Евгений Мисюрин

Черный грифон

Пролог

Платона я знал с самого детства. Он появился в нашей школе в четвёртом классе, вместе с переходами из кабинета в кабинет и разными учителями по разным предметам.

В то время мы все были молоды и беззаботны, бегали по коридорам, дёргали понравившихся девчонок за косички и нельзя было сказать, кто станет кем, когда вырастет. Кроме, может быть, Серёжки-доктора и Стаса-качка. Серёга уже в начальной школе любил заглядывать нам в рты и уши, повторяя при этом скороговоркой: «Дышите-не дышите». В его портфеле всегда лежали капли в нос и аспирин.

Стас… Здесь всё было ясно. Его отец был вице-чемпионом мира. Я уже не помню, по какому виду спорта. И теперь я понимаю, что в своём сыне отец Стаса мечтал воплотить всё то, что не удалось ему самому. В результате мальчик до конца школы был самым быстрым и сильным в обоих классах параллели.

Остальные были просто детьми. Баловались, играли на переменке в «копеечку», пытаясь перевернуть чужой пятак ударом своего, плевались из разрезанных ручек жёваной бумагой. Наш класс никогда не считался особо дружным. Он делился на тематические группы.

Самую немногочисленную, но очень уважаемую группу составляли те, кого сейчас принято пренебрежительно называть «ботаны». Отличники. Вопреки всем стереотипам, это вовсе не были трусливые и забитые мальчики, которых заставляли делать задания за других. Наши ботаны могли постоять за себя, и если кому-то нужно было разобраться в задании, или помочь по физике, то заключались вполне серьёзные, взаимовыгодные сделки. А кроме того, все наши отличники, начиная с шестого класса, готовили себя к взрослой жизни. Должно быть именно поэтому Стас к старшей школе очень плотно вошёл в этот конгломерат. Он подтягивал товарищей по физкультуре, и, как ни странно, по химии, которую очень полюбил. А взамен получал твёрдые знания правил русского языка и английских неправильных глаголов.

Но окончательно ботаном Стас не стал, так как с самого первого класса был главным спортсменом нашего коллектива, и, сама собой, вокруг него построилась своя группа. Ребята ходили в походы, куда с ними постоянно напрашивались и другие, не причисляющие себя к спорту, тёплыми вечерами пропадали на сортплощадке, зимой надевали лыжи, а летом часто садились на велосипеды.

Сам я был штатным активистом. Сколько себя помню, состоял в редколлегиях всех возможных газет, писал сценарии, а потом и ставил сценки, утренники, а в старшей школе вечера. Мы организовывали культурные мероприятия и поездки, дарили подарки ветеранам и брали шефство над младшими классами. Это занятие тоже можно назвать увлечением, потому что мы тогда были молодыми, идейными и одухотворёнными.

В классе имелись и другие, не так явно выраженные кружки по интересам, но, что удивительно, Платон так и не смог присоединиться ни к одному из них за все шесть лет учёбы с нами. Он был сам по себе, и он был никакой. Никто из учеников не смог бы, не задумываясь, назвать его увлечения. Как таковых их не было. Время от времени Платон пытался похвастаться прочитанной книгой, но чаще всего это оказывалось всем известное старьё. Или приносил собственноручно сделанную самоделку, которая обычно не работала, или тут же ломалась.

В седьмом классе он тайком показал мне «поджиг» – самопал, который заряжался со стороны ствола серой от спичек. Платон просил никому не говорить, и я выполнил обещание. Но на следующей перемене нас обступили мальчишки с требованием прямо сейчас пойти за угол и «рвануть». Стало понятно, что хранитель секрета сам же и разболтал всему классу.

Поджиг, кстати, не выдержал и одного выстрела. Лишь только к отверстию в стволе поднесли огонёк спички, медная трубка лопнула. Хорошо, что никто при этом не поранился.

Почему-то среди всех одноклассников Платон считал только меня своим другом. Причём моё мнение он не спрашивал. А зря. Я бы сказал, что дружить с человеком, который не знает об ответственности, не держит слово, и приходит на помощь лишь в тех случаях, когда это выгодно ему самому, мне не хочется. Со своей стороны, я не творил ему пакостей, не обзывал и не показывал своё превосходство. Мне даже было немного жаль этого никчёмного человека. Ведь за все годы он не выполнил ни одного общественного поручения, не выступил ни на одной олимпиаде. По-моему, ему даже не нравилась ни одна девочка из класса. Стоит ли говорить, что прекрасная половина щедро платила юноше той же монетой?

Так он и доучился до выпускных, чуть в стороне от общественной жизни класса, сам по себе, ничего из себя не представляющий. Никто даже не знал, чем Платон собирается заниматься после школы.

Позже я сам видел его только дважды, и первый раз на встрече выпускников. Это случилось через пять лет. Мы собрались, чтобы впервые похвастать своими достижениями, как это обычно бывает. Никто не думал, что придёт Смирнов, честно говоря, никто о нём и не вспомнил, но он появился. С опозданием на час, когда все уже выпили по второй, и активно обсуждали жизнь самых ярких представителей класса. Стас, помню, как раз рассказывал, как его завалили на областных по греко-римской борьбе, из-за чего он занял третье место, как открылась дверь и вошёл Платон.

Он был бедно одет и выглядел неухоженным, хотя и заметно было, что на встречу готовился. Потёртый пиджак в стиле «представителя канадской компании», кажется, тот самый, что был на нём в выпускной, ярко начищенные туфли и слишком длинные, не очень опрятные, волосы.

С ним вяло поздоровались, и беседа продолжилась в своём ключе. Смирнов покрутился по залу кафе, где мы собрались, но так ничего и не заказал. Потом присел ко мне за столик, и, вяло привирая о своих многочисленных успехах, попытался занять у меня денег. Я не дал, и молодой человек отправился в турне по залу, выступая со своим номером возле каждого столика.

Кто-то из девочек смилостивился над попрошайкой, и Платон очень быстро после этого исчез. С его уходом со всех будто свалился тяжёлый груз, и уже через пару минут мы снова обсуждали свои дела, начисто забыв о бывшем однокласснике.

Второй раз я видел Смирнова два года назад. Он пришёл ко мне домой, и я сначала даже не узнал его. Передо мной стоял совершенно другой человек. Волевой, испытанный. Прошедший огонь и воду. Он вырос на меньше, чем на пятнадцать сантиметров, его фигуре теперь мог бы позавидовать и Стас, а в глазах появился стальной блеск. Передо мной стоял настоящий стальной гигант с таким лицом, что впору сниматься в фильмах про Ночной дозор – сразу видно ярого воина света. Причём, «ярый» в старом значении этого слова – солнечный, горящий. Даже повседневный пиджак смотрелся на нём как рыцарские латы. Про таких людей говорят, что в них есть стержень. На меня смотрел взгляд настоящего лидера, который может не только собрать вокруг себя толпу, но и превратить её в армию.

Я бы ещё долго восхищался изменениям, которые произошли с моим старым знакомым, но он, голосом, не предполагающим возражений, попросил чая, и, когда мы выпили по половине чашки, задал совершенно неуместный вопрос:

– Жень, ты же фантаст?

Чтобы на это ответить, достаточно было повернуть голову и глянуть на обложку любой моей книги. Поэтому я не стал ничего говорить, просто кивнул в ответ.

– Ты пишешь про всякую мистику, переселение в иные миры, про другие расы и волшебство.

Это были не вопросы. Такое ощущение, что Платон просто проверял уже известные ему факты, как на допросе языка. Ответа не требовалось, достаточно было кивка, что я и сделал.

И тут прозвучала ключевая фраза. Именно из-за неё, как я понял, мой бывший одноклассник и приехал ко мне в дом.

– А сам-то ты в это веришь?

В глазах его снова была сталь, голос стал твёрдым. Казалось, дай я неправильный с его точки зрения ответ, и меня тут же швырнут за решётку. Честно говоря, я замялся.

– Во что-то, возможно, и верю. Но у меня же нет доказательств. А никакая вера без фактов долго не живёт.

– У тебя есть доказательство. Это я.

Он встал во весь свой двухметровый рост и расправил плечи.

– Вспомни, каким я был. И ни за что не изменился бы, если бы не попал в другой мир.

Я сидел, не зная, что и думать. С одной стороны, изменения налицо. Но это могла быть и служба в одной из горячих точек, и… да мало ли, какие приключения способны выковать из невнятного мальчика настоящего мужчину. А с другой стороны, перед собой я видел не просто мужчину. За столом стоял, держа в руке фарфоровую чашку с чаем, человек, по глазам которого было видно, что он не отступится ни перед чем, что на него можно положиться во всём, даже доверить жизнь. И что этот человек всё-таки немного не от мира сего. Он явно прошёл через что-то невероятное. А может, сошёл с ума, пытаясь как можно дальше уйти от образа неудачника.

– Ты же понимаешь, что этого мало? – неуверенно спросил я.

В глазах Платона на мгновение вспыхнул холодный огонь, чем-то похожий на отблеск электросварки. Он напряг скулы, и я даже испугался, что мои опасения верны и Смирнов действительно не в себе. Но в следующее мгновение раздался его спокойный и уверенный голос:

– В мире действительно существует мистика. Люди бы не читали твои книги, если бы в них не было ни слова правды. Пусть не все о ней знают. Каждый день по всей Земле исчезает не один человек. Исследователи изучают аномальные зоны. Значит он есть.

– Кто? – полушёпотом спросил я.

– Проход. Ворота в иной мир. Надо только найти, где они находятся.

– Зачем тебе это?

– Здесь скучно. Я хочу домой.

Этот ответ запутал меня ещё сильнее. Говорил человек, по которому было видно, что Земля – не единственное место, где он побывал. Но «домой» …

– Похоже, ты сейчас прикидываешь, не сошёл ли я с ума, и не вызвать ли санитаров, пока дом ещё цел, – он раскатисто и заразительно захохотал. – Поверь, я абсолютно нормален. Просто последние два года я провёл в месте, которое стало моим домом. И теперь ищу способ туда вернуться.

Он посмотрел на меня и засмеялся снова. Представляю, как я выглядел. Платон положил руку мне на плечо и предложил:

– Если хочешь, я приду завтра и всё тебе расскажу. Это будет замечательный сюжет для твоей книги. А сейчас, извини, у меня через полчаса встреча.

– Но как? Скажи хоть что-нибудь?

Я боялся, что он уйдёт и не вернётся. Этому человеку невозможно было не верить. Глаза, лицо, жесты, всё говорило, что он не лжёт. И сами слова ложились прямо в душу, не оставляя места сомнениям. Мне хотелось узнать историю Платона Смирнова как можно быстрее.

– Я всё расскажу завтра. Завари чай.

Я согласно кивнул, и мой необычный гость стремительно вышел. А я ещё несколько минут сидел, переваривая информацию.

Часть 1

Глава 1

К следующему разговору я готовился очень основательно. Проштудировал труды уфологов и исследователей аномальных зон, списался со знакомыми альтернативщиками. В результате чего получил массу доказательств возможности перехода человека из нашего мира в параллельный, и также уверения, что такое случается чуть ли не сплошь и рядом. Что интересно, люди, доказывающие мне одно и тоже, на самом деле настолько противоречили друг другу, что создать сколько-нибудь стройную картину параллельных миров у меня так и не получилось. Или общие понятия, не имеющие при этом частностей, или наоборот, весь механизм перемещения, но нет общей картины.

В конце концов, я купил бутылку хорошей водки, мяса, и решил, что с такими аргументами любой околонаучный спор пойдёт гораздо продуктивнее. Потом вспомнил нынешнее телосложение Платона и пошёл за второй бутылкой.

С утра я занимался готовкой. Когда ждёшь нужного тебе человека, то неосознанно хочешь его чем-то заинтересовать. В случае с мужчиной лучше всего для этого подходит еда. А конкретно – жареное мясо. Утром я проверил наличие в доме специй, подготовил кухонный инструмент. Затем нарезал свинину ломтями по паре сантиметров толщиной и сложил в объёмистую миску, пересыпав солью, перцем и молотой гвоздикой, а также проложив между слоями кольца лука. После чего не спеша открыл красное сухое вино.

Несведущие люди часто пытаются замачивать свинину в полусладком, а совсем отчаянные, даже в сладком вине. Есть и такие, кто против всякой логики, использует для маринада белое вино, а то и уксус, но их я даже вспоминать не хочу. Конченые личности. Нет, я сделал всё по уму. Красное сухое давно ждало своего выхода в шкафу. Кто-то хранит вино в холодильнике, но как специалист скажу – лучше так не делать. Если есть закрытый, не остеклённый шкаф, положите бутылки туда и тогда вам не придётся ждать, пока переохлаждённое вино придёт в себя и наконец-то заиграет своим ароматом.

Так что я взял красное сухое вино, аккуратно, стараясь не брызгать драгоценную жидкость зря, залил мясо, и начал резать стручковую фасоль и спаржу. Занимает эта процедура как правило пять-семь минут, и их вполне хватает для первичного пропитывания.

Когда овощи готовы, я обычно достаю по одному куски мяса, промакиваю салфеткой и тщательно их отбиваю. Ну, а потом укладываю обратно, уже без лука. К тому моменту, когда последний кусок мяса отбит, первый уже можно класть на сковородку.

Жарил я недолго, буквально пару минут с каждой стороны. Отбитая свинина широко расползлась, потеряв всю свою толщину, поэтому доходила до кондиции почти мгновенно. Ну, а до состояния сухаря прожаривают мясо, да ещё и свиное, только неумелые домохозяйки, боящиеся всякой мифической заразы. Мужчина же, в своей массе, предпочитает видеть, как истекает прозрачным, с коричневыми разводами жареного жира, соком, кусок на его тарелке.

Провозился я до полудня, время оставалось только на то, чтобы пожарить картошки и заварить хороший чай.

Кстати, мало, кто из моих знакомых умеет правильно заваривать чай. А тех, кто пьёт правильный напиток, ещё меньше. Очень часто я с ужасом наблюдаю, как человек берёт чашку, кипятит воду прямо в ней, безжалостно помещая тару, из которой собирается пить, в микроволновку. А затем, без тени сомнения, опускает туда пакетик и ждёт, когда отрава достигнет нужной ему степени коричневого цвета.

В такие моменты мне хочется спросить: «Ты зачем себя мучаешь? Желаешь выпить яду – прими цианид, не растягивай мучение на годы.» Ведь ни микроволновая печь, ни чайный пакетик вообще не стоило бы относить к пищевым продуктам и кухонной технике.

Вот, например, знаете ли вы, что в Советском Союзе микроволновки не производили не потому, что промышленность так и не выкрала технологию производства на западе? Всё гораздо сложнее. После длительных исследований выяснилось, что вскипячённая в печи высокой частоты вода не только теряет свою структуру, но молекулярные кластеры её реорганизуются в несовместимые со здоровьем человека структуры. Проще говоря, вода становится вредной.

А пакетик чая? Вы много можете найти в нём чайных листьев? Нет, нет и нет! Только чайная пыль с конвейера по нарезке листа и краситель. Разве это чай? Разве из-за такого напитка Британская Ост-Индская компания устраивала колониальные войны? Разве это пили при дворе его Императорского Величества?

Кто-то, возможно, начнёт мямлить: «да где в России найдёшь хороший чай?» Во-первых, найдёшь. В специализированных магазинах. А во-вторых, зачем? С пятнадцатого века и до Революции Россия экспортировала свой чай, да ещё и настолько хороший, что именно его пили в Букингемском дворце. Это Кипрей или Иван-Чай. А если его собрать и ферментировать самому, то не останется никакого сомнения, что ты пьёшь именно то, что хочешь, а не то, что насыпал в коробку нерадивый производитель.

А если его ещё и грамотно заварить… Точно так же, как положено заваривать настоящий чай. В чайничке, сохраняя под тёплым покрывалом или чайной грелкой пятнадцать минут. Кстати, этот способ сохранился у нас с тех времён, когда вся страна пила Иван-Чай. Это потом, после Революции, он пропал и из статьи экспорта, и с прилавков, уступив место индийскому. Поставляемому той же самой Ост-Индской компанией.

Я делал всё старательно, накрыл на стол, поставил водку в морозилку, даже немного прибрался в доме, и в половине третьего был полностью готов к приёму гостя.

Смирнов появился ровно в три часа дня. На плече у него висела объёмистая спортивная сумка и у меня мелькнула мысль, уж не собирается ли он прямо от меня отправиться в свой параллельный мир. Но он приветливо кивнул, с глухим стуком поставил сумку на пол в прихожей, и крепко пожал мне руку.

– Приветствую. У тебя вкусно пахнет. Ждал?

После этих слов мне подсознательно показалось, что хозяин в доме как раз Платон, а меня он нанял, чтобы я навёл порядок и приготовил к его приходу обед.

Гость загадочно улыбнулся и продолжил.

– Ты, я так думаю, водки купил? А я со своей стороны тоже не с пустыми руками.

Он расстегнул сумку и явил на свет явно самодельный кувшин литра на три объёмом, оплетённый высохшей виноградной лозой.

– Водку-то я не пью, – продолжал Смирнов. – Да и тебе не советую. Гадость. Вот домашнее виноградное – другое дело. Держи. Грузинское. Только вчера привёз.

Я несколько оторопело принял тяжёлый кувшин и спросил, больше, чтобы показать, что хоть немного разбираюсь в грузинских винах:

– Цинандали? Или Киндзмараули?

– В нашем случае «А-не-всё-равно-ли», – с обезоруживающей улыбкой ответил гость. – Домашнее. Отец друга в Кулеви ставит. Вот и меня угостил.

– Кулеви? Это где?

– Чуть севернее Поти. Грузия, – пояснил он, видя, что я так и не сориентировался.

Наконец я закивал и пригласил гостя к столу.

– У нас, конечно, не Грузия, но отсутствием гостеприимства тоже не страдаем, – с достоинством сказал я и положил нам обоим по куску мяса.

Несколько минут за столом стояла полная тишина, слышен было лишь звон приборов да время от времени тяжёлое сопение. Наконец, Платон откинулся на спинку стула и довольно произнёс:

– Благодарение хозяину. Такого вкусного мяса я давно не едал.

Я непроизвольно улыбнулся. Мне неожиданно оказалась приятна похвала этого человека. И стало даже странно, что ещё позавчера я бы не расстроился, если бы узнал, что Платон Смирнов, например, умер.

– Так выпьем же за хозяина этого дома и его гостеприимство, – продолжал между тем гость, поднимая со стола кувшин.

К моему удивлению, глиняный раритет оказался заткнут кукурузным початком и залит натуральным пчелиным воском. Платон под моим удивлённым взглядом достал из кармана складной нож, срезал воск, затем ловко проткнул початок и с хлопком вытащил его наружу. И тут же разлил по бокалам вишнёво-красное, густое, как масло, вино. По комнате распространился приятный, будоражащий чувства, запах. Пахло югом, летом, виноградом и праздником. Мои губы сами собой растянулись в улыбке.

– За тебя, – коротко сказал Платон и опрокинул бокал в рот.

Я не стал повторять его трюк и пил вино мелкими глотками, стараясь растянуть удовольствие от вкусного напитка. Никогда раньше я и не пробовал ничего подобного. Когда бокал опустел, я с сожалением посмотрел на медленно сползающую по его стенке последнюю густую каплю. Затем, перевёл взгляд на гостя и начал доклад.

– Я поговорил с известными мне специалистами по параллельным мирам.

– Вот за это спасибо, – голос Платона снова стал покровительственным и мне опять стала приятна похвала.

– Они говорят, что невозможного в твоей ситуации ничего нет.

– Так они могут мне помочь?

Я ещё раз взглянул на гостя и решился. Думаю, в моей ситуации мало, кто сдержался бы и не попытался выведать у Платона его историю.

– Тебе никто не сможет помочь, – решительно начал я, – пока не узнает во всех подробностях, что с тобой случилось.

Мои слова показались мне самому недостаточно убедительными, и я попытался пояснить.

– Здесь ведь как у врача – чем точнее диагноз, тем успешнее лечение. Поэтому я и прошу рассказать со всеми подробностями, чтобы в случае каких-то вопросов мог на них ответить, даже если тебя в этот момент нет рядом.

– Да я и не против, – просто ответил Смирнов. – Всё равно хотелось кому-то это поведать. Только вот людей, которые могли бы поверить в мои приключения ещё не встречал. Так что с удовольствием расскажу тебе. Может, хоть польза будет.

Я вынул мобильник, положил его на стол между чашей свинины и кувшином вина, и включил диктофон.

– Я готов.

Смирнов встал, зачем-то сделал несколько суетливых шагов туда-сюда по кухне, снова сел, взял салфетку и тщательно промокнул губы. Затем налил из кувшина ещё по бокалу вина, залпом выпил свой и снова промокнул губы. Руки его чуть заметно подрагивали.

– Это началось восьмого марта девяносто девятого.

Рассказ был сбивчивым, Смирнов то и дело возвращался к прошлым событиям, забывал какие-то подробности, затем вспоминал их и приостанавливал повествование, чтобы вернуться в нужное место и вставить ремарку. Язык его чуть отличался от манеры разговора всех окружающих. Иногда он, явно оговариваясь, поминал непривычных богов, того же Велеса, Перуна и Рода. Кроме того, из повествования я понял, что отношение к женщинам там, где он был, разительно отличалось от нашего. Да и многое другое. Закончил он рассказ через несколько часов, когда кувшин уже опустел.

Я за всё время не произнёс и двух десятков слов. Единственное, что я сказал, были либо междометия удивления, либо выражение согласия с рассказчиком, когда это требовалось.

Мы сидели в тёмной кухне, потому что никому не пришло в голову встать и включить свет. В окно светила полная луна, заливая помещение мертвенным белым и перерезая предметы глубокими чёрными тенями. В этом свете всё вокруг казалось нереальным и мистическим.

Платон наклонил ко мне бледное в ночном полумраке лицо и доверительно сказал:

– Ты можешь даже сделать из моего рассказа книжку. У меня только одно условие.

– Какое? – так же тихо спросил я.

– Пусть твои друзья помогут мне попасть домой.

Глава 2

Приключения начались восьмого марта. Платон возвращался домой, в доставшуюся по наследству однушку, с бутылкой пива в руке, и страдал. В праздничный день было особенно заметно, как он несчастен. «Ну почему мне так не везёт?», то и дело возвращалась мысль. Все из класса худо-бедно, но устроились в этой жизни. Девчонки вон, на встрече были с ног до головы в золоте. Мальчишкам тоже нашлось чем похвастать. А что же он? Ведь хороший человек. Не дурак, не сволочь. Даже от армии не откосил. Может, стоило тогда остаться по контракту? Сейчас бы была служебная квартира, приличная зарплата, паёк, форма. А не ютился бы в подаренной мамой перед отъездом однушке, каждый день думая, что поесть вечером.

Мать Платона, Олеся Станиславовна, всю жизнь была военнослужащей, обеспечивала связь. Десять лет назад она вышла замуж за однополчанина, болгарина по национальности, Аввакума Добрева, который остался служить ещё в Союзе после окончания военного училища. Она сменила фамилию, и сразу после выхода на пенсию по выслуге лет молодожёны переехали на родину мужа, в маленький город Лозенец, на берег Чёрного моря. Платон с отчимом не поехал, остался в ещё дедовой однокомнатной квартире, и теперь частенько об этом жалел.

Вот и сейчас он вспомнил фотографии, с завидной регулярностью присылаемые матерью, и на душе стало ещё гаже. В Болгарии было хорошо. На губах мамы появилась забытая с момента развала Союза улыбка, за спиной постоянно маячило море…

Если бы не Аввакум, то не было бы никаких вопросов. Но мужа матери Платон не переносил. Жёсткий, волевой человек, он настойчиво пытался поставить мальчика на мужской путь. Конечно, как он сам его представлял. Зарядка, ежевечерние проверки уроков, походы на полковое стрельбище, и самое страшное издевательство – трёхдневный выход в строю взрослых солдат в составе полка.

Платон до сих пор с содроганием вспоминал эти ужасные дни. Изнуряющий бег, после которого вся без исключения одежда оказалась мокрой настолько, что можно было выжать воду. Умывание ледяной водой, рытьё окопа малой сапёрной лопаткой. А там ещё повсюду были камни…

Все три ночи он, здоровенный, как ему казалось, парень, плакал в подушку, стараясь, чтобы не услышали спящие рядом.

Нет, когда родители съехали в Болгарию, выпускник Смирнов однозначно вздохнул с облегчением. К тому же и мать, и Аввакум оставили ему, независимо друг от друга, немаленькие суммы. Увы, деньги кончились почти одновременно со школой.

А потом жизнь показала свою неприглядную изнанку.

А может, в какой-нибудь монастырь уйти, подумал Платон. Там же ничего делать в сущности не надо, знай, долби поклоны и читай молитвы. Или нет? Жизнь послушников для молодого парня конца двадцатого века была тайной за семью печатями. Нет, сначала надо всё точно узнать. А уже потом решать, как изменить жизнь. Но что её надо менять, в этом сомнений не оставалось. И Смирнов уже догадывался, с чего начнёт.

Завтра с утра на пробежку выбегу, в который раз подумал он. Потом куплю газету с объявлениями. И начну обзванивать конторы. Надо хоть куда-то пристраиваться, а то стыдно на себя смотреть. Вокруг люди в роскоши купаются, один я… и песня началась сначала.

Вокруг действительно не бедствовали. Навстречу Платону шла ослепительно красивая золотоволосая девушка в броском красном пальто, весело размахивая чёрной лакированной сумочкой. Прямо возле неё остановился огромный, блестящий, под цвет сумочки, внедорожник с наглухо затемнёнными стёклами.

Платон мельком глянул в глаза девушки и понял, что пропал. В один миг все причитания в его голове свелись к твёрдому решению найти пусть самую тяжёлую, но хорошо оплачиваемую работу, чтобы можно было пригласить эту красавицу в ресторан или театр. Он уже набрался смелости. чтобы подойти и познакомиться, но тут двери внедорожника открылись, из них горохом высыпали двое и схватили девушку за локти.

Третий не спеша вышел с противоположной стороны. Блондинка вскрикнула и начала неумело отбиваться. Но плечистые парни в кожаных куртках даже не обращали на её попытки внимания. Прохожие, завидя сцену насилия, совсем не спешили на помощь несчастной. Наоборот, те, кому позволяло расстояние, сохраняя видимость достоинства, переходили на другую сторону, а те, кто оказался слишком близко к месту действия, ускоряли шаг, стремясь побыстрее оставить страшную сцену позади.

В другой ситуации Платон бы мигом слинял в ближайшую подворотню или хотя бы перебежал на противоположную сторону улицы, но, к несчастью, он уже видел умоляющий взгляд девушки. Что я делаю, меня же убьют, подумал молодой человек. Хорошо, если сразу застрелят, а то ведь сломают ноги, и прощай надежды на работу, обогащение и знакомство с прекрасной девушкой. Но эти мысли уже не могли его остановить.

Смирнов перехватил бутылку пива за горлышко, не обращая внимания на льющую за рукав пену, и, сначала пешком, но с каждым шагом всё больше ускоряясь, рванул навстречу. Первый удар получился очень удачным. Он попал нижним краем бутылки прямо в лысую макушку одного из похитителей. Тот вскрикнул и упал на колени, зажимая голову руками. Но в этот момент над окровавленной лысиной подранка появился огромный, красный с синими татуировками, узловатый кулачище с массивным золотым перстнем на среднем пальце. Кулак с неотвратимостью судьбы приближался к лицу Платона. Потом последовал тяжёлый удар в переносицу, в голове прозвучал взрыв и стало темно и тихо.

Когда Платон пришёл в себя, то сперва долго не мог понять, что с ним. Под спиной почему-то было твёрдо и колко, а голова болела. Не могла же одна несчастная бутылка пива натворить в организме столько бед? Но потом память восстановила последние события и молодой человек, рывком поднявшись, открыл глаза.

Смирнов сидел на большой куче прелых резных листьев вперемежку с огромными, со сливу размером, желудями. Похоже, что именно они и кололи спину. Над головой раскинулась крона величественного дуба. Платон присмотрелся к дереву. Похоже, Создатель начал строительство вселенной именно с него. Метра три в обхвате, не меньше девятиэтажки высотой. Кора замшелая, серо-коричневая, покрытая широченными трещинами, размером почти с байдарку.

Ну да, подумал молодой человек. Где же мне ещё быть, как не в лесу. Решили, небось, что готов, вот и прикопали под дубом. Спасибо, хоть контрольный в голову не сделали. Он поднялся, размял застывшие за время лежания ноги, и обошёл вокруг дерева. Да уж. И вправду величественный дуб. Так и кажется, что за поворотом увижу сидящую на ветвях русалку или кота на цепи. Он судорожно проверил карманы. Перед тем, как бросить в лесу, бандиты обязательно всё забрали бы. Но к его удивлению, содержимое карманов чёрного суконного бушлата оказалось на месте. Пустой кошелёк, паспорт СССР, так и не замененный на новый, российский. В джинсах нашлись раскладной ножик с пилкой и штопором, ключ от металлической двери, два самолётных пакетика соли и один сахара, и свёрнутый в трубочку медицинский жгут с метр длиной. Электронные часы на руке тоже никуда не исчезли, и уверенно показывали девять тридцать утра.

– Жить будем, – почти весело сказал сам себе Платон.

Пора было думать о том, как выбираться. Март всё-таки, ночи холодные. Он ещё раз поднял голову и посмотрел на дуб. Над ним колыхались серо-зелёные резные листья. Под ногами травы не было, лишь прелая листва, но дальше, за пределами радиуса кроны, трава поднималась почти по пояс. Не очень похоже на март, подумал Платон. Вокруг бушевал несомненный июнь. Летали шмели и пчёлы, в траве то там, то здесь проглядывали разноцветные лепестки неизвестных Смирнову цветов. Каштан метрах в пятидесяти от дуба настойчиво задирал в небо свои белые свечки.

Платон поднялся, несколько раз присел, потом попрыгал. Ноги работали нормально. Он помахал руками, наклонился вперёд, затем назад, вправо и влево. Тело было в порядке. Голова тоже не болела, так что удар обошёлся без последствий. Смирнов медленно обошёл вокруг царь-дуба. Нереальное дерево. Он достал ножик, открыл лезвие и, сначала осторожно, затем всё более уверенно начал ковырять кору. Откалывались только маленькие кусочки, не больше спички. Повозившись несколько минут, Платон отошёл в сторону.

Прежде всего следовало озаботиться водой. Пить хотелось всё больше. Прикинув, что ручьи в такой чаще вряд ли будут сильно загрязнены, молодой человек пошёл по расширяющемуся кругу вокруг дерева, тщательно глядя под ноги. Ручей нашёлся буквально через пару минут. Он вытекал почти из-под самых корней толстенного, ну, может, чуть стройнее дуба, неизвестного Платону дерева с пятнистым серым стволом. Кора гиганта легко отслаивалась тонкими пластинками.

Смирнов долго примерялся, но затем плюхнулся на живот и сунул руку в самый родник. Пальцы тут же сковал холод. Поднял замёрзшую, сложенную лодочкой ладонь, отхлебнул щемяще-ледяной, сладкой, воды и с наслаждением выдохнул. Напиться удалось буквально тремя глотками.

Пора было озаботиться дальнейшими действиями. Ситуация предлагала два варианта – либо оставаться на месте, разжечь костёр, желательно набросать в него сырых листьев для дыма, и ждать, пока кто-нибудь заметит огонь или дым. Либо идти прямо. В случае, когда неизвестно, в какой стороне дом, можно идти куда угодно, главное – не сворачивать. И тогда обязательно выйдешь или к реке, или к дороге, или к жилью. Ну, а там уже можно действовать по ситуации.

Платон долго думал, какой из вариантов выбрать, даже достал из кошелька монетку, чтобы подкинуть на удачу. Но подступающий голод решил всё за него.

Если двигаться, то в любом случае придётся останавливаться, чтобы разжечь костёр и что-то приготовить. Грибы, например, или, скажем, зайца. Как ловить и, тем более, разделывать зайцев, да и любую другую дичь, Платон не знал, но надеялся, что справится. Так вот. Если идти, то всё равно придётся останавливаться. Так не лучше ли обосноваться здесь, развести костёр побольше, и ждать. К огню хищник не подойдёт, а любой лесник, обследуя участок, обязательно заметит если не огонь, то дым.

Смирнов сбросил бушлат прямо на прелые листья, благо в лесу становилось всё теплее, и занялся сбором хвороста. Сухих веток вокруг валялось много, листья тоже могли внести свой вклад в дело обогрева. Так что уже через пять минут чуть в стороне от дубовой кроны высилась гора тонких прутьев, обильно сдобренная листвой. Осталась мелочь – развести костёр. Ни спичек, ни зажигалки не было.

Платон нашёл ветку с большой палец толщиной, ножом заточил у неё один конец, упёр его в кусок твёрдой дубовой коры и начал бешено вращать, зажав своё изобретение между ладоней. Так прошло около трёх минут. В коре появилось заметное углубление, острый конец палки приобрёл блеск полированного дерева, но ни огня, ни даже дыма так и не наблюдалось.

Смирнов вполголоса выругался, в таком лесу не просто не хотелось кричать, даже говорить бранные слова около этого величественного дуба казались страшным кощунством, будто материшься в храме. Отбросил конструкцию в сторону и задумался. Дыхание восстановилось быстро, усталость из рук тоже ушла. Можно бы и продолжить, но ведь он явно делал что-то не так. Молодой человек пытался вспомнить всё, что когда-то слышал и читал о разведении огня без спичек. Кажется, там использовали трут, вату или ещё что-то быстро загорающееся. Вату… а вот нет ваты. Да и трут Платон представлял очень абстрактно. А что есть? Он огляделся. Был только бушлат. Суконный, кстати. А значит, можно аккуратно, чтобы не наделать дыр, надёргать из него волосков, собрать их в подобие того самого мифического трута и попытаться снова.

Только на этот раз без заострённых веток и коры. Есть же другие способы. Кремень и огниво, например. Кремень – это твёрдый камень, желательно с углеродом в своём составе. Платон вспомнил, как на дне города какой-то кузнец показывал, как куют всякие инструменты, а потом взял осколок булыжника, ударил по нему твёрдой железякой, вроде напильника, и получил целый сноп искр. Он тогда долго рассказывал, что горит как раз углерод в стали и кремне. Вот это другое дело, подумал Смирнов. Осталось найти кремень, ну или похожий на него булыжник.

Булыжник торчал из земли тут же, под дубом. По размеру он скорее напоминал валун, был почти наполовину вросшим в землю, но и торчащая наружу часть доставала Платону до колена. Хорошо бы отколоть от него кусочек, а потом уже и огонь добывать. Он машинально поднял небольшой, в два кулака камень, и ударил по валуну. Результата не было. Смирнов замахнулся снова, затем внимательно посмотрел на свою правую руку.

– Ну и дурак же я, – самокритично заметил молодой человек.

В руке он держал почти готовый кремень. Теперь следовало найти что-то заменяющее кресало.

Из подходящих предметов в кармане был только нож. Его матовая стальная ручка теоретически вполне могла высекать искры. Во всяком случае, Платон на это очень надеялся. Он взял булыжник в левую руку, долго перехватывал правой нож, пытаясь добиться идеального положения, и вдруг резко ударил по камню вскользь. Вылетело несколько мелких искорок, угол ручки загнулся внутрь. Что-то явно шло не так. Однако, искры, хоть и в небольшом количестве, вылетали, а значить, принцип действия правильный. Смирнов сел коленями на полу бушлата, и стал скрести по ткани лезвием ножа, время от времени аккуратно собирая срезанные ворсинки на дубовый листок. Когда было добыто две щепотки шерсти, он снова взял в левую руку заветный булыжник, затем подумал, открыл в ноже тонкую пилку с мелкими зубчиками, аккуратно положил на камень немного суконной щетины, и резким движением провёл пилой по камню. Искр вылетело гораздо больше, внутри суконной кучки показалась маленькая ярко-красная точка.

Платон дунул, но вовремя остановился – сукно уже совсем собиралось разлететься. Пришлось работать лёгкими еле-еле. Когда половина кучки уже тлела, выпуская едкий дым, пахнущий горелыми волосами, Платон добавил мелко покрошенный между пальцами сухой лист.

Через пять минут костёр горел устойчиво и не собирался тухнуть. Дело осталось за малым – найти, что пожарить на этом огне.

– Ну разве я не молодец? – вполголоса воскликнул Платон. – Ещё бы дичь какую-нибудь найти. Федя, дичь! – радостно добавил он.

Найти дичь. А чем её добывать? Ни ружья, ни даже лука у молодого человека не было. Если только вырезать копьё…

Смирнов долго бродил среди деревьев, стараясь, впрочем, чтобы огонь костра оставался виден, вглядывался в ветви, но так и нашёл достаточно длинной и ровной. Как назло, все деревья имели широкую крону, состоящую из кривых разноформатных ветвей. Молодой человек уже бродил, разглядывая лежащий на земле сушняк и машинально перебирая содержимое карманов брюк. Вдруг пальцы, в который уже раз, смяли рулон жгута. А почему бы и нет, подумал Платон и достал резинку. Подходящая рогулька нашлась быстро – это не копьё выбирать. Толстая, дубовая, сантиметра три-четыре в диаметре. Ему же не лампочки по подъездам бить, тут всё по-взрослому.

На изготовление рогатки ушло чуть больше часа и половина язычка от левого ботинка. Зато оружие получилось очень внушительное. Платон положил на кожан пятисантиметровый камешек и, растянув сложенный вдвое жгут до упора, выстрелил в дерево, стоящее метрах в двадцати. Раздался глухой удар и с двух веток посыпались листья.

– Таким и убить можно, – с удовлетворением сказал стрелок и пошёл на охоту.

Глава 3

Охота не задалась, что было не удивительно, ведь Платон вышел на дичь впервые в жизни. И не сказать, чтобы лес был пуст. То там, то здесь стремительно перескакивали с ветки на ветку шустрые белки. Правда они всегда успевали за секунду до того, как Смирнов собирался прицелиться. Что-то некрупное постоянно шуршало в окружающих кустах, тоже успешно скрываясь от горе-охотника. Один раз Платон увидел оленя. Он стоял, величественно подняв рога и что-то пережёвывал, спокойно рассматривая молодого человека. Здесь уже не было смысла поднимать рогатку – такого зверя камешком не сбить. Да и рука не поднялась. Очень уж красиво и гармонично возвышалась рогатая голова над кустами.

По веткам сновали любопытные птицы, так же не спешащие стать ужином. А голод тем временем подступал всё основательнее. Пару раз Платон не выдержал и запустил свой снаряд почти наугад, ориентируясь на шелест веток. Оба раза, впрочем, безрезультатно.

Мелькнула даже мысль поискать улиток. А что? Французы их едят и даже считают деликатесом, так что пуркуа бы и не па? Но и улиток видно не было.

Наконец, Смирнов набрёл на длинную полосу дикого малинника, ограничивающую небольшую полянку с родником.

– Малина! – радостно воскликнул он и без промедления кинулся собирать крупные, почти со сливу, истекающие соком тёмно-красные ягоды.

Было невыразимо вкусно. Желудок, конечно, требовал более основательной пищи, но за неимением лучшего, принял и малину. Несколько минут молодой человек не замечал ничего вокруг, увлечённый лакомством, но вскоре понял, что он не единственный любитель малинки в этом лесу. Слева, шагах в пятнадцати, раздавалось густое сопение вперемежку с довольным чавканьем. Кто-то, безжалостно ломая ветки, явно старался обогнать Платона.

Смирнов осторожно глянул между стволами и замер. Над кустами, то скрываясь в них, то снова поднимая меховую спину, возилась массивная тёмно-бурая туша. Внезапно зверь поднял носатую морду и недовольно глянул на конкурента.

– Ой-ё! Медведь! – чуть слышно, почти про себя, воскликнул Платон и замер.

Что делать? Лезть на дерево? Так общеизвестно, что медведи лазают не хуже, а то и лучше человека. И уж точно лучше непривычного к лесу городского жителя. Убежать? Да уж, убежишь от медведя, если он в броске развивает скорость до семидесяти километров в час.

И уж точно не стоит пытаться подстрелить лесного хозяина из той пародии на оружие, что смастерил Смирнов. Оставалось одно. Когда-то, ещё в детстве, Платон узнал, что лучше всего при встрече с медведем притвориться мёртвым. Мол, всё равно, ни убежать, ни спрятаться на дереве не получится. Так что он ткнулся ничком в землю и, закрыв глаза, постарался дышать потише. Сердце колотило так, что медведь, похоже, слышал его удары. Дыхание превратилось в короткие беззвучные всхлипы, а по лбу потёк липкий, неприятный, холодный пот. Такой «мертвец» мог обмануть только очень доверчивого медведя, но Платон продолжал притворяться, тем более, ничего другого не оставалось – треск кустов малины слышался всё ближе.

Наконец раздался негромкий короткий рык, и над ухом послышалось шумное сопение. Смирнов, не открывая глаз, чувствовал, как зверь подошёл к нему, склонился над плечом, тщательно обнюхал голову. После чего пару раз фыркнул и на голову Платона посыпалось что-то мелкое, после чего стало тихо.

Молодой человек полежал ещё с минуту, но ничего не произошло. Тогда он осторожно открыл глаза, приподнял голову и, опираясь на ладони, осмотрелся. Медведя нигде не было, а прямо перед лицом в земле виднелись пять тонких канавок, явно прочерченных когтями. Платон приложил к ним ладонь и присвистнул. Чтобы попасть в след, пальцы пришлось растопырить, насколько возможно.

И тут руки подломились, Смирнов рухнул лицом на землю и, неожиданно для себя, заплакал. Только сейчас он в полной мере осознал, насколько был близок к смерти.

– Да куда же я попал? – шёпотом спросил он неизвестно кого.

Ответа не было.

Платон лежал на земле ещё пару минут. Руки и ноги дрожали, подняться не было сил. Наконец, волна запоздалой паники прошла, он смог сесть, затем и встать, опираясь о ствол дерева. Но теперь ему было страшно. Казалось, за каждым кустом, под каждым корнем, его ждёт хищник, и любое неосторожное движение приведёт к немедленной атаке. Так ребёнок в темноте боится высунуть ногу из-под одеяла, веря, что его тут же сцапает чудовище.

Платон Смирнов осторожно, пригнувшись, добрался до изрядно уменьшившегося костра, присел на траву и долго бездумно глядел в огонь. Наконец, он глубоко вздохнул и сказал:

– Дожить бы ещё до этих спасателей.

Надо было как-то обеспечить свою безопасность. И идея на этот счёт уже формировалась в голове.

Платон раскрыл нож, и всё так же крадучись, дошёл до неизвестного ему кустарника с длинными и тонкими, похожими на ивовые, ветвями. Заросли этих недолиан молодой человек заметил во время своей неудачной охоты. Ещё подумал, что гибкие и прочные ветви могут пригодиться. Например, корзинку сплести, или морду – рыбу ловить.

Плести снасти Платона научила бабушка, папина мама. Папу Платон никогда не видел, но с бабушкой всё детство поддерживал тёплые отношения, пропадая у неё дома, в деревне, с мая по сентябрь. Возможно, матери просто хотелось летом отдохнуть от ребёнка, а бабушка была рада возиться с внуком, приучая его к сельской жизни.

Вот уж кто не пропал бы ни в какой ситуации. Она была рыбачкой от бога, и для выживания ей нужен был только водоём. Сделать снасти Прасковья Ивановна могла из чего угодно. Она и научила Платона плести сети, выливать из свинца грузила, определять по цвету воды и её течению, где стоит рыба и многому другому.

Поэтому Смирнов со знанием дела нарезал длинных тонких веток, целую охапку, еле руки сомкнул. Отнёс их к костру и теперь не спеша ошкуривал. Про свой страх молодой человек забыл, обманутый малиной голод тоже не доставлял неудобств, и выживальщик поневоле старательно плёл из ветвей гамак, перевязывая соединения свежесодранной корой. Он разумно рассудил, что спать лучше всего на дереве, ну а, чтобы не упасть, стоит соорудить какое-нибудь ложе.

Веток не хватило, и пришлось ещё дважды сходить к заветным кустам, зато к закату в трёх метрах над землёй, между двумя толстыми дубовыми ветвями качался вполне приличный гамак. Он был собран из коротеньких гибких веточек, крепко связанных сплетёнными из коры косичками. Платон осторожно надавил на подвешенное ложе рукой. Ничего, держит. Ухватившись одной правой, наступил на плетёнку левой ногой, потом поставил рядом вторую. Гамак клятвенно обещал держаться до последнего. Наконец, молодой человек аккуратно улёгся в собственноручно сделанную колыбель, и прислушался. Соединения пару секунд тихонько поскрипывали, видимо, затягивались узлы, затем конструкция обрела необходимую прочность и затихла. Платон пару раз повернулся, затем, осмелев, привстал. Поворочался с боку на бок, даже три раза подпрыгнул, отталкиваясь от плетения спиной. Всё было хорошо.

– И сказал он, это хорошо, – довольно процитировал Смирнов.

И тут же захотел есть. Неудивительно, малина была полдня назад, да и что там было той малины? С минуту он размышлял, глядя на склонившееся к горизонту солнце, затем выдохнул и решительно полез наружу.

Да, забраться в гамак было не в пример проще. Вылезти никак не удавалось.  Руки не дотягивались до достаточно прочных веток, а те, что получалось ухватить, сразу ломались. Платон раскачивался, вставал на колени, но всё тщетно. Наконец, ему удалось дотянуться до ветки толщиной в руку, и схватиться. Он рывком выдернул тело из гамака и тут же полетел на землю. Ветка оказалась пустой внутри.

В правой лодыжке пульсировала зубодробительная боль, голова и плечи скрывались в куче прелой листвы, из сомкнутых губ сам собой прорывался стон. Больно-то как…

Платон осторожно сел на землю, подтянул к себе больную ногу, снял ботинок и ощупал лодыжку. Разве что-то можно понять? Кости, вроде, целые. Нога горячая и красная, но это понятно. Он помял ступню, поднялся пальцами выше, и, наконец, нашёл больное место. Кажется, подвернул. Болит сухожилие. И как теперь ходить, а главное – лезть на дерево? На душе стало тоскливо, захотелось завыть от безысходности.

Смирнов ползком добрался до малинника. Где-то среди кустов он видел чистотел. Нашёл. Теперь нужна мягкая кора и что-то с широкими листьями. За корой пришлось хромать всё к тем же кустам, там же росло что-то, напоминающее лопух, только выше и листья меньше. Платон намазал ногу соком чистотела, обложил его же листьями, сверху намотал лопух, и только потом натянул на образовавшуюся шишку носок. Обвязал вместо бинта корой, стараясь не сильно затягивать, но тем не менее, придать ноге крепость, и обулся. Стоять было можно, но ходить с трудом. Шипя от боли, молодой человек подпрыгнул, потом ещё, и ещё раз. Больно, но можно. Причём, с каждым прыжком боль переносилась легче. То ли привыкала нога, то ли работал чистотел.

Платон подбросил в почти погасший костёр дров, и на полянке стало заметно светлее. Как, однако, незаметно стемнело, подумал он. Следовало начать с малины. Когда настанет ночь, невозможно будет разглядеть ни одной ягоды.

После ужина настала очередь всё тех же кустов с подходящими ветвями. Кстати, их осталось меньше половины. Платон, тщательно выбирая в сумраке достаточно толстые ветки, срезал оставшиеся и отнёс к костру. Через полчаса была готова верёвочная лестница, длиной около двух метров. Нога, кстати, если не двигаться, не беспокоила, хотя наступать было очень больно, и приходилось передвигаться, опираясь только на переднюю часть ступни. Платон, шипя и матерясь вполголоса от боли, кое-как забрался на дуб, и привязал лестницу удавкой к ветке над гамаком.

Попробовал спуститься. Если не наступать на правую пятку, то очень даже удобно. Поднялся, добрался по своей конструкции до надёжной ветви. Лестница предательски скрипела, в темноте плетение получилось не такое прочное, как днём, но держала. Ничего, здесь нагрузка кратковременная, подумал сонный выживальщик, и устало опустился в гамак.

В голове кружились последние события. Чёрный внедорожник, с медведями на борту, какие-то чудовищные рожи, выползающие из кучи листьев, малина в огне. Доброе, улыбающееся бабушкино лицо, похожее на счастливое печёное яблоко, и огромный сазан, который, улыбаясь, выползал из реки по плетёной лестнице. А над всем этим сияло, как солнце, полупрозрачное красивое лицо незнакомки, обрамлённое вьющимися золотистыми волосами.

Глава 4

Солнце золотило вершины вековых деревьев, облака, в страхе перед дневным светилом, сбивались в кучу и спешно убирались в сторону запада. Птицы неуверенно начали свою распевку, пробуя, не простыли ли за ночь их голоса. Роса бриллиантовыми каплями засверкала на травинках и листьях. Платон Смирнов открыл глаза и потянулся.

Всё тело ломило, ноги, будто положили на ночь в холодильник. Руки затекли, при попытке подняться стрельнуло в левом боку, не иначе отлежал на холоде. Молодой человек не замечал красоты нарождающегося утра, он, кряхтя, выбрался из гамака, и теперь стоял на толстой нижней ветке, думая, как бы спуститься так, чтобы не потревожить подвёрнутую ступню. Бушлат его был покрыт мелкими каплями опустившейся за ночь росы, джинсы подмокли, ботинки же, наоборот, задубели. Кряхтя и охая, раненый выживальщик спустился на землю и встал, прислушиваясь к ощущениям. Зачерствевшее холодной ночью тело требовало разминки. Молодой человек попрыгал, всё выше и выше. Нога не капризничала. Тогда он начал наклоны, после них сделал ещё несколько упражнений на растяжку и разные группы мышц. Дыхание стало глубже и чаще, щёки его порозовели, в глазах появился бодрый огонь. Платон снял бушлат, несколько раз встряхнул его в руках, сбивая капли росы.

Пора было озаботиться пропитанием. Он неодобрительно посмотрел в сторону малинника и поморщился. Хотелось чего-то более основательного. Желательно мяса. На худой конец, грибов или рыбы.

С рыбой в этом месте было плохо. Из водоёмов только родник, бьющий из-под корней дерева и узеньким, звенящим ручьём уходящий в сторону восхода солнца. А вот грибы вполне могли бы найтись, если тщательно порыться в прелой листве.

Тут раздалось хлопанье крыльев, и прямо над Платоном, метров на десять выше, на ветку села большая чёрная птица с красным пятном на голове и белым пушистым хвостом. Ветка закачалась, сверху посыпались листья и пара желудей.

– Глухарь что ли? – шёпотом спросил сам себя Смирнов, но ответа, естественно, не дал.

Глухаря он видел лишь на картинках, знал только, что птица это вполне съедобная и даже очень вкусная. Внезапно птица заворковала по голубиному. Только, понятно, гораздо громче.

– Ничего себе, у них тут голуби, – удивлённо прошептал Платон, выискивая глазами на земле подходящий камень.

Снаряд нашёлся быстро – прямо под левой ногой. Смирнов, стараясь не делать лишних движений, присел, кривясь от боли в подвёрнутой лодыжке, ощупью поднял камень и зарядил влажный, переливающийся синим и серым, голыш в рогатку. Затаил дыхание, не столько для точности, сколько от волнения, и выстрелили.

Курлыканье закончилось удивлённым клёкотом, сверху зашуршало, и жертва упала прямо под ноги охотнику. Следом неспешно опускался шлейф резных, серо-зелёных листьев.

Платон подпрыгнул на месте от возбуждения, и ощутимо ударился о землю больной ногой.

– Да! – громко крикнул он.

Молодой человек подхватил трофей за шею и внимательно осмотрел. Большая часть птицы была покрыта чёрными перьями, но шея отсвечивала зелёным, в хвосте виднелось белое пятно, а на голове кокетливо качался красный хохолок. Таких птиц он ещё не видел. Платон снова повертел добычу перед собой, прикидывая, как её теперь ощипать.

– По-моему, ядовитых птиц не существует, – пробормотал он. – Как теперь её разделать?

В этот момент добыча дёрнулась и суматошно забила крыльями. Охотник от неожиданности выпустил тетерева из рук, тот упал, и продолжал молотить уже по земле.

– А! – заорал Платон, схватил первый попавшийся камень и с силой опустил его прямо на красный хохолок птицы.

Та пару секунд сучила конечностями прежде чем, наконец, затихла. Смирнов поднял камень и отбросил его в сторону. Под ним была ямка, в которой кучкой лежали покрытые перьями кости черепа, обильно сдобренные куцыми куриными мозгами. В сторону торчал сплющенный клюв. Платон снова потянул за шею. Остатки головы продолжали лежать в мягкой ямке как в могиле. Он ещё раз глянул на искорёженные останки птичьей головы. На этот раз не поморщился, не отвёл взгляд.

– Царство тебе птичье, – негромко проговорил эпитафию и ногой зарыл ямку.

Предстояло учиться щипать птицу на практике. До этого Смирнов неоднократно видел, как это делается. В бабушкиной деревне ощипать курицу считалось обычным делом. Но самому пока этого делать не приходилось.

– Вроде, горячая вода нужна, – с трудом вспоминал Платон технологию приготовления птицы. – Что ещё?

Память ничего больше не выдала. Перед глазами встал образ бабушки. Вот она рубит голову курице. Та, уже безголовая, вырывается, делает круг по двору, и только потом падает. Бабушка берёт тушку, несколько раз макает её в чан с кипятком, и начинает ловко, только пальцы мелькают, обдирать мокрые перья.

Прикинув, что подойдёт и холодная, он сунул безголового тетерева в родник, и только потом подумал, что неплохо было бы попить. Почему-то суетясь, Платон достал тушку, отложил её в сторону и начал вычерпывать ладонями воду из родника. Со дна поднялась муть, пить стало и вовсе невозможно.

Напиться удалось только через несколько минут, когда вода в роднике успокоилась, а заодно и сменилась. Маленькая лужица, из которой вытекал совсем тоненький ручей, вновь стала прозрачной, и Платон решился-таки напиться.

С птицей всё выходило не так радужно. Несмотря на длительное пребывание в холодной воде, перья выдёргивались с трудом, и в итоге тушка получилась не просто ощипанная, но и местами без кожи. Однако, на костёр она пошла и в таком виде. Платон подозревал, что если бы поголодал ещё день, то мог бы и с перьями не заморачиваться. Зато сейчас он наконец-то приступил к еде. Щедро посыпал солью из пакетика оторванную ногу, и тут же в кустах раздался громкий треск, и под дуб выскочил здоровенный, на взгляд Смирнова не меньше быка, бурый в серых пятнах кабан с огромными, по полметра, загнутыми вверх жёлтыми клыками.

Здесь же костёр, мелькнуло в голове молодого человека, что ему надо? Сам он открыл глаза, стоя на ветке дуба, почему-то с жареной ногой в руке. Как он смог забраться на дерево с больной ногой и не выронить при этом свой обед, Смирнов не понимал.

Зверь по инерции пробежал по поляне, пару раз недовольно хрюкнул, и встал под деревом, глядя куда-то на юг. Платон поднялся на цыпочки, нога при этом предательски отдалась болью, и увидел, как через кусты летит длинная прямая палка. Она с неприятным хрустом ткнулась в бок кабана, зверь оглушительно всхрапнул и упал на грудь, смешно задрав в небо скрюченный дрожащий хвост.

Хищник попытался подняться, но ноги подкашивались. Он визжал, крутил головой, пытаясь дотянуться клыками до копья, но ничего не получалось. Древко торчало чуть ниже шеи, отчаянно раскачиваясь при каждом движении зверя, но выпадать не спешило. Листва покрывалась чёрной кровью, в воздухе распространялся тяжёлый запах скотобойни. Платона даже немного замутило от увиденного и вони.

Кабан вставал на ноги всё реже, предпочитая лежать на боку, но визжать не перестал. Правда, получалось у него это гораздо тише и отрывистее, видимо, потеря крови сказалась одышкой. Наконец, кусты раздвинулись, и из них вышли трое мужчин.

Радости Платона не было конца. Люди! Наконец-то! Вот и закончилась его робинзонада. Молодой человек, не обращая внимания на цепляющиеся ветви, скользкую кору и больную ногу, стремглав спустился с дерева.

– Здравствуйте! Наконец-то хоть кто-то пришёл, а то я боялся, что так и останусь здесь навсегда.

И тут произошло то, чего Платон никак не ожидал. Один из «встречающих» издал гортанный крик и как-то неожиданно ловко заломил молодому человеку руки за спину.

– Дода, уала деко, ика ёра лукая. Ихалауо? – гнусаво произнёс держащий Смирнова.

Второй что-то ответил. И только тогда Платон обратил внимание на странную одежду охотников. На них не было штанов. Вообще. Какие-то грубые, почти брезентовые юбки до колен, кожаные жилеты на голое тело, и ремни. Ремни везде. Перетянуты пояса, бицепсы, запястья. Широкие кожаные ленты шли крест-накрест через грудь, и даже на голове у одного волосы перетягивала узкий кожаный ремешок. Оставшиеся подошли, долго разглядывали Смирнова, пробуя на ощупь ткань бушлата и джинсов, стучали древками копий по ботинкам и что-то обсуждали на своём непонятном, чуть гнусавом языке. Однако, из рук пленника при этом не выпускали.

Платон понял, что дело худо. Лучше бы он попытался сбежать от того кабана, подумал он. Молодой человек изо всех сил дёрнулся, вложив в движение всю мощь нетренированных мышц.

– Э-эх! – добавляя силы в рывок, в голос крикнул Смирнов.

И в этот момент почувствовал сильный удар по голове. В ушах зазвенело, будто его шарахнули пластиковой канализационной трубой, затылок взорвался болью и молодой человек потерял сознание.

Очнулся Платон от боли. Болели руки, ноги, голова. В ушах звенело и очень хотелось есть. Молодой человек с трудом открыл глаза и его чуть не стошнило. Окружающая реальность никак не хотела фокусироваться, перед глазами слева направо плыли яркие цветные пятна. В ушах будто звучала сирена. Платон попробовал протереть глаза. Руки отдались болью в запястьях.

Глаза удалось привести в норму лишь через несколько минут. Но лучше бы этого не случилось, потому что то, что Смирнов увидел, окончательно привело его в уныние.

Он сидел в большой деревянной клетке, как какой-нибудь попугай. Пол был из нестроганых досок и царапал при каждом движении. Неудивительно, ведь из всей одежды на молодом человеке остались одни трусы. Запястья украшали кольцеобразные синяки, явно от верёвки. Кому пришло в голову связывать и так бессознательного пленника, выяснилось через пару минут. А пока…

Пока Платон продолжил осматриваться. К его удивлению, даже прутья у клетки были не железными, а представляли собой толстые, сантиметров по пять, бруски. Тоже, естественно, нестроганые. Платон напрягся, и глянул за пределы клетки. Глаза всё ещё плохо слушались, чтобы перевести фокус с ближнего расстояния на дальнее, пришлось проморгаться и прищуриться. В стороне медленно, покачиваясь, плыли макушки деревьев. Из-под клетки торчало большое, как у трактора, деревянное колесо, состоящее из сбитых вместе досок. Дорога была пыльной, нос сразу же защипало, как только Смирнов приблизил голову к решётке, и он отодвинулся. Как оказалось, в клетке его везли не одного. У противоположного края сидели, сбившись вместе, двое в грязной бесформенной одежде, напоминающей то ли туники, то ли просто длинные рубашки. Лица и руки товарищей по несчастью были покрыты толстым слоем серой дорожной пыли. Один из соседей посмотрел в глаза Платона и невнятно сказал:

– Лебеселя.

– Чего? – попытался переспросить Смирнов, но рот выдал только невнятный сип.

Сразу же жутко захотелось пить, а следом и есть. Он прокашлялся, постарался хоть как-то смочить рот почти отсутствующей слюной, и как мог раздельно спросил:

– Где я?

– Ки тусим майну нахим самофару? – переспросил собеседник и для верности помотал головой.

– Да уж, – чуть слышно усмехнулся Платон. – Тусим. Развлекаемся.

И уже громче, для сидящий в противоположном углу клетки пояснил:

– Не понимаю я тебя, товарищ.

Напряг память, и выдал, что смог вспомнить:

– Нихт ферштейн, но компрене, донт андестенд. Бельмим, чёрт возьми! Кенгуру, – добавил он, вспомнив рассказ учителя о происхождении названия этого животного.

