Антигония

Роман

Вячеслав Борисович Репин

© Вячеслав Борисович Репин, 2017

ISBN 978-5-4485-3732-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вместо предисловия

Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано…

С таких многообещающих нот началось мое знакомство с Вильсоном Гринфилдом, известным в Америке литературным критиком. Годы назад В. Гринфилд разыскал меня в Париже, чтобы поговорить о Джоне Хэддле, моем покойном друге. Дома, в Бостоне, американец работал над биографией своего прославившегося соотечественника и не мог обойтись без личных свидетельств о жизни и творчестве Хэддла. Это и побудило критика разыскивать сегодня его вчерашних друзей и знакомых.

Биограф задумал почти невозможное: он вознамерился написать правдивый текст, который отражал бы жизнь человека во всей ее полноте, со всеми ее противоречиями, без льстивых конформистских упрощений, и при этом не вызвал бы обид у родни писателя, которой трудно бывает угодить, не обманул бы ожиданий почитателей, единомышленников всех мастей. Они-то первыми поддерживали проект биографа, всячески поощряли его.

По телефону Гринфилд уверял меня, что добросовестность не позволяет ему обойти стороной некоторые «деликатные факты». Раз уж упор в монографии делается, мол, на сравнительный анализ художественного вымысла автора с реальными фактами из его жизни, излагать предстоит «всё как есть». Именно в этом я и мог ему помочь, за этим он ко мне и обратился.

Подход не отличался оригинальностью, но наверное был всё же оптимальным. О сложных вещах лучше говорить просто…

Своей просьбой американец ставил меня в затруднительное положение. На первый взгляд обращение выглядело безобидным и вроде бы не подразумевало под собой ничего из рук вон выходящего. Однако мне пришлось задуматься о старом. Мои отношения с Джоном Хэддлом никогда не были простыми. Между нами часто возникали разногласия, о которых трудно было бы рассказывать чужому человеку. За годы случилось много такого, что оставалось для меня дилеммой и по сей день. Должен ли я делиться подробностями многолетних отношений с другом? Нужно ли это делать вообще?

Знакомство с Гринфилдом выглядело каким-то нелепым, шапочным. Единственной гарантией американца, на которую он и уповал, была Анна Хэддл, вдова Джона Хэддла. Гринфилд не переставал на нее ссылаться. Уже поэтому я не мог отнестись к просьбе без внимания. Но как-то не верилось в искренность самой затеи. Деловая хватка критика, его полная уверенность, что одна его фамилия и рекомендации — залог успеха, наивная убежденность, говорившая о некоторой подслеповатости, что бывшие друзья Джона должны принимать на ура возможность рассказать о нем что-нибудь невероятное или просто попозировать рядом с памятником знаменитого друга, установленным на его могиле, — именно так это и выглядело со стороны, — всё это не могло не вызывать вопросов.

Но поначалу я всё же решил не поддаваться предубеждениям. В конце концов, выход биографии мог привнести некоторую ясность. Это могло приостановить кривотолки вокруг имени Джона, а возможно даже поспособствовать восстановлению правды, говорил я себе, со дня смерти Хэддла изрядно поруганной. К лицу ли отсиживаться в стороне? Время ли заниматься пустым критиканством?

Разговор был перенесен ко мне домой. Объяснения вышли долгими, обстоятельными и, в сущности, ничего не добавляли к уже сказанному. Как только Гринфилд переступил порог моей квартиры, мы почему-то сразу перешли на французский. Языком Рабле и Флобера, столь почитаемых мною в те годы, американец владел лучше меня. Я даже испытывал некоторую скованность. Но мы говорили действительно на разных языках, по-настоящему я это понял уже позднее.

— Если откровенно, сложность для меня в другом. Зачем ломать комедию? Да нет, я прекрасно Джона понимаю. Понимаю, чего он добивался… Только вы тоже должны понять. В Америке мы очень ценим… как бы это сказать… обратную связь. На этом построена наша культура. По природе своей американцы люди рациональные. Ясность нам нужна, как воздух. Мы не можем без развязки. С этим ничего не поделаешь. А Джон под конец своим маскарадом, своим лавированием… ― Гринфилд развел руками и чуть было не пролил на себя стакан с водой, который только что попросил принести ему. ― Когда человек впитывает с пеленок этот душок, этот менталитет, когда чувство обратной связи передается ему с молоком матери, он впадает в экстаз… поверьте, я не преувеличиваю… стоит ему оказаться свидетелем разоблачения. Стоит вывести перед ним на чистую воду какого-нибудь шарлатана, махинатора. — Он сделал глоток воды и проиллюстрировал свою мысль: — Ну допустим, это происходит в зале суда, представьте себе такую картину… Это и есть обратная связь. Джон же плевать хотел на предрассудки. Вот он всех и довел. Отсюда и непонимание, которое его окружало…

Розоволицый, пышущий здоровьем и благополучием, Гринфилд уютно поерзывал на моем диванчике, прихлебывал минеральную воду, поводил стаканом из стороны в сторону, а заодно краем глаза изучал обстановку моей парижской квартиры — этакий следователь, нагрянувший в гости к подозреваемому.

— Всю жизнь проноситься с бредовой идеей! Да ведь это не лезет ни в какие ворота! — не переставал гость тормошить меня. — В американской литературе, куда ни сунься, везде уже кто-то наследил. Вы скажете, а-а, вот здесь-то вы и попались. Вот где ваша немощь. Всё уже было. Нет ничего нового под солнцем… И будете сто раз правы! Отнимать у людей право на неведение, пытаться им внушить что-то такое, чего они не хотят знать и не хотят слышать ― это значит совершать насилие над их волей, лишать их права выбора! Ведь так?

Я продолжал отмалчиваться. Гринфилд продолжал вить свою паутину:

— Что ж, тут мы с вами согласны. Но вопрос всё же напрашивается: а что мы, собственно, понимаем под «неведением»? Верим ли мы в существование абсолютной истины? Смею утверждать, что в это всё и упирается. На этом держится всё. И не только тот мир, который я вам описываю. Весь остальной — ничуть не меньше. Ведь что такое истина? Она или есть, или ее нет вообще. Она единична. Да к тому же очень сильно отличается от такого понятия, как «правда». Вы понимаете меня? Не согласны?

Мне так и хотелось спросить гостя в лоб, кого он решил вывести на чистую воду, кого он имеет в виду, размахиваясь такими словами, как «истина», «махинатор»? Не заговаривает ли он мне зубы? Однако что-то подсказывало, что разумнее дать ему высказаться до конца.

Я принес ему всю бутылку с «эвьяном», уселся на прежнее место напротив и ждал, чем же закончится монолог.

— Так вот, мне кажется, что большинство просчиталось. Большинство тех, кто писал о Джоне… Но уже в конце… Народ взялся обгладывать кость, которую ему подбросили… Нет-нет, Хэддла я прекрасно понимаю, повторяю. Окажись я на его месте, я бы сделал то же самое. Кто-то же должен преподнести урок этим губошлепам. Не могут же люди безнаказанно нести всякую чушь… Кстати, хотел спросить вас вот о чем… Вы «Жизнь и смерть Джона Ху» читали?

Гринфилд уставил на меня испытующий взгляд.

— Читал. А вы? ― ответил я вопросом.

— Я?.. Как вам сказать… Да, мне тоже выпала эта привилегия. Что ни говори, тут нам с вами повезло. Пол-Америки умирает от зависти… ― Американец опять тянул резину. ― Да нет, я серьезно. Это же надо отмочить такой номер! Выпустить книгу за свой счет, когда любой издатель отдал бы за права последние штаны. Тираж — сами знаете, раз, два и обчелся, ― продолжал Гринфилд пенять непонятно на кого. ― А запрет на переиздание! Такого номера еще никто не выкидывал. Просто и наповал. Если не ошибаюсь, вы с Джоном в Москве познакомились?

Гринфилд преувеличивал. За всю историю печатного станка вряд ли кто-то сталкивался с такой ситуацией, чтобы издатель, живший с дохода от книг, снял бы с себя последние штаны ради того, чтобы приобрести права на издание, — книгоиздание такой же рациональный бизнес, как и любой другой. Однако мой гость знал, чего добивается. Опыт литературоведа, промышлявшего в безбрежной акватории мировой литературы, где все границы размыты или вообще никогда не существовали, чего-то, наверное, да стоит.

Речь шла о последнем романе Хэддла, который мой друг выпустил на собственные средства. При этом на все будущие переиздания Хэддл наложил запрет. С правовой точки зрения ситуация выглядела странной, какой-то абсурдной. Эта история наделала немало шума. Да и случилось это уже незадолго до кончины Хэддла, что прибавляло всему трагизма.

Кое-кто воспринял решение Джона — запрет на публикацию — как причуду. По собственному желанию, из непонятных принципов приговорить к забвению свое самое зрелое произведение, к тому же еще и самое автобиографичное, — это с трудом поддавалось пониманию. Тем более что Хэддл поддавал повод для самых нелепых разнотолков на свой счет, которых и так было хоть отбавляй и от которых страдал прежде всего он сам. Но нужно, мол, уметь прощать обреченному собрату по перу его неадекватное отношение к миру, к читателю, к окружению.., — так скажет снисходительный критик. Кто, мол, вообще имеет право копаться на глазах у всех в душе у человека, когда тот вплотную подступает к своему последнему порогу?..

Как бы то ни было, обладать небольшим аккуратно изданным фолиантом, который вышел очень ограниченным тиражом, но в полноценной офсетной версии, суждено было только близким, по-настоящему близким Хэддлу людям. Такова была последняя воля автора.

Некоторую смуту во мне вызывала не только двусмысленная ситуация, в которой я неожиданно оказывался. Ведь я выглядел интриганом, хотя во время описываемого разговора у меня дома я так ничего внятного и не произнес. Настораживал также факт, что гость обходит молчанием позицию Анны Хэддл. Как сама Анна относится к происходящему? Разве не за ней последнее слово? Ведь ей как никому была известна подноготная наших с Джоном литературных отношений. И даже дружеские, чисто человеческие, как говорится, отношения, которые существовали между мною и Джоном, давно поддерживались только благодаря ей. Без нее они бы прекратились. Анна вполне могла утолить любопытство Гринфилда по всем интересующим его вопросам. Но она этого не сделала. Впрочем, с первой же минуты меня преследовало чувство, что американец принимает мое благодушие за мягкотелость. Эту ошибку часто совершают люди недалекие…

По истечении некоторого времени я отправил Гринфилду письмо, в котором предупреждал его, что собираюсь «огласить» некоторые факты из жизни Хэддла. Эти факты могли пошатнуть его представления об истоках творчества Джона, особенно что касалось ряда необычных тем, нашедших отражение в его книгах, — а именно это Гринфилда интересовало больше всего. Дело же было в том, что как раз в этот период одно университетское ревю, в свое время пригревшее на своих страницах рассказы Хэддла, обратилось ко мне с просьбой написать о Джоне заметку, причем не сковывая себя расхожими мнениями, не обращая внимание на то, что говорят другие и, по возможности, сделать это в занимательной форме. Меньше всего мне хотелось досаждать самому Гринфилду, раз уж он считал себя обладателем прав на биографическое наследие Хэддла-писателя. И уж тем более далек я был от намерения завладеть пальмой первенства, выхватить ее из рук биографа, в чем он, конечно же, меня заподозрил.

О том, что это так, свидетельствовала молниеносная реакция американца. Электронная почта из Бостона пришла в тот же вечер. Гринфилд просил приостановить «несуразную затею», дождаться его приезда. Любой необдуманный шаг мог нанести «удар по совместным планам». Однако раньше чем через две недели он приехать не мог, ― дела, обязанности. Сквозь тон просачивалась то ли паника, то ли и вправду ревность. А еще день спустя, с новым напором, благо больше не апеллируя к «совместным планам», Гринфилд на все лады пытался растолковать мне по телефону, что Америка ― это вам не Париж и не Европа. Всё там, дескать, наоборот. И нередко «шиворот-навыворот». Публикация с опровержениями, подпиши ее «иностранец» вроде меня, к тому же появись она на страницах издания, которое не имеет веса в «нужных» кругах, могла скомпрометировать все дальнейшие шаги. С другой стороны, если мой интерес к делу упирается в вознаграждение, которое мне, скорее всего, посулили, ― для пишущего человека вопрос тоже немаловажный, ― он, Гринфилд, тоже, дескать, не ханжа и готов обсудить эту тему.

— Сколько? ― спросил я, не устояв перед искушением услышать, какую цену дают за сплетни о Джоне Хэддле.

— Три тысячи.

Я чуть было не спросил, в какой валюте.

— Долларов, ― поспешил уточнить Гринфилд.

Если мне действительно пообещали гонорар, то он, Гринфилд, согласись я пойти ему навстречу, готов был его «компенсировать». Причем не с бесхозного оффшорного счета, как принято где-то там, в странах, забытых Богом, а из собственного кармана… Еще минута терпения и молчания ― и мне уже предлагалось четыре тысячи, «но ни цента больше». Ведь из того же кармана предстояло раскошелиться на дорогу до Парижа, на гостиницу… Гринфилд опять заговаривал мне зубы. Столько денег за одни россказни! Сколько же он сам собирался заработать? С каких это пор на биографиях современных писателей вообще зарабатывались деньги? Это оставалось для меня непонятным.

И я наконец решил не откладывать дело в долгий ящик. Ясного намерения пойти наперекор гринфилдовским планам у меня не было и в этот момент. Но за пару дней мне удалось набросать текст статьи, о которой просил меня главный редактор университетского ревю. И в самый последний момент, перед тем, как отправить материал по адресу, я всё же сел и задумался. Глас вопиющего в пустыне, только и всего — вот на что я тратил время. Только безнадежно наивный дилетант мог надеяться, что его поймут или услышат. Всевидящие толкователи-литературоведы, поденные рецензенты и правдоискатели с филологических кафедр, которые занимаются высасыванием из пальца своих диссертаций, а по сути просто обсасывают кости сгинувших на тот свет признанных и непризнанных гениев (удивительно, что никто из них не додумался до сих пор пополнить инвентарь учебно-наглядных пособий настоящим скелетом Сочинителя, очищенным от требухи и вываренным добела), ― весь этот отсев из графоманов, не способных противостоять соблазнам карьеры с твердым окладом, ведь куда проще выкачивать из налогоплательщиков профессорское жалованье за одно переливание из пустого в порожнее, все они привыкли сносить и не такие оплеухи. Я понимал, что безнаказанность мне гарантирована. Но и истина вряд ли могла восторжествовать. В ней никто не нуждался. Такое болото раскачать невозможно.

Настало время принимать решения, это казалось очевидным. А если так, то не проще ли поставить точку? Сесть за письменный стол, да изложить «всё как есть», с максимальной обстоятельностью, чтобы другим было неповадно, чтобы никому не пришлось высасывать писательскую биографию Джона из пальца. Никто, кроме меня, не мог этого сделать по-настоящему. Это был единственный способ оградить имя Хэддла от посягательств.

Именно этому замыслу и отвечает нижеследующее повествование. Оно посвящено не столько развенчиванию нелепого мифа, который успели раздуть на пустом месте особо рьяные американские литературоведы. Речь на этих страницах пойдет не столько о необычной писательской судьбе Джона Хэддла, хотя в ней и есть что-то аллегорическое, наглядно воплотившее в себе парадоксы художественного творчества, с которыми сталкивается любой настоящий художник. Прежде всего, это живое свидетельство о встрече между людьми и культурами ― очень разными и по-прежнему отдаленными друг от друга на сотни тысяч лье. Но что бесспорно, взаимоотношения между этими культурами, их разный подход к жизни, видимо, еще долго будут предопределять настроения умов. А заодно и судьбы мира сего…

Часть первая

Зона

Тысяча девятьсот восемьдесят шестой год ― нескончаемый и самый черный за всю мою жизнь ― близился к концу. Во Франции я жил второй год, но всё еще не мог привыкнуть к новому миру.

Умеренность и самоограничение, здравый аскетизм, который, как известно, бодрит и не дает расхолаживаться, казались мне необходимыми условиями выживания в новой среде. А если при этом не отказывать себе в минимальных удобствах, в комфорте, что необходимо для поддержания в себе чувства собственного достоинства, то достижение определенного равновесия казалось не таким уж иллюзорным. Аскетизм вообще на редкость действенное средство для смягчения обостренного мироощущения. И я страдал этим недугом, наверное, как и все нормальные люди. Хотя мне и казалось, что это что-то личное, уникальное… Запросы были, в конце концов, небольшие. Но и те удовлетворить не удавалось.

В начале года, в январе, умерла моя мать, жившая в подмосковном Томилине. Я не смог поехать на похороны. Мой паспорт, да и сам административный статус, не позволяли свободных перемещений. Холодная война еще не закончилась. А постоянные документы на жительство, разрешения оформлялись до бесконечности медленно. С исчезновением матери ― я даже не мог назвать такой финал «уходом из жизни» ― я оказался и сиротой, и бездомным. Умом я, разумеется, понимал, что для того люди и становятся эмигрантами, чтобы раз и навсегда покончить с подобными сантиментами, что мне предстоит всё строить с нуля. Но сердце отказывалось смириться с этой участью. Никогда я не чувствовал себя столь отрезанным от своего прошлого. Никогда я не понимал с такой ясностью, что жить без прошлого невозможно.

Черная полоса с этого дня становилась сплошной, непроглядной. В феврале пришло письмо от знакомых, которые извещали меня о том, что друг детства угорел на даче от печного дыма. В те же дни ― в Париж как раз нагрянула весна и стояли райские солнечные дни ― я умудрился рассориться с близкими друзьями, покровительством которых и пользовался, и дорожил. Причиной ссоры послужила нелепейшая история. Муж-француз ни с того ни с сего приревновал меня к своей русской половине. Многолетние дружеские отношения с виновницей заварившегося водевиля связывали нас еще с Москвы. Но это оказалось не гарантией, чем я себя тешил, а дополнительным поводом для подозрений на мой счет. Позднее выяснилось, что приятельница моя действительно отплатила мужу неверностью. Только виновником падения был человек, тоже из бывших «советских» граждан, с которым я даже не был знаком.

В минуту неуклюжих объяснений с мужем, закончившихся безобразной сценой, я не мог, разумеется, предположить, что вижу его в последний раз. В июне месяце семейство отправилось на отдых в Верхнюю Савойю. Безутешный ревнивец, преданный семье до гроба, в этом году решивший обойтись без отпуска, всё же надумал отвезти своих в Альпы на машине: пару дней отдыха — это лучше, чем ничего. По пути домой, возвращаясь в Париж уже без семьи, он разбился. На полном ходу машина вылетела на встречную полосу и врезалась в грузовик, доставлявший крупный рогатый скот на бойню…

В том же июне месяце, уже к концу, в посольстве мне отказали в продлении паспорта. Паспорт оказался окончательно просрочен, фактически перестал быть действительным. Вряд ли это можно было приравнивать к утрате гражданства. Такой радикальный метод усечения крыльев применялся уже редко. Однако сделать так, чтобы документы, дававшие право на пересечение границ, оказались негодными ― это не требовало от чиновников большой изобретательности или применения громких административных мер. Зато каким действенным оказывалось средство, это я уже успел намотать себе на ус. Как безотказно оно остепеняло отщепенцев вроде меня, умудрившихся сдуть за границу на недостижимое для властей расстояние. Обретенная свобода — не видимость ли это? Даже вдали от дома я продолжал мозолить глаза всем своим.

Цвета запекшейся крови, попахивающий кирзой «основной документ» с неподдающимися подделке водяными знаками, превратился в именной волчий билет. Но разве не являлся он им до этого? Душа не лежала к пессимистическим выводам. Разве можно чернить весь мир только за то, что лично тебе в чем-то не повезло? Да и не может здравомыслящий человек не понимать, что любой негативный опыт по-своему всегда ограничен и не пригоден для обобщений.

Французское гражданство пока лишь оформлялось. И мне приходилось по-прежнему отираться в очередях префектуры перед любой поездкой за пределы Франции, ― не в Москву, а даже в соседние Швейцарию или Германию. Получение разрешения на выезд и на обратный въезд ― для эмигранта, конечно, святая обязанность, даже если она не предусмотрена ни одним «основным» законом. Данное несоответствие в лишний раз напоминало о том, что «основным» в нашем мире являются не законы и не «свобода выбора», а что-то другое. Все эти понятия являются частью всё того же нагромождения, которое люди воздвигли, скорее всего, вслепую, едва ли понимая, зачем они это делают. Есть в мире, безусловно, понятия попроще и поважнее, и они намного нужнее простому смертному…

Аполитичность, как известно, сродни невинности. Но когда она граничит с наивностью, это действует на нервы всем. Компромисс и вытекающее из него чувство вины, принесение себя в жертву на алтарь своей страны, «служение своему народу», «преданность родине» и т. д. ― в общественном сознании эти категории заслужили себе почетное место повсюду. Эмигрант в этом смысле ― законченный надувала, потому что он как никто зависим от этих установок, но вынужден делать вид, что на него они не распространяются. Отчасти поэтому даже в те «холодные» годы эмигранту мало кто верил. Я не мог этого не понимать. И лучше было сразу смириться. Впрочем, не только с этим…

К началу летних отпусков я остался без всего, даже без работы. За достойное вознаграждение я занимался выкраиванием из русской классики наглядных аналогий, которые в виде иллюстраций, объясняющих грамматические правила, предполагалось использовать при издании целой серии учебных пособий. Подготовительную работу над изданием предполагалось вести около года. Ангажемент выглядел зыбким, временным, но на нем худо-бедно держалось мое благополучие, и я даже успел возгордиться своим скромным статусом, уж слишком респектабельной была псевдолитературность этой работы и моего нового образа жизни. И вдруг всё лопнуло. Издатель отказался от грандиозных планов. Команду распустили, пустили по миру.

Начинать предстояло с ноля. Но я уже не обольщался. Теперь я с ходу отметал сомнительные перспективы, нескончаемые occasions du jour, назойливо плодящиеся в сознании любого трудоспособного гражданина, по какой бы причине он ни сел в калошу. Усвоив урок, я понимал, что временная работа, а тем более случайная, не изменит мою жизнь к лучшему. Понемногу до меня начинало доходить главное: для пишущего человека скромное и незаметное прозябание имеет свои положительные стороны. Оно дает возможность наблюдать за жизнью как бы с изнанки, а под этим углом всё гораздо виднее. К тому же изнуряющая душу «незанятость» заставляет сесть за письменный стол, не испытывая угрызений совести за свою «безынициативность», бездействие или безответственность перед обществом, ведь всё равно нет возможности заняться чем-то более дельным…

В городе стояла жара. В обеденный час рабочие из всевозможных мастерских, а в те годы дворы буквально ими кишели, разгуливали по улице обнаженными по пояс. Как было не позавидовать их свободе? Как было не пытаться представить себя в их спецовке, а то и по пояс голым? Средь бела дня, посреди улицы. Как неистово хотелось очутиться в шкуре этих простых здоровых парней. Хотя бы на миг! Сердце мое изнывало от зависти при одной мысли, что кто-то одарил это простодушное мужичье возможностью зарабатывать на хлеб в поте лица, обыкновенным физическим трудом, не ломая голову над вечными вопросами, от которых иногда ум заходит за разум.

Заниматься скрупулезным вышиванием фраз из мыслей. Упражняться в выжимании из себя всего самого сокровенного, незапятнанного и накипевшего. И только для того чтобы какой-нибудь воображаемый любитель книжного досуга, праздный воздыхатель по иллюзорным мирам, укладываясь в постель, повалял в руках полукилограммовый фолиант и, не набравшись смелости погрузиться в чтение, не осмелившись признаться себе, что раскошелился непонятно на что, ― чтобы этот рядовой пенкосниматель издал сочувствующий вздох: «Да-а, бывает же людям тошно…»

Что было предпринять? Как вырваться из тупика? Наняться продавцом в метро, торговать в переходах колумбийскими бананами? Покапайте, дамы и господа! Десять штук за десять франков! Одиннадцатый бесплатно, в придачу! Дать в газету объявление, что имярек сочтет за честь выгуливать чужих собак? График работы ― по договоренности. Правила хорошего тона ― превыше всего. Пакетики для сбора испражнений, чтобы ничего не оставалось на тротуаре, в наличии…

Джон Хэддл, парижский американец, был единственным, кто мог оценить мое положение. Оба мы, Джон и я, оказались в тупике. Каждый по-своему. Но много было общего. В круговорот Парижа оба мы попали случайно. Судьба нас привела сюда разными дорогами. Оба мы порвали с родной стихией. А итог вырисовывался схожий. И чем больше проглядывало аналогий, тем всё меньше верилось в свою исключительность и еще меньше в избранность.

Всё упиралось в какое-то общее правило, которому нас не научили. Хотя всё то же самое до нас прожили многие другие люди. И всё это в середине восьмидесятых! В те незапамятные времена, когда граждане западноевропейских стран, пользуясь экономическим ростом в своих странах, только тем и занимались, что ели да пили, преумножали потомство да недвижимость, при этом продолжая верить, причем верить свято, что мир можно преобразить одним всеобщим голосованием и что он вообще не так-то плох, если разобраться, и не так безнадежен, как любят поучать всякие умники. Немногие ломали себе голову над тем, что делать, с чего начинать, где и как жить. Повсюду было во сто крат хуже…

Славист по профессии ― уже в те годы редкий род занятий для американца, который не собирается трубить до пенсии под крылом у Пентагона, ― Хэддл вдруг бросил русский язык и преподавание. Ему тоже больше не хотелось размениваться. Что примечательно, круг общения, и его, и мой, никак не сочетался с нашими упадническими настроениями. В этом было, пожалуй, спасение — от себя самих. А в то же время прозаическая и трижды нелитературная среда — это как правило бесценный клад для самой литературы. Жизнь здесь бьет ключом, как нигде. И мы своего не упускали. В среде простых людей, среди обывателей, оба мы чувствовали себя, как рыба в воде — рыбы необыкновенные, экзотические, по недоразумению выпущенные из аквариума в настоящий водоем, с его естественным циклом воспроизведения жизни.

Чему и удивляться? Одним приходится всю жизнь прилагать неимоверные усилия, чтобы реализовать себя, чтобы воплотить в жизнь «заветные мечты». Другим отпущено жить просто так, по течению, в нирване самопогружения или в безразличии ко всему на свете. Мир же, вечный и необъятный мир, сколько бы он ни развивался, ни процветал и ни приходил бы опять в упадок, преспокойно продолжает существовать из века в век, подчиняясь простым, допотопным законам, возникшим, по-видимому, вместе с ним, в одно и то же время.

Слабого пожирает сильный. Но сильный, как и всё живое, беспомощен перед болезнями, перед старением, перед самим ходом времени. Сильный может пострадать от самого малого, может сдохнуть, например, обожравшись несъедобных мальков. Таких, как я или Хэддл. Недаром же аквариумных! Мальки же жрут и мужают, чтобы однажды, в свой черед, стать такими же хищниками и по примеру своих предшественников охотиться на всякую мелюзгу. При этом места должно хватить на всех. Il faut tout pout faire un monde[1], ― так шутят иногда французы. Такова архитектура всего мироздания.

В какой-то момент у нас с Хэддлом даже объявились завистники. В сиротской борьбе за существование некоторым людям мерещится подвижничество, приверженность невесть каким идеалам. Не каждый смертный, мол, и удостаивается таких привилегий. Смысл жизни, эту заветную невидаль, вы, мол, ребята, подобрали где-то прямо на дороге, да тут же присвоили себе, припрятали чужое добро от глаз подальше, даже не поинтересовавшись, нет ли на него других претендентов…

Благодаря писательской стипендии, выхлопотанной дома, в Америке, Хэддл провел в Париже больше года. Сроки вышли. Пора было побеспокоиться о том, как жить дальше и, главное, на какие средства. Вернуться домой и начинать с нуля, на голом месте, с поисков работы? На первых порах житейская неустроенность, серость, рутина были гарантированы. Но разве не от этого Хэддл недавно бежал в Париж? Он подумывал о новой отсрочке. Однако это тоже подразумевало поиски всё тех же средств к существованию. Он надеялся протянуть на гонорары со статей, которые писал для американских газет. Но конъюнктура как назло стала неблагоприятной. Ветер дул то влево, то вправо. Статьи Хэддла брали теперь с трудом. От него требовали продукции более актуальной. Поменьше «литературщины». Побольше достоверности и «голой правды»…

«Правда», раз уж она «голая», скорее, нуждается в облачении, чтобы прикрыть свою срамоту, чем в удостоверении личности, ― изгалялся Хэддл над своими работодателями в одной из проданных им же статей, посвященной влиянию американской субкультуры на европейскую.

Работодатели из «Вашингтон пост», народ необидчивый, интеллектуально подкованный и действительно хорошо к моему другу относившиеся, предлагали ему подзаработать на чем-нибудь «полухудожественном, но остросюжетном». Хэддлу предлагалось съездить в Албанию, написать что-нибудь животрепещущее о том, что творится в этом тихом омуте, о котором в то время и думать все позабыли. Или отправиться в Сибирь. Авось в Москве махнули рукой на старое и не будут чинить препятствий с получением виз. И уже оттуда — в Среднюю Азию, уже начинавшую косить в самостийность, но еще совсем-совсем советскую, еще «нашу» в доску.

Редакция газеты брала на себя организационные хлопоты, Хэддлу сулили хороший гонорар. Я же сулил Джону целый бригадный подряд помощников на месте, которые откопали бы ему такой материал, что в редакции «Вашингтон пост» все бы попадали со своих насиженных канцелярских кресел. Среди моих давних знакомых даже был дальний родственник Рашидова, когда-то промышлявший узбекским хлопком…

Хэддл стоически противостоял всем соблазнам. Дальние края и безоблачные перспективы к писательству в чистом виде не имеют отношения. Еще меньше, чем преподавание, на котором он отважился поставить крест. Жертв было принесено предостаточно. Отступать было поздно. И он оставался на распутье…

Мы были знакомы с 1982 года, еще с тех времен, когда рядовым студентом я протирал штаны в одном из Московских ВУЗов и не помышлял ни о какой загранице, хотя душок надвигавшихся перемен уже вовсю витал в воздухе. Глобальные метаморфозы, а уж тем более развал Советского Союза ― вряд ли это казалось в то время неотвратимым. Но самые разнообразные новшества, что ни день скрашивали жизнь и уже воспринимались как нечто естественное и неизбежное.

На языковых кафедрах столичных учебных заведений стали появляться преподаватели и стажеры из западных стран. Большинство из них соглашались на эти полудолжности по нужде и на небольшие сроки. Кто-то искал спасения от безработицы у себя дома: выучившись на русиста, уже тогда немногие находили применение своим знаниям. Другим, кто попредприимчивее, жаждалось авантюры: закалка на северных ветрах того стоит. Третьи отправлялись в холодные страны как на сезонные заработки, точь-в-точь как малообеспеченные жители Скандинавии, которые вербуются на нефтяные платформы северных морей, чтобы за несколько месяцев подзаработать на отдых в тропиках и потом загорать с полгода припеваючи.

Советские власти умело пользовались общемировой конъюнктурой. Она позволяла им, не напрягаясь, ставить галочки в той или иной графе соглашений по культурному сотрудничеству. Очередная загогулина, выводимая под очередной договоренностью, вряд ли выбеливала режим в глазах мировой общественности, его по-прежнему клеймили все кому не лень. Но никто, пожалуй, и не радел всерьез за выполнение никому не нужных «гуманитарных» обязательств. В равной степени это было справедливо для обеих сторон.

Однажды по факультету пронеслась неожиданная новость, что занятия по практике английского языка раз в неделю будет вести недавно появившийся при кафедре американский преподаватель, да не какой-нибудь обрусевший родственник жертвы маккартизма или хрущевской оттепели, кое для кого обернувшейся распутицей, а самый настоящий, чистой воды американец.

Новость была оценена по достоинству. Несмотря на расхолаживающие солнечные дни, что катастрофически сказывалось на посещаемости, учебная группа, в составе которой я пятый год зубрил два языка, не считая латинского и родного русского, оказалось в полном сборе. Все мы с нетерпением дожидались появления на пороге аудитории американца. Воображению он представал не столько седовласым, благообразно-казусным, но осанистым педагогом в галстуке, с кожаной папкой или с портфелем под мышкой. Скорее коренастым, хладнокровным, матерым, в пиджаке с двойным разрезом и в настоящих профессорских очках с толстенными линзами, какие носят порядочные люди. Именно таким их изображал столь ценимые нами в те годы Набоков. И разве не таким должен быть агент ЦРУ, которого заслали на вербовку сподручных среди студенчества?

Именно с казуса всё и началось. К началу учебной пары в дверь аудитории вломился рослый небритый незнакомец. Рассеянному визитеру в потертых джинсах и свитере дружески посоветовали «прошвырнуться» по соседним аудиториям. Секретарша деканата, в обязанности которой входило вывешивать расписание в коридоре на доске, постоянно путала номера аудиторий.

Незнакомец всё же уточнил, что мы за группа, и заверил нас, что ошибки нет.

Он вошел. Не удостаивая нас приветствием, занял место за столом преподавателя. Мы продолжали стоять. Кое-как и мы расселись по местам. Он холодно попросил впредь обходиться без этого ритуала: не подниматься при его появлении. Такой чести он не заслуживал. Это и был наш американец?

Мистер Хэддл ― так его звали ― попросил нас поочередно представиться. После чего тем же наплевательским тоном мистер Хэддл принялся объяснять, что с этой самой минуты просит присутствующих оставить свой родной русский язык за порогом, и так «до победного конца» ― до конца всех запланированных занятий. Несоблюдение данного требования грозит, мол, немедленной санкцией ― выдворением из аудитории. В этот миг до нашей заинтригованной братии и дошло, что американец говорит с нами на том самом родном для нас языке, прибегать к которому отговаривал нас угрозами.

Безукоризненно чистый выговор американца казался анормальным. Мы сидели и внимали его нотациям, как истуканы. Американец, говоривший по-русски не хуже самих русских, казался живым воплощением мирового прогресса, доступ к которому для нас, российских студентов, был в те годы закрыт и охранялся, как арсенал…

Более личное знакомство с Хэддлом состоялось позднее. На факультете у меня был «старший товарищ» из преподавателей, читавший курс истории литературы, за дочерью которого, тоже студенткой, но из другого вуза я ухаживал. Он предложил мне поехать на выходные порыбачить. Рядом с его дачей в Тверской области, по дороге на Селигер, не доезжая, тянулись озера, принадлежавшие совместно военным и местному колхозу. Хозяйства смыкались. Пускали сюда не каждого, поэтому вода в водоемах кишела рыбой. Мне было предложено остаться с ночевкой, как и в предыдущую поездку, совершенную нами прошлой осенью, когда мы наловили целый тазик небольших щук. Ехать было решено в ближайшие выходные, пока стояли теплые дни.

И вот во время ближайшего занятия по практике английского языка я невзначай проболтался про намеченную поездку ― про дачу и про рыбалку, заодно вставил и пару названий водных позвоночных. Разумеется, не без задней мысли. Меня так и тянуло за язык хвастануть перед американцем своим словарным запасом, уж слишком обильное дружелюбие он источал в адрес нашей братии ― прибегал к столь демонстративным мерам предосторожности, словно имел дело с законченными дебилами.

Хэддл подхватил тему. Махнув рукой на план занятия, оба академических часа он решил посвятить изучению лексики рыб и рыбообразных позвоночных.

Выскочив из-за стола, американец принялся выводить на доске, да еще и левой рукой ― он был левшой ― семь подклассов рыб, подразделяя их на хрящевых и костных. По мере выстраивания своей схемы Хэддл растолковывал на все лады, что в палеонтологии существует и другая классификация. Согласно этой классификации рыбы, составляющие в общей сложности двадцать пять тысяч видов, являются надклассом, а сам этот надкласс подразделяется в свой черед на семь классов.

Азарт и эксцентричность подкупали. Но подкупить нас было нетрудно. Учебный процесс иногда выглядел унылым, бесцельным. Едва ли в этом были виноваты наши штатные преподаватели. Что взять с пожилых профессоров, приобщившихся к иностранным языкам в годы войны, кто по собственной воле, а кто и по мобилизационному направлению, которые давно устали от жизни, от иностранных языков, да и от нас, бестолковых? Что ждать от их последышей, в два раза моложе? Близкие и дальние родственники наших старичков-ветеранов, пришедшие на нагретые места, на работу ходили в массе своей ради одной зарплаты…

Раздался звонок. Мы продолжали сидеть на местах. Хэддл, чем-то недовольный, подал пример: сгреб бумаги со стола и направился к выходу. В дверях он остановился, дал всем выйти, задержал меня одного.

Не может ли он составить мне компанию, поехать со мной на рыбалку? ― спросил Хэддл. Он еще никогда не рыбачил в России и давно хотел попросить кого-нибудь из русских знакомых устроить ему такую поездку.

Ничего конкретного я, конечно, не мог пообещать, пока не переговорил с организатором поездки. В чем я и не преминул признаться Хэддлу. Он проявлял такт, предлагал не брать на себя лишнего, призывал меня поговорить с кем нужно, обещал не быть обузой.

Со стороны Андрея Михайловича, зазывавшего меня на рыбалку, препятствий быть, конечно, не могло. Но я вполне отдавал себе отчет, что факультетское начальство, да и те, кто присматривал за американскими преподавателями ― больших секретов из этого не делалось, ― вряд ли примут на ура частную, неподконтрольную инициативу. А именно этот номер я и собирался отколоть. Вместе с тем, какое это всё-таки нечеловеческое унижение чувствовать себя рабом, лишать себя права распоряжаться собой, в конце концов, по собственной воле, на всякий пожарный случай, из одной предосторожности подлаживаясь под абсурдные образцы поведения, навязываемые хомо советикусами ― урожденными рабами, которых десятилетиями разводили в клетках, как кроликов, десятилетиями подвергали селекции в идеологическом инкубаторе. И разве эти образцы поведения не навязывались серой массе только для того, чтобы уберечь от посягательств свои собственные «кроличьи» привилегии, приобретенные не трудом, а прожорливостью и отсутствием совести?

С Андреем Михайловичем мне удалось поговорить на следующий же день. Не в пример мне, он ни секунды не колебался и даже озадачивал своим наплевательским отношением к предрассудкам. Свозить на рыбалку американца? Да хоть сейчас! Раз плюнуть!.. Андрей Михайлович ― Ай Эм, как его прозвали на факультете ― вдруг даже разволновался. Он просил сообщить американцу о нашем согласии как можно быстрее, не дожидаясь следующего занятия, не то Хэддл, не ровен час, раздумает. Американец находился где-то в корпусе, с утра он повстречался Ай Эму в уборной…

Хэддл оказался не таким уж беспомощным новичком в рыболовном деле, каким прикидывался.

Озера, на которые Андрей Михайлович повез нас на собственном «москвиче» ― однообразная езда по туманной дороге, в трясучем рыжеватом тарантасе, к тому же трасса вскоре стала разбитой, была не самым увлекательным этапом путешествия… ― озера находились в двух шагах от его дачи, но мы даже не стали в дом заходить. Что было делать в убогой хибарке, бревенчатым покосившимся боком подпиравшей окраину полуопустевшего села? К тому же из-за американца в Москву мы должны были вернуться сегодня же, ночевка исключалась.

Слева от села, там, где начиналась огражденная зона, ― местных охрана в нее пускала, ― враждебно темнело густое залесье. Справа в муть тумана волнами расходились паровые поля. Повсюду стелилась синеватая дымка. Озеро, настоящий тихий омут, страшное в своей тишине, с неподвижным отражением облаков, напоминающих подтаивающее ванильное мороженое, переполнявшее серебряный кубок, казалось бездонным. Вдоль линии противоположного берега по поверхности водоема бежала мелкая рябь. Утренняя природа была именно такой, какой мы ожидали ее увидеть. Но дух всё же захватывало…

Ай Эм имел здесь свое насиженное место ― с обратной стороны озера, где виднелись заросли камыша. Туда мы и решили идти, не теряя времени.

Мы с Хэддлом, не сговариваясь, дали ему спокойно напялить болотные сапоги из гортекса ― предмет гордости, о чем красноречиво свидетельствовала напыщенная мина их обладателя. А затем дружным маршем, ступая след в след, втроем двинулись в обход озера. Понадобилось минут двадцать, чтобы обогнуть водоем и попасть на другую сторону.

Прибыв к месту назначения ― одни камыши вокруг и непролазные заросли, ― мы выбрали безветренный уголок, выступом вклинивающийся в воду, под самыми ивами, и стали разбирать свое хозяйство.

Вытоптанный клочок земли был достаточно просторным, чтобы мы могли уместиться на нем втроем. Так было бы и веселее. Я уже вовсю предвкушал прелюбопытный языковый мастер-класс. Но Хэддл, с гуляющим на лице двусмысленным оскалом не то азарта, не то недоумения отправился в соседние камыши и что-то там упрямо высматривал.

Индивидуализм ― это все, в чем вы преуспели!.. ― читал я в глазах Ай Эма. Впрочем, мы старались поменьше удивляться. В нескольких шагах от нас, левее, в непролазных камышах, светлела прогалина, перед которой открывалась расходящаяся вширь заводь. Побывав и там, Хэддл вернулся и заявил, что попробует забросить в прогалине.

Своих рыболовных принадлежностей у американца не было, и он принялся готовить удочку из запасов Ай Эма ― рюкзак трещал от них по швам.

Привязав к концу бамбукового удилища глухую оснастку с поплавком, Хэддл с ходу, не успев закончить приготовления, наудил несколько крохотных плотвичек. Выпустив мальков в целлофановый пакет с водой, он привязал этот пузырь к веревке, утопил в тине под ногами и стал возиться с коротеньким графитным спиннингом, при помощи которого намеревался запускать в воду живцов ― на столь же просто скомпонованную снасть, как и для лова с глухой оснасткой, но снабженную «скользящим» поплавком и самораскручивающуюся.

