Чего? – он растерянно посмотрел на меня.

– Нас с тобой. Мы не из тех, кто потом «встречается выпить по чашечке кофе». У нас бы так никогда не получилось. – Я захлопнула учебник и начала собирать разбежавшиеся по столу листы бумаги, свидетельства того, что я когда-то писала курсовую по теме «Постколониальная политика». – После сегодняшнего вечера мы с тобой больше никогда не увидимся.

Я надеялась, что ему будет больно, когда говорила это.

Я даже не задержалась, чтобы увидеть выражение его лица. Просто развернулась и вышла из библиотеки. И побрела вверх по холму к дому, где была моя квартира. Он шел за мной по пятам.

– Мы можем поговорить об этом, – предложил он. – Не обязательно вот так все бросать.

Но нам больше не о чем было говорить. Я уже попросила его отпустить меня. Это было прощание. Поэтому я держалась, хотя хотелось кричать. Мне хотелось доползти назад в прошлое до той стартовой точки, с которой мы оба могли бы согласиться. Стартовая точка для него и меня была очевидна: некоторые вещи не следует даже начинать. Некоторым людям не следует звать друг друга по имени. Им не следует останавливаться, разговаривать и смеяться в пустых коридорах, где живет эхо. Неважно, насколько их дружба похожа на стихотворение или насколько они подходят друг другу, точно детали головоломки, – некоторым людям лучше оставаться на расстоянии того мимолетного взгляда, который никогда не приводит к знакомству.

Мы сорвались на скандал у перекрестка между моим и его домами. Было почти два часа ночи, и мы ссорились посреди улицы, стоя на двух желтых линиях разметки, которые бежали параллельно, нигде не соприкасаясь, по всему кампусу. Мы все спорили и спорили по поводу нашего прощания: как оно будет выглядеть и какие чувства будет вызывать, – когда мы наконец сделаем это всерьез.

– Ничего бы у нас не получилось, – наконец перебил меня он. – Тебе суждено уехать туда и делать большие дела, Ханна. Но тебе суждено делать их в одиночку. Ты должна ехать в Нью-Йорк одна.

* * *

Одна.

Это слово вломилось в меня тараном. Не осталось других слов, которые я могла сказать. Он говорил мне то, что я уже знала. Произнесенное наконец «прощай» стало освобождением от страхов, которые стояли за этим словом, освобождением, которое обрушивалось на меня: Я боюсь уезжать. Я боюсь меняться. Я боюсь ехать одна. Я боюсь, что ты меня забудешь. Я боюсь узнать, что меня можно забыть.

Но, может быть, именно для этого люди входят в твою жизнь – чтобы опрокинуть тебя и выплеснуть. Может быть, они врываются в твою жизнь только для того, чтобы сказать тебе, что их здесь не должно было быть. Что ты не можешь взять с собой их – и вообще никого, – куда бы ты ни направилась дальше. Может быть, не каждый человек, которого мы встречаем, – любовная история. Может быть, некоторые из этих людей – просто звонок будильника.

«Одна». Это слово возвращалось и возвращалось ко мне, когда мы с моими новыми соседями ехали по шоссе I-95 в Бронкс. Мы провели неделю на профориентации в Филадельфии и совсем недавно впервые увидели друг друга. Поэтому разговор по дороге был полон новых сведений: любимых блюд, лучших воспоминаний из университетской жизни, общих тем и способов употребления кофе. Но в машине постепенно воцарилась тишина, когда мы увидели небоскребы и здания на горизонте.

Мы ехали через реку в Бронкс. Вот был бы идеальный момент для явления Фрэнка Синатры – когда все мы сгрудились в машине, до отказа набитой нашим багажом. Наш новый дом открывался перед нами. Все изменится. Мы изменимся. Жизнь набросится на нас со всех сторон. Мы не так уж много могли бы предсказать. Но жизнь начнется заново, точно после нажатия кнопки «перезагрузка». Я понесу с собой дальше бо́льшую часть того, что донесла до этой точки, но все остальное будет новым. Новым, новым, новым.

Нам нужно новое «после»

Есть секрет, прячущийся за поджатыми губами г-жи Столицы – города Нью-Йорка, – но придется некоторое время обхаживать ее, чтобы она раскрыла его. Сперва она позволит тебе думать, что не похожей ни на одно другое место делают ее огни, здания и бетонные джунгли, в которые она превратилась за последние несколько десятилетий.

Но если ты проведешь побольше времени в объятиях Нью-Йорка, он доверит тебе свою тайну. Наклонится к твоему уху и приложит ладонь ко рту, шепча: «Тссс… Дело в людях. Вот что делает меня тем, что я есть. То, как каждый здесь несет свою историю. Это истории любви и утраты, скорби и открытий. Истории кроются в том, как люди складывают руки в подземке, истории бьют в барабаны и громыхают по моим авеню, когда пассажиры вываливают толпой с вокзала утром в понедельник».

Да, этот город совершенно определенно «делают» люди. Потому что Нью-Йорк – город не случайный. Люди попадают сюда целенаправленно. Они специально обставляют свое появление. Они уезжают со странным чувством утраты. Я еще не встречала ньюйоркца без истории. Это не тот город, который выбираешь на карте с закрытыми глазами, говоря: «Давай-ка найдем местечко с дешевой арендой и соседями, которые жаждут прийти к нам с блюдом жаркого на новоселье. О, вот это, кажется, неплохое!»

А еще Нью-Йорк – это детали. Да, если обращать внимание на детали, то Нью-Йорк почти на каждом углу будет осыпать тебя моментами, которые шокируют и меняют человека и заставляют снова поверить в стихию неожиданности. Он полон людей, которые понятия не имеют, что на самом деле они – произведения искусства для других прохожих. Их, вероятно, тысячи – тех, кто направляется домой, чувствуя себя никчемными неудачниками и не осознавая воздействия, которое они оказали в тот день на других, просто выйдя в мир и встретившись с ними лицом к лицу. Тех, кто не догадывается, что они – прекрасный солнечный зайчик в чьем-то чужом обыденном дне.

Мне нравится представлять, что детали Нью-Йорка, рассыпанные перед тобой для ознакомления, это его способ сказать: «Эта штука, жизнь, которая у тебя есть, – подарок. Я не бетонный. На самом деле я – посадочная площадка для всех жизней, которых ты можешь коснуться».

* * *

У меня и моих соседей не было обычных трудностей, с которыми сталкиваются ньюйоркцы. Не было ожесточенных споров, в каком районе поселиться, выбора квартир через «Крейглист» методом проб и ошибок, страшноватых соседей со странными привычками. Не было рассуждений, которые я наблюдала у своих подруг, вроде: «Ладно… я живу в обувной коробке. Да, это настоящая обувная коробка без окон. И мне придется украсить ее чудесными суккулентами, которые я куплю в «Здоровых продуктах».

Наша квартира уже ждала нас, и за нее было заплачено. То была приятная часть нашего волонтерского года: расходы на жилье покрывались, и нас просили только не тратить больше 25 долларов в неделю. Это оказывается гораздо проще, если подходить к ситуации как к некоему испытанию из «Последнего героя». Имея лишь 25 долларов, можно стать по-настоящему изобретательной.

Я гораздо лучше справилась с задачей не тратить деньги, чем предполагала, но должна приписать эту заслугу книге, которую в то время читала. Во время профориентации руководители программы раздавали нам экземпляры книги «Неотразимая революция». Она была рекомендована к прочтению в наш волонтерский год. Я проглотила ее залпом за летние каникулы. Кто-то другой удовлетворился бы тем, что прочел эту книгу и отложил ее в сторону. Но меня она раскатала, точно катком, и я уже почти составила план: раздать всю свою одежду, перестать носить обувь и перебраться в Уганду, чтобы нянчить сирот. Я была железно уверена, что должна сжечь все свои пожитки, когда переступлю границу Бронкса.

Эта книга начала раскатывать меня еще до того, как я переехала, а конкретнее – во время одной из моих предотъездных вечеринок. (Я говорю «одной из», потому что их было то ли три, то ли четыре. Всякий раз, когда мы с подругами заваливались в наш любимый бар со сдвинутыми хвост к хвосту роялями, я требовала сыграть Empire State of Mind и садилась на крышку рояля, в то время как пианисты громко запевали: «Ханна переезжает в Нью-Йорк! Попрощайтесь с нею все вместе!» Так что снова и снова получалась прощальная вечеринка.) Первую половину того дня я провела за чтением этой книги и наткнулась на рассказ о матери Терезе и о том, что у нее были искалечены ступни ног. А ведь за все те годы, когда я воображала ее у себя в гостях за чаем, мне ни разу и в голову не пришло взглянуть на ее ноги.

Эта легенда рассказывает, что она дожидалась доставки в Калькутту груза обуви для уличных детей. Мать Тереза – поскольку она была святая и т. д. – весь следующий день раздавала обувь маленьким босоногим ребятишкам. Она безмолвно ждала, пока почти вся обувь не кончится, а потом втискивала ноги в последнюю оставшуюся пару. Если она была маленького размера, мать Тереза утешалась тем, что у нее хотя бы есть подметки. Долгие годы, на протяжении которых она истоптала всю Калькутту в слишком тесных туфлях, деформировали ступни этой женщины.

Эта история захватила меня и держала так крепко, что некоторое время я ни о чем ином не желала разговаривать. Я стояла в центре пиано-бара, глядя, как окружающие нещадно строят друг другу глазки, и не могла думать ни о чем другом – только обо всех тех вопросах, которые задала бы матери Терезе, будь она по-прежнему жива.

Какой-то парень в тот вечер угостил меня и сказал, что ему нравятся мои ноги. Я тут же воспользовалась тем, что он затронул тему этих частей тела, чтобы начать рассказывать о ступнях матери Терезы. Стоит ли говорить, что больше он меня не угощал. Но все то время, пока я слушала его (прежде чем самой заговорить о ступнях), я представляла, как вручаю матери Терезе кружку с чаем латте и засыпаю ее вопросами: «Как вы это делали? Как – о, как вы заставляли этот надломленный мир вращаться на энергии вашей любви? Как вы любили прокаженных, мама Тереза? И как вам удавалось так крепко сжимать отверженных в своих объятиях?»

Иногда мне казалось, что она покачает головой и ответит мне: «Как ты можешь надеяться полюбить весь этот мир, если не умеешь выглянуть за пределы самой себя? Ты даже не знаешь, как правильно любить других людей».

В другие моменты я воображала, что она будет ласкова, коснется моей руки, улыбнется всеми своими морщинками и скажет: «Милочка, милочка, тебе нужно научиться быть светом. Не кратким проблеском. Не чем-то вроде электрической лампочки. Но одним из тех светочей, которые зажигали на вершинах гор, чтобы указывать людям путь домой. Вот какого рода светом тебе нужно стать».

* * *

Вот в чем состоит важная сторона волонтерского года: наша цель – по крайней мере, одна из многих целей – переключиться с я-перспективы на мы-перспективу. Перенестись из конца алфавита ближе к его середине. Мы. Жизнь, посвященная другим, а не самому себе. Во время профориентации нам рассказывали, что стоит принять для себя мы-перспективу, как все остальное естественным образом находит свое место на втором плане.

Жить жизнью, в которой ты сама и то, чего ты хочешь, отходит на задний план… Со стороны все это кажется романтичным, бескорыстным и благим делом. Но есть большая разница между разговорами о том, что ты всегда хотела помогать другим и быть лучшим человеком, и тем, чтобы разом от многого отказаться и попытаться воплотить это в жизнь. Задний план – трудное, жесткое, мучительное место пребывания, особенно в культуре, которая учит нас всегда быть на переднем плане, в центре и в огне.

Однако в том районе, где мы жили, нам было легче отыскать этот самый задний план, чем в большинстве других мест. Нижний этаж нашего многоквартирного здания занимал иммиграционный центр, в котором двое из моих соседей должны были вести курсы английского языка.

Иммиграционный центр св. Риты был создан для обслуживания новых жителей Бронкса – в основном вьетнамцев и камбоджийцев. Многие иммигранты, которые приходили сюда, прибыли в Америку в надежде на лучшее будущее. Средоточием всего этого была сестра Джин Маршалл – женщина, которая, по-видимому, расчистила завалы в своем сердце, чтобы освободить место для других людей, а точнее – для жителей этого района. На стене висела ее фотография с Биллом Клинтоном, сделанная, когда она стала одной из пяти американцев, удостоенных премии Элеоноры Рузвельт за выдающуюся деятельность в области защиты прав человека. Часто по утрам я выскальзывала из-под белого стеганого одеяла и спускалась на три лестничных пролета, чтобы сесть в холле центра и вести записи в дневнике, прежде чем начнется рабочий день. Мне нравилось его безмолвие. Мне нравилось сидеть посреди этого обширного пространства и воображать, как всего через пару часов центр заполнится людьми. Словно сами стены этого места придавали мне сил для нового дня. Немногие люди могут сказать, что нижний этаж их дома служит еще и источником сердцебиения для сотен людей из бедных кварталов.

* * *

В тот первый день мы вкатили свои чемоданы вверх по трем пролетам лестницы и начали распаковывать и размещать свою жизнь в спальнях, к которым вел длинный коридор. Я бы рада была рассказать тебе, читатель, о цвете ковров или фактуре стен, но тут-то память – или та ее часть, которая любит находить смысл в каждой детали, – подводит меня. Видишь ли, если в вещах нет чего-то такого, что я воспринимаю как некое откровение, я напрочь их забываю. Для меня никогда не бывает просто кладовой. Не бывает просто проходного помещения. Ты мог бы показать мне голубую плитку на полу в своей кухне – и не было бы ни малейшего шанса, что я ее запомню. Зато если бы ты рассказал мне, как приятно эта плитка охлаждает разгоряченный лоб, если свернуться калачиком и немножко полежать на полу, голубизна этой плитки запечатлелась бы в моем мозгу навсегда.

В моей спальне были ярко-красные занавески, которые не сочетались ни с одним предметом обстановки. Но я называла ее комнатой с красными занавесками, потому что это было ее единственное яркое отличие. Когда моя мама впервые приехала в Бронкс, она ждала меня на платформе станции подземки Фордэм Роуд, обмотав вокруг запястья ремень ярко-красного футляра своей цифровой камеры. Я спросила, что она собирается фотографировать.

– Твой район, – безмятежно ответила она. Я дала ей понять по дороге к нашей квартире, что мой район – не то место, где есть что фотографировать. За весь проделанный путь она сделала только одно фото. И это было фото красных занавесок.

Первое, что я сделала в комнате с красными занавесками, – развесила на стенах письма. Это единственный способ превратить четыре стены, в которых я живу, в настоящий дом. Мне всегда было необходимо, чтобы меня окружали слова, окутывающие меня, точно шаль; слова, полные мудрости и надежды.

Письма заняли почти три стены спальни. Люди спрашивали, откуда они пришли, и я отвечала, что часть написана моей мамой, а часть – от друзей и подруг. Но большинство этих писем были результатом одного слова – мандаре.

Мандаре – традиция выпускного курса в моем колледже. Это итальянское слово, которое означает «посылать». В конце уикэнда для старшекурсников, готовых получить дипломы, полдесятка добровольцев торжественно выходили из дальнего угла, держа в руках большие коричневые бумажные пакеты. Имя каждого адресата было выведено толстым черным маркером. Внутри каждого пакета громоздилась стопка писем от членов семьи, близких друзей и родственников, собранных за предшествующие недели. Все эти люди получали по почте обращения, в которых говорилось примерно следующее: «Послушайте, такой-то человек в вашей жизни вот-вот получит диплом. Пожалуйста, напишите ему что-нибудь такое, от чего он будет рыдать горючими слезами». Наверное, этот призыв был оформлен как-то более официально. Но у людей появлялся шанс вывернуться наизнанку на бумаге и пожелать тебе удачи в твоих новых начинаниях так, чтобы это пожелание помнилось дольше, чем пост в Фейсбуке. Я тогда добрый час заливалась слезами, читая письма от родителей, тетушек, лучших подруг и людей, с которыми мы в лучшем случае здоровались в кампусе. Порой я улучала минутку, чтобы оглядеться по сторонам и посмотреть на своих однокурсников, у каждого из которых на коленях лежала пачка писем. Или вообще никаких писем, за исключением таких: «Я видел тебя как-то раз в кампусе. Ты была в голубом свитере. Уверен, что ты хороший человек. Желаю удачи в выплате студенческих кредитов». Я не могла не думать об этих людях, сидя в лужице из слез, соплей и чернил. Даже после того как я сложила все свои письма и отвезла их домой, я не переставала гадать, каково это: подарить пухлый сверток любовных писем человеку, которого знать не знаешь. Человеку, который в ином случае может никогда ничего подобного не получить. Всем нам, знакомым и незнакомцам, время от времени требуется подобное напоминание. Ты достоин. Ты – чистое золото. В тебе это есть.

* * *

Первое, что мы поняли, оказавшись в своей новой квартире, – это что никто и не думал шутить, говоря нам во время ориентации, что мы будем жить в здании, примыкающем к церкви. К очень, очень большой церкви. Если тебе хочется точности, то к кафедральному собору Бронкса. Он был так же близок к нам, как соседские патио. Типа, «кстати, у меня на заднем дворе стоит огромный католический храм».

Один священник из общежития-ректория,[5] к которому было пристроено наше здание, ждал у ворот, чтобы устроить нам экскурсию по территории, после того как мы разместимся. Первым пунктом программы и была эта самая церковь.

– Как-то раз у нас здесь снимал музыкальный клип Пи Дидди, – поведал он нам, когда мы подошли поближе к центральному входу в храм. – Все ужасно из-за этого взволновались.

В тот же вечер я искала этот клип в сети – и действительно, там нашелся Пи Дидди со своей песней «Ангелы». Если промотать клип вперед, то на отметке 2:16 найдешь Пи Дидди, который по-хозяйски входит в церковь, при которой мы жили, перед тем как начать раскатывать по улицам нашего района на мотоцикле.

Главный вход в церковь был заколочен досками: шла реконструкция. Мы прошли через временный вход в часовню. Священник рассказал, что несколько месяцев назад кто-то поджег переднюю часть церкви, но я не думаю, что того, кто это сделал, когда-нибудь найдут. Несмотря на масштабную реконструкцию, мессу все равно служили каждое воскресенье – на испанском и английском языках.

Мы несколько минут постояли в молчании у порога храма. Мои плечи напряглись. Ладони вспотели. И знаешь что? Честно говоря, они вспотели и сейчас – при одном воспоминании. Сердце бьется быстро-быстро. Ничего не могу поделать: такой всегда была реакция моего тела, когда приходилось затрагивать тему Бога – а конкретнее, религии.

Я пишу здесь это слово – религия, – хотя на самом деле его не использую. Когда-то я думала, что это единственное подходящее слово, пока не услышала, как один пастор по телевизору сказал, что оно обозначает отношения с Богом. Мне такое значение нравится больше. Отношения – это то, что я понимаю (по большей части), и это слово позволяет мне расслабиться, потому что вроде как есть надежда, что я смогла бы понять Бога.

Что так, что сяк, я нахожу религию довольно-таки скользкой темой и нередко ловлю себя на том, что обхожу стороной людей, которые стремятся непременно победить в этом споре. Словно поиски имени для того, что наполняет тебя под конец дня, – это соревнование, в котором можно победить. Когда речь заходит о моих собственных отношениях с Богом, единственное, что я могу сказать, – это что они начались как жажда чего-то большего, чем мое тело, чем я сама. И в то время я не знала, что оно такое, это большее, – Бог, или безусловная любовь, или спаситель, или просто кто-то, кто мог быть дать мне то, чего, казалось, не могли дать люди.

Но я сейчас вступала в волонтерский год, основой которого как раз и была вера. Если точнее, это была католическая программа с фокусом на жизни св. Августина. В стопке программных материалов мне запомнилась одна строчка: «Наши сердца не находят покоя, пока не упокоятся в тебе». Мне она понравилась. Мне нравилось знать, что беспокойное сердце – не случайное явление. Мне нравилась мысль о поисках такого Бога, который просто позволит упокоиться в Себе. Но когда люди узнавали, что я собираюсь пройти год католического волонтерского служения, они смотрели на меня как на сумасшедшую, потому что я не была конфирмована и не считала себя католичкой. На это я просто ответила бы: «Бог – это Бог, верно? А если Бог – тот, кем заставляют Его быть люди, тогда Он являет себя в любом случае, и не важно, какую конфессию мы считаем важной для себя».

На самом деле я только хотела такое сказать. Вместо этого я говорила, что мне это идеально подходит, поскольку я в детстве была очарована монахинями и Пепельной средой.[6] Если ты можешь представить себе девочку из начальной школы, с ножками тоненькими, как две палочки, перед зеркалом в женском туалете, взволнованно втирающую в лоб стружку от простого карандаша, то это была я. Я завидовала (откровенно злясь) своим одноклассницам-католичкам из-за того, что у них есть религия, позволяющая надевать красивые белые платьица к причастию и иметь второе среднее имя. В то время как я вместо конфирмации получала только заверения, что мне необходимо носить зубные скобки – либо прожить всю свою долгую жизнь клыкастой. Единственным, что существовало в моем собственном внеконфессиональном пузыре, были копии изображения Иисуса на фланелевых полотенчиках и шанс окунуться в холодную купель с водой. Отсюда и мое решение лгать о вере и втирать свинцовые опилки простых карандашей в лоб каждую Пепельную среду, чтобы смешаться с толпой своих пепельноголовых сверстников.

Я хотела быть своей среди своих. Когда растешь, все твое существование сосредоточено на этом. Я хотела быть крутой. Я хотела, чтобы меня принимали за свою. Возможно, эти чувства никогда не покидают нас. Возможно, мы никогда не перестаем сводить все, что делаем, говорим и во что верим, к этому единственному утверждению: я хочу быть частью чего-то.

В детстве я никогда не чувствовала, что являюсь частью своей церкви. Мои сверстники выглядели такими смирными и собранными в своей лучшей воскресной одежде, а я даже не позволяла матери купить мне щетку для волос. Они носили маленькие костюмчики и лавандовые платьица, отделанные по вороту цветочками. Я же была этакой костлявой малявкой – которой присвоили подходящее прозвище Скелетик, потому что до двенадцати лет я выглядела жертвой истощения, – щеголявшей в ковбойских сапожках и белых перчатках а-ля Майкл Джексон. Мои друзья были очарованы кукольными мультиками об Иисусе и его учениках, а я не понимала, откуда берется эта очарованность. Иисус казался мне немного позером. Он был похож на того чувака в старшей школе, которого все в конце концов начинают ненавидеть, потому что он весь из себя такой благочестивый и правильный. Да его даже красавчиком нельзя было назвать! Я всегда думала, что он был бы больше похож на настоящего парня, если бы остриг волосы. Это увеличило бы его шансы завести подружку, и он мог бы показывать все эти крутые чудеса ей, вместо того чтобы воспитывать такое количество «братишек». Я-то уже точно согласилась бы встречаться с парнем, который может превратить мою воду в вино.

У всех моих сверстников были мамы и папы, сидевшие по обе стороны церковных скамей, точно книгодержатели. Моя же мама занималась делами веры в одиночку, в то время как папа сидел дома, не выражая желания ходить в церковь. Мне не нравилось смотреть, как какой-нибудь молодой папаша устанавливает автокресло с малышом на скамью рядом с собой. Мне не нравилось видеть, как его жена кладет голову ему на плечо, а он кончиками пальцев рисует крохотные кружочки на ее спине. Мне не нравилось, как этот глумливый тихий голосок громыхает у меня в голове: «Ты?! Ты думаешь, у тебя это когда-нибудь будет? Ты серость, девочка. Ты. Просто. Обычная. Серость». Этот голосок никогда не покидал меня, даже когда я повзрослела. Я все равно сидела на скамье – больше похожая на шлюху в своих укороченных топах и джинсах в обтяжку – и гадала, выйду ли я когда-нибудь замуж за человека, который будет брать меня за руку перед ужином и молиться вместе со мной обо всех тех вещах, которые, как я уже знала, человек не в силах исправить.

Через некоторое время я просто перестала желать этих вещей и перестала вести себя так, будто я действительно их хочу. Как только мать перестала заставлять нас сидеть рядом с ней на службе, а до меня дошло, что я делала это только из обязательств перед ней, я перестала ходить в церковь. Только однажды я нашла в Интернете одного своего мегавозлюбленного из воскресной школы, думая, что он, может быть, ждал меня все это время. Может быть, я все же могла бы стать святой, – таковы были мои мысли, когда я нашла его на Фейсбуке, зафрендила и ждала подтверждения. Весь тот вечер я ожидала от него сообщения, чего-то вроде: Ягненочек мой, Господь повелевает мне ждать тебя, и я склоняюсь, аки лань, над твоим фото в профиле. Однако он так ничего и не написал. Только добавил меня в друзья. А потом я наткнулась на его фотки практически без одежды и поняла, что теперь он любит парней и, значит, я не в его вкусе. Наша любовная история умерла в муках.

* * *

Во время подготовки к волонтерскому году нас попросили написать о нашем «пути веры» и поделиться этими сочинениями с группой из двадцати шести человек. Путь веры – это все повороты, которые человек совершает в поисках Бога, и то, как они изменили его за время, прошедшее с самой первой встречи. Все мы пришли в программу по своим причинам, но, вероятно, нам хотелось примерно одного и того же, только в разном порядке. Одни мечтали об отпуске. Другим нужен был еще год, чтобы разобраться в себе. Большинству из нас хотелось хлебнуть настоящей прозы жизни, знать, что мы делаем работу, которая действительно важна. Многие стремились познать лик и мозолистые руки Бога, о котором мы слышали столько лет.

Неважно, где мы Его находили, – спрятанным в рассказах из детской Библии или в современной религии. Пора было сделать еще шаг вперед и спросить, задрав головы кверху: «Как Ты действуешь, Бог? И как Ты танцуешь? Расскажи мне об этих ангелах. И еще расскажи, о чем Ты думал, когда сооружал такую штуку, как я?»

Бог принимал великое множество форм и очертаний, когда на протяжении недели люди по очереди рассказывали свои истории. Одним казалось, что Он стоит за каждым углом и на каждом перекрестке. Другие загоняли Его в рамки и допускали лишь в некоторые области своей жизни. В некоторых свидетельствах Он шептал и был этаким тихоней. В других историях Он мстительно громыхал. Кстати, в моих мыслях Бог всегда напоминал рекламного Мистера Клина[7] – настолько, что, как бы я ни пыталась отключиться от этого образа, этот Бог с кустистыми белыми бровями, горящими голубыми глазами и в чистой белой футболке являлся мне в каждой истории, рассказанной по кругу.

Когда очередной рассказчик вставал, чтобы прочесть свою историю, я представляла себе, как Бог – Мистер Клин – откидывается на Свой небесный шезлонг, попивает розовый лимонад и посмеивается над тем, какими словами мы Его рисуем. Я воображала, как Он трясет головой и машет кулаком, когда история оканчивается хорошо и Ему достаются все партии положительных героев. Я представляла, как Он набрасывает заметки и обводит маркером разделы, касающиеся того, что Ему нужно исправить в ком-то из нас. Я видела, как Он льет слезы размером с яйцо, когда Его собственные создания вредят друг другу. Я воображала, как Он слегка краснел, когда мы говорили приятные вещи и подыскивали добрые слова в Его адрес в тот день, когда просили Его не уходить далеко. В тот день, когда мы говорили все это от чистого сердца.

Некоторые рассказы были красивыми и лаконичными. На других трудно было сосредоточиться: внимание отвлекалось на дрожащий голос и мельтешащие руки рассказчика. Меня тянуло к тем историям, которые заканчивались не слишком хорошо, в которых зияли прорехи и оставались оборванные нити, – потому, быть может, что именно такие ощущения у меня были от собственной веры. Как будто она не совершенна и не завершена. Как будто это только начало.

Община Бронкса должна была услышать наши истории последней. Когда другие члены программы отправлялись спать или собирались в номерах отеля, чтобы получше познакомиться друг с другом, я оказывалась у компьютера в лобби и пыталась впихнуть Бога в пространство страницы. Я хотела, чтобы люди верили в то, что я говорю. Мне и самой хотелось верить этим словам. Но я просто клала руки на клавиатуру и думала: «А что, если я на самом деле Тебя не знаю? Что, если я просто пишу сплошную ложь, чтобы эти незнакомые люди подумали, что я и вправду Тебя нашла?»

* * *

«Нашла» – вот забавное слово! Что я действительно «нашла», когда села писать свою историю, так это воспоминания о самой себе, попавшей в колледже в манипулятивную секту на христианской основе. Эта секта запрещена в разных городах и университетах. Она была «взломана» с помощью новостных каналов, которые внедряли в нее своих корреспондентов, чтобы публиковать разоблачения. Очевидно, структура этой церкви и степень ее строгости в последние годы претерпели изменения, но в то время она все еще числилась в тех энциклопедиях, которые докапывались до сути сект во всем мире.

Я бы посмеялась, если бы кто-то сказал мне, что я могу увлечься такими вещами. Я всегда ассоциировала слово «секта» с другими понятиями: «Кул-Эйдом»,[8] Чарльзом Мэнсоном,[9] людьми, которые внезапно бросают свои семьи, промыванием мозгов, Шоном Хантером. Я имею в виду ту серию фильма «Мальчик знакомится с миром», где Шон вступает в секту и никто не в силах вытащить его оттуда. Я вручила бы кучу наград режиссерам за то, что они столько всего впихнули в тридцатиминутную серию. Если кто-то, читающий эти строки, знаком с ними, пожалуйста, похлопайте их от меня по плечу. Передайте им, что я отошла от телевизора после этой серии с мыслью: «Что-то уж слишком реальная у них вышла реальность. Чересчур реальная, на мой вкус. Что, если Шон, Топанга и Кори будут продолжать заниматься такими серьезными вещами, пока не вырастут и не покинут меня?»

Это был предпоследний курс колледжа. В первые два года учебы я наблюдала, как моя мама учится жить без своей мамы и исполняет бесконечный хоровод с моим братом – ее милым малышом, подсевшим на таблетки с длинными и непроизносимыми названиями. Я смотрела, как моя мать стоит в кухне после того, как мы с братом выкрикивали друг другу слова, которые невозможно взять обратно, и всегда поражалась, откуда у нее столько сил. Видеть, как твой прекрасный маленький мальчик превращается в какого-то незнакомца, наглотавшись таблеток! Хочу внести ясность, нимало не приврав: мой брат никогда не был злобной тварью; его сердце не переставало быть чистым и ласковым. Он, бесспорно, один из самых славных людей на свете. Я просто обнаружила, что мне очень трудно находиться с ним в одном помещении – и не сожалеть о том, что никто не привез к нашему порогу лучшую судьбу для него, как доставляют пиццу.

Может быть, мама плакала по нему больше, чем я знаю сейчас или буду знать в будущем. Но я наблюдала за ней каждые каникулы и видела, как она независимо ни от чего соблюдает обычную утреннюю рутину. Семь утра: варка кофе на плите. Долить полужирным молоком. Перевернутая страницами вниз Библия все в той же кожаной обложке, в которой она хранилась годами; из боковых кармашков вываливаются старые церковные бюллетени. Она переписывала стихи из этой Библии, пока во втором по счету кофейнике не показывалось дно. Она хранила болезнь моего брата в секрете. Словно тьма не имела ни единого шанса против всей радости, которой она себя окружала. Она молилась у раковины с посудой. Она вставляла стихи во все письма для меня – не потому, что чувствовала настоятельную потребность помочь мне найти Бога. Думаю, она просто знала, что я буду чувствовать себя более цельной, если допущу, что Он уже есть.

Так что осенью, на предпоследнем курсе колледжа, я решила, что тоже хочу найти Бога. Ради себя тоже, но в основном ради нее. Показать ей, что я действительно Его нашла. Почти как Элизабет Гилберт,[10] только без Индии, Бали и сексуальных итальянцев, я выступила в поход на поиски Бога. Мне было девятнадцать лет, и я слонялась по католическому кампусу в поисках Его, словно Он был Уолдо в очках с проволочной оправой, которого я искала все эти годы.[11]

Годом раньше одна знакомая спросила, не хочу ли я пойти изучать Библию вместе с ней. В сущности, она спрашивала об этом много раз. И мой ответ всегда был отрицательным, пока не стал положительным. Я начала заниматься с ней и посещать ее церковь. С нами в комнате всегда была еще одна женщина, которая делала для меня заметки. Наверное, это было несколько странно – то, что она засиживалась с нами в кампусе допоздна; ведь дома у нее была семья. Помню, на одном таком занятии моя знакомая и та женщина попросили меня открыть новую страницу в моем блокноте. На эту страницу я должна была выписать все совершенные мною прегрешения, какие смогу припомнить. Я еще подумала: В смысле, за какой срок – на прошлой неделе? Или в прошлом году? Но они сказали, что я должна записать все. Каждый былой грех, какой сумею вспомнить.

Воспоминания о лжи и боли, о зависимости и похоти заполнили страницы этого блокнота. Я подумала, что, когда завершится тот наш библейский урок, нужно будет купить новый блокнот. Этот я больше видеть не хотела. Потом мне пришлось проговорить все свои грехи вслух и объяснить их. Руки у меня горели. Мне было ужасно стыдно рассказывать о вечерах, когда я напивалась, или о беспамятных ночах, проведенных со случайными партнерами. Мне отвратительно было вдаваться в подробности того, что со мной происходило. Подобного рода вещи и так заставляют человека остро ощущать собственную пустоту. Но разговор об этом с людьми, практически незнакомыми, ощущение нависшего надо мной полога стыда рождали чувство абсолютной недостойности.

Оглядываясь назад, я до сих пор ощущаю легкую грусть, потому что даже в эти постыдные моменты я все равно отчаянно желала того, что было у этих людей. Все они были такими хорошими! Все так искренне хотели узнать меня получше. Я чувствовала себя по-настоящему любимой и принятой. Даже если я соглашалась не со всем, что эти люди говорили мне, ничто не могло пересилить это чувство принадлежности: Тебя любят. Ты цельная. Ты в порядке. И только когда я получила SMS от одного из мужчин – членов этой церкви, в котором говорилось: «Не могу дождаться момента, когда назову тебя сестрой своей во Христе», – до меня дошло, что, вероятно, существует некое препятствие, о котором я не знаю. Некий разделитель, стоящий между нами. И снова возникло чувство, что я не вполне вписываюсь. Что я не совсем своя.

Выяснилось, что я «пока еще не в свете». А точнее, меня провели через специальное занятие, чтобы доказать мне, что я не в свете. Пока мы читали один фрагмент Писания за другим, мне стало очевидно, что только те, кто получил крещение в этой церкви, пребывают в свете. Только после крещения Бог захочет иметь со мной дело. Путь к спасению пролегает только через эту церковь. Мои друзья отправятся в ад – и мне необходимо спасти их. Весь мой кампус, «волки в овечьих шкурах», отправятся в ад. И я, если соступлю с этого пути, – я тоже буду проклята.

Так что я приняла решение креститься в этой церкви, и за дни, предшествовавшие крещению, меня завалили правилами о том, что я смогу и не смогу делать, когда стану членом церкви. Я не могла ходить на вечеринки. Я не могла употреблять алкоголь. Я не могла встречаться с парнями, не являющимися членами той же церкви. Моей целью в жизни становилось обращение других. Окунуть как можно больше людей в купель и привести как можно больше верующих на церковные скамьи. Помню, как я думала: Боже, да не нужен мне еще один свод правил! Я просто хочу что-то почувствовать.

И только вечером накануне моего крещения та другая, старшая женщина, с которой я встречалась, решила поднять еще один, последний вопрос перед тем, как я буду спасена. Вопрос о моей матери. Она сказала, что моя мать отправится в ад, если я не приведу ее в эту церковь. Мне нужно спасти ее.

Тут меня накрыло. Это был переломный момент. Мне хотелось выкрикнуть ей в лицо: «Да ты понятия не имеешь, какая она святая женщина, моя мать! Она спасала меня тысячи раз. И не тебе приговаривать ее к преисподней!»

Я знаю, мне следовало тут же уйти оттуда. Но вместо этого я согласилась попробовать спасти свою мать, просто для того, чтобы самой обрести спасение. Я устала от бесконечных препятствий. Я хотела, чтобы меня спасли.

* * *

За двадцать минут до крещения, по причинам, которые мне, вероятно, никогда не понять, я рассказала своей соседке по комнате, во что ввязываюсь. Не помню, какие именно слова я при этом использовала, но я у порога ее спальни говорила, что в этот вечер приду домой совсем другой, стану новым человеком. Моя соседка встревожилась и сказала, что не хочет, чтобы я уходила. Что бы я ни собиралась делать – я не должна идти. Следующие несколько часов слиплись в сплошную путаницу паники, воплей и слез. Моя мама говорит, что никогда еще так не боялась за меня, как в тот момент, когда сняла телефонную трубку и услышала, как я выкрикиваю в слезах: «Я не хочу попасть в ад! Пожалуйста, помоги мне! Кажется, я попаду в ад!» Я не рассказывала ни ей, ни кому-либо другому о том, чем занимаюсь, и о своих планах принять крещение в этой церкви. Я хотела, чтобы это стало сюрпризом и чтобы она гордилась той святостью, которую я обрела.

Я не крестилась в тот вечер. Вместо этого я два часа проговорила по телефону с женой одного из старейшин той церкви, в лоне которой выросла. Мои ладони вжимались в пол, пока я слушала, как она твердит мне: «Ты не попадешь в ад. Не попадешь!»

* * *

И только на следующий день, сидя рядом со своим куратором, который с гордостью называл себя атеистом, я начала понимать, что́ происходит. Я сказала ему, что мне необходимо обрести свет. Прямо во время выбора курсов для следующего семестра я должна была обрести свет.

Он тут же послал меня в религиозную миссию кампуса, и очень правильно поступил. В конце концов, нет никакой связи между желанием «обрести свет» и тем, какой уровень писательского мастерства ты хочешь выбрать в грядущем семестре. Я вернулась полчаса спустя, с названием некой религиозной группы, которое дала мне одна из женщин, работавших в миссии, – чтобы я поискала ссылки в Google. Эта женщина сказала, что многое из рассказанного мною ей знакомо. Мне следует найти эту конкретную группу и побольше узнать о ней. Куратор уступил мне свой компьютер и стоял за моей спиной, пока я вводила название в строку поисковика. В ответ выскочило слово «СЕКТА», большими буквами сиявшее на экране во всех строках. Я прочла: «Данная группа обладает всеми чертами, позволяющими классифицировать ее как секту контроля мышления. В том числе: учение о том, что это единственная истинная церковь; «бомбардировки любовью»; вербовка при помощи обманных методов; контроль над временем членов секты; контроль над отношениями и пр.».

В тот вечер я одной из последних вышла из учебного центра поддержки. Я весь день просидела в углу кабинета, где стояла мини-сеть из четырех компьютеров, и плакала, читая истории о женщинах, уходивших от своих мужей, о парнях, бросавших своих девушек, чтобы обрести спасение в этой секте. Я записала все, что случилось со мной, и на следующее утро принесла этот отчет в миссию кампуса.

* * *

Поверишь или нет, но я попыталась втиснуть всю эту историю в два предложения и вставить ее в рассказ о своем «пути веры» так, чтобы она проскочила незамеченной. Не тут-то было! У других волонтеров возникли самые разные вопросы. Эта история снова всплыла вечером, перед тем как нам предстояло отбыть к местам несения волонтерской службы. Мы провели последний день, гуляя по променаду Атлантик-Сити, и побагровели от солнца, как лобстеры. Мы смыли песок и соль с тел и к ужину переоделись в свои лучшие шорты и сарафаны. В ожидании, пока для нас накроют столы в прибрежном итальянском ресторанчике, кто-то спросил, могу ли я подробнее рассказать свою историю. И я поведала группе о том, что случилось. Так же, как делают в коллекционных выпусках фильмов, я включила в свой рассказ все изъятые прежде сцены. А когда закончила его, один из благодарных слушателей спросил, что было дальше. Что было после того, как тебя вывернули наизнанку и заклеймили «самой эгоистичной грешницей столетия»? После того как администрация разослала по всему кампусу электронные письма с предостережением о присутствии на территории колледжа религиозной секты? Что стало с тобой, Ханна?

* * *

Ну, по правде говоря, вскоре я научилась превращать свою «сектантскую» историю в отличную репризу для выступлений на вечеринках и всяких сборищах. И это был гарантированный способ потрясти парня на первом свидании, ибо немногие могут начать фразу словами: «Однажды я едва не попала в секту…» Я здорово поднаторела в пересказе этой истории, подшучивая над ней и никогда не касаясь ее мучительности. Но если копнуть поглубже, ты, читатель, увидел бы истинную боль, которая жила внутри меня. Все мои молитвы рождались из желания схватить Бога за плечи и закричать: «Как получилось, что, когда я искала Тебя, Ты привел меня в этот кошмар?! Как так получается, что Ты позволяешь Своей религии становиться настолько уродливой, когда она попадает в руки некоторых людей?»

Через несколько дней, когда треволнения в кампусе улеглись, я позвонила маме, чтобы отчитаться о своих недавних открытиях касательно психологических тактик этой секты. Так со мной всегда бывает: я как одержимая бросаюсь исследовать то, что не могу понять. На этот раз моим «уловом» стали многочисленные свидетельства очевидцев и статьи об этой религиозной группе.

– Ты не поверишь, что я сегодня нашла! Помнишь, я рассказывала тебе о том, как они…

– Ханна, – сказала мама, не дав мне закончить, – я знаю, что ты хочешь во всем этом разобраться. Мне это понятно. Но эти ответы для тебя не так важны, как вопрос о том, где во всем этом Бог. – Она ненадолго умолкла. – Может быть, тебе нужно задуматься, что именно Бог вытащил тебя из всего этого? Что Он вмешался, когда это было нужно. И теперь ты свободна.

С этим настроем, с этой мудрой маминой мыслью о том, что, возможно, Бог спас меня от секты, я упаковала свое упрямое сердце и смену одежды и отправилась на уикэнд, отдыхать от колледжа. В горах Массачусетса, в каком-то случайном ретрит-центре, где готовят лучшие согревающие блюда на свете, я впервые освободилась от горечи. Я просто отложила ее на время. Я ходила по территории, обрамленной роскошными горами, которые были слишком далеки, чтобы добраться до места, где земля встречается с небом. Было столько веселья в крохотной комнатке с желтыми стенами, где я и пять других девушек сидели вместе между семинарами. Наша дружба зарождалась под картиной с изображением Иисуса, на которой он выглядел как модель из GQ.[12] В той комнате с желтыми стенами, которой трудно дать иное определение, кроме «комната с Иисусом из GQ», мы создавали некий особый род дружбы. Там я познакомилась со своей лучшей подругой Селией. Если бы не все переживания, я бы никогда не узнала Селию. Если у тебя когда-нибудь был лучший друг, с которым ты становишься лучше, чем мог бы стать в одиночку, то ты поймешь, как это было важно для меня – познакомиться с ней в той желтой комнате.

* * *

Это была та версия «после», которой я всегда придерживалась. Она была прочной, устойчивой и ни разу не поколебалась. По крайней мере, до того дня в кафедральном соборе Бронкса, дня, когда я переехала в Нью-Йорк. И внезапно «после» пошатнулось. Я чувствовала, как волна тошноты растеклась по моим внутренностям, пока мы молча стояли в центре храма. Словно я искала место, чтобы скрыться, но скрыться было некуда.

У меня было ощущение, будто я стою посреди квартиры бывшего бойфренда. Только там были церковные скамьи. И горящие свечи. И массивное распятие в передней части храма. Конечно, Бог – не мой бывший бойфренд (это просто чтобы внести ясность), но тип эмоций был тот же. Словно вспоминаешь все мелочи, заставляющие тебя тосковать по человеку, прощание с которым прошло не так, как хотелось. Это было знакомым почти до боли чувством – стоять посреди места, которое принадлежало Богу, и знать, что мы пока не совсем примирились.

Мы с Богом в том храме словно установили, наконец, «фейсбучный» статус наших отношений. И статус этот был ясен: «Сложные». Это были именно такие отношения, какие подразумевает слово «сложные». Мы были травмированными и отчужденными; мы не могли позволить нашему танцу длиться, поэтому все еще позванивали друг другу. Но никто из нас не мог набраться храбрости, чтобы задать определяющий вопрос: Ты остаешься или уходишь? Выбери один вариант.

Я ничего не сказала. Я промолчала и тогда, когда священник рассказывал нам историю церкви, и когда он сказал, что мы можем приходить сюда в любое время, днем или ночью: у нас были ключи. Я думала, что буду туда ходить. Я представляла, как поздним вечером, когда весь остальной мир спит, буду сидеть на этих скамьях и проникаться красотой церкви. Приходить сюда в два часа ночи, чтобы просто глядеть на витражные окна и задавать серьезные вопросы.

Но если бы я ушла, что мне оставалось бы сказать? Что осталось бы шептать в огромности этого храма Богу, который, как я надеялась, слышит меня свыше? «Нам нужно новое «после». Если Ты здесь, я думаю, нам нужно найти новое «после».

Ты здесь

С того момента как мы ступили на землю Бронкса, мы словно оказались вовлечены в нечто большее, чем мы сами. Тебе наверняка знакомо это чувство: кажется, будто можно ненадолго уйти, потом вернуться – и все будет выглядеть прежним. Люди могут оказаться другими, их истории могут становиться светлее или мрачнее на протяжении медленно тянущихся августа и октября, но все вокруг по-прежнему будет пульсировать привычностью.

Мы стали близкими друг для друга, даже не прикладывая к этому усилий. Это не было похоже на то стремление подружиться, которое я ощущала в четвертом классе, когда стала одеваться в неоновые цвета – кричащие, режущие глаз фломастерные краски. Я думала, что из-за этого популярные девочки захотят сидеть рядом со мной в столовой. Непохоже на колледж, где мне казалось, будто нужно восемнадцать раз поужинать в ресторане с девчонками из моего общежития, прежде чем меня перестанет терзать страх, что они забудут обо мне. Ничего такого. Все просто: «Ты здесь, а значит, ты одна из нас. Ты теперь часть нас».

Так обстоят дела не во всех уголках этого района, но там, где мы жили, было легко почувствовать себя желанными, и я стала скучать по этому чувству. Я привыкла, живя там, что меня воспринимают как должное, и теперь скучаю по тому, как незнакомые люди со мной здоровались. Они просто любили нас. Я не предполагала, что такое возможно, потому что никогда прежде не сталкивалась с подобной любовью. Я едва удерживалась, чтобы не прошептать: «Как вы вообще можете меня любить? Сидеть со мной? Разговаривать? Вы ничего обо мне не знаете. Неужели все действительно может быть так просто?»

* * *

Одна из моих соседок по квартире называла это словом «агапе». Я никогда прежде не слышала этого слова, но у нее оно было любимым и мгновенно очаровало меня. Определение агапе – «любить человека именно таким, каков он есть», а не таким, каким он, как мы надеемся, станет при должном исправлении. Та самая идея, что каждый человек – личность многослойная, так что никак нельзя ограничивать его тем, что ты видишь в нем с первого взгляда. Она основана на предпосылке, что любить человека – значит всегда надеяться на него.

В те первые несколько дней я усердно практиковалась в агапе и быстро влюбилась во все, что нас окружало. Например, в нашу веранду – да, у нас была веранда, настоящая правильная американская веранда, прямо как в мультике «Эй, Арнольд!». И мы сидели на нашей веранде, держа в ладонях чашечки кофе из «Моти». Всего шестьдесят центов – и все равно это был лучший кофе, какой я пила в своей жизни.

«Моти» – так назывался винный погребок через улицу от нашего дома, с рядами настолько узенькими, что они порождали новые формы клаустрофобии. Подходишь прямо к прилавку и просишь у мужчины с седой шевелюрой, который всегда стоит сбоку от кассы, чашку кофе.

– Со сливками и сладкий, пожалуйста.

– Всегда пожалуйста, – улыбается он, исчезает за прилавком и появляется вновь, перегоняя к тебе по столешнице маленькую картонную чашечку, накрытую сверху двумя салфетками. Один глоток. Ты чувствуешь, что «подсела». Ставок больше нет.

* * *

А потом еще был Хуан.

Хуан был вундеркиндом из парикмахерской, расположенной через улицу от нас, буквально дверь в дверь. В его салоне всегда было не протолкнуться, и в течение всего дня люди целыми компаниями сидели снаружи на пластиковых «дачных» стульях. Сразу после окончания уроков в школах я видела на вращающихся креслах детишек, на головенках которых выбривали звездочки и зигзаги. В этом салоне никогда не было свободных мест. И люди там всегда смеялись.

Я увидела Хуана, как только мы впервые въехали в ворота нашего нового дома и начали вытаскивать чемоданы из машины. Он смотрел на меня с неотразимо притягательной улыбкой. Я тут же почувствовала себя дурочкой в фирменной волонтерской футболке, словно заявилась в Бронкс как девчонка в летний лагерь. Мои щеки полыхнули жаром. Я проводила его взглядом, когда он вернулся к своей работе, кивнув мне как бы на прощание. Хоть голова его и была опущена, я чувствовала, что он улыбается.

В первые несколько недель я усаживалась на веранде – стратегически важном наблюдательном пункте, – зарывшись носом в книги, а он стриг людей. Мы пожирали друг друга глазами, как четвероклассники, но дальше этого дело не двигалось. Даже не так: никакого дела вообще не было. Это было ежедневное повторение того, что Джимми Томпсон заставлял меня чувствовать в восьмом классе. Ладошки потеют. Сердце мчится вскачь. Я просто пропадала, стоило увидеть Хуана и его красивую бороду.

* * *

Однажды утром я и одна из моих соседок сидели на веранде на «наших местах». Ее место было в правом углу. Мое – на верхней ступеньке, откуда было видно Хуана.

Один человек отделился от группы мужчин, беседовавших у витрины парикмахерской. Он посмотрел в упор на нас обеих, сунул два пальца в рот и издал пронзительный свист. Резко сдвинул каблуки и отдал честь по всей форме.

– Он что, отдает нам честь? – одними губами шепнула я соседке.

– Ну да, – прошептала она в ответ.

Даже не посмотрев, нет ли машин на нашей улочке с односторонним движением, этот мужчина помчался к нам. Буквально помчался. Это был один из тех моментов, когда ты готова поклясться, что вся твоя жизнь успевает промелькнуть перед глазами. Ты думаешь о свадьбе, которой у тебя так и не случилось. О внуках, которых ты не пеленала. Бегун набирал скорость. Но все же резко затормозил перед нижней ступенью крыльца и вновь отдал честь.

– Капитан! Сержант! – произнес он громко. Он явно ждал, что мы отдадим ему честь в ответ, но потом сменил стойку «смирно» на «вольно», сорвал с головы бейсболку, обнажив сияющую лысину, схватил нас обеих за руки и пожал их.

Его звали Сарженто. Это, пожалуй, и все, что я поняла из его речей. Все остальное, что он наговорил, нуждалось в переводе с испанского, но даже моя соседка с трудом понимала, о чем он говорит. Он сказал ей, что служит в армии (хотя нам показалось, что это было много лет назад). Возбужденно болтал о том, что наш район стал объектом атаки. Нам нужно быть готовыми сражаться. Отсюда и прозвища, которые он нам дал, – Сержант и Капитан.

Пока он говорил, я заметила, как грязны его лицо и бейсболка. Его армейский китель тоже был запачкан. Глаза – разноцветные. Один голубой, другой – странного серебристо-белого оттенка. Дела района занимали его несказанно. Но в нем чувствовался некий благородный дух.

В последующие недели мы пытались выманить у него больше сведений о том, кто он такой, но он в основном ограничивался боевыми приказами. Мы уже знали, что он бездомный. Полагаю, большую часть того времени, что мы с ним беседовали, он был немного навеселе. Иногда он мел полы в парикмахерской, а потом пытался покупать нам всякую всячину на добытую лишнюю пару долларов. Однажды я спросила его, где он ночует. И содрогнулась, когда он указал пальцем на одну из скамеек в скверике через улицу. Я пыталась сделать вид, что способна забыть об этом. Мысль о том, что он лежит, свернувшись клубком, на парковой скамейке, когда столбик термометра падает до однозначных плюсовых чисел, значительно затрудняла для меня наше общение. Мне хотелось отдать ему свою постель и все те вещи, которых у меня не было, чтобы их пожертвовать.

Как ни странно, сидя на веранде и слушая, какими мерами нам надо спасать наш район, я чувствовала себя увиденной Сарженто. Вот слово, которое мне уже давно хотелось использовать: увиденная. Выделенная из толпы. Замеченная. С того дня и далее стоило ему заметить меня, как он разворачивался кругом, вставал по стойке «смирно» и отдавал честь – этакий резкий знак внимания. А потом шагал ко мне через всю улицу.

* * *

Я записывала все, что чувствовала в те первые несколько недель, в темно-красный дневник с магнитным замочком на обложке. Стопка страниц быстро росла. Спустя несколько недель я уложила дневник в конверт и отправила его почтой Селии. Она найдет его: он будет ждать ее в почтовом ящике кампуса в Массачусетсе. Она возьмет дневник, перечитает, заполнит следующие два-три десятка страниц, а потом отошлет обратно мне.

Эти дневники стали для нас пространством, где мы могли делиться своими мыслями. Даже если невозможно было сделать так, чтобы человек сидел рядом с тобой, видя жизнь твоими глазами, все равно возникало ощущение, что ты можешь обнять его и водить с собой по городу, стоило раскрыть дневник и поднести ручку к странице.

* * *

Мы начали пересылать друг другу дневники спустя семестр после нашего знакомства. Я была на курс старше Селии. Она на один семестр уехала учиться в Прагу, а я осталась, чтобы завершить последний год обучения и получить диплом. Ей было двадцать, мне – двадцать один. Мы обе собирали доказательства – и всевозможные улики – в поддержку истины, о которой никто и никогда нас не предупреждал: жизнь – это череда моментов расставания. Только-только начинаешь приспосабливаться к месту, человеку или работе – и тут все меняется, и снова приходится искать точку равновесия. Когда тебе от двадцати до тридцати, такое происходит постоянно, снова и снова. А может быть, это продолжается и после тридцати. И я готова биться об заклад, что этот процесс не прерывается и потом, когда люди становятся старше и друзья начинают ускользать, даже не сказав «прощай», или «я люблю тебя», или «я буду по тебе скучать».

В какой-то момент жизнь хлопает тебя по макушке и вручает список того, что ты можешь сохранить. Этот список удивительно длинен. Ты можешь хранить письма. Ты можешь сохранить упорство в своих попытках. Можешь хранить секреты и верность обещаниям. Можешь хранить стойкость на своем пути. Можешь сохранить у себя его толстовку – ту, которую он бросил на полу в гостиной. Можешь хранить фотографии и воспоминания – но людей сохранить ты не можешь. Люди – не вещи, их сохранить нельзя.

– Иногда мне кажется, что я не хочу ехать, – сказала мне Селия вечером накануне своего отъезда в Прагу. Белые огоньки гирлянды оплели комнату, точно плющ. Мы сидели на полу в моей квартире, нянча в руках чашки с «Липтоном». Так у нас было заведено.

– Я знаю, – прошептала я, не желая, чтобы она уезжала. – Но ты должна шагнуть в мир. Ты должна увидеть, что он для тебя приготовил. И ты должна сама решить, что хочешь быть там целиком. Все мы будем здесь, когда ты вернешься.

Однако в глубине души я вовсе не была в этом уверена. Я знала, что она уедет и я изменюсь, и все начнет разъезжаться в разные стороны. Возможно, отныне и впредь мы не будем знать ничего, кроме расстояний и расставаний. Трудно было помешать мыслям блуждать между картинками будущего – переезды, вручение дипломов, новые рабочие места, любовь, семьи… Все это могло случиться слишком быстро, глазом моргнуть не успеешь. И все же я сказала ей, что нельзя жить в двух местах одновременно. Она должна выбирать. И вкладываться в это единственное место некоторое время – столько, сколько это «некоторое время» ей позволит.

Через пару недель после начала того семестра прибыл первый дневник из Праги. Она написала на обороте обложки: «Пообещай, что ты никогда не забудешь меня, потому что, если я буду думать, что ты меня забудешь, я никогда не уйду». Однажды мы нашли эту цитату в общежитии, вырезанную на старой деревянной койке. И она, увы, потеряла для нас часть своей ценности, когда мы узнали, что первым сказал эти слова Пятачок Винни-Пуху.