Но ни один из предложенных языков не произвёл на собеседника впечатления. Зато снаружи клетки наметилось движение, и вскоре рядом с Платоном поравнялся всадник в такой же, как у похитителей, вязаной юбке и жилете. Он внимательно, но с некоторой опаской, посмотрел на пленника, не глядя похлопал себя по бедру, и Смирнов к своему удивлению обнаружил там короткий кривой меч.

– Да ни фига себе, – в который раз удивился он. – Это куда же я попал?

Глава 5

Платон не верил своим глазам. Всё это, и деревянная, сработанная без единого гвоздя, клетка, и конвоир в юбке с мечом на боку, и даже пробегающие мимо деревья, всё казалось каким-то сном. Так не бывает, в который раз твердил себе пленник. Меня, наверное, огрел тот амбал, и я теперь лежу себе где-нибудь на тротуаре, а всё это мне чудится. Сейчас подъедет скорая, мне вколют какой-нибудь стимулятор, и я приду в себя. Или это, как его, «Разряд! Ещё разряд!», или как там полагается в подобных случаях?

Но словно назло его желаниям, окружающие видения не пропадали, наоборот, спина и окрестности начали болеть из-за впивающихся в кожу заноз, пить хотелось неимоверно. К тому же, обоняние, кажется, вошло в рабочий режим, и теперь запахи цветущих трав и зелени наглухо перебивались вонью пота, как людского, так и конского, пыли, гнили и много другого, включая даже запах дёгтя.

Сосед по клетке подполз ближе и тронул Платона за руку. Теперь было видно, что это кряжистый, мощный мужчина лет сорока, с пробивающейся сквозь слой пыли недельной небритостью, и когда-то тёмно-русыми, а сейчас пыльными волосами. Его лицо напоминало детскую раскраску. Серый лоб, нос двух цветов – слева пыльный, а справа явно разбитый – красный. На лбу возвышалась огромная, жёлто-лиловая шишка, а левое глазное яблоко было алого цвета от лопнувших сосудов.

Он подполз к Смирнову, не поднимаясь даже на колени, тронул его за руку и чуть слышно спросил:

– Тухуду нама ки?

Платон вслушался.

– Нама, – повторил мужчина.

– Нама… Имя что ли? Платон, – и для достоверности ударил себя ладонью по груди.

– Палахон, – повторил собеседник. – Палахон сага хай.

После чего гулко двинул себя кулаком напротив сердца и тоже представился:

– Дарамадона.

Да уж, мадонна, подумал Платон. Вот уж кто ничуть не похож ни на какую мадонну. Как же его, такого мощного поймали? На вид он запросто всех конвойных раскидает. И вдруг мадонна. Дарамадона… что-то это имя напоминало.

– Дормидонт? – вопросительно повернулся Платон к собеседнику.

Тот нахмурился, потом хлопнул ладонью по деревянному полу так, что доски пошли звоном, и сказал:

– Ки тусим масакова ита хо?

Ну вот, и здесь москвичей не любят, подумал Платон.

– Да. Москва.

Но Дормидонт его уже не слушал. Он повернулся к третьему пленнику и что-то уверенно говорил, то и дело повторяя «масакова». Платону снова стало страшно. Сейчас ещё побьют, подумал он. Что «москали» здесь не в почёте, было понятно. Оставалось опасаться, чтобы нелюбовь не вылилась в физическую ненависть. Но неожиданно помог охранник, или конвойный, или как его не назови, пленники с этой стороны деревянных прутьев, а он – с той.

Всадник ударил коня коленками по бокам, отчего приблизился к клетке почти вплотную, и грозно повторял, потрясая бамбуковой дубинкой:

– Баракаро! Баракаро!

Видимо, эта абракадабра всё-таки несла какой-то смысл, потому что собеседники дружно замолчали, и прижались к прутьям клетки. Конвоир звонко провёл дубиной по деревянным брусьям, удовлетворённо кивнул, и, ударив коня коленями в бока, проехал вперёд.

Платон сидел, вжавшись в угол и закрыв глаза. Нереальность происходящего сводила с ума. Неужели он на самом деле едет в примитивной деревянной клетке, как какой-то раб? И эти люди… Где, в какой стране так одеваются? Да уже лет сто, как нигде. Шорты гораздо удобнее. Положение было таким, что, если бы Смирнов знал хоть одну молитву, обязательно бы начал молиться.

Что-то колючее ткнулось в плечо, и Платон открыл глаза. Рядом с клеткой, так же верхом ехал странный человек в чёрном балахоне, это на такой-то жаре, чёрной высокой шапке с непонятной кокардой и висящим на груди расписным яйцом, похожим на творения Фаберже. На седле, прямо под задницей седока висело чучело собаки. Но не всё, одна голова с оскаленной пастью и настороженно поднятыми ушами. Тыкал именно он. Причём небольшой, явно декоративной метлой, которую держал в руке.

Интересно, кто это, подумал Платон. Если бы не собачья голова и метла, то был бы вылитый священник. А так… Что-то вспомнилось. Метла и собачья голова. Опричник что ли? Но они, вроде, при Иване Грозном были. Это лет пятьсот уже.

Тем временем, метла снова ткнулась в плечо, на этот раз ощутимее. Тонкие острые прутья продавили голую кожу почти до крови. Смирнов глянул в глаза «опричнику» и недовольно спросил:

– Ну чего?

– Ты московит еси? – тот говорил с таким явным пренебрежением, словно перед ним был не человек, а в лучшем случае таракан.

– Что? – не понял сначала вопроса Платон.

Акцент был гортанный, похожий то ли на немецкий, то ли на турецкий. Но через секунду сознание распознало русские слова, и пленник интенсивно закивал.

– Да. Я из Москвы.

Собеседник ничего не ответил, лишь задумчиво прикрыл глаза, будто глядя из-под ресниц, и, секунду помедлив, ударил своего коня коленями в бока, уходя вперёд. Платон печально посмотрел ему вслед. Внезапно, плечи сами собой вздрогнули, руки безвольно повисли. Пленник чуть слышно всхлипнул, затем ещё раз. Минута, и Смирнов лежал на дощатом полу клетки, заходясь истерическим плачем. Его трясло, руки непроизвольно шарили вокруг тела, глаза были закачены под лоб.

Надсмотрщик хотел подъехать, разобраться, и уже достал короткую кожаную плётку с несколькими хвостами, но человек с собачьей головой, подвешенной у седла, уверенно взял его за руку и остановил одним взглядом. Надсмотрщик недоуменно пожал плечами.

* * *

Раннее тёплое солнце только показалось из-за горизонта, щекоча розовыми лучами набежавшие за ночь облака. Те, не выдержав ласковой пытки, разбегались в стороны, давая дорогу поднимающемуся светилу.

Первые блики зазолотили кроны высоких корабельных сосен, вырывая их из-под одеяла ночи. Ранние птахи, энергично стряхивая с себя ночную росу, робко пробовали подстывшие за ночь голоса. Под неохватными дубами, раздвигая неугомонными, постоянно шевелящимися пятаками корни и старые листья, полезли из ночных лежбищ на зарождающийся свет кабаны. Вот уже заиграли яркие золотые зайчики на флюгерах остроконечных крыш хорома коназа Владигора. Из стойл послышалось фырканье проснувшихся коней, из курятников первые робкие кудахтанья. Единственный петух в хороме давно уже спел свою утреннюю побудку и теперь гордо восседал на маковке сторожевой башенки, с достоинством наблюдая, как, повинуясь его зову, поднимается из-за края Земли Ярила-батюшка.

Весёлый солнечный зайчик в две ладоши размером запрыгнул в узкое окошко горенки и, примостившись на потолке, задрожал, готовясь продолжить путь. Вот он ещё раз, особо сильно, вздрогнул, и неспешно двинулся к стене. По-хозяйски прошёлся по вывешенным под полицей платьям, как простым, на каждый день, так и парочке праздничных, вычурных, и ни разу ещё не выгулянных. А куда в них ходить здесь, в лесу, среди Ариманских гор? Лишь один раз надевала эту красоту хозяйка. Покрутилась перед зеркалом, повздыхала сокрушённо, да и повесила от соблазна подальше обратно.

Солнечный разведчик спустился на явно самодельного тряпичного мишку, бережно усаженного на край тумбы. Мишка был воином, это виделось по проволочной кольчуге, сплетённой ловкими руками из тонкой медной нити, по мечу, выточенному из столового ножика, и аккуратно пришитого к лапе игрушки широкими чёрными стежками. Зайчик задержался, будто пытаясь поближе познакомиться с хранителем покоя хозяйки, и ловко перепрыгнул на кровать.

Путь по постели предстоял длинный. Перед солнечным исследователем лежало широкое дубовое ложе, сделанное добрым топором и почти не познавшее иного инструмента. Лишь изголовье чуть тронул рубанок, да и то, похоже, лишь для того, чтобы хозяйка ненароком не занозила себе палец. Шутка ли, дочь самого коназа! Да батя за дитятко на самый дальний кордон сошлёт, и будет прав.

Сама же дочь крутым нравом пока не отличилась, вовсю смеялась с простыми ратниками. Хотя, чего греха-то таить, кто здесь, в Ариманских горах, простой-то ратник? Каждый, кого ни возьми, служилый да бывалый. Одна, чай, дружина уж много лет. Из одной братины квас пили, на одном поле кровь лили, да все вместе пуд соли съели. Иной раз и коназу подскажут, а где надо, то и поправят. Так что не зазорно девице с дружиной воинской якшаться.  Не бесчестье то, а защита.

А вот и сама конежна. Спит, разметав по перине голые стройные ноги, цвета спелого ячменя, засыпав подушки, как опавшей осенней листвой, золотыми волосами. Солнечный зайчик не спеша прополз по гладкому бедру, словно исследуя и запоминая, перешёл на прикрытый тонкой льняной рубахой чуть впалый живот, задержался на двух острых холмиках, поднимающихся и опускающихся в такт дыханию, натягивая этим движением тонкий лён. Затем, словно убоявшись собственной смелости, перескочил на круглый, почти детский подбородок. Вот и цель всего утреннего путешествия. Зайчик, передавая привет от нарождающегося солнышка, ярко осветил маленький острый носик спящей красавицы, задержавшись на нём, словно специально, чуть подвинулся, ложась на глаза, прикрытые чёрными, густыми ресницами.

Девушка поморщилась, смешно поводила кончиком носа вверх-вниз. Затем громко, не стесняясь, чихнула, и проснулась.

Взмахнули ресницы и в горнице будто стало светлее и спокойнее. Два глубоких синих озера некоторое время смотрели перед собой, затем конежна прищурилась, потерла нос, водя снизу-вверх основанием ладони. Няня сотню раз заказывала ей так делать, говоря, что задерётся носик, как кабаний пятак, но девушка никак не могла пересилить дурную привычку.

Наконец, хозяйка горницы привстала на своём ложе. Она откинула пуховое одеяло, которое всё равно ничего не покрывало, а лишь валялось комом в ногах, сковывая движения. Ловко спрыгнула с кровати на пол, шлёпнув по доскам босыми ступнями, и вдруг неожиданно быстро крутнулась вокруг себя на одной ножке. Энергичное движение вызвало смех. Девушка, не видя причины таиться, звонко засмеялась, потом потянулась, высоко над головой подняв тонкие красивые руки.

Грудь, дёрнувшись от резкого движения, поползла вверх, рисуя по ночной рубашке соблазнительные колышущиеся волны. Конежна искоса, не опуская рук, глянула на себя в зеркало, снова засмеялась звонким, почти детским смехом, и вдруг, ничуть не показав этого намерения, резко опустилась чуть не на самый пол, вытянув влево одну ногу и согнув в колене другую. Руки она при этом выставила вперёд, сжимая рукоять воображаемого меча.

Девушка энергично махнула руками влево, затем вправо, изменяя траекторию и опуская пустые кулаки. Потом вздохнула и поднялась. И вдруг рывком катнулась по полу влево, затем вправо, и так же быстро вновь встала на ноги.

Через две минуты из горницы вышла полностью одетая конежна, с узелком в руке и стальным блеском в глазах. Она лёгкой мышкой порскнула по приступочкам вниз, чуть не сбив караульного, что стоял у входа, и, не поздоровавшись, выпалила:

– Дядька Буривой здесь? Видал его?

Часовой степенно одёрнул гимнастёрку, поправил висящий на плече в чехле лук, и молодым баском ответил:

– Так был уже с утра. Ещё до солнышка. Сейчас, поди, конюшню проверяет.

Девушка, не дождавшись последних слов, уже бежала вниз по крыльцу, с разбега окунаясь в раннее, росное, но такое приятное, утро.

Не прошло и десяти минут, как через заднюю калитку не таясь, но и стараясь не шуметь, вышли, ведя в поводу коней, две фигуры. В одной угадывалась знакомая конежна. Узелка с ней уже не было, он висел, притороченный к седлу красивой тонконогой белой кобылицы. Вторая фигура была почти на голову ниже. И лошадёнка, которую вёл спутник девушки, на фоне красавицы кобылицы смотрелась кургузо и нелепо. Короткие сильные ноги, обрезанный почти под корень хвост, шея, более подходящая ослу… Да и сам попутчик конежны был мал, худ, кривоног, и неказист. Тощая бородёнка, свисающая почти до груди, но прозрачная как рыбачья сеть, костлявые плечи и раскосые, узкие глаза, выдавали в нём восточного жителя. Картину органично дополнял и костюм. Серая рубаха без застёжек и такого же цвета штаны чуть выше щиколоток. Головного убора на мужчине не было, а длинные, чёрные с проседью волосы он заплетал в тонкую косицу. Ноги жителя тайной державы были босы, но неприятностей это ему, похоже, не доставляло.

Как только калитка закрылась, к ней подошли ещё двое. На этот раз в паре легко можно было распознать бранных людей хорома. Одинаковая, пятнистая форма, прикрытая сверху воронёной кольчугой, на поясах мечи, в поводу также кони. Воины степенно прошли наружу, сноровисто вспрыгнули в сёдла и пошли шагом по следам конежны со спутником.

Глава 6

Солнце клонилось к западу, укрывая двор хорома густыми длинными тенями, когда часовой на башенке вдруг завозился. Размашисто ударил несколько раз в щит ножнами, чтобы привлечь внимание, и истошно заорал:

– Едет! Едет батюшка!

Двор мгновенно пришёл в движение. Неизвестно, откуда появились бегущие люди, полуодетые солдаты. Стог, стоящий в углу, тоже зашевелился, выпуская на свет двоих заспанных молодцов. Взволновался даже петух, до этого спокойно сидевший на маковке той самой башенки и самодовольно приглядывавший за своими многочисленными жёнами. Но теперь он вскочил, взвился в воздух, суматошно хлопая крыльями, сделал пару кругов над двором и даже собирался закричать, видимо, вторя часовому, но вместо того, кубарем скатился под стену, и побежал в курятник. Куры, глядя на недостойную суету, с которой прячется их муж и господин, закудахтали и тоже ринулись в укрытие, органично вписываясь в общий бедлам, царящий во дворе.

Наконец, ворота тяжело и натужно раскрылись, и во двор, цокая копытами по мостовой и звеня снаряжением, въехала кавалькада всадников. Во главе её ехал мощный седобородый воин, блестя на заходящем солнце начищенным стальным панцирем.

Десяток остановился, предводитель тяжело, но ловко, спрыгнул с седла, и подошёл к встречающему его десятнику Буривому.

– Не нашёл? – хмуро спросил десятник?

Воины прошли вместе не одну брань, и вне строя не нуждались в демонстрации иерархии.

Коназ хмуро покачал головой, разрешающе махнул сидящему сзади в сёдлах десятку, и, передав снятую на ходу перевязь не глядя, кому попало, прошагал в хором.

Пятью минутами позже он уже сидел в трапезной, смачно уплетая гречневую кашу с бараниной. Остальные походники не отставали от предводителя.

А когда ночь окончательно опустилась на стоящий среди горных склонов одинокий хором, который, подобно замку́, перекрывал единственный в здешних местах путь на Русь, за что местные называли его на франкский манер за́мком, уставший за день коназ без стука вошёл в опочивальню дочери. Делал он это крайне редко и только тогда, когда был в расстроенных чувствах.

Дочь уже вплотную подобралась к возрасту невесты, в фигуре, лице и движениях осталось мало детского, так что отец, заботясь о её добром имени, крайне редко позволял себе подобную бестактность.

– Папа, ты чего? – удивлённо оторвалась от пялец конежна, вскидывая глубокие синие глаза на хмурого отца.

– Беляна! – отец попытался начать речь грозно, но выдал себя сразу же, обратившись к дочери домашним именем.

По записной сказке конежну звали Мирослава. Но среди домашних чаще использовалось младенческое прозвище.

– Беляна, – повторил коназ, убедившись, что дочь отложила рукоделие и смотрит на него достаточно внимательно. – Ты зачем снова таскаешься в лог с Ванькой-скрытником? А ежели лихие люди нападут? Хочешь, чтобы я и тебя потерял?

При этих словах лицо старого воина болезненно сморщилось и потемнело. Мирослава резво подорвалась со своего места и быстро обняла отца.

– Папочка, ну что ты? Мы же не в дикие земли ездим, а на Русь. Что там случиться может? Да и защитник из Вана отменный. И потом, – девушка хитро сощурила глаза, хотя было видно, что настроение у неё самой не очень. – ты же сам отрядил двоих воев за нами следить. Случись что, уж, поди, вытащили бы меня из передряги. А Ван, он знаешь, как драться умеет? Ты не гляди, что мал да хил. В его скрытной стороне все таковы, а дерутся так, что и нашим не одолеть.

– И ты у него, значит, учиться возжелала? – не столько вопросительно, сколько утвердительно сказал батюшка.

– Да, – в голосе Беляны звучала непривычная отцу сталь. – Не хочу, чтобы и меня тоже…

Девушка бросилась на кровать, и вскоре до коназа долетели заглушённые периной рыдания. Он поскрёб грубой пятернёй коротко стриженный затылок, ещё пару секунд посмотрел на плачущую дочь и тихонько вышел из горницы, аккуратно затворив за собой дверь.

В дружинную спустился уже не недоуменный отец, а грозный предводитель воинов. Он жестом подозвал к себе сидящего на кровати, скрестив ноги непривычно для русских, Вана, которого все в хороме называли попросту Ваня. Тот легко, не наклонившись, встал, подошёл к Владигору и чуть заметно поклонился.

– Конежна бает, ты заморскому бою учён? – безо всякого приветствия спросил коназ.

– Учён, батюшка. Я же из императорской службы, нас много, чему учили.

Житель Скрытой Стороны, или по-старому, Ки-Тая, говорил по-русски почти без акцента. Только «ч» и «ж» его больше походили на «с».

– А меня мог бы рушить?

– Ты сильный воин, батюшка. К тому же твои славные предки ушли на круг ратниками, от того кроме силы и умения воинского, благоволит тебе боевая удача. Я вряд ли бы справился.

– Посмотреть хочу, так ли ты, Ваня, хорош, как говорит о тебе моя дочь. Ведь водишь ты её не в людные места, а в дикий лог, и учишь своему бою, не поговорив прежде с отцом. Не иначе, хорош должен быть твой боевой стиль, чтобы так уверенно ты себя чувствовал.

Владигор понимал, что разноса не получилось, уж больно независимо стоит перед ним этот скрытник. Да и не было перед Ваном власти у местного коназа, потому что подчинялся тот императорской тайной службе, а в Ариманских горах оказался по той же причине, что и сам Владигор – наводить порядок среди диких окрестных племён. Но самоволие пусть и чужого подданного, раздражало. И лучшим способом спустить пар была простая дружеская стычка. Не до смерти и даже не до увечья, а так, именно чтобы сбросить дурную энергию.

Они вдвоём вышли на двор. Коназ снял с себя рубаху, в которую Вана можно было бы завернуть трижды, размял кулаки, и неспешно двинулся на супротивника. И в тот же момент получил увесистый удар в подбородок. Помотал головой, приходя в себя, но перед ним уже никого не было. Скрытник оказался сзади, и, если бы Владигор интуитивно не понял, что следует сместиться с линии возможной атаки, лежать бы ему в пыли и прелой соломе. Он чуть не успел захватить атакующую сзади в бок ногу. Получилось лишь ударить по ней, но лёгкому противнику хватило и этого. Ван кубарем покатился по двору, правда тут же ловко, не поднявшись, а будто разогнувшись в покате, встал на ноги. И без промедления ринулся вновь в атаку. На этот раз удар был низким, на уровне ног. Коназ тяжело подпрыгнул, и даже успел пнуть лодыжку атакующего. Но проглядел кулак, попавший на этот раз прямо ему в затылок. В голове вновь загудело, но коназ заметил, что Ван, воспользовавшись заминкой, сместился влево. Ещё не придя в себя окончательно. Владигор устремил в ту сторону кулак, никуда особо не целясь. Однако, попал, и его противник второй раз покатился собирать со двора солому. Коназ, развивая успех, сделал шаг к поверженному Вану, но тут под одной ногой оказалась чужая пятка, тогда как другую ощутимо ткнули под коленку. Он, натужно хекнув, опустился на землю возле противника, и, конечно же, не преминул воспользоваться сокращением дистанции. Схватил Вана за отвороты рубахи и, резко поднявшись, швырнул лёгкого скрытника далеко в сторону.

Коназ тяжело дышал, отходя от потешного боя, когда, чуть прихрамывая, к нему подошёл Ван.

– Ты, батюшка, Молчана чуть не зашиб.

Коназ непонимающе поглядел тому прямо в глаза.

– Когда ты меня в сторону ринул, не заметил, что там Молчан стоял. Ну а я не белка, чтобы в полёте направление менять, – Ван невозмутимо пожал плечами.

Коназ секунду ещё смотрел на бывшего противника. А потом громко и басовито расхохотался. Его смех будто отразился от стен, многократно повторившись. Владигор огляделся и только сейчас заметил, что весь двор заполнен дружинниками. Воины образовали круг и, похоже, с удовольствием наблюдали всю схватку. Сейчас, под взглядом командира, они один за другим незаметно ныряли в темноту. Через минуту во дворе остались лишь Владигор, Ван и десятник Буривой.

– Ну что ты на дочку взъелся, Большак?

Буривой и Владигор были знакомы с детства и практически не называли друг друга официальными именами, предпочитая домашние клички. Буривой называл Владигора Большаком, то есть старшим, а тот в ответ, помня детский задор друга, звал того Бравлином, что значило «храбрец».

– И ты туда же, Бравлин? – вопросом ответил Владигор. – А случись что с девочкой, что делать будешь? Чай, не меньше чем мне она тебе любима.

– Так потому и не против я, чтобы Ваня с ней занимался. Пусть научит Беляну не бояться бить, не бояться быть битой. И слава богам, если знания эти ей не понадобятся.

– Коназ Владигор, я прекрасно понимаю, что учу не воина, а девицу. И знаю, что случилось с вами.

Коназ пристально посмотрел на скрытника, коротко переглянулся с другом, и спросил:

– Ты сам-то что забыл во хороме?

– То же, что и вы.

– Неужто Карагоза ищешь?

– Его самого. Для того и направил меня сюда наш тайный приказ.

Ван плавным движением вытянул левую руку и показал запястье, унизанное несколькими рядами кожаных висюлек. Там были как широкие наручи, они же браслеты, так и простые верёвочки с камешками или просто узлами. Он ткнул пальцем в один из камней, как показалось коназу, наобум.

– Видишь, синий. Значит, Карагоз не далее, как в полусотне вёрст отсюда.

– Что ж ты, заморыш… – начал было Владигор, но сорвался, уткнувшись в непривычно волевой взгляд скрытника.

– Я один. А у Карагоза десяток. Да и ты ни дня не провёл без поисков. Только мешали бы друг другу.

– Постой, – коназу пришла в голову неожиданная мысль. – Ведь получается, ты с магами дело имеешь? Выходит, не покинули они землю русскую?

– Не все, батюшка. Кто и правда под землю до света ушёл, а те, кто к воинскому делу никак применён быть не может, в пустынях да горах сокрылись. И хоть явно влиять у них права нет, а вот оберег или амулет сделать могут.

– У меня мысль появилась, – пробасил Бравлин. – А если нам завтра вместе пойти? Поскачем, пока цвет не переменится, тогда и будем знать, что до Карагоза полста вёрст, и даже в какую сторону.

С минуту мужчины переваривали новый план, а потом по очереди кивнули.

– Решено, – подвёл итог Владигор, и двинулся в хором. На дворе стояла уже густая глубокая темень.

Лишь только завиднелось во дворе, из ворот, звеня сбруей и позёвывая, потянулся десяток конных воинов под предводительством коназа. Справа от командира ехал на своей куцей лошадёнке Ван.

Дружина угрюмо втянулась в лесную чащу и зашагала под кронами деревьев. Ехали молча, говорить никому не хотелось. Лишь Владигор время от времени жестом просил своего спутника оголить запястье, но убедившись, что камень в амулете сохраняет синий цвет, равнодушно отворачивался.

Так двигались несколько часов. Горы выродились в невысокие предгорья, лес сменился степью, лишь кое-где разбавленной чахлыми, видными на просвет рощицами низкорослых деревьев. Солнце прочно закрепилось над головой, нагревая блестящие шлемы и кольчуги. Вдруг Ван поднял руку.

– Стой! – зычно крикнул Владигор и дружинники с радостью замерли.

– Чёрный, – вполголоса произнёс скрытник.

– Значит, что?

– Значит, дуем назад ровно полста вёрст. Там этот ирод и будет, – подытожил Буривой.

– Людям передых надобен, – заботливо заметил коназ.

– Вот посинеет сызнова, тогда и передохнём.

На привал остановились через полчаса, в хилой, едва прикрывающей от яркого солнца рощице. Коней не рассёдлывали, кашу не варили. Всадники устало сползли с сёдел и тяжело плюхнулись в жухлую траву.

Кое-как перекусили, напоили лошадей и дали им с час попастись. Вскоре отряд уже продолжал движение.

Прошло ещё три часа, когда Ван вновь обратил внимание коназа.

– Снова чёрен, батюшка. Ушёл Карагоз.

– Не может быть! – возмутился за командира Бравлин. – Мы же навстречу движемся. Не мог он уйти.

– Однако в круге на полста вёрст его нет.

– Ну, ежели сбежал! – взвился Владигор.  – Из-под земли достану! Слушай, скрытник, а у него не может быть своего амулета? Такого, чтобы ты его не видел.

– Этот камень на его крови замешан. Нет от него укрытия, хоть в гору спрячься, хоть в землю заройся.

Коназ соскочил с седла и с рёвом побежал по кругу. Воины почтительно молчали.

Три месяца дружина скакала по диким землям, но так и не нашла бандита. В другом случае, может, и бросили бы давно, подали царю прошение на вызов службы особой, поисковой да расследственной, но не сейчас.

Три месяца назад на дальний хором, куда уехал для проверки и обучения местной дружины коназ, отправились и его жена с дочкой. Всё честь по чести, с десятком бывалых воинов. Но перехватили их в пути люди татя и разбойника Карагоза. Жену обесчестили и зарезали как овцу, ножом по горлу, воинов, кого самострелами положили, кого мечами. Дрались не по чести, с амулетами и холодным чёрным колдовством. И трое одного били, и дубиной из куста, и самострелом с дерева, и ледяной морокой, и многими нечестивыми хитростями. Почти весь отряд полёг на лесной дороге. Конежну Беляну спасло только то, что ехала она в возке другом, да чуть приотстала. Ой, хорошо молодой девице было видно, как издеваются над матерью, как убивают знакомых с детства ратников. А потом и их возок заметили. Молодой, да разумный воин Боян, бывший тогда за возчика, умудрился выскочить в чащу сам и девицу вытащить, тем и спаслись оба.

Они пришли в хором через два дня, усталые, голодные, грязные и единственные живые. Первые дни Беляна ни слова не сказывала, лишь потом в себя приходить начала. Но ни на двор выходить не желала, ни к дружине. Один лишь человек смог её расшевелить, да и тот пришлый из тайной стороны, Ки-тая, странный человек, то есть путешественник, Ван.

А коназ до вчерашнего дня и не знал кто есть таков их непонятный гость. Принял его сперва за перехожего, мало ли странников по дорогам ходит. Приглядывали, конечно, но чужак вёл себя с вежеством, дурного за ним не видели. А уж когда после его уроков конежна совсем в себя пришла, даже улыбаться иногда стала, довольный отец и вовсе успокоился. Наказал лишь двоим бойцам наблюдать за ученицей, да и то, больше не из боязни, как бы странник не обидел девочку, а для собственного спокойствия.

А сам же поклялся перед ликом, что найдёт обидчика и лично покарает. С тех пор каждый день десяток дружинников колесил по диким землям в поисках Карагоза.

И вдруг тот пропал, как в воду канул. Да и то, если б в воду, амулет, поди, нашёл бы, недаром на крови замешан.

Владигор стоял у тонкого, двумя ладонями обхватить, дубка и пытался придумать, что делать дальше.

А главное, никто этого Карагоза-то и в лицо не видал. Местные, у которых дружина пытала про татя, описывали только доспех. Правда, в один голос и почти слово в слово. На это и была вся коназова надёжа. И вот сейчас пропала последняя ниточка.

– Коназ-батюшка, – Ван аккуратно тронул Владигора за литое кольчужное плечо.

Тот дёрнулся, но не повернулся.

– Тебе жить дальше надо.

– Да на что мне жить-то? Какой-то тать лесной жену обесчестил и как козу зарезал, дочку чуть не потерял. И даже отомстить не могу.

– А вот не будешь жить, умрёшь. Сам понимаешь, нет жизни, значит, приходит Мара.

Владигор замер.

– Ты, батюшка, что сейчас должен делать?

– Дома быть. Там целый город без пригляда.

– Вот. А ты здесь себя убиваешь. Скажи, если умрёшь, будет от того Карагозу хуже?

– Наоборот, лучше будет.

– Прав ты, коназ. А потому мой тебе совет. Езжай к себе в Калач-град, и постарайся снова начать жить, как раньше жил. А я здесь останусь. И уж коли объявится тать, не премину послать за тобой со всей скоростью.

* * *

За прошедшую неделю Платон, если и не смирился с ролью пленника, то во всяком случае, успокоился. А куда было деваться, если даже по нужде их никто и не думал выводить? Кидали за решётку один на всех круглый каравай тёмного хлеба да небольшой, литра на два, бурдюк вонючей, затхлой воды, а наутро под решётку просовывали собранный из травы веник и им приходилось самим выметать за собой отходы. Хорошо, хоть с соседями повезло – делились едой и водой честно. Что было бы, вздумай этот кряжистый бородач выпить и съесть всё один, Платон даже боялся представить.

Общение понемногу налаживалось. Женщина, как оказалось, неплохо знала русский. Хоть и было заметно, что это не родной её язык – фразы строила неправильно, говорила слишком грамотно – но акцента почти не было.

Платон узнал, что едут они по дикой территории в город Дамаск, на торги, где все трое будут проданы с аукциона.

– Это что же, настоящие рабы? – не понял сначала молодой человек?

– А разве они бывают какие-то ещё? – ответила вопросом женщина.

Звали её Подана. Она была русской и родилась в Астраханском ханстве, в Царице. Но в детстве её вместе с сестрой выкрали проходящие караваном хазары, и с тех пор где только Подана не жила. Сестра умерла десять лет назад, когда они обе мыли полы в бане в византийском городе Опоше. И вот сейчас уже привыкшую к рабской доле женщину везли продавать седьмой раз.

– Вот тебе бы сейчас освободиться, – мечтательно проговорил Платон как-то. – То-то радости было бы.

– Ох, милок, – по старушечьи ответила Подана. – Я, чай, и забыла уж, какова она, воля. Там и еду самому надо добывать, и жильё себе мастерить. А я, старая, привыкла, что за меня всё хозяин решает.

Платон даже замер от таких слов. Как же так, не рваться на волю, не любить её?

– Подана, а спроси у Дормидонта про волю? Давно ли он в рабстве?

– И спрашивать не буду, чего бередить-то? Сама скажу. На неделю дольше тебя в оковах пребывает. В бою его захватили. Раненый был весь, думали и дня не протянет. Да колдун у хазарских купцов оказался хорош, вытянул, можно сказать, с того света. Жаль, зря.

– Почему зря? – недоуменно переспросил Платон. – Жив же остался.

– Он же манорский краколец, – сыпала Подана неизвестными словами с таким видом, будто каждому сразу должно быть всё понятно.

– Кто-кто?

– Откуда ты прибыл, парень, что ничего не ведаешь? Город такой есть, Кракола, или Карачи, по-ихнему. А в нём крепость – остров Манор. Живут там ярые вои, что ни за что не уйдут на круг рабами. Верят, что свободный после смерти вновь свободным родится, а раб – рабом. Потому и пытался Домидонт бежать, пока мог. Хоть смерть принять, но без ошейника.

– Ошейника?

– Так ты и этого не слыхал? Вот продадут нас, каждому его хозяин ошейник наденет. Кому простой, кожаный, а кому и золотой. Как ценить будет.

В разговорах о мире, в который попал Платон прошла неделя. За это время он многое узнал, и мало, что ему понравилось. Но молодой человек понял главное – при первой оказии из каравана нужно бежать, иначе всю жизнь проведёшь в рабстве.

Само это понятие для юноши, воспитанного советской, а потом постсоветской школой было достаточно абстрактным, но желание быть свободным вбили ещё на уроках истории, рассказывая о нелёгкой участи крепостных. Поэтому Платон, лишь только освоившись в клетке, внимательно поглядывал, не забудет ли надсмотрщик запереть дверь, не расшатается ли деревянный брус…

Глава 7

Неделя пребывания в клетке не прошла для Платона бесследно. Он стал апатичным, двигался мало. Чаще всего сидел, подпирая деревянные брусья решётки спиной, полузакрыв глаза. Даже мысли в голове шевелились вяло, без энтузиазма. А зачем, если вся дальнейшая жизнь будет проходить в ошейнике, как у цепного пса? Туда нельзя, сюда нельзя. Покормили – поел. А если хозяин захочет его за что-то наказать, то может до полусмерти запороть. И неважно, есть за что, или просто настроение плохое.

Последние мысли оборвались, споткнувшись о внезапно прекратившееся покачивание клетки. Обычно караван двигался весь световой день, останавливаясь только после захода солнца, так что постоянная качка прочно вошла в существование рабов. Точно так же, как это происходит у моряков, привыкающих к волнению до такой степени, что, сойдя в порту, им кажется, будто земля качается.

Сейчас произошло что-то подобное. Караван остановился, все мужчины, а их за неделю Платон насчитал двадцать два человека, выстроились в подобие линии справа от тропы. Воины были одеты в кожаные нагрудники, шлемы, у кого кожаные, а у кого и стальные. Лучники спешно натягивали тетивы.

– Что случилось? – лениво спросил Платон у Поданы.

– Тохтач, – в своей непонятной манере ответила женщина.

Платон некоторое время молчал, переваривая незнакомое слово, катая его на языке, будто это могло объяснить смысл задержки. Так ничего и не поняв, переспросил:

– Что Тохтач?

– Мы же по его земле движемся. Вот он и приехал за платой. Бой будет.

– Почему?

Платон по-прежнему ничего не понимал. Пусть чужая территория. Заплати и иди дальше, как в метро на турникете. В Москве как раз стали менять механизмы входа на станциях с советских, открытых, на новые, закрытые, и сравнение очень удачно пришло в голову.

– Так жаден наш Асават аки змея. Целиком проглотить готов, лопнуть не боится.

– Асават? Это кто?

– Ну и дурень ты, младен, – улыбнулась беззубым ртом Подана. – Седьмицу в клетке Асавата едешь, а как его кличут не знаешь.

– Больно нужен, – проворчал Платон и замолчал.

А в стороне от дороги развивались события. Откуда-то подъехала вторая группа, раза в два больше, и остановилась метрах в ста. Некоторое время оба предводителя свирепо перекрикивались на языке, которого не понимала даже Подана. Воины использовали это время чтобы завершить приготовления к возможному бою. Кто не успел – натягивал на луки тетиву, перебирал стрелы в колчанах. Кто-то доставал топоры и кинжалы, мечей в группе Платон заметил всего пять. Гигант надсмотрщик полез под юбку и вытащил оттуда рогатку Смирнова, и теперь ковырял ногой землю в поисках подходящего камня. Ни о какой дисциплине и слаженности действий не могло быть и речи.

От леса в этих местах почти ничего не осталось, лишь тёмная полоска на горизонте, в предгорьях, говорила о густой зелени. Вокруг каравана бурела пожухлая трава высотой до пояса, из которой кое-где торчали каменные валуны, и иногда встречались жёлто-бурые песчаные солончаки.

Бой начался внезапно. Лучники противника неожиданно и одновременно подняли луки и в воздух взлетела пара десятков стрел. Залп прошёл почти впустую, потому что защитники дружно закрылись деревянными, а кто и соломенными, щитами. Лишь пара вскриков говорили о том, что кое-кого всё-таки зацепило.

Щиты опустились, но, как оказалось, рано. В воздухе уже гудели стрелы второго выстрела. На этот раз простейшая воинская хитрость сработала. Треть бойцов Асавата повалилась на землю. Правда, многие тут же поднялись.

Над травой неспешно поднималось облако пыли, закрывая от Платона картину боевых действий. Некоторое время он ещё видел, как бежали, крича и размахивая топорами, нападавшие. Как ловко пускал камни, не сходя с места и даже не пригибаясь, надсмотрщик.

Молодой человек даже поймал себя на том. Что смотрит бой, решающий, возможно, и его судьбу, как кино. Без особых эмоций, отрешённо следя за ходом битвы и даже немного болея за «наших».

– А с нами что? – спросил он Подану, тронув женщину за пыльное плечо.

– Так отобьют и дальше поедем.

– А если не отобьют?

– Тоже поедем, но уже с Тохтачом.

Так и есть, подумал Платон. Барану без разницы, кто его на бойню поведёт.

Бой уже угадывался лишь по колебаниям пыльного облака, и многоголосым крикам, частью воинственным, а частью истошным. Время от времени из пыли выскакивала какая-нибудь дерущаяся пара, а то и двое на одного. Бойцы были густо покрыты серым и угадать в них принадлежность к той или другой группе не получалось. Они вырывались из облака, ожесточённо молотили друг друга и, или поднимали следующую полосу пыли, или сдвигались обратно. Иногда пыль оседала, открывая лежащего на земле воина неопределённой принадлежности.

Интересно, как они после боя своих от чужих отличать будут, подумал Платон.

Последние слова в голове смешались, потому что в деревянный пол клетки врезался большой блестящий топор. Его за ручку держала отрубленная по локоть рука. Мощная, жилистая, она была перетянута по предплечью полосой кожи, за которой и кончалась. Виднелась розовая кость, ошмётки мышц, да пара ниток сухожилий.

Рука держала топор с секунду, потом пальцы разжались, и мёртвая конечность упала в траву. Платон секунду помедлил, сам не зная, чего ожидая, затем ползком подобрался к брусьям и попытался выдернуть лезвие из досок. Топор не поддавался. Смирнов почти повис на оплетённой кожей рукоятке, но сил не хватало. Он дёргал вверх и вниз, уже не опасаясь, что кто-то заметит, выбиваясь из сил, и почти садясь на рукоятку.

Неожиданно сильная, покрытая коростой грязи и порезами рука отодвинула Платона в сторону. К топору подошёл Дормидонт и в три рывка вытащил орудие из пола.

Перехватил рукоятку поудобнее, зачем-то поплевал по очереди на обе ладони и размахнулся для удара.

– Нет! – сипло крикнул Платон. – Туда!

И для верности показал на противоположную решётку. Там боя не было, пыли тоже летало гораздо меньше, а значит, вероятность уйти намного выше.

Дормидонт кивнул, в два огромных шага пересёк пространство пола, и одним ударом перерубил брус решётки. Второй тоже не стал сопротивляться. Не прошло и минуты, как оба пленника, расшатав подрубленное ограждение, выбирались наружу.

– Подана, идём!

Женщина сидела, бездумно глядя на выходящих на волю рабов и не знала, что предпринять. Платон подскочил к ней одним прыжком, и откуда только силы взялись, схватил за руку и потащил наружу. Она не сопротивлялась, но и сама не помогала никак. Вдвоём с Дормидонтом пленницу вытащили и даже сделали шаг в сторону видневшейся вдалеке полосы леса, когда гигант охнул и упал навзничь. Из-под его затылка торчала неожиданно толстая стрела.

Платон и Подана замерли в удивлении.

– Вольным на круг ушёл, – чуть слышно прошептала женщина. – Значит, боги его для нас послали, чтобы и мы в ошейнике не умерли.

И вдруг подняла на Смирнова неожиданно затвердевший взгляд.

– Что встал? Бежим.

Лесная чаща давила духотой. Золотые копья солнечных лучей вонзались в землю, используя малейшую брешь в густых кронах, отчего в самых тёмных уголках почти до заката поднимались вонючие испарения. Прелая листва под ногами шуршала, скрипела, а иногда и пищала, создавая ощущение ходьбы по живому существу.

– Где огонь, странник? – Подана держала на ладонях две лепёшки, основой которых были жёлуди.

– Сейчас! – раздражённо ответил Платон.

Он снова пристроил на большом твёрдом валуне щепотку трута, накрученного из волокон сухой травы, и, больше всего боясь поранить левую руку, тюкал под пучком огромным боевым топором.

Это был не первый опыт добычи огня. Они шли шестой день, и четыре из них Смирнов разводил костёр именно таким способом. Искры было мало, но он приноровился, и уже через минуту трут тлел расширяющейся алой точкой. Закинуть комок в сухие листья и раздуть пламя заняло ещё две минуты.

Подана ловко пришлёпнула лепёшки на круглые камни и сунула в самый жар.

– Ну, будем сыты теперь, – довольно проговорила она.

Рецепт еды сначала вызывал у Платона опасения – слыханое ли дело – жёлуди есть? Но оказалось, что, если их хорошенько размять, смешать с какими-то, известными одной только его спутнице, лесными травами, добавить чёрной терпкой ягоды и запечь в огне, получается даже ничего. Особенно, если перед этим долго голодать.

Беглецы наловчились даже заваривать чай. И опять без навыков Поданы ничего бы не вышло. Это она наковыряла в какой-то луже глины и слепила из неё неказистый, но неплохо держащий воду, горшок. Когда женщина принесла своё творение к костру, Платон удивился – как же в нём кипятить? Расползётся же. Но импровизированный чайник даже не пришлось ставить на огонь. Подана кинула в костёр четыре валуна размером в пару кулаков каждый, и когда камни раскалились, выкатила их, ловко используя две суковатых палки, и забросила в воду. Та почти мгновенно вскипела.

– Ловко, – удивился Платон.

– Да кто же ты такой? – в очередной раз поразилась невежеству спутника женщина.

– Человек, – угрюмо ответил тот.

– Откуда же такие человеки вылазят, что не ведают ничего? – теперь в её голосе звучал смех.

Платон некоторое время молчал. Но потом решился:

– Я, Подана, из другого мира. Жил там в большом городе, леса почти не видел. Ни охотиться, ни жить на природе не приходилось. И вдруг проснулся под тем самым дубом, где меня и поймали.

– Вон оно как, – не удивлённо, а скорее утвердительно сказала собеседница. – И робу такую странную у вас там носят. Что на тебе была?

– Одежду.

– Ну да. Платье.

– Так платье, это же женское?

– Платье – то, что под латы надевается. Неужто в вашем мире бабы латы носят?

– Никто их у нас не носит, – буркнул Платон.

– А чего говорил, что московит?

– Так я из Москвы и есть, то есть был. Из нашей Москвы.

– Ваша, наша… Москва одна что ли? Где мечеть, там и Москва.

– Как это?

– А так. Мечетью-то храм, чай, только на востоке зовут. А у франков, да и вообще на закате, ламская церква Москвой прозывается.

– Запутала ты меня. Давай лепёшки есть.

– Постой есть, младен.

Подана ловко выкатила оба валуна, умудрившись при этом не выпачкать еду в грязи, отщипнула от каждого по кусочку и с бормотанием бросила в ближайшие кусты.

– Сперва хозяина одарить надо, сколько тебе повторять?

– Да, да. Хозяину, я забыл.

– Невежа ты, младен. Вот закрутит тебя хозяин по лесу и прав будет.

Она уже не однажды поясняла молодому человеку о правилах поведения в лесу, на воде, в чужом доме. Но он почему-то не воспринимал её слова всерьёз. А ведь если дядька-леший и впрямь решит с ними пошутковать, ох, мало не будет. И так впроголодь да без сил идут.

Подана укоризненно покачала головой и показала Платону глазами на лепёшки. Тот опустил взгляд, тоже отщипнул и бросил в кусты по кусочку.

– Прости, леший, – почти шёпотом сказал он.

Нет, Смирнов всё понимал, другой мир, другие законы. Но где эти лешие, где домовые и прочая нечисть? Ни тогда, ни сейчас он никого не встречал. Зато помнил ещё из деревенского детства такие же суеверия. Тогда над ними смеялась молодёжь, и, вот ведь чудо, никто из них не заблудился в лесу, не утонул в речке. Да и сейчас. Неужели леший, если он есть, не мог выгнать на беглецов, скажем, пару кроликов. Или хотя бы куропаток. От мысли о мясной пище у Платона потекли слюнки, и он жадно вцепился в отдающую горечью, жёсткую по краям, желудёвую лепёшку.

Солнце не спеша катилось в сторону заката, и путники решили обосноваться на ночь там, где сейчас стоят. Тут и еле заметная тропинка в траве, и ручей недалеко, и сухих листьев много, чтобы на ночь в них зарыться.

Глава 8

Платон привык просыпаться с затёкшей шеей, скрюченными от сырых листьев руками, росой в волосах. За эти дни молодой человек исхудал так, что единственное, что осталось от старой жизни – трусы, превратившиеся в рваную тряпку, еле держались на костлявых бёдрах. Руки и ноги стали тоньше почти вдвое, живот почти прилип к спине. Проводя по щекам, молодой человек чувствовал порядочную бороду, выросшую за последнее время. Ногти на руках и ногах постоянно ломались, задевая о камни, ветки и прочее.

Подана выглядела так же, как и в первый день, что Платон её увидел. Но и тогда она была тощей. Сгорбленной женщиной с волосами неопределённого цвета и в серой рваной хламиде.

Она же с детства в рабских условиях живёт, подумал, умываясь в ледяном ручье, Смирнов. Ей не привыкать. Он и сам привыкал ко многому, что раньше казалось невыносимым. Например, не замечал холода воды, мокрой травы. Не обращал внимания на ужасные с точки зрения городского жителя, условия сна. Про питание и говорить не стоило. Как же ему не хватало его ножика! И рогатки. Да и брюки с рубашкой не помешали бы. И кроссовки, конечно.

С печальными мыслями он привычно брёл по лесной тропе, вполглаза ориентируясь на спину идущей впереди спутницы. Подана отлично различала прогалины в траве, сам бы он давно заблудился. Неожиданно женщина остановилась и Платон, машинально сделав шаг, ткнулся ей в спину.

– Ш-ш! – сказала она и подняла руку. – Слышишь шум?

Платон прислушался. Далеко впереди, кажется, ревела толпа. Человек сто собрались и спорят. О чём – непонятно, слов не разобрать. Но вроде, говорят по-русски, он даже, кажется, время от времени вычленял отдельные слова.

– Кто там?

– Если не ошибаюсь, то впереди Турово ущелье. Водопад слышишь?

– Так это водопад? А мне казалось, толпа спорит.

– С непривыку так всем кажется. Пойдём.

Ущелье возникло неожиданно и как-то незаметно. Платон обходил скалу, которая начиналась как заросший мхом и мелким кустарником валун. Потихоньку зелень исчезала, уступая место угловатым камням и мокрым крутым склонам. И вот уже воздух наполнился влагой, под заходящим солнцем засияла, переливаясь из цвета в цвет, радуга, а под голыми и мокрыми ногами зашлёпали мелкие лужицы. Скала кончилась, открыв настоящую оборудованную площадку для отдыха. Среди камней лежал расколотый надвое ствол огромного, метр в диаметре, дерева. Причём, не просто лежал. Из него была вырублена колода, которую явно использовали в качестве стола. Расколотая середина оказалась сглажена каким-то инструментом, вдоль половин ствола расставлены удобные камни вместо стульев.

Дальше, за столом, играла и пузырилась меж камней неширокая речка, а может, широкий ручей. Метров пять шириной, глубиной по колено, не больше. Ручей брал начало от красивого широкого водопада метров трёх высотой.

С минуту Платон, как завороженный, смотрел на открывшуюся красоту. Потом перевёл взгляд левее. Там из валунов и обломков скал торчало сухое дерево, снизу доверху увешенное завязанными на ветвях ленточками всех цветов. Выглядело это очень празднично и чем-то напоминало Новогоднюю ёлку. У корней дерева лежал плоский камень, на котором тут и там валялись цветные бусины, несколько монеток, издалека невозможно было разглядеть, каких. Кроме того, прямо в центре стояли два глиняных обожжённых горшка и на них краюха хлеба и кусок вяленого мяса.

Как Платон оказался у валуна, он и не заметил. В горшках, по крайней мере в одном, оказался квас. Никогда ещё Смирнов не пил ничего вкуснее. Хлеб уже зачерствел, но с квасом шёл изумительно, заставляя живот урчать от радости. Но самым вкусным из предложенного оказалось вяленое мясо. Кажется, говядина, хотя Платон не был абсолютно в этом уверен. Твёрдое, густо пропитанное специями так, что запах мяса перемешивался с запахом гвоздики, базилика и ещё чего-то. Молодой человек жадно рвал угощение зубами и глотал почти не жуя. Лишь когда кусок закончился, он удивился, что Подана не приняла участие в трапезе. Осталось полкраюхи хлеба и второй нетронутый кувшин. Платон повернулся и, дожёвывая, протянул женщине остаток.

– М! – призывно промычал он.

– Я же не Мара, – снова в своей непонятной манере ответила та.

– Какая Мара?

– Богиня смерти.

Платон чуть не выплюнул то, что оставалось во рту. Вот это попал, съесть приношение богине смерти. И что теперь делать? Он не знал. Лучше было спросить у всезнающей Поданы.

– И что, нельзя трогать?

– Почему же нельзя? Не будет же она и в самом деле есть хлеб с мясом. Она богиня, ей нашего ничего не надо, наоборот, сама даст, ежели восхочет.

– А… мне ничего за это не будет?

– Да можно сказать, что и ничего. Считай, ты посвятил себя Маре, да и всё.

– Как это «посвятил»? Мне теперь ей служить придётся что ли? Так я и молитв не знаю.

– Что значит, не знаешь молитв? – удивилась в свою очередь Подана. – Они что, особенные какие-то? Ты со мной же говоришь, молвишь верно. А боги разве хуже меня? Слов не понимают?

– Постой, – Платон понял, что снова сказал что-то не то и попытался объяснить. – У нас специальные молитвы есть. За здравие там, за упокой, всё такое. Их специальные попы читают, ну, священники. Жрецы, то есть.

– Так у вас вера франкская. Для рабов. Видела я такое у немцев.

– Подожди. Франки и немцы, это же разные нации.

– С чего бы? Немцы – те, кто сами с богами говорить разучились, немы стали. Вот за них пасторы и говорят. А франки то, бриты или ещё какие свеи, то едино.

Платон запутался в этом религиозном споре и решил сменить тему. В животе царило животворящее тепло, растекаясь по мышцам силой, голова чуть вскружилась от выпитого кваса. Жизнь уже не казалась настолько ужасной. Он с блаженной улыбкой оглядел площадку.

– А сюда на пикники приезжают? Ну, отдохнуть.

– А кто для чего. Кто и просто отдохнуть, красотой полюбоваться, кто помолиться в тиши. А кто и силушку испытать.

– Силушку? Здесь бои что ли устраивают?

– Зачем? Воины меч выдернуть пытаются. Вон, туда глянь.

Платон посмотрел туда, куда указала рукой Подана и увидел, что в скале, примерно на высоте его роста торчит рукоять меча. Обычная, крестообразная, с маленькими шариками на концах гарды. У Арагорна в фильме, кажется, такой же был, лениво подумал он, а вслух спросил:

– Это кто же его сюда загнал?

– Так Тур же.

– Расскажешь? – Платон не сомневался, что Подана знает историю меча. Казалось, она вообще знает всё и обо всём.

Женщина взяла спутника за руку, подвела к столу из колоды и тяжело опустилась на валун. Платон покорно сел рядом.

– Давно это случилось, ещё когда миром свет правил и боги среди людей жили. Появился на Руси богатырь ярый по прозвищу Тур. Тогда все со всеми дружили и воевать не нужно было, так, иногда прогнать на закат, во тьму тех, кто по кону жить не желал. Да, допрогонялись. Как мир в ночь вошёл, вся нечисть с закатной стороны и полезла.

Она хмыкнула, протёрла мокрое от мелкой водной взвеси, висевшей в воздухе, лицо и продолжила.

– Принесла людям этот меч Мара. И сказала, что имя его Киркелин, и придёт его время позже, а не сейчас. Но Тур, он упёртый был, очень ему хотелось мечом богини помахать. Ну и взял он Киркелин и ушёл с ним в закат. Что там происходило, так никто и не дознался, но только вернулся ярый Тур через полста лет. И молча вбил Киркелин в скалу. А когда спросили его люди, ответил, что, мол, Мара права была, и не время ещё этому мечу.

Она снова вытерлась и на этот раз Платон обратил внимание, что и сам покрыт мелкими водяными каплями с головы до ног. Он встал, по-собачьи встряхнулся и вытер лицо предплечьем. А Подана продолжала.

– Когда тьма в мир пришла, Тура уж не было, на круг ушёл. Другие воины пытались Киркелин выдернуть, только никому пока, как видишь, не удалось. А в мече том, мнится мне, великая сила спрятана.

– Ну дела… – протянул Платон. – И часто пытаются?

– Да откуда ж мне знать?

– А откуда ты эту историю знаешь?

– Эту сказку я у бывшего хозяина вычитала. Служила у франкского колдуна, ещё по молодости. Он всё наши былины изучал. Говорил, «врага надо знать».

Платон прислушался к себе. После сытной еды в крови бурлила сила, и он решил попробовать. А что, никто же не видит, только Подана, но к ней молодой человек за эти дни привык.

Он подошел к скале. Меч торчал как раз на уровне глаз. Вблизи было видно аккуратную кожаную оплётку рукояти, неярко, матово, блестящую гарду и почти зеркальную полоску лезвия длиной в две ладони. Остальное пряталось в скале.

Там за эти годы всё заржавело, небось, подумал Платон. Вон, в воздухе влага висит. Так что меч скорее отломится, чем вынется. А ещё хорошо бы его нагреть. Расширится, щель раздвинет, тогда как остынет, сразу тащить.

Руки между тем удобно легли, одна на рукоять, другая на гарду. Смирнов не успел дёрнуть, как скала с пушечным грохотом лопнула, и меч остался в его руках. Такой же блестящий, как и видимая часть. Надо же, не заржавел, удивился про себя Платон. От неожиданной тяжести руки его опустились и кончик меча уткнулся в серый камень ущелья. Не затупить бы, непроизвольно испугался он.

– Молодец, – послышался сзади мужской голос. – Мара бы тобой гордилась.

Платон обернулся и увидел здоровенного, на голову выше и в плечах раза в три шире, чернобородого мужчину в блестящем нагруднике, таком же шлеме, грубых кожаных сапогах и с похожим, только чуть шире и короче, мечом в руке. Незнакомец протянул обе руки в его сторону так, что кончик его меча почти уткнулся Платону в живот, и требовательно подёргал свободной левой.

– А теперь отдай его мне, раз уж сам за меня всю работу сделал. А то вон, – и он указал рукой назад.

Там стояли ещё двое, такие же здоровые, но в кожаных нагрудниках. Один держал за шею Подану, второй упирался ей в живот ножом.

Хороший ножик, неожиданно для себя оценил Платон, мне бы такой в лесу. Но потом переключился на более насущные проблемы.

– Отдам – отпустишь? – без малейшего страха спросил он.

Почему-то никакого испуга от ограбления с угрозой жизни не возникло. Наоборот, тело рвалось в бой, и он точно знал, что успеет срубить голову эту гопнику. Правда, в остальных двоих он так уверен не был. Если бы один…

– Меч гони! – в голос крикнул бородач. – Не понял, что ли?

– А отпустишь?

– Ты дурак? Отдашь – убью быстро. Будешь упираться – на куски изрублю. Я – тебя, а они – её. В тебе же кожа да кости.

– Тогда какой мне смысл? – спросил Платон, осторожно присматриваясь к торчащему краю скалы. – Так, глядишь, я тебя порублю.

– А!

Грабитель с криком ткнул остриё меча в живот Платона, но тот неожиданным для себя самого финтом ушёл от колющего удара и изо всех сил рубанул по торчащему острию скалы. Меч с лёгкостью отломил несколько кусков, размером от сантиметра до десяти, и направил их в сторону дальних гопников. Продолжение движения с лёгкостью снесло голову главному. Даже драки не получилось, что, конечно, к лучшему, фехтовальщик из меня никакой, подумал Смирнов. Всё происходило помимо его воли, он будто наблюдал со стороны, только в начале вставлял реплики.

В два шага Платон подошёл к корчащимся на камнях и держащимся за животы мужчинам.

– Кто такие?

В ответ лежащий без замаха полоснул своим мечом над самой землёй, пытаясь подрубить Платону ноги. Тот так же, не участвуя в движении разумом подпрыгнул, пропуская меч под собой, и снова одним лёгким и скупым махом отрубил противнику голову.

– Не убивай! – заорал второй. – Я расскажу.

Платон повернулся и выставил меч. Почти касаясь бандита.

– Его, – лежащий указал подбородком на труп главаря, – Черноусом звали.

Видимо, это имя должно было что-то говорить, но никаких ассоциаций не возникало. Платон вообще, будто смотрел на себя со стороны. Легендарное оружие не просто придавало силу, оно позволяло чувствовать себя непобедимым.

– IDDQD, – блаженным шёпотом проговорил Платон.

И действительно, ощущение было, как когда он играл в компьютерном клубе, «думал», как выражались тамошние завсегдатаи. Стоило набрать эту бессмысленную комбинацию букв, и персонаж становился неуязвимым. Здесь было похоже, но гораздо больше. Будто не он сейчас держал меч у груди бандита, а матёрый, закалённый в многочисленных схватках ветеран, который видел не одну сотню смертей и ещё стольких же сам отправил на круг. На круг. Странно, я раньше никогда не пользовался этим выражением, подумал он.

– Я тебе схрон покажу, только не убивай, – верещал между тем пленный, видя, что имя главаря не произвело впечатления. – Вон там он, между скалами склон, а в нём пещера.

Говоря это, бандит ожидал, что его противник, конечно же, повернётся в нужную сторону. Вот только не ожидал, что тело Платона действует без его сознания. Бандит резко вскочил, намереваясь дать дёру, но наткнулся на сверкающее лезвие и медленно опустился на землю, удивлённо глядя на свой живот, из которого торчал белый блестящий клинок.

Глава 9

Платон испуганно огляделся. Наваждение битвы кончилось, больше не казалось, что меч держит кто-то другой и всё сразу стало выглядеть иначе. Он увидел три трупа, два без голов, один с кровавой раной на животе, почувствовал тошнотворный запах крови и внутренностей. Тут же начались рвотные позывы, но ничего не вышло – оголодавший организм предпочёл не делиться только что съеденным.

Молодой человек согнулся, задрожал, выронил Киркелин… затем упал на грудь, едва успев упереться ладонями. И тут же отдёрнул правую. Рука попала в лужу, собравшуюся между камней, и Платону показалось, что он макнул пальцы в кровь. Лишь через некоторое время он начал приходить в себя.

Я убийца, с ужасом осознал он. А с другой стороны, это же была самозащита. Голова наконец-то заработала. Надо отсюда уходить. Если кто-то обнаружит его с мечом в руке возле трёх трупов, сомнениям не будет места. А куда идти? Здесь бывают люди, поэтому должны быть какие-то дороги в населённые пункты. А там можно скрыться. Меч в тряпку замотать. А почему не оставить здесь? Но эта мысль показалась настолько дикой, что Платон её сразу же выгнал из головы чуть не пинками. Оставлять Киркелин нельзя. Не зря же достался.

– Оденься, воин!

Смирнов огляделся. Пока он размышлял, Подана уже сняла с бородача блестящий нагрудник, вытряхнула мёртвую голову из шлема, и теперь торопливо развязывала верёвочку, держащую штаны. Платон оторопело посмотрел на спутницу.