«Скользящий» поплавок не был невидалью ни для меня, ни для Ай Эма. Хотя оба мы предпочитали старую, добрую снасть, собранную жестко, без заумных трюков и узелочков. Зачем мудрить в таком деле? Однако использование скользящего поплавка в сочетании с «патерностером», этой древней вроде бы, как само рыболовство, снасти для лова крупной рыбы на живца, представляло собой, как ни крути, что-то новое. Латинское выражение Хэддл без труда склонял по-русски, называя свое приспособление еще и «плавающим патерностером».

Суть его была в том, что в момент заброса поплавок, свободно гуляющий по леске, должен опускаться до упора к грузилу и поводкам с крючками (на них трепыхается пара живцов), но после того, как заброшенная снасть плюхается в воду, под тяжестью грузила поплавок вынужден вернуться вверх, на заданную высоту, отмеренную крохотным и тоже перемещающимся взад-вперед узелком-фиксатором, изготовленным из более тонкой лески. Таким образом даже небольшим спиннингом живцов можно посылать на приличное от берега расстояние, не обрывая рыбешке жабры, как это часто происходит, и не превращая живцов в обглодышей до того, как они окажутся в воде, перед носом у щуки, которая только того и дожидается. Все мы, разумеется, бредили одним…

На живца щука и схватила. Судя по сопротивлению и резвости ― не больше чем в два килограмма. Но Хэддл умудрился ее упустить. Подведя к самому берегу, не смог вытащить подцепленную тварь из воды, поскольку рядом не оказалось подсака. Ай Эм, рванувший было с подсаком на подмогу, от волнения влетел в камыши, провалился по бедра, время было упущено, щука ушла…

Не прошло и часа, как американец подцепил еще двух маленьких щук. Он смог их вытащить без подсака. А следом за ними, едва он успел перебросить свой «патерностер» левее, в чистое разводье у самой кромки камышей, как схватила крупная щука, в три килограмма триста весом.

Но вместо того чтобы продолжать в том же духе, Хэддл зачем-то переделал спиннинговую снасть на что-то новое. И, видимо, знал, что делал. Уже через пару минут он не переставал подхватывать подсаком из воды крупных окуней, одного за другим. Он ловил их, как выяснилось позднее, на вращающийся «Меппс» в 15 граммов ― французскую блесну, которую привез с собой, ― украсив его красноватым хвостиком из шерстяной нитки, вырванной из безрукавного свитера, в котором как раз и маячил у нас перед глазами, то в камышах, то в соседней прогалине.

В нашем заливчике клевала одна плотва, хотя попадалась и крупная. От наблюдения за закидушками с живцами, с которых мы не сводили глаз, у нас уже ломило в висках, но леса лежала в воде безжизненно.

В начале десятого Ай Эм сделал новую подкормку, и у нас начали поклевывать караси ― в основном мелюзга, но мы были рады и этому. И всё это время мы не переставали коситься в сторону камышей, туда, где мелькал бордовый свитер Хэддла. Ай Эмом был задуман, конечно же, другой сценарий, в котором он отводил себе явно не самую последнюю роль…

К одиннадцати клев утих. Ай Эм предложил сделать перекур. Мы позвали Хэддла.

Тот приволок своих щук и окуней, переворачивал и разглядывал рыбин со всех сторон, заставлял любоваться своим трофеем.

Воздав ему должное за успехи, с нашими несравнимые, мы принялись разбирать содержимое рюкзаков. На расстеленный брезент мы выложили провизию: яйца, огурцы, свежие овощи, колбасу. Ай Эм, немного церемонясь, горделиво вынул из рюкзака бутылку конька. Армянский, пять звездочек. Человек семейный, собранный, сымпровизированный «общий котел» он пополнил даже котлетами (жена возилась с ними до полуночи) и банкой с салатом «оливье». Как нельзя более кстати оказался и китайский термос с крепким кофе. Хэддл запасся в дорогу запеченной курицей, фляжкой с американским виски и двумя плитками швейцарского шоколада.

Ай Эм разлил коньяк по граненым рюмкам. Мы чокнулись, сделали по глотку и принялись за еду. Затем Ай Эм налил в три металлические кружки ароматного и обжигающего губы кофе. Голова шла кругом от одного запаха. На воздухе, в свежести медленно расходящегося дня всё казалось вкусным до помутнения в глазах. Немного утолив аппетит, мы наконец разговорились, ринувшись в обсуждение разницы между коньяком и виски.

В этот миг Ай Эм вдруг сорвался с места как ужаленный. Опрокидывая своими сапожищами кружки с кофе, он бросился к одной из закидушек. Вырвав из-под корневища дощечку с леской, он хотел было ее сматывать, но натяжение стало сразу слишком сильным, толстая леска вытянулась струной. Схватила щука или судак.

На наших глазах снасть повело влево. Метрах в двадцати от берега, там, где заканчивалась рябь, по поверхности черной как смола, густой и раскачивающейся воды разбегались большие круги. Большая щука ― не меньше, чем в пять-шесть килограммов веса ― ожесточенно боролась с леской, да и с самим Ай Эмом.

Едва ему удавалось подтянуть щуку на метр или два, как всю снасть опять уводило в сторону. Ай Эм, покрывшись испариной, выглядел перепуганным, не знал, что делать, и вместо того, чтобы попытаться отвести леску вправо, где дно было более-менее чистое, рвал ее буксиром на себя.

К камышам снасть и потащило. Чтобы помешать рыбе уйти в закоряженную заводь, Ай Эм попытался зайти вправо. Благо не расстался, садясь обедать, со своими сапогами. Пытаясь не дать щуке приблизиться к прибрежным зарослям и камышу, он залез в воду уже почти по пояс. В этот момент всё и лопнуло.

Леска оказалась оборванной. От разочарования лицо Ай Эма приобрело апоплексически-багровый цвет. Казалось, еще секунда, и он лишится чувств.

— Такого зверя… такую бестию упустить! Сколько, шесть, семь кило? Или больше?! ― возбужденно фанфаронил он, вернувшись к нам и в доказательство предъявляя оборванный конец своей лесы.

— У меня так было два раза, ― сказал Хэддл по-русски.

— Сегодня?! ― обомлел Ай Эм.

— Нет… за всю жизнь, ― чему-то ухмыляясь, Хэддл предложил мне еще виски; но я, побоявшись опьянеть, отказался.

Мы опять расположились втроем на брезенте. Похвалив салат «оливье», Хэддл признался, что вообще-то большее предпочтение отдает нахлыстовому лову на лосося или форель при помощи гибкого спиннинга, снабженного инерционной катушкой с подвижной шпулей, крепящейся на конце удилища. Так рыбачили в годы его детства в горах на западе Массачусетса, насаживая на крючок особую «нимфу» — насекомое в личиночной стадии, извлекаемое из-под речных валунов. Вся сложность этого нехитрого лова заключалась в умении правильно подать личинку рыбе на стол, и если не личинку, то хорошую мушку, искусственную или настоящую.

— У нас на Дальнем Востоке лосося вилами можно брать, ― проворчал Ай Эм, выкладывая на тарелку свои котлеты. ― Видели когда-нибудь, как у нас в деревнях сено на стог наваливают? А что?.. Сколько влезет!.. В период нереста…

— Да у нас тоже. Но это не то, ― заметил Хэддл. ― Подцепить крупную рыбу и подвести к сетке… Нет, это другое. Карп в России не очень, по-моему, популярен?

— Ловят и карпа, сколько влезет! Да его и здесь хоть отбавляй, ― заверил Ай Эм; он выронил хлеб с котлетой себе на брюки и, на кого-то злясь, принялся стряхивать с одежды крошки. ― На хлеб попробуйте, может взять. Я как-то вытащил одного, килограммов в пять… Но с той стороны, где машину оставили… Там, где высокая береза и берег подмытый… видите?

— Одоризация насадок и подкормки распространения не получила? ― спросил Хэддл.

По нашим минам легко было, видно, догадаться, что мы впервые слышали об «одоризации». Хэддл принялся излагать суть метода ― не столь уж нового, как он заверил. Изобретен метод был когда-то в Англии и давно себя зарекомендовал, причем не только при ловле карпа.

Рыба, и в частности карп, приманивалась к крючку запахом, заранее приученная к определенному одоранту ― например, по мере ужения в том же месте другой рыбы. На протяжении некоторого времени необходимо было готовить хорошую подкормку, не скупясь на витаминизированные добавки. В последний момент оставалось подлить в месиво ароматизированной эссенции. Эссенция могла быть какой угодно, даже фруктовой, с запахом клубничного варенья. Приготовленная подкормка летела в воду. Со временем пристрастившись к подкормке с определенным привкусом, карп, не раздумывая, подходил к крючку, стоило нацепить на него какую угодно наживку, и даже «вульгарный бойл» ― насадку растительного происхождения, главное смочить ее в нужной эссенции. Клев был гарантирован. Тот, кто хоть раз практиковал этот метод, неизбежно становился свидетелем незабываемого и подчас комического зрелища: на славу экипированный сосед, приросший к своей удочке тут же, в двух шагах, мог изощряться в смене снастей и наживки, мог изнывать от зависти или от скуки, но клева у него не было, в то время как на описанную наживку карп хватал, как дрессированный цирковой пес.

— На клубнику? ― усомнился Ай Эм.

— Не только… Карпа можно приучить к любому одоранту… Вы мне не верите?..

Прямо по центру озера кто-то сильно ударил хвостом по воде. Замерев, мы всматривались в расходящиеся круги.

— В детстве, на Иртыше мы рыбачили на кусок резины, ― сказал я, чтобы поддержать Хэддла. ―Такое было изобилие рыбы! Сегодня даже трудно такое представить… Достаточно было отковырять кусочек резины от подошвы, насадить эту крошку на крючок и быстро вести удочкой в сторону. Чебак бросался на наживку, не успевая ее распробовать. Когда чувствуешь, что подергивает, ―подсекаешь. С каждым забросом что-нибудь да вытаскиваешь.

Чем-то обескураженный ― возможно, моим простодушием, ― американец принялся расспрашивать, где это было, что это была за река, в каких именно краях я застал весь этот рай и что это за рыба такая ― «чебак».

Я стал объяснять, что Иртыш это приток Оби, протекающий через Казахстан по Западно-Сибирской равнине. Меня возили туда ребенком родители, в район Семипалатинска, но чтобы быть окончательно точным ― ездили мы в поселок Майск, расположенный в пятидесяти километрах от знаменитого ядерного полигона и выросший вокруг рудника под открытым небом, которым управлял одно время мой дядя. На Иртыше ловилась не только мелкая рыба, но и осетровая, а также крупные виды семейства лососевых. На поставленного с вечера водяного змея с десятью живцами ранним утром можно было вытащить двух нельм, каждая весом в пять-шесть килограммов, и в придачу не менее крупную щуку.

Что значит «нельма», а тем более «водяной змей», Хэддл не знал, впервые слышал эти слова. Мне пришлось объяснять, что нельма ― проходная рыба, в былые времена распространенная в бассейне Северно-Ледовитого океана, или, проще говоря, живущая в море, но поднимающаяся в реки, порой на продолжительное время, которую принято относить к разновидности лососевых, к подвиду белорыбицы, хотя многие считают нельму отдельным видом. До метра длиной, весом иногда до двадцати килограммов. Лов нельмы годами был под запретом, недаром теперь она ловится во многих реках даже в Средней России. А затем я стал описывать устройство «водяного змея», который представлял собой не что иное, как заурядный перемет, но за счет крупных поплавков способный выплывать с течением далеко от берега, ― приспособление было идеальным для речной рыбалки.

К одному концу толстой лесы или даже бечевы крепится увесистый груз, расписывал я, чтобы один из концов можно было забросить подальше в воду. После того как груз с привязанным к нему концом лески брошен как можно дальше в воду, к леске подвязывается кусок пенопласта. Начиная от поплавка, идут петли с короткими поводками, на которые насаживаются живцы. Достаточно положить пенопласт на воду, чтобы течением начало вытягивать снасть с живцами на глубину, туда, где затонул брошенный груз. В завершение оставалось незаметно закрепить конец перемета где-нибудь под водой ― для этого годилась любая железяка, ― пометить место и на следующее утро, пораньше, вернуться за уловом.

Хэддл увлеченно кивал. Простота устройства казалась ему верхом изобретательности, а принцип действия напоминал другой, аналогичный способ, который был в ходу в годы его детства, как он объяснял, но снасть собиралась замкнутая, кольцеобразная, со скользящим тяжелым грузилом, которое тем же способом забрасывалось в воду, а леска, получавшаяся двойной, тоже с живцами, просто перетягивалась по кругу, как цепь велосипеда, до тех пор, пока живцы не оказывались на нужном отдалении от берега…

Нечто похожее, так называемая «карусель», в России используется в проточных водоемах, объяснил я: в воду забрасывается груз с кольцом, в которое продета леска, на берегу же остаются два прута или вместо них две катушки для сматывания концов…

Этот необычный обмен опытом продолжался весь день. Ай Эм, когда настал его черед, рассказывал о том, как ловил годы назад осетра, как ездил на подледный лов при помощи «телескопа», плел уже известные мне несусветные басни про щук исполинского размера, которых, якобы, и по сей день вылавливают в северных селах России, при том что в некоторых районах в народе издавна бытует суеверное предубеждение против щуки из-за ее «змеиной» морды.

Позднее выяснилось, что Хэддл был экспертом не только в ужении нахлыстом и не только в блеснении. Не хуже он разбирался и в морской рыбалке. Ему приходилось ловить даже голубого марлина. Он регулярно ездил на тихоокеанские острова, где предавался уже и не лову как таковому, с применением троллинга (дорожение с мясистой насадкой), а настоящей рыбной охоте, раз уж речь шла о крупном океанском зверье. Парусник, меч-рыба и даже акулы… На Маркизских островах, в Полинезии, ему приходилось рыбачить на барракуд, на двухметровых мурен и морского дьявола ― с размахом плавников иной раз под четыре метра…

Где-то здесь и наступал предел нашей доверчивости. Ай Эм, с какого-то момента, смотрел на Хэддла стеклянными глазами. Несмотря на свой американизированный английский, на свои вейдерсы, он был до корней волос советским человеком…

Как бы то ни было, в сопоставлении с жизненным опытом американца мы с Андреем Михайловичем чувствовали себя любителями простых, хотя и острых по-своему, ощущений, чрезвычайно приотставшими от жизни.

Не прошло недели, как в кулуарах факультета забродила непонятная смута. Поползли слухи, что Ай Эм получил нагоняй ― за проступок, который отмочил во внерабочее время, вне стен нашей альма матер и тем не менее «позорящий честь педагога», как любили тогда выражаться. Ай Эм якобы втянул студентов в какую-то авантюру. Затем выяснилось, что одним из провинившихся, «втянутых», был именно я… Когда меня вызвали в ректорат, в глубине души я уже ничему не удивлялся.

В ректорате вдруг всплыло, что Хэддл отправился рыбачить под Тверь без визы. Как и любой иностранец, он должен был побеспокоиться о разрешении. Выезд за пределы Москвы в те годы был для таких, как он, ограничен, и за это могли пришить что угодно. Так и вышло. Оказалось, что «зона», на территории которой располагались наши озера, принадлежала не колхозу, а военным и вообще будто бы относилась к категории закрытых… Не то закрытым был въезд на территорию воинских частей, базировавшихся по соседству, и эту территорию невозможно было не пересечь, свернув от трассы к озерам. Понять что-либо в этой путанице было невозможно. Но нога иностранца, как меня уверяли, в тех местах еще не ступала…

За считаные дни разразилась настоящая буря. Виноватыми оказывались теперь все подряд. Было очевидно, что нервотрепка скрывает под собой не просто недовольство американцем и его коллегами, но что-то гораздо большее.

Серьезные выводы так и напрашивались, ведь неслучайно студенческой братии под шумок внушалось, ― если верить, опять же, слухам, ― что Хэддл слывет у себя на родине более чем верноподданным гражданином. И вовсе не потому, что годы назад защитил диссертацию по А. Герцену (первый русский политэмигрант, которому удалось бежать из России, как известно, чуть ли не на санях, закутавшись в медвежью шубу), а за свои «клеветнические» выступления в «американской прессе», которые публиковал прямо сейчас, пока находился в Москве. В своих «пасквилях», не скупясь на палитру, Хэддл будто бы расписывал свою несладкую жизнь в Москве. Но что больше всего не могли ему простить, так это то, что он делился своими впечатлениями о советской образовательной системе.

Одна из статей недавно будто бы обсуждалась по «Голосу Америки» в вещании на СССР. В этой статье Хэддл сравнивал московских студентов с дрессированными пуделями и не скупился на описания таких «диких нравов», как, например, обычай, практикуемый будущими лингвистами, словно вымуштрованный личный состав, вытягиваться по стойке смирно при появлении на пороге аудитории преподавателя.

— А разговоры про полигон?

— Какой полигон?

— Семипалатинский…

— Таких разговоров не было.

— Ну, как же?.. Разве не вы расписывали, как до вашего приезда в те края местные… Кто у вас там жил, родной дядя?.. Как местные жители прятались под яр, чтобы укрыться от атомного гриба? А взрывы будто бы вообще проводились в атмосфере?..

Когда я был приглашен в приемную ректора во второй раз, молодой, подтянутый сотрудник каких-то вездесущих инстанций пытался меня расколоть уже не на шутку. Он принимал меня за кого-то другого, а может быть, просто делал вид, тем самым показывая мне, что коварных сторон своей личности можно и не замечать и что сам я не знаю себя до конца, — так его научили. «Сотрудник» был похож на курсанта военного училища, нарядившегося в свадебный костюм. И от меня, словно от свидетеля бракосочетания, действительно требовали какую-то подпись, не то подписку. Сразу я этого даже не понял, слишком был погружен в размышления о том, что так вот, наверное, и происходит, перелом в жизни простого смертного: не успеешь глазом моргнуть, а судьба твоя уже решена. В этом было что-то по-настоящему поучительное, выходившее за рамки травли, раздуваемой из ничего, на пустом месте.

— Откуда я мог знать, где проводятся взрывы? ― продолжал я отпираться, просто из принципа; не пойманный, мол, не вор. ― Я гораздо позднее туда ездил. Ведь годы прошли к тому времени… после испытаний в атмосфере… Я даже не знаю, что такое «яр».

— Пойма реки… Иртыша… Разве не вы утверждали, что после взрыва солдат посылали в окрестные села ремонтировать повылетавшие окна и двери. И заодно сжигать радиоактивное сено?..

Во время злополучной рыбалки, бахвалясь перед Хэддлом россказнями про Казахстан, про поселок Майск, где я бывал в детстве с родителями, я действительно упоминал Семипалатинск, неподалеку от которого располагался годы назад знаменитый испытательный полигон. Но всю эту жалкую горстку сведений, не видя в них ничего предосудительного и уж тем более подрывающего устои государства, я преподнес совершенно бессвязно, скорее как застольный анекдот. Ведь давно ни для кого не было секретом, что до начала восьмидесятых всё именно так и происходило в тех краях, даже если испытания производились уже не в атмосфере, как еще недавно, а в подземных скважинах. Мой дядя поставлял для обработки этих скважин какую-то особую огнеупорную глину. Да и вообще времена наступили уже другие. Однако больше всего в эту минуту меня мучил другой вопрос: кто, кроме Ай Эма, мог пересказывать всю эту белиберду? Других свидетелей не было.

— Нет, не помню, что мне приходилось говорить про солдат, ― лгал я без зазрения совести.

— А вам не приходило в голову, что вы нанесли ущерб стране? Ведь речь идет о государственной тайне!

— В чем, собственно, тайна? В том, что казахи бегали прятаться в карьеры от взрывной волны?

Мой собеседник, добросовестность которого чем-то всё же поражала, тут же пригорюнившиеся проректор, дородный детина с блестящей, стерильно-лысой головой, и на пару с ним мой декан, добродушный, но бесхарактерный сангвиник атлетического сложения, с непонятной целью оба тоже приглашенные присутствовать при допросе, ― все казались озадаченными моей наивностью. Декан и проректор старались не смотреть друг на друга, как бывает с людьми, готовящимися исполнить постыдную обязанность, уклониться от которой невозможно.

На этом «собеседование» закончилось. Но последовали другие вызовы в ректорат. Завершилось же всё месяцы спустя ― вполне несуразным образом. За проваленный и впоследствии так и непереизданный экзамен по любимому предмету меня отчислили с факультета, хотя я учился на пятом курсе.

Над головой нависла угроза «всеобщей воинской повинности». Служба в армии меня не пугала. Армия была местом для мужчин, а если ты им еще не был, то обязательно становился. Но я понимал, что за мной тянется хвост. С моей репутацией меня бы отправили служить в исправительное подразделение, в переводческую бригаду, в радиоперехват, что-нибудь в этом роде, а затем приклеили бы секретность лет на десять, чтобы не водился с иностранцами. Однако еще больше шансов было попасть в стройбат, нужно же кому-то месить сапогами бетон на армейских стройках, и уж там-то отучишься от зазнайства.

Стараясь избежать такой участи, я начал обучаться азам научной и народной медицины, благодаря чему вскоре превратился в прожженного симулянта. Как только приспичит, я отлеживался по различным лечебницам и клиникам вроде московской больницы им. Соловьева, снискавшей себе славу своим мягким подходом в лечении не только тихого помешательства, но и самых законченных психов, которых отхаживали здесь йогой, да еще модной в те годы проамериканской «аэробикой»…

Ай Эму пришлось сменить место работы, он ушел преподавать в другой ВУЗ. Но как позднее выяснилось, ― в военный. Спустя некоторое время один из моих бывших сокурсников встретил его на улице неподалеку от станции метро «Бауманская» в шинели с василькового цвета петлицами… После этого мне оставалось лишь гадать, что за история со мной приключилась. Не оказался ли я обыкновенной пешкой, которой невидимый гроссмейстер походил вперед, разыгрывая какой-нибудь заурядный шахматный гамбит? Не оказался ли я втянутым в куда более серьезную мужскую игру, чем карьеризм хомо советикусов с двойными подбородками?

Впрочем, говорить об этом ― всё равно что любоваться наготой урода. Мир за годы изменился. Быстрее, чем меняются представления о нем. Сегодня кажется немыслимым вымеривать происходившее в те годы на той же чаше весов. Можно прийти к таким выводам, что волосы зашевелятся на голове…

Мы с Хэддлом продолжали поддерживать отношения. Терять мне всё равно было нечего. Моим неприятностям Хэддл сочувствовал, считал себя виновником разразившейся на факультете «чистки». Чтобы хоть чем-то искупить свою вину, он вывез за рубеж, под полой, пару моих хулиганских рукописей и посодействовал изданию одной из них в Германии.

Но и я сочувствовал Хэддлу, погрязшему, как мне казалось, в заблуждениях. Я никак не мог понять, какая нелегкая принесла его в столь чуждый ему мир, если с его стороны действительно не пахнет сотрудничеством со спецслужбами. Он переставал потешаться над моими расспросами, уверял, что параноидальный страх, охвативший великую державу, не обошел стороной и меня.

Своими взглядами Хэддл иногда обескураживал. Он совершенно всерьез мог утверждать, что со времен Чехова и Толстого в России ничего по существу не изменилось, кроме рисунка внешних границ. Поэтому, дескать, и нечего обижаться. Более того, однажды всё должно будто бы вернуться на «старые рельсы». С такими представлениями, запросто укладывающимися в небезызвестную за пределами России идеологему ― слово идеология, окрашенное слишком ярко, вряд ли здесь уместно, ― любой человек мог служить чему угодно и кому угодно…

По окончании семестра, примерно в одно и то же время с моим отчислением, Хэддл уехал домой, хотел вернуться осенью в том же качестве. Но назад его уже не впустили.

После обмена несколькими письмами наши отношения прервались, мне казалось тогда ― навеки вечные. И как было знать в то время, что им суждено возобновиться? Уже в других условиях, в другую эпоху, под небом другой страны…

Лето в Париже было уже в разгаре, но меня преследовало чувство, что я не имею на него права. Меня преследовали одни неудачи. И вдруг ― неожиданность. Сквозь беспросветный мрак однообразных трудностей забрезжила надежда на перемены. Правда, упиралось всё, как назло, в неприятности, постигшие теперь Джона Хэддла. Это выглядело несправедливо и как-то даже странно: у одного отнимается, другому воздается.

Джон должен был уехать к себе в Америку. Семейные обстоятельства, потеря заработка в Париже, желание встряхнуться, — причин было немало, и все они сплелись в один узел. Вопрос был решен. Он завершал в Париже свои дела, пытался хоть как-то организовать свою новую жизнь дома, в США.

В те дни мы часто виделись, и во мне тоже начал назревать какой-то переворот. Уезжали и другие знакомые, кто куда. Мне казалось, что вот теперь-то я и застряну в Париже на веки вечные, но уже один без никого. В панике я даже подумывал о том, чтобы последовать примеру Хэддла ― попробовать переехать в другую страну. Ведь я был абсолютно свободен. Не об этом ли я мечтал еще недавно? Почему не уехать в Италию, куда-нибудь в южную теплынь Флоренции? Там бы я оказался поближе к давним друзьям, которые давно меня зазывали к себе. Почему не переехать в тот же Лондон, где мне предлагали скромную, но постоянную работу. И словно в назидание себе самому, я же и подстегивал Хэддла к тому, чтобы он не терял время, не тянул резину. Раз решил уезжать, зачем откладывать?

Предложение Хэддла переснять его квартиру было для меня неожиданностью. Но он вдруг стал меня уламывать. Это было якобы спасением для нас обоих. Согласись я на это, часть вещей он мог оставить, это упрощало для него сборы. Для меня же это было возможностью переселиться в нормальное жилье и начать, наконец, жить нормальной жизнью, думать о будущем, а не только о прошлом, в котором я будто бы погряз.

Поначалу я отказался. Наотрез. А затем, взвесив все за и против, я словно очнулся. Переселение в новое жилье — прекрасная возможность перезагрузиться, изменить жизнь к лучшем, причем сразу же, не откладывая решение на завтра, потому что оказываешься связан реальными сроками, реальными обязательствами.

Со дня приезда во Францию я жил в скромных условиях. Мансарда, снимаемая на улице Муффтар, перекошенный потолок, торчащие над головой дубовые балки — до сих пор меня всё устраивало. Нравился и сам район. Низкой была арендная плата: тысяча двести франков в месяц составляли по курсу того времени всего около двухсот долларов. Такой аренде мог позавидовать любой парижский студент. Но стоило мне провести дома целый день, как я чувствовал себя заключенным — в какой-то иностранной тюрьме, в одиночной камере с удобствами.

Хэддл был прав: нельзя отказывать себе во всем. Предел есть всему, даже экономности и аскетизму. Вполне очевидно, что каждый устанавливает этот предел сам в зависимости от того, что ждет от жизни и какое место отводит себе в этом мире. Комнатушка была настоящей клеткой.

Квартира Хэддла в сравнение не шла с моей конурой. Земля и небо. Просторная и светлая, хотя всего из двух комнат. Окна выходили на площадь Иордана. Последний этаж. Хороший вид. Граница девятнадцатого и двадцатого округов ― район далеко не респектабельный. Зато настоящий Париж, настоящая жизнь. Для скромной городской гавани место самое подходящее. А тем более в Париже. Жизнь в таких районах бьет ключом. Везде дворы со своим хозяйством, всевозможные мастерские. Только здесь и начинаешь понимать, чем живет этот город.

Хэддл снимал квартиру у знакомых. Он мог договориться о том, чтобы я въехал в апартаменты, не раскошеливаясь на двухмесячный залог, все перерасчеты мы могли сделать между собой сами. Арендная плата в три раза превышала помесячные расходы на мою каморку. Но даже по тем временам это было недорого. А чтобы платить за жилье, как Джон, по три тысячи франков в месяц, я просто был вынужден зарабатывать на жизнь как все люди вокруг меня. Стимул был что надо.

Хэддл договорился обо всем с владельцами квартиры. Правда, под конец выдвинул передо мной нелепое условие. Я должен был взять на себя заботу о цветнике, который он успел развести у себя дома. Обустраивался он основательно. Прихоть обошлась ему в копейку. Страсть моего друга к комнатному цветоводству я привык расценивать как чудачество. Но я пообещал выполнить просьбу и был намерен держать свое слово…

Уже на следующий день после отъезда Хэддла я перевез свои вещи на площадь Иордана. Забили колокола, я вышел на балкон и долго стоял на улице, вдыхая предвечерний воздух и по-новому изучая вид на католический храм с двумя устремившимися ввысь симметричными шпилями. Со стороны двора просматривались задворки двадцатого округа. Мансарды. Оцинкованные крыши. Заросли грибовидных, с шапочками, дымоходов. Повсюду такие же трогательные, как в квартире Хэддла, оазисы одиноких цветников, обласканные солнцем где на балконе, а где и прямо на подоконнике.

Квартира Хэддла изобиловала множеством мелких удобств, которые ценишь почему-то только в Париже. Утонувшее в объятиях монстеры старинное кресло. Рядом идеальная для чтения лампа с абажуром. Расставленные по всем углам спаренные телефоны. Продумано было всё, даже освещение. Не вставая с постели или уже с порога, одним щелчком можно было выключить свет во всей квартире. На кухне ― электрическая кофеварка, миксер, микроволновая печь, тостер. Ничего не нужно было покупать…

Врастая в жизнь своего предшественника, я не переставал удивляться, как быстро перенимаю его привычки, причем самые характерные. Но как этому воспротивиться? Я ходил в те же прачечные. Топтался в очереди в том же несносном почтовом отделении; в соответствии с какой-то административной квотой на работу брали умственно отсталых, но не помогали им справиться с обязанностями или не обучали как следует. Покупки приходилось делать в тех же магазинах, в тех же супермаркетах. И я вообще впервые уделял так много времени домашнему хозяйству.

Много сил уходило и на растения, оставленные мне на попечение. Разведенный Хэддлом цветник за год разросся до такой степени, что квартира утопала в зарослях, будто тропический павильон в каком-нибудь известном зоопарке. Не хватало разве что шмелеобразных колибри, порхающих хвостом вперед. За счет цветника в квартире и царил необычный уют, очень основательно, корнями, вросший в быт. Но в какую цену всё это обходилось? Долго ли я выдержу? Эти вопросы я задавал себе всё чаще.

Дошло до того, что я стал рыться по энциклопедиям, пытаясь разобраться в названиях окружавшей меня живности. Для начала и этого было достаточно, чтобы в очередной раз не чувствовать себя жертвой обстоятельств. Филодендрон и монстера ― это лишь разные, как оказывалось, названия одного и того же растения. Фикус, шеффлера, дроцента, толстянка, традесканция, кактус, филлокактус, циперус, примула, папирус, арника… ― названия были знакомы на слух с детства, я их просто все путал…

Как и Хэддл, я не переставал обмениваться рукопожатиями с мужем консьержки, которого ежедневно встречал в парадном. День ото дня эти рукопожатия становились всё более продолжительными. Уважение ко мне крепло по независящим от меня причинам. На этот диковинный ритуал жаловался еще мой предшественник… Я зачастил, как и Хэддл, в кафе, через улицу от моего парадного, в котором он любил назначать встречи и иногда обедал: днем здесь подавали дежурные блюда. Заведение с плетеными стульями и чугунного литья столиками с мраморным покрытием обслуживали официанты в черных жилетках и белых фартуках.

Кроме того, приходилось отвечать на звонки Хэддловых знакомых. И от них еще долго не было отбоя.

Одни спрашивали Джона, другие Джина и Джо, реже просили позвать к телефону месье Хэддла. С нелепым гонорком я докладывал, что искомое лицо здесь больше не проживает и иногда, в своей черед, вопрошал, ― но это был глас вопиющего в пустыне… ― не проще ли обратиться по адресу его постоянного места жительства в Северной Америке, чем обзванивать по ночам весь Париж?

Иногда мне казалось, что я занял чье-то место, что я живу чужой жизнью. И если поначалу я чувствовал себя лишь самозванцем, вторгшимся в чужую жизнь случайно, то со временем мое вторжение в чужой мир стало казаться мне не таким невинным и даже искусно подстроенным. Мало-помалу это превращалось в наваждение…

Я всерьез опасался, что моя жизнь обрастет пустяками, подобно тому как мое новое жилище заросло вечнозелеными растениями. Всё это не входило в мои планы.

Некоторые телефонные звонки бывали и вовсе неожиданными, обескураживающими. Однажды, уже запоздно, в ответ на мои невнятные, ставшие дежурными объяснения взволнованный женский голос стал сетовать в трубку на свое невезение, грассируя на американский манер:

— Нет, я всё же не понимаю, как он мог так уехать?.. Куда? Почему без предупреждения?

Не без сочувствия я продиктовал новый адрес Хэддла в Бостоне, адрес его отца в Хьюстоне, адрес друзей в Огайо, обещавших помочь ему с работой сразу по возвращении в США. Звонившая без труда записывала американские адреса, не переспрашивала. Я, разумеется, понятия не имел, где его можно было застать в данный момент. Я повторил это дважды.

Не менее резкий французский выговор был, видимо, и у меня, судя по тому, что звонившая на слух определила, что мой родной язык русский. Больше того, незнакомка вдруг одарила меня раскатом ломаного российского говорка.

— Вы меня простите, но я не понимаю, в чем дело… Почему это бегство? Почему вот так, вдруг?

— Я не думаю, что он убегал от кого-то, ― встал я на защиту Хэддла. ― Когда-то же должен он был вернуться. Подошли сроки, вот и все.

— Насовсем, вы говорите? А откуда вы знаете, что насовсем?

Я разводил руками.

— Мне, честное слово, неловко перед вами… Но он не оставлял вам книги? Несколько книг Селина… Фердинанда Селина?.. Один томик обыкновенный, карманного издания. Так, ничего особенного. А другой ― в твердом переплете ярко-бордового цвета. Но особенно синий мне нужен, в ручном переплете, с памфлетами. Там есть «Bagatelle pour un massacre» и еще кое-что… Вы никогда не слышали о памфлетах?

— Нет, такие книги мне не попадались, ― заверил я. ― Осталось, правда, две коробки… с книгами Джона. Могу взглянуть, может, попадутся и ваши. Если вы перезвоните мне через пару дней…

— Я уверена, что они где-нибудь лежат! ― возликовала незнакомка. ― Книги не мои. Я обязана вернуть их. Вы понимаете?

Я дал слово тщательно просмотреть содержимое коробок.

— Вы сможете отдать мне их завтра вечером?

— Если найду, конечно, ― неуверенно пообещал я, всё больше недоумевая настойчивости звонившей.

— Я могу подъехать на площадь Иордана. К восьми… Вы будете свободны?

— Если поиски ничем не увенчаются, я вам позвоню, ― предупредил я.

— Я уверена, что найдете… Но запишите мой телефон, ― она стала диктовать цифры, после чего восторженно добавила: ― Вы даже не представляете, как я вам обязана! Вы просто не представляете…

— Пока вы ничем мне не обязаны, ― перестраховался я, и прежде, чем успел подумать о том, что самое время связаться с Хэддлом и на сей раз выяснить подробно, кому и что он остался должен в Париже, тем более что речь идет о букинистической редкости, мы всё же условились о месте встрече ― у церкви перед домом…

Как я и предчувствовал, ничего похожего на книги Селина я не нашел. Коробки были забиты детективами. Выбросить их у Хэддла не хватило мужества. Какие ни есть ― всё же книги. Свою главную библиотеку, скопившуюся за время проживания в Париже, он отправил отдельным багажом, в трех железных сундуках. Но и дозвониться Хэддлу мне тоже не удалось. В последний момент я не смог предупредить и его русскоговорящую знакомую ― встречу следовало просто отменить, но телефон не отвечал весь день, ― и в назначенный час не оставалось ничего другого, как спуститься к месту свидания.

К вечеру резко похолодало. Одевшись наспех, я уже около двадцати минут топтался перед церковной папертью с запертой оградой, чтобы меня не проглядели, как столб, стоял на возвышающемся и продуваемом пятачке тротуара, когда ко мне приблизился один из двух клошаров, распивавших в конце ограды пиво. Всё это время они следили за мной, подавали мне какие-то знаки, но я не обращал на них внимания.

— Вы знаете, что он только что сказал, этот голодранец? ― обратился ко мне немолодой клошар, тыча пальцем на своего товарища.

— Нет, ― растерялся я. ― Как же я могу знать?

— Говорит, что вы стоите на том месте, где должна приземлиться летающая тарелка.

Я понимающе кивнул.

— Мы решили улететь в Португалию, ― объяснил шутник.

— На тарелке?

— На тарелке.

— А почему в Португалию? ― не удержался я.

— Не знаю… Он уверен, что там теплее.

Я сочувственно промолчал. Наслаждаясь моим замешательством, остряк восторженно сиял. Разыгрывал меня? Или беднягу несло всерьез? К нам приковылял другой голубчик. Пробормотав что-то невнятное про свою Португалию, он попросил две сигареты ― две себе и две другу…

В этой компании меня и застала знакомая Хэддла. Непонятно каким образом, но я мгновенно ее узнал, едва женский силуэт показался на выходе из метро. Я сделал попытку отделиться от дурной компании, хотел сделать пару шагов ей навстречу. Но она уже направлялась в нашу сторону, тоже по какому-то признаку догадавшись, что я один из троицы.

Невысокая, довольно скромно одетая, моложе средних лет, она приблизилась и с любопытством озирала нас всех.

Я поспешил назваться.

— Эвелин Пенниуорт, ― представилась она.

Мы поздоровались за руку.

— У вас по монетке не найдется? ― не унимался первый бомж, догадавшись, что момент самый подходящий, чтобы что-нибудь выклянчить.

С видом человека, который знает цену деньгам и людским невзгодам, я выдал обоим по франку и предложил знакомой Хэддла войти в кафе, витражи которого озаряли тротуар с другой стороны площади, уже погрузившейся в сумерки.

На вид хрупкая, белесая, в рединготе каштанового цвета с норковым воротником, каких в Париже давно не увидишь даже на старушках, доживающих свои дни в респектабельных кварталах Нёи, Отойя или Пасси, ― знакомая Хэддла производила на меня довольно неожиданное впечатление. Во мне тут же окрепла мысль, что передо мной чудачка, и я проявлял сдержанность.

Заняв столик в левом дальнем углу, как раз там, где любил прохлаждаться Хэддл, но это произошло непроизвольно, мы заказали каждый свое. Я попросил рюмку вина, а моя гостья «тизан» ― то есть травяной чай. Во Франции такие отвары потребляют обычно перед сном. Это показалось мне дополнительным подтверждением догадок насчет чудаковатости.

Еще в дверях кафе успев ее предупредить, что она приехала ни за чем, что я не смог ей дозвониться и отменить рандеву, и в то же время не смог дозвониться и Хэддлу, чтобы выяснить у него насчет книг, я вдруг твердо пообещал ей уладить всё при первой возможности. Беспомощный вид соотечественницы Джона, изучавшей меня заинтригованными ясными глазами, буквально подталкивал к обещаниям.

— Да мы только что с ним говорили, ― обронила она по-французски с уже знакомым американским акцентом.

— С Джоном?!

— Он у отца застрял, в Хьюстоне… У вас нет его сотового? ― она порылась в сумочке, вынула пакетик папиросной бумаги для скручивания сигарет с надписанным на ней номером и дала мне на него взглянуть.

— Нет, этого у меня нет, ― сказал я. ― А секретарша, в конторе его отца, утверждает, что он уже уехал в Огайо, ― пожаловался я на свою неосведомленность.

— С сотовыми телефонами вечная путаница. Вы вроде и там и здесь одновременно… ― Она скользнула по мне нетерпеливым взглядом.

— И как он там? Чем он делает в Хьюстоне?

— Говорит, рад, что вернулся… Знаете, здесь во Франции чувствуешь себя… как в родной сельской церквушке. Кто-нибудь обязательно женится в воскресенье, все лица знакомые. Только бывает тесно… Все друг другу на ноги наступают, все про вас всё знают… У вас не бывает такого чувства?

— Нет, пожалуй, ― взвесив, ответил я. ― Но я понимаю, что вы хотите сказать.

— А книги он спрятал в диване. Связанные веревочкой… Под той створкой, которая откидывается и всё время падает, ― складно тараторила она по-французски, озадачивая меня каждым своим словом. ― Говорит, что хотел отправить почтой, да забыл… Он всегда всё забывает, ничего не поделаешь… ― В голос закралась нотка печали.

— Вы хорошо знакомы, насколько я понимаю…

Она отмахнулась. Ответ прозвучал не сразу:

— Вроде неплохо… Да что толку? Уехал ― даже слова не сказал. Это называется ― смылся.

— Не похоже на него, ― опять вступился я за Джона. ― Наверное, что-то помешало… Что-то произошло.

— Наверное… Как всегда, ― она наградила меня унылой улыбкой. ― Джон говорил, что вы тоже пишете?

— Джон говорил обо мне?

— Да не волнуйтесь! Он говорил, что вы пишете, вот и все, ― странным тоном предостерегла она, ― и что вас оттуда, из Москвы, вежливо попросили…

Я ответил полуутвердительно, ловя себя на мысли, что мне самому Джон никогда не говорил ни о какой Эвелин… Вместо того чтобы пить свой травяной чай, экстравагантная гостья достала из сумки баночку с табаком Данхилл, из кожаного кисета с мобильным телефоном извлекла припасенный шуршащий бумажный квадратик и указательными пальцами с детскими розовыми ногтями стала скручивать тонкую папироску, в концы которой добавила по катышу табака, прежде чем завернуть края внутрь. После чего, прикурив от протянутой мною зажигалки и глубоко затянувшись, она стала разглядывать меня светлыми и теперь уже снисходительными глазами.

Я испытывал неловкость от одной мысли, что придется оставить ее в кафе одну и подняться к себе за книгами, если они действительно лежат в диване, как она заверяла. Но еще более нелепым казалось пригласить к себе незнакомую женщину.