Было нечто особенное в возможности носить Селию с собой и читать о ее приключениях на бумажной странице, а не на экране. Осязаемость дневников брала верх над любой другой формой коммуникации. Она ощущалась иначе, чем текстовое сообщение, иначе даже, чем просто рассказ о случившемся «по горячим следам» при личной встрече. Не было «горячего следа». Не было необходимости докапываться до корней тайн, окружающих нас. Думаю, если когда-нибудь какой-нибудь великий историк доберется до наших симпатичных дневников, он, вероятно, придет к такому выводу: «Этим двоим было ясно очень немногое. Однако они пытались выяснять. Они влюблялись. Они искали Бога. Они любили создавать чудеса из повседневности. Но в первую очередь они подбадривали друг друга и делали друг друга сильнее. И это было самое главное».

* * *

В те первые недели сентября я проводила слишком много времени, делая записи для Селии на веранде нашей квартиры. Селия была первым человеком, которому я написала, что моя работа в Манхэттене окажется не совсем такой, на какую я рассчитывала.

Годом раньше пост представителя ООН представлял собой работу с частичной занятостью. Тот, кто служил представителем ООН, одновременно работал преподавателем английского как второго языка в иммиграционном центре на первом этаже дома, где была наша квартира. Когда в должность вступила я, преподавательские обязанности были с меня сняты. Предполагалось, что я буду посещать встречи и конференции в ООН, составлять резюме, готовить статьи и заседать в комиссиях, но все же эта должность и близко не давала достаточного количества работы на 38-часовую рабочую неделю.

Инспектор моей должности старался обеспечить мне постоянное рабочее место в штаб-квартире ООН. Например, я покупала офисные принадлежности. Однажды случился один момент, точь-в-точь как в фильме «Дьявол носит «Прада», когда я пыталась тащить по Лексингтон-авеню здоровенный офисный принтер, балансируя на каблуках. Но, если не считать нескольких часов в неделю, делать было особо нечего. В то время как мои соседи в поте лица трудились в Бронксе, я ехала на поезде в Манхэттен и пыталась как-то себя занять.

– Чтобы работать на этой должности, вы должны уметь ценить продвижение мелкими шажками, – сказала мне одна женщина во время профориентации в ООН, на которую я ездила первые две недели после начала работы. – Порой прогресс движется медленно, но будут и маленькие победы.

Я крепче, чем она могла бы себе представить, цеплялась за мысль о маленьких победах, когда поняла, насколько предельная занятость усиливает ощущение цели. Без работы чувствуешь себя беспомощной. Мне нужно было найти иной способ заполнить эти часы.

* * *

– Вы можете еще раз объяснить мне, с кем я говорю? – звучал в трубке голос с густым ирландским акцентом.

– Меня зовут Ханна. Я одна из волонтеров нового набора, живу над иммиграционным центром. Это сестра Маргарет?

– Да, это сестра Маргарет.

Где-то на ее стороне линии слышались грохот и отзвуки эхо.

Сестра Маргарет была исполнительным директором общественного центра, обслуживающего район Фордем. Центр предоставлял всевозможные услуги, от детского сада до приюта для матерей-одиночек. Когда я набрала в поисковике ее имя, в ответ мне был выдан только телефонный номер и адрес блога, который не обновлялся с 2008 года. Он мало отражал ту работу, которую сестра Маргарет вела в районе Фордем-роуд на протяжении последних тридцати лет. Если удавалось заставить ее усидеть на месте достаточно долго, чтобы рассказать историю целиком, она говорила, что все началось с миски супа и сэндвич-ролла. Это скромное начало в последующие тридцать лет привело к гораздо более значительному результату, чем очередь к благотворительной суповой кухне. В Бронксе появилась разветвленная организация, обслуживающая несколько групп населения, в том числе детей, бездомных мужчин и женщин, матерей-одиночек, иммигрантов и пациентов со СПИД/ВИЧ.

– Я ищу какую-нибудь дополнительную волонтерскую работу, – сказала я сестре Маргарет по телефону. – Мне порекомендовали…

– О, приходите же, приходите! Мы с удовольствием вас примем.

– И когда мне…

– Можете прийти сегодня. Приходите прямо сейчас! Если пойдете направо от своего дома и повернете направо там, где дорога раздваивается у супермаркета «Си-Таун», справа увидите наше здание. Там есть вывеска! До скорого! – и в трубке воцарилась тишина.

Никаких препятствий. Никакого обсуждения. Никакого «мы перезвоним вам, если решим, что вы нам подходите». Просто – приходи. Приходи прямо сейчас. Приходи какая есть. Через считаные минуты я выбежала из дома, повернула у магазина «Си-Таун» и вскоре уже шла по длинному коридору, по обе стороны которого тянулись классы, полные малышей из района Фордэм-роуд; стены были сплошь покрыты детскими рисунками на темы осенних листьев.

* * *

– Вы можете вставить нас в ту штуку, о которой все говорят? – это был один из первых вопросов, которые она мне задала. Я шла по пятам за сестрой Маргарет, которая показывала мне классные комнаты – там доставали закуски из ярких ланчбоксов и выпутывали сэндвичи из оберточной фольги.

– В ту штуку?.. – переспросила я.

– Ну да, где люди общаются. Какая-то штука в компьютере. Вы же ладите с компьютерами, верно?

– Вы имеете в виду Фейсбук? – догадалась я.

– Да! Вот именно! Все постоянно твердят мне, что нам это необходимо.

– Да, – уверенно ответила я. – Конечно, это я сделать могу.

И она тут же повела меня в свой кабинет, знакомиться с двумя другими женщинами, которые работали в офисе детского сада.

– Сандра! Шелли! Вы должны познакомиться с нашей новой девочкой-волонтером. Она некоторое время поработает с нами!

Они освободили для меня место. Выделили мне стол. Опять возникло то же чувство – чувство принадлежности. Чувство, что ты желанна – такая, какая есть.

Маленькие руки

Нью-Йорк навсегда останется моим и не моим городом. Полагаю, я буду жить в этом непримиримом противоречии, пока мои волосы не поседеют и не выпадут. Я никогда не бываю достаточно спокойна, чтобы неподвижно высидеть ежедневную дорогу на работу и с работы. Я из тех, кому нужно постоянно что-то делать, а это не слишком хорошо вписывается в поведение обычных нью-йоркских пассажиров. Все время, что я жила в Нью-Йорке, я пыталась завязывать разговоры. Мне хотелось расплющить слово «незнакомец» кувалдой. Вот чего не знали обо мне люди, которые ехали вместе со мной в подземке: я нашла способ еще долго носить их с собой после нашего расставания. Я думала о них, пока мы сидели рядом. Я вписывала их в письма.

Я всегда была такой. Я наблюдатель по натуре. Или просто слишком неравнодушная. Не знаю, в чем именно дело, но я наблюдала за бездомным, выступавшим с речью все тридцать секунд, что он шел по вагону. Я не отводила глаз от откровенно неряшливой полуодетой женщины, воинственной и бессвязно бормочущей, и никак не могла понять, почему никто не желает оторваться от книги, чтобы посмотреть на нее.

Мои глаза метались по вагону, нарезая круги вокруг всех деталей, таких неприметных, что их легко упустить. Вот двое, которые ссорились в углу вагона, пытаясь не повысить голос громче приглушенного шепота. Он – отстраненный. Она – побежденная. Женщина, крепко обнимающая ребенка, прижимающая его к себе при каждой остановке. Ребенок в пушистой шубке оказывался все ближе и ближе к ее груди. Она была такой настороженной. Такой тихой. И продолжала то и дело целовать малыша в лобик и притягивать к себе, словно говоря: «Подожди, не перерастай меня пока, пожалуйста!» Девушка напротив меня, перепробовавшая все способы прогнать дремоту. Я не могла не смотреть, как она кладет ногу на ногу, то левую на правую, то правую на левую.

В них не было ничего особенно интересного – ни в этой девушке, ни в той молодой матери, ни в ссорящейся парочке; но глаза мои фиксировались на всех трех сюжетных линиях. Я гадала, что могла бы сказать им, если бы представился шанс. Я прикарманивала незнакомцев, укладывала их в свою память, одного за другим. Они становились ближе ко мне во всех тех отношениях, в которых они казались обычными людьми, во всех моментах, в которых они были похожи на меня. И мне каким-то образом удавалось думать, что мы здесь – все вместе, в этом поезде номер 4, едущем к центру города. Пока поезд шел все вперед и вперед, я выбирала из толпы несколько человек и представляла себе, каково бы это было – поговорить с ними, узнать их страхи и задать им простой вопрос: Как твои дела?

«Как у тебя сегодня дела? Правда! Расскажи, расскажи мне. Светло ли у тебя на сердце? Легко ли было встать нынче утром с постели? Наполнены ли твои легкие радостным предвкушением – или уже довольно долго жизнь кажется тебе чуточку серой?» Может быть, от того, чтобы не чувствовать себя сегодня одинокими, всех нас отделяет лишь одно «как дела?».

Мне нужен был способ сказать любому человеку, с которым я не была знакома: «Эй, может быть, наши колени никогда не соприкоснутся, может быть, мы никогда не углубимся в политическую дискуссию в дешевом баре в Бруклине, но, может быть, тебе нужно знать, что на свете есть кто-кто еще. И у этого кого-то тоже имеются трудности. И этот кто-то желает тебе самого лучшего. И громко подбадривает тебя, пусть даже ты и не видишь вскинутых в воздух кулаков».

Я хотела делать что-нибудь кроме того, что я делала, когда садилась в поезд в окружении других незнакомцев, – то есть вытаскивала телефон и притворялась, что я не здесь, а где-то в другом месте.

Телефон стал способом отгораживаться от окружающих, оставаться в своем собственном пространстве, со своим собственным разговором и своим собственным шумом. По правде говоря, мне становилось еще более одиноко от сознания, что я нахожусь где-то, окруженная людьми, имена которых я могла бы с такой легкостью узнать. Что я сама – просто один человек среди тысяч, который предпочитает то, что происходит на экране, гладенькой белой коробочке с надкусанным серебряным яблочком на задней панели. Я то и дело вытаскивала его, чтобы снова прокручивать ленту, ни на что конкретно не глядя, просто надеясь казаться в этот момент важной, или нужной, или желанной.

Я притворялась, что набираю чей-то номер, и прикладывала телефон к уху.

– Алло!

В трубке – молчание.

– А, это ты, привет! Как у тебя сегодня день?

Молчание.

– Отлично! Да! Давай так и сделаем!

Снова молчание.

– Прекрасно! Полседьмого – супер. Мне нравится этот маленький винный бар… Ага… До скорого!

Я приглашала себя в разные места. Я смеялась ничьим шуткам. Я делала вид, что кто-то где-то ждет меня.

* * *

Я проводила добрую долю своих дней в поезде, поскольку жизнь моя разделилась ровно пополам. Половину недели я была среди дошкольников, становясь постепенно экспертом в рассказывании историй и расшифровке воплей четырехлеток. Остальную часть недели я отдавала работе представителя негосударственной организации при ООН, где точно так же рассказывались истории и расшифровывались вопли, хоть в совершенно иной манере.

В те дни, что я проводила в детском саду, я всегда оказывалась там, где была нужна сестре Маргарет. Однажды утром я заменяла заболевшую помощницу преподавателя. Согнав детей в кружок на полу, я уселась поодаль, у стены класса, и наблюдала, как все они учатся произносить звук «с-с-с», который шипел и пресмыкался, точно змеи, прихлебывающие смузи. Возле меня присела другая учительница. Она не произносила ни слова. Руки ее были скрещены на груди. Я из тех, кому всегда трудно терпеть неловкое молчание, оказываясь рядом с другим человеком, поэтому я попыталась взломать лед.

– Я так устала! – проговорила я. Это была единственная фраза, которую мне удалось придумать, чтобы начать разговор с женщиной.

Она повернула голову, чтобы посмотреть мне в лицо. Смерила меня взглядом. Потом еще раз.

– Милочка, вы ни малейшего представления не имеете о том, как выглядит усталость.

Ее глаза не отпускали меня еще несколько секунд, а потом она заново переплела руки на груди и стала смотреть в пространство прямо перед собой. Шипение продолжало танцевать по комнате.

С-с-с…С-с-с…С-с-с…

Я уставилась на собственные туфли и поглубже засунула руки в свободные карманы платья, сразу же пожалев о своем решении заговорить. Я не хотела оскорбить ее. Я пыталась только найти какую-то общую почву. До конца занятия я больше не сказала ни слова. Когда пора было строить детей в шеренгу и вести их в туалет, я старалась издавать как можно меньше звуков.

* * *

Однако эта женщина была права: я ничего не знала об усталости. Для меня усталостью был не восьмичасовой рабочий день, а бурный уикэнд, заполненный вечеринками и свиданиями за кофе. Я ничего не знала о мире, внутри которого оказалась, о людях, с которыми ежедневно здоровалась, о том, где они были, что делали и как все это складывалось в их истинную усталость.

Я пишу это, по-прежнему зная, что не понимаю ту ползучую бедность, которую видела в своем районе. Ни в коем случае не хочу выдавать себя за эксперта в этой области. Я жила посреди района, который был одним из беднейших избирательных округов США – и при этом находился всего в нескольких станциях подземки от богатейшего округа. Я вступила в свой волонтерский год в то время, когда газеты писали, что Бронкс – поле битвы, на котором люди возобновляют борьбу за прожиточный минимум.

Хотя наши стипендии составляли всего 25 долларов в неделю, я быстро осознала разницу между нами и нашими соседями. Я наблюдала ее каждую среду по утрам, когда за дверями иммиграционного центра выстраивалась очередь. Эта вереница людей с тележками была плотной и уже к половине восьмого извивалась, уходя вдаль мимо нашей двери. Жители района по средам становились в эту очередь, чтобы получить коробку с продуктами со склада, располагавшегося в подвале церкви. Как бы холодно ни было на улице, по появлению этой очереди можно было проверять часы. Проходя мимо, я не могла смотреть в лицо стоящим в ней. Я опускала голову и затыкала уши наушниками. Они были не просто людьми, они не были незнакомцами. Они были моими ближними. И я не знала, как им помочь.

Я хотела сделать вид, что между нами нет разницы. Но она была. В экономическом смысле и в том смысле, что мне была дарована жизнь с другими возможностями. Я училась в лучшей школьной системе. В детстве в мой распорядок дня входили гимнастика, танцы и школьный ученический совет. Я имела привилегию учиться в частном католическом колледже. И хотя над моей головой нависал долг по студенческим кредитам в 50 000 долларов, я могла позволить себе эти кредиты. Мои родители обладали достаточно стабильным экономическим положением, чтобы стать созаемщиками. Мне повезло, и я понимала, что такое «везение» не способно ничего исправить.

* * *

До этого момента, полагаю, я была в основном окружена тем, что могла исправить. Обстоятельствами, которые я могла изменить. Часть меня, ответственная за планирование и исправление, всегда думала, что я могу улучшить положение. Это был единственный известный мне способ врачевать все раны. Тебе грустно? Составь маркированный список. Ты растеряна? Создай систему. Я полагала, что на каждую проблему и душевную травму найдется какая-нибудь система, которая только и ждет за углом, чтобы ее обнаружили.

Моя мама всегда говорит, что не знает, откуда я такая взялась. Откуда я понабралась всех этих правил и потребности все исправлять. Это главный момент, в котором мы с ней расходимся. В то время как я стремлюсь быть всем для каждого, она просто живет. Она не ограничивает себя. И нередко посматривает на меня как на дикую кошку, потому что побаивается меня и того, как я врачую мир системами.

Помню, после первого в моей жизни расставания с любовью, когда я училась на первом курсе колледжа, она проделала на машине путь в три часа, чтобы забрать меня из студенческой общаги. Он и я – мы были вместе почти четыре года. Для восемнадцатилетней девушки это подобно концу света. Мы с матерью сели, как утонченные дамы, за столик в гриль-баре «Эпплбиз» в Оберне, штат Массачусетс, и я сказала ей, что составлю список, своего рода систему, включающую все способы, которыми я буду преодолевать случившееся и становиться сильнее.

– А можно просто погрустить – и не составлять никакой системы, – тихо сказала она. – Может быть, просто съесть кусок торта и поплакать, если нужно.

Мама в тот вечер легла на пол и слушала, как я скулю и то и дело проверяю телефон – не звонил ли. Она не спала всю ночь. На самом деле нет никакого смысла писать эту последнюю строчку, но, мне кажется, она слишком прекрасна, чтобы ее выбросить.

* * *

Никакая система на этот раз не помогала. Я просто чувствовала себя неадекватной.

Если быть абсолютно честной, то это единственное слово, которое я использовала бы для описания того, что я испытывала большую часть дней, садясь за свой письменный стол в Манхэттене. Неадекватность.

Мне стоило просидеть за этим столом всего пять минут – достаточно, чтобы полностью загрузился компьютер и открылась почта, – и все уродливые мыслишки гурьбой высыпали из своих потайных местечек. Это было как тот эпизод из «Волшебника страны Оз», в котором Глинда уговаривает всех коротышек выйти из-за деревьев и из их маленьких хижин. Вот только мои коротышки вполне могли бы быть вооружены копьями и носить маски Ганнибала Лектера, потому что ни одна из этих уродливых мыслей не пыталась подтолкнуть меня вперед ни по какой дороге из желтого кирпича. Это были того рода мысли, которые, если предаваться им слишком долго, перевернут вверх тормашками весь твой день.

Да чем ты вообще таким занимаешься? Всегда все начиналось с этой мысли. Ты действительно думаешь, что можешь на что-то повлиять? Оглянись, девочка, ты не делаешь ничего такого, что имело бы смысл.

Коротышки-каннибалы сжимали кольцо, их толпа становилась гуще, и я пыталась отвлечь себя напряженным трудом. Ты хочешь делать что-то действительно важное? Очень мило! Ну и как успехи? Кажется, их нет. Пожалуй, тебе просто следовало бы сдаться. Ты дура. Ты недостаточно хороша.

Эти мысли были безжалостны. И они были всегда. Если и имелось какое-то средство прогнать их или затолкать в угол, то я этого средства не знала. Проведя всего час за письменным столом, я могла бы рассказать тебе, в чем причина того, что многие люди никогда ничего не делают, или никогда не путешествуют, или не переезжают в места, где всегда хотели жить, или не занимаются тем делом, о котором всегда говорят. Причина эта редко сводится к тому, что другие в них не верят. Думаю, мы сами и есть злейшие враги всех тех вещей, которых по-настоящему хотим в своей жизни. Мы в совершенстве умеем ежедневно и круглосуточно твердить себе гнусную ложь. Ты ничего не стоишь. Ты уродлива. Ты неадекватна.

Вернемся на минутку к этому слову. Неадекватность. Не думаю, чтобы я когда-нибудь предвидела, что буду столь остро ощущать эту эмоцию. Никто на свете не вступает в новую главу своей жизни с мыслью: Возможно, это как раз та глава, в которой я буду чувствовать себя совершенно неадекватным. Это даже не слишком распространенное слово. Но все окружавшее меня – проблемы, случавшиеся в ООН, сокращения бюджета в общественном центре, – все эти события, и глобальные, и национальные, и промежуточные, оставляли меня наедине с ощущением, что я никому не могу помочь.

Не помню, действительно ли нам обещали, что в этом волонтерском году будет своего рода «медовый месяц», или я просто придумала это, чтобы утешить себя, когда период «медовости» завершился. В любом случае он пришел и ушел. Быстро. Немилосердно. Нью-Йорк по-прежнему оставался Нью-Йорком – навязчиво прекрасным. Красивые парни по-прежнему ездили в подземке. Нищие по-прежнему просили милостыню. Ничто в мире на самом деле не изменилось, кроме моей собственной точки зрения – а она рассыпалась на кусочки. И, думаю, я утратила изрядную долю надежды, потому что мир был таким надломленным, а я не могла от него отвернуться.

* * *

Мы с моими соседями-волонтерами однажды утром решили побывать в одной из церквей Бронкса. Это было после того, как я истощила все свои силы, мародерствуя на книжных полках секций самопомощи всех книжных магазинов, какие сумела найти в Бронксе.

Библиотеки – это выигрышный лотерейный билет, когда ради поисков себя не можешь тратить деньги или сесть в самолет, чтобы лететь за приключениями. Я взяла из библиотеки чуть ли не десяток книг из серии «Помоги себе сам». Женщина у абонементного стола пропустила их через проверочный аппарат с выражением смятения на лице. Полагаю, у меня было бы точно такое же выражение, если бы я увидела, как какая-то девушка выбирает себе девять книжек, в заглавии каждой из которых есть слова «измени свою жизнь». Красные флажки. Большие, пылающие.

Я, право, благодарна за то, что Хуан-парикмахер так и не подошел ко мне в тот день, когда я выронила все эти «Измени свое отношение», «Измени мир» и «Измени свою жизнь» и они рассыпались по веранде. Тогда я была бы вынуждена сказать ему, что собираюсь научиться быть полной и цельной, одновременно смеясь вместе со своим внутренним ребенком, при этом учась сжимать жировые складки на своих бедрах со страстной одержимостью и оставаться своим собственным источником света. Он, пожалуй, посмотрел бы на меня косо и спросил, почему это я пытаюсь наладить свою жизнь, читая книжки.

Эти книги меня разочаровали. Если тебе интересно, мне нужен был какой-то важный секрет, пошаговый процесс, который мог бы действительно решить мои проблемы. Я уверена, что некоторым людям это помогает, но у меня книги по самопомощи лишь вызвали жуткое ощущение крайнего одиночества. Всякий раз, раскрывая очередную книгу, я не знала, как справиться со вселенной, а вселенная казалась мне такой безликой! Совсем не того рода штукой, к которой можно прижаться лбом, чтобы вглядеться сквозь стекло и увидеть, где твое место в этом хаосе.

Догадываюсь, я была слишком молода, чтобы осознать, что нам не всегда удается обрести контроль над жизнью. Иногда для того, чтобы научиться быть лучшей версией самой себя, нужно долго плюхать по грязи. Никакой красоты. Никакого ритма. Никаких «шаг за шагом» или внятных рецептов. Просто грязь.

Попробовать зайти в эту церковь было моей идеей. Я дала матери обещание, что, пока буду в Бронксе, попробую поднять камень (или что-то в этом роде) и попытаюсь найти Бога. Эта церковь была всего в полумиле от нашей съемной квартиры. Маленькая, простенькая, стоявшая в ряду кирпичных строений, она была похожа на классическую церковь с белой колоколенкой – из тех, что можно увидеть в кино.

Мы тихо вошли внутрь. Прихожане уже заполнили помещение, обнимаясь при встрече, будто по нескольку лет не виделись. Слышались ахи и охи. И приветствия. Люди, которых ты едва знала на прошлой неделе, касались твоего плеча и говорили: «Я буду молиться за тебя», – и говорили это от чистого сердца. Всю неделю они действительно поминали тебя в своих вечерних шептаниях.

Это было то, что я предпочитаю называть «церковью, которая бывает не только по воскресеньям». Это была истинная вера в то, что Бог не просто является в воскресенье и истаивает к утру вторника. То, как они говорили о Боге и включали Его в свои разговоры, заставляло меня гадать, что же я такое упускаю. Их разговоры звучали так, будто они усаживаются поболтать с Богом каждое утро. Я же всегда умела только составлять список пожеланий – длинный, как список рождественских подарков, – а потом ныть всю неделю, если Бог не «являлся», чтобы дать мне то, о чем я просила.

Перед началом богослужения люди проходили мимо нас, пожимали нам руки и спрашивали, что привело нас в их маленькую церковь, в их маленькую общину. Были и такие, кто, не тратя время на рукопожатие, сразу переходил к объятиям, широко разводя руки и призывая прийти к ним. Казалось, их объятия поглощают меня, каждое – на одну крохотную вечность. Я вздрагивала, когда они притягивали меня к себе. Вздрагивала, когда отпускали и возвращались к разговору с другими людьми. Я не могла не ревновать, когда они отпускали меня и отходили в сторону. Как ни странно, мне хотелось быть одной из тех, по кому они успели соскучиться с прошлой недели.

* * *

Люди пели. Ноги притопывали. Ладони вздымались волнами и хлопали. И к потолку неслись возгласы – «Иисус Христос!», «Аллилуйя!» – словно сам Иисус устраивал частную вечеринку под шпилем. Все устремлялось вверх и пело в унисон. Казалось, сами стены маленького здания вот-вот раздадутся под напором этого ликования. Если бы радость могла выбивать окна, а «аллилуйя» – проламывать половицы, к полудню от этой церкви не осталось бы камня на камне.

Одна женщина неистово размахивала в воздухе желтым флагом, ходя туда-сюда по рядам. Другая пала на колени, воздевая руки; по щекам ее струились слезы. Люди вопили, задрав лица кверху, на разных языках. Зрелище было заразительным.

Празднество захлестнуло меня и втянуло внутрь. В меня врывались всевозможные эмоции. Я вцепилась в спинку скамьи, чувствуя себя пьяной и одурманенной радостью, которая омывала меня с ног до головы, со всех сторон. Бог таким не бывает, думала я. Бог – это начальник. Власть. Диктатор.

Он любил нас небезусловной любовью. Он был сплетником, у которого всегда находилось, что сказать о том, где и как я поступила неправильно. Он рисовал галочки против моего имени на своей грифельной доске на небесах. Он обрывал крылатые лепестки с ромашек: «Люблю, не люблю…» Я упрощала Его донельзя. Я рядила Его в сомнения. Я накидывала на плечи Бога мантию с оттенком осуждения. Я думала, что Он – гневное существо, восседающее на облаках, бросающееся молниями и, топая ногами, мечущееся по бару с воплями: «ГР-Р-Р-Р-Е-Е-Е-ШНИКИ!!!» Он был тем чуваком, который портит вечеринку, а не тем, кто ее начал.

С каким таким Богом встречались и общались эти люди? На каком таком ином участке небес все они так неистово веселились? Я тоже хотела кусочек их небес. Если это небеса, то мне тоже хотелось их кусочек.

Музыка гремела по всей церкви. Я дотронулась до щек и заметила, что плачу. Эмоции, которым я не ведала названия, скакали по всем моим внутренностям. Я была голодна. Но это был иной, необычный вид голода. Я была одинока. Я завидовала окружавшим меня людям, завидовала тому, что у них было. Тому, с какой легкостью все они держались за руки. Они так беззаветно полагались друг на друга. И вот она я – всегда желавшая остановить чужую нищету, или прикоснуться к чужой нищете, или познать чужую нищету – и даже не знающая, как признать свою собственную. Я не знала, как признать, что мне чего-то не хватает.

Тебе знаком тот момент, когда уже достанешь всю мякоть и слизистые внутренности из тыквы, перед тем как вырезать в ней рот и превратить в фонарь для Хэллоуина? Вот точно такое же было ощущение – только вместо тыквенной мякоти были мои кишки и моя истина. Но даже в тыквенной мякоти всегда ждут наготове семена. Ждут, когда обратят внимание на то, чем они могут стать, если их правильно прорастить.

Я была упрямицей, которая вступила в этот год с мыслью, что будет кому-то «помогать». Но в этой церкви, когда что-то раздирало мое нутро, я осознала, что это мне нужна помощь. Это мне будут помогать в течение этого года. Как я и говорила, во мне были небезнадежные семена.

* * *

Однажды днем, через пару недель после того, как я начала работать у сестры Маргарет, она повезла меня с собой на другой конец города, на встречу, посвященную подаче заявок на гранты. Она хотела, чтобы центр начал процедуру подачи заявок на некоторые гранты в попытках получить дополнительное финансирование, и я предложила помочь с заполнением бланков. Честно говоря, я ни малейшего понятия не имела, как подавать заявки на гранты, но была готова взяться за любую работу. В те дни я на все отвечала «да». Да, я буду присутствовать на встрече. Да, я это выясню. Да, я буду делать что угодно, если вы просто пообещаете занять меня работой.

Во время встречи я пыталась сосредоточиться на выступлениях, но мне не была знакома и половина терминов, которыми выстреливала в нас женщина-оратор. Я лишь таскала выставленные принимающей стороной на стол печеньица, выковыривала из середины шоколадные кусочки и выкладывала их горкой на лежавшую передо мной салфетку. Мой взгляд метался от одного присутствующего к другому (все они подавали заявки на одни и те же гранты), а потом обратно на сестру Маргарет, которая листала толстую кипу документов, врученных нам при входе. Если ее и одолевало беспокойство, по ней этого никак нельзя было сказать.

Я ничем не могу помочь в этой ситуации, думала я. Я не знаю, как ей помочь. Как я жалела, что у меня нет готового ответа на все эти сокращения бюджета и уменьшение финансирования! Как бы мне хотелось, чтобы существовала более совершенная система! Единственное, что я могла делать, – это сидеть, уставившись на собственные коленки и думая о ничтожности собственных рук. Я чувствовала себя беспомощной. Я слишком многого не понимала.

Вспоминая все это, я желаю каждому испытывать в жизни такие моменты: моменты, когда осознаешь, что твои руки так невероятно малы, а мир так невозможно велик. И эти два факта никак не складываются. Может быть, признание ничтожности собственных рук – самый первый шаг на пути к изменению чего бы то ни было.

* * *

Кстати, о маленьких руках. Я обнаружила, что влюбляюсь в них – во все двадцать шесть пар. Вместо того чтобы продолжать дрейфовать из класса в класс, помогая там, где нужна была помощь, я стала подолгу задерживаться в одном из них, рядом с помощницей, которую все называли «миз Шерил». С самого начала нашей совместной работы я была уверена, что не нравлюсь ей. С детьми она была строга и серьезна. Я старалась, не путаясь у нее под ногами, виться вокруг и пыталась вести себя так, будто знаю, как функционирует группа. Но потом она позволила мне читать с детьми по утрам. Я нашла себе место рядом с ней, когда мы каждый день выводили детей в парк на прогулку.

Благодаря рутинным ритуалам подачи завтрака и расстилания простынь с Суперменами и принцессами поверх ярко-голубых матрасиков на полу перед «тихим часом» между нами стали формироваться какие-никакие отношения. Первые несколько недель она именовала меня «салагой», но «салага» постепенно видоизменилась в «девочку», а «девочка» трансформировалась в «маму». Мне очень нравилось, когда она называла меня «мамой», потому что я сама обзывала себя целой кучей мерзких кличек, когда готовилась ко сну по вечерам. Но я возвращалась в центр утро за утром, а она продолжала называть меня «мамой». В то время я этого не знала, но это была благодать. «Мама» – лучшее известное мне определение благодати.

Наши отношения развивались в нечто незаменимое – вот так-то. Они раскрывались, и мы становились чем-то друг для друга, сидя на лилипутских стульчиках и плетя фенечки из ярко окрашенных бусин и черных ершиков для чистки курительных трубок. Я постепенно выяснила, что в миз Шерил больше нежности, чем серьезности. Она нежна, но у нее есть свой голос. И она первая указала, что у меня-то своего голоса нет.

– Ты мышь, – говорила она мне. – Я подожду того дня, когда ты перестанешь быть мышью.

Вот такая она была честная.

* * *

Я продолжала приходить к миз Шерил и детям. Я находила способы проводить с ними все больше и больше времени. Иногда, когда на день у меня бывала запланирована встреча в ООН, я приходила в центр пораньше, чтобы позавтракать вместе с детьми. Даже привычная задача – открывать банки с хлопьями – рядом с Шерил была ритуалом, которого я ждала с нетерпением. Пусть это звучит банально, но мне нравилось быть нужной. Мне нравилось играть роль, в силу которой, если ты ненадолго уходишь, по возвращении тебя будут ждать картинки и маленькие безделушки. Я даже не пытаюсь говорить это как эгоистка. Я просто хочу быть нужной. Я хочу быть таким человеком, по которому можно скучать, если что-то произошло и жизнь изменилась, а меня больше нет рядом.

* * *

Мне нравится думать, что мое сердце претерпело того же рода трансформацию, какая произошла с Гринчем в тот момент, когда он слышит, как все ктовичи хором распевают во все горло.[13] Оно раздулось. И выросло. И у меня стали появляться странные материнские чувства всякий раз, когда очередной крохотный человечек в ярко-голубой футболке и леопардовых леггинсах называл меня «мисс Ханной». Я была по уши влюблена в каждого из них. В Джоэля, «горе луковое». В Ярелис, нарушительницу спокойствия. В Изис, нахалку. Несмотря на свои небольшие размеры, они были маленькими фейерверками, и оптимистами, и ябедами, и тиранами. И хотя меня расстраивало то, что их маленькие мозги забывали все, чему я научила их накануне, мне нравилось наблюдать, как они заучивают буквы алфавита. Мне нравилось, как хорошие манеры постепенно пристают к ним, проявляясь в разговорах, и как они учатся говорить «пожалуйста» и «спасибо». Мне нравилось, как они плачут над самыми странными вещами, и ты пытаешься обнимать их, всхлипывающих, но голоса их так гнусавы, а речи перебиваются таким количеством вздохов, что никак не понять, что же довело их до слез. И еще мне нравилось, что спустя пять минут от слезливости не оставалось и следа. Она к ним не прилипала. Она не держалась. Она не преследовала малышей день-деньской. Они мгновенно приходили в себя, и я восхищалась ими за это.

Иногда лучшей частью моего дня было присутствие на встрече в ООН, посвященной проблемам голода или образования для девочек. Но по большей части лучший момент в моем дне наступал сразу после того, как я выливала 26 одинаковых порций антисептического лосьона для рук в самые крохотные на свете ладошки и бегом вела детей в класс после перерыва на посещение туалета. Мы включали музыку и танцевали. Звуки голоса Джастина Бибера заполняли комнату. Хор детских голосов, подпевающих «Детка, детка, детка», с легкостью стал саундтреком моей жизни.

* * *

– Мы будем делать сэндвич, – сказала маленькая девочка, принеся ведерко, полное пластиковых формочек самых разных цветов. Она носила ярко-зеленые очки в толстой оправе. Ее глазенки под линзами выпучивались, как у жука. Она была самой маленькой в классе, зато ее грубоватым смехом было пересыпано все, что она говорила и к чему прикасалась.

Она погрузила в ведерко пухлые смуглые ладошки и начала доставать формочки. Красные овальные. Голубые шестиугольные. Круглые зеленые.

– У нас есть сы-ыр, – приговаривала она, протягивая мне квадратик, который, как мы решили, понарошку будет светло-голубым американским сыром. Потом желтую треугольную ветчину. Прямоугольную зеленую курицу оттенка весенней травы.

– Спасибо! – восклицала я с каждым новым слоем, который она выкладывала на мой «сэндвич». В чаше из моих ладоней лежал колоссальный сэндвич, переливавшийся всеми красками всех мыслимых геометрических форм. Она заливисто хохотала всякий раз, как я произносила это слово и делала вид, что с жадностью поедаю все это великолепие.

– Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Она заливалась смехом, и я чувствовала, как он вонзается в разные части моего тела и души, точно шрапнель.

Именно в эти простые моменты, которые не требуют внимания и не выставляют себя напоказ, мне хотелось уметь искренне произнести это слово: Спасибо. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Я хотела в него верить. Я хотела быть благодарной. Я хотела помнить, что у меня есть те блага, которые мне следовало бы пересчитывать почаще.

Я считала их. Это помогало мне чувствовать себя ближе к Селии и к спискам, которые мы писали и передавали друг другу туда-сюда на клочках бумаги в колледже и оставляли в почтовых ящиках. Мы называли эти списки «тридцатью причинами», и они стали нашей традицией.

Когда одна из нас принималась жаловаться или выпадал неудачный день, другая, как правило, отвечала: «Составь список… возьми листок бумаги и составь список тридцати причин быть благодарной. Не останавливайся на тридцати, если их больше». И сразу же в ответ начинала пригоршнями литься благодарность. Мы составляли список за списком, отгоняя мерзкое ощущение, что блага, которые у нас есть, могут быть недостаточно хороши. Этих благ было полным-полно. И простой список мог нам это продемонстрировать.

Сидя на веранде после завершения дневных трудов, я пересчитывала свои блага в красном дневнике, который отправлялся почтой к Селии, стараясь просто фокусироваться на всем хорошем, что меня окружало.

1. Я жива и здорова.

2. Кофе «Моти» за 60 центов.

3. Моя веранда.

4. Желтые ленточки (только что мимо прошла девочка с такой лентой в волосах).

5. Симпатичные парикмахеры…

Я считала, и это был мой способ освободиться от тревоги. Я считала, чтобы убедить себя, что одиночество нереально, что контакт есть и что нет ничего страшного в том, что у тебя маленькие руки и ты понятия не имеешь, что с ними делать.

Примерочные

В середине сентября я встретилась с Джессикой, подругой по колледжу. Мы получили дипломы в один год. Теперь она жила в Бруклине и работала в театральной компании. Она предложила пойти на футбольный матч в Фордемском университете, расположенном всего в миле от дома, где я жила. Наша альма-матер в те выходные играла против местных «Рэмз», и было более чем вероятно, что там окажется кто-нибудь из знакомых.

– Это глупо, что я по нему скучаю? – спросила я.

– По колледжу?

– Ага. У меня все время такое чувство, что мы вернемся туда, или что-то в этом роде, – пояснила я.

Мы посмотрели только полтайма, а потом решили, что уйдем с игры и погуляем по кампусу. Воздух в тот день дышал свежестью. Сентябрь несет с собой аромат новизны, от которого у меня такое чувство, будто мне подарили бесплатный ремонт.

Интересно, подумала я, у Селии такое же ощущение, как у меня? Словно колледж со мной расстался. Словно я была кем-то, пока не перестала чувствовать себя кем-то. Полагаю, в этом смысле все расставания похожи друг на друга: либо живешь в прошлом, состоящем из старых толстовок и вопросов, на которые не можешь найти ответ, – либо отказываешься определять себя тем, что уже переросла.

Мы добрались до библиотеки Фордема. Поднялись по лестнице на второй этаж и двинулись к большим стеклянным окнам, выходящим на кампус.

– Ты думала, что так все будет? – спросила она, когда мы плюхнулись в два мягких кресла лицом к окну. Я болтала ногами, перекинув их через подлокотник.

Я сразу же знала ответ: нет. Было такое ощущение, будто всю мою жизнь периодически ставят на паузу. В то время как другие мои друзья где-то там получали зарплаты и начинали пробивать бреши в броне своих студенческих кредитов, мне казалось, будто я играю в ролевую игру посреди Бронкса.

– И да, и нет, – ответила я ей. – Я имею в виду, не то чтобы я на самом деле думала, что перееду в Нью-Йорк и все будет идеально. Так же как я на самом деле не рассчитывала, мол, вот приеду сюда и тут же встречу свою любовь в кофейне или еще что-то в этом роде.

– Я читала твой пост в блоге, – сообщила она.

– Мой пост?

– Тот, где ты писала о встрече со своей любовью в кофейне.

Я почти забыла, что все то время, когда я получала первые впечатления от Нью-Йорка, люди следили за этим путешествием на своих компьютерных мониторах.

Я начала писать в блог девять месяцев назад, на последнем курсе колледжа. Я считала себя очень умной, когда создала этот блог и назвала его фразой «Так просто». Он был рожден двадцатилетней версией меня, которая думала, что на все в этой жизни можно повязать большой белый бант. Это была моя главная сегодняшняя претензия к той девчонке, которая завела этот блог. Я думала, что, если бы было возможно, я усадила бы за стол более юную свою версию и спросила ее: «Ну, девчонка, че за дела? С чего ты такая счастливая? Почему все должно заканчиваться так поэтично?»

Вероятно, она просто пожала бы плечами и дала мне очень простой ответ: «Потому что ты не позволяешь мне углубляться. Ты не позволяешь мне писать ничего, кроме красивых историй, от которых у читателей ощущение, будто они чапают по блевотине единорога, держа в руках корзиночки с капкейками».

И она была бы права. Я привыкла редактировать. Я отлично умела фильтровать. И только опубликовав рассказ о своих отношениях с отцом, я поняла истину: жизнь не так уж и проста.

Я писала о том, как стыдилась в детстве его занятия: он был городским мусорщиком. Как я годами носила в себе этот стыд и исключала отца из своей жизни, потому что жалела, что у него нет какой-нибудь достойной работы. У меня дрожали руки, когда я писала о самой яркой отличительной черте моего отца – о его мозолистых руках. Я росла с убежденностью, что это просто грязные руки, но теперь я знаю, что они были символом жертвенности. Этот пост был моей попыткой загладить свою вину за тот день, когда мать подошла ко мне в кухне, где я выгружала посуду из посудомоечной машины, и сказала: «Ты разбиваешь ему сердце. Ты разбиваешь сердце лучшего человека, какого тебе доведется знать в своей жизни». Это было мирное предложение попросить прощения за зону военных действий, которую я создавала все те годы, когда лгала о том, кто такой мой отец и чем он зарабатывает на жизнь, – а он об этом даже не знал.

Я опубликовала тот рассказ. И декан моего факультета прислал мне письмо с сообщением, что, прочтя его, он сел за кухонный стол, и плакал, и рассказал своей жене все то, чего он никогда никому не рассказывал о собственном отце – «синем воротничке». А мой отец – он никогда и ничем не гордился больше, чем этим рассказом. Он распечатал его копии и раздавал их направо и налево.

Вскоре после публикации этого поста я изменила название блога и перестала прятаться за красивыми словами. Я узнала, что уязвимость напоминает русскую матрешку, которая становится все меньше и меньше по мере того, как откручиваешь верхнюю часть и вытаскиваешь следующую куколку. Под конец в руках остается самая крохотная, капельная куколка. Больше нет слоев, которые нужно снимать. Ничего не остается, кроме сюрприза – сюрприза, когда обнаруживаешь, что самая крохотная куколка одновременно самая цельная из них всех. Она не прячется внутри самой себя.

Когда я стала уязвимой, я начала формировать сообщество читателей моего блога. Это было, как будто мы все вместе шли по Орегонской тропе,[14] вот только никто из моих читателей не умирал от дизентерии. Я начала рассуждать об Эмили, и Стивене Ко, и Чейзе, и обо всех остальных людях, с которыми никогда не была знакома в реальной жизни, но которые были моими блог-приятелями. И выяснила, что на самом деле Интернет – всего лишь тонкая завеса между нами. Иногда всего один комментарий в блоге отделяет тебя от знакомства с лучшим другом или встречи с любовью.

* * *

Вернемся к Джессике и к любви в кофейне.

– Знаешь, – сказала она тихо, – думаю, ты таки влюбишься в этой кофейне. – Она помолчала. – Но вряд ли это случится так, как ты ожидаешь. Наверное, это будет мысль, какая-то идея, которая у тебя появится. Ты влюбишься в нее в этой кофейне. И твоя жизнь сразу же изменится.

* * *

Я думала, что буду той девушкой, что вечно носит красную шапочку и стоит одна на перроне в ожидании поезда, улыбаясь совершенно беспричинно и заставляя всех окружающих думать, что она полна тайн. Что-то вроде Делии – девушки из Нью-Йорка, у которой был бойфренд с гитарой, написавший такие строчки: «Таймс-сквер не может сиять ярче, чем ты». Я всегда думала, что Нью-Йорк будет романтичным, как бойфренд, который станет целовать мне руку или бросать камешки в окно, чтобы привлечь мое внимание.

В действительности персонажем, самым близким к бойфренду, кидающемуся камешками в мое окно, был парикмахер Хуан, который стоял на земле тремя этажами ниже со скрещенными на груди руками. Было десять вечера. Мы продолжали обмениваться взглядами через улицу вплоть до того дня, когда он вышел из парикмахерской, представился и вручил мне свою визитку. Я даже не позвонила по номеру, указанному на ней. Я просто прятала ее под матрасом до того вечера, когда он объявился за моим окном. Мои соседи силком выгнали меня на улицу.

– Почему ты мне не позвонила? – спросил он меня, встретив на веранде.

– У меня сложности, – ответила я.

– Со мной?

Я не сразу нашлась с ответом, поэтому выпалила:

– У меня есть бойфренд. И все сложно.

Я лгала Хуану. Прямо в его красивое бородатое лицо – я нагло врала о бойфренде в моем родном городе, которого не существовало в природе.

– А что сложно-то? – переспросил он. – Он что, не видит, что у него есть?

Его ответ вышиб из меня дух. Я плохая. Это был один из тех моментов, когда Бог дает тебе пощечину за ложь – пощечину из доброты других людей.

– Расстояние – это трудно, – промямлила я. Это, по крайней мере, враньем не было. Хуан не спросил, чего мне не хватает или может ли он как-нибудь помочь. Он просто сменил тему.

– Что ты будешь делать, когда закончится этот год? – спросил он. Уверена, он привык видеть, как волонтеры год за годом вселяются в эту квартиру и съезжают из нее.

Я замешкалась с ответом. Я хотела сказать, что мечтаю быть писателем, но мне показалось, что говорить об этом непрактично. Словно заранее готовишь себя к тому, что человек устремит на тебя обеспокоенный взгляд и скажет в ответ: «Ага, значит, ты хочешь жить в подвале родительского дома и питаться китайской лапшой, пока не создашь следующего Гарри Поттера? Какое ответственное решение!» Моя бабушка годами твердила мне, что еще увидит мое имя на книжных корешках. Вот почему я хотела быть писателем – потому что человек, которого я любила, сказал мне, что я смогу им стать. И я бы что угодно сделала, чтобы иметь возможность сказать этому единственному человеку, что она была права, когда верила в меня.

– Я хочу быть писателем, – наконец выговорила я. Я ждала, что он передернется, как от озноба. Мне следовало бы знать, что он этого не сделает. Он просто улыбнулся и сказал, что, на его взгляд, это здорово.

– А ты? Ты всегда мечтал о своей профессии? Ты отлично делаешь свое дело.

О Хуане восторженно говорили все и всегда.

– Это просто работа, – возразил он. – А вообще я всегда хотел быть копом. Вот это было бы реально круто.

– Так будь копом! – Мой голос зазвенел от возбуждения. – Давай пойди и стань копом!

– Эх, может быть, – пожал он плечами. А потом улыбнулся.

– Ты слишком худенькая, – сказал он спустя пару секунд. – Тебе нужно есть больше курицы.

И все, разговор о мечтах на нашей веранде мелькнул и пропал.

Мы еще немного поболтали. Хуан снова вслух пожалел о том, что мой бойфренд (тот, которого я выдумала) – такой растяпа. Через несколько минут я ушла в дом и заперла за собой дверь. Прислонилась к ней затылком и спиной и съехала на пол, где и просидела пару минут в темноте, прежде чем подняться наверх, к своим соседям.

Я задумалась, почему я хочу столь многого. Хуан мог стричь людей и снова стричь людей, и его мечты стать копом могли никогда не превратиться ни во что большее, оставшись просто мечтами. А еще была я. У меня была мечта, осуществления которой я хотела так отчаянно (и всегда об этом говорила): жить в Нью-Йорке. И все же я была несчастлива. И редко говорила за это спасибо. И все время искала пути для бегства. Способы не полностью присутствовать, способы отвлекаться на чужие жизни – жизни людей, которых я знала по старшим классам школы и колледжу, жизни, которые происходили в разных штатах и городах. Я транжирила время, час за часом сравнивая свою жизнь с их жизнью, выкладывая их бок о бок и обводя кружочками то, что казалось мне «не на месте» в моей собственной жизни, как на картинках «Что неверно?» на задней обложке журнала Highlights.

Я не очень-то хорошо помню, что случилось в тот вечер после того, как я поднялась наверх. Что я делала, что говорила. Но однажды заведенный порядок каждый вечер оставался одним и тем же. Вечера сливались в неторопливый, ненарушаемый цикл. Я сжимала в руке телефон и пыталась уснуть. Я прокручивала и прокручивала мысли и изображения, которые публиковали в Интернете другие люди, впитывая их отрывочные впечатления о повседневной жизни, точно старые псалмы, которые читаешь в надежде, что окажешься познана благодаря им.

Я просыпалась наутро и, еще не успев откинуть белое пуховое одеяло, выходила в сеть и смотрела, что я пропустила или упомянула накануне вечером. То, что меня отметили где-нибудь в два часа ночи «лайком» или ретвитом, не могло на самом деле меня насытить. Это было примерно так же «питательно», как гигантские маффины размером с человеческую голову, которые продают на заправочных станциях. Бросаешь один взгляд на такую гору с торчащими из нее черничинами – и можешь поклясться, что она обеспечит тебе ощущение сытости на следующие три часа. Увы, сахар и неудобоваримые ингредиенты накормят тебя только на пять минут, после чего следует урчание в животе. На этот раз – более громкое.

Внутри меня была пустота. Я искала, чем бы ее заполнить, и социальные сети были тут как тут. Я вечерами заползала в постель и позволяла социальным сетям подкатиться мне под бочок и попытаться успокоить ту часть меня, которая шептала: Я хочу, чтобы меня видели. Я хочу, чтобы меня знали. Я хочу быть не просто лицом в толпе.

Это глубокое, жалящее одиночество лишь сильнее пульсировало благодаря свечению экрана. Дисконнект нарастал.

* * *

На одном из занятий по социологии в колледже я читала книгу, которая описывала Америку как чрезмерно диагностированное общество. Мы были депрессивными. Мы были тревожными. Мы были параноидными. А потом к делу подключился кластер фармацевтических компаний, чтобы пичкать нас лекарствами и зарабатывать миллиарды. Эта книга не выставляла антидепрессанты как однозначное зло, но было страшно читать одно за другим интервью с людьми, которые всего лишь зашли к психотерапевту на двадцатиминутный прием – а вышли из кабинета с рецептом на «золофт». Эта книга напугала меня. Я давала себе безмолвные клятвы, что никогда не буду той, кто сидит в кабинете психотерапевта, скрещивая ноги то так, то этак, и ждет, пока диагноз «депрессия» не рухнет с языка врача, как наковальня.

Когда же это время пришло, я узнала, что на самом деле сижу в подобных ситуациях совершенно неподвижно. Во время первого визита к психотерапевту я твердо упиралась в пол обеими ступнями. Я сидела прямая как рельс, даже когда психотерапевт говорил мне, что я могу расслабиться. Ведь для этого и существуют подушки.

Он был не столько психотерапевтом, сколько своего рода ангелом, которого я «нагуглила» в Интернете. То был рок, или судьба, или еще что-то в этом роде, – то, что я выбрала именно его, после того как поисковик выплюнул мне под нос сотни психотерапевтов, ждущих клиентов в небоскребах вокруг моего манхэттенского офиса. Я уговорила себя назначить встречу на час дня в один из четвергов. А потом уговорила себя явиться на прием и не заблевать врачу весь коврик.

Мы будем строить отношения, говорила я себе, впервые входя в его кабинет. Вот что это будет. Я и он. Это будет некое «мы». Я ощущала это всепоглощающее побуждение заставить его полюбить меня, заставить его думать, что со мной все в полном порядке. Это, возможно, было пагубной идеей: не позволяй мне говорить, что́ я чувствую на самом деле, потому что я хочу казаться собранной перед лицом человека, который зарабатывает на жизнь, пытаясь помочь мне снова собрать себя по кускам. Я не хотела быть перед ним «разбродом и шатанием». Я хотела, чтобы он хмыкнул себе под нос и сказал: «Дорогуша, тебе терапия не нужна».

Я была очень сдержанна. А он сказал мне, что начал читать мой блог после того, как я прислала ему письмо. Когда он заговорил о недавно написанном мною посте, мне хотелось сказать: «Эй, чувак, я – стальной капкан. Ничто из того, что ты прочел на странице моего блога, не позволит тебе заглянуть в то, что я сейчас чувствую. Эти слезы на моих глазах – единственная реальная вещь, которую ты от меня получил».

Но всего через два сеанса построения «нас» – всего лишь через два часовых сеанса после начала наших отношений – он сказал мне самым сладким, самым ангельским голосом, что у меня нет нужной страховки. Он сам затянул с проверкой документов, но оказалось, что мою терапию страховка не покрывает. Всего один сеанс с ним будет стоить столько, сколько составляет моя стипендия за пять недель. Я сидела на диване, тиская подушку-думку, зная, что должна уйти. Между нами все кончено. Я не могла платить по 100 долларов в час, чтобы прорыдать этот час, в то время как отлично справлялась с этой задачей – ежедневно – и притом бесплатно. Для этого можно было завести и настоящего бойфренда.

– Ты творишь добро в этом мире, – сказал он мне. Пока он говорил, его пальцы оплетали блокнот. – Когда-то я тоже так мог, и мне этого не хватает. Так что я хочу тебе помочь. И хочу взять тебя на терапию без оплаты.

* * *

Так оформилось наше негласное соглашение о том, что он будет слушать, а я буду плакать и мы будем держать рты на замке насчет оплаты. Мне нравилось, что выражение его лица всегда оставалось неизменным, и я ему, похоже, никогда не досаждала. И я стала путаницей, той безумицей в отношениях, которой вечно кажется, что небо вокруг нее рушится на землю. Я просто позволяла терапии работать так, как ей полагается работать. И вскоре терапию уже можно было постепенно переименовать в процесс «Закапай соплями подушки-думки. Потом соберись. Дыши носом. И решительно сосредоточься на том, что на самом деле происходит в глубине». Потому что именно этим мы и занимались по часу в неделю по четвергам. Я оставалась. Я брела вброд по болотам. Даже когда он произнес это слово.

– У тебя депрессия, – сказал он мне. – Похоже, ситуационная, но я сказал бы, что это депрессия.

Я уставилась на него ничего не выражающим взглядом, словно вдруг перестала его понимать. Я хотела сказать ему, что он не прав, уже просто потому, что говорит это. «Моя жизнь прекрасна. Моя жизнь полна благ. У меня двое живых родителей. Они очень любят друг друга. Они демонстрируют это в мелочах. Никакого битья посуды. Я училась в университете. У меня замечательные друзья. Душевные травмы в моей жизни – так, мелочь. Мне всего двадцать два года. С какого перепугу мне быть в депрессии?!» Я раскрыла было рот, чтобы что-нибудь сказать, но он меня перебил.

– Я просто не хочу, чтобы ты думала, что плакать ежедневно в два часа дня – это нормально. И еще я не хочу, чтобы ты думала, что это должно длиться вечно. – Он на миг умолк. – Но больше всего я не хочу, чтобы ты думала, что дело только в том, чтобы стать сильнее.

В тот вечер я отправилась домой со словом «депрессия», написанным на квадратном клочке бумаги. Он приземлился на моем письменном столе на другой стороне комнаты. Но, как ни удивительно, это слово ни капли ни на что не повлияло. Его Д, и П, и С не прыгали с бумаги, запугивая меня. Этот диагноз ничего внутри меня не изменил. Я просто думала: Похоже, этот диагноз мне сейчас впору. Точь-в-точь как когда заходишь в примерочную и думаешь: пожалуй, на данный момент это платье мне как раз впору.

* * *

– Это твое, – шептала я эластичной материи платья, обтягивая ее вниз по ногам с обеих сторон и поворачиваясь к зеркалу боком. Я повторяла это снова и снова: – Это твое. Это твое.

Это была лишь первая из десятков примерочных для меня и девушки в зеркале. Мне нужно было платье. Один друг, с которым я познакомилась на втором курсе в колледже, пригласил меня на банкет в «Тайм Уорнер Центр». Через неделю после нашего знакомства он позвонил мне – был Валентинов день – и сказал, что охранник у въездных ворот нашего кампуса дал ему пять минут, чтобы он вошел внутрь и отыскал меня. Мы встретились посреди парковки у одного из корпусов общежитий. Он вручил мне желтую розу. Желтый – цвет дружбы. Не знаю, суждено ли было нам когда-нибудь продвинуться дальше этого. Он окончил колледж на два года раньше меня и стал работать на Уолл-стрит. И вот теперь мы были здесь – в одном городе.

После утра в музее Соломона Гуггенхайма мы завершили наше воссоединение в ресторане «Сарабетс» – привычным хаосом и звяканьем кофейных чашек, сопровождающими главную прелесть субботнего нью-йоркского послеполудня, бранч. Сочащийся сладким сиропом, размазывающийся козьим сыром, нямкающий блинчиками из цельнозерновой муки бранч. Этакая самостоятельная церковь в и без того боготворимом городе. Над самой большой горой тыквенных вафель, какую только мог переварить Манхэттен, густо политой медом и сметаной (невообразимое сочетание, которое, как ни странно, достойно званий короля и королевы бала), он пригласил меня пойти на этот банкет вместе с ним.