– Что дивишься? В трусах пойдёшь?

– Но… – только и смог выдавить в ответ молодой человек.

– Что с воя взято, то свято. Похоже, тебя и правда Мара выбрала. Помогай, пока не заявился никто.

Больше всего времени ушло на то, чтобы перебороть в себе отвращение к раздеванию трупов. К счастью, половина одежды оказалась не испачкана кровью. Остальное по совету Поданы отнесли за скалу. Трупы оттащили в небольшое ущелье между двумя склонами, то самое, где последний убитый бандит обещал схрон. Конечно, там не оказалось даже пещеры.

Через час о случившемся напоминала только разбитая на куски скала, в которой раньше торчал Киркелин. Сами путники наконец-то оделись. Платону пришлось сильно утягивать на себе чужие штаны, потому что те были настолько велики, что могли запросто вместить ещё и его спутницу. Подана надела мужскую рубаху, сверху, обрезав ножом лишнюю длину рукавов, куртку одного из налётчиков. От брюк она категорически отказалась.

– Что же я, потаскуха, в мужское рядиться? И так рубаха не женская.

– Да ладно, – пытался уговорить её Платон. – У нас половина женщин в брюках ходят, и ничего.

– Неужто блуда нет? – не поверила женщина.

– Не… ну есть, конечно. Но разве это из-за этого?

– Так всё с того и зачинается, что сначала одежду мешают, потом поведение, а в конце и сами не знают, мужики они, али бабы. Вот, у франков-то насмотрелась, чай.

Платон задумался над такой трактовкой причин и следствий и как-то упустил из вида более насущные вопросы.

– Коней надо бы поискать. Не пеши же они заявились, – рассудительно заметила Подана.

Искали около часа. Нашли лишь следы. Кто-то, видимо, поняв, что с подельниками стряслась беда, ушёл из ближайшего распадка в четыре-конь, как пояснила мудрая женщина. То есть, один увёл четверых лошадей. Ток что идти пришлось опять пешком.

Хорошо, что на этот раз была хотя бы обувь. Платону достались отличные кожаные сапоги на пару размеров больше, что он вполне успешно компенсировал дополнительными портянками. Под презрительными усмешками спутницы городской житель как мог, тщательно перестирал всю доставшуюся одежду в реке. Потом вместе выжали её почти досуха, и только после этого он согласился одеться в чужое.

Один кожаный нагрудник Смирнов нацепил на себя, а остальное снаряжение следовало куда-то уложить. Причём, желательно так, чтобы не бросалось в глаза. Он и без подсказок прекрасно понимал, что пеший, щуплый, небритый, да ещё и в одежде с чужого плеча, будет вызывать гораздо большие подозрения, если покажет блестящий нагрудник с изображением пикирующего грифона, и Киркелин.

Проблему решила, как всегда, Подана. Спустившись ниже по течению, она нарвала какой-то береговой травы, и, когда до неё добрался Платон с грузом, уже во всю плела из неё неказистый, но крепкий мешок. Работа заняла чуть больше часа.

– Пойдём обратно. – безапелляционно заявила спутница.

– Зачем? – не понял Платон.

За последние дни он привык, что идёт, совершенно не задумываясь о дороге.

– Там по камушкам переберёмся, а оттуда дорога будет. На хутора, а там и Калач недалеко.

– Да, калач я бы сейчас съел, – мечтательно согласился Смирнов.

Краюха с мясом давно нашли приют в организме, и отощавшее тело требовало продолжения банкета.

– Калач – то город конажный. Там и постой будет, и прокорм. А глядишь, и дело какое себе найдём.

Дело… Насчёт дела вопрос у Платона был решённый. Надо найти того, кто может вернуть его назад, домой. А если при этом получится ещё и прихватить, например, меч, или хотя бы латы, то будущее в современной, не здешней, а, понятное дело, ему современной, Москве, можно считать обеспеченным. До того момента, как впереди забрезжила какая-то надежда, молодой человек гнал все мысли о доме, но теперь, видя, как спокойно его спутница приняла факт появления Смирнова из иного мира, можно было надеяться на возвращение.  Вон, боги здесь материальные следы оставляют, да и сам меч непрост, очень непрост, раз превратил Платона, пусть на минуту, в машину смерти. Так что…

– Подана, а у вас тут волшебники есть?

– Так волшба, она разнѝтся. Есть светлые маги, это те, кто в следующем круге в богов родится. Они из своей энергии чудеса творят. Но сейчас попрятались, потому что мир в ночь впал.  Сейчас с заката больше колдуны холодные лезут, те, что чужую энергию используют. Потому так и зовутся. Но те – народ хитрый и жадный.

Платон слушал и в который раз удивлялся. Женщина, говорящая простым, даже деревенским языком, со знанием дела рассуждает о таких понятиях, как энергия, прекрасно знает о двух видах волшебства… Что это за мир?

– Маги, – между тем продолжала свою лекцию Подана, – им от человека ничего не нужно. А зачем, если они из солнышка и своего тепла всё сами сотворить могут? А колдуны наоборот. Чем больше волшбы творят, тем меньше в них жизненных сил. Потому им подпитка требуется. От того и пошёл закат на восход войной, от того и лишают воины жизни мирных людей сотнями.

– Ну и ужасы ты, мать, рассказываешь, – прервал её Платон.

– Говорю, что знаю, – сурово ответила та. – А ты меня матерью-то не кличь. Мать у каждого одна. Иди лучше, проверь, ничего мы не оставили? А то не ровён час, найдёт кто, будет тогда нам на орехи.

– Да ладно, не обижайся, это же обращение такое, – ворчал Смирнов, а сам уже возвращался к месту битвы, или скорее, бойни.

Не иначе, что-то чувствовала Подана. Потому что среди осколков скалы лежали отличные кожаные ножны, окованные по краю серебром. Во всяком случае, так показалось Платону. Он поднял находку и радостно вскрикнул.

Кроме ножен нашёлся ещё кошель, точнее, простой холщовый мешочек, в котором лежало полтора десятка монет. В основном серебро, только три медные.

– Ну вот и ночлег с питанием, – одобрительно сказала Подана. – Теперь и идти можно.

Мешок неимоверно щекотал подмышки, но перехватить его не было возможности – переход ручья по камням требовал предельной осторожности. На противоположном берегу, стоило лишь подняться по чуть заметной тропе, их ждала широкая, наезженная дорога. Путники поправили ношу и тронулись в путь.

На этот раз идти было гораздо веселее. Уже через пару часов какой-то крестьянин подвёз их на пустой телеге, да ещё и угостил пареной репой из горшочка. Платон ел такое впервые и ему понравилось. Скорее всего, виной был голод.

– Дак тута у камня налево поворотишь, а там и на Калач дорога пошла, – пояснил возница. – Только вы до ночи-то не дойдёте. До калача на телеге три дни, а пешком и того более.

– Ничего, – уверенно ответила Подана. Нам не привыкать.

За время поездки Платон расслабился, даже немного придремал. Ноги, впервые обутые, не бьющиеся во время ходьбы по камням и не мокнущие в траве, отдохнули, и теперь недовольно гудели. Он тяжело спрыгнул с телеги, и наклонился вперёд, обхватив ладонями колени. Идти не хотелось. Платон потопал расслабившимися на телеге ступнями и повернулся к Подане. Телега уже отъехала, и он наконец-то мог спросить:

– А ты дорогу знаешь?

Женщина усмехнулась, посмотрела на медленно удаляющегося крестьянина и ответила вопросом на вопрос.

– Что, лучше бы с ним поехали?

Платон кивнул.

– Зря. Они же невольные. Могут и продать, и убить. Пойдём-ка по дороге.

Дорога в этом мире сильно отличалась от привычной с детства городской. Там он ходил, а чаще ездил, в свете придорожных фонарей, по гладкой поверхности. Движение обязательно сопровождалось шумом вечернего или ночного города, вокруг светились витрины, реклама, да просто окна, и это придавало передвижению ощущение безопасности. Вокруг были люди, и пусть все они жили своими жизнями, но теоретически, было к кому обратиться в случае экстренной ситуации.

Здесь, лишь только зашло солнце, дорога провалилась в темноту. Некоторое время ещё светились над чёрным частоколом деревьев последние солнечные лучи, но вскоре пропали и они. Теперь путь освещали только звёзды и тонкий месяц. Предметы вокруг пропали во тьме, видимым остался небольшой участок дороги между стенами абсолютного мрака. Ноги то и дело проваливались в ухабы или цеплялись за кочки, руки так и норовили за что-то ухватиться, понимая, что одних глаз для спокойствия недостаточно.

Смирнов уже поглядывал на ближайшие деревья, прикидывая, где лучше остановиться на ночлег, когда впереди показался тёплый жёлтый свет.

– Там кто-то есть!

– Трактир, скорее всего, – невозмутимо ответила Подана. – Дорога езжая, считай, тракт. Что бы ему не стоять?

Платон неосознанно прибавил шагу и уже через несколько минут путники стояли у массивных, в полтора роста, ворот, сбитых из цельных брёвен сантиметров десять толщиной. Забор тоже соответствовал, демонстрируя белый оскал частокола. Подана подняла с земли камень и забарабанила по воротам. Её соло тут же подхватили собаки, вплетая свою немузыкальную партию. Затем раздалась невнятная речь и лай утих. Ещё через какое-то время рядом с воротами открылось маленькое незаметное окошко и в него просунулась волосатая мужская рука с фонарём.

– Кто? – требовательно спросил хозяин.

– Путники, – так же коротко ответила Подана.

– Сколько?

– Двое.

Окошко захлопнулось. Оказалось, что оно было врезано в калитку, которую им и открыли. Странники нырнули внутрь, и Платон тут же прижался спиной к забору, испуганно глядя, как огромный мохнатый пёс обнюхивает его ноги.

– Давайте за мной, все уже собрались, – неожиданно сказал трактирщик и, прихрамывая, пошёл к дому.

Путники, переглянувшись, пошли следом. За ними, дружелюбно виляя хвостами, двинулись три собаки.

В большом зале было темно, пусто, пахло жареным мясом, капустой и пивом. Свет фонаря в руке трактирщика поочерёдно вырывал из темноты длинные, сколоченные из толстых струганных досок, столы с тяжёлыми лавками по бокам, пустые и сиротливые. Они чем-то напоминали зимние пирсы на Чёрном море, которые Смирнов видел как-то, приехав справлять Новый год в Сочи. Там царило такое же тоскливое ожидание.

Не говоря ни слова, хозяин приглашающе махнул рукой и почти затолкал Платона и Подану в отдельную комнату на первом этаже. Двое вошли, и дверь за ними сразу же закрылась. Первое, на что обратил внимание Платон – завешенные одеялами окна. Почему-то вспомнились фильмы про Войну, как устраивали светомаскировку, опасаясь бомбардировки. С окон он перевёл взгляд на широкий овальный стол посередине и сидящих за ним людей. Их было шестеро, все заросшие густыми бородами до самых глаз, в длинных одеждах, вроде кафтанов. И все смотрели на него.

– Не может быть! – воскликнул один из бородачей.

Секунду за столом продолжалась немая сцена, а затем сразу трое вскочили, двое подхватили Платона за руки, третий подталкивал в спину. Ему мгновенно освободили место на лавке, придвинули здоровенную мису с нарезанным нежирным мясом и кувшин. Мешок с вещами как-то незаметно остался у двери, возле Поданы.

Смирнов решил сначала поесть, а потом уже разбираться, откуда такое отношение. Чай, не попросят вернуть съеденное, если выяснится, что ошиблись.

– Фрол, – громогласно представился самый крупный из сидящих за столом, и приветственно поднял руку.

Сразу же за ним вскинулись и остальные ладони. Похоже, никто не хотел отстать.

– Горислав.

– Бажен.

– Радим.

– Руслав.

– Ивар.

Платон не запомнил ни одного имени, настолько они были непривычны. Он спешно дожевал кусок мяса. Поднялся, обвёл всех взглядом, отметив, что на него смотрят, явно чего-то ожидая, видимо, ответного представления.

– Платон, – сказал он и коротко кивнул.

– А батюшка-то как тебя кликал? – спросил кто-то, кажется, Ивар, мужчина с окладистой, чуть вьющейся светло-русой бородой.

– Не знаю, – пожал плечами Смирнов. – Я отца и не помню.

– Он! – дружно выдохнула вся компания.

– Да кто? – Платону было не по себе.

– Так конажич, чай, – Ивар будто учился непонятным ответам у Поданы.

– Это, наверное, какая-то ошибка. Я вообще из, – Платон замялся. Говорить о другом мире ему показалось неуместно. – Из дальних краёв.

– Да мы знаем. Ты садись, перекуси с дороги, а мы тебе всё расскажем.

Наверное, это было самое разумное предложение вечера. Платон махнул рукой, приглашая за стол Подану, которая так и стояла в дверях. Она даже сделала шаг, но другой бородач, имени которого молодой человек не запомнил, остановил её.

– А ты иди на кухню, женщина. Поешь, да и нам что-нибудь принеси. Пиво кончается, – и он многозначительно покачал большим кувшином. Внутри в ответ еле слышно плеснуло. Подана мелко кивнула и незаметно выскочила за дверь. Мужчины приблизились к Платону и Фрол, понизив голос, произнёс:

– Не иначе, боги тебя послали, парень. Не знаю, какие, но очень вовремя. Ибо собираемся мы на славное дело – хором нашего коназа обратно отбивать.

Платон как раз отхлёбывал пиво и чуть не поперхнулся. Надо же, хотел в трактире переночевать, а попал в заговор. Но, хотя бы разузнать у заговорщиков, что творится в здешних местах, следовало.

– Я издалека, – нейтрально начал он. – Поэтому о здешних реалиях ничего не знаю. Что у вас вообще творится?

– Что ты не знаешь, Платон? – переспросил Фрол. – Что франки Русь захватили? Что теперь любого могут забрать и в жертву своим тёмным демонам принести? Как это можно не знать?

Пиво ударило в голову. Платон давно не употреблял алкоголь, к тому же последние недели жил впроголодь, а сейчас закинул с голодухи в себя три немалых шмата мяса и выпил не меньше литра.

– А вот так! – с пьяной решимостью ответил он. – Я неделю назад из рабства сбежал. И если бы не Подана, которую вы на кухню выгнали, и сюда бы не добрался.

– Ух ты! А у кого был? У франков?

– Точно не у них. Эти какие-то азиаты были. Чёрные, в юбках. Держали в деревянной клетке, есть не давали. Вонища, антисанитария. И как не подцепил ничего, сам не понимаю. Всё время впроголодь, помыться негде…

Зачем Платон всё это рассказывал, он и сам не смог бы объяснить. Видимо, сказалось напряжение, в котором он жил все эти дни. А сейчас пиво помогло раскрепоститься, вот и выплеснул всё, что накипело.

– Да… – сочувственно сказал кто-то.

– Ну тогда слушай, – согласился с доводами Фрол и начал.

– Русь сейчас наполовину под франками. А сами франки почти и не люди совсем. Управляют ими колдуны холодные, те, кто не из Солнца, не из света силу черпают, а из душ людских. Говорят, прибыли они в мир из навьего края, сумеречной страны. И творят своё чёрное колдовство, ищут власти над всем миром.

– Ты сейчас серьёзно? – Платону не верилось в эти слова.

Так не бывает. Воруют души, хотят власти над миром. Может, эти шестеро укурились, или ещё что приняли? Он внимательно глянул в глаза сидящим. Все пристально смотрели на его и зрачки их были нормальные, а белки не красные. Да и лица в порядке – румяные, здоровые.

– С таким не шутят, парень. Положение аховое. Никто не убережён от колдовского произвола. И ладно бы убивали, так ведь ещё хуже – приносят в жертву своим чёрным богам, что и не боги вовсе, а демоны. А после такого что бывает?

– Что? – как зачарованный спросил Платон.

– А ничего! Не возрождается душа больше в мире. Всю её съедает чёрный демон.

– Постойте. Я же тоже из другого мира!

За столом воцарилось молчание, все снова внимательно смотрели на Платона, но теперь в их взглядах была подозрительность, недоверие и опасение.

– И у нас не слышали ни про каких колдунов, – продолжал молодой человек. – И в перерождение тоже не верят. Точнее, верят, в Индии там, в Китае, наверное, ещё, может, где. Но в России вера христианская, а там сказано, что человек живёт один раз. И если прожил хорошо, ну там, не грешил, не бля… не блудил, в общем, был примерным рабом божьим, то попадает в рай, а если грешник, то в ад, на вечные мучения.

С минуту бородачи переваривали услышанное. Потом Ивар поднялся, повёл плечами, будто провёл несколько часов перед компьютером, тяжёлой походкой подошёл к Платону и положил руку ему на плечо.

– Ты сейчас правду сказал?

– Конечно!

– Ну-ка посмотри мне в глаза и поклянись кровью.

– Это как?

– Что, ежели врал, кровь твоя почернеет и высохнет.

– Ох… – Платон вдруг понял, что эта клятва не пустой звук, и, если бы он действительно соврал, умер тут же.

– Клянусь кровью, что всё, что я сказал, правда от первого до последнего слова.

И снова за столом повисла пауза. С минуту бородачи внимательно смотрели на молодого человека, потом Ивар для проверки ткнул его в плечо.

– Больно!

– Ты глянь, не врёт.

– А ежели не врёт, – резюмировал Фрол, – значит, в его мире Русь колдуны уже захватили.

– Верно, – подтвердил бородач, имени которого Платон не запомнил. – Франки так про своего бога и рассказывают. Что должен человек быть ему рабом. А ежели чего этому рабу надо, то просить о том смиренно.

– Рассказывай, – приказал Фрол и ткнул рукой в лавку.

Платон не меньше часа объяснял про жизнь в своём мире, про попадание сюда. Бородачи постоянно переспрашивали, не понимая привычных для Смирнова вещей. Интересовались постулатами веры и Платону приходилось напрягать память, чтобы хоть что-нибудь вспомнить.

Уже давно рядом со столом стояла Подана. Она принесла деревянный поднос с жареной на сковороде, шкворчащей картошкой, холодным мясом, и пивом в очередном кувшине.

Наконец, Платон закончил тем, как попал в эту комнату, после чего схватил кувшин и сделал несколько жадных глотков. В горле пересохло.

Пока он пил, никто, кажется, даже не пошевелился. Лишь только когда кувшин стукнул об стол, все, как по сигналу, задвигались. Некоторое время слышно было лишь сопение, затем бородачи начали тихонько переговариваться.  Платон использовал доставшееся время с умом – съел пару кусков мяса и немного картошки.

– У вас, значит, не сдюжили, – подвёл итог Фрол.

Бородачи дружно закивали. И тут раздался неуверенный голос:

– А он, часом, не подсыл?

Платон даже не сразу понял, что имеется в виду. А мужчина продолжал.

– Что-то речи ведёт чудные. А ну, как возьмёт и продаст нас колдуну?

Фрол строго глянул на Платона.

– Ну?

– Я вам всё рассказал. Если кто хочет меня обвинить, пусть докажет.

Ему вдруг стало понятно, что бояться глупо. Кажется, он приходил к этому выводу уже не первый раз в этом мире. И правда, теперь-то чего бояться?

– Вон, даже не возражает, – продолжал между тем обвинитель.

– Родим, парень прав, ты пошто огульно обвиняешь? Доказать могёшь?

– Да чего доказывать-то? Был бы не подсыл, давно уже так бы и сказал. А он юлит. Ой, лжа всё это, лжа!

Платон обвёл глазами стоящих напротив него. В основном смотрели выжидающе, ни зла, ни обвинения во взглядах не было. Тот самый Родим, что вдруг взъелся, тот выглядел как кобель на цепи – истекающий слюной, того и гляди, пополам перекусит. Но так ли будет, если убрать цепь?

– Да ты, небось, сам подсыл, – неожиданно для всех громко сказал Платон. – Потому и пытаешься чужака на это место установить.

– Кто!? – вскинулся от неожиданности тот. – Я!? Ты… Да ты…

– Ты чего же не возражаешь?

В толпе раздались первые неуверенные смешки. Через минуту вся пятёрка в голос хохотала над красным как варёная свёкла Родимом, а тот, думая, что остальные согласны с обвинением, всё больше злился. Наконец, хлопая по плечам, его оттеснили к столу.

– Я даже не знаю, что вы тут готовите и чего от меня хотите, – вполголоса сказал Фролу Платон.

– Дык… Мы, вроде и не хотим ничего. Мы ж думали, ты коназа нашего сын. Того двадцать лет назад из люльки украли. Отец поперву искал, да не сыскал. Волхв тогда ему сказал, мол, когда ждать устанешь, тогда и свидитесь. А тут ты. И на лицо похож, и из плена сбёг. Вот и решили…

– Ясно. Но это не я.

– Да уж уразумели. Но прости, отпустить мы тебя теперь никак не можем.

– Это почему?

– А потому, что сил наших больше нет видеть, как забирают у матерей детей, как насилуют жён в их домах, на глазах семьи, как людей самого святого лишают – души их светлой. И потому пойдём мы завтрева хором обратно отбивать.

Платон помолчал, а затем, пристально глядя на Фрола, спросил:

– Кто у тебя там?

Тот не стал отнекиваться.

– Жена и сын. Селинку свою я уж и не чаю живой сыскать, а вот Всесвета хотелось бы.

– Понятно…

– Так ты пойдёшь?

Первым порывом было отказаться. Понятное дело, зачем ему чужая война? Надо вон, искать тех, кто может вернуть Платона домой. Но потом в крови заиграл незнакомый прежде азарт. Молодой человек оглянулся. На него с нетерпением смотрели семь пар глаз. Но не нырять же в омут головой, надо сперва хоть разобраться.

– Сколько противников?

– Ну, значит, сам колдун, он велит называть себя сир Симон Кольберон. Понятно, с ассистентом, помощником, значит. Потом, гарнизон у них пятьдесят воев. Все, значит, оружные. Ну и зачарованных двести. Это если не считать жандармов.

– Кого?

– Ну это те, которые за крестьянским людом надзирают. Но они в драку полезут, только если припрёт. Уж больно трусливы.

– Понятно, – ответил Платон, хотя ему ничего не было понятно.

Он ещё помолчал, прикидывая сам не знал, чего, но затем, наконец, выудил из памяти опыт прошлых поколений.

– А вас сколько?

– Так это, сотня без малого. Все оружные.

– Какое вооружение у вас, какое у противника?

– Дак ведь, как все. Лучников у нас, значит, двадцать. Хороши, белку в лёт бьют. Ну и у колдуна есть, человек, значит, тридцать-сорок, около того. Да ему зачем? Он же колдун! Он сам себе оружие. Были бы люди на закланье.

– Это как? – снова не понял Платон.

– Скажу я тебе, как, – Фрол говорил со злым огоньком в глазах. За его спиной незаметно для Смирнова собрались остальные. Все смотрели на молодого человека таким стальным взглядом, что казалось, сейчас запоют: «Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца…»

– Они, когда на нас войной шли, – продолжал Фрол. – То гнали, значит, с собой людей, которых на прошлых территориях набрали. И на телеге везли алтарь. Здоровый, круглый, и как есть, чёрный. И, если силы у колдуна кончались, то на алтарь, значит, тут же следующего бросят, прирежет его специальный человек, и колдун опять как новенький. Вот оно, значит, как. А уж как он, гадёныш, по нашим лупил! И молниями, и шарами огняными, и морозом лютым, что руки-ноги замирают.

Бородачи за спиной тихонько заговорили, видимо, каждому нашлось, что добавить к словам Фрола, что вспомнить. Платон вновь молчал. Воображение рисовало ему картину – в чистом поле телега с алтарём, рядом колдун метает сосульки. И он со своим мечом. Стоп. А почему в поле? Там же хором. А что это, кстати. Слово, вроде, знакомое… «я живу в хоромах» и всё такое. Но что это на самом деле, Платон представлял очень расплывчато.

– План хорома есть? – внезапно спросил он у Фрола.

Тот аж дёрнулся от неожиданности и помотал головой.

– Зачем? Мы там с детства каждый кустик знаем.

– Но я-то не знаю. Пойду с вами и заблужусь. Сможешь нарисовать? – и тут же Подане. – Принеси, пожалуйста, бумагу и карандаш.

Платон запнулся, подумал, а есть ли тут бумага, потому поправился.

– В общем, для письма что-нибудь. Хоть кожу и уголь, – последние слова были сказаны уже ей в спину.

Подана кивнула и выскочила за дверь, но сразу же вернулась, будто писчие принадлежности лежали прямо там. В руке у неё был большой рулон выделанной почти белой кожи и три мелка – чёрный, красный и синий. Платон взял их в руку и понял, что это не совсем мелки. Больше похоже на порошок, перемешанный то ли с воском, то ли ещё с чем. Он развернул пергамент и протянул Фролу чёрный мелок.

– Нарисовать сможешь?

Тот взял, наморщил лоб, долго прикидывал, потом начал малевать какие-то остроконечные крыши, забор, журавль колодца, герб на флаге… Платон посмотрел некоторое время, но, когда понял, что художник не имеет понятия в планах, отобрал мелок. Поискал глазами резинку, естественно, не нашёл, и взял хлебный мякиш. Стирать было неудобно, хлеб оставлял катышки и плохо брал мелок, но всё-таки получилось. Смирнов сдул остатки и посмотрел на Фрола. Тот сидел красный и насупленный.

– Если сверху смотреть, двор какой формы?

– Да чего там, – неопределённо ответил тот.

Пришлось задавать наводящие вопросы.

– Двор хорома круглый или квадратный?

– Дак ведь как везде…

Платон нарисовал прямоугольник, с одной стороны оставил место для ворот и двумя полосками обозначил створки.

– Такой?

– Это что? – не понял Фрол.

– Если птица летит над хоромом, она двор таким видит?

– А! Нет, совсем не таким. Ворота здесь, – он ткнул пальцем почти в угол. – А посереди, значит, сам хором стоит.

Фрол уверенно отобрал мел и нарисовал прямоугольник поменьше. Секунду подумал и дорисовал впритык к нему овал.

– Это башня смотровая.

– Ну вот, всё получилось. Больше там ничего нет?

– Как не быть? – мелок в руке летал над пергаментом. – Здеся, значит, конюшня, здесь дружинная, тута вот кузня ещё. А в заборе ты задние ворота и калитку забыл указать.

Больше трёх часов ушло на подготовку и, к удивлению Платона, ему совсем не хотелось спать. Разобрали внутренний план хорома, где, скорее всего, живёт колдун. Прикинули окружающую местность и возможные действия отряда. По итогам совещания Смирнову смело можно было давать звание капитана. Наконец, разобрали всё, что могли вспомнить и придумали всё, что приходило в голову. Остановились на простом, но вечном скрытном перемещении на ближайшее расстояние с внезапной атакой, после чего все дружно начали зевать. Видимо, расслабились.

Глава 10

С холма хором выглядел совсем не так, как представлял Платон. Не вытоптанная или мощёная территория с аккуратными постройками, а в основном, засыпанная соломой. По двору бегали куры, в углу жевали висящее на верёвке, серое и потрёпанное от долгого времени на солнце бельё, козы, бродили по двору стреноженные кони. Тяжёлые ворота заперты, и с той, и с этой стороны. И никого.

Ни одной живой души. Платон переглянулся с Фролом. Воины ломаным строем подползли почти к самому забору, метров двадцать оставалось, и Фрол уже поднял руку, чтобы скомандовать бросок. В этот момент земля у забора завозилась и оттуда, как грибы, полезли высохшие, обветшалые мертвецы. В мгновенье ока они оказались стоящими на земле и у каждого в руке блестел в свете солнца меч. Обычный, каким были вооружены почти все воины.

Зомби сделали первый неуверенный шаг, второй… и тут очнулись лучники. Стрелы воткнулись все до единой, но мертвецы почти не обратили на них внимания. Упал лишь один, которому болт попал в глаз. Остальные продолжали двигаться, не замечая торчащих из тел древков.

И шли-то, вроде, неказисто, медленно, а вот на тебе, через пару секунд оказались уже перед нападающими. К счастью, все успели подняться, вытащили, в свою очередь, кто меч, кто топор, и кинулись на зомби.

У Платона зудела рука с Киркелином. Он мысленно позволил телу двигаться самому, кисть сделал хитрый финт и сразу двое немёртвых упали, обезглавленные. На этот раз никаких неприятных ощущений не было. Возможно, потому, что у жертв не лилась кровь, да и тела были уже мало похожи на человеческие.

Платон продолжил махать рукой, точнее, позволил делать это мечу. Ещё один. И ещё. Вдруг кисть заломило, это меч скользнул за спину и отбил чью-то стрелу.

Смотреть, откуда стреляли, было некогда. Со всех сторон лезли зомби, поэтому он сместился влево, уходя из чьего-то сектора обстрела. Удар сзади повторился. На этот раз он прошёл вскользь, цепляя кожаный нагрудник, да и отвлекаться было некогда – с двух сторон напирали аж четверо мёртвых и меч выворачивал руку чуть не наизнанку, отбивая их удары. Платон заметил запертую на цепь калитку и попытался прорваться к ней. Зомби на его пути разваливались на части. Некогда было даже оглянуться. По плану боя, выведенному ночью, он знал, что первые воины уже должны брать приступом стены, возможно, кто-то уже наверху, с внутренней стороны, на деревянном пандусе, называемом как на стройке – лесами.

Цепь на калитке слетела от одного удара меча, Смирнов саданул с разбега плечом и влетел во двор. Над ним, справа, слева, да вообще повсюду, стоял шум, защитники пускали стрелы, кричали, кое-где бой шёл уже на мечах, топорах, палицах.

В самом центре двора, не касаясь земли, плавал в серо-синем коконе тощий длиннобородый колдун. Его седые волосы развевались, нарушая законы гравитации. Он направлял руки то в одну, то в другую сторону и от них шли невидимые, но ощутимые энергетические волны. Одна такая почти задела Платона, он кинулся в сторону и в этот момент колдун его заметил.

– Ты зачем здесь? – голос звучал как из бочки, тона были низкими настолько, что по спине побежали мурашки.

Не отвечая, Смирнов подбежал и изо всех сил ударил мечом в кокон. Как ни странно, сейчас Киркелин не помогал, пришлось бить самому. Кокон немного просел, колдун охнул, но тут же поднялся, оболочка вокруг него полыхнула синим. Платон повторил удар. Рукоять сильно отдала болью в руку. Кокон вновь просел, и вновь восстановился. Похоже, пробить защитный кокон можно, но бить следует гораздо сильнее или чаще. А кисти уже болят от усталости. Он ткнул в синий овал остриём. Всё равно, что пытаться проткнуть палкой резиновый мяч. Немного подаётся, но потом отталкивает.

Наконец, противнику это надоело, он махнул рукой и в Платона полетела насыщенная голубая молния. Машинально тот заслонился мечом. Молния ушла в землю, но правую кисть отсушило так, что рукоять выпала. Кое-как поймал левой и приготовился обороняться.

Полетела следующая молния. На этот раз Платон отскочил в сторону. Мимо пронеслась горячая волна. Платон подпрыгнул и рубанул по кокону сверху. Меч отскочил и молодого человека чуть не приложило о забор. Надо было менять тактику.

На стенах что-то громко и радостно крикнули. Смирнов кинул быстрый взгляд, пока уворачивался от очередной молнии. В двух местах сразу защитники дали слабину, и дружина заняла деревянные леса. В колдуна полетели стрелы, кокон сразу заиграл всеми оттенками синего. Воспользовавшись моментом, Платон снова ударил мечом. Клинок опять отскочил.

Колдун за время поединка с Киркелином вроде как даже ссохся, уменьшился. Движения его стали прерывистыми. Ему явно приходилось туго. Кокон тоже сжался, теперь между головой и верхней стенкой кокона совсем не оставалось пространства.

Внезапно что-то произошло. В воздухе прошла горячая волна, колдун по-собачьи встряхнулся. Снова приобрёл нормальный размер, по оболочке прошлись синие искры, и она приобрела стальной оттенок. Следующий удар пришёлся как в бетонную стену. Платон схватился за отбитую кисть, чуть не выронив меч.

Колдун как-то хитро повёл рукой, и в сторону Смирнова полетели сосульки со стальным отливом. Он ударил по ним клинком, на этот раз, сжимая его обеими руками. Три из четырёх сосулек рассыпались в мелкие дребезги, обдав молодого человека дождём леденящих осколков. Стало холодно и неуютно.

Что я здесь делаю? Чего я ввязался в эту драку, подумал Платон. Ему в висок ударил ледяной осколок. Голова сразу загудела, ухо будто обдало морозом.

В колдуна полетели сразу несколько стрел, и Смирнов, воспользовавшись ситуацией, ударил по защитной сфере изо всех сил. Раздался треск, колдун покачнулся. По двору вновь прошла горячая волна, и защитная сфера восстановилась.

В Платона опять полетели молнии. Уворачиваться от них было сложнее, чем от сосулек, но зато не летели осколки. От молнии он ускользнул, жаль, не заметил летящую следом ледяную иглу. Еле успел рубануть мечом и упал, весь осыпанный серебристыми льдинками. Всё тело сковало. Собрав в кучку оставшуюся силу, Платон откатился в сторону и неуклюже, опираясь на руки, поднялся. Как раз вовремя, потому что в него летела очередная сосуля. На этот раз он еле успел рубануть по кокону, держа меч обеими руками. Сил почти не осталось, зато защита просела сильнее обычного. Очевидно, колдун, тратя энергию на атаки, забирал её из своей оболочки. Но откуда поступала сила? Почему, растратив мощь на молнии противник худел, как-то даже оседал, а потом резко восстанавливал силы, будто подключившись к розетке.

Платон вертелся вокруг кокона, пытаясь найти таинственный источник силы. В углу двора, в полумраке, он заметил странное движение. Там не было воинов с луками или холодным оружием, место находилось в стороне от боя. Вокруг большого, чёрного камня, повесив головы, молча и неподвижно стояли восемь человек. Среди них ходил странный старик в чёрной высокой шапке, мохнатой серой юбке и босой. На шее у него висели многочисленные ожерелья, в правой руке был странный нож, а в левой непривычно длинный четырёхконечный крест.

В очередной момент напитки колдуна силой, старик ударил по камню ножом. Приглядевшись, Платон понял, что не просто по камню, удар пришёлся по лежащей на нём жертве. Именно в этот момент пошла горячая волна, от которой зарядился колдун. Смирнов ужом вертелся, стараясь не дать попасть в себя, меч выкручивал руки и всё меньше оставалось сил, чтобы его удержать, но всё равно, одним глазом подглядывал на чёрный алтарь. Вот жертву сняли с камня и куда-то унесли, а на её место сам, без посторонней помощи, лёг следующий.

Платон изо всех сил, не обращая внимания на колотящие по спине и рукам ледяные крошки, лупил в кокон как в колокол, не заботясь о точности. Главное было – лишить колдуна сил, просадить защиту.

Наконец, жрец в юбке занёс ритуальный нож, и Платон заметил, что тот явно сделан из камня, чёрный, выщербленный, с мокрым от крови лезвием.

Ну, давай, мысленно приказал он мечу и швырнул Киркелин в жреца. Колдун осел, кокон съёжился ещё сильнее. В него ударили одна за другой три стрелы и серый, стальной оттенок в защите пропал. Платон достал трофейный бандитский нож, подскочил, уже не боясь сосульки или молнии, и ударил в кокон. Оболочка пропала в момент касания. Нож по рукоять вошёл в костлявое тело колдуна. Тот удивлённо посмотрел на свой правый бок с торчащей из него рукояткой.

– Зачем? – чуть слышно проговорил колдун и упал.

Тут же подбежал Фрол и рубанул мертвеца топором по шее.

– Чтобы наверняка, – задыхаясь, пояснил он, затем гордо добавил. – Наши все на стенах. Хором взяли.

И правда. Бой вокруг как-то внезапно прекратился. Те, кто ещё минуту назад ожесточённо защищали стены, теперь либо сидели на корточках, прикрыв головы руками, либо братались с нападавшими. Платон глянул в угол, туда, где чернел алтарь. Он очень волновался за Киркелин.

Меч он заметил сразу. Рукоятка почти вертикально возвышалась над камнем. А вот клинок был скрыт в теле того самого жреца. Его просто пригвоздило к алтарю как бабочку.

Сам алтарный камень, кстати, больше не был таким уж космически чёрным. По краям он медленно начал сереть, появились светлые пятна. Судя по всему, капище страшного бога превращалось в обычный булыжник. Бывшие жертвы недоуменно осматривали себя и окружающих, словно не понимая, что они здесь делают.

К Киркелину подошли двое. На вид явно ветераны, они шли уверенной, чуть покачивающейся походкой. Один хлопнул второго по плечу и тот бойко схватился за рукоять меча. Через секунду стало понятно, что он пытается выдернуть клинок из бывшего алтаря. Плечи напряглись, боец подключил вторую руку, но ничего не выходило.

Его напарник авторитетно отодвинул товарища в сторону, поплевал на ладони, схватился в две руки за меч и начал его раскачивать.

Упрут ведь, огорчённо подумал Платон. Он глянул на пару воинов. Крепкие, мускулистые, с ладно висящим на кольчуге оружием, они создавали впечатление серьёзных противников.

И ничего-то я против них не сделаю, опечалился Смирнов.

А те уже тащили Киркелин вдвоём, что, впрочем, не добавляло успеха. Меч не поддавался. Вокруг уже собралась толпа, кто-то подначивал старательных бойцов, кто-то наоборот, смеялся над ними. Двое неотвратимо краснели. Наконец, они бросили безнадёжное дело, синхронно плюнули на камень и, одновременно повернувшись через левое плечо, отошли в сторону. Толпа ещё какое-то время смотрела на меч, видимо, ожидая, что кто-то ещё рискнёт. То и дело до Платона доносились сравнения с Туровым ущельем. Наконец, основная масса разошлась. Остались, видимо те, кому совсем нечем было заняться. Он не спеша подошёл и взялся за рукоять. Меч выскочил из камня легко, как из собственных ножен. Платон осмотрел лезвие. Ни одной зазубрины, заточка идеальная, насколько он понимал. Ни схватка с молниями и сосульками, ни удары по защитному кокону, ни даже чёрный камень алтаря, не доставили Киркелину неприятностей. Смирнов плавно, понимая, что на него сейчас смотрят и оценивают каждое движение, засунул меч в ножны.

– Конажич… – прошептал кто-то в толпе.

И тут же по двору разнеслось:

– Конажич! Конажич с нами!

– Я не… – начал было оправдываться Платон, но остановился.

На его плечо легла тяжёлая рука. Он оглянулся и увидел улыбающегося Фрола.

– Не ломай народу праздник, – негромко прогудел тот.

Платон пожал плечами.

– Если бы не ты, мы бы не сдюжили. Уж больно колдун силён был. Сейчас-то люди видят, что за ним чернобог стоял. Вот и ликуют.

А вокруг и правда поднимался шум. Кто-то братался с недавними защитниками, которые, освободившись от влияния чёрного колдуна, а может, и самого тёмного бога, оказались соседями, друзьями, а то и братьями освободителей. Кто-то достал нехитрые музыкальные инструменты, ложки, костяной рожок, ещё что-то, неизвестное Платону, и плясал там, где только что звенел мечами.

К нему то и дело подходили, пожимали руку, хлопали по плечу, что-то говорили.

– Коназ-то наш, Ратибор, сейчас хворый. Ранили его сильно, думали совсем убили, оттого и осмелел так колдун. Ведьма сказывала, ещё три дни отцу нашему у неё лежать. Ты уж не обижай воев, молодой человек, побудь для них в это время конажичем. А я, чем смогу, помогу.

– Ну что скривился? – из-за плеча незаметно высунулась Подана и хитро глянула Платону в глаза.

Он посмотрел в ответ и невольно улыбнулся.

– Негоже хорому без хозяина, – бубнил между тем Фрол. – Пока старый вернётся, побудешь заместо.

– Да и я, старая, может, подскажу чего умного, – подлила масла в огонь Подана.

Платон давно понял, что от роли княжеского сынка ему не отвертеться, только совершенно не представлял, что придётся делать. Золотая молодёжь такого уровня у него прочно ассоциировалась с катанием на скорости по дорогам общего пользования, наркотиками и безудержным сексом со всеми встречными девушками. Понятно, что подобное поведение для себя Смирнов считал неприемлемым.

– Что делать-то надо? – обречённо спросил он у Поданы.

Лезть с этим вопросом к Фролу казалось неуместным. Платон думал, что старый воин тут же поднимет молодого человека на смех, мол, как же ты до таких лет дожил и самого простого не знаешь.

– Прежде всего, поздравь их с победой, – прогудел воин.

Платон задумался. В голову приходил почему-то тот период, когда отчим готовил отдельное диверсионное подразделение. Поэтому он вышел на середину двора и, подражая Аввакуму Добреву, крикнул:

– Банда, строиться!!!

Двор затих. Люди удивлённо смотрели на молодого человека, не делая даже попытки изобразить хоть какое-то подобие строя. Платон укоризненно посмотрел, стараясь охватить взглядом всех сразу. Может, надо как-то по-другому?

– В одну шеренгу становись!

На этот раз команда вызвала движение. К Платону подходили сначала ветераны, строясь в линию перед ним, затем к опытным бойцам примкнули молодые. Через пару минут во дворе, вокруг Смирнова, стоял достаточно правильный полукруг воинов. Мнимый конажич решил не искушать судьбу и остановиться на этом подобии строя.

Он смотрел на сотни вопросительно смотрящих на него глаз и думал, что же им такое сказать. У Добрева как-то сами собой всегда находились подходящие моменту слова. Но Платон же не имел многолетнего опыта командования. Да и выглядел он, честно говоря, не очень внушающе. Худой как рыбий скелет, молодой, моложе двух третей стоящих перед ним. Единственное, что могло впечатлить бойцов, это Киркелин. Но им размахивать сейчас точно не стоило. И Платон решил не пытаться показать что-то особенное.

– Мы победили, – громко, не торжественно сказал он. – Освободили хором и всех людей, что находятся под его защитой.

По строю прошёл невнятный гул и молодой человек немного напрягся. Приняли? Нет? И он решил продолжить.

– Не знаю я, что сказать, – признался Платон. – Я не коназ, речи говорить не умею. Спасибо вам, воины. И от меня, и от всех, кто живёт здесь, на этой земле. Это не я побил колдуна, это мы. И вместе мы – та сила, победить которую невозможно.

– Ура!!! – раздался одинокий крик из строя и его тут же подхватила сотня глоток. – УРА!!!

Глава 11

– Беляна! – строго сказал коназ Владигор, но тут же сорвался на ласковый и просящий взгляд.

Не мог он строжиться с единственной дочерью, более того, единственным после смерти жены родным человеком.

– Беляночка, – уже ласково повторил он. – А ежели случится что с тобой?

– Да что там может случиться, папа? Это же не приграничье. Калач – город. И лес вокруг него хоженый-исхоженный.

– Ой, боюсь я, дочь. Карагоз-то пропал. Так ведь и не сыскали. А что, ежели он здесь объявится?

– Да ну! – отмахнулась Мирослава. – Здесь, папа, город. Сам же дозоры каждое утро рассылаешь. Нешто они кого татного пропустят? Да и не далеко я.

– Беляна. Я не хочу. Чтобы ты ходила одна, – голос коназа приобрёл строгость.

– Папа, – дочь не отставала от отца в твёрдости тона. – Я пойду. Когда мы с Ваном в лесу занимались, я снова жить начала. А ты сейчас хочешь меня в четырёх стенах закрыть. Чтобы я тут от тоски умерла?

– Не говори так, доченька!

– А ты не запрещай.

Девушка твёрдым шагом пошла к воротам, приоткрыла калитку и шмыгнула на улицу. Владигор обернулся и махнул рукой. Через минуту к нему подошёл старый боевой друг.

– Пару я за ней присматривать отрядил, не беспокойся, – доверительно сказал Бравлин.

Коназ кивнул и ласково посмотрел на товарища.

– Ну что ты меня как девицу красную разглядываешь? Дел других нет?

Коназ поморщился. Дел за время отсутствия накопилось порядочно.

Беляна слышала этот разговор, стоя за забором, благо, отцы-командиры не стесняли себя тихой речью. Она так же удовлетворённо кивнула и двинулась в сторону соснового бора.

Лес этот, светлый и весёлый, был известен всем калачанам с детства. С младых ногтей в нём искали грибы и ягоды, собирали дрова. Когда девушки подрастали, то ходили в бор просто побродить, поразмышлять, придумать, «как бы сделать так, чтобы он сделал так…»

Мальчишки излазали весь сосняк на животах, играя в пластунов и лазутчиков, расстреляли каждое дерево из самодельных луков. Серьёзная живность давно сбежала от вечного детского шума и гама за неширокую реку с ничего не говорящим названием «Донец». Туда, в заречье, ходили уже взрослые мужи. На охоту, или как выражались калачане, «на промысел». По грибы. Здесь, у города, им не удавалось вырасти до сколь-нибудь заметного размера – всё обрывала вездесущая детвора. А за Донцом и малины по лету всегда было украсно, и боровиков белым-бело.

Конежна лёгкой походкой вошла в лес по натоптанной тропе, радостно глядя по сторонам и слушая щебетанье местных птах. На лицо то и дело падали косые лучи утреннего солнца, под ногами с треском ломались тонкие сосновые веточки. Между толстыми, далеко отстоящими друг от друга, стволами то и дело стелилась ковром по хвое земляника. Иногда встречались доверчиво обнимающие сосны кусты малины, правда, почти всегда без единой ягодки – всё до белых комочков обрывала детвора.

Наконец между стволами заблестела гладь реки. Там, под невысоким, в её рост, обрывом, Беляна давно уже присмотрела удобный для занятий заливной лужок. Сейчас трава, на летнем-то солнышке, вымахала даже выше колена. Скоро, значит, местные мужики придут косить. Ну а пока никого нет, самое лучшее местечко, чтобы попрыгать в своё удовольствие, побить по гнилушкам, в изобилии разбросанным на берегу, а то и свернуть быстренько чучело-макивару и отработать хитрые броски, которым научил её Ван.

Беляна прекрасно понимала, что без учителя не сможет узнать ничего нового, только отработать до автоматизма то, что уже выучила. Но дело было не только в этом. На тренировке она чувствовала себя не слабой и беззащитной девочкой, а почти воином. И пусть до настоящих ратников ещё было как до Тобола, ощущение собственной силы и умения возвращало коняжну к жизни.

Девушка легко спрыгнула с обрыва в мягкую траву, присев так, что почти скрылась в зелени, сделала несколько шагов вприпрыжку, и с размаху подбросила сумку со сменной одеждой. Настроение от прогулки по светлому бору поднялось, на душе стало легко.

Надо бы переодеться, пока оборона не подошла, подумала Беляна, в момент скинула сарафан, нижнюю рубаху, постояла секунду, ощущая, как ласкает нагое тело лёгкий утренний ветерок. Искупаюсь, вдруг решила она, и тут же, не задумываясь, добежала до реки и с размаха бросилась в воду.

Место было знакомое как родная опочивальня. Здесь два шага будет по колено, а потом резко почти до плеч. А вон там коряга под водой, а под ней, говорят, сидят вот-такенные сомы и только и ждут, когда кто из малышей подплывёт поближе. И тогда…

Вынырнула, шумно вдохнула свежего, пахнущего травой, рыбой и тиной, воздуха, поторчала над поверхностью, как поплавок, чуть шевеля в воде руками и ногами, и направилась к берегу.

Так докупаюсь, бойцы папины подойдут. Вот сором-то будет. Она, пригнувшись, добежала до сумки, в мгновенье нацепила широкие мужские штаны и рубаху без застёжек. Наконец, спокойно выпрямилась и не спеша подвязала волосы широкой льняной лентой, чтобы не мешали.

В этот момент над обрывом чуть заметно шевельнулись кусты. Если бы конежна не знала, она бы этого и не заметила. Пришли дозорные, почему-то с удовлетворением подумала девушка и начала разминку.

* * *

Зуб, Сиплый и Бухряк проснулись почти одновременно. Это было не удивительно. Заснули вчера вместе, в одних и тех же кустах. Перед этим выпили примерно одинаковое количество франкского вина, что как известно, самых крепких бойцов с ног валит.

Сиплый поёжился, подтянул под себя озябшие ноги и машинально пошарил вокруг себя – всё ли на месте? Нож торчал в пеньке, кожаный кошель так и висел на поясе, палицы не было. Он неохотно поёрзал, пытаясь устроиться потеплее, но бесполезно – за ночь земля остыла, а ни накрыться, ни одеться потеплее они вчера не догадались. Известно же – вино в жар кидает, самая холодная ночь тёплой кажется.

Сиплый, щёлкая суставами и кряхтя, поднялся. Сначала он встал на ноги, как и подобает человеку, но голова предательски закружилась, пришлось лечь обратно, и медленно вздымать себя на четыре мосла по-звериному. Так, на карачках, он и дополз до кострища. Присел, поворошил густо покрытые пеплом угли полусгоревшей палкой, добираясь до красных точек. Потом наклонился и что было силы дунул, разжигая. И чуть не упал лицом прямо в кострище, так вдруг резко закружилась голова. Кроме холода, появилась и жажда. Он стёр дрожащей рукой с лица налетевший пепел, облизал шершавым, как окуневая чешуя, языком шелушащиеся губы, и резко повернулся. Там, возле пня, оставалось что-то в бутылке.

Похмельный страдалец на четвереньках подполз к тёмному от времени сосновому пеньку, и зашарил вокруг него рукой. И тут же натолкнулся на холодную, но крепкую ладонь, которая резво схватила его за запястье.

– Хррш… Всты… – раздался настолько сиплый голос, что он даже засомневался в правильности своего прозвища.

Сиплый, преодолевая вращение окружающего мира, поднял голову. Прямо на него смотрел Зуб. Глаза его были непривычно белёсыми, блестящими и напоминали взгляд снулой рыбы.

– На всех, – еле понятно просипел Зуб и другой рукой поднёс к губам зелёную четырёхгранную бутылку.

В такой посуде франки возили на продажу своё зелье – её было удобнее укладывать, да и на колдобинах она меньше звенела. Как оказалось, пить из неё тоже удобно.

Раздался громкий глоток, Сиплый, сглатывая несуществующую слюну, следил за тем, как движется вверх-вниз по заросшему волосами горлу острый кадык Зуба. Наконец, тот отнял бутылку от губ и счастливо улыбнулся.

– На, лечись, – благодушно предложил он и протянул бутылку.

Плескалось в ней ещё изрядно, чуть меньше половины. Сиплый, преодолевая подступающий к горлу рвотный рефлекс, почти насильно заставил себя сделать глоток. Внезапно стало тихо. Он не сразу понял, что это успокоился пульс в висках. Мир прекратил вращаться, медленно занимая положенное ему место. Руки обрели какое-то подобие силы. Следовало срочно добавить живительного зелья, и Сиплый, точно так же, как минуту назад его друг и собутыльник, активно влил в себя половину оставшегося.

Стало хорошо. Он услышал, как щебечут ранние птицы, обратил внимание на зелень хвои и редкой травы под ногами.

В этот момент из-за плеча протянулась дрожащая, вся в красных пятнах, полная рука, покрытая рыжими курчавыми волосами, и выхватила бутылку.

– Присосался, комар, – свистящим с похмелья голосом пожаловался неизвестно кому Бухряк.

Следом послышались торопливые глотки.

Через минуту друзья уже сидели у разгорающегося костра, уплетали сухую вчерашнюю краюху хлеба, макая куски в берестяной туес со свежей родниковой водой.

– Как думаешь, нас никто не видел? – спросил Зуба Бухряк.

Его голос совершенно не соответствовал внешности. Бухряк был плотным, в одежде казался даже толстым. Тёмно-рыжая его борода росла, казалось, от самых глаз. Длинные волосы под ушами начинали завиваться в кольца. Нос массивный, разделённый на кончике канавкой надвое. Казалось, и речь у такого бойца должна быть басовитой, как звук колокола. Поэтому всякий, кто впервые слышал тонкий, козлиный голосок Бухряка, еле сдерживал смех. А сдерживать приходилось. Роста разбойник был немалого, в плечах широк, кулаки как колотушки. Ели бы не большой мощный зад, получил бы он другое прозвище. А так – Бухряк и есть.

Зуб поковырял веточкой в зубах, доставая застрявшую со вчерашнего вечера крошку, сплюнул, и нехотя ответил.

– Мы ушли тихо. Все уже хмельные были. А сюда наши не ходят. Чего бы им нас видеть?

Он легко сломал в руках толстую палку и бросил половинки в костёр.

Прозвище своё Зуб получил из-за торчащего вперёд большого, как у волка, клыка. За годы рот его стал полупустым, уже приходилось выбирать место, которым можно прожевать откусанный кусок, но волчий клык стоял как крепость. Он торчал так, что видно было даже сквозь густые чёрные усы. Сам Зуб выглядел худым, жилистым мужчиной средних лет, среднего роста и со средним лицом. Невыразительные глаза, совершенно обычный нос, каких на дюжину двенадцать. Подбородок прятался под такой же ординарной бородой. Только зубом Зуб и выделялся из толпы. И ещё характером. Сломить этого бойца было невозможно, он всегда дрался до последнего, но не рисковал. Даже после того, как батя Бадай, он же атаман, назначит каждому его место, даст задание, Зуб всё тщательно продумает, и бывало такое, что после его размышлений все становились по-новому.

И никогда ещё не случалось, чтобы Зуб ошибся. Многие в ватаге были обязаны ему если не жизнью, то здоровьем.

Казалось бы, самое тут и авторитет зарабатывать. Но Бадай, видя в продуманном мечнике конкурента на своё место, постоянно задвигал его в тень. Постепенно вокруг Зуба организовывалась стабильная группа тех, кто предпочитал слушаться его, а не атамана, что нравилось бате ещё меньше. Самыми близкими в группе как раз и были Сиплый и Бухряк.

Вчера они добавили в ухоронку то, что удалось взять с последнего налёта, а это немало. Если в золоте мерить, то три фунта будет с хорошим лишком, а если в новых рубленых деньгах, то хватало уже на два приличных дома.

Зуб с превосходством оглядел товарищей, снял с пояса кожаный кошель, который местные называли кисетом, посмеиваясь в усы достал из него чубук и мундштук. Молча, в два движения, собрал трубку, зачерпнул из того же кошеля коричнево-зелёную смесь резаных в крошку листьев, палочкой положил сверху уголёк костра и глубоко затянулся. Потом выдохнул в сторону Сиплого. Того обдала волна сладковато-травяного дыма и он зажмурился.

Когда открыл глаза, перед лицом покачивалась в руке Зуба дымящаяся трубка. Затянулся и перекинул бонг через костёр Бухряку. Минутку помолчал, ощущая, как сухое тепло разбегается от лёгких по всему телу. Потом повернулся к предводителю и, чуть растягивая слова, спросил:

– А ты не боишься, что кто-нибудь найдёт нашу ухоронку? Ну, вот так будет себе бродить, я не знаю, грибы, например, искать. Здесь же, наверное, много грибов. Да? В сосновых-то лесах, чай, и коровки водятся, большие такие, интересные. С коричневыми шляпками. Стоят такие в рядок мал, мала, и ещё меньше. Прямо как семья. И тут бродит кто-нибудь с ножом. Прямо как мы. Подошёл, опа, и нет семейки. А он с прибылью идёт дальше по лесу. И натыкается на наш заклад. Представляешь? Это что же получается, мы два года на какого-то неведомого грибника горбатились, животом своим рисковали? Нет, не согласен я на такой расклад.

– Эк тебя зацепило-то, – с усмешкой ответил Зуб.

Сам он сидел на индийской траве давно, ещё с Персидских своих походов. Так что организм привык сопротивляться наркотику.

– А что? Сиплый-то прав, – проблеял со своей стороны Бухряк. – Ведь как есть найдут. Надо перепрятать.

– Сиди, Бухряк, – остановил его Зуб. – Сюда наши не забредают. Кому искать-то?

Он сделал ещё одну глубокую затяжку, подержал дым в лёгких для пущего эффекта и снова выпустил в сторону Сиплого. Мгновенно оттуда высунулась рука и застыла в просящем жесте. Пришлось дать, хотя и понимал, что травы товарищу уже хватит.

Сиплый со смаком выпустил дым и продолжил речь.

– Нет, Зуб, если ты не хочешь перепрятать, то я за своё золото боюсь. Поэтому сам сейчас встану, пойду и зарою котёл в какое-нибудь другое надёжное место. И никому об этом не скажу. Только своим лучшим друзьям и товарищам. Вот тебе, Зуб, скажу. Как же тебе не сказать, ведь ты же умище! Ого-го, какой умище! Без тебя, может даже и не было бы этого котелка, да и меня, стал быть, не было бы. Сложил бы лихую башку свою на каком-нибудь тракте, и звери бы давно обглодали. До самых белых косточек…

Он опустил голову на скрещенные руки и друзья услышали всхлипы.

Вот так всегда, подумал Зуб. Сиплого на жалость пробивает, а Бухряка на измену. И точно.

– Нет, Зуб, что ни говори, а Сиплый прав, – раздалось с противоположной стороны костра. – Наши сюда почему не ходят? Да потому, что здесь постоянно калачане крутятся. Весь лес здешний знают, как поясной кошель. А мы? Зарыли под деревом, два раза копнуть. Да они и правда, грибы искать начнут, и выроют плоды трудов наших. Вот радости-то у местных будет! Нет, давай перепрятывать.

Товарищи вскочили, обступили предводителя.

– Пошли! – настойчиво твердил Сиплый.

– Найдут ведь, – вторил ему Бухряк.

Зуб вздохнул, выколотил трубку о корень сосны, к которой привалился спиной, разобрал её, не спеша сунул обратно в кошель, и медленно, с достоинством поднялся.

– Ну идёмте.

Вырыть котёл, завязанный сверху куском кожи и вправду было легко. Не два раза, конечно, но устать никто не успел. Бухряк взял ношу, Сиплый, подхватил короткий деревянный заступ. Лопатку эту взяли с собой ещё вчера, чтобы добавить в ухоронку последнюю добычу.

Потом долго бродили по светлому, вкусно пахнущему хвоей и малиной, лесу, ища подходящее место.

– Тихо! – вскрикнул шёпотом Бухряк.

Произнёс он это еле слышно, но эффект был как от команды. Оба спутника мгновенно застыли.

– Идёт кто-то, вон там, – он показал рукой в сторону блестевшей вдалеке реки.

И правда, шагов слышно не было, ветки тоже не хрустели, но по лесу целенаправленно перемещались тени. Товарищи залегли.

– Двое, – продолжал глазастый Бухряк. – Оба оружные. И, кажется, заметили нас.

Зуб с Сиплым подобрались, присмотрелись.

– Один точно на нас зенки пялит, – отчитался Сиплый. – И кажется, кого-то заметил.

Зуб помолчал с минуту, затем коротки сказал:

– Бухряк, за мной. Сиплый, меч отдай мне, возьми взамен кинжал, и ползи в обход. Они там залегли.

Троица тут же расползлась. Зуб с Бухряком двинулись напрямик, замирая за толстыми стволами и с максимальной скоростью, но не поднимая головы, проползая открытые участки. А Сиплый, вооружённый собственным ножом и персидским кинжалом Зуба, пополз в обход, заходя противнику в тыл.

Когда до целей оставалось не больше пяти шагов, стало ясно, что это двое дружинных парней и сидят они к налётчикам спиной. Воронёные кольчуги не блестели на солнце, стальные мисюры без шишаков были выкрашены в зелёный цвет. Щитов у бойцов не было, но у каждого висел на поясе меч в ножнах. Оба с увлечением рассматривали что-то то ли на реке, то ли на берегу, время от времени выражая восхищение короткими тихими междометиями.

Сиплый вовремя заметил, что выходит противнику во фронт, поэтому сменил траекторию, а через какое-то время и вовсе поднялся на ноги и окликнул воев.

– Эй, парни! Рыбу караулите?

Те обернулись на неведомо откуда появившегося человека, секунду его рассматривали, затем один положил руку на меч, а второй вполголоса прикрикнул:

– Давай отсюда!

– Это чего это? – продолжал валять Ваньку Сиплый. – Вы что ли этот лес купили?