— Вы не знаете, как быть: заставить меня сидеть и ждать и сходить за книгами или пригласить подняться с вами? ― выдала она с вызывающей прямолинейностью.

— Да, этот вопрос я себе и задаю, ― легкомысленно признался я.

Она сделала глубокую затяжку, помедлила еще миг и, скользнув по мне быстрым взглядом, в котором промелькнуло что-то одержимое, с жалобной ноткой в голосе по-французски произнесла:

— Пожалуйста, сходите без меня! Я здесь подожду.

— Разумеется… У меня всё кверху дном, не убрано… ― забормотал я. ― Вы наверное знаете эту квартиру, бывали в ней?

Держа дымящуюся сигаретку высоко перед лицом, она смотрела на меня с упреком.

— Да, приходилось. Мы с Джоном… Да это не имеет значения, ― в ее лице опять что-то изменилось.

— Странно всё же, что он не предупредил вас об отъезде, ― сказал я, теперь и сам теряясь в догадках. ― Ведь сборов было… Три раза можно было собраться уехать.

В глазах ее больше не было ни упрека, ни настороженности, но появилось беглое, неприступное выражение. Косясь в сторону и, как мне показалось, сдерживая в себе непонятный порыв, она комкала в руке бумажный носовой клинекс.

— Если хотите знать всю правду, он… Он не джентльмен, ― едва слышимо выговорили ее губы. ― Ваш Джон ― последняя сволочь.

Плечи ее дрогнули, и на глазах у меня она стала буквально реветь ― немо, не издавая ни единого звука, но почти взахлеб. На нас удивленно поглядывали со стороны.

Я не знал, что делать. То смех, то слезы. Сумасбродка? Не похоже. Джон отмочил что-то неприглядное? Вполне в его стиле. А может быть, просто легкого нрава молодая особа, не совсем уравновешенная, да еще и жаждущая приключений?.. В следующий миг, глянув на нее, я устыдился своих мыслей. Она заслуживала просто сочувствия. В ее вызывающих манерах, производивших, наверное, всё же неприятное впечатление, несмотря на всю их нелепость, проглядывало что-то обреченное и беззащитное.

Принесенный чай остыл. Я попросил официанта принести горячий. Выкатив на нас равнодушные уставшие глаза, не меньше, чем я, недоумевая слезам, рыданиям при всем честном народе, малый предложил разогреть остывший «тизан» в микроволновке. Я возмутился, ляпнул что-то обидное. Официант, с которым у меня сложились ровные дружеские отношения, вдруг обиделся и даже начал хорохориться, отказывался признать свою вину: чайник с чашкой простояли на столе десять минут, и он, мол, в этом не виноват.

Благодаря этой внезапной перепалке натянутость между мною и гостьей, наоборот, рассеялась. Она теперь косилась на меня благодарно-вопросительным взглядом.

— Если я могу вам чем-то помочь, почту за честь, ― забормотал я, как только гарсон уплелся удовлетворять нашу прихоть.

— Да чем вы можете помочь?

— Я могу поговорить с Джоном. Если он что-то не так сделал… У нас с ним довольно прямые отношения.

— Не можете.

— Или знаете что… Я могу вас пригласить поужинать, ― осмелел я. ― Здесь рядом есть одно заведение…

— Не можете!

— Да почему?!

— Мне нужно ехать. Я должна… А Джон, он действительно сволочь! ― пролепетала она. ― И всем… слышите, всем!.. это давно известно… Прощайте! ― она сорвалась с места.

— А книги?!

— Ах да… Эти чертовы книги!

Я поднялся к себе за книгами. Упакованные, с именем Эвелин Пенниуорт и с адресом ― улица Беранже, возле площади Республики, ― книги действительно лежали в диване, прикрытые чистым постельным бельем. Я спустился назад в кафе, мы провели здесь еще около четверти часа. Но вечером на следующий день мы опять сидели в том же кафе, за тем же столиком…

Поначалу мне казалось, что меня преследует чувство жалости к ней. Уж слишком сиротливый был у нее вид, слишком переменчивыми бывали настроения. Кроме того, я чувствовал себя обязанным хоть чем-то сгладить оплошность друга. Но в то же время я не мог не сознавать ― особенно, если был случай поймать свою мину в оконном отражении, пока мы сидели вместе где-нибудь в кафе, ― как приятно бывает щегольнуть своей добротой, как приятно продемонстрировать не на словах, а на деле, что не все русские мужчины ― увальни, что и среди них тоже встречаются джентльмены…

В те же дни я отправил Хэддлу открытку с изображением нашей церкви Иоанна Крестителя, в которой попытался изложить всё с прямотой:

«Надеюсь, ожидания твои оправдались. Надеюсь, ты не жалеешь о возвращении в родную стихию. Ты забыл здесь твое любимое кепи и кожаное портмоне, а в нем банкноту в $ 100. На что мне потратить эти деньги?.. Унаследовав твой быт и немного твою жизнь, я чувствую себя как тот король, который готов отдать за коня всё королевство. Иногда мне кажется, что ты ― это я, что моя жизнь ― на удивление точно выполненная копия чьей-то чужой жизни, которая принадлежит незнакомому человеку. Книги Э. Пенниуорт забрала. Куда тебе звонить, не знаю…»

Ответ на эпистолу пришел через полгода, тоже в виде открытки, которая была брошена в почтовый ящик, судя по штампу, в местечке под названием Сантьяго. В этой открытке мой друг рассыпался в поздравлениях ― с русским Рождеством, которое весь православный мир справил месяцы тому назад ― и уведомлял о своем намерении нагрянуть летом в Европу.

Позднее до меня долетел слух, что Хэддлу досталось наследство ― дом под Бостоном; это якобы и побудило его вернуться в родные края, откуда родители увезли его еще ребенком, и окончательно там закрепиться. При его врожденной дромомании клочок родной земли под ногами ― это было лучшее, что могло с ним произойти в необъятной Америке. И хотя часть года ему приходилось проводить в Огайо, где он начал преподавать историю французской литературы (sic!), на полдома Джон жил в Калифорнии, посещая там литературные курсы и заодно возглавляя один из семинаров. В каком-то смысле, жизнь его опять проходила в разъездах.

Летом Хэддл действительно позвонил из «Европы». Он только что приземлился в Голландии, звонил из «портовой душегубки». Судя по доносившемуся в трубку шуму и гаму, который он пытался перекричать, так это, видимо, и было. Одна из его бывших сокурсниц, основавшая в Амстердаме школу современного танца, решила расширить процветающее дело, открыв при заведении сезонные языковые курсы. Ему было предложено возглавлять «литературный кружок» ― что-то вроде курсов по повышению квалификации, наподобие тех, которые он посещал у себя в Штатах. Из его крика в трубку можно было понять, что это сулит ему сносный заработок и не требует от него больших затрат, а кроме того, у него теперь будет якобы возможность регулярно срываться в Париж, который ему частенько снился, как он уверял, «и всегда почему-то в виде подводных развалин, наподобие затонувшей Атлантиды»…

Утолить свою тоску сполна Хэддлу так и не удалось. В первый раз он нагрянул в Париж тем же летом. Каждый день начинался с обсуждения плана поездки в Бретань. У меня, как и у него, завелось немного денег, время было отпускное, и мы решили устроить себе что-то памятное: поехать, например, порыбачить на море, с катера.

В последний момент программа лопнула. Хэддлу пришлось возвращаться раньше намеченного, и мы ограничились поездкой на платные озера в шестидесяти километрах от Парижа. Всё вышло, как и бывает в таких случаях, кувырком: мы угодили под ливень, промокли до нитки, а наудили всего с десяток красноперок, заплатив за эту невидаль восемьдесят франков ― по сорок франков за один рыбо-день на брата…

Затем Хэддл появился в Париже зимой, свободный от курсов и от Амстердама, но проездом, направляясь к знакомым в Прованс, на обратном пути собираясь «завернуть» в Верхнюю Савойю, где жил некий Верн, потомок Жюля, переводчик с английского, и времени, получалось, опять в обрез…

В третий приезд, летом и снова мимолетом, Хэддл успел мне позвонить только под вечер, предлагая увидеться в Латинском квартале, если я сразу же могу заехать к нему в гостиницу. Он остановился всего на одну ночь. В тот же вечер он улетал в Штаты.

Минут двадцать мы просидели в холле гостиницы, как на иголках, от мучительного желания курить. Сигареты закончились у него и у меня. Идти за ними уже не было времени. Такси опаздывало, и он мог пропустить свой рейс…

― Разгружать желудок на бумагу? Да нет ничего проще! Только и жаловаться потом не надо! Человек открывает книгу не для того, чтобы окунуться в проблемы того, кто ее написал. И не для того, чтобы утонуть в них. А чтобы ты, написавший, вник в его жизнь. Читатель ищет причастности, понимания. Ему нужны ответы на его собственные вопросы. До твоих ему нет дела. И он прав, сто раз прав, когда требует от тебя самоотдачи! Даже если сам этого не сознает,.. ― теоретизировал Хэддл спустя два года, сидя за рулем моей машины. ― По той же причине он не видит и сотой доли твоих погрешностей… того, что тебе так режет глаза. И он всегда, поверь мне, всегда будет смотреть тебе в рот, достаточно пообещать ему что-нибудь сочное, с кровью! Так будь же и ты снисходителен! Правило простое. Чтобы говорить о себе и не быть занудой, чтобы не повторяться,.. а это неизбежно, если ты не мифоман, удравший из лечебницы и способный перевоплощаться на каждой странице… для этого нужна смена обстановки. Нужен голый жизненный опыт. Жить нужно на полную катушку…

Нотации Хэддла сыпались на мою голову с раннего утра, едва мы сели в машину и вырулили на Парижский Периферик ― подобие Садового кольца. Я старался не перечить. Смотреть на всё с высокой колокольни, думать о том, что будет там, по приезде ― вот где отдушина от всех неприятностей, внушал я себе. В глубине души я, конечно, понимал, что он имеет все основания разносить меня. Меня и в самого бросало то в жар, то в холод, когда я замечал, что, оказавшись за пределом шестой части суши, ― издалека в это не очень верилось, ― я живу по-старому, веду тот же образ жизни, что и в Москве. Насиженный, оборонительный. От завтрашнего дня, от будущего я по-прежнему не ждал ничего хорошего. Как будто мне сделали какую-то прививку от подобных ожиданий. Но не променял ли я в таком случае шило на мыло? Скорее всего, так это и было.

Однако я не мог согласиться с тем, что «голый опыт», как Хэддл выражался, есть тот самый клин, на котором всё сошлось. Это было выше моих сил. Это означало сдаться на милость победителю, отказаться ото всех своих жизненных позиций, остаться ни с чем. Ведь отсюда один шаг до плачевных домыслов, как мне казалось, которыми оболванивают себя все те, кто всё еще мечтает одним выстрелом убить двух зайцев: пожить в свое удовольствие и в то же время не оказаться повесой, прожигающим жизнь впустую…

Человек, разъезжающий по всему белому свету, не может понять осмотрительности анахорета, который привык довольствоваться тем, что есть рядом, под рукой, и не ищет ничего на стороне или просто устал от приключений. Но не в этом ли и суть самоограничения? Да и кто мог угнаться за Хэддлом? Свой «голый опыт» он черпал то в Европе, то в Южной Америке, то в Австралии, то в Японии. По любому из этих азимутов он готов был ринуться в любую минуту ради одной рыбалки. Этот стиль жизни давно стал для него обычным. Я же давно вывел для себя, что жить таким образом ― значит, носиться по верхам, распыляться. Мертвая, бесплодная почва ― только и всего. Что может на ней прорасти, кроме ходячих стереотипов? Таким же свободным от всяких уз и таким же клонированным баловнем судьбы ― черные очки на носу, хлопчатобумажный боб на голове, торчащие из-под шорт, обросшие шерстью венозные лапы ― выглядит любой престарелый бюргер с десятилитровым пивным пузом, любой процветающий дантист из любого западноевропейского города, купивший тур в тропики, чтобы гульнуть на непродекларированные доходы, и выкаблучивающий «кукарачу» в пригостиничных дискотеках. Это и был тот самый миддл-класс, тот самый «пипл», который Хэддл не переставал клеймить, обвиняя его во всех мировых бедах. Сытым бюргерам, дескать, не объяснишь, хоть тресни, что от честных тружеников они отличаются не меньше, чем бревно от пилы, и что, качая права, свои пресловутые права на труд, на отдых, на безоблачные небеса над головой, они олицетворяют собой в первую очередь плебеев нового типа, плебеев-потребителей, от которых давно нет прохода нигде, ни в одном сколько-нибудь солнечном уголке планеты. В отношении себя Хэддл почему-то не был способен проводить прямых аналогий…

Жизненные запросы всего рода людского можно, видимо, разбить на две равноценные категории: одни стремятся жить вширь, как вьющиеся растения стараются проникнуть во все щели, пытаются занять максимум пространства и оприходовать его на свой лад; другие умеют довольствоваться малым, с тем же успехом они способны развиваться внутри заданного объема, порой совсем небольшого. Два разных образа жизни, только и всего. Что удивительно: обе эти категории, столь разнящиеся, не всегда отличает разное мировоззрение…

Мы ехали в Западный Берлин. Дело было незадолго до падения Берлинской стены. Покрывая километры автострады, мы находились уже где-то под Кельном, когда дискуссия, разгоревшаяся на пустом месте, начала перерастать в ссору.

Наведавшись во Францию в очередной раз, Хэддлу нужно было съездить в Берлин по аккредитации всё той же «Вашингтон пост», чтобы написать что-то разгромное, как он грозился, на тему нового «окна в Европу», которое сами же русские якобы и собирались скоро прорубить в этой стене, пока весь мир, давно и насквозь пропитанный чуждой ему «диалектикой», продолжает по старинке вынашивать веру в «борьбу противоположностей». Воспользовавшись случаем прокатиться в Берлин, я навязался ему в сопровождающие: хотелось взглянуть на эту цитадель новейшей истории Европы, некогда в детстве мне довелось увидеть только восточную часть этого города… Заодно был повод проветриться, отдохнуть от Парижа; после передышки в этот город всегда приятно возвращаться. Обузой в чистом виде я быть не хотел и предложил внести хоть какую-то лепту: поехать на моем «вольво», которым я только что обзавелся, купив машину у знакомых. Трижды подержанная, она была в идеальном состоянии и могла выдержать любое путешествие. А для того, чтобы проникнуться духом страны, нет, как известно, лучшего способа, чем пересечь ее на машине.

— Странно, но мы всегда упускаем из виду главное… Что настоящая декорация, на фоне которой разыгрывается абсолютно все, ― это пространство. В прямом смысле слова… Вот эти поля, леса, поднебесная хлябь… ― Хэддл показал на пасмурный пейзаж, плывший вдоль дороги. ― И если мы способны ощутить в себе это пространство, с его погодой, природой, с реальным временем, то пространство есть и внутри нас. Это самое главное. Этим задан весь объем. И за что бы ты уже ни брался…

— Насчет пространства согласен. Но проповедь по поводу сырого мяса, с кровью… Нет, тут мы с тобой расходимся. Биография ― эрзац. В личном, в разглагольствованиях о себе есть что-то от нестиранного белья. Что может быть ужаснее, чем рассусоливания самоуверенного писаки про свою жизнь, сладкое свое прошлое?..

Хэддл, ноль внимания, что-то высматривал в отражателе. Мы попали в хвост колонны машин, потеряли разбег и тащились под гору. От нетерпения я вдруг начал ему объяснять, что если копнуть, жизни большинства людей одинаковы. На каждого смертного, если уж захочется изложить всю его подноготную, будет достаточно всего пары страниц. В этом смысле клише и стереотипы неизбежны. От этой аксиомы и нужно, мол, отталкиваться. Обвинять Хэддла, моего обвинителя, в потребительстве, которое ему нравилось поносить на словах, мне не хотелось… Честолюбие, которым страдает весь пишущий люд, парадоксальным образом работает на успех дела, ― объяснял я в пустоту. ― На нем все и выезжают. Ведь окажись любой из нас барахтающимся в этой стихии просто так, без сверхстимула ― будь это честолюбие или просто желание выжить любой ценой ― никому и никогда не удалось бы догрести до ближайшего берега. Дело ведь, в конце концов, неблагодарное. Спасать свою шкуру. Переводить бумагу, чернила и картриджи. Гробить здоровье каторжной сидячей работой. Контуры реального мира годами переводя на бумагу через темную и давно затрепанную копирку воображения… Я не находил других слов.

— Иногда мне кажется, что мы с тобой живем по разные стороны от стены,.. ― вынес мне приговор Хэддл. ― Говорим вроде на одном языке. Но всегда о разном.

— Какой стены? Берлинской?

Мимо нас полз всё более серый германский Landschaft. Мы будто впитывали в себя его мрачность. Выцветшие, ко всему безразличные поля с клубами передвигающейся над ними моросью. Повсюду индустриальные задворки, тусклые, загазованные, но облепленные рекламой, что придавало им какую-то особую убогость. Обращали на себя внимание и провинциальные физиономии немцев, дремотными немигающими глазами взирающие на нас из-за стекол машин, плывущих в одном с нами направлении. Мой парижский номер, помеченный на конце цифрой 75, чем-то всех не устраивал.

— Прежде чем выворачивать внутренности наизнанку, нужно уметь обращаться со словом. Это единственное, на чем я настаиваю, ― сказал я. ― Слово ― такой же инструмент, как и любой другой. Взяв в руки электропилу… ну, предположим… ты ведь не побежишь, не глядя, пилить самое высокое дерево. Ты попытаешься прежде разобраться, как она работает, научишься держать ее в руках. Иначе и без ног и без головы можно остаться… Не самокопание, Джон, а способность к созерцанию… ― вот где зарыта собака.

— Странно. Как только в тебе просыпается русский, ты превращаешься в чистоплюя, ― ответил он. ― Каждый раз одна и та же история… Очухался? Ну наконец-то!.. Разочарованным себя почувствовал? И хочешь, чтобы всем было тошно с тобой за компанию? Пожил, притерся, и вот те раз ― понял, что нет тут ничего, кроме витрин… Горы жратвы? Возможность ездить куда глаза глядят? А что толку, когда сбежать по-настоящему просто некуда?.. Тут ты прав. Тут конец всему, перепутье всех дорог. Приехали!.. В этом вся проблема. А остальное… Да везде одно и то же! На западе, на востоке, на севере, на юге. Повсюду полно дураков, умных, семейных и одиноких, бедных, богатых, счастливых и тех, кому хочется прыгнуть в окно, наглотаться чего-нибудь…

— Ты валишь всё в одну кучу, Джон… Причем здесь витрины? Причем здесь бедные и богатые? ― без энтузиазма перечил я. ― На свете полным-полно людей… да их миллионы!.. которым начхать на твою ненасытную жажду жизни. Начхать на твой оптимизм! К изобилию, к хорошему корму даже дойную корову легко приучить. Достаточно отогнать ее на новое пастбище… Комбикорма какого-нибудь нового подсыпать… С чего ты взял, что я разочарован? Да с чем, собственно говоря?

— На твоем месте, чем дурью маяться, чем высасывать из пальца новое житие Протопопа Аввакума, я бы не самокопанием занимался, не созерцанием, а то ты как Диоген в бочке… ― Хэддлу явно хотелось наградить меня оплеухой. ― Я бы постарался жить и писать в полную силу. Ведь у тебя есть главное. В тебе есть… арматура. Но она ― не все. Нужен еще и бетон. Солидный, как можно более разнообразный стройматериал. Форма не должна быть однообразной. В ней всегда должно быть что-то неожиданное. Она должна удивлять… Даже не знаю, как это объяснять… Ведь это немыслимо ― поносить людей за то, что им нравится легкая жизнь. За то, что они любят потеть по субботам в дискотеках… Не будь этого, они бы взвыли от отчаяния. Жизнь показалась бы им несносной. И всем бы ее испортили…

— На одной форме далеко не уедешь, ― ввернул я. ― Неужели с этого ты и завелся?.. А тем более если писать по-русски. После всего, что там произошло, заниматься формальным экспериментированием там невозможно. Только тебе этого не понять. Там столько содержания, что ста лет не хватит, чтобы разгрести наваленное. И почему ты вообще решил, что утонченность в форме? С чего ты взял?.. Содержание ― вечно. Оно не меняется. Меняются обстоятельства. Комбинаций в мире неисчислимое множество. Но составные элементы те же. Ненависть, любовь, грязь, чистота, зло, добро…

— Содержание или как бы ты это ни называл ― это тупик. Миром правят не идеи… Нет более идиотского заблуждения. Идеи нужны болтунам. Тем, кто своими руками ничего делать не умеет. Не может без них прокормиться…

— Ты не понимаешь… Тебе уши заложило, Джон.

— А тут нечего понимать… Честное слово, не думал, что мы докатимся до подобной болтовни, ― помолчав, добавил он. ― Я был уверен, что со временем у тебя что-то образуется. Доконали тебя… Вот что я констатирую.

— Кто, если не секрет?

— Этот мир. В который ты плюхнулся с разбегу… Но тут либо все, либо ничего. Так он устроен, этот мир… Стоит один раз вломиться не ту в дверь, и пиши пропало, не знаешь, где вход, где выход. Чего-то ждешь, живешь на износ, а время идет. Один живешь?.. Могу побиться об заклад.

— Не надо ни обо что биться, ради бога…

— Я прав?

— Один, ― подтвердил я. ― Причем здесь мое одиночество?

— А потом жалуешься! Да от такой жизни на ушах можно заходить! Тебе просто нравится разгуливать по Парижу в шкуре вечного изгнанника…

Стараясь переключиться на что-нибудь другое, я думал о нашем маршруте, о Германии, о Берлине, до которого оставалось полдня езды, если не целый день, с учетом задержки на границе при въезде на транзитную автостраду, по которой всё еще нужно было пересекать, не превышая восьмидесяти на спидометре, всю Восточную Германию, до самого въезда в западный сектор.

— С Пенни ты видишься? ― спросил Хэддл.

— Раз в полгода.

Я лгал. Но откровенность вылезала мне сегодня боком.

— А с этим, как его?.. У нее был один русский знакомый, с довольно идиотской кличкой.

— У нас с ней пол Парижа общих знакомых.

Хэддл чему-то усмехнулся, но и не настаивал. Я же предпочитал не углубляться в тему, это заставило бы меня признаться, что с Пенни, его бывшей подругой, я встречаюсь чуть ли не каждый день и что из-за связи со мной она едва не порвала отношения с законным мужем. А затем мы опять стали рядиться, опять расходясь во всем на свете…

Ничего из ряда вон выходящего в этих распрях не было. После возвращения Хэддла из Огайо в Массачусетс, а точнее в Бостон, где он опять стал подрабатывать преподаванием и в то же время печатал свои первые опусы ― они появлялись то тут, то там по всей Америке, ― мы виделись не часто, но регулярно. Два лета подряд Хэддл приезжал в Амстердам на свои курсы. Оттуда ему удавалось вырваться в Париж ― не больше чем на пару дней. И сколь бы короткими ни были его наезды, мы проводили достаточно времени в одной компании, чтобы я успел сжиться с новым статусом отношений. И он не переставал мне его навязывать.

Дела Хэддла шли в гору. Мои катились вниз по наклонной плоскости. Ко времени поездки в Берлин он поглядывал на меня с некоторой опаской. Так смотрит вчерашний больной, оправившийся от тяжелой болезни, на бледнолицего, начинающего заболевать собрата. Маргинальный беглый литератор ― ни дать ни взять. Мог ли я рассчитывать на понимание со стороны окружающих? Литературный истеблишмент, куда Хэддл стал вхож, и это единственное, в чем он прибеднялся, одинаков повсюду. Он чем-то напоминает громоздкий, пустующий постамент, с которого дружными усилиями был свален прежний, старорежимный, птичьим пометом обгаженный монумент, но новый всё еще не установлен. Здесь и начались соблазны. Новая иерархия, в которую рано или поздно выстраиваются по струнке новые, хоть что-то еще определяющие ценности, не признает правил очереди. Опоздавшему на автобус удачи ― так шутят, кажется, в Англии ― место на обочине. Хотя в ней-то, в очереди, не прочь были бы потоптаться многие, те, кто день назад переводил простыни на знамена и до хрипоты надрывал глотку, ратуя за анархию, мать творчества. Побеждают площадные нравы. В лучшем случае ― правила уличного движения. Но и им присуще что-то иррациональное. Необходимость их очевидна любому дорожному хаму. При этом всяк норовит использовать их с максимальной пользой для себя одного или не соблюдать никаких правил вовсе, если это не грозит вылезти ему боком…

Чтобы уж полностью быть справедливым, нужно признать, что у Хэддла и помимо чувства долга перед грядущими поколениями была масса оснований, как я уже сказал, меня пропесочивать, и зря я ерепенился. Отдать под козырек, и всё войдет в норму… Возмущался он не моими декларациями ― они и выеденного яйца не стоили, ― а моей фактической бездеятельностью, в доводах моих он видел одну расхлябанность и праздное критиканство. Отказываясь вникать в действительные причины червоточин, я вел себя как брюзга, как чистоплюй ― такого он придерживался мнения, ― боявшийся испачкаться о реальную жизнь. Со стороны человека, погрязшего в этой реальной жизни с потрохами, давно не знавшего, как из топкой ямы выбираться, такая позиция выглядела жалкой и уж как минимум компромиссной… Но мне и самому годы понадобились, чтобы понять, насколько нереальным был для меня этот «реальный» мир. Одно оправдание: я попал в него, в сущности, случайно, спасая, как и многие другие, свою шкуру и душу, спасаясь от провинциализма, от герметичной системы ценностей, которая господствовала у меня на родине, где десятилетиями хозяйничал если не плебей, то серый беспринципный оппортунист. Просто сказать себе всё это в лоб было не так-то просто. Это толкало к другим выводам, более жестким. И время им еще не настало…

Один из этих выводов, граничивший с чернейшим пессимизмом, прозвучит, опять же, резко, но он столь же справедлив, сколь и банален. Человек до конца дней своих остается зависимым от своей родословной. Чужеродность рано или поздно обязательно дает о себе знать в отношениях между людьми только потому, что они родились на разных географических широтах или в разных странах, и сколько бы жизненные обстоятельства не сближали людей, иногда вплоть до полного нивелирования различий. Можно этого не знать или не замечать. Бывают, как всегда, исключения. Но во всех случаях врастание этих исключений в жизнь происходит благодаря воле самих людей ― подчас исполинской…

Повесть «Размышления утонувшего рыбака», за которую Хэддл получил свою первую премию, «Покаяние законченного мерзавца» и пара других сопутствующих ей новелл, как и предыдущий, что называется «судьбоносный» опус, были написаны с большими, на мой взгляд, изъянами в форме. На фоне зрелости английского языка, с его отработанными, как придворный этикет, условностями и предписаниями (отступления от них, и те выглядят галантной шалостью, а вседозволенность ― изощрением в стиле), формальные изъяны выглядели неожиданно. Они отдавали какой-то врожденной неполноценностью. Но в то же время поражал динамичный, свободный именно от условностей, лишенный сюсюканий, добротно подогнанный слог. Тут Хэддл с самого начала мог заткнуть за пояс любого. Этим он и покорял ― правильно взятой нотой, своим загадочным искусством обещать с три короба, граничившим с вероломством шарлатана, но всё же заставляя верить в свои обещания и в редких случаях их даже выполняя, ― чтобы не разуверить в себе полностью. Но в том, что Хэддл печатал позднее, после выхода романа «Пекло для маловеров», принесшего ему известность, не было уже даже этого.

«Мысли в пустоте», «Отсутствие чувств» (камень брошен в огород Флобера), «Любовь и ненависть собаковода» ― вся эта уже более поздняя литературная продукция отличалась не только велеречивой пышностью в названиях, благозвучная двусмысленность которых в русском переводе теряется, но и филигранно выточенной формой. Хэддл знал свои слабости и боролся с ними. Чего здесь не было, так это прежнего заряда. Мне даже казалось, что содержание стало разбавленным, словно перестоявший стакан с виски, в котором лед весь растворился. Доверие, зарождающееся в душе с той же непроизвольностью, что и привязанность или отталкивание, в чем-то беспомощно и вместе с тем беспощадно…

Точка зрения, разумеется, останется личной, и это мнение ― ничто в сопоставлении с другим, куда более парадоксальным явлением, и здесь я возвращаюсь к вскользь сказанному выше. Художественную литературу разделяют не только жанры, направления, вкусы (последнее свидетельствует разве что об удешевлении самих этих понятий), но и границы. Увы, границы между странами. Хотя и принято считать, что плоды интеллектуальной деятельности распространяются по свету со скоростью чуть ли не взрывной волны. Именно чувствам и мыслям, а стало быть, и книгам, свойственно якобы проникать сквозь любой занавес, сквозь бездны времени и пространства, которые отделяют друг от друга и эпохи, и культуры. Но стоит подвергнуть это оптимистическое воззрение самому малому испытанию, как оно обнаружит свою несостоятельность.

То, что кажется значительным в России и способно опрокинуть представления людей с ног на голову, то, что открывает перед русскими новые горизонты, вчера еще неведомые и вроде бы немыслимые, американскому читателю может показаться недоразумением, убогой бессмыслицей, беспомощным провинциализмом, жалким перепевом чужих мотивов. То, чем люди зачитываются в Америке, аналогичным образом, может сойти за безвкусицу, за проявление духовной отсталости или даже вырождения тем, кто живет в России, в Европе, в Азии, и проч.

В этом смысле мир как был, так и остается, Вавилонской башней. И этого никто и никогда, видимо, не изменит. А литература, в массе своей, и есть, очевидно, тот строительный материал, в наши дни заменивший обожженные кирпичи, из которого пробовали возвести ее потомки Ноевы, племя Хамово ― таким образом пытаясь воспротивиться небесному проклятию (и пора это зарубить себе на носу), обрекающему их на вечное рабство. Стоит ли удивляться, что, изъясняясь на непонятных языках, понимая друг друга не больше, чем кирпич понимает булыжник, внуки-правнуки могли навлечь на себя лишь гром и молнии? Недаром же всё закончилось полным крахом. Недаром от затеи остался один миф, не поддающийся проверке. А само разноречивое племя неслучайно оказалось рассеянным по белу свету… В знак вечного упоминания об усилиях, которые человек должен проделывать над собой, чтобы не скатиться по эволюционной лестнице этажом ниже. На этаж, отведенный Всевышним себе под зоологический кабинет?..

Таков был мой взгляд на эти вещи. Я считал, что оба мы, и я и Хэддл, изначально носим в себе некоторую порчу, насмеявшись, и сами того не зная, над кем-то голым. Но говорить об этом невозможно, язык не предназначен для подобных выводов. Как невозможно отстроить башню до небес из всё тех же обожженных кирпичей…

Под сенью яблони, прогнувшейся от груза перезрелых плодов, в совершенно обнаженном виде ― не считая белой фуражки офицера морской пехоты на голове, ― Хэддл предавался неге в соломенном кресле. Он сверлил взглядом объектив, придерживая на коленях потрепанный фолиант, на обложке которого, хотя и нечетко, можно было разобрать название «Библия».

Второй лик, в том же кадре — тоже вылитый Хэддл. Этакий Пятница, даже с набедренной повязкой. Слуга помахивал пальмовой ветвью над головой обнаглевшего Робинзона, при этом явно щеголяя черно-фиолетовым отливом своим пухлых бицепсов. Сходство между обоими персонажами было настолько сногсшибательным, что если бы двойник не был стопроцентным негроидом, проще было бы предположить, что его врезали в кадр сбоку, прибегнув к беспардонному монтажу, перед этим натерев сапожным кремом самого Хэддла. До своего двойника Хэддл не добирал разве что мускулатурой.

В аннотации к снимку, ясно, однако, оговаривалось, что нет ни монтажа, ни обработки фотошопом. «Афроамериканец» на фотографии был абсолютно реальным лицом: согражданин Хэддла, отличавшийся от него всего лишь черным цветом кожи, достопочтенный мистер Смит, ассенизатор и многодетный отец, проживавший со своим семейством в Калифорнии.

Во что Хэддл играл на этот раз, я не очень понимал. Но именно этим репортажем, появившимся в «Плейбое» через несколько месяцев после нашей поездки в Берлин, Хэддл и нажил себе первые серьезные неприятности. Ревнители чистоты литературных нравов, да и нравов как таковых ― на книгу книг в Америке не принято посягать ― уже чуть ли не хором обвиняли Хэддла в «продажной популярности ярмарочного паяца», успех которого коренится в «патологическом отсутствии чувства меры и врожденных задатках бесноватого», в «коварстве змея-искусителя», взывающего к низменным инстинктам читателя, и прежде всего юного, неопытного, что вообще якобы не лезло ни в какие ворота…

На следующей странице Хэддл позировал в обнимку с приматом. Просвечивающаяся, но на пробор расчесанная копна, пушистые бакенбарды, пронзительно-задушевный взгляд. В одной мохнатой пятерне ― надгрызенное яблоко, в другой ― пузырек с пивом, с насаженной на горлышко соской для детского питания. Изворачиваясь в подхалимски ребяческом жесте, макака подсовывала сымпровизированный рожок для кормления мэтру в рот. Во много слоев затрамбованный подтекст предлагалось каждому разгребать на свой страх и риск. Но аллюзия делалась явно на непотребные нравы, царившие в американской глубинке. И если принять во внимание высказывания героя дня в прилагаемой здесь же беседе с неким журналистом К. Куком, замахивался он на сами основы основ.

Отвечая на заковыристые вопросы интервьюера (текст выглядел отредактированным, письменным) Хэддл призывал к крестовому походу против всего интеллектуального сообщества Америки, против «продажного, меркантильного сброда полуграмотных гимнастов с тремя классами спортивно-приходского образования… Не больше блещут и те, кому удалось поднатореть в университетах маркетингу… то есть умению объегоривать зазевавшегося собрата, прибегая к различного рода торгашеской изворотливости, которая приравнивается ныне к науке. Будь то торговля воздухом через Сеть. Будь то разухабистая, потливая конкуренция на какой-нибудь «рыночной площадке». Будь то любой, какой ни возьми, узаконенный рэкет, на котором и сколачиваются сегодня состояния… Ну, а творчество?.. Да та же конкуренция! Предлагаю проделать эксперимент: выйдите на авансцену, потрясите перед зрительным залом клизмой для промываний (незаметно распоров ее за кулисами), а затем, корча из себя фокусника, выверните ее наизнанку ― и вы оглохните от аплодисментов!..

Отсюда и готовность ходить на головах… Лишь бы зал был битком. Лишь бы пипл, с чьих карманов пополняются кассовые сборы, мог от пуза обжираться попкорном… Метать бисер перед свиньями?.. Но ведь на то они и свиньи! А еще проще пообещать что-нибудь… Какой-нибудь сытной кормежки. Например, бесплатную раздачу пива, сырой говядины. В таких делах лучше не мелочиться… Предать? Народ?.. Да кто ты вообще такой?!.. Вступить в преступный трест? Стать членом международной секты просто из карьеристских побуждений?.. Да хоть сейчас!.. Но этим только помаши. И кто бы ни стоял за прохиндейскими инстанциями, спецслужбы, ухищрявшиеся в пропагандистских акциях, или сам вельзевул… Что говорить о тех, кто просчитался столетием и по сей день рыщет в поисках ископаемого золота с кольтом за поясом…»

Указав на язвы, обличитель предлагал и средство по искоренению напастей. Он во всеуслышание предлагал устроить в Конгрессе слушания на предмет создания специальной резервации для «деятелей культуры и сочувствующих», чтобы оградить «дух нации от неминуемого распада», но уже сегодня, пока законодатели будут «протирать штаны, купленные на деньги налогоплательщиков, пока они высиживают оптимальное правовое решение, принимать меры против растления: распределить сие племя иродово по летним лагерям для юношества…» ― для начала лагеря предлагалось экспроприировать ― «…и держать там эту братию круглый год на казенные средства, выводя на люди лишь под усиленным конвоем…»

«…Что лучше, варить уху на костре, или ходить в смирительной рубашке? ― продолжал Хэддл измываться. ― В результате и волки будут сыты, и овцы целы. Америка будет ограждена от смуты. Райские сады нашей процветающей державы удастся спасти от разорения. Матери семейств смогут спокойно пестовать своих Лолит под сенью закона и добродетели, а иноземный Бармалей, какой-нибудь дядя Гумберт, и сунуться сюда не посмеет. Честный труженик сможет созывать друзей на барбекью хоть каждое воскресенье. Профсоюз водителей перестанет шарахаться от каждой тени, в страхе, что дороги опять перекроют крикливые черти с транспарантами, удравшие из преисподней и требующие упразднения автодорожных перевозок. А президент и наши доблестные войска смогут бомбить, сколько душе нашей пожелается, заклятых недругов Америки и врагов человека роду. Да так, чтобы фейерверк походил на праздничную иллюминацию, озаряющую поднебесье в день Национальной независимости…»

Последнее фото являло собой настоящую цитату, резюмировавшую позицию Хэддла, которую он отстаивал однажды в дискуссии, вспыхнувшей между нами на пустом месте. Мы спорили о форме и содержании! Все, что не там лежит, Хэддл прибирал к своим рукам.

Забравшись в деревянную бочку (этакий Диоген), Хэддл разглядывал из нее в бинокль силуэт нагой Евы, белизной выделявшийся на райском зеленом фоне необозримого нью-хэмпширского пейзажа. Инсценировка завершалась громогласным утверждением баламута, что там, вдали, маячит «не просто голая женщина, как мерещится подавляющему большинству достопочтенных граждан, разбежавшихся по кустам… а нагая Муза, во крови и плоти…» Недавно он якобы повстречался с ней с глазу на глаз ― «в баре, затерянном среди грязи и пыли на прославленной Большой дороге… той, что рассекает Америку, словно кесарево сечение, вдоль всей брюшной полости…» Пользуясь случаем, Хэддл информировал общественность о своей помолвке с ней, с Музой, и далее с преспокойной совестью растолковывал, что отныне готов на все, «даже на брак с наручниками вместо обручальных колец, лишь бы стать обладателем ее прекрасного тела, вид которого мог бы привести в чувство даже сорокадневного покойника». Речь шла о какой-то Enny. Это имя многим приходилось слышать впервые…

Имя Хэддла регулярно мелькало то тут, то там. То ему вдруг доставалось в газетах из-за друзей ― он вступился за них из джентльменских соображений, ― закативших скандальный развод, да еще и сопровождаемый усыновлением чужих детей, бурными эксцессами голливудской кинозвезды и закулисными интригами, которые та плела в газетах и журналах, принадлежавших ее сутенерам, ― пока всё не завершалось публичной сценой ревности, разыгранной на глазах у миллионов телезрителей. Хэддл, не скупясь на эпитеты, обзывал зачинщицу скандала «кадровой потаскухой, пасущейся на зарплате у ФБР и прикидывающейся плаксивой дурочкой, дабы вся Америка, закусив рукав, убивалась вместе с ней из-за ее до смехотворности низких ставок при ангажировании, резко упавших после очередного лифтинга…» Высказывания закончились для Хэддла хождением по судам и возмещением морального ущерба. Но к эпатажным выходкам, выпадам против среднего американца, Хэддл так и не остыл, как и к нападкам на «интеллектуалов и всякую загорелую сволочь в шортах, барствующую за чужой счет и спекулирующую на самодовольном невежестве толпы…»

Энни ― так звали некую Анну, как вскоре выяснилось. Анна оказалась русской, родом из Москвы. На этот раз мистификация удалась как никогда. Эмигрировавшая в США еще в юном возрасте, в начале восьмидесятых, много лет прожившая в иноземной среде и полностью растерявшая всё русское, кроме дочери от первого брака, которую звали Катей, новая подруга Хэддла давно будто бы стала «стопроцентной» американкой: играла в бейсбол, почитала стейки и итальянскую кухню, не тяготилась посещением воскресных месс… Так он расписывал. Хотя в его устах подобные дифирамбы звучали отступничеством от вчерашних несгибаемых принципов. Однако от всех его измышлений не оставалось и камня на камне, стоило увидеть Музу хоть раз воочию…

Хэддлы молодожены решили провести медовый месяц во Франции. Начало осени казалось им идеальным временем для поездки. Путешествие, задуманное с некоторым размахом, предусматривало немалые расходы, но стало возможным благодаря очередному траншу всё того же наследства, которое очень кстати досталось Хэддлу от бабушки; бабушка занималась разведением охотничьих собак близ местечка Конкорд, штат Нью-Хэмпшир, где и скончалась в начале лета, оставив Хэддлу в наследство дом, какое-то имущество…

Мы встретились на следующий же день. Решили позавтракать втроем ― Джон, его русская половина и я ― на террасе кафе Ла-Палетт, неподалеку от крохотной гостиницы Ги-Луи Дюбушрон, что на rue des Beaux-Arts, в которой они остановились. Впервые за годы знакомства Джон представал моим глазам столь благополучным и уверенным в себе. Возможно, он немного преувеличивал. Как бы то ни было, я от души радовался его преуспеванию.

Темноволосая, стройная, с ясным лбом, с правильным привлекательным лицом молочно-чистого оттенка и со спокойными голубыми глазами, смотревшими на всё немного свысока, с налетом немой, безоблачной грусти… ― соотечественница не могла не произвести на меня впечатления. Джон таял от удовольствия. Как ни старался он перебороть гордыню ― завоевателя, вернувшегося из дальнего похода с наложницей, ― он выдавал себя каждым жестом и особенно взглядом, живым, внимательным, настороженным, который так и вкрадывался в душу с вопросом: ну, а теперь что скажешь?

Приятно было видеть Джона доброжелательным, здоровым и даже простодушным, расслабившимся. Он начинал новую жизнь. От обоих веяло какой-то свежестью, новизной.