И мне нужно было добыть себе платье. Нам с означенным платьем предстояло заключить добрачный контракт – прежде чем я хотя бы накину его на себя. Мы проведем вместе один вечер. Не больше и не меньше. А потом, под конец вечера, когда поезд привезет меня обратно в Бронкс, я выскользну из его объятий и оставлю лежать у моих ног, пока не настанет время затолкать его в черный фирменный пакет и отнести обратно в магазин – со всеми нетронутыми ярлычками.

Внесу ясность: мне нужно было это платье. И я с удовольствием поступила бы честнее. Я уважаю магазинных служащих. Но стипендия в 25 долларов не так уж много позволяет, и все внутри меня сжималось от чувства вины каждый раз, когда я проводила кредиткой по считывающему устройству.

* * *

Мы были там. Она и я. Я и девушка, одетая в мою одежду. Та, с непокорными волосами. С глазами, которые всегда казались красивее, когда она плакала. Их зелень пропитывалась тогда коричневыми и желтыми оттенками, точно губка, и казалось, будто вокруг ее зрачков нечто электрическое выводит узоры. И эта девушка хотела быть кем-то другим.

Не знаю, хотелось ли тебе такого когда-нибудь. Если нет, я не против того, чтобы навсегда остаться в истории – в истории всех времен – единственным человеком, который жалел о том, что не может поменяться жизнями с кем-нибудь другим. С такой девушкой, которая не думает слишком много, не принимает все слишком близко к сердцу, не ведет себя так, будто все ее существование – двенадцатитрековый CD с извинениями, поставленный на бесконечный повтор. С девушкой, которую часто целуют под дождем, которая из-за обилия своих грандиозных планов забывает купить продукты и порой без всякого повода приносит домой цветы, просто потому что они красивые и ей нравится, как они смотрятся в ее золотых вазах.

Это не так просто, как в те дни, когда мне было пять лет и мы с моей лучшей подружкой притворялись, что обмениваемся прическами, словно они были шлемами на наших головах, перед тем как выбежать на асфальтовую площадку гулять. Она обменивала свои веревочные косички на мою стрижку в стиле сиротки Энни, и нам казалось, что нет ничего прекраснее, чем стать кем-нибудь другим на целые долгие тридцать пять минут. Оказывается, такого рода подвижность и живость воображения достигают пика и начинают тускнеть примерно в возрасте тринадцати лет. И все же в той примерочной я хотела быть кем-то другим. Быть кем-то в пространствах, окружавших меня со всех сторон.

* * *

– Зачем я здесь?

Этот вопрос взбалтывался и переворачивался, когда я шептала его себе под нос. Я надеялась, что здесь, в этой примерочной, меня, может быть, услышат.

– Используй меня, – шептала я. – Пожалуйста, используй меня.

Именно эти два слова, повторяемые снова и снова, гудели внутри меня в те дни. В иные утра я называла их песней. В другие они были гимном. В тот день – посреди очередной примерочной где-то во внутренностях Манхэттена – они были молитвой.

– Используй меня. Используй меня.

Если ты реален, если ты добр или недобр, если тебе не все равно или все равно, просто используй меня. Просто делай что-нибудь со мной. Просто дай мне какую-то цель, чтобы оставаться на этой земле.

– Используй меня, используй меня.

Ты не обязан любить меня, ты не обязан даже смотреть на меня, но, если у тебя есть для меня что-то, пожалуйста, покажи мне. Если ты создал меня – если ты на самом деле создал меня – тогда ты знаешь о моем сердце и о том, как отчаянно, надрывно оно хочет делать что-то, что имеет значение.

– Используй меня, используй меня.

Эта молитва раскрывалась как китайский веер.

Используй меня. Найди меня. Покажи мне. Познакомься со мной. Пожалуйста, не забывай меня.

Часть 2

Потерянная и найденная

«Дорогая ты…»

– Это экспресс номер четыре, направляющийся в Бронкс, – проговорил женский голос в интеркоме, когда я устроилась на сиденье и уложила сумку на колени. – Следующая станция – Центральный вокзал. Сорок Вторая улица.

– Осторожно, двери закрываются.

Эти два голоса в записи, объявляющие все остановки в пути, в последние два месяца превратились в моих верных попутчиков. В подземке, где никто не разговаривает, эти два автоматических голоса были собеседниками, надежными и правдивыми. Я придумывала для них двоих истории. Мне нравилось представлять, что они – реальные люди, которые познакомились на прослушивании голосов в департаменте транспорта и оба получили роли – Голос Подземки № 1 и Голос Подземки № 2. После того дня они сделались практически неразлучны. Я мысленно сочиняла их брачные обеты, принесенные друг другу: как женщина поклялась всегда сообщать мужчине, куда они направляются, и как он обещал всегда предупреждать ее о закрывании дверей. Вместе они прожили долгую и счастливую жизнь, сплетаясь на белых простынях в своей квартире с видом на Гудзон. И, конечно, у них были дети. Они учили своих малышей разговаривать твердыми и властными голосами, чтобы в один прекрасный день те смогли продолжить семейное дело, став голосами подземки MTA.[15]

Это было на пороге октября. Октябрь – месяц, который естественным образом запоминается. Октябрь – прирожденный правитель. Он захватывает Северо-Восток как диктатор и притягивает к себе людей бодрящим воздухом и тем, как он творит нечто поистине прекрасное из умирающего лета. Я ехала домой с работы. Когда поезд затормозил на Центральном вокзале, я внутренне подобралась, готовясь встретить толпу пассажиров, ожидающих за стеклом возможности втиснуться в вагон и занять каждый свободный дюйм пространства. Это был вечерний час, когда все пытаются сбежать от дня и добраться домой, к ужину на столе, коктейлям, любимым и собакам. Конец рабочего дня в Нью-Йорке почти осязаем, в него практически можно вцепиться, точно в перекладину чердачной лестницы.

Когда люди стали заполнять вагон, я бросила взгляд на свои туфли – и тогда увидела ее. Я увидела ее обувь. На ней были изношенные строительные ботинки без шнурков. Я вела взгляд по этим ботинкам, одна незашнурованная дырка за другой, и дальше вверх, до самого лица этой пожилой женщины. Она была худенькой. Слегка горбилась. Небольшого росточка. На ней была ярко-красная шапочка, из-под которой торчали жидкие прядки седых волос.

Могу поклясться, дойдя до меня, она посмотрела мне прямо в глаза. Может быть, этот взгляд длился всего полсекунды, но я знаю, что он был. Вся ее повадка была выражением крайней усталости и изнуренности. С того мига, когда я увидела ее глаза – цвета глины, – я мысленно поместила ее и цвет ее глаз в гармонию. Коричневый, карий, бурый.

Она напомнила мне то утро, когда моя мать привела в церковь подругу, которую я не видела много лет. При встрече я даже не узнала ту женщину. Ее глаза казались глубокими впадинами, на веках до сих пор были видны остатки нанесенной накануне вечером подводки. Мама дважды подмигнула мне посреди бара, а когда ее подруга отошла за кофе, сказала:

– Она обычно так не выглядит. Видимо, не ложилась вчера допоздна. Даже не представляю, что случилось.

Однако я видела лишь пустоту.

Грязь на женщине в красной шапочке была отчетливо заметна. Я смотрела, как она пробирается в мою часть вагона. Она уселась напротив меня, втиснувшись на узкое сиденье, сплюснутое с одной стороны стенкой вагона. Ее глаза быстро обежали вагон. Шапка отчасти закрывала ее лицо, но я все равно видела глубоко вплетенные в кожу морщины. Она сложила руки на коленях, сцепив ладони вместе, точно приготовившись молиться, и прислонилась к стенке головой. Неподвижно. Не шевелясь. Ее ноги твердо стояли на полу вагона. Я то и дело взглядывала на ее строительные ботинки. Никакой возможности завязать бантики или «кроличьи уши» из длинных кожаных шнурков.

Я не могу этого объяснить. У меня нет никакого реального объяснения тому, что она, единственная из всех людей, которые втиснулись в тот поезд на станции Центрального вокзала, привлекла мое внимание. Но я не могла от этого отделаться.

Я сумасшедшая. В этом все дело. Я схожу с ума. Скоро приедут за мной санитары с красивыми белыми куртками, у которых рукава завязываются бантом на спине, чтобы нельзя было двигать руками, думала я. Я чувствовала, что это безумие – смотреть на нее. Быть неспособной отвести взгляд. Хотеть сказать что-то, что нарушило бы молчание в поезде, мчащемся к окраинным кварталам. Я втайне молилась, чтобы она открыла глаза, посмотрела мне прямо в лицо и сказала что-то вроде: «Ага, девочка, я тоже одинока. Просто глянь по сторонам – все мы такие».

Я могла бы рухнуть на колени, обцеловывая своими черными колготками пол вагона, и подползти к ней, схватить ее за руки и спросить, как прошел у нее день. Моя мама сделала бы это. У моей мамы есть такой дар, который трудно пришпилить словами к листу бумаги, – она всегда в первую очередь думает о других. Она просто хочет, чтобы все, кто ее окружают, чувствовали себя познанными.

Я думала о матери, глядя на эту женщину. Голова ее была по-прежнему опущена, и я видела следы грязи на ее шапке. Руки, лежавшие на коленях, были сжаты в кулаки. Я думала обо всех поступках, о силе и энергии, которые извлекала из себя моя мама, чтобы сделать меня сильной. О том, как всякий раз, когда телу моему не хватало топлива или разум начинал забредать в темные углы, в которых я запиралась от любви, мама всегда была той, кто выводил меня к центру. Как во время учебы в колледже посещение почтового отделения было лучшим моментом моего дня, когда я находила письмо с выведенным ее почерком адресом на конверте.

Я наблюдала за этой пожилой женщиной, дергая себя за кудряшки и думая о любовных письмах, которые писала моя мать. Она знала, что обычный вырванный из тетради лист превращается в любовное послание, когда человек вкладывает в него свою душу. И внезапно слова взлетают с бумаги. Твои руки оказываются согреты пониманием, состраданием и добротой другого человека.

Слова, думала я, вспоминая о блокноте в брюхе моей сумки. Я могла бы написать этой женщине записку и вручить ей, выходя из вагона. Я могла бы уронить записку к ее ногам.

Я вытащила из сумки блокнот. Это был мой любимый блокнот – яркие сине-зеленые павлиньи перья разбегались по его обложке, и веснушчатые пятнышки золота играли в прожилках каждой пушинки. Я открыла чистую страницу и начала писать письмо. Слова так и посыпались из меня. Не было ни пауз, ни вопроса, о чем писать, – слова, сталкиваясь, летели на страницу. Слоги лились как бурный поток. Это были такие слова, которые перечитываешь позднее и дивишься каждой строчке, потому что сама не знала, что действительно испытывала такие чувства.

Дорогая ты!

Мы с тобой никогда не были знакомы, так что, пожалуй, со знакомства и следует начать. Прежде чем какие-либо другие слова лягут на эту страницу, тебе следует знать, что наше с тобой время ограничено. Вероятно, мы больше никогда не увидимся после этой единственной встречи. Ты ничего обо мне не узнаешь, кроме складок на этом листке и моего летящего почерка. Мы никогда не будем с тобой сидеть, пить кофе и смеяться старым анекдотам, извлеченным из закромов памяти. Возможно, у нас никогда этого не будет, и мне нужно научиться относиться к этому легко…

Мне трудно. Трудно настолько, что я даже не знаю, как признаться в этом кому-либо из тех, кто меня окружает. Я перебралась в Нью-Йорк всего два месяца назад и до сих пор не привыкла чувствовать себя как дома в его шуме и гаме. Мне кажется, я должна была бы легче погрузиться в эту роль жительницы Нью-Йорка – той, кто не разговаривает, не улыбается, сидит в одиночестве в кофейнях и не испытывает дискомфорта от этого одиночества. Но это не так. Это меня бесит. Я распадаюсь на части. Я вижу девушку и парня, которые встречаются на Центральном вокзале после долгого дня, и что-то внутри меня начинает болезненно ныть. Мне нужно знакомое лицо. Мне нужен кто-то, хоть кто-нибудь, кто сказал бы мне, что я во всем этом не одна.

Я не знаю твоей истории, но это не имеет особого значения, – по крайней мере, не мешает мне желать тебе всяческих благ. Ты этого заслуживаешь – разве ты не знала?

Это немного странно. Это то, чего мы никогда не говорим друг другу – что все мы заслуживаем блага. Что мы заслуживаем самых лучших историй. Что наша жизнь – нечто достойное благоговения, и нам просто очень повезло, что мы сегодня живы и дышим. Это первое, о чем я забываю. Вероятно, это будет первой истиной, которую я отброшу, когда сложу это любовное письмо и уйду. Я продолжу суетиться и спешить как безумная, думая, что, может быть, удастся улучить еще один момент, чтобы сказать другому человеку, как много он на самом деле для меня значит. А потом забуду поднять глаза. И этот день внезапно кончится.

Я не хочу, чтобы ты вот так ускользала из моих пальцев, так что сделай одолжение и узнай правду: ты этого достойна. Ты абсолютно, невероятно достойна этого, и ты была создана для прекрасных вещей. Продолжай идти вперед. Продолжай стараться. Не позволяй никому в этом широком-широком мире даже пытаться загасить тот свет, который ты несешь. Ты должна знать, что он важен. Мир попытается убедить тебя в обратном, но ты не слушай. Пожалуйста! Не надо. Не слушай. Ты – чудо. То, что ты здесь, – важно. Если когда-нибудь начнешь об этом забывать, приди и найди меня.

Я подняла глаза, не поставив подпись. Я даже не слышала, как мои подземные приятели из MTA объявляли все станции до 161-й улицы, стадиона «Янки». Вагон изменился. Люди передвинулись с тех мест, которые занимали изначально, и мы уже приближались к моей станции, откуда мне нужно было пройти четверть мили до дома, мимо магазинов одежды и ресторанов фастфуда.

Ботинки! Строительные ботинки без шнурков. Я стала искать их взглядом – а их не было. Та женщина исчезла. Словно ее вообще здесь не было. Бессмыслица – как я могла настолько увлечься письмом, что даже не заметила, как она исчезла! На ее месте сидел парень с ирокезом. Его глаза были закрыты. Теперь он мог вздохнуть посвободнее, поскольку давка в поезде уменьшилась. Он сидел, вытянув ноги в проход, положив их одна на другую. Шнурки у него были на месте.

Дописав письмо, я поняла, что не знаю, что с ним делать. Оно было закончено, но та женщина никогда не узнает, что оно предназначалось ей. Я уставилась на неподписанное письмо, написать под ним свое имя или так и оставить без подписи. Я не знала, что делать.

Я не могла позволить той женщине уйти. Несмотря на старания вытолкнуть ее из моих мыслей, образ ее в тот вечер шел за мной по пятам. И на следующее утро тоже. Я искала ее в поезде в часы пик следующего дня. Но так и не нашла. Я до сих пор пристально смотрю на людей, одетых в ярко-красные шапки, вглядываюсь в цвет их глаз, чтобы понять, не того ли они самого землисто-карего цвета, как у той женщины в вагоне метро.

То письмо так и оставалось лежать в моем блокноте до тех пор, пока я не поняла, как подписать его именем, которое казалось мне истинным и правдивым. Со временем появилась правильная подпись:

Света тебе и любви!

Девушка, которая просто пытается найти свой путь

Девушка, которая просто пытается найти свой путь. Это описание «село» на меня как родное в тот же миг, как только я нацарапала его на странице. От него оставалось ощущение надежности – как будто надеваешь отличную пару обуви, зная, что не сотрешь до волдырей пятки, даже если будешь преодолевать в ней большие расстояния. Я слишком долго прислушивалась к рокоту, который каким-то образом превратился в истину о том, что я должна непременно все вычислить, должна знать, куда иду. Следующий поворот. Пятилетний план. Большой вопрос «Что дальше?». Я сидела там, в поезде, и перед глазами у меня красовалась новехонькая, с иголочки, подпись. Я почти ничего не знала о том, что будет дальше в любой произвольно взятый момент, – и, как ни странно, это меня ничуть не волновало.

Это была я, потерянная настолько, что приходилось говорить себе: «Так, ладно… Я не очень точно представляю, куда иду или куда меня поведут, просто собираюсь следовать процессу написания писем и надеяться. Просто следовать и надеяться».

Надежда может быть очень мощной штукой, когда решаешь вплести ее в путешествие. Надежда может все перетряхнуть. Она убедит тебя, что, даже если ты не знаешь, в какую сторону направляешься, что-то встретит тебя в конце пути.

* * *

Что-то сломалось внутри меня, когда я написала то первое письмо. Может быть, лопнуло молчание; может быть, дала трещину потребность сделать все идеальным; но с этой страницы на меня в упор смотрела истина. Я могла бы в тот день замостить толстым слоем честности все вокруг, потому что письмо заставило меня вспомнить, каково это – выпускать слова наружу, вместо того чтобы удерживать их внутри, пока не рванет.

* * *

Такие же честные письма, печатая шаг, выходили из меня одно за другим, пока я не заполнила ими весь блокнот, – и это случилось скоро. Я не могла остановиться. Я перестала выбирать слова – это слова выбирали меня. Они будили меня в два часа ночи, умоляя, чтобы я их записала. Они вплетались в крики уличных торговцев по дороге на работу. Они расталкивали друг друга, вырываясь наружу, стремясь обрести покой на странице. Внутри меня точно щелкал выключатель, переключаясь с «давай-ка я напишу кому-нибудь письмо» на «или эти слова выйдут из меня – или будут преследовать меня до тех пор, пока я не дам им выйти».

Я начала в случайном порядке выбирать людей на улицах. Низкорослых. Высоких. Явных туристов. Сами не зная, они становились на один день моими друзьями по переписке. Я устраивала им экскурсию по моей жизни. Мы вместе сидели в крохотных кофейнях и на скамейках, выстроившихся вдоль аллей Центрального парка, стараясь решить задачи, которых никогда не понимали. Я разговаривала с ними о жизни, о любви и обо всем том, чего мне всегда хотелось, и о том, что мне было страшно сказать вслух, потому что тогда желание казалось более реальным.

Я писала с честностью, какой у меня никогда не было, даже когда я по вечерам делала записи в своем дневнике. Эти письма были иными. Они были большими, слепящими кусками моего сердца, но они были еще и историями. Каждое из них заставляло меня отчетливо осознавать то, что творилось вокруг, даже когда мне хотелось вернуть все обратно в русло нормальности. Даже если не происходило ничего настолько особенного, чтобы выдергивать это из контекста дня и подносить к свету. Я перестала чувствовать себя такой одинокой в городе, который для некоторых людей звучит скорее эхом, чем песней.

* * *

Я заполнила весь блокнот. И снова оказавшись в поезде, всего через пару дней после этого, решила его перелистать. Я написала десятки писем за невероятно короткое время. У меня ни на минуту не возникало ощущения, что они принадлежат мне. Всегда казалось, что они предназначены для других людей.

Не знаю, откуда изначально взялась эта идея. Я вдруг осознала, что эти слова больше никогда мне не послужат. Тогда я вернулась к первому письму и вырвала его из переплета «павлинового» блокнота. Огляделась по сторонам, проверяя, заметил ли кто-нибудь, чем я занимаюсь. Никто не поднимал взгляда от электронных книг и телефонов.

План был ясен. Яснее, чем все, что я ощущала в себе на протяжении долгого времени. Я буду разбрасывать эти любовные письма по всему городу Нью-Йорку. И как только каждое из них окажется на своем месте, я начну писать новые. Ты хочешь знать почему? Потому что это заставляло меня что-то почувствовать. Мне подумалось, что в это я могу влюбиться. Было ощущение, что мне нужно просто делать то, что я могу полюбить. Мне даже не хотелось понять истоки этого знания или пытаться их вычислить. Я хотела проверить, куда это меня заведет.

В конце концов, блокнот был уже полон. Какой еще у меня был выбор, кроме как выдирать из него листы и оставлять письма там, где найдут их другие люди?

Я попыталась представить, какая надпись могла бы побудить меня подобрать письмо, подумать, что оно предназначено для меня, если бы я нашла его в случайном поезде метро или в кофейне. Мысленно перебирала варианты: Открой меня. Подбери меня. Забери меня домой.

Остановилась на довольно простом: Если ты найдешь это письмо – значит, оно для тебя. Если бы я увидела такие слова, нацарапанные на клочке бумаги, я могла бы его подобрать и посмотреть, что там, внутри. Честно говоря, не знаю, что бы я подумала, найдя на измятом листке любовное письмо для меня.

Я написала эти слова на первом письме.

Сложила листок и сунула его себе за спину. Буду придерживать его поясницей, пока не приблизится моя станция, и уходя дам ему соскользнуть на сиденье. Я то и дело обводила взглядом вагон, чтобы убедиться, что никто не замечает прикрытого моей спиной письма. Я старалась, чтобы мой вид не вызывал подозрений. Несколько раз напомнила себе, что я не преступница и не делаю ничего плохого.

На станции Центрального вокзала я подождала, пока откроются двери, а потом ринулась со своего места. Коснувшись ногами платформы, я шла все быстрее и быстрее. Прочь от письма. Нервы мои гудели. По венам гулял адреналин, пока я уходила все дальше от поезда, исчезая внутри города Нью-Йорка. Ушла, ушла, ушла.

* * *

Некоторое время назад по Интернету гуляло письмо одного человека о его жене. Он рассказывал, как она стала стремительно терять вес и как все на свете вызывало у нее тревогу – работа, неудачи, промахи и проблемы с детьми. Под глазами у нее появились мешки, и он в конечном счете отчаялся, понимая, что они вскоре разведутся, потому что… право, а что еще он мог сделать, если его жена почти покинула свое тело? Но этот человек выбрал неожиданный путь и сделал то, что для сегодняшнего мира кажется выдающимся поступком: он начал заботиться о ней больше, чем прежде. Он щедро изливал на нее любовь. Он каждую секунду осыпал ее комплиментами. Он затопил ее исхудавшее тело любовью. И она начала поправляться.

В этом письме есть строчка, которая встает у меня колом в горле всякий раз, как я пытаюсь прочесть ее вслух: «Женщина – это отражение мужчины. Если любить ее до безумства, она станет им».

Письмо нарезало анонимные круги по Интернету, пока кто-то не приписал его Брэду Питту. Некоторое время люди думали, что он написал в этом письме об Анджелине. Мифы умирают неохотно. По-прежнему никто не знает, кто на самом деле был автором этого письма. Но когда я прочла эту последнюю строчку – «Если любить ее до безумства, она станет им», – я решила не выяснять, кто его автор. Не имеет значения, кто написал эти слова, – они нашли способ увлечь меня. И, возможно, такова с самого начала была цель письма – остаться анонимным, но увлекать людей.

Мне не было нужды подписывать свои письма, добавлять электронный адрес или номер телефона. Смысл был не в том, чтобы тебя узнали, а в том, чтобы тебя нашли. Я влюблялась в те вещи этого мира, которые уводят тебя куда-то – заставляя выпрыгнуть из собственных туфель. Если я смогу принести что-то из таких вещей в мир, этого, возможно, хватит для одного дня.

Если ты найдешь это письмо

Не знаю, говорил ли тебе кто-нибудь об этом, но на Крейгслисте[16] есть раздел сайта, который я предпочитаю называть «тайным садом Крейгслиста». Вообще-то он называется «Несостоявшиеся контакты» – хотя по-хорошему следовало бы назвать его так: «Смотри, как несколько часов твоей жизни бесследно пропадут, когда ты кликнешь «вход».

Это виртуальная доска сообщений для всех, кто увидел кого-то в кофейне, в дешевом баре, в продуктовом магазине – где угодно – и жалеет, что не осмелился подойти и познакомиться.

Это постоянно растущее сообщество людей, которые совершили промах и хватаются за еще один шанс. Я как-то видела «несостоявшийся контакт», описанный парнем, который опубликовал фотографию записки, оставленной у него на коленях, когда он заснул в одной из библиотек Нью-Йоркского университета почти два года назад. В записке был примерно такой текст: «Привет, соня! Интересно, что тебе снится?» – и подпись: «Девушка, которая сидела напротив тебя на диване». Два года он не мог выбросить из головы эту девушку, которая оставила ему записку, пока он дремал на стопках учебников.

Думаю, этот парень – лишь один из миллионов, продолжающих думать о человеке, с которым мы так и не познакомились, не узнали его поближе, не выпили вместе кофе. Сайты, подобные «Несостоявшимся контактам», пользуются популярностью, потому что (а) мы – люди, (б) мы жаждем контакта и (в) есть нечто неотвязное и прекрасное в мысли о том, что могло бы случиться. Во всех этих «что, если». Во всех «возможно» и «может быть, когда-нибудь».

Я читала «Несостоявшиеся контакты» в тот год чаще, чем мне хотелось бы. По нескольку раз в неделю я прокручивала эти полные надежды сообщения. Однажды я сидела напротив какого-то парня в поезде, возвращавшемся в Бронкс. У него были такие голубые глаза, что их цвет до сир пор не отпускает меня. Я всегда встречалась только с парнями, у которых были голубые глаза. И еще на нем были рабочие ботинки, очень грязные, которые заставили меня подумать об отце. Примерно секунду я думала, что мы могли бы полюбить друг друга, потому что люди вечно твердят, что однажды непременно влюбишься в того, кто сильно похож на твоего отца или твою мать. Он пару раз бросал взгляд в мою сторону. И я тоже посматривала на него. Но на 125-й улице он поднялся, пошел к выходу и не оглянулся. Это было не похоже на сцену из рекламных роликов сотовых компаний. Девушка прижимает номер своего телефона к окну поезда – и ты путешествуешь по мелькающим сценкам: вот они влюбляются, вот женятся, вот воспитывают великого политического лидера… Ничего такого не случилось.

Я в тот вечер зашла в «Несостоявшиеся контакты» поискать голубые глаза. Подумывала запостить объявление: «Я видела тебя в поезде. Мы провели вместе всего десять минут. Сбоку от нас играл ансамбль марьячи. В поезде было полно народа. Спасибо, что внушил мне ощущение, что я там была одна-единственная».

Я его так и не опубликовала. Возможно, однажды я это сделаю. Здорово знать, что существует доска объявлений, которая хранит все надежды, и что все места, где мы оказываемся, и люди, с которыми мы сцепляемся взглядами, и письма, которые мы оставляем, чтобы их нашли другие, – все это не напрасно.

* * *

Я продолжала прятать письма и уходить, прятать и уходить. Это стало привычным занятием. «Прятать и уходить» – это, в сущности, было моей религией в том октябре. Я оставляла письма, где только могла. Я прислоняла их к раковинам в общественных уборных. Опускала в карманы пальто в универсальных магазинах. Оставляла в примерочных. Засовывала в кресла в ООН, когда бывала там на встречах. Я была Джульеттой для этого города.

Я писала истории. Приносила с собой людей. Потом находила некоторые истории, которые мне нравилось рассказывать, и пересказывала их снова и снова. В нескольких письмах я писала: PS3563.08749. Набор цифр и букв, который помнила наизусть. Он до сих пор внутри меня, как полотнище флага, ниспадающее с воспоминания на воспоминание. Эта строчка из букв и цифр навсегда останется значимой для меня одной. В библиотеке кампуса моего колледжа на третьем этаже была одна книга, прямо в том месте, где встречались отделы PS и PR.

В колледже это был ритуал, который я соблюдала каждый раз, когда у меня выдавался плохой день. Я закрывала учебники, выключала телефон и шла в библиотеку, чтобы вытащить из книжных стопок экземпляр «Возлюбленной» Тони Моррисон. Язык этой книги потрясающе красив.

Одна из моих профессоров задала эту книгу моей группе, когда мы проходили курс афроамериканской литературы. Профессор говорила, что книги меняют нас. Они перетряхивают наши внутренности. Они заставляют пускать слюнки над перспективой стать лучшим человеком, лучшим влюбленным, лучшим другом. Они берут за живое, оставляют человека незащищенным, раскрытым и обнаженным. Книги могут искромсать тебя – и порой лучше позволить им сделать их работу.

Она рекомендовала читать эту книгу при свечах, чтобы щуриться, фокусируясь на словах. Это очень плотная книга – в том смысле, что язык ее насыщен как патока и требует продвигаться медленно, медленно, медленно, если хочешь что-то из нее вынести.

Я читала, свернувшись клубочком в гардеробной своей квартиры, рядом с резиновыми сапогами и пальто. Язык, сюжетные линии, изъяны характера – все это крепче сжимает тебя в своей хватке, когда выключен телефон, когда глаза твои по странице ведет только свет свечи. Слова приветствуют тебя не торопясь. И ты учишься больше их ценить.

Я могла просидеть с этой книгой не больше пятнадцати минут – потом мне нужно было прогуляться или куда-нибудь поехать. Что-то вселялось в меня всякий раз, когда я брала в руки книгу, и я быстро таяла, превращаясь в озерцо слез и соплей.

– Ненависть. Ты чувствуешь, как люди учились ненавидеть друг друга, – говорила мне профессор после занятий, когда остальные студенты собирали вещи и покидали аудиторию. Я же просто сидела, пока класс не опустел, и слезы струились по моему лицу.

– Читай дальше, – велела она мне. – Где-то должна быть любовь.

Так начался мой поход в поисках любви. В горах ненависти, страха, тревоги и алчности – я изо всех сил старалась служить не им, а любви.

* * *

После того занятия я начала ходить в библиотеку. Взяв эту книгу с полки, я брела по рядам, пока не отыскивала низенькую табуретку. Я садилась на нее, раскрывала книгу и перелистывала до последней страницы.

Ему очень хочется положить свою жизнь, все, что случилось с ним, рядом с ее жизнью.

– Сэти, – говорит он, – у нас с тобой осталось в прошлом больше, чем у кого бы то ни было. Теперь нам нужно хоть какое-то завтра.

Он наклоняется к ней и берет ее за руку. Другой рукой касается ее лица.

– Ты – твое самое дорогое сокровище, Сэти. Ты сама. – Он крепко, крепко держит ее за руку.

– Я? Я?..

* * *

Последняя страница никогда не менялась. Она никогда не покидала меня. Она всегда была там, сколько бы раз я ни совершала путешествие к этим полкам. «Ты – твое самое дорогое сокровище». Это было напоминание. Подтверждение. То, о чем я могла с легкостью позабыть на целый день, а то и на неделю: быть своим самым дорогим сокровищем.

Дело было не только в словах, но и во всем этом ритуале. В тайном уголке библиотеки, о котором знала только я одна. В самом этом поступке – закрыться, когда мир вокруг становился слишком безумным. Сделать передышку. Выйти на прогулку. Дышать всю дорогу. Глубокий вдох, еще глубокий вдох. Добраться до места. Ухватиться за что-то. Прочесть эти слова. Закрыть книгу. Уйти. Все это складывалось, давая в сумме нечто, на что я всегда могла положиться, когда мир выбивал меня из колеи.

* * *

Та профессорша пробила брешь в моей жизни этой книгой. Я до сих пор вижу, как она поднимала высоко в воздух потрепанную копию текста, словно пыталась помочь ее страницам на миг увидеть небо. Она снова опустила книгу, прижала ее к груди и вышла из-за стола, встав перед ним. Присела на столешницу, подвинулась назад и стала болтать ногами.

– Первые два года в колледже я пыталась стать той, кем хотели меня видеть другие, – сказала она. Тон ее был очень личным, как будто мы держали в руках чашки с покрытым пенкой напитком, и это была та непринужденность, какую люди испытывают после многих лет подобных разговоров.

Она тратила так много времени, отливаясь в чужие формы и меняясь, и заставляя себя быть иной, не такой, какой она была на самом деле. И это всегда приводило лишь к расставаниям и принятому решению: никогда больше не меняться ради кого-то другого, умаляться ради другого, быть виноватой ради другого. Ее так возмущали попытки вписаться в клетку, созданную кем-то другим, что она решила больше никогда не знакомиться и не выходить замуж. Поэтому, когда один из ее друзей по колледжу сказал в начале летних каникул, что будет ей писать, она только плечами пожала. Она решила, что это он не всерьез. Не будет он писать.

Я положила руки на стол и стала слушать. Ее любовная история по сей день заставляет мои пальцы сжиматься. Был 1971 год. Они не могли набирать друг другу SMS. Не могли переписываться по электронной почте. Не было социальных сетей, чтобы искать в них информацию друг о друге. Никакого способа рядить свои чувства в смайлики или фрагментированные кусочки букв, чтобы адресат понял, что ты «смеешься во все горло». Они не могли вступать в диалог, заранее зная, что собеседнику нравится музыка в стиле кантри, марафонский бег и «Над пропастью во ржи».

Через три дня после начала каникул – столько времени потребовалось на доставку письма из Оклахомы в Пенсильванию – пришло первое послание. А потом еще одно. И еще. Он писал ей по письму в день все каникулы. Если почту не доставляли в среду, в четверг ее ждали два письма. И в какой-то момент ее сердце дрогнуло.

* * *

В то время как некоторые люди использовали расстояние как отговорку, для них оно стало решающим фактором. Они восстали против часовых поясов, чтобы доказать, что иногда расстояние – это просто страх, одетый в плохо скроенный призрачный костюм, когда используешь его как предлог, чтобы не быть с человеком. Они доверили свою любовь почтовой службе Соединенных Штатов, надежным людям в синей форме, которые с сознанием долга бросали ответы и страдания, песни и стартовые точки в почтовые ящики вдоль тротуаров.

– Было нечего делать, кроме как переписываться, – рассказывала она группе. – Я мысленно сочиняла письма весь день, а к концу дня могла принести вниз свою пишущую машинку и просто поговорить с ним.

Я представляла, как она выкладывала все это на лист бумаги, без возможности взять свои слова обратно – капризы, странные привычки и старые школьные истории, – профильтровывая их сквозь чернила, марки и почтовую бумагу, пропитанную запахами дома. Она рассказывала ему все. Запечатывала письмо. Бросала его в почтовый ящик. А потом ждала. Не потому что терпение было добродетелью, а потому что единственное, что можно было делать, – это ждать. Ожидание – все, что у них было.

– Мы не знали, что подумает, скажет или сделает другой, – говорила она. – Приходилось просто выкладывать все, а потом ждать. Мы не знали, когда адресат получит письмо. Не знали, как он или она отреагирует. Не знали, получим ли ответное письмо.

Именно в нем – в этом ожидании – эти двое и влюбились. Со временем она поняла всей глубиной сердца, что он – то, что ей нужно.

– У вашего поколения этого никогда не будет, – говорила нам профессор, обводя взглядом аудиторию. Помнится, эту фразу она повторяла чаще, чем все остальное.

Ее слова не производили особого впечатления на детей миллениума, которые набирали друзьям сообщения, пряча телефоны под столами. Это был не вопрос. Это было утверждение. Она была права. Почти невозможно представить, как садишься и пишешь кому-то письмо. Страшно думать, что́ я сказала бы человеку, не имея фильтра в 140 знаков. Но я никогда не думала, что мы действительно что-то упускаем.

Было что-то особенное в корявых рукописных буквах и чувствах, которые приходили в движение, когда кто-то писал «я люблю тебя». В едва понятном почерке и просто в мысли, что кто-то достает листок бумаги и думает о тебе все это время, – что-то такое, что гораздо труднее понять, когда браузер включен, айфон тинькает и мы одновременно ведем шесть разных диалогов. Мне так отчаянно хотелось этого присутствия! Мне нужен был кто-то в этом мире, кто думал бы, что я могу стать центром его вселенной, пусть даже на пять минут.

* * *

Я решила написать в блог о том, как оставляю любовные письма по всему Нью-Йорку. Когда я добралась до пустого белого пространства страницы, мне вспомнилась история о моей профессорше и ее любовных письмах. А потом вышла на поверхность и правда. Может быть, это была одна из первых правд, которые я написала в блоге за то время, что жила в этом городе: у меня было ощущение, что мне чего-то не хватает. Мне не хватало диалогов. Мне не хватало контакта.

Мне не хватало вечеров, которые я прежде воспринимала как само собой разумеющееся, – когда была просто ты и единственный другой человек, и телефон не звонил, и не приходило жужжащее сообщение. Мне не хватало знания, что потребуется нечто куда как большее, чем статус и ретвит, чтобы заставить собеседника отвести от тебя взгляд. Мне не хватало того, как это было, – только я и он, или она, или они – и целой кучи вещей, которым мы могли бы наконец посмотреть в лицо, когда оторвемся от экранов.

Догадываюсь, что я была дурочкой, если считала, что ничего никогда не изменится. Мы, вероятно, были наивны, думая, что морщины и растяжки до нас не доберутся, но мы не говорили о расстоянии, или об обязательствах, или о чеках на оплату аренды, когда друг до друга было рукой подать. Мы просто вели себя так, будто наш возраст – чуть за двадцать – был овеян тайной, и глотали горячий шоколад, не давая себе труда считать калории, и ходили ужинать в два часа ночи, зная, что, возможно, такое уже больше никогда не повторится. Невозможно положить эти мгновения в шкатулку. Невозможно удержать людей навсегда. Эти моменты случаются, а потом исчезают.

Думаю, поэтому меня изначально так привлекла эта мысль – писать и оставлять письма. Все это, опять же, возвращается к присутствию. К тому, что ничто не вызывает такого удивительного чувства, как знание, что кто-то где-то думает о тебе. Даже если это всего лишь клочок почтовой бумаги, оставленный в поезде, чтобы его нашел незнакомец. В мире, который дергает тебя, требуя смотреть одновременно в тысячу разных сторон, приятно знать, что кто-то говорит: «Эй, я тебя вижу!»

* * *

Я напишу тебе любовное письмо.

Это последние слова, которые появились в том посте. Если тебе нужно письмо, если тебе нужна причина, чтобы постоять у почтового ящика, там-то мы и встретимся. Мне предстояло нарушить анонимность своих сеющих письма блужданий по Нью-Йорку и появиться на другой стороне страницы, подписываясь моим настоящим именем. Я была готова писать в ответ.

Я оставила в блоге свой электронный адрес и добавила, что, если кто-то напишет мне электронное письмо и снабдит меня своим адресом для «черепашьей» почты, я напишу этому человеку любовное письмо.

Я называла их любовными письмами, но никогда не имела в виду слащаво-сентиментальный смысл этого словосочетания. «Любовное письмо» – это то, что говорит тебе каждой своей рукописной строкой: «Эй, спасибо тебе! Спасибо, что встал с постели сегодня утром. Спасибо, что вышел из дома, чтобы встретиться лицом к лицу с этим миром. Я знаю, как это бывает нелегко. Так что – спасибо!»

Я нажала кнопку «опубликовать» – а потом ушла. И напрочь обо всем этом забыла.

* * *

За считаные часы все изменилось. Публикуя этот пост, я думала, что любовные письма у меня попросят несколько друзей, да еще, может быть, один-два незнакомых человека. Я не рассчитывала на тот момент смятенной радости, когда обновляла страницу почтового ящика, видя все новых и новых людей, которые прочли мое обещание.

– Письма продолжают поступать, – сказала я в трубку. Мама была первым человеком, которому я решила позвонить, когда вернулась за компьютер и нашла в нем десятки электронных писем от людей, прочитавших мой пост. Я попыталась, насколько была в состоянии, объяснить ей, что произошло. – Я написала пост в блог… и теперь здесь все эти люди, которые хотят, чтобы я написала им… Я их не знаю… писем становится все больше.

Я снова щелкала кнопкой обновления, наблюдая, как новая гора запросов громоздится поверх прежней. Просматривала темы писем:

Любовные письма

Помоги

Одинока и нуждаюсь в любовном письме

Я пыталась помочь маме разобраться во всех хитросплетениях случившегося, но она все время перебивала меня, не в силах понять, как это люди, которые меня не знают, смогли найти меня в Интернете. На случай, если это еще не очевидно: моя мама не из тех людей, которые разбираются в социальных сетях. Она думает, что «твит» – это звук, который издают чирикающие птички. Тогда она еще не знала, что кто угодно может выбрать контент и распространить его дальше по сети. Понятие вирусности было выше ее понимания. Она думала, что мой блог известен только ей и моим теткам.

– Так что же ты собираешься делать? – спросила она.

– Я… я не знаю.

– Ну, ты можешь написать одно любовное письмо и распечатать его на принтере, – предложила она. – А потом просто разослать всем скопированные письма – это будет намного легче.

Я стала думать о том, что я написала бы в общем ксерокопированном письме, какие слова могла бы послать по почте людям, которых не знала:

Дорогой ты!

Прошу прощения! Я тебя разочаровала. Увы!

Все мои старания выложить любовь на эту страницу будут неискренними, натянутыми и не задержатся в памяти.

Мне жаль. Ты должен знать, что я – обычная девушка. У меня дрожат коленки. У меня вьются волосы. Я до сих пор содрогаюсь, когда кто-нибудь говорит «прощай», и я понимаю, что это всерьез. Я – романтик самого худшего толка и уже перестала за это извиняться. Зато я извиняюсь почти за все остальное. За то, что стою в очереди за вещами, которые принадлежат мне. За то, что хочу вещей, которые, как мне кажется, мне не следовало бы иметь. Я говорю «простите» как минимум пятнадцать раз на дню и жалею о том, что не знаю, за какую ниточку внутри себя потянуть и наконец-то – наконец-то! – прекратить извиняться.

Кстати, тебе следует знать, что я теряю веру в себя еще до завтрака. И теряю носки. Много носков. Раз – и нет. Пуфф! Так что, пожалуйста, не думай, что я могу дать тебе что-то такое, чего ты не можешь дать себе сам. Я и сама-то не слишком хорошо во всем разбираюсь. Иди и живи своей жизнью. А я останусь здесь и буду болеть за тебя в фоновом режиме.

С любовью,

Я.

Едва опубликовав тот пост, я уже изо всех сил хотела взять его обратно. Только когда он вышел в мир, я пожалела, что не написала что-то другое. К примеру, мне, наверное, следовало предупредить людей, что я не профессионал. У меня не было никаких реальных причин писать им любовные письма – помимо того факта, что, вероятно, я и мой адресат оба знали, как пахнут пепел и кровь на ободранных коленках. Ничто иное не делало меня подготовленной для этой работы.

Но мне вспомнилась история, которую однажды рассказала мне подруга, – о том, как хоронили ее бабушку. В то время моей подруге было двадцать лет. Незамужняя. Беременная. Одинокая. Сидящая рядом с дедом посреди огромного католического храма. Все вокруг нее хором повторяли стихи из Библии, но она не могла заставить себя пошевелить губами. Она только ощущала стыд за то, что сидит, незамужняя и беременная, посреди этой церкви. Она сидела рядом со своим стоически державшимся дедом, который только что потерял любовь всей своей жизни.

– И когда я поняла, что ничего другого не могу сделать в этот момент, я просто взяла его за руку, – рассказывала она. – Просто держала его за руку. Это было все, что я могла сделать.

Вот оно, подумала я. Это именно оно. Эти люди в моем почтовом ящике не искали себе гуру. Они не рассчитывали, что я буду врачом. Они не уверовали в то, что мои тексты расскажут им, как повернутся дела, если они совершат шаги А, Б и В. Вероятно, им просто нужна была рука, которую можно пожать. В момент настоящих трудностей им нужен был кто-то, кто остановил бы их, пока они не выключили свет навсегда, и сказал бы им: «Погоди-ка, мне кажется, что внутри тебя может быть нечто великолепное. Я не всегда вижу это в себе, но, может быть, мы оба попытаемся принять это как факт и посмотреть, к чему это нас приведет».

Не так уж много я знала наверняка, когда сидела у компьютера, а на проводе у меня висела мама. Я знала, что хочу быть человеком, который исполняет обещания. Это точно. Если уж я публикую предложение написать каждому, кому нужно, любовное письмо, то не стану просто копировать один и тот же кусок бумаги и рассылать его по почтовым ящикам сотен незнакомых людей. Я должна идти до конца. Это должно быть сделано хорошо, искренне и правдиво. Письмо за письмом. Мало-помалу. Пока пальцы не распухнут. Пока не заболит сердце.

– Думаю, я буду им писать, – сказала я матери. – Нет… да, да, – повторила я. – Я напишу им.

Я напишу. Я устала быть девушкой, которая никогда не делала резких движений, потому что заранее чувствовала себя виноватой в собственном существовании. Это было смешно и жалко, и я не смогла бы продолжать в том же духе до конца жизни, иначе умерла бы в одиночестве, в компании дюжины кошек, влюбленная в Джона Стеймоса.[17] Это была бы долгая жизнь в окружении мусорных коробок и «марафонов» по фильмам Стеймоса, если бы я не научилась не жалеть себя и ненадолго становиться кем-то другим.

Помню, как думала про себя: «Ну, и насколько же трудно это может быть?»

* * *

Я всегда была уверена, что моменты, которые в конце концов станут для меня определяющими, будут громкими. Заметными. Я воображала себе фейерверки. Я думала, что буду способна точно определить момент, отличив его от всех прочих, если выстроить их в шеренгу. Я смогу встать там, по другую сторону стекла, и сказать: «Вот этот. Вот этот был громким, огромным, гигантским, и я знала, что он изменит мою жизнь».

В то время как число электронных писем продолжало расти, внутри меня ничто не воспаряло. Голова-то уж точно не росла. Я не наблюдала за собой откуда-то со стропил; не было у меня и ощущения, что удается вынырнуть из тумана. Я не слышала никаких фейерверков. На самом деле чувство было как раз противоположное, самое что ни на есть смиренное и осязаемое.

Казалось, я пригибаюсь к земле и, когда мои колени поцелуют пол, меня будут ждать ведро и тряпка. И что-то внутри заставляло меня взять эту тряпку и оттирать половицы прошлого, приговаривая: «Вот кем ты была когда-то. Вот кем ты когда-то была».

Я оттирала прошлое – и внутри меня рождалась цель. Кто-то где-то ждал моего прихода. Одетую в Twine[18] и курсив, подписанную и запечатанную – кто-то где-то ждал меня.

Пожалуйста, напиши ответ

Ты больше не одна. Это первое, что осознаешь, когда обещаешь любовное письмо любому человеку, который тебя о нем попросит. Ты никогда не была одна. Все это время были другие, жавшиеся по сторонам и тоже одинокие. Казалось, каждый носит в себе собственную историю одиночества. Были и мосты, и фонтаны, и библиотеки, и кафе – все сплошь сложенные из толстых стопок одиночества.

Тот день, когда стали приходить запросы на письма, стал поворотным моментом. Я больше не могла утверждать, что не вижу людей или их трудности. Я должна была их видеть. Они стояли передо мной, держа в руках картонные таблички, которые кричали об одиночестве, разводе, несчастной любви и страхе.

Я была катапультирована в жизнь людей, которых, возможно, никогда не встречу, – и в то же самое время чувствовала, что мы с ними как будто садимся выпить чаю и они устраивают мне экскурсию по своей жизни.

Это единственный известный мне способ описать просьбы о письмах. Было ощущение, будто меня приглашают в гости к незнакомцам. Словно все их дома выстроились по сторонам одной-единственной улицы. В одних горел свет. В других был погашен. В окнах третьих мерцали свечи. Четвертые были темны и мрачны снаружи, и можно было только гадать, что за существа обитают за передней дверью. Некоторые проводили всю свою жизнь, работая в доме, ни разу не выйдя наружу, чтобы посмотреть, что может предложить им мир.

Каждое электронное письмо было очередным приглашением в чье-то сердце, словно сердце это было домом. Некоторые показывали все, комнату за комнатой. «Вот комната, где я храню аккуратно сложенными кусочки своего разбитого сердца. Вот комната, где хранятся все отказы».

Люди впускали меня. Один квадратный метр за другим, я обходила жизни, которые нуждались в новой покраске стен.

* * *

Я начала писать письма каждый божий день. Просыпалась пораньше, чтобы начать писать их. Не ложилась допоздна, чтобы закончить. Не могу сказать, что у меня получались хорошие любовные письма. Я не знаю, что́ нужно включить в любовное письмо, чтобы оно было хорошим. Но в свой ответ на каждую просьбу, которую я вытаскивала из своего почтового ящика, я изо всех сил старалась вложить всю себя. Я очень старалась быть там, на странице, не отшатываться и не игнорировать подробности, о которых сообщали мне люди. Не знаю, сумела ли я написать лучшие из возможных любовных писем, но меня с ними определенно связывала своеобразная преданность, которая заставляла меня оживать.

Некоторые люди делали запрос на письмо кратким, с безликими оборотами вроде «депрессия», «одиночество» или «ностальгия». Другие рассчитывали разбить мне сердце – и я это понимала, потому что иногда они мне об этом сообщали. Как-то раз одна девушка написала о своей надежде на то, что, когда я прочту ее письмо, мое сердце разобьется на кусочки. Она намеренно хотела, чтобы так и случилось, чтобы ей не пришлось оставаться одной с тем, что с ней происходило; чтобы не пришлось чувствовать, что только она одна живет с разбитым сердцем. Она отошла от Бога и была изгнана из церкви. Она была настолько убита, что я не знала, что ей написать.

Я узнавала, что люди собираются держаться или освободиться. Увы, девушка по имени Лейни была не единственной, кто бросил в мой почтовый ящик письмо со словами, что она ненавидит себя. Результатом ненависти к себе были порезы, рвота, насилие, с которым она смирялась, считая, что заслуживает его. Хотелось бы мне, чтобы Лейни была одна такая, но это неправда. В моем почтовом ящике жили десятки Лейни.

И с каждой Лейни, на которую я натыкалась, – а среди них были парни и девушки, пожилые и молодые – я снова и снова вспоминала цитату из книги Стивена Чбоски «Хорошо быть тихоней»: «Мы принимаем любовь, которую, как нам кажется, мы заслуживаем».

* * *

Она помогала мне объяснить любые распавшиеся отношения, о которых я читала. Любые причины, по которым кто-то от кого-то ушел, по которым кто-то решил довольствоваться малым и научиться быть благодарным за то, что было. Я использовала ее, чтобы понимать тех людей, которые объявлялись в моем почтовом ящике с желанием цепляться за других и все их несовершенства, словно они могли их как-то исправить. Должно быть, многие из нас думают, что мы заслуживаем меньшего. Что мы, мы сами, никак не могли бы смириться с тем, что кто-то может считать нас чудесными, оригинальными и тонкими.

Я хотела верить, что возможна большая любовь, гораздо бо́льшая, чем то, чем мы позволяли ей быть. Любовь, которая могла бы сказать: «Знаешь что? К черту твои дурацкие ограничения! Я больше, чем ты. Я сильнее тебя. И я знала тебя и знала, чего ты заслуживаешь, задолго до того, как ты начала вручать свое сердце любому, кому вздумалось обратить на тебя внимание, – и тебе было плевать, если он тебя сломает. Ты драгоценнее, чем осмеливаешься поверить».

* * *

Я могла бы сколько угодно шутить о том, как я писала любовные письма незнакомым людям, и люди могли бы корчить мне в ответ странные гримасы. Но это не мешало мне приходить домой и пугаться того, что жило в моем почтовом ящике. У меня возникало ощущение, что я держу в руках секрет, о котором мы никогда не говорили и к которому никогда не относились всерьез, передавая друг другу по цепочке слова: «Мы одиноки». И как же нас много! Мы одиноки, и мы ищем что угодно, противоположное чувству одиночества. Мы одиноки, и порой это чувство бездонно. Мы одиноки. И все же жизнь способна иногда быть самой чудесной вещью на свете.

Чудо. Это слово заставляет меня вспомнить первое письмо из первой порции в одну сотню писем, которые я разослала почтой в том октябре. Запрос пришел от девушки из Толедо. Она училась в колледже, и у ее лучшего друга были проблемы с попытками самоубийства. Множественные попытки самоубийства заставляли этих двоих раскачиваться взад-вперед между двумя сферами: ты остаешься здесь – или покидаешь меня? Не могу даже представить себе, какие это наносило травмы обоим. Сохранить жизнь. Лишиться жизни. Сохранить жизнь. Лишиться жизни.

Девушка писала, что, если бы любовное письмо ему написала она, он узнал бы ее почерк и, вероятно, сразу принялся бы ворчать. Он был в конце-то концов всего лишь двадцатилетним парнишкой. Но если бы письмо ему написал кто-то другой – например, человек незнакомый – он мог бы решить, что это по-настоящему круто. Он мог бы решить, что такое письмо достойно того, чтобы бережно хранить его.

Когда я большими буквами выводила его имя поперек страницы, я уже знала, что это будет одно из моих самых любимых писем. Я буду его помнить. Пойми меня правильно. Я считаю, что особым мужеством отличаются все люди, способные попросить незнакомого человека о любовном письме, которое они будут читать самим себе. Но самое сильное впечатление на меня производили случаи, когда человек переступает через себя, чтобы задаться вопросом: «Кому в моей жизни сегодня нужно любовное письмо? Кому в моей жизни нужен я?»

Эта просьба о письме, казалось, шептала с экрана: «Позаботься о нем. Пожалуйста, позаботься о моем друге, потому что я люблю его. И мне нужно, чтобы он остался. Мне нужно, чтобы он остался здесь».

* * *

И еще в таинственном мире писем, обретающих самостоятельную жизнь, была Либби – лучшая подруга одной из моих соседок по квартире. Мы встретились с ней в Центральном парке, когда прибыли в Нью-Йорк. Хотя она переехала в этот город всего за пару месяцев до нас, Либби уже являла собой ходячее и говорящее хранилище знаний обо всем, что касалось Нью-Йорка.

Она носит ярко-желтые солнечные очки, и для нее любой незнакомец – это без двух вдохов лучший друг, родственная душа или будущий спутник в автопробеге по всей стране. Она – единственный на моей памяти человек, который относился к онлайн-знакомствам как к настоящему приключению. Даже если я буду единственной, кто блюет всухую в дамской комнате какого-нибудь мексиканского ресторанчика, это ее ничуть не устрашит, потому что в любом опыте она видит именно то, что опыт собой представляет – то есть возможность узнать больше. Возможность увидеть жизнь с другого кресла в театре. Для этой девушки все является подарком. Она считает, что все на свете истинно драгоценно – и все истинно временно.

В первые несколько недель в Нью-Йорке мы с Либби стали встречаться в кофейнях, разбросанных по всему Манхэттену. Она знает все кофейни в Нью-Йорке, которым суждено оставаться в памяти после того, как ты осушишь в них первую кружку. В одной из этих кофеен она сказала мне, что собирается уехать из Нью-Йорка. У нее уже есть билет на самолет. Через три дня после Хэллоуина она летит в Италию. Во время учебы в колледже она провела один семестр на этом желтом клочке суши в форме сапожка и вернулась оттуда другим человеком. Когда Либби рассказывала об Италии, она заставила меня поверить, что действительно можно оставить свое сердце в аэропортах, на старой итальянской брусчатке и в кофейнях. Мы не обладаем почти никакой властью над тем, где наши сердца решат пустить корни. Порой некоторые места прилепляются к тебе суперклеем, как бы ты ни старалась отломить или оторвать их от себя. Кажущиеся невинными точки на ярко раскрашенных географических картах что-то с тобой делают. Они выворачивают тебя наизнанку. Они заставляют подвергать все сомнению. Географию в этом смысле здорово недооценивают. Когда я спросила ее, почему она возвращается туда именно сейчас, она сказала, что либо ради жизни, либо ради любви, либо ради спасения. Может быть, ради всего вместе.

Пока мы с ней сидели в кафе и она рассказывала мне о капучино, я задумалась, почему мне всегда везет на знакомства с людьми как раз в тот момент, когда они собираются сняться с якоря и отправиться куда-то в другое место. Вот ведь вопрос! Честно говоря, я уже почти перестала им задаваться. Почему наше время всегда истекает? Почему именно тогда, когда ты думаешь, что тебе нужен человек, который сделает нечто по-настоящему безумное, к примеру, почти полностью дополнит тебя, он говорит тебе, что у него в кармане билет на самолет? Он уезжает. Но именно такие люди, как Либби, заставляют меня думать, что, даже если у человека осталось всего двадцать четыре часа до самолета или поезда, все равно следует рискнуть и попытаться узнать его поближе. Такие люди многому тебя научат. И когда эта штука внутри них начинает вопить: «беги, беги, беги» – нет никаких вариантов, кроме как отпустить их. Я пока еще не видела ни одного человека, который вышел бы в мир – участвуя в поисках всем сердцем – и не вернулся более знающим, чем сам себя считал. Вот что я думаю о тех людях, которые появляются в нашей жизни с билетами на самолет: приходится их отпускать. Пусть посмотрят, что есть там – «где-то там».