Мечей дружинные не вынули, решив обойтись словами и кулаками. Поэтому, не заметили, как сзади одновременно им под правые уши воткнулись два ножа. Вся схватка не заняла и секунды. Бухряк и Зуб вскочили из кустов почти под ногами оружных, в одно движение сделали своё чёрное дело и аккуратно положили тела в траву.

– Ну вот, – посетовал Бухряк. – Теперь котлом-то не обойдёмся. И мечи добрые и кольчуги статные. Да и в карманах, маракую, тоже кое-что водится.

– Тащи к берегу, – прервал его философствования Зуб, беря свою жертву подмышки.

Над невысоким обрывом остановились и невольно засмотрелись. Там, на заливном лугу, мелкий человек с длинными, подвязанными бечевой волосами, диковинно скакал по траве, задирая босые ноги выше головы, лупил кулаками воздух. Время от времени странный гимнаст падал в траву, ловко перекатываясь с одного места на другое, вскакивал, не прикладая рук.

– Братцы, а то ж баба, – шепнул глазастый Бухряк.

И правда, при очередном хитром ударе назад, рубаха натянулась на груди, обрисовав два соблазнительных полушария. Товарищи сразу же глянули на незнакомку другими глазами.

Оба осторожно, стараясь не шуметь, положили тела на землю, а Сиплый, повертев головой, воткнул котёл с золотом под какой-то куст, для порядка чуть присыпав листьями. Потом присоединился к остальным. Некоторое время все трое любовались плавными, но в то же время быстрыми движениями.

– Эх, если бы она тако же подо мной вертелась, – мечтательно прошептал Сиплый.

Зуб поднялся, внимательно глянул назад, определяя, не идёт ли кто, потом снова присел, весело посмотрел на приятеля и сказал:

– А что? Ещё и повертится.

Не говоря ни слова, троица спрыгнула с обрыва. До девушки было шагов десять, не больше. Заметила она нападавших шагах на семи. И, к чести её сказать, не особо и испугалась. В мгновенье ока выхватила из-под ног оструганную толстую палку длинной в руку, и диковинно, вытянув один конец вперёд на манер меча, подняла её над головой.

Зуб ухмыльнулся, вынул и свой меч, и Сиплого, прокрутил оба в руках, показывая, что и он не лыком шит. Бухряк достал из-за пояса широкий топор на длинной рукоятке. Сиплый подкинул на ладони нож и ловко поймал его за кончик лезвия, готовясь метнуть.

Девушка всхлипнула, затем ещё раз. И вдруг, бросив в троицу свою палку резво побежала по лугу.

Сиплый замахнулся, чтобы бросить в неё нож, но Зуб перехватил его руку.

– Не надо. Целая она интересней.

Девушка добежала до реки и, не останавливаясь, бросилась в воду. Сиплый и Бухряк разошлись в стороны, готовясь выловить пловчиху. Зуб прошёл вперёд, собрал разбросанную в траве одежду, и сложил её кучкой на берегу.

Беглянка отплыла шагов на десять и теперь держалась на поверхности, борясь с течением. Сиплый посмотрел на неё, затем на товарищей, в момент разделся и почти без брызг нырнул. Появился он из воды в шаге от девушки, показал ей зажатый в кулаке нож, и, схватив за волосы потащил к берегу. Вся операция заняла не больше пары минут, и вот уже плачущая, мокрая беглянка стоит перед тремя налётчиками. Одежда соблазнительно облепила её фигуру, розовые соски проступали сквозь белую ткань тонкой рубахи. Длинные пряди волос полосами лежали на лице. Из глаз её лились слёзы, бедняга беззвучно плакала, понимая, что ничего хорошего с ней не произойдёт.

Глава 12

Платону пришлось пробыть конажичем не три дня, а все шесть. Только тогда от ведающей матери, в возке, приехал почти здоровый коназ.

И тут же, собрав всех, объявил:

– К сожалению, это не мой сын. Платон добрый парень, и мне очень жаль, что не я его отец. Но он помог нам, можно сказать, освободил наш родной дом, уничтожил супостата.

Долго ещё толкал речь мудрый командир. Упомянул и благословение богини Мары, и честное исполнение обязанностей, из коих самым сложным для Платона было ежевечернее пьянство. Да и то, больше по причине, что местные употребляли слабое виноградное вино, которое закалённому в студенческих возлияниях молодому организму было как слону дробина. Так что выходил Платон из-за стола не пьян, как все, а объевшийся и опившийся. А поутру, хочешь, не хочешь, Фрол поднимал, совал в руку тяжёлую палку и тащил заниматься фехтованием. Как говорил сам учитель, мечным боем. Надо сказать, что за неполную неделю молодой человек если и не восстановил былую форму, то очень к ней приблизился. Да и меч теперь хотя бы знал, с какой стороны держать.

Но вот, наконец, речь завершилась, коназ с откровенной любовью обнял молодого человека, и тихо спросил:

– И куда ты? Может, останешься?

Платон надолго задумался. Ему пришлась по вкусу простая и открытая жизнь защитников окрестных городов и сёл. Они не стремились к выгоде любой ценой, вели себя друг с другом, да и с ним, будто были кровными братьями. Кроме того, что греха таить, уважение окрестных жителей, а в большой мере и воинов, тоже нравилось.

Если бы здесь ещё были метро, краны с горячей водой, телефоны, телевизоры… тогда Платон, возможно и остался бы. А так, путь его однозначно лежал то ли к местным волхвам, то ли к франкским колдунам. Последнее, конечно же, лишь в крайнем случае.

Молодой человек склонился к уху коназа, который был на полголовы ниже его, хоть и шире в плечах втрое.

– Вот об этом я и хотел с вами посоветоваться.

Так что уже на следующий день Платон проклинал недоразвитую культуру местного средневековья, которая не додумалась сделать хоть какой-нибудь, самый простецкий, автомобиль. Он уже натёр себе всю пятую точку жёстким кожаным седлом, ноги устали находиться в разведённом положении и грозили принять такую форму навсегда.

– Тпруу! – повелительно крикнул наездник и для верности натянул вожжи. Саврасая, отливающая золотом в восходящем солнце, кобыла тут же встала, и без всякой паузы принялась ловко срывать молодую листву с кустов.

– Охо-хо…

Молодой человек неловко спрыгнул на землю и сразу же повалился в мокрую траву. Платон сел в седло ещё до рассвета, то есть ехал больше трёх часов. Вообще-то отправились из хорома они с Поданой ещё вчера вечером. Как ему объяснили, до полуночи можно было не спеша добраться до трактира, где нормально поужинать и переночевать. Но Платон не рискнул, и, по старой привычке, они со спутницей заночевали в лесу. На этот раз к сёдлам были приторочены меховые покрывала, которые местные звали совсем технически – кожухами. Еды тоже было вдоволь, а кресалом Смирнов наловчился пользоваться не хуже, чем спичками.

Через час-два езды должен показаться Калач-город. Именно туда и добирались путники. Ведающая бабка, узнав о беде Платона и его желании попасть домой, посоветовала обратиться к провидице Матроне, в Москву, которая Казань. Но где та проживает, да и сможет ли помочь, не знала. Потому рассказала о волховице, что жила в Калаче.

– Уж она-то верно, ведает, – шепелявя беззубым ртом советовала бабка. – Ты как в южные-то ворота въедешь, так и двигай сразу ко хорому Макоши-судьбоноши. Его маковку со восьмеричным-то крестиком, чай, ещё из-за стены видать. А там спроси Авдотью. Её каждый ведает.

Бабка мало того, что шепелявила, она ещё и некоторые слова произносила едва уловимой скороговоркой, а некоторые наоборот, растягивала. Так что понять её было мудрено. Платону пару раз даже переспрашивать пришлось. К тому же до того, как сказать главное, рассказчица завалила его таким ворохом информации, что, если бы Платон не слушал внимательно, основное бы точно пропустил.

Едва переехали через реку Донец, Подана схватила его кобылу под уздцы и повелительно сказала:

– В город одна поеду. Ты позже будь. Встретимся у храма. Ты с волховицей потолкуешь, а я о постое договорюсь. А то тебе, статному да оружному, такую цену за жильё заломят, что и не расплатишься. Денежку-то, её беречь требуется. Я бедная, старая. С меня драть в три шкуры не станут. А ты вон, через лесок-то езжай. Здесь места тихие, не то, что за Донцом.

Так что никто не мешал Платону, сойдя, а точнее, спрыгнув кое-как с кобылы, справить естественную нужду, не особо озаботясь укромным местом. Кое-как завязав непривычный поясок на штанах, он наконец размял затёкшие ноги о огляделся.

Подана знала, куда его отправлять. Лес был хорошим, ухоженным. Протоптанные тропы не давали заплутать даже новичку, звонкие сосновые стволы выглядели радостными и светлыми. Особенно, если на них сквозь высокую крону пробивался жёлтый солнечный луч. Платон посмотрел, нет ли грибов. Не то, чтобы хотелось собрать, скорее машинально. Что, зря в лес въехал что ли? Грибов не нашёл, а вот кусты малины шагах в двадцати привлекли его внимание.

Помня о возможном медведе, Платон вернулся к лошади, достал из пристёгнутых хитрой системой ремешков, ну не пользовались здесь ни карабинчиками, ни липучкой, ножен меч Мары, и двинулся в сторону куста.

Малины не было. Тут и там белели пеньки от содранных ягод, а вот целой не осталось ни одной. Молодой человек пошарил мечом как палкой, раздвигая колючие ветви малинника, но кто-то уже сделал это раньше. Бесполезно.

– Э-эх! – с чувством выдохнул Платон и осмотрелся.

Недалеко, метрах в ста, переливалась на солнце река.

– А не искупаться ли мне? – спросил сам себя Смирнов и конечно же одобрил собственное решение. – Заодно и постираться можно. Ночевал-то в лесу. Несёт, небось, от меня, как от бомжа.

Горшочек с мылом, не привычным кусковым, а жидким, как в дозаторах, выданный ключницей как великая ценность, лежал в самом низу седельной сумки. Платон прошёл по направлению к воде, выбирая, где будет удобнее спуститься лошади и вдруг замер. На берегу творилось что-то, колыхнувшее в нём почти забытые воспоминания.

Там стояли трое, явно разбойничьего вида – в коже, но не форменной, а разнообразной, растрёпанные, но все с оружием. Один сжимал в руке здоровенный, такие Платон видел у мясников на рынке, топор, второй совершенно по-зэковски, лезвием к себе, держал широкий и длинный нож. Этот нож явно стремился выбиться в мечи и ему не хватило всего чуть-чуть.

Но больше всего внимания привлекал третий. Крепкое, жилистое тело настоящего бойца, кожаный жилет с нашитыми на него кусками кольчуги, а в руках два меча. От Фрола Платон слышал о мастерах двойного мечного боя, что, мол, сложно противостоять им простому ратнику. Но видеть такое пока не приходилось.

А перед этим сбродом, дрожа от холода и страха, вся облепленная мокрыми волосами стояла девушка. Внезапно она подняла голову, и Платон замер. Он вспомнил этот взгляд. Именно эти глаза смотрели на него тогда, в вечерней Москве, когда он так необдуманно кинулся на защиту совершенно незнакомой ему красавицы. И сейчас он понял, что снова повторит ту же глупость.

Платон постарался как можно тише спрыгнуть с невысокого обрыва, но его всё равно услышали. Двуручник остался следить за жертвой, а остальные кинулись в сторону Смирнова.

Трава упорно лезла под ноги, словно, уговаривая не совершать безумства, солнце ударило в глаза, как только он спустился, но Платон решительно шёл вперёд.

Первым до него добежал тот, взъерошенный, с ножом. Ловко перекинул почти меч в левую руку, поймав так, будто тот всегда там и был. Затем, неуловимым движением выдернул из-под рукава новый ножик и без замаха швырнул в Платона.

Молодой человек, будто вынырнув вон из времени, наблюдал этот полёт. Странный нож, просто полоска стали, вырезанная по форме, заточенная с одной стороны и обмотанная верёвкой с другой, летела как по рельсам, сияя на солнце заострённым кончиком. Сзади развевалась незаплетённая верёвка, видимо, обеспечивая движение острием вперёд. Киркелин действовать не желал. Вот нож уже в трёх метрах, в двух… наконец, Платон махнул мечом, стараясь попасть по летящему ножу. Раздался звон, и полоса стали, мелькая в солнечных лучах ушла куда-то налево, в траву.

А в метре уже мелькал здоровенный нож, больше похожий на римский гладиус. Противник был мастером, да и меч – не нож, им мгновенно не махнёшь. Хорошо, что длинный Киркелин позволял держать врага на дистанции. Тот лишь время от времени прорывался, но зато все его удары были почти результативны. Пока Платон, исхитрившись, резанул растрёпанного по боку лезвием, вся куртка больше напоминала лоскуты, к тому же местами пропитанные кровью.

Да, это не с волшебником, облегчённо подумал Смирнов, глядя, как противник, зажимая глубокую рану в правом боку, похоже, печень зацепил, валится в траву.

И тут же скакнул влево. Хорошо, что успел, а то на то место, где он стоял сразу же опустился топор. Это подоспел второй бандит. Секирщик был крупным, даже выглядел толстым. Тем более неожиданными оказались его быстрые движения. Но, к счастью Платона, вес топора не позволял скоростные финты. Через минуту обоюдных бесцельных маханий, здоровяк начал задыхаться, и во время очередного его замаха Платон, присев и пропустив топор над головой, ударил мечом вслед его движения. Противник сразу лишился левой руки. Меч прошёл насквозь, будто кости и не было. Тем же движением, но острием, толстяку досталось по горлу. Забулькал воздух в разрезанной трахее, смешиваясь с кровью, топор выпал из одинокой правой, и здоровяк медленно, будто не желая отпускать от себя жизнь, опустился в траву.

Оставался один. Платон постарался отдышаться, повернулся к двуручнику. Тот стоял в трёх шагах, держа оба меча готовыми к бою. Бандит сплюнул под ноги, посмотрел со злой улыбкой и протянул руку, хватая девушку за волосы.

Ну всё, подумал Платон. Сейчас он ей прикроется, а с меня потребует Киркелин. И ведь отдам, только чтобы её отпустил. А без меча я ему вообще не противник. Да и с мечом маловато шансов.

Но девушка, к удивлению Смирнова, не пожелала судьбы безропотной жертвы. Она с характерным «кия!» молниеносно рубанула мечника ногой под колено. Тот, естественно, упал на четвереньки, а девушка, не дожидаясь ответного действия, со всех ног побежала вдоль берега, перепрыгивая через многочисленные ветки и коряги, лежащие там.

Платон тоже долго не рефлексировал, подскочил и рубанул куда попало. Попало в затылок и спину. Голова с готовностью раскололась пополам, полоса кольчуги на спине лопнула следом, вдоль позвоночника мгновенно легла мокрая красная полоса.

За всё время боя, а он тянулся не больше пяти минут, никто не сказал ни слова. Единственным звуком, если не считать сопение и пыхтение здоровяка, был воинственный клич девушки. Сейчас она медленно возвращалась к месту схватки, смяв рукой на груди мокрую рубаху.

Платон торопливо вытер меч об штаны лежащего на берегу двуручника и сунул его за спину, чтобы у красавицы не возникло о нём никакой плохой мысли. Потом зачем-то оглянулся, пригладил растрепавшиеся за время схватки волосы ладонью, провёл по щекам, печально осознавая, что то, что наросло на лице давно перевалило порог небритости и вполне себе может сойти за полноценную бороду. А вдруг она бритых любит, печально предположил он.

Девушка приблизилась на три-четыре метра, остановилась, так же держа рукой скомканную на груди рубаху, и внимательно его осмотрела. А потом…

За один только взгляд, которым наградила его красавица, можно было выйти против всех троих снова. Даже без меча. Платон почувствовал, как щёки под бородой густо краснеют. Глаза защипало, он торопливо и как можно более незаметно вытер их и снова глянул на незнакомку. Надо было что-то говорить, не стоять же столбом. Пока она не рассмеётся, видя такого дурака и не убежит, всё так же придерживая на груди рубашку.

– Э… как тебя зовут? – Платон не был уверен, что сказал это вслух, настолько тихо произнёс, однако, девушка ответила.

– Беляна…

Пару секунд молчали, потом она будто очнулась.

– По сказке-то я Мирослава вообще-то. Беляна, это для родных, – и она, словно в ответ на стеснение Платона так же густо покраснела.

– Я… Платон, – от волнения он даже не мог вспомнить собственное имя.

Да что со мной? Будто девушек в жизни не видел, обиделся на себя Смирнов.

– Ты… – начал он только чтобы что-то говорить, чтобы задержать красавицу беседой, лишь бы не ушла.

– Там… – одновременно с ним начала Беляна.

Они одновременно замолчали, давая друг другу слово. Платон приглашающе махнул рукой, и девушка согласно кивнула.

– Там наверху должны быть двое ратников.

– Я никого не встретил, когда спускался. Может, проверим?

Идея что-то сделать вместе почему-то снова вогнала его в краску. Он развернулся, пытаясь взглядом найти свою лошадь, но не видел ничего, кроме кустов и деревьев.

– Ты иди, мне переодеться надобно, – почти спокойно сказала красавица, но щёки её выдали – покраснели так, что будь сейчас темно – светились бы. Платон не уступил Беляне, смутившись при одной мысли, что вот, сейчас она разденется. То, что мокрая одежда и так почти ничего не скрывала, он во внимание не принял. С трудом заставил себя отвернуться и побрёл к обрыву.

– Платон, – окликнула девушка и, будто испугавшись, что произносит это имя, смолкла.

Он развернулся мгновенно и замер в ожидании. Беляна обвела рукой лежащих бандитов, и с небольшим удивлением спросила:

– А почему ты трофеи не берёшь? С боя же, значит, всё, как есть, твоё.

– Ну… ты же… – молодой человек снова смутился. – Тебе переодеться надо, вот я и ухожу.

Красавица вдруг странно улыбнулась, подошла к нему почти вплотную и тихо предложила.

– Ты забирай, что тебе надо, а я пока переоденусь.

Глаза её при этом горели неприкрытым желанием, с примесью наивной хитрости.

– Только ты не подглядывай, – смеясь закончила Беляна и быстро отвернулась.

Первое время Платон действительно старался не подглядывать. Но, пару раз стрельнув глазами в нужном направлении, понял, что Беляна не особенно-то и спешит одеться, с удовольствием демонстрируя свою великолепную фигуру молодому человеку. Потом они встретились взглядами, и красавица погрозила ему пальчиком, призывно, впрочем, при этом улыбаясь, и даже не думая стесняться. Смирнов разогнулся, уже открыто посмотрел на девушку и предложил:

– Переодевайся, я посторожу. А потом поможешь собрать, что положено.

– Пф! Что положено, – прыснула в кулачок та. – Что тебе надобно, то и бери.

– Да у меня, вроде, всё есть, – неуверенно ответил Платон.

– Где же всё? Ни доспеха приличного, ни шлема. Сибирка, вон, и та вся ножиком порезана.

Говоря, Беляна успела накинуть длинную женскую рубашку, сунула голову в сарафан, и подошла к Смирнову уже вполне одетая. Только босая. Взяла его за полу куртки и показала длинные прорези, оставленные ножом. Платон, к своему стыду, и забыл о них.

Он оглядел лежащих бандитов. Ничего похожего ни на ком не было. Длинный пиджак здоровяка, здесь такие называли архалуками, остался без левого рукава и к носке был непригоден. Одежда метателя ножей вообще вызывала в памяти бомжей, свалки, и выглядела непрезентабельно. Длинный разрез в правом боку её ничуть не красил. На третьем был жилет, и тот разрубленный по спине.

Оружие возьму, подумал Платон. В городе продам, глядишь, и куплю что путное.

Пока снимал перевязи, ремни и вообще всё, что могло представлять ценность, нащупал два кошеля. Один у здоровяка, с пятью серебрушками и тремя медяками, а второй у двуручника. Там добыча была поболе – среди серебра одиноко блестела золотая монета. Метатель ножей наличностью, похоже не пользовался.

Ну, не карточка же у него, озабоченно думал Платон, шаря по поясу, рукавам и подкладке.

Денег не нашлось. Зато в рукавах оказались хитрые ножны с тремя метательными ножами – копиями того, что летел ему в лицо. Первый отыскать так и не удалось, но всё равно – интересное приобретение.

Мечи у двуручника сильно удивили Платона. Он считал, в таких случаях оружие должно быть одинакового веса, формы и так далее. А здесь два разных по размеру, балансу, виду, да и стоимости, меча. Один обычный, такие кузнецы куют на дружину в немалом количестве. А вот второй явно принадлежал богатому воину. С тремя камнями на круглой гарде, что почти эфес, и большим рубином на шишаке рукояти.

Стоят такие, небось, как автомобиль, подумал Платон.

Вроде, ничего не взял, а груза ощутимо прибавилось. Тем более, нести мечи, топор, ножны, было крайне неудобно.

Хорошо, хоть лошадь рядом, облегчённо вспомнил Смирнов, когда ноша начала разваливаться уже на третьем шаге.

– Платон!

Он обернулся. Сзади стояла Беляна.

– Я не там спускалась. Вон, левее возьми.

Она махала рукой, указывая направление.

– У меня там лошадь стоит.

Девушка легко, высоко выкидывая ноги из травы, подбежала и без тени смущения взяла его за рукав.

– Платоша, там меня караулить должны были. Двоих воев тятя отрядил. Не могли они боя не услышать, прибежали бы в помощь. Раз нет их, значит, что-то недоброе с ними случилось. Проверить бы надо.

Смирнов от такого обращения покраснел. Слово «Платоша» ему понравилось, никто и никогда так его не называл. Одновременно ласково и как-то по-родному. Он хотел сказать, что трофеи следует сначала прицепить на лошадь, а потом уже проверять, но глянул в просящие глаза Беляны, вздохнул, и разжал руки. Оставив ношу валяться, как упала, молодые люди побежали к обрыву.

Наверх он её подсаживал. Упёрся ладонью в крепкую круглую попку и подставил другую руку для опоры. Покраснели оба, но никто ни слова не возразил. Поднялись почему-то гораздо более запыхавшимися, чем того требовал обрыв.

– Ай! – тут же раздался вскрик Беляны, и Платон одним прыжком подскочил к ней.

В кустах лежали два тела. В чёрных кольчугах, куртках, цвета летней листвы, оба с мечами, но без щитов. И у каждого под правым ухом чернело пятно запёкшейся крови.

К своему удивлению, Платон уже совершенно спокойно смотрел на трупы, да и сам их делал. Ни рвотных позывов, как в Туровом ущелье, ни отвращения. Сейчас было просто жалко двух молодых, не старше его, ребят, которые полегли не в бою, не защищая мирных людей, а вот так, почти случайно.

Интересно, за что их, подумал Платон. То ли кто-то очень хотел добраться до Беляны, то ли охранники увидели что-то, чего не должны были.

Мысли бежали как вагоны поезда, цепляясь одна за другую и строя логическую цепочку.

Если бы кто-то шёл за девушкой специально, продолжал он свои размышления, то меня бы они точно дожидаться не стали. Да и на прикрытии кого-нибудь поставили. Он бы меня тихонько из куста по голове бы шарахнул и всё, ку-ку, Гриня.

– За что их? – девушка схватилась за руку Платона как утопающий за спасательный круг.

– Увидели что-то лишнее, – буркнул тот. – Или кого-то.

Он непроизвольно огляделся. Под соседним кустом лежала свеженаметённая куча листьев. Смирнов подошёл, осторожно, будто боясь наткнуться на растяжку, сгрёб листву и ахнул.

– Вот оно!

– Что? – Беляна была уже рядом.

Под кустом стоял объёмистый чугунный горшок, завязанный куском кожи.

– Платоша, что там? – девушка положила подбородок Смирнову на плечо и нетерпеливо дёргала за рукав, требуя открыть.

Медленно, боясь неприятных сюрпризов, молодой человек развязал верёвку вокруг горлышка и снял кожу. В полумраке тускло блеснули золотые украшения.

– Вот это да! – сказали оба в один голос.

Платон никогда в жизни не видел такой горы золота. Он сдвинулся назад, давая Беляне посмотреть, затем спокойно, будто они были уже не один год знакомы, обнял её и нежно поцеловал в губы.

У девушки на мгновение даже перестало биться сердце. Она замерла, но не выпустила молодого человека из рук, а наоборот, вцепилась в него изо всех сил. Потом ответила на поцелуй.

У Платона закружилась голова, и явно не от огромного богатства, а от поцелуя. Беляна совершенно не умела целоваться, да и где бы ей учиться? Насколько он узнал этот мир, у женщин здесь не было шансов вести половую жизнь до свадьбы и считаться при этом приличными. Любые добрачные отношения могли кончиться или замужеством, или позором.

Мужчинам проще – к их услугам были вдовы. Сейчас, во время войны их стало больше, и во многих деревнях на тайные связи смотрели сквозь пальцы. В некоторых городах оставались жить бывшие в плену франков или хазар женщины. Они, как всем было известно, тоже зарабатывали на жизнь, обучая молодёжь премудростям плотской любви. Кое-где даже целые дома превращались в коммуны таких жиличек. У них, естественно, никто и никогда не бывал, но почему-то, все знали адрес весёлого дома, а при встрече стыдливо отворачивались. А некоторые, наоборот, приподнимали шляпы и вежливо кивали.

Всё это Платон узнал, будучи ещё в хороме, где изображал конажича. Опытные воины даже советовали ему съездить в Сарай-город. Говорили, что в тамошнем храме Живы служительницы вполне открыто и официально обучают молодцев премудростям плотских утех. Дабы, значит, понимали молодожёны, чем в брачную ночь заниматься следует.

Всё было сказано со смешками, прибаутками, но Платон мотал информацию на изрядно отросший ус.

И вот сейчас, сидя под кустом перед чугунком, полным золота, он думал вовсе не о деньгах.

Часть 2

Глава 1

Полная луна выбелила дорожку почти до молочного цвета. Коньки крыш угловато чернели в тёмно-сером ночном небе. Платон, чуть не в припрыжку, шёл по улице, и рот его сам собой растягивался в улыбке. Не больше десяти минут назад он расстался с Беляной возле ворот палат коназа. Причём, девушка, нисколько не стесняясь невидимого, но несомненно смотрящего на них часового на стене, крепко поцеловала его в губы.

– Завтра год со смерти мамы, – почти шёпотом сказала она. – Траур заканчивается, можно и о свадьбе подумать.

У Платона даже сердце от этих слов замерло. Девять месяцев они с Беляной проводили вместе всё свободное время. Конечно же, весь Калач их много раз видел, и никто не сомневался, что дело движется к женитьбе. Последний месяц после каждого поцелуя, видя разгорячённое лицо Смирнова, девушка отвечала одной неизменной фразой:

– Погоди. Немного осталось.

В общем-то Платон уже знал, что в здешнем обществе такие традиции, как траур, чтут строго, и до годовщины смерти никто девушку замуж не отпустит. Но когда она, годовщина, он точно рассчитать не мог. А спрашивать об этом любимую как-то стеснялся. Ведь несомненно, вопрос о покойной матери не добавит ей радости.

И вот, проблема разрешилась сама. Завтра можно идти к коназу, договариваться. За эти месяцы Владигора Платон видел раз пять или шесть, но всё издалека, и знаком с ним не был.

Да и само решение осесть в тихом Калаче пришло внезапно, сразу же, как только увидел Беляну. Не думал, чем заниматься будет, где жить. Проблема, правда, решилась сама собой, за счёт золота из чугунка. Вполне хватило на хороший двухэтажный домик с подворьем, да и вопрос питания за всё время так и не обострился. Хорошее наследство оставили покойные бандиты. Вот теперь снова пришло время залезть в кубышку. Завтра свататься, не идти же к невесте с пустыми руками.

– Добрый вечер, батюшка Платон.

Молодая, одетая, как большинство в Калаче, в ситцевый расписной сарафан, девушка, встречала хозяина на пороге дома. В светлом прямоугольнике открытой двери она сначала казалась тёмным силуэтом, и только приблизившись, Платону стало видно красивое скуластое лицо, сложенные на животе руки и заплетённые в длинную, почти до пояса, косу, волосы. Как только он подошёл, поклонилась до земли так, что золотая коса перевалилась через плечо и теперь мела кончиком крыльцо.

– Здравствуй, Глаша.

– Ты, батюшка, как, сперва вечерять будешь, али помоешься, а уже потом за стол?

После этих слов в животе предательски заурчало. Беляна, наверное, тоже сейчас ужинает, подумал Платон.

– Собирай на стол, – коротко ответил он и прошёл внутрь.

Девушка жила здесь до покупки дома, ещё при прежних хозяевах, и осталась одна, когда те уехали. По словам общинного головы, который и принял оплату с нового хозяина, Глаша приходилась им какой-то дальней родственницей. Ни отца, ни матери у девушки не было. Родня держала её чем-то вроде одной прислуги за всё, как здесь называли, «в девках». И теперь, когда дом перешёл Платону, голова всерьёз недоумевал, куда же подастся бедная девица.

Смирнов тогда не мог понять, почему она не выйдет замуж, но Глузд Бессонович, как звали голову, ответил просто:

– Да кто ж её таковую возьмёт? Без родни, без приданного. Опять же, со старыми хозяевами жила, не стыдилась. Так что в жёны таких у нас мало, кто пожелает. Ты если только? – и хитро глянул на Платона.

Дурацкий выверт судьбы, но получилось, что девушка шла в нагрузку с домом. В самом деле, не выкидывать же бедняжку на улицу? Так и жила, занимая неизменную неизвестно с каких времён комнатку возле кухни. К слову, проблем от Глаши не было. В постель она не просилась, да Платон бы, наверное, и не заметил. Все мысли его были только о Беляне, и остальных девушек он словно бы и не видел. Так что Глаша, конечно, первый месяц пыталась как-то сократить дистанцию, но поняв, что у хозяина серьёзная любовь с конежной, отстала.

Платон поднялся в горницу, скинул с плеча привычную перевязь, сбросил сибирку и в рубашке спустился в низ. Основное время он проводил на ристалище, тренировался в мечном бое. Поэтому к вечеру обычно болели руки, спина, а часто и ноги. Сегодня, как почти каждый день, махал деревянным мечом до заката, а потом они с Беляной бродили по околице, сидели на берегу Донца, считая звёзды и временами самозабвенно целуясь. Ни о чём большем невозможно было и подумать до свадьбы, нравы в Калаче строгие. Впрочем, Платон подозревал, что этот город не исключение.

Многие здесь за всю жизнь кроме супругов не имели никаких сексуальных партнёров и это считалось нормой. Нет, ходили, конечно, молодые лоботрясы или, наоборот, вдовцы, к нескольким весёлым бабам. И это не приветствовалось, наоборот, считалось неприличным. Ходили тайно, но почему-то все об этом знали. Калачане старались меньше общаться с такими блудниками. Не то, чтобы избегали, но не принимали всерьёз. Например, стать общинным головой такому ходоку было никак нельзя.

– Откушай, батюшка.

Опять поклон. Ну вот чего она на каждом шагу косой пол метёт? Сначала Платону это льстило, но уже на другой день надоело. Потом он долгое время старательно выговаривал Глаше, пытаясь отучить от раболепства. Но той что говори, что не говори – стоит, глядя на него честными голубыми глазами. А на прямой вопрос отвечает:

– Так ты хозяин, батюшка. К тебе вежество иметь надобно.

И всё. Хоть кол на голове теши. Но уже через пару месяцев привык и просто не замечал. Хочет бить поклоны – её дело. В общем-то, Платону не нужна была ни прислуга, ни приживалка. Дом он покупал в расчёте жить здесь с молодой женой. Так что Глаша воспринималась им как неотъемлемая часть жилища. И в самом деле, не выгонять же. Так и повис вопрос девки-приживалки до свадьбы.

Беляна пару раз встречала сироту, когда заходила в гости. Здесь девушки надолго к парням не ходили, особенно, если дома больше никого. И любимая заглянула лишь дважды. Сначала, как только купил дом – осмотрела, да оценила. Второй раз зашла с няней и подарками, всё чин по чину.

Про Глашу ни слова не сказала, но смотрела косо.

С утра Платон перебрал хранившуюся в чугунке россыпь золотых украшений. Наконец, остановился на тонком, сделанном в виде виноградной лозы, резном колечке с большим круглым красным камнем. Красиво, будто виноградина на миниатюрных листьях. Самое то, что надо, подарить невесте на сватовство.

В палаты его пропустили запросто, видать, знали, зачем идёт. А может, только догадывались. Ведь вся дружина не по разу встречала их с Беляной вместе. Единственный, кто так и не увидел в лицо избранника дочери, был сам коназ.

– Платоша, – шептала на ухо перехватившая его на лестнице Беляна. – Я тяте сказала, что меня сегодня сватать придут. Он ждёт.

Она только сейчас оглядела молодого человека и всплеснула руками.

– Ой! А чего же ты без доспеха? Ведь красиво же, да и ну как тятя попросит себя показать?

– Ну… – неуверенно протянул Платон.

Он нервничал с того момента, как переступил порог. Грозного коназа вблизи видел лишь однажды, в тот день, когда привёл Беляну с Донца. Да и то, постарался тут же скрыться, чтобы родитель чего дурного не подумал. А то известно же, какие они, строгие отцы. Сначала голову с плеч, а потом разбираться будет, кто таков, да почему дочь без сопровождающих приволок.

Как рассказывала любимая, отец потом целый день бродил по месту схватки. То ли слова её проверял, то ли искал что. Но Платона к себе так и не вызвал и никак его поступок не отметил. Девушка сказала только, что патрули по берегу с того дня усилили.

– Ну… – неуверенно повторил Платон. – Попросит, покажу. Меч вот он, на поясе. А без доспеха даже удобнее.

Он, наконец, справился с волнением и теперь стоял с решительным и гордым видом.

– Ну я побегу. Негоже невесте самой жениха к родителю вести. Ты сосчитай до двадцати и поднимайся следом.

Коназ смотрел неприветливо. Будто Платон не свататься пришёл, а старые долги требовать. Беляна стояла за левым плечом отца и скромно глядела в пол. Владигор ни единым жестом не выдал, что увидел входящего свата. Лишь когда молодой человек приблизился, поднял на него глаза.

– Ты, значит, дочь мою от татей оборонил? – гулко спросил он.

Платон молча кивнул. Волнение подступило снова, и он боялся говорить, потому что не надеялся на собственный голос.

– А как так получилось, что двое моих воев только головы сложили, а ты один троих разбойников перебил?

– Не… – голос всё-таки подвёл, сипло полез вверх и пришлось сглотнуть. – Не знаю. Когда я подъехал, были только разбойники.

– Может быть, может быть, – задумчиво пробасил Владигор. – А ко мне почему тогда не явился?

Платон долго думал, как ответить, чтобы и себя не уронить, и во вранье обвинить не смогли. Наконец, справился со всё усиливающейся дрожью, тряхнул головой и сказал:

– Так страшно к отцу любимой подойти. Да ещё и в такой ситуации. Да и вас я не знаю. Тебя, то есть, – сразу же поправился он.

Вот, блин, тут же выругал себя Смирнов. Никак не привыкну, что тут все на «ты». Только бы ничего плохого не подумал.

Но коназ задал другой вопрос.

– А свататься почему один явился? Али Мирослава хуже иных, что нельзя к ней с друзьями да песнями?

Ну вот… И что тут ответишь? Платон непроизвольно почесал подбородок. Борода уже привычно закрывала шею, так что пальцы скрылись в волосах полностью.

– Некого мне с собой взять, – сказал он с обречённой решимостью. – Я в Калаче и года не прожил. Да занимался всё это время мечным боем, обустройством дома. Сдружился лишь с десятником твоим, Молчаном. Так он сейчас на стене. Не с караула же его снимать.

Коназ смотрел непроницаемым взглядом. Как ни старался Платон, так и не мог понять, злится тот, или наоборот. А может, просто выжидает. Молодой человек залез в карман, достал кольцо и протянул девушке.

– Вот, прими в знак любви. – он помолчал, не зная, как продолжить, и рубанул с плеча. – Будь моей женой.

– Да ты невежа, младен, – раздался гулкий бас коназа. – Сперва у родителя принято спрашивать, отдаст он за тебя дочь или кого получше сыщет.

Платон покраснел, как ему показалось, до самых пяток. И действительно. Мог бы догадаться. И что теперь говорить? Он повернулся к отцу невесты и запоздало спросил:

– Коназ Владигор, отдайте за меня Беляну.

– Кому Беляна, а для тебя Мирослава, – ответил тот и замолчал.

Платон смущённо сунул подарок обратно в карман и тайком глянул на любимую. Девушка стояла бледная, держалась за плечо отца. Как бы в обморок не упала, подумал он.

– Ну вот что, – наконец решился Владигор. – Ты в городе человек никому не знаемый. И свататься пришёл не по вежеству. Так что, как любящий отец, я отдать за тебя дочь не могу.

У Платона в голове крутился целый клубок мыслей, одна другой страшнее. Он подумал, что следует после таких слов развернуться, выйти с достоинством, и покинуть Калач навсегда. Одновременно появилась идея схватить Беляну и сбежать вместе с ней. Потом он решил, что и жить без любимой не стоит…

Много чего нелестного для себя и коназа передумал молодой человек, стоя перед суровым отцом невесты. Наконец, Владигор глянул на него, кажется, впервые за всё время разговора.

– Но дам я тебе возможность, – с металлической улыбкой предложил коназ. – Через неделю солнцеворот. День на весну поворотит. В Калаче праздник будет, поединщики съедутся на ристалище.

А ведь точно, по календарю же зима, не к месту подумал Платон. А погода не менялась. Только ночи прохладнее стали. Что же за климат тут такой?

– Ты слушаешь меня? – окликнул его коназ. – Говорю, победитель получит право жениться на Мирославе. Понял?

Платон грустно покивал головой. Шансов не было.

Глава 2

– Эй!

Платон обернулся и еле успел поймать летящий в лицо деревянный меч. И сразу же надо было отбивать удар. Успел.

Молодой человек посмотрел на стоящего перед ним Молчана.

– Ты уже знаешь?

Тот кивнул, оправдывая прозвище.

– Но почему, Молчан!? – Платону хотелось кричать.

Приятель посмотрел на него внимательным взглядом, пожевал губами, и ответил:

– Так франки-то, вон они, трёхсот вёрст отсюда не будет. Ежели к нам двинут, защищаться надобно. Вот Владигор и ищет добрых воев.

– Но…

Целый день после разговора с коназом Смирнов не находил себе места. Сначала он ждал, что придёт Беляна и скажет, что уговорила отца, или вообще, он сам передумал. Но девушка не шла. Незаметно для себя молодой человек вышел из дома, пошёл куда глядят по улице и оказался у палат.

Делать там было совершенно нечего, и он поскорее двинулся обратно. Незаметно добрёл до реки, постоял на берегу, печально вспоминая, что вот здесь сидели, здесь целовались…

В итоге вернулся домой, но и в четырёх стенах находиться оказалось невыносимо. Так что Платон вышел на задний двор и занялся тупым переносом дров из одного угла в другой. Что делать ещё, он просто не знал. Молчан появился как нельзя вовремя.

– Ты думаешь, я смогу?

– Вчера в Калаче появилась странная женщина, – не отвечая произнёс приятель и затих.

Смирнов молча смотрел. Оттого десятник и получил своё прозвище, что мог замолчать хоть на середине слова. Тут следовало только дождаться продолжения.

– Тебя ищет.

– Подана?

Платон искал свою попутчицу всю первую неделю своего пребывания в городе, но никто о ней не слышал. Если бы не Беляна, давно побежал бы обратно, надеясь найти на дороге хоть следы, хоть информацию. Но девушка, поспрашивала у дружины и отрицательно помотала головой. Никто спутницу Платона не видел. Ни в городе, ни в окрестностях.

И вот теперь она, наконец-то появилась.

– Где она? – почти выкрикнул Смирнов, не дожидаясь ответа.

– Говорят, у храма сидит.

Последние слова летели Платону уже в спину. Он бросил на ходу в окно:

– Глаша, баню!

Через час напаренная и переодетая Подана пила чай сидя между Платоном и Глашей. Молодой человек наконец-то задал волнующий его вопрос.

– Ты где была?

– Тебя не дождавшись, пошла к родичу. Они тут рядом живут, за Калачом.

– Как это, не дождавшись? – воскликнул было Платон, но смутился.

В тот день он действительно начисто забыл о договорённости встретиться у хорома Мары. Знакомство с Беляной спутало все планы. А в другие дни Поданы на месте уже не оказалось.

– Платоша!

В дверях стояла запыхавшаяся Мирослава. Будто узнала, что он её только что вспомнил. Все трое тут же обернулись к вошедшей.

– Ты… – девушка сбилась, замолчала, обвела троицу взглядом.

Платон улыбнулся. Приятно всё-таки видеть любимую.

– Это… – он повернулся к Подане.

– А ведаю я. Это дочь коназа местного, Владигора. Мирослава.

– Да.

– Для своих Беляна, – уже спокойнее проговорила девушка и присела за стол.

Глаша тут же подскочила, подала гостье чашку с блюдцем, придвинула варенье. После чего присела на старое место. Неизвестно почему, но Подана служанке понравилась. Она постоянно пыталась подвинуть поближе к женщине всё, что стояло на столе, пока ряд блюдец и судков не образовал полукруг вокруг чайных приборов.

– А мне Молчан поведал, что ты за какой-то бабой к хорому побежал. Я думаю, посмотреть нужно, кого это мой суженый так привечает. А тут вот оно как.

Беляна открыто и безо всякой опаски улыбнулась, оценивающе, но вместе с тем, уважительно оглядела женщину, и, словно про себя, одобрительно кивнула.

– Благодарствую вам, мать ведающая, что сохранили для меня этого воя. Он говорил, что без вас ни за что бы до Калача не добрался.

Подана не ответила. Вместо этого она смотрела в дверной проём.

– Да уж, – раздался весёлый голос. – Как он только с таким навыком татей побить смог.

В кухню вошёл улыбающийся Молчан и встал у стола. Глаша снова подскочила, отвесила поклон и подала приборы. Молчан привычно кивнул головой гостям, аккуратно присел за стол, налил чай из пузатого медного чайника, положил в него ложку зелёного варенья из сосновых шишек. Потом сделал шумный глоток и обвёл компанию взглядом.

Всё это время остальные, не говоря ни слова, смотрели на него. Боялся, видать, что Беляна скандал устроит, вот и примчался, подумал Платон.

– Проведал я, кто на ристалище биться восхотел, – негромко сказал Молчан.

По привычке, он прервал монолог. Никто его не торопил, не задавал вопросов. Все молча ждали. Молодые люди сидели, не шевелясь, только подана, как ни в чём не бывало, шумно прихлёбывала чай.

– Добрый взвар у вас, – перескочив на другую тему, похвалил Молчан.

Он ещё раз обвёл компанию взглядом, отставил пустую чашку, и повернулся к Беляне.

– Этому не говорю, он всё равно никого не знает.

Девушка понимающе кивнула. Снова воцарилось молчание, прерываемое только нечастым прихлёбыванием Поданы.

– Вызвался Пётр Створник, – начал Молчан.

Беляна еле слышно ахнула.

– Два брата Родины, Вторяк и Третьяк.

Имена действительно ничего не говорили, поэтому Платон смотрел на реакцию любимой девушки. Та сидела, прижав ладони к щекам. Непроизвольно перед глазами встал витязь с мечом, щитом, но на коньках, в хоккейной форме, и с решетчатой маской, закрывающей лицо. Смирнов понимал, что это имя не имеет ничего общего с фамилией легендарного вратаря его детства, но справиться с воображением не мог.

– Это из знаемых. Сколько голытьбы понаедет, желая мечом себе славу и богатство добыть, об этом и речи нет. Да, а ещё сын коназа Феоктиста, вроде обещал.

– Игнат? – девушка стремительно покраснела.

– Он самый.

Молчан повернулся к Платону, тщательно его зачем-то осмотрел, и только тогда пояснил.

– Игнат по прошлому году к Мирославе сватался. Да только отец его уже тогда франкскую руку держал. Он и колдуна приветил, а волхвов изгнал, и беглых, говорят, у себя в Гардатове всех без разбору привечал. Только вот, куда они делись в таком количества, никто не ведает. За это время все земли Феоктистовы можно было городами застроить, столько к нему из занятых франками областей набежало.

Некоторое время все молчали.

– Как ты считаешь, у меня шанс есть? – тихо спросил Платон.

– А чего ж не быть? Я тебя каждый день как обожравшуюся корову гонял. Да и меч у тебя добрый.

– Так там что, до смерти драться надо? – Платону стало немного страшно.

Почему-то вспомнились римские гладиаторы. «Идущие на смерть приветствуют тебя!». Опущенный вниз палец…

– Нет, зачем зазря добрых воев лишаться. Но мечи боевые, так что всё бывает.

Следующую неделю Платон и Молчан провели на заднем дворе. Тренировались от восхода до заката, прерываясь только на еду и сон. Время от времени прибегала Беляна, посмотреть, как идут дела, но Платон её почти сразу выгонял. Очень уж он во время схватки отвлекался, когда любимая была рядом. Зато Подана проводила с мужчинами почти всё время. Ничего не говоря, она с утра садилась на полено, иногда с чашкой. Так и сидела, а возле неё прыгали с мечами учитель Молчан и ученик его Платон.

Когда до схваток остался один день, учитель вдруг запретил своему ученику прикасаться к мечу.

– Дай рукам отдохнуть, – коротко приказал он.

Руки и вправду гудели. Платон расхаживал по двору, пытаясь одновременно думать о разных вещах.

– Молчан, а нам разве не надо регистрироваться у судей, или ещё где? – вдруг спросил он.

– Тебе ничего не надо. Тебя коназ призвал. Да и я имя твоё вписал уже давно. Отдыхай до завтра.

Но отдыхать не получалось.

– Как ты думаешь, я справлюсь? – задал Платон следующий мучавший его вопрос.

– Всё в твоих руках, – неопределённо ответил учитель. – Если будешь в себя верить, так и супротивников всех положишь.

К тому времени правила были известны. Платон уже знал, что бой продолжается до тех пор, пока один из поединщиков либо запросит пощады, либо не сможет продолжать схватку. Добиться этого можно было многими способами. Выбить оружие, уронить и приставить меч, ранить. На случай ранения, как сказал Молчан, на ристалище полагались Родовы волхвы. Как объяснила Подана, хороший волхв, служащий Роду, мог излечить почти всё, кроме смерти. Конечно, на это уходило время, но несчастные случаи с летальным исходом были очень редки.

И всё равно, Платон волновался. За последние дни он узнал, что Пётр получил своё прозвище за то, что, спрятавшись за щитом, как за створкой, лупил палицей с огромной силой. Собственно, за это его Петром и нарекли.

Братья Родины тоже были известными воинами, за ними тянулся длинный шлейф побед как на потешных ристалищах, так и в смертных боях. Третьяк, кстати, на подобные поединки выходил неодоспешенным, а иногда и вообще по пояс голым, чем снискал славу среди женского населения многих городов.

– Меч у него короткий, латинский, – объяснил Молчан всего два дня назад. – И удар быстрый. Да и сам вёрткий, куда там зайцу. Такому доспех только помеха. Его к себе тебе подпускать не след.

Но самым опасным противником полагали всё-таки Игната Феоктистова. Никто не видел его ни в одном сражении, даже в лицо парень был никому не известен. Поэтому, что ждать от него, было не ясно.

– А я смогу? – снова спросил Платон.

– Что? – не понял Молчан.

– Ну, поверить в себя. Вот ты, например, в меня веришь?

– Верю, – повысив голос ответил учитель и лицо его приняло твёрдое выражение. – И ты обязан. Иначе лучше и не суйся. В миг сомнут.

К молодым людям подошла Подана. Женщина почти неподвижно сидела рядом и про неё как-то забыли.

– Держи, – она протянула Платону большой, с половину кулака, жёлудь на аккуратной кожаной ленточке.

Платон взял подарок и теперь вертел перед собой, пытаясь понять его предназначение.

– На шею повесь, – как маленькому пояснила женщина.

Когда жёлудь свесился между заметно выросших за это время грудных плит молодого человека, продолжила.

– Теперь с тобой сама Макошь будет. Её сила тебе и скорости придаст, и внимания.

Молчан смотрел, открыв рот. Платон перевёл взгляд с женщины на товарища, затем поднял на ладони жёлудь и внимательно его оглядел.

– А меня волхвы за это не выкинут? – осторожно спросил он.

– Нет, обереги можно, – уверенно ответил Молчан. – Колдовство нельзя.

И, глянув на недоуменную физиономию друга и ученика, пихнул его локтем в бок.

– Поблагодари, дурень. Это ж какое подспорье тебе дадено!

К чести Платона сказать, от тычка в бок он закрылся инстинктивно, так что удар не прошёл. Причём, разумом он даже не сразу заметил, что друг его ударил. Молодой человек уже другими глазами посмотрел на жёлудь. Видать, и правда, в этом простом подарке что-то было. Только откуда у Поданы такое? Хотя, кто знает, чем она эти месяцы занималась.

Он бережно погладил оберег, спрятал его под рубашку и поклонился Подане. К слову, кланяться вошло в привычку ещё полгода назад. В городе все, кто были хоть как-то, хотя бы шапочно знакомы, кланялись друг другу при встрече, при благодарности, да и вообще, как казалось пришельцу из двадцатого века, по любому поводу. Как в Японии. Сначала было дико, но приходилось повторять, чтобы не прозвали невежей и не прекратили общение. А потом как-то втянулся, и, приходя к тому же горшене, заказать посуду, или столяру за мебелью, наклонял голову уже автоматически.

Платон обратил внимание, что руки перестали гудеть, осталось лишь едва заметная, и даже какая-то приятная боль при движении. Голова тоже была светлой. Неужели действует, подумал он.

Глава 3

Всё выглядело совсем не так, как представлял Платон. Ему почему-то виделись ряды зрителей на уходящих вверх трибунах, длинная, утоптанная тысячами копыт, дорожка, вдоль которой установлен металлический барьер. И, конечно же, упакованные в консервы лат рыцари, несущиеся навстречу друг другу с пиками наперевес.

И ведь прекрасно знал, как оно выглядит, то ристалище. Бывал там неоднократно. Своими глазами рассматривал «Круг», как называли выложенную дубовыми чурбачками площадку. Даже однажды присутствовал на божьем суде, что проходил между двумя горожанами.

Вообще-то идея таких судов была для Платона дикой. Но, вспомнив о вековой традиции дуэлей, он успокоился. Только кивать знакомым старался отчётливее, да лучше за языком следил. Ведь те двое бились на мечах всего лишь за оскорбление, а кончилось всё смертью одного из поединщиков.

Так что, как бы ни запрещали правила, смерть витала над ристалищем очень ощутимо. Смирнов погладил жёлудь, что, не снимая, носил под рубахой. Надо же, подумал он в который раз, вроде ничего особенного, а вот так тронешь, и уверенности придаёт.

– Особенность твоего меча в чём? – спрашивал тем временем Молчан.

Платон вынырнул из размышлений и секунду смотрел на друга, вспоминая его вопрос.

– Ну, он с врагами бьётся, – неуверенно ответил.

– С врагами бьёшься ты, а Киркелин тебе помогает. Но не здесь. Не забывай, тут врагов нет, одни соперники. Так что думай.

Сразу ничего не приходило в голову. Прошла почти минута, прежде, чем Смирнов сообразил.

– Он острый! И не тупится.

– Верно. Сколько раз ты мой меч мало, что пополам не перерубал, а твоему всё ни по чём. А значит?

На этот раз Платон знал ответ.

– Можно не бояться лупить по чужому оружию.

– Верно. Если ты меч противника сломаешь, ему и драться будет нечем, так что, считай, победил.

– Да ещё жёлудь, – почти про себя добавил Смирнов.

Молчан кивнул, соглашаясь.

С этими словами они спустились с пологого холма, и Платон снова увидел знакомое место поединка. Теперь здесь было шумно, туда-сюда с деловым видом ходили люди. Над ними в три ряда возвышались двенадцать разноцветных шатров, каждый своей формы. Ещё один, огромный, как шапито, стоял в стороне, метров за двести от основной суеты.

– Это что? Цирк приехал? Или ярмарка? – непонимающе спросил Платон.

Молчан даже усмехнулся от такого вопроса.

– Поединщики съехались. – солидным тоном ответил он.

И тут же по-мальчишески указал пальцем на ближайший, полосатый красно-жёлтый.

– А это Петра Створника. Его жупел.

Платон вполуха слушал перечисление владельцев палаток. Молчан знал не многих, поэтому закончил быстро.

– А наш где?

– А ты его купил? – с ехидной усмешкой переспросил друг.

– Так что ж ты не сказал!? – взвился Платон.

– Остынь. Это же всё люди пришлые. Где им ещё остановиться? А у тебя, чай, в Калаче добрый дом с прислугой. Зачем тебе шатёр?

В общем, друг был, конечно, прав, но Платону всё равно было немного обидно. Вот выйдет он на ристалище, и будут соседи переговариваться, мол, где его шатёр? Как это нет? Бомж что ли?

А ночью, когда весь дом уже затих, а сам Смирнов давно лежал под тёплой периной и, закрыв глаза, вспоминал рассказы Молчана о противниках, случилось совершенно небывалое. Тихонько, без скрипа, приоткрылась дверь в горницу, на секунду впустив серый полумрак освещённого луной коридора. В этой неяркой мгле внутрь мелькнула неслышная тень. Тут же со стороны входа что-то тихо зашелестело.

Платон не на шутку испугался. А ну, как кто из поединщиков решит убрать тёмную лошадку ещё до соревнований? Он судорожно поводил рукой возле кровати, вспоминая, что тренировки сегодня не было, и меч, с вечера натёртый маслом, бережно опущен в вощёные для красоты ножны. Он чуть привстал на перине и собрался уже кричать, как вдруг рот ему закрыла чья-то рука.

– Тише, любый мой. Пусть никто не знает.

Платон в изумлении упал обратно на подушку.

– Ну, подвинься, пусти любимую.

По голосу было понятно, что Беляна прячет за напускной строгостью величайший в её жизни стыд. Виданое ли дело – дочь самого коназа ночью, тайком, как срамная девка, к парню побежала.

– Что же ты, – еле слышно, боясь выдать любимую голосом, прошептал он.

– Не суди. Пусть лучше так, но я всё равно твоя буду, и ничья больше. Ну, обними что ли?

И она прижалась к парню до остроты возбуждёнными сосками.

Платон обнял милую, погладил по спине, и… испугался. А вдруг сделает что-то не то, не так? Он никому, ни в прошлой жизни, ни здесь, этого не рассказывал, но… В свои двадцать три Платон Смирнов был девственником. И сейчас очень боялся, что не сможет повторить всё, что видел в порнофильмах.

Он глубоко вздохнул, собрался, как перед прыжком в воду, и поцеловал Беляну в губы. Та ответила, руки девушки заскользили по его голой спине, бокам, груди, потом бёдрам… Платон старался не отставать…

Когда сознание вернулось, молодой человек видел мир уже немного в другой плоскости. Рядом лежала его женщина. Его. Что бы дальше не случилось. И сам он тоже стал немного другим. А главное, появилась уверенность в себе.

Смирнов довольно улыбнулся, что, впрочем, в кромешной тьме было ничуть не видно. Но Беляна как-то об этом догадалась, провела пальцем по его растянутым губам, и он понял, что и любимая улыбается.

– Теперь только победа, – еле слышно, но твёрдо сказал Платон.

– Да уж, – со смехом подтвердила девушка. – А то, кто ж меня теперь замуж возьмёт, порченую-то? Если только безродный какой, кому всё равно.

– Никому не отдам, ни ро̀дному, ни безродному.

Он притворно зарычал и накинулся на любимую.

– Нет, всё, – остановила его та. – Побегу я. Да и тебе перед боем отдохнуть надобно.

Она мышкой вынырнула из-под перины, недолго шуршала возле двери, одеваясь. Потом тихо-тихо сказала:

– Простынь выброси. Не приведи, увидит кто.

– Что увидит? – не понял сразу Платон.

– Кровь, дурень.

Она снова хихикнула и скрылась за дверью. Смирнов ещё долго не мог уснуть. То вспоминались ему упругие грудки и мягкие губы Беляны, то отмечал, что на многие ситуации он теперь смотрит иначе. Потом он долго пытался сообразить, зачем Игнату Феоктистову такой огромный шатёр, и даже уже представил того огромным, чем-то похожим на тиранозавра, но без хвоста. То стоял перед ним здоровенный Пётр Створник, с дубиной в человеческий рост, прикрывшись деревянной филёнчатой дверью. В конце на Платона, задрав широкую стальную клюшку, и закрыв левый бок почему-то канализационным люком вместо щита, нёсся, скрежеща коньками по дубовым плиткам, Третьяк, скалясь сквозь сетчатую вратарскую маску.

– Платон, – вдруг закричал он и отбросил в сторону люк. – Вставай, соня, победу проспишь!

Чугунный люк, выполнявший роль щита, вдруг пролетел по непонятной траектории и плюхнулся прямо на грудь Платону, отчего внезапно стало трудно дышать. Тот от ужаса мгновенно проснулся. Возле кровати стоял Молчан, а на перине, прямо поперёк груди лежал Киркелин в ножнах. Молчан с неодобрением смотрел на Смирнова.

– Ты, когда в первый раз ко мне подошёл, что сказал?

Платон сразу же вспомнил их первую встречу и тот разговор. Тогда мало, кто всерьёз поверил, что один неподготовленный мечник смог справиться с тремя бандитами. Да ещё и теми, кто запросто, одним ударом, уложил двоих дозорных. Поэтому, когда к десятнику подошёл виновник происшествия, тот вначале и слушать не захотел.

– Но мне надо, Молчан! – настаивал новичок.

– Зачем? – с усмешкой переспросил дружинник. – Ты и так троих уделаешь легко.

Хорошо, что рядом никого не было, иначе Платон провалился бы сквозь землю от стыда. Он долго рассказывал, как проходил бой. Молчан слушал, не перебивая, иногда только задавал вопросы, когда Смирнов использовал непривычные в этом мире слова. Но решающим всё-таки стала история о том, как Беляна подсечкой вывела из строя главного.

– Кому Беляна, а тебе, новик, Мирослава.

– Беляна! – упрямо повторил Платон. – Я люблю её. И хочу свататься.

От волнения он стал говорить короткими фразами, такими же, какие использовал собеседник.

– Сват! – ещё раз усмехнулся десятник.

– Пока нет. Потому и прошу тебя научить меня фехтованию.

– Чему?

– Мечному бою. Беляна сказала, лучше тебя ни в Калаче, ни в округе никого нет. А без умения мне к ней свататься и толку никакого. Коназ всё равно всерьёз не воспримет. Он сам воин и только воина слушать станет.

– Не Беляна, а Ми… – хотел было поправить Молчан, но глядя на упрямое лицо собеседника, махнул рукой.

– У девицы спытаю, – неохотно ответил он. – Но ежели и она блажь твою разделит, возьмусь тебя учить. Но только чтоб ух! Слушать меня как отца родного.

С тех пор сколько раз порывался Платон спорить с учителем, иногда даже психовал. Но стоило Молчану напомнить об этом разговоре, молодой человек пересиливал себя и подчинялся.

Надо сказать, подобное отношение к себе очень дисциплинирует. Не прошло и полугода, как Смирнов начал замечать за собой черты, не виданные ранее. Он перестал относиться к обязанностям по ведению дома, как к чему-то тягостному. Стал более пунктуальным. А ещё, охотнее приветствовал на улицах местных жителей и даже относился почти ко всем с уважением.

Надо сказать, отношение Молчана к ученику тоже со временем менялось. Если начали они явно по просьбе Беляны, то последние пару месяцев тот занимался не просто с удовольствием, а старательно готовил Платона к будущему ристалищу. Учитель радовался постепенному росту мастерства ученика и даже с азартом болел за него, когда сам же дрался на потешных деревянных мечах.

И вот сейчас, наконец, настал тот день, ради которого оба старались почти год. А он спит! Поэтому вид у Молчана был очень недовольный. Когда Платон открыл глаза, тот лишь бросил:

– Быстро сбирайся и бежим. Начало скоро. – и пробурчал, – Вот уж не думал, что ты так самый главный день начнёшь.

Вниз Смирнов спустился почти через минуту. Уже одетый и опоясанный перевязью. Как ни странно, за столом пили чай Подана, Молчан и Беляна. Платон в изумлении рассматривал любимую.

Девушка была одета в невиданный им ранее чёрный костюм, оставлявший открытым только лицо. Если бы она не сидела напротив входа, молодой человек её и не узнал бы.