Кафе Ла-Палетт, некогда богемное, даже мне удалось застать это беспечное время, теперь наводнял люд респектабельный, живший с торговли произведениями искусства и всякого раритета. Улица Сен, да и соседние переулки пестрели от витрин частных галерей изобразительного искусства. Лица казались знакомыми, как бывает в городских ресторанах, расположенных поблизости с телестудиями. Один единственный официант, в своем белом переднике чем-то похожий на пингвина, умудрялся обслуживать весь этот люд без лишней суеты и даже с некоторой вальяжностью ― ковыляя туда-сюда. Было живо, солнечно, уютно, особенно на тротуаре с выставленными на улицу столиками и стульями.

Малый в переднике принес нам заказанное в очередной раз ― по третьей чашке кофе и еще одну тарелку с круасанами, — и Джон принялся расспрашивать меня о планах, на сегодня и вообще. Не успел я ответить что-то вразумительное, как он предложил мне провести день вместе с Анной. Сам он был занят до вечера.

— Джинн, прошу тебя! ― взмолилась она по-русски. ― Оставь человека в покое!

— Она со скуки умрет, если пойдет со мной, ― виновато объяснил мне Хэддл. ― После обеда я должен съездить в одну дыру. Не могу отложить, дал слово…

Промелькнула искра какого-то разногласия, более серьезного, чем невнятно выраженное Хэддлом желание обеспечить жену гидом или сопровождающим. Я заверил обоих, что готов на всё, а тем более в такой компании, уже сто лет, мол, не болтался по городу просто так, без цели.

Джон скользнул по мне ироничным взглядом, раздавил в пепельнице сигарету, сорвался с места и был таков. Силуэт его стал удаляться по улице Сен в направлении площади Одеона.

Старый знакомый, бывший журналист из парижского Фигаро, живший и работавший в Америке, горел желанием посодействовать ему в контактах с каким-то французским издателем. Поручение исходило от американского издателя Джона, как объяснила мне Анна, знакомый и назначил ему встречу, но не в «дыре», а в кафе-ресторане Липп на Сен-Жерменском бульваре.

— Куда ни приедем, он норовит от меня избавиться, — пожаловалась она и вопросительно взглянула на меня. — У меня глупая программа. Всем чего-то наобещала. Должна попасть в магазин, а потом в галерею, в районе Бобура… Я обещала купить две картины, друзьям, меня очень просили, — оправдывалась она. — Рядом с Люксембургским садом есть еще один магазин… Охота вам таскаться?

— В магазин так в магазин! — куражился я.

— Вообще я много хожу пешком, а вы?

Ее прямолинейность подкупала.

— Пешком будет непросто исходить весь город, ― предупредил я. ― Зря я на машине не приехал, Джон мог бы сказать.

— Есть еще одно но… Я подругу обещала взять с собой. За ней нужно зайти или заехать… Путаница какая-то получается, но мы так договорились… Она живет на Республике…

Распираемый оптимизмом, я был согласен ехать к площади Республики и, если бы в эту минуту меня позвали на штурм Бастилии, я наверное тоже не раздумывал бы долго.

— Джон долго скрывал от меня, что вы, как и я, русская, ― сказал я.

— От вас?! Постеснялся… Решил наверное, что, женившись на мне, украл у вас кусочек русского? ― отшутилась она. ― Он к вам очень привязан. Вы единственный, кто у него остался с тех времен, с Москвы…

Поскольку подруга жила возле площади Республики, а галерея, гвоздь программы, как я уже догадывался, находилась неподалеку от центра Помпиду, я предлагал, забрав подругу, ехать прямиком в галерею и только потом в район Оперы, в нужный ей магазин, ― такой маршрут был самым оптимальным. Анна во всем полагалась на меня.

Расплатившись за завтрак, мы вышли на улицу Мазарин, откуда было удобнее ехать в направлении Республики, и я остановил такси. Через четверть часа мы высадились на рю Беранже. Улица была мне знакома. В одном из зданий, по левой стороне, напротив редакции газеты «Либерасьон» жила моя приятельница Пенни, правда, дома у нее я так никогда и не побывал, обычно провожал ее до углового здания или высаживал из машины перед поворотом на ее улицу.

Знакомая Анны, за которой мы приехали, уроженка Вашингтона, жила с русским. Муж ее был художником, родом из Петербурга. Хозяин был в отъезде, поехал домой в Россию… Всё это Анна спокойно объясняла мне, пока мы поднимались по обшарпанным лестничным пролетам. Из-за бурных впечатлений, которые переполняли меня сегодня, мне даже в голову не пришло, что налицо было какое-то необычное нагромождение совпадений.

Поднявшись на последний этаж, мы позвонили в дверь. Послышалось шлепанье босых ног по полу. В следующий миг, как только дверь распахнулась, у меня у самого ноги едва не подкосились. Перед нами стояла… Пенни!

Растрепанная, непохожая на себя, она переводила озадаченный взгляд с лица Анны Хэддл на меня и делала вид, что видит меня впервые.

— Слишком рано? ― замешкалась Анна, что-то уловив в наших лицах. ― Вы знакомы?

— Да, бывают же совпадения… ― сказал я. ― То есть, нет.

— Однажды мы встречались… у знакомых, ― не моргнув глазом, выдала Пенни. ― Вы были в таком… в черненьком. ― Она обвела свой стройный силуэт выгнутой кистью. ― Хотя нет, это были не вы… Мой муж, он вчера уехал, он говорит, что все русские похожи друг на друга, как эфиопские негры. Если, конечно, хоть чуть-чуть в них разбираешься.

Я поймал на себе подбадривающий взгляд Анны. Более нелепой сцены я не смог бы вообразить при всем желании. Утешать себя оставалось тем, что дома не было мужа ― нелегкого нрава, как я был наслышан, неслучайно он нажил себе идиотскую кличку «Грош». Но что не лезло ни в какие ворота: до сих пор я был убежден, что муж Пенни ― француз, никак не русский. Она устроила надо мной какой-то немыслимый розыгрыш.

Воспользовавшись заминкой, Пенни провела нас в апартаменты, просторный салон с высоким, немного театральным занавесом вместо штор, и продолжала тараторить на своем ломаном русском языке. Судя по ее тону, с Анной они были накоротке. С трудом представляя себе, что будет дальше, я молниеносно решил принять всё как есть, положиться на волю обстоятельств, а главное — не дать Пенни повода отмочить что-нибудь из рук вон выходящее, это она умела как никто.

Пока она готовилась, переодевалась, шныряла по квартире то с гребнем, то со шпилькой в губах, то с баночкой пудры, а затем меняла свитера, без комплексов советуясь с подругой, что лучше надеть, она не переставала коситься на меня своими беспардонно многозначительными глазами. Ждать можно было любой выходки. Анна между делом объяснила мне, что они знакомы больше десяти лет, еще с Вашингтона, где и она когда-то жила. Глаза Анны опять стали иронично-вопросительными, скрыть недоумения ей не удавалось…

Просторные помещения художественной галереи, находившейся в одном из дворов на улице Кенканпуа, было немного необычно, слишком мягко освещено дневным натуральным светом, проникавшим в помещение через стеклянную крышу. Все стены были завешаны непривычно большого размера полотнами, в три, в четыре метра что ввысь, что вширь. Изображена была сама краска ― всех цветов радуги, разлитая по поверхности и просто наляпанная, с душой разбрызганная в разные стороны. Экстаз автора был странным образом понятен.

Анна принялась вводить нас с Пенни в курс дела: автор художеств, современный американский живописец, слыл якобы знаменитостью, но среди настоящих ценителей, среди тех, кто съел собаку на авангарде семидесятых, дожившем, как мы могли констатировать, до наших дней. Один из них, их с Джоном нью-йоркский знакомый, слезно просил купить для его коллекции, раз уж они собирались гулять по Парижу, две небольшие работы и непременно с прошлой выставки, проходившей здесь два года тому назад, а не с нынешней, на которую мы попали.

Молодая сотрудница, с которой Анна обменялась несколькими репликами, позвала хозяина. Из-за кулис к нам вышел импозантный седовласый старик в сером костюме. В разочарованном выражении его умного сдержанного лица было что-то приковывающее к себе. Внимательно выслушав просьбу, вспомнив о телефонном звонке насчет двух прошлогодних работ, он повел нас, будто делегацию, по двум смыкающимся высоким залам, давая возможность еще раз полюбоваться на вывешенное добро.

Мы вернулись в зал со шкафами, под потолок заставленными альбомами и книгами. С одной из полок старик извлек толстый альбом, раскрыл его на столе, занимавшем центр помещения, и стал медленно переворачивать страницы.

Мы с Пенни, оставшись в стороне, сжигали друг друга взглядами, полными мольбы и укоризны, но, скорее всего, просто не зная, куда деваться от недоумения и вопросов, ответов на которые не знал ни я, ни она, ни тот, наверное, кто нас попутал, воспользовавшись первым же удобным случаем. Но ничего случайного тут, конечно, не было ― это я понял сразу и старался не дать выхода досаде.

Анна позвала Пенни на помощь. Вместе со стариком они пролистали другой альбом. Что-то наконец было отобрано. Хозяин выбор одобрил и, не теряя времени, предложил перейти к папке, принесенной сотрудницей из подсобного помещения. Анна выбрала бумажный лист с изображением, как и на холстах, чего-то яркого, наляпанного. Рисунок стоил двенадцать тысяч франков.

Анна обратилась к Пенни за советом. Втроем со стариком они опять принялись обсуждать, по-английски, какой период лучше, и есть ли смысл вообще покупать работу, датированную позапрошлым годом, причем дороже, когда можно купить что-то новое и дешевле. И чем дальше, тем Пенни всё более бессовестно храбрилась. В современной живописи она не разбиралась ― не больше, чем я в ее искусстве покорять одной своей непосредственностью, ― но это не мешало ей давать всем советы, причем самым безапелляционным тоном.

Она предлагала заменить один из рисунков на тот, что был подешевле. Он нравился ей больше, потому что был не таким «аляповатым». Благодушный старик одобрил и это мнение. В знак согласия он разочарованно кивал.

Затем он принес другую папку, из которой Анна отобрала еще один лист, меньшего размера, но той же стоимости, и попросила упаковать работы во что-нибудь круглое и твердое. Хозяин был против. Скручивание могло повредить краску, наложенную толстым слоем. Он попросил сотрудницу вложить работы в картонную папку с тряпичными ручками ― папку он отдавал в безвозмездное пользование и не хотел слышать никаких возражений.

Анна расплатилась банковской карточкой, и мы вышли на улицу. Еще через двадцать минут такси высадило нас на авеню Оперы. Вернувшись по бульвару немного назад и свернув в соседнюю улочку ― куда идти, показывала Пенни, ― мы оказались перед витриной магазина женского белья.

— Мы долго не будем, не волнуйтесь, ― заверила меня Анна. ― Вы что, стоять собрались на тротуаре?

— Я буду вон в том кафе, на углу, ― показал я в сторону углового здания.

— Нет уж, идемте, идемте… ― запротестовала она, едва ли понимая, чем была вызвана моя робость.

На миг помедлив ― ее простота в обращении была все-таки неожиданной, ― я понял, что лучше не прекословить, и толкнул коленом входную дверь.

Навстречу нам вылетела сияющая продавщица в шоколадного цвета костюме. Тут же, по виду клиенток, догадавшаяся, что обращаться к ним лучше по-английски, она затараторила как заводная, объясняя, что к чему, и удивляя своим безукоризненным произношением.

Пенни с Анной прошли к вешалкам на колесиках с вывешенным на них пестрым тряпьем. Перебирая туалеты и вращая указательными пальцами, обе быстро просмотрели экспонаты, продавщица принесла им нужные размеры, и они направились к примерочным кабинам.

Они примеривали всё подряд. Англоговорящая продавщица не переставала носить к их кабинкам лифчики, комбинации и проч. Женское белье, оказывается, разрешают мерить. Да еще в таком количестве. Но казалось и вправду странным, что кто-то другой будет надевать всё это после моих спутниц, аналогичным образом будет топтаться перед зеркалами в уже примеренном день назад и не проданном белье, а очередная продавщица с незадачливым видом будет предлагать для примерки другим клиенткам всё то, что не продалось в этот раз, утверждая, что товар уцененный, но этого не следует, мол, пугаться, потому что всё здесь из «последней коллекции», торговать прошлогодним барахлом, мол, не в духе заведения.

— Терпите? Отлично! У вас такой вид, будто вы никогда не видели женской одежды, ― обронила Анна мимоходом, босиком просеменив от примерочной кабины к стене из зеркал.

— Не в таком количестве, не могу похвастаться, ― вычурно ответил я.

Анна опять принялась что-то перебирать на вращающейся вешалке. В этот миг Пенни вышла из кабинки в одной комбинации из малинового сатина, чтобы тоже полюбоваться на себя в зеркало с расстояния. И сразу же удостоилась похвалы продавщицы. Выбор был что надо. К комплекту та советовала васильковые чулки, а еще лучше потемнее, со сливовым оттенком. Залюбовавшись собой, Пенни тянула с ответом. И та отправилась за чулками.

— Только не думайте, что я всё это специально устроила, ― сказала Анна, глядя на меня в зеркало. ― Мне ужасно неловко. Это не магазин, а будуар…

— Скорее подиум для стриптиза, ― сказал я.

— Точно-точно… Но пригодится где-нибудь, вот увидите… Я по Джинну знаю, как полезно наблюдать такие сцены. Из них такого потом можно наварить! ― Анна двусмысленно закивала, по-прежнему глядя на меня через зеркало, вслед за чем повела глазами в сторону полуголой подруги; та опять выглядывала из-за шторки примерочной кабины, не решаясь выйти, потому что была, видимо, обнажена больше прежнего.

В счастливо сияющих глазах Пенни было что-то исступленное. То же самое выражение, как в тот день, в кафе, ― сразу вспомнилось мне. Именно этим взглядом она наградила меня в день нашего знакомства, когда мы сидели в кафе напротив моего дома и обсуждали Хэддлово бегство из Парижа, ― это произошло за минуту до того, как в душе у нее разразилась буря и мирная беседа обернулась горькими слезами. Но одержимость пугала и в Анне. Она не сводила с меня глаз, чего-то ждала от меня.

— Странная вообще идея ― думать, что пишущий должен быть всеядным гурманом, ― сказал я нейтральным тоном. ― На деле всё проще. Чтобы изложить на бумаге самые обыкновенные чувства, необходимо проделывать такие усилия… не с языком, а с собственными мозгами,.. что становится не до впечатлений.

Держа перед собой востребованный Анной комплект золотисто-кофейного цвета, на размер больше только что примеренного, продавщица терпеливо топталась за моей спиной, но уже недовольно тупилась в пол. Взяв наконец принесенный ей комплект, Анна вернулась к своей кабинке.

Пенни тем временем стала вываливать девице на руки ворох не подошедшего тряпья, а на другую часть с циничной прозаичностью попросила сбросить цену еще немного. Продавщица согласилась. Пенни добавила к отобранному белью сиренево-голубые колготки, которые не переставала разглядывать на просвет, как перчатку натягивая на кулак, потребовала принести ей такую же пару черных колготок, вслепую не хотела ничего покупать, а затем еще по паре каждых, ― она была прирожденной транжирой, ― и, повернувшись ко мне в профиль, делала вид, что не замечает меня.

Она словно издевалась надо мной. Не могла же она не понимать, что в этой атмосфере, в присутствии чужих людей, вид ее обнаженного тела для меня невыносим, это ставило меня в глупое положение, заставляло глазеть по сторонам…

В кафе, где мы оказались после магазина, будто выброшенные на берег волной уличного движения, жизнерадостный официант с бегающими фиолетовыми глазами склонился над нашим столиком и услужливо ждал распоряжений. Мои спутницы долго раздумывали, что заказать, и наконец решились на сок из свежих апельсинов. Глядя официанту вслед, Пенни затараторила первой:

— Мой муж тоже из Россия. Он тоже ненавидеть магазин. Как все мужчины… ― Пенни зачем-то коверкала свою русскую речь больше обычного.

Кто-то потянул меня за язык, и я спросил:

— Он действительно русский?

— Действительно… Вас что-то смущает?

— Нет, неожиданно, вот и все, ― спасовал я. ― Американка за мужем за русским, живущая в Париже… Не часто такое увидишь. К тому же художник?

— Да! И очень ненавидит фармэлизм! ― с вызовом бросила Пенни. ― Потому что ваши представления ― это фармэлизм. А форма… Что было сначала, форма или содержание? Яйцо или курица?

Этому русскому перлу ее обучил явно кто-то из русских. Должно быть, муж… Пенни паясничала. Мы с Анной молча ею любовались. Издевательское обращение Пенни с языком наших матерей чем-то даже умиляло, как в заигравшемся ребенке. А впрочем, корча ублаженную гримасу, я испытывал облегчение от мысли, что мне опять удалось избежать сцены разоблачения. Всё висело на волоске. Провал казался неизбежным. Вопрос был только в том, с какой стороны его ждать и в какой момент всё случиться.

Покупки, кафе, мой мутный юмор ― моим спутницам всё было по душе. Я это чувствовал чуть ли не физически, хотя и не понимал, чем вызываю к себе такую приязнь. Я подозвал официанта, попросил принести мне еще один стакан лимонада и пачку красного «Ротманса» ― Анна не хотела курить табачок подруги, ― и, чтобы не встречаться глазами с Пенни, смотрел в телевизор, подвешенный над стойкой.

— Можно вам задать еще один бестактный вопрос? ― спросила Анна.

— Конечно, ― заверил я, ловя себя на мысли, что первый бестактный вопрос, видно, пропустил мимо ушей.

— Вы счастливый человек?

Растерявшись, не зная, что сказать, я ответил вопросом:

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Вот видите… Мы с Пенни только что, пока переодевались, признались друг другу, что живем не так, как хотелось бы.

Пенни меланхолично глазела в окно, скручивала папироску. По лицу ее чувствовалось, что мой ответ никоим образом не отразится на ее мнении, раз и навсегда сложившемся.

— Жить так, как хочется, дано немногим, ― уклончиво ответил я. ― Я не уверен, что эти немногие ― самые счастливые люди.

— Тогда что для вас значит это слово?

Я хотел пуститься на попятную, хотел объяснить, что, положа руку на сердце, не знаю, что оно значит и что всё, что бы ни сорвалось у меня сейчас с языка, будет полуправдой, но Пенни опередила меня:

— Это значит, ты просыпаешься, и весь мир у твоих ног, и всё по колено… ― она бурно зажестикулировала папироской, изящно держа ее худыми, голубоватыми пальцами. ― Весь мир как любимый человек, который… которого ты тоже любишь.

— Готов присоединиться к этому мнению, ― сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

Анна продолжала цедить апельсиновый сок, давая подруге возможность пофантазировать. Но та больше не находила подходящих эпитетов.

— Знаете, что Джинн говорит по этому поводу?.. Что быть счастливым невозможно, если у тебя все шурупы на месте, ― сказала Анна.

— Тогда лучше, чтобы некоторых не хватало, ― вставила Пенни.

— Да, ничего другого не остается, ― согласилась Анна, и тут я почувствовал, что всё это было сказано не просто так. ― По-моему, нет ничего важнее, чем покой, ― выдала Анна новую сентенцию. ― Это какая-то философская категория. Или даже одна из главных, забытых добродетелей… Даже в праздности нет ничего предосудительного. Да-да, я в этом уверена! Но так трудно это объяснить на словах… Наблюдать за небом, за природой и даже вслушиваться в городской шум за окном…

Вряд ли она задавалась целью произвести на нас, и особенно на меня, впечатление, но тонкости ей было не занимать; меня она видела насквозь, прекрасно знала, как добиться моего доверия.

— Человек всегда в чем-то ограничен, ― добавила она. ― Поэтому тот, кто по-настоящему умен, никогда не бывает нервным… не может сидеть на иголках. Понимаете, что я хочу сказать?.. В конце концов, ум дает дополнительное знание о жизни. С которым приходит некоторое безразличие… к раздражителям и вообще. Он дает покой и даже смирение. Не согласны?

— В идеале, вы абсолютно правы, ― поддержал я. ― К этому невозможно не стремиться. Если имеешь голову на плечах… Но вряд ли можно рассчитывать, что удастся прожить в такой нирване всю жизнь.

— Если думать, как вы, значит заведомо отказывать себе во всем. Даже в элементарном… В элементарных удовольствиях, если хотите. Без которых… без них всё превращается в противоборство, в усилия над собой, ― быстро заговорила она. ― Не согласны?

— Не понимаю взаимосвязи, ― помедлил я.

— Да нет, я не о плотском говорю. Удовольствие… Боже, какое слово!.. Ну, если хотите, положительные эмоции, они бывают разными. Бывают и глубокими, утонченными. Обходиться без этого нельзя. Это вредно. Вот, что я хочу сказать. Понимаете? ― Анна обращалась ко мне одному, но Пенни, погруженная вдруг в рассеянность, за ходом дискуссии больше и не следила.

— В строгом смысле слова, всё это полезно для тела, для нервной системы и даже для психики, ― сказал я. ― Но для личности разрушительно. В этом сложность.

Своими голубыми глазами ― на дне их темнело недоумение ― Анна подталкивала меня к дополнительным объяснениям.

— Нужно знать, чего хочешь, ― добавил я. ― Если вы готовы к этому, готовы променять личность на здоровье… то незачем ломать голову. Если нет, то лучше всё взвесить. Душа, по-моему, вообще питается одной неадаптированностью к окружающему миру. К тому, во что ее постоянно тычут носом. Хотелось бы верить в обратное, но увы…

С минуту мы все молчали. Пенни докуривала папироску. Анна уже думала о чем-то своем. Затем она тем же простодушно-вызывающим тоном поинтересовалась:

— Что же, по-вашему, важнее ― здоровье тела или души?

— От человека зависит. С душевным здоровьем не каждый может жить. А телесное некоторых уродует, ― ответил я. ― Потому что не дает возможности развивать в себе другие стороны. Это так же просто, как быть дураком… Если знаешь, что ты дурак, то перестаешь быть дураком.

— Дурак этого никогда не поймет, ― сказала она.

— Об этом я и говорю.

— Да уж, вы знаток… ― улыбаясь, Анна качала головой.

— Делюсь тем, что нажил горьким опытом, только и всего, ― продолжал я куражиться.

— Да нет… Я согласна. Я согласна ― это разрушает, ― заверила она с непонятной грустью. ― А ты, Пенни, что ты думаешь?

— Я… вот чего не знаю, того не знаю… Быть или не быть ― надо же вопрос! ― апатично выдала Пенни. ― Лучше хотеть, чем иметь. Так хоть не придется куковать перед разбитым корытом.

Анна перевела на меня вопросительный взгляд. Я смотрел в висевший над стойкой телевизор…

Ворох пакетов с покупками, заодно и папка, были оставлены в магазине, где нам пообещали доставить всё в отель Хэддлов. И поскольку мы оказались налегке, Анна предложила прогуляться пешком. После кафе мы однако тут же застряли перед витриной японской забегаловки и, клюнув на перечень блюд, зашли перекусить.

Мы с Анной, как и весь ресторан, позарились на суши. Пенни, вегетарианка, от сырой рыбы отказалась и обошлась жиденьким зеленоватым супом из одних овощей, который повар, дородный, пухлощекий китаец, выдававший себя за самурая, предложил приготовить специально для нее.

После ресторана мы поехали к набережным, чтобы проплыть по Сене через центр на речном автобусе. Анна очень хотела опробовать это парижское новшество. Оказалось, ничего особенного: крохотный теплоход развернулся и, надрываясь всем нутром, пополз против течения. Минут десять мы с глупым видом разглядывали замшелые каменные набережные, не зная, куда деваться от выхлопной гари, которую задувало вовнутрь…

Наша прогулка, да и весь этот день, оказавшийся для меня сущим испытанием, ― всё могло бы закончиться наилучшим образом, если бы не неожиданный срыв Пенни, но этого я и опасался с первой минуты. После катера перейдя по мосту на другой берег, мы сели передохнуть на скамье в крохотном уютном сквере Анри IV, что над самой Сеной. Тут Пенни и отмочила свой коронный номер: как всегда ни с того ни с сего она вдруг раскисла и стала голосить на весь сквер, взахлеб понося своего русского мужа, проклиная его картины, друзей забулдыг и свою запутанную жизнь ― благо отдавала себе отчет! ― и даже своих родителей.

Анна пыталась успокоить ее. Я же, не зная, чем угодить, загораживал их от любопытных взглядов, совал Пенни носовой платок, пачкал обеим туфли. Тот факт, что законный муж Пенни приходился мне соплеменником, вселял в меня новое чувство вины перед ней. Поддакивая Анне, я приправлял свою речь английскими перлами, и тем более нелепой становилась сцена. Но подробности невероятной мистификации, которую Пенни нам устроила, удалось выяснить только на следующий день…

Высадив ее на улице Беранже, совсем утихомиренную, мы с Анной приехали в гостиницу Г.-Л. Дюбушрон на rue des Beaux-Arts, куда должен был вернуться Джон. Увидев нас, консьерж объявил, что «месье» только что позвонил и просил подождать его. Консьерж добавил, что из магазина, с правобережья, привезли покупки, и их уже отнесли в номер. Анна предложила мне подняться вместе с ней, но я предпочел подождать внизу. А когда через несколько минут, порозовевшая и сменившая наряд, она вернулась в холл, мы попросили принести нам по бутылке «перрье» со льдом и лимоном, и она стала расспрашивать меня о побережье, куда они собирались поехать в ближайшие дни, взяв напрокат машину, и, если повезет с погодой, даже остаться там на пару дней.

Анна предлагала пойти вместе ужинать. Но я предпочитал домашнее уединение. После того, что Пенни закатила в сквере, и после всего этого дня, проведенного на городских тротуарах, болтаться где-то еще и вечером не хотелось…

Мы распрощались ненадолго. Не успел я переступить порог своей квартиры, как вновь понадобился Хэддлам. Звонила Анна. Скороговоркой выдав тираду сетований ― я даже не понял, о чем толком речь, ― она с лихорадочной поспешностью поставила меня в известность, что ей нужно переночевать вне гостиницы. Они поссорились… Помедлив, Анна спросила, не может ли она приехать ко мне. Я хотел было поинтересоваться у нее, почему она не хочет позвонить Пенни, но сдержался.

— Конечно, приезжайте… если нужно, ― сказал я. ― Джон где-то рядом?

Она медлила.

— Вы можете дать ему трубку?

— Я одна… Он разорался, прямо в ресторане. И уехал… В какой-то притон! Под предлогом, что дня прожить не может без прокуренного джазового борделя… Я терпеть не могу эти подвалы… Я понимаю, всё это глупо… Но что же делать? Я на улице.

— Я же говорю, приезжайте, ― стал я настаивать. ― Вы знаете, где я живу?

— В его бывшей квартире…

— Я спущусь вас встретить. Перед церковью?

— Я буду минут через двадцать…

Растерянность, которую я не мог не испытывать от столь неожиданного поворота событий, рассеялась с ее появлением. Анна отнюдь не выглядела убитой горем, просто казалась сонной и более обычного задумчивой. Она привезла с собой бутылку шампанского, Moёt & Chandon, «чтобы хоть чем-то искупить свое вторжение», как она заверила. Вглядываясь в меня с непонятной настойчивостью, она стала кружить по квартире.

— Как всё изменилось… Вы диван купили? ― уставив взгляд на кожаное канапе у окна, доставшееся мне от знакомых, при переезде на новую квартиру раздававших старую мебель, она продолжала чему-то восторгаться: ― Раньше здесь книжные шкафы стояли и что-то еще, не помню. Но так лучше… Арника! Всё та же? ― она показала на высокий цветочный куст в углу за диваном.

— Я не знал, что вы бывали в этой квартире.

— Мы же в Париже познакомились… Джинн здесь и жил в то время.

— С джунглями… он здесь понаоставлял после себя… пришлось повозиться, ― сказал я. ― Джон потребовал, чтобы я сохранил всё как есть. Со временем привык, научился.

— Это еще что! Вы бы видели, что он в Бостоне устроил… Не квартира, а питомник.

Я принес две пузатые коньячные рюмки ― за неимением бокалов для шампанского ― и распечатал принесенную бутылку. Вопросительно поглядывая друг на друга, мы выпили по глотку. Тут же выяснилось, что она не ужинала. Я отправился готовить салат, бифштексы. Анна проследовала за мной на кухню, и, пока я возился над плитой, мы обсуждали нашу дневную вылазку на улицу Кенканпуа, несладкую жизнь Пенни, сегодняшний эксцесс в сквере, но говорилось всё каким-то невнятным тоном. Оба мы пытались обойти молчанием главное. И у меня появилось чувство, что Анна знает о моих с Пенни отношениях, но не хочет ставить меня в глупое положение. И я спросил себя: а что, собственно, в этих отношениях было дурного?

Мы окончательно перебрались за кухонный стол, и за ужином я вскользь заметил ― допуская явную опрометчивость, но даже не помню, к чему именно это приплел, ― что Джон всегда удивлял меня своей уживчивостью и что я никогда не слышал о нем ничего дурного (Пенни, конечно, особый случай…). В ответ Анна принялась его поносить, да так, что я едва не поперхнулся. Выслушивая жалобы, я смотрел на нее, как истукан, и молчал, не зная, за кого из них теперь вступаться.

— Не понимаю, как можно этого не видеть? Как он умудряется всех водить за нос? Вы даже представить себе не можете, какой он эгоист! Он тронутый! ― протестовала она, покрываясь розовыми пятнами. ― Да он же совершенно ненормальный! Мы можем на «ты»? ― Анна отложила нож и вилку, сквозила меня упрямым взглядом.

— Конечно. Можно на «ты»…

— Он больной человек, маньяк! Самый настоящий маньяк! Все, что он пишет, высосано из пальца! Просто этого никто не знает. Всё ― плагиат! Сплетенный из чужих мыслей, из чужих жизней! На которые ему, в сущности, наплевать.

— Не хочу ни на чем настаивать… Но я так не думаю, ― заметил я как можно более уступчивым тоном. ― Недостатки есть у всех. Джону же большинство тех, кого я знаю, могут только позавидовать. О собратьях по перу я уж не говорю…

— Вот это и ужасно. Ужасно, что ты слеп. Как и все, ― перешла она в открытое наступление. ― Графоман! Типичный, самодовольный американец! Неужели ты не понимаешь? ― моя гостья уставилась на меня с изумлением.

Трудно было понять, на какую реакцию она рассчитывает. И я продолжал покорно внимать жалобам, в справедливость которых не верил, хотя обвинения и могли иметь под собой какую-то почву, такой уж у Джона был характер, здесь-то как раз не было ничего невозможного.

— Без патологического сексуального бреда, в котором он живет, он не может выжать из себя ни строки, ― не унималась Анна. ― Ты ведь сам пишешь, ты ведь не можешь не понимать… Не успеваем мы выйти из самолета… в Нью-Йорке, в Бостоне, в Париже, да где угодно!.. как начинаются бесконечные звонки. С утра до вечера! С какими дурами он общается, я не знаю. Но и меня принимает за одну из дур. Звонят, видите ли, секретарши из агентств и издательств. Со всего света! Все прямо носятся за ним! Как помешались! О господи, да всего не расскажешь!.. А если всего этого нет, он впадает в черную меланхолию. В такую черную, что бежать хочется, куда глаза глядят…

Как ни крути, всё это было ново для меня и неожиданно. Возражать, убеждать не имело смысла. И в то же время я чувствовал себя обязанным хоть чем-нибудь ее поддержать. Неестественным убаюкивающим тоном я стал разводить словесный кисель:

— Всё так… У всех свои отклонения. А люди пишущие, все, поголовно, ипохондрики. Это же известно! Но это не повод всё очернять. Жизнь любой пары имеет столько теневых сторон… Если бы всё это не компенсировалось чем-то другим…

— Например?

Я чувствовал, что влез в самую топь. В дискуссии появилось что-то пошлое. Стараясь сгладить акценты, я продолжал аргументировать:

— Есть вещи, которые невозможно понять со стороны. Изнутри еще можно что-то понять. Но не со стороны. Личная жизнь ― хрупкое понятие.

— Ты ведь один живешь. Откуда ты знаешь?

Доводы были исчерпаны. Или я уже терял уверенность, что благими намерениями не наломаю как обычно дров.

— Ты просто не понимаешь, о чем речь… Ты не понимаешь… ― лепетала Анна. ― Ты не представляешь, с кем ты имеешь дело!

Невольно мне, впрочем, припоминались аналогичные жалобы Пенни в адрес Джона, как только мы познакомились, и в глубине души я не знал, что думать. Не сговорились же они? Не могли же обе они заблуждаться?.. Они знали о Джоне что-то такое, чего не знал я. С другой стороны, я знал о нем что-то такое, чего не знали они. Вывести из этого среднее арифметическое? Суммировать слагаемые? Но не так-то это было просто.

Бутылку Moёt & Chandon мы опустошили. Я откупорил дешевенькое мускадэ и налил ей полстакана. Она осушила вино залпом и принялась ковырять ножом сыр, который я положил ей в тарелку. Что, если она просто опьянела? Шампанское, теперь вино. Она немало выпила.

Когда в спальне раздался телефонный звонок, я знал, что звонит Хэддл.

— Мадам у тебя? ― холодным тоном спросил он.

— Ты легок на помине.

— Что ты собираешься с ней делать?

— Чего ты ждешь от меня?

— Она выливает на тебя помои… Прав я или нет?

Согласиться ― значит признаться в бессилии. Не ему, а себе самому. Значит, признаться в том, что я дал себя втянуть в дурацкую историю. Не согласиться ― это было бы самообманом. Я предпочитал дать Хэддлу высказаться.

— Что ж, вечер тебе придется угробить… Тебе есть куда ее положить?

— В кровать… Себе постелю на диване.

— Боюсь, этим не обойдется… ― Хэддл еще и издевался надо мной. ― Но делай, что хочешь. Я современный муж. Знаешь, мне всё до лампочки. Даю тебе честное слово!

Не без досады я положил дискуссии конец — положил трубку — и вернулся к гостье.

К моему облегчению, Анна успокоилась. Ее отношений с мужем мы больше не обсуждали. Но каково было мое удивление, когда позднее ― я приготовил обе постели и пытался пристроить настольную лампу у изголовья дивана, чтобы перед сном почитать, отвлечься ― она выросла на пороге, прошла в середину комнаты, молча сняла с себя жакет, через голову стянула шерстяную кофточку, оголяя высокую, конусообразную грудь с шоколадными сосками, лифчика на ней не было, сбросила на пол юбку и предстала передо мной полуобнаженной, в прозрачных фиолетовых колготках, которые днем были куплены в магазине. В своем жертвенном плотском порыве она была неотразима, казалась похожей на чужеземную жрицу, приступившую к загадочному и безжалостному ритуалу.

— Мы не можем вести себя как взрослые люди? ― прокомментировала она свое странное поведение, глядя на меня с вызовом.

— Вы слишком много выпили, ― сказал я, стараясь не смотреть на ее стройное тело.

— Ты ханжа?

— Я не сплю с женами своих друзей, ― добавил я как можно более нейтральным тоном. ― Даже если они очень привлекательны.

— По-моему, ты ни с кем не спишь, ― поддела она.

Я не обижался. Ей хотелось мне досадить. Что ж, она своего добилась. Но в ее состоянии это было простительно, я не обижался.

— Знал бы ты, что твой Джон думает о вашей дружбе, ― добавила она, впервые, как мне показалось, правильно выговорив имя мужа.

Моя гостья своего добилась. Последнее замечание меня всё же задело, хотя и глупо было реагировать на этот тон. Я протянул ей свежий банный халат, который приготовил для себя. Выждав с секунду, Анна с робостью взяла его, уронила глаза в пол, и по лицу ее покатились слезы.

— Это очень глупо… ужасно… унизительно, ― лепетала она. ― Я выгляжу полной дурой… Это так глупо…

— Ничего унизительного. Если бы я не понимал,.. ― попытался я утешить ее.

Я всё же встал, помог ей прикрыться халатом, и только в этот миг осознал, что минуту назад был на грани срыва. Но и самому с трудом в это верилось.

— Вам нужно лечь. Я принесу в постель липовый чай.

Она повиновалась как ребенок…

Утром в начале десятого, Анна только что уехала, не пожелав выпить ни чая, ни кофе, опять позвонил Хэддл.

— Ну, что, ей удалось?

— Что именно, Джон?

— Выспаться с тобой в одной постели.

— Не ты ли всё скомбинировал, весь этот бардак? ― спросил я. ― Тебе понадобилось провернуть литературный эксперимент?.. Ты ставишь опыты на людях, Джон, помни об этом… На собственной жене! О себе я не говорю. Если ты не ставишь меня ни во грош, виноват я сам…

Хэддл странным образом молчал, словно провоцируя меня на откровение, но, не дождавшись других упреков, пришел к заключению:

— Значит постеснялся. Глупо! Таких женщин, как она… Да ладно, теперь-то что об этом говорить?

— Бог знает, что ты мелешь… Что значит глупо?! ― взорвался я. ― Какого черта, я спрашиваю тебя, вы меня впутываете в ваши эксперименты?

— Ты только не возгорайся, ― нагловато осадил меня Хэддл. ― Ты ведь не в курсе… Беда ведь в чем. В том, что она заводит шашни со всеми моими друзьями, отдается всем без исключения, стоит мне ее с кем-нибудь познакомить… А иногда даже с давними, ни с того ни с сего. Вдруг разглядит в человеке что-то новое, чего раньше не заметила ― и вперед. Ничего не могу поделать. Хоть караул кричи. Но ситуация литературная, ты прав. Вот я и стараюсь смотреть на вещи трезво. Стараюсь соблюдать принцип: что хорошо для нее, то хорошо для меня. Но все-таки…

— Джон, я отказываюсь говорить на эти темы. Я больше ничего не хочу знать! Больше ни слова! За эту ночь я наслушался столько всякого! Пожалуйста, выясняйте всё это без меня…

Я положил трубку. К обеду мы опять созвонились и говорили уже без накала, но до отъезда Хэддлов из Парижа увидеться нам так и не довелось.

Помирившись, они уехали в Нормандию, откуда прислали мне открытку с видом на подпоясанные, как платья, пляжные зонтики. Затем пришла другая открытка, уже из Бостона, изображавшая сцену коллективного чтения французских газет какими-то бутлегерами времен сухого закона, ― юмора я так и не понял, ― в которой оба, и Джон и Анна, в унисон извинялись за случившееся.

По телефону Хэддл объяснял, что его «семейная жизнь», в которой он «погряз по самое горло», с уже первых дней была не такой гладкой, как всем казалось, и что я должен, раз уж оказался «другом семьи», воздерживаться от крайностей, не принимать всё слишком близко к сердцу. Но это было уже позднее…

На следующий день после прогулки, совершенной в обществе Анны, опять вся в слезах, пряча воспаленный нос в мужской носовой платок, Пенни отчитывалась передо мной за историю с подставными мужьями. На этот раз я спрашивал с нее по всем статьям.

Впрочем, она всё больше отмалчивалась.

— Почему же ты мне не сказала, что твой муж ― русский? Я был уверен, что он француз! Благополучный француз… Ходит на работу, зарплату получает, всё как положено,.. ― нещадно наседал я на нее. ― Ты же мне сама рассказывала? Да или нет, Пенни?!

— Дурацкий вопрос. Разве ты… ты бы решил с ходу, что у меня не все дома… Ну, какой нормальный человек будет водиться в Париже с одними русскими?

С этим-то как раз трудно было не согласиться. Будь я в курсе этой курьезной закономерности, у меня был бы совершенно другой взгляд на вещи. Во всяком случае, я потрудился бы принять меры предосторожности и не довел бы отношения до такой крайности, не дал бы бедняжке погрязнуть во лжи и очковтирательстве.

— А может быть, у тебя и вправду не все дома, Пенни?

— Может быть… откуда я знаю? Только не оскорбляй меня, пожалуйста,.. ― лепетала она, ногтем указательного пальца поковыривая на колене новый фиолетовый чулок. ― Я не виновата… Так получилось.

Но это оказалось лишь началом признаний.

— У Джона есть брат… Он живет в Вашингтоне… Когда-то мы с ним очень дружили… У брата мы и познакомились, ― продолжала Пенни.

— У Джона есть брат? ― переспросил я после заминки; мне впервые приходилось слышать о существовании брата.

— Ты что, не знал? Правда?! Двухметрового роста. Фамилия ― тоже Хэддл… Трое детей. Зарабатывает тысяч двести в год. Долларов, конечно… У него своя фирма. Торгует запчастями для велосипедов. Или мотороллеров, уж точно не помню… Наш бурный роман тянулся несколько месяцев. Потом затих. Даже не знаю почему.

— С братом?

— Ну, причем здесь брат?.. С Джоном! Мы с Джоном старые друзья. И не просто друзья!.. Странно, что ты не в курсе.

— Почему же я должен быть в курсе?! ― пытался я отстоять свое право на неведение. ― Мало ли с кем у Хэддла были романы! До нашего с тобой знакомства каждый из нас прожил целую жизнь.

— Я не мало ли кто! ― возмутилась Пенни.

— Нет, Пенни, ты не мало ли кто… Но встань и ты на мое место.

Она продолжала откровенничать. Я продолжал изумляться, что-то сопоставлять, вновь и вновь строил догадки и цепенел от них. Оказывалось, что подлог с мужьям был замешен еще и на несчастной любви. От несчастной любви она когда-то и поселилась в Париже. От несчастной любви… к Хэддлу! А еще раньше, годы тому назад, от несчастной любви она помчалась по его следам в Москву. Ничего от него там не добившись, вернулась восвояси, проездом через Санкт-Петербург, а по дороге обзавелась русским возлюбленным, вышла за него замуж, причем не обошлось без длительной нервотрепки с властями, от которой ее спасли, в конце концов, родители, надавив на московские власти чуть ли не через Белый дом.