* * *

Через несколько дней после лавины запросов на любовные письма мы с Либби встретились за кофе в заведении под названием Neil’s Coffee Shop. Это уютное местечко, примостившееся на углу Лексингтон и Семнадцатой еще полстолетия назад. Винтажная неоновая вывеска над кирпичным зданием – яркое доказательство тому, что внутри заведения мало что изменилось. Это место для завсегдатаев, кофе и бекона.

Мы сидели на барных табуретах. Я ела яичницу, Либби пила кофе и расспрашивала меня о письмах. Она хотела знать, что именно заставило меня оставлять письма на улицах города; что побудило писать людям, с которыми я, вероятно, никогда не познакомлюсь. Как ни странно, последний момент меня никогда не волновал. Я даже не думала о том, чтобы познакомиться с получателем очередного письма. Я просто хотела быть кем-то для кого-то, не важно, насколько большим или малым этот «кто-то» будет.

– Что ты об этом думаешь? – спросила она. – Во что, как ты думаешь, это выльется?

В этом вся Либби. Девушка – большая картина. Всегда. Большая-большая картина с яркими цветами. Эта девушка не потерпит хандры, серости или тусклости.

Гоняя свою яичницу-болтунью по тарелке, я посмотрела на нее и сказала правду:

– Это тайна. Вот что это на самом деле. Я обожаю писать письма, но всякий раз, берясь за очередное письмо, мне приходится остановиться и подумать: «Что же не так с этим миром?!» Либби, это самые печальные откровения, какие я только читала, и я не знаю, почему они попадают в мой почтовый ящик!

А ведь это было только начало потока душераздирающих просьб, которые мне предстояло увидеть в следующие несколько лет. По причинам, которые я, возможно, никогда не смогу объяснить, после того как был написан тот пост, мой почтовый ящик стал гаванью для душевных травм и отстойником для трудных дней других людей. Их электронные письма были достаточно печальны, чтобы я, прочитав их, сидела у экрана и в упор разглядывала компьютерную клавиатуру, пытаясь понять, существует ли еще кнопка backspace. Она существовала. Они могли бы стереть эти слова, если бы этого захотели.

Наверное, я рассчитывала, что люди сочтут перспективу получения любовного письма по почте неким приключением. Я и не думала, что мой пост заденет в их сердцах струнку, которая заставит их внезапно замолотить по клавишам, рассказывая мне всю подноготную своей жизни. У большинства этих электронных писем была довольно распространенная концовка: Я не собирался писать так много. Честно, я даже не знаю, откуда все это взялось. И – да, напечатав, они оставляли эти слова, не стирая их.

Есть нечто поразительное в людях, которые позволяют таким вещам быть. Просто быть, вместо того чтобы взять молоток и гвозди и заколотить в своей жизни каждую мелочь, которая выглядит не совсем так, как они ее планировали. Есть что-то особенное в людях, которые согласны быть там, где они есть в данный момент.

Однако я была не из таких. Я не могла взглянуть в лицо даже собственной печали, а тут ко мне со всех сторон ринулись люди, которые говорили: «Может быть, в моей жизни сейчас и не все прекрасно, может быть, я сегодня ночью буду плакать, пока не засну; но я делаю большой шаг, рассказывая тебе все это. Может быть, мне не обязательно сегодня быть полностью здоровым и целым. Я просто не хочу быть один и наконец даю кому-то об этом знать».

Если честно, я тоже этого хотела.

– Представь себе, – продолжала я, – кто в твоей жизни мог так и не написать тебе любовное письмо, чтобы тебе понадобилось просить о нем двадцатидвухлетнюю девушку, которая едва способна понять, какой сироп ей нравится в кофе?

– Думаю, тут дело не только в этом, – улыбнулась Либби и отпила глоток. – Может быть, ты напала на тему гораздо большую, чем ты представляешь.

* * *

Хотя Либби водила меня по всем «правильным» кофейням, в привычности чашки из «Старбакса» в моих ладонях все равно оставалось нечто несравненное. Я не стыжусь признать, что это ощущение заставляло меня чувствовать себя одной из близняшек Олсен.[19] В одном из «Старбаксов» неподалеку от моего офиса в Манхэттене я случайно услышала, как девушка говорила по сотовому телефону. Столики там стояли чуть ли не друг на друге. Передо мной лежал открытый блокнот.

– Знаешь, – говорила она, – у меня все в порядке.

Она умолкла. Кто-то что-то отвечал у нее в трубке.

– Просто это трудно; я собираюсь проявить себя. Мне нужно в каком-то смысле быть важной. То, какой я была в Лос-Анджелесе… – еще одна пауза. – Тяжело чувствовать себя ничем в конце дня.

Ее слова окатили меня, как волной, но я не отшатнулась. У меня в сумке была стопка запросов на письма. В основном от молодых людей, которые примерно так же описывали себя. Полагаю, это самая удивительная черта всей истории с любовными письмами: бо́льшая часть запросов приходила не по тем причинам, которые предполагала я. Я думала, что буду писать людям, скучающим по «черепашьей» почте, тому поколению, которое обменивалось письмами друг с другом, когда переписка была главной формой коммуникации. Но в моем почтовом ящике отмечались в основном люди моего возраста. Те, кто вырос в мире, где наши лучшие воспоминания можно возродить на экране. Поколение, которое никогда по-настоящему не было любимо на бумаге. Поколение нас – детей миллениума.

Я почти уверена, что 2010 год был пиком «публичной порки» для нашего поколения, но не надо делать из этих моих слов цитату. Все мы задаемся вопросом, действительно ли СМИ настолько безжалостны к каждому поколению, которое вступает в пору взрослости. Нас рисовали самоуверенными. Поглощенными собой. Нетерпеливыми. Взбалмошными. В то же время, видя свой почтовый ящик забитым электронными письмами от студентов университетов Лиги Плюща,[20] я не могла не думать, что мы не так уж плохи. Судя по этим историям, мы старались. Мы были молоды и работали с теми средствами, что были нам даны. Нам велели получить образование. Нам велели брать студенческие кредиты. Мы выходили со своими дипломами в рушащуюся экономику. Нас воспитывали на риторике о том, что мы можем выйти в мир и получить все, чего захотим. При этом некоторые из нас вообще не понимали, чего они хотят. Стоя по колено в вязкой каше историй, которые присылали мне девушки и парни моего возраста, я не стыдилась того, что я – дитя миллениума. Более того, я этим гордилась.

Слушая, как продолжает говорить девушка за соседним столиком, я открыла новую страницу блокнота и начала писать ей письмо. Я писала, что мне хочется, чтобы она не оставалась такой маленькой. Моя мама говаривала: «Будь маленькой – или будь красивой». Красивая – это громкие шаги и понимание значимости этих шагов. И хотя я не могла подарить этой девушке те слова, которые звучали бы верно для меня, я все же желала, чтобы она шла по жизни, не пытаясь быть живым письмом с извинениями на каждом шагу. Эта роль совершенно ей не шла.

Девушка поднялась, не переставая разговаривать, и стала пробираться к задней части кофейни. Я была вынуждена сделать письмо кратким. Я вырвала листок из блокнота и написала два слова – «для тебя» – на его оборотной стороне. А потом собрала свои вещи – сумку, наушники, айфон, потрепанную копию «Возлюбленной» и блокнот – и направилась к двери.

И только когда я уже быстрым шагом прошла половину улицы, мне припомнился тот день в Фордемской библиотеке, проведенный с Джессикой. Тот день, когда она сказала мне, что, как ей кажется, я в конечном счете влюблюсь в кофейне.

– Думаю, это будет идея, какая-то мысль, которая к тебе придет, – сказала она, когда мы с ней сидели вдвоем в окружении книг. – Ты влюбишься в нее в этой кофейне. И твоя жизнь сразу изменится.

Она была права. Моя жизнь изменилась.

Все-все-все

Как-то днем мне позвонила соседка по квартире и сказала, что для меня в иммиграционный центр прислали коробку. Коробка была такая тяжелая, что ей пришлось попросить какого-то мужчину поднять ее по лестнице. Мы с Шерил наблюдали за резвящимися на игровой площадке детьми, когда раздался этот звонок. Мы только что водили наших подопечных на экскурсию по одной из пожарных станций Бронкса и задержались на детской площадке на обратном пути, чтобы дать детям побегать и выплеснуть часть энергии. Октябрь мстительно срывал с деревьев листву, и мы с Шерил стояли рядом в подмокшей кучке хрустких красных и ярко-желтых листьев, липнущих к цементу. Глубоко засунув руки в карманы, я рассказала Шерил о письмах, понимая, что посылка, вероятно, каким-то образом с ними связана. Она не могла в это поверить. Она буквально лишилась дара речи при мысли о том, какое множество писем с просьбами поступает в мой почтовый ящик.

– Мы на самом деле больше не пишем писем, – сказала она мне. – Теперь есть только вот это, – она вытащила из кармана свой «Блэкбери» и положила на ладонь. – Только вот это, и больше мы не обращаем внимания ни на что.

В тот вечер, идя домой, я позвонила Либби и продолжала с ней разговаривать, пока не поднялась на три пролета лестницы к коробке, которая дожидалась меня на полу.

– Ох ты, Боже мой! – выдохнула я.

– Что там? – спросила она. – Ты уже поняла, что это такое?

– Эта штука просто огромная, – ответила я, разглядывая коробку, под которую едва можно было подсунуть пальцы, чтобы приподнять.

Встав на колени рядом с коробкой, я сорвала с нее скотч ключами от дома и распахнула толстые картонные створки. Игрушки. Новенькие игрушки. Упакованные, совершенные и ждущие ручек малышей, которые станут хватать их, качать, носить и любить. Куколки-пупсы с пухлыми щечками. Конструкторы, машинки и классические попрыгунчики.

– Это… игрушки, – проговорила я в трубку.

– Игрушки?

– Новенькие игрушки. Запечатанные, и все такое…

Я осмотрела борта коробки в поисках записки, но не нашла. Должно быть, они предназначены для детей, подумала я. Я писала в блоге о своих приключениях воспитательницы детского сада. Это была единственная пришедшая мне на ум причина, почему на моем пороге могла объявиться коробка с игрушками. Мне никогда прежде не случалось воочию видеть такие акты щедрости.

– Как думаешь, от кого она может быть, Либби? Похоже, тут игрушек на пару сотен долларов.

Я вытащила из коробки куклу с яркими блондинистыми кудряшками. Ее глаза мгновенно открылись, а потом снова захлопнулись, мазнув длинными ресницами по щекам, когда я уложила ее обратно.

На том конце линии было тихо.

– Либби?

– Ханна, – наконец вымолвила она. – Я пла́чу. Не могу удержаться!

Мы минуту или две не говорили ни слова, обе – замершие в молчании. Я – на коленях возле коробки. Она – где-то там, посреди Бруклина.

– Просто люди так добры! – прошептала она.

– Ага, – подтвердила я и повторила ее слова: – Они просто добры.

Больше добавить было нечего.

Тайна коробки с игрушками у моей двери разрешилась на следующий день, когда в мой ящик на Фейсбуке влетело сообщение. Оно было от парня, с которым я училась в колледже. Он получил диплом на год раньше меня. В колледже мы почти не общались, но я вспомнила его лицо, когда увидела извещение о сообщении. Он писал, что выслал мне посылку, которая должна на днях прийти. Говорил, что на самом деле не мастак писать любовные письма. Но подумал, что сгодится и посылка.

Я рассмеялась, прочитав это сообщение, потому что, хоть этот парень и не брался за ручку с бумагой, он практически написал мне любовное письмо. Коробка с новыми яркими игрушками для крохотных человечков, которых он никогда не видел, определенно была самым настоящим любовным письмом.

На следующий день я зашла в кабинет сестры Маргарет и рассказала ей о том, что получила коробку с игрушками. Что они – для детей. Она тут же с головой нырнула в прожекты – как мы завернем часть игрушек в праздничную обертку и подарим деткам, которые в Рождество наверняка останутся без подарков. Она послала двух парней из центра ко мне, чтобы они забрали коробку, и ее содержимое окончательно перестало быть моей собственностью.

Наблюдая, как сестра Маргарет просматривает игрушки, удивляясь, как глубока коробка, я ощущала Бога. Было такое впечатление, что весь этот момент покрыт отпечатками Его пальцев. Я чувствовала Его, словно Он говорил мне: «Девочка, я вдребезги разнесу все твои представления о том, что является, было или будет любовным письмом. Если ты просто чуточку ослабишь хватку, я превращу всю твою жизнь в любовное письмо».

Несколько дней спустя прибыла еще одна посылка, от девушки по имени Кейли. Она в своем студенческом общежитии в Виргинии прочла мой пост о любовных письмах и, кажется, тоже загорелась мечтой оставлять письма по всему городу. Она была на пару лет моложе меня. Мне достаточно было прочесть ее письмо, чтобы понять, что у нее в голове тоже крутятся любовные песни, что она тоже не может отделаться от постоянного стремления помогать другим людям искать свое место в этом мире. В небольшой сверток с любовными письмами она вложила записку с текстом: Я знаю, что ты оставляешь в городе любовные письма. Не могла бы ты оставлять где-нибудь и мои?

Единственное, что я о ней знала, – это что сердечко у нее, наверное, бьется так же быстро, как у меня; но принялась бродить по городу уже от лица Кейли. Я выбирала книжные магазины, которые, на мой взгляд, ей понравились бы, и оставляла в них ее записки. Находила кофейни со списками латте на грифельных досках, от которых она могла бы прийти в восторг. Я подыскивала библиотечные книги – наполненные такими стихами, читая которые даже трудно поверить, что люди способны так хорошо нанизывать слова, – и вкладывала в них ее письма. Я прятала их по всему городу – и ощущала благодарность за то, что могу ей этим помочь. Это был один из тех нереальных моментов, в которые я чувствовала себя такой живой, словно действительно живу в городе своей мечты, в городе, который я некогда поминала в каждой своей детской молитве. Жизнь в этом городе не всегда ощущалась как сбывшаяся мечта, но этого хватало, чтобы быть благодарной за все, что было мне подарено в тот год.

* * *

Лужица черного лака для ногтей растекалась у моих ног, когда я ехала в метро на 59-ю улицу и площадь Колумба, на банкет в «Тайм Уорнер Центре» – тот самый, который и был причиной всех этих блужданий по примерочным, когда мне понадобилось платье.

Мы с Дейвом должны были встретиться у верхней площадки эскалатора, возле магазина «Бебе», в половине девятого вечера. Я расхаживала взад и вперед (он явно опаздывал), разглядывая свое отражение и надеясь, что он не придет. Гипнотизировала взглядом свой телефон, молясь, чтобы услышать жужжание и увидеть сообщение: «Извини, должен допоздна задержаться на работе. Придется отменить».

Я и не представляла, до какой степени это может быть дискомфортно. И дискомфорт, обвившийся змеей вокруг моих щиколоток, не имел ничего общего с Дейвом.

Так что на банкете я врала напропалую. И едва раскрывала рот. И запихивала в него маленькие канапе с креветками. И часто смотрела себе под ноги. И, наверное, искала на полу то мужество, которое потребовалось бы, чтобы сказать Дейву, какие чувства у меня вызывает эта обстановка: словно я – зеленая фланелька из секонд-хенда, оказавшаяся в шкафу, полном шелков. Словно я меньше, чем эти люди. Меньше, чем их роскошь. Меньше, чем их разговоры.

Я при любой возможности забивалась в угол зала, занимая свой пост около экрана со слайд-шоу, мигавшего черно-белыми изображениями женщин, в пользу которых проводился безмолвный аукцион. Их кожа была грубой и истерзанной. У детей, сидящих на их натруженных руках, на щеках виднелись слезы – казалось, что они будут литься вечно, все такие же обильные и соленые. Я не хотела, чтобы люди ко мне присматривались и видели, что мне здесь не место.

В какой-то момент я отделилась от толпы и подошла к гигантскому окну с видом на Манхэттен, который в тот вечер был красив как открытка. Спустя пару минут ко мне присоединился Дейв, и мы уселись у окна. Туфли на каблуках я сбросила и отставила в сторону, и они уже дразнили меня угрозой мозолей, которые я натру, идя в этот вечер пешком домой. Некоторое время мы оба молчали, разглядывая виды города с неслышными здесь сиренами и автомобильными гудками.

– Знаешь, – наконец проговорил он, – я слышал, что ты пишешь письма незнакомым людям… Ну, не то чтобы слышал… Я имею в виду, я тебя читал.

Он не поднимал глаз. Я ощутила волну жара, поднявшуюся и снаружи, и изнутри. Щеки залил багровый румянец. Сколько бы раз я ни слышала эти слова – я тебя читаю, – я всегда чувствовала себя перед человеком, их произносившим, раздетой. Беззащитной. Обнаженной.

– Ага, этих просьб десятки. Мой ящик ими переполнен. Я и не думала, что их будет столько…

Он привстал и вынул из заднего кармана брюк бумажник. В руке у него оказалась сложенная книжечка марок. Их лицевую часть украшали колокола свободы.[21] Похоже, они провели в этом бумажнике маленькую вечность – просясь на конверты, которые понесли бы их в странствия по штатам, где они никогда прежде не бывали.

– Они хранились у меня очень-очень долго, – сказал он. – Я все время думал, что для них найдется какой-нибудь особый повод. Типа, идеальный случай, – он вертел потертые марки на ладони. – Но, думаю, теперь они могут пригодиться тебе больше, чем мне.

Он положил марки мне на колени. Пока я их не коснулась, мы сидели очень тихо. Я не могла не задуматься о том, что, возможно, в эту минуту держу на коленях тайну множества вещей. Такого рода мелочи не дают стоять на месте. Такие мелочи, как его вера в меня, будут подталкивать меня вперед. Такие мелочи не дают угаснуть надежде и освещают путь как раз тогда, когда думаешь, что вошла в пятно темноты.

В начале этого вечера я подумывала о том, чтобы бросить Дейва здесь. Отговориться ужасной головной болью: мол, просто не доживу до конца банкета. У меня вообще не было никакой реальной причины, чтобы появиться там в этот вечер. Но когда я шла домой и свежие мозоли облизывали задники моих туфель, и ярлычки по-прежнему прятались внутри платья, которое мне предстояло вернуть в магазин утром, мне казалось, что в кулаке я держу какую-то новую истину. Когда люди в тебя верят, это – настоящий огонь. Я облизала бы клапаны тысячи конвертов, только бы увидеть, как Дейв кладет мне на колени книжечку с марками, и услышать, как он говорит: «Я в тебя верю. Давай, сумасшедшая девчонка. Я абсолютно верю в то, что ты делаешь. Не останавливайся на этом».

Я сидела рядом с демоноподобной тварью и скелетом, обутым в «конверсы», когда на моем экране появилось это сообщение. Был полдень Хэллоуина. В подземке было полно людей, наряженных в костюмы. Маленькая ведьма бегала кругами по вагону, но мать все время одергивала ее и притягивала поближе к себе. Зеленый грим на лице девчушки едва держался.

«Привет, незнакомка!»

Это был Нейт. При взгляде на его имя, высветившееся на экране, меня затопила волна облегчения. Крохотный привет из дома. Странно, что я так отдалилась от друзей из родного городка. Казалось, нас разделяли целые миры, тогда как на самом деле для преодоления расстояния достаточно было телефонного звонка или текстового сообщения. Это было то свойство волонтерского года, о котором меня не предупредили. Ты – это по-прежнему ты. Но ты меняешься и пытаешься осмыслить все, что тебя окружает. Это способно озадачить любого, кто никогда по-настоящему не понимал, почему ты добровольно решила целый год своей жизни не зарабатывать никаких денег и жить привязанной к иммиграционному центру. Я уже знала, что у меня в запасе будут истории, которые я никогда не расскажу своим друзьям дома. Дело не в том, что им было все равно: они просто не поняли бы это так, как мне хотелось бы.

Однако Нейт был исключением. Он всегда был исключением, потому что даже тогда, когда он чего-то не понимал, он хотел понять. И усаживался в кресло, которое ты для него ставила, и слушал тебя часами, если тебе это было нужно. Вот такой он, Нейт. И хотя в тот день его не было со мной в подземке, а на том месте, где должен был бы сидеть он, сидел демон, я все равно почувствовала себя в безопасности, просто увидев на экране его имя.

Мы с Нейтом вместе росли. Говоря «росли», я имею в виду, что мы стали друзьями в напоминающей размерами Гранд-Каньон пропасти, разделяющей ту пору, когда ты ребенок и желания у тебя детские, и то время, когда ты уже подросток и хочешь вписаться в эту роль. Мы познакомились, когда коридоры звенели от первых поцелуев и «вторых баз»,[22] когда металл скобок заполнял наши рты и большинство из нас могло рисовать созвездия из прыщиков, каскадами высыпающих по крыльям носа и на лбу. Пора неловкости и неуклюжести – да, но именно в те первые подростковые годы мы начинали выбирать из компаний одноклассников тех, кто вырастет хорошим человеком.

Как и любая девочка-подросток, я чувствовала себя неприметной и пыталась понять, как и чем мне заполнить это долговязое тощее тело, которое доверил мне Бог. Но Нейт заметил меня и выбрал из толпы. Он шутил со мной. Он интересовался, как у меня дела. Мне нравится думать, что я в чем-то отвечала ему взаимностью, возможно, до степени одержимости. Потому что я именно была им одержима. И ты, читатель, сказал бы, что слово «одержимость» – преуменьшение, если бы был там и видел мои сердечные микроприступы всякий раз, как я слышала в компьютерных наушниках звук распахивающейся двери и видела, как ник Нейта появляется в верхней строке списка моих друзей, в который я вносила имена всех своих тайных влюбленностей. Если бы видел, как я выжидала от трех до пяти минут, давая ему время, чтобы войти в сеть и проверить почту – и сама успевала стать достаточно хладнокровной, спокойной и собранной, чтобы набрать «привет!» и послать это слово ему по волнам киберпространства. Или как я распечатывала все наши диалоги до единого и хранила их в ярко-желтой папке под кроватью. Эти воспоминания понадобятся мне, когда мы поженимся – так я думала.

Я не удивилась бы, узнав, что на свете существует еще сотня желтых папок, посвященных Нейту. Он обращал внимание на каждого. Он разговаривал со всеми. Его поступки как будто стирали границы популярности. В то время как мы придавали такое значение этому слову, он просто хотел, чтобы все чувствовали себя желанными. Нужными. Имеющими причину быть здесь. Это о многом говорит, когда человеку четырнадцать лет.

«ПРИВЕТ!!!» – отозвалась я на его сообщение. Поезд только что вынырнул на поверхность у 161-й улицы. Это запоминающаяся часть поездки на метро, когда ты наконец снова вступаешь в контакт с внешним миром. Все SMS и «твиты», которые ты пропустила под землей, потоком устремляются в коммуникатор, когда все квадратики AT&T вновь появляются в уголке экрана.

Я набрала было вопрос «Как дела?», но засомневалась, стоит ли оставлять эту фразу. Мой палец завис над кнопкой «отправить». Я терпеть не могла задавать ему этот вопрос. Это был вопрос, который все наши друзья задавали постоянно, и этого я тоже терпеть не могла: «Как дела у Нейта?»

Всего два года назад один телефонный разговор навсегда изменил все последующие «Как дела?». Это был один из тех разговоров, которые надолго оставляют на пальцах чернила памяти. Я научилась остерегаться таких разговоров, о которых помнишь все, – где ты стояла, что было на тебе надето… Эти разговоры становятся твоей частью. Как вторая кожа.

Это был телефонный звонок Ронни, лучшему другу Нейта. Я стояла в прачечной нашего студенческого общежития. Складывала рубашки. Я сказала Ронни, что до меня дошли слухи, будто Нейт болен. Я просила Ронни подтвердить, что это неправда. Мне нужно было, чтобы он это подтвердил. Он не смог. Нейт действительно был болен. По-настоящему болен. Это оказались не слухи. Рак.

«Ведь нам положено быть неуязвимыми», – вот что я думала после того, как Ронни в тот вечер повесил трубку. Нам всего по двадцать одному году. Все должно обойтись. Это будет просто еще один ухаб на дороге, и спустя пару лет все мы будем сидеть за столом, разговаривая о вещах, которые так рады были оставить в прошлом. Типа джинсов клеш и того периода, когда мы считали миленькими платья а-ля шлюха, которые надевали на школьный бал. Рак будет просто одной из таких вещей… Потому что рак был одной из тех вещей, что никак не могли нас коснуться. Мы были слишком молоды. Нам еще столько всего нужно было сделать. Наверное, людям свойственно думать, что тех, кого они любят, рак никогда не коснется. До тех пор пока это не случится.

Я увиделась с Нейтом несколько недель спустя. Он пошутил: мол, весит теперь всего-навсего 62 килограмма. Я видела это по его лицу. Мы сидели в городском ресторане-вагончике. Я обламывала кончики своих куриных палочек. Он прихлебывал суп. Я жалела, что не могу промотать время, как киноленту, вперед к тому моменту, где мы оба будем взрослыми и окажемся по другую сторону всего этого. Думаю, мне просто хотелось знать, что мы оба доберемся туда благополучно.

Он все рассказал мне в этом старом, привычном ресторане-вагончике. У него хорошо прошел семестр. Он выбрал специализацию. Все было нормально. А потом пришла боль, мучительная боль в боку. Он утратил способность удерживать внутри пищу. Поднялась высокая температура. Он кашлял так сильно, что трещали ребра. Все случилось быстро. Все анализы и тесты крови привели к тому, что утром в понедельник с губ онколога слетели слова: «Уже по одним снимкам я могу сказать, что у вас рак прямой кишки, распространившийся в печень». Рак прямой кишки. Продвинутая стадия. Четвертая.

Вот в чем коренится причина, по которой я ненавижу задавать вопрос «Как дела?». Я не хотела задавать его теперь, когда Нейт заболел. Может быть, дело было в моем страхе, может быть, в его желании забыть об этом, но о его болезни мы на самом деле не говорили. А когда я хотела узнать настоящую правду, я читала блог, который он вел, чтобы сообщать своим родным и друзьям, как идет лечение.

Долгое время я носила в кошельке распечатку одного из его постов. Он писал об одном дне, когда случайно поймал свое отражение в зеркале. Нейт достаточно долго смотрел на него, чтобы понять, что огонь из его глаз пропал. Пропал, пропал, пропал. «Мне не понравился тот человек, которого я увидел в зеркале, – в сущности, я его возненавидел. Это был человек настолько близкий к тому, чтобы сдаться, что мне стало за себя стыдно. Что сказали бы мои родные, что сказали бы мои друзья, если бы я сообщил им, что сдаюсь, что не могу этого сделать?»

В результате этого отчаяния он принялся запасать дрова и искать растопку, чтобы что-то в нем загорелось. Он не фокусировался на своих сомнениях и страхах. Он не ждал, пока другие восстановят его веру, надежду и доверие. Он просто начал запасать дрова, и у него стало появляться это слово – «непреклонно».

Оно проскальзывало в разговорах и в письмах. Оно появлялось снова и снова. «Непреклонно». Со временем оно преобразовалось в девиз миссии. А потом Нейт превратил его в некоммерческую организацию, которой вскоре предстояло слишком разрастись, чтобы он мог управляться с ней один. Это было маленькое чудо нашего городка, способ для нас всех возвращаться друг к другу. Это было самое лучшее в Нейте. Он позволил нам всем бороться вместе с ним за его дело. Он позволил нам встать за его спиной. Да, все мы любили Нейта и хотели поддержать его. Но люди больше всего на свете любят участвовать в больших задачах. Нам нравится видеть, что мы вписываемся в большую историю.

* * *

На экране появилось следующее сообщение от Нейта.

«У меня все хорошо. Я пока здесь. А как ты? Как с тобой обращается большой город?»

Я чувствовала, что не права, когда писала, что мне трудно и что у меня тяжелый период. Казалось, я не имею права говорить такие вещи Нейту. Но я все равно отослала сообщение. Он тут же отозвался: «Мы все здесь так гордимся тобой! Ты делаешь то, что решила. Помни: больше, чем это».

Я прикусила нижнюю губу, стараясь не заплакать. Нахлынули воспоминания о том, как он впервые сказал мне эти слова. Нам было по семнадцать, на самом пороге выпускного класса. Стояло лето, один из тех вечеров, когда мы все заваливались к кому-нибудь в гараж, вскрывали по банке пива и из колонок, подключенных к чьему-нибудь айподу, лилась музыка группы O. A. R.

– Я уеду отсюда, – сказала я ему. – Уеду и, думаю, даже не оглянусь.

Мы сидели поодаль от остальной компании на пластиковых садовых стульях. Слышались взрывы смеха вперемешку с перестуком мячиков для пинг-понга, ударяющих в пластиковые стаканчики, и крики «Наливай!»

– Ага, – отозвался он, глядя в свою чашку. – Я тоже не уверен, что вернусь сюда. Нас обоих ждет хорошее будущее. Больше, чем это.

Если я и верила кому-нибудь, кто говорил, что собирается убраться из нашего городишки и найти для себя нечто побольше, поярче и получше, то этим кем-то был Нейт.

Мы сидели в тот вечер бок о бок, и между нами словно что-то гудело, когда мы держали в руках красные чашечки, и я чувствовала прикосновение его плеча. Я продолжала повторять его слова в памяти, надеясь, что не позабуду их к утру. Больше, чем это, больше, чем это. Это была колыбельная тому летнему вечеру, обещание, данное нами обоими.

Такое временами бывает нужно. Нужен человек, который оказывается рядом с тобой и говорит тебе, что ты не сумасшедшая и что он тоже временами хочет сбежать прочь отсюда. Иначе можно забыть, что гравитация – это то, против чего нам нужно бороться.

* * *

Либби в тот вечер заявилась к нам, наряженная в полный костюм Бэтмена. Она приехала с вечеринки Хэллоуина. Утром ей предстояло лететь в Пенсильванию, которая была ее домом до Нью-Йорка. И этот город будет скорбеть, утратив еще одну мечтательницу.

– На нашей входной двери штук пятнадцать разных замков, так что я встану утром и выпущу тебя, – сказала я ей накануне вечером. – Иначе промучаешься, пока народ не начнет собираться на занятия по английскому.

Я не могла уснуть в ту ночь. Что-то не давало мне покоя. Я стащила со стоявшего рядом кресла ноутбук и открыла его. Рождественская гирлянда на стене освещала комнату с красными занавесками. Пусть думают, что я поспешила с этим месяца на два, но на самом деле белые фонарики я не снимала со стен круглый год.

Интернет ловил не очень хорошо, но я залогинилась и набрала адрес блога Нейта. Он опубликовал последний пост всего пару часов назад. Я сказала бы, что это странное совпадение – то, что этот пост появился через несколько часов после нашего диалога, но я уже перестала верить в совпадения. Речь об ангелах.

Он писал, что никогда не был уверен в том, что ангелы существуют, но ему хочется верить в знаки от Бога – или того, что есть вместо Него где-то там. Он не хотел сводить все к странным совпадениям. Когда он пришел в больницу на свой первый сеанс лечения, его встретили люди, которые определенно были ангелами. Ангелы. Они разговаривали с его родителями. Они делились с ним своими историями, словно говоря: «Вот, вот веревка – хватайся покрепче, и она вытянет тебя на другую сторону». Он, честное слово, не знал, что бы с ним было, если бы не эти ангелы, встретившиеся ему, когда он был жестоко болен и напуган той дорогой, что ждала его впереди. Он писал, что когда-нибудь, возможно, сможет и сам стать ангелом.

– Ты уже ангел, – прошептала я пустой комнате. Мои руки сжимали компьютер. Глаза были закрыты, словно все это было молитвой. Комната казалась священной, окутанной тем особым светом, который может создать лишь рождественская гирлянда, горящая в октябре. – Ты всегда был для меня ангелом.

Он был ангелом. Не того рода ангелом, с которым встречаешься в воскресной школе или на рождественском маскараде, ангелом с картонными крылышками, в белых одеждах и с блестками в волосах. Я имею в виду человека, который оказывается рядом как раз в тот момент, когда кажется, что земля вот-вот уйдет у тебя из-под ног.

* * *

Когда на следующее утро я встретила в коридоре Либби, она по-прежнему была в бэтменовской шапочке и леггинсах. Было пять утра, еще не рассвело. Мы почти не разговаривали, пока спускались на три лестничных пролета к входной двери. Я обняла ее на прощание. Велела беречь себя и поискать свое сердце – или то, что ей нужно искать, – когда она доберется до Италии.

– Вот, – сказала она, вручая мне длинный тонкий конверт. – Это тебе. Прочти, когда я уеду. Я же знаю, как ты любишь письма.

Я снова обняла ее. Выглянула в окно, чтобы проверить, есть ли кто-то на улице. Толстый слой холодного воздуха укрывал сонный район, точно плащ.

– Нет! – выдохнула Либби, толкая дверь, которую я не успела до конца открыть. – О нет!

Вещи кучами лежали вокруг багажника и дверцы заднего сиденья. Кто-то вскрыл ее машину. Куски жизни Либби усыпали весь тротуар. Осколки разбитого заднего окна веером рассыпались по задней части машины.

– Нет! – она побежала к машине. Голос ее был сдавленным. – Пожалуйста, нет!

В такие моменты мало чем можно помочь. Слов не хватает. Думаешь о том, что и как надо было сделать по-другому. Глупо было оставлять машину на улице перед домом, когда в ней было полным-полно вещей. Надо было завести ее за ворота или взять ценные вещи в дом. Мы слишком доверились своим ближним. Конечно, это просто не могло не случиться.

Стоишь и пытаешься заставить разум переключиться на спокойный режим, сосчитать все блага, которые у тебя есть. Помогает ненадолго. На тебя давит ощущение грубого вторжения. Оказавшись в такой ситуации, чувствуешь себя по-настоящему маленькой и беспомощной.

Вернувшись в центр, Либби принялась рыться в своей сумке, которую только что нашла на земле.

– Мне нужен лист бумаги, – сказала она. И начала яростно писать список. Я села за стол, который всего через несколько часов будет занят другими людьми, и сложила руки на коленях.

– Так, это… и еще это… и вот это… – она вела подсчет своих потерь. – Ладно, – подытожила Либби. – Это просто вещи. Всего лишь вещи. Им можно найти замену.

Она была спокойна и собранна. Знаю, в это невозможно поверить, но она выглядела осчастливленной, несмотря на то что лишилась собственности примерно на тысячу долларов. Я бы на ее месте, пожалуй, стала бы швыряться разными предметами и носиться по улицам, поджидая у лавок старьевщиков в надежде, что там скоро объявятся воры. А Либби была спокойна. Для нее это были просто вещи. Всего лишь вещи. А все вещи, которыми она по-настоящему дорожила, все то, чего она по-настоящему желала, было неосязаемым. Это были зрелища, и звуки, и знакомые голоса, – именно за этим она и собиралась в Италию. Собиралась искать их там. Ни о каких материальных вещах и речи не шло.

В конечном счете она ушла, чтобы отнести заявление в полицию. После ее ухода я осталась одна в пустом холле иммиграционного центра. Уселась посреди пола и осторожно вскрыла ее письмо. Оно было на нескольких страницах, исписанных с обеих сторон. Я прочла эти слова вслух пустоте, чувствуя, как каждое из них отдается эхом в стенах здания.

Я знаю, что в последнее время тебе было очень трудно, и на самом деле не могу сказать ничего такого, что могло бы это изменить. Но тебе нужно помнить: единственное, в чем мы можем стремиться к совершенству, – это в умении видеть свой потенциал, позволяющий по-настоящему менять мир. Мы всегда ищем совершенства, но нам нужно вместо него искать потенциал – понемногу, шаг за шагом.

Ты найдешь свое счастье. Я знаю, что найдешь. Просто старайся оставить все тревоги, страхи, сомнения в чулане, полном прочего мусора, от которого ты избавляешься.

Даже если тебе нужен еще один день, чтобы вернуться в эти примерочные, чтобы просто посидеть там, подумать и поплакать, чтобы осознать это, знай – у тебя действительно есть место в этом мире, и ты прекрасно в него вписываешься.

Ищи свое счастье и продолжай делать то, что делаешь. Ты должна верить, что это важно.

Буду следовать за тобой с другой стороны Атлантики.

Либби.

Из письма выпал ярко-голубой чек. Либби чернилами вывела на нем сумму в 100 долларов. Вложение, как она выразилась, в то, чем однажды станут любовные письма. Может быть, она все это время верила в «большее».

Я несколько минут сидела неподвижно, пропитываясь тишиной, царившей в центре до открытия. Держа в руках ярко-голубой чек, я думала о Нейте и об ангелах, о которых он писал. Как он был прав, считая, что они есть повсюду и помогают нам устоять, когда мы готовы упасть и разбиться! Либби совершенно точно была одним из таких ангелов.

Повесть о желтом полотенце

«Клуб ди Джульетта» («Клуб Джульетты») – это реально существующее место в Италии, на родине шекспировских Ромео и Джульетты, куда каждый год приходят тысячи писем. Все они адресованы Джульетте, девушке, хорошо знающей, что такое сердечная боль.

Как гласит легенда, люди начали писать и оставлять письма Джульетте у местной достопримечательности, считающейся ее гробницей. По почте стало приходить так много писем, что решено было создать офис, укомплектовать его пятнадцатью секретарями (которые, я полагаю, обладают великолепным почерком), чтобы они могли отвечать на послания. Секретари занимаются этой работой бесплатно. Город оплачивает почтовые расходы. И – да, каждое из шести тысяч писем, ежегодно приходящих в «Клуб Джульетты», получает ответ.

Я была заперта в Бронксе и регулярно проверяла свой почтовый ящик, находя в нем марки от незнакомцев, подбадривавших меня. Но мне нужна была поездка в Италию, чтобы встретиться с моими двойниками, такими же девчонками, как я. Мне нужно было, чтобы кто-нибудь появился у меня на пороге с билетом на самолет и со словами: «Вот, поезжай, потусуйся с секретарями «Клуба Джульетты» и посмотри, как они работают. Послушай их рассказы. Выясни, как начать писать лучше».

Мне нравилось воображать себя членом их клуба или, по крайней мере, потерянной сестренкой, оказавшейся за тысячи миль от них. Если бы мне представился шанс встретиться с любой из этих женщин, я задала бы ей вопросы, беспрестанно вертевшиеся у меня в уме. Как вам удается не бросать это, не терять свежесть взгляда и языка? Неужели вам никогда не хочется остановиться?

Вот что происходило в середине ноября. Примерно сто первых писем пошли хорошо. Я упивалась новизной. Но когда число их достигло почти двух сотен, я начала терять драйв, сбиваться на неоригинальность. Мне было интересно, как другие справлялись с такого рода ситуацией. Каждая душевная травма, попадавшая в мой почтовый ящик, была уникальной, но мне было трудно оценивать эти письма и отвечать на них с такой же долей оригинальности. Люди заслуживали того, чтобы получать от меня лучшее, а у меня не всегда было это самое лучшее, чтобы его отдать.

Оглядываясь назад, я вижу, что это было самое прекрасное, что могло со мной случиться. Должно было накатить это желание сдаться и бросить все, чтобы я смогла по-настоящему понять, что такое преданность и обязательства. Полагаю, теперь я начинаю понимать, почему это слово – обязательства – в сегодняшнем мире кажется несколько устарелым и неубедительным. Потому что настоящая преданность – полное участие без надежды дать задний ход – не всегда оказывается такой, как ты предполагала. Часто она – слезы и приказ себе: продолжай. И напоминание себе о том, что ты – не центр вселенной и не всегда можешь выбрать капитуляцию.

Так что я продолжала двигаться вперед и писать. Я смотрела на каждое следующее письмо как на возможность быть еще честнее, чем в предыдущем.

* * *

Кстати, по поводу честности: было бы неверно сказать, что я начала писать эти любовные письма – и депрессия тут же исчезла, чтобы преследовать кого-нибудь другого. Это неправда. Я не эксперт по депрессии, я просто знаю, что это не безразмерная одежка, одинаковая для всех. Я ни в коем случае не хочу умалять чудовище, коим является депрессия, и то, как она проявляется у разных людей.

Если бы я могла, я нарисовала бы карту депрессии – все ее высокие вершины и низкие низменности. Ее долины и пустыни. Но, видишь ли, тут-то и прячется ловушка. Карты рисуют, чтобы они тебя куда-то привели. Карты рисуют, потому что есть крестик, отмечающий место или крохотный домик в углу, который символически говорит: «Вот здесь ты окажешься в итоге».

Но в этом и состоит коварство депрессии. Вряд ли она позволит рисовать с нее карты. Она не расскажет, куда ты направляешься. У тебя могут быть леса, а у меня будут болота. Самое важное – продолжать двигаться. Без карты и без компаса. Иногда у тебя не будет даже настоящей истины в роли проводника. Просто надо идти дальше. По пути ты найдешь то, за что можно крепко держаться. Надежду. Хорошие разговоры. Людей, которые останутся с тобой до утра. Найдешь то, что можно крепко сжать в руке. Для меня это было желтое полотенце, присланное мамой.

Оно оказалось на моих коленях всего за несколько часов до нашего праздника в честь Дня Благодарения. Одним из требований волонтерской программы было не ездить в тот год домой на Благодарение. Каникулы предстояло провести вместе с сообществом, в котором мы жили, чтобы проявить солидарность и уважение к тем, кто не мог уехать за тридевять земель, чтобы праздновать дома. Традиционно волонтерские службы Бронкса и Лоуренса (города в штате Массачусетс) отмечали День благодарения вместе. Так что вечером накануне праздника к нам должны были прибыть четверо волонтеров из Массачусетса.

Утром того дня мой класс в детском саду был переполнен волонтерами-родителями и заставлен тяжелыми блюдами с жареной курицей, плантайнами и кукурузными лепешками. Если бы я никогда не читала хрестоматийную историю о первом пире в честь Благодарения, то поверила бы, что первые переселенцы и индейцы совместно вкушали аррос кон пойо (цыпленка с рисом) и запивали его напитком «Капри Сан», подпевая Джастину Биберу. Все двадцать шесть ребятишек сидели за столами, составленными вместе в центре комнаты, на головах у них были шапочки, которые мы с Шерил мастерили для них целую неделю из плотной цветной бумаги, и все мы держались за руки. Я видела, как маленькая первопоселенка сунула ручонку под стол и поймала под ним ладошку маленькой индианки, чей головной убор удерживали на волосах пластиковые заколки с цветочками.

Мы по очереди перечисляли, за что мы больше всего благодарны. Из уст детей сыпался парад «мамочек», «папочек» и «кошечек», и каждый ребенок внимательно выслушивал остальных. Никто даже не ерзал. Есть нечто таинственное в благодарности, которая заставляет притихнуть даже круг из двадцати шести четырехлеток. Когда очередь дошла до меня, Джозу сжал мою ладонь и велел начинать, я сказала, что благодарна за дом. Как бы он ни выглядел. Где бы ни находился.

После нескольких благодарственных пиров в тот день (второй, с учащимися курсов английского в иммиграционном центре, состоялся сразу вслед за первым) одна из моих соседок по комнате принесла мне посылку. Я бросила взгляд на знакомый почерк и сразу же поняла, что это от мамы.

Я надорвала боковую сторону свертка и обнаружила в нем все предметы, характерные для посылки в стиле «как жаль, что ты не приехала домой на каникулы». Среди содержимого особняком стояли медная тарелочка и ярко-желтое полотенце. Я повертела тарелочку. На ее лицевой стороне было вычеканено изображение индейца. Как всегда, когда мама присылала мне что-нибудь, я не могла проникнуть в ход ее мыслей и понять, зачем она это сделала. Ей нравится быть непредсказуемой. Единственное, что пришло мне в голову в связи с тарелочкой, – это моя бабушка и наша вечная семейная шуточка насчет того, что она считала себя коренной американкой. Она всегда говорила о «своем племени» и «наследии предков», квартира ее была украшена индейским декором; но не было никаких доказательств тому, что это правда, в особенности учитывая ее ирландские корни. Мы были совершенно уверены, что она не индианка, но все равно ей подыгрывали. Пару лет в средней школе я тоже говорила всем, что я индианка. Я думала, что мальчики будут считать меня необычной и захотят со мной встречаться. Бледная кожа и веснушки говорили не в пользу этого утверждения, но я все равно старалась быть своего рода ирландской Тигровой Лилией и вести счет безумным бойфрендам. Вскоре это притворство было отброшено, поскольку никаких доказательств этих моих корней не нашлось. Невозможно получить стипендию для колледжа, если не можешь предъявить доказательства происхождения из конкретного племени.

Я вытащила из свертка ярко-желтое полотенце и прижалась к нему щекой, читая записку, которую мама вложила внутрь:

Когда я проводила в Нью-Мексико свои первые каникулы вдали от дома, помню, моя мама прислала мне посылку, в которой было ярко-желтое полотенце. Так что я продолжу эту яркую и утешительную традицию.

Я крепче прижала полотенце к груди. Удивительно, как предмет, не имеющий особой важности, – предмет, который обычно висит на крючке и впитывает стекающую с тела воду, – внезапно становится самой важной вещью в твоем окружении!

Маме не нужно было больше ничего писать. Я была благодарна за эти несколько слов. Она не воспользовалась этим моментом, чтобы напомнить мне, каким тяжелым выдался этот год. Она вообще никогда этого не делала. Никогда не говорила мне, мол, будь сильнее. Она тоже когда-то была молодой девушкой, пытавшейся найти свой путь. Казалось, полотенце в моих руках говорит: «Это нормально – скучать по дому. Жизнь – непростая штука. Я понимаю. Она не всегда дает себя контролировать. Но ничего страшного. Для меня ты всегда самая лучшая».

* * *

После приезда гостей вечер шел без сучка без задоринки. Мы решали, где бы нам отпраздновать канун Дня благодарения и наше мини-воссоединение, поскольку не виделись с коллегами-волонтерами с августа. И каким-то образом – не иначе как в процесс планирования вмешался чистый гений – нас сначала понесло в винный погребок на другой стороне улицы пить «Фор Локо».[23]

Скажу честно: как-то неловко даже писать название «Фор Локо», не то что употреблять его. Я не горжусь этим решением. На вкус это пойло похоже на сочетание солодового виски и энергетика. Очевидно, сей напиток был настолько опасен, что в какой-то момент Управление контроля качества продуктов и лекарств запретило его. Но в тот момент я ничего не знала о нем, кроме того, что он упоминался в огромном количестве песен в стиле рэп. Это давало мне чувство полной обоснованности моего поступка, когда я сделала первый долгий глоток из неоново-желтой банки.

Сам вечер мы решили провести в ирландско-американском заведении пабе «Вудлон», в самом конце линии поезда номер четыре. Меня начало мутить еще до того, как мы добрались до паба. Не прошло и десяти минут с начала нашего «светского выхода», а тускло освещенная стойка уже вращалась перед моими глазами, и я хваталась за стол, надеясь прекратить изгибающиеся искажения атмосферы. Вскоре один из моих соседей по квартире вывел меня на улицу глотнуть свежего воздуха и подозвал «цыганское» такси, чтобы водитель отвез меня домой. «Цыганские» такси были лучшим вариантом для поездок по Бронксу, поскольку «желтые такси» в этот район никогда не совались. Разница заключалась в том, что эти такси были нелегальными. Садясь в них, следовало молиться, чтобы это оказалось действительно такси, а не посторонний черный автомобиль, который увезет тебя от семьи и друзей навсегда. Предлагаешь водителю определенную сумму, и он либо соглашается, либо смотрит на тебя как на сумасшедшую и уезжает прочь.

Я села на переднее сиденье рядом с водителем. Внутренности мои крутили сальто. Таксист закладывал резкие повороты. Я прислонилась головой к щелке над приспущенным стеклом и умоляла таксиста никогда не пить «Фор Локо».

– Будете чувствовать себя уж-жас-сно! – стонала я.

В доме я едва успела добраться до ванной комнаты, как меня вырвало. Рвоты было много. Плюс слезы и сопли. По щекам стекала размокшая тушь. Волосы свалялись в беспорядочный ком. Внутренности крутило, как в сушильном барабане. Все как полагается.

Зажужжал телефон. Я глянула на экран. Это был парикмахер Хуан с противоположной стороны улицы. Я и забыла, что недавно послала ему сообщение с вопросом, пробовал ли он когда-нибудь «Фор Локо». Он ответил, что я идиотка, если мне пришла в голову мысль его попробовать. Увы, слишком поздно.

«Ты где приеду заберу», – высветилось на экране его сообщение.

Не может быть, чтобы это происходило на самом деле, думала я про себя. Этого не может быть. Ванная вращалась вокруг меня. Я едва сумела набрать ответ.

«Сижу головой в унитазе. Все прекрасно».

«Бог мой чем тебе помочь?»

Я в красках представила себе, как все возвращаются домой и видят Хуана, который придерживает меня за волосы, собранные в спутанный хвост на затылке, а меня в это время всухую выворачивает в унитаз. Интересно, это будет похоже на тот момент, о котором я мечтала, когда приклеивала надпись розовыми буковками «Мне нужен парень, который будет придерживать мои волосы, когда меня тошнит», поперек тетради по словесности в девятом классе? Ярче всего мне представлялся ужас на лице Хуана, когда он увидит меня, полностью лишенную боевого духа, в выходной одежде и с размазанной по всему лицу косметикой. Это заставило меня ответить: «Честно! Все в порядке».

* * *

Рвота продолжалась снова и снова. Внутри меня уже буквально ничего не осталось, и я вполне могла начать выкашливать куски своих органов. Было страшно отойти от унитаза – вдруг неистовый приступ скрутит меня снова.

Вот! вот этого ты и заслуживаешь, думала я снова и снова. Ты заслужила это за то, что считала поход за «Фор Локо» прекрасной идеей. Это критическое замечание зациклилось на повторе, мстительно вращаясь по кругу. Голоса в моей голове наперебой завывали: Какая ж ты тупица! Ты безнадежна. Хороша! Да что там, просто прекрасна! Ты совершенно одна. Ты всегда одна…

В какой-то момент вечера я отключилась, скорчившись возле унитаза, лежа щекой на кафельном полу. И внезапно проснулась от воплей:

– Я ТЯ ГРОХНУ! А НУ ВЫХОДИ ЩАС ЖЕ!

Вопли проникали через открытое окошко ванной комнаты и постепенно набирали силу. Я слышала грохот ударов. Громкий стук. Звон разбитого стекла. Я не могла сдвинуться с места. Просто лежала на полу и думала: неужели моей жизни и впрямь пришел конец? Неужели она так и закончится? Неужели конец света настанет сегодня, в канун Благодарения 2010 года? Кто-то ворвется в наш дом и всех нас прикончит? Я не представляла, который час. Вопли продолжались.

– ХУАН, ВЫХОДИ!

Крики мужчины стали громче. Он выкликал Хуана.

Нет. Нет. Нет, думала я, пытаясь опереться на руки и сесть. Белые стены водили вокруг меня хороводы. Я медленно выползла из ванной в ближайшую к улице комнату, чтобы разглядеть то, что творилось снаружи.

Мужчина кричал, задрав голову к окну квартиры, где жил Хуан. Он то и дело дергал дверь сбоку от парикмахерской, ту, что вела на второй этаж, распахивал ее и вбегал внутрь, но тут же снова выскакивал. Он орал, вызывая Хуана. Он грозился убить того самого мужчину, который только что доказал мне, что рыцарство еще не умерло, вызвавшись прийти и позаботиться обо мне.

Нет, нет. Не может быть, чтобы это было на самом деле. Это, должно быть, сон. Это сон, навеянный «Фор Локо». Я поползла обратно к унитазу. Меня снова тошнило. Грохот продолжался. Я вернулась к окну. У того мужчины было что-то зажато в руке. Он прижал кого-то к стене и бил его. Однако этот второй был не Хуан. Вопли доносились еще минут пятнадцать. Я снова ушла к унитазу. Непрекращающаяся брань летела сквозь окно.

Это на самом деле происходит? Может быть, нет. Может быть, у меня галлюцинации. Я чувствовала, что не сплю. Я знала, что бодрствую.

Вот оно, думала я. К утру парикмахер будет мертв. Я кое-как выживу. Будет День благодарения. Мы сядем за стол пировать гигантской индейкой, и внизу у входной двери раздастся громкий стук. Это будет полиция. С наручниками. Приедет, чтобы отвезти меня в тюрьму, поскольку я окажусь последней, кто общался с Хуаном, а ведь я так и не позвонила копам. Вот и все. Я так долго старалась быть хорошей! Я не думала, что это так кончится.

И всегда в подобные моменты – например, когда симпатичного парикмахера с другой стороны улицы убивают, а твои внутренности опустошены гуараной, – ты начинаешь бормотать в потолок слова, которые похожи во тьме на молитвы.

Именно в такие моменты ты, избегавшая Бога или поступавшая так, будто Он тебе не нужен, обнаруживаешь, что ползешь обратно в жалких попытках завладеть Его вниманием. Ты внезапно оказываешься слаба, и тебе нужно убедить себя, что ты не одна на полу ванной комнаты.

Бог… сэр… Бог… мистер Бог…

Ванная была безмолвна и все еще вращалась. Я прикрыла глаза, чтобы защитить их от яркого света.

Отец… Папа? Папочка? Бог… Просто Бог… Ты там, наверху? Надеюсь, что Ты там. Я знаю, люди говорят, что Ты всегда там, наверху, но я не всегда Тебя ощущаю… И я пойму, если Ты меня проигнорируешь… Не мог бы Ты, пожалуйста… э-э… подать какой-нибудь знак? Заставить лампы мигнуть или сделать еще что-нибудь необычное, чтобы доказать мне, что Ты там есть?

Ничего.

Ладно… Значит, Ты там. Давай от этого и плясать. План Б. Ты и я. Прости. Полагаю, мне надо сказать «прости»? А мне не хочется извиняться, потому что в данный момент я ощущаю себя ужасающе правой и думаю, что все, что было у меня внутри, оказалось в унитазе. И хочу извиниться, потому что Тебе, наверное, стыдно. Потому что я, наверное, Тебя опозорила. Потому что я вроде как… Твое дитя.

Честно говоря, мне часто бывает стыдно за ту женщину, чей ребенок закатывает буйную истерику в ресторане. Меня так и корчит – от стыда за нее. Так что я не могу даже примерно представить себе, что должен чувствовать Бог с его миллиардами и миллиардами детей, позорящими себя повсюду. Думаю, будь я на Его месте, я бы остановила всю историю Творения. Я бы перевязала Еве трубы с самого начала и сказала своим глупеньким детям джунглей в фиговых листках вместо одежды: «Вы не в состоянии даже не жрать плодов с одного-единственного дерева в Эдеме? Да я даже видеть не хочу, что натворит ваша популяция, похотливые позорники, в Мичигане, Китае и Канаде».

Моя торговля с Богом продолжалась.

Я чувствую себя ужасно, просто ужасно. И понимаю, что «Фор Локо», вероятно, дьявольское зелье. До меня дошло. Это было глупо. Но просто позволь мне выжить. Не заставляй меня снова блевать. Пожалуйста! Я буду перед Тобой в долгу. Вечном. Такое больше не повторится.

Я думала обо всех тех обещаниях, которые могла Ему дать. Я открою суповую кухню. Сделаю поперек лба наколку «Восхитительное милосердие». Продам всю свою собственность… нет, погоди-ка, лучше я все раздам. Стану монашкой. Сделаю все, чего Он от меня захочет. Только бы это ощущение исчезло.

Какая-то часть меня была готова к тому, что утром я не найду своих канцелярских принадлежностей и просьб о письмах в почтовом ящике. Это стало бы подтверждением, что мне представился шанс заниматься действительно замечательным делом, а я его профукала и уничтожила. Сама пустота этого момента была достаточным наказанием.