– Что это? – недоуменно спросил он.

– Так в чернавку оделась, – с невозмутимым видом пожала та плечами.

Однако, глаза её выдавали. Они смотрели с яркой хитринкой, смешанной со страхом. Когда девушка заметила пристальный взгляд Платона, усмехнулась и пояснила:

– Я тайком выбралась. Никто не знает. Пришлось, вот, в чернавку переодеться. Пусть думают, что я волхвам за травами побежала, – она немного нервно хохотнула. – Цени, милый, на что ради тебя дочь самого коназа идёт!

Эти слова заставили Платона подойти и, уже никого не стесняясь, поцеловать любимую в губы.

– Ой, охальник! – шутливо замахала рукой Подана. – Пей, вон, взвар, да идите. А то без вас начнут.

Глава 4

К ристалищу вышли вдвоём – Платон и Молчан. Беляна побежала обратно, а Подана обещала подойти позже. Глаша, похоже, была уже на месте.

Ещё на спуске с холма друзья оказались со всех сторон окружены толпой народа. Создавалось впечатление, что весь город именно сейчас собрался посмотреть на бой. По пути Молчан рассказывал правила подобных поединков. Ему было удивительно, что Платон ранее никогда не бывал на ристалищах. Известно ведь, в каждом медвежьем углу стараются выявить лучшего поединщика, чтобы отправить его дальше, выяснять, кто самый сильный в округе, околотке, в краю…

– У нас не так. Мы мечи не используем. Больше на кулаках, или борьба, – пояснил Платон, проведя аналогию со спортивными соревнованиями.

– Как у хазар с полянами что ли? Те тоже больше по куражу мастера, а на мечный бой выходить не любят.

– А здесь как?

– Здесь, друже, всё рядком идёт, – неспешно, но громко пояснял Молчан.

Иногда приходилось кричать, потому что идущие рядом тоже тишины не соблюдали.

– Всех соревнителей делят на пары. Тут уже как попадёт, с тем и будешь драться. Как все пройдут, победители делятся между собой и снова в бой. И так, пока одна пара не останется. Ну, а там уже самый лучший побеждает, ему и слава, и рука белянина.

– А за второе место что дают?

– Какое ещё место? У нас такого нет. Либо ты победитель, либо проиграл. Нет, те, кто много схваток выдержал, тоже уважение имеют. Но награда здесь только одна.

Пока разговаривали, многие подходили к Платону, жали руку, кто-то кланялся, а некоторые хлопали по плечу и желали победы.

– Гляжу, люб ты многим, – с лёгкой завистью заметил Молчан.

Смирнов подумал и ответил.

– Не я. Скорее, они Беляну любят. А она меня. Потому и желают победы, чтобы девушка за любимого вышла.

Друг молча кивнул, соглашаясь.

Внизу, под холмом, палаток стояло уже гораздо больше. Мелкие, разноцветные, они окружали место соревнования широким кругом, оставляя место лишь для входа. А некоторые шатры стояли даже вдоль спуска с холма, как бы обозначая дорогу.

Это что? Ещё поединщики понаехали, с недовольством подумал Платон. Приглядевшись, он понял, что это торговцы и засмеялся своей ошибке. Надо быть очень невнимательным, чтобы не заметить характерные дымы от тех палаток, где что-то готовили на продажу, толпы покупателей, постоянно подходящих и уходящих.

Когда спустились до уровня первых «ларьков», на глаза молодому человеку попали гирлянды фруктовой пастилы, вывешенные на виду. Живя в Калаче, Платон пристрастился к этой немудрёной сладости и сейчас, увидев абрикосовую, ткнул в неё пальцем.

– Сколько стоит?

Пузатый немолодой продавец зачем-то оглядел покупателя с головы до ног, задержал взгляд на мече, висевшем на боку. Потом хмыкнул и коротко ответил.

– Полушка.

Молчан хотел уже оттащить Платона, но тот долго ковырялся в висящем на поясе кошеле. Вынул один грош, затем второй. Повертел между пальцами и сунул продавцу.

– Снимай.

Пузан ловко вынул из-под прилавка точно такую же и с лёгким поклоном протянул Смирнову.

– Угощайся на здоровье.

Шатёр у них всё-таки был. Маленький, чуть больше рыночной палатки. Только лишь бы вещи сложить. Там и сейчас лежал огромный, почти в рост, холщовый мешок, а рядом на скамейке сидела Глаша. Вот, оказывается, куда она сбежала с утра пораньше.

Как только друзья вошли внутрь, она начала тараторить.

– Давай, батюшка, переоблачайся быстрее. Твой бой по жребию первым вышел. Ты с Ришаном Половцем дерёшься. Должен был стоять супротиву тебя Микула из Сары, да он утром ещё сбежал.

– Как сбежал? – вставил вопрос Молчан.

– Да так и сбежал, батюшка, пришёл к рядному, говорит, мол, дела у нас с Осипом Хазарином, уходим мы.

Не меньше получаса, со всеми реальными, а большей частью, скорее всего, выдуманными подробностями, Глаша рассказывала о том, что произошло. А было следующее:

Осип Хазарин и Микула, видимо, решили облегчить себе путь в победители. Для чего надумали устранить главную преграду – Петра Створника. Микула, как бы случайно, то ли толкнул того невежливо, то ли иначе повздорил. Но кончилось всё тем, что назначили они меж собой кураж.

Ночью, как стемнело, отошли подальше, за холм, чтобы никто не видел. А как иначе? Кураж – дело сугубое и безоружное. Два кулака на два кулака. Поэтому и далече от остальных. Ушли двое и вернулись двое. А кто из них прав, а кто лев, уже разобрались и сами знают. Так всё и было бы, но только когда замахнулся Пётр на Микулу, выскочил из кустов Осип. Да не один, а с мечом.

В общем, к шатру вернулся один только Створник, принёс обломки меча, да подсказал, где обманщики лежат. Так что их принесли, выходили, а утром Микула, чуть свет, побежал к рядному, это тот, кто порядок блюдёт. Да и велел вычеркнуть их с Осипом из списка. Мол, дело у них, потому заниматься всякой ерундой им не след.

– И так теперь, батюшка, вместо Микулы биться тебе с Половцем. Так что знай, – закончила Глаша.

Платон внимательно посмотрел на Молчана.

– Этот народ кнутом владеет добре, – подумав, подсказал тот. – Но у тебя меч остёр, чуть что – режь, не бойся. И близко его, пока с кнутом, не подпускай.

Так всё и оказалось. Лишь только рядник стукнул деревянным молотом в звучное буковое било, висевшее на кожаном шнуре возле дубового круга, Ришан с грозным криком выхватил из-за голенища кнут.

Платон крепче стиснул в руке меч и оглядел соперника.

Невысокий, кривоногий, в коротких сапогах гармошкой. На ногах кожаные штаны, перечерченные ремнями. Сверху рубашка грубого холста, а на ней так же кожаный жилет. Очень похож на тех, кто вёз их с Поданой в клетке.

Такое сравнение не добавило любви к противнику, и Платон, не дожидаясь атаки, сделал шаг вперёд.

Ришан махнул кнутом по ногам. Видимо, он ожидал, что Платон попытается перепрыгнуть летящий кожаный хлыст, тот спокойно дал себя обвить, и сразу же отрезал клинком больше половины кнута.

Раздался новый крик, и Половец выдернул из-за спины кривой меч, похожий на турецкую саблю, и маленький круглый щит. Из травы что ли сплетён, подумал Смирнов. Но потом понял, что щит деревянный, только сверху отделан чем-то вроде камыша.

Выпады Ришана были мгновенными, и, если бы не занятия с Молчаном, их бы не отбить. И так стоял в глухой обороне, даже не пытаясь нанести удар. Половец прыгал вокруг как бешеная макака, пытаясь достать и спереди, и сзади, и с боков. Платон окончательно утвердился в середине площадки, внимательно следя за атаками.

В таком темпе противник плясал недолго. Уже через пару минут скорость и амплитуда прыжков уменьшилась, и Смирнов сделал свой первый серьёзный удар. Махнул мечом сбоку, целясь в локоть, но Ришан подставил щит. Правда, смысла в этом было мало. Деревянная пластина раскололась на две, которые безвольно повисли на лямках.

Тяжело дыша, Половец откинул негодный щит в сторону и ещё быстрее заработал ногами. Тут уже Платону пришлось тяжело. Удары приходилось принимать в основном на меч, а тот ощутимо отдавал в руку после каждого попадания.

Но противник заметно устал. Движения стали чуть медленнее, и уже можно было всунуть лезвие Киркелина между ударами. Правда, серьёзно ни разу достать так и не получилось. Ришан, похоже, приспособился к манере Смирнова, и почти каждую атаку ждал или уход, или блок.

Эти мелкие атаки, при кажущейся бессмысленности, то и дело заканчивались небольшими ранами. То на плече, то на предплечье. Одна царапина даже пропорола кожаный нагрудник и при каждом движении ощутимо отдавалась подмышкой. Ноги тоже потихоньку покрывались сетью мелких порезов. Штаны уж точно следовало выкинуть. К тому же, потеря крови, хоть пока и не большая, заставляла прикладывать серьёзные усилия, чтобы сдерживать частые атаки. Дыхания не хватало, глаза заливал пот так, что противник иногда пропадал из вида и следить за ним можно было лишь на слух, определяя по сиплому, прерывистому дыханию.

Следующий прыжок был слева направо, и Платон неожиданно для самого себя кинулся Половцу в ноги. Тот подпрыгнул, и в этот момент получил лезвием по голени. Нога подкосилась, и противник с криком рухнул.

Смирнов с трудом поднялся. В середине площадки, часто и тяжело дыша, лежал Ришан. Левая нога ниже колена была перерублена почти полностью. Из неё потоком шла кровь, заливая разрезанный надвое сапог.

Сочный звук била известил об окончании схватки. Тут же подбежали трое. Двое с носилками, и один, очень похожий на Гендальфа из фильма. Тоже с посохом, бородой. Но шляпа без полей и не такая остроконечная. Он приложил отрубленную конечность к месту и что-то зашептал. Помощники тут же подхватили носилки и унесли раненого.

Платон ещё минуту постоял в центре площадки, но понял, что никто не подойдёт, чтобы поднять его руку, как на ринге, и спокойно, чуть припадая на левую ногу, ушёл.

– Ой, батюшка, а рукава-то! Да все в крови. И портки- то, портки!

Глаша суетилась вокруг Смирнова, не зная, за что хвататься. То ли завязывать мелкие раны, которых было не меньше десятка по всему телу, то ли раздевать.

Распахнулась занавеска входа, и в палатку вошёл Молчан. Он был не один. За ним следовал пожилой мужчина в длинном кафтане и с мешком в руке. Замыкала шествие Подана.

В шатре сразу стало тесно. Бородач подошёл к лежащему Платону и сделал движение ладонью перед его лицом. Сразу захотелось спать. Смирнов пересилил себя. Бородач повторил жест, на этот раз что-то бормоча. Теперь уже сил сопротивляться не было, и победитель закрыл глаза.

Вечером пили чай, и Платон удивлялся отсутствию шрамов на коже. Раны можно было заметить только если приглядываться, по более светлому оттенку.

Рядом, прижавшись к плечу и наплевав на приличия, сидела Беляна. Она то и дело подливала в чашку любимого из чайника, подкладывала варенье, и вообще, всячески проявляла внимание.

Подана по своему обыкновению старалась быть незаметной, Глаша, блестя глазами от радости, бессмысленно суетилась по кухне. Молчан сидел на лавке и о чём-то думал.

– Как ты? – неожиданно спросил он.

Все затихли и обернулись на Смирнова. Даже Глаша застыла на полушаге.

– Нормально, – непонимающе ответил тот. – Ничего не болит.

– Ты, главное, не загордись, – пояснил Молчан.

И снова прекратил речь, не досказав. Все тихо смотрели на него, ожидая продолжения.

– Завтра у тебя в супротивниках Игнат Феоктистов.

Женщины дружно охнули.

– Может, железо наденешь? – осторожно спросила Подана.

– Нет, – подумав, возразил Платон. – И так сегодня не успевал, а в железе я вообще, как черепаха буду.

Он глянул на Молчана и поинтересовался:

– Как он бился-то?

– Мечом. Щита нет, рубило двуручное. Но машет шустро. Тут ты прав, железо тебе мало поможет.

– Да, двигаться надо.

– Потому и спрашиваю, как ты.

– Да ничего, вроде.

– Ну, а раз ничего, то и ложись-ка почивать. А то вновь проспишь.

Глава 5

На этот раз поединок Платона должен был состояться после обеда. Великий мечник уже представлял, как проведёт полдня под одеялом, выползая только, чтобы попить чая. Но безжалостный учитель поднял его чуть ли не раньше, чем вчера.

– А ну, бегом! Скоро бои начнутся, будешь смотреть, учиться. Заодно, прикинешь, кто на что способен.

Возразить на такое было нечего и вскоре Платон, стоя в шатре, натягивал свежий кожаный нагрудник. Внезапно занавес откинулся и внутрь ворвалась Беляна.

– Ты уже здесь?

И начала судорожно приглаживать любимому волосы, оправлять снаряжение. Потом встала рядом, прижалась к локтю и с вызовом посмотрела на вход. Что случилось, Платон спросить не успел, потому что тут же в небольшое помещение ворвался сам коназ Владигор.

Молодому человеку стало не по себе, по спине побежали мурашки. Если бы не девушка, держащая, а скорее, держащаяся за локоть, наверное, сбежал бы.

– Ну, здравствуй, – грохочущим басом проговорил Владигор и внимательно оглядел Платона. – Значит, это к тебе моя дочь почти год шастает?

Что ответить, Смирнов не знал. А главное, не представлял, чем ему это грозит. Он покраснел и краем глаза заметил, как налилась пурпуром любимая.

– Ну-ну, – снизил тон коназ. – Не тушуйтесь. Вижу, что воя девка полюбила, потому и я не против.

Молодые, наконец, синхронно выдохнули.

– Теперь, смотри, молодец, не посрами ни меня, ни невесты своей.

Он сжал руку в кулак, чуть меньше дочкиной головы, и потряс им перед собой. Глядя, какими глазами следит Платон за движением его руки, Владигор совсем смягчился.

– Нельзя нам, чтобы любава твоя иному кому досталась. Али, думал, не ведомо мне, у кого она ночь пред ристалищем провела?

Платона в очередной раз залила краска. Он так и не сказал ни слова за всю речь.

– Так что, сам видишь, – коназ тяжело похлопал молодого человека по плечу. – Девушка любит тебя, а значит, и выйти должна за тебя. Али, думал, я счастья не хочу для единственной дочки?

Он внимательно глянул в глаза Смирнову, опустил взгляд ниже.

– А чего панцирь не надел? В нём-то и красивее и защита.

Наконец, Платон немного успокоился. Настолько, что смог ответить.

– Ты видел, как я вчера скакал? Как под ноги кинулся? В панцире бы ничего не получилось.

– Да уж, звон стоял бы знатный, – коназ хохотнул. – Ну, не подведи нас с Беляной. Она тебя любит, Молчан тебя любит. А значит, ты и человек хороший и воин неплохой.

Он ещё раз хлопнул Смирнова по плечу и вышел. По шатру пролетел облегчённый вздох.

– Тятя добрый, видишь же? – затараторила девушка. – И ты ему понравился. Он мне так сегодня и сказал, пойдём, мол, глянем на твоего милого…

В этот момент послышался сочный звук била.

– Створник с Бадаем начали, – негромко проговорил Молчан.

Весь визит он просидел без движения, так что влюблённые про него даже забыли.

– Да, надо бы поглядеть, – встрепенулся Платон и все дружно вышли наружу.

Сквозь толпу пробраться оказалось несложно. Его с удовольствием пропускали, многие хлопали по плечам, что-то говорили. Смирнов подошёл почти к самому краю дубовой площадки, втиснулся между двумя одетыми, как и он, в кожу и железо.

Прямо напротив, угрюмо глядя из-под бровей, стоял Пётр. На вид в нём было куда больше двух метров. Плечи широченные, не в каждую дверь войдёт. Створник закрывался прямоугольным, чуть согнутым щитом, а в руке держал здоровенную, больше платоновой головы, палицу. Щит отливал на солнце радужными разводами.

Платон долго думал, из чего же сделано такое снаряжение, пока не вспомнил, как давно, ещё в детстве, видел у кого-то из приятелей титановый нож. Тогда лезвие тоже отсвечивало разноцветной радугой.

Ну да, прочное всё и лёгкое. Чего бы не подержать щит, ростом в самого Смирнова. Да и палица весит, небось, всего килограмма два. А туша вон, какая, прикидывал про себя Платон.

– Салам, батыр, – раздалось слева.

Смирнов оглянулся. Рядом с ним стоял его вчерашний противник, Ришан Половец, и широко улыбался. Его узкие глаза превратились в тонюсенькие щёлочки, внутри которых искрами светились зрачки, тонкие губы расползлись почти к ушам, обнаружив два почти целых ряда жёлтых, но ровных зубов. Не хватало лишь одного вверху справа. Улыбка не внушала опасений, да и взгляд был открыт, насколько это вообще возможно при узких глазах.

– И тебе салам, добрый человек, – неспешно ответил Платон. – Как нога?

– Нога? Якши нога! – Ришан для убедительности притопнул левой в половинке сапога. – Сапог яман. Жалко сапог.

Платон лишь развёл руками, насколько позволяла толпа.

В это время на площадке Бадай набросился на Петра. Тот, закрывшись щитом почти до подбородка, махнул палицей, и противник отскочил.

– Хороший батыр, сильный, – одобрительно покивал Половец. – И ты сильный. Как ты меня, а? Я думал, ты стоять будешь. Думал, порежу тебя немношк, сам упал будешь.

– Так ты не в обиде что ли?

– Э! Какая обида? Кысмет! Один побеждает, другой проиграет. Так было и будет, – философски сказал Ришан. – Ты меня и победил. Один удар и ноги нет. Меч у тебя, ай, хорош.

Платон пожал плечами. Что тут было сказать.

– Слушай, йолдаш, продай меч, а? Мой отец богатый, вся степь знает. Я тебе за него лучший конь дам. И… десять… нет… два десять, двадцать баран. А?

– Нет. – Платону сразу стало неприятно.

– Э! Чего ты жмёшь? Для хороший человек разве жалко?

Пора было заканчивать этот глупый разговор, пока он не перерос в драку.

– Этот меч мне от Мары достался.

Ришан мгновенно замолчал, долго о чём-то думал, потом тихонько протянул.

– Мара-а… тогда рахмет тебе, йолдаш, – он поклонился и боком-боком двинулся в сторону.

– Постой, – схватил его за локоть Платон. – За что спасибо, то есть рахмет?

– Что не убил.

В следующее мгновенье половец нырнул в толпу. Смирнов пожал плечами и стал смотреть бой.

А посмотреть было на что. Ежесекундно раздавался колокольный звон – это меч Бадая лупил в щит Петра. Тот стоял как скала, лишь поворачивался, следя за направлением атаки.

Прямо как я вчера, подумал Платон.

Внезапно Створник выкинул свою палицу прямо вперёд почти со скоростью пули. Противник почти успел отскочить. Тяжёлый шар ударил в плечо и Бадая откинуло в сторону. Правда, поднялся он сразу же, и снова еле ушёл от удара.

Теперь инициатива перешла в руки Створника. Он махал палицей как гимнастка булавами. Удары сыпались и с боков, и спереди, и даже снизу. Бедный Бадай, закрывшись своим куцым щитом, перебегал от одного края площадки к другому, но Пётр везде его доставал.

От щита остались растрёпанные по краям доски. Бадай отбросил остатки в сторону и, вывернув руку с мечом катнулся в ноги Створнику. Взмах вооружённой рукой… на мгновенье Пётр его опередил, впечатав палицу в покрытый стальным шлемом лоб.

Раздался очередной звон, и Бадай рухнул на спину, раскинув руки в стороны. К счастью, крови не было. Тут же на площадку выбежали знакомые Платону двое с носилками. Мужик, похожий на Гендальфа, что-то сделал с головой поверженного поединщика, и Бадай вскочил, резко сжимая правую в кулак. С удивлением посмотрел на пустую руку, перевёл взгляд на лежащий рядом меч… опустил голову и, почти не отрывая ног от земли, побрёл с поля боя. Толпа перед ним расступалась. Одинокий меч так и остался лежать на площадке.

Молчан почти вошёл в шатёр, когда его схватила за локоть Подана.

– Идём, – коротко приказала она.

Мечник глянул в глаза женщины, собираясь дать ей грозную отповедь, но передумал. Молча кивнул и двинулся следом.

Платон отходил от площадки в возбуждении. Ощущение боя передалось ему, хотя он просто стоял рядом. Руки то и дело порывались повторить чей-либо удар. Ничего, через полчаса самому выходить. Так что боевой задор будет кстати.

Игнат оказался молодым парнем, лет шестнадцати на вид, щуплым и худосочным. Огромный двуручный меч, который он почти выволок на площадку, был в его собственный рост.

Платон с удивлением смотрел в синие, по-детски открытые глаза противника, совершенно не представляя, как же он собирается махать такой оглоблей. Феоктистов был в металлических латах, закрывающих ноги, грудь и руки. До этого подобный панцирь Платон видел только в музее. Сверху на плечах мешком висел чёрный плащ без рукавов.

Ну прямо средневековый рыцарь, подумал Смирнов.

Прозвучало било, и облик противника мгновенно переменился. Игнат будто стал шире в плечах и на голову выше. Он перехватил меч, выставив клинок вперёд почти горизонтально. На Платона пахнуло знакомой горячей волной.

Феоктистов сорвался с места как молния, ткнул остриём в лицо Смирнова так, что тот едва успел убрать голову. Обратным ходом всё-таки задело ухо. Стало больно и почему-то холодно.

Платон махнул Киркелином, целя в лезвие. Меч такого веса скорее сломается, чем уйдёт в сторону. Раздался глухой звон и Смирнову показалось, что лезвие двуручника на мгновение блеснуло синим. Тут же последовал ответный удар. На этот раз по ногам. Он еле успел перепрыгнуть. Потом ещё раз, потому что промежутка между двумя бросками противник не сделал.

Платон бросился вперёд. Сокращая дистанцию, ткнул в грудь соперника. Киркелин будто ударился в резину. Игната отбросило, но он устоял на ногах и снова рванулся на сближение. Очередной удар Смирнов блокировал клинком. Снова звон, снова синий блеск. Меч отбросило, Игнат по инерции развернулся вокруг себя и добавил силы удару.

Платон еле успел подставить меч, сдвигаясь вперёд. От такого темпа стало не хватать дыхания. Противник махал огромным двуручником, как шпагой, будто совсем не чувствуя веса.

Смирнов уже старался больше уходить от ударов, атаковать самому не получалось. Куда ни сдвинься, через мгновение в этом месте появляется блестящее лезвие двуручника. Пот прорвался под головную повязку и потёк, заливая глаза. Хорошо бы вытереться, но противник не даёт ни секунды.

Такое несоответствие между щуплым Игнатом и огромной силой, которая бросала двуручный меч, словно пушинку, сбивало с толка. Вроде, пора бы уже ему и начать хотя бы задыхаться, но нет.

Вот ведь терминатор, обречённо думал Платон, бегая по площадке.

Подана привела Молчана к самому большому шатру. Они скрылись за кустами, и женщина так же коротко приказала:

– Заглянем внутрь.

– Так охрана же, – обвёл рукой Молчан.

– А мы тихонько. Только следуй за мной. След в след, понял?

Мечник кивнул. Подана медленно, не скрываясь, но и не делая резких движений, приблизилась к тканевой стенке и чуть отодвинула один край. Молчан подошёл следом и заглянул внутрь.

То, что он увидел, заставило его чуть слышно зарычать. В шатре стоял сумрак, не горели ни фитили, ни лампы. Даже солнечный свет не мог пробиться сквозь ткань. В углу лежал огромный сгусток черноты. Казалось, он собирает остатки света вокруг себя, затягивая их, как водоворот затягивает щепку. Приглядевшись, Молчан понял, что это чёрный как сама преисподняя круглый камень. А прямо по центру шатра…

Там он увидел высокого плотного человека с длинными седыми волосами. Глаза его были наглухо закрыты плотной тканевой повязкой, а в руке была короткая деревянная палка. Человек прыгал вперёд-назад, делал шаги. И при этом размахивал палкой как мечом. Иногда он словно отбивал чей-то удар и тогда руки его тряслись, хотя никто по палке не бил.

– Что это? – шёпотом спросил Молчан.

– Колдун, – одними губами ответила женщина.

При этих словах мечник дёрнулся, желая войти внутрь. Но Подана удержала его.

– Не так.

Она так же неспешно отошла чуть в сторону и почти сразу вернулась, неся в руке пук травы. От охапки поднималась тонкая струйка дыма. Подана сунула свою ношу мечнику под нос.

– Раздувай.

Тот вложил в выдох всю ненависть к колдовскому племени и уже через минуту трава дымила во всю. Женщина лёгким движением забросила пучок в шатёр и тут же развернулась, отпустив ткань.

– Идём, – и она таким же шагом двинулась обратно.

Платон наконец, уловил секунду, чтобы утереть пот. Он уже еле стоял на ногах, держась только за счёт упорства. Сил у организма не осталось. Ещё минута, и он меня как бабочку наколет, подумал молодой человек.

И сразу же разглядел брешь в обороне противника. Тот перехватил меч одной рукой, второй тоже вытирал глаза.

Такой момент упускать было нельзя. Платон сделал насколько мог быстрый шаг и ткнул Игната мечом в живот. Он не думал о том, что нельзя убивать, или ещё о чём-то. Он увидел шанс и воспользовался.

Меч снова ткнулся будто в резиновую преграду. Смирнов даже не сразу вспомнил, что это ему напоминает. Казалось, вот, вспомнил, но в этот момент противник сделал ответный выпад, и стало не до того.

Однако, скорость Феоктистова сильно упала, и наконец-то можно было перейти в атаку. Только не осталось больше сил. Платон полоснул по поясу, но снова упёрся в мягкую преграду. И опять на него летит огромный клинок двуручника. На это раз удар был сверху, и не шагни он в сторону, точно лежать бы сейчас с разрубленной надвое головой. А так лишь скользящий по левой руке. Но всё равно больно. Хорошо, Киркелин в правой, а то бы упустил.

Эта мысль натолкнула на хороший ход. Противник всё чаще останавливался, чтобы утереть глаза или просто отдышаться. Воспользовавшись моментом, Платон ухватил Киркелин двумя руками и со всей силы махнул, целя в клинок противника.

Раздался длинный звон, лезвие двуручника замелькало на солнце, улетая далеко за пределы круга. Игнат оторопело сжимал пустые руки. Теперь он снова выглядел как подросток. Куда только девался тот опытный воин?

Платон еле дышал. Он вложил в последний удар все силы. Если бы не получилось, схватку можно было сразу считать проигранной. Левую руку жгло как огнём, ноги тряслись, непонятно как ещё стояли, не подгибались. Дыхание… Да, наверное, в Калаче было слышно, как часто и тяжело он дышит, как гулко бьётся сердце. Голова кружилась, к тому же проклятый пот опять залил глаза. Но надо было стоять, направив меч на противника, чтобы судьи засчитали победу.

Наконец, ударило било. Игнат, мгновенно ссутулившись, побрёл вон из круга. Платон, прихрамывая на обе ноги и волоча меч за собой, как какие-нибудь грабли, пошёл к себе в шатёр. Сил не было.

Глава 6

Платон открыл глаза и увидел склонившегося над ним волхва. Тот зачем-то ткнул его пальцем в лоб, посмотрел зрачки и молча вышел. Смирнов оделся и последовал за лекарем.

Возле шатра негромко, но увлечённо беседовали Подана и Ришан. Молодой человек время от времени улыбался, кивал головой. Разобрать можно было лишь «якши, апа», да пару раз мелькнуло имя Игната Феоктистова. Говорили не по-русски.

– Как ты себя чувствуешь?

Беляна, кажется, больше не намерена была скрывать связь со Смирновым. Вот и сейчас она подошла, при всех положила ему руки на плечи и нежно заглянула в глаза.

– Отлично. Ничего не болит.

– Домой пойдём?

– Нет, Беляночка, – послышалось сзади. – Не пойдёт твой любый домой. У него ещё дела есть.

– Что за дела, Молчан? – недовольно спросил Платон.

– Ришан Игната на кураж вызвал. Проследить бы надобно.

– Зачем? Ты же сам говорил, что кураж только между двоими.

– Сейчас надо, – отрезал учитель. – До ночи погуляйте, помилуйтесь, а как стемнеет, возвращайся, друже.

Когда Платон нашёл Молчана, стояла кромешная темень. Луна была молодая и неопытная, потому светила слабо.

– Идём, – коротко приказал тот и протянул Киркелин в ножнах.

Двинулись почему-то не к ближайшим холмам, которые казались Платону наиболее удобным местом для драки – и не видно, и ползти, если побьют, недалеко. Вместо этого учитель вёл его явно в сторону шатра Феоктистова.

Проверить, наверное, хочет, пока нет пацана, почему это тот так легко огромным мечом машет, решил Платон.

Как-то незаметно к ним присоединился Пётр. Одет он был явно на брань – в кольчуге, с палицей, только без щита. Стало ясно, что дело одной проверкой не ограничится.

На подходе к шатру к ним присоединилась Подана. Женщина вышла из-за невысокого, Платону по колено, куста. Причём, не поднялась, не вылезла из него. Просто вышла. До того её не было видно, мгновение, и Подана уже тут. Она кивнула Молчану, и группа двинулась дальше.

Вход закрывали двое охранников. Молчан и Пётр синкронно махнули, один мечом, другой палицей, и вход был свободен. Створник решительно шагнул внутрь, Платон двинулся за ним.

Посереди шатра стоял высокий мускулистый воин. Его седые волосы выбивались из-под шлема и лежали на покрытых кольчугой плечах, спутываясь под висками с бородой. В руках он держал тот самый двуручник, которым дрался Игнат.

Вокруг воина расходилось знакомое Платону синее марево.

– Зар-раза франкская! – рыкнул Створник и бегом рванул к колдуну.

Следом зашагал Молчан, на ходу вытаскивая меч. Враг молчал. Пётр без остановки махнул палицей, целясь в голову, но колдун легко отвёл удар. На противоходе он даже умудрился шарахнуть по мечу Молчана так, что тот затряс отбитой рукой.

По шатру стоял звон. Колдун держался на равных с обоими воинами. Он даже успел зацепить длинным клинком Петра по ноге так, что теперь Створник старался меньше двигаться. Платон встал третьим, понимая, что сил обоих мечников может не хватить. Нанёс удар, пытаясь снова выбить двуручник из рук колдуна, но тот полыхнул синим, пахнуло теплом, и Киркелин отлетел, как от резины.

Молчан упал. Левой руки у него не было по самый локоть. Пётр вспотел, старался бить экономнее, но колдун явно побеждал. Он даже не запыхался.

Платон бросил быстрый взгляд в самый тёмный угол шатра и заметил там подозрительное шевеление.

– Держись, – бросил он Створнику и рванул в сторону.

Так и есть. В углу лежало огромное, пара метров в диаметре, чёрное колесо. Возле него крутился старик в высокой шапке.

Платон на ходу полоснул Киркелином, снимая жрецу голову и пихнул его ногой, чтобы тот, падая, не залил алтарь кровью. Затем с хода запрыгнул на камень и, ухватив двумя руками, поднял меч вертикально, лезвием вниз.

Ноги тут же сковало холодом, будто он наступил в ванну с жидким азотом или высунул ступни в открытый космос. Ни шевельнуть, ни даже просто оторвать ступни от того места, где стоит, стало невозможно. Мороз пополз выше, вытягивая силы и не давая шевельнуться. Холодно стало уже в паху. Сердце стучало медленнее, желания пропали. Захотелось лечь прямо тут и уснуть.

– Платон! – раздалось сзади.

Молодой человек заставил себя оглянуться. Пётр зажимал левой рукой рану в правом боку, Молчан извивался на полу, пытаясь подползти к колдуну с мечом в единственной руке.

Платон собрался с духом и с размаха опустил Киркелин, втыкая его в камень почти до рукояти. Колдун за спиной взвыл.

В этот момент Пётр нанёс палицей чудовищной силы апперкот в подбородок противника. Голова того оторвалась и, кувыркаясь, взлетела под самый купол, разбрасывая капли чёрной крови и куски раскрошенной челюсти.

Желание спать пропало. Силы тоже и Смирнов рухнул прямо на алтарь.

Впрочем, алтарём это уже не являлось. Пропала космическая чернота, камень начал сереть по краям, да и вокруг клинка образовалось светлое пятно.

Ноги нещадно кололо, будто отсидел. Причём, по ощущениям, сидел не меньше недели. Кое-как, опираясь руками, Платон пополз к краю. Ноги отказывались работать. Надо было как-то спускаться. Он схватился за меховую накидку, висевшую рядом на вешалке и тут же с грохотом свалился на утоптанный земляной пол.

Ничего себе, аккуратно слез, подумал Платон.

Накидка упала вместе с вешалкой, открыв спрятанную за ней клетку, в которой лежали связанные по рукам и ногам голые люди. Три мужчины и две женщины. Рты у них были заткнуты.

Смирнов оглянулся. В шатре уже было не протолкнуться от конажьих дружинников. Сейчас они стояли и смотрели на клетку, разинув рты. Ни Молчана, ни Петра внутри уже не было.

Снаружи стоял гомон, вовсю горели факелы, было полно народа. Все суетились, у шатра собралось много оружных. Прямо впереди стоял Владигор, а рядом с ним Подана. Она что-то рассказывала коназу, а тот увлечённо слушал. В шаге от них бок о бок тёрлись оба поединщика, Ришан с Игнатом. Левого глаза Половца не было видно вовсе, его скрывал раздувшийся лиловый синяк. У Феоктистова были разбиты губы, а на лбу краснела основательная овальная шишка. Несмотря на недавнюю драку, оба жались друг к дружке, с опаской поглядывая на коназа.

– Где Молчан? – в возбуждении спросил Платон, вовсе игнорируя присутствие Владигора.

– Иди уже домой. Всё с ним хорошо. У волхвов он, – ответил коназ, ничуть не обидевшись.

Неизвестно откуда появилась Беляна. Она схватила Смирнова за локоть и поволокла домой почти силой. Сразу же Платон почувствовал ужасную усталость. Отошло волнение, державшее организм в напряжении весь вечер, жутко захотелось спать. А ещё есть. И помыться. Но лучше всё-таки упасть хоть прямо здесь, и уснуть.

– Может, в шатёр, – устало спросил он любимую.

– Нет, Платоша. Домой. Сейчас Глаша поможет, доведём тебя. Ты обопрись на моё плечо. Мой герой…

Утром Платон так и не смог вспомнить, как они добрались домой. Проснулся он в постели, чистый и переодетый в свежее бельё. Только открыл глаза, как распахнулась дверь и в комнату ворвался Молчан, размахивая обеими абсолютно целыми руками.

– А, проснулся? Молодец. Собирайся. Один бой остался. Ты сегодня противу Петра стоишь.

Внизу все были в сборе. Подана как всегда невозмутимо прихлёбывала чай, Глаша суетилась. Беляна смотрела влюблёнными и весёлыми глазами. Платон тяжело опустился на лавку и убитым голосом сказал:

– Подана, я оберег потерял. Не выстою сегодня без него.

Женщина почему-то широко улыбнулась и скомандовала.

– Глаша, а ну-ка сбегай к окрестному дубу, что поближе, да подбери-ка там самый крупный жёлудь.

– Ну вот зачем ты так? – обиделся Платон.

– А ты думал, где я его в прошлый раз взяла? – со смехом ответила спутница. – Сама и сделала. Ты в себя не верил, а в оберег от Макоши поверил сразу. Потому и сам внимательнее стал, увереннее.

– Так это что? – не понял Смирнов. – Он не настоящий был?

– Ты в себя поверил после того, как тебе жёлудь на шею повесили?

– Конечно!

– Вот это и надобно. Для того и делали.

– Так это не Макошь?

– Ты не понял, что ли? – включился из-за спины Молчан. – Ты поверил, что теперь можешь, потому и смог. Ты и сейчас знаешь, что можешь, раз раньше получалось. Тебе уже не нужен оберег.

Платон молча взял чашку и стал пить чай. Ему было немного обидно, что близкие люди его обманули. И вместе с тем радостно, что он сам, безо всяких оберегов, добился финала в таком важном для него деле. Смог. Он, а не жёлудь. От этой мысли губы его растягивались в улыбке. Но потом он вспомнил, что противостоит сегодня не абы-кто, а сам Пётр Створник, и становилось немного боязно.

Титановый щит, это вам не обвязанная травой деревяшка. А уж с какой силой и скоростью махал он своей палицей…

Может, панцирь надеть, подумал Платон по дороге на ристалище. Нет, только хуже будет. Если что, не смогу даже увернуться. Тут только скорость помочь сможет.

На площадку он вышел первым. Вынул меч из ножен и опустил кончик на дубовый шестигранник. Ноги тряслись, в руках силы не было.

Раздвигая толпу, как ледокол, напротив него вышел Пётр Створник. Как всегда, в облегающей широченные плечи кольчуге, на левой руке щит, размером с Платона, в правой матово поблёскивающая палица. Он встал почти на середине площадки, и вдруг поставил перед собой щит, снял металлический, Смирнов подозревал, что тоже титановый, шлем. Потом, наклонившись, аккуратно положил у ног палицу. Переступил через неё, сделав ещё шаг в сторону противника, с кряхтением сел по-японски на колени и склонил голову.

Над ристалищем стояла оглушительная тишина. Платон слышал даже свой учащённый пульс. Несколько секунд никто не двигался, затем внезапно, как пушечный выстрел, раздался гром аплодисментов. Толпа будто взорвалась. К нему подбегали, что-то кричали, хлопали по плечам и жали руки, а он молча смотрел на своего несостоявшегося противника. Внезапно Пётр поднял голову и с улыбкой подмигнул.

Платон подошёл, протянул руку. Створник с удовольствием её пожал.

– Но почему?

– Нешто не понял? – прогудел тот. – Ты мне в ночь жизнь спас. Должок на мне. Да и не хочу я девицу без суженого оставлять, доброго воя без жены.

Пётр не спеша собрал оружие, и, держа шлем за шнурок, как ведро, пошёл в сторону своего шатра.

Платон долго стоял, раздумывая над поступком чужого в общем-то ему человека. По всему выходило, что настоящий витязь, это не только тот, кто всегда побеждает, а ещё и тот, кто ради справедливости, ради победы добра, может отказаться от своего триумфа.

А ещё он думал о том, какой всё-таки характер у этого настоящего богатыря. И хорошо бы самому стать таким.

– Платоша, милый, тебе к батюшке идти.

Перед ним, утирая слёзы и улыбаясь, стояла любимая.

– А? – оторвался от мыслей Смирнов.

Он оглядел невесту. Беляна оделась по-праздничному, на руки нацепила браслеты, или как их здесь называли, наручи. В ушах болтались замысловато свитые золотые серёжки, волосы были забраны в красивую причёску, открывающую уши.

– Сейчас иду. Какая ты красивая сегодня.

– Неужто только сегодня? – хитро улыбаясь, спросила девушка.

– Нет, не только. Ты…

– А как?

Ну вот, началось, радостно подумал Платон. Добро пожаловать в семейную жизнь.

Беляна, к счастью, отвлеклась от своих заигрываний. Она осмотрела молодого человека и безоговорочно приказала:

– Иди хоть сверху что приличное вздень. К коназу идёшь, не на базар.

– Да, сейчас, – наконец-то двинулся в сторону шатра Платон.

– Не мешкай. Мы тебя наверху ждём.

Она махнула рукой в сторону. Платон посмотрел в указанном направлении и увидел Владигора. Коназ стоял на отдельной площадке и смотрел прямо на него. В усах правителя пряталась довольная улыбка.

Глава 7

Платон осторожно достал из мешка трофейный панцирь. К коназу следует идти при полном параде. Он осмотрел доспех. Немного потускнел, но это не проблема. Чуть протереть тем же мешком, и всё нормально. Чёрный с красным клювом грифон заиграл на блестящем фоне. Может, зря я не доставал такую красоту, подумал Смирнов. Хотя, тот же Ришан с меня живого бы не слез, выпросил.

Он впервые надел панцирь, подтянул в размер кожаные ремешки на боках. Потом зачем-то погладил себя по груди и животу и снова улыбнулся. Беляне понравится.

Коназ с дочерью стояли опрично, на деревянной трибуне, специально сколоченной к празднику. Платон важно вышагивал, стараясь, чтобы висящий на боку меч не слишком громко шлёпал его по бёдрам. На душе было празднично. Сейчас сам коназ Владигор при всём народе передаст ему руку своей дочери.

Но чем ближе подходил он к трибуне, тем сильнее менялось лицо правителя. Сначала на нём было удивление, а теперь оно просто горело гневом. Глаза сузились, рука так крепко схватила за поручень, что того и гляди, сломает. Беляна тоже не выглядела очень довольной. Наоборот, она была чем-то испугана. И чем ближе подходил Платон, тем сильнее был этот испуг. Когда до коназа осталась одна ступенька, девушка вовсе закрыла глаза, лицо её побледнело, губы дрожали.

– Стой! – тихо, но грозно приказал Владигор. – Сам знаешь, на празднике я тебя убить не могу. Но если через час ты отсюда не уберёшься, клянусь всеми богами, я наплюю на вежество и лично оторву тебе голову. Пошёл вон!

Последние слова он почти прокричал.

Платон в недоумении перевёл взгляд на любимую. Та стояла ни жива, ни мертва.

– Беляна, что происходит? Хоть ты объясни.

– Уходи, – еле слышно ответила та. – Я не желаю тебя больше видеть. Исчезни из моей жизни!

На площади стояла гробовая тишина. Шаркая, как старый дед, Платон спустился с трибуны и, ничего не понимая, поплёлся в город. Люди перед ним отворачивались.

– Глаша, там чугунок, ну ты знаешь. Ты вот что, передай его Беляне. В смысле, Мирославе.

– Да что же ты, батюшка! Не уходи. Глядишь, опомнится коназ-то. Чай, не зверь.

– Нет, не уговаривай. И так времени не осталось. Всё. С чем пришёл, с тем и уйду.

– Я с тобой!

– Глаша, милая, а дом я на кого оставлю? Да и чугунок передать надо.

– Пусть идёт, младен. Я передам, – в дверях стояла Подана.

– А, делайте что хотите! Всё. Меня нет. Передайте Беляне…, впрочем, ничего не говорите. Ей, похоже, теперь от меня ничего не надо.

– И куда мы поедем?

По лицу Глаши было видно, что ей совершенно всё равно, и спросила она только для порядка.

– Куда глаза глядят. Меня в этом мире ничего больше не держит.

– Так знамо дело, куда. Это и я тебе скажу. Ты же, младен, в хором-то так и не заглянул. А зря. Тогда и сам бы знал, что дорога твоя теперь в Москву. Которая Казань. Ищи там жрицу Мары. Её так и звать – Мария. Ежели жива, вернёт тебя домой.

– Сюда?

– Зачем тебе сюда? Домой, в твой мир.

– А… ну да, ну да. Тогда, конечно, в Москву.

Владигор не находил себе места. Так его обмануть! Вот ведь жук! Втёрся в доверие. Дочке голову задурил. Думал, никто не знает про панцирь с грифоном. Эх, четверть часа ещё. Хотя… или он не правитель?

– Бравлин, зайди. Я же знаю, что ты за дверью слушаешь.

– Ну слушаю, – прогудел друг. – Чего звал?

– Бери два десятка. Езжай-ка к дому этого татя и…

– Ты с глузду двинулся? Сам же ему час дал. Что люди скажут?

– Да плевать. Упустим же. Потом опять лови его.

– А вот тут ты не беспокойся. Трое моих ребят уже в сёдлах. Только и ждут, когда этот гад из города уедет.

Дверь открылась, в горницу вошла бледная заплаканная Мирослава. Следом, опустив голову, шагал Молчан.

– Что же ты, Молчан? – укоризненно спросил Владигор. – Почти год он тебя за нос водил, а ты так и не понял.

– Не он это, – угрюмо ответил десятник.

– А кто? – коназ почти кричал. – Появился ниоткуда, да ещё и как раз, когда Карагоз пропал. Кто таков – никто не знает. Плетёт какую-то ерунду. Ты можешь поверить, что человек между мирами, как между горницами путешествует?

– Когда я начал его учить, Платон в мечном бое дурак дураком был. Так не прикидываются. И Беляну он любит по-настоящему.

– Так, может, и любит. Потому и прикинулся честным человеком. А золото разбойничье? А панцирь? Что скажешь?

– Только то, что он мне говорил. Да ещё Беляна, вон, видела, как он воров положил.

– Так, небось, для того и положил, чтобы не выдали его!

– Не знаю, коназ. Ты здесь голова, тебе и решать. Но моё мнение – не Карагоз это.

– Ох, неопытный ты. Поживи с моё, да потеряй любовь всей жизни. Тогда и умнее будешь.

– А может, Владигор, ты потому и хочешь, чтобы Платон Карагозом оказался? Чтобы за жену отомстить?

– Вон!!!! – вскричал коназ. – Проваливай, чтобы я тебя не видел!

На крыльце дома одиноко сидела Подана. Беляна и сама не заметила, как ноги принесли её к тому самому дому.

– Вот и славно, что сама пришла, – без приветствия окликнула её женщина. – Не придётся мне, старой, к коназу под горячую руку идти. Вот, возьми. Это он тебе оставил.

Подана пошарила руками за дверным проёмом и с видимым трудом достала холщовую сумку с длинной ручкой. Беляна подошла и без единой мысли в голове взяла подарок. Сумка оказалась тяжеленной, будто была набита камнями.

– Что там, Подана?

– Вот дома и глянешь. А мне пора. А то ведь заблудится он без меня, не доедет до Москвы.

Пока Беляна прилаживала сумку на плечо так, чтобы можно было хоть как-то нести, женщины уже не было. Девушка ещё раз огляделась, потом, с трудом волоча ношу, заглянула в открытую дверь. Никого. Она печально вздохнула и поплелась домой.

В горнице было тоскливо и одиноко. Солнечный зайчик на кровати, казалось, светит в глаза с укоризной. Тряпочный мишка, совсем забытый за это время, тоже смотрел недовольно. Беляна с трудом перевалила сумку через порог и со вздохом отпустила ручку. Последние метры она тащила свою ношу волоком. Девушка уселась прямо на пол, развязала кожаные тесёмки и открыла клапан.

В сумке стоял хорошо знакомый чугунок, до верху заполненный золотыми украшениями.

– Что же это? – почти беззвучно прошептала девушка. – И не взял ничего.

Она вскочил на ноги, долго смотрела на содержимое сумки, тяжело дыша. Потом упала на кровать и заплакала.

Двое дружинных на воротах даже отошли в сторону, не желая разговаривать с опальным чемпионом. Платон поправил притороченный к седлу мешок, Глаша обхватила его за плечи и прижалась плотнее.

– И чего ты дома не осталась? – спросил молодой человек.

– Ты не думай, батюшка, – скороговоркой ответила девушка. – Я тебе в тягость ни за что не стану. Я и готовить буду, и одежду чинить. И за конём. Конь-то он ведь сам знаешь, как. Его и корми, и пои, и чисти. Да выгуливать, ежели где останемся, убирать. Я, батюшка, всё могу.

– Да ты-то можешь. А я? Я что тебе, рабовладелец какой? Стыдно. Лучше бы дома осталась.

– Не лучше, – тихо сказала Глаша. – Не было бы мне жизни в Калаче. Коназ на тебя за что-то осерчал, да тебя-то и нет. Вот люди на мне и отрывались бы. Я уж лучше с тобой.

– Да куда со мной? Ты что теперь, всю жизнь меня обслуживать собираешься? Да ещё коня. А если меня и правда домой, в мой мир, отправят? Ты-то куда денешься?

– А так и я тоже могу.

– С ума сошла? У тебя там ни документов, ни родни, ни образования. Нет уж.

– Ну… – девушка задумалась.

Она доверчиво положила голову на плечо Платону, пару раз шмыгнула носом. Потом встряхнула косой и предложила:

– Тогда я с тобой хоть бы и до Москвы. Там домов, чай, много. Авось, кому и нужна будет дворовая девка. До Москвы не изгонишь? Я готовить буду. Опять же, коня…

– Дался тебе этот конь! Пешком пойдём. Я по дороге идти не хочу. Неохота никого видеть. И так настроение отвратное, а тут ещё люди.

– Так с конём через лес, батюшка. Это ж какое мучение для животинки. Буреломы всякие, норы да ветки висючие.

Стена Калача как раз скрылась из вида. Платон задумался. А куда действительно девать коня? Ехать по дороге он совершенно не хотел. Видно же, как бедняга мучится под весом двоих людей, да ещё и со скарбом. Опять же, тракт. Ладно бы, мелкая дорога, просёлочная. Там и прохожих нет, можно поразмыслить о причинах такой редкой перемены отношения к нему со стороны Беляны и её отца. А на тракте люди…

С этими мыслями подъехали к большому двухэтажному дому с потемневшей деревянной вывеской. На дощатом щите был нарисован мощный битюг, запряжённый в нагруженную телегу. Текста не было.

Перед воротами стояли как раз две такие телеги.

– Это гостиница что ли?

– Ага, батюшка. Постоялый двор.

– А что ж его рядом с городом-то построили? Калач вон, в получасе.

– Так ворота ведь на ночь запирают. Не положено. Вот те, кто не успевают, здесь до утра и ждут.

Хозяин был маленький, полный мужчина с обширной плешью во всю голову. Только над ушами торчали в разные стороны длинные седые волосы. Платону он напомнил Джуззеппе из фильма про Буратино.

Трактирщик не спеша обошёл вокруг коня, тщательно пощупал живот, огладил шею, раздвинул пальцами мясистые лошадиные губы и, приблизив лицо к самой морде, осмотрел зубы.

– Ну что, молодой человек, – удовлетворённо сказал он. – Жеребец добрый. Я дам за него целковую гривну.

Платон так и не удосужился за всё время узнать стоимость коней на рынке, но был уверен, что цену трактирщик предложил маленькую. Уж больно довольное у него было лицо.

– Что ж гривну-то? Чего так мало?

– Ну, знаете ли… – самодовольно ответил покупатель. – Я же не спрашиваю, как зовут этого красавца. Да вы, думаю, и не знаете.

Он рукой остановил пытавшегося возразить Платона и продолжил.

– Опять же, вы, уверен, совершенно не в курсе, какое это накладное дело – содержать лошадей. Это, знаете ли, вам не табуретка – сел и поскакал. Их надо кормить, поить, убирать за ними. А что стоит одно лишь помещение? Не в коровнике же его держать.

Трактирщик с видимым удовольствием намотал на руку узду. Конь ему явно понравился.

– Опять же, где гарантия, что завтра ко мне не придут и не потребуют вернуть ворованного коня? Знаю, знаю, – он замахал свободной рукой. – Вы будете говорить, что жеребец достался вам в наследство от покойной бабушки. Но почему, скажите, я должен вам верить? Так что или гривна, или ничего.

Платон зло посмотрел на самодовольное лицо трактирщика и с удовольствием сорвал с его руки узду.

– Лучше ничего, – недовольно сказал он.

– Ну ладно, ладно. Я вижу вашу привязанность к этому замечательному животному. Поэтому даю две гривны.

– Три. Или мы уходим.

– Ой, вы явно пришли меня грабить. Три за безымянного непроверенного скакуна вам не дадут даже на новгородском рынке, величайшем в мире. Так что или две, или я тоже не хочу рисковать.

– А если две гривны и еды? – скромно подала голос Глаша.

Беляна вошла в горницу коназа, пятясь спиной. За собой она волокла большую и явно тяжёлую суму. С грохотом дотащила свою ношу до стола, откинула кожаный клапан, с большим трудом вынула чугунный горшок и поставила прямо на пол. Горшок недовольно звякнул.

– Вот, тятя. Добавь в сокровищницу.

– Что там ещё?

Владигор тяжело поднялся, обошёл стол и наклонился над чугунком. В глаза ему блеснули многочисленные золотые поделки.

– Откуда?

– Платон, когда уехал, передал. А я их видеть не могу. Тятя, может, не тать он? Ну не стал бы разбойник наворованное просто так отдавать!

– Не тать. Тать и есть. И этот горшок тому лишнее доказательство. Захотел отдохнуть, мирной жизнью пожить, вот и решил осесть в моём городе. А как жареным запахло, так всё бросил и дёру.

– Так ведь не бросил. Мне передал.

– Может, унести не смог? – неуверенно возразил коназ. – Что по силам было, взял, остальное тебе.

– Не взял он ничего. Мы с ним вместе это сокровище нашли, вместе дом покупали. А здесь всё, что осталось.

– Ох, доча. Задурил тебе голову твой Платон.

– Любит он меня.

– Может, и любит. А я вот, маму твою люблю. А ты? Любишь ли её?

– Люблю.

Девушка чуть не плакала. Она готова была разорваться на две части. Одна чтобы осталась с отцом, а вторая поехала посмотреть на любимого. Хоть издали. В глубине души Беляна не верила, что Платон и разбойник Карагоз это один и тот же человек. Но отец так перевернул всё его поведение при первой встрече, что кто угодно бы засомневался. Да ещё панцирь этот памятный. Она же сама его видела, хоть и издалека. Да и люди в прирубежье чёрного грифона очень точно описали. А теперь вот, оказывается, самое верное с её точки зрения доказательство, что Платон не тать, разбито в пух и прах.

– Ну, не плачь. Я за ним два десятка послал. Скоро вернут. Тогда и посмотрим, кто он есть.

Тут отворилась дверь и вошёл Бравлин.

– Ушёл, – коротко доложил он.

– Как?

– А я знаю? Мы с ратными аж до Усть-Бобровска доскакали. И сами не встретили, и никто не видел. В ворота не проезжал, на тракте не видали.

– Да что ж ты!.. – вскипел коназ.

– Охолонись, – спокойно ответил старый друг. – Ежели это и в правду тать, услышим о нём вскорости.

– Не тать он! – грозным голосом вставила Беляна. – Неужели вы не видите.

Воины с изумлением уставились на девушку.

– Тут Подана поведала, он в Москву собирался, – раздался из угла спокойный голос.

Все посмотрели туда. В тёмном углу сидел на лавке Молчан. Он был совершенно невозмутим.

Глава 8

Месяцы тренировок не прошли даром. Спал Платон вполуха и потому слышал, как кто-то, шурша, прокрался от кустов до их с Глашей лагеря.

Они остановились в лесу, недалеко от пустынной, незаезженной дороги, что вела к безымянному селу. Так было даже ближе, опять же, меньше прохожих, а значит, меньше общения. Глаша его не сильно доставала разговором, видимо, поняла, какие кошки у него на душе скребут. А когда остановились, и Платон развёл костёр, молча накрошила в котелок взятых в трактире припасов, и приготовила ужин.

Правда, спать порывалась с ним. Смирнов сначала сопротивлялся, но у девушки было такое умоляющее лицо, что он всё-таки пустил её под одеяло. Но предупредил, что будут они только спать.

– Ты, батюшка, не думай, – зашептала в самое ухо девушка, когда они улеглись.

От глашиного голоса по коже пошли мурашки. Всё-таки в красивая молодая девушка под одним одеялом, это серьёзное искушение для двадцатипятилетнего молодого человека.

Он обнял доверчиво прижавшуюся девушку, и сразу же перед глазами встала Беляна. Она укоризненно махала пальцем и цокала языком. Платон разжал руки и откатился на спину.

– Нет, не могу, – скорее себе, чем Глаше, сказал он.

– Да нешто я, батюшка, не понимаю? – шепнула на ухо та. – Любишь ты конежну. Да и она тебя. Ты спи, родимый, спи. И я спать буду.

Так и уснули. И вот теперь кто-то пробрался в их лагерь и рылся в вещах. Платон достал из-под постеленного на землю плаща нож, приподнялся, и как можно тише подобрался к затухшему костру. Угли были ещё красными. Много света не давали, но скрюченный силуэт различался хорошо. Смирнов подполз к вору и беззвучно приставил кончик ножа к его боку. Тот испуганно икнул.

– Ну-ка, подбрось веток в костёр, – потребовал Платон.

Незваный гость безропотно повиновался. Даже тщательно раздул пламя, так, что теперь его было отлично видно.

Воришкой оказался очень молодой человек, почти мальчик. Одет он был в самую неподходящую для прогулок по лесу одежду – длинную чёрную то ли рясу, то ли плащ. Головного убора не было, и длинные рыжие волосы блестели в свете костра.

– Вор, значит, – сказал Платон просто, чтобы начать диалог.

– Нет! Не вор я! – вполголоса крикнул задержанный.

– Да ну? Тогда, может, это я тебя попросил в вещах порыться? Что искал-то?

– Хлеб, – после короткой паузы признался воришка.

– Что?

– Есть хочется. Я бы ничего ценного и не взял, клянусь.  Ну, может, штаны ещё. И всё. Правда.

– Штаны? – Платона пробрал смех. – Это что за порточный воришка такой? Ну-ка рассказывай.

– Дядь, дай пожевать чего, – умильно попросил тот. – Третий день не жрамши.

– Ты сиди, батюшка, – раздался голос Глаши с постели. – Я, чай, провиант наш лучше знаю. Сейчас накормлю мальчишку.

Девушка молнией шмыгнула к мешку, отрезала кусок хлеба, сала, луковицу, и подала всё это ночному гостю. Сама села рядом с Платоном и по-хозяйски обняла его за плечи. Смирнов почему-то почувствовал себя гораздо увереннее.

– Ты ешь и рассказывай, – приказал он и для наглядности нарисовал ладонью в воздухе круг.

Мальчишка начал свой рассказ не раньше, чем умял половину предложенной пищи. Никогда ещё Платон не видел, чтобы кто-то с таким удовольствием грыз лук. Но только когда хлеб начал подходить к концу, гость смог сосредоточиться на разговоре. Правда, то и дело отвлекался, с сожалением рассматривая еду, которой, увы, с каждым укусом оставалось всё меньше.

Звали его Демид, Иванов сын и куда податься, он совершенно не знал. Дело в том, что три дня назад волхв выгнал его из учеников.

– Я только пошутить хотел, а он… – невнятно объяснял Демид.

По его лицу лились слёзы. То ли от лука, то ли от обиды.

– Понимаешь, дядя, я первый заговор изучил. Ну, и решил проверить.

– Что за заговор? – переспросил Платон.

Суть работы волхвов он понимал очень приблизительно. Единственные, каких видел, лечили бойцов после схваток. Самому даже пришлось воспользоваться. Но вот как там что делается, так и не понял.

– Так на заморозку же, – с удовольствием объяснил ученик. – Ты, дядя, поди, и не знаешь, что вода из малюсеньких частичек состоит. И частички эти всегда двигаются. Если вода холодная, они еле ходят, как деды старые. А если горячая, то бегают, будто им кто под хвост дёгтя мазнул.

– Ну да. Молекулы. Это я ещё в школе проходил. Броуновское движение. Чем выше температура, тем быстрее движение молекул.

– Ну, про пинтературу твою я не скажу, а так да. Ты, дядя, оказывается, образованный. Читаешь, небось, как сказки сказываешь. Тогда чего тебе и объяснять-то? И сам всё знаешь.

Мальчишка угрюмо засунул в рот последний кусок луковицы. Хлеб с салом к тому времени благополучно закончились. Из глаз его снова потекли слёзы, но он продолжал мужественно жевать.

– Ну уж нет, рассказывай. Ты же мне не про жидкости говорил, а про шутку.

– Да что там… – начал Демид, но чем дальше он говорил, тем большее воодушевление было на его лице.

– В общем, научился я уговаривать частички не спешить. Это мой учитель мне самым первым объяснил. Мы с ним ещё никакие заговоры не проходили, а тут он взял, да и рассказал. А мне же интересно. Ну, я и того. Взвар ему заморозил.

– Ну и что? Неужели за это выгнали?

– Ну, так, дядя, дело в том, когда его заморозить. Он же его как раз пил. Вот губы-то и примёрзли.

Мальчишка не выдержал и рассмеялся. Платон представил себе волхва с висящей на губах глиняной чашкой и подхватил. За его плечом чуть слышно хихикала Глаша.