Свои откровения Пенни увенчала и вовсе потрясшим меня признанием. Она была еще и «мамой». У нее был маленький сын. Звали малыша Дакки. Отданный на воспитание дедушке с бабушкой ― состоятельные старики души не чаяли во внуке, ― мальчик жил с ними в Вашингтоне. Это, мол, и являлось камнем преткновения в ее раздорах с мужем. Муж хотел жить с ребенком. Пенни отказывалась забирать его в Париж: не хотела мальчика травмировать, ее жизнь была здесь слишком неустроенной, слишком богемной.

— Какой бред ты несешь, ей богу! ― подытожил я ее безрадостное повествование.

— Что тут бредового?.. Да нет, ты просто не веришь мне! ― спохватилась она.

— Не верю.

— По поводу Джона никто, конечно, ничего не знает, ― поспешила Пенни меня успокоить. ― Мой муж, он… Не могу же я всем рассказывать!

— Скажи мне, Пенни, какая роль отводится мне во всей этой каше? ― спросил я. ― Получается, что твои звонки, история с книгами, с этими запрещенными памфлетами… этого, как его? да всё равно, черт возьми!.. тоже следствие несчастной любви? ― опять выходил я из себя. ― Тоже стечение обстоятельств?

— Нет, ты от меня слишком много требуешь, ― всё так же жалобно лепетала она, ломая руки. ― Слишком много…

Я не знал, что думать. Несчастный жребий, выпавший на долю Пенни, пробуждал во мне глубокое сочувствие. Более того, я начинал испытывать к ней что-то новое, замешенное, помимо всего прочего, на чувстве долга, и от этого еще более безысходное. Но ее объяснения, обезоруживающие своей искренностью и непосредственностью, казались далеко не полными, не до конца удовлетворяли моей потребности соотнести услышанное с чувством здравого смысла. К разговору о Джоне мы больше не возвращались, но приглядывались друг к другу немного выжидающе, прекрасно понимая, что дальнейшего развития события, да и какой-нибудь развязки нам не миновать.

На протяжении некоторого времени меня всё же преследовало чувство, что я имею дело с особым отклонением. Если говорить правильным языком ― с «нарушением в поведении», которое является разновидностью легкого психического расстройства, и им страдает, если уж верить статистике, около трех процентов рода человеческого. В основе этого отклонения будто бы лежит стремление к раздвоению личности, на уровне подсознания гложущее очень многих людей и даже самых что ни на есть «нормальных», обыкновенных, без всяких внутренних перекосов. Но когда я узнал Пенни получше, эти домыслы отпали сами собой. Тут было другое…

На площадь Иордана Пенни перебралась с вещами после Рождественских праздников.

Встречи в парках и скверах, которые мы назначали друг другу сначала как школьники, а потом как великовозрастные любовники, познавшие вкус адюльтера и разрываемые на части двойной жизнью, но еще не остывшие от романтики, а ее было хоть отбавляй в самой конспирации, в преодолении нескончаемых препон, в борьбе с общественными нравами, лицемернее которых нет ничего на свете, ― помимо нескончаемых прогулок, киносеансы, во время которых мы покупали мороженое, она фисташковое, я ванильное, регулярные, хотя и не столь частые, как кино, вылазки в вегетарианские рестораны ― отказ моей новой подруги от скоромной пищи оказался не просто позой, в стопроцентную вегетарианку она превратилась еще с юных лет… ― всё это разом кануло в небыль, и трудно было не сожалеть об утраченном. Но продолжать в том же духе мы не могли. Взрослые люди не могут обтирать боками подъезды и кресла кинотеатров, как подростки, сколь бы ни было это взбадривающе для их сознания, притупленного заботами, и сколь бы это ни выглядело романтично со стороны.

Темпераментный русский муж Пенни время от времени грозился «навести порядок». Грош собирался нагрянуть ко мне домой и по-простому, без лишних объяснений «засветить» мне в глаз. В телефонном справочнике моей фамилии не значилось, и он требовал от меня назвать ему адрес, да таким тоном, будто это причиталось ему на законных основаниях. А раз уж становился невменяемым, раз уж прибегал к беспардонной лексике, то угрозы следовало принимать всерьез. В конце концов, он мог Пенни просто выследить.

Словом, были все причины опасаться бурной развязки. Под впечатлением от угроз иногда я даже расписывал в воображении, как однажды, весь разукрашенный, в фиолетовых отеках буду оправдываться перед запаренными полицейскими, которые доставят нас, на пару с буяном, в окружной комиссариат в наручниках. И было бы, наверное, очень непросто убедить их, что речь идет об обыкновенном адюльтере, в котором нет ничего противозаконного, а не о сведении счетов между уличными дилерами, работающими на Russian Connection, не поделившими кусок парижского тротуара. Но до рукоприкладства всё же не дошло. Что-то переварилось, утихло само собой.

Несмотря на некоторые угрызения совести, я не чувствовал за собой большого греха. Если я действительно «отбил» у кого-то жену, я не мог проникнуться чувством, что являюсь «разрушителем семьи», как утверждал законный супруг. После всего того, что мне приходилось слышать от Пенни об их совместной жизни, разрыв с таким мужем представлялся мне наилучшим из всего, что с ней могло произойти за последние годы.

Но и Пенни не скупилась на угрозы. Она не переставала запугивать меня тем, что попросит своего адвоката ― вашингтонского, годы назад работавшего на ее папашу ― подать бумаги на развод, а там… Что там ― этого я и опасался. Будь что будет! ― по понятиям Пенни. И я всеми силами отговаривал ее от крайностей. Ну допустим, это произойдет. А дальше что? Что я мог дать ей взамен?..

Во избежание дополнительных разногласий, которые начинали отравлять наши отношения, угрозы с разводом Пенни привела в исполнение тайком. Заявление было отослано. Вашингтонский адвокат возбудил бракоразводную процедуру, как я понимал, в Америке не очень сложную. Разгневанный муж, узнав обо всем, укатил в Петербург; разбогатевшие друзья позвали его расписывать казино на Невском проспекте. Пенни же, воспользовавшись его отсутствием, съездила на улицу Беранже, свезла ко мне весь свой оставшийся там скарб и жила теперь на площади Иордана. Средств на ее содержание у меня не было, но она получала помощь от родителей, а кроме этого, на полставки подрабатывала в американском культурном центре, где ей перепадала бумажная работа.

Мир, который некогда поглотил Пенни в Париже, представлял собой многоярусное, со стороны кажущееся беспорядочным нагромождением, но в действительности очень устойчивое сооружение, возведенное как бы на одном дыхании, в пылу всё той же богемной романтики, фундаментом которому служили транжирство и чуть ли не вегетативная беспечность, оборачивающиеся постоянной погоней за дополнительными заработками, и в то же время элементарное, по парижским меркам, житейское благополучие, ― хотя, если бы не буржуазные связи ее отца, некогда промышлявшего в сфере международного финансового менеджмента, неизвестно, чем бы всё закончилось. Одним словом, не жизнь, а какой-то упорядоченный хаос. Крах в личной жизни был наверное предопределен. А если учесть, что природа одарила Пенни и внешними данными, и гибким, чутким интеллектом, ее неудачи в личной жизни казались мне загадкой, во всяком случае, чем-то новым для меня, требующим усилий для понимания. Иногда мне мерещилось, что я не знаю о ней чего-то важного. Но может быть, действительно всех людей можно разделить на две равноценные категории, независимо от их внешних и внутренних данных. Одни созданы для благополучия и для получения от жизни радостей. Другие же от рождения приговорены к неудачам, разочарованиям, трудностям, к тому, чтобы задаваться всю жизнь неразрешимыми вопросами о себе самих и о мире.

Тонкое хитросплетение по-настоящему трогательного и чистого с редкой для женщины ее возраста и воспитания эксцентричностью не позволяло относить Пенни ни к той, ни к другой категории. Она любила вареную картошку à la russe ― проще говоря, в мундире, ― особый шик находила в том, чтобы счищать с картофелины кожуру серебряным ножом и вилкой уже в тарелке. Пенни любила поспать до обеда, послушать Rickie Lee Jones, потратить приличную сумму на «вещи» ― за один поход в магазины она могла выбросить на ветер месячный бюджет, чтобы потом экономить даже на хлебе. Она любила погрустить, глядя в окно на лоснящиеся от дождя тротуары, обожала, дымя папироской, в чем-нибудь покаяться, почти как русская любила всплакнуть над давними воспоминаниями. Она воплощала редчайшее единство противоположностей ― даже непонятно, как называть эту гремучую смесь, ― при котором нарушение равновесия происходит постоянно, но всё опять и опять приходит в исходное устойчивое состояние и всякий раз каким-то чудом. Чего стоила хотя бы ее способность сочетать в себе глубокое, врожденное жизнелюбие с самой искренней, в своей естественности почти детской религиозностью. Это жизнелюбие отчасти и выражалось в ее развратном легкомыслии, которым я пользовался, потирая руки и убаюкивая свою совесть самообманом: не я, мол, так другой, всё равно своего не упустит, но в отличие от меня не будет испытывать особых сантиментов.

Однажды я показал ей один трюк: как кусочек церковного ладана плавится на зажженной лампочке, заполняя квартиру приторно-горьким фимиамом. И с тех пор дома у нас пахло как в православном храме во время службы, после того, как батюшка кадилом разгонит дымок по углам. Как-то вечером я застал ее молящейся на коленях. Пенни нашептывала на родном языке католическую молитву «Дево, радуйся». И с тех пор я вообще больше не знал, что думать. Ведь она была родом из протестантов, а протестанты не признают молитв католиков. Как всё это может уживаться в одном человеке?

Набожность не была в ней замешена на религиозности в привычном понимании этого слова, ― в этом я нисколько не сомневался. Никаким страхом Божьим тут и не пахло. Богобоязнь Пенни отдавала чем-то попроще, потрезвее ― более житейским и даже девичьим. Но осмотрительность не всегда является признаком практичности. Иногда это напоминает страх высоты, которым страдают от рождения. Как бы то ни было, столь неожиданная смесь многомерных и противоречивых чувств поразило бы кого угодно, не только моих соплеменников, больше других, как мне кажется, научившихся смотреть на «единство противоположностей» косо, в силу горького опыта, история удружила им хотя бы этим.

Мы общались всегда на французском. Вебстер-инглиш, на котором я изъяснялся, вызывал у Пенни приступы хохота, сопровождавшиеся икотой. Вечерами, устраиваясь на диване с бокалом бордо и плиткой шоколада, она любила о чем-нибудь вспоминать и, увлекаясь, рассказывала несметное количество всякой всячины. О своей юности, которую провела в захолустье, хотя и жила, как принцесса на горошине, о наших общих знакомых, о своих мытарствах с питерским художником, еще свежих и болезненных в ее воображении (паузы, блеск в глазах, взгляд в окно…). Вспоминала, например, о том, что за вечеринки этот мужлан устраивал на рю Беранже, созывая к себе весь Париж, какую-то шваль из полудрузей и знакомых, тех, кто не очень тяготился предрассудками, кто не был слишком coincé[2].

— Оргии, ты хочешь сказать? ― уточнял я, переполняясь неодолимым отвращением. ― Так я и думал… У меня сразу мелькнуло в мыслях что-то подобное, когда увидел его в первый раз. У него в лице есть что-то такое… А ну-ка рассказывай всё по порядку!

— Какие еще оргии?.. У тебя одно на уме!.. Хотя не знаю. Называть это можно как угодно, ― Пенни на миг терялась, но затем пускалась в витиеватые объяснения: ― Давным-давно, еще в Санкт-Петербурге, мы пообещали друг другу остаться свободными. Друг от друга… Иначе бы вообще не поженились. А вышло, сам видишь, couple infernale[3]. Но в браке по-другому не бывает. Вот поживешь, увидишь… Да нет, я не хочу сказать, что он плохой человек. Но совсем не такой, как ты…

Но я слушал ее уже вполуха. Каждый раз, когда она пускалась в откровения, во мне нет-нет да просыпалось давнее муторное чувство, что причиной всему неправильный, во всех отношениях постыдный образ жизни, или еще хуже ― переоценка собственных возможностей, чем я страдал, кажется, отродясь. Но в таком городе, как Париж, если человеку не посчастливилось быть втянутым в монотонный и всепоглощающий процесс добычи хлеба насущного, если он не погружен в заботы о благополучии семьи, которые, хочет он того или нет, наполняют жизнь смыслом и хоть как-то компенсируют неизбежный дефицит этой трудно измеримой субстанции, любой здравомыслящий человек непременно ощущает себя молекулой, подверженной броуновскому движению. Или пчелой, копошащейся в гигантском улье. Что происходит в улье, не трудно себе представить. Попав в гущу себе подобных, не остается ничего другого, как смириться со своей долей. Места чувствам здесь нет. Рассудок здесь ― анахронизм, обуза. Так не лучше ли проявить благоразумие и дать себе с ходу возможность раствориться в общей массе, «массовом сознании» роя? В противном случае зоологическая дисциплина покажется инфернальной.

Другой вариант ― бороться с обезличиванием. Но в этом случае следует помнить, что рано или поздно наступает день и час, когда человек не может не почувствовать себя нечеловечески одиноким, наедине со всей вселенной — в шкуре больного на операционном столе, который вынужден соглашаться на всё и сразу, без волокиты, но все-таки требует, чтобы ему, как роженице, сделали перидуральную анестезию (он, видите ли, не испытывает доверия к хирургу и собирается следить за протеканием операции, вплоть до разглядывания собственной требухи), а на худой конец готов терпеть пытку без наркоза. Но так и случается с теми, кто боится довериться судьбе, а жизнь принимает за какое-то еще не до конца распробованное лакомство…

Пока мне удавалось отвертеться. Я всё еще не чувствовал себя в состоянии полной безысходности. Но насколько меня еще хватит? Старый несусветный вопрос опять не давал мне покоя. Что вообще это значит — вести «нормальный» образ жизни? Ведь все мои представления о «норме» давно уже шли вразрез с моими реальными нуждами и жизненными запросами…

Как-то запоздно мы с Пенни разговорились, как бывало, о Хэддлах. Они мне только что позвонили, и она принялась объяснять, что на Анну возложена отнюдь не столь безучастная роль в жизни мужа-писателя, как все привыкли думать. Львиная доля из того, что выходило из-под Хэддлова пера, будто бы вообще сочинялось ею, не мужем.

Я решительно отверг нелепый домысел. Познакомившись с Хэддлом до его женитьбы, я как никто мог засвидетельствовать, что он способен прожить без чужих идей. Однако Пенни не унималась. С пеною у рта она принялась уверять меня, что Анна якобы посвящает ее в интимные подробности их жизни с Джоном, и она, Пенни, нисколько, мол, не преувеличивает.

— Она сочиняет, а он записывает… Ну, и стилизует заодно, ― взахлеб объясняла Пенни. ― У них налаженный технологический процесс.

— Что за чушь ты несешь? Да как ты это себе представляешь? ― протестовал я, стараясь не спугнуть ее своим недоумением.

— А очень просто! Что тут сложного? Писать она, конечно, не пишет. Но придумывает сюжеты, материал поставляет.

— Это разные вещи… ― продолжал я отстаивать честь друга. ― Материал может поставлять кто угодно. Любой недоумок, Пенни… Материал повсюду, куда ни плюнь. Придать ему форму, обтесать его ― вот это другое дело.

— Не веришь ― не надо. Но я знаю, что говорю… Без нее он давно бы исписался…

Одним из наших излюбленных досугов были поездки за город. С тех пор как Пенни загнала мой «вольво» ― потекла прокладка головки цилиндра, ― мы пользовались ее крошечным «ровером-мини», вызывавшим симпатию у коллег водителей; меня это, впрочем, раздражало, ведь ту же разновидность «симпатии» вызывает своей стоической автономностью повстречавшийся на тротуаре инвалид в коляске с электроприводом. На «ровере» мы и ездили в Ферьеррский лес за грибами.

Из рук вон плохо разбираясь в грибах, французы удосуживаются надломить колени, лишь при виде боровика или полевого шампиньона, притаившегося на краю поля, и не проявляют интереса ни к подосиновикам, ни к опятам, а еще меньше к груздям, считая грибы этого семейства, lactaires, вообще несъедобными. Поэтому грибов в лесах изобилие, а если приехать не на выходные, среди недели, полно попадается даже белых.

Что может быть животворнее прогулки по безлюдному осеннему лесу? Стоило одолеть пешком пару просек, стоило пошелестеть ногами по осенней листве, как внутри включалась какой-то вечный двигатель, который заставлял нас чесать языками, причем наперебой и обо всем на свете. Мы с Пенни могли не умолкать часами. Разговоры по душам сопровождались дегустацией взбадривающих напитков. В металлическую фляжку я нацеживал виски, в нее входило с треть бутылки. А иногда мы устраивали настоящий файв-о-клок, если удавалось приехать в лес пораньше, не застряв в пробке.

В одну из таких прогулок мне и предстояло сделать очередное открытие. Их давняя связь с Хэддлом, liaison dangereuse[4], как сформулировала Пенни свою мысль, эпизодически возобновлялась в Париже позднее… В финале же было совсем не то, что она рассказывала прежде и с чем я успел внутренне свыкнуться…

— Дело в том, что настоящий отец Дакки… ― так звали ее малыша, жившего в Вашингтоне, ― отец Дакки не Грош, а Джон, ― выдала Пенни членораздельную фразу. ― В этом и проблема. Ведь никто не в курсе, кроме меня и Джона.

Разглядывая живописную опушку, в предзакатных лучах озарившуюся мягким, благодатно-золотистым светом, мы некоторое время молчали, отдаваясь во власть своих размышлений, а, может быть, и предчувствий, как мне кажется сегодня.

— Пенни… однажды я начну заикаться от твоих откровений, ― сказал я, переведя дух. ― Хэддл-то, что сам он говорит по этому поводу?

— Осталось его послушать, вот будет полный финиш!.. Говорит, что я ему голову морочу, что у меня не может быть от него детей. Дакки ведь голубоглазый. А у него глаза зеленые… Он иногда покупает ему кепочки, грузовики. «Скажи, говорит, что от деда Мороза!»

— Опять басни, Пенни… Причем здесь глаза? Он что, совсем ненормальный? ― всё больше изумлялся я. ― Не может человек так рассуждать… Ты лучше скажи мне, он видится с ребенком? Да или нет?

— Этого еще не хватало! Иногда в нем что-то просыпается, но так… на пять минут. Я же объясняю… Он не чувствует себя отцом.

Должен ли я был принимать услышанное за чистую монету? Опять снимать с Пенни стружку? Да сколько можно? И что это изменит теперь?.. Я не знал, что делать. Даже если Пенни и имела привычку многого не договаривать, она никогда не лгала, не умела лгать: глаза ее сразу косили в сторону, рдели шея, щеки. В таком случае, если Хэддл и вправду приходился малышу отцом, его отношение к ней можно было расценивать как бесчестное. А впрочем, всё выглядело донельзя запутанным. Я не был способен на немедленную оценку.

— И вообще у него бывают странные реакции, ― продолжала Пенни. ― Анна как-то рассказывала, что когда она ему сказала, что я живу у тебя, он ходил по дому и хохотал, размахивая руками.

— Хохотал?!

— Да, представь себе.

— Почему?.. Руками почему размахивал?

— Откуда я знаю?

— А откуда она знает, что ты живешь у меня?

— Господи… Ну, что мы в самом деле, как дети малые?..

С трудом, но мне всё же удалось потушить в себе вспышку. Лучше было, конечно, замять тему сразу и подольше к ней не возвращаться. Не мог же я всерьез объяснять, что вновь чувствую себя пойманным за руку. Прежнее, давно забытое чувство зависимости от жизни Хэддла и от его привычек, какой-то выворачивающей душу зазеркальности, с чем я столь отчаянно боролся в момент переселения на площадь Иордана, вкрадывалась в меня с новой силой, словно хроническая хворь после ремиссии. Мало того, что я жил в бывшей квартире Хэддла. В тех же четырех стенах я сожительствовал с его бывшей возлюбленной. С матерью его отпрыска. Что делать в такой ситуации?.. Мне доставались крошки с чужого стола! Или я опять раздувал из мухи слона?.. Я опять чувствовал себя самозванцем, незаконно и незаметно для себя вторгшимся в чужую жизнь. Но что самое невероятное ― еще и принимавшим эту жизнь за свою собственную.

Отверженный муж вскоре снова дал о себе знать. По возвращении в Париж, на следующий же день, Грош дозвонился мне и тоном собственника начал качать права. Добивался же, бедняга, всё того же: хотел вернуть себе принадлежавшее ему по праву ― жену, их общий «ровер», этот драндулет для карликов, который как раз был отдан в ремонт, протараненный в левый бок, а заодно репутацию порядочного человека. Я сразу, впрочем, обратил внимание на перемену в его тоне.

В те же дни перезвонив мне поздно вечером, Грош стал настаивать на встрече, уверял, что должен сообщить мне что-то важное. Я колебался. Но тут же вдруг мне стало мерещиться, что вот здесь-то меня и ждет разрешение всех загадок, что теперь-то я узнаю про Пенни всё. И я не устоял, согласился поговорить с глазу на глаз.

Мы встретились в кафе на следующий вечер. Заказав себе пиво, а мне рюмку белого вина, Грош стал кружить вокруг да около.

У него с Пенни был сын… Я делал вид, что не верю ему. Раз ты Грош ― словам твоим грош цена… Он настаивал: мальчику исполнилось три года, почти с рождения он жил в Америке у родителей Пенни. Сами они, с «женой», были не в состоянии им заниматься по «понятным» причинам. И вот получалось, что их разрыв сказывался прежде всего на ребенке. Полурусский мальчик был фактически лишен общения с отцом. И он, законный папа, даже не знал, с чего начинать, чтобы вернуть ребенка, чтобы вызволить его из железных объятий бабушки и дедушки, которые, отстаивая свои права на ненаглядное чадо, были готовы на всё и имели предостаточно связей, чтобы стереть его, при желании, в порошок.

Грош просил меня о помощи. Я должен был уломать Пенни привезти малыша в Париж…

Каким образом? Ради чего?.. Неодолимое искушение так и подхлестывало меня открыть чудаку глаза на несуразицу, творившуюся в его жизни. Так и хотелось простым русским языком разъяснить ему, что к чему, и прежде всего открыть бедолаге глаза на его мнимое отцовство. Жесткий мужской совет, и да бог с ним, если он мог услышать аналогичные рекомендации из уст любого современного ксенофоба, но с духом времени тоже лучше считаться, ― такой совет был бы несомненно наилучшим: ехал бы ты восвояси, пока так отпускают, и жил бы припеваючи, расписывая казино на Невском проспекте и выбросив из головы бредни о сладкой жизни на чужбине. Однако я так и не нашел в себе мужества сказать всё это вслух. Или просто пощадил его. Кто хочет знать о себе всю правду? Может ли человек ее вынести?

Грош смотрел мне в переносицу выжидающими собачьими глазами, с выражением той особой доверчивости и несдержанности, когда на лице у человека написаны все мысли и чувства, которые иной раз до мозга костей поражают в русских лицах, ― и мне было от души жаль его. Я разводил руками и ничего конкретного не обещал…

Часть вторая

Анриетта

«Втроем заявились, втроем вломились в дверь, но он еще долго бултыхался на входе… Пенелопа, самая разбитная из подруг-блудниц, сунула ему в руку недокуренную папироску, которую скрутила себе в кафе, чтобы он выбросил бычок или докурил его, и компания ринулась разглядывать вывешенное тряпье. Безобразный спектакль возобновился с новой силой…

Путаясь под ногами, мой последыш пялился то в пол, то в окно, то внутрь себя самого. Вид соблазнительных туалетов, горы дамского белья, которые продавщица, костлявая сефардка в лиловых чулках, продолжала сносить к примерочным кабинам, не мог оставлять его равнодушным. Расчет блудниц оправдал себя сполна… В оконное стекло он разглядывал, конечно же, не прохожих и не плывущий по улице автотранспорт, а отражение полуголых развратниц, пока обе вытанцовывали перед зеркалами…»

Так начиналась одна из глав вышеупомянутой повести Джона Хэддла «Жизнь мракобеса», написанная в год моего знакомства с Анной и увидевшая свет практически без промедления в Филадельфии, в том же небольшом издательстве «Синий Кенгуру», где появились его первые книги.

«Казалось немыслимым, неправдоподобным, что он по-прежнему ни о чем не догадывается… Ведь в глазах уже рябило от совпадений? Не потрепанные ли обноски ему достались? Куда смотрит сама Пенелопа? А тот, другой, что был его предшественником, неужто он вправду был таким простофилей, каким прикидывался?»

«Последыш», втихомолку поддающийся соблазнам, «папироска», доставшаяся ему, чтобы он докурил ее, само имя Пенелопа, которым автор (он же и «предшественник»? ) окрестил свою разбитную героиню, а вместе с тем мелковатый тон разоблачений, претендующий на простодушие, и тут же ехидно вплетаемый безобидный компанейский юморок ниже пояса, как ни крути ― с пошловатой подоплекой, ― Хэддл прибегал к грубейшим приемам, он делал ставку на одно недоумение… Нужно ли уточнять, что разоблачения были направлены в адрес автора этих строк? Лишь слепой мог не видеть очевидного…

Впрочем настоящей обиды по поводу его аллюзий не испытывал. Отдаваясь во власть своей развинченной фантазии, Хэддл не так уж сильно нагрешил против истины. Приукрашивая и гипертрофируя, не пытался ли он добиться более выпуклой фактуры, к чему прибегает иногда художник? Вот только под силу ли было постороннему человеку разобраться в этом море намеков, спрашивал я себя, в котором он потопил свое пространное повествование, преподносимое как исповедь ― исповедь пациента клиники для душевнобольных. Горемычный малый был вынужден рассказывать лекарю-психоаналитику всю свою невеселую жизнь. Время от времени, по мере углубления в дебри своего бурного прошлого, герой производил впечатление вполне вменяемого человека. Своим глубоким, мучительно выношенным и талантливо аргументируемым аутсайдерством ― эдакое пополнение в палату №6! ― герой даже вызывал симпатию… В канву повествования, сплетенную из побочных размышлений автора, была вшита красная нить трагической эпопеи ― с погоней, с горклым душком панического страха перед жизнью, перед людьми и перед самой современностью, со всей ее «экзистенциальной отрешенностью от всего, что осталось в людях человеческого, при полном отсутствии каких-либо ясных ориентиров».

Но всё это пустяки по сравнению с тем, до чего автор той же повести договорился в описаниях казусного эпизода, который имел место между мною, опять же, и Анной, его женой, однажды сбежавшей от него и напросившейся ко мне ночевать:

«Воспользоваться чужой слабостью? Домогаться жены друга, обратившейся к нему с просьбой приютить ее на ночь?.. Не камнями же ее будут забрасывать на городской площади! Еще и позавидуют! Развратные, не скованные предрассудками женщины в наши дни ― предмет всеобщей симпатии и скрытой зависти. Таков дух времени. Ведь все мы ― люди, все мы ― человеки. Все мы ― слабые и немощные твари, пребывающие во власти своих ощущений… Где грех? Где проступок? Молчание… Так долой же эти фарисейские угрызения! Много ли отведено нам на этом свете? Не кощунство ли это ― пренебрегать полученным в дар от природы?.. Зачем искушать себя пустопорожними дилеммами: пасть или устоять?..

Мудрствующий негодяй, он облюбовывал и другие варианты… Женщина утонченная и одаренная, наделенная не только внешностью богини, но и умом, а кроме всего прочего, полагал сей мерзавец, как и всякая умная представительница слабого пола, похотливая ― она заслуживала куда более тщательного ухода…»

Тема подытоживалась чуть ниже, ненужное я пролистываю:

«Когда мы наконец встретились, виновник ее падения сидел передо мной и как ни в чем не бывало смотрел мне в лоб… Наслаждался, я уверен, осенившей его догадкой, что грубая ложь убедительнее утонченной правды… Или он действительно не сознавал опасности, которая нависла над его головой?..

Снять со стены ружье, вогнать патрон и разрядить стволы, наведя их философу промеж глаз?.. Нет, это не выход… Кровь… Забрызганные стены… Не отмывать же их потом губкой с мылом?.. И вдруг до меня дошло, что лучше замять это недоразумение. Обстоятельства, при которых это произошло, ― на моем письменном столе, этот негодяй даже не потрудился сгрести в сторону мои письма ― можно было бы расценивать как надругательство над ней, о себе я не говорю. Но разве он виноват в том, что она спит с каждым встречным. А тот факт, что встречным оказался именно он, «друг семьи», многое ли это меняет?

Когда трезвое решение было принято, на душе у меня стало совсем не продохнуть. Человек хуже животного, думал я. Плотское существование, хищные помыслы, похотью пропитанная душа… ― в падении своем он всегда преступает рамки, которые мы отводим низменной части его природы. Вот в этом и вся его сущность. Нет для него ничего невозможного, нет ничего святого.

В следующий миг, удивляясь сам себе, я протянул другу-фальстафу стаканище с виски и сказал совсем не то, что думал:

— Знаешь, старина, за что я тебя так ценю?

— За отсутствие брезгливости? (Усмешка, быстрый взгляд, молниеносный испуг…) Ты только что сам пил из этого стакана.

Намек был дерзким. Что ж, я проглотил его. Но тут я все-таки уточнил:

— Если бы только за это… За твое умение оценить человека по достоинству и никогда не требовать от него в ответ за свои чувства больше того, чем сам ты готов за них дать. Редкое качество.

Он занес перед лицом стакан и смачно отхлебнул за мое здравие…»

Летом уже следующего года ― мы виделись в Париже минувшей осенью ― Хэддлы планировали побывать в Амстердаме, но в последний момент перекроили свои планы.

Доходы Джона от изданий не были астрономическими, но при умеренном образе жизни средств вполне могло хватить, чтобы безбедно жить у себя за городом и продолжать работать; хорошо расходящаяся книга американскому автору приносит иной раз в десять раз больше чем его собрату в Европе. Однако Хэддл решил, что пора жить на всю катушку, как он любил поучать меня. С Амстердамом, да и вообще с преподаванием, он решил покончить. Вместо целомудренного загородного уединения мой друг ринулся на поиски новых приключений. Уже вместе с Анной. Вместе они отправились в Москву, куда Хэддл не успевал съездить все эти годы, с тех самых пор, как его вежливо выдворили. В Москве они пробыли почти месяц, потом исколесили полстраны и даже побывали в Оптиной пустыни, ― знакомые пригласили их в двухдневное паломничество…

Об этой поездке Джон говорил позднее с некоторой нерасторопностью. Из чего я делал свои выводы. Предпринятое паломничество, и не только в монастырь, получилось не таким, каким он его задумал. В глубине души я, кажется, злорадствовал. Может быть, оттого что в голове у Хэддла стало ни пройти, ни проехать от распутицы, и она казалась мне сполна заслуженной, раз уже он без зазрения совести поносил всех подряд: Оптинский монастырь и монахов, трапезничавших за грязными столами, застеленными клеенкой в горошек; Россию и русских, клеймя их не за разруху, которую они устроили у себя дома, а за нечистоплотность, за запашок всё той же грязной клеенки, которым якобы разит от всей страны, ― прямое следствие, как ему казалось, утраты людьми чувства собственного достоинства. Чуть ли не вековое наследие нечеловеческой системы, выжигавшей из людей всё людское, искусственный, да и естественный отбор низкого и подлого… ― он считал, что всё это лишь отговорки. Отговорками он считал и аскетизм, и самоограничение, на которые я стал уповать, не зная, как его убедить, что если не принимать все эти понятия во внимание, то монастырская жизнь покажется сродни тюремной. Нельзя же на всё смотреть со стороны. Холодный отстраненный взгляд не всегда приводит к трезвым оценкам.

Между чистотой и аскетизмом существовала, согласно его логике, прямая зависимость. Аскеза, мол, не оправдывает нечистоплотности монахов. А мораль сей басни якобы такова, что чистоплотность ― отражение «внутреннего ментального склада» человека, и ни что иное. В грязном теле не бывает чистых мыслей. Одни темные помыслы…

Пролистав пару православных брошюрок и нахватавшись случайных цитат, которые в вырванном из контекста виде казались косноязычными и по меньшей мере расплывчатыми, Хэддл не переставал ссылаться на записки оптинских старцев, со спокойной совестью перекладывал их на современный русский язык, точно древние забытые вирши, точно речь шла о каких-то конфуцианских предписаниях на все случаи жизни. Сюда же, сваливая всё в одну кучу, он умудрялся приплетать Льва Толстого с его горячечным антиклерикализмом. Даже Толстой, и тот, мол, «примчался напоследок с повинной», но и он был вынужден констатировать, что «ни мир, ни себя так просто не перестроишь, пять минут покуковав перед запертой дверью…»

В разглагольствованиях Хэддла чувствовалась и горечь, и надсада, но в то же время что-то недостаточно глубоко выношенное, недобросовестное. И если я делал попытки разубедить его, то лишь потому, что знал, чем от всего этого попахивает и куда это ведет. Рассуждения американских литераторов о русских классиках часто отдают слюнявым дилетантизмом и никогда не совпадают с тем, что думают и говорят об этом в самой России. Иногда складывается впечатление, что в России и в Америке люди берут в руки книги с одинаковыми названиями, подписанные одними и теми же светилами всемирной литературы, но читают совершенно разные книги, да всё никак не могут объясниться на этот счет. А впрочем, в этом слепом присваивании чужих ценностей, в безразличии к оригиналу, к истине всегда есть что-то всеядное, изобличающее массовую культуру в хамской навязчивости.

Сумбур, привезенный Хэддлом из Москвы, выглядел каким-то беспросветным. Развал огромной страны, на который он успел насмотреться, и вдвойне, надо думать, впечатляющий за пределами Москвы, превзошел все его ожидания. Реакция была довольно типичной. В то время многим приходилось пересматривать свои взгляды и даже свои былые представления о том, что представляла собой Россия, Советский Союз годы назад. Казалось загадочным, как такую державу, необъятную, обладающую столь колоссальными ресурсами и возможностями, со всем ее историческим опытом и людским потенциалом, удалось довести до падшего состояния в столь кратчайшие сроки. Не одни же русские опять наломали дров. Не одни люди, в конце концов.

Анна вылетела из Москвы в Нью-Йорк, а Джон решил возвращаться домой через Европу. Пенни как раз отправилась к родителям в Вашингтон, я остался в Париже один, и всё складывалось идеально, чтобы увидеться, поболтать, подвести итоги прошедших лет. Тогда я еще не отучил себя от этой вредной привычки.

Хэддл остановился в гостинице, но в обеденное время приезжал к себе на площадь Иордана. Перекусив дома или в кафе, в ресторанчике, мы разъезжали на машине по пригородам, по всевозможным городским «дырам»; он просил показать ему разные места. Он искал «натуру», вновь собирался писать что-то соприкасающееся с Францией и не хотел это делать «наугад», потом это заставляло корпеть над сверками по путеводителям.

Подход немного озадачивал. Складывалось впечатление, что он собирается не писать, а снимать документальный репортаж. Я пытался на него повлиять. Нет, мол, ничего более провинциального, чем писать о Париже, щеголять в Штатах своим познанием того, что там принято называть «Старым светом», обмусоливая разницу между винами, изготовленными в Бургундии или в Бордо, и всё это на фоне андеграундных трущоб, уриной провонявших парижских переулков, куда теперь водят, кажется, даже туристов, настолько всё это стало экзотичным. Всё настоящее приходит в города с периферии, убеждал его я. И это правило распространяется на любую страну, на любую культуру.

Хэддл отмахивался, беспощадно меня клеймил, обвинял в подверженности «самоцензуре», в допотопном радикализме «разночинца», у которого в голове всё спуталось и который давно не видит разницы между Парижем и Клермон-Ферраном, между Клермон-Ферраном и какой-нибудь Пензой…

В одну из поездок в пригороды, случайно очутившись на гигантской свалке металлолома, где-то в районе Сен-Дени, мы стали свидетелями незабываемого зрелища. Обнаженные по пояс рабочие, негры двухметрового роста, вручную, как рабы с иллюстрации из школьного пособия по истории древнего мира, разгребали горы металлической стружки, меся ногами черную, с зеленоватым отливом масляную жижу, в которой все они стояли по колени.

Такой натурализм не каждому и приснится. Окрыленный странным вдохновением, Хэддл, помнится, тыкал на работяг подобранной с земли железякой, ― это был искореженный руль от гоночного велосипеда, ― на наглядном примере демонстрируя, насколько убийственно прибегать ко всякого рода табу. Если не отлынивать от черной работы, если не валить вину на других и горы банальности, из которых состоит любая жизнь, разгребать собственноручно, а не заставлять это делать кого-то другого, то писать, дескать, можно не только о мировых столицах с их клоаками и дворцами. Но и о Папе Римском. О пользе и вреде наркотиков. О демонах. О святых. О чем душе пожелается…

«Если живешь своим временем, ты всегда будешь универсален, ― утверждал Хэддл, ― о чем бы ты ни говорил…»

«Если ты претендуешь на что-то… на универсальность!.. ― утверждал я, ― ты не можешь жить только своим временем…»

Два вечера подряд мы провели в фотостудии на бульваре Инвалидов, в гостях у немолодого, богемного американца. Лицом вылитый Хемингуэй периода последних разочарований, обитатель фотоателье громыхал по дощатому полу алюминиевыми костылями, передвигаться на своих двоих он не мог, будучи… инвалидом. Что не мешало ему производить впечатление отпетого циника. Старый сатир с замашками маркиза де Сада, он зарабатывал на съемках несовершеннолетних девушек для журналов мод и явно злоупотреблял нуждой малолеток, да и безмозглостью их мамаш-менеджерш. Богемный старик водил знакомства со всем Парижем. Он поддерживал отношения, как вдруг выяснилось, даже с русским мужем Пенни. В совпадении было что-то неслучайное и в то же время абсурдное, таившее в себе угрозу. Взаимосвязь между Пенни, ее разбитным прошлым и пошляком-фотографом я никак не мог просчитать до конца, как ни старался, но чувствовал, что разгадка где-то рядом и просто ускользает от моего внимания ― как раз в силу своей очевидности…

Сомнительное общество превращалось в настоящую гоп-компанию при появлении еще одного гостя. Пробивало время аперитива. В стаканы со льдом нацеживался виски, принесенный Хэддлом. Инвалид-американец, гремя костылями, перебирался к телефону и вызванивал жившего рядом друга-холостяка, офицера французского военно-морского флота по кличке Коммодор. В отставке, но еще вчера командовавший атомной субмариной, базировавшейся в Бресте, тот перебрался в столицу, чтобы с наибольшей пользой для себя тратить честно заработанную армейскую пенсию и нагонял упущенное ― водился с одной богемой. Когда ему сказали, что я русский, он долго до ушей улыбался, хватаясь за колени.

Покончив с аперитивом, уже навеселе, мы спускались ужинать в соседний ресторан. Ритуал повторялся два вечера подряд. В конце застолья Коммодор и инвалид, не моргнув глазом, принимались делить счет, с тем чтобы каждый заплатил только за себя, и первыми выкладывали на блюдце свои банковские карточки. Для закадычных корешей дележ выглядел какой-то заумной дурью. Но все принимали эту игру всерьез. Мы с Джоном, счетов в ресторанах сроду не делившие, были вынуждены мириться с загадочным ритуалом.

После ужина я выгонял из подземной парковки свой подремонтированный «вольво», который народ расхваливал, загружал в него всю ораву и вез компанию в ночной клуб на Елисейских полях. Нашего хромого старика, дивясь его американскому рыканию, дежурившие на входе мордовороты впускали бесплатно. На костылях особенно не разгуляешься. Инвалид обижался, лез что-то объяснять. Благо не решался требовать уравнивания себя в правах со всеми: милость могла смениться на гнев. Судя по минам громил-сторожей, он могли запросто размазать его по тротуару…

Из-за хождения по ночным увеселительным заведениям мы с Джоном не высыпались. Boîte ― так эти заведения называют французы ― в дословном переводе значит «коробка». И это поразительно точно передает внутреннее состояние ― ощущение чего-то замкнутого и пустого в собственной черепной коробке, ― которое выносишь с собой, вырвавшись из упаренной, потливой толпы на улицу, когда в лицо бьет свежесть ночи, а в уши дышит ночная тишина спящего города.

Прежде чем разъезжаться по домам, приходилось приводить в чувства Коммодора. Вчерашний трезвенник, он дурел от двух рюмок спиртного. Держа себя за виски, Коммодор гоготал на весь квартал, будто наглотавшись какой-то дряни в пилюлях, которой только что торговала шпана, шнырявшая туда-сюда сквозь дрыгающуюся толпу…

К концу недели развязавшись с делами, Хэддл собрался съездить куда-то под Биарриц. Знакомые приглашали его погостить у них за городом несколько дней.

Накануне отъезда Джон позвонил мне и стал настойчиво уговаривать меня поехать вместе. К., его знакомый ― потомок еще царю-батюшке служившего адмирала ― не говорил по-русски, но носил звучную русскую фамилию с двумя «ff» и вообще слыл будто хлебосольным и добрейшим малым. На пару с женой, француженкой, они приглашали нас к себе на неделю. Джон даже уже успел с ними всё обсудить.

— Море рядом. Места ― вообразить не можешь! Заодно порыбачить съездим. Ты ведь так никогда и не рыбачил с катера, на море? Прав я или нет? ― уговаривал меня Хэддл. ― My Lord! Завидую тебе. Хотел бы я пережить это ощущение еще раз. После первого раза бредишь ночами, ходишь как чумной…

Усадьба находилась на окраине села, оградой примыкала к ферме с живописно беспорядочным хозяйством, просматривающимся со всех сторон, и ее окружал необозримый земельный участок. Внук адмирала, некогда прославившего историю российских завоеваний, приобрел дом в полуразрушенном состоянии у разорившегося фермера, заплатил за усадьбу мизер ― с землей всего шестьдесят тысяч франков, что казалось невероятным, поскольку это был даже не дом, не дача, а настоящий maison de maître.