Я чувствовала свою вину за все. Это было похоже на опасную смесь из одной чашки неповиновения Богу, половины чашки Его разочарованности мною и щепотки моих сомнений в том, что Он действительно есть. Эта смесь перемешивалась, взбалтывалась в пену и посыпалась сверху толстым слоем страха: Что, если Ты махнешь на меня рукой, Бог? Что, если Ты в это самое мгновение глядишь на меня и говоришь: «Думаешь, я стану тебя использовать? Да за что Мне хотя бы просто любить такую мелочь, как ты?»

Единственный другой случай, когда я так же беспомощно лежала на полу, был летом между моим первым и вторым курсом в колледже. Я тогда не искала Бога. Я провела весь год, стараясь сыграть роль Бога в собственной жизни и сохранить четырехлетние отношения, вырвавшиеся из-под власти двух детей. Мы с моим бойфрендом наконец достигли той точки, в которой «прощай» означает то, что должно означать. Вдруг приходится вкладывать все свое существо в это слово, потому что обоих убивает идея заново собрать все разрозненные кусочки в единое целое. И поэтому «прощай» должно значить нечто большее, чем быстрый взмах руки и поцелуй, который поможет продержаться до завтра. «Прощай» должно значить, что ты забываешь вкус его гигиенического бальзама для губ.

У меня и моей лучшей подруги случились такие расставания на одной и той же неделе. Внезапно у нас обеих от «мы» остались только «я». Мы не целовали на ночь своих любимых. Мы не ждали звонка в конце вечера, чтобы поговорить о том, как прошел день. Мы привыкали к факту, что нужна только доля секунды для того, чтобы из двух людей остался один.

Помню, я была рядом с ней после того, как это случилось. Мы встретились, чтобы поговорить, а в конце концов оказались лежащими на полу в танцевальной студии в ее квартире на первом этаже. Нам особо не о чем было говорить. Мы просто лежали. Горячие слезы катились по нашим щекам. У меня на груди точно лежал груз. Словно не было никакого способа смыть с себя боль от тоски по тому, кого любила. Я могла бы изменить это или сделать лучше, думала я про себя. Он бы принял меня обратно. Он бы принял меня обратно.

– И долго будет так больно? – прошептала она в темноте.

– Не знаю. Честно, не знаю.

Нам нужен был конечный срок. Дата, которую можно отметить на календаре, – день, когда все слезы высохнут и мы снова станем цельными. Думаю, для нас обеих стало откровением, что любовь – не такая уж цельнокроенная штука. Это было первое осознание, что иногда мы отдаем себя друг другу, а получаем обратно не все.

– Как думаешь, Бог все это видит? – я поежилась, задавая этот вопрос; мы с ней росли с разными представлениями о Боге.

– Это?

– Я понимаю, наверное, это глупо… Но я всегда думала: может, Он там, наверху, тоже плачет.

– Ну, не знаю, – проговорила она. Я почувствовала себя дурой, потому что вообще заговорила об этом.

Я лежала там и гадала, почему я подумала о Боге в этот момент. Я не открывала перед Ним дверь, чтобы Он пришел на наш праздник жалости к себе по красной ковровой дорожке; я даже не нацарапала Ему приглашение и не бросила его в почтовый ящик. И все же мысли о Нем витали в тот вечер в воздухе, точно светильники, прогоняя тьму, боль и страх быть одной. Что-то внутри этого момента заставило меня шептать, когда в тот вечер я садилась в машину:

– Надеюсь, что Ты здесь. Надеюсь, что Ты действительно здесь.

* * *

То же чувство надежды жило внутри меня, когда я подняла голову с пола и выползла из ванной. Я упорно двигалась к посылке, стоявшей у моей кровати. Вытащила желтое полотенце, присланное мамой. Мои зубы клацали друг о друга, когда я обернула им плечи и свернулась калачиком посреди пола. Уплыв в сон, я проснулась через несколько часов и обнаружила, что за окном тихо. Драка прекратилась. Я проверила телефон. Никаких сообщений от Хуана. Я с усилием поднялась с пола и забралась в постель, завернувшись в одеяло и не выпуская из рук желтое полотенце. Надвигалось утро.

– Надеюсь, что Ты здесь, – прошептала я притихшей ночи. – Надеюсь, что Ты и вправду здесь.

207

Полиция так и не приехала. Утро действительно настало. Я провалялась в постели бо́льшую часть Дня благодарения. Мои соседи и наши гости поднялись около четырех утра, чтобы поехать в город, посмотреть «парад Мэйси», но я сдалась на милость болей в животе и температуры 38,3˚. Я так и не поняла, действительно ли «Фор Локо» стал причиной моего недомогания или я уже заболевала и наконец разболелась. Но единственный раз за весь этот день я поднялась с кровати, чтобы перейти через улицу к тому самому винному погребку. Я крепко зажмуривала глаза, протягивая руку к холодильнику, чтобы достать из него «Гаторейд»,[24] и молясь, чтобы на глаза мне не попался «Фор Локо».

Когда я вскрыла бутылочку и вышла на улицу, чтобы глотнуть воздуха, я заметила Хуана. Он помахал мне и улыбнулся, будто накануне вечером ничего не случилось. Он был вполне себе жив-здоров. А я – краше в гроб кладут. Пару дней спустя я все же спросила его, что происходило той ночью. Он рассмеялся и сказал, что просто его друзья «безумно дурачились». Я могла с ним только согласиться. Да, смертельные угрозы в час ночи – это «безумные дурачества». Мы больше ни разу не заговаривали о той ночи, и я предпочитаю думать, что мы оба стерли ее из памяти, пока продолжались праздники.

* * *

Когда Рождество приходит в город, в атмосфере явно присутствует романтика. Она гудит, щекочет и берет тебя под локоток. Видимо, дело в иллюминации, в том, как гирлянды оплетают уличные фонари. Кажется, что все спешат по вечерам домой оживленнее, чем обычно; и я часто размышляла о том, ради чего они так торопятся. Была ли это елка, которую нужно украсить, или печенье, ждущее глазури, или просто тот, кого стоило обнимать всю зиму.

Пока все вокруг ворчали из-за туристов, заполнивших город, я обожала смотреть на красные чашечки, которые люди баюкали в ладонях, и на маленьких девочек в пальтишках, прижимающих к груди кукол-американок. Мне нравилась мелодия «Тихой ночи», летящая по залам Центрального вокзала. Я любила Санта-Клаусов, которые попадались на каждом шагу – пухленькие и худые, с настоящими бородами и накладными, – украшая собой углы улиц.

У меня в то время вошло в привычку останавливаться в одном «Старбаксе» на Лексингтон-авеню после работы, заказывать мисто (обычный кофе с кипяченым молоком отлично вписывается в бюджет из 25 долларов) и сидеть на барном табурете у окна, наблюдая, как бизнесмены спешат по домам. Я приносила с собой в сумке стопку запросов на письма и писала людям, представляя себе, как эти письма оказываются в ящике у дома в Айдахо, увешанного гирляндами, или в почтовом отделении колледжа, ожидая студента, замученного выпускными экзаменами, готового ехать домой, чтобы пировать индейкой и проводить вечера у камина.

* * *

Письма наполняли меня ощущением цели, а женщины в общественном центре – Сандра, Шелли и сестра Маргарет – дарили мне правильную перспективу. Я и не догадывалась, как мне это важно, когда вступала в свой волонтерский год, мечтая о деле, которое имело бы значение.

Я училась доводить все до конца. Когда финансов не хватало, когда усилия истощались. И хотя я выросла с мантрой «делай то, что любишь», в тот год эта идея постепенно трансформировалась в нечто иное: не обязательно увлекаться тем, что делаешь. Делай вместо этого то, что необходимо. Делай то, что нужно другим. Подержи на руках ребенка, который непрерывно хнычет все время дневного сна и никакое «Рождество Чарли Брауна» не помогает ему уснуть. Помоги разложить по папкам накладные, которые скапливались в громадной папке с тремя кольцами на протяжении последних шести лет. Смысл не в том, чтобы быть выше любой работы или ворчать по поводу любой задачи. Делай то, что нужно от тебя другим, и верь, что это будет иметь смысл. Делай то, что нужно сделать, чтобы нечто большее, чем ты сама, продолжало двигаться и работать. Вкладывайся в свою роль, даже если она кажется маленькой-маленькой, как роль пастуха в рождественской мистерии. Все равно вкладывайся. Думаю, в этом и заключается вся суть действительно важного дела.

Выполняя любые поручения сестры Маргарет, я перестала так упорно искать ответы. Я не получила всех ответов, зато получала массу возможностей выбора. Некоторые – огромные и весомые. Другие – крохотные и якобы незначительные. Однако я начинала понимать, что все они важны. Каждый выбор, каждая задача, которая согласуется со списком важных дел, в конечном счете суммируется и отвечает на один большой вопрос: действительно ли то, что ты делаешь, что-то значит?

Я хотела, чтобы это что-то значило. Поэтому делала все, что могла.

* * *

Однажды утром я сидела в кабинете сестры Маргарет, генерируя идеи по сбору средств для общественного центра. Тема денег всегда стояла на повестке дня, и сестра Маргарет о ней постояно беспокоилась. Поэтому мне казалось, что я должна то и дело выдавать на-гора идеи. Это было лучше, чем избегать этой темы (чего бы мне на самом деле хотелось).

– Мы могли бы написать письмо.

Предложение написать праздничное письмо для сбора средств было моей жалкой лептой в нашем разговоре.

– Не знаю, когда вы в последний раз писали письмо тем, кто вас во всем этом поддерживает, но людям нравится получать письма.

Глаза сестры Маргарет округлились, когда я это сказала. Спустя считаные минуты я уже сидела в своем маленьком кабинетике рядом с Сандрой, лихорадочно набрасывая заметки в желтом блокноте, а сестра Маргарет диктовала, о чем нужно упомянуть в этом письме.

Сотни марок и конвертов пустились в путь к почтовым ящикам монахинь и священников по всей стране. Помню, сидя рядом с Сандрой и облизывая конверты, я тараторила как из пулемета! Обо всем на свете. Я уже давно не чувствовала себя такой удовлетворенной. Писать письма от своего имени было, конечно, приятно; но это ощущение – быть частью чего-то большего, чем мои собственные старания, – рождало во мне настоящую зависимость. С ним я не чувствовала себя одинокой.

Ожидание почты стало лучшим временем для нас с сестрой Маргарет. В те дни, когда я бывала в центре, я прислушивалась к скрипу половиц в узеньком коридоре у входа в мой кабинет.

– Мы получили еще один ответ! – восклицала она. – Еще один чек!

На ее лице было написано такое волнение, такое изумление человеческой щедростью! Пусть это звучит странно, но каждый доллар был для нас своего рода версией рождественского утра. У нас кружилась голова, мы сияли и воздевали к потолку руки, молча и восклицая. Я добавляла цифры в «простыню» Excel и наблюдала, как сумма пожертвований переваливает за семь тысяч долларов. Она не была сногсшибательной; скорее, небольшой кошелек наличных по сравнению с тем, что нам на самом деле нужно было для центра. Но это были деньги, которых вчера еще не было. Казалось, фонды появились мгновенно, стоило нам обратиться к людям с простым письмом. И я снова шла в магазин за еще одной пачкой бумаги.

* * *

Стоя на светофоре и собираясь пересечь Гранд Конкурс, чтобы добраться до универсального магазина, я думала о Райане. Не знаю, что именно заставило мысли о нем вернуться с такой силой, когда я увидела, как на другой стороне перекрестка появился сияющий улыбкой человек. Так бывает. Идешь себе по какой-нибудь людной улице – и видишь что-то незначительное и малозаметное, к примеру, продуктовый фургон. Или распахивается окно, и из него доносится знакомая песня. Одна из таких мелочей спускает память с поводка, и ты вспоминаешь лицо человека или какой-нибудь разговор. Воспоминания умеют быть этакими жестокими маленькими тиранами.

В последние несколько месяцев было столько моментов, когда мне хотелось позвонить ему или послать простое сообщение. Рассказать ему, чем я занимаюсь, и услышать от него еще один, последний раз, что он гордится мной. Вероятно, мне даже не нужно было, чтобы на другом конце линии оказался именно он, я просто хотела потянуться к кому-то и сказать: Вот чем я занималась в этом году. Я стараюсь. Я стараюсь ради тебя.

Вернувшись в офис, я вытащила телефон и прокрутила список контактов в поисках его имени. Раскрыла блокнот, выписала его номер на листок, а потом молча удалила контакт. И сообщения. Вообще всё. Вырвала листок из блокнота и сложила вчетверо. Я могла бы его выбросить, но вместо этого засунула глубоко в карман своей толстовки. Когда толстовка с желтыми спиралями отправится в стиральную машину, это станет прощанием. Моющие средства, вода и сушка – боги стирального порошка порвут его на части, и дело будет сделано.

Эти семь цифр, набросанные толстым фломастером, лишь снова втянули бы меня в то, от чего мне предназначено было освободиться.

* * *

Вскоре после этого в Бронкс приехала навестить меня Селия.

Это было начало ее зимних каникул. Я стояла в одном из классов иммиграционного центра, взволнованно ожидая ее появления. Мы не виделись пять месяцев. Помню, как я боялась, что мы стали другими и что-то могло измениться между нами за срок, равный одному семестру. Я хотела оставаться для нее прежним человеком.

Когда машина притормозила у порога, я метнулась вниз по ступеням веранды, едва дождавшись, пока она вытащит с заднего сиденья свою дорожную сумку и попрощается с отцом. И тут я с визгом налетела на нее. Хуан и другие парикмахеры смотрели на нас во все глаза.

Мы снова вместе, мы снова вместе, мы снова вместе.

* * *

Весь уик-энд был у меня расписан. Бо́льшую часть субботы и воскресенья проведем в Манхэттене. Будем пропитываться его атмосферой. Погуляем по Верхнему Истсайду. Послушаем завывания скрипок на мелодию «О святая ночь» в Центральном парке. Пойдем в ресторан «Серендипити 3», держа скрещенными пальцы, чтобы очередь оказалась не слишком велика, и вместе посидим на месте событий одного из наших любимых праздничных кинофильмов – «Интуиция». Посмотрим, как танцуют фигуристы на льду. Это будет классический уик-энд в стиле «туристы в Нью-Йорке». И хотя мы действительно осуществили кое-какие из этих планов, потребность чем-то себя занять отпала сразу же, как только Селия добралась до места. В последние несколько месяцев было втиснуто столько жизни, что нам необходимо было сидеть, разговаривать и попивать кофе, и просто делать вид, что ничего не изменилось. Так что вместо остального я повела ее в «Бленд».

«Бленд» – это маленькая кофейня, которую мы с Либби открыли, когда однажды утром добирались до Артур-авеню – улицы гастрономов, пекарен и кафе у подножия нашего района, который гордился званием «маленькой Италии» Нью-Йорка. Если смотреть с витрины, «Бленд» кажется обманчиво миниатюрной. Поначалу мы думали, что там есть только передний зал, но когда я пришла в эту кофейню в следующий раз, я увидела, как компания студентов просачивается сквозь черную занавеску возле столика со сливками и сахаром в просторное помещение, где было полным-полно столиков и черных кожаных мягких диванов. Оно давало приют десяткам студентов, уткнувшихся носами в учебники.

Обтекая снеговой кашей с задников ботинок, мы взяли себе по тыквенному кофе, поставили чашки на низенький столик и уселись плечом к плечу на один из черных диванов. Вскоре мы с Селией достигли точки, на которой темы для светской болтовни закончились, и мы начали разговаривать обо всех добрых и сумасшедших делах, какие хотим в один прекрасный день совершить в этом мире. Этот разговор мы обе знали наизусть, но он нам никогда не надоедал: о наших надеждах найти любовь, завести когда-нибудь семьи. О ее надежде на дом с крытой верандой и широкие просторные поля, в которых смогут бегать ее дети. О моей надежде писать книги и путешествовать по странам, в которых даже вопрос, где находится ванная комната, звучит романтично. Именно такие разговоры всегда помогают сохранить надежду на будущее, даже после того как вы распрощаетесь в конце уик-энда.

* * *

– Ты еще общаешься с Райаном?

Задавая этот вопрос, она уставилась в чашку. Я знала, что мы рано или поздно придем к этому. По ее голосу было понятно, на какой мой ответ она надеется. Она была в Праге в тот семестр, когда мы с ним познакомились, и обижалась на меня, когда выяснила, что со многими вещами я иду к нему первому. Даже когда мы общались по Скайпу, ее отношение к Райану не менялось: «Тебе не нужно этого делать, Ханна». Я на самом деле к ней не прислушивалась.

– Нет, – сказала я. Я видела, как расслабились ее плечи, когда прозвучало это слово. – Не общаюсь. И не общалась. Я просто не могу к этому вернуться. Я оказываюсь на грани желания сказать ему что-нибудь, когда вижу в городе какую-нибудь ерунду, которая напоминает мне о нем, но даже не знаю, ответил бы он или нет.

– Думаю, ответил бы. Но не уверена, что это было бы хорошо.

– Не было бы. Теперь я это понимаю. Мне вообще не следовало все это начинать. Это должно было закончиться, не начавшись.

– Да, но это для всех была нелегкая ситуация, – сказала она. – Ты не могла знать, что все так сложится.

– Ясное дело. Однако это заставляет задуматься, почему вообще что-то случается. Понимаешь? Типа, зачем нам вообще нужно знакомиться с людьми, если мы знаем, что они не останутся в нашей жизни?

– А я порой жалею, что невозможно знать, какой цели такой человек служил, – подхватила она. – Думаю об этом все время: почему некоторые люди входят в нашу жизнь – и мы никак не можем от них избавиться, и почему другие люди уходят.

Мы некоторое время сидели неподвижно, не говоря ни слова. Она – единственный человек в мире, который умеет понимать меня лучше, когда я вообще ничего не говорю.

– Я в последнее время много об этом думаю. Как это на самом деле выглядит, – сказала я ей.

– И что ты об этом думаешь?

– Не знаю. Пытаюсь понять, существует ли такое на самом деле – можно ли захлопнуть за собой дверь навсегда.

– Финал, – кивнула она.

Всякий раз как я слышу слово «финал», мой разум возвращается ко мне-восьмикласснице, которая вместе с лучшими подружками устраивала то, что мы называли между собой «финальными церемониями». Представь себе компанию девочек-подростков с полными металлической проволоки ртами, бешено раскручивающих в воздухе молотки, круша медальоны, браслетики и голосовые устройства плюшевых мишек с приглушенными гнусавыми «я тебя люблю» на выдохе. Это были мы. Мы думали, что, если очень постараемся, сможем сделать этот финал осязаемым. Все равно что хлопнуть дверью и уйти навсегда. Мы сжигали любовные записки. Мы вопили и немножко сквернословили, ощущая свою силу, когда запретные слова срывались с наших уст, точно бомбы. А потом, обессилевшие от криков и ярости, мы просто ложились и плакали под звездами, пока баллады Селены и ночная радиопрограмма «Песни любви по вечерам с Дилайлой» сочились из колонок. Мы не пытались давать ответы, которых у нас не было. Мы не вели себя так, будто разбитое сердце – это старье в наших книжках. Оно им и не было. Мы просто признавали, что чувствуем, будто из мира высосан весь кислород, а потом обнимали друг друга.

– Я удалила его номер, – сказала я Селии. – Думала, это на что-то повлияет, но на самом деле не повлияло. Я все равно о нем думаю. Жаль, что мне хочется позвонить ему всякий раз, когда случается что-нибудь хорошее.

– Удаление номера мало чем может помочь, если продолжаешь надеяться, что кое-кто позвонит, – заметила она.

– Лиз Гилберт пишет в своих мемуарах, что, когда думаешь о человеке, от которого пытаешься избавиться, следует послать ему массу света и любви, а потом отпустить.

– Ты пробовала?

– Ага, только сдается мне, что я и так уже отдала ему слишком много своего света и любви, – рассмеялась я. Я подумала о Райане – переполненном слишком большим количеством света и любви, чтобы с ним могли справиться его легкие, – и представила, как он улыбается. У него была великолепная улыбка. Я попыталась – на одно мгновение – признать истину: если что-то ломается или попадает к тебе уже сломанным, это не всегда означает, что тебе следует вызваться в добровольные починщики.

– Это вроде как помогло унять боль, – продолжала я. – Да, мне грустно. Да, я думала, что будет иная концовка. Но это напоминает мне, что я всегда желала ему только лучшего. Даже когда написала ему письмо в день нашего прощания, оно было сплошным пожеланием найти свое счастье. Набраться мужества и сделать это самостоятельно.

– Ты тоже заслуживаешь такого счастья, – сказала Селия.

Когда она это произнесла, повисла неловкая пауза.

– Я знаю, – сказала я.

Сидя рядом со своей лучшей подругой, соприкасаясь с ней плечами, но ничего не говоря, я вспомнила тот вечер, когда Райан стоял у окна, выходящего на ночной кампус.

– Я хочу знать, как повернется твоя история, – сказал он. Из-за него я почувствовала себя персонажем «Лета наших надежд»,[25] с удивлением обнаружившим, что он стоит не на той стороне бухты. В то время я сделала бы все что угодно, только бы прожить ради него хорошую историю. Историю, в конце которой он выбирает меня.

Но вот она, история. Все ее подробности разворачивались вокруг меня. И она не имела ничего общего с избранностью или неизбранностью. Он не писал для меня писем. Он не бросал ради меня вызов одиночеству. И эту истину мне нужно было проглотить: люди не проживают твою жизнь за тебя; делать это предстоит тебе. Ты должна быть той, кто погружается достаточно глубоко и шепчет слова, которые люди не всегда могут сказать за тебя, – неважно, полностью ты в них веришь или нет: «Я выбираю тебя. Я выбираю тебя».

* * *

– А теперь – за этот год и Нью-Йорк, – сказала Селия, нарушая молчание и поднимая белую картонную чашечку, точно произнося тост.

– За Нью-Йорк! – подхватила я, салютуя своей чашкой. – И за мозоли, и за двести семь любовных писем в почте!

– Правда? – она развернулась ко мне. – Так много?

– Так много, – подтвердила я. – Я бросила последние пару десятков в почтовый ящик как раз перед тем, как ты приехала. Собираюсь сделать перерыв на каникулы, но думаю потом продолжить. Я просто хотела сказать, что я справилась с ними всеми. Я хотела, чтобы нам было что отпраздновать. – Помолчала и добавила: – Не могу поверить, что довела это дело до точки.

– Как думаешь, чему это все тебя научило?

Этот вопрос застал меня врасплох, хоть я не знаю точно почему. Это как раз в духе Селии – спрашивать о таких вещах. Селия – этакое живое постоянное напоминание о том, что мы никогда не перестаем учиться, где бы ни оказались.

Ничто внутри меня ни разу не замерло, пытаясь понять, что вся эта писанина может значить для меня в эту пору моей жизни. Я была так сосредоточена на том, чтобы закончить с письмами, что не особенно и задумывалась, чему же это я учусь.

Однако мне было что сказать – и много. Я сама удивилась, обнаружив, что способна написать столько писем. Я и представления не имела, сколько горя существует в мире. Его оказалось так много, что возникал соблазн основать клуб или, по крайней мере, ознакомительный курс для новичков в области ощущения «разбит вдребезги». В мире, который дарит нам гениальные смартфоны и навигаторы, пора уже создать сообщество для тех, кому нужно просто услышать, после того как их сердце вычерпано до дна: «Привет, вот ты и здесь. Ты прибыл. Не стыдись. Ты начинаешь долгое путешествие обратно к цельности. Все станет лучше. Обещаю. Ты не один, малыш. Ты не один».

Но я ничего такого Селии не сказала. Мой ответ был проще.

– Наверное, я научилась справляться с одиночеством, – сказала я. – Просто поняла, что одиночество не худшая вещь в мире. Полагаю, ничего из этого не случилось бы, если бы я не была одинока. Я хочу быть за это благодарной.

Это правда. Понадобилось одиночество, чтобы заставить первые несколько любовных писем выйти из меня, чтобы осознать нечто намного большее, чем то, что я считала своим собственным одиночеством: мы никогда не бываем действительно одни. Пусть одиноки – да, но не одни.

Благодать колдуньи Ноны

Я поехала домой на Рождество через пару дней после отъезда Селии и осталась праздновать Новый год. В рождественское утро мама вручила каждому из нас подарки в оберточной бумаге. Пару минут кроме шуршания не было слышно никаких звуков. У моих братьев в руках оказалось по паре желтых трусов-боксеров. Маме тоже достались желтые трусы. Я раскрыла свой подарок – и тут же принялась запихивать его обратно в оберточную бумагу, стыдясь вынимать при всех.

– Я нашла эту идею в одном журнале, – объявила мама. – Это венесуэльская традиция. Люди надевают в Новый год желтое белье, чтобы оно принесло им удачу.

Она сияла оттого, что ей в голову пришла такая хорошая мысль, оттого, что все ее самые дорогие люди собрались вместе, в одной комнате, и у каждого в руках по паре желтых трусов.

Я посмотрела на свои, с рисуночком из белых горошинок по всему полю, и подумала: вот странная традиция! Вообще все это было странно. Но, полагаю, не страннее, чем убеждать себя, что, когда наступит полночь первого января, я как по волшебству стану совершенно другим человеком с прекрасными новогодними зароками.

Я обвела взглядом свою семью. Всех нас связывала какая-то венесуэльская традиция и желтые трусы в наших руках. И вдруг мне стала совершенно безразлична странность всего происходящего. Я выпустила из рук обертку и уронила ее на пол. Просто сказала «спасибо». А потом сказала «спасибо» еще раз – достаточно громко, чтобы мама меня услышала.

В начале 2011 года я не давала никаких зароков. Не пошла в бар в сверкающей мини-юбочке и балетках, как годом раньше. Вместо этого сидела, окруженная своими самыми близкими подругами из городка, в котором выросла. Мы ели сыр с тарелок, сидя на полу в гостиной. Смотрели, как падает мяч, и пили шампанское из фужеров. Я купила всем нам короны.

Я решила, что, вместо того чтобы давать зароки, которые все равно не сдержу, я просто выберу какое-то слово. Одно слово, которое понесу с собой в 2011 год. Этим словом не стали «комфорт», «успех» или «превосходство». Не стали «уверенность» или «жизнестойкость». Этим словом была интуиция. Интуиция. Способность обнаруживать нечто ценное и замечательное, не ставя себе целью найти его.

Не было ни суматохи, ни поцелуев в полночь, ни конфетти, запутавшихся в волосах. Новый год наступил тихо, словно, не будь на наших головах корон, мы бы его вообще не заметили. Я встречала его в желтых трусах.

* * *

Через неделю я вернулась в Нью-Йорк. Обратно за письменный стол в маленьком кабинетике общественного центра. Январь на Северо-Востоке безжалостен. Это бессердечный месяц. В сущности, январь – плод любви Сатаны и Салли Мей.[26] Я лишь дивилась тому, как быстро ньюйоркцы вышвыривают свои рождественские елки на обочины. Только их я и видела по дороге на работу весь первый месяц 2011 года. Вечнозеленые деревца плакали, умоляя забрать их обратно в теплые дома и украсить шариками. Казалось, они стенали, когда я проходила мимо: «Я когда-то была вам нужна. А вы так быстро отказались от меня и моих веточек – на другой же день после Рождества!»

Видишь ли, в этот момент мне хочется тебе солгать. Мне хочется показать тебе волшебный поворотный момент, когда я несусь по улицам Нью-Йорка с энергией, веселой злостью и прочими бодрыми эпитетами, какие сгодятся для этого предложения. Думаю, это вина мира, что мне хочется нарисовать для тебя такую красивую картинку. По крайней мере, я предпочитаю обвинить мир, который всегда ухитряется убедить меня, что мне следовало бы парить на крыльях. Если я не погружена в бездну отчаяния, мне следует парить. Процветать. Преуспевать. В действительности же со мной все было нормально. Просто нормально. И я каждый божий день старалась не дать мелочам вывести меня из себя. Я пребывала в состоянии, в котором, если бы кто-то посоветовал мне «стать сильнее», он тут же получил бы по физиономии. Мы не становимся сильнее, как только того захотим. Думаю, более чем нормально просыпаться утром и просто быть «в порядке». Не «восхитительно». Не «это лучший день в моей жизни». Жизнь временами бывает сурова. И порой люди заслуживают большой похвалы уже за то, что сумели встать с постели.

Из положительных моментов следует отметить, что я плела в детском саду потрясающие фенечки – поскольку была настоящим гангстером в обращении с бусинами и черными ершиками для чистки трубок. И еще я участвовала в работе комитетов в ООН, особенно тех, что разбирались с несправедливостью в отношении девушек, которым не позволяли получать образование или которые сами не могли себе его позволить. Я изо всех сил старалась занять себя работой и в конечном итоге оказалась в комитете, помогавшем планировать конференцию для 250 делегатов-девушек. Они должны были съехаться в ООН со всего мира на 55-е заседание Комиссии по положению женщин – две недели, посвященные гендерному равенству и развитию женщин. В сущности, эти две недели были для меня тем, чем для других является «Неделя акул».[27]

А что до любовных писем – я снова начала их писать. Сделала небольшой перерыв на каникулы, но чувствовала себя обязанной – более чем – открыть свой почтовый ящик и найти там очередные запросы на письма. Не имеет значения, что я пыталась писать о других вещах или пробовать другие проекты (настоятельно не рекомендую тебе просить читателей твоего блога присылать почтой арахисовое масло и мармелад, чтобы ты мог накормить всех бездомных Нью-Йорка), – любовные письма оказались самым крепким орешком. Именно их больше всего хотели читать люди. Я в то время не понимала почему, но оставила эту часть своей жизни тем, чем она и была, – тайной.

* * *

Несмотря на всю эту благодать, я по-прежнему с трудом вставала по утрам и слишком много плакала. Слезы были по поводу и без повода. Я уж боялась в том январе, что они вообще никогда не кончатся. Они приходили так часто, струясь потоками сквозь веки, точно покупатели в «черную пятницу», что я гадала, уж не стану ли я первой на свете настоящей несмеяной. Тогда мне пришлось бы выйти на улицы и стать общественной достопримечательностью, круче «голого ковбоя» на Таймс-сквер. Люди съезжались бы поездами и слетались самолетами, только чтобы увидеть меня, коснуться моих щек и собственноручно убедиться, что эти капельки – настоящие. Я плакала бы так много, что обо мне стали бы писать книги и детские стишки.

Даже Эзопу было бы трудно извлечь из меня мораль.

* * *

Однажды утром я сидела за своим письменным столом и, честное слово, даже не замечала, что плачу, пока не ощутила на своем запястье чью-то теплую руку. Я подняла глаза и увидела Сандру, одну из служащих офиса в общественном центре, которая пристально смотрела на меня сквозь очки. Она сжала мою руку сильнее, не убирая вторую с клавиатуры. Просто некоторое время держала меня за руку, поначалу ничего не говоря. Было такое ощущение, будто мир замер, и мы обе стояли неподвижно в заторе хлопотливого утра. Не отвечали ни на какие телефонные звонки. Не отсылали электронные письма, не читали сообщения. Были только мы и медленное шипение радиатора, всегда слышное, когда в офисе бывает тихо по утрам.

Наконец она заговорила:

– Дорогая, сегодня вечером идешь домой – и молишься, молишься, молишься, пока не уснешь. А потом встаешь поутру и делаешь то же самое. Договорились?

– Договорились, – отозвалась я.

Эта рекомендация была одновременно мягкой и сильной. Она не бросала слова мне в лицо. Она не велела мне перестать лить безрассудные, бесцельные слезы. Она просто держала меня за руку и советовала мне кое-что сделать. Даже если молитва кажется ничем, помолись – и увидишь, не окажешься ли ты не права.

Это заставляет меня думать о ветхозаветной книге Екклесиаста, той, чью третью главу так любят вышивать на подушках крестиком и ставить на компьютерные экраны в качестве фона. Мысль о том, что все случается в положенное время, вселяет в душу покой.[28] Этот стих – словно врата. Нечто такое, с чем мы можем согласиться, не важно, есть у нас претензии к Богу или нет.

Но мне кажется, слова этой книги Библии – штука более мощная, чем просто сентенция о том, что для всего под солнцем есть одно из четырех времен года. Читая эти стихи, видишь целую связку глаголов. Насаждать. Собирать. Искать. Сберегать. Плакать. Плясать. Огромный пласт глаголов, обозначающих действие. Это как стратегия Бога. Словно Он говорит не только «Эй, Я тебя создал», но «Я – руль всего этого, и Я провожу тебя через каждое время года, чтобы еще больше отточить и отполировать тебя. Сейчас нет времени объяснять зачем. Не спрашивай зачем. Время есть только на то, чтобы делать. Ты же не хочешь пропустить то, что здесь происходит».

Иногда спрашивать «почему», – все равно что подпирать стену на танцевальном вечере, потому что тебя никто не пригласил. Иногда просто нужно сказать «к черту» и все равно выбраться на танцпол.

* * *

У меня ощущение, будто я налаживаю связь с Богом нашей Вселенной.

Такой была основа моих мыслей в тот момент, когда я села на пол и попыталась излить поток молитв, как и советовала Сандра.

Казалось, слова сталкиваются в моей голове в кучу-малу, точно детишки в нашем детском саду, когда мы устраиваем отработку пожарной тревоги. (Слава богу, настоящего пожара у нас никогда не было. Страшно себе представить – при нашем-то хаосе!) Я ерзала из стороны в сторону. Опускалась на колени возле кровати, потому что именно так молятся куклы из коллекции «Драгоценных мгновений». Вставала и воздевала руки к потолку. Брала Библию, роняла ее на пол, втайне надеясь, что она раскроется на той странице, с которой со мной заговорит Бог. Но ничего не помогало, когда я пыталась выплеснуть душу. В моменты кризиса все было намного проще. А в иных случаях казалось, что я подхожу к Богу так же, как к профессионалам в деловых костюмах, со своим резюме и визитками в руке. У меня не было длинного списка просьб к Нему, мне просто хотелось нравиться Ему и думать, что я нормально справляюсь со своей работой на этой маленькой, созданной Им планете.

Но всякий раз как я пыталась выговорить что-нибудь вслух, мой разум возвращался к разговору, который мы вели с девушкой из той религиозной группы в моем колледже. Он состоялся недели за две до моего предполагаемого крещения. Мы сидели на улице, на полдороге между ее общагой и моей. Было десять вечера. Мы заказали пиццу. Небо обсыпали звезды. Был такой вечер, когда ловишь себя на том, что подпеваешь припеву песни Тейлор Свифт.

– Как странно! Я просто не чувствую во всем этом Бога, – сказала я ей честно. – Я думала, что, может быть, стану чувствовать Его лучше.

Помню, она сказала, что Бог отстраняется от меня не без причины. Я еще не начала общение с Ним. Я еще не была в свете. Жаль, что я не могу припомнить ее точные слова, но мне было от них так больно, что я и выразить этого не могла. Как будто Бог меня не избрал. Думаю, человеку это ощущение пережить труднее всего – чувство того, что ты не избранный.

Под конец она взяла коробку с несколькими оставшимися внутри ломтиками пиццы и ушла. Я осталась сидеть на земле, глядя на звезды. Ответов у меня не было, зато было много вопросов: Как может Бог быть ненадежным? Как может Бог быть привередой, выбирающим, с кем Ему говорить? Главным моим чувством в тот вечер была разочарованность в Боге. Разочарованность тем, что Он настолько переборчивый.

Как сейчас помню, я думала, что звезды – они такие надежные. Я чувствовала это, подтянув ноги к груди и обняв руками колени: звезды надежны, в отличие от всего остального в этом безумном мире. Листья опадают с деревьев. Снег тает. Дождь смывает все, что мы пишем на асфальте. Но звезды неколебимы в своем сиянии.

Что касается разговоров с Богом, мне хотелось верить, что Он такой, как звезды. Если я посмотрю вверх, Он там будет. Я многое теряла за годы, которые привели к тому моменту, – туфли и ключи, книги и бойфрендов, – но никогда не теряла эту надежду.

* * *

Спустя несколько минут я поднялась с колен и подошла к компьютеру. Либби была в сети, где-то там, в Италии. Я представила, как она тусуется в интернет-кафе с симпатичными итальянцами, которые говорят на ломаном английском, от которого текут слюнки.

Ханна: Можно поговорить с тобой откровенно?

Либби: Всегда.

Ханна: Боюсь, что никогда не буду снова счастлива.

Либби: Будешь.

Ханна: Я каменею при мысли, что никогда не вернусь в норму. Я еще никогда так сильно не хотела потерять себя.

Либби: Ну, не думаю, чтобы кому угодно хотелось потерять себя полностью. Не думаю, что ты себя потеряла, Ханна. Ты просто на окольном пути в поисках себя. Иногда нам приходится через это пройти. Ты многое узнала о себе. Ты узнала, что тебе нравится жить в большом городе, но тебе мало 25 долларов в неделю. Это не то же самое, что потерять себя.

Ханна: Я все время воздеваю руки вверх и спрашиваю Бога: «Ты серьезно? Серьезно? Неужели мне действительно нужно разваливаться на части все последние месяцы?»

Либби: А ты пробовала ему писать?

Либби: Я серьезно. Ты пробовала написать ему письмо?

Либби: Я имею в виду, похоже, вы с ним друзья. Думаю, он отзовется, хотя ответ будет и не совсем четким, но он каким-то образом напишет тебе в ответ, если ты достаточно в него веришь. Знаешь, если бы я писала Богу письмо, я бы ни за что не получила ответа, потому что во мне недостаточно веры… но у тебя она есть.

Ханна: Ок.

Либби: Напиши письмо. Мне пора выходить из сети.

Либби: Va bene. Пообщаемся позже.

* * *

Я вышла из диалога с Либби и взяла лист бумаги, приготовившись написать Богу письмо. Я хотела дотянуться до Него. По-настоящему дотянуться.

Можешь называть это безумием, я же просто назову надеждой. Надеждой на то, что в мире, где мы можем написать кому угодно, найти кого угодно, поставить тэг кому угодно, «кликнуть» кого угодно, «твитнуть» кого угодно, дотянуться до кого угодно, – в этом мире мы можем дотянуться и до Бога. Как до этих звезд. И Он меня прочтет. Поймет. Откроет меня на Своем айфоне. И еще до того как я решу кликнуть кнопку «отправить», Он ответит мне любовью столь огромной, что она вышибет из директории шрифтов и Arial, и Georgia, и Times New Roman.

Довольно скоро стало ясно, что Богу не нужно, чтобы я писала Ему рукописное письмо. Был 2011 год. Эра технологий. А Бог – чувак весьма продвинутый. Ему уже знакома скорость света и молнии. Так что у Бога, раньше чем у кого-либо (чего-либо?) другого, должен быть электронный адрес, решила я. Я создам для Него электронную почту.

Я вернулась к компьютеру. Выйдя из собственного аккаунта на Gmail, я представляла, как Он потягивает тыквенный латте в разгар января, проверяя почту и наблюдая, как она наполняется петициями от малых Его. Я представляла, как Он победно вскидывает в воздух кулак со вздохом облегчения, когда Суперкубок наконец завершается: конец шуточным молитвам о победах. Я так и видела, как Он создает папки типа «Разбитые сердца» и «Не может в последнее время Меня найти», делая мини-перерывы, чтобы посмотреть вирусные видео и посмеяться над тем фактом, что Он всю дорогу знал, что говорит пресловутая лиса.[29]

Всего через пять минут родился адрес HolderofYourHand@gmail.com. («Тот, кто держит тебя за руку») Электронный адрес Бога. Способ наконец запустить мои молитвы в атмосферу и сделать так, чтобы они попали в защищенное паролем хранилище, о котором не обязательно знать всем остальным.

Как ни странно, я не колебалась, отсылая Ему письмо. Я думала, что буду испытывать неловкость, – как когда приходится отвечать на послание с сайта знакомств, состоящее из гримасничающих рожиц.

Была эта начальная неловкость, когда задаешься вопросом: «Как мне обратиться к Нему и можем ли мы с Богом завести друг для друга ники?», но всего пару секунд спустя я уже перешла на личности.

Я начала выгружать из себя мусор, и тревогу, и желания, и страхи. Неожиданно это все устремилось из меня могучим потоком. Слова разбегались из-под пальцев. Словно мы с Богом оказались в одной кухне, и все началось с замечания о том, что Он не помыл посуду, и взорвалось всеми теми темами, которые я с Ним не затрагивала.

Отправить. Отправить. Отправить. Отправить. Отправить.

Я не ощущала необходимости что-то фильтровать или чего-то бояться. Не было никакого «я делаю это неправильно, Бог? Неужели я все это время неправильно молюсь?» Я могла четко и красноречиво излагать свои молитвы, если бы захотела, а могла отсылать ему неразборчивые прошения и тяжеловесные шуточки – опять же, если бы захотела. Все это белое пространство принадлежало мне. Платформа для коммуникации – вот она, пожалуйста. Это было – словно набраться храбрости, чтобы наконец отослать через Фейсбук сообщение парню, на которого слишком долго смотрела издалека в кофейне. Была тревога о том, как он тебя прочитает. Если вообще прочитает. Тревога гадания: Как он ответит?

* * *

Следующим вечером я сидела в поезде подземки, дожидаясь станции Фордем Роуд. Рядом со мной сидел маленький мальчик, клевавший носом в ритме движения поезда. Ему было лет семь. Ножки его не доставали до пола. Когда состав дернулся, он привалился к моему боку, но не пошевелился, чтобы выпрямиться. Так и остался сидеть, спящий, прислонившись ко мне, наполовину зарывшись личиком в воротник курки-дутика, пока поезд уносил нас к пригородам. Я обвела глазами переполненный вагон в поисках человека, который подойдет ко мне и возьмет спящего ребенка на руки. Никто и глазом не моргнул.

В другой день я бы испугалась, что моя жизнь вот-вот превратится в один из тех фильмов, в которых женщина находит сиротку и ей приходится взять дитя к себе домой. В другой день я принялась бы раздумывать, как прокормить малыша, как его одевать и как стать безденежным «папочкой» Уорбаксом[30] для него и его маленькой головенки, на которой, уверена, в парикмахерской напротив нашего дома выбрили бы звезды и планеты. Я бы оттолкнула его или встала бы сама. Но в тот вечер он был таким теплым и так хорошо вписался в свое место. Уже одно то, что он спал рядом со мной – маленький ребенок, которому вряд ли ведомы тревоги, – отчасти лишило голос января его змеиного шипения.

Мы с ним долго не двигались. Я тоже закрыла глаза. Он не шевелился. Поезд полз все дальше; мое дыхание синхронизировалось с дыханием ребенка. Нас с ним баюкали и укачивали объятия транзитной линии.

Я мысленно вернулась к созданному мною электронному адресу, с любопытством размышляя, какой ответ я получу – если получу – от Бога. Соизволит ли Он начать диалог? Будет ли в упор смотреть мне в лицо, когда я открою Псалтирь? А может быть, Он прямо тут – в тяжелом дыхании этого маленького мальчика?

Это была благодать. Я говорю это не без колебаний, потому что слово «благодать» для меня всегда было непростым. Когда растешь в лоне церкви, всегда кажется, что у людей появляется этакий странный рычаг частичного контроля над благодатью. У кого ее больше? У кого меньше? Одни считали, что благодать разлита повсюду. К другим она приходила короткими струйками, точно брызгающими из пипетки. Как-то раз подруга рассказала мне, что один старейшина из ее церкви заявил ей: «На тебе меньше благодати из-за твоих грехов». Она повторила эту мысль вслух: «На мне меньше благодати», – будто действительно в это верила. Будто постепенно, со временем, эти слова превратились для нее в мелодию и стали просачиваться во все, что она делала, во все отношения, которые она поддерживала, во все, на что она считала себя способной.

Бог значит много разных вещей для многих разных людей, но я не думаю, что Он – хозяин бюджетной вечеринки, у которого не хватит благодати на всех. Думаю, Он смеется до колик – этаким здоровым божеским смехом – над таким предположением. Типа: «Ой, прошу прощения, Я сумел пришить ножки паучку, но теперь придется выдать тебе меньшую порцию благодати. Ты столько в своей жизни налажала, и, хотя Я влюблен в твое сердце, как школьник, Я уже выбрал квоту Своей благодати! Непременно подай заявку в следующем году!» Не думаю, что все устроено именно так.

Это была благодать. Все это – мальчик, поезд метро. Дремота. Дыхание. Усталость. Опустошенность. Измотанность долгим днем. И то, что не хотелось ничего – только закрыть глаза и слушать тихое клик-клик-клик вагонов поезда. Не вздыхать. Не толкаться. Не пытаться в этот момент быть никем другим.

Благодать – это когда позволяешь чему-то еще, чему-то намного большему, чем ты, везти тебя домой. Это когда тебе не нужно и не хочется быть нигде больше, только в моменте, который принимает тебя такой, какая ты есть.

* * *

Я продолжала посылать письма на адрес HolderofYourHand@gmail.com, и благодать лилась рекой. Она давала о себе знать – как итальянская бабушка, которая знает по именам всех своих внуков, всех этих Алессандро, и Антонио, и Вито, разбросанных по всему алфавиту. Я так и представляла себе Благодать. С морщинистыми руками, которые некогда яростно сжимали белье при стирке. Она по нескольку раз целовала каждого, прежде чем уйти с вечеринки. Она хранила немало секретов – секретных блюд и секретных соусов, нацарапанных на клочках бумаги, обсыпанных мукой и остатками старых специй. Благодать была той, кто сядет с тобой после захода солнца и будет тихонько согласно «угукать» на все, что ты ей рассказываешь, на все слова, которые, спотыкаясь, будут вываливаться из тебя. Пока ты не достигнешь такой точки в разговоре, когда осознаешь, что ты в безопасности и можешь рассказать абсолютно обо всем, и она не встанет, не уйдет и не бросит тебя в одиночестве.

Вот такого рода благодать изливалась на меня. Благодать с нехитрыми столовыми приборами. Благодать, которая всегда подвинет тебе стул и будет рада видеть твое усталое лицо среди гостей за ужином. Не знаю, почему я представляла себе Благодать точь-в-точь как персонажа из книги рассказов о колдунье Ноне с ее волшебными кастрюлями с пастой. Она берет тебя за руку, говоря: «Малышка, ты не заставишь меня считать тебя менее желанной. Я умею только желать больше. Я умею только желать тебя больше».

Благодать была повсюду. Я видела ее во всем. Но я признаю́, что должна была сделать тот первый шаг сама. Я должна была сделать что-то такое, чего долго не делала, сидя и варясь в своей собственной печали, слезах и жалкой жалости к себе; я должна была поднять взгляд. Это то единственное, что изменилось внутри меня. Это было как мост, через который я перешла. Во-первых, я решила смотреть вверх. Во-вторых – обращать внимание. Может быть, и легче переключаться на другие вещи или продолжать гипнотизировать взглядом телефон, но на самом деле нужно обращать внимание на то, что происходит повсюду вокруг тебя. Иначе ты ее не увидишь.

Ты упустишь Благодать и все чудеса, которые она дарит. Ты не посмотришь достаточно пристально на бизнесмена, шуршащего газетой «Нью-Йорк Пост», чтобы заметить, что у него из-под костюмных брюк видны носки в желто-голубую тонкую полосочку. Ты не увидишь необычайно тонко нарисованные арбузики на ногтях девушки, которая лихорадочно набирает сообщения, пока едет в метро. Роспись настолько тонкую, что видны крохотные семечки зрелого арбуза, танцующие на ее кутикуле.

Ты не увидишь мужчину напротив, сжимающего руки так, будто его терзает тревога. А если ты его не увидишь, то и не помолишься за него. И хотя ты можешь думать, что на твои молитвы никто не отвечает, любая молитва – это шанс выскользнуть из собственного хаоса, чтобы попросить: пусть кто-то другой будет ошеломлен маленькой благодатью и радостью в этот день.

Если не обращать внимания, то упустишь этот короткий миг, когда поезд выныривает из-под земли перед стадионом «Янки», где можно увидеть начало самых изумительных закатов. Не заметишь, как солнечный свет ложится покрывалами на верхушки зданий. Желто-золотые покрывала. В тот же миг в твоем телефоне оживут все службы, и все сообщения, которые накопились за время пути по мертвым зонам, высветятся на экране. Но не смотри на них – смотри лучше на закат. Сообщения никуда не денутся, а ты увидишь то, о чем часто говорят люди старшего возраста, жалея, что в молодости не замечали этого чаще.

Она

Когда-то я много думала о рае. На что он похож? Как он пахнет? Долго он представлялся мне похожим на фильм «Титаник». Я смотрела его много раз и была убеждена, что всем нам предстоит этот момент на гигантской лестнице. Самая последняя сцена, когда Роза входит и стоит у подножия лестницы. Джек оборачивается – и выглядит точь-в-точь как тот Джек, в которого она влюбилась так давно, – и на его лице написана тысяча самых разных чувств: «Ты здесь. Ты наконец здесь. Я ждал тебя».

Мне эта сцена очень-очень долго казалась раем. Заметь, мне тогда было одиннадцать лет, и я хотела попасть в рай только потому, что там меня будет ждать Джек Доусон. Я думала, что, наверное, в этот момент на лестнице появится Бог и заберет меня в Свой огромный частный кинотеатр. Мы с Ним сядем, Он откинет спинку своего кресла и скажет что-то вроде: «Ну, как тебе эта поездка? Понравилась?»

Я надеялась, что смогу сообщить Ему добрые вести о людях, с которыми познакомилась, и о делах, которыми занималась. Это странное чувство иногда появляется у меня до сих пор – что я хочу вызвать у Бога чувство гордости. Я представляла себе, как Он держит большой райский пульт управления и указывает им на экран перед нами.

«Погляди-ка, – говорит Он. – Пора тебе узнать, какое воздействие – большое и малое – ты оказала тем, что была там и была человеком». Может быть, сделав большой глоток малинового коктейля и зачерпнув горсть масляного попкорна, Он скажет: «Твоя жизнь служила целям, которые ты даже не могла себе представить».

* * *

Я не знаю, что на самом деле происходит на небесах, есть ли в раю огромная лестница или кинотеатр, в котором можно увидеть все, на что ты повлияла, в своего рода приключенческом фильме типа «Столкновения». Зато я точно знаю, что именно так устроены наши истории: отпечатки, которые мы оставляем на ладонях других, обладают способностью переходить из рук в руки. Малейшие наши поступки, о которых мы забываем, могут помочь кому-то выжить и выстоять. Я перестала сомневаться в таком воздействии, потому что вера в него – вера в чудеса среди грязи повседневности – дает тебе ощущение цели.

И если там все-таки есть кинотеатр и Бог как экскурсовод по залам воспоминаний других людей, то я знаю, что Он, вероятно, уже коснулся женщины по имени Элен Берр. Он назвал ей мое имя и рассказал ей все о том дне, когда я ее встретила.

* * *

Это было во вторник. ООН организовала неделю памяти Холокоста, чтобы почтить память женщин, лишившихся жизни или боровшихся за нее из последних сил в 1933–1945 гг. На весь февраль главное фойе было превращено в мемориал жертв и выживших.

Ради этого дня я убрала все дела из своего расписания. Я торопилась увидеть преображение зала. Когда я приехала, там стояла тишина. Слышны были только шаги посетителей. Я стояла у главного входа и впитывала в себя тишину, пройдя под имитацией арки ворот Аушвица, на которой было написано Arbeit Macht Frei – «Труд делает свободным». Интересно, кто были люди, строившие ее? Люди, которые выбивали на камне эти переплетающиеся буквы. Знали ли они, сколько несчастных прогонят через эти ворота и сколько из них больше отсюда не выйдет?

В центре холла были расположены рисунки-наброски неизвестного узника Аушвица. Я стояла сбоку и вдруг заметила, что стены покрывают какие-то надписи. Обрывки, которые, как мне показалось издалека, были частью какого-то дневника.

Моя первая мысль была о дневнике Анны Франк. Это всегда была моя первая ассоциация между словами «дневник» и «Холокост». Я расспрашивала об этом людей в последующие годы, просто чтобы убедиться, что я не одна такая. Оказалось, существует тайное, но не такое уж секретное общество людей, которые любят дневник Анны Франк. Ее история привлекает многих. Она была с нами, пока мы росли: копии ее потрепанного дневника в бумажной обложке вручали нам в школе, когда мы только начинали знакомиться с половой зрелостью, французскими поцелуями и прыщами на спине. И тут вдруг появляется Анна и ее дневник, воображаемая подружка Китти. Мы получили возможность заглянуть одним глазком в ее жизнь, проживая ее на каждой странице. А потом Анна оказалась с нами, когда мы повзрослели и прочли ее дневник снова, открывая в нем то, чего раньше не видели.

Анна была одной из тех, кто боролся с трудностями, старался не дать умереть надежде и, может быть, думал где-то в темном углу: «Узнает ли кто-нибудь когда-нибудь мое имя? И о том, что со мной сделали?» Я всегда представляла этих людей героями, хотя никогда не узнаю всех их имен. Они были героями просто потому, что были там, стояли перед другими человеческими существами, старавшимися лишить их достоинства.

* * *

Подойдя поближе к дневнику, покрывавшему белые стены зала, я поняла, что он принадлежал женщине, которую назвали «французской Анной Франк». В 2008 году ее записи были наконец опубликованы и попали на полки книжных магазинов. Она была в том же концентрационном лагере, что и Анна. Их смерти разделяли всего несколько недель. Возможно, никто никогда не узнает, обменивались ли они взглядами или, может быть, сидели так близко, что их локти соприкасались, когда их держали внутри ограды Берген-Бельзена.

Ее звали Элен. Элен Берр. Ей был в то время 21 год. Она изучала английскую литературу в Сорбонне, во Франции. Была парижанкой. Жила счастливой, обеспеченной жизнью. Писала вещи, от которых у меня кружилась голова, потому что я не подозревала, что тяжкая поступь Холокоста может звучать так красноречиво.

Всего на год моложе меня. Те же инициалы. То же умение ценить слова и силу, которую они обретают, когда правильно нанизываешь их друг за другом. Меня мгновенно привлекла ее история. Она была как друг, которого всегда мечтаешь встретить. Как человек, который задевает за живое, – и ты внезапно чувствуешь себя узнанной.

Когда я переходила от одной панели к другой, она как будто брала меня за руку. Она раздвигала занавес своей жизни и показывала мне фруктовые сады, по которым бегала ребенком. Я здоровалась с ее женихом Жаном Моравики. Я стояла в двух шагах от тирании и выкрикивала ее имя, когда она оставила меня в одиночестве недоумевать, как такое может происходить на свете, как может жизнь закончиться вот так. Я полным ртом глотала ее страх.

Я знаю, зачем веду этот дневник, – писала она в среду, 27 октября 1943 года. – Я хочу, чтобы его отдали Жану, если меня не будет здесь, когда он вернется. Я не могу исчезнуть так, чтобы он не узнал обо всем, что я передумала за то время, пока его нет. Следующие несколько параграфов она посвящает размышлениям о том, следует ли ей писать так, как если бы эти записи читал Жан. Но слова «милый Жан» заставляли ее чувствовать себя героиней любовного романа. Жан над этим посмеялся бы. Она писала, что тоже посмеялась бы, если бы вспомнила, как надо смеяться.

Она знала. Это я проговорила сама себе, едва слышно. Слезы навернулись на глаза, хоть мне уже раньше было известно, что случилось с Элен. Но это было еще горше – понять, что она знала, что зло идет за ней, что она, возможно, больше никогда не увидит своего жениха.

Она знала, по проходу какой церкви никогда не пойдет к алтарю, каких малышей никогда не будет держать на руках. И все же посреди этой мрачной реальности она день за днем возвращалась к страницам своего дневника. Не для того, чтобы оживить воспоминания. Не для того, чтобы изложить подробности. Только для того, чтобы у него осталось что-то от нее, когда он уже не сможет ее обнять.

Я не могу исчезнуть так, чтобы он не узнал обо всем, что я передумала за то время, пока его нет.

Мурашки бежали по моему телу. Этот дневник был не о ней. Ничего там не было о ней. Она увидела разбитое сердце своего жениха еще до того, как увидела собственное, – и поняла то, что осколки своего разбитого сердца он будет носить с собой вечно. Она сумела забыть о себе, и ее жизнь стала квестом по спасению души человека, которого она любила слишком сильно, чтобы выразить это словами.

А потом все кончилось. Внезапно. Последняя панель появилась в поле зрения слишком быстро. Я стояла лицом к лицу с концом Элен. Прикоснулась пальцами к стене, на которой жили три последних слова ее дневника.