– Я, дядя… ой, – Демид даже схватился за живот, не договорив. – Я, дядя, быстро их уговаривать научился. Два слова и всё, лёд. Вот он и не успел даже чару ото рта убрать.

– Ну да, – согласился Платон. – За такое и я бы выгнал. А что домой не идёшь?

– Некуда, – мальчишка мгновенно погрустнел. – Нет у меня дома, дядя.

Глаша неслышно отлипла от плеча Платона, нырнула в мешок и сделала горе-ученику ещё один бутерброд. Теперь тот ел гораздо спокойнее.

Как оказалось, родителей Демида не стало много лет назад. Община взяла его на содержание. А когда мальчику исполнилось тринадцать, собрали нужную сумму и отправили сироту к волхву, учиться врачеванию.

– И теперь мне в Дышлово ходу нет, – развёл руками Демид. – Ещё и деньги вернуть потребуют.

– Если хочешь, пойдём с нами, – предложил Платон.

– Да, а чего не пойти-то? Мне, дядя, всё одно, куда. Ни дома, ни родни. Перекати поле.

О том, что пригласить бывшего ученика волхва в компанию было не самой лучшей идеей, Смирнов стал догадываться уже на следующий день. Демид Иваныч оказался ленивым и некомпанейским. На просьбу помочь разбить лагерь или собрать дров, он обычно отвечал:

– Чего это я-то? Я что, напрашивался с вами? Сами вон потащили. И так все ноги сбил, за вашей парочкой поспешаючи. А теперь ещё и прислуживай вам, как раб какой.

Кстати, за столом он себя рабом вовсе не считал. Наоборот, ел так, будто сидит здесь один. Лопал, короче говоря, в два горла.

Глаша первый день жалела «несчастного сиротинушку», подкладывала ему вкусные кусочки, приговаривала, что, мол, нет у ребёнка родни, некому его пожалеть, поухаживать. Но потом, увидев, как наглеет раз от раза их внезапный попутчик, даже она перестала обращать на мальчишку внимание.

На третий день вышли к селу и удивились. Все дома стояли пустыми, нигде не лаяли собаки, не мычали коровы. Все двери оказались заколочены, окна закрыты ставнями. Стало ясно, что жители из села ушли. Причём, собрались основательно, забрали скарб, живность. Почему – непонятно.

Тут же и произошло то эпохальное событие, которое изменило отношение Демида к попутчикам. На него напал кабан.

Они выбежали прямо на сельскую улицу. Двое. Здоровенный клыкач, буро-коричневый, покрытый чёрными полосами, с огромными, почти в локоть, бивнями под пятаком. Хотя, какой там пятак? По размеру, так не меньше, чем полновесный рубль. Следом бежал мелкий подсвинок, ещё кое-где покрытый детскими пятнами и без клыков. Не иначе, самец учил детёныша охотничьему ремеслу.

И надо же так оказаться, что Демид в этот момент был на улице один. Он как-то незаметно отдалился от попутчиков, двигался то чуть сзади, то сбоку. Вот и в этот раз Платон и Глаша отошли проверять, не открыта ли дверь в сарай во дворе, когда из проулка на дорогу выбежали кабаны.

И увидели Демида. Клыкач достигал ему почти до груди, огромный, матёрый кабанище. Опыта, видимо, тоже было не занимать, потому и понял, что одинокий невооружённый человек скорее не противник, а добыча.

Платон как раз дёрнул за ручку двери, когда со стороны улицы раздался дикий визг.

– Что это? – машинально спросил он у Глаши.

Та лишь пожала нагруженными обоими мешками плечами. Мешки были не маленькими. Один она несла ещё с Калача, второй только что передал ей Смирнов, чтобы освободить руки.

Визг повторился. Платон порылся в вещах, достал меч и, стараясь прикрыться со стороны возможной атаки в тени забора, двинулся на голос. Он так и не смог определить, что за зверь издаёт подобные звуки.

Через минуту всё стало ясно. В двух шагах от забора росла высокая груша, вокруг которой, то и дело взрывая землю пятаком, бегал здоровенный секач. А визжал висящий на дереве вверх ногами Демид. Он застрял в развилке ветвей, причём, голова смотрела вниз, а ноги болтались, задранные в небо.  Прямо под головой сидел, как верный пёс, подсвинок. Видимо, ждал, когда плод созреет и упадёт.

Платон с трудом сдерживал смех. Уж больно комичная сложилась ситуация. Болтающий ногами мальчика в двух метрах над землёй. Огромный как медведь кабан, нарезающий круги как вокруг новогодней ёлки, и подсвинок, который в абсолютно собачьей позе сидел под Демидом и только что хвостом не вилял.

Мальчишка заметил Смирнова первым.

– Помоги, дядя! – не попросил, а почти приказал он.

Платон спрятался за забором, чтобы кабаны не видели, и спокойным голосом спросил:

– А зачем? Я что, упрашивал тебя на это дерево лезть? И так от тебя терпим, жрёшь от пуза, работать не хочешь, хамишь. Так ещё и спасай тебя. Вот ещё.

В общем, ответил словами самого Демида. Но, почему-то мальчишку эти аргументы не убедили. Вообще, яснее всех на ответ Платона отреагировал кабан. Он остановился, внимательно посмотрел на забор и пару раз отчётливо хрюкнул.

– Вот и кабан тоже против, – не удержался от хохмы Смирнов.

Демид ещё раз взвизгнул, отдышался, и сказал теперь уже другим тоном.

– Дядечка Платон, прошу тебя, ну спаси. Я больше не буду, обещаю. Слушаться буду, как отца родного, жизнью клянусь.

– Жизнью? – задумчиво переспросил Платон. – Это что же значит?

– А то и значит, что ежели обману тебя, то можешь меня хоть убить, а хоть вообще колдунам в рабство продать, вот.

– Ох, Демид. Не удержишься…

– Удержусь. Только помоги.

Похоже, кабан ждал именно этих слов, потому что неожиданно ловко подпрыгнул и схватил мальчишку за свисающую через голову длинную полу.

Визг раздался снова. Платон не стал дальше ждать, одним прыжком выскочил на улицу и с маха снёс секачу голову. Меч не подвёл. Подсвинок, видя такую перемену диспозиции, не стал навязывать своё общество, и, громко возмущаясь, чесанул вдоль по дороге.

Демид рухнул прямо на тушу кабана, при этом умудрился запутаться в собственной рясе. Когда он поднялся и снял подол с головы, Платон увидел красное, как осенний кленовый лист, смущённое лицо.

– Спасибо, – буркнул мальчишка.

Следовало сразу установить рамки дозволенного, поэтому Платон грубо переспросил:

– Чего? Не слышу. Или снова хамишь?

– Нет, что ты, дядя Платон.  Наоборот, спасибо говорю.

– Ну вот и славно, – вмешался из-за спины голос Глаши. – А я там сарай открыла. А в нём мёд. Хотите медку, мужчины?

Глава 9

Демид брёл, не поднимая головы. Теперь мальчик безропотно нёс мешок, который до того тащила Глаша. Внезапно Платон остановился, и бывший ученик чуть не врезался в его спину.

– Там свет горит, – сказал Смирнов.

Солнце садилось, и на просёлке как-то незаметно стемнело. Путешественники даже не обратили внимания, как прошагали до самого вечера, совсем забыв про то, что надо организовать лагерь. Так что дом у дороги с горящими окнами оказался как нельзя кстати.

– Похоже на трактир, – ответил сам себе Платон.

– Зайдём? – мальчишка поднял глаза и в тусклом свете заходящего солнца стало видно его красное, усталое лицо.

– Умаялся? – сочувственно поинтересовалась Глаша.

Демид кивнул.

– Что, батюшка, дальше пойдём или пожалеем мальца?

Платон не раздумывая указал свободной рукой на горящие окна.

– Там переночуем.

В зале никого не было. Четыре стола вдоль стены выглядели очень тоскливо. Хозяин, немолодой, полный, но очень подвижный мужчина, выкатился из-за стойки и почти бегом подошёл к вошедшим.

– Заходите, гости дорогие. Вы на постой или только отужинать? Места на всех достанет.

Платон тяжело опустил мешок на пол, потёр отдавленное лямками плечо и спросил:

– Почём постой-то?

– Да недорого, – хозяин был сама любезность. – По пятачку с души возьму, по-божески.

Глаша тихо ахнула.

– Что? – шёпотом спросил Платон.

– Дорого, – чуть слышно протянула девушка. – В Калаче, чай, за пятак и камору и завтрак дают.

– Что же так дорого, хозяин? – озвучил шёпот девушки Платон.

– Да разве ж это дорого? – Глаза трактирщика так и лучились улыбкой. – А то, не гоже, так поди, небось, прогуляйся до соседей. Может, там дешевле.

– Так соседи твои где, в версте, не меньше?

– В двух, родимый. И то, нет там никого, село пустое стоит. Так что я один, как перст. И за провиантом, и на прачку, всё семь вёрст шагать. Потому и цены немалые. Ну так что? Горничку готовить али дальше двинете?

– Готовь, – махнул рукой Платон. – А кормишь чем?

– Ежели поскорее, то рыбка есть жареная. А ежели подождёшь, то и бараний бок поспеет.

Платон достал из мешка завёрнутую в тряпицу кабанью ногу, положил на ближайший пустой стол и аккуратно развернул. Хозяин придвинулся ближе, понюхал, даже поковырял мясо пальцем.

– На ужин её желаете? – спросил он.

– Если можно. А то хозяин этой ноги чуть мальчишку нашего не съел.

– Ну тогда поделом ему, – сказал трактирщик, взял окорок и понёс на кухню.

В этот момент дверь открылась, и в зал ввалился пыльный, усталый мужчина в сером плаще. Он был высок, бородат, широкоплеч, и оставлял впечатление грозного воина.

– Хозяин! – крикнул путник, едва войдя. – Вина, мяса и постель.

Трактирщик обернулся на полдороге, бросил короткий оценивающий взгляд на вошедшего и ответил:

– Сию минуту. Вы пока присаживайтесь.

– Вот! Вон её и приготовь, – мужчина указал на окорок.

– Увольте, – как мог с ношей развёл руки хозяин. – Это их гостинец, так что им его и отведать.

Вошедший, казалось, только сейчас увидел стоящую возле стола троицу. Он повёл плечами, стараясь развести их пошире, при этом внимательно смотрел в глаза Платону. Видимо, сделав для себя вывод, подошёл и протянул молодому человеку руку.

– Шатун. Прозвище моё такое. А как по сказке, вам знать незачем. Чай, не родня. Ты, паря, кто? Никак дружинный?

– Платон. Путешественник я. В Москву вот, шагаем.

– В Москву-у… – протянул Шатун. – А я из неё, родимой. В Тобол. А что, Платон, не отужинать ли нам за одним столом? Твоё мясо, моё вино.

Смирнов оглядел своих спутников. Глаша, как всегда, стояла тихонько, стараясь не лезть лишний раз на глаза. Взгляд Демида горел предвкушением ужина, но похоже, больше мальчишке не терпелось услышать историю Шатуна. Да и что говорить, внешность у мужчины была колоритная. Обветренное, явно непривыкшее к кремам и неге лицо. Седые виски торчали из-под войлочной шапки, навроде тех, с какими в мире Платона ходили в баню. Коричневый кафтан, а сверху настолько запылённый плащ, что невозможно было определить его цвет. Сразу понятно – жизнь человека помотала. Более того, ему это нравилось, и ничего иного Шатун не желал.

– Милости прошу, – ответил Смирнов. – Мы только заселимся.

– Вы что, жить здесь собрались? – и так худое лицо мужчины вытянулось ещё сильнее.

– На ночь!

Платон проклинал свои привычки, из-за которых то и дело вворачивал непривычные в этом мире слова.

Комнату им определили одну, с одной деревянной широкой кроватью и двумя лавками вдоль стен. Каждая лавка сама по себе была неплохим спальным местом – не уже полки в плацкартном вагоне. Демид за минуту застелил одну из них. А что там стелить? Перина на ней и лежала, только расправить.

В углу висел умывальник, под ним таз. Воды в этом сооружении не было. Мальчишка ткнул рукой в носик, вопросительно посмотрел на остальных, потом вздохнул, пожал плечами, снял олейник с крючка и пошёл за водой.

Когда спустились, на столе уже исходила паром кабанья нога, стояла огромная чаша с пшённой кашей, хлеб, два кувшина вина и четыре тарелки. Шатун, уже без плаща, нетерпеливо двигал посуду.

Первое время все ели молча. Потом Платон отодвинулся от стола, шумно вздохнул, и осмотрел остальных.

Глаша ела кашу. На краю тарелки лежала одинокая подгоревшая шкурка. Девушка явно скромничала. Демид тоже наелся. Он раздобыл где-то щепочку и теперь ковырялся в зубах.

Шатун шумно допил очередную кружку, со стуком определил её на стол и обвёл общество весёлым взглядом. Остановился на Демиде, подмигнул, и без всякого вступления начал.

– Что, малец, небось, думаешь, кто же я такой? На охотника не похож, на земледельца тоже. Да и не из господ.

Никакой реакции на эти слова не последовало, но, похоже, рассказчику она была и не нужна. Он снова обвёл стол полным гордости взглядом и торжественно заявил:

– Я драконобой.

– Кто? – переспросил Платон.

Про ковбоев он знал. Это те, кто коров пасёт. Но драконобой…

– Ну, охотник на драконов, – немного разочарованно пояснил Шатун.

– А много ты драконов пришиб, дядя? – весело поинтересовался Демид.

– Семерых, – Шатун сказал это так, что ни у кого не возникло сомнений в правдивости его слов. – Сюда вот за восьмым пришёл, да, видать, поздно. Лет на сто замешкался.

Охотник рассказывал всё это, обращаясь к мальчишке. Видимо, понимал, что он самый благодарный слушатель. И вопросы задаст в нужном количестве, и восхитится где надо. Так и оказалось.

– Как так? Почему поздно? – спросил ученик. Глаза его горели.

– Заматерел змей. Огнём пыхать начал. А тут уже не моя работа, а жрецов Перуновых.

– Ты видел?

– А то! – рассказчик приосанился. – Как вот тебя сейчас. Как есть вчера утром.

– И какой он, дракон?

Рассказчик неторопливо налил себе из кувшина, шумно выпил. Потом довольным взглядом оглядел аудиторию. Платон краем глаза заметил, как к соседнему столику присели трактирщик и женщина в переднике. Похоже, жена. Они тихонько подошли, стараясь не шуметь, выдвинули лавку и синхронно опустились на неё. Трактирщица тут же достала что-то из кармана передника и сунула в рот. Ну только попкорна не хватает, подумал Смирнов.

Шатун ещё немного помолчал и обратился на этот раз не к мальчишке.

– Драконы, они древний народ, – сказал он, глядя на Платона. – Пришли в мир ещё когда не то, что людей, а и солнца-то не было. Потому и зовутся так, что кон свой до самого Ярилы-Ра начали. Сейчас, какие живы, ютятся в пещерах поглубже, потемнее да похолоднее. Чужие они на земле, хоть и летать могут. И живут вовсе не теплом солнышка, как мы, а своим, нутряным огнём. Злым и жестоким.

– А я слышала, что они умные. Прямо как люди, – подала голос Глаша.

– Умные, это да, – тут же переключился на девушку рассказчик. – Но не как люди. Скорее, как крысы. Человек, он ведь для чего живёт?

– Для радости? – осторожно спросил Демид.

Похоже было, что эту фразу он от кого-то слышал и сейчас решил блеснуть эрудицией.

– Эх, малый! – улыбнулся щербатым ртом Шатун. – Это пока ты молод, на радости тянет. А жизнь надо прожить так, чтобы о тебе хорошо вспоминали. Если помнят тебя добром пусть даже двое, считай, не зря ты небо коптил. А если многие… тут как есть на высший круг уйдёшь.

За столом воцарилось молчание. Платон думал о местной философии. Сколько вариантов смысла жизни он слышал, но этот оказался простым и почему-то близким по духу.

– А у змеев, у них всё не так. – продолжал между тем драконобой. – Для них, чем больше людей они на тот свет отправили, тем лучше. Потому как души убитых драконами, они больше не возрождаются. И освободить их можно, если только этого самого змея убить. Для того и выползают змеи из нор своих, чтобы души людские губить. Без того у них яйца не вызревают.

– А что ж ты, дядя, этого-то гада не прикончил? – задорно спросил Демид.

Казалось, Шатун сейчас вскочит и надерёт мальцу уши. Но, обошлось. Охотник лишь налил себе ещё, зло глянул на мальчишку, выпил, и продолжил.

– А то и не прикончил. Говорю же, опоздал. Они где-то на пятой сотне лет начинают огнём пыхать. И тогда уже обычным путём его никак не одолеть. Он и сеть сожжёт, хоть ты её из проволоки плети. И колья ломает на раз. А попробуешь отравить, тоже не выйдет. Глотки от огня лужёные, яд для них как нам лебеда, горько, но не смертельно.

Позже, лёжа в постели с сопящей подмышкой Глашей, Платон всё пытался представить себе летающего огнедышащего змея. В детстве, в сказках, это выходило как-то, само собой. А вот сейчас знание законов физики не позволяло зверушке в его воображении взлететь. Опять же, огонь. Из чего же должно быть горло у подобной твари? Из огнеупорного кирпича?

Утром вышли затемно, чуть начало вставать солнце. Решили по дороге не ходить. Через лес, как сказал трактирщик, до Медведицка на двадцать четыре версты ближе. Он с важностью нарисовал на листе бумаги приметные ориентиры и даже дал путникам полный мешок снеди. Правда, половину продуктов составлял остаток кабаньей ноги.

С пути они всё-таки сбились, потому что приметной горки так и не встретили. Вместо неё вышли на странный посёлок. Прямо в лесу, на свежевырубленной поляне стояло два десятка маленьких неказистых домиков. Возле каждого – крохотный огородик, а прямо под деревьями пыталась прокормиться скудной лесной травой скотина. Пяток коров и пара десятков коз.

Навстречу путникам выбежала стайка мальчишек. Они странно, молча сопровождали троицу до самой середины посёлка. Там, под огромным дубом, стоял, скрестив на груди руки, седобородый старец. Впрочем, вполне крепкий и опрятный на вид.

– Здравия вам, гости, – осторожно сказал он.

– И тебе не хворать, дедушка, – ответил за всех Платон. – А мы с пути сбились. Шли в Медведицк, нам трактирщик вехи нарисовал, да вот, заплутали. А здесь что за селение?

– Да какое селение? – удручённо махнул рукой старик. – Али не видишь? Деревня, как есть. В деревах прячемся, аки звери дикие.

– А называется-то, как? – не сдавался Платон.

– Да что ж тут называть? Али не видишь? И домов нет, избы одни. Мы из села Наважино были. Я староста тамошний, Анфим. Ушли вот в лес, беду избыть. Да, видать, надолго здесь застряли.

– А что за беда, дедушка? – спросила Глаша.

– Вот девки пошли невежливые, – попрекнул почему-то Платона староста. – Лезут в мужской разговор, али не видишь?

Платон только развёл руками, сам, мол удивляюсь.

– Простите, – пискнула виновница и спряталась за спину Смирнова.

– Беда страшная, – продолжал старик, будто ничего и не случилось. – Дракон…

– А мы встретили вчера драконобоя, – ворвался в разговор Демид.

Платон тут же дёрнул мальчишку за рукав, оттаскивая подальше. Не хватало ещё, чтобы староста совсем на них обиделся. Но тот, видимо, смирился с нравами молодёжи, потому что ответил:

– Шатун-то? Был он. Крутился тут, да не справился, али не видишь? Да и где ему. Он же охотник, а не волхв какой. А змей старый, огнючий. Два дома у нас в селе прямо вместе с семьями спалил. Потому мы в лес и ушли.

Глава 10

Покидали гостеприимную деревню с сожалением. Люди в лесу, похоже, соскучились без общения. Село стояло на дороге, что, хоть и не тракт, но проезжая. Потому и странников встречалось в изобилии. А в лесу… не с медведями же общаться. Так что путников отпускать не хотели. А когда всё-таки смирились с тем, что троица должна идти дальше, надавали гору домашней снеди в дорогу. Половину даже пришлось оставить.

– Не забижайте обчество, – ворчал Анфим. – Возьмите всё, али не видите, люди от души дают.

– Дедушка, мы же всё не унесём, – отговаривался Платон. – Да и вас пустыми оставим. В лесу же ни поля, ни огорода нет.

– Ништо. Авось поснедаете в пути. До Медведицка-то, чай, крюк не близкий.

Так и ушли с двойственным чувством. То ли обидели жителей, то ли наоборот, выручили.

Привал устроили перед закатом, когда только-только начало темнеть. Развели под горкой, на берегу неширокого ручья костёр, Глаша сварила немудрёный суп. Демид без возражений собирал дрова, рубил их, таскал воду. В общем, перевоспитывался изо всех сил.

За ужином мальчишка неожиданно для всех разоткровенничался. Рассказывал, как похож Анфим на старосту из его детства. Жаловался, что стосковался по оседлой жизни и мельком отметил, как разглядывали его местные девчонки.

– А что же ты не остался? – спросил Платон. – Мы то тебе не родня, да и идёшь ты сам не знаешь, куда.

– Ой, дядя Платон. Да кому я там нужен? – огорчённо сказал Демид. – Они и так в лесу живут почти впроголодь. И я ещё появлюсь как суслик из норы. Сам никто и звать никак.

А когда солнышко скрылось, появился он. Змей…

Глаша и Демид уже легли, а Платону не спалось. Он сидел на берегу, под раскидистым клёном, вспоминал Беляну и смотрел на небо… Потому и заметил скользящую в темноте тень. Потом очертания её сменились, и до Смирнова донёсся далёкий басовитый хлопок. Следом ещё один.

Запоздалые лучи еле вырисовывали контуры широких крыльев на тёмном фоне неба. Сначала Смирнову казалось, что это движется облако и только когда тень сделала над ними круг, молодой человек понял, что видел того самого «огнючего» змея.

Стараясь двигаться незаметно, он пробрался в лагерь и разбудил спутников.

– Тихо. Не шумите. В небе над нами дракон.

– Ой! – пискнула Глаша.

– Где? – выкрикнул спросонья Демид.

Неизвестно, то ли вскрики их выдали, то ли движение. А может, змей каким-то своим чутьём заметил людей и потому начал снижаться. Через минуту он кружил уже над самыми деревьями.

Ощущение было как при посадке вертолёта. Мощные порывы от взмахов норовили сбить с ног, стволы скрипели, ветви качались, щедро рассыпая листья и мелкие веточки. Хлопки такими огромными крыльями били по ушам и глушили все звуки. Теперь таиться не было смысла.

– Отходим! – прокричал Платон.

– Куда? – в самое ухо спросил Демид. – Он всё сожжёт и не поморщится.

– Надо среди камней спрятаться.

К чести Глаши, она ничем не выдала свой страх. Девушка, стиснув зубы, старалась держаться поближе к Платону и вместе с тем не мешать. Перебежками добрались до ручья и спрятались между крутым склоном и группой крупных камней с острыми краями, похожих на обломки красно-бурой скалы.

Из лагеря сбежали, прихватив лишь то, что оказалось под рукой. Платон взял мешок с мечом и бронью, Демид зачем-то одеяло, а Глаша неслась, прижимая к себе котелок с остатками ужина.

– Ну, с голода не помрём, – глядя на девушку, отметил Платон.

Никто не улыбнулся. В этот момент змей полыхнул. Причём, на брошенный лагерь чудовище не обратило внимание. Струя ревущего огня была направлена на камни, за которыми спрятались путники. На секунду стало светло и очень жарко, несмотря на то, что стояли они, укрывшись за каменной толщей. Когда пламя стихло, стало слышно, как потрескивает, остывая, гранит. На ощупь камень стал тёплым даже с обратной стороны.

Это какая же температура и интенсивность, с пониманием прикинул Платон. Наверное, можно чугун плавить. Что же у этой твари в глотке творится, раз не поджаривается? Не иначе, полость рта шамотная или асбестовая. Эти размышления не могли помочь в одном – как выжить. Понятно же, что близко к себе с мечом змей их не подпустит.

Дракон тяжело приземлился на противоположный берег ручья, по-птичьи сложил крылья, посидел секунду неподвижно, и снова направил на путников морду. Глаза змея оказались совсем как у кошки – жёлтые, с вертикальным зрачком. В темноте они то ли светились сами по себе, то ли блестели отражённым светом.

– Бежим? – с надеждой спросил Демид.

– А толку-то? – ответил Платон. – Он же с крыльями. И огнём бьёт метров на десять.

– Чего десять?

– Ну, двадцать шагов.

Опять я словами из другого мира разбрасываюсь, упрекнул сам себя Смирнов. Лучше бы придумал, как этой твари башку оторвать. Башку… оторвать… хорошо бы.

В этот момент в камни ударила следующая порция огня. Внешняя сторона гранита, кажется, даже потекла на выступах. Струя пламени била всего полсекунды, но успела запечь дорожку в песке от ручья до камней.

– Демид, ты сколько воды можешь заморозить?

– Дядя, ты в уме? Зачем тебе это сейчас? – мальчишка явно был в панике.

– Не спорь, Демид, – неожиданно подала голос Глаша. – Дядя Платон знает, что говорит.

– Ну, это… ведро. От силы два, – мальчишка явно смутился.

Надо же, подумал Платон, с уважением глядя на девушку. Она, оказывается, смелая.

– А как долго морозишь? – отвлёкся он от посторонних мыслей.

– Да сразу. Ты и до трёх не сосчитаешь.

– Ну, готовься. Сейчас морозить будешь.

– Ты что, дядя, – удивлённо возразил Демид. – Думаешь, никто не пробовал этих тварей заморозить? У них внутри и воды-то нет, потому и не горят. Глупости это всё. Бежать надо, пока сидит.

В этот момент дракон изрыгнул следующую порцию. Камни начали трескаться сильнее. Чудовище явно пыталось их если не расплавить, то расколоть.

Как только сошёл жар, Платон схватил котелок, безжалостно выплеснул на камни суп. Тут же вкусно запахло едой. Сразу захотелось чего-нибудь перекусить.

– Жалко, – проблеял Демид.

Платон с котелком бегом спустился к ручью, мгновенно зачерпнул воду и, скользя по гладкой расплавленной дорожке, вернулся на место. В этот момент прошла ещё одна порция огня. Молодой человек только-только успел скрыться.

– Кафтан-то! – крикнула Глаша, ладонями сбивая пламя.

– Некогда! Демид, морозь!

Мальчишка не заставил себя ждать. И правда, через пару секунд вода в котелке превратилась в кусок льда.

– Раз у него нет внутри воды, надо её туда налить, – сказал Платон и махнул перед собой как кадилом.

Только бы не промахнуться, думал он. Второй попытки не будет.

Когда змей начал открывать рот, Платон, крякнув, закинул туда котелок со льдом. Тварь машинально сжала зубы, между жёстких, покрытых трещинами, тёмно-зелёных губ показались языки огня и тут же прогрохотал взрыв. Полыхнуло куда сильнее, чем при струе пламени. В жёлтом свете вспышки лес на секунду покрылся страшными ломаными тенями от ветвей. Голова дракона с грохотом разлетелась в куски, длинную шею ударной волной занесло назад, и она громко хлопнула по спине. Туловище ещё секунду стояло на ногах, затем грузно упало на землю.

– Ура!!! – закричал Демид. – А я знал! Я знал, что он нас не съест.

Потом внимательно посмотрел на зажатый в руке Платона меч, на стиснутые губы Глаши и надолго замолчал. Уже когда вернулись в брошенный лагерь, мальчик подошёл к Смирнову, дёрнул его зачем-то за рукав и спросил:

– Дядя Платон, а вот у тебя меч какой знатный. И броня есть. Ты же витязь?

– Да какой там витязь… – начал оправдываться молодой человек.

И тут подошла Глаша.

– Батюшка Платон недавно ристалище одолел. Первый витязь, как есть.

– Ух ты! – восхитился мальчишка. – А конь ваш где?

– Какой конь? – удивление на лице девушки выглядело почти как настоящее. – Нет у нас коня. Не видишь разве, пешком движемся.

– Да ладно! Был же. Это же вас на тракте калачане искали?

– Подожди, – переспросил Платон. – Какие калачане?

– Так оружные. Полных два дружинных десятка во главе с тамошним воеводой.

Мальчишка отрапортовал, как мог, и теперь ожидал положенной похвалы.

– Ты где их видел, Демид? Только не ври, – встревоженно спросила Глаша.

– Я и не вру. Больно надо, да ещё после клятвы. А видел на тракте. Как раз в день, когда встретились.

– Мы ночью встретились, – машинально поправил Платон.

– Вот как раз до встречи. Искали они парня и девицу двое в один конь. А что? Вы от них бегаете, да? Дядя Платон, я никому не скажу. Могила! А что вы натворили?

Спать уже никому не хотелось, тем более, на востоке появились первые розовые всполохи. Скоро и солнышку вставать. Так что решили собираться и двигать обратно в деревню. Наде же порадовать жителей, сказать, что могут они возвращаться в родное село.

Деревня спала. Только ранний пастух вёл куцее стаду куда-то в чащу.

– Доброе утро. А где Анфим живёт? – спросил Платон.

– Это староста что ли? Дак тута. Все тута живут. Село, чай, брошено. Вот мы в лесу и обретаемся. Ни скотину выпасти, ни огород вскопать. Голодают коровки бедные.

– Постой. Дом какой? – прервал словоохотливого пастуха Смирнов.

– Дак это ж рази дом? Так, изба. Только беду в ней избыть и годится. А в селе-то у старосты дом был, ух!

– Дядя, а как нам его найти, Анфима? – вмешался Демид.

– А! Дак это ж просто. Вон, малой, видишь, первый дымок поднялся? От него считай вторая изба и будет. Ему-то спешить куда? Чай, не в селе. В лесу, как медведи.

Троица уже ушла, а пастух всё продолжал свой бесконечный монолог.

Староста, узнав по какой причине путники вернулись, на радостях усадил гостей за стол, напоил сладким кипрейным чаем со сдобными булками и всё не мог до конца поверить, что они справились со змеем.

– Да как же вы одолели-то супостата? Али не видишь, сам Шатун от него отворотился. А вы, гляди-ка.

– Да, Анфим, – вспомнил прочитанное в том мире Платон. – Может, стоит туда съездить с телегами и всё такое. Забрать что-нибудь.

– Да упаси тебя боги! – замахал руками старик. – Там лучше вообще ничего не брать. Кости давно камнем стали, кровь у него синяя, что твой василёк, да ядовитая. Семь лет на том месте трава расти не будет. А чешуя, поди, осыпалась давно. Так что, если только зубы, на память.

– Это вам их тогда по всему лесу искать придётся. Голова-то у змея взорвалась.

– Да как же это!? – всплеснул руками староста.

– Вот, Демида благодари. Если бы не он, не дожили бы мы до утра.

Мальчишка дёрнул Платона за рукав и шёпотом упрекнул.

– Дядя Платон, зачем это ты? Ты же сам всё сделал.

– Пойдём на крыльцо, поговорим, – в свою очередь предложил Смирнов.

И уже в маленьком, огороженном простыми сухими ветвями дворике спросил:

– Ты же хотел в селе остаться, верно?

– Я… да… а вы как же?

– А что мы? Мы, как и раньше, в Москву пойдём. Ну, хочешь остаться? Теперь тебе здесь рады будут. Как же, от дракона избавил.

– Так не я избавил-то.

– А кто воду заморозил? Я бы без тебя и не справился.

– Почему? – мальчишка мгновенно сменил настроение и сейчас любопытно хлопал глазами.

– Так ведь расплескалась бы. А надо было как можно больше воды ему в пасть доставить.

– Дядя Платон, я так и не понял, а почему он взорвался-то? Ведь вода же обычная. Не дёготь, не горит.

Платон улыбнулся и спросил:

– Ты котелок с крышкой на огне видел?

– Как не видеть? У волхва в учении, почитай то и делал, что толок всё, да варил. Конечно видел.

– А как крышка прыгает, тоже видел?

– Ну да. Как нагреется вода, так и скачет как бешеная.

– А почему?

– Что почему? – не понял мальчик.

– Крышка почему скачет?

– Ну, это… кто ж её знает. Может, горячо ей? Вон, я, когда на жарком песке стою, тоже с ноги на ногу прыгаю.

Платон не выдержал и засмеялся.

– Ну ты шутник. Крышка не живая, ей не жарко. А прыгает, потому что горячий пар её толкает. И чем горячее, тем сильнее толкает.

Демид задумался, даже глаза прикрыл. Потом весело посмотрел на спутника.

– Это что же, вода у него в пасти закипела и толкнула во все стороны так, что аж башка в куски?

– Совершенно верно.

– Дядя Платон, ты умный, – уважительно проговорил Демид. – Все волхвы тебе и в ученики не годятся. Такое придумать.

– Да, Демид. Зря ты учёбу бросил. Глядишь, сейчас бы и сам что умное мог придумать.

Мальчишка упёрся взглядом в землю и даже тихонько шмыгнул носом. Потом чуть поднял глаза и пробурчал:

– Не пойду я к нему. Он дерётся.

– Как дерётся?

– Как, как. Палкой. И приговаривает: «Жалеючи розгу, губишь ребёнка». Не пойду!

– Идём за стол. Там уж, поди, соскучились.

За стол Платон вернулся один. Демид буркнул: «Больно надо!» и, махом перескочив невысокую ограду, помчался по деревне.

– Так говоришь, малец змея изничтожил? – недоверчиво переспросил староста.

– Он у волхва учился. Умеет воду замораживать. Если бы не Демид, мы бы не справились.

– А что же сейчас не учится? Али отпустили его?

– Сбежал, – усмехнулся Платон. – Говорит, дерётся волхв.

– Ну а как же? Али не видишь, нет учения кроме как через боль. Меня, мальца, помню, тятя грамоте учил. Так пока азы с буками вбил, сколько розог переломал. Ты бы объяснил братцу-то. Сам, поди, учёный?

– Мы не братья, – Платон даже улыбнулся от такого предположения. – Некуда ему пойти, вот и прибился к нам.

– Читать умеет? – по-деловому спросил Анфим.

– Умеет, дедушка, – вмешалась Глаша. – И родовые знаки понимает. Как-то палкой на земле сам писал и сам читал.

– Это добре. А то грамотных у нас не осталось. Кто был, все к людям подались. Чего учёному человеку в лесу делать? А я бы из мальца доброго преемника воспитал.

– Анфим, а ничего, что мы без него его судьбу решаем? Надо бы и самого Демида спросить.

– А вот сейчас и спросим. Он, поди, с такими же шалопаями по веткам скачет.

Спрашивать не пришлось. Как только все вышли на улицу, мальчишка подошёл сам. Шёл он медленно, несколько неуверенно. А следом стайкой плелись двое местных ребят и семь девчонок.

– Дядя Платон, – смущённо произнёс мальчишка. – Ты говорил, что я могу здесь остаться. Меня вон, тётя Февронья зовёт. А у Михея с Гришкой здесь на ручье своя запруда. Мы будем купальню ставить. А ещё…

– А к старосте в ученики пойдёшь?

Демид взглянул на Анфима из-под бровей и пробурчал:

– А он драться не будет?

– А как учиться станешь, – ответил старик. – Будешь прилежничать, так всё мирком пойдёт. А коли барагозить учнёшь, то тут как без розги, али не видишь?

Демид дёрнул Платона за рукав и спросил:

– А тебя тоже с розгой учили?

И что на это было ответить?

– Меня учили, как всех, – не соврал Смирнов.

Глава 11

– А под Медведицком, бают, змей объявился, – заезжая торговка отхлебнула дорогущего привозного чая, откусила от знаменитого местного калача, и продолжила. – Так его два брата, Платон да Демид, с сестрицей ихней, Глашей, так и изничтожили. А змеюка, ой, лютая! Старый, огняный, да говорящщай. Всё село, бают, целиком сжёг, а людей, как тряпки в клочки порвал и проглотил. И ругался при этом, как пьяный франк.

Беляна сидела ни жива, ни мертва. Дважды выезжали дружинники за её любимым. И если первый раз Владигор велел привезти голову опального витязя, то второй раз ехали уже по просьбе конежны.  И не с тем, чтобы убить, а хотя бы разузнать, куда он подевался. Добрались по тракту до Медведицка, обратно ехали кружным путём, через Наважино. Село оказалось пустым, и, конечно же, про Платона никто из встречных и слыхом не слыхивал.

И вот какая-то торговка, которую и позвали-то ради новостей, рассказывает такие ужасы.

А женщина между тем, видя напряжённое внимание дочери местного правителя, продолжала:

– Демид, бают, змея в ледышку-то одним словом заповедным заморозил. А Платон, не будь дурак, все три башки зверюге одним-то махом и отшиб. Лопнул дракон, да люди-то все на волю и вышли. Сейчас, бают, в село возвращаются, да Демида с Платоном славят. Да! – она вскинула толстый палец. – Женили же его на ком-то, да так в селе и оставили.

– Платона!? – ахнула Беляна.

– Не! Какой-там Платон. Демида. А Платон, тот вообще, ухнул, об землю ударился и пропал вместе с Глашей.

– А ты не врёшь? – прищурившись спросила девушка. – Как же люди могли на волю выйти, если змей их в клочки порвал?

– Да чтоб мне пусто было! Так и вышли. Видать, не всех порвал, каких и целиком глотнул. Чай, три головы-то, поди за всеми уследи.

– А какое село? – продолжала сомневаться конежна.

– Дак Наважино же.

– Точно врёшь, – сделала вывод Беляна. – Наши дружинники были две седьмицы тому в Нававжине. Пустое то село. Нет там никого.

– А теперь есть, – уверенно ответила торговка. – Симеон Дальний, у него пряности, рядом со мной стоит, он как раз два дня тому Наважино и проезжал. Бает, люди только-только по домам возвращались.

– Как только странная гостья ушла, коназ решил проведать дочку. Как полагается, сначала постучал, но не услышал ответа. Тогда он, отец всё-таки, вошёл без приглашения. Беляна лежала, уткнувшись в подушку и еле слышно всхлипывала.

– Ну что ты, дитятко, не надо.

Владигор не мог с непривычки подобрать нужные слова, но внезапно дочь перевернулась на бок и просмотрела на него полными тоски глазами.

– Что же ты натворил, папа, – убитым голосом сказала она.

– Да что я натворил? Что? Разбойника хотел порешить? Али должно воровство и смертоубийство вольно по земле ходить? Без наказания?

– Неужели ты ещё не понял, что это не он?

– Ну, даже если и не он. Бежать-то зачем? Нешто не разобрались бы? Али я зверь какой?

– Зверь! – вскричала конежна и разрыдалась. – Он навсегда исчез, понимаешь, навсегда! А если и встретится где случаем, то как я ему в глаза посмотрю? Ой, я дура-а!

Последние слова она проревела, всхлипывая и дрожа. Коназ некоторое время смотрел на рыдающую дочь, но понял, что ничем помочь не может. Поэтому тихонько встал, на носочках вышел из горницы и аккуратно притворил за собой дверь.

– Слушай, Молчан, – через две минуты говорил Владигор.

Голос его звучал твёрдо, но проскакивали в словах просящие нотки. Коназ даже встал перед простым десятником. Он опёрся на столешницу ладонями и смотрел исподлобья. Молчан понимал, что разговор будет важный, возможно даже знаковый. Потому не торопился с реакцией на такое необычное приветствие.

– Я так думаю, погорячился я.

Молчан еле заметно кивнул, в остальном сохранял индейскую невозмутимость.

– Ну, мало ли, откуда у человека может бронь оказаться. Если я шапку бобровую ношу, это же не значит, что я бобёр.

Молчан не спешил. Коназу сейчас следовало позволить подвести под свой промах логическое обоснование. Поэтому он снова кивнул.

– Ты с ним, вроде как, ближе других был. Да чего там! Никто кроме тебя с ним и не общался. Так что я прошу тебя его найти. Не убивать, ни в коем случае. Не тащить сюда. Просто спроси, откуда у него бронь с чёрным грифоном.

– Кого найти?

– Да его же! – сдаваясь, прокричал коназ. – Чемпиона нашего, будь он неладен. Платона.

– Дам тебе десяток, денег на дорогу…

– Присядем, отец, – сказал Молчан и, не дожидаясь ответа опустился на табурет.

Владигор махнул рукой и тяжело опустился на стул. Он внимательно и с надеждой смотрел на своего лучшего мечника.

– Какой там я отец… – начал он.

– Ты всей дружине отец, – оборвал Молчан. – А значит, и мне, пока не выгнал.

– Эх… говори, что хотел сказать.

– Десяток не нужен. Он от двух ушёл, как мышь в нору, и никто из твоих людей его так и не встретил. И если бы не та торговка языкастая, так и не знали бы ничего.

Теперь кивнул коназ.

– Женщина, что с ним пришла, Подана, говорила, что ему дорога в Москву, в Мары хором. Так что рано или поздно, но Платон там будет. Я был ему другом. Да и когда ты его опальным объявил, я плохого слова про него не сказал. Так что мне одному идти.

– Прав ты, Молчан.

– Так я пойду? Передам Платону от тебя просьбу прощения.

– А ты меня спросил!? Я! Прощения просить? Да пусть он рад будет, что его простили.

– Э, нет, коназ, – мечник поднялся и твёрдо взглянул на правителя. – Так я никуда не пойду.

– Да почему?

– Тогда объясни, за что Платона прощать вздумал? В чём он перед тобой виноват? В том, что тебе страсть, как хочется Карагоза поймать? Или в том, что ты его за полтора года так и не поймал?

– Зря тебя Молчаном кличут. Говоришь ты, как ножом режешь. Уж лучше бы и правда молчал.

– Так что передать?

– Скажи… – Владигор замялся. – Что мы его ждём, с его невестой. И что… ну, ты и сам знаешь, что сказать.

– Не знаю, отец.

– Вот заладил! Отец, отец… Да! Передай, что я прошу у него прощения. Доволен?

– Да, батюшка коназ. Теперь доволен. Рад видеть, что ты чувства человеческие не растерял и справедливость в сердце сберёг.

– Денег сколько дать? – видно было, что слова мечника пришлись правителю по душе.

– Не надо денег. Так поеду. Не от тебя, а по своей воле. Вернее будет.

Странности начались ещё за сто пятьдесят вёрст от Москвы. На каждом повороте, перекрёстке, да просто на каждом углу стояли ратники. По двое, трое, иногда целыми десятками. Они не останавливали проезжих, но внимательно следили за всем происходящим. Молчан сначала просто оборачивался, а потом не выдержал, подъехал к десятку на развилке и спросил прямо:

– Что стряслось? Отчего на каждом углу стоят?

– А ты кто таков и откель будешь? – в свою очередь спросил старший.

– Десятник дружинный, Молчан. Из Калача я, от Владигора коназа.

– А, – понимающе кивнул тот. – Ну, ежели коназ тебя разузнать послал, то ступай к воеводе. Он в Коломне стоит.

– Михайло Гузков, – представился воевода в ответ на приветствие. – Что, и у вас прослышали?

– Так не прослышали, конаже. Вот у тебя хочу попытать, что тут происходит.

– Это у вас, на востоке, коназ. А мы проще зовём. Я, вот, к примеру, князь Балканский. А что толку?

Судя по красному носу и блестящим глазам, князь крепко пил. Молчан принюхался. В доме стоял спиртной запах, разбавленный вонью несвежих портянок, сапожного дёгтя, и прочими непреложными запахами дружинной опочивальни. Князь Михайло сидел за столом в форменных портах и нижней рубахе перед немалой братиной кислой капусты. Он рукой махнул гостю, мол, присаживайся.

– А происходит у нас, десятник, простая вещь. Мир с ума сошёл.

– Как так?

– А вот так, коли царь сам, своим указом все силы ратные на сто вёрст от Москвы отослал. Да ещё и с запретом являться на Москву даже к жинке на перинку. Ну, как тебе?

– Ничего не понимаю.

– А я вот понял. Понимаешь, десятник, победили нас. Без рати, без брани. Точнее, в брани-то мы верх взяли. Только оказалось, что зря.

– Да как такое может быть? Ведь Истринскую битву при Перове чай мы взяли. И франков разбили наголову и даже кардинала ихнего главного полонили.

– Во-от! – воевода махнул пальцем. – С него-то супостата всё и началось. Ты на Москве давно был-то останний раз?

– Каюсь. Не бывал досе. Хотел всё посмотреть, да недосуг оказалось.

– А жаль. Не та Москва уже. И царь не тот, и люди, и дома. Давай, сотник, выпьем за помин её души, Москвы матушки.

– Десятник я, – возразил Молчан.

– Да ну? – с великим удивлением князь посмотрел на гостя. – Как же ты так?

– А чем плохо?

– Ну да, ну да. Так что, сотник, выпьем? Вот чего не отнять у франков, так это вина их белого. Из самой ведь Ромеи везут.

Воевода незаметным жестом выставил две глиняные стопки, достал из-под стола небольшую, на полуштоф, бутылку и разлил прозрачного, резко пахнущего вина. Тут же поднял одну, захватив её в горсть так, что стопка полностью скрылась в широкой ладони, и беззвучно стукнул костяшками пальцев по второй стопке.

– Ну, тихо, чтобы враг не услышал.

И лихо опрокинул содержимое в рот, после чего тут же потянулся за капустой.

Молчан попробовал содержимое своей посуды и поморщился. Горько, язык сразу защипало. Он для приличия сделал вид, что пьёт и поставил стопку обратно.

– Вот я и говорю, – продолжил между тем воевода.

Речь его как-то резко стала невнятной, буква «р» пропала, заменяясь то на «в», то на «л».

– С этого кардинала, чтоб ему пусто было, всё и началось.

– С пленного?

– А то! Ты, небось, на Истре и не был?

– Как не быть? Был. Владигор Василевсу, чай, друг.

– А… да ты не прост у нас, сотник. Ой… Да, о чём я?

– О пленном кардинале.

– Да, будь он неладен. С него, с кардинала Могильного всё и началось.

– Подожди, князь. Как же так? Войско франкское же разбили, его в плен взяли. Сам видел.

– Ещё бы не видел. – Михайло внезапно рассмеялся. – Этот гад ползучий ведь сам в плен пришёл. Сдался. Только и просил, чтобы остальных не трогали, а сам готов в рабство идти.

– Все знают эту быль, князь. Что дальше-то было?

– А дальше он даже хором свой открыл. А чтобы никто его в служении чёрным богам не обвинил, обозвал его кирхой. И проводил там вроде как не службы, а просто так, мессы. Встречи, значит.

– И что? Я пока не понимаю. И пусть бы проводил. Кому он нужен, один-то.

– Ты прав, сотник. Один, это очень мало. Непозволительно. Поэтому давай-ка с тобой ещё один накатим. Пока не остыло.

Князь ловко повторил операцию со стопками и очень удивился, когда у Молчана полилось через край.

– Вот, видишь, до чего меня довёл. – пожаловался он. – Уже руки дрожат. Хорошему человеку мимо налил.

– Так что с мессами, князь? – нетерпеливо спросил смирившийся с новым званием десятник.

– А выпить? Михайло помахал ладонью перед собой. – Не-ет. Ты меня не запутаешь. Пока не выпьем, никаких сторонних разговоров. Воины не отвлекаются от главного.

Он снова опрокинул стопку и закусил капустой. Молчан тоже отведал квашеной. Ох, и хороша же она оказалась. С клюквой, лучком и постным маслицем. Десятник с удовольствием повторил процедуру закуски.

– Вот теперь слушай, – на этот раз рассказчик начал без просьбы. – Кардинал-то в полон не один пошёл, а со всей своей свитой. Что по Москве гуляла и скверну людям в головах сеяла. Стоит ли говорить, что уже через полгода на мессах по сотне дураков стояло, Могильного этого слушало.

– Почему ты называешь его Могильным? Он же… – Молчан задумался. – А! Ну да, Мазарин же. Могильный и есть.

– Соображаешь. А эти идиоты не сообразили. Так и слушали, разинув рты. А ещё Василевс наш, батюшка, как-то пару раз совета его поганого послушал. Да и приблизил к себе.

– И что?

– А вот и то. Потому я и пью здесь, как разбойник, на сотой версте. Ты! Вот ты, сотник. Ты такое можешь представить? Чтобы надёжа царь. Сам! Понимаешь, сам ведь, не с похмелья, не при смерти. Своим собствен… наруж… наручным, вот. Указом. Отправил всю рать московскую, сколько есть, за сотню вёрст. Дружину разогнал.

– Как!? – для Молчана это было равносильно самоубийству государя.

– А вот так. Поставил вместо них этих сволочей жандармов. А они, думаешь, чьи? Думаешь, царёвы?

Князь Балканский свернул из пальцев массивный кукиш и размашисто помахал им перед собой, едва не задевая нос Молчана.

– Кардинальные они! Могильные, – почти прокричал он.

– Ну и дела, – от души удивился десятник.

– Да, сотник. Такие вот дела. И что нам делать прикажешь? – в пьяных глазах светился неподдельный интерес. Казалось, князь и впрямь послушается доброго совета. – Домой идти? Так все, почитай, московские. Да и не дело это, рать распускать. На Москву атакой? Так там, чай, он, Василевс. Не царя же воевать.

Михайло достал из-под стола пустой полуштоф, опрокинул его над своей стопкой и печально потряс. Молчан не говоря ни слова поменял свою налитую на пустую. Князь выпил будто так и надо было.

– Вот и стоим здесь, ничего не делая. Выстроили вокруг Москвы матушки кольцо, а что дальше, никто и не знает. Может, ты подскажешь, а? Человек прохожий?

Молчан напряжённо думал. Если князь ещё пару седьмиц здесь посидит, пропадёт воевода. А что ему делать?

– Ты понимаешь, что там началось? – продолжал между тем собеседник. – Тать на тате сидит и таким же погоняет. Жандармы, они же не дружина. Они за деньги даже повеситься готовы. Это дружинные не за плату служили, а по присяге. А тут… – он махнул рукой. – Люди на Москве пропадать стали, веришь? Да не абы кто. Девицы младые. А ещё блуд по столице ползёт, пьянство и разбой. Ночью уже не пройти, чтобы не ограбили.

Он вновь потряс бутылку, затем заглянул в стопку к Молчану, вздохнул и съел щепоть капусты.

– Да ты сам посмотри. Слышишь, сотник. Ты мужик, чай, башковитый. Вот и посмотри. Авось, какая идея голову и придёт. А мы пока тут постоим.

Он внезапно упал на спину и сразу же захрапел. Молчан посидел ещё немного, съел капусты, и вышел. Снаружи стоял оружный парень, глаза его были печальны.

– Давно так? – спросил Молчан.

– Да, почитай, третья седьмица пошла. И сам мучится, сердечный, и всех проезжих замучил. Всё совета просит.

– Да… – вздохнул Молчан. – А ты сам-то как думаешь?

– Да что тут думать, дядя? – с молодым задором ответил охранник. – Царя спасать надо. Затравят его, родимого, и года не пройдёт, сердцем чую.

Глава 12

День начался для Платона неудачно. На этот раз его даже не захотели пускать в хором. Если раньше просто отвечали, что Марии нет и когда будет, не знают, то сейчас бесцеремонно прогнали прямо с порога, да ещё и обозвали кардинальским подсылом. И это при том, что хором он едва нашёл. Дважды проходил мимо. Ну не мог молодой человек представить, что эта мечеть, классическая, с крышей куполом и трубой минарета рядом, посвящена Маре.

Настроение испортилось. Молодой человек бродил по абсолютно неизвестной Москве, и очень переживал за столицу. Он прожил здесь уже неделю, и за это время создалось необычное впечатление.

Начать с того, что гостиниц здесь не было. Ни одной. Как оказалось, в Москву ехали или к родне, и тогда у неё же и жили, или торговать. В этом случае о жилье договаривались заранее с партнёрами или хозяевами торговых точек. Были ещё различные посольства и представительства. У них вообще стояли свои дома, а у кого-то и целые кварталы. И мало, кто ехал в столицу наобум.

Неприятности начались ещё на въезде. Примерно в районе привычного Платону Садового город опоясывал высокий частокол. В том месте, куда вела дорога, были устроены ворота с целым пропускным пунктом. Там и встретил Смирнова одетый в красно-синий кафтан детина с немаленькой палицей на боку.

– Ножичек-то убери, – с ласковой грубостью сказал он, указывая на меч. – Не положено в Москву с оружием.

– Куда ж я его дену? – удивился Платон.

– Можешь мне отдать, – с нарочитым равнодушием ответил контролёр. – Выходить будешь – заберёшь, если повезёт.

Эти слова сопровождал дружный взрыв смеха из караульной будки. Детина, довольный эффектом, продолжил.

– А то вдруг ты что недоброе задумал. Покушение, например. На Василевса-батюшку.

Хохот внутри стал залёбывающимся. Видимо, это была уж очень удачная шутка.

Платон не рискнул оставить Киркелин на проходной. Вместо этого вернулся назад по дороге, подальше, за пределы пристроившихся к забору неказистых домиков, свернул в рощу, и, скрепя сердце, прикопал меч поглубже под деревом. Так надёжнее будет. А то рожи у тех, на воротах, вот ни разу не честные.

На проходной его тщательно осмотрели. Заметно было, что детина уже всерьёз рассчитывал получить меч в своё пользование, и тут вдруг облом.

– А что ищешь-то? Может, подскажу? – весело спросил Платон.

– Сам знаю, – буркнул проверяющий.

Смирнов достал из кармана рубль и протянул детине.

– На, а то так и не найдёшь ведь.

– Соображаешь, – комментировал тот. – По делу али как? Ты, я гляжу, парень-то бранный.

– Пока не знаю, – не стал откровенничать Платон.

– К нам пойдёшь?

Вопрос прозвучал точно так же, как когда-то в другом мире, в райотделе, куда Смирнова вызвали повесткой сразу после армии. Ответил он так же.

– Я погуляю пока.

– Ну гуляй, – контролёр стал добродушен. – А надумаешь в жандармы, так нас найти легко. Ватага наша, корпус, то есть, прямо за Лубяным рынком квартирует. Заходи. Нам шустрые да смелые нужны. Найдёшь?

– Да что я, Лубянку не знаю? – вырвалось у Платона.

– Тогда удачи.

И вот теперь стало понятно, что никакая это не Москва. Во всяком случае не та, привычная, в которой Платон Смирнов прожил целых двадцать пять лет. Метро нет, дома мелкие, чаще одно- или двухэтажные. Знаковых мест, вроде Университета, Останкино и прочих ориентиров, нет и в помине. Единственное, что связывало с той столицей, это Кремль. Да и то, здесь он был белого камня, к тому же очень отличались башни. Спасская оказалась без часов, ниже и как-то толще, Боровицкая вообще представляла из себя стрелковую площадку на стене. Зато Овечья превратилась в полноценную башню, выходящую воротами на шумный вонючий рынок.

Была здесь и Красная площадь. Но больше напоминала Лужники. Так же каждый квадратный метр оказался забит киосками, палатками, просто лотками, выставленными прямо на утоптанной земле.

Собор Василия Блаженного тоже присутствовал, причём так и назывался. Даже внешний вид соответствовал. Изменились лишь кресты. Они стали равносторонние, с крупными карточными мастями по углам и полумесяцем снизу.

Глаша, лишь только вышли на площадь и перекусили, отпросилась к какой-то дальней родне. На предложение пойти вместе, она ответила:

– Негоже незнакомых в первый раз приводить. Я, батюшка, поговорю о ночлеге для тебя. Мы где встретимся?

Платон предложил в хороме Мары. И очень в последствии об этом пожалел. Туда его так и не пустили.

В первый день пришлось ночевать на берегу Москва-реки, в каких-то кустах. Хорошо, было тепло, да и путь приучил проводить ночи в лесу. Но ехать в столицу, чтобы бомжевать… Да ещё и москвичу. Стыдно.

Тогда-то и выяснилось насчёт отсутствия гостиниц.

На второй день встретиться с Глашей тоже не удалось. Опять не пустили в хором. Платон уже опасался, как бы его прогулки по Москве не превратились в длительное путешествие. Да и обосновываться под кустом надолго не было желания.

От нечего делать пошёл на Красную площадь. Так. Потоптаться, людей и товары посмотреть.

Продавали здесь всё. От хлеба до телег. Чего только Платон не увидел. И продавца птиц, окружённого галдящими, свистящими и орущими клетками. И медведя на цепи, который ходил с шапкой в руке и рёвом просил денег. И ведь попробуй, не дай такому.

Через пару часов безумно захотелось есть. Этому очень способствовало раздавшееся над ухом:

– Эчпочмак, бешбармак. Недорого. Налетай-иттэ!

Платон обернулся. Он стоял прямо за молодым, белобрысым парнем в сдвинутой на затылок тюбетейке. Парень водил руками над лотком с мясом и кричал свою зазывалочку. Пахло от его товара одуряюще.

К продавцу подошли двое, принюхались. Один, строго глядя поверх тюбетейки, потребовал:

– Деньги гони, татарва. С утра даром стоишь.

– Э! Какой с утра мэ, батыр. Абау, только пришёл-итте.

– Деньги! – стоял на своём тот.

Когда пара ушла, Платон спросил:

– Что, много дерут, сволочи?

– Да целковый в день, чтоб им провалиться, – машинально безо всякого акцента ответил татарин.

И тут же спохватился:

– Син экпочмак хочешь иттэ мэ?

– Рахмат, – ответил Платон. – А почём?

– Пятнадцать копейкалар. Син татар мэ?

– Ты на бороду глянь! – Смирнов погладил ставшую уже привычной растительность. – Какой я татарин? Русский.

– Ладно, – непонятно с чего проявил продавец щедрость. – Бери за десять. А то вон как смотришь, того и гляди, меня съешь вместе с лотком.

Пирожок оказался очень вкусным. Платон поблагодарил продавца и побрёл дальше. Через минуту он увидел вертеп.

Слово это Смирнов слышал и раньше, и считал, что оно означает «беспорядок». И только здесь узнал, что же это на самом деле. А оказалось очень необычно.

Прямо посреди пустого места примерно в метр стоял человек. Одет он был очень нетривиально. Снизу, как и положено, сапоги, над ними, уже привычные по этому миру, портки и низ рубахи навыпуск. А вот дальше… Будто человек надел на голову, перевёрнутую подолом вверх, юбку. А над её краем кривлялись куклы. Таким образом этот театр одного кукловода разыгрывал целый спектакль. Как можно было почти одновременно говорить разными голосами, двигать куклами и ни разу не сбиться, было непонятно. Но шапка с надписью: «Вертѣпъ» была полна мелочи.

Платон тоже бросил грош, после чего задумался. Следовало озадачиться заработком. Похоже, эта Мария надолго уехала, а денег остаётся всё меньше.

Вечером он, совершенно случайно, увидел ночлежку. В дверях её стоял здоровенный детина, а над ним вывеска: «Ночлѣгъ».

– Сколько стоит переночевать?

Тот глянул на него, как на идиота и только сделал приглашающий жест рукой. Платон несмело вошёл.

Внутри воняло потными телами, кислятиной и даже тухлыми яйцами. Освещение было скудным – на огромный зал шесть свечек на стенах. В правой части стоял длинный деревянный стол, а за ним уже сидело полтора десятка неприятных персонажей. Все в драной и грязной одежде, нечёсаные, немытые. Многие с синяками, а один без левой ноги. Второй безногий подошёл к лавке, зашвырнул за неё костыли и вдруг ловко вывернул из-под полы совершенно здоровую ступню.

– Садись, чего стоишь? – раздалось над ухом.

Платон занял самый край лавки, стараясь оказаться подальше от чумазых и вонючих соседей. Тут же начали раздавать еду. За спинами, глядя на постояльцев с нескрываемым презрением, ходил всё тот же детина и ставил перед каждым деревянную миску с кашей.

Вкус оказался не очень. Здесь явно экономили на соли, да и повара местного самого стоило бы пустить на шашлыки. Мысль о шашлыках пришлась Платону по вкусу. А вот каша – нет. Да и сама идея провести ночь среди грязных, неопрятных, а скорее всего, ещё и заразных, бродяг, больше не нравилась. Уж лучше на берегу ночевать. Там, хоть и есть опасность, что в темноте обворуют, зато нет этой ужасной вони.

Постояльцы, между тем, доедали кашу и по одному шли в дальний угол, где, в полумраке, за отдельным столиком, кто-то сидел. Из угла раздавался характерный звон мелочи, иногда маты. Пару раз послышался звук оплеухи. Платон давно доел и теперь маялся за столом, не зная, что дальше делать.