Пятнадцать комнат. Флигели. Большая часть двора, обнесенного старинной каменной стеной, утопала в синеватой тени столетних дубов. Имелись даже конюшни ― размером с ангар для небольшого реактивного самолета, но хозяева держали здесь машины ― старенький серый «ягуар» и крохотный «остин-моррис» с открывающимся верхом. Вокруг ― газоны. За домом ― косогоры, заросшие шиповником, бузиной и целые плантации папоротника. При въезде в ворота ― вспыхивающая на деревьях иллюминация. Гирлянды лампочек, снабженные датчиками движения, загорались сами, стоило живой душе появиться во дворе…

Прием нам оказали действительно радушный. Джона хозяева повели в почетную «голубую» спальню, находившуюся в той же половине дома, которую они занимали вместе с другой парой, тоже американцами, приехавшими из Санта-Фе и гостившими здесь уже несколько дней. Джон не был с парой знаком. Мне же выделили уютную комнатку во флигеле. Заглянув в нее позднее, Джон мне тотчас позавидовал. Он предпочел перебраться в аналогичную, в противоположном крыле, потому что там имелся отдельный выход во двор, а окна выходили на заросли бамбука высотой с настоящий лес, который некогда высадил сам хозяин.

Просторный дом оказался полон и других гостей. Атмосфера царила богемная, народ жил, как хотел, каждый по своему распорядку дня, отчего присутствие такого количества гостей невозможно было сразу и обнаружить. Как нам объяснил хозяин, вместе гости собирались только в вечернее время, как правило, е аперитиву.

Готовясь к ужину, который планировался прямо на кухне, хозяйка дома и суетилась вокруг стоявшего здесь большого стола. В просторном помещении с высокими потолками и с чугунной печкой, от которой тянулся, загибаясь вдоль потолка, металлический хобот дымоотвода, было по-деревенски тепло, уютно и оживленно.

На ужин нас собралось восемь человек. И все что-то наперебой рассказывали. Хлебосольный хозяин ― рослый худой добряк с широкоскулым, немного татарским лицом и жидким загривком ― восседал во главе стола. В его светлых, легкомысленно-пытливых глазах действительно угадывалось что-то русское. Молодая жена его, миловидная бретонка с завораживающей улыбкой, с веселой непринужденностью обслуживала стол. Прежде нас приехавшие американцы ― здоровяк Рандольф, уткнувшийся в какой-то толстый фолиант, и его миниатюрная подруга, которая еще недавно была зубным врачом, но теперь, сменив профессию, решила стать художницей и будто бы уже даже пользовалась успехом, ― пара сидела справа от меня. А по левую руку рядом с Джоном место за столом заняла еще одна супружеская чета, французы из Парижа Шарли и Коко. Он — толстяк. А она — сухая и загорелая, словно спринтерша. Но оба с какими-то птичьими, не очень привлекательными лицами.

Общество не чаяло в Хэддле души. Это чувствовалось по одному выражению лиц, по каждой реплике, по осторожно-снисходительному тону обращения, которого все придерживались. Исполин Рандольф был единственным, с кем Хэддл держался суховато. Хоть и соотечественники, они были слишком разного круга. Рандольф, торговавший в Санта-Фе столярными изделиями вперемешку с готовыми подрамниками и рамами для картин, был рядовым коммерсантом, что не мешало ему держаться с достоинством, ― а почему бы и нет? Это Хэддла и раздражало…

Хозяин пошел разводить на улице огонь. Он собирался потчевать народ запеченными на углях сосисками и затем антрекотами; местный лавочник поставлял мясные продукты отменного качества. Хозяйка дома ― ее звали Матильдой ― разносила рюмки с анисовым аперитивом. Ее подруга, вторая француженка, во всеуслышание расписывала свою программу на завтрашний день: утром пробежка, после пробежки поездка за покупками на обед, после обеда ― местная речушка, а вечером ― ужин в других гостях, у местной аристократии, жившей неподалеку в фамильном имении, с которыми большинство присутствующих было знакомо. Говоря об этой паре, все почему-то радужно сияли.

С некоторым трудом врастая в сумбурную атмосферу, я удовлетворял любопытство дородного Шарли, мужа француженки. Неуклюже, но с пылом откупоривая местное красное вино «Мадиран», уже третью бутылку подряд ― две коробки этого «божественного эликсира», как Шарли клялся и божился, им же и были куплены в местном магазине на пробу, ― француз донимал меня расспросами о Москве. Я пространно отвечал на его вопросы. Когда же хозяйка подала и мне рюмку с мутноватым «анизетт» ― разновидность анисового ликера, разбавляемого водой, я обнаружил, что моей болтовне внимает весь стол. По лицам пробегала тень сомнения. Распинаясь перед французом, я, видимо, зря старался. Никто не верил ни одному моему слову. А может быть, тема была слишком новой для всех. Немного жалея о том, что такой вечер проходит за застольной болтовней, я косился на улицу.

Запах древесного дыма и скошенной травы, лучше которого нет, наверное, ничего на свете, проникал даже сюда, в закрытое помещение. В высокое окно надменно смотрело простиравшееся над посеревшим двором чистое, как стекло, темно-синее небо. Теплая южная ночь, в ожидании своего выхода из-за кулис терявшая терпение, томилась на улице, исходила парами и уже обдавала прелостью. В воздухе появилось что-то намагниченное, томно-взбудораженное…

Завтрак опять был накрыт на кухне. Неразговорчивый Рандольф прихлебывал из пиалы копченый китайский Лапсанг Сушонг, как и вчера, не отрываясь от книги. Жена-художница, облаченная в черное облегающее трико, обрисовывающее ее стройную, немного костлявую фигуру, раскрепощенно пританцовывала под тихое мурлыканье музыки, беззвучно, словно кошка, передвигаясь по кухне с чашкой кофе в руке и умудряясь не расплескать ни капли.

Хэддл выглядел сумрачным ― от излишка, как мне казалось, красного вина, выпитого за ужином. Он уединенно цедил в углу кофе, шуршал страницами местной газеты. Дородный француз с утра пораньше колдовал у плиты. С вечера он пообещал приготовить духовую свинину в вине и меде, свое коронное блюдо. Тут же на кухне хозяин принимал соседа. Смущенный присутствием незнакомых людей местный мужичок изъяснялся с характерным местным выговором. Он объяснял, что принес приглашение на «бал», устраиваемый местными пожарниками.

Сосед-поселянин неловко раскланялся, вышел, и на пороге появилась соседская девочка. Миловидной внешности ― звали юную соседку Анриеттой, ― гостья тотчас впала в живописное смущение и не могла оторвать от пола своих ослепительно светлых глаз, чем приковывала к себе внимание.

Девушка пришла заниматься уборкой по дому, и К. попросил ее прибрать только верхние спальни. Она покорно исчезла. Он же, словно оправдываясь, стал объяснять, что в прошлом году эта самая юная девушка родила ребенка от местного парня и жила у родителей на ферме, подрабатывая уборкой. Другой работы в поселке не было, и местные жители почитали за долг поддержать семью хоть чем-нибудь, даже если не испытывали большой нужды в ее услугах.

— Анриетта… так ее зовут? ― спросил Хэддл из своего угла. ― Надо же… Пишется через «h»?

— Через «h», ― подтвердил К.

— Неужели по сей день дают такие имена? ― усомнился Хэддл.

— Как видишь.

— Сколько ты платишь?

— За уборку?.. Гроши. Иногда дарим ей одежду, ― ответил К.

— Ну, вы даете!.. За одежду работает?

— Да нет, одежду я просто так даю… ― К. едва не обиделся.

Из-за духовки, уже пышущей жаром, на кухне становилось не продохнуть, и хозяева перенесли завтрак на улицу. Но утреннее застолье длилось почти до полудня. К этому времени свинина, над которой колдовал француз, от духовки и стараний сивый, но счастливо сияющий, была в соку. Хозяева предложили не тянуть с обедом. И вскоре опять стали накрывать на стол здесь же на улице, перетащив длинный стол в тень и застелив его белой скатертью.

Обмениваясь воодушевленными взглядами, гости заняли места и начали передавать друг другу блюда с нарезанной дыней, поочередно подсовывали тарелки изнеможенному повару. С ликующим видом недалекого, но так и пышущего добродушием врожденного тюфяка, делившегося самым сокровенным, что у него есть, француз собственноручно раскладывал по тарелкам ломти ароматного жаркого.

У входа в дом показалась соседская девушка с ведром и щеткой.

— Анриетта! А ну-ка мой руки и садись с нами! ― крикнул ей хозяин. ― Нет-нет, отговорок я не принимаю, даже не надейся! ― подхлестнул К.

Анриетта скрылась в вестибюле. Хозяин направился на кухню за недостающим стулом, вернувшись, освободил для девочки место. И когда та опять показалась на улице, он едва не силком привел ее к столу. Но и усаженная за стол на равных со всеми, Анриетта не отрывала прозрачных глаз от тарелки, отказывалась от всего, что бы ей ни предлагали ― от горчицы, от соуса, от вина.

Хэддла посадили рядом с Рандольфом ― наверное, неслучайно, ― и между ними впервые завязался хоть какой-то разговор. Обсуждался томик, с которым Рандольф не пожелал расстаться даже на время обеда. Хэддл, поводя головой, подшучивал:

— Меня бы так читали! Я бы от гонораров отказался…

Насколько можно было понять из скуповатых объяснений коммерсанта, чтение он прервал на запутанном эпизоде ― дележ наследства, похороны, уличная процессия, что-то ритуальное и помпезное. А сам фолиант повествовал о переселении семейного клана с континента на континент и т. д. Американец буквально зачитывался. По наивности он был убежден, что Хэддл, раз уж профессионал, по достоинству оценит его интерес к занимательной книге. Однако Хэддл сразу же заметил, что уже по одним его описаниям вымысел выглядит каким-то сумбуром, вполне типичным для бульварной литературы.

Рандольф взмахнул вилкой, прожевал мясо и без особых комплексов стал отстаивать право «рядового читателя» посвящать свой досуг чтению простой, развлекательной литературы, и не его, мол, в том вина, что такой чтив приходится приобретать наспех, при отходе поезда, в чем постарался его уверить Хэддл. Между собеседниками оголился какой-то новый антагонизм. Он чувствовался даже в их манере, очень несхожей, разделывать мясо у себя в тарелке и подносить куски свинины ко рту. Хэддл ел с аппетитом, но не больше, было слишком жарко. Рандольф растягивал удовольствие, смаковал каждый кусок, повар попотел не зря.

— Человек не может мечтать о смерти только потому, что кто-то из его близких не дожил до его возраста. Это противоестественно, ― поучал Хэддл в ответ на очередной аргумент Рандольфа, оброненный просто так, для красного словца, пока ему накладывали в тарелку новую порцию. ― Начало сносное. А всё остальное… Поверьте мне, такие книги пишутся наемными авторами, неграми… Их нельзя читать. От них ссыхаются мозги.

— Я ничего не имею против негров, ― ляпнул Рандольф; он не отрывал глаз от тарелки.

— Негр это тот, кто пишет книгу за деньги и не ставит своей подписи, ― с иронией пояснил Хэддл, ― а не индивид с черным цветом кожи.

Не без опаски наблюдая за Хэддлом ― горе тому, кто начинает ему перечить, ― я ухаживал за женой Рандольфа, бедняжка так и таяла, но не забывал подсовывать блюда ее мужу, чтобы он подложил себе еще немного ― не мог же он с его комплекцией довольствоваться равными со всеми порциями. И тот, едва успевая прожевать, благодарно сверкал в мою сторону идеально подогнанными фарфоровыми зубами…

Перепалка продолжалась между американцами до конца обеда. Хозяйка и Анриетта уже убрали со стола посуду и принесли другую, для кофе, а Хэддл и Рандольф всё зубоскалили.

— Зря вы так ерепенитесь, Рандольф. Я всё равно не смогу с вами согласиться, ― добивал Хэддл собеседника. ― Как вы сами на его месте распорядились бы своей плотью?.. Ну предположим, что в этом возникла необходимость… Что вы напыжились? Вопрос как вопрос, вполне допустимый.

— Да не собираюсь я распоряжаться никакой плотью! ― пробормотал Рандольф.

— Никто из нас вроде не собирается… Но всё же?

— А никак! Зароют у дороги, застелют гроб американским флагом ― и на том спасибо, ― сдался Рэндольф. ― Какая разница, в какой яме лежать?

— Ну уж, не прибедняйтесь! Так вам и поверили… Или вы материалист законченный? В Америке это как-то не модно… ― пристыдил Хэддл. ― А разница есть. И еще какая!

— Что вас за муха укусила?! ― вмешался К., тоже по-английски. ― Раз уж ты начал, Джон, выкладывай первым… Небось, откатал меморандум, что все попадают?

Хэддл с удивлением уставился на хозяина и одобрительно проворчал:

— До меня очередь дойдет, ты не переживай… Ты тоже, что ли, в придорожной яме хочешь лежать? Не верю.

Потомок русского адмирала сделал на миг изумленную мину, но, взяв себя в руки, беспечным тоном произнес:

— Матушка вносит ежегодную плату за фамильный склеп на Пер-Лашезе. Где вся родня почивает.

— Боже… боже ты мой! Какие темы у вас сегодня! ― запротестовала хозяйка дома. ― Совсем с ума посходили. Кто всё это начал?

— А я пожертвую свое тело на нужды медицины! ― с живостью вставила жена Рандольфа.

Замечание своей половины коммерсант воспринял с молчаливым неодобрением. Хэддл же поощрительно кивал ей, всё больше распираемый непонятным искушением и, видимо, довольный тем, что смог всех растормошить, смог пробудить интерес к столь странной теме.

— А как с этим обстоит дело в странах восточного лагеря? ― задиристо выдал француз, по-собачьи, снизу вверх поглядывая на меня; ему вдруг тоже захотелось поучаствовать в разговоре.

— Здрасте, Шарли, приехали! В каких сладких грезах вы витали всё это время?.. ― ответил за меня Хэддл, причем совершенно издевательским тоном, но Шарли сиял, будто его щекотали. ― Хотите, я вам объясню?

Распаренный от сытного обеда, француз на миг оробел, в рот Хэддлу он смотрел с некоторой опаской.

— Время там меряют другим аршином. Растяжимость времени, жизнь в другом временном измерении ― вот где ответ на ваш вопрос, Шарли. Хотя для многих проблема встала ребром. Не успел глазом моргнуть, и, глядишь, за полярным кругом. Вы что же, книг не читаете?

— Валяй… Валяй… ― укоризненно качал головой хозяин дома. ― Благо есть перед кем повыступать.

— Прах нашего друга будет предан земле на брегах Невы, где, может быть, родились вы или бывали, мой приятель… ― Хэддл нес невесть что, он был как в ударе, но я один понимал до конца подтекст его рифмованного каламбура, он вплетал в свою речь знаменитые вирши из «Онегина». ― Его похоронят где-нибудь на излучине, с видом на печальные просторы его необъятной родины. И со всеми онёрами! ― для убедительности Хэддл даже мне подмигнул и, не дождавшись одобрительной реакции, продолжал объяснять: ― Потому что, господа, наш друг далеко пойдет! В этом можете на меня положиться!

Судя по немой реакции стола, впору было спросить себя, действительно ли всем известно, что где-то на свете существует такая река ― Нева. И что за «онёры» мне вдруг прочили?

Мутноватый юмор произвел некоторый эффект. По лицам забегали улыбки.

— Твой черед никогда не наступит… ― вздохнул К. ― Ах, Джон, какой же ты, ей богу…

— Лично я постараюсь никого не обременять этой проблемой. Домашние животные, и те умеют сгинуть на тот свет незаметно. Просто исчезают ― и всё. Однажды уходят, и ищи свищи… ― В кульминационный момент Хэддл вдруг удивлял своей неоригинальностью; развернувшись к соседской девушке, за которой почему-то следил всё это время, он обращался теперь к ней: ― Разве я не прав, Анриетта? У вас сколько собак живет на ферме?

— Три, ― обронила Анриетта.

— Вот видите… И что вы думаете обо всем этом?

Сверкнув на искусителя бездонными глазами, девушка порозовела.

— О том, что со мной будет? ― переспросила она.

Анриетта уронила взгляд в стол, щеки ее стали пунцовыми, а губы пролепетали:

— Не знаю… Я умру, где родилась. Меня… похоронят на местном кладбище.

Взгляды сидевших за столом устремились на Анриетту. Залившись краской по самую шею, девушка присовокупила:

— Я ведь никогда не смогу уехать отсюда… Или нет! Я лучше попрошу, чтобы мое тело сожгли. А пепел развеяли по всему миру, во всех местах, куда я хотела съездить, да не удалось, ― проговорила она таким тоном, словно хотела всем угодить.

Над столом повисло молчание.

— Кто же этим будет заниматься, бедная Анриетта? ― спросил Хэддл. ― Развеиванием и так далее? Ведь придется столько ездить? Повсюду?.. Представляю, куда бы вы мечтали поехать!

— Попрошу кого-нибудь… Можно написать завещание, ― ответила та, с испугом косясь на зачинщика дискуссии.

— Можно, конечно, и попросить, ― согласился Хэддл. ― Но у католиков кремация, кажется, не в традициях? В семье у вас все католики?

— Бабушка была католичкой. А мы… Наш местный кюре учился с папой в одном классе. Надо у него спросить.

— Джон, прошу тебя,.. ― вмешался хозяин. ― Ну, что ты, в самом деле? А ты, Анриетта, не обижайся! Он шутит… У него в крови сидит этот червь, он не может не донимать людей.

— Вы меня простите, если я что-то не так сказал, ― извинился Хэддл перед девушкой. ― Мы действительно пошутили. Вы не обижаетесь?

— Нет, не обижаюсь, ― с живостью заверила Анриетта. ― Я никогда не обижаюсь…

До Биаррица и побережья было меньше шестидесяти километров. Но катер и обещанная рыбалка откладывались со дня на день. К. предупредил нас с Джоном, что не сможет одолжить нам свой старенький «ягуар», который вообще редко выгонял из гаража, ни даже крохотный «остин-моррис» жены. Этого не позволяли условия страхового полиса, который недавно пришлось переоформить на обе машины. Получалось непонятно что.

Взять машину напрокат оказывалось тоже не так-то просто. Пришлось бы тащиться за тридевять земель. Не говоря о дороговизне подобных услуг в сельской глуши, где особенно не разгонишься с выбором. Хэддл клялся и божился, что возьмет все расходы на себя и продолжал упрямо обзванивать портовые службы, а потом и клубы рыболовов по всему району, в надежде, что удастся договориться об аренде катера на день или на полдня, выписывал телефоны по справочникам, опять что-то выяснял в портовых администрациях. Время шло. И я уже чувствовал, что нам предстоит остаться ни с чем.

Поздно вечером, как раз в день отказа дать нам машину, хозяин обнадежил нас новым предложением. Та самая пара, богема из аристократов, в родовое имение к которой собирались ехать ужинать, но всё откладывали, была готова удружить нам своим стареньким «ситроеном». Если бы не одно «но». Муж, художник, да еще и испанец, рвался с нами на рыбалку. Жаждал, видите ли, приключений. И нам не удавалось К. убедить, что мы как раз хотим поменьше приключений и сложностей, что рыбалка ― дело тонкое и серьезное, по-своему даже интеллектуальное… На следующий день пара обещала приехать к нашим хозяевам на обед. К. предлагал всё обсудить уже в присутствии пары…

Утром же всё опять пришлось перекраивать. Испанец, жаждавший морских приключений, позвонил, чтобы отменить визит ― ожидалась сорокаградусная жара. Ужин пришлось перенести на следующий день…

Как и в прошлое утро, около девяти весь дом собрался на кухне. Рассевшись по своим вчерашним местам, сонная братия передавала друг другу кофейник, чайник с заваркой, чайник с кипятком, масло на блюдце, диетический маргарин, поджаренные в тостере хлебцы, варенье, йогурты, сваренные всмятку яйца, для Рандольфа хозяйка приготовила яичницу с беконом, целую сковороду.

Все наблюдали в окно за Хэддлом. Забыв про завтрак и не взирая на уже припекавшее солнце, он во весь дух резался в бадминтон с соседской девушкой. Легкой прытью та не переставала бросаться за воланчиком, который то и дело отскакивал к окнам. Натренированная, как настоящая спортсменка, она опять и опять делала грациозную подачу. Хэддл, быстро вспотевший, искусно парировал удар, резал ответный.

Позавтракав раньше всех, К. помогал жене обхаживать гостей, приготовил новую порцию кофе, сходил наверх за сигаретами. Курить за столом было наконец разрешено. Подойдя к окну и наблюдая за играющими, он в шутку заметил:

— Ай да Хэддл… За что ни возьмется ― сразу чемпион… Придется его немножко предостеречь. Как бы девчонка не возомнила лишнего. Что потом делать? ― Прикурив сигарету, К. жадно затянулся и добавил: ― По радио опять обещают жуткую жару. Что, если после обеда всем табором на речку? Идея Хэддлова. Кто за ― прошу поднять руку.

Одобряя не столько программу, сколько располагающее к себе балагурство хозяина, гости молча проголосовали за.

— Тогда и обедать лучше пораньше. Не позднее часа. А то опять приедем в самое пекло.

Гости всё одобряли, опять переглядывались, опять сонно глазели в окно, не понимая, куда вдруг запропастились игроки в бадминтон, и через некоторое время все вместе уставились на входную дверь, где появился Хэддл с ракетками и с полной корзиной яблок.

— От соседей… Вам оброк передали, дармоеды! ― бросил Джон, борясь с одышкой; он попросил, чтобы ему налили стакан воды и, вытирая полотенцем мокрую физиономию, ткнул ракеткой во двор: ― Вчера корова отелилась… Бедное создание! Анриетта помогала отцу вытаскивать теленка. Но мать все-таки поранилась.

— Чья мать? Корова? ― удивился Шарли.

— Кто же еще… Каким-то инструментом, ― сказал Хэддл.

— На это надо взглянуть, ― встрепенулся хозяин. ― Если есть желающие составить мне компанию, сбор на улице через пять минут!

Желающих не нашлось. Народ смотрел на балагура с сонным безразличием.

— Да там сейчас одна Анриетта, ― сказал Хэддл, чему-то ухмыляясь. ― Родители уехали… По-моему, к соседям.

— Тогда вечером… когда будут доить, ― сказал К.

— Поразительно, какая бедность, ― вздохнул Хэддл, перебирая в водруженной на стол корзине румяные, пахучие яблоки.

— На ферме?.. Да это еще что! В прошлом году мы с Рандольфом под Нью-Йорком не такое видели, ― веселым тоном заверил хозяин.

— Что правда, то правда. Везде одно и то же… Я пригласил Анриетту на обед, ― сказал Хэддл.

— Правильно сделал… ― К. скользнул по лицу Хэддла вопросительным взглядом. ― Ты расстроен? Из-за коровы? Ну, милый друг… Коровы у нас каждый день телятся, на каждом дворе…

Перед полуднем столбик термометра показывал тридцать пять градусов в тени. Находиться на улице продолжительное время было невозможно, и хозяева предложили обедать на кухне, под старыми каменными сводами, жара здесь чувствовалась не так сильно.

Обед был накрыт легкий, на этот раз без мясного, состоявший из одних салатов, холодных дынь, сыра и охлажденного розового вина, день назад купленного в розлив. Вино все и расхваливали. Приятно было держать в руках ледяные, запотевшие бокалы. Несмотря на настойчивые рекомендации хозяина вином не увлекаться ― на жаре могло потом разморить, ― уже через четверть часа после начала застолья ему пришлось принести на стол третий полный графин вина.

Ехать купаться на машинах, париться на раскаленных сиденьях ― нелепость затеи казалась вдруг очевидной. К. стал уверять, что в машинах нет необходимости. С тыльной стороны дома к роще спускалась тенистая тропа. Через поле под солнцем оставалось одолеть всего несколько сот метров. Тропа к тому же сильно сокращала путь. К. был уверен, что прогулка может получиться вполне «оздоровительной», если не полениться надеть что-нибудь на головы ― панамы или соломенные шляпы. Несколько старых шляп валялись на чердаке, оставшиеся от прежних хозяев дома.

Предложение было принято, хотя и без энтузиазма. Джон и Матильда К. тут же внесли в единодушие разнобой. Им хотелось ехать на велосипедах. Хозяин пытался их отговорить. Стоявшие в подвале велосипеды давно не использовались. Их нужно было приводить в порядок. Накачать колеса нетрудно. Только вряд ли обошлось бы колесами. Но убедить одними увещеваниями К. уже не мог никого.

Чтобы не заставлять себя ждать, Хэддл отправился заниматься велосипедами. Прошло полчаса, все были в сборе, а он по-прежнему что-то перевинчивал, регулировал высоту седла, никак не мог подогнать тормозные колодки. В конце концов, было решено идти без него. Матильда присоединилась к мужу, и К., словно статный вождь во главе своего племени, повел шумную гурьбу к тыльному выходу со двора, откуда начинался спуск к роще…

Хэддл приехал только через два часа. Вместе с ним, оседлав второй велосипед, педали крутила Анриетта. На груди у девушки висел рюкзачок. Из него свисала крохотная покачивающаяся тыковка ― головка ее малыша со свалившейся набок голубой панамкой. Всей оравой мы ринулись знакомиться с ребенком.

Обступив Анриетту, с трудом превозмогавшую смущение, мы восторженно разглядывали некрасивого, пухлощекого Луи ― так звали карапуза, ― который васильковыми глазенками перебирал наши лица, все поочередно, каждому второму расплывался в ангельской улыбке, при этом судорожно взмахивая пухлыми и, несмотря на жару, прохладными ручонками.

Анриетта и Джон, с ними за компанию Матильда К., пошли искупаться. Луи попал на руки нашему хлебосолу. Придерживая карапуза за крохотные кулачки, К. раскачивал его на коленях, строил гримасы, на редкость комичные. Общительный малыш трепетал от счастливого возбуждения. Наблюдавшие за ними не могли сдержать улыбок.

— Смотри, Лу-лу, какой у меня друг! Какой он огромный и какой волосатый! ― Потомок русского адмирала повернул французского bébé личиком к распластавшемуся на полотенце Рандольфу ― разморенный не то от палящего солнца, не то от вина, американец недоуменно глазел на карапуза, ― а затем К. вознес малыша над головой, повернув личиком к реке, чтобы он мог разглядеть свою мать, правильным брассом одолевавшую сильное течение по направлению к нашему берегу. ― Ты видишь маму?.. Смотри, как она хорошо плавает. Как рыба в воде! А ты еще головастик…

К. ничуть не преувеличивал. Анриетта и вправду на редкость хорошо плавала ― кролем, брассом, любым стилем. На ферму к соседям годами наезжал родственник, объяснил К., троюродный дядька, который возил ее ребенком в один из биаррицских водных клубов; в итоге девочка даже начала участвовать в юношеских соревнованиях по плаванию, и жаль, что бросила… Все мы наблюдали за пловчихой и Хэддлом, затеявшим в воде игру с чужой детворой ― что-то наподобие русской игры в «нырки».

В нырянии Анриетта преуспевала не меньше, чем в плавании. Грациозно взмахивая стопами, будто настоящим рыбьим хвостом, она без всплесков исчезала под водой и всякий раз выныривала там, где ее никто не ждал. Детвора захлебывалась от восторга…

Рандольф так и не мог прийти в себя от жарищи. Когда Хэддл вернулся с матерью малыша на берег, коммерсант, задетый очередной колкостью в свой адрес, принялся что-то опять отстаивать. И тут же сцепившись с Хэддлом опять из-за книги, которой в данный момент он подпирал, распластавшись на полотенце, затылок, на этот раз они решили друг друга доконать.

Достойного отпора Хэддлу Рандольф дать не мог и только отгораживался от нападок невнятным бурчанием. Он просил оставить его в покое. Попахивало ссорой. Впрочем, никто из нас больше не обращал на них внимания. Кровь себе портил разве что К., будто был виноват, что знакомых его раздирает подобная неприязнь.

— Послушайте, оба… Сегодня вечером этим вашим шедевром я растоплю печку! ― пригрозил К.

— Еще печку осталось растопить… для полного счастья! ― огрызнулся Рандольф.

— Джон, ну, в чем дело? ― взмолился К.

— Я не могу ему объяснить, представь себе, что автомобильные покрышки не могут плавать. Тот, кто утверждает такие вещи, или фантазер, и таких лечить надо, или прохвост… запудривающий мозги не только Рандольфу, ― непримиримо ворчал Хэддл.

— Ну, и что?.. Что с того, что они плавают? ― безвольно арбитрствовал К.

— Покрышка не может плавать. В воде резина тонет! ― сказал Хэддл.

— Чушь собачья! С чего это она должна утонуть? ― стоял на своем Рандольф.

— У резины удельный вес выше, чем у воды, поэтому и тонет.

— Смотря у какой, ― упрямствовал разморенный американец.

— Ты хочешь сказать, что эта ласта, если я брошу ее в воду, поплывет по течению? ― Хэддл показал на пару синих ласт хозяина, которыми никто не мог воспользоваться из-за их исполинского размера, как минимум сорок пятого.

— Поплывет, ― ответил Рандольф.

— Хватит вам! Из-за ласты… ― мирно попросил К.

Тут К. поднялся, схватил с травы одну из ласт и, чтобы положить конец диспуту, прошагал к воде и швырнул ее в воду. Ласта исчезла под водой.

— Ну, вот… Нырять кто будет, зубоскалы? ― К. простосердечно улыбался.

Анриетта отсадила сына на полотенце.

— Я достану! Вы присмотрите за ним!

И она кинулась к воде. Зайдя левее по течению, где берег был чуть выше, чем на отрезке пляжа, ― ласту должно было снести, ― Анриетта выбрала подходящий бугорок, разбежалась и прыгнула, плавно взмахнув стопами. Все мы с некоторой неловкостью и любопытством смотрели на воду и ждали.

Прошло несколько секунд. Анриетта не выныривала.

— Ее долго нет, ― произнес К., недовольно насаживая на нос темные очки.

Мы продолжали смотреть на темную гладь реки, вдоль противоположного берега отсвечивающую яркой рябью, которую стремительным потоком уносило влево. Анриетты всё не было.

— Черт знает что! ― выругался хозяин и вскочил на ноги. ― Это ненормально!

Он стремительно направился к воде. Все мы тоже поднялись, проследовали за ним и молча следили за водой.

— Может быть, сплавать? ― изумленно произнес Хэддл.

— Нырять нельзя. Ты же видел, она прыгнула головой вперед! ― прикрикнул на него К. ― Вдруг там бревно?.. Там что угодно может быть… Посмотри, какое течение!

Своим взволнованным видом мы начали привлекать к себе внимание. К нам приблизился загорелый сухопарый старик в одних плавках.

— Вы чего ждете, молодые люди? Она же утонет! ― проговорил он.

Тут же подошла и его сухонькая жена в соломенной шляпе и в зеркальных очках, в которых мы видели двойное отражение своих онемелых физиономий с пузырями вместо глаз. За ней подошло еще несколько отдыхающих. С испуганным видом переговариваясь, все глазели в воду.

— Дай мне маску и ласту! ― приказал К. жене. ― Я попробую…

— Даже не думай!

По исступленному лицу Матильды было ясно, что она пойдет на всё, чтобы этого не допустить.

Джон взял из рук К. маску, надел ее, по пояс вошел в воду. Несколько раз глубоко вздохнув, он скрылся под водой. Все напряженно ждали. Через несколько секунд он вынырнул.

— Здесь глубоко! ― отдышавшись, крикнул он. ― Ничего не видно!

— Ты дно видишь?

— С трудом. Очень мутно… Я нырну еще.

К ужасу жены ― бледнея от страха, та не могла выдавить из себя ни звука ― в воду вошел и К. Он стал нырять вместе с Джоном. К ним присоединились и мы с толстяком Шарли. Пока мы втроем ныряли, будучи не в состоянии разглядеть в воде ничего, кроме желто-зеленой мути и едва доставая руками до илистого дна, Шарли зачем-то бороздил вплавь речку, от берега к берегу. А затем, выбравшись из воды, Джон стал носиться вдоль берега, где столпился весь пляж, на плохом французском языке что-то взбудораженно всем объяснял. И вдруг взгляды устремились назад, на раздавшийся плач ребенка.

Оставленный без присмотра Луи сидел на фиолетовом махровом полотенце, на самом солнцепеке, бил своими кулачками и издавал заливистый визг. В этот миг в выражении лиц и появилось нечто такое, что позволяло сделать вывод: произошло непоправимое…

Домой мы возвращались уже под вечер, разрозненной процессией, в полном безмолвии пересекая раскалившееся за день поле, от которого поднимался головокружительный, до тошноты перенасыщенный запах сухого сена и навоза, затем минуя рощу, в предвечерней красоте которой, в переливе птичьей трели, наполнявшей тенистое пространство, спасенное от солнцепека сенью тихо шелестевших осин и тополей, было что-то ошеломляющее и нестерпимое для слуха.

Железной поступью Хэддл вышагивал впереди всех. За ним плелись Шарли и Коко ― оба не переставали озираться назад, всю дорогу что-то сверяли позади. К. с женой плелся далеко в хвосте и уже не пытался догнать остальных.

Все казалось нереальным ― кое-как закончившийся у реки ажиотаж, вызванный прибытием на пляж родителей Анриетты. Старики выглядели полуживыми от страха. К месту происшествия их доставил наряд местной жандармерии: кто-то же должен был забрать домой Луи.

Карапуз уже не голосил. Но обманутый вниманием взрослых, словно малолетний дурачок улыбался всем подряд. На малыша старались не смотреть…

Еще менее реальными в этой атмосфере казались двое пожилых водолазов в черных лоснящихся гидрокостюмах и с аквалангами, которые на протяжении двух часов прочесывали дно, обмениваясь криками с напарниками, жандармами, которые сидели в надувной лодке, прошаривали дно баграми и не переставали поднимать на поверхность то рваную шину, то каркас стиральной машины, то искореженный ржавый мопед. Вид проржавевшей рухляди, отвратительно истекавшей гноевидным илом, отзывался в толпе зевак волной ропота. Таким же нереальным казалось и наше разрозненное шествие через рощу, воздух которой казался липким от переполнявшего его вечернего благоухания…

Когда стемнело, мы собрались на кухне. Несколько минут все молчали. Но обойтись без обсуждений было невозможно. Первым заговорил Хэддл. Разговор сразу стал накаляться.

— Зачем было молоть эту чепуху? ― упрекнул его хозяин. ― Ты хоть помнишь, что ты нес тогда за обедом?

— Ты хочешь сказать, что это я послал ее искупаться? ― отгородился Хэддл.

— Не понимаю… На что ты намекаешь? ― лицо К. вдруг необычно побагровело.

— Я не намекаю… Я прямо говорю тебе… Ведь ты надоумил ее пойти и прыгнуть в воду! ― вынес Хэддл холодный приговор.

— Это за гранью здравого смысла… За гранью всего! ― бормотал К. по-французски. ― Как ты смеешь меня обвинять?.. За то, что я ласту бросил?.. Да ведь это вы, а не я, сцепились… Со дня приезда! Ведь ты, а не я, морочил бедной девчонке голову! Не знаю, с какой целью… Чтобы вывести портрет французской провинциалочки?.. В очередном сочинении, за которое тебе отвалят премию?

— Успокойся, прошу тебя… Если каждый начнет молоть всякую чепуху… ― попыталась утихомирить мужа Матильда К.

— Ты не имеешь права устраивать эксперименты с живыми людьми! ― выкрикнул К. не своим голосом.

— Ты хочешь сказать, что я… что я виноват во всем? ― неуверенно переспросил Хэддл; по его лицу было ясно, что он потрясен услышанным до глубины души.

Около минуты все опять молчали. Происходило что-то бесповоротное. Рандольф, сидевший в конце стола, как всегда со своим фолиантом в руках, вдруг захлопнул книгу, вылез из плетеного кресла и, сложив массивные руки на груди, стал расхаживать вдоль холодной печки, мрачно бубня себе под нос:

— Stop it… Would you stop now!

На всех разом разобидевшись, хозяин вышел. Силуэт его мелькал за окном в свете фонаря. Несмотря на темноту, К. вдруг решил заняться переросшей ивой, которая корнями пробуравила основание стены под одной из тумб въездных ворот. Спилить дерево он грозился все эти дни.

После ухода К. на пару минут воцарилась тишина. Но затем Рандольф последовал примеру хозяина дома, тоже вдруг встал и вышел, еще сильнее шарахнув дверью. На стол упал кусок штукатурки, отвалившейся от основания люстры. Артистическая подруга коммерсанта, выразив вслух предположение, что он, наверное, пошел собирать чемодан, покорно проследовала за ним.

Угроза, хотя и немая, была приведена американской четой в исполнение. Не прошло и часа, как они вызвали такси, ехать собирались в Биарриц, чтобы сесть на ближайший рейс до Парижа. Все были уверены, что в последний момент они одумаются. Все, кроме К., который, махнув на всё рукой, продолжал возиться с уже поваленной ивой, впотьмах кромсал ее на части, разбрасывая ветки во все стороны. Веток наросла уже целая гора. Во дворе стояли умопомрачительные завывания бензопилы.

К. продолжал истязать дерево даже в тот момент, когда в ворота въехало такси. Вдоль дворовых стен вспыхнули гирлянды лампочек, услужливо придерживаемые дубами в своих лапах. Рандольф стал собственноручно сваливать вещи в багажник.

Ни с кем не попрощавшись, здоровяк коммерсант залез в такси. Его половина отделалась ломаной жестикуляцией, изображая сожаление, не то извиняясь за выходку мужа. Такси тронулось и скрылось за воротами… Мы с Джоном уехали в Париж утром…

Позвонив в Биарриц уже из дому, я узнал, что тело Анриетты было обнаружено на следующий день. Сильным течением его отнесло далеко от пляжа, почти за километр, поэтому водолазам и не удалось обнаружить его сразу.

Повесть Хэддла «Жизнь мракобеса», некогда распалившая во мне целый костер острых ощущений ― из-за того, что мне перепало в ней как прототипу одного из героев, ― была преамбулой к успеху, который ждал его уже не за горами и стал надвигаться на него с неуклюжестью, как он позднее жаловался, преуспевшего в жизни и не по годам раздобревшего дядюшки, вдруг прозревшего и вдруг распознавшего в толпе, среди сброда пронырливых проходимцев, бедного родственника, ― вот только где, спрашивается, ты был раньше?

«Пекло для маловеров» ― так назывался первый роман Хэддла ― был написан сразу после Биаррица, за считаные месяцы, и с ходу был пущен в оборот тем же предприимчивым издателем из Филадельфии, как только автор подправил в рукописи последнюю запятую. Посвященный банальной теме, воспоминаниям детства, с обычной для нее современной палитрой ― деспотичный папаша, беспробудный алкоголизм, душераздирающая природа вокруг, рыбалка, какая может лишь присниться, захолустная постиндустриальная Америка… ― этот опус был на голову выше всего написанного Хэддлом до сегодняшнего дня, но сам он считал его фальшивым, стилистически исковерканным. Редактор, editor, якобы умудрился перекромсать текст на свой манер, как это иногда практикуется в Америке. Джон не сумел этого вовремя проконтролировать.

Как бы то ни было, довольно неожиданно было констатировать, что с этого момента отношения Хэддла с литературным истеблишментом, и особенно с критиками, стали портиться уже по-настоящему. Довольно нелегко было бы найти этому однозначное объяснение. Скорее это было какое-то стечение обстоятельств, случайных и закономерных, которые сплелись в мертвый узел.

Выходки Хэддла в какой-то телепередаче. Подпорченные личные отношения кое с кем из критиков, задававших тон в той издательской среде, с которой он соприкасался. Обоюдная предвзятость. Как и перелом в конъюнктуре книжного рынка, связанный с глобализацией, уже наблюдавшийся повсеместно, но в Соединенных Штатах наметившийся раньше, чем в других странах, ― наступление новой эры в книгопечатании, которое становилось как никогда втянутым в товарооборот, с характерной для него погоней за новинкой, за артикулом и зачастую в ущерб всему, даже здравому смыслу…

Этого мнения придерживался сам Хэддл. Анна держала меня в курсе событий, присылала мне коротенькие письма с вырезками публикаций ― тех, где мужу особенно старательно перемывали косточки. Особенно злорадными, горячечными выглядели стычки с Грэхемом Стэмпом[5], известным литературоведом, который прежде Хэддла превозносил, а теперь поносил на чем свет стоит. Г. Стэмп обзывал его «распоясавшимся сумасбродом», «мелочным бездарем», обвинял в отступничестве, в том, что он «заелся хвалой» и предал собственный талант, променяв свой врожденный дар «видеть вещи такими, какие они есть», на «близорукость профессионального порнографа», давно уже не способного вдохновляться ничем иным, кроме как «скопофилией», поскольку даже низменные свои прихоти удовлетворять больше был не в состоянии. Так прямо и писалось.

Дело дошло до выяснения отношений на кулаках. Инцидент многих позабавил, в некоторых масс-медиа его буквально обсасывали. Хэддл уверял меня позднее, что сцена, действительно имевшая место во время случайной встречи со Стэмпом в ресторане, сильно раздута. Хотя и не отрицал, что, сцепившись со Стэмпом врукопашную, они проломили тушами соседний стол и свалили на пол сидевшую за ним пару…

Упрямство, с которым Хэддл лез в полемику, причем в самую гущу, подчас ужасало своей опрометчивостью, да и необузданностью. Наиболее пылкие из его выходок свидетельствовали о том, что он теряет чувство меры. Не ровен час, и его занесет как следует, говорил я себе, и тогда пиши пропало.