Ужас! Ужас! Ужас!

Знаменитые слова Уильяма Шекспира.[31] Почерк девушки, которая заслуживала всего кислорода, который мог дать ей парижский воздух. Последняя запись. 15 февраля 1944 года. День рождения моей матери. Прощай, милая.

* * *

Отступив от стены, я стояла в толпе других людей – тихих и задумчивых, читающих страницы дневника, – и в голове у меня крутились вопросы: Зачем я здесь? Чем я занимаюсь? Как кто-то когда-нибудь поймет, что я здесь была? Что я жила, любила, танцевала, плакала? Что это было трудно, но оно того стоило?

Элен не ныла и не жаловалась. Она вкладывала бездну устремления в каждый свой шаг. Она даже никогда не перечитывала свой дневник, потому что отдавала записи порциями своей кухарке – женщине-нееврейке, – чтобы та сохранила его до возвращения жениха Элен. Если бы Элен этого не сделала, никто бы и не узнал ее историю. Я не могла отвернуться от того факта, что Элен не ведала о своем благородстве. Когда пишешь историю не для тебя, уже не важно, скольких жизней ты коснешься. Элен не суждено было познакомиться с двадцатидвухлетней девушкой, искавшей нити мужества в собственной жизни, которая читала ее дневник, – но какая-то часть ее души становилась сильнее благодаря словам Элен.

Наконец-то, наконец-то, – вот как выглядит мужество. Вот как выглядит храбрость. Это не связано с властью над каждым своим днем. Это значит – разоблачать и говорить правду. Одна правдивая фраза за другой.

Ты изменила мою жизнь, хотелось мне сказать ей. Ты изменила мою жизнь, Элен. И я осознаю то, чего не замечала прежде. Дело не во мне. Дело на самом деле не во мне.

* * *

Было ощущение, будто щелкнул выключатель. Либо я сама изменилась, либо изменилось все вокруг меня, но я начала по-другому смотреть на людей. Я стала знакомиться с другими людьми. Мой друг Клифтон называет их «экзотическими золотыми рыбками». Это люди, которые не довольствуются тем, чтобы вписаться в рамки аквариума. Они – живые, воплощенные персонификации высказывания Стива Джобса, потому что толкают тебя, и бросают тебе вызов, и гонят тебя за пределы клетки, которую ты строишь из ожиданий других.

Все больше таких людей входили в мою жизнь. Тэмми была одной из них. Я познакомилась с ней в ООН, когда работала в комиссии для девушек-делегаток. Тогда Тэмми находилась на пороге мечты, которой суждено было привести ее в совершенно новую жизнь. Она мечтала так, что мне становилось завидно. Она никогда не ждала, чтобы кто-то пригласил ее в жизнь, которая была ей нужна. Она каждый день шла к ней. Я узнала от нее, что одно дело – гореть самой, а другое дело – быть той, кто способен зажечь мир своими спокойными и прекрасными поступками.

В то время Тэмми была редактором социальных сетей и работала в одном из лучших журналов этой индустрии, посвященных моде и образу жизни. Когда только начали появляться термины «социальные сети», Тэмми увидела их силу и стоящий за ними потенциал. Она поняла – по тому неотвязному ощущению в сердце, которое не желает успокаиваться, – что это будет нечто гораздо большее, чем «твит» или обновление статуса, или еще один способ заставить мир позавидовать твоим свадебным планам. Если использовать социальные сети правильно, мы можем изменить мир. Тэмми любила эту работу, но я видела в ее глазах иной вид любви всякий раз, когда она говорила о некоммерческой организации, которой дала начало, – She’s the First. «Она первая». Эта организация помогала обеспечивать женщин стипендиями для получения образования по всему миру.

Я стала одним из сотрудников этой организации, поддерживая коммуникацию со школами в Танзании и Индонезии, где мы помогали спонсировать девушек-учащихся. На встрече руководителей, во время обеда, я оказалась рядом с Тэмми возле стола с буррито и тако. Мне хотелось засыпать ее вопросами. Как она создала такое важное дело? Окружали ли ее люди, которые поддерживали в ней убеждение, что она ничего не достигнет? Хотелось ли ей когда-нибудь сдаться? Но я не успела задать ни одного вопроса – она захотела узнать о любовных письмах.

Слишком нервничая, чтобы неспешно рассказывать свою историю, я попыталась побыстрее добраться до финала, но в конце концов рассказала ей все. О женщине в красной шапке. О посте в блоге. О сотнях писем – их число приближалось тогда к середине второй сотни. Я подытожила это все словами: «Да, я на самом деле понятия не имею, что я делаю».

Тэмми не стала много говорить. Только ее лицо осветилось неподдельной улыбкой, и она сказала, что людям нужны такие истории. По причинам, которых я, возможно, никогда не узнаю, Тэмми продолжала приглашать меня на разные мероприятия, и наша дружба росла.

Однажды она пригласила меня на бранч к себе домой. Она жила неподалеку от Колумбийского университета, в нескольких кварталах от входа в Центральный парк. Приглашены еще три женщины. Мы уселись за накрытый стол, на котором были выставлены апельсиновый сок, клубника, бейглы, творожный сыр, и стали по очереди рассказывать друг другу, кто мы такие и чем занимаемся.

Я рассказала о любовных письмах. И сразу разговор стал очень сосредоточенным. Я долго не могла понять, почему история любовных писем всякий раз так широко распахивает передо мной разные двери. Но теперь понимаю это лучше. Теперь я знаю истину: это не я и не моя история поворачивают разговор – любой, в котором затрагиваются любовные письма. Это связано не со мной, а с волнующей всех темой – любовью. Речь шла не о моих трудностях, не о депрессии – а о любви. И о том, что происходит, когда выпускаешь любовь на свободу.

Мы выскребли свои тарелки дочиста. Думаю, мы просидели там дольше, чем собирались. В то утро у меня начисто пропало желание быть кем угодно, только не самой собой. Чувство самодостаточности царило в моей душе. Я была окружена успешными женщинами, присутствие которых в другое время заставило бы меня полезть за мерными чашками и линейками, чтобы вручить их каждой из сидящих за столом со словами: «Измерьте меня. Взвесьте меня. Заставьте меня почувствовать, что меня для вас достаточно». Такой я когда-то была – девушкой, которая всегда хотела изменить свою сущность. Если бы кто-то велел мне стать другой, я бы послушалась. Даже если бы мы с тобой никогда не держались за руки, не целовались в щечку, не сталкивались коленями под стеклянными столешницами – все равно мне хотелось бы стать тем, кого ты хочешь во мне видеть.

Но в этом полукруге женщин, когда мы, поставив тарелки на колени, разговаривали о старых любовных письмах, не было необходимости измерять себя. Не было нужды сравнивать. Я с удивлением обнаружила, что у меня с этими женщинами намного больше общего, чем того, что нас разделяет. Возможно, у нас были разные доходы, мотивации, названия должностей. Но казалось, что все мы хотим вещей одинаковых и простых. Мы хотели полной жизни. Мы хотели уметь все в ней сбалансировать. Нам было трудно отпускать и освобождаться. Мы хотели любви. Мы хотели быть необходимыми. Это и была общая нить – необходимость. С виду кажется, что это просто, – и все же многие люди плачут по ночам, вопрошая Бога или потолок, который принимает их молитвы: «Я еще здесь? Я еще имею значение? Я еще желанен? Достаточно ли меня?»

Это был честный и странный разговор с женщинами, которых я никогда прежде не встречала. Ни у кого из нас не было всех ответов. Но это и не казалось целью. Мне нужно было увидеть это – как бывает, когда наконец перестаешь задавать вопросы и начинаешь вслух проживать ответы.

* * *

В течение всего месяца, пока выставка памяти Холокоста экспонировалась в ООН, я возвращалась туда. Я снова и снова приходила в главный зал, чтобы еще раз прочесть страницы дневника Элен. Однажды вечером я позвонила маме после заседания, посвященного героическим историям женщин Холокоста.

– Я не понимаю, почему это так задевает меня за живое, но я сидела в окружении людей намного старше меня. Лет по семьдесят-восемьдесят. И никак не могла отделаться от мысли, что они скоро умрут.

– Да, похоже, тебе было весело, – отозвалась мама. Ее тон был полон сарказмом.

Однако это было единственное, на чем я могла сосредоточиться во время того заседания: я была там самой молодой из присутствующих. У выступавших на сцене выживших узников была характерная медлительность в голосе, и я понимала, что их скоро не станет. Поколение выживших – тех, кто прочувствовал Холокост на себе, – тоненькой струйкой утекало прочь. Я ерзала на сиденье. Оглядывалась. Пыталась слушать. Гадала, беспокоится ли еще кто-нибудь так же, как я. Эти люди умирали. Старость летела на всех парах, чтобы забрать их. Я испытывала обоснованную панику.

– Мама, это ужасно, – сказала я ей своим фирменным тоном «тебе нужно понять свою дочь сию минуту, потому что мир вокруг нас рассыпается на куски». Так уж я устроена: у меня всегда происходит очередной сотрясающий землю кризис, в то время как все окружающие вполне довольны: день прошел – и ладно. Я же сталкиваюсь с простейшей историей, от которой у тебя, ну, может быть, мурашки побегут, – и меня раскатывает, как катком по асфальту. Я не могу выбросить ее из головы еще много дней. – Как люди смогут когда-нибудь о них узнать? Целое поколение людей, переживших эту ужасную трагедию, вымирает.

– Ну, для того и существуют дневники. И фотоальбомы. И письма.

Мама явно не испытывала такой тревоги, как я. Я же никак не могла отделаться от внутренней печали, которая охватывала меня при мысли о том, что многое будет забыто, что история Элен могла быть никогда не опубликована.

– Но потом это заставило меня задуматься о себе, – продолжала я. – И о моем поколении. О том, что у нас есть все эти прекрасные инструменты социальных сетей, которые мы могли бы использовать для таких благих целей, а вместо этого используем их для нытья, жалоб и пустого сотрясения воздуха. А что, если это – наше наследие? Я имею в виду, для тех из нас, кто вообще не живет вне экрана, – что, если именно такими нас и запомнят?

– Тогда я только спасибо скажу, что я не такая, – ответила мама. Я рассчитывала, что она добавит что-нибудь еще, но она молчала. Моя мама никогда не покупалась на соблазны социальных сетей. И поэтому, похоже, не заметила, когда социальные сети подняли руки и объявили миру: «Мы перестали быть социальными. Вы превратили нас в мельтешащее слайд-шоу из лучших моментов жизни других людей. Вы начали жить через нас. Мы не подпускаем вас друг к другу. Ну, и чего вы хотите теперь?»

Думаю, именно это делают в наши дни социальные сети. Считается, что они нас сближают, но я думаю, что мы слишком рассеянны и невнимательны, чтобы заметить, что они отрывают нас от единственного, что имеет значение, – друг от друга. И от того, как отчаянно нам нужно заботиться друг о друге.

Спустя неделю все, что мама сказала мне в том телефонном разговоре, обрело смысл, когда я стояла у стенки в зале во время ужина-сюрприза в честь ее шестидесятилетия. Мне разрешили по такому случаю съездить домой. Мои тетки закатили вечеринку в подвальном зале одной из городских католических церквей. Мы подвесили к потолку звезды. По всему помещению были разбросаны старые фотографии в рамках из «Икеи». Школьный фотоальбом матери стоял в центре одного из столов как доказательство того, что она когда-то была ребенком. Большим ребенком. Был приглашен диджей. Это была кульминация всего, что моя мама считает жизнью: вечеринки, танцпола и пляжа.

Стены церкви прогибались под напором толпы и веселья. Ко мне то и дело подходили люди, чтобы сказать, как они любят мою маму. Мне хотелось ответить каждому: «Я знаю. Она – это всё. Она всегда была всем. Я понимаю, почему вы ее так любите». Остаток вечера я наблюдала, как мама скользящей походкой движется по залу. Пусть это был ее шестидесятый день рождения, но она притягивала к себе взгляды так, будто ей было двадцать два.

Ближе к середине вечера она вышла в центр зала, чтобы сделать объявление.

– На днях я ездила к врачу по поводу боли в груди, – призналась она сотне с лишним присутствующих, словно поверяя интимный секрет. – К счастью, оказалось, что это всего лишь рефлюкс. Но я ехала в машине и паниковала: «Всем ли я сказала, как люблю их? Знают ли они, как я к ним отношусь?»

Ее взгляд обежал комнату, задерживаясь на лицах коллег, сестер, лучших подруг и племянников.

– Но сейчас вы здесь. Все вы сегодня здесь. И мне представился шанс.

Я смотрела, как моя мама превращает свой праздник в торжество в честь других людей. Она уже стала той, кем хотела стать в этом мире; полагаю, после этого все, что еще необходимо сделать, – это сказать самое важное: «спасибо», «я люблю вас», «я верю в вас и надеюсь, что у меня всегда найдется время, чтобы вам об этом сказать».

Возможно, моя мама никогда об этом не узнает, но я стояла в конце зала, покачиваясь на высоких каблуках и желая быть кем-то другим, – таким человеком, который осознает, что́ у него есть, когда у него это есть. Таким человеком, который действительно видит окружающих его людей. Тем, кто по-настоящему присутствует в великих моментах и не откажется от них ни за что на свете. Я хотела стать им. По меньшей мере, я была готова стать тем человеком, которым всегда знала меня мама.

Теперь ты готова

За неделю до поездки домой на мамин юбилей я бродила по рядам «Таргета», пытаясь найти для нее подарок. Даритель подарков из меня никакой. Сколько раз приближался в календаре день ее рождения – столько раз она падала жертвой моих ужасных подарков. Как-то я нарисовала для нее 60-страничный комикс о гипотетической ситуации, в которой все члены моей семьи становятся участниками реалити-шоу «Последний герой», и о том, что происходило бы (или не происходило), если бы нам пришлось голосовать друг за друга на острове. В этом комиксе наша семнадцатая собака (у нас было много собак, которые погибали таинственной смертью, – очень много…) в конечном итоге становится победительницей игры. Можно сказать, что это мило, – и так бы оно и было, не будь мне уже шестнадцать лет.

Я долго слонялась по магазину, но ни одна кофеварка, летняя шляпка или какой-нибудь другой нормальный подарок не выпрыгнул на меня из ряда с криком: «Возьми меня сейчас же!» Я не знала, чем можно одарить женщину, которая на полном серьезе говорит, что у нее уже есть все, что ей нужно.

Стоя посреди отдела канцелярских принадлежностей, я заметила пластиковый контейнер, полный открыток. В упаковке была одна сотня, все – ярких оттенков желтого, золотистого, пурпурного и зеленого цветов. Идея возникла мгновенно.

После всех тех лет, что она писала мне письма, присылала посылки и прятала записки в чемоданы, я напишу ей в ответ. Напишу за все те разы, когда мне следовало поблагодарить ее или уделить ей больше внимания, когда она хотела, чтобы я прочла отрывок из Писания, который вызвал у нее сердечный отклик. Когда она останавливала меня посреди кухни и спрашивала, не помолюсь ли я с ней. Таких моментов было немного. Но мне больно признаться, что я ей отказывала. «Да это как-то странно, – говорила я. – Молитва – это дело личное, для одного человека». Я не говорила ей эти неуклюжие слова: «Я буду скучать по тебе; я уже по тебе скучаю», – но сейчас я их напишу.

В тот вечер я села на пол в молитвенной комнате общественного центра, прихватив канцелярские принадлежности, золотой маркер, моток ленты и коробку. Я писала ей письма, одно за другим. Заклеивала каждый конверт и помечала на его лицевой стороне особую причину, по которой это письмо должно быть вскрыто в конкретный день. Вскрой меня, когда немного собьешься с пути. Вскрой меня, когда глаза будут на мокром месте. Вскрой меня, когда тебе потребуется напоминание о том, что нужно следовать своим мечтам (пожалуй, это была моя любимая открытка – ярко-оранжевого цвета).

Я писала ей, что не забыла те вечера, когда приезжала на каникулы домой из колледжа и мы с ней ходили гулять. Это случалось поздно вечером. Было так жарко, что по возвращении домой приходилось окунаться в бассейн. Я не забыла те вечера, когда только уличные фонари и цикады слышали нас и когда она сказала мне, что до сих пор мечтает поехать в детский приют в Южной Америке. Это всегда было ее мечтой, той, которую она отложила на дальнюю полку до тех пор, пока мы все не вырастем. Я написала ей, что мы уже выросли. Теперь она может ехать, если захочет. Я знала, что ей не нужно мое разрешение, но порой для людей многое значит, когда ты освобождаешь их своим словом.

На конверте с последней открыткой я написала: Вскрой меня, когда я вернусь домой навсегда. Не уверена, что я или мама предчувствовали, насколько скоро это письмо станет актуальным. Мы обе не представляли, что всего полтора месяца спустя она его вскроет.

* * *

– Так чем же ты хочешь заниматься? Когда все это кончится – чем ты хочешь заниматься?

Это говорила Либби. Она приехала из Италии и сидела напротив меня в нижнем этаже иммиграционного центра. Был поздний вечер. Она пробыла в Италии всего несколько коротких месяцев, но за это время под завязку нагрузилась жизнью и капучино. Капучино было много. Она посвятила целый блог одному капучино и в канун Рождества устроила живую трансляцию о походе по капучино-барам из Италии. Если тебе никогда не приходилось слышать о такой традиции, то это потому, что ее придумала Либби. Итальянская традиция – выставить на рождественский стол семь перемен рыбных блюд, а поскольку у Либби не было рыбы на семь блюд, она решила вместо этого побаловать себя семью капучино – по всему городу.

– Ну и на каком ты сейчас капучино, номер три или номер четыре? – спросила моя мама Либби, шагающую на компьютерном экране по итальянским улицам в красном колпачке а-ля Санта.

– Мам, она тебя не слышит, – сказала я ей. – Но, кажется, номер четыре… у нее лицо покраснело. Как бы она не грохнулась в обморок.

– Попей воды! – крикнула мама в экран. Как ни удивительно, Либби таки осилила все семь капучино. И вернулась в Штаты полтора месяца спустя.

– Ну, – ответила я, – у меня еще есть несколько месяцев до окончания этого года. Так что, думаю, пока слишком рано искать что-то.

– Но если этого не считать… серьезно, чем ты хочешь заниматься?

– Я хотела бы работать примерно в таком месте. – Я повернулась к компьютеру и набрала в поисковике адрес некоммерческой организации со штаб-квартирой в Коннектикуте. – Мне очень нравится то, что они делают. И я думаю, это будет сильно отличаться от той работы, которую я выполняю сейчас. Может быть, у них в здании даже будут окна.

Я кликнула по разделу сайта, озаглавленному «работа», как делала уже несколько раз за последний месяц, и прокрутила описания вакансий.

– Хоть я и не могу подать заявление, я все время возвращаюсь сюда с мыслью: а вдруг что-нибудь подвернется. Но для всего этого требуется опыт, которого у меня нет. Погоди-ка… – я примолкла. – А вот этой вчера еще не было!

Я развернула компьютер экраном к Либби, и мы вместе стали читать описание вакансии помощника руководителя по коммуникации. Она была опубликована в последние 24 часа. Эта работа была начальным уровнем невысокой должности для человека с несколькими годами опыта. Претенденту предстояло влиться в пиар-команду одной из крупнейших некоммерческих организаций для нуждающихся детей во всем мире. Его задачей была помощь в написании информационных сообщений, выступления перед прессой и помощь в разработке идей для творческих медиакампаний.

– Это… – Либби не находила слов. – Это же ты, Ханна! Они списали это описание с тебя!

– Но я не могу подать заявление. Я не смогу приступить к работе еще несколько месяцев.

– Ты должна подать заявление. Несмотря ни на что.

Я подала заявление. Я получила приглашение на первичное собеседование с рекрутером и стала ждать следующих событий.

* * *

Недели шли, а я не получала никаких известий об этой работе. Рекрутер время от времени связывался со мной, сообщая, что они сталкиваются с различными препятствиями, но я остаюсь в списке кандидатов. Я начала ходить в одну церковь вместе с девушкой, с которой познакомилась через Тэмми. Здание церкви располагалось в самой гуще увеселительных заведений Челси. Мне нравилось там, потому что она была не похожа ни на что из того, что я видела прежде. Музыка была очень хороша. Освещение – приглушенное. Идеи – важные.

Как-то раз вечером, когда мы должны были идти в церковь, полил дождь. Я предложила отменить поход. Ливень не прекращался весь день, такой ливень, от которого хочется найти в Библии место, где Бог дает обещание Ною никогда больше не вызывать подобную бурю. «Правда, Бог? Правда?» В такой вечер наверняка можно увидеть, как какой-то мужчина с маниакальным видом загоняет в ковчег слонов и тигров, гоня их, пара за парой, по пирсу в Челси.

В этот вечер мы с той девушкой, войдя в пустой холл, поняли, что опоздали. На минутку заглянули в алтарную часть и постояли в задних рядах, а потом поднялись на хоры. Богослужение уже началось. Я очень любила этот момент. Было нечто волнующее в том, как все воздевали руки к потолку, словно пытаясь что-то достать с небес.

Думаю, я ходила в ту церковь, потому что она помогала мне почувствовать себя не такой безумной и одинокой. Не в жизни, а в Боге. В поиске способа уютно угнездиться среди этих трех букв. Вероятно, так же, как слишком многие двадцатилетние на церковных скамьях, я росла с возможностью выбора. А чем больше вариантов выбора ты получаешь, тем труднее полностью посвятить себя чему-то одному. Всегда боишься сделать неверный выбор и что-то упустить. Я предпочту бесплатные пробы и сравню продукты и модели, прежде чем вкладываться в товар. В некоторых вещах я делаю выбор, а в других не делаю вообще. Но пробираться через набитое битком помещение и знать, что эти люди пришли сюда, чтобы сделать выбор в пользу Бога, – это было для меня непостижимо. Такого рода преданность была выше моего понимания.

Мы проскользнули на сиденья на хорах и начали стаскивать с себя слои мокрой одежды – шарфы и куртки, с которых капало. Не успела я скинуть с себя куртку, как на сцене внизу появилась девушка. Один-единственный прожектор изливал на нее свет. Она была в платье. Волосы кудряшками. И вдруг, без предупреждения, она заговорила в микрофон, который держала в сложенных ладонях.

Я никогда прежде не слышала ничего подобного. Слова нанизывались с такой убежденностью! Она произносила их наизусть и придала им ритм. Гораздо позже я узнала – из вирусных видео, – что это называлось «произносимым словом». Что автор создает стихотворение, а потом читает его вслух. И с помощью тона, рассчитанных движений и многозначительных пауз стихотворение обретает плоть и устремляется к тебе со всей мощью, облаченное в доспехи хорошей дикции и прочной аллитерации, и ты застываешь на месте, пораженная представлением.

Я не могла глаз оторвать от этой девушки. Там, на хорах, я торговалась с Богом. Прошу тебя, Бог! Ты так мощно ее используешь! Ты так ярко сияешь сквозь нее! Мне хотелось бы, чтобы Ты использовал так и меня. Ее руки проносились в воздухе, точно рубя цепи. Мои мольбы продолжались: Мне не нужна еще одна книга правил. Пожалуйста, только не еще одни отношения, полные кодексов. Я просто хочу этого, что бы это ни было. Ты используешь ее, и это разбивает мне сердце.

Я хотела быть таким светом.

Девушка рассказывала своими стихами историю. Она вела за собой толпу хипстеров, сидевших на скамьях, описывая то, что назвала «автокатастрофой в своей душе». Она рисовала пространство внутри себя, и я, закрывая глаза, видела обломки. Место происшествия, обнесенное желтой лентой. Туманную ночь. Холод, который поселяется в костях. Копов, обступивших место аварии, капли дождя, испаряющиеся с мостовой. Она сказала, что это было скрытое пространство внутри нее, о котором она никогда не хотела говорить. Именно там она хранила все свои травмы, словно можно держать все уродство запертым в сундуке, который стоит в твоей груди. Она пыталась делать вид, что его там нет, но это было то место внутри нее, куда больше всего хотел войти Бог. Он хотел осветить Своей божественной вспышкой весь хаос, а она ему не позволяла. Она слишком стыдилась этого места, того места внутри себя, в котором она, как ей казалось, разочаровала Бога.

Я знаю это место, думала я. Это место внутри меня, которое заставляет меня скрещивать руки и слабо шептать в молитвах: «Боже… если бы Ты только знал это, Ты бы меня покинул. Я знаю, что Ты бросил бы меня. Там темно. Холодно. Ты увидел бы, что я никчемная. Так что, пожалуйста, пожалуйста, не проделывай весь этот путь сюда только ради того, чтобы бросить меня».

* * *

Через считаные секунды девушку на сцене сменил пастор. Он встал у кафедры с раскрытой Библией в руках. В тот вечер темой проповеди была покорность. Помню, я думала, что слово «покорность» – очень христианское. Оно казалось мне таким слабым. Но я не успела особо сосредоточиться на том, что прежде оскорбляло меня в этом слове, как уже бешено царапала ручкой в блокноте, стараясь не пропустить ничего из того, что говорил проповедник. Он рассказывал историю об Иисусе из 10-й главы Евангелия от Марка. Когда он попросил нас найти это место в Писании, послышался шелест раскрываемых библий и переворачиваемых страниц. Внизу раскинулась целая простынь светящихся экранов: люди включали свои планшеты и электронные книги с библейскими текстами.

Иисус идет по обочине, и к нему подбегает какой-то человек. Нигде в Библии не говорится, что человек этот был похож на Джо Пеши – маленького взломщика из фильма «Один дома», – но именно его я всегда представляла, когда сама читала эту притчу. Итак, двойник Джо Пеши, запыхавшись, стоит перед Иисусом, спрашивая его, что можно сделать, чтобы получить жизнь вечную. Иисус делает вид, что этот парень его ужасно раздражает, и начинает швыряться заповедями. Но перед тем как он велит этому человеку пойти и раздать все имение свое, чтобы последовать за ним, в тексте стоит очень странное предложение. Оно словно бы взято не отсюда. Его легко не заметить. «Иисус, взглянув на него, полюбил его». Эта строка пламенела мне в лицо с экрана. Он взглянул на того человека. И полюбил его. Мгновенно. Словно это было настолько просто. Словно этому человеку не нужно было предпринимать шаги А, Б и В, чтобы просто быть любимым. Он был любим. Он был увиден. Он был познан. Уже. Ему достаточно было просто объявиться и вызвать раздражение у Иисуса. Объявиться – вот все, что требовалось. А потом быть готовым от всего отказаться.

Когда вступила музыка, пастор предложил нам прочесть свои молитвы и самим поговорить с Богом. Мы встали. Богослужение шло своим чередом. В помещении стало темно и тихо. Я закрыла глаза и позволила этому покою омыть меня. Нет никакого лучшего способа описать это, чем слово «покой».

Это не было осуждением. Это не было страхом – только покой. И если это был Бог, то Он был таким Богом, который проехал бы на машине все сорок четыре часа – гнал бы и днем, и ночью – чтобы объявиться у моего порога. Чтобы найти меня, он гнал бы без остановки. Колотя кулаком по дубовым доскам двери, такой Бог поклялся бы, что не уйдет, когда настанет утро. Он ждал бы до тех пор, пока я не отперла бы дверь и не впустила Его.

Я подняла руки к стропилам и представила, как веселье ночной жизни ползет вверх по стенам этой церкви. Я покорялась. Я отказывалась от контроля. Как ни удивительно, я не чувствовала себя ни слабой, ни хрупкой, как, мне казалось прежде, чувствовала бы себя, если бы выбросила белый флаг в знак капитуляции и покорности. Слово «покорность» казалось мне в тот момент словом силы. Будто я наконец говорю вслух: «Я больше не чувствую, что удерживаю все куски вместе слабеньким клеем».

Я не знаю, как описать это иначе, чем рассказать о девушке на хорах в церкви в Челси, в Нью-Йорке, говорящей вслух то, что я не могла себе раньше представить: «Я никуда не пойду. Я останусь здесь. Используй меня, Бог. Используй меня. Люби меня. Покажи мне, любишь ли Ты меня. Я никуда не уйду».

* * *

Это не было похоже на волшебное зелье. Не то чтобы Бог неожиданно расколотил мою маленькую жизнь на кусочки и сделал меня святой. Я по-прежнему совершала ошибки. Я все так же неверно судила о количестве текилы, которое могла безнаказанно переварить, и порой беспричинно обижала людей. Бог не сократил магическим образом все мои проблемы. Он был скорее, как песня Рэя Ламонтейна, та, названия которой никогда не знаешь – она играет посреди кофейни, но ты слишком рассеянна, чтобы ее слышать. Ты занята подключением к сети, набором текста и наблюдением за людьми вокруг себя. А потом, к концу песни, ты поднимаешь глаза от экрана и думаешь: Ох, как же мне нравится эта песня! Она мне всегда нравилась, потому что она проста, прекрасна и правдива. И тут песня заканчивается. Тебе ее не хватает, и ты удивляешься, почему не слушаешь эту песню чаще. Вот как я ощущала Бога в той церкви.

Как будто Он был тем, кто говорит красивые слова в тот момент, когда тебе хочется упасть на колени в этом покое. Тогда Он, может быть, и шепнет на ухо: «Ты в порядке. Ты всегда была для меня в порядке. Все твои кусочки, все частички на месте. Ничто из того, что ты потеряла, не пропало зря. Ты не потеряла по дороге ничего такого, что нельзя было бы возобновить, восстановить, сделать заново. Ты цельная. Перестань искать причины, чтобы не быть».

После той церковной службы в Челси все начало разворачиваться быстрее, чем я думала. После нескольких собеседований и посещения офиса я приняла предложение о работе в том некоммерческом фонде. И спустя пару недель вернулась домой.

Я уехала из Нью-Йорка во вторник накануне Пасхи. Было ли это большой неожиданностью? Жизнь порой именно такова – переходы не всегда бывают медленными и плавными. Иногда передышки хватает только на то, чтобы сложить сумку и собрать резинки для волос, которые ты рассыпала под трюмо и в углах шкафа, прежде чем перейти к тому новому, что ждет тебя впереди.

Не было никакой интерлюдии, не было ни оркестра, ни церковного хора, выстроившегося вдоль улиц, когда я катила свой чемодан к станции Фордем-роуд и ждала поезда номер четыре, чтобы он отвез меня на Центральный вокзал. Даже птички не чирикали. Это не было ни долго, ни изнурительно и не было встряской для души. Это совершенно не было похоже на телевизионные прощания. Никто не ждал у поезда с табличкой «Останься!». Я пересмотрела сериал «Лето наших надежд» и воображала, что меня когда-нибудь тоже ждут все эти долгие, удручающие отъезды, как Джоуи Поттер. Я думала, это будет настоящим золотым яичком взрослости – когда люди обнаружат, что им ужасно трудно меня отпустить.

Ничего подобного. И Джоуи Поттер следовало бы поступить честно и сказать нам правду: прощания болезненны и случаются они слишком часто. Нет ничего в этом моменте, что заставило бы уход выглядеть обоснованным. Но люди находят способ жить без тебя. Такую истину тяжело принять, но это не причина сидеть на одном месте – только для того чтобы не давать никому повода забыть тебя. Иногда нужно уходить – готова ты к этому или нет.

Знаешь, в чем единственном я уверена во всей этой истории с прощаниями? Иногда приходится быть по-настоящему мужественной, закусывать нижнюю губу и отпускать людей. Полностью, целиком. Хочешь ты или нет, ты все равно будешь взрослеть и говорить «прощай» гораздо чаще, чем рассчитывала.

* * *

Я хотела, чтобы станция Центрального вокзала была последним местом, с которым я попрощаюсь. Поэтому я в последний раз пообедала со своими соседями по квартире, а потом пошла к поезду. Он должен был доставить меня на эту станцию, чтобы я вошла в главное здание и сказала «прощай» большим часам, и лестнице, и маленьким магазинчикам, которые лепились к выходам на Лексингтон-авеню и к поездам номер четыре, пять и шесть. Пусть это кажется глупостью – желание попрощаться с местом, состоящим из бетона и кирпича. Но многое из того, что случилось со мной дальше, обязано этим Центральному вокзалу и тому, как здесь начались мои любовные письма. Мне нравится, что они начались в таком месте, где все чего-то ждут. Это ожидание не отличается от того, что происходит в аэропортах или на другом железнодорожном вокзале, но здесь все кажется возвышенным и гудящим энергией, просто потому что это Нью-Йорк. Он не делает мелких ставок даже в таких местах, где люди просто ждут, пока кто-то приедет, а кто-то уедет.

Я пошла к платформе 21, чтобы сесть в поезд, отбывающий в Нью-Хейвен через двенадцать минут. В последний раз сказала часам «спасибо», потому что когда-то я тоже ждала в этом месте, пока что-то случится. И, как ни глупо это признавать, мне хотелось написать еще одно, последнее письмо и каким-то образом запихнуть его в сумки всем едущим на уик-энд, всем людям, которые приедут сюда, пройдут через этот зал в надежде, что Нью-Йорк выучит или запомнит, а может быть, даже забудет их имена.

* * *

Тому, кто найдет это письмо

Я лелею надежду в один прекрасный день пасть жертвой автокатастрофы романтической любви. Безумие – признаваться в этом незнакомому человеку, но я хочу всего и сразу. Я хочу страсти – быстрой, и преданности – постепенной. Я хочу, чтобы в этом были стойкость и красота. Я верю, что в один прекрасный день отдам свое сердце – как зачитанную библиотечную книгу – человеку, который решит вырвать страницу с датой возврата и никогда меня не отпустит. Но до того как я найду такую любовь, я должна выйти в мир и посмотреть, что кроется за этой моей первой любовью – городом Нью-Йорком.

Переезжая в этот город, я взяла с собой три письма, засунутые в блокнот, чтобы их было легче достать: письмо от моей лучшей подруги, письмо от моей мамы и письмо от тетки. Лучшая подруга велела мне влюбиться в этот город, любым способом, каким получится. Мама велела мне найти в этом городе Бога, любым способом, какой я выберу. А слова тетки слишком прекрасны, чтобы не процитировать их здесь полностью: «Истинный ответ на все это – найти свой дар и подарить его кому-то, неважно, миллиону людей или одному человеку». Такова суть: отдавай себя в этом месте, любым способом, каким тебе нужно.

Я не могу предсказать, что случится с тобой здесь. Этот город может разбить тебе сердце. Ты можешь найти себя, по-настоящему найти себя здесь. Ты можешь стать кем-то новым или потратить слишком много времени, цепляясь за прежнее. Все это может случиться, и даже больше. Но среди всего этого иногда отступай на шаг. От шума, от огней, от стремления быть кем-то здесь. Отступи на шаг и увидишь, что этот город – на самом деле один большой танец. И будет тебе счастье, если ты сможешь хотя бы недолго побыть посреди этого танца.

Такчто танцуй. И однажды вечером, когда мягкий слой снега покроет город, поезжай на метро на Пятую авеню и погуляй немного по улицам. Нью-Йорк никогда не будет таким тихим, как в это священное мгновение, когда падает снег и мир, кажется, на мгновение замирает. Прямо у Колумбийского университета есть венгерская пекарня; зайди и туда. Посети собор на Амстердам-авеню. Найди Уголок поэтов, где сможешь прочесть некоторые мои любимые стихи. Направляйся в Стрэнд. Заблудись на несколько часов в книгах. «Серый Пес» – одна из тех кофеен, воспоминания о которых будут преследовать тебя еще долго после того, как ты оттуда уйдешь. А «Чайная чашка Алисы» – настоящий уголок чудес. Ты заслуживаешь того, чтобы почувствовать себя ребенком хотя бы на пять минут – или сколько там тебе потребуется, чтобы съесть булочку и выпить чаю. Вход в MoMA бесплатный только по пятницам, но для того, чтобы посидеть в Центральном парке и понаблюдать, как мимо проходят произведения искусства, не нужно платить и цента. Все эти объятия, поцелуи, уходы и приветствия – в них достаточно искусства, чтобы запереть их в музее и никогда не выпускать обратно.

Увлекись всем этим на какое-то время, что бы ни происходило. Возможно, ты никогда не поймешь то, что увидишь и почувствуешь. Места, по которым пройдешь. Руки, которые пожмешь. Но тебе все равно следует увидеть, почувствовать, пройти и пожать. Это жизнь. Ты внутри нее. И жизнь – это именно то, что представляет собой Нью-Йорк, когда люди видят его впервые. Безумная. Энергичная. Волшебная. Дикая. Нереальная. Большая. Громкая. Стоящая того.

Добро пожаловать в нее. Теперь ты готов. Теперь ты есть.

С любовью,

Девушка, которая просто пытается найти свой путь

Часть 3

Учиться танцевать на земле

Возвращение домой

У двери дома с бирюзовыми ставнями – дома, в котором я выросла, – мне вспомнилось обещание, денное маме перед моим отъездом в Нью-Йорк. Я сгоряча дала его прошлым летом, злясь на то, что мне пришлось снова приехать домой на четыре месяца между вручением дипломов в колледже и отъездом в Нью-Йорк.

«Я больше никогда не буду жить дома».

Это обещание пришло и заколотило кулаками в дверь моей памяти, пока мама помогала втаскивать два мои чемодана по той же лестнице, по которой мы с братом когда-то съезжали вниз на диванных подушках. Я снова дома. У меня не было иного выбора после отъезда из Нью-Йорка, так что я была благодарна и за этот. К тому же, не заработав ни гроша за год своей волонтерской службы, я не могла сразу начать жить одна и оплачивать квартиру. Мне нужно было также отдавать 400 долларов в счет погашения студенческого кредита. Расходы на жизнь были для меня неподъемными. Правда, я получила соблазнительное предложение – жить в квартире и не платить за нее, если я обещаю быть «бу тханг»[32] своего соседа. Думаю, из меня получилась бы отличная «бу тханг», но это было бы отклонением от той цели, к которой я стремлюсь.

Когда все вещи оказались в моей детской спальне, мама спросила, хочу ли я чаю. Я хотела. Я хотела сказать ей, что благодарна за возможность снова оказаться там, где для меня всегда оставляли фонарь на крыльце, там, где на плите всегда стоял чайник в ожидании, пока его вскипятят. Однако не сказала.

Как ни удивительно, внутри меня нарастало смирение, когда мама оставила меня в моей комнате и спустилась вниз. Я стояла посреди спальни, которую давно переросла, разглядывая жирные черные нарисованные от руки китайские иероглифы, пляшущие по стенам. Нужно было заново покрасить стены. Смыть с них те дни, когда я действительно думала, что это круто – рисовать на стенах своей спальни китайские символы и пагоды.

– Это совсем ненадолго, – сказала я матери, размешивая содержимое двух пакетиков заменителя сахара в чае пару минут спустя. – Как только заработаю достаточно денег, планирую перебраться поближе к работе.

– Живи столько, сколько тебе нужно, – ответила мама, даже не глядя на меня. Я знаю, что она не была так раздосадована, как я. – Я горжусь тобой.

В тот вечер мы сидели на диване и смотрели «Главный госпиталь». Мама просвещала меня насчет жизненных перипетий главного бандита Сонни, и Элизабет, и Люка, и всех остальных персонажей, за которыми она следит последние двадцать лет своей жизни. Она дожидается конца каждого дня, чтобы взять мисочку с йогуртом и фруктами и проводить время со своими друзьями из Порт-Чарлза – придуманного города, в котором живут все персонажи сериала. Я решила тоже «подружиться» со всеми героями сериала, пока живу дома. Утром мы с ней будем разговаривать о них так, как будто они наши настоящие друзья. Это всегда было привычной и надежной связью между нами, и я научилась всячески стараться поддерживать жизнь в такого рода вещах.

* * *

В первые несколько дней моего пребывания дома умерла мать одной из моих подруг. Я еще не распаковала чемоданы, а уже пришлось вытаскивать те немногие черные одежки, которые у меня были, и обзванивать друзей, с которыми я не разговаривала годами, чтобы спросить, идут ли они на похороны. В тот вечер я увидела столько знакомых! Всем им я сказала, что снова переберусь в Нью-Йорк, это только вопрос времени. На самом деле я не стремилась вернуться именно туда: я просто не хотела оставаться здесь.

Помню, как после похорон мы пошли во «Фрайдис», и кто-то из нас заговорил о том, как бывает, когда видишь человека, которого когда-то любил и знал так хорошо, – и убеждаешь себя, что можешь оставаться для него прежним. Можно постараться и измениться в обратную сторону.

– Да, но люди же меняются, – сказала одна из девушек в нашей кабинке. Мы так депрессивно выглядели в этот момент, гоняя свои напитки по столу: кабинка, полная черных одежд, припухшие от слез глаза.

– Думаю, в этом-то и загвоздка, когда откуда-то уезжаешь, – сказала я. – Всегда возвращаешься иной и вынуждена видеть все новыми глазами.

В этот момент я осознала, что должна быть здесь, с новым взглядом или нет. У меня не было выбора, кроме как максимально использовать время пребывания дома.

* * *

Я достаточно быстро снова погрузилась в жизнь со своими прежними друзьями. Начала новую работу. Жизнь стала калейдоскопом коктейлей со скидкой и свиданий за чашкой кофе. Я заводила новых друзей. Возобновляла старые отношения. Продолжались письма. Цифры все росли, пока я не приняла решение остановиться на четырехстах письмах. Я всегда планировала ограничиться четырьмя сотнями – или, по крайней мере, таков был план, который родился у меня на триста пятидесятом письме. Я получала примерно по десятку запросов в неделю, но не представляла, как долго мне еще нужно писать эти письма.

За пять месяцев пребывания дома я узнала о себе нечто такое, что привело к четырехсотому письму: мне нравится распоряжаться. Я люблю контролировать стихии вокруг меня. Даже если я ненадолго ослабляю контроль, у меня хорошо получается возвращать его. Словно я девушка, которая продает всякую всячину на гаражной распродаже – холодильники, старые письменные столы, книги: «Берите! Мне это не нужно! Эти вещи хорошо мне послужили, но теперь они – все ваши!» А потом я являюсь к тебе домой посреди ночи в страшной лыжной маске на голове, чтобы забрать все обратно. И ты ловишь меня, когда я выдергиваю из розетки штепсель лампы, которую продала тебе. В этом вся я. Я выпускаю вещи из рук, а потом изо всех сил забираю их обратно.

Это странно, поскольку во многом я иду ва-банк. Если это отношения и я тебя люблю, я буду любить тебя, пока оскомину не набьет. Но когда речь шла о Боге – этом вездесущем существе во вселенной, – я не давала никаких обязательств. И это всегда было моей главной трудностью в том, что касалось Бога: позволить Ему остаться в моей жизни. А разве это не самое главное препятствие, скрывающееся за большей частью отношений? Один человек хочет, чтобы его допустили внутрь. А другому трудно даже дверь отпереть. Но есть небрежная красота, существующая внутри отношений, в которых тот, кто колеблется, наконец собирается с мужеством, чтобы прошептать одними губами: «Иду ва-банк».

Я выяснила, что легко идти ва-банк в вещах, которые можешь диктовать и контролировать. Но когда от тебя зависит немногое и ты понятия не имеешь, куда заведет тебя жизнь, делать это становится трудно и страшно. Но что, если именно в тех областях, где отсутствует контроль, и начинается настоящая жизнь?

Я размышляла об этом в тот вечер, когда нашла в родном городке одну церковь. Так же, как в Челси, безусловность чувств в этой церкви выбила меня из колеи и погрузила в хаос. Там не было псалтирей в красных обложках, разложенных по скамьям. Да и скамей как таковых не было. Не было страха, что старики на этих скамьях скончаются посреди службы, уйдя от старости и скверной музыки. Зато был чувак в обтягивающих джинсах, проповедовавший с церковной кафедры, который изобильно пересыпал свою речь словечком «задвинуться» и порой совершенно обезоруживающе плакал, заставляя меня думать: «Ого, вот он действительно пошел ва-банк!»

И еще там была рок-команда. В сущности, она и была основой этой церкви – рок-команда, которая некогда ездила по миру с концертами. Они занимались этим четыре года, пока толпа двадцати-тридцатилетнего народу не решила осесть в Нью-Хейвене, в штате Коннектикут, и основать свою церковь. Это было последним пунктом в их программе. Я думаю, жизнь в дороге с бесконечной переменой мест заставила их жаждать такого рода развития, которое можно реально увидеть. В этом состоит трудность переездов: разные места мелькают так быстро, что не успеваешь понять, действительно ли что-то меняется в атмосфере, поскольку через день ты уже далеко.

Первую свою церковную службу они провели в пасхальный уик-энд того года, когда я переезжала домой из Нью-Йорка. Она прошла в одном из самых грязных и при этом самых легендарных залов Нью-Хейвена – в ночном клубе «Тоудз Плейс». Мерзко даже думать о вещах, творившихся в субботний вечер в здании, которое нам приходилось отскребать в воскресное утро. Но мне понравилась эта идея: церковь – это не здание. Это не место, где люди встречаются, – это люди, с которыми ты стоишь рядом, если веришь, что они – действительно твои ближние.

Я открыла для себя эту церковь ближе к концу августа, примерно за месяц до того, как они начали еженедельные богослужения. По вторникам устраивались собрания общины, на которых десять-пятнадцать человек сидели и разговаривали, время от времени кто-нибудь бренчал на гитаре, и люди молились. Мне понадобилось некоторое время, чтобы освоиться со всем этим, поскольку для меня поклонение Богу всегда было индивидуальным процессом. Я думала, что молиться надо в одиночку, петь – там, где люди не услышат, насколько ты бесталанная, а о своем пути к Богу лучше помалкивать, чтобы никого не оскорбить. Какое-то время на этих джем-сейшенах я осторожничала, ходила на цыпочках. Но со временем расслабилась.

В первый вечер, после неловкости взаимных знакомств, глава церкви раздал присутствующим неоново-зеленые клейкие листочки бумаги. Его звали Чак. Он был одним из пасторов новой церкви.

– Сегодня мы немного расскажем друг другу о себе, – сказал он. – Я хочу, чтобы каждый из вас написал на листке, какие, как вам кажется, у Бога планы на вашу жизнь.

Казалось, никого этот вопрос не смутил. А я гадала, не шутит ли он. Кажется, я даже рассмеялась вслух, а потом перевела взгляд на зеленые квадратики: «Ты серьезно? Ты действительно хочешь, чтобы я попыталась втиснуть это в крохотный листок бумаги?» Я понятия не имела, каковы планы Бога на мою жизнь. Я знала лишь, что я – девушка, которая умеет мечтать о больших свершениях. Когда-то я лежала, босая, на дощатом полу своей детской спальни, воздев ладони к потолку и шепча: «Бог, я ничего не хочу знать о Твоем расписании. Я знаю, что на свете есть миллион других людей, которых Ты мог бы использовать скорее, чем меня. Они не успели столько нагрешить, сколько я. Но если Ты меня выберешь, если Ты меня используешь, я Тебя не разочарую. Обещаю!» Я давала не так уж много обещаний в свои шестнадцать, но чувствовала, что это смогу сдержать.

Я слушала откровения людей, друг за другом делившихся своими историями. Они говорили о трудностях. Они просили о молитвах. Мне как новичку предоставили слово последней. На нервной почве я уже оборвала краешки своего листочка – и начала мямлить что-то насчет того, что я только что переехала сюда из Нью-Йорка. Вероятно, я не задержусь здесь надолго, потому что планирую скоро уехать обратно. Я не хотела никого подпускать слишком близко, чтобы меня уговаривали остаться или еще что-то в этом роде.

– Не знаю, каковы планы Бога на мою жизнь, – сказала я. – Я просто записала высказывание матери Терезы, которое мне всегда нравилось.

На листке стремительным почерком была записана перефразированная версия цитаты, которую я когда-то нашла: «Я – карандашик в руке Бога, который пишет любовное письмо миру».

Ни с того ни с сего мощный поток словесной рвоты хлынул из меня, и я стала рассказывать о любовных письмах и о том, что не представляю, какова их цель. Тогда я писала 397-е письмо. И собиралась остановиться на четырехсотом.

– Но мне почти жаль, что эта загадка не разрешилась, – я с удивлением обнаружила, что говорю это вслух. – Жаль, что я изначально не представляла, для чего я пишу все эти письма. Так странно знать, что что-то вот-вот завершится. И все будет кончено.

Однако таков был мой план. Я воображала, как жизнь принуждает меня постепенно закруглить эту историю – историю о незнакомых людях, марках и Нью-Йорке. Новые отношения. Повышения на работе. Перемены в жизни. И со временем я забуду о любовных письмах и о том, какое место они занимали в моем сердце.

Но в той комнате, полной незнакомых людей, которые впервые слушали этот рассказ, мне вдруг казалось, что история на этом не кончается. Это всего лишь первые несколько нот песни, первый параграф того, чему следовало стать длинным письмом. Я растерянно разжала ладонь, показывая группе скомканный зеленый листок.

Чак остановил меня. Он поднялся из-за своего стола.

– Тебе нужно что-то с этим делать. Необходимо. Ведь столько людей этого хочет, – заговорил он. – Я не знаю, понимаешь ли ты, но стольким людям нужно то, что было у тебя в течение последних десяти месяцев.

Мне еще никогда такого не говорили: «Тебе повезло. С тобой случилось по-настоящему счастливое событие. Понимаешь ты или нет, эти письма были твоим благословением в самый депрессивный период твоей жизни. Они во многих смыслах были спасательным кругом. Ты сама никогда не была спасательным кругом. А они были. И людям нужны спасательные круги».

В конце собрания Чак отвел меня в сторону, и мы с ним пару минут поговорили. Даже не зная меня, он смотрел так, словно я была подготовлена ко всему, что случится дальше, словно я знала должностную инструкцию, которую мне вручили. Мне только нужно было претворить ее в жизнь.

– Преврати это в нечто большее, – сказал он. – Не теряй сосредоточенности на любви. Ничего, кроме любви.

* * *

В тот вечер я ворвалась в дом, потрясая кулаками, и заявила маме, что собираюсь превратить свою историю с любовными письмами в нечто большее, чем я сама. Она едва подняла глаза от последнего номера журнала «Парад», который в тот момент читала.

– Но ты же говорила, что хочешь, чтобы все это закончилось, – ее глаза пристально взглянули на меня поверх красной оправы очков.

– Да, знаю, я так говорила, – ответила я тихо. – Но что, если я что-то упущу? Что, если мне суждено создать нечто большее?

В ту ночь, пытаясь уснуть, я боролась с собственными мыслями. Мой разум занимался этаким перетягиванием каната, причем обе стороны были сильны. На пару минут узел уходил далеко вправо: Эта идея слишком велика для тебя. А противоположная сторона принималась тянуть еще сильнее: Ты с ума сошла, если думаешь, что эта идея больше, чем ты. Почему ты вообще это делаешь? Это ведь такая мелочь. Ни на что не влияет. Миру не нужно больше любовных писем. Миру нужно просвещение. Образование. Чистая питьевая вода. Ему не нужны дополнительные отвлекающие факторы.

Я не хотела создавать еще больше шума. Я не хотела создавать нечто, в чем мир не нуждается. Я уже пыталась это делать раньше. Живя в Нью-Йорке, я думала, что создам какой-нибудь веб-сайт и буду публиковать интервью женщин-подвижниц, которые меняют мир. Я уже все распланировала. Я отчаянно пыталась проталкивать подобные идеи в мир, но им так и не удавалось оторваться от земли. Нет, определенного прогресса поначалу удавалось достичь, но процесс меня выматывал. В результате я бралась за очередной проект и откладывала его в сторону, бралась и откладывала – словно пытаясь втащить каяк на гору.

Я понимала, что́ неправильно во всех этих идеях, которые я пыталась навязать миру: они вдохновлялись той частью меня, которая гналась за золотыми звездами. Я хотела быть важной персоной. Во мне была такая болезненная штука, которая жаждала признания, любви, обожания и преклонения за то, что было сделано моими собственными руками. Такое чувство может начинаться как маленькое и невинное, но со временем оставляет на сердце уродливые пятна. Топливо кончится. Планы скиснут. А ты быстро перегоришь, пытаясь построить храм для чувства собственной важности.

На следующий день, вернувшись после обеда в свою кабинку, я открыла электронную почту. В верхней части списка оказалось сообщение с темой «WSJ Reporter».[33] Я подняла глаза к потолку и одними губами прошептала: «Ты меня разыгрываешь, правда?» Это могло быть только шуткой и ничем иным. Через двадцать минут, стоя на тротуаре позади офиса, я осознала, что это не шутка. Репортер была реальным человеком. Она писала статью о том, как мы используем социальные сети, чтобы не дать умереть рукописной практике. Она услышала обо мне от кого-то, кто недавно получил мое любовное письмо. Я каким-то образом вписалась в когорту других авторов, все еще способных рассказать, каков цвет чернил и запах бумаги, которые они используют для своих писем. Я была «дитя миллениума» в этом списке.

Статья в «Уолл-Стрит Джорнел» должна была выйти на следующей неделе. Я видела два варианта действий: отказаться от этой истории – или участвовать в создании статьи и получить еще десятки запросов на письма. Тогда мне пришлось бы начать называть мозоли на своих пальцах по именам, поскольку они стали бы для меня чем-то вроде родных детей – Дженна, Поли, Средний-Митчелл. А потом уйти с работы, застолбить себе местечко где-нибудь на углу улицы и писать любовные послания незнакомцам на картонке, терпя громкие перешептывания туристов: «Ой, а я слыхала, что когда-то она была совершенно нормальной! Бедняжка, вот до чего ее довели любовные письма!»

Либо я соберусь создать нечто большее, чем я сама, либо сделаю вид, что никогда не писала никаких писем. Я стояла на распутье между этими двумя вариантами. Я тогда не знала, что принимаемые нами решения – мелкие, которые мы считаем незначительными, – часто определяют, станем ли мы теми, кем нам всегда хотелось быть.

* * *

– Так что же ты будешь делать дальше? – спросил меня коллега по работе и тут же закусил этот вопрос бургером.

Мы с ним решили пойти пообедать и отправились на разведку в новый бургер-ресторан на той же улице, где располагался наш офис. Стоя в очереди, которая змеей оплетала здание, мы затронули тему любовных писем, и вопросы, которые он принялся задавать мне, сделали отступление невозможным.

Я старалась не особенно распространяться об этой части своей жизни, держа ее подальше от новой работы. Но каким-то образом в разговорах всегда всплывала эта тема, и я обнаруживала, что снова выкладываю всю подноготную о конвертах, марках и незнакомых людях. Это было как иметь ребенка, о котором стараешься никому не рассказывать. Люди кивали, задавали вопросы, а потом в мою кабинку заглядывали другие сотрудники с просьбой повторить историю, которую они услышали от кого-то другого. Как бы я ни старалась держать ее в секрете, она все равно пробивала себе путь наружу, словно для того чтобы посмеяться мне в лицо и сказать: «Ты мне не хозяйка, девочка!» И все же я продолжала притворяться, что переживу, если любовные письма перестанут быть частью моей жизни.

– Так что дальше?

Я гоняла по тарелке ломтики соленых огурцов и старалась не поднимать глаза, пока он ждал ответа.

– Думаю, ничего, – сказала я. – Я имею в виду – а что еще я могу сделать? Дело подошло к концу.

– Погоди-ка, – перебил он. – Ты хочешь сказать мне, что с этим покончено?

– Ну да… У меня теперь есть здесь работа. Я хочу заниматься другими вещами. В определенный период моей жизни это было замечательно, но, мне кажется, пора переходить к новым делам. Так что да, я думаю, наверное, на этом все.

– О нет! Нет! – возразил он. – Ты не можешь так поступить! Если бы ты пыталась протолкнуть этот проект последние лет десять и у тебя бы ничего не выходило, я бы, может, и сказал: ладно, валяй заканчивай. Но ты молода. Самое время совершать ошибки и стремиться к невозможному.

– Но я представления не имею, что делать дальше.

– Не важно, что ты пока этого не понимаешь, – сказал он. – А вот чего делать точно не стоит, так это убивать сюжет как раз тогда, когда он добирается до хорошего поворота.