– Чего застыл, иди, – сказал детина, забирая миску.

В углу удобно расположился мужчина, лет сорока, в цветастой рубашке, с кокетливо постриженной острой бородкой. На пальцах его блестели кольца. Он настолько дисгармонировал с общей атмосферой ночлежки, что Смирнов застыл, не зная, что сказать.

– Ну!? – рявкнул мужчина. – Сколько сегодня?

– Я… – Платон хотел уже начать что-то мямлить, но вдруг понял, что стесняться нельзя. Только хуже будет.

– Я вообще к вам случайно попал. Искал, где в Москве переночевать. Я не нищий.

– А! – понимающе кивнул бородатый. – Дурак.

Это было сказано с такой уверенностью, что и Платон согласился.

– Сразу не видно, что ли? – продолжал тот – А теперь плати.

– Сколько?

– Целковый!

– Да ты сдурел? За тарелку каши?

– За дурость твою. – поправил мужчина. – А не заплатишь, сами заберём.

– Да ну вас, – примирительно сказал Платон и пошёл к выходу.

– Мироша, ну-ка выпотроши этого птенчика, – фальшиво-ласково приказал сидящий в углу.

Громила сделал пару шагов от входа. Драки не избежать, подумал Платон. А значит…

Он прыгнул вперёд и двинул Мирону в нос. Тот на секунду замер и Платон добавил ещё, теперь в челюсть. Мирон заревел, отвёл назад пудовый кулак, размахиваясь, и тут же получил прямой в подбородок.

– Ладно! – закричал мужчина в углу. – Проваливай бесплатно. Придурок.

Ночевать снова пришлось на берегу. Зато прилично поел. Как оказалось, Платон разбил свой лагерь прямо возле барсучьей норы. За вечер туда наведалось всё семейство и тут помогла простая длинная палка с привязанным ножом. Ну, и преподанное когда-то Поданой знание трав.

Шашлык из барсучатины, приправленный травами и остатком специй, не шёл ни в какое сравнение с той кашей. Платон наелся от пуза, да ещё и много осталось. И тут его посетила интересная мысль.

Глава 13

Наутро Смирнов в наглую примостил возле знакомого татарина четыре примерно одинаковых камня и наложил внутрь обломки толстых веток. А когда костёр превратился в угли, расположил нанизанные на веточки куски промаринованной за ночь барсучатины.

К этому времени на рынок стянулись покупатели. Многие останавливались, привлечённые ароматом шашлыка. Сосед тоже подошёл, оставив свои пирожки без присмотра.

– Мона карале, – сказал он. – Син умный.

Потом посмотрел на улыбающегося Платона и перешёл на русский.

– А что, уважаемый, шашлык твой раньше гавкал или мяукал?

Платон засмеялся.

– Глупые вопросы задавал, – в тон ответил он.

Татарин неожиданно побледнел и отшатнулся.

– Да шучу я! – успокоил его Смирнов.

– Шутник мэ? – спросил сосед и хлопнул себя ладонью по груди. – Айдар.

– Платон.

– Салам, Платон.

– Салам, Айдар.

– Тебе тюбетейку дать? Будем вместе стоять. Мен отойти надо – син стоишь, син куда-то-да пошёл, мен покараулю иттэ.

– Айдар, как я буду в тюбетейке с такой бородой?

Как ни странно, торговля шашлыком увлекла Платона. За день распродалась вся барсучатина. Некоторые подходили по два раза. Пришли и местные контролёры. Но у Смирнова на тот момент уже собралось больше пяти рублей, поэтому он легко отдал целковый.

Айдар придумал хитрый рекламный ход, предлагая к мгновенно ставшему популярным шашлыку свои товары.

– Син кубыстай возьми мэ? – уговаривал он покупателей. – С шашлык очень вкусно.

Другому предлагал:

– Некуда положить мэ? Шашлык в юку-да заверни иттэ. Не пожалеешь.

Так и расторговались оба. Заодно и познакомились. Как оказалось, Айдар жил в Замоскворечье.

Татарин, удивляясь его незнанию, рассказал, где живут все ордынцы на Москве. Конечно же на Ордынке. Платон вспомнил, что ещё в его детстве район Пятницкой старики звали Татарской слободой.

Когда расставались, пожали друг другу руки и просто сказали:

– До завтра.

Барсуки не подвели, и наутро Смирнов уже прилаживал на оставленных с вечера камнях веточки с мясом. Шашлык пошёл резво и уже через пару часов осталась лишь половина запаса. Проверяющим Платон легко отдал требуемый рубль, но, когда один из них бесцеремонно потянулся к веточке с барсучатиной, шлёпнул его по ладони.

– Куда!? Я вам всё заплатил.

– Шашлык дай, жалко, что ли? – проворчал один.

– Пятиалтынный, – продавец был неумолим.

– А мне можно, батюшка? – раздался знакомый голос.

– Во! Барышню хоть угости, жид! – тут же включился второй контролёр.

– Глаша!

Перед ним, смущённо улыбаясь, стояла и мяла в руке край красивого вышитого передника его пропажа.

– Как же ты меня нашла? Я каждый день к хорому ходил, а меня эти гады и внутрь не пускали.

– Да уж нашла. Родня моя больно шашлык хвалила. Продаёт, сказали, бородатый татарчонок на Красной очень вкусное мясо. Я и вспомнила, как ты, батюшка, такое же дома жарил.

Проверяющие как-то незаметно пропали, зато Айдар не смог спокойно стоять рядом.

– Возьми лепёшку, красавица. К его мясу самое хорошо. Бесплатно отдаю.

Глаша мило улыбнулась, взяла лепёшку и кивком поблагодарила.

– Нашли тебе постой, батюшка, – не дожевав, сказала она. – У двоюродной сестры. Так что я за тобой.

Особняк находился в районе современной Маросейки, недалеко от высокой каменной стены, которая опоясывала Китай-город в здешней Москве. Дверь открылась, и Платон вдруг почувствовал себя в родной реальности. В освещённой привычным тёплым светом прихожей стояла девушка, лет пятнадцати, в короткой, гораздо выше колен, шёлковой комбинации со сложной причёской на голове.

– Ма! Татарчонок с Красной пришёл, – крикнула она внутрь дома, после чего невозмутимо исчезла за ближайшей дверью.

Через минуту появилась женщина в возрасте чуть за тридцать в красивом шёлковом халате, расшитом драконами.

– Нас Параскева к вам послала, – неуверенно проговорила Глаша.

– А, постоялец! Ну, проходи, батюшка, будь как дома, – она улыбнулась Платону и, повернувшись, сделала пару шагов по коридору, старательно демонстрируя изгибы фигуры.

Вскорости Смирнов лежал на традиционно мягкой перине в отдельной комнате и блаженствовал. Наконец-то можно помыться в нормальных условиях, а не в Москва-реке, поесть из тарелки и поспать на кровати. Приняли его с удовольствием. Дочка подошла, внимательно, как коня на рынке, осмотрела молодого человека и обозначила поклон.

– Я Катя. А это Фёкла Марковна, мама моя. А вас как величать?

– Платон.

– А по батюшке?

– А по батюшке лучше не надо. Так проще.

– Ну, тогда ступай сюда, Платон. Здесь и гостить будешь. За постой с тебя целковый в седьмицу. И не спорь. В доме одни бабы остались, некому обеспечивать. Вот и крутимся, как можем.

Ему выделили одну из пустующих комнат, после чего Глаша резко засобиралась к себе – её хозяйке не нравилось, когда постоялица долго задерживалась. Удалось даже помыться в домовой бане и кое-как постирать исподнее. А вечером в комнату снова зашла Катя.

– Платон, ты на мессу идёшь?

– На мессу? – не понял он.

– Ну да. Вся Москва там уже. Так что, ты со мной?

Особенно никуда идти не хотелось, но желание посмотреть, кого его хозяева, не самые, между прочим, бедные люди, называют «всей Москвой», перевесило. Опять же месса.

Так, вроде, у католиков воскресные службы назывались, насколько он помнил. Но вели их с утра, в церквях…

– Катя, а где это будет?

– Как положено, в кирхе. Сам кардинал обещал быть. Ты переоденься хоть.

Платон недоуменно окинул взглядом свой гарбизон. За время пути он очень сроднился с этим костюмом. Тем более, защитные свойства толстого, многослойного кафтана проявились ещё во время учебных боёв с Молчаном.

– А что?

– Ты в этом на холопа похож. Серый, невзрачный. Будто только из хлева.

– Но у меня ничего больше нет… – Платону вдруг стало стыдно.

– О, боги! Кого к нам поселили! У него даже одежды приличной нет, – картинно вскинула руки девушка. – Пойдём, бедолага, может, тятино что пойдёт.

Целая комната в доме оказалась отдана под сундуки. Огромные, квадратные, закрытые на массивные замки, они стояли вдоль стен, оставляя неширокий проход. Катя вывернула из-под юбок связку ключей, не раздумывая открыла один из сундуков и кинула Платону красный с жёлтыми полосами сюртук.

– Вот. В этом пойдёшь, – безапелляционно заявила она.

У ворот ждала лошадь, запряжённая в возок. Молодые люди сели, и возница без слов тронулся. По дороге Платон пытался найти хоть что-то, сходное с его миром, но все дома были невысокими, чаще в два этажа, прятались за глухими деревянными заборами. Часто стена огораживала целый квартал, и тогда у ворот стояла будка охраны.

– Что за месса-то, хоть объясни. Какому богу служите? – просто так, чтобы начать разговор, спросил Смирнов.

– Тому, кого нельзя называть, – заговорщицким голосом ответила Катя.

– Это как же? – Платон вообще ничего не понял. – Кто он хоть такой, что сделал?

– Он шуйца создателя. Знаешь, поди, десницей творят, а шуей творениям последнюю красоту наводят. Так и здесь. Создатель сотворил, а он показал добро и зло, чтобы могли стать как боги.

Что-то Смирнов подобное уже слышал. Только вспомнить не мог.

Кирха очень выделялась среди прочих домов. Высокое, устремлённое вверх здание белого цвета с редкими вертикальными чёрными линиями. Наверху характерный шпиль, оканчивающийся знакомым крестом с длинной верхней перекладиной. Карет у подъезда стояло, как у Большого в день премьеры. Наряженные люди, по одному, парами, и целыми группами вливались внутрь. А внутри…

Обстановка напоминала концерт модной группы. Освещённый помост, вокруг которого стояли зрители. Кто-то старался пробиться поближе, кто-то общался. Некоторые были угрюмы.

– А что, стульев нет? – спросил он у Кати.

– Ты что!? Какие стулья? Мы сюда зачем пришли?

– А зачем? – Платон действительно этого не знал.

– Каяться! От греха избавляться. Вот ты деревня. Ладно, сейчас сам всё поймёшь.

Тут на сцене одновременно вспыхнули ярким огнём расставленные по краю плошки, орган выдал что-то коротко-торжественное, и в свете неровного огня перед зрителями появился почтенный седовласый мужчина без уже привычной бороды. Он был одет в белый балахон, на голове шапка, напомнившая Платону поставленное вертикально яйцо, в руке всё тот же крест.

Создавалось ощущение, что мужчина движется по тёмной сцене, освещая пространство вокруг себя. Платон обернулся. Всё верно. Сзади, за рядами фанатов, высоко на стене были установлены три привычных театральных юпитера. Именно они и подсвечивали священника.

А на сцене тем временем уже началось действо. Мужчина стоял с воздетыми вверх руками и что-то говорил. Голос звучал громко, но соседи по зрительному залу ещё не утихомирились, поэтому Платон начал разбирать слова лишь с середины фразы.

– …не согрешивши не покаетеся. А без покаяния не будет и спасения. Посему не избегать греха первейшая цель, а иметь в себе силы принять покаяние и тем самым…

– Это кто такой? – спросил Платон.

– Ты что! – возбуждённо ответила Катя. – Это же сам кардинал Виталий Мазарин.

Тем временем по рядам пошёл ещё один человек в белом. В руках у него что-то горело.

– …и принявший в себя священный огонь очистит душу от скверны, что съедает нас изнутри! – вещал тем временем кардинал на сцене.

Плошки снова загорелись, помощник с подносом ходил по рядам, и стоящие, кто смело и бесшабашно, а кто с опаской, впивали предлагаемый напиток.

Когда очередь дошла до них с Катей, то начала торопливо просвещать Платона.

– Ты огонь-то сперва затуши, а потом уже пей. А то сгореть можно.

Тут перед ним появилась горящая синим пламенем глиняная стопка граммов на сто пятьдесят. Вокруг разливался характерный горький запах полыни. Абсент, понял Платон. И, судя по всему, неразбавленный и даже без сахара.

Был у него в прошлой жизни знакомый, большой любитель экзотических напитков. Много интересного рассказал про абсент. И что входящая в его состав полынь вырабатывает галлюциноген, из-за чего настоящий напиток запретили и теперь продают лишь суррогаты. И то, что крепость его доходит до восьмидесяти градусов. Ну и показал, как правильно пить.

Платон смело ухватил глиняную стопку, накрыл её другой, дожидаясь, пока погаснет синее пламя, перевернул, переливая, чтобы не обжечь губы о горячий край, и сделал небольшой глоток.

Может быть, он бы и выпил всё, как остальные, но очень боялся опьянеть. Мало ли, разбушуется, выгонят из кирхи. Тогда лучше не попадаться Кате на глаза.

Помощник кардинала постоял некоторое время, видимо, дожидаясь, пока Платон допьёт. Потом понял, что продолжения не будет и величественно проследовал дальше.

Катя хлопнула свою порцию со сноровкой потомственного сапожника. Щёки тут же раскраснелись, от уха до уха растянулась улыбка. Некоторое время она стояла, глядя счастливыми глазами на сцену, затем повернулась к своему спутнику.

– Я же говорила, – чуть заплетающимся языком произнесла она, – что здесь хорошо.

По залу пошёл лёгкий гул. Похоже, прихожане делились впечатлениями. Кардинал снова завёл речь о покаянии. Он что-то вещал, нудно и однообразно. Платона даже начало немного клонить в сон, и молодой человек порадовался, что не осилил всю стопку.

– Так покайтесь же! – вскричал внезапно кардинал.

Зал синхронно дёрнулся. Снова заиграл орган. Катя даже начала кивать головой в такт музыке. Ей явно захорошело. Из толпы внезапно вышла молодая женщина, и, мелкими шагами, наклонив голову, двинулась на сцену. Кардинал стоял, воздев руки в небо, торжественно играл орган. По залу распространился сладковатый травяной запах.

Женщина тем временем встала на колени перед кардиналом, что-то долго ему рассказывала, а он гладил прихожанку по голове и тихо отвечал. И тут Платон понял, что дальнейшее мало похоже на покаяние. Уж больно характерные возвратно-поступательные движения начала производить голова кающейся грешницы. Она почти полностью зарылась лицом в одежды проповедника чуть ниже пояса.

– Ничего себе, покаяние, – пробормотал Платон.

Следом вышли сразу двое. Она и он. Смирнов даже удивился, он не представлял, как же они справятся, не мешая друг другу. Но к кардиналу подошли два помощника и встали рядом. Грешники двинулись на сцену потоком, занимая очередь непосредственно друг за другом. Мужчины, женщины, стояли рядом, спеша снять с себя грех таким вот нетривиальным способом.

– Ох ты ж ёшкин дезодорант, – бормотал полностью ошарашенный Платон.

Он точно знал, что больше на ночную мессу не пойдёт. Катя, стоящая рядом, полезла под юбки и достала маленькое бронзовое зеркальце с толстой ручкой. Одним движением выдернула ручку из оправы, ловко раскрутила её. На верхней части оказалась тоненькая кисточка. Миг и губы девушки густо накрашены ярко красной помадой. Она глубоко выдохнула и, будто в прорубь головой, шагнула на сцену. Смирнов с ужасом смотрел ей вслед.

Вернулась Катя с размазанной по подбородку помадой. Глаза её смотрели вниз, лицо было пунцовым. Она молча встала рядом, вытерлась платком, и замерла, не глядя на Платона. Минуту простояли молча. Тем временем на сцене буйство потихоньку сворачивалось, усталые помощники ушли, кающиеся встали по своим местам.

– Что!? – Катя внезапно зло посмотрела на спутника. – А куда деваться-то? Куда!? Ты в Москве первый день, ещё ничего не знаешь. Дурак!

Она уткнулась Платону в грудь и зарыдала.

– …и собрал он детей божьих и сказал, – вещал тем временем кардинал.

Он, как ни в чём не бывало, бодро стоял на сцене, снова воздев руки. Юпитеры подсвечивали вокруг священника яркий круг, орган создавал музыкальный фон. Прихожане в массе блаженно улыбались. Кажется, основное число выполняло обряд с удовольствием. Но, возможно, это действовал абсент.

– …ядите, сие есть плоть моя. И буду тогда я всегда с вами, а вы со мной. Пейте, сие есть кровь моя. И станем мы с вами одной крови, как одного рода.

Вновь по рядам прихожан пошёл помощник, и до Платона докатился тяжёлый запах крови. Похоже, вином и печенюшками здесь не ограничиваются, подумал он. От этих мыслей затошнило, горький ком поднялся к горлу, молодой человек зажал рот и, не глядя вокруг, выбежал на воздух.

Когда отпустило, возвращаться не стал. В голове был сумбур, мутило. Платон медленно побрёл домой.

Глава 14

Снилась ему Беляна. Они наконец-то снова обнимались и целовались. Девушка рассказывала, как она скучает одна, как ей не хватает суженого. Во сне почему-то у невесты была большая, гораздо больше привычной, и мягкая грудь. Наконец, Беляна навалилась на любимого, стало тяжело дышать, и Платон проснулся.

Рядом, отдуваясь, упала Фёкла.

– Фёкла Марковна, – с удивлением констатировал молодой человек.

Хозяйка рывком отодвинулась, но совсем чуть-чуть. Лицо её мгновенно покраснело.

– У меня же невеста, – продолжал Платон. – Я её люблю.

– А и люби, касатик, – скороговоркой заговорила женщина. – Нешто я тебе не дозволяю? Или под венец прошусь? Мне же и не надо ничего, только ласки чуток.

Пока она тараторила, Смирнов непроизвольно скосил глаза на грудь и открыл от удивления рот. Всё тело женщины пересекали синие полосы, казавшиеся в неверном свете полной Луны чёрными. Грудь, как кратеры, покрывали сморщенные следы ожогов.

– Да что тут у вас происходит!? – гневно вскричал он.

– Не кричи, касатик, не кричи, милый, – ласково попросила Фёкла. – Я тебе всё скажу. Может, пожалеешь бедную бабу. А идём в поварню.

Он поднялась, и, как была, голышом, покачивая на ходу белыми в лунном свете бёдрами, вышла из горницы. Платон поднялся, подумал, и всё-таки надел исподние штаны. Когда он вошёл на кухню, хозяйка уже сидела за столом, облачённая в шёлковый ордынский халат с драконами. В его мире такой назвали бы китайским. На столе стоял кувшин, два гранёных стеклянных стакана и краюха хлеба.

Фёкла Марковна махом хватанула свой стакан, налила ещё, и посмотрела Смирнову прямо в глаза.

– Ты что же думаешь, от хорошей жизни я к тебе в постель полезла?

Платон лишь поводил руками, не зная, что сказать.

– Ты здесь без году неделя, ещё Москвы-то не видал. А потому не тебе меня, несчастную судить. Али не видишь, две бабы в доме без хозяина, без дворовых людей? Не знаешь, поди, куда Авдей Апполинарьевич-то делся?

Молодой человек смог лишь помотать головой.

– Вот ты на мессе, чай, был? Видал?

– Да уж… лучше б не видал, – ответил тот.

– Вот и мой тако же заявил. Да ещё и вслух. Ой, Платончик, что ж за жизнь-то настала такая? Раз только муж высказался, что, мол, грязь одна на этих мессах, и он туда ни ногой. И что ты думаешь?

– Что? – заинтригованно переспросил Платон.

– И месяца не прошло, как выяснилось, что клеветал мой Авдеюшка на Василевса батюшку, а паче того, отравить его хотел. Ты подумай только! – она энергично махнула налитым стаканом, умудрившись не разлить ни капли. – Это Авдей-то? Да он не то, что отраву, взвар себе запарить не умеет. Но нет, нашлись и свидетели и винователи.

Женщина выпила, смахнула слезу, одним ловким движением налила себе ещё и вопросительно посмотрела на Платона. Тот машинально отхлебнул из стакана. Вино оказалось кисло-сладким на вкус, чуть терпким. Молодой человек в два глотка осушил свою порцию и спросил:

– А дальше что?

– Ой… – женщина поставила локти на стол, облокотила подбородок на сведённые ладони и невнятно предложила. – Ты наливай ещё, наливай. Это доброе вино, ещё от хозяина осталось.

Когда в стаканах заиграла новая порция, Фёкла Марковна взяла свой в руку и, глядя на собеседника сквозь красный фильтр налитого вина, продолжила.

– Авдеюшка жизнью своей за грех ответил. А мы… – она сделала большой глоток. – Говорит мне кардинал. Ведомо ли тебе, глупая баба, что за грехи главы вся семья в ответе, ибо семья есть единое существо со многими телами. Вот что мне было делать? Что!?

Она уронила голову на руки и минуту тихо всхлипывала. Платон залпом выпил вино, протянул руку и погладил несчастную по волосам.

– Из восьми имений одно только и оставили, – послышался невнятный голос из-под рук. – Хорошо, дом не отняли.

Она подняла голову и вновь посмотрела на Смирнова. На этот раз в глазах был вызов.

– Вот ты на Москве только показался, и уже поболе моего имеешь. А я!? Нешто я, глупая баба, могу холопов организовать? Да плевать они на меня хотели. А эти дуры, Свиньины да Рассохины? Они же каждую неделю в магазеях по десяти целковых выкладывают.

Она повертела в пальцах пустой стакан и поставила его на стол. В глазах женщины стояли слёзы.

– А я за то дважды в седьмицу, в середу да в неделю, на приём к кардиналу хаживаю. Думаешь, по прибыточному делу? Да как бы не так! Он мне, чай, ещё в первую встречу выбор предложил. Или, говорит, перед всевышним за мужнин грех ответишь вечной мукою, или на одре уже чистой возлежать будешь, за всё сполна в земной жизни расплатившися.

Фёкла снова упала лицом на руки и зарыдала. Платон налил обоим ещё вина. Руки его дрожали. Женщину было жаль. Откровенно жаль. Но чем помочь, Смирнов не знал.

– А я что могу сделать? – неуверенно спросил он.

Хозяйка вскинула на него полные слёз глаза и вымученно улыбнулась.

– Ты молодой. Красивый и умный. Вон как на пустом месте доход себе составил. Поехали, съездим в имение. Представлю тебя управляющим. Может, повлияешь на них, глядишь, и мне какой доход пойдёт. Тут недалеко, десяток вёрст. Ежели боле никуда, то до обеда обернёмся.

Выехали с рассветом. Всю дорогу Платон молчал. Во-первых, думал, что можно организовать в имении, а во-вторых, уж больно жал в шее и подмышками хозяйский кафтан. К тому же, очень не хватало Киркелина на поясе. За долгую дорогу молодой человек привык, сидя в седле, ощущать тяжесть меча. Так что решил на обратном пути обязательно заехать, забрать свою ухоронку. Тем более, что караульные на воротах, завидя Фёклу Марковну, и не думали их проверять, а наоборот, даже обозначили еле заметный поклон.

– Да какие деньги-то, хозяюшка? – управляющий лебезил, юлил. Даже по голосу было заметно, что правды в его словах нет. – Лён только поднялся, чай. А ананасы в этом году и не идут, сама глянь. Там грязище сейчас, а они фрукты нежные, сухоту любят. Только промыслом, вот, и перебиваемся. И то, пушного, чай, зверя, весной не сыскать. Одни волки да барсуки по лесам рыскают…

Он бы ещё долго говорил, если бы не властная хозяйкина рука, остановившая его красноречие.

– Это Платон Аввакумович. Будет у вас за хозяина. Ему докладывай.

Слуга с прищуром смотрел на молодого человека. Платон ловко соскочил с коня, вытянул вперёд руки и свёл плечи так, что чужой кафтан протестующе затрещал. Потом поднял голову, стараясь, чтобы на собеседника не глаза смотрели, а борода. И только после этого, презрительно кидая слова через губу, с фальшивой лаской попросил:

– Ну пойдём, Шурик. Покажешь мне книги, да людей поспрошаем.

– Да что ты, батюшка, Платон Аввакумович, – с удвоенной силой залебезил он.

Смирнов отметил, что имя нового начальника слуга запомнил.

– Чего взволновался? Али врёшь? Ежели утаил хозяйские деньги, я тебя наизнанку выверну как исподнее бельё.

– Я… да… – управляющий не знал, куда деваться.

– Ну! – грозно подсказал Платон.

– Ежели только с репы какие продажи организовать. Там можно и полста целковых наторговать, – преданно глядя в глаза сказал он, но мгновенное движение зрачков выдало ложь.

– Сколько!? – переспросил Смирнов.

– И сто можно, батюшка! Ежели с умом подойти, так и сотня целковых вполне возможна.

– Вот и подойди с умом. Или нет у тебя ума и надо кого смышлёнее искать?

– Всё сделаем, батюшка. К концу седмицы будет вам сотня целковых как солнышко утром.

– Другой разговор. А что ты там насчёт барсуков говорил?

– Так то не я, батюшка. Промысловые люди. Кто зверя промышляет, жалуются, окромя волков да барсуков не осталось в лесах зверья. На дальние урочища ходить надо.

– А они, значит, не ходят?

– Нет, батюшка Платон Аввакумович.

– Ленятся, поди?

– Да, людишки ленивые стали. Лишний шаг сделать не желают.

Платон с прищуром глянул на управляющего.

– А ты на что? – грозно спросил он. – Или забыл, что за своих людей перед хозяевами сам отвечаешь?

– Э… не забыл… – еле слышно ответил управляющий.

– Ну тогда скидай портки. Буду тебе показывать, как людей воспитывать следует.

– Не надо, батюшка, – взмолился тот. – Я и так всё понял, будет, как ты велел.

– Нет, Шурка. Придётся. А то, вижу, обленились вы здесь, и первей всех ты сам. А ну на конюшню!

Когда управляющий, непрерывно кланяясь, провожал хозяев, Платон поманил его рукой. Тот подбежал и подобострастно и даже с какой-то радостью посмотрел в глаза.

– Что там насчёт барсуков сказывал? – спросил Смирнов.

– Какие барсуки, батюшка наш Платон Аввакумович? Завтра же с утра отправлю артель на дальнее урочище за толковым зверем.

В его глазах светилась даже радость оттого, что наконец-то появилась твёрдая рука, которая наведёт порядок.

– Пусть хозяйке к вечеру пять барсучьих тушек доставят, – не слушая сказал Смирнов. – По гривеннику за каждую возьму. Вон, мальчишкам делать нечего, пусть ловят. А я буду брать ежедневно. Понял меня?

– Да на что тебе, батюшка, сей сорный зверь? – на этот раз Шурка смотрел с откровенным удивлением.

– А это уже не твоё дело. Я сказал, ты исполнил, понятно?

– Да что ж тут не понять, батюшка. Будет тебе пять барсучьих туш.

Лишь только выехали за ворота, Фёкла Марковна с огромным уважением посмотрела на спутника и заметила.

– Вот что значит мужская рука. В миг порядок навёл. А я-то, клуша, всё жалела прохиндея.

Она впервые за день засмеялась.

На обратном пути решили сделать крюк и заехать в рощу, где Платон оставил мешок с вещами. Искать долго не пришлось, спутники враз подъехали к приметному дереву, Смирнов слез, подходящей палкой раскопал землю меж корней и вынул кожаный мешок. Киркелина не было. Нагрудник оказался на месте, мелочи, лежащие с ним, так же не исчезли. Но ни меча, ни ножен, в которых он лежал, не было. Платон пять раз перекопал приметное место, потом долго стоял, не в силах даже думать. В себя его привёл окрик хозяйки.

– Платон Аввакумович, что-то случилось?

– А? – молодой человек вышел из ступора. – Меч украли.

Фёкла Марковна грациозно спустилась с лошади и подошла, уважительно глядя на спутника. Заглянула зачем-то в яму, потом осмотрела мешок.

– Он точно здесь был?

Платон молча кивнул.

– Если бы кто украсть хотел, взял бы всё. Может, ты забыл, Платончик? Может, ты его куда в другое место определил?

Меч не появился ни в другом месте, ни каким-нибудь чудесным образом. За час спутники перекопали почти всю рощу, но результата не было. Пришлось ехать домой. Настроение у Платона было испорчено.

Фёкла Марковна же, наоборот, светилась от радости. Подумать только, молодой человек враз решил её финансовые проблемы.

Вечером Смирнов снова мариновал барсучатину. Какие бы изменения ни произошли в жизни квартирной хозяйки, а утром предстояло идти на рынок.

Часть 3

Глава 1

Следующий месяц принёс большие изменения. Фёкла Марковна наконец-то начала получать деньги от имения, что, конечно же, сказалось на её настроении. Платона в доме уже считали почти своим, Катя даже не стеснялась ругаться с ним и вообще относилась как к старшему брату.

На рынок Смирнов ходил ежедневно, отчего отношения с Айдаром только улучшались. Всё чаще, приходя на торговое место, он встречал Глашу. Вот и сейчас, ещё подходя, Платон услышал звонкий смех девушки и голос татарина.

– Доброе утро, батюшка, – вежливо поклонилась девушка, едва он подошёл, и тут же повернулась к соседу. – Ну, я пойду, Айдарчик?

Татарин степенно кивнул, и девушка мышкой шмыгнула в нарождающуюся толпу.

– Слышал, ещё одна барышня пропала, – сказал Айдар вместо приветствия.

Платон посмотрел, ожидая продолжения, но сосед переключился на другую тему.

– А что, друг, – неопределённо посмотрел татарин и неожиданно спросил, – если я на Глаше твоей женюсь?

Платон чего-то подобного и ожидал. А чем ещё могли кончиться в этом мире почти ежедневные свидания? Причём, его девушка явно избегала.

Началось это неприятие месяц назад, когда Платон спросил, не брала ли Глаша его меч. Девушка мгновенно покраснела, буркнула: «Нет, батюшка. На что он мне?» и постаралась незаметно сбежать. Смирнов взял скрытницу за руку, начал выпытывать. Но все усилия привели лишь к водопаду слёз и неопределённым всхлипываниям. Понятно, что девушка что-то скрывает, но как добиться правды, Платон не знал.

Если исчезновение меча всё-таки дело рук Глаши, логично предположить, что она же и подложит его обратно. В какие-то корыстные мотивы с её стороны Платон не верил. Раз в неделю, по пути из имения, он заезжал в рощу, но меч на месте не появлялся.

И вот теперь выясняется иная причина глашиной замкнутости – девушка влюбилась в татарина. И чувство их, похоже, взаимно.

– А и женись. Я только рад буду.

– Мы с ней уже всё решили, Глаша лишь твоего благословения ждала. А раз ты не против, то я тебя сегодня угощаю.

Только Платон успел распродать шашлык, Айдар в минуту собрал остатки своего товара в сумку и крепко схватил соседа за руку.

– Идём, – безапелляционно приказал он.

– Куда?

– В Китай-город.

Туда за всё время Смирнов так и не попал. Несколько раз во время своих прогулок по Москве он останавливался у ворот огороженной стеной части столицы, но стражник каждый раз заворачивал его обратно. Из разговоров молодой человек знал, что в Китай-городе живут в основном иноземцы, и ходить туда обычным москвичам не рекомендуется. А тем более, таким гастарбайтерам, как он.

– И что там? – спросил он у Айдара.

– Сиамская чайная. Ты, поди, таких и не видал.

Чайная выглядела очень колоритно. Типичная восточная трёхъярусная крыша с загнутыми вверх углами, правда на местном деревянном срубе. Внутри сладковатый запах ароматических палочек и характерная китайская музыка.

Половой в красных шароварах и с тоненькой, до середины спины, косой, усадил их на гору подушек за низенький столик. А через минуту поставил пузатый чайник, две расписные фарфоровые пары к нему и большое блюдо с непривычными Платону бело-зелёными желейными шариками. Айдар заметил его удивлённый взгляд и пояснил:

– Это пирожное. «Глаз дракона» называется.

И тут же заговорщицки скосил глаза под стол, приглашая посмотреть. Там пряталась между подушек прозрачная бутылка.

– Это арак, – ответил татарин на молчаливый вопрос. – Мы сегодня празднуем.

Засиделись допоздна. Потом Платон, который выпил меньше трети бутылки, провожал Айдара до Ордынки, выслушивал его признания в любви и дружбе… домой добрался уже поздно ночью и совсем трезвый.

Как ни странно, Фёкла Марковна дверь открыла сразу же, будто ждала, и тут же потащила на кухню. На столе уже ждал поздний ужин и только через полчаса, выслушав все новости за день, молодой человек добрался до кровати.

Громкий испуганный крик органично вплёлся в сон. Вот они стояли с Беляной на опушке леса возле Калача, а вот уже прёт на любимую медведь, а она кричит и колотит кулачками по груди Платона.

Смирнов резко поднялся на перине и только тогда открыл глаза. Перед ним, белая как мел, стояла квартирная хозяйка и в самом деле лупила его кулаками куда попало. По щекам её сплошным потоком текли слёзы, губы были перекошены. Женщина ежесекундно всхлипывала.

– Да что случилось!? – недовольно спросил молодой человек, ловя её молотящие руки своими ладонями.

– Тэ… тэ… там! – наконец проговорила та и затрясла рукой по направлению к двери.

Сначала казалось, что, Катя всего лишь крепко спит. Но стоило поднести свечу ближе и становилось видно, что лицо уже покрылось синюшными пятнами, в уголке нелепо открытого рта скопилась подсохшая слюна. Дыхания не было. Платон взял ещё мягкую руку девушки и машинально попробовал послушать пульс. Кисть безвольно повисла.

– Катя… Катюша, девочка моя! – Фёкла Марковна с силой оттолкнула его и упала на грудь дочери. – Да что же с тобой случилось?

И в этот момент в дверь застучали.

Это был не скромный просящий соседский стук. Молотили в четыре руки, громко и настойчиво.

– Открывай, Фёкла! – послышалось снаружи. – Жандармы пришли.

Хозяйка мгновенно собралась. Секунда, и она уже, вытерев слёзы, стоит перед Платоном, решительно глядя на него.

– Убили девочку мою, я знаю. – почти спокойно сказала она. – И тебя сейчас убьют. Бежать тебе надо.

– Меня-то за что? – молодой человек ещё не совсем понял сложившуюся ситуацию.

– Неужели непонятно?

– Фёкла! – продолжали требовать с той стороны двери. – А ну выдай убивца властям. Негоже татям среди порядочных людей жить.

– Прячься, – мгновенно сориентировалась женщина.

– Лучше уж бежать.

– Не убежишь. Али, думаешь, у заднего крыльца никого нет? Охтишечки мне, несчастной, – она скомкала в кулаке ворот ночной рубашки. – Беги на кухню, лезь в печь. Да заслонку не забудь закрыть.

В горниле было тесно, Платон едва смог закрыть за собой заслонку. Снизу, из поддувала, по ногам поднимался холодный воздух. Он нёс с собой сажу и от этого постоянно хотелось чихнуть. Смирнов сидел, скрючившись, левой рукой придерживая металлическую заслонку, а правой зажимал нос, чтобы не лезла туда вездесущая сажа. В доме громко и требовательно покрикивали жандармы, им однообразно и заискивающе отвечала Фёкла. Вот сапоги загрохали по полу ближе.

– Звон, в поварне глянь, – сказал один из ночных гостей.

Торопливые, шаркающие шаги подошли почти вплотную. Кто-то невидимый зазвенел посудой, но вскоре затих.

– Почто тут искать-то? – лениво ворчал про себя проверяющий. – Он, поди, слинял ужо.

Звонко, по колокольному, стукнула чугунная крышка и кухню заполнило торопливое чавканье. Из коридора снова угрожающим тоном заговорил главный.

– Ты ж понимаешь, Фёкла, что негоже татя в доме укрывать. Только хуже тебе будет. Он вон, дочку твою задушил, а глядишь, и до тебя доберётся. Нас слушать надобно. – и тут же в полный голос, – Ну что там, Звон?

Крышка звякнула снова и второй, поспешно глотнув, ответил:

– Нет здесь никого. Убёг, вор ночной.

Когда хозяйка закрыла за жандармами дверь, Платон, кряхтя, выбрался из печи и подошёл к ней.

– Это не я.

– Знаю, касатик, – печально ответила та. – Потому и спрятала.

– Я пойду, – чуть помявшись, сказал он.

– Да куда ж ты? А поймают?

– Не в печи же мне жить. И вообще. В этот раз голодный и ленивый дурак пришёл, а в следующий? И ты бояться будешь. А так я, глядишь, и найду, кто Катюшу задушил. Кстати! – Платон вскинул глаза на хозяйку. – А откуда этот знал, что её задушили?

– Ну… дак… не знаю я, – Фёкла Марковна смотрела на него с надеждой. – Я не говорила.

– Значит, кто-то другой сказал. Вот это и надо выяснить. И быстро, пока они не ушли.

Через пять минут, кое-как вымытого, его у двери остановила хозяйка. В руке женщина держала длинный свёрток.

– На, – коротко сказала она. – Твой же украли. А этот ещё от Авдея остался. Сам-то хозяин наш не боец был, но в палаты царские так положено.

Она достала тонкий, как шпага, меч в кожаных ножнах. Платон взял, благодарно кивнул, и выскочил во двор.

Стражи в караулке не оказалось, улица тоже была уже пуста и молодой человек рванул в сторону Лубянки. Скорее всего, туда и отправились ночные визитёры.

Через несколько кварталов он нагнал тройку хмурых жандармов и тихонько двинулся следом, держась шагах в десяти сзади. Служивые обсуждали, что им будет за упущенного убийцу. Судя по пессимистичным предположениям, за стол они теперь смогут сесть нескоро. Тройка свернула в узкий проулок и дальше пошла гуськом – впереди старший, остальные по одному. Платон шёл замыкающим, правда, остальные этого не знали. Он тихонько подкрался к заднему и, зажав ему рот, двинул рукоятью меча по голове. Жандарм дёрнулся и обмяк.

Со следующим так не получилось. Только Платон схватил его за голову, как старший что-то услышал и развернулся. Пришлось бить так. К этому моменту последний оставшийся уже держал наготове дубинку и длинный тонкий кинжал.

– А вот и убивец наш. Сам пришёл, – кровожадно заметил жандарм и подбросил дубинку на руке.

Платон следил за полётом этого оружия и потому чуть не пропустил выпад кинжалом. Ушёл в сторону, отбил быстрый прямой удар дубины, отскочил и, задыхаясь. Спросил:

– Кто Катю убил, гад?

– Да ты ж и убил, кто ещё-то? – противник даже на мгновение замер в удивлении.

Платону в этот момент удалось махнуть по дубине, срезая почти две трети. К сожалению, меч не очень походил на Киркелин и оставил лишь засечку на твёрдом дереве.

– Не я! – на выдохе продолжил Смирнов. – Потому и спрашиваю. Вас кто послал?

– Ты дурак?

В крови Платона играл адреналин, он старался постоянно двигаться. Противник же был полнеющим, расслабившимся от лёгкой жизни, но всё-таки опытным бойцом. Движения скупые, но точные, а главное, неожиданные. Жандарм ловко махнул кинжалом, проехал лезвием по кафтану, к счастью, тело не задел. Тут же махнул дубиной снизу, целя в пах. Платон снова отбил клинком.

– Не сами, чай, пошли, – противник, похоже, решил его отвлечь или протянуть время.

Он водил дубиной вправо-влево, старательно приковывая к ней внимание.

– Сам, поди, начальник тайного приказа и послал, Осип Волк.

Жандарм сделал выпад, пробуя реакцию Платона. Тот отбил и в свою очередь пошёл в атаку, нанося прямой удар. Противник ловко ушёл, уведя клинок меча кинжалом.

– Вот его и спросишь, как домой-то приведу, – он резко сменил направление движения дубины, одновременно выкидывая кинжал.

Смирнов от выпала клинка ушёл, но получил удар деревяшкой по левому плечу. Остановился, глядя на повисшую руку. Жандарм увидел, что противник частично обездвижен и сделал резкий выпад с ударом сверху. Платон с улыбкой отбил дубину якобы нерабочей левой и достал соперника в грудь. Жандарм упал с удивлённым выражением на лице. Смирнов потёр отбитую, на этот раз реально, левую, вытер меч о форменную куртку поверженного жандарма и двинулся дальше по проулку. Где живёт Осип Волк он знал.

Начальник тайного приказа не спал. Свет горел почти в каждом окне, и Платон долго думал, как же проникнуть в дом. Ничего не придумал и решил просто постучать.

Наверное, это была не лучшая идея. Дверь открыл сам Осип и в руке у него был ромейский пистоль. Толстое бронзовое дуло на деревянной лакированной рукоятке, кремнёвый механизм. Такие Смирнов в этом мире видел лишь однажды, в дружине у коназа Ратибора. И то, оружие не стреляло, по причине отсутствия пороха, или как говорили ратники, «зелья». Сейчас этот пистоль смотрел прямо в грудь молодого человека. Через мгновение на ночной улице прогрохотал выстрел.

Платона отбросило в ближайший куст, грудь, живот, плечи, будто попали под огромный раскалённый пресс. Молодой человек ударился затылком об землю и провалился в черноту.

Глава 2

Он пришёл в себя от сильной боли. Казалось, его разрывают на части, причём, изнутри. В ушах ритмичный грохот. Ни руками, ни ногами пошевелить не удалось, будто и туда, и туда гири повесили. Попробовал открыть глаза. Правый кое-как получилось разлепить. Левый отдавал стреляющей болью. Сквозь красную пелену Платон смог разглядеть, что его, привязанного руками и ногами к длинной палке, куда-то тащат на плечах двое. Спина скребёт по земле, тело то и дело раскачивается в стороны, и каждое движение отдаётся в груди, животе и конечностях. Болело всё. Хотелось лечь, закрыть глаза и тихо и спокойно умереть.

– Куда ж ты, дурной, против храма, – послышалось справа.

Платон скосил глаза. Рядом стоял Осип Волк. Он сопроводил свою тираду мощным пинком под рёбра, и Смирнов снова провалился в спасительную черноту.

В следующий раз молодой человек пришёл в себя от падения на что-то твёрдое и холодное. Странное ощущение. Удар спиной о твёрдую поверхность и в то же время прикосновение успокаивающего холода к ранам. Как упасть головой в подорожник – вроде и больно, но всё равно всё пройдёт.

На этот раз глаз открылся легко. Левый, правда, не смог, было ощущение, что его чем-то заклеили, и попытки открыть вырывают ресницы.

Руки и ноги оказались связаны толстой пеньковой верёвкой, а вокруг полутёмная маленькая комната без окон с крошечной масляной лампой над дверью. Дверь, кстати, обитая железом, без ручки, замка или ещё чего-то с его стороны.

Платон с удовольствием полежал на холодном каменном полу, чувствуя, как успокаивается измученное тело. Боль понемногу притуплялась, становясь привычной, но сразу же захотелось есть, а главное – пить. За кружку воды он готов был пройти через эту мясорубку ещё раз.

К тому же что-то нужно было делать с руками. Попробовал перегрызть верёвку и обнаружил, что два зуба качаются, а одного вообще нет. Но с завязкой всё-таки справился, после чего ощупал левый глаз. Ну да, заплыл, опух, но, если раздвинуть края опухоли пальцами, то видно, значит, сам глаз в порядке. Это радует. Не придётся потом одноглазым ходить. Если оно вообще будет, это «потом».

Лязгнул тяжёлый засов, и в глаза Смирнову ударил яркий свет. Он зажмурился. Когда смог открыть глаз, перед ним, не отходя от предусмотрительно закрытой двери, стоял начальник тайного приказа. В руке его был уже знакомый пистоль.

Они целую минуту молча смотрели друг на друга. Наконец, Осип начал:

– Говорю же, дурак. Но молодец. Вон, как лихо троих моих архаровцев раскидал. Никто ничего и не понял. А меч у тебя каков был? Мечта!

– Откуда? – прохрипел узник.

– Так Айдар и принёс. А ты думал, друг? Дурак ты, третий раз говорю. Не бывает друзей. Ни у тебя, ни у меня, ни у кого. Любой тебя продаст и купит.

Платон продолжал молча сверлить вошедшего единственным открытым глазом.

– Я к тебе с предложением, – наконец, перешёл к делу Волк. – Будешь работать на меня. Понятно, не на тройке в дрожках ездить, а грязные дела вершить.

Начальник тайного приказа ухмыльнулся.

– Есть у меня для тебя особая, тайная работа. Порядок в Москве поддерживать. А тех, кому он не нравится, устранять. И лучше тебе согласиться, потому что в любом случае ты послужишь храму. Не добровольно, так жертвой.

Платон пожевал разбитыми в пельмени губами, сплюнул кровавую юшку, и невнятно сказал:

– Дай воды.

– Согласен, значит, – довольно проговорил Волк. – Ну и правильно. Оно завсегда так. Хорошая драка всех по местам расставит.

– Не согласен, – говорить было трудно, челюсть норовила открыться не вниз, а куда-то вбок, язык вываливался в дыру от выбитых зубов и речь получалась непонятной. – Я хочу пить и спать. А поговорим мы завтра.

Начальник тайного приказа задумчиво кивнул и постучал в закрытую дверь. Лязгнул засов, и он вышел. Тут же в камере появился жандарм с полным чугунком воды.

Он, шаркая, подошёл к лежащему Платону, но на последнем шаге картинно запнулся и чугунок с тонким звоном упал на пол.

– Ах, чтоб меня, безрукого, – довольно осклабившись, выругал себя тюремщик и спокойно вышел.

Воды осталось на полглотка. Всё лучше, чем ничего. Платон поболтал во рту и проглотил. Потом развязал ноги, лёг на спину и с удовольствием почувствовал, как блаженный холод притупляет боль.

Значит, тайный приказ подчиняется какому-то храму. Причём, не хорому, а именно храму. И может это быть только кирха. Потому что лишь кардинал имеет достаточно власти, чтобы командовать тайным приказом. И, как оказалось, ещё и жандармами. Потому и городскую стражу заменили, чтобы под собой держать.

Но главное сейчас не это. Главное – как отсюда выбраться. Пока видится два пути. Или соглашаться, а потом уже бежать из Москвы, или пытаться прорваться силой.

Ага, кто бы меня из Москвы выпустил, тут же подумал Платон. Уж, небось, переведут в такую же камеру, только с кроватью. И выпускать будут лишь на дело. Значит, силой. Но сил нет… тупик.

В тёмном углу послышался гулкий звук передвигаемого камня. Платон обернулся. Да что же они все в глаза слепят? Когда проморгался, увидел освещённый лампой проход, в котором стоял…

– Молчан? Ты откуда здесь?

Друг молча схватил Платона на руки и понёс в проход. Правда, через два шага положил на камень, натужно задвинул угловую плиту, и только тогда рассмотрел Платона.

Смирнов и сам только сейчас обратил внимание, что гарбизон хоть и спас ему жизнь, сам не выдержал. Передняя сторона превратилась в лохмотья. Молчан подошёл и, ничего не говоря, расстегнул верхнюю одежду, потом задрал исподнее. Вся грудь, живот, плечи и руки Платона оказались густо-синего цвета. Тело опухло. Молчан снял с друга гарбизон и рубашку. Затем вынул из сумки рулон белой льняной ткани.

– Перевяжи. – коротко сказал он.

Платон как можно туже затянул туловище, надел обратно дырявую исподнюю рубаху. Теперь он мог хотя бы двигаться, не чувствуя боли.

– Дай кафтан, Молчан, – не попросил, а скорее, приказал он.

Молчан вместо ответа достал из сумки кожаную флягу и протянул другу. Платон жадно выпил почти половину и как мог умылся. Левый глаз стал кое-что видеть через уменьшившуюся опухоль. Когда Смирнов вернул остаток воды, его уже ждала краюха хлеба. Молодой человек жадно откусил и чуть снова не упал без сознания. Выбитые зубы, повреждённая челюсть, разбитые губы. Всё это взорвалось одним горячим шаром боли. Он с сожалением посмотрел на еду и вернул краюху Молчану.

– Дай лучше кафтан, – повторил он.

Молчан снял с себя верхнюю одежду и протянул другу кафтан и пояс с ножнами. Платон сунул руки в тёплые рукава и только потом рассмотрел, что же ему дали. Это не было форменной одеждой дружины Владигора, но и не простое гражданское. Где-то он уже такие видел.

– Такое ратники носят, – пояснил Молчан.

– А у тебя откуда?

– Воевода дал. Пойдём, нас там уже ждут.

Он поправил другу пояс с ножнами, зябко поёжился в холодном каменном коридоре, и, наконец, указал рукой куда-то вправо.

– Нет, Молчан, – твёрдо сказал Платон. – Мне ещё к кардиналу надо.

Смирнов достал меч из ножен, для пробы пару раз махнул, потом проверил ногтем заточку.

– Потом попадёшь к своему кардиналу. Для того и стоит рать под стенами.

– Потом ищи его, – молодой человек помотал головой. – Мне срочно, пока не хватились.

– Тогда тебе вверх. Прямо к спальне выйдешь. И поспеши. Пока не проснулся, он говорят, рано встаёт. А я туда, к воеводе, – Молчан улыбнулся. – Бр-р! Раздел ты меня, однако.

Он спешно сбежал на пролёт вниз. Платон с запоздалым удивлением посмотрел вслед и подумал, откуда бы тот здесь взялся, да ещё и с целой ратью под стенами города.

Когда шаги стихли, он развернулся, и, тяжело опираясь на каменные ступени и шаркая, чтобы не промахнуться в темноте, поплёлся наверх.

Молчан выбежал на улицу. Сел на облучок по-армейски простого возка, передумал и ловко спрыгнул. Порылся в узле с вещами и вынул синюю венгерку и кривой турецкий меч-ятаган, который на Москве почему-то звался селёдкой. Следом достал узду, тонкое татарское седло и войлочный подседельник. Взялся было распрягать коня, но бросил, махнул рукой, и, оставив транспорт без присмотра, побежал по начинающей светлеть улице. До караулки всего ничего, полверсты. Быстрее самому добежать, чем пересёдлывать.

Сонные жандармы пускать не хотели. Грубили, пихали кулаками, норовя попасть под дых. Молчан сначала доказывал, что ни один нормальный человек не встанет в такую рань без неотложного дела, но тщетно. Караульные явно вымогали мзду.

Вместо денег бывший лучший мечник достал ятаган и в полминуты обеспечил себе свободный проход.

– Лес рубят, щепки летят. – задумчиво сказал он, оглядывая поле боя. Даже скорее, побоища. Противник ничего не смог противопоставить, кроме сначала наглых, а потом испуганных выкриков. Пара дубинок не в счёт.

Прежде, чем уйти, Молчан отрезал у старшего две полосы от форменной сибирки, смазал их сапожным дёгтем, намотал на ножки стула и поджёг в печи. Так и вышел с двумя факелами.

На улице стремительно светало и это было сделано не для освещения, а как опознавательные знаки.

Воеводе уже доложили, поэтому, когда десятник ворвался в избу, служащую временной ставкой, тот встретил его уже одетым и готовым к выходу. Лицо князя Михайлы было встревожено.

– Что случилось? Отменяем?

– На… наоборот, – задыхаясь от быстрого бега ответил Молчан. – Выступать надо уже сейчас.

– Так. Садись, рассказывай. Иначе как кампанию планировать будем?

Молчан торопливо отхлебнул кваса из стоящего на столе жбана и за пару минут рассказал и про Платона и его счёт к кардиналу, и про ночное убийство с погоней и стрельбой.

Воевода минуту молча переваривал новости, затем, мгновенно перейдя от размышлений к действию, вскочил.

– Так чего ж ты сидишь? По коням!

Глава 3

Тонконогая белая кобыла осторожно переступала вылезшие на тропинку тугие корни. Лес был наполнен щебетом птиц, шорохом листьев, и солнечными лучами, бьющими прямо в глаза из самых невообразимых точек. Беляна ехала и радостно смотрела по сторонам, старательно делая вид, что шесть воев во главе с Бравлином, которые скакали на десять шагов позади, это не с ней. Девушке очень хотелось думать, что она сама, безо всякой помощи и контроля, отправилась на поиски любимого. А то, что отец навязал ей вооружённое сопровождение, так что ж. В пути всякое бывает.

Дорогу конежна выбрала просёлочную, ту самую. Как можно было объехать село Наважино, если именно про него рассказывали небылицы, связанные с её Платоном? Никак. Поэтому, когда подъехали к кромке леса и увидели многочисленные дымки, поднимающиеся над трубами, ночевать решили именно в селе. Беляна подъехала к первому попавшемуся дому и постучала в прочные деревянные ворота. Собака за забором для порядка обозначила своё присутствие, но тут же замолчала.

Долгое время никто не открывал, затем над калиткой показалось толстое одутловатое лицо.

– Мест нет, – без лишних слов ответил хозяин. – Вон, к старосте езжай. А лучше, в трактир, что за селом.

Он посмотрел на удивлённую девушку и пояснил:

– Каждый жеж день захаживают. Вам то что, на драконобоев посмотреть, да с малолетним волхвом поговорить. А кормить вас всех чем? Чай, у меня не трактир.

– Вы знаете Платона? – Беляна почти крикнула.

– Какой такой Платон? Нет у нас никакого Платона и не было никогда. Больно нужно ему по сёлам шляться. Оставил нам своего мальчишку да был таков.

– Какого мальчишку?

– Да Демида жеж. Вон, дом с синей крышей. Хочешь – погляди на него, драконобоя. Только толку нет. Пацан, он и есть пацан. А я тебе так скажу. Это всё Платон твой и сделал. И змея убил, и Демида нам подбросил. А чтобы взяли, соврал, что мальчишка тот драконобой. Вот оно как на самом деле было. Так что иди, и сама с ним и поговори. Там всё поймёшь.

Голова скрылась. Хозяин ещё что-то пробурчал за забором, собака ответила недовольным ворчанием, и всё стихло. Беляна выискала дом с синей крышей и направилась к нему.

Как оказалось, направили её к старейшине. Деду, с хитрым взглядом из-под кустистых бровей. Он долго уговаривал Беляну остаться на ночлег, доказывал, что два целковых за целое войско – это они-то войско! – со столом и баней, это почти себе в убыток. Обещал за ужином рассказать про Платона, и даже, дед важно поднял палец, познакомить с настоящим мальчиком-драконобоем.

Но всю коммерцию старому пройдохе испортил сам Демид. Он сначала смотрел из-за плеча старосты, потом выскочил, ловко поднырнув под руку, и подскочил, схватив лошадь за стремя.

– А это же Владигора цвета, да? – без предисловий спросил мальчишка и тут же продолжил. – И ты Платона ищешь. Ты Беляна, да? А я Демид.

Он смотрел такими молящими глазами, что девушка не стала поправлять и говорить, что для чужих она Мирослава, а просто кивнула. Он видел Платона, путешествовал с ним. И уж точно, расскажет всё лучше, чем пронырливый староста.

– Беляна, милая, а забери меня отсюда, а? А я тебе скажу, куда Платон поехал. И вообще, всё-всё расскажу. У меня даже конь есть, я заработал, да. Сам, правда. Забери, пожалуйста.

Девушка непонимающе посмотрела сначала на мальчика, затем на старика.

– Так ты Платона ищешь? – переспросил староста. – А я думал из праздных, кому байки интересные подавай. Ну заходи, буду тебя чаем потчевать. Да не журись. Не за деньги, так.

Пили чай долго. Дед, рассказывал о своей встрече с суженым Беляны, правда, то и дело сбивался на байки для странников, но честно поправлял себя сам. А где забывал, с удовольствием подсказывал Демид.

– Платону мы все по гроб обязаны, – рассказывал дед. – А вот этот вот, – он потрепал Демида по вихрам, – поболе всех. Он нам дома вернул.

– А как же случилось, что ты его бросил и остался? – непонимающе спросила девушка у мальчика.

– Молодой совсем был, – он уморительно пожал плечами.

Беляна не смогла сдержаться и вежливо прыснула смехом. Мальчишка, говорящий, что был молодой всего месяц назад, вызывал умиление.

– Мне тут все всё время говорили, какой я герой, село от змея спас. Ну, я и загордился.

– Возгордился, – степенно поправил дед.

– Ну да. Загордился. Говорю же. А они что? Похвалили и забыли. А я дальше живи. Староста вот, ещё, – мальчишка перешёл на шёпот, хотя и сам видел, что старик вот он, всё слышит. – Хочет он меня себе в замену взять. Как там его…

– Преемник, – снова подсказал дед.

– Ну да. А я не хочу. Мне путешествовать нравится. Я вот и коня себе купил. У цыган.

– Да что твой конь? Дохлый, что сухая берёза. – не выдержал старик. – Пока малый, он тебя ещё держит. А собери вещички, он и ноги врозь. Вот чего тебе не учиться? Ведь обещал же. Не абы-кому, Платону и обещал.

– Обещал! – возмущённо ответил Демид. – Потому и не бегу. Сижу тут с вами, портки протираю, да пальцы чернилами мажу.

Он посмотрел на Беляну как на решение всех своих проблем.

– Она вот, не абы кто. Чай, невеста. Да к тому же конежна. Уж, поди, может обещание освободить?

Он повернулся к девушке. Щёки мальчишки раскраснелись, глаза горели.

– Вот скажи, можешь же?

– А и то правда, – неожиданно поддержал староста. – Не выйдет из мальчонки моя замена. Весь мир по миру пустит. Не лежит его душа к счёту.

Бравлин поднял глаза, посмотрел на разъярившегося мальчика и неожиданно спросил:

– А на дружинного отрока тебя готовить?

– Да! – Демид даже вскочил. – Я готов, батька.

– Ну, малой, – Бравлин погладил усы. – Готов ты будешь, когда старших слушать научишься. Вот скажи мне, Анфим, как сей вьюнош? Неслух ли, али наоборот? Вежество понимает ли?

– Молодой, – старик развёл руками. – Шило, конечно, не утаишь. Особливо, когда в заднице.

Он хихикнул, снова потрепал Демида по волосам и продолжил.

– Но честь сему ребятёнку ведома. Чаю, что сбежит со дня на день, ан нет. Сидит, как бобка на цепи, только дёргается.

– Так я же обещал, – заныл мальчишка. – Жизнью клялся.

– Ух ты, жизнью, – покачал головой Бравлин. – И часто ты так своими жизнями разбрасываешься?

– Один раз, – Демид засопел и нахмурился. – Я ведь тогда в его власти был. И право тоже его было. А я вёл себя как… плохо в общем. Грубил, ленился.

– А Платон чего же? – Бравлин смотрел с неподдельным интересом.

Беляна же слушала во все уши. Она и не знала, что её жених может воспитывать детей. Это придавало Платону ещё большую ценность в её глазах.

– Ну, я сначала решил, что он мне зла хочет. И если бы не кабан, нагрубил бы и сбёг. А сейчас уже понимаю, Платон тогда показал, как я выгляжу. Моими словами мне и ответил. И знаете?

Мальчишка наклонился к Бравлину. Беляна непроизвольно вытянула шею, чтобы лучше слышать.

– Всё он правильно сделал. Я с тех пор понял, что как ты аукнешь, так тебе и откликнется.

– Малец честный, я тебе скажу, – подтвердил дед. – ему бы ещё усидчивости и внимательности. Но… чего нет, того в голову не положишь.

Все замолчали, обдумывая сложившуюся ситуацию. Через минуту Демид рывком поднял голову и спросил конежну:

– Беляна, а мы можем на двор выйти? Я спросить что хочу.

– А я только что отрока за вежество похвалил, – дед сокрушённо покачал головой. – А он вон как, от обчества таится.

– Ничего, Анфим. – поддержал мальчишку Бравлин. – Пусть пошушукаются.

Едва закрылась входная дверь, мальчишка едва не налетел на Беляну от возбуждения.

– Я при Анфиме не хотел говорить, – скороговоркой начал он. – А то со всем селом его рассорю. Они… они, понимаешь, смеются. При деде-то ничего, староста всё-таки, а когда один…

Он потёр кулаком глаз и нос.