«Травля», как жаловалась Анна, продолжалась месяцами. Башню из слоновой кости, в которой Хэддлу пришлось забаррикадироваться, кто-нибудь регулярно да подвергал осаде. И поскольку единственным оружием Хэддла, оказавшегося на осадном положении в течение целого периода, были все-таки не кулаки, а слова и эмоции, ими он и поливал свысока, выплескивая их на головы обидчиков как кипящую смолу. Вдохновляясь чужим примером, Хэддл даже стал упразднять в своих текстах знаки препинания, чтобы лишний раз поиграть на нервах тех, кому хотелось поучить его «правописанию». Примером вряд ли послужил Джойс, как многим казалось. Хэддл относился к нему немного как Д. Г. Лоуренс[6], обвинял Джойса в графомании, в которой настоящие писатели вообще увязают редко, чаще журналисты, решившие, что пора попробовать свои силы на литературном поприще…

Все это, конечно, спорно. Но и упрекать Хэддла в необузданности, а тем более в подражании, Джойсу или еще кому-то, было полнейшей несправедливостью. Это всё равно что разводить правду кипяченой водой, чтобы легче усваивалась. Ведь Хэддл давно уже отстаивал не столько свои взгляды, сколько честь свою. Последней его заботой было то, что могли о нем говорить и думать злопыхатели.

«Задам-ка вам загадку самый бестолковый народ на земле врожденная бестолочь ces avortons[7] как говаривал Ф. Селин ces épiciers[8] как говаривал Флобер кто эти смердящие жрецы плутоновой науки не способные понять что от них разит смрадом разложения но по-прежнему наготове только свистни броситься потрошить любую падаль потому что всякая бездарность возводящая в культ толпу и молящаяся на пластмассовых божков массовой культуры это религия конца света таков закон жизни дай им волю эти жрецы разнесут в пух и прах не только всю мировую литературу Толстого Чехова того же Джойса и прочая но и перережут на жертвеннике друг друга кто это конечно критики ах черт бы их всех побрал как мало места как стало душно нормальному человеку…»

Джона упрекали в болезненном преклонении перед «полинявшей эстетикой прошлого века», в том, что он завяз в трясине псевдонаучной, отжившей свой век философии Уолта Уитмена и всей прихлестывающей за ним, непричесанной братии трансценденталистов, рядившихся в натуралистов. С их утопическими призывами к «трансцендентному слиянию с природой-матушкой». С их отказом платить налоги государству-кровососу, которым правят выскочки и бездари. С их истошными проклятиями в адрес материализма, который никогда не сможет-де подменить собой базовые нужды человека разумного. С их призывами ― столь же обоснованными, как и безответственными, ― к воплощению себя в self-reliance. Довольствуйся, мол, тем, что есть! Будь самодостаточен. Ведь у тебя есть больше, чем тебе может присниться!..

Нападки на Хэддла едва не обернулись обвинениями в намерении создать новую «загородную» секту. Основаниями для них послужил тот факт, что Хэддл поселился как раз близ Конкорда (в унаследованном от бабушки доме), где некогда жил сам основатель всей этой «идеологической пирамиды», Генри-Дэвид Торроу, а еще больше то обстоятельство, ставшее общеизвестным, что он принимал у себя знаменитостей (редко из писательской среды), разделявших его радикализм или просто сочувствовавших его донкихотству.

«Наивность, спрос с которой невелик, когда мы имеем дело с невежеством, никого не освобождает от ответственности. А тем более человека, претендующего на роль цицеронствующего трибуна, ― поносил Хэддла Грэхем Стэмп в очередной заметке. ― Но подобными иллюзиями тешит себя любой писака средней руки, лишенный чувства меры от рождения, как иные лишены зрения или дара речи. Если кто-то и смотрит Д. Хэддлу в рот, то, скорее, от изумления перед его распоясанностью, чем с искренним интересом к его бредовым прокламациям. Есть ли смысл говорить о прожженных истинах, таких, как провиденциальная роль письменной культуры, испокон отводимая ей самой западной цивилизацией? Для забывчивых напоминаю: вся уникальность литературы заключается не в том, что, привлекая ее в посредницы, легче отстаивать те или иные идеи. А в том, что она способна спасать человека от разрушительных последствий этих идей. Посредством внушения человеку ― через образное отображение ― значимости всего того, чем он живет, чем дышит изо дня в день, не имея на идеи ни минуты свободного времени. Иначе говоря, роль печатного станка ― в гуманизации хомо сапиенс. Разглагольствовать же о смысле жизни, как известно, расплывчатом, можно до умопомрачения. Ясности от этого не прибавится…»

В той же статье Г. Стэмп сетовал на идеи Торроу, сами по себе чистые, как горный ручей, но представлявшие собой идеальную якобы почву для всевозможных аберраций, чем это и оборачивалось каждый раз, как только ими увлекались какие-нибудь очередные «правдоискатели» (ссылка делалась на 70-е годы). Их целью ― провозглашаемой ― всегда являлось усовершенствование общественных нравов. А на деле ― разрушение нравов как таковых, полнейшее безначалие. Разрушение, провозглашаемое во имя самой «исходной пустоты и абсолютного ноля». И всё это делалось, разумеется, в отместку за свою отверженность, за врожденную неприспособленность, за унаследованное от предшественников убожество. Как бы то ни было, сегодня лишь слепые могут-де закрывать глаза на очевидные вещи:

«Современное экологическое движение, ― добивал Хэддла Стэмп в конце своей заметки, ― если уж кому-то чудится, что сырой морковкой, выращенной без использования селитры, можно поправить свое здоровье, нуждается в более грамотных последователях…»

Все это мне приходится излагать с дотошностью, чтобы стало понятно, какой удар, при всей моей спонтанной солидарности с Хэддлом, ждал меня в одной из глав упомянутой книги, где описывались события, свидетелем, да и непосредственным участником которых я однажды оказался.

Хэддл описывал нашу совместную поездку под Биарриц, во время которой произошел несчастный случай с соседской девушкой. Излагалось всё донельзя обстоятельно. Но к моему превеликому удивлению, он подвергал случившееся совершенно неожиданному толкованию. Он беспардонно интерпретировал. Его версия содержала невероятные отклонения от правды и уж как минимум расходилась с тем, что случилось на самом дело, что осталось выгравировано в моей памяти навеки.

Загородный дом под Биаррицом, в котором мы гостили, зажиточный, хотя и богемный, в россказнях Хэддла был похож на замок, в лучах заката «розовевший, как бредовая мечта задубелого мещанина, воплощавшего в себе всю тошнотворную меркантильность миддл-класса». Непролазные кустарниковые заросли за домом, откуда начинался спуск к болотистой низине и к роще, превратились у Хэддла в «райские кущи». Воздух усадьбы по ночам был насыщен «благоуханием лайма». А владелец этой земли обетованной, хлебосольный простоволосый добряк К., оказался причисленным, для убедительности, к потомкам прославленного древнерусского рода, благодаря которому, благодаря неутомимому служению этого рода отечеству и престолу, «ход русской истории принял однажды неожиданное направление…» И, наконец, сама несчастная ― соседская девушка Анриетта ― Хэддлом была выведена в роли бледнолицей «красавицы из народа». Он даже не потрудился изменить имени.

«Темные шелковистые космы, молочно-бледный лик, этак по-варварски, мило вздернутый носик, жемчужно светлые глаза, ослеплявшие своей дикой, бездонной пустотой ― наша сельская подруга носила шерстяные чулочки, поверх каучуковые сапоги с белой каемкой, которые придавали ее стройному стану что-то пренебрежительно-домашнее, распущенное и доступное. Несмотря на свою застенчивость, она, конечно же, не собиралась всю жизнь расхаживать в доярках. В этой сфере общественных нравов мало что изменилось со времен царя Гороха. Таких, как Анриетта, рано или поздно прибирает к рукам самый зажиточный, самый оборотистый фермер. Если до него не наломает дров какой-нибудь проезжий повеса, раньше других распознавший невостребованную красоту…»

Разглагольствования о прелестях незатейливой сельской красоты, о сомнительных планах сельской девушки на будущее и т. д. ― всё это звучало кощунственно, да и не соответствовало действительности.

«Были ли мы, заезжие американцы, повесами? Да кто нас теперь рассудит?.. На руках нас никто здесь не носил. Инопланетяне ― вот за кого нас принимали, приземлившиеся здесь по ошибке. Что же касалось Анриетты, мир, из которого мы свалились ей на голову, мало ее интересовал. Подумаешь! Еще год-другой и на вашу далекую планету будут устраивать организованные полеты… Но она не переставала на нас засматриваться. Тем особым взглядом, какой бывает лишь у потомственной фермерши, любующейся на чужих телят, здоровых и породистых, один вид которых радует сердце и облагораживает душу. Скотоводство сидит у таких в крови…»

А вот некоторые детали списанного с меня портрета:

«Мечтательный, непрактичный, но наделенный завидным для пишущего субъекта воображением, подобно поголовному большинству своих соотечественников, мой друг не отличался спортивностью, но разгуливал в двухсотдолларовых кроссовках, в полотняных шортах, доходивших, как положено, до колен, и у того, кто хоть раз удосужился понаблюдать за ним со стороны, создавалось впечатление, что он по ошибке напялил их задом наперед… Кому могло прийти в голову, что за подобными несовершенствами прячется чистейшая душа, чудо, а не человек! Он был одним из тех обескураживающих добряков, которые давно утратили обратную связь с себе подобными и которыми святая Русь кишит испокон веков… Но даже и здесь у них есть серьезное оправдание: жизнь этих людей столь же необустроена, как не обустроена их родина, вместе со всей ее безрадостной историей, которая напоминает то горный обвал, то медленный оползень…»

Все шло, однако, к главному, к Анриетте. Гибель несчастной девушки была набросана в вопиющих красках. Согласно версии Хэддла, она погибла будто бы «от отчаяния». От отчаяния перед безысходностью своего беспросветного сельского прозябания.

«Мой друг-эмигрант, одной из типичных и иногда удручающих черт характера которого была манера ставить под сомнение всё на свете, отказывался поверить, что Анриетта может проплыть под водой пятьдесят ярдов. Он принялся запугивать бедняжку тем, что зашвырнет в воду свой водонепроницаемый «ролекс»… Конечно, contrefaçon. Подделка, отштампованная в Азии!.. А остальным он предлагал заключить следующее пари: он-таки бросает свои часы в воду; если пловчиха достает их, он дарит ей часы; если ей не удастся их найти, утерянные часы должны быть в складчину возмещены ему. Пари, хотя и несуразное, выглядело честным…

Наивное, на всё готовое создание, Анриетта уперла в него свои фарфоровые глаза с кукольными ресницами и, подобно преданной хозяину суке, не успевшей нарезвиться с мячиком, ждала, что он зашвырнет свою безделушку подальше в воду.

Шутки ради все ударили по рукам. Этот пошляк отстегнул часы с запястья, хрустя коленями, поднялся с травы, прошел к воде и зашвырнул свою фальшивку в реку. Анриетта разбежалась и со всего маху прыгнула в стремнину. Мы ждали…

Она не вынырнула ни через пять секунд, ни через десять. Прошла минута. Ее всё не было. Мы вошли в воду, стояли по колено в теплой тине, от которой было мучительно щекотно, остолбенело глазели в черную гладь реки, уплывающую из-под ног, и никто не обращал внимания на отпрыска несчастной, который был оставлен барахтаться на полотенце и надрывал горло. Ребенок, выронивший изо рта соску, вопил как резаный…»

Меня душило чувство горечи. И вовсе не оттого, что кто-то обесславил всю эту историю и заодно всех тех, кто оказался причастен к случившемуся, хотя и очевидно, что искаженно толкуемое событие, представляющееся нам значительным, лишает нас части собственного прошлого. Мне было не по себе оттого, что близкий человек способен на подобную разнузданность в своих оценках, что он не испытывает ни малейшей скованности, говоря о покойной девушке, в нелепой гибели которой были повинны все мы ― я так считал, ― праздные губошлепы, прожигавшие жизни по мировым столицам.

Но и это было не все. Самое невероятное, самое беспощадное Хэддл припас на конец. И даже если меня гложет сомнение, нужно ли повторять, нужно ли цитировать то, что кажется заведомо ложным, даже если я спрашиваю себя, не сама ли слабость перед искушением, от которой ноги у нас прямо-таки подкашиваются, и наделяет его, искушение, той вечной как мир и несокрушимой силой, я всё же считаю себя вынужденным продолжать мое изложение. Правда, пусть самая голая, посрамленная, здесь дороже.

«Угрызения совести?.. были ли они у нас вообще? О, Господи! Смотря, что под этим понимать… Всем нам было, конечно, страшно, невыносимо… За это ручаюсь!.. От одной мысли, что своим легкомыслием, своей преступной беспечностью мы могли спровоцировать эту драму, тошнотворная горечь скручивала мне нутро. В душе у меня всё было стянуто в мертвый узел… В ее годы, с ее внешностью… Бедная, несчастная Анриетта!..

Но больше всех изводил себя наш русский. Нервы как всегда на взводе, гробовое молчание, прыгающая бровь, подрагивающий край рта… Стоило мне поймать его взгляд, как мороз продирал меня по коже. А что, если он сорвется, что, если он выкинет какой-нибудь номер? ― спрашивал я себя. Дабы поставить точку, как он любил это делать… Уверен, что каким-нибудь трагическим эксцессом на этот раз всё бы и закончилось, если бы я открыл ему правду… Он бы захлебнулся ею. Он бы никогда мне этого не простил… А дело было в том, что, прежде чем сгинуть, Анриетта успела пройти через мои руки…

В первый раз это произошло утром, когда я зашел на ферму за обещанным мне петухом. Шарли, наш дородный стряпчий, решил ублажить нас еще одним коронным блюдом: обещал приготовить петуха в винном соусе. Во дворе не было ни души. Проходя мимо телятника, я услышал тихое бряцание и заглянул вовнутрь.

Я застал Анриетту одну. В окружении скотины, одна в этом парном смраде и тишине, она сидела в полутьме на табуретке под боком у монументальных размеров пятнистой телки нормандской черно-белой породы и возилась с электродоилкой, пристраивала всасывающие стаканы к розовым соскам. Она казалась мне живьем, как есть, сошедшей с фламандского полотна.

Я поздоровался. От неожиданности Анриетта вскрикнула, ослепила меня своими прозрачными глазами.

— Господи… как же вы меня напугали! ― лепетали ее губы.

— Родителей нет?

— Уехали… На весь день.

Распущенные космы, резиновые сапоги на босу ногу, высоко подвернутая юбка, сверкающие из-под нее голые колени, а между ними молочный бидон ― движением быстрых пальцев она орудовала с выменем коровы, и я не мог оторвать от нее глаз.

В следующий миг я приблизился. Анриетта вскинула на меня испуганный бездонный взгляд, но продолжала заниматься своим делом.

— Вы просто эксперт! Удивительно… ― сказал я. ― Соски всегда такие большие?

— Да, почти всегда, ― пролепетала она.

И тут, поражаясь сам себе, я спросил ее по-французски, по-английски я вряд ли смог бы произнести это вслух:

— И что за ощущение?.. когда их трогаешь?

— Обычное…

Она скользнула по мне мутным взглядом и больше не отрывала глаз от земли.

Почти машинально рука моя прикоснулась к ее локонам, тылом ладони я скользнул по ее щеке, а затем проделал невероятную вещь. Взял ее руку и, расстегнув ширинку, запустил ее кулак к себе в брюки…

Я едва держался на ногах. Через минуту она выудила ладошку, отставила бидон в сторону и поднялась во весь рост. Обдавая терпким запахом волос, сена и парного молока, по-прежнему не видя меня, но ослепляя бесцветными глазами, она прошла к длинному столу, подобие столярного верстака, стоявшему под тусклым, увитом паутиной окошком, повернулась спиной, задрала юбку, быстрым жестом сорвала с молочно-бледных ягодиц что-то белое и ждала… Ждала моего приближения…»

Абстрагируясь от произошедшего под Биаррицем, я бы не стал оспаривать сам угол зрения Хэддла. Пестро расписанная им картина вряд ли была в чем-то под корень недопустимой и уж тем более не была уродливой ― он был мастером в выписывании образов искусными, мелкими, недоведенными до конца штрихами. А если учесть, что самая пагубная цензура зарождается всегда в нас самих, обычно принимаемая нами как меньшее зло, но в действительности продиктованная страхом, малодушием или расчетливостью ― редко кому хочется ходить нераскаявшимся, да еще и со свербящей мыслью, что упущена единственная возможность отмыться от грязи… ― так вот, если окончательно откреститься от автоцензуры, то откровенность Хэддла можно было бы, наверное, приветствовать. Как и само присутствие духа в нем. После того, что произошло, присутствия духа проще было лишиться, проще было бы отмалчиваться. И никто бы никогда не понял, что у тебя на душе ― скорбь, вина или всё тот же страх. Приветствовать можно было саму его потребность сказать во всеуслышание правду о себе. Быть художником до конца? Иногда это требует нечеловеческих усилий. Не у всех хватает на это силенок.

И тем не менее прочитанное жгло мне глаза. Мой диапазон терпимости не мог вместить мои эмоции, отведенные для них рамки расползались по швам. А что, если здесь нет никакой отсебятины? ― вкрадывался в меня диковатый, коварный вопрос. ― Что, если написанное правда? Полуправда?.. Ведь многое совпадало. Не совпадал угол зрения… Кем же был в таком случае Джон Хэддл?

«Бедняжка завела пагубную привычку заявляться ко мне по утрам озябшей, пока народ в доме еще дрых… Какое всё же счастье, твердил я себе, что у меня хватило ума напроситься во флигель с отдельным входом… Не сходя с порога, она подтягивала юбку, всё выше и выше, оголяла молочно-бледные бедра и обреченно, полушепотом спрашивала:

— Вы меня хотите?

— Нет, Анриетта. Опять ты за свое!.. Но кто может устоять перед тобой? Ты можешь вить из мужчин веревки, знаешь ли ты об этом?.. Ну-ка, иди сюда…

С того дня, как я сказал ей, что предпочитаю женщин помоложе ― зрелым, замужним, которые, несмотря на свою опытность, часто попахивают прелыми цветами, как английские вазы, pot-pourri, наполненные сушеными лепестками, она пользовалась розовым маслом, флакончик которого я ей купил в местном магазине. Нежный ванильно-магнолиевый флер на редкость субтильно сочетался с прелостью ее юного, здорового тела, в которое въелся запах парного молока, свежескошенной нивы и греха…»

Я перечитывал эти строки не один раз. С мучительным чувством, буквально распиравшим меня изнутри, я сознавал, что мы с Хэддлом не просто друзья по несчастью, родившиеся в разных странах и выросшие в разных системах ценностей, что мы не просто рабы, надрывающие хребты над сооружением умопомрачительной башни, которым пообещали, что если они поднатужатся и возведут ее по самые хляби небесные, то им даруют избавление от обрушившегося на их головы проклятия ― проклятия, назначенного им за отказ от предначертанного, за отступничество от вековых устоев рода своего и за саму принадлежность к роду Хамову. Мы с Джоном жили в разных мирах. И между этими мирами пролегала бездонная пропасть.

Я от души ему сочувствовал, потому что понимал, что он совершил фатальный просчет и что это циничное злоупотребление своим жизненным опытом, прошлым, да и положением, ему рано или поздно влетит в копейку. Да еще в какую! Всё это была чистой воды мефистофельщиной. За слепотой Хэддла стояло что-то беспросветное, первородное…

Наши отношения с Пенни приходили в упадок медленно, но неуклонно. И это становилось всё более мучительным для нас обоих. Некоторая новизна вселялась в наш быт после ее поездок в Вашингтон к сыну и родителям, но даже это не длилось долго. Стоило Пенни провести на площади Иордана пару недель, как ее начинала снедать всё та же черная меланхолия с сопутствующими этому недугу пересудами на больные темы ― о муже, об осиротевшем малыше, об их общих с мужем знакомых и неприятностях, которые продолжали преследовать ее по пятам, хотя на словах с прошлым и было покончено раз и навсегда.

Новой излюбленной темой Пенни стали рассуждения о смысле жизни, точнее о его отсутствии. И сколь бы эти разговоры ни казались мне удручающими и, в конце концов, бессмысленными, это не мешало мне заражаться от нее депрессивным сплином, словно сезонным вирусом, против которого мой организм не мог выработать защиты.

«Синдром отсутствия» ― так я называл один из необычных недугов Пенни ― заводил меня иногда в полнейший тупик. Недуг проявлял себя неожиданно. Ни с того ни с сего, но как правило в послеобеденное время, часам к пяти, Пенни погружалась в бездеятельное состояние хандры, на всё реагировала однозначным «не хочу и не могу». И не было силы на всём белом свете, которая могла бы вырвать ее из состояния ступора, заставить ее чем-нибудь заняться. Силясь отвлечь ее, развеять в ней наплыв мрачных мыслей или просто нарушить замкнутый круг внутренних ощущений, я предлагал ей то одно, то другое. Но ничто не помогало.

«Пенни а Пенни, ты не хочешь пойти погулять в парк?.. Смотри, выглянуло солнце, только что был дождь, и там, наверное, всё благоухает. Пахнет почками, дождевыми червями…»

«Какая гадость!»

«Ты хочешь полежать на диване, отдохнуть?»

«Не хочу».

«Ты хочешь встать с дивана?»

«Не хочу».

«Лежать ты не хочешь. Встать тоже… Знаешь, я на всё согласен. Предложи что-нибудь сама!»

«Да я ничего не хочу! Даже хотеть не хочу! Как ты не понимаешь?..»

У меня опускались руки. Я ждал окончания приступа, ждал лучших времен. Так проходила неделя за неделей. До очередного отъезда Пенни в Соединенные Штаты…

То вдруг без ума от поездок за грибами, хотя не могла отличить опенка от бледной поганки, то вдруг, жертва своей впечатлительности, от одного чтения дневников Николая II способная люто возненавидеть пасмурную погоду, вчера восхваляемую, а еще через день, тоже вдруг заражаясь от меня дурной привычкой травить себя по утрам черным кофе без сахара, всерьез начинавшая восхвалять эту наркотическую горечь, да еще и называя ее на редкость «дивной» и даже уверяя, что «жизнь ― прекраснейшая из загадок». В Пенни всё менялось с утра до вечера. Жизнь ее была сплошной лихорадочной переменой ― одежды, привычек, мыслей, настроений…

Болезненное самообезличивание Пенни вызывало во мне то отталкивание, то негодование, но иногда на меня находил какой-то страх. Полное самоотречение человека неизбежно требует взаимности в том или ином проявлении ― это факт. А если нет возможности ответить аналогичным самоотречением, необходимо по меньшей мере взять на себя более весомую долю ответственности за близкого, чтобы не дать ему растранжирить себя, будь то от чрезмерной доброты, будь то по слепоте душевной. Таков был мой подход. И я постоянно стремился к тому, чтобы принять в жизни Пенни деятельное участие. Но чувство сопричастности заводило в тупик, только и всего, поскольку Пенни никого не подпускала к себе близко. В чрезмерно участливом отношении к себе она чувствовала какую-то угрозу. Не своей независимости ― этим она не дорожила, ― а жизни другого, поскольку понимала, что сама она представляет собой пропасть, выбраться из которой не каждому под силу…

Однажды у меня произошло объяснение насчет Пенни с Джоном. Едва ли разговор был долгожданным, но когда он состоялся, я осознал, что давно ждал какой-нибудь развязки… Дело было вечером, Хэддл позвонил мне, чтобы попросить об очередной почтовой услуге, и к телефону подлетела Пенни, что было вполне естественно, она давно жила здесь на полных правах. Почему этого ни разу не случилось до сих пор, хотя Хэддл звонил мне регулярно, почему он ни разу не нарвался на Пенни? ― этот вопрос я задал себе уже позднее…

Пенни позвала меня к телефону, и, когда я взял трубку, Хэддл с ходу принялся иронизировать. Заговаривал мне зубы. Об этом нетрудно было догадаться по тону. Стечение обстоятельств. Безбрежное море совпадений… Неожиданностей ― хоть отбавляй. Но этого следовало ожидать.

— На этот раз ты-таки влип… Удивительно, но нам всегда приходится накрывать друг друга с поличным. Иначе мужества не хватает на нормальные человеческие объяснения, ― вяло сформулировал Хэддл.

— Это по поводу Пенни, что ли?.. Так она давно здесь живет, ― выдал я с невозмутимостью, стоившей мне большого усилия. ― Надо же, новость! Для тебя, Джон?.. Я даже в курсе, что ты по полу катался от хохота, когда тебе доложили… Заложили бедняжку. Ай-яй-яй…

— Что-то не припомню… Хотя да. Да-да, и еще как! ― признался он. ― Ты, дружище, встань на мое место. Ведь даже если всё это можно было предвидеть, просчитать, хм…

— Что именно, Джон?

— Вот обижаться не стоит, ей богу,.. ― простонал он. ― Я рад, что вы нашли общий язык. Хотя представляю, как туговато тебе приходится. Не прав, скажешь?.. Пенни, она как ваза. Не упаси бог грохнуть ее об пол.

Казалось нелепым продолжать в том же духе. Это означало потакать лицемерию. Юмор был скользкий, сомнительный. Вот я и молчал в ответ, чтобы не лицемерить сам с собой.

— Помню, думал, как все-таки странно, что женщине… любой нормальной женщине, уж поверь мне… нужнее не мужчина, а кров над головой. Как в Генезисе![9] Остальное отсюда само собой вытекает. Все мы заменяемые. Стоит это понять, и всё становится ясно. Про жизнь и вообще… Я насчет Пенни… Ты слышишь меня?.. ― Тут вдруг сообразив, что в куда большем выигрыше он окажется, если покончит с недомолвками, Хэддл решил быть более конкретным, но объяснения получались не менее двусмысленными: ― Иногда меня гложет чувство, что тебе моя жизнь удается лучше, чем мне самому. Ну, сам посуди… Я в Париже не продержался. А у тебя всё более-менее. С Пенни у меня ничего путного не вышло, а у тебя… Да нет, я серьезно!

— Что мне осталось, так это оформить бумаги на усыновление,.. ― влепил я, ― чтобы стать отцом твоего ребенка.

Последовала заминка. Затем, как бы прислушиваясь к моей сдержанности, Хэддл присовокупил, но пропащим тоном:

— Что ж, раз ты в курсе, не будем кружить вокруг да около. Так проще… Извини, если я дал маху. Ну, рассказывай… Как она там? Что нового? Что за ребенок?

Он наглел буквально на глазах. Я чувствовал себя растерянным. Особой обиды, ущемления себя в правах я по-прежнему не испытывал. Неприятной была сама ситуация.

— С тех пор как вы виделись, две недели назад, в ее жизни вряд ли что-то изменилось, ― сказал я с настойчивостью.

Я имел в виду недавнюю поездку Пенни к родителям, во время которой она виделась с Хэддлом. Всё это давно происходило въявную и при этом у меня за спиной, ― и встречи и общение с малышом… ― и даже вошло в привычку, хотя позднее, тоже в силу привычки, Пенни выкладывала мне всё начистоту. Если верить ее рассказам, в этот раз Хэддл приезжал в Вашингтон исключительно ради своего чада. Скучал, хотел взглянуть на малыша, признавался, что ему становится тяжело (прозрел наконец!) жить в обмане и путанице…

— Опять ты хочешь поймать меня на слове? Нет, с Пенни мы как раз разминулись, ― заверил Хэддл. ― С ней Энни встречалась. А я ходил к мальчику. И к дедушке с бабушкой на поклон. Да-да!.. Редчайшая парочка, чтоб ты имел в виду… Послушай, раз уж тайное стало явным, ты не мог бы мне помочь кое в чем?.. Давно хочется разобраться, чего ради она опять мутит воду? С вывозом ребенка во Францию. Пенни я имею в виду… Не Грош ли, этот авангардист, что-то затеял? Что мне делать? Садиться в самолет и ехать выяснять с ним отношения? Неизвестно, чем это закончится. Ты встречался с ним? На кого он похож? Нормальный или так ― был уже на лечении… там, у себя… от инакомыслия?

— Такой же, как ты и я, ― ответил я, понимая, что нет причин наговаривать на бывшего мужа и соотечественника, и без того втоптанного в грязь. ― Я не поддерживаю с ним отношений.

— Вообще всё это так сложно, даже описать тебе не могу, ― жаловался Хэддл. ― Ведь их не поймешь сегодня. Наймут киллера ― и поминай как звали… Мальчик вдвойне сиротой будет.

— Не стоит утрировать… Ехать тоже, наверное, не стоит, ― сказал я.

В этот миг в комнату влетела Пенни. А впрочем, у меня было чувство, что всё это время она караулила под дверью.

— Обещать ничего не могу. Мне кажется, что ситуация гораздо проще. Перекапывая архивы, ты ничего нового не выяснишь. Но я попробую выяснить… попробую, ― пообещал я тоном законченного интригана.

Хэддл передал «всем» привет, и мы распрощались.

— Ситуация ― это я, ― оскорбленно молвила Пенни, как только я отдалился от проклятого телефона. ― Ему хочется разузнать, кто такой Грош?.. Надо же, конспирация. Можно подумать!

— В общем, да, ― не стал я изворачиваться. ― Ты права, он волнуется. Тебя это удивляет?.. Я не знал, что Грош опять сужает круги вокруг тебя…

Затем я всё же попробовал вывести Пенни на откровенный разговор, но она обиделась больше прежнего. На деле же я не знал не только того, что она возобновила общение с бывшим мужем, решив утрясти свое семейное положение на свой манер, но и много другого…

Хотя Хэддл и жаловался на свою неосведомленность, кое в чем он прозрел гораздо раньше меня. Так ему казалось… Однажды, в одной из его небольших новелл, которые Пении читала мне кусочками вслух, в оригинале, прозвучали следующие нотки, озадачившие меня не меньше Пенниных «наплывов»:

«Утомленная излиянием чувств и распирающими ее страстями, давно потерявшая сок мамаша, отлученная от своего чада ради ее же блага ― в душе она была несгибаемой железной леди и настоящей амазонкой… из тех, что отбивают по тротуару галоп килограммовыми гуд-йеровскими туфлями, рядятся в двуполые костюмы, и, несмотря на гормональный дисбаланс (непосвященные принимают это за проявление характера), предрасположены к растворению в идее и к нивелированию собственного «я». Ведь оставаться с этим «я» наедине просто невыносимо.

На него, сорокалетнего недоросля, она и перенесла всю свою фрустрацию обездоленной мамаши и всецело верховодила его жизнью, хотя едва ли отдавала себе в этом отчет… Но он и не ждал от жизни других подарков. Свято уверовав в то, что наилучшей формой укрощения страстей, сжигающих творческую личность, с ее безысходностью, с ее первобытным эгоизмом, каковой он приписывал себе от переизбытка, опять же, самолюбия, ― наилучшей формой укрощения своей самости является отсутствие выбора, постная, укрепляющая дух диета. Лишь удовлетворяя этим императивам, он якобы и был способен жить в полную силу. А посему и старался не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня… Он дышал полной грудью. Пытался ощущать аромат мироздания всеми фибрами своей души, каждой клеткой, каждым нервом. Дабы не упустить от жизни ни единой драгоценнейшей крохи…

Несчастный увалень!.. На деле он был не более чем тенью, человеком-отпечатком, случайной проекцией чужой жизни на свою собственную. Как заколдованный, он жил в мире химер, порожденных чужим воображением, и принимал эти химеры за свои собственные. Таким утопистам, как он, жена достается от друга. Работа ― по снисхождению добряка приятеля. Гражданство ― в силу стечения жизненных обстоятельств…»

О ком говорил Хэддл? О Пенни? Обо мне? Не превращался ли я в параноика? Если нет, то напрашивался вопрос: неужели Пенни продолжала поддерживать с Хэддлом отношения тайком от меня? Неужели она рассказывала ему о нашей совместной жизни?.. Какими рамками всё это ограничивалось? Где была грань, отделяющая реальность от вымысла?.. Не могли же они оставаться настолько близкими людьми, чтобы можно было допустить подобную откровенность между ними?.. У меня заходил ум за разум. Я не понимал, что происходит. Что за отношения Хэддл культивирует со мной, с людьми вообще? Есть ли для него хоть что-то святое?

Лихорадочные паломничества Пенни на родину, сопровождаемые паническими сборами, в пылу которых она переворачивала верх дном всю квартиру, сопряженные с ее отъездами непредвиденные денежные расходы, хотя она и старалась покупать билеты на чартерные рейсы, но это не всегда удавалось, затем столь же внезапные возвращения, звонки уже из аэропорта, за полночь, куда мне следовало мчаться на игрушечном «ровере», но, главное, постепенная утрата доверия между нами, без которого отношения становились бессмысленными, какими-то голыми… Мало-помалу всё шло к печальной развязке. Всё рушилось у меня на глазах, и я был бессилен что-либо изменить.

Как одержимая, Пенни жила одним ― своим Дакки. И даже если в глубине души я не мог не понимать, что материнство ― лучшее, что в ней есть, как и в любой, наверное, женщине, я поневоле становился препятствием. Самим своим существованием я не позволял ей воплощать в жизнь обуревающий ее бред, который словно какая-то неизлечимая болезнь пожирал изнутри ее. Ее саму и тех, кто ее окружал.

Сладкая жизнь, которую мы с Пенни устроили себе назло всему миру, обернулась горьким, как и следовало ожидать, разочарованием. Мы разъехались в разные концы.

Пенни осталась в Париже, а я отправился в Москву, где под шумок новогодних праздников начал новую жизнь. Не без чувства, что приехал проигрывать последнее, решив пожертвовать прибереженными про запас жетонами. До моих мозгов, размякших, как мне чудилось, от монотонной, парниковой жизни, начинало доходить и другое, и это было на редкость странное ощущение, наиболее странное из когда-либо испытанного мною: дождь, снег, пыль, запах сырой земли и собачьей мочи у городских подъездов, уличная гарь и т. д., здесь, в Москве, что ни говори, были не такие, как повсюду, более, что ли, сносные…

Однако Франция не давала от себя освободиться. Я чувствовал себя как прикованным к ней какими-то цепями. Экономя всеми способами, благо непривередливые холостяцкие запросы позволяли жить скромно, я продолжал регулярно тратиться на авиабилеты, ездил в Париж, как самоотверженный паломник по накатанному маршруту, гонимый слепой уверенностью, что нет другого пути для сохранения в себе веры — веры в лучшее, да и вообще. Без этой веры, веры вообще, жизнь казалась какой-то пробной, ненастоящей. И что самое удивительное, расчет срабатывал. Чувство, что всё у меня еще впереди, врастало в меня с каждой новой поездкой, хотя через два-три месяца приходилось всё начинать сначала…

В начале весны, на выходные, я гостил у друзей на даче в Подмосковье, и среди ночи меня растормошили, попросили ответить по телефону. Кто-то звонил мне на мобильный номер. Телефон, забытый в общей комнате, разрывался от звонков, всех разбудил, и я решил, что случилось что-то экстренное.

Бубнивший на непонятном языке мужской басок нес что-то несусветное. Вышла ошибка. Не то путаница была в фамилиях ― спросонья я не мог разобраться. И вдруг меня как кипятком ошпарило. Это был голос Джона! В тот же миг я почему-то решил, что он в Москве…

Мы не виделись почти два года, с того момента, как Хэддлу достались очередные почести и на этот раз самые значительные из того, чем мог увенчаться его нарастающий и в конце концов неизбежный успех. За это время он получил уже вторую литературную премию. Следом за ней, сначала во Франции, а затем по всей Европе, стал выходить его третий опус, который представлял собой новую компиляцию стареньких перекроенных новелл, объединенных под новым, не очень удачным, но наверное оправдывающим себя названием — «Любовь и ненависть собаковода». В этот период мы почти не общались. Уже поэтому лауреат свалился на меня среди ночи как снег на голову.

— Да нет, какая Москва. Что ты выдумываешь?.. Я дома, в Нью-Хэмпшире, ― ноншалантно охладил Хэддл мой пыл. ― Тебя-то каким ветром занесло в такую даль? Надолго?

— Сначала попутным. А потом… Я решил остаться в Москве на некоторое время, ― сказал я, перебарщивая, так правда казалась правдивее мне самому.

— Вернулся?! Ну, ты даешь… Нет, не думал, что ты отважишься. По себе знаю, каких это требует усилий. Бросить якорь!.. Послушай, я, наверное, разбудил тебя? Который час у вас?

— Три часа…

— Ночи?! Черт возьми… Мы тут с Энни заговорили о тебе, и я подумал: потом опять забуду позвонить… Пришлось обзванивать пол-Европы. Запутался, прости ради бога!

Я заверил, что это не имеет никакого значения, что я рад его звонку, и нисколько не кривил душой.

— Ну, и что ты думаешь? О тамошнем бедламе? Здесь говорят: рухнуло все, конец спектакля, занавес! ― продолжал Хэддл по-русски с заметно усугубившимся акцентом. ― Не железный, так какой-нибудь другой придумают. Этим умникам только дай!

— Очень может быть. Я пока не успел разобраться.

— Да, нелегко должно быть… С трудом представляю тебя в роли блудного сына. На коленях?

— Да в общем нет… В этом нет необходимости. Всё нормально, Джон, ― успокоил я Хэддла, ловя себя на мысли, что тон разговора был всё же странноватым, или мы окончательно отвыкли понимать друг от друга. ― Труднее всего привыкать к суете, здесь другой ритм жизни. Всё остальное…

— Суета? Да, нет ничего ужаснее. Жутко жить с этим чувством… С чувством, что всё летит в трубу.

Он услышал в моих словах что-то свое. Нужно ли было уточнять?

— А Франция? Поставил крест?

— Нет, иногда бываю. Вот опять собираюсь. В мае, если получится.

— Скажи мне, а как там Пенни? ― не слышал он меня. ― Что ты с ней сделал? Где она?

— Пенни в Париже.

— Одна?

— На нее таких претендентов, как я, пол-Парижа и вся Северная Пальмира, ― неделикатно сострил я. ― Насколько я знаю, у нее всё по-старому.

— Ну, вот что… Я собрался в Швейцарию, а заодно в Париж. Поэтому и звоню, ― деловито информировал Хэддл. ― Может, увидимся? Мне, правда, в апреле нужно ехать. Ты сказал, в мае поедешь? Получается, опять разъедемся в разные стороны?

Я уточнил, в какие сроки он планирует свою поездку. Даты полностью расходились с моими. Я стал расспрашивать его о Нью-Хэмпшире, об Анне. Он отвечал через пень колоду. У них всё по-старому. А что может измениться? В Бостон он ездить перестал и вообще собирался избавиться от городской квартиры. В Хьюстоне тоже не был уже сто лет. Больше незачем было туда мотаться. Его отец полгода назад скончался от инсульта, уже повторного. Но они с Анной часто ездили в Лос-Анджелес, куда подалась на учебу Екатерина, ее дочь от первого брака. Очень повзрослевшая. Практически уже женщина. Как летит время!.. Дом в Нью-Хэмпшире удалось окончательно привести в порядок. Более идеальных условий для работы не было на свете. Он не вставал из-за рабочего стола. Хотя если бы мог избавиться от обязательств перед издательствами ― пока же слишком «поджимали обстоятельства», ― бросил бы всё к чертовой бабушке и дни напролет проводил бы у воды со спиннингом… Они с Энни не переставали думать обо мне. Последнее время ― всё чаще и чаще, причем не сговариваясь. А что если мне приехать в Нью-Хэмпшир в этом году, спросил Джон, причем на всё лето, если у меня есть возможность вырваться на такой срок. Анна сидела рядом и передавала мне привет.

— Кстати, я забыл тебя поздравить! ― спохватился я. ― Даже там, во Франции слышно о твоих успехах. Здесь, правда, как в подводном царстве…

— Бог с тобой! Какие там успехи! Если разобраться ― много шума из ничего. Ты-то чем занимаешься? Баклуши бьешь? Или прибило к какому-нибудь берегу?

— Бью баклуши, ― ответил я, понимая, что именно это он и хотел услышать.

Сказанное не соответствовало действительности, в Москве я устроился на работу, с более высоким окладом, чем за всю мою бытность во Франции. Полуиностранец, по одежке меня и оценивали. Поначалу выдумывал сюжеты для рекламных тендеров (до отвала насмотревшись рекламы во Франции, не было ничего проще), ― благо время было еще додефолтное, и с наплывом в Москву иностранцев в этой среде соблюдались хоть какие-то правила, ― затем на должности консультанта я отрабатывал оклад в представительстве английского издательского холдинга, промышлявшего, в конечном счете, тем же «оповещением»…

Хэддл вернулся к своей поездке во Францию. Он принялся объяснять, что через две недели едет на коллоквиум, организованный в Берне каким-то институтом, к литературе имевшим косвенное отношение. Но лететь он якобы решил через Париж, чтобы оттуда сесть на скоростной поезд, TGV, уже до Женевы.

— Знаешь, я вот о чем подумал… Если ты решил ехать, может быть, можно сдвинуть поездку? ― спросил Хэддл. ― На рыбалку не хочешь махнуть?

— В Швейцарию?

— Во Франции… Я в любом случае собираюсь съездить в Бретань… На Пасху ожидаются большие приливы. Семнадцатого апреля ― самый большой коэффициент. Самый большой в этом веке. Говорят, что следующий такой же будет в две тысячи каком-то году… А что? Возьмем машину и махнем денька на два, на три. Заодно будет время поболтать. И никаких посторонних дел! Только рыба и женщины! ― городил Джон, решив сломить мое сопротивление с ходу, взяв меня голыми руками.

Тащиться за тысячи километров ради рыбалки? Я не мог позволить себе такой роскоши. Трудно было вычеркнуть из памяти и последнюю совместную поездку в Биарриц, всё то, что там случилось. В душе у меня всё еще оставался с тех дней осадок, я вдруг осознавал это с ясностью, и чувствовал себя неловко перед Хэддлом за свою злопамятность. С другой стороны, он сыпал соль на раны. Побывать на атлантическом побережье, в Бретани? Прогуляться по райским уголкам теперь уже далекой страны, о которых по возвращении в Москву вспоминать, если и приходилось, то с чувством какого-то недоумения. Как получилось, что я не попытался насытиться этими радостями жизни впрок, когда они были под боком? К тому же мы никогда еще не рыбачили на море вместе. Такие поездки, сколько мы их ни планировали, срывались. Эксперт в троллинге, Джон давно грозился обучить меня и навыкам навигации.

— Только не знаю, куда лучше ехать? ― не давал мне Хэддл опомниться.

— Если ты в Бретань собрался, то лучше в Ла-Боль, ― сказал я. ― Или на один из островов, там их несколько, все рядом. Если остаться на побережье, то лучше подняться выше, в сторону Киброна. Вообще Пирьяк ― идеальное место. Я хорошо знаю этот городок. Ты на воблер, с катера, собираешь рыбачить?

— Напрокат там что-то можно взять, ты не в курсе? Глушь, небось?

Я стал объяснять, что проще всего найти что-нибудь подходящее уже на месте или даже через знакомых. Я предлагал позвонить Жану, хозяину рыболовного магазина в Париже. Хэддл был с ним знаком, просто забыл о нем. Тот был родом из Пирьяка и мог запросто помочь во всем. Что меня смущало, так это период. Я попытался убедить Хэддла, что ловить сибасса в большие приливы, когда к берегу приносит тонны водорослей, месиво морских отбросов, — момент не самый подходящий. Да и вообще, вода в апреле еще не прогрета. Люди опытные с катера начинают рыбачить позднее.

— В другие даты у меня не получится. Ты всё же подумай. Вспомним старое, и вообще. Время летит, иногда подумать страшно, ― запричитал Хэддл. ― Взвесь спокойно и позвони мне. Только не откладывай. Апрель уже на носу…

С горем пополам я нашел в себе мужество не обещать ничего наобум и перезвонить через пару дней. Наутро, вернувшись с дачи в Москву, я принялся копаться во французском морском справочнике, благо запасся целой капитанской библиотекой в электронной версии. Я попытался просмотреть также доступную через Сеть информацию по разным французским портам в районе Сен-Назера. Но выяснить, какие точно коэффициенты прилива ожидаются на середину апреля на побережье Бискайского залива, мне так и не удалось. Самой таблицы приливов на текущий год в справочниках не оказалось, или я просто не умел искать. По лунному календарю, полнолуние выпадало на пятнадцатое апреля, следующее ― через месяц. Коэффициент приливов не мог быть, соответственно, низким. Период, выбранный Джоном, был хуже некуда. Вода в апреле еще совсем холодная, а у берега в большие приливы часто застаиваются водоросли, превращающие море в болото. И я не переставал мучиться сомнениями. Собираясь звонить Хэддлу, чтобы отменить затею, я откладывал звонок со дня на день…

Четырнадцатого апреля послушный полуспортивный «ауди», арендованный мною и Хэддлом в приморском городе Ла-Боль, возле вокзала, с легкостью ветра покрывал километры скоростной трассы, оставляя позади равнины, поля, пролески.

Глаза щемило от свежей зелени и раннего весеннего цветения. По сторонам от дороги дружно раскачивались рощи. Континентальный ветер дружелюбно трепал деревья за макушки, а кусты как бы хватал за нестриженые лохмы. И уже вскоре ему всё это надоело. Вдоль дороги стал стелиться присмирелый, типичный для побережья малорослый ландшафт, испещренный верещатником, зияющий торфяными пустошами, усаженный вдоль обочин елями и кипарисами с рыжеватыми, но будто выгоревшими копнами волос.

От весеннего солнца нас, кажется, уморило. Из авто-радиолы лился Рахманинов ― густой, розоватый, приторный. После Москвы от такой музыки у меня ломило в переносице, как от лечебного сиропа. Хэддл же упивался. Поэтому и не реагировал на дорожные знаки, которые бросались на него уже чуть ли не вслепую, будь что будет, с готовностью изображать транспаранты, распятия, кого угодно, лишь бы обратить на себя внимание…

Дурман в голове, сладкий хмель и какая-то раздавленность. Оба мы были в одинаковом состоянии. Ничего непредвиденного вроде бы не происходило. Неожиданным было разве что чувство, что кусок жизни, и не худший, незаметно улетел в трубу, а здесь ничего не изменилось, да и никогда, скорее всего, не изменится. Прибрежная Бретань поражала своим родным, простеньким гостеприимством ― тем, что застает всегда врасплох и заставляет чувствовать себя виноватым, потому что сам-то принимаешь его с пустыми руками.

Сидя за рулем, Хэддл не переставал еще с Ла-Боля рассуждать обо всем подряд, разводил свои обычные антимонии:

— Какая стать, какая осанка… А умение подавать себя, нарядившись в деревенскую сироту, в этот глупенький балахон! В одном глазу ― чистота, девственность. В другом ― нимфоманская бездна, бестиарий, будто у престарелой шлюхи. Этим она и подкупает… Вот он, ответ на твои вопросы… Никогда не думал об этом?

Утеряв нить, я переспросил, о каких вопросах, о ком он говорит.

— О Франции!.. Вот он, пир природы! Вот где живет кропотливый творец своей судьбы!.. ― ухмыляясь, продолжал Джон: ― И он прав, сто раз прав. Губа не дура, понял, что ему досталось. Но если разобраться ― это не человек… Это сплошная загадка…

— Кто он, Джон?

— Галл… Француз.

В этом духе продолжалось всю дорогу. Я глазел по сторонам. А он гнул свое, не заботясь о логике:

— Русские вон двадцать миллионов душ отправили на алтарь… В прошлую войну. На алтарь истории… Потому что кто-то без спроса залез к ним в огород. А французы?.. Пару снарядов выпустили, чтобы не обидно было, и бегом армистис подписывать. Зачем голову себе морочить? Торговая сделка! Подумаешь!.. Бегом, ребята! Считай ― всё ваше! Барахлишка на все-ех хватит!.. Немцы и ринулись. Хозяйская жилка подвела в который раз. И пока эта солдатня, провонявшая соляркой, бегала по галантереям, скупала нижнее белье для своих матрон, галлы преспокойно отсиживались на сундуках. Припрятав в них такого барахлишка, что бошам и не снилось…

— Тебя как прорвало, Джон… И что же они там спрятали, куркули? В сундуках? ― не вытерпел я.

— Да ты посмотри вокруг! Здесь всё само растет, куда ни плюнь, ― отпустив руль, Хэддл стал показывать пятерней в стороны.

— Ты только французу не говори таких вещей, про армистис… Он на тебя с вилами бросится, ― сказал я. ― Здесь это не корректно.

Мы вылетели на очередной разъезд с лысоватой клумбой посредине, миновали его, почти не сбавляя скорости, так что взвизгнули колеса, и он продолжал:

— Русский, чуть что, рвет на себе рубаху. Американец… Мы обычно бьем себя в грудь. Мы вам покажем, где раки зимуют! А француз? Что делает француз? Он подставляет другую щеку. И правильно делает. Ну расквасят морду, а дальше что? Он не любит проигрывать. Но если же он чувствует себя хозяином положения, с ним лучше не связываться, ты прав… И все-таки! Жить как можно лучше. Завтра лучше, чем сегодня. А потом еще лучше. И так до бесконечности… В представлениях галла это самоцель ― жить лучше! И с этого пути его уже никто и ничто не своротит, ни война, ни мировой потоп! Поэтому он и катается как сыр в масле. Если же разобраться, каким тут попахивает иррационализмом! Жить лучше и лучше… Да зачем? Ты можешь мне объяснить?

— То ли дело мы с тобой… Самоцели никакой. Зато выбор ― хоть завались, ― поддел я. ― А лучше всё равно не становится.

— Ты всё смеешься… А так оно и есть. Тот же Флобер и мечтать об этом не мог. Целую жизнь оттрубить среди лавочников! Писать об аптекарях, нотариусах, об адюльтере! ― не унимался Джон. ― Мещанство, оно имеет одну заслугу перед обществом, это надо признать. Скука, которую оно распространяет вокруг себя, ― величайшая добродетель. Безветрие, парниковая теплынь ― это идеальная растительная среда. Вырастить в ней можно что угодно. Но жить в этой духотище… Конечно, не приведи господь!

Хэддл хорошо водил. Он вел быстро и плавно, едва придерживая руль двумя пальцами, при обгоне, как и при торможении, переходил на пониженную передачу. Но по мере приближения к светофорам я всё же хватался за свой подлокотник. Он упрямо не хотел обращать внимание на дорожные знаки. В Соединенных Штатах ― не знаю, повсюду ли, но уж по крайней мере там, где он водил машину или учился вождению, ― разрешено поворачивать на красный свет, если дорога свободна. А поскольку с движением нам повезло и, несмотря на пасхальные выходные, машин на трассе оказалось немного, мы проносились через разъезды, не сбавляя скорости и не обращая внимания на светофоры, благо запропастилась куда-то дорожная полиция, фоторадарные же установки в то время еще только вводились…

В прибрежной зоне погода стояла ясная и безветренная. К западу от дороги, уже тянувшейся вдоль океана, небосклон озаряло яркое металлическое зарево. Солнце время от времени пряталось за полосой далеких, растянувшихся на весь горизонт темно-сизых облаков.

Через четверть часа, когда мы проехали портовый городок Ла-Турбаль, последний перед Пирьяком, и узкое, местного значения шоссе стало петлять вдоль пляжей и скалистых бухт, оба мы буквально онемели от вида, который открылся слева от дороги.

Мы ехали вдоль самого берега. Берег и океан распахивались настежь с юга на север. Вода была как раз полная, и море поднялось почти до самой дороги. Изрытое волнами месиво волн и пены отсвечивало холодным стальным блеском. Низкий горизонт с заходящим солнцем казался расплавленным. В узкой полосе последних проблесков дневного света небосвод был настолько ярким, жгучим, что удержать на нем взгляд не удавалось больше секунды. Не очень высокие, плавно-раскачивающиеся волны грузной свинцовой массой подгребали под себя скалистый берег и с гулом взрывали песок и гальку. Стекла машины обносило брызгами. Взбиваемая пена лохмотьями парила над дорогой…

Ключи от входной двери нам должны были оставить под половиком, с тыльной стороны дома. Но нас ждал сюрприз: ключей на месте не оказалось.

Зеленая ограда, палисад на белых столбцах, веранда с запертыми голубыми ставнями… ― эту небольшую виллу, расположенную сразу на въезде в Пирьяк, по левую сторону от дороги, я снял через Жана, хозяина парижского рыболовного магазина, с которым не раз рыбачил за компанию. В его магазин возле площади Инвалидов мы с Джоном нагрянули накануне, чтобы запастись в поездку всем необходимым. Жизнерадостный ловелас родом из Пирьяка, знавший наперечет всех жителей околотка, Жан должен был договориться и насчет «зодиака», за разумную плату. Он обещал нам резиновую лодку-катамаран с мотором. Да и сам он собирался приехать на выходные…

Не оставалось ничего другого, как звонить и выяснять. Кто знает, может, Жан уже на месте, поэтому и ключи нам не оставили?

По местному номеру Жана ответил женский голос. Однако не успел я назваться, как на меня обрушился шквал упреков.

— Сняли? Дом?! Да кто вы такие? Мы с вами знакомы? Нет?! У вас акцент какой-то… Вы сами откуда?

После Москвы произношение у меня всегда ухудшалось. Пенять было вроде не на кого. Если незнакомую нам хозяйку даже не поставили в известность о нашем появлении, она имела право на такую реакцию. Тут же, впрочем, выяснилось, что говорю я с женой Жана. В памяти у меня мигом всплыло, что сам он, блудник со стажем, своей половины побаивался и явно неспроста.

— Да-а, попали же вы. Так ведь выходит? Еще раз повторите вашу фамилию… Да ведь дом мужу не принадлежит! Как он мог его сдать, не могу понять? Как и с кем он мог договориться?

— Сам он приехал или нет? Могу я с ним переговорить? ― спросил я.

— Что я могу вам сказать… Жанно, да ведь у него семь пятниц на неделе. Если вы так хорошо с ним знакомы, как говорите, что ж вы меня спрашиваете, приехал он или нет…

В Париже у Жана срабатывал автоответчик. Бретонский Дон Жуан наобещал с три короба и ничего не сделал. Опять закутил? Опять рассорился с женой? Впрочем, какое это имело значение? Остановиться негде. Катера нет. Положение хуже некуда.

Джон поносил галлов за легкомыслие, меня ― за «безалаберность», ― в Москве я поднабрался якобы дурных привычек. По моей вине нам предстояло на ночь глядя мотаться по пустынным дорогам в поисках ночлега. И как я ни старался, я не мог ему втолковать, что Пирьяк ― это не край света, что это вполне обжитое место, куда туристы наведываются толпами. В поселке имелось две или три скромных гостиницы, как раз то, что нужно. С утра же мы могли заняться поисками более подходящего жилья, мне всегда удавалось найти что-нибудь прямо на месте. К тому же гостиницы находятся в порту или рядом с главным пляжем. Что же касалось наличия свободных мест, то их не могло не быть, даже несмотря на пасхальные выходные. До открытия настоящего сезона было еще далеко…

Десяти минут нам хватило, чтобы объехать центральные улицы. Сонные проулки. Свисающие из-за оград лавровые заросли. Безлюдные кафе. Старенький порт, огражденный от моря высоким молом. Церковь перед променадом с остроконечной колокольней. Петушок на шпиле. Разливающееся по воздуху настораживающее позвякивание, ― бренчал такелаж корабельных мачт. Целый лес из мачт высился правее, на «мокрой» стоянке, где негде было упасть яблоку― одни катера и яхты. За годы здесь ничего не изменилось. Это казалось даже странным.

В небольшом, но аккуратном на вид отеле ― две звездочки, де ля Пуант, ― в который Джон отправился без меня, пока я разворачивал машину, свободных номеров не оказалось. Наплыв туристов из Нанта. Как раз на Пасху. Получалось, что я просчитался.

Мы покатили в обратную сторону. Из-за одностороннего движения на портовой улице пришлось сделать еще один полный круг. Мы вновь обогнули церковь и теперь остановились перед другой гостиницей, отель Дю Пор. Окнами отель тоже смотрел на море, но при выезде в порт находился с другой стороны, сразу и не заметишь.

Свободных номеров не было и здесь. Нам предлагали каморку на одного человека. Не то немцы, не то французы ― пара, державшая отель, заверила нас, что на Пасху теперь все номера бронируются заранее, не то что раньше. Хозяева советовали обратиться в кафе на площади за церковью, где сдавалось что-то вроде комнат, но комфорта не гарантировали…

Чтобы не испортить себе настроение окончательно, мы решили не упорствовать, лучше было махнуть на поиски рукой и подумать о том, что нас ждет на ужин.

При первой гостинице был открыт ресторан. Внутри ― почти ни души. Мы выбрали круглый стол, поближе к окнам, и заказали по стейку из филе, бутылку «Сент-Эмильон», дороже вина не было, а затем после поспешного набивания урчащих желудков чуть ли ни сырым мясом отметили непутевый приезд несколькими рюмками арманьяка. И вроде бы оттаяли. Несмотря на неудачу, первую часть нашего невероятного плана нам удалось, худо-бедно, осуществить. После арманьяка в это даже как-то не верилось.

Официант стал усаживать за соседний стол пожилую пару. По виду ― пенсионеры, местные. И не прошло минуты, как Джон принялся расспрашивать стариков о погоде. Так мы и узнали всё самое необходимое: точное время приливов, прогнозы погоды на неделю. Стало также ясно, что не одни мы ждем чудес от больших приливов. Вода при отливе отступала от берега намного дальше, чем обычно, и местные жители, издревле, кажется, почитавшие обычай собирать в оголившихся расщелинах съедобные моллюски, съезжались к отливу со всей округи. Литторину, мидии, устрицы в этих краях можно иногда собирать чуть ли не лопатой.

Тут же за столом, но уже от официанта, который от безделья встрял в разговор, мы узнали, что на окраине поселка, при выезде из Пирьяка выше по побережью, что-то сдается у вдовы, приходившейся официанту родственницей. Женщина жила с тремя дочерьми. Часть виллы, расположенной прямо на берегу, сдавалась якобы без перебоев, но на этот раз арендаторы сплоховали, отменили приезд в последнюю минуту…

Из ресторана мы поехали по указанному адресу. Я долго звонил в ворота. Безуспешно. Домофон шумел, как море в темноте. Джон решил посигналить из машины.

Дикий звук клаксона, оказавшийся ужасающе мощным, взревел на всю округу. И кто-то наконец показался за оградой. Это была женщина преклонных лет в пеньюаре. За ней в свете фонаря к воротам плелся еще один силуэт, кто-то помоложе. Домофон, как выяснилось, был неисправен.

Тут же, в темноте двора мы и договорились о съеме флигеля. Сговорчивые хозяйки, мать и дочь, гарантировали отдельный вход, чуть ли не персональный выход на пляж, куда выводил спуск прямо от ограды, санаторную тишь, весь возможный в условиях загорода комфорт. Удивляясь своему везению, мы переглядывались. О большем трудно было и мечтать.

Обойдя уютные и даже натопленные помещения ― три комнаты, просторная, совмещенная с гостиной кухня, ― Джон попросил две дополнительные настольные лампы.

Он опять начинал наглеть. Мне становилось неловко. Молодая хозяйка тут же принесла нам лампы, и уже вдвоем, мать и дочь, они пошли открывать нам ворота. Радушная непосредственность хозяек, но в то же время какая-то особая женская непрактичность располагали к себе.

Мы загнали машину во двор. И лишь после того как были выгружены вещи и обследован дворик, обнесенный стеной хвойных кустов, до меня дошло, что мы находимся прямо над пляжем Пор-Эс-Тер, как раз на том участке побережья, который слыл в округе одним из лучших мест для лова сибасса как с берега, так и с катера в той же прибрежной воде.

Джон мне уже не верил, но молчаливо одобрял все мои посулы и предложения. А заключались они в том, чтобы забыть о всех неопрятностях, сделать по глотку виски, благо я успел им запастись, и идти спать. После двух почти бессонных ночей мне хотелось просто выспаться…

Над морем стоял полный штиль. Отливающая изумрудным блеском темно-зеленая гладь у горизонта переходила в голубоватую мглу. Океан выглядел до неестественности умиротворенным. Оголившееся дно, черное от камней и растительности, представляло собой сплошное скопление расщелин и скалистых плит. Вдоль лениво вспенивающегося прибоя даже издали, по болотным оттенкам прибрежной волны, угадывалась вынесенная к берегу муть. Это не предвещало ничего хорошего. Но мне не хотелось Джона расстраивать.

Выше вдоль пляжа виднелись целые кучи водорослей, исторгнутых морем за ночь. Навороченные тонны тухлой ламинарии указывали на уровень, до которого море поднялось при полной воде. От пляжа не осталось даже метра, прилив был на редкость сильным. Дланевидная ламинария пестрела от ярко-зеленого «салата» ― водоросль, слывшая паразитом и размножавшаяся как будто бы из-за слива в реки нитратов, не то из-за переизбытка каких-то фенолов, попадавших в море со сточными водами. Этот «салат» с некоторых пор отравлял флору по всему восточному побережью Атлантики, но размножался, как видно, быстрее, чем слухи о его зловредности. Такого обилия «салата» я еще никогда не видел.

Было около восьми утра. Мы спустились на песок и двинули по пляжу вправо, в сторону Баядернской бухты, туда, где высокий обрывистый берег врастал прямо в воду и издали казался словно обвалившимися. Далеко-далеко за бухтой линия берега загибала левее, к северу, и там растворялась в сиреневой дымке, но глаза всё же различали черту залива. Суша расступалась на десятки километров.

Не без усилий загребая новыми резиновыми сапогами по рыхлому песку, мы одолели голую полосу пляжа. Хэддл, хотя и не хотел таскать ничего лишнего, нес два спиннинга, с руками и ногами оторванные у Жана в магазине ― трехметровый «Chimano», за который, не глядя, выложил почти две сотни евро, и еще один совсем коротенький, купленный вопреки моим советам. Я решил, что обойдусь стареньким «Carbolino» в два восемьдесят см. длиной, ― хотя и с отличной катушкой, шпулю которого мне удалось починить, мой спиннинг не шел в сравнение с Хэддловыми, однако уже не раз показал себя в деле, поэтому я и дорожил им словно каким-то талисманом.

У первых же плит, заливаемых пеной, я предложил сгрузить лишнее барахло. Под аркой меж скалами, тесня друг другу на узкой песчаной косе, мы стали возиться с леской. Классическая снасть под воблер до предела проста. Обычная, но качественная леска 0,28, а еще лучше мультифиламентная, то есть плетеная, ― она намного прочнее и позволяет использовать более тонкий диаметр, за счет этого удается делать гораздо более дальний заброс. На конце лесы ― подходящий на данный момент, проверенный воблер. При компоновке ― никаких узлов. Вот и вся наука.

Для начала Хэддл решил опробовать серебристый ныряющий «B’Freeze» ― купленный у Жана японский воблер в 16,5 гр. С «ныряющей способностью» до полутора метра, этот воблер очень подходит для мелководья с чистым дном; а на большее в этом месте берега вряд ли стоило рассчитывать. Я же предпочитал плавучий «Sammy» ― самый, пожалуй, типичный, классический воблер той же японской марки, давно и повсеместно себя зарекомендовавший. После того как однажды я успел его опробовать и собственными глазами увидел бросавшихся на него пятикилограммовых рыбин, я предпочитал этот воблер всем новинкам. Правда, купить у Жана пришлось голубовато-золотистый, не совсем обычного на мой вкус оттенка, поскольку зеленых, какие я покупал прежде, в продаже не оказалось, они то ли устарели, то ли приелись самой рыбе.

Распихав по карманам сигареты и солнцезащитные очки, мы вопросительно переглянулись. Я предложил Хэддлу взять тряпку ― вдруг он кого-нибудь поймает. Увесистого сибасса вытаскивать из воды приходится за жабры, и тут лучше не быть безруким. Тряпка же, наброшенная на колючие плавники, позволяет сковать рыбину в движениях, после чего ее можно извлечь из воды уже любым способом.

— My Lord… Иногда мне снится этот запах, ― выдал Хэддл первую за утро членораздельную фразу. ― А казалось бы…

Согласно календарику, который я приберег в кармане, верхняя точка прилива выпадала на пять утра. Так что море отступило не до конца, во всяком случае, не так далеко, как я планировал. Притихший, выдохшийся, но набиравший силы океан с трудом, казалось, приходит в себя после ночного разгула. Как живой, он уверенно и равнодушно пыхтел в лицо своим перегаром, тем особым отстоем морской требухи из детрита, отдающим йодом, который, хотя и типичен для берегов Бретани, каждый раз одурманивает и почему-то западает в память, стоит наглотаться его как следует.

Вдалеке, в узком просвете над горизонтом сквозь медленно плывущие облака просачивалось солнце. Оно уже просеребрило себе дорожку через весь залив. К обеду могло даже распогодиться.

Хэддл показал на скопление скал, перед которым торчал одинокий скалистый гребень, полностью окруженный водой, а поверхность воды перед рифами была темнее из-за глубины. Отложив короткий спиннинг, он направился к выбранному месту, перескакивая с камня на камень и там, где возможно, преодолевая заводи вброд.

Берег Пор-Эс-Тера я знал, как свои пять пальцев. Перед скалами, где мы разложили наше хозяйство, которые спускались к воде подмытыми террасами, проще, конечно, рыбачить с катера, а еще лучше ― промеривая дно эхолотом, встав на якорь или дрейфуя вдоль берега по течению, причем не обязательно отдаляться от него далеко, пятидесяти или ста метров уже предостаточно. Но если хорошо знать дно и начинать рыбачить в правильное время, до конца прилива, в катере нет необходимости. Достаточно продвигаться по выступам, вклинивающимся в воду и запускать воблер в заводи, так, чтобы он попадал поближе к подводной ступени, туда, где под толщей воды пролегает невидимый «древний» берег, со временем осевший, ― кое-кто из местных называет его «вторым». Так снасть оказывается над самым срывом в глубину, где обычно и водятся вожделенные знатоками крупные особи лаврака, в два, три килограмма и крупнее…

С бриллиантового отлива чешуей и колючим, как у судака, верхним плавником, с боковыми рисунком в виде полосок или пятнышек, лаврак, по-французски bar, повсеместно называемый еще и «волком», а по сути это разновидность белого лосося ― сибасс водится во всех прибрежных водах северо-восточного побережья Атлантики, вплоть до Африки, Средиземноморья и даже Черного моря, хотя и стал там невидалью. Ловится он повсюду, вплоть до берегов Японии и даже под Токийскими мостами. Представитель одноименного семейства лавраковых, и если уж классифицировать по всем правилам, близкий к так называемым «каменным окуням», сибасс, как ни одна другая рыба, ценим в высокой гастрономии, и цель любого оптимиста, вроде нас с Хэддлом, раскошелившихся на снаряжение, и особенно на воблеры, цена на которые варьирует от двадцати долларов за штуку и выше, а дешевенькие просто не годятся, ― цель заключалась в том, чтобы однажды оказаться по пояс или по грудь в морской воде, один на один с коварной стихией, мобильный телефон зажав в зубах и констатируя, что вода пенится уже за спиной, и непонятно, вплавь придется выбираться на берег или удастся нащупать ногами хоть что-нибудь каменистое, как вдруг на петляющую по серебристой ряби пластмассовую рыбку из воды набрасывается некто. Этот некто рвет лесу, вместе с рыбкой пытаясь рвануть назад в пучину, да с такой свирепостью, что с трудом удается удержать в руках спиннинг. И вот этого некто нужно подтащить, схватить за жабры, в которые иногда влезает весь кулак. И всё это один на один с морской стихией, наедине со всей вселенной.

На так называемом «диком побережье» Бретани, с ее микроклиматом, который образуют здесь теплые воды Гольфстрима, омывающие западное побережье Европы, на лаврака можно охотиться круглый год, но преимущественно в теплый сезон, когда море теплеет и пенится от волн, за счет чего вода насыщается кислородом, ― это и влечет лаврака к берегу…

На воблер ловятся самые крупные экземпляры. При всей своей видимой простоте метод требует кое-каких навыков. Постигать его можно годами. В этом смысле Джон прекрасно знал, куда ехал. Хотя для меня и оставалось загадкой, как он мог умудриться прожить во Франции столько времени и пропустить главное. По его рассказам, когда он попадал на Атлантическое побережье, гораздо чаще ему приходилось учиться хлестать из горла нормандский кальвадос, чтобы не околеть от холода, чем охоте на лаврака. Лов лаврака на воблер ― это по сути разновидность охоты. Я не мог претендовать на роль инструктора, хотя бы потому, что в воблерах, а их существует сотни, если не тысячи, Джон разбирался лучше меня. И тем не менее в это утро я чувствовал, что он рассчитывает на меня ― на мое знание берега и мест. Ответственность казалась мне непомерной…

Когда он подцепил первого бара, я настолько был рад за него, что у меня стучало в висках. Джон выволок рыбину на берег. Лаврак попался крохотный, сантиметров в двадцать пять. Подойдя полюбоваться на улов, я повалял в руках изящно серебрившуюся рыбку, выпустил ее в подползшую к ногам пену, и мы опять разошлись в разные стороны.

Джон посылал свой воблер с удвоенным пылом. Как и всякий левша, спиннинг раскачивал в левой руке, катушку вращал правой. Но со стороны это выглядело необычно, особенно заброс левым боковым движением из-под плеча. Довольно искусно заставляя пластмассовую рыбку «рыскать», он не давал ей, как мне казалось, приостановиться, слишком торопился. В холодной воде бар охотится не так резво, не так, как летом в теплой прогретой воде. К тому же его леска, обыкновенная, монофиламентная, не переставала свиваться в кольца. Джон распутывал ее уже дважды, и даже издали было видно, что он начинает выходить из себя…

Прошло около часа. Мы перепробовали разные места на участке берега примерно в пятьсот метров. Безрезультатно. Скорая удача оказалась случайной. Но так часто и бывает при лове бара. Вода была слишком мутной и холодной. Воблеры как у Джона, так и у меня, хотя я использовал плавучий, не переставали хватать бороды ламинарии, а от прилипчивого зеленого салата и подавно не было спасения.

Джон решил сменить серебристый воблер на голубоватый и более матовый, более подходящий для непрозрачной воды. Рыбка тоже была акустической, с шариками в брюшке и с «нагрудником», но чуть тяжелее. Вернувшись на свой утес, он продолжал неутомимо размахивать спиннингом. Но не прошло и пяти минут, как у него случился зацеп. Хэддл лазил по оголившимся рифам вдоль самых волн, размахивал спиннингом, как кнутом, рвал леску то влево, то вправо, опять стравливал. Но воблер засел намертво.

Хэддл решил сделать перекур. Отложив спиннинг, он сел на камни. Я приплелся к нему. Мы молча посидели. Затем я решил бросить пару раз здесь же, но левее, где стало заметно сильное течение. Однако лохмы ламинарии и здесь не давали провести воблер даже десяти метров. Леска 0,28 едва выдерживала тяжесть. Хэддлу она казалась ненастоящей. Остаточная деформация не соответствовала диаметру, как он уверял, указанному на бобине, поэтому леска и свивалась. С мультифиламентной, с плетеной леской, которой он обычно пользовался, таких сложностей не возникало. Он явно упрекал меня.

— Я тебе предлагал купить трэс, а ты ― нет… развесил перед ним уши, перед Жаном, ― сказал я. ― Рыболовы ― болтуны. Он, кстати, предлагал тебе перемотать леску на станке… на катушку. Ты ведь сам наматывал? С заводского барабана?

— Какая разница?

— Огромная! Когда ты перематывал, барабан валялся или ты насадил его на что-нибудь, чтобы вращался?

— Валялся.

— На карандаш нужно было насадить. Леска перекрутилась. Вот и кольца.

Хэддл с безразличием покуривал. Затем он показал рукой на берег в южном направлении:

— Ты посмотри, что там творится… Тьма тьмущая!

Перед Пирьякским портом черное от оголившихся камней побережье пестрело от людских фигурок. Особенно впечатляющее скопление людей привлекало взгляд на уровне Пор Кеннета, на отрезке берега в нашу сторону. И по всему этому оголившемуся пространству, испещренному расщелинами, что-то повсюду копошилось. Казалось, что камни облепила мошкара. О том, что наплыв людей в большой прилив неизбежен, нас предупредили, но такого столпотворения мы всё же не ожидали…

Вскоре нам пришлось отдалиться от края расщелин, с которых при забросе можно было достичь более-менее чистого глубоководья. Перебрасывать становилось всё труднее. Расстояние между волнами тоже заметно увеличилось. Собираясь запустить свой воблер в «третью волну», третью по счету от берега, ― больше не зная, на кого советовать, я прибегал к суеверным рекомендациям местных рыбаков-старожилов, в которые не очень верил, ― Джон опять стал отдаляться вправо, к своей скале, лавируя между валунами, заливаемыми водой и пеной. И уже через четверть часа он оказался отрезанным от берега. В слепом увлечении Хэддл не видел, что происходит.

Я крикнул, показал на разрастающуюся заводь. Выудив из воды свой воблер, Хэддл обошел углубляющийся канал по отмели, с моей стороны незаметной, но под конец всё же оступился и влез в воду по пояс…

Полуживые от усталости, на закате мы прохлаждались в своем дворике, будучи не в состоянии сесть в машину и поехать ужинать в Пирьяк, в один из немногочисленных ресторанов, ― сегодня всё было, конечно, открыто. Стоило представить, в какую толкотню мы могли попасть из-за праздников, и желание пропадало.

Я сходил за газетой, разложил под навесом шезлонг и занялся реставрацией ободранных воблеров; в Париже я запасся несколькими бутылочками маникюрного лака разных оттенков. Хэддл, чем-то внезапно вдохновленный, принялся расписывать свои былые морские похождения:

— Когда мы с Энни в Нормандию ездили,.. меня позвали на рыбалку, на катере, ты помнишь, под Дьепом… Осенью у берега холодина, бар уходит в глубину, к Англии, пасется возле затонувших кораблей. Там настоящая свалка под водой. Когда в сорок четвертом наши войска высаживались, немцы перебили, говорят, пол армады. И вся эта рухлядь кишит рачками, крабами. Главное, знать, что где находится. Ну или промерить дно эхолотом. Когда мы приплыли, было как сегодня. Серенько, ловится непонятно что. Да мотало так, что приходилось держаться за борта. А потом как началось. Вытаскивали и килограммовых, и по три килограмма. Около двадцати штук в общей сложности…

О дьепской эпопее со сказочным уловом Джон рассказывал не в первый раз, и каждый раз с новыми подробностями. Я внимал ему, как сквозь пелену, от усталости, будучи не в силах вырваться из состояния блаженного отупения, распирающего меня то ли от коньяка ― Хэддл не переставал подливать на дно стаканчиков, ― то ли от происходящего над головой. Но я просто забыл, что такое приморский вечер.

При полном отливе воцарилась тяжелая, диковатая тишина. Доносился лишь шум прибоя, похожий на чье-то порывистое дыхание. Этот шум доходил во дворик сразу со всех сторон. Надвигались сумерки. Небесная синева с каждой минутой наливалась каким-то зиянием. Но на западе, в просвете между облаками, небосвод еще долго переливался ультрамариновыми оттенками, стекая к кромке горизонта лиловыми подтеками, будто гуашь по бумаге, где и превращался в жгучих тонов апельсиновое зарево, еще и обрисованное адски-раскаленным ободом. Со стороны суши, там, где горизонт становился черен от надвигавшейся непогоды, уже пробивался свет луны. Ее округлый и словно чем-то ошарашенный, бледный лик вскоре выглянул из-за соседней белоснежной горы, образуемой облаками.

Я предложил обойтись на ужин имеющимися запасами. Ведь мы успели купить бутылку вина и пару консервов, да не каких попало ― рагу из зайца в белом вине. Джон махнул рукой — без разницы. И я отправился разогревать то, что было.

— В Дьепе народ рыбачит на обычную донку, какой там к черту воблер! Результат не хуже… ― с непонятной въедливостью продолжал Хэддл, когда я принес ужин, и мы расположились за садовым столом. ― Мы насаживали coquille Saint-Jacques, вот такие лепехи, ― он показал мне кулак. ― Не знаю, как по-русски.

— Гребешок… Утром возле порта можешь купить… Я тебе говорил: завязывай с воблером. С прибрежных скал в Бретани акулы не ловятся. Это не Маркизские острова, ― поглумился я. ― В Дьепе тоже не всё было так гладко. Я же помню: вы чуть не околели, дождь лил, и уплыли почти к Дувру. Ты сам рассказывал… У тебя в воображении переварилось все. Вот как эта зайчатина. Берешь кусок мяса, посыпаешь специями ― и на огонь его, на огонь воображения. Результат гарантирован.

— Воображаемое иногда реальнее, чем реальность, ― обронил Хэддл, брезгливо разглядывая содержимое своей тарелки.

— Реальность… Кто чего только не вкладывает в это понятие. ― Я от души вздохнул.

— Да нет. Все мы варимся в одном соку. Один способен хоть что-то извлечь из этого варева, из реальности. А другой ждет, что его накормят. Или живет впроголодь.

Мы помолчали.

— Если проще, ты извлекаешь, а я чего-то жду? ― уточнил я, почему-то услышав в его словах намек.

Мы опять спорили непонятно о чем. Настроение ― хуже некуда.

Хэддл макнул в соус хлеб очень плотским, каким-то очень типичным, от французов перенятым жестом, на миг меня поразившим, продегустировал блюдо.

— Ты уверен, что это съедобно? ― спросил он. ―Кролик?

— Заяц.

Он принялся за еду, но ел как автомат, думая о чем-то своем.

— Вообразить, придумать ― значит, скопировать… то, что уже существует, ― зачем-то добавил я. ― Краски, звуки, запахи ― всё это существует само по себе. Придумать, взять от фонаря их невозможно. А в готовом виде использовать можно. Мысль, собственно, твоя, да вспомни… Как ты ею упивался! Там, где у тебя парнишка вспорхнул с моста.

Я имел в виду его давнюю новеллку, одну из серии, написанную Хэддлом на темы отрочества, которая вышла книгой: в ней излагалась немного сальная, но трогательная история коллективного растления несовершеннолетних, компании нью-хэмпширских шалопаев, заезжей детской писательницей; в итоге самый упитанный и самый неуклюжий из гоп-компании, у которого некстати обнаружился фимоз, срастание кожи на пенисе ― в детском возрасте изредка встречающаяся и легко устранимая патология, ― свел счеты с жизнью.

— Всё придумано, ― вздохнул Хэддл. ― И жуткими швами сшито.

— Что было ― то было. Зачем отпираться?

— Придуманное оседает в памяти навсегда. Чего не скажешь о пережитом реально. Это стирается. Теряет оттенки, трансформируется. Иногда до неузнаваемости, ― пространно объяснял он. ― Память не отражает. Она отсеивает, только и всего.

— Я о другом говорил… Всё уже сказано. Что-то новое придумать невозможно. Вот и непонятно, зачем рвать на себе волосы. Зачем пытаться плюнуть дальше других? Содержанием, просто содержанием, пресытиться невозможно. Оно учреждено раз и навеки. В нем есть… потенция, ― вывел я. ― Замешенная… в сущности ни на чем.

— Потенция?

— Представь себе.

С видом безнадежно непонятого Хэддл продолжал ковыряться в своей тарелке.

— Стилистические выкрутасы ― признак вырождения, ― опять подлил я масла в огонь. ― Все настоящее начинается с содержания. Стиль органически должен вытекать отсюда, из содержания, как нечто неизбежное. На этом мир стоит.

— Да не стоит он ни на чем… Подвешен он над черной бездной… ― мрачно отмахнулся Хэддл.

Мой друг шарил глазами по сторонам, переводил приостывший и полный безразличия взгляд на меня, но вряд ли меня видел. В его глазах я читал приговор себе и моим взглядам, к которому примешивалась толика недоумения: он словно сравнивал меня с темнотой, затопившей двор и улицу, а может быть, и с бездной, на которую только что жаловался, но так и не знал, к какому прийти заключению.

Он продолжал разглагольствовать и позднее. Какой ни есть, но и я был публикой:

— Форма, то, как ты выкраиваешь сюжет ― как Лев Толстой или как Агата Кристи ― отображает смысловую подоплеку. А ты смотришь на форму, как на магический кристалл. Или как на столовый графин, в который можно налить сиропа, а можно какой-нибудь кислятины, купленной на разлив у фермера…

Надрывая спины под тяжестью корзин с собранной по расщелинам морской живностью, мидиями, литториной и устрицами, толпа любителей поковыряться в оголившейся морской требухе, с утра опять усыпала весь берег и к обеду опять начала рассасываться. Кишащих фигурок становилось всё меньше. Но наше появление на пляже не могло пройти незамеченным. Два здоровенных лба, вооруженных спиннингами, с ног до головы увешанные снаряжением, мы были похожи наверное на морских пехотинцев, высаженных в тылу у неприятеля перед выдвижением главной ударной силы. На нас косились со всех сторон.

Если верить утренним газетам, которые я спозаранку пролистал в пирьякском кафе, ветер, как и вчера, тянул юго-западный, не превышал 15 узлов. Но погода стояла ветреная. Несмотря на бриз, водная гладь выглядела безжизненной, и от взвеси детрита, взболтанного мощным приливом, море приобрело буро-зеленый оттенок…

Не прошло и четверти часа, мы едва успели бросить по паре раз, как я пожалел о том, что не настоял с утра на смене места, когда предлагал сразу отправиться на скалы. В Баядернской бухте, куда Хэддл заставил меня тащиться, нас ожидали разочарования погорше, чем вчера в Пор-Эс-Тере. Если бы не прогуливающийся вдоль прибоя местный рыболов ― он таскал на боку корзину с крышкой, размахивал, будто хлыстом, коротеньким спиннингом, чем не мог не внушать доверия, ― мне бы удалось уговорить Джона вернуться назад к машине и поехать в другое место. Но теперь время было упущено.

Переходя с места на место, рыбача на донку, прямо под ногами у себя и в качестве наживки используя мягких зеленых крабиков, малый с корзиной прямо перед нами подцепил двух крохотных баров и, кажется, сунул их в корзину, пожадничал, хотя и должен был выпустить, рыбки явно не добирали до нужного размера. Когда же мы направились вдоль воды чуть севернее и нам пришлось с рыбаком пересечься, он отвесил нам чинное приветствие и прихвастнул вчерашним уловом. Чуть ли не в лужах, при полном штиле, он умудрился вчера поймать с десяток рыбешек, в ливр каждая. На обветренном лице бахвала играл двусмысленный оскал. Такому соврать ― раз плюнуть. Да и грех ли похорохориться перед иностранцами…

Мне не хотелось терять воблеры ни за что ни про что, и я решил попробовать рыбачить на донку, по примеру встреченного автохтона с хлыстом, ведь неслучайно же таскал с собой лопату с квадратной лопастью, заранее чувствовал, что придется менять тактику. Если уж не быть снобом, воблероманом, ловить лаврака можно и на кальмара, и на литторину (брюхоногий моллюск из семейства береговичков), а кто попредприимчивее, давно уже вкусил цену и морским червям-пескожилам ― как самая обыкновенная, классическая наживка для рыболовов они продаются теперь даже в супермаркетах.

Пескожилов существует две разновидности. Это либо нереиды (семейство многощетинковых), которые обитают в прибрежной зоне. Либо арениколиды, разновидность покрупнее, темно-коричневого оттенка, и они тоже селятся в норках. А при отливе тоже следят на песке спиралеобразными кучками выдавленного из нор грунта.

Берег и здесь