Пока мы разговаривали там, с полусъеденными бургерами на столе, я вспомнила, как сидела в одной местной кофейне с наставницей из колледжа прямо перед окончанием учебы. Я не без сомнения называю это заведение «кофейней», потому что это не кофейня в обычном смысле – с хорошенькими кабинками, кареглазыми баристами и капучино с всевозможными рисунками на пенке. Это заведение скорее похоже на «Данкин Донатс». В меню полным-полно легкомысленных комбинаций шоколада, арахисового масла и кусочков песочного теста, смешанных с кофе. Когда я была там в последний раз, на дверях висело предостережение, что в напитках плавают кусочки печенья – чтобы люди не подавились.

Но мы с моей наставницей почему-то всегда оказывались в этой кофейне, рядом с компанией азиатов, которая часто там собиралась, и с окном, в котором таинственно зияли пулевые пробоины. Несмотря на липкие столешницы и мрачноватую уборную в углу, в этом месте было что-то странно домашнее. За этими грязными столами мы встречались со многими жизненными решениями и откровениями.

Помню, как ее рука то и дело касалась столешницы, когда она рассказывала мне притчу о талантах. Это история о человеке, который дает таланты трем своим слугам. Прошел не один год, прежде чем я выяснила, что таланты были в библейские времена денежной единицей. Все это время я думала, что тот чувак передавал своим слугам некие тайные способности – к примеру, дар жонглирования или пения. В общем, не те это были таланты.

Как бы там ни было, двое из его слуг оказываются людьми мудрыми, заводят свое дело и приумножают таланты. Хозяин доволен ими обоими. Третий же тревожится, боясь потерять свой талант, и для сохранности зарывает его в землю. Когда хозяин об этом узнает, он впадает в ярость. Представляю себе, как он бушует и набрасывается на слугу: «Придурок! Ты зарыл его в землю?! Это ведь не семя! Что с тобой такое! Да хоть бы в сейф, или в дневник, или куда угодно, но не в землю же!»

Я никогда не спрашивала наставницу, зачем она рассказала мне в тот день именно эту историю – всего за неделю до того, как я надела шапочку и мантию и шагнула со сцены в жизнь, где ставят меньше оценок. Думаю, она пыталась предупредить меня, как легко стать этим третьим слугой. Или, может быть, намекала, как трудно сделать шаг вперед и пойти на риск, когда сталкиваешься с тем, что приближается к тебе со словами: «Ха! Забудь об этом. Будь практичнее. Ты недостаточно хороша. Ты зря теряешь время, детка».

Я не хотела быть этим третьим слугой с талантами или дарами, зарытыми в землю только потому, что я боюсь и думать, как все повернется, если я попытаюсь их приумножить.

Мне предстояло сосредоточиться либо на возможностях, либо на страхе неудачи. Неудача и страх идут рука об руку. Они похожи на партнеров в танце, обладающих отличным чувством ритма. Страх годами держит неудачу в красивой поддержке-«ласточке» из «Грязных танцев». Люди так любят говорить о них обоих. Страх и неудача – более популярный предмет сплетен, чем звезды вампирских сериалов. Но вот в чем суть, а может быть, и секрет: люди всегда будут предупреждать тебя о неудаче, но никому не приходит в голову посмотреть тебе в глаза и спросить, насколько безнадежно разбитым окажется твое сердце, если ты никогда не предпримешь попытку.

Больше, чем это

Когда оставалось пять дней до публикации статьи в «Уолл-Стрит Джорнел», я решила создать веб-сайт.

Если не считать моего собственного блога, единственный раз я создавала веб-сайт в шестом классе. Думаю, что это был вполне успешный сайт из серии «Дорогой Эбби»,[34] но тогда не было измерительных методов, чтобы это подтвердить. Я провозгласила себя чем-то вроде гуру, отвечая на присланные электронной почтой вопросы насчет французских поцелуев (в которых у меня не было никакого реального опыта) и публикуя секреты особой укладки волос, чтобы на тебя обратили внимание все популярные девочки. (Да, я сознаю, что уже в возрасте одиннадцати лет внесла значительный вклад в деяния человечества.) Я никогда не рассказывала своим подругам, что каждый день прихожу из школы и сажусь отвечать на вопросы других людей. Но ничто не удовлетворяло меня больше, чем эти часы перед экраном в попытках сказать людям, что они не одиноки. Мне было всего одиннадцать лет. Правда об этом занятии сделала бы меня еще большей белой вороной. Так что я держала свою «Дорогую Эбби» в строжайшем секрете.

В любом случае мне нужен был веб-сайт. У меня был некий план, как он будет устроен. В нем должны были присутствовать две группы людей: те, кто оставляет письма, и те, кто их пишет.

Первые будут запасаться конвертами и оставлять письма там, где живут. Я представляла себе, как люди находят их на бейсбольных площадках, в туалетах, в книжных магазинах – так же, как я оставляла любовные послания по всему Нью-Йорку. Единственная разница в том, что эти письма можно будет отследить по надписи на конверте: «Если вы найдете это письмо, пожалуйста, свяжитесь с сайтом MoreLoveLetters.com». Таким образом, мы могли бы публиковать данные об их воздействии и делиться историями о том, где были оставлены и найдены письма.

Авторы писем – это те, кто хотел позаботиться о незнакомых людях с историями, так похожими на те, что я находила в своем почтовом ящике после публикации первого поста в блоге. Я воображала, как люди смогут заходить на этот сайт и указывать члена семьи, друга, учителя или еще кого-то, кто нуждался в напоминании о том, какой он на самом деле сильный. С чем бы они ни столкнулись – с раком, тяжелой болезнью, депрессией или утратой. Затем я просматривала бы эти истории и отбирала несколько для публикации на веб-сайте, а потом предлагала всему миру написать от руки записки и отправить их на определенный почтовый ящик. Оттуда я забирала бы пачки писем и отсылала их, приложив сверх прочего письмо примерно такого содержания: «Привет! Кто-то в твоей жизни так любит тебя – и хочет доказать это таким экстравагантным способом – что мы призвали на помощь людей из Австралии, Канады, Техаса и Мексики, чтобы напомнить тебе, что ты должен идти вперед. Нам очень нужно, чтобы ты не сдавался. То, что ты здесь, важно». И эту стопку мы могли бы называть «пакетом любовных писем».

Есть нечто замечательное в самой мысли о том, что кто-то готов сесть ради тебя за письменный стол. Взять ради тебя лист бумаги. Сосредоточиться на словах, которые он для тебя напишет. И неровным почерком, неловкой рукой сказать тебе между строчками все, что действительно важно: «Мне не все равно. Я здесь. Я тебя вижу. Ты для меня – не только слова на экране».

Эта идея казалась безумной. Но еще безумнее было то, что все это на самом деле могло получиться.

Я отколола ярко-голубой чек от доски объявлений над своим письменным столом, тот самый, который выписала для меня Либби перед своим отъездом в Италию, и обналичила его. Это было первое вложение. На эти деньги я купила все, что, как мне казалось, могло понадобиться для превращения этого дела в нечто большее, чем я сама. Блокнот. Доменное имя за 15 долларов. Я арендовала почтовый ящик в нашем местном почтовом отделении.

И я не кокетничаю, говоря, что в тот день, когда я завела этот почтовый ящик, я гордилась собой больше, чем когда-либо в жизни. Я чувствовала себя так, будто стала обладательницей новой машины, или нового дома, или щенка. Я была невероятно горда тем, что у меня теперь есть свой почтовый ящик. Не важно, насколько он мал (он был очень маленьким: внутрь едва можно было втиснуть около десятка конвертов), – ящик номер 2061 был моим. Я зарегистрировала его под именем «Больше любовных писем».

* * *

Через день я разослала «твит»:

«У меня есть безумная идея в связи с этими любовными письмами».

Через считаные минуты я получила письмо от женщины по имени Беки. Беки была блогером, я читала ее последние несколько лет. Мы мельком зацепили друг друга через «твиты» и комментарии в блогах. Как ни удивительно, этого мне хватило, чтобы почувствовать, что я вроде как знакома с ней, и с ее мужем Беном, и с их хорошенькой уютной квартиркой, и с их мечтами и планами на будущий год. Пусть эти подробности она не сообщила мне напрямую, для меня они все равно были драгоценностями, о которых нужно было позаботиться, – неважно, в блоге я о них прочла или нет.

Хочу участвовать, писала она мне. Что бы ты ни придумала с этими любовными письмами, я хочу участвовать. Ее не нужно было убеждать. Она была готова ринуться вперед.

И хотя до этого мы с Беки ни разу не разговаривали лично, теперь мы позволили космическому рингтону Скайпа привести нас к разговору об этих любовных письмах. Я излила ей душу. Я рассказала ей все. Это была дикая мешанина из историй, которые в совокупности породили желание создать такую штуку – этот веб-сайт, – где люди могли писать любовные письма, и оставлять любовные письма, и благословлять других.

Раскрывая Беки свое сердце, я изо всех сил старалась защищать идею, которую еще даже не реализовала. Я уже относилась к ней так, будто никто никогда не сможет понять ее, как я. Наверное, я просто подспудно ждала, что кто-нибудь скажет мне: «Ты сумасшедшая!»

Но этим кем-то была не Беки. Сидя по другую сторону экрана, она только смеялась и часто кивала, словно понимала меня лучше, чем кто-либо другой.

– Я знаю, что́ сделало для меня твое письмо, когда ты его прислала. Я бы с удовольствием посмотрела, что письма могут сделать для других.

Ее слова застали меня врасплох. Эту деталь я проглядела. Закончив разговор по Скайпу, я прокрутила донизу список входящих писем: Беки была первой. Первый конверт. Первый человек, который получил от меня любовное письмо. И теперь, почти год спустя, она собиралась стать моей самой рьяной болельщицей на предстоящем пути.

* * *

Однажды днем, в мой выходной, зазвонил телефон. Это был Ронни. Я знала, что он звонит по поводу свадьбы, на которую мы должны были идти через месяц.

Мы с Ронни дружили еще со старшей школы. Нашим связующим звеном был Нейт. Они были лучшими друзьями. Знакомство с Ронни помогло мне лучше понять Нейта. Нейт был хранителем морального кодекса этой парочки, а Ронни – душой таких проделок, воспоминаниям о которых, пожалуй, лучше остаться между ними двумя. Рон всегда говорил, что Нейт помогал ему стать лучше. Нейт сказал бы то же самое о Ронни. Думаю, это и есть золотая суть дружбы: когда люди помогают друг другу быть лучше. Когда вы оба цельные – полностью цельные, но каждый из вас блестяще дополняет то, что привносит в жизнь другой. Рон убил бы меня за это сравнение, но они были как арахисовое масло и «Орео».[35] Они оба были самодостаточны. Просто каждый из них делал другого лучше.

А потом наше связующее звено стало учиться в одном с нами колледже – пусть даже Нейт перевелся оттуда после первого же семестра, да и за этот семестр мы виделись, дай бог, раза три. Один из этих разов случился после моего душераздирающего расставания с бойфрендом. Если бы буря разнесла мою память и заставила меня позабыть мелкие детали, в том мгновении были особенности, которые я бы сохранила любой ценой. То, как он заключил меня в объятия. То, как он не задал мне ни одного вопроса, кроме: «Ты в порядке? Точно? Ты в порядке?» – и как этот настойчивый вопрос стал заклинанием: да, ты в порядке. Он снова и снова твердил эти слова, пока я не поверила.

* * *

– Нужно поговорить о свадьбе. Нам предстоит «зажигать» на танцполе, – сказал Ронни. Звук его голоса на другом конце линии мгновенно накатил на меня волной покоя. Такой волной, которые приходят внезапно и напоминают, что нужно быть там, где ты есть, в те десять-двадцать минут разговора с человеком, по которому ты скучала. Не через пять лет, не два года назад, а прямо здесь – обмениваясь новостями со старым другом.

Мы болтали о разных вещах. О том, какие подарки полагается дарить на свадьбу. Будут ли наши наряды гармонировать. Какого цвета у меня платье. В самом конце разговора я спросила о Нейте. Я ужасно не хотела спрашивать, но знала, что Ронни всегда в курсе, как дела у Нейта.

– Держится. Ты же его знаешь, он крепкий орешек. В последние несколько недель было трудновато, но он приходит в себя.

– Ага, в этом весь Нейт, – отозвалась я. – Еще бы.

– Я собирался спросить, как у тебя сейчас с работой, – проговорил Ронни, меняя тему. – Есть какие-нибудь классные новости в жизни?

Честно говоря, я намеренно рассказала Ронни о своих планах по поводу любовных писем. Если бы кто-то и стал критиковать мой план, так это Ронни. Не злобно критиковать; просто он первым мог сказать мне, что идея не слишком хороша, если это было действительно так.

– Погоди, тебе придется мне это объяснить, – в его тоне прорезались скептические нотки. – Ты собираешься открыть свой бизнес? На любовных письмах?

– Да нет, это не совсем бизнес. Пожалуй, я даже не знаю, что это такое. Или чем это станет.

Это могло кончиться ничем. Могло не оказать никакого воздействия. Не дать никакого толчка. Никакого волнового эффекта. Я действительно не знала.

– Мы будем создавать такие штуки, так называемые пакеты любовных писем… – и я рассказала ему, что, когда люди начали присылать мне запросы на любовные письма, всегда было что-то особенное в тех, кто просил это не для себя, а для близкого человека. Это создавало иное ощущение от всего процесса. Каждое слово становится гораздо более значимым, когда знаешь, что скоро кто-то будет держать это письмо в руке и думать: «Кто же в моей жизни так любит меня, чтобы попросить об этом письме?» Если такое чувство могло быть вызвано всего одним любовным письмом в почтовом ящике, то пара сотен любовных писем могла бы лишить человека дара речи. Он бы почувствовал себя по-настоящему желанным – и потому неуязвимым.

– Ханна… – он умолк. – Кажется, ты на что-то такое напала… Я имею в виду, любовные письма – это для женщин, не уверенных в себе и склонных скрывать свои чувства. Лично мне никогда такое письмо не понадобится… – Он снова замолчал. Голос его стал глуше. – Но я понимаю, зачем другим людям могут понадобиться такие письма… Думаю, это действительно к чему-то приведет. Не отступай, Бренчер!

Я думала, Ронни меня раскритикует. Я ждала, что он или кто-то другой скажет мне, чтобы я оставила эту безумную затею. Я могла воспользоваться этим предлогом, чтобы снова стать той девушкой, которая считала, что ее поступки ничего не изменят, и то и дело давилась извинениями.

Но на этот раз никто не решился сказать мне «нет, остановись». И до меня дошло, что единственный человек, который готов встать у меня на пути, – это я сама. И неважно, сколько зажигательных речей мне придется произносить перед самой собой каждый день, – я не позволю победить страху поражения.

Услышав от Ронни, что мне следует идти вперед, я взялась за завершение веб-сайта. Не стану притворяться, что в этом было что-то хоть сколько-нибудь романтичное. Я, в общем-то, совершенно не представляла, что делаю. Взяла в библиотеке книги по HTML и принялась их поглощать. Днем и ночью. Перед работой. Во время обеденных перерывов. Вечерами, которые затягивались до двух и трех часов ночи. Я выучила огромное количество новых ругательных слов, разочарованная схемами и темами, которые не работали! Каждое утро еще до завтрака я успевала раз пятьдесят махнуть на себя рукой. Думаю, процесс создания чего угодно – это жесть. Бывают фальстарты. Бывает, что далеко продвинешься в процессе создания – и сдаешь назад. Я узнала, что приходится инвестировать в доспехи, чтобы преодолеть поля битвы, состоящие из сомнений и страха. Эти поля никогда не кончаются. Они только становятся шире от того, что внутри тебя нарастает драйв.

Слова Ронни не выходили у меня из головы, когда я работала над веб-сайтом. И всякий раз как мои мысли убегали к Ронни, они начинали кружиться вокруг Нейта. Так что я думала о Нейте, пытаясь в час ночи разлепить слипающиеся глаза.

Больше, чем это, больше, чем это… Эти слова возвращались ко мне, когда я ложилась лбом на столешницу и ждала, пока ко мне вернутся силы продолжать кодирование. Больше, чем это, больше, чем это. Я буквально ощущала этот шепот: Речь не о тебе. Речь не о том, чего ты хочешь. Ищи то бескорыстное место внутри себя и просто начинай запасать там дрова для костра. Ищи, пока не найдешь, хотя это будет нелегко.

Строй на этом бескорыстном месте – не громогласном, не эгоистичном, не гордом. Строй на том месте внутри себя, где неустанно горит пламя для других. Помни: все, что зарыто глубоко внутри одной души, должно быть привязано к сердцам многих других людей.

* * *

Создание веб-сайта завершилось письмом. Это был последний шаг – и самый трудный. Такой напряженный момент, полагаю, случается у большинства из нас в жизни – момент, когда ты собираешься с силами, чтобы рассказать людям, которых любишь, о своей новой идее, и надеешься, что они это одобрят. Думаю, это один из самых уязвимых моментов в нашей жизни – когда мы надеемся, что нас поймут.

Внутри нас есть уголок, до которого нужно дотянуться. Когда люди говорят тебе, что ты ничего не сможешь сделать, из этого уголка доносится вежливое «нет». Ты не тратишь слишком много времени на попытки превратить этих людей в своих болельщиков. Тебя поймут не все. Однако непокорные сердца необходимы. Миру необходимы непокорные сердца.

Письмо, которое я написала, было простым. Что-то типа: Я кое-что создала. И теперь ставлю все точки над «i» и вручаю свою работу вам. У меня не было никаких завышенных ожиданий. Я просто не хотела быть той девушкой, которая не бросила другим спасательный круг, спасший когда-то ее саму.

Миру не был нужен еще один веб-сайт, еще одно приложение или иной инструмент, который сделает повседневность более эффективной. Любовные письма вообще не имели отношения к эффективности. Так почему же я думала, что этот веб-сайт следует создать?

Любовь. Она и была тем самым «почему» и «что», которые я обнаружила за всеми письмами. Любовь. Простая. Открытая. Часто потерянная в погоне за «лайками», «фолловерами» и «френдами». Чистая, старомодная, смешная, лучистая, которую невозможно втиснуть в 140 символов, – любовь. Бесстрашная, отважная, неостановимая.

С ума сойти! – мне потребовалось столько времени, чтобы вычислить то единственное, что заставило эту историю вращаться и двигаться. Не я. Не конверты. Не марки и не незнакомцы. Только любовь, которую мы учимся дарить друг другу.

Как бы я ни притворялась, что мир может быть чем-то еще – чем-то более ярким и сияющим, и более совершенным, чем она, – любовь выигрывает в гонке за наши сердца.

Я нажала кнопку «опубликовать». Сайт заработал в тот день, когда вышла статья в «Уолл-Стрит Джорнел». В то утро я сидела в поезде, пила кофе, читала статью и связывала воедино остатки своих чувств молитвой: Если это кому-нибудь нужно, пожалуйста, найди их.

Ее называют любовью

Я не знала, что скоро настанет день, когда моя жизнь расколется надвое. В 14:07, через две недели после запуска веб-сайта, жизнь подкрадется ко мне сзади и похлопает по плечу.

– Тссс… – скажет она, толкнув меня локтем по ребрам. – Держи-ка.

Я повернусь и увижу, что жизнь держит в руке черный маркер.

– И что ты хочешь, чтобы я с ним сделала?

– Проведи посередине меня длинную толстую черту, – ответит жизнь. – Отныне и впредь ты не будешь воспринимать меня как прежде. Одна часть меня будет «до», а другая – «после». Но я больше никогда не буду одним целым.

* * *

«Пенсакола получила любовные письма» – так выглядела тема электронного письма. Оно стояло особняком среди кучи других входящих. В остальном день был обычным и ничем не выдающимся.

И хотя мое тело оставалось в офисном кресле в Уэстпорте, штат Коннектикут, все во мне, что к чему-то стремилось, когда я писала самое первое письмо в поезде на Манхэттене, оказалось в ванной комнате в Пенсаколе, штат Флорида, с девушкой по имени Британи.

Она рассказала мне все. У нее выдался один из «тех самых» дней, когда демоны в твоей голове заставляют тебя думать, что ты недостаточно хороша. Недостаточно стройна. Недостаточно красива. Недостаточно делаешь. Один из тех дней, когда боги страны Недостаточности набрасываются на тебя всем скопом, и ничто из того, что ты можешь сказать, сделать или попытаться сделать, тебя не защитит. Я представляла, как она в тот день идет через свой кампус в Пенсаколе и заворачивает в одну из уборных. Уже собираясь выйти, она замечает небольшой предмет, пристроенный к раковине. Листок, сложенный, как те записки, которые пододвигают по столу на уроке человеку, который тебе нравится. Это было любовное письмо, оставленное неизвестным. Оно сказало ей, что она достаточна. Она достойна. У нее все в порядке.

«Твои любовные письма теперь есть и в Пенсаколе», – написала она. Должно быть, кто-то в Пенсаколе нашел мой веб-сайт и решил сам оставлять письма незнакомцам. Кто бы ни написал то письмо, оно имело значение. И с этого началась вся суматоха.

* * *

Валом покатили электронные сообщения от людей, которые обнаруживали письма в самых разных местах своих городов и деревень. Авторы писем возникали на просторах Теннесси и Пенсильвании, в Канаде и Лондоне. Люди со всего света находили любовные письма и хранили записки от незнакомцев в своих шкафах и трюмо. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь осознать тот факт, что кто-то пишет: «Я люблю тебя за все то, чего, как тебе кажется, никто не замечает» – и оставляет это сообщение на парковой скамейке, а кто-то другой находит это письмо, и у него перехватывает дыхание. Я никогда не скажу, что мир в этом не нуждается.

Я читала о девушке Эрин, у которой жило в душе яростное желание делать что-то по-настоящему замечательное. Оно не давало спать по ночам. Она жила в городе Дюбюк, штат Айова, и размышляла, как бы ей научиться влиять на мир и изменить чью-нибудь жизнь. Она наткнулась на тему любовных писем и решила, что будет оставлять их в своем кампусе. Она успела разложить всего несколько штук. Однажды утром Эрин вышла во двор и обнаружила любовные письма, висящие на деревьях, торчащие из кустов, лежащие на скамейках. Одно из ее писем стало искрой, из которой возгорелось широкое движение.

А еще была девушка по имени Сара – молодая, лет двадцати с чем-то, кипящая страстью к классическим романам и Тейлор Свифт.[36] Она взялась штурмовать Манхэттен, оставляя такие же письма, какие когда-то писала я, в самых разных местах этого города одиночества. Она бродила по улицам в сапогах и яркой шапочке и писала в своих письмах слова, способные по-настоящему задеть городских щеголей. Иногда мы упускаем из виду, что нужно по-настоящему крепко держаться за жизнь. Мы теряемся в работе «с девяти до пяти» и ежедневных поездках по городу. Мы тонем в своих смартфонах и избегаем визуального контакта. Мы забываем здороваться и прощаться, говорить «спасибо» и «пожалуйста». Как у тебя сегодня дела? Иногда нужно обернуться к человеку и задать этот вопрос. И тогда можно изменить чей-то день, так же как это письмо изменило твой.

Еще через день пришел «твит». Одно из писем Сары было найдено на станции Рокфеллер-центр. Она его там не оставляла, поэтому могла только догадываться, каким образом оно пропутешествовало по крайней мере через одни руки, прежде чем встретилось с тем человеком, который забрал его домой.

Этим человеком была та же самая Сара, которая теперь знала, что сердце ее лучшей подруги разбито. Она слышала, как оно треснуло и рассыпалось, ударившись о землю. Были слезы, бумажные салфетки и ведра мороженого «Чанки Манки». А потом у Сары возникла идея: набор для выживания после разрыва, созданный из тщательно подобранных плей-листов и «купонов на лучшую подругу» (без конечного срока годности) и дополненный стопкой писем от людей с разных концов страны. Мы опубликовали в социальных сетях короткую заметку и приложили адрес Сары. В заметке говорилось, что в Пенсильвании есть одна девушка, которой мы не дадим пережить раскаленную боль душевной травмы в одиночку. Почтовый ящик Сары заполнялся практическими советами, как вести себя после разрыва, и записками, утешающими разбитое сердце. Все они были написаны людьми, которые никогда не узнали бы эту девушку, не взяли бы ее за руку, не поцеловали бы в лоб. Но это не имело никакого значения.

Сара принесла этот набор своей лучшей подруге, и они, сидя в машине на парковке у торгового центра, читали письмо за письмом, плакали и смеялись. Мне хочется думать, что у них в тот момент не было потребности хвататься за телефоны или уходить друг от друга. Они удивлялись тому, как любовь дотягивается и растягивается далеко за пределы, которые мы можем себе представить. Всего пару недель раньше любовь была подобна волне прилива, которая нахлынула и разбила сердце этой девушки, но теперь она же заново собирала его воедино.

* * *

Неделю спустя, когда я зашла в наше почтовое отделение и отперла ящик 2061, у меня упало сердце. Он был почти пуст. В нем лежала только одна полоска желтой бумаги.

Это была моя первая попытка создать пакет любовных писем. Я выбрала девушку по имени Бриана, которой предстояло стать первой его получательницей, после того как одна из ее подруг номинировала ее через веб-сайт. Подруга писала, что, когда она познакомилась с Брианой, она обратила внимание на ее заразительный смех. Подруга клялась, что любой, кто оказывался в радиусе десяти метров от Брианы, тут же бросал все свои дела, чтобы просто взглянуть на эту девушку. Их отношения ограничивались в основном Фейсбуком, и подруга начала замечать в постах Брианы признаки усиливающегося уныния. Несмотря на испытания, с которыми столкнулась Бриана, она была девушкой сильной. Хотя в ближайшее время ей предстояло стать матерью-одиночкой, у которой не хватало денег на съемную квартиру, она все равно была сильной.

Я затаила дыхание, пока набирала на клавиатуре историю Брианы и публиковала ее на веб-сайте. План состоял в том, что в конце месяца я возьму все скопившиеся письма и отошлю их ей.

Я взяла желтую полоску и отнесла директору почтового отделения.

– Вот это было оставлено в моем почтовом ящике, – сказала я.

– А, ящик двадцать-шестьдесят один! – воскликнул он. – У нас для вас немало почты. – Он вышел из-за своего стола и вернулся с ключом. – У вас слишком много корреспонденции, дорогая, – мы перевели вас в хранилище побольше.

Я вышла в тот день из почтового отделения с целой коробкой писем и множеством выводов о людях. В основном о том, что они замечательные и, если дать им какое-то занятие, какую-то миссию, они не просто себя проявят. Они сделают такое, что у тебя от изумления балетки с ног слетят.

Эти чувства только росли, пока я просматривала письма. Они пришли из самых разных мест: Миссури, Делавэр, Канада, Лондон… Все эти незнакомые люди позаботились о Бриане – не потому что они когда-нибудь встретятся и будут вместе смеяться над чашкой кофе, но потому что они нашли друг друга. Наконец-то они нашли друг друга – благодаря письмам.

В конце месяца я с гордостью привезла сверток с любовными письмами для Брианы в почтовое отделение и отправила его ей.

Через неделю пришло электронное письмо от ее лучшей подруги. Они с Брианой, каждая в своем городке, плакали, празднуя получение этой посылки. Подруга Брианы писала: «Дело не в том, что эти письма исцеляют. Но они показывают, что ты не одна и борешься с трудностями не зря. Это так здорово, что я не могу не хотеть быть частью этого».

Нейт

– Мне нужно, чтобы ты забронировала номер в отеле по моей кредитной карте.

Это был Ронни. Голос у него был взволнованный. Стоял конец сентября. До свадьбы, на которую мы собирались, оставалась неделя, и нам нужно было остановиться в отеле.

– Все нормально? – спросила я.

Я слышала, как он ходит по комнате.

– Скоро с тобой свяжусь. Я беру отпуск в юридической школе, по личным обстоятельствам. Еду, чтобы быть с Нейтом.

– Ронни?..

– Мне нужно туда поехать. Я тебе позвоню попозже и буду держать в курсе. А пока запиши данные моей кредитки.

Позвонив подруге, которая училась на первом курсе той же юридической школы, я спросила, часто ли студенты берут академический отпуск. Она сказала, нет, нечасто. Должна быть какая-то действительно серьезная причина.

Я стала ждать. Я уже знала, что́ услышу, когда Ронни позвонит, но не позволяла себе думать об этом. Для меня Нейт выздоравливал. Он непременно выздоровеет. Рак отступит. Нейт победит. Именно так я мысленно заканчивала эту историю десятки раз. Он победит, думала я. Я знаю, что он победит.

Я не сдавалась даже тогда, когда мне вечером перезвонил Ронни. Я держалась за эту надежду, когда Нейта перевезли в хоспис. Я продолжала держаться за нее, после того как Ронни прислал мне сообщение, и я стояла с телефоном в руке и удивлялась, что некоторые сообщения не разбивают экран вдребезги.

«Ханна, мне нужно, чтобы ты написала лучшее любовное письмо в своей жизни. Для Нейта. Я пришлю тебе адрес».

* * *

– Тебе пора уже написать его, – сказала мне мама, когда я показала ей это сообщение. Она повторила мне это трижды. Необходимость написать письмо давила на меня все сильнее с каждым проходящим днем. Я отталкивала ее три дня подряд. Выдумывая всевозможные отговорки, почему я не могу сейчас сесть и написать это письмо.

– Я пока не могу этого сделать. Я не знаю, что сказать, – ответила я. – Как только найду нужные слова, я напишу.

На самом деле я не раз пыталась сесть и написать эти слова, но они не шли. Я ждала. Изучала свой телефон. Посылала SMS случайным людям – тем, с кем переписываешься только от скуки, когда хочешь развлечься. Писала другие письма. Звонила кому-то. Проверяла электронную почту. Искала в Интернете бесполезные сведения, например «что такое рог изобилия» или «были ли Бен Франклин и Джордж Вашингтон друзьями». Набрасывала заметки. Узнавала прогноз погоды. Избегала молитв и разговоров, требующих визуального контакта. Избегала людей, способных читать у меня в душе после вопроса «Как у тебя дела?». Я бы моментально растрескалась, как бордюрный камень. Я составляла планы. Назначала встречи. Пыталась отогнать реальность.

Я продолжала выдумывать отговорки. У меня нет подходящей почтовой бумаги. Вот если бы она была, тогда я могла бы написать. Это стало главной отговоркой. Мне нужна идеальная бумага. Этот парень слишком идеален, чтобы хоть что-то, предназначенное для него, было неидеальным. Так что я пыталась найти идеальную бумагу. И все же – ничто в этой ситуации не было идеальным. Ни то, как это случилось. Ни сам диагноз. Ни тридцать месяцев боли. Ни моя вера, что он обязан был выздороветь.

– Тебе не следует никуда ходить, пока ты не напишешь, Ханна, – мама проговорила это, глядя, как я собираю дорожную сумку, придя с работы. Я хотела повидаться с друзьями по колледжу. На выходных у нас была назначена встреча однокурсников.

– Я напишу, напишу. Перестань стараться контролировать ситуацию. – Я повернулась к двери, злясь на то, что она снова об этом заговорила.

– Я вовсе не контролирую ситуацию, – возразила она. – Я просто считаю, что ты уже должна была написать это письмо.

Не помню, что я ей сказала. Вероятно, какую-то резкость вроде «мне двадцать три года, я знаю, как мне жить, и это моя жизнь». Оглядываясь назад, я вижу маму, которая помешивает на плите черную фасоль, и думаю, что она, наверное, хочет преподать мне урок совести. Может быть, она пыталась спасти свою дочь от необходимости познать на собственном опыте, что угрызения совести – как пятна на душе. Для того, чтобы они появились, нужно мало, но для того, чтобы от них избавиться, порой требуется целая вечность.

Я до сих пор гадаю, не вспоминала ли она в то время о собственных утратах, не сожалела ли о каких-то своих поступках. Не смотрела ли на свою дочь, с такими же кудрявыми волосами и длинными ногами, как у нее, жалея, что мы давно ушли с тех перекрестков, на которых я хотела взять с собой все ее жизненные уроки до единого.

* * *

Бо́льшую часть уик-энда, в который проходила встреча однокурсников, лил дождь. На следующее утро наша компания разлеглась на полу в квартире одной подруги, глядя, как капли лупят в окно, и пытаясь собраться с силами, чтобы выйти из дома и позавтракать.

– Слушай, – сказала мне подруга, выходя из спальни. – У меня есть целая коробка почтовой бумаги. Мне она не нужна. Хочешь взять? – Она поставила передо мной деревянный ящичек.

– Ага, – ответила я, запуская пальцы в волосы, чтобы расплести колтуны после сна. – Давай я посмотрю.

– Бери что хочешь – я серьезно.

Я заправила за ухо прядь волос и начала перебирать тесно сложенные стопки бумаги. С украшающими верх страницы цветочками. Со странными, тисненными золотом фруктовыми корзинками на лицевой стороне. Я уже собиралась отставить ящик в сторону, но наткнулась на фирменный печатный бланк из манильской оберточной бумаги, по которому бежала цитата черными чернилами: «Кто-то сегодня сидит в тени, потому что много лет назад кто-то посадил дерево».

* * *

Прочитав эту строчку, я сразу же подумала о Нейте. Та бумага как будто была создана специально для него. Сидя на полу в квартире подруги, роясь в ящике с ненужной почтовой бумагой, когда снаружи бушевал ливень, заливавший тротуары, я поняла, что все встало на свои места.

Больше, чем это, больше, чем это. Я снова вспоминала слова Нейта – как он повторял мне их всякий раз, как я начинала сомневаться.

– Он знал, – прошептала я. Он как будто с самого начала знал, что в какой-то момент мы достигнем этого распутья, вынужденные неловко разбираться со странностями слова «прощай». Он будто ждал этой тяжести – и все равно не позволял себе гневаться на этот мир. Я до сих пор не понимаю, как ему это удавалось. Думаю, легко злиться на мир, который не обещает тебе неуязвимости, но ухитряется разбить тебе сердце, когда у тебя возникает острое чувство собственной бесконечности.

Однако Нейт не злился и не стоял на одном месте. А ведь он мог бы не двигаться вперед, и я не стала бы любить его за это меньше. Но нет! Нейт создавал нечто по-настоящему осязаемое для людей, которых любил. Он отдал этому весь остаток своей жизни. У него не было времени на то, чтобы пугаться, оглядываться назад или решать, что он не может этого сделать. Он просто опустился на землю, зарывшись руками и ногами в почву, и продолжал сажать деревья – создавать то, что переживет его, – ради блага других людей. И все встало на место – этот мир, эта жизнь, никак не связанные со мной.

– Я должна написать письмо, – объявила я всем.

– Для кого?

– Для одного друга, – ответила я. – Для очень хорошего друга.

Я собрала себя с пола, оставила другие пачки бумаги в коробке и села в уголок писать письмо. Слова наконец пришли.

* * *

С течением лет я поняла, что писать письма незнакомым людям легко. Может быть, это не самое легкое дело на свете, но со временем преодолеваешь начальные трудности. Перестаешь задаваться вопросом: «Как же мне узнать, что нужно человеку, которого я никогда не встречала?» Это кажется трудным до того дня, когда приходится писать человеку, которого ты действительно знаешь. Ручка горит у тебя в руке, потому что ты сознаешь, что твои слова одновременно значат все и ничего. Письмо к человеку, которого ты любишь так сильно, что помнишь, как его руки взлетают в воздух, когда он увлекается разговором, – вот такое письмо рискует остаться ненаписанным. Труднее найти слова для людей, которых мы любим. Приходится с усилием заставлять эти слова появляться на свет, словно вся твоя маленькая жизнь зависит от того, доберутся ли они до адресата.

Вот что я успела усвоить. Если сядешь за письмо, слова придут. Не всегда сразу. Ты будешь некоторое время сидеть и теребить страницу. Начнешь писать. Тебе не понравится ручка. Ты возьмешь другую. Сделаешь ошибку. Осознаешь, что здесь нет кнопки backspace, и придется брать другой лист бумаги. Поворчишь под нос, какой же у тебя все-таки ужасный почерк. Будешь стонать. Возможно, скулить. Может быть, процесс получится излишне драматичным. Но если ты просидишь над письмом достаточно долго, слова придут. Самое трудное во всем этом процессе – сидеть и прислушиваться к собственному сердцебиению.

Легче дать страху победить. Страх – это то, что оставляет слова неска́занными. Страх заставляет нас стоять на месте. Когда он побеждает, это означает, что мы так и не набрались храбрости сказать то, что нужно было. Но эти слова необходимы. Они не всегда могут что-то исправить, излечить или улучшить. Они никого нам не вернут, не помешают прощанию и не будут совершенными. Но они будут правдивыми. Может быть, это единственное, что нам нужно друг от друга: правдивые слова, написанные с любовью, которая кажется слишком большой, чтобы прикрепить ее к странице ничтожными маленькими буковками.

Я написала то письмо Нейту и взяла его с собой домой. В тот же вечер нашла для него марку и опустила в почтовый ящик на следующее утро по дороге на работу. Я держала его как напоминание от Нейта, не отпуская от себя, словно это была вещь, которую можно сунуть в карман джинсовой куртки: эта жизнь может сделать со мной что угодно, и все равно любовь побеждает.

* * *

Он так и не получил то письмо.

Сообщение с красным флажком ожидало меня в электронном почтовом ящике на следующее утро. В то утро я приехала в офис, каким-то образом понимая, что его уже нет. Я ощутила это по тому, как особенно лился солнечный свет в окно моей машины, какое меня охватило странное чувство, будто Нейт сидит вместе со мной в машине и слушает Джека Джонсона. Даже ожидание в пробке, которая всегда скапливалась на шоссе за три поворота до нужного мне, даже само утро наполнило меня ощущением, что его больше нет.

Я успела сесть за свой стол, включить компьютер и просмотреть статусы в Фейсбуке, оставленные братьями и сестрами Нейта. Зазвонил телефон, и в строке определителя я увидела имя Ронни. Я понимала, что нам не обязательно разговаривать. Ему не нужно было сообщать мне, что случилось. Я уже всхлипывала. Я уже знала.

То утро запомнилось мне смутно. Я не стала отвечать на имейлы и звонки, села в машину и поехала куда глаза глядят. Остановилась у ближайшего магазина, вошла внутрь и начала стягивать с вешалок платья. Это был ритм привычных действий, еще один дополнительный слой к молитвам и слезам. Примерочные всегда были готовы принять меня, они не задавали вопросов. Зато иногда они давали ответы, когда кто-нибудь в соседней со мной кабинке находил вещь, которая ему подходила. В словах радости, которыми обмениваются друзья, я слышала ответы, которые были мне нужны: со временем все сядет как по мерке. Может быть, не прямо сейчас, не сегодня. Но если ты будешь продолжать примерять вещи и сбрасывать их с себя, то со временем найдешь то, что нужно.

* * *

Не знаю, сколько времени я провела там. Примерила одно зеленое вельветовое платье с юбкой из прекрасного голубого тюля. Это было такое платье, которое надеваешь и кружишься вокруг своей оси, и юбка взлетает, и тюль пляшет, словно сам по себе. Я прислушивалась к людям за стенками примерочной. Они смеялись и разговаривали, а я никак не могла понять, почему мир до сих пор движется. Может быть, я этого не пойму никогда, – как мир может продолжать двигаться, когда человека, которого ты любишь, больше нет. Каким образом люди находят силы выбираться по утрам из постели или стоять в очереди в кассу. Брать на абонемент книги в библиотеке. Покупать фастфуд по дороге домой. Когда случается трагедия, кажется, что все должно остановиться, по крайней мере, на время.

Две женщины продолжали смеяться. Я стояла перед зеркалом, забыв о голубой тюлевой юбке под зеленым вельветовым лифом. И внезапно это чувство сомкнулось вокруг меня: Его больше нет. Его больше здесь нет.

* * *

Вечером накануне похорон я взяла блокнот и пошла к бейсбольным полям в полумиле от дома, в котором прошло мое детство. Эти поля буквально пульсируют воспоминаниями почти для каждого жителя нашего крохотного городка в Коннектикуте. Так много первых поцелуев, раскрытых секретов и выдуманных надежд связано с этим местом, где бок о бок расположены четыре игровых поля. Можно часами бродить по их периметру после захода солнца – и всегда оказываться под привычным звездным пологом. Для меня это всегда будет лучшим определением дома.

Октябрьский ветер бил мне в лицо, пока я шла к центру одного из полей. Вечер казался пустым. Если подумать, пустым был весь октябрь. Вряд ли теперь октябрь будет вызывать у меня прежние чувства. Словно половина ощущения неуязвимости, которое наполняло прежде мои легкие, оказалась обрублена и заменена на эту безрадостную благодать, рассеянную в воздухе. Теперь октябрь всегда заставляет меня гадать, насколько упорно наш мир пытался удержать этого парня в своей хватке. А если бы мир извивался, боролся, создавал штормы и ураганы в местах, о которых мы никогда не узнаем, просто чтобы этот парень задержался в нем немного дольше?..

Я стояла на горке, на которой, как я прекрасно знала, Нейт отыграл питчером несчетное количество игр. Всего пять месяцев назад все наши знакомые были здесь, на зрительских трибунах, поддерживая его в сборе средств для некоммерческого фонда борьбы против рака, который он основал, уже сам болея раком. Он хорошо выглядел. Я это помню. Думаю, я пыталась убедить себя, что ему становится лучше. Теперь поля были пусты. Я дошла до трибун и села.

Мысль, которая пришла следом, была естественна: Напиши любовное письмо для Ронни. Напиши его на той бумаге, которую выбрала для Нейта. Не бойся. Всякий раз, отрывая ручку от листа, я вспоминала, как Ронни посмеивался надо мной по телефону, говоря, что миру, может быть, и нужно больше любовных писем, но ему лично они никогда не понадобятся.

Возможно, ему действительно не нужен клочок бумаги или рукописный почерк на странице. Он не нуждался в еще одном напоминании, что Нейта больше здесь нет. Но разве есть такой человек, которому не нужно знать, что, хотя некоторые дни полны тьмою, другие несут замечательный свет? Пусть даже когда-нибудь настанет тот день, когда Ронни больше не будет чувствовать присутствие Нейта, но Нейт навсегда останется осязаемым и реальным внутри него. Нейт будет в каждой руке, которую Ронни пожмет, в каждой щеке, которую он поцелует, в каждых объятиях, в которые его кто-то заключит. Чувствует он это или нет, его лучший друг займет место во всех этих вещах, потому что именно таким всегда был Нейт. Если дашь ему всего пять минут, он сумеет изменить всю твою жизнь.

Продолжая писать, я почти чувствовала рядом с собой Нейта, все того же Нейта, который бы сграбастал меня в охапку и сказал что-то вроде: «Эй, я люблю их больше всего на свете. Мою семью. Моих друзей. Ронни. И ты должна позаботиться о нем. Это и есть настоящее письмо, которое нужно доставить».

Похороны Нейта были одновременно и пустыми, и наполненными. Странно, как полная народу комната может казаться такой пустой, когда в ней не появляется единственный человек, которого ты ждешь. Мы писали слова прощания с Нейтом на кожаных бейсбольных мячах и бросали их в вырытую в земле могилу. Было слышно, как они глухо ударяются о гроб. Ничто за весь этот день не ощущалось мною как прощание – ведь невозможно по-настоящему попрощаться с одним из сотрясателей этой планеты. Кто-то всегда вспоминает их имена.

Когда я во время похорон вручила Ронни письмо, он молча обнял меня. Спустя пару дней он сделал то же самое, когда мы смотрели, как женятся двое наших лучших друзей. Я надела зеленое вельветовое платье с пляшущей юбкой из голубого тюля. Он надел золотой галстук. Мы хорошо смотрелись рядом. Сидели за одним столом, гоняли по тарелкам картошку и разговаривали со старыми друзьями, которые не подозревали, что нам в тот воскресный вечер кого-то не хватало. А когда послышалась одна из кантри-песен – о долгой жизни и большой любви, с закатами и всякими прочими клише – по моему лицу потекли слезы. Я смотрела, как отец ведет по залу в танце свою дочь.

– Это просто несправедливо, – прошептала я Ронни, зная, что он поймет. Я придвинула ближе к нему свое кресло. – Он должен был прожить все, о чем поется в этой песне.

– Нет-нет, – отозвался Ронни. – Ты не можешь сейчас плакать, ты же знаешь, что Нейт отругал бы тебя, если бы увидел, как ты плачешь за праздничным столом.

Он встал с места, вытащил из заднего кармана ключницу на цепочке и отстегнул с нее браслет с логотипом фонда Нейта. А потом надел его на мое запястье.

– Пойдем, – сказал он, протягивая мне руку. – Мы сделаем это ради него.

И когда песня в стиле кантри затихла, я вложила ладонь в руку Ронни, и мы пошли на танцпол.

Это история о плавании

Я твердо верила, что в один прекрасный день в судьбоносном будущем мы с Доном Миллером будем сидеть на какой-нибудь крытой веранде с персиковыми ставнями и вместе попивать сладкий чай. Я даже не знала, любит ли он сладкий чай. Просто надеялась, что любит. И я смогу сказать ему спасибо за некоторые слова, которые он написал. Точнее, мне представится шанс рассказать ему, как много для меня значило то, что я могла читать эти слова с бумажного листа. Мы не знаем, как сильно мы способны любить, пока людей, которых мы любим, не забирают у нас, пока прекрасная история не заканчивается.

У меня словно открылись глаза, когда я усерднее, чем прежде, ударилась в любовные письма после смерти Нейта. Как будто после его кончины у меня в сердце возник еще один отдел. Словно он ворвался в меня и открыл мне глаза на людей, которые искали средство от душевной боли.

Некоторые ждали его годами. Другие были готовы сдаться. Я не знала, могу ли я любить этих людей, смотреть им в глаза и находить нечто общее между нами, но мы, все вместе, состояли в клубе «Никогда». В тайном клубе, в который я их записала – а они и не догадывались об этом. Клуб «Никогда» – это люди, которые попытались, потерпели неудачу и снова продолжают пытаться понять, как нужно нести слово «никогда», словно кувшин с водой. Это те из нас, кто пытается преодолеть горный хребет этого слова.

Никогда не собраться снова вместе. Никогда не увидеть тебя. Никогда не иметь возможности сказать, как идет тебе синий цвет. Никогда – это такое красивое слово, и порой я жалею, что оно не означает что-нибудь другое, к примеру, «крапинки опавшего золота на подоконнике» вместо «нет, мы с тобой больше не будем видеться. И это больно».

Кейт была одной из таких людей. Одной из новых членов клуба «Никогда». Мы с ней познакомились через неделю после смерти Нейта. Она пришла ко мне в форме электронного письма, так что кто-нибудь, пожалуй, может сказать, что на самом деле я с ней не «знакомилась». Но в том-то и вся соль Интернета: он действует как сводник, сшивая вместе сердца людей, когда километры, разные штаты и часовые пояса никак иначе не позволили бы двум родственным душам обмениваться историями, как коллекционными карточками.

Я приняла тот факт, что всегда стану знакомиться с людьми через Интернет и позволять им менять меня. Даже если у них придуманные профили, я все равно доверяю им, позволяю им входить в мою жизнь и видеть меня такой, какая я есть на самом деле. Я сажусь в самолеты, чтобы повидаться с ними. Я переезжаю в новые города, чтобы пообщаться с ними. Вероятно, на моей свадьбе будет «твиттер-стол», происхождения которого не поймет ни один человек старше пятидесяти. Я сохраню свой секрет: да, можно встретить лучших друзей, и партнеров по жизни, и других чад Божиих при помощи 140 (или меньше) знаков.

Когда я говорю тебе, что познакомилась с Кейт, я имею в виду, что я прочла написанные ею слова. Это было так, будто мы с ней сели за высокий столик «Старбакса» у большого стеклянного окна с видом на городские улицы во время обеденного перерыва и отключились от всего остального мира.

Она писала мне, что ее мать умерла в январе того года. Я села за стол и стала на пальцах считать месяцы: январь, февраль, март… Прошло десять месяцев с тех пор, как она лишилась матери. Злоумышленником, преступником, вором – называй как хочешь – был рак легких.

«Это был трудный для меня год, полный слез и ужасных «впервые», – писала она. – Первый Валентинов день без открытки от нее, первая Пасха без дурашливого подарочного набора с зефирными зайками и мармеладными мишками, первое лето без нее…» Она ощутила, как ее мать ушла из этого мира, по пустоте в своем почтовом ящике.

Я хотела предупредить Кейт, что, прежде чем станет лучше, будет еще хуже. Именно так бывает, когда тоскуешь по близкому человеку. Падают листья. Холодает. Мы начинаем узнавать пустоты этой земли, в которых по-прежнему остаются те, кого больше здесь нет. Воспоминания прячутся за балладами Фрэнка Синатры и неспешными рождественскими гимнами. Словно воздух становится холоднее и мы говорим то, что так и не собрались сказать, пока повсюду были солнцезащитные козырьки: Я скучаю по тебе. И жалею, что тебя здесь нет. И почему ты не можешь просто быть здесь? Это несправедливо. Жизнь прекрасна. Но от этого я скучаю по тебе не меньше.

Когда в почту Кейт посыпались открытки со словами сочувствия, она ощутила потребность поблагодарить людей за соболезнования. Это стало бы для нее некой формой финала. Она купила коробку открыток и набор красивых марок, но они так и лежали у нее нетронутые. А потом она купила еще одну коробку. И снова они остались ненадписанными. И тогда она купила еще одну – на этот раз с открытками поменьше. Она сочла, что такой размер будет не так сильно ее пугать. Но все равно открытки оставались девственно чистыми. Наконец однажды, когда она сидела с подругой, которая около десяти лет назад потеряла отца, почти одержимая мыслью о том, что нужно разослать наконец эти открытки, подруга просто сказала «нет». Она сказала Кейт, что той не нужно подписывать ни одной открытки. Люди все понимают. Она не обязана благодарить их за то, что они прислали ей по почте слова «скорблю о твоей утрате». Сейчас нужно просто переживать эту утрату.

Кейт писала, что теперь у нее скопилась не одна коробка открыток, которые утратили свою первоначальную цель. Я хочу отпустить их, писала она мне. И теперь знаю, как это сделать. Она уже начала брать эти открытки, одну за другой, и оставлять любовные письма во всех углах и закоулках Вашингтона – в честь своей матери, которая влюбилась бы в этот проект любовных писем и приняла бы его всей душой.

Читая ее сообщение, я вспоминала стих, на который наткнулась несколькими днями ранее. Это был 126-й псалом. «Сеявшие со слезами будут пожинать с радостью». Обрати внимание, я не так уж часто цитирую стихи. Я могу целый день душить тебя красивыми словами и прилагательными, но стихи – не мой конек. «Ханна вчера прочла мне замечательное стихотворение» – так никогда никто не говорил. И все же я послала этот стих Кейт.

Для меня было нечто удивительно прекрасное в мысли о том, что человек, глубоко погрузив руки и колени в землю, сеет в нее свои сладкие, сверкающие слезы. И в последующей песне радости, которая несется по полям, чтобы отыскать его. Эта строчка била меня наповал. У меня вошло в привычку не искать красот в Библии. После многих лет, когда я видела в ней книгу правил, я перестала верить, что в ней есть нечто, способное меня изумить.

Сеять со слезами, – писала я. – Кейт, я думаю, именно это ты будешь делать, когда начнешь писать любовные письма. Ты будешь сеять со слезами. Могу только догадываться, как это больно, когда у тебя больше нет матери… Но ты сей семена в свою скорбь и дари их другим, которые тоже в них нуждаются.

Я кликнула по кнопке «отправить».

Если бы ты, читатель, смотрел на это со стороны, то увидел бы меня сидящей в кабинке рядом с кактусом, который подарил мне один из коллег. Он знал, что я не способна поддерживать жизнь ни в чем менее неприхотливом (и хотя убить кактус почти невозможно, я понимала, что он уже все равно мертв). Минуты, последовавшие за отсылкой этого письма, были ничем не выдающимися. И все же я не могла пошевелиться. Я сидела, изумленная до крайней степени, и ждала, пока с моих рук сойдут мурашки. Я и представить себе не могла, что моя маленькая идея – разбрасывать любовные письма – могла так много для кого-то значить.

Что-то внутри меня изменилось. Я это чувствовала. Это был некий поворотный момент. Я перевела взгляд на руки, уже зная, какие они маленькие. Я рассмеялась. Это был сердечный, низкий грудной смех, который шокировал меня, когда родился во мне. Я была так счастлива! А потом, когда смех прекратился, я просто продолжала смотреть на свои руки, пока не прошептала, так тихо, что услышать могли лишь я да мертвый кактус:

– Это выше моего понимания. Это намного выше моего понимания.

* * *

Месяц спустя я стояла в раздевалке фитнес-клуба нашего городка. Было пять часов утра. Луна еще не побледнела. Я воткнула наушники в телефон, готовясь начать тренировку, и заметила, что на Фейсбуке меня дожидается сообщение. Оно было от девушки по имени Лорен из моего городка. Мы с Лорен знали друг друга по старшей школе. Как и в большинстве моих местных знакомств, Нейт был нашей связующей нитью. Узнает он это когда-нибудь или нет, он по-прежнему связывает нас в свое отсутствие крепче, чем большинству людей удается сделать своим присутствием.

Лорен – как и многие молодые люди в нашем дружеском кругу – приобрела зависимость от наркотиков, когда все мы разъехались по колледжам. Казалось, это секрет, который мы все храним, то, о чем мы никогда не говорим, – как наркотики ворвались в наш небольшой круг, распространяя вокруг себя запустение. Многие из прекрасных юношей и девушек надолго лишились блеска в глазах. Было так странно наблюдать, как друзья подсаживаются, один за другим. Странно сознавать, что таблетки имеют хождение в наших кругах. Странно думать, что некоторым людям хотелось отупения, и теперь у нас всех была возможность выбора – насколько бесчувственными, пьяными или обкуренными мы хотим быть. Словно друзья, которых ты любишь, становятся на твоих глазах другими, незнакомыми людьми. Словно человек находится совсем рядом с тобой – но никак не получит письмо, в котором написано: «Я скучаю по тебе. Я скучаю по тому, каким ты был до того, как начался этот разгул. Ты был замечательным. Ты для меня по-прежнему замечательный. Ничто никогда не изменит того, что мне нужно от тебя. Пожалуйста, поскорее возвращайся домой».

Из сообщения в Фейсбуке я узнала, что Лорен была в Делрэй Бич, штат Флорида, в реабилитационном центре, как она выразилась, рядом с «другими побитыми жизнью женщинами, которые могли бы, но не смогли».

Она писала мне, что старается и вовремя приходит на встречи. Она держала телефон в сумке, чтобы не выпасть из жизни. Мне казалось, что она сидит рядом со мной и наши плечи соприкасаются. Я так и видела, как она роняет голову на руки, рассказывая, что жила с непреодолимым чувством вины за то, что не была на похоронах Нейта, поскольку не могла прекратить попытки покончить с собой с помощью иглы и ложки. Ее врагом была она сама. Она не могла перестать сражаться с собой. Она писала, что в этот праздничный сезон за двумя обеденными столами будут пустовать места. Две семьи будут скорбеть, сидя между индейкой и клюквенным соусом. Семья Нейта – потому что его избрал Бог. И ее семья – потому что она отказалась избрать Бога.

В конце она писала, что, наверное, существует длинная очередь более достойных кандидатов на получение любовных писем. Но если это возможно, не могла бы я написать для нее любовное письмо? Не пришлю ли я его ей в реабилитационный центр?

Я так и не добралась в тот день до тренажеров. Схватила куртку из шкафчика. Поехала домой. Легла на пол и разрыдалась – бурно – прямо в икеевский ковер. Мои рыдания могли бы вытрясти из этого ковра душу, если бы она у него была. Это были слезы, которые приходится выдавливать из себя тяжелыми медленными всхлипами, потому что, если удерживать их внутри, можно сойти с ума. Я помню, как мама говорила мне, что такие слезы разорвут тебя пополам, если останутся внутри.

– Иногда недостаточно просто поплакать, – говорила она. – Порой слезы ощущаются просто как нытье. Однажды мне было так плохо, что я ушла в лес. И когда добралась до места, где меня со всех сторон окружали деревья, я стала завывать как волчица. Я стояла посреди лесной чащи и выла: «А-у-у-у-у, а-у-у-у-у!»

Долгие, медленные завывания, которые начинались, кончались и снова начинались. Я думаю, что мама права: такое безумие нельзя оставлять внутри. Обязательно нужно выплеснуть его из себя. Всякий раз как эта тварь оказывалась внутри меня, мне хотелось выпустить ее на свободу. Я просто хотела, чтобы она ушла.

Я плакала о том, от чего не могла больше прятаться и что заставила меня увидеть Лорен. Порой не важно, за чем ты пытаешься спрятаться – за письмами, SMS, электронной почтой или напряженным расписанием, – жизнь все равно находит способ пробиться через все препятствия. Она все равно болезненна, даже когда прекрасна. Пусть даже есть тихие моменты, от которых перехватывает дыхание, и ты гадаешь, будет ли тебе еще когда-нибудь так же хорошо, – жизнь все равно причиняет боль. Люди, которых ты любишь, все равно ломаются. Может быть, сообщение Лорен было слишком реальным для меня в тот момент; может быть, оно было слишком тесно привязано к моему собственному брату – тому, о котором я никогда по-настоящему не говорила. Я пыталась его игнорировать, потому что это было легче, чем признать, что я не способна его излечить. Я не могла сыграть роль Бога в этой ситуации, молитвы не помогали, и мне было больно.

Это не означает, что следует просто уйти прочь. Невозможно решить сохранить на своей орбите только тех людей, которые идеальны и гарантированно не обидят и не бросят тебя. Если уходит один из нас, становится легче уйти всем. А жизнь предназначена не для того, чтобы уходить, когда становится трудно или когда она поворачивается не так, как нам хочется.

В тот вечер, придя домой с работы, я заметила на кухонном столе длинный тонкий конверт. Он был адресован мне. Я никогда прежде не видела этого почерка, но, когда бросила взгляд на обратный адрес, это все прояснило. Ронни. Он писал мне в ответ.

Дорогая Ханна!

Пару месяцев назад ты рассказала мне о своей идее с любовными письмами. Я сразу же понял, что она хороша. Учитывая, как много в этом мире несправедливости, найдется ли такой человек, которому не нужно любовное письмо?

Однако я не думал, что когда-нибудь оно понадобится мне самому. Кроме того, я был уверен, что есть люди, которые заслуживают этого больше меня. Моя жизнь была стабильной и достаточно простой. Отличные родители. Отличные друзья. Я играл в бейсбол. Кто мог похвастаться большей удачей? А потом раздался тот звонок. Было два часа дня. Понедельник. 10 марта 2009 года. На улице было солнечно, я ехал в машине после занятий. Что мне ему сказать? Что я здесь ради него? Что я буду его поддерживать? Что он слишком силен, чтобы дать этому победить себя? Впервые в жизни я не ощущал уверенности, говоря с ним. Единственное, на что я был способен, – это утешать его; но себя я утешить не мог.

Я знал, что делать. Никогда я еще не был так подавлен, разгневан, расстроен и несчастен – никогда за всю мою жизнь. Следующие тридцать месяцев я делал то, что было в моих силах. Я проводил в Нью-Джерси по нескольку недель подряд. Я приезжал на все праздники. Я всегда разговаривал с ним, когда это было ему нужно. Я делал все возможное, чтобы позаботиться о нем, и жалею, что не смог сделать большего.

Когда папа Нейта позвонил мне в то утро, я все понял. Уже недели три мне снились пророческие сны. Все они были одинаковы. Сон всегда начинался с Нейта. Я помню, что видел его, а к концу сна его не было. Я звал его по имени, звонил по телефону. Наверное, эти сны – безумие, но я отчетливо помню, как просыпался и думал, что Нейта больше нет, хоть он и был дома, в Нью-Джерси. Может быть, это Бог говорил мне, что его время скоро истекает. Не знаю.

Зато знаю, что эти последние недели были худшими в моей жизни. Я скучаю по нему каждый день. Говорят, со временем становится легче. Не думаю. Сейчас, вспоминая его, я плачу так же, как плакал, когда папа Нейта позвонил мне и попросил приехать в больницу, потому что Нейту лучше не станет.

Я не думал, что мне когда-нибудь понадобится любовное письмо. Я слишком крут, малоэмоционален, да и некрасив. Любовные письма – для женщин, нуждающихся в утешении. Ты доказала мне, насколько я был не прав. Я перечитываю твое письмо каждый вечер перед сном, после молитвы. Оно не покидало моей тумбочки с того дня, как я вернулся в юридическую школу. Я читаю его – и мне становится легче. Такое ощущение, что меня в холодную ночь укрыли одеялом или словно в зимнее утро встаешь под горячий душ. А самое главное, я ощущаю любовь. Читая его, я чувствую, что ты держишь меня за руку. Я вижу твою улыбку и слышу твой голос, который читает для меня текст открытки. Каждый вечер я с нетерпением жду минут, когда перечитаю ее. Иногда она буквально помогает мне пережить день.

Я говорил тебе, что это хорошая идея. Но я никак не мог подумать, что какое-то любовное письмо может помочь мне снова чувствовать себя цельным. Теперь я понимаю, какой силой обладают эти письма. Может быть, эта идея и не сделает тебя миллионершей. Она наверняка отнимает у тебя много времени, и порой, уверен, у тебя будет возникать мысль, что ты утонула с головой. Просто знай, Ханна, что то, что ты делаешь, важно. Потому что есть люди, подобные мне, которые перечитывают твои письма каждый вечер. Я уверен в этом. Твои слова дарят людям столько надежды, а она помогает ощущать любовь. Ты не можешь перестать писать. Твои слова слишком хороши в минуты несчастья и отчаяния, чтобы оставаться ненаписанными. Людям нужны эти письма. Мне нужны твои письма.

При всем, что ты делаешь для других, хоть кто-нибудь прежде писал тебе любовные письма? Они волшебные. Они поднимают твой дух или просто приводят тебя в хорошее настроение. Сегодня я получил от тебя второе письмо – и буду дорожить им так же, как первым. А вот моя слабая попытка написать такое письмо тебе:

Ханна!

Ты должна знать, что ты – изумительный человек. То, что ты делаешь с помощью писем, не может не вдохновлять. Ты помогаешь столь многим людям – уверен, их гораздо больше, чем у тебя когда-либо будет знакомых. Ты особенная, веселая, добрая, и то, как ты день-деньской стараешься помогать другим, – просто замечательно. А если тебя охватит уныние, знай, что люди любят тебя и всегда будут любить. Продолжай писать. Никогда не останавливайся. Ты спасла меня, не дав утонуть в моем несчастье, и я всегда буду тебе благодарен. Я всегда буду помнить о том, что ты для меня сделала.

С любовью,

Рон

Не самое лучшее письмо, но неплохая попытка. Надеюсь, ты что-то почувствуешь, читая его. Тогда умножь это в миллион раз – вот что чувствуют люди, читая любовное письмо от тебя. По крайней мере, про себя я могу сказать точно.

Спасибо тебе за все, что ты делаешь, Ханна, ты так мне помогаешь! Я люблю тебя. Я скучаю по тебе. Скоро увидимся. Продолжай писать.

Рон

P. S. Я плыву к лучшим дням, несмотря на отсутствие солнца. Захлебываясь соленой водой, я не сдаюсь – я плыву.

* * *

Я написала ответ Лорен. Две недели спустя я отправила письмо в тот отдел обработки корреспонденции, куда приходят все письма, предназначенные для женщин, которые, по словам Лорен, «могли бы, но не смогли». Прежде всего, писала я ей, она не права. Я была категорически не согласна, когда она назвала себя и других ярких женщин теми, кто никогда не совершил ничего отважного или благородного. Я писала, что она попросту не создана для таких узких рамок. Бог сотворил ее для того, чтобы танцевать, и для слов, настолько красноречивых, что произносить их можно лишь шепотом. Для мишуры, изящно струящейся по веткам молоденьких елочек, и для песен Фрэнка Синатры, которые заставляют плакать на свадьбе, потому что любовь настолько прекрасна. Я призналась ей, что иногда мне не нравится писать слово «Бог» буквами, потому что мне понятны чувства людей, которым не нравится его читать. Я понимаю их, когда они говорят, что не могут верить в Него или не верят, что Он благ. Но в то же время я не могу сидеть в комнате ожидания или стоять в очереди в магазине, да и вообще что-то делать в любой конкретный день, не признавая, что, вероятно, для управления моей жизнью нужно нечто большее, чем мое собственное тело. Верят люди во что-то или нет, не столь важно; думаю, все могут прийти к общему консенсусу: есть некое неуютное ощущение в мире, где мы живем сегодня. Словно что-то соскочило с оси и пошло вразнос.

То и дело слышишь о похищениях детей и о расстрелах в кинотеатрах. Разум парализует мысль о том, каково это – когда тебя внезапно заставляют лечь на землю, прямо на ведерко с масляным попкорном. И в это время фигура в маске открывает огонь по тебе и по всем остальным людям, которые заплатили 11 долларов, чтобы на один вечер отгородиться большим экраном от реальности.

Я смотрю на всю эту боль, страдания, фрагменты безумия, наводняющие вечерние новости, и это заставляет меня бежать к Богу, а не от Него. Добавь еще слой сердечной боли, нечестности и одиночества, который наваливается на тебя в пятничный вечер и остается лежать, свернувшись, у тебя в ногах до утра. Ты получишь готовый рецепт желания делать что угодно, только бы не смотреть в зеркало и не говорить: «Все в твоих руках, приятель. Сегодня ты будешь спасать мир».

Когда я честна с самой собой и смотрю на мир, мне ясно – я нуждаюсь в спасителе. Я в этом уверена. Чаще всего я не знаю, какого кофе мне хочется, на каком поезде я поеду или какую куртку надену, но я всегда отчаянно мечтаю о нем. О спасителе, который приблизит свое лицо к моему и, глядя в глаза, скажет: «Малышка, это не твоя битва. Постой в сторонке, теперь я здесь».

Я закончила свое письмо словами о том, что ей нужно плыть. Точно так, как писал Ронни, – я просто передала эту мысль дальше. Это было напоминание, что надо быть сильной, призыв стремиться вперед, даже когда хотелось бы, чтобы тяжесть ситуации избавляла от этой необходимости.

Только эту мысль я могла передать Лорен. Она должна была научиться двигать руками, отталкиваться ногами, задерживать дыхание под водой. Тогда она поплывет и будет плыть, плыть, плыть. Это был гимн. Это был шанс выжить. Я закончила письмо именно этими словами:

Лорен! Пожалуйста, плыви!

Славная штука под названием «мы»

Перед праздниками было много работы. Я трудилась по восемь-девять часов на своем основном рабочем месте, возвращалась на поезде в Нью-Хейвен, а потом еще по четыре часа работала вечером. Мы с друзьями, вспоминая те дни, шутим, что это были «пустоши, лишенные социального взаимодействия»; но главное – я была влюблена. Да, влюблена в порученную мне работу, и я никогда не испытывала лучшего чувства.

В моем расписании не было дырок. Каждые несколько дней я ездила на почту в центр нашего маленького городка и отпирала ящик 2061. В нем поджидала меня длинная полоска желтой бумаги, которая означала, что почты слишком много, чтобы она поместилась внутри.

Почтовый служащий выныривал из складского помещения с горами писем, плотно перевязанных резинками, либо с почтовым посылочным ящиком. Иногда и с тем, и с другим. У меня скопилось столько этих ящиков, что я как-то раз попыталась уговорить одну свою подругу принять участие в конкурсе скульптур из почтовой тары. Она с минуту смотрела на меня, а потом сказала:

– Так, идем-ка, надо выпить и проветриться. Избавься от этих ящиков!

Но чаще я брала их домой, садилась на пол и вскрывала письма, складывая их стопками и готовя к отправке. Я прочитывала каждое письмо, чтобы убедиться, что в конверт вложено достойное содержание.

Большинство людей смотрели на меня непонимающим взглядом, когда я подтверждала: да, я действительно прочитываю каждое письмо, – а потом рассказывала, какой поток писем приходит каждую неделю из исправительных заведений штата. Очевидно, по Северо-Западу прошел слух, что я – не только девушка, которая оставляет любовные письма по всему Нью-Йорку, но и весьма уважаемая сваха. Если ты – заключенный и пришлешь мне письмо со своими любимыми «фотками», я сведу тебя с женщиной-мечтой, которой наплевать, что ты еще не отсидел последние десять лет своего срока. Я весьма понаторела в написании писем типа «Дорогой Джошуа! Спасибо за фотки. Жаль только, что я на самом деле не сваха».

В общем, это правда: прочитывалось каждое письмо. А потом они укладывались в пакеты с приложенной запиской, объясняющей, каким образом сотни людей из разных мест земного шара сошлись вместе, чтобы писать письма и создать этот пакет. И вот теперь он оказался в руках человека, не ожидавшего в этот день от своей почты ничего, кроме счетов и купонов.

Я так много узнавала о людях, сидя на полу по-турецки с чашкой чая и просто читая эти письма. Я столько узнавала о человечестве, поглощая поэтичные и не очень, честные признания, сожаления и рассказы о душевных травмах. Люди изо всех сил старались написать любовное письмо, которое чем-то поможет другому человеку.

Прежде всего я усвоила, что большинство из нас – хорошие люди. Я знаю, что это вопрос спорный, но мне кажется, что в сущности своей большинство из нас – хорошие. И мы хотим быть лучше. Не настолько мы застряли в грязи, как нам кажется. Многие из нас всего в нескольких шагах от прорыва. Может быть, всем нам хватило бы тридцати секунд, чтобы сегодня же стать другими людьми.

Мы за что-то боремся и проигрываем борьбу. Терпим неудачи. Забываем о днях рождения (как ни странно, чаще, чем до того, как мы начали пользоваться Фейсбуком), забываем имена людей, которых нам следовало бы помнить. Заблуждаемся. Иногда вообще не даем о себе знать.

Мы совершаем ошибки. Обижаем людей, которые больше всего значат для нас. И бываем обижены сами.

Нас отвергают и сплетничают о нас за нашей спиной. На многих из нас указывали пальцем и насмехались над нами. Мы проваливаем экзамены. Мы просыпаем работу. Нарушаем обещания. Разбиваем сердца. Мы удерживаем людей слишком долго, после того как они выполнили свое истинное предназначение в нашей жизни. Мы отпускаем – даже когда единственное, чего нам хочется, это держаться подольше вместе. Мы сомневаемся в себе. Мы празднуем. Слишком много пьем. Слишком мало смеемся. Мы влюбляемся по уши в мальчиков с печальными голубыми глазами и в девочек с дырами на колготках. Нам изменяют. Мы изменяем. Мы остаемся стоять в дверях, на вокзалах, в ресторанах еще до того, как подали закуски. Мы совершаем изощренные и безумные поступки ради людей, из-за которых наши сердца бьются так, будто вот-вот выпрыгнут из горла. Мы любим. И мы полны надежды.

Мы – душа общества и одновременно незаметны. Мы окружены людьми – и в то же время невозможно одиноки. Мы становимся старше – и порой это нас пугает, а порой кажется, что это прекрасно.

Этих «мы» много. «Мы» конфликтуют всякий раз, когда я закрываю глаза и говорю: «Я так одинока. Такое ощущение, что никто не знает, что я чувствую». Оказывается, мы это знаем – чаще, чем не знаем.

Может быть, нам не нужно отказываться от своих различий, от уникальных качеств, которые нас разделяют. Может быть, есть нечто мощное в том, чтобы стоять по колено в единстве вещей, которые делают нас не такими уж далекими друг от друга, вещей, которые заставляют нас кивать головами и шептать: «Я тоже…»

* * *

В феврале того года один бутик в манхэттенском Сохо нанял меня писать любовные письма к Валентинову дню в Нью-Йорке. Я испытала потрясение, получив звонок от пиар-компании, потому что никогда прежде не работала на таких мероприятиях. Они хотели, чтобы я рекрутировала «профессиональных авторов любовных писем», которые должны были сидеть вместе со мной в демонстрационных залах этих фешенебельных бутиков, разбросанных по всему Нью-Йорку, и писать письма для посетителей. Я положила трубку и задумалась: Существуют ли на свете профессиональные авторы любовных писем? И кого я должна искать?

Я понятия не имела, чего ожидать, когда собирала команду из восьми человек. Только сидя в демонстрационном зале в белой футболке с явно слабоумным купидончиком на груди (очевидно, пресс, печатавший футболки, в тот день дал сбой), я осознала, какая это неловкость для посетителя – подойти, заполнить анкету о своем любимом человеке и заказать совершенно незнакомым людям написать письмо. Люди будут сидеть напротив меня и перечислять качества вроде «уверенный, сексуальный, красивая, заботливая». Мне и моей команде предстояло сконструировать письмо типа «заполните пробелы», которое они понесут домой вместе с фирменными магазинными пакетами и пристроят ярко-красный конверт на такое место, где его найдет любимый человек. Могу себе представить вполне естественные диалоги, вызванные этими письмами, когда женщины станут вскрывать их и спрашивать своих бойфрендов и мужей: «Та-ак, и что же это за женщина писала мне любовное письмо?!» И по сей день я думаю, что никто на свете не говорит «я страстно люблю тебя и порой хочу сорвать с тебя одежду» так, как незнакомый человек, никак не связанный с твоей любовной жизнью, вкладывающий эти слова в красивый конверт с логотипом магазина. И все равно мы отлично повеселились и, думаю, дружно прошли тест на высокое звание профессионала в сфере написания любовных писем.

В конце второго дня профессионального письмотворчества в магазин вошла женщина с множеством пакетов в руках. Это были не фирменные магазинные пакеты, которые наводят на мысль, что она только что обошла со своей банковской картой все кассы Мэдисон-авеню. Это были настоящие сумки-мешки, и она смахивала на бомжиху. Женщина подошла прямо ко мне и протянула две полоски бумаги.

– Я же говорила, что вернусь, – сказала она, опуская на пол сумки и усаживаясь напротив меня. – Мне нужно два любовных письма. Одно – для моего бойфренда, а другое – для бывшего мужа, – и она подпихнула ко мне свои бумажки.

Следующие десять минут я писала, а она задавала мне вопросы. Откуда я родом? Сколько мне лет? Как все это случилось? Откуда взялись эти любовные письма? Это было все равно как играть в двадцать вопросов, одновременно пытаясь сосредоточиться на словах, которые можно сказать бывшему мужу.

– Сострадательный? – переспросила я, приподнимая листок с его описанием.

– Х-м-м-м, – отвечала она, – определенно. Иногда можно остаться друзьями, даже осознав, что оставаться вместе было бы слишком больно.

Она продолжила задавать мне вопросы, и когда я подняла глаза, то увидела, что она записывает мои ответы.

Помню вопрос о том, какие три вещи я усвоила. Кажется, я ответила: я усвоила, что люди ищут способы быть хорошими. Действительно, чаще всего это так. Есть причина, по которой определенные видеоклипы становятся вирусными – это те, где люди проявляют заботу друг о друге в спонтанных добрых поступках. Есть причина, по которой мы их смотрим и передаем друг другу. Думаю, всем нам хочется того, что скрыто за моментами, запечатленными на экране. Мы хотим верить, что этот вид любви и доброты по-прежнему существует. Мы хотим надеяться на моменты, которые говорят нам: «Мир – это не только ты. И любовь по-прежнему побеждает».

– Еще один вопрос, – сказала она, откладывая ручку и глядя прямо мне в лицо. – Вы всегда были такой?

Поначалу я не поняла, что она имела в виду: всегда ли я была – какой? Но она пояснила:

– Полагаю, лучше спросить так: все ли это искренне? Настоящее ли все то, что вы делаете?

Я начала бессвязно рассказывать о том, как в детстве я всегда чувствовала, что никуда не вписываюсь. О том, как сожалела, что не владею навыками светской болтовни. Мне плевать на погоду. Я не из тех, кто сыплет цитатами из кинофильмов. Я просто не смотрела столько фильмов. Но если вам нравится пересказывать Декларацию ООН о правах ребенка, тогда, может быть (только может быть), я стану душой вашей компании (это заявление делает меня чуточку вульгарной). А я просто хотела быть своей, как бы жалко это ни прозвучало. Думаю, большинство людей этого хотят.

Я рассказала ей о том, как долго – очень долго – я позволяла другим людям диктовать мне правила. Я просто отчаянно хотела быть чем-то для кого-то другого – как бы это ни выглядело. В какой-то момент я усердно пыталась втиснуть себя в принятые рамки, пока жила в Нью-Йорке. Это случилось после того, как группа девушек из колледжа буквально разорвала меня в онлайне на части из-за записи в Фейсбуке: Если мне до конца жизни суждено обладать только одним качеством, надеюсь, это будет глупость… Достаточная глупость, чтобы думать, что я способна изменить этот мир и делать то, что сделать невозможно. Они камня на камне не оставили от меня, говоря, что мне следует заткнуться насчет своего желания изменить мир, а надо пойти и просто делать это. Всего год назад я дружила с этими девушками. И хотя это мелочь по сравнению с мировой революцией, думаю, это добавило мне тревожности, которая, как я знаю, невыносима в одиночку. Что люди подумают обо мне, если я попытаюсь выделиться? Что люди подумают обо мне, если я просто попытаюсь что-то сделать?

Многие из нас никогда не добираются до того предела, за которым понимаешь, что, становясь тем человеком, которым хочешь быть, ты себя освобождаешь. Не во всех областях, но в некоторых – безусловно.

– Наверное, я так и не поняла, зачем они это сделали, – сказала я. – Я не сердилась. И это был не конец света или что-то вроде того.

– Это вас обидело? Вам было больно, когда они решили, что вы неискренни?

– Знаете, – ответила я, – когда-то – да. Я словно носила их с собой повсюду. И ощущение от этого было неприятное.

– Но вы все же начали что-то делать, – заметила она. Ее глаза меня не отпускали.

– Наверное, нужно идти вперед, пока не почувствуешь себя неуязвимым, – ответила я ей.

Через несколько минут она ушла. Забрала свои заметки и два готовых письма: одно – для бойфренда, другое – для бывшего мужа – и вышла из магазина. Я никогда не узнаю, что она сделала с этими заметками, и никогда не перестану думать об этом. И определенно я не перестану гадать, рассказала бы она мне, что будет делать с ними, если бы у меня хватило духу спросить.

Вечером в поезде по дороге домой я думала об этой женщине. О том, как я сидела и писала любовные письма, а она задавала мне вопросы, в которых я, возможно, нуждалась. Но, самое главное, до меня дошло, что каждый ее вопрос был подтверждением того, что я стала другим человеком, сама того не заметив.

Я больше не была той девушкой, которая предавалась самому большому самообману: Ты ничего не можешь сделать. Мир слишком велик. Руки у тебя слишком маленькие. Это неправда. Но та девушка не понимала этого, пока не сделала шаг вперед, не научилась забывать о себе и обо всем, что когда-то надрывало ей сердце. Ей нужно было научиться быть собой, чтобы смотреть незнакомым людям в лицо с адской уверенностью и говорить: «Я точно знаю, какова моя суть. И больше ее не боюсь».

Ей нужно было выйти в мир и узнать из первых рук, что не существует правильного или неправильного способа жить. Есть только понимание, чего ты хочешь. И надо перестать извиняться за это. На этом пути – на пути без бесконечных извинений – ей нужно было обращать больше внимания на пунктирные линии, а не только на пункты назначения. Пунктирные линии – это безмолвные победы нашей жизни.

Пунктирные линии были только частью истории, в которой она опустится на землю и измажет руки в ее грязи, в грязи и блеске сердец и сердечных песен других людей. Она узнает, что для того, чтобы что-то изменить, требуются упорство, характер и храбрость. Но миру всегда будут нужны люди достаточно неравнодушные, чтобы менять его, так что нужно не пропустить брошенный ей вызов.

Все это, и еще некоторые вещи, о которых я, пожалуй, никогда не стану рассказывать, и бомжиха из Сохо, – все это было нужно, чтобы осознать: этой девушки, которая верила, что ее руки слишком малы, больше нет. Она ушла, и на ее месте остались другие люди.

* * *

Другие люди. Например, та девушка, которая написала мне, что однажды утром ждала в библиотеке колледжа, пока ей распечатают материалы, и к ней подошел парень. Они разговорились, и она узнала, что у них есть общие учебные часы. У них было похожее воспитание и даже общая связующая нить: парень был выздоравливающим героиновым наркоманом, и бойфренд девушки вел такую же битву.

На следующей лекции парень не появился. Она некоторое время не виделась с ним. Однажды перед занятиями она шла по коридору и увидела на полу любовное письмо. Она подобрала его. Письмо говорило о Боге и о том, как Он к ней относится. Для нее такие вещи не были новостью, и она пожалела, что не оставила это письмо для человека, по-настоящему нуждающегося в этих словах.

Парень из библиотеки в тот день пришел на лекции. Она спросила, где он пропадал. Тот ответил, что ему было плохо. Он не хочет об этом говорить. Под конец лекции она трясущимися руками протянула ему письмо со словами: «Может быть, это как раз то, что тебе сейчас нужно». Она посоветовала ему найти песню Мэтью Уэста под названием Hello, My Name Is. Ее бойфренд всегда слушал эту песню, когда дела у него шли неважно.

Примерно через неделю тот парень раздобыл у кого-то ее номер и прислал ей сообщение. Он писал, что, судя по всему, ей было назначено свыше дать ему то письмо. Оно предназначалось для него. Он сомневался в своих силах и слабел. Но он прочел письмо и подпевал той песне, которую она ему посоветовала, пока ехал домой. «Ты полностью изменила все, – писал он. – С тех пор у меня все в порядке».

Та девушка писала, что верит в Бога уже четырнадцать лет. Но за эти четырнадцать лет она впервые увидела Его в этом письме.

А еще был мужчина, о котором мы узнали, когда к нам обратилась его подруга и рассказала, что тот пытался совершить самоубийство. Он опубликовал статус в Фейсбуке, прощаясь с семьей и друзьями. Наверное, это был своего рода крик о помощи, но я не знаю этого наверняка. Мы образовали своего рода сестринство, чтобы вместе написать письма и открытки и отослать ему разные сверкающие чудесные штучки, приятные даже на ощупь. Довольно долго мы не получали никаких известий об этом человеке. Та женщина, которая прислала запрос на любовные письма, снова связалась с нами через полгода и сообщила, что каждую ночь кладет их под подушку.

Но, пожалуй, моим любимцем был Люк. Дочь Люка сильно удивилась, когда пришла домой и обнаружила, что ее ждет посылка. Она вскрыла ее, гадая, что там может быть, и нашла множество открыток и писем. Она тут же все поняла. Письма предназначались для ее отца. Он проходил заключительный этап химиотерапии, и в тот день, когда прибыла посылка, у него выдалось особенно тяжелое утро. Они сели вместе и час за часом читали эти письма.

Дочь Люка писала: «Мы смеялись, плакали, предавались воспоминаниям, наслаждались этим моментом. После чтения писем он был переполнен энергией – даже решил сделать из них коллаж и уже взялся за дело. Он планирует вставить коллаж в раму и с гордостью повесить на стене своего кабинета».

А когда нам написал Люк – по собственной инициативе, – он сообщил правду: даже в те дни, когда болезнь донимала его настолько, что хотелось, чтобы Бог уже забрал его, – он знал, что не может уйти. Теперь во всем мире были люди, которые молились тогда, когда молился он, страдали и плакали вместе с ним.

История Люка напоминает мне историю одного солдата и его сестры. В подошвы сапог этого солдата глубоко въелась земля Афганистана и Ирака. Посттравматическое стрессовое расстройство окутывало его, точно мантия, когда он наконец вернулся домой. Мы отослали ему большой пакет любовных писем. Некоторое время от него ничего не было слышно. А потом однажды он позвонил. Его сестра – она сидела на полу и не могла говорить – плакала над письмами, которые прислали незнакомые люди, подбадривая его. Его сестра написала нам, что этот поступок возродил в ней веру в человечество.

А еще была Мэри – королева домашней выпечки и рукодельных салфеток. После 69 лет совместной жизни она лишилась своего лучшего друга и родной души. Даже когда она пыталась наполнить мысли делами и смехом внуков, все равно выпадали дни, когда не важно было, сколько рядов она связала, – ей просто хотелось, чтобы он вернулся. Просто и ясно. Ей было больно, и она хотела, чтобы он вернулся.

И ее внучка – молодая и целеустремленная – не могла смотреть, как бабушка Мэри живет в таком отчаянии и печали. Однажды она приехала к ней и увидела, что Мэри сидит в кухне и говорит, что хочет освободиться.

«Дождь кончится», – вот что сказала девушка своей бабушке. Со временем дождь кончится. Больше она в тот момент ничего не могла придумать. Эта девушка написала нам и собрала письма для своей бабушки. Она решила подарить их той на Рождество. Мэри прочла все эти письма, сидя в своем любимом кресле. Потом собралась с силами, поехала в своей коляске в кухню и объявила всем, что не собирается умирать. Она будет читать эти письма снова и снова и намерена задержаться на этом свете.

А еще была Хелен. Она росла как обычная деревенская девчонка. У нее был диплом колледжа, но из-за инвалидности ей пришлось бросить работу. Ей был 51 год. Чуть больше четырех лет назад она познакомилась со своим мужем. Она писала, что они оба всю жизнь хотели найти абсолютную любовь и вот теперь нашли друг друга. Нашли то, что было нужно обоим.

Она сидела в приемной врача, когда наткнулась на рассказ о любовных письмах. Она взяла журнал домой и показала эту статью мужу. Учитывая медицинские проблемы, счета и множество забот, лежавших на их плечах, они не могли жертвовать деньги на благотворительность. Но, прочтя ту статью, они осознали, что могли бы дарить любовь. Так что супруги начали вместе писать любовные письма и оставлять в своем городке повсюду, где оказывались по делам в течение дня. В здании суда, в парке, в продуктовом магазине… иногда и в необычных местах, например под скалой на озере.

Хелен рассказала мне, что у нее есть одно маленькое желание. Она хотела знать, какое воздействие она оказывает на мир. Она хотела видеть, что кого-то волнует ее существование. Однажды утром, оставив очередное письмо в суде, она заметила, как какой-то человек его подобрал. Она решила пронаблюдать за ним и увидела, что он поделился содержанием письма с двумя другими людьми. Читая его, они плакали. «Вы подарили мне исполнение моего желания, – писала она. – Я буду делать это, пока мне не откажут руки».

Однако, как ни странно, с тех пор как эти супруги стали оставлять в городе письма, время от времени в их доме стали появляться люди, которые привозили продукты и одежду. Они никому не сообщали, что им нужны такие вещи; люди просто стали заботиться о них. Таких странных случаев было несколько. Она писала, что не знает, что и думать. Она не знала, стоит ли видеть в этом руку Бога. Не понимала, как это следует называть. Она просто знала, что верит в безусловную любовь. И что на самом деле только она имеет значение.

Составляя ответ Хелен, я остановилась, написав один абзац. Думаю, во что бы ты ни решила верить, когда бы ты ни решила в это верить, это явит и раскроет себя в свое время. Оно само найдет себе имя. Оно даст тебе о себе знать, рыча изнутри, как лев. Что бы это ни было, я искренне надеюсь, что оно будет смешано с любовью, а не со страхом, сплетено с достоинством и ни с чем меньшим. Ты заслуживаешь достоинства, помимо всего прочего в этом мире. Ты заслуживаешь Бога и веры, и убежденности в том, что ты достойна по самой своей сути.

Вот что я узнала о Боге и человечестве в эти дни, – все это связано с достоинством и с восстановлением его там, где оно было утеряно. А также с победой и со всеми лучшими вещами, которые всегда существовали до того, как мы научились предавать свою жизнь слабостям и лжи. Все это – процесс, особенно любовь, будь то любовь к Богу или к несговорчивому человеческому существу. Любить трудно. Это значит – отпирать двери, бить стекла. Это открытие новых пространств внутри себя. Это тьма и свет, перемешанные вместе. И в основе этого – медленный, доверчивый строительный процесс, который начинается с того, что ты впускаешь кого-то внутрь.

Я хочу верить, что все это сводится к истине. И если тебе доводилось любить человека так, что, когда он входит в комнату, кажется, будто из нее мгновенно испаряется весь кислород, значит, ты знаешь кое-какие истины. Вот неизменные истины, касающиеся любви: ты готов отдать этому человеку все в своем мире и за пределами своей орбиты. И если он мечтает, чтобы настало утро, то ты хочешь быть для него этим утром. И если ему нужны звезды, ты хочешь быть этими частицами света. А еще ты хочешь просто сидеть рядом с ним и знать, что у него все хорошо. Ты просто хочешь быть свидетелем его величия, хочешь быть прямо там, рядом с ним, в этот момент. Ты желаешь для себя этой чести – быть в его жизни.

Это безумие, потому что так я отношусь к людям, которые ломали меня и отказывались от меня. Но я когда-то думала, что это дико – верить в Бога, который способен испытывать точь-в-точь такие же чувства к такой мелочи, как я.

* * *

Я знаю, что буду меняться в следующие несколько лет и стану более развитой, чем сейчас, но пока я верю в такой род любви. Я верю в религию, которая не столько сидит в церкви, сколько бушует, выплескиваясь на тротуары, в руках людей, знающих, как нужно любить других. Я верю в людей, которые собирают все свое мужество, чтобы сделать шаг вперед и сказать другим, какие они удивительные. Не важно, где бы ты ни был, что бы ты ни делал, – кто-то должен тебе об этом сказать. Я верю в ту необычную форму любви, которая заставляет нас остановиться как вкопанные посреди нашего самого занятого дня – и позаботиться о ком-то другом. Взять кого-то за руку, неважно, знакомую или нет, и сказать: «Тебя ожидает нечто большее. Тебя ждет большая работа. Эта великая работа раскинулась вширь, и вглубь, и вдаль, она смеется над слабостями, которые пытались остановить тебя до сих пор.

Так что возьми меня за руку и не оглядывайся. Ты был создан, чтобы нести нечто большее, чем те маленькие истории, которые ты рассказываешь о себе. Произнеси, начиная путь: Больше, чем это. Больше, чем это».

Истории продолжают приходить. Они приходят каждый день. С каждой историей, которую я читаю, все меньше хочется перевязывать ее белым бантиком или искать счастливую концовку. У большинства историй нет этих красивых белых бантиков. Это происходит по массе причин, но те немногие, которые мне известны, таковы: иногда история становится слишком большой, чтобы связать все ее концы в один узел. Всегда будут несколько нитей, которые ты упустишь. Безумие и глупость – думать, что тебе предназначено закончить такую историю.

История, в которую я влюблена, как раз из таких. Я влюблена в нее и в строку из Т. С. Элиота,[37] которую услышала на днях над блинчиком с бананово-шоколадным соусом: «Ты – музыка, пока эта музыка длится». Эти слова проронила одна моя подруга. Мне кажется, что они идеальны для моментов, когда не годятся ни белые бантики, ни счастливые концовки. Не нужно разбирать симфонию «по винтику», чтобы выяснить, как она устроена, где она кончается и начинается другая музыкальная форма. Это разрушило бы причину, почему жизнь заливает музыкой все вокруг нас. Она делает это, для того чтобы мы стояли, богатые и изумленные, в ее центре и позволяли поглотить себя чему-то гораздо большему, чем мы сами. Время от времени цеплялись за письма других. Находили хороших партнеров по танцам. Снимали обувь и просто танцевали внутри историй, которые переживут нас всех. Внутри музыки, пока эта музыка длится.

Думаю, это все, что есть. Такова концовка, которая есть у меня для той вещи, которую, как я в своем безумии думала, я могла бы завершить самостоятельно: на данный момент мы – музыка. Нам было дано это пространство. Я хочу лучше научиться танцевать босиком на земле.

P. S

Когда в будущем я буду сидеть в кофейнях, оплетая пальцами гигантские фарфоровые кружки – идеальные для того, чтобы попивать из них капучино, – и рассказывать людям эту историю, то будут подробности, которые я стану включать в нее всегда. Они есть в каждой истории. Мой друг Престон называет их «палаточно-шестовыми моментами» – это те моменты истории, в которых ты явно росла, менялась и развивалась. Они стоят особняком в любой хорошей истории, в которой ты стала другим человеком по сравнению с тем, какой была раньше.

А еще будут подробности, которыми я стану делиться не с каждым. Они будут тихонько всплывать в нужный момент разговора. Как, например, тот день, когда я поняла, что отсылать письма – прекрасно, и звонить кому-то время от времени – хорошо, и следует появляться в чужой жизни, если можешь. Если можешь появиться – появляйся.

Я усвоила этот урок, когда оказалась на пороге у Лорен, через несколько месяцев после того, как послала ей письмо в реабилитационный центр в Делрэй Бич. Она вернулась домой. Трезвая. Мне казалось, что мое сердце выпрыгнет из груди, когда она повела меня на экскурсию по мастерской, которую устроила у себя в подвале. Там Лорен составляла безумные комбинации воска и паст для приготовления мыла. Она вернулась домой, основала мыловаренную компанию и оказалась очень одаренной в этом деле. Я видела по ее глазам и по той уверенности, с которой она демонстрировала мне все составляющие процесса, что она по-настоящему счастлива. Она протянула мне визитку, словно говоря тем самым, что решилась плыть. Она замолотила руками и ногами и поплыла.

Мы с Лорен сидели в тот день за кухонным столом, пока на заднем плане шипела кофеварка, и потихоньку вели разговор обо всем, о чем по-настоящему не говорили прежде, – а может быть, у нас не было тогда слов для таких вещей. Мы говорили о моем брате и о том, почему хорошо быть дома. Я спросила ее, можно ли мне поделиться ее историей с людьми. Я понимала, что это ее история, и хотела уважать тайну личности.

– Да, – сказала она, ни на секунду не задумавшись.

– Ты уверена? Я не хочу причинить тебе боль.

– Конечно, ты можешь рассказывать эту историю. Я ею горжусь. В ней есть та часть, которой ты не видела, – сказала она, откидываясь на спинку стула. – Ты не понимала, что я, попросив тебя о любовном письме, признала тем самым, что мне нужна помощь и больше не к кому обратиться. Я по-настоящему горжусь тем, что наконец перестала пытаться справиться со всем этим самостоятельно. Я всегда буду гордиться этим моментом.

Эти слова значили для меня много. Больше, чем любовные письма и вопрос, насколько большой вырастет эта организация. Тем вечером я села в машину и шептала рулю, словно это был микрофон, подключенный напрямую к Богу: «Еще! Пожалуйста, еще такого же!»

Я знаю, что буду помнить именно такие дни. Или, например, тот день, когда мы с Ронни сидели на двух барных табуретах, а перед нами стояли «маргариты» размером с наши головы. Прошло некоторое время с тех пор, как умер Нейт. Мы продолжали обмениваться письмами. Водя пальцем по ободку бокала, собирая последние крупицы соли, я спросила:

– Ты веришь в Бога?

– На самом деле я не уверен, – ответил он. – Но если да, то я не понимаю, как Он мог допустить такое.

Я тоже этого не знала – почему Он допускает душевные травмы, смерть и скорбь. Я до сих пор не нашла ответов на эти вопросы. И сомневаюсь, что когда-нибудь найду.

Я могла бы сказать что-то еще, но ничто не облегчило бы его боль. Ей предстояло утихнуть со временем. Эта боль была такой маленькой по сравнению с теми качествами Ронни, на которые я могла смотреть – и гордиться им. Он вернулся в юридическую школу. Он становился все больше и больше похож на Нейта с каждой новой нашей встречей – так похож, что ты бы рассмеялся, читатель, если бы знал их обоих. Так что я больше ничего не сказала.

Это был такой особый момент в мире. Только он и я – и этот промежуток времени. Сидя на соседнем табурете, Ронни сверкал улыбкой, предназначенной только для меня. Я была так рада, что мне хотелось научиться жить внутри него.

Но помимо всех моментов, кроющихся внутри этой истории, я всегда буду пытаться вплести в разговор Мэтта из Огайо. Честно говоря, это все, что я о нем знаю: его зовут Мэттом. И он из Огайо. Как-то вечером около двух лет назад он прислал мне электронное письмо. Я выходила из поезда в Нью-Йорке и остановилась у эскалатора, чтобы прочесть сообщение, состоявшее всего из четырех строчек. Оно по-прежнему остается самым тяжелым из всего мною прочитанного.

Мэтт писал, что он стареет. С семьей у него никогда не было особого контакта, как у звезд, которые слишком долго сияют поодиночке, не задумываясь, что вместе они могли бы образовывать созвездия. Друзей было мало. Он начинал понимать, что никогда ничего не изменит в этом мире, не оставит никакой памяти по себе. Он будет забыт. То был тайный, всепроникающий страх, что он умрет, как и жил, бесшумно.

В конце сообщения он написал такие слова – и я до сих пор жду, когда у меня перестанут бегать от них мурашки: «Пожалуйста, продолжай делать то, что делаешь. Все так боятся того, что случится, когда закроется занавес».

Странно то, что Мэтт из Огайо так и не оставил своего электронного адреса. Сообщение было послано через контактную форму. Не было никакой возможности ответить ему. Я искала. Я отслеживала. Я старалась. Но мало что можно сделать, имея на руках сообщение из четырех строк, написанное человеком из штата Огайо с одним из самых популярных мужских имен в истории.

Мэтт из Огайо не знал, что он стал еще одним подтверждением: я должна написать эту книгу. Если уж на то пошло, я написала бы ее только ради надежды, что он, возможно, возьмет ее в руки, как одно из неподписанных писем в Нью-Йорке, и найдет на последней странице письмо, которое его ждет.

Мэтт – кто бы ты ни был, спасибо тебе за это!

* * *

Дорогой Мэтт из Огайо!

«Одну правду, – говаривала мне мама. – Начни с того, чтобы сказать мне одну правду, а потом еще одну и еще. И вскоре скажешь все, что тебе нужно сказать».

Полагаю, имеет смысл начать это письмо к тебе, письмо, которое я мысленно писала не один год, рассказав одну правду о себе.

Вот как она звучит: я боюсь, что жизнь пройдет мимо. Я боюсь упустить ту вещь, которую мы всегда так решительно расчленяем в серьезных разговорах и постах. Я боюсь внезапно осознать, что я пропустила стежки и швы этой жизни, что мне так отчаянно нужно было сшить лоскутное одеяло, а я ни разу не остановилась, чтобы научиться делать прочный шов.

Этот страх – лишь кульминация мелких страхов. О том, что я не стану той, кем всегда хотела быть. Что я забуду перезвонить, когда это надо сделать. Что я буду упускать вещи – большие и малые, – которые заставляют других людей замирать на месте и говорить: «Это абсолютно все изменило. Это сделало все сто́ящим». Я хочу такого. Того, что сделает все бесспорно и необъяснимо сто́ящим.

Думаю, ты тоже этого боишься. И хотя мне всего двадцать шесть и я успеваю возненавидеть половину того, что говорю, стоит словам слететь с языка, это мало связано с величием, известностью или памятью. Мир ежедневно пытается доказать нам, что это главное; но это не так. Думаю, главное – просто проявляться. Думаю, главное – выбирать людей, даже если выбрать их очень трудно. Главное – произносить слова, о невысказанности которых мы пожалеем, если не произнесем их как можно скорее. Отчаянно сражаться за людей, которые вызывают у нас чувство, будто из комнаты улетучился весь кислород. Думаю, главное – не забывать быть верным мелочам. Помнить, что любовь побеждает. Сколько бы мы ни пытались говорить, что что-то другое значит больше нее, любовь все равно побеждает. Мы по-прежнему хотим ее больше всего на свете. Она по-прежнему заставляет этот бренный мир вращаться. Как-то, каким-то образом она это делает.

У меня есть друг, который говорит, что можно либо идти по жизни с полными горстями радости, либо выживать, скрипя зубами, ни разу не посмотрев на сокровища в своих руках. Наверное, мужественные люди задают себе такой вопрос: хочу ли я просто пережить эту неделю – или хочу на этой неделе стать частью чьей-то истории?

Хочешь ли ты стать частью чьей-то истории на этой неделе?

Не думала, что мне придется написать здесь такую сентиментальную строчку. Но ты прислал мне сообщение – возможно, два года назад это было просто одной из задач в твоем списке, о которой ты давным-давно позабыл. Оно изменило всю мою историю навсегда. Я несла твою историю с собой, вплетая ее в разговоры. Мы говорили о тебе в больших аудиториях. И если ты есть, я хочу, чтобы ты знал: ты был не прав, когда думал, что о тебе забудут. А я была не права, когда думала, что люди не могут войти в нашу жизнь и изменить ее в одно мгновение. Потому что ты сделал это для меня.

Вера в то, что такое случается, – что мы действительно играем такую значимую роль в жизни каждого встреченного нами человека, – может изменить все. Позиции, которые мы занимаем. Электронные письма, которые мы посылаем. Наши утренние приветствия. То, как мы стоим в очереди на кассу в «Таргете». Как мы заботимся о тех, с кем общаемся. Все мелкие детали дня, которые никогда не попадают в списки важных дел, но в конечном счете доказывают, значим ли что-нибудь ты и я, живущие здесь с дареным кислородом в легких.

Делай небольшие дела, снова и снова, и думай о других людях. Полагаю, это все, что можно сказать. Представляй себе, каково было бы жить в мире, полном людей, которые часто останавливаются посреди толпы и говорят: «Я не так уж долго знал этого человека… я даже не знаю его полного имени… но он – часть моей истории».

Делай небольшие дела и думай о других. Вот и все. Я больше не беспокоюсь о том, чтобы стать частью чьей-то истории, потому что (а) знание – не самоцель, и (б) порой самое большое воздействие мы оказываем, сами об этом не догадываясь.

И, может быть, это единственная правда, которая движет всеми остальными правдами.

Со светом и любовью,

Девушка, которая просто пытается найти свой путь.

P. S. Мэтт, я тоже боюсь того, что случится, когда закроется занавес. Но нам все равно следует туда пойти.

Благодарности

Я решила внести в эту книгу раздел благодарностей, находясь на высоте 10 000 футов над уровнем моря. Я лечу в самолете авиакомпании «Дельта», поглощая соленые крендельки из пакетика. Это ощущение – когда летишь высоко-высоко и смотришь вниз – кажется мне символичным. Мир выглядит таким маленьким с высоты, когда замечаешь все его пятнышки и веснушки. Эта книга была написана для всех людей, которые всегда напоминали мне, что на свете есть нечто гораздо большее, чем я, – я всегда была всего лишь пятнышком. Спасибо, что удерживали меня на земле и заставляли летать – в одно и то же время.

Мое особое спасибо…

Богу. Я обязана тебе за все прекрасное. Я нерешительна, слишком много плачу, слишком болезненно падаю – а ты все равно вымостил для меня дорогу. Пусть я никогда не сделаю вдоха, не поблагодарив вначале тебя.

Моим невероятным редакторам. Бет Адамс и Аманда Демастас, спасибо, что помогли мне перестать прятаться за красивыми словами и позволить истине говорить самой за себя. Вы научили меня искать победу в собственных словах. Спасибо также всем из Howard Books – за то, что дали пристанище моей книге.

Моему неистовому литературному агенту Макензи Брейди. Не знаю, что для меня важнее: то, как ты нашел меня и сражался за меня, или то, что я могу тебе позвонить в любой момент, перед первым свиданием и после трудного пробуждения, и ты всегда возьмешь трубку. Давай вместе писать книги. Много. Всегда. Ладно?

Моим первым болельщикам. Мама и папа, спасибо вам за то, что научили меня не удовлетворяться меньшим, чем то, ради чего я создана. Вы поддерживали мою индивидуальность – и мои ковбойские сапожки. И это главное. Вам, мои родители, и Бельведер Хайтс, спасибо за то, что были моими первыми читателями. Мы прошли вместе долгий путь. Бабушка Бакку, я делаю это для тебя. Всегда.

Моей неофициальной команде звуковиков и редакторов. Хизер Киркпатик, спасибо, что будила меня каждое утро в пять часов, чтобы я села за работу, и любила меня вопреки моим чудачествам. Келли Тауарт, спасибо, что пошла у меня на поводу и согласилась надеть шахтерскую лампочку и сидеть посреди ночных бейсбольных полей, пока я читала тебе фрагменты этой рукописи. Дженна Беднарски, спасибо, что давала мне понять: все это реально, интересно и стоит того.

Команде More Love Letters. Мы, дамы, – главная составляющая всего этого. Спасибо за то, что носите шляпки и остаетесь моими редакторами, копирайтерами, корректорами, координаторами и мечтателями. Вы заставляете меня чувствовать себя крутой девчонкой – сентиментальной и благодарной.

Бо́льшая часть этой книги написана в кабинете, где черные простыни на окнах перекрывали доступ свету. Я излишне склонна к драматизму, я знаю, но я благодарна за гостеприимство семьям Лакой, Сэмуэльсон и Тауарс – за их диваны, письменные и кухонные столы. Кэрол, без тебя этой книги не существовало бы.

Городской церкви в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, – спасибо за любовь ко мне и за то, что отпустила меня. За то, что не нужно цепляться за жизнь слишком крепко: нужно посылать людей туда, где они всего нужнее. Ты научила меня тому, что километры ничего не значат.

Селии, Карли, Кори, Тэмми, Лорен, Линдси, Эрин, Джилл, Тиффани, Лианне и множеству других подруг, список которых будет слишком длинен. Не думаю, что на свете хватит слов, чтобы поблагодарить вас за то, что вы помогли мне почувствовать себя неуязвимой на этом пути. Вы – золото и смех.

Нейту, Ронни и семье Шацофф. Пью за это – за то, чтобы быть стойкими, пока нам суждено танцевать здесь, на этой земле.

Моим сообществам. Большое спасибо всем, кто собирался вокруг меня в том году в Нью-Йорке, и до того, и после – особенно женщинам из моего нью-йоркского детского сада, ООН, Эссампшен-колледжа, организаций Save the Children, She’s the First, The Dancer’s Studio и Plywood. Я всегда боялась не быть своей в этом мире. Спасибо, что заставили меня взглянуть этому страху в лицо.

Не могу не поблагодарить кофейни, которые позволяли мне быть таинственной девушкой-писательницей в яркой красной шапочке все время работы над этой книгой. «Старбакс» в Норт-Хейвене, Taproom Coffee в Атланте, я в долгу перед вами за место для письма, кофеин и милых незнакомцев.

Читателям, которые оставались со мной все это время. Вы помогли мне найти себе дом и голос в Интернете. Я могу лишь надеяться, что будущее припасло для нас немало свиданий за кофе.

Есть еще множество людей, сыгравших свою роль в моем становлении – слезами, молитвами, письмами, поездками в закусочную в два часа ночи, громкими подпевками к балладам Тейлор Свифт, желтыми толстовками, латте, старыми фотографиями, букетиками на корсажах, блинчиками, подсолнухами и разговорами, которые обычно заканчивались словами «ты в порядке». Вас слишком много, чтобы перечислить всех. И каждый из вас заслуживает жизни, которая не устанет вас благословлять. Вы сами знаете, кто вы.

* * *

The World Needs More Love Letters – это глобальное сообщество, использующее возможности социальных сетей, чтобы воодушевлять и поддерживать людей с помощью любовных посланий.

Основанное в 2011 г. сообщество оставляет письма поддержки в местах, где их могут найти другие люди, и пишет письма тем, кто в них нуждается, рассылая их по всему миру. Каждый месяц пакеты писем отправляются по почте получателям, которых номинируют друзья и родственники.

Сообщество ищет людей мужественных, неравнодушных и стремящихся творить добро в этом мире. Чтобы присоединиться к сообществу, направляйте письма по адресу: MoreLoveLetters.com.

Примечания

1

«Таргет» («Target») – шестая по величине сеть розничных магазинов в США.

2

«Гудвилл» «Goodwill» – американская некоммерческая благотворительная организация.

3

Американский духовой инструмент-мембранофон.

4

«And I Will Always Love You» – хит Уитни Хьюстон.

5

Ректорий – дом приходского священника.

6

Пепельная среда – день начала Великого поста в латинском обряде католической и некоторых лютеранских церквей, за 46 дней до Пасхи. В этот день верующие посыпают головы освящённым пеплом или рисуют пеплом на лбу знака креста.

7

Mr. Clean – брендовый талисман товаров для чистки и уборки компании Procter & Gamble.

8

Фраза «Drinking the Kool-Aid» («хлебнуть Kool-Aid»), нередко употребляемая в литературе и СМИ, возникла в 1978 году, после массового самоубийства в Джорджтауне членов секты «Храм народов»; сектанты свели счеты с жизнью, выпив Kool-Aid, в который был добавлен цианид.

9

Основатель секты «Семья», прославившейся жестокими убийствами.

10

Популярная американская писательница, автор бестселлера «Есть, молиться, любить».

11

Уолдо, или Уолли, – персонаж популярных развивающих игр-картинок для детей, на которых человечка в очках и полосатой шапке нужно искать среди множества других людей.

12

GQ (Gentlemen’s Quarterly) – ежемесячный мужской журнал, один из старейших в мире.

13

Гринч и ктовичи – персонажи фильма «Гринч – похититель Рождества».

14

«Орегонская тропа» – образовательная компьютерная игра о жизни американских пионеров, широко использовавшаяся в школах Северной Америки.

15

Metropolitan Transportation Authority (MTA) – крупная транспортная компания, осуществляющая перевозки в 12 округах на юго-западе штата Нью-Йорк и в двух округах на юго-западе Коннектикута.

16

Craigslist – сайт электронных объявлений, пользующийся большой популярностью у американских пользователей Интернета.

17

Американский актер, наиболее известный по ролям Джесси Катсополиса в ситкоме «Полный дом» и Тони Гейтса в сериале «Скорая помощь».

18

Утилита для создания интерактивной литературы.

19

Мэри-Кэйт и Эшли Фуллер Олсен (род. 13 июня 1986 года) – американские актрисы-близнецы.

20

Ассоциация восьми старейших частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США.

21

Колокол Свободы – колокол в Филадельфии (штат Пенсильвания, США), один из главных символов американской борьбы за независимость от Великобритании.

22

Американский фразеологизм; «свидание на второй базе» означает, что удалось потрогать прелести партнерши; легкий петтинг.

23

«Фор Локо» (Four Loko) – «Четыре поезда», алкогольно-энергетический напиток, запрещенный в ряде штатов США из-за опасного сочетания алкоголя и кофеина.

24

Gatorade – общее название серии изотонических напитков, производимых компанией PepsiCo.

25

«Бухта Доусона» (англ. Dawson’s Creek, в русском переводе «Лето наших надежд») – американский сериал о подростковой жизни.

26

The Student Loan Marketing Association (в обиходе Sallie Mae) – организация, занимающаяся студенческими кредитами.

27

Сериал канала «Дискавери».

28

Первый стих – «Всему свое время, и время всякой вещи под небом».

29

What Does the Fox Say? – песня группы Ylvis, которая за первые две недели на YouTube собрала 45 миллионов просмотров.

30

Папаша (папочка) Уорбакс – миллиардер из популярного в 1920–1930 гг. комикса «Сиротка Энни».

31

Из трагедии «Макбет».

32

Нечто вроде романтического платонического увлечения.

33

Репортер «Уолл-Стрит Джорнел» (англ.).

34

Эбигейл Ван Бьюрен, псевдоним Полин Фридман-Филлипс, – самая известная колумнистка Америки, работавшая в жанре «добрых советов» по вопросам жизни, любви и брака. Название ее рубрики – «Дорогая Эбби» – стало нарицательным.

35

«Орео» – печенье, состоящее из двух шоколадных дисков и сладкой кремовой начинки между ними. Считается самым популярным печеньем в США.

36

Тейлор Элинор Свифт (род. 1989) – американская исполнительница кантри-поп музыки.

37

Томас Стернз Элиот (1888–1965) – американо-английский поэт, драматург и литературный критик.

Content

Ханна Бренчер
Если ты найдешь это письмо… Как я обрела смысл жизни, написав сотни писем незнакомым людям

Примечание автора

Дорогой читатель!

Часть 1 Заставь меня раскрыться

Липкая любовь

Пунктирные линии и места назначения

Нам нужно новое «после»

Ты здесь

Маленькие руки

Примерочные

Часть 2 Потерянная и найденная

«Дорогая ты…»

Если ты найдешь это письмо

Пожалуйста, напиши ответ

Все-все-все

Повесть о желтом полотенце

207

Благодать колдуньи Ноны

Она

Теперь ты готова

Часть 3 Учиться танцевать на земле

Возвращение домой

Больше, чем это

Ее называют любовью

Нейт

Это история о плавании

Славная штука под названием «мы»

P. S

Благодарности

Примечания