– Одному мне хоть на улицу не ходи. Вот он, кричат, драконобой. Такого не страшно и на таракана выпускать. Платон, мол, всё делал, а я только рядом стоял. А теперь, говорят, ходит гоголем и к девкам нашим пристаёт. А я что? Я и не приставал вовсе. А Дашка, она, наоборот, когда слава была, сама липла, как смола сосновая. А теперь всем шепчет, что я гордец и невежа.

Он выпалил всё одним махом и просяще поглядел на девушку.

– Ты только деду не говори. А то ведь поссорится со всеми. Он хороший. Правда. И любит меня.  А узнает, что они смеются, будет ругаться и… и совсем разругается.

– Так как же ты его оставишь, если любит? Нельзя оставлять любимых. Вот я…

– Я знаю, – перебил Демид и тут же извинился. – Прости. Мне Платон рассказывал. И он тебя любит, и ты его любила. Только, говорил, осерчал за что-то на него твой отец, вот он и уехал. А я что? Я же не навсегда. Я приезжать буду. Только так интереснее, когда в дороге.

Девушка хотела ответить, что никто ни на кого не осерчал, просто произошло нелепое совпадение, но помолчала и сказала совсем другое.

– Пойдём за стол.

Развернулась и пошла в дом, не глядя на удивлённое лицо Демида.

За столом, даже не садясь, обвела всех глазами и предложила.

– Пусть мальчик едет с нами. Если вы все, конечно, не против.

– Я не навсегда, дед, – раздался всхлипывающий голос от двери. – Я приезжать буду. Обещаю. И подарки тебе привозить. Правда!

Конь мальчика выглядел не так плохо, как его охарактеризовал староста. Конечно, не сравнить со скакунами из стойла самого коназа, но и не задохлик. Вещей набралось три больших мешка. Демид долго расхаживал вокруг них, потом взял один и повесил на седло.

– Я же не навсегда, дед. Я же с тобой и правда сроднился. Зачем мне всё это?

Он обнял Анфима, и тот незаметно смахнул с глаза слезу. Погрузились быстро. Демид держался рядом с Беляной, старательно указывая на все местные достопримечательности.

– А вон там и змей лежит, – махнул он в сторону леса. – Точнее, то, что от него осталось. Если до конца не растащили, конечно.

– Покажешь?

Мальчишка придержал коня, дождался дружинников и снова указал на место боя со змеем. Бравлин на просьбу задумчиво кивнул, и кавалькада свернула с тропы.

Впрочем, дорожка оказалась и здесь, пусть менее наезженная и отмеченная в основном лежащим повсюду мусором.

– Это кто ж тут у вас такой неряха? – удивлённо спросил Бравлин.

– Это не у нас, дядя Бравлин. Это любопытные. Ходят смотреть на остатки змея, а потом весь лес загажен.

– Нехорошо, – солидно прокомментировал дружинник.

Змей Беляну не впечатлил. Куча известняка с торчащим куском каменного позвоночника. А вот площадка рядом… До самой воды вела выплавленная в земле гладкая полоса, а камни на другом берегу ручейка, он в ширину-то, сажень всего, оказались оплавлены до такой степени, что местами потекли, как тёплое масло, а кое-где потрескались.

– Расскажи, – попросила она Демида.

– Да что рассказывать-то? – замялся тот. – Вот тут мы стояли, за камнями. Змей огнищем пыхал, а мы там, значит, жарились. Потом Платон воды набрал, ну а я её заморозил. А он возьми, да и кинь весь котелок прямо супостату в пасть. Ну, он и рванул.

– Кто рванул? – спросил Бравлин.

– Куда рванул? – это Беляна.

Демид улыбнулся и пояснил более внятно.

– Змей рванул. Вода у него во рту закипела, и давай в разные стороны рваться. Мне Платон потом объяснил всё. Это как в чайнике. Когда воде горячо, она в пар превращается и хочет сбежать. Ну и крышку приоткрывает, значит, чтобы улепетнуть. Но это в чайнике. А тут-то крышки нет, у змея, значит. Вот пар этот и пёр куда мог, да так, что башку зверюге расколошматил. Мы потом её даже не нашли. Так. Куски несерьёзные.

– Я ничего не поняла, – призналась Беляна. – Так кто змея убил? Неужто пар?

– Вот как свет бел! – уверил её Демид. – Платон ему лёд-то в глотку и зашвырни. А как почал змей пыхать, там всё закипело, и пар башку ему в клочки порвал.

– А ты? – прогудел Бравлин.

– А я! – мальчишка горделиво раздул грудь, потом оглянулся, понял, что все свои, хвалиться не перед кем, и объяснил спокойнее. – Я воду заморозил. Платон тогда сказал, что без меня бы не справился, потому что вода, она вылилась бы. А лёд весь по месту попал.

– Значит, и ты герой? – улыбаясь, спросила Беляна.

– А куда бы я делся? Это ж змей, от него не убежишь. Мы с Глашей вообще ни живы, ни мертвы стояли.

– А где, кстати, Глаша, – будто невзначай спросила девушка.

– Так они же вместе и уехали…

– Ах, вместе… Надо же, маленькая, а хитрая.

Беляна на секунду гневно прищурила глаза, но тут же обвела всех взглядом.

– А мы что время теряем? Поехали. Чем быстрее до Москвы доберёмся, тем быстрее его и встретим. Ну? Что встали? Двигай ребят, дядька Бравлин.

Глава 4

Уже больше недели прошло с тех пор, как Беляна выехала из дома, а она всё не переставала восторгаться.

Девушка впервые отправилась в путь одна, без тятеньки. Дядька Бравлин не в счёт, он всё-таки не родной. Сначала девушке всё казалось удивительным. Она раньше никогда не уезжала так далеко от дома, и с восторгом отмечала, что хоть края и чужедальние, а деревья, дорога, да и сами люди, всё такое же, как в Калаче. За всё время путешествия никто на них не напал, хотя Беляна в глубине души надеялась, что вот, выскочат из чащи тати, и придётся ей, как и всем, махать своим маленьким, почти детским, мечом, надевать броню и кричать, как дружина в атаке: «Хей! Хей!»

Демид со временем становился всё молчаливее. Как только покинули Наважино, мальчик болтал без умолку, постоянно показывал то поля, то луга, то отмечал что-то вроде «Вот! А вот тут неделю тому хромого Никифора чуть собственная корова не забодала. Он с охоты прямиком в стадо пришёл, вот она и взбесилась». А чем дальше отъезжали от его знакомых мест, тем молчаливее становился её спутник. Глядя на него и Беляна стала вести себя спокойнее, более рассудительно.

Ночевали обычно на постоялых дворах. Происходило это так. Жужа, самый молодой из дружины, обычно, как солнце начинало клониться к закату, отрывался от команды и мчался вперёд. Примерно через час-полтора он обычно возвращался и рассказывал, что за трактир впереди стоит, каков хозяин, сколько что стоит, да кто там остановился.

По его рассказу уже решали, останавливаться там, где указал Жужа, или отправлять его дальше. Пару раз отправляли.

Вот и сейчас девушка сидела в обеденном зале, за огромным, не меньше двух вёдер, чайником, оставшимся от общего ужина, и смотрела, как ловко и с любовью хозяин убирает со столов.

Для неё было странным, что многие местные жители на их пути приходили в трактир просто поужинать. Не тогда, когда они в дороге и готовить неудобно, а просто так. Они сидели, часто заняв все свободные места, показывали пальцами на Демида и приговаривали что-то вроде: «Смотри-ка. Такой молоденький, а уже драконобой». Трактирщик в таких случаях подходил к их столу и просил мальчика уважить публику и рассказать, как он победил змея.

Именно тогда Беляна узнала, чем отличаются правдивая версия и та, что для странников. Уж Демид не сдерживал свою фантазию. Там был и змей такой, что «сам Шатун, наипервейший в Сибири драконобой, и тот отказался, сказал, не по силам ему». И лютая схватка самого Демида с «другом моим и товарищем, Платоном» против дракона. Звон мечей, каменная чешуя, отменные франкские ругательства из уст говорящей твари. Много, о чём врал мальчишка, но в конце обязательно присутствовал целый ушат воды, которую он заморозил, а Платон, с подачи Демида, конечно, отправил «прямиком змеюке в жерло огняное».

Обычно кто-нибудь после этого рассказа требовал в подтверждение своих слов что-нибудь заморозить. Мальчишка в ответ хитро щурился и спрашивал: «А что дашь?» И таким образом за путешествие умудрился заработать целый полтинник.

Бравлин каждый вечер смеялся над рассказом Демида, предлагал ему идти в дружину коназа и заменить всё войско.

Сейчас уже посетители разошлись, ратники тоже поднялись на полатный уровень, и одна лишь Беляна задумчиво смотрела на точные, годами выверенные движения хозяина. Неожиданно он обернулся, посмотрел на девушку с широкой, добродушной улыбкой, чуть испорченной дыркой на месте одного зуба, и сказал:

– На три вещи можно смотреть бесконечно. Как огонь горит, как вода бежит, и как другие работают. Огонь есть. Я тоже без дела не сижу-то. Может, мне для тебя ещё и струйку пустить?

Беляна сперва смутилась, но потом рассмеялась.

– Хорошо у вас, – не в тему ответила она.

– Как везде, – пожал плечами хозяин.

Он очень непривычно говорил. Акцентировал в словах «о» так, что даже «а» в его речи звучали как «о». К тому же, почти после каждой фразы трактирщик добавлял «то», слегка его растягивая и зачем-то поднимая при этом голос. А привычка съедать в некоторых словах последнюю гласную, делала его речь смешной.

– На одной дороге стоим, оттого один на одного похожи-то.

Эта фраза звучала настолько непривычно, что девушка звонко рассмеялась. Теперь она даже жалела, что переговоры с хозяевами брал на себя шустрый Жужа. Надо же, каких интересных собеседников она всё это время пропускала.

– Я другое имею в виду, – пояснила девушка, больше для того, чтобы услышать ответ со смешным акцентом. – Когда я уезжала, няня плакала, причитала, что беспокойно на дорогах, разбойники озорничают. А мы едем уже третью седмицу и ничего. Потому и говорю, хорошо у вас, мирно.

Трактирщик долго смеялся, и только потом ответил.

– Милая, ты бы ещё пару полных десятков с собой взяла-то. Тогда бы не только мирно было, а ещё и пустынно. Да какой же тать на вас из леса прыгнет? Если только жить надоело-то. Девица с мальчиком верхами, да под хорошей охраной. Понятно же, что не казну княжескую везут. На вас нападать, как блох стричь-то. Суеты много, а шерсти нет.

Беляна поразмыслила над словами мужчины. Интересный он собеседник. А как смешно говорит? Блох стричь. Это же надо придумать. Она представила, как ловит блох с козьими ножницами в руке и снова засмеялась. Конечно, никто на них не нападёт. Дружина, да ещё и Демид.

– А мальчик ещё и драконобой, – задумчиво добавила девушка. – Его здесь, похоже, все знают.

Теперь расхохотался трактирщик. Он с размаху шлёпнул на стол тряпку, которой его протирал, сложился пополам, и долго ухал из-под столешницы. Наконец разогнулся, и Беляна увидела его пунцовое от смеха лицо. Ей стало непонятно и стыдно, и она почувствовала, как тоже краснеет.

– Никто его здесь не знает, – задыхаясь, пояснил хозяин. – Тут вам не ваше нагажено-то, или как там.

– Наважино, – машинально поправила девушка. – И оно не наше. Мы просто ехали мимо и забрали знакомого.

– Ну всё равно. Что ж думаешь, его здесь в лицо все знать-то должны? Мне Жужа ваш, когда постой бескорыстный выпрашивал, рассказал, что едет, мол, дочь самого коназа Владигора, а с ней юный драконобой-то, что в Наважине огромного змея победил.

– Бескорыстный? – глаза девушки прищурились.

– Ну да. Совсем-то я без денег не пустил, но половину скинул.

– И сколько мы теперь тебе должны?

Трактирщик замер, поняв, что влез не в своё дело.

– Да зачем оно тебе-то? Пусть, чай, мужчины делами занимаются. А тебе я, давай-то, байку каку скажу.

Беляна и сама поняла, что подняла ненужную тему. А хозяин тем временем продолжал.

– У нас-то скучно. И люди одни и те же, и разговоры изо дня в день одинаковые. Вот народ и стремится.  – он усмехнулся. – Понимают ведь, что и змея, поди, не было, и мальчишка всё врёт, а всё одно, идут, даже за ужин готовы заплатить, лишь бы что новое.

– Змей был, – чуть слышно отозвалась девушка. – Мы как раз едем к тому, кто его побил.

– Так что же, ни при чём ваш рассказчик? – лицо трактирщика расплылось в презрительной улыбке.

– Я сама не видела, знаю только то, что люди говорят. А разговоры идут такие, что вместе они дрались. Так что, если и не сам побил дракона Демид, то помог уж точно.

– Ну хоть не зря народ деньги отдал, – облегчённо сказал трактирщик.

Утром Беляна спустилась из комнаты последней. Вся дружина стояла полукругом в обеденном зале, а перед строем, красный как варёный рак, переминался с ноги на ногу Жужа.

Девушка остановилась на верхней ступеньке, чтобы не мешать, но, похоже, всё уже кончилось. Бравлин огорчённо махнул рукой, отряд дружно повернулся и вышел на улицу. Жужа постоял и поплёлся следом. Трактирщик стремительно мазнул взглядом по спускающейся девушке и, сделав вид, что не заметил её, нырнул в кухню.

Во дворе все были в сборе. Даже кобыла Беляны перебирала ногами под седлом. Демид с гордым видом держал её под уздцы.

– Проснулась? – угрюмо спросил Бравлин. – Поехали.

Девушка хотела узнать, откуда такая спешка, но увидела, как вои дружно попрыгали в сёдла, и промолчала.

Через минуту постоялый двор остался за спиной. До Москвы оставалось почти двести вёрст.

Через пять минут неугомонный Демид не выдержал, подъехал к Беляне и вполголоса затараторил:

– А дядька Бравлин-то как с утра на Жужу ругался. Ты, говорил, жулик и тать. Тебя, мол, коназ на полное обеспечение взял, доверие оказал. В дружину, мол, принял, как порядочного. А ты его деньги воруешь.

Мальчишка стремительно оглянулся и продолжил.

– А ещё говорил, что мол, лучше бы отрока, ну, меня, то есть, на место Жужи принял, а его в отроки перевёл, коней чистить.

Он даже подпрыгивал в седле от возбуждения. Снова оглянулся, не слышит ли кто из дружинных, и продолжил.

– Беляна, а ты можешь коназа попросить, чтобы меня в дружину взяли?

– И не подумаю, – отрезала та. – Если воевода разглядит в тебе воя доброго, сам попросит. Ну а нет, так зачем я тяте родному буду зла желать?

– Вот ты… – он задохнулся от возмущения. – Да я! Я, если хочешь знать, брани совсем не боюсь. Меня вот только выучить бы мечному делу. Я тогда самым лучшим дружинником буду. Сама потом удивляться будешь, как мальчишка быстро повзрослел, да какой пригожий…

Он оборвал речь на полуслове, покраснел и как бы невзначай отстал. Через минуту его звонкий голос слышался уже возле Бравлина. Непоседа уговаривал того начать его обучение, чтобы к возвращению иметь ещё одного готового дружинника.

К стенам подъехали почти на закате. И очень удивились, увидев сидевшего рядом с караулкой Молчана.

– Привет, старый, – загудел Бравлин. – Ты, никак, нас поджидаешь?

– Здравствуй, Молчан, – подошла Беляна. – Ты Платона давно видел?

Десятник и сам выглядел не менее удивлённым. Он осмотрел подъехавших и задумчиво сказал:

– Где же вам остановиться-то всем в таком количестве?

– А сам где постой взял? – поинтересовался Бравлин.

Тот в ответ лишь махнул рукой. Подумал и задорно глянул на воеводу.

– А что? Не желаешь ли, воевода-батюшка, молодцов своих в нищенских хоромах поселить?

– Ты говори, да не заговаривайся, – грозно загудел Бравлин. – Какие ещё нищенские хоромы? Али мы на перехожих похожи?

– Не похожи, не сердись, – уже в голос засмеялся Молчан.

По лицу было заметно, что идею он продумал и теперь уверен в себе.

– Беляна, поселим тебя как царицу московской нищеты, – десятник усмехнулся.

– За что ты меня так, Молчан? Я тебя чем-то обидела? Тогда прости. Только скажи, чем.

Молчан открыл рот и некоторое время смотрел на конажну с великим удивлением. Потом низко ей поклонился.

– Вижу перед собой деву мудрую, – уважительно сказал он. – Выросла Беляна, слава богам.

– Ты не юли, Молчан, – напомнил о себе воевода. – Что за хоромы такие, что калики в них проживают?

– Есть такие на Москве.

– Ишь ты, «на Москве», – подивился Бравлин. – Совсем москвичом заделался?

– А то! – Молчан беспрерывно улыбался. То ли от радости, то ли от своей идеи. – Это вы приезжие. Понаехали к нам в белокаменную, житья от вас нет. Вежества не понимаете.

Он откровенно хохотал. Бравлин поначалу нахмурил брови, потом запрокинул голову и грохотнул тяжёлым смехом. Дружина вторила, не понимая.

Когда отсмеялись, воевода вернулся к разговору.

– Так что за хором? Куда ты нас определять собрался?

– Есть здесь одна банда, – задумчиво проговорил десятник. – Деньги с нищих собирают. Им всё равно не боле седмицы там находиться осталось, вот мы их раньше времени и попросим.

– О чём попросим? – не поняла Беляна.

– Место хорошим людям уступить. Бравлин, как твои молодцы, смогут в доме убраться? А то после побирушек там грязь, как в свинарнике.

– Легко! – воевода уверенно кивнул. – Вон, у нас Жужа до геройств всяческих оченно лют. И в этом примерном деле тоже первей других будет. Верно, Жужа?

Он обернулся и тотчас же из рядов дружинных воев раздался дружный смех.

Жужу десятник знал давно, хотя дружбы с ним и не водил. Да и никто, как ему казалось, особо не был близок с этим хитрым, себе на уме, парнем. Похоже, на чем-то его всё-таки поймали.

Молчана тронули за локоть. Он обернулся и увидел умоляющий взгляд Беляны.

– А Платона-то ты хоть видел? – тихо спросила девушка. – А то Москва, говорят, большая. Народа, тысяч сто. Могли и не встретиться.

– Видел. Но не разговаривал.

– А… как он? Как живёт? Всё ли у него хорошо? Не женился ли? Чем занимается?

Молчан усмехнулся в усы и положил девушке руку на плечо.

– Не волнуйся. Никуда твой суженый от тебя не денется.

Глава 5

Платон стоял на верхней ступеньке и устало опирался на холодную каменную стену. Часто и устало дышал, всё тело при каждом ударе сердца пульсировало болью. Голова кружилась. Ноги подрагивали, это была самая меньшая из бед. Молодой человек озадаченно огляделся. Нда… А как же проход открыть?

Никаких кнопок, ручек или рычагов строители не предусмотрели. Он повертел перед глазами захваченный у Молчана меч. Это не Киркелин, им проход не прорубить. Тело немного остыло, боль поутихла. Теперь чувствовалась усталость. Платон сел прямо на каменный пол и прислонился к стене спиной.

Как там обычно бывает с тайными ходами? Хитрый камень надавить, или отстучать на двери комбинацию ударов. Рычаг повернуть… Нет здесь никаких рычагов. И вместо двери маленький простенок, чуть отличающийся по цвету от остальных стен.

Он смотрел вокруг себя и вдруг вспомнил фильм, который видел ещё в прошлой жизни. Про голливудского археолога. Ещё, помнится, посмеялся, что после этого Индианы Джонса уж точно не останется никаких памятников старины. Всё разрушит в погоне за сокровищами. Когда это было-то? С момента переноса прошло почти два года. Кино видел года три назад. А кажется, будто целая жизнь прошла.

И здесь, в непонятном, гротескном и непохожем на привычную Москву, мире Платон наконец-то почувствовал себя полноценно живущим. Он нашёл свою любовь, он нужен. И относятся к нему, как к мужчине. Здесь это не просто слово. Мужчина в местном обществе, это тот, кто принимает решения и несёт ответственность. Взять хотя бы Фёклу Марковну. Взрослая женщина, боярыня, то есть из высшего круга. А нет, когда припекло, с удовольствием спряталась за мужскую спину.

А Беляна? Такого чистого и откровенного чувства не найти в прошлом мире. Да, произошло какое-то недоразумение. На что-то Владигор осерчал. Но теперь-то точно остыл. Когда закончит с кардиналом, надо будет вернуться в Калач и поговорить с ним. Не бегать по-дурацки от проблемы, а пойти ей навстречу и решить.

Организм, наконец, успокоился. Сердце стучало мерно, без вспышек боли по телу, дыхание выровнялось. Платон тяжело поднялся на ноги. Где там секретный рычаг? Смирнов только сейчас обратил внимание, что в проходе откуда-то льётся тусклый свет. Не видно никаких ламп или окон, но можно легко различить каждый камень. Конечно, читать при таком освещении не получится, а вот стенки двигать…

Он подошёл к простенку и попытался сдвинуть его в сторону. Бесполезно. А вот в другую каменная плита пошла. С тихим рокотом стена ушла вправо и молодой человек совсем уже было шагнул в образовавшуюся щель, но упёрся во что-то тёмное. Пощупал рукой. Ковёр. С той стороны на стене, прикрывая вход, висит ковёр.

Он отодвинул край и вошёл в ярко освещённую комнату. Пришлось зажмуриться, свет сильно ударил по глазам.

– Доброй ночи, молодой человек, – раздался красивый низкий голос.

Его обладатель явно привык говорить на публику. Поставленное звучание, правильные слова, а главное, уверенный тон. Платон проморгался и, наконец, смог оглядеться.

Судя по обстановке, он попал в спальню. Большая, высокая кровать под балдахином посередине комнаты, сундуки вдоль одной стены, стол с мягким креслом возле другой. А прямо перед ним стоял кардинал Мазарин. Непохоже было, что появление ночного гостя его разбудило. Кардинал был одет в длинную белую рясу, украшенную редкими чёрными вертикальными полосами. Такое же оформление Смирнов видел в кирхе. Тоже, белые стены и тонкие чёрные вертикальные полосы.

В руке хозяин спальни держал гротескно большой пистолет.

– Обратите внимание, молодой человек, – он приподнял оружие. – Это немного не такое оружие, что было у волчонка. Здесь, если вы заметили, два ствола. И оба заряжены не дробью, а пулями. Так что ваш гарбизон на этот раз не поможет.

Слова будто проходили сквозь сознание. Платон слушал, понимал, но думал о совершенно другом. О том, что неплохо бы сейчас завалиться на эту роскошную кровать, раскинуть руки-ноги и подрыхнуть часиков пять. А лучше десять. О том, что белая одежда на кардинале выглядит довольно стильно…

– Вы правильно сделали, что пришли. Не стоило только выбирать такой экзотический путь, – продолжал Мазарин. – Я в любом случае планировал встретиться с вами.

И снова слова шли насквозь. Платон слушал, будто в полусне. Рука с мечом безвольно повисла, а собеседник непрерывно что-то говорил. Дальше, кажется, они куда-то шли, то спускаясь по лестнице, то открывая какие-то двери. Кардинал пару раз просил Смирнова то придержать ручку, то пройти вперёд. И что удивительно, молодой человек не задумываясь, выполнял все требования.

Замолчал Мазарин только в большой, круглой комнате, освещённой висящими на стенах факелами. Едва стихла речь, Платон начал приходить в себя.

Стены каменные, на них тяжёлые кованые светильники в виде факелов. Пол из крупных каменных плит. А на стенах…

– Да, молодой человек, – подтвердил невысказанную мысль кардинал.

– Это пропавшие?

– Можете назвать их и так.

Наконец, тело отходило от расслабленности, в кончиках пальцев закололи иголочки. Ещё секунд десять, и можно кинуться с мечом.

– Но поверьте, – продолжал Мазарин. – Судьбе этих девушек можно только позавидовать. Это же величайшая честь – отдать жизнь во имя бога. Послужить, так сказать, очистительной жертвой. А мученическая смерть, она, знаете ли, оставляет за гранью все земные грехи. Человек, принявший такой финал, уходит ярко.

– Но…

Смирнов с удивлением разглядывал висящие на стене доски. К каждой была прикреплена красивая женская голова. Их явно как-то обработали. Сделали что-то вроде чучел. У каждой красивая причёска, красные, зовущие губы, улыбка, открытый, смотрящий в самую душу взгляд. Насколько извращённым должно быть сознание этого дьявольского таксидермиста, чтобы сделать такое…

Платон повернул голову. На стене слева чернела уродливая борозда, пропаханная не иначе, как очередью из тяжёлого пулемёта. А в конце борозды торчала прямо из стены очень знакомая рукоять. А над ней точно такая же доска, только пустая.

– И снова поражаюсь вашему вниманию. Верно. Это место было подготовлено для вашей знакомой. Но она решила всех обмануть. Наивная. Ещё никому не удавалось обвести вокруг пальца бога.

Платон попытался ударить кардинала мечом, но с ужасом только сейчас заметил, что, меча в руке нет. Да и сами ладони оказались крепко связаны одна с другой. Гипноз какой-то.

– Ну где ты ходишь? – раздражённо, совершенно другим голосом проговорил Мазарин.

Сзади что-то буркнули, Платон хотел обернуться, но…

Раздалось заунывное пение и снова все чувства и порывы пропали. Осталось лишь одно желание спать. За спиной тянули на три голоса песню с непонятными, но такими правильными и самыми нужными в этот момент словами.

От пения становилось легко на душе, уходили проблемы. Больное тело, связанные руки, убитая в собственной постели Катя, всё становилось мелким и далёким.

Беляна, Платон с трудом протолкнул сквозь наваждение мысль. Зацепился за неё. Он должен. Должен уничтожить это порочное гнездо. Гнездо. Уютное, сплетённое из веток, выстланное мягким пухом… лечь в него, свернуться калачиком и спать… спать…

Он посмотрел на кардинала. Тот долго рылся в складках своего хитона, наконец достал необычный нож с двумя параллельными лезвиями.

Мысли текли в голове Смирнова, совершенно не оставляя никаких желаний. Нож достал. Жёлтый. Похоже, золотой… Каждая мысль несла в себе оттенок безразличия. Нож. Ну и что. Зарежет ведь, а у него даже руки связаны. Ну и что.

Единственным желанием, которое как-то воздействовало на разум было желание спать. В углу очень удобный круглый чёрный жернов. Хорошо бы улечься на него и расслабиться. И тогда точно никакие проблемы не достанут.

Платон поймал себя на том, что мелко, едва перебирая ногами, потому что лень шагать, движется в сторону космически чёрного алтаря. Впереди, чуть правее стоят трое служителей и старательно поют песню на незнакомом языке. А напротив них, с каменным ножом в руке кровожадно усмехается жрец. Дорога к спасительному алтарю лежит как раз между ними. Сейчас Платон незаметно проскользнёт и уляжется в гнездо. В безопасное, спасительное местечко…

Глава 6

Беляна не находила себе места. Ей досталась симпатичная, каменная горница с большой, застеленной грязной периной, кроватью. В первый же вечер дружина, бесцеремонно прогнав прежних хозяев, привела хором в порядок. Молчан же тем временем исчез.

Час назад он появился, да не один. С ним пришёл, знакомый Мирославе только по рассказам, героический воевода князь Михайло Гузков. Они втроём, с Бравлином, заперлись в комнате напротив и о чём-то долго, уже почти час, беседуют.

Жужа, который после случая в дороге стал тише воды, ниже травы, принёс чайник, но не остался. Начальники его чуть не взашей вытолкали. Но и Беляне дружинник ничего не рассказал, как ни упрашивала.

И вот теперь девушка терзалась мыслями. Ведь вряд ли мужчины решают, как найти Платона, да объяснить ему причину гнева батюшки. Тогда о чём?

Беляна чувствовала, что в воздухе витают назревающие события. Но что должно случиться? И как ей себя вести? А главное, связано ли это с любимым? И если да, то где он?

Девушка многократно измерила шагами комнату, выходила в коридор и прогуливалась, невзначай останавливаясь как раз возле нужной двери. Но бесполезно. Разговор доносился, но слов разобрать было нельзя.

Как раз на одном из кругов, дверь распахнулась. Да так, что Беляна едва успела отпрыгнуть в сторону. В коридор вышел Молчан. Он довольно улыбался.

– Ну что? – неопределённо, сама не зная о чём, спросила девушка.

Молчан, ни слова не говоря, показал большой палец.

– Да что?!

Но десятник, посвящённый в страшную, недоступную даже для дочери коназа, тайну, лишь выставил вперёд, ободряюще, ладонь. И мгновенно спустился вниз.

Через минуту из комнаты вышли остальные. Не замечая девушки, они сбежали по лестнице в залу, превращённую теперь в молодечную, и вскоре оттуда раздался зычный бас Бравлина:

– Седой, Жихарь, остаётесь оборонять конежну. Остальные, на двор, становись!

Суета, редкие выкрики, потом звуки удаляющейся дружины, и Беляна осталась в большом, чужом доме совсем одна. Ну, если честно, то не совсем. Жихарь здесь. И Андрей, по прозвищу Седой, за то, что над левым виском волосы у него белые, будто мукой посыпаны.

Девушка не глядя знала, чем они занимаются. Жихарю только волю дай. Тут же полезет исследовать каждую щель. И ведь обязательно что-нибудь найдёт. Два года тому на стрельбище, хоженом-исхоженном вдоль и поперёк, где по сотне парней в день с луками урочатся, он куда-то полез, зачем-то копал суслиную нору. А через минуту вытащил серьгу, вырванную у Беляны ещё в двенадцать лет. Тетива тогда неудачно сорвалась. Девушка даже вскрикнуть не успела, как осталась с порванной мочкой и без серьги.

Интересно представить, что он ищет сейчас. А степенный Андрей, скорее всего одёргивает любопытного.

Оказалось, не совсем так. По лестнице раздался дробный стук и перед Беляной возник чуть запыхавшийся Молчан. За ним тенями следовали её оборонщики.

– Все ушли? – торопливо спросил десятник.

Беляна кивнула.

– Тогда и мне пора. Как бы не опоздать.

– Я с тобой! – девушка сделала самое решительное лицо, какое могла.

– А случится что? Что я тогда бате скажу?

– Молчан, я ведь всё одно не останусь. Следом побегу.

– А! Что с тобой сделаешь? Охотничий костюм взяла? Там в сарафане неудобно.

Они долго бежали по тёмным московским улицам. Беляна хотела спросить своего провожатого, куда они торопятся, но Молчан развил такую скорость, что у девушки при каждой попытке хоть что-то произнести сбивалось дыхание. Наконец, он становился возле глухой задней стены какого-то дома. Ни двери, ни даже окна здесь не было. Десятник вынул кирпич из самого низа и упёрся в стену руками.

Беляна смотрела с удивлением. Что он делает? Надеется выломать? Так ведь даже без того маленького камешка, что Молчан вынул, стена есть стена.

Но участок, примерно в шаг шириной, вдруг с утробным рокотом ушёл чуть назад и в сторону. За ним оказался тускло освещённый проход. Молчан мгновенно шагнул внутрь и поманил девушку рукой.

– Мы к нему идём?

– Я сначала посмотрю, – неопределённо ответил десятник.

Девушка осталась одна. Сначала было интересно. Никаких ламп, свечей, даже лучины нет, а в коридоре стоит ровный устойчивый полумрак. Стена встала на место и снова не видно выхода на улицу. Он закрылся так же, как и открылся – без следа. А если Молчан не придёт? Как ей тогда обратно идти? И вообще, лучше бы он оставил её на улице. Там хоть небо видно, понятно, сколько времени и когда рассветёт. А так…

Беляна поковыряла стену, естественно, без результата. Попробовала толкнуть её, но тоже не добилась успеха. А время идёт. А она стоит здесь и не знает, куда двигаться дальше. Мог бы, между прочим, и объяснить. Она всё-таки конежна. Совсем про вежество забыл. Ушёл…

– Всё в порядке. Он жив, – Молчан появился как в сказке – только что его не было, и вот уже стоит в проходе, почему-то без меча, но с улыбкой на лице.

– Платон? Что с ним?

– Да. Суженый твой. Не потеряй его снова. Он хороший человек.

– Да знаю я, знаю!

Беляна была благодарна полумраку. Он не позволял видеть, как покраснели от стыда её щёки.

– Это тятя всё… – начала она, но спутник прервал.

– Ну-ка, пусти-ка.

Мгновенно Молчан открыл стену и кому-то энергично замахал. Сразу же в проходе стало тесно и шумно. К ним из темноты сада по одному сбежалась вся шестёрка дружинных, затем вошли ещё какие-то вои в неизвестной девушке форме. Мужчины сразу же на несколько голосов заговорили о непонятных ей вещах. Только Бравлин оглядел своих молодцов и молча подтолкнул к ней всё того же Андрея, Жихаря, и ещё одного, Петюню Мамина, крепкого и ладного парня, умелого в мечном бое.

– Беречь, как собственную голову, – строго наказал Бравлин и тут же поправился. – Тебя, Жихарь, не касается. Ты свою дурную башку не бережёшь.

В толпе вполголоса хохотнули. Дружинные обступили конежну и все дружно куда-то пошли. Как поняла девушка, дорогу знал один только Молчан. Он и вёл.

Через какое-то время Беляна устала считать повороты, подъёмы, спуски, открывающиеся простенки. Наконец, остановились снова перед глухой стеной. Жихарь, молодецки поплевав на ладони, с кряканьем толкнул камень вправо. Эффекта не было. Он повторил процедуру, но теперь давил в другую сторону. Стена стояла… как стена.

Молчан спокойно отодвинул парня в сторону, как-то по-хитрому надавил на оба края сразу, десяток рядов камней провалился вперёд и плавно двинулся влево. В глаза сразу ударил свет.

Девушка увидела Платона. Любимый похудел, его явно били. На руках и лице не осталось здорового места. Длиннополый серый кафтан, в Калаче таких не носят, был изорван в клочья. И как ещё на плечах держался?

Для девушки мгновенно пропало всё вокруг. Она видела только одно – её суженый мелкими безвольными шажками двигался в сторону страшного чёрного камня. Ещё недавно ей все уши прожужжали о том, что в шатре Игната Феоктистова стоял такой же каменный чёрный алтарь и злой колдун приносил на нём жертвы неизвестному тёмному божеству. Тогда любимый спас и Молчана, и других людей. Он разрушил алтарь и победил колдовство. А сейчас Платон против своей воли брёл, чтобы самому оказаться принесённым в жертву.

Девушка не выдержала, глаза закрылись сами собой, руки протянулись вперёд.

– ПЛАТОН!!! – во весь голос закричала она и сделала шаг.

Тут же перед Беляной, как лесовик из коробочки, возник Жихарь, преграждая путь, а на плечи с двух сторон, удерживая, легли две руки.

Платон двигался медленно, собирая силы, чтобы сделать решающий рывок, победить проклятое наваждение. Вот только бы силы нашлись до того, как он ляжет на алтарь. А то ведь потом уже ничего никогда не захочется. Ни жить, ни дышать, ни двигаться. Ни даже любить.

– ПЛАТОН!!!

Он резко, не задумываясь, откуда взялись силы на рывок, обернулся и увидел Беляну. Настоящую, не во сне. В тот же миг девушку заслонили чьи-то широкие плечи и только тогда молодой человек сообразил, что любимая пришла не одна. Рядом стоял едва ли не целый десяток.

Камень был уже перед ногами. Справа надрывались своей песней четверо служителей, слева бормотал что-то монотонное жрец. Ещё шаг и можно не думать о пришедших спасти его друзьях, о любимой, что не побоялась скакать в Москву, пошла ночью ему на выручку… Забыть о Беляне… Нет!

Платон крутнулся и изо всех сил ударил связанными руками жреца в челюсть, пробивая себе дорогу обратно. Певцы изумлённо замолчали. Старик оборвал свой речитатив на полуслове и, картинно раскинув руки, в гробовой тишине, повалился спиной на алтарь. Раздался звучный стук и из-под головы упавшего показалась тёмно-красная лужа. Кровь, не успевая натечь, быстро, как вода в песок, впитывалась в камень алтаря. Тот становился ещё темнее, хотя, казалось, куда уж.

Смирнов замер, завороженно глядя в космическую черноту.

Четвёртый певчий, странно, их же, вроде, трое в начале было, вдруг откинул капюшон и окликнул очень знакомым голосом:

– Не стой, младен. Вон меч твой, в стене торчит.

В чёрном балахоне в конце строя певцов стояла Подана. Вдруг она смяла ладонями воздух и бросила в молодого человека настоящий снежок. Точно такой же, как в детстве. Он попал точно в лоб, раскрошился, обильно насыпав снега за шиворот. Сон пропал мгновенно.

Платон обернулся на Подану, непонятно, как затесавшуюся в хористы, потом очнулся и побежал к пустой доске, на которой должна была разместиться голова Кати. Взялся за ручку, приготовился от души дёрнуть, и повалился на спину. Киркелин выпал из камня, как из ножен, без малейшего сопротивления.

– Надо же, а нам никому не поддался, – раздался спокойный, уверенный голос.

Кардинал держал в руке короткую металлическую палочку. Сразу после его слов из обоих концов палки ударил синий свет. Мазарин крутнул своё оружие над головой и во все стороны полетели уже знакомые Платону молнии.

Свои три молодой человек отбил. Никакого безволия не осталось. Наоборот, от рукояти меча, казалось, исходит живительная энергия.

Хористы внезапно запели во весь голос. Десяток бойцов ощутимо замедлил движения. Часть молний всё-таки попала в цель, и кое-кто опустился за плечи соратников.

Платон мгновенно шагнул обратно и одним движением укоротил троих, их снова трое, певчих на голову.

В этот момент Бравлин что-то скомандовал. Отряд разбился на пары. Смирнов много раз видел эту тактику. Ещё во время обучения с Молчаном. Бойцы становились по двое и каждый держал свою сторону. Одолеть сложившуюся пару было очень сложно.

Кардинал, похоже, встречал подобный приём. Он не стал размахивать своим жезлом. Вместо этого, Мазарин мгновенно разбил о каменный пол миниатюрную стеклянную безделушку в виде головы быка. И тут же лёг на пол и прикрыл руками собственный затылок.

Глава 7

Демиду надоело ждать на улице с конями. Он с трудом дотерпел до прихода воеводы Гузкова. Когда прибыла рать, мальчишка уже от нетерпения переминался с ноги на ногу.

– Где Молчан? – коротко спросил князь Михайло.

– Там они, батюшка. Вон, и пролом в стене уже готовый. Я может, тоже побегу? Мои все уж, поди, заждались?

– Беги, малыш, – великодушно разрешил князь.

И действительно, не дело это такому мальцу при государственном перевороте живот свой риску подвергать. Тятька, поди, дома вожжами нахлещет за ночные бдения.

Но мальчик, к удивлению воеводы, не пошёл домой, а ужом юркнул в пролом и исчез в здании. Михайло Гузков почесал затылок и скомандовал начало ночной чистки Москвы.

К Бравлину Демид попал не сразу. Долго плутал по тайным переходам, отыскивая свежий след в пыли, открывая секретные двери, благо, видел, как Молчан это делал. А когда встал незаметно, наконец, за спинами дружинных парней, чтобы не прогнали, то оторопел от увиденного.

По круглому залу пронёсся пронизывающий холодный вихрь. Факелы погасли, помещение осветилось нереальным багровым светом, как перед бурей.

Кардинал на полу зашевелился и начал подниматься. От его головы валил густой пар. Через несколько секунд на ноги поднялся уже не человек. Перед воинами стояло нереальное каменное существо, окутанное паром. От него исходил жар, сквозь водяные клубы пробивался тусклый горячий свет.

Пар сбивался в клубы, формируя огромную, в метр, рогатую голову. Рога, здоровенные, размаха рук не хватит, скребут камень потолка, высекая временами искры. Ноги чудовища стоят на широких как тарелки копытах, а руки заканчиваются длинными острыми когтями. Тело кое-где покрыто обгоревшими обрывками сутаны.

Демон обвёл всех горящими глазами. С одной стороны десяток, с другой один боец с мечом. Взгляд переместился на группу воинов, и чудовище неожиданно крутнулось вокруг своей оси.

Возможно, подобное фуэте смотрелось бы смешно, но не сейчас. Руки разошлись в стороны, оставляя глубокие борозды на стенах, рога высекли целый сноп искр из потолка. Вокруг тела закрутился смерч, само туловище зверя приобрело раскалённый вишнёвый оттенок. В зале стало ощутимо жарче.

Платон рванулся вперёд и ударил наотмашь, стараясь добавить силу меча к импульсу движения противника. Меч провалился как в холодец, отрезая плоть. Тело за ним почти сразу же соединялось.

Быкоголовый издал яростный крик и вытянул в сторону Смирнова руку. С пальцев сорвались знакомые синие молнии.

Киркелин завертелся в руке, выворачивая и ломая кисть, но отбил все. Платон от боли даже упал на колени. Как только магическая атака закончилась, по пальцам прокатилась волна тепла, восстанавливая, смывая боль из пальцев. Молодой человек поднялся на дрожащие ноги. Снова провёл выпад. Меч ударил в грудь демона как в гель. Даже, кажется, чмокнуло. Рукоять стала заметно нагреваться.

Быкоголовый опустил взгляд на торчащий из него клинок и вдруг надулся, как лягушка. Быстро и почти втрое по объёму. Открыл рот и по залу прокатился низкий, на грани инфразвука рёв.

Вибрация была такой силы, что доски с прибитыми головами слетели, как во время землетрясения. Большая часть дружинных присела и зажала уши.

Бравлин выскочил вперёд с мечом в руке и с хода нанёс удар по лапе демона. Лезвие чуть замедлилось, проходя сквозь желеобразное тело. Тёмный бог махнул только что разрубленной лапой, и воевода с четырьмя длинными порезами на груди откатился в сторону.

Беляна рвалась к любимому, даже не задумываясь, чем может помочь. Трое бойцов с трудом сдерживали девушку.

Минотавр сделал медленный, картинный шаг назад, снимая грудь с меча. Рана исчезла тут же, как и не было. Рявкнул на Платона так, что молодой человек присел, чтобы не упасть. Раскалённое лезвие меча светилось ярко красным цветом, рукоять хотелось перекидывать из руки в руку, как горячую картошку.

Рубить в этом состоянии не было никакого смысла. Из толпы вывернулся неизвестный Платону молодой воин в форме дружины Владигора и с палицей в руке. Он с хеканьем замахнулся.

Демон поймал оголовок палицы на лету и сжал обеими руками. Тело его изменило цвет, краснота стала ярче. Железо в руке раскалилось. Нападавший с криком бросил палицу и, прижав обгоревшие ладони к железу нательной брони, согнувшись, кинулся вглубь строя.

Палица осталась в ладонях быкоголового, краснея всё ярче и меняя форму. Вот она уже больше походила на теннисную ракетку.

Тут кинулись сразу шестеро. С минуту они ожесточённо прорезали мгновенно срастающуюся плоть чудища клинками. Тот даже не отбивался, давая возможность противникам убедиться в его неуязвимости. Потом махнул рукой в сторону атакующих, выпуская молнии. Дружинники еле успели увернуться. Одна досталась лежащему на полу Бравлину.

– Демид! – в отчаянии крикнул Платон. – Морозь!

– Кого?

– Его морозь, прямо по шее!

Демон не оставил выкрики без внимания. Он раскалился докрасна и угрожающе вытянул руки в сторону Смирнова. Тот отчаянно замахал мечом, многократно рубя вновь срастающиеся конечности.

Когти зверя удлинились, раскалились добела. Платон ударил по ним клинком. Но враг оказался быстрее. Он полоснул правой лапой прямо по лицу противника. Платон еле успел отвести голову. Потому и получил только по плечу и груди.

Боль на мгновенье отбросила сознание в темноту. Когда он пришёл в себя, тело уже падало. Молодой человек с трудом удержался на ногах и сейчас же заметил, что шея чудовища стала другого оттенка.

– Ещё, Демид, ещё! – говорить было сложно. Боль в груди мешала движениям челюсти, отдаваясь при каждом звуке. Сердце норовило выскочить из распоротой груди. С вытекающей из раны кровью уходили силы. Меч внезапно стал будто втрое тяжелее.

– Да не могу я! Мочи нет, – в ужасе закричал мальчишка.

– Через не могу. Хоть на чуть-чуть.

– Да!!! – Демид прокричал это слово хрипло.

Похоже, что мальчишке крик нужен был, чтобы влить в импульс больше сил. Шея зверя стала почти чёрного, каменного цвета, движения замедлились. И в этот момент Платон ударил со всего размаха.

Раздался грохот, похожий на выстрел и голова чудища отлетела в сторону. Из отрубленной шеи в потолок ударила струя светло-жёлтого пламени. В зале сразу же стало светло и невыносимо жарко. Ноги чудовища медленно темнели, остывая. Пара секунд и огонь утих, оставив на потолке выплавленный в камне круг.

Быкоголовый, хотя теперь уже безголовый, до пояса представлял из себя каменную статую. Шевелились лишь руки, да и те еле-еле. Ещё немного, и полностью застывшее изваяние с дробным стуком рухнуло на пол и разлетелось на части.

Платон обнаружил, что лежит на боку, а из ран на груди и плече льётся кровь. Дышать тяжело. И снова хочется спать… Рядом, всхлипывая и что-то приговаривая, суетится Беляна, чуть в стороне, на дрожащих ногах, стоит бледный Демид. Его поддерживают двое из дружины, что-то говорят…

В себя Смирнов пришёл в привычной уже постели, в доме Фёклы Марковны. Рядом чуть слышно спорили два знакомых женских голоса. Собственно, сама хозяйка и Беляна.

Молодой человек чувствовал себя отлично, ничего не болело, энергии было, хоть отбавляй. Он попытался сесть в постели, но голова сразу же пошла кругом, замутило. Силы куда-то исчезли, и он снова откинулся на подушку. В то же мгновение разговор стих, и Беляна сидела у изголовья.

– Платоша, милый, живой. А я уж боялась, в себя не придёшь. Почитай, третий день лежишь. Вот, выпей взвару куриного.  Волхв велел, как проснёшься, сразу дать.

Смирнов хотел сказать, что его мутит, аппетита нет совершенно, и вообще, лучше бы ещё полежать в тишине. Но увидел умоляющий взгляд любимой и взял из её рук миску. Сделал глоток, потом второй, и не заметил, как выхлебал весь бульон. Жить стало легче, в животе разлилось благословенное тепло. Молодой человек улыбнулся, и сказал:

– Хорошо, что ты приехала. Я скучал. Как там Владигор? Успокоился? Свадьбу можем играть?

К последним словам он всё-тки немного запыхался, но всё равно улыбался.

– Платон, – лицо любимой стало строгим, даже слегка побледнело. – Скажи мне серьёзно. Где ты взял бронь с чёрным грифоном?

– Ты считаешь, сейчас это самый важный вопрос?

Девушка кивнула с абсолютной уверенностью.

– Ответь, и я объясню, почему.

Платон приподнялся на подушке, опёрся на локоть и посмотрел на любимую. Беляна была очень серьёзна. Похоже, чего-то он про своё имущество не знал.

– Снял с одного бандита, – он безразлично пожал плечами.

Невеста продолжала сверлить его взглядом. Молодой человек не понимал, что ещё от него хотят, поэтому продолжил.

– В Туровом ущелье это было. Ну, где я Киркелин из скалы выдернул. Подошли они втроём и потребовали меч им отдать. Я потом все их вещички себе забрал. Мы же с Поданой почти голые туда добрались, как раз из клетки сбежали. Вот у самого главного эта бронь и была. Его ещё, кажется, Черноусом звали.

Беляна кинулась ему на шею и поцеловала так крепко, что Платон чуть не задохнулся. Лицо девушки было счастливо. Она, не оборачиваясь, сказала чуть в сторону:

– Жужа, я знаю, ты всё слышал. Беги к тятеньке, передай.

– Да что случилось-то? – не понимал Платон.

Лицо Беляны стало торжественным. Она взяла любимого за руку и, отбивая пальцем по его ладони каждое слово, спросила:

– Помнишь, я тебе про матушку рассказывала.

– Конечно.

– А как того разбойника звали, помнишь?

– Ну… э… Карагоз, кажется.

И тут до него дошло.

– Стой! – закричал он скорее сам себе. – Не черноус! Это я, похоже, тогда не расслышал. Тогда… – молодой человек задумался. – Его что же, Чёрным Гусём прозывали?

– Верно. А была на нём именно эта бронь. Коназ его целый год искал, отомстить хотел за маму. И никто не знал Карагоза в лицо. Только бронь с чёрным грифоном.

– Так это он меня!? – Платон откинулся на подушку и тихо засмеялся. – А спросить нельзя было?

– И ты пойми, – начала оправдывать отца девушка. – Год искал и как сквозь землю. А тут ты. Неизвестно, кто. Неизвестно, откуда. Да ещё и с награбленным в чугунке. И в броне.

– Да уж… – Платон попытался поставить себя на место Владигора.

Вот если бы так с Мирославой? Стал бы он разбираться? Вряд ли. Взял бы Киркелин и… Киркелин! Меча возле кровати не оказалось. Молодой человек повертелся, обшаривая взглядом комнату, потом спросил у невесты:

– А меч мой где?

– Так не нашли его. Уж дядька Бравлин чуть не по камешку всю кирху раскатал с ребятами. Так и не сыскали.

– А в стенах смотрели? А то он любит от чужих в камень прятаться.

– Смотрели. Везде смотрели. Воевода хмурый ходит, как туча. Тумаки направо и налево раздаёт.

Девушка смущённо замолчала. Платон тоже не подавал голос. Он думал о том, каким чудесным образом пришёл к нему меч Мары. И чудесным ушёл. Что дружинные могли украсть его оружие, не было и мысли. Не такие там люди, да и Молчан при них, Бравлин. И потом. Ну, неужели непонятно, что такой знатный меч позже и не показать никому будет. Так и придётся всю жизнь в схроне держать и следить, как бы кто не увидел.

– Платон, там к тебе девка твоя пришла, – нарушила молчание Фёкла Марковна. – Уж полдня под дверью на коленях стоит, плачет.

– Какая девка? – в один голос спросили влюблённые.

– Так Глаша. Впустить?

– А что ей надо? – это Беляна. Глаза прищурены, переводит взгляд то на хозяйку, то на Платона.

– Не знаю. Пусть сама скажет.

Женщина величественно вышла и тут же из коридора послышались странные шаркающие шаги. Через несколько секунд в спальню на коленях вползла Глаша. Лицо её было красней свёклы, опухшее. Из глаз лились слёзы. Она добралась таким странным образом до кровати и несколько раз гулко ткнулась лбом в пол.

– Ты прости меня, батюшка, воровку лживую, – сквозь рыдания невнятно проговорила она.

Глаша подняла глаза, посмотрела в непонимающее лицо Платона и так же всхлипывая пояснила:

– Это же я твой меч из рощи украла. Хотела Айдару показать. Дала на ночь, посмотреть, а у него его отобрали.

Девушка разрыдалась, совершенно плюхнулась на пол и уткнулась лицом в ладони.

Дверь с грохотом открылась и в горницу влетел бледный и дрожащий Жужа.

– Там… – запыхавшись прокричал он. – Там…

Парень больше ничего не мог выговорить, только показывал рукой себе за спину.

– Вот, Жужа пусть её накажет, верно, милый? – находчиво сказала Беляна. – Он, поди, на подобных делах обжёгся, знает, с какой стороны подойти.

– Обманул тебя твой Айдар, – ответил Глаше Платон. – Он Киркелин кардиналу отнёс. Для него и брал.

– Как!? – слёзы высохли мгновенно, девушка вскочила. – Ну я ему! Простите.

И она стремглав выбежала. И тут же, медленно, стараясь не шуметь, вошла обратно и тихонько прижалась спиной к двери.

Да кто там такой, подумал Платон.

Тут в комнату вошла женщина лет сорока в белом, в пол, платье, расшитом знакомыми с детства узорами с угловатыми цветами, свастиками и другим орнаментом.

– Здрав будь, герой, – красивым, зычным голосом поприветствовала она молодого человека и положила ему руку на лоб.

Платону сразу стало хорошо. Организм мгновенно пришёл в норму. Больше не было слабости, ничто нигде не крутило и вообще, образовалась хорошая, здоровая лёгкость, как наутро после доброго урока с Молчаном.

– Я Мария, – представилась гостья. – Говорят, ты меня искал?

Что было ей сказать? Возвращаться в свой мир больше нет никакого желания. Здесь только-только всё наладилось. Да и что он там не видел, в пыльной, грязной и шумной, противоестественной Москве? А здесь все свои, любимые. Беляна, Молчан. Даже, вон, Глаша. Ну, дурочка молодая, влюблённая, так это пройдёт. Нет! Не надо ему никуда. Он дома.

– Да, – продолжала тем временем жрица. – Для того тебя Мара и призвала, чтобы ты Макоши помог с Балом справиться. Киркелин-то меч человечий, его богам трогать не след.

– Макоши? – ахнули все в один голос.

– А ты не знал? – Мария улыбнулась, и её лицо несильно засветилось. – Она с тобой целый год путешествовала.

– Подана?

– Так от того и имя таковое взяла, что дана в помощь. А сейчас ты дело своё сделал. Домой пора.

Последнее слово Платон услышал, уже проваливаясь в глубокую черноту.

Эпилог

– И вот, представляешь, стою я посреди Москвы, вашей Москвы, в одном исподнем, ну, в подштанниках. И даже босиком. Ни паспорта, ни ключей, ни денег.

Платон старается сохранять весёлый тон, но по глазам видно, что ему очень грустно. Я сижу, киваю сочувственно, а сам пробую вообразить, что в его ситуации должен ощущать человек.

– А ещё март месяц, – продолжал тем временем мой гость. – Холодно. Хорошо, хоть ночь, никто меня не видит в таком непотребстве. Ну, до дома-то я добежал, дверь выломал. Это потом я узнал, что, если бы ещё пару месяцев не появлялся, мог к другим людям в дом ворваться. Выселять меня уже собирались за неуплату.

Он жадно приник к бокалу и в три глотка выпил всё, что в нём было. Глубоко вздохнул и развёл руками.

– Так что сам видишь. Здесь меня ничего не держит. А там… Блин! Только же всё наладилось! Ведь сейчас бы, поди свадьбу играли! Ну, Мария!

Я сделал аккуратный глоток и улыбнулся. Для меня это оказалось всего лишь интересной историей. Но Смирнов, похоже, действительно переживал всё, о чём сейчас говорил.

– Ну, а я чем тебе могу помочь?

– Ты… – он замолчал на полуслове.

Потом обдумал и продолжил.

– Ну, ты же пишешь про всякие другие миры, попаданцев там, и всё такое.

Я кивнул.

– Помоги мне туда попасть! Помоги вернуться домой.

– Нда…

Я немного помолчал.

– Как ты считаешь, попы в церкви верят в бога?

– Смотря где, – недоуменно ответил Смирнов. – Боги, они всякие бывают. Иной раз может и влететь.

– Я про наших спрашиваю. Они вон, дворцы себе строят, машины богатые покупают. Так что, думаю, для того, чтобы учить смирению других, необязательно самому быть смиренным.

– Так ты что, не веришь в иные миры? А я тут распинался!

Его кулаки сжались, и я всерьёз испугался, что Платон сейчас начнёт громить мою квартиру. А потом задумался. А во что, собственно, я верю? Сказать, что я воспринял его рассказ как бред сумасшедшего, так нет. Всё было логично и очень правдоподобно. Чтобы так соврать, надо сначала до мелочей разработать сценарий. Да и изменился мой одноклассник разительно. В любом случае, хуже точно не будет.

Потом принёс ноутбук, открыл пару закладок и показал гостю. Платон с минуту читал, затем ухватил компьютер обеими руками и умоляюще поглядел на меня. Показалось, что он сейчас попросит подарить ноут ему. Навсегда и бесплатно. Таким взглядом смотрят на приближающихся прохожих голодные бродячие собаки.

– Можно, я тут посижу, почитаю? – всего лишь спросил он. – Я тихо.

– Да читай. Я пока кофе сварю.

– Лучше чая. – Платон ответил не оборачиваясь, он весь был уже там.

Я сварил чай, потом принял душ, поделал ещё кое-какие дела. В общем, вернулся часа через два. Было уже за полночь, и я готов был увидеть своего гостя, спящего в обнимку с ноутом. Но не тут-то было. Платон неумело, но яростно, жал на клавиши, рискуя продавить их насквозь, и иногда вполголоса матерился. Кажется, он с кем-то переписывался.

Меня Смирнов даже не заметил, зато чашка его была уже пуста. Он периодически хватал её не глядя, подносил ко рту, затем разочарованно ставил обратно. Я сделал ещё чая и лёг спать. Не маленький. И трезвый. Так что сам найдёт, где на спину присесть.

А утром меня разбудил настойчивый звонок в дверь. В нашей среде принято перед посещением созваниваться, поэтому я настолько отвык от этого звука, что даже не сразу среагировал на него. Кто бы там, за дверью, ни стоял, но жать на кнопку ему пришлось долго. Пока спросонья одевался, звонок прозвенел ещё трижды. Так что открыл я с очень недовольным лицом.

Передо мной стояли трое. Одному было чуть за сорок, одет он был в косоворотку в русском стиле, прямо под модной кожаной курткой. Кроме того, имел широкую бороду лопатой и длинные волосы, перевязанные вокруг головы засаленным кожаным шнурком. Двое других, возрастом лет двадцати, похоже, пытались копировать своего предводителя, но явно неудачно. Бородёнки у обоих были куцые, вместо косовороток – несерьёзные цыганские красные рубахи. Что удалось, так это шнурки. Один в один. Тройка походила на представителей какого-то из ведических учений. Они ка раз начали набирать ход в обществе. Кое-где это считалось даже модным.

– Вы Платон Смирнов? – нетерпеливо спросил предводитель.

– Нет, – зевая ответил я. – Платона Смирнова я ночью оставил на кухне в обнимку с ноутбуком. Если ничего не случилось, надеюсь найти его там же. Ну, или хотя бы ноутбук.

Последние слова я произнёс уже в спину ранним гостям. Они, ни слова не говоря, сорвались с места, как по команде «старт», и кинулись на кухню. Оттуда тотчас же раздался многоголосый гвалт. Несколько раз прозвучало слово «Учитель» и я уверился в своих мыслях. Пока я приводил себя в порядок, все четверо уже стояли в прихожей и нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

– Спасибо тебе. – с улыбкой сказал Платон и крепко, до боли, сжал мою ладонь.

Следом за неё взялся медвежьей хваткой старший из трёх.

– Карл Иванович Учитель. Кандидат физико-математических наук, – с явным пафосом в голосе представился он.

– Тогда объясняйте, – я вообще не понимал, что происходит.

– Видите ли, молодой человек, – менторским тоном начал тот. – Мы занимаемся контактами с параллельными пространствами. Вам, надеюсь, известен термин «параллельный мир»?

Я помолчал, обдумывая ответ. Наконец, ответил вопросом на вопрос.

– А что под этим термином подразумеваете вы?

– О! Это тема не для беседы в дверях.

– А если коротко? В общих словах.

– Если коротко, то это вселенная, выстроенная на иной несущей частоте. Законы почти те же, с частотной поправкой, но с нашей не пересекается. За редким исключением.

– И именно с этим исключением вы и работаете?

– Уже больше двадцати лет. А сами работы начал ещё Ландау.

– Ого. А Платон…

– Они обещали мне помочь, – мой одноклассник выглядел немного смущённо, но решительно.

– Даже спрашивать не буду, как, – я замахал руками. – В любом случае, желаю удачи.

– Всего доброго, – сказал Карл Иванович.

Остальные что-то промямлили. Им явно не терпелось уйти. Я не возражал.

Этот эпизод случился давно, ещё в начале нулевых. Сначала я всё ждал, что Платон снова зайдёт в гости, заглянет на мою страничку в сети, ну, или я вдруг встречу его на улице. Потом, за повседневной суетой, история потеряла свежесть, затёрлась и вскоре совсем заросла бытовой рутиной.

Вот только Платона Смирнова после этого дня я больше не встречал. Да и никто из друзей или знакомых, даже его мать, никогда больше Платона не видели.

Content

Евгений Мисюрин
Черный грифон

Пролог

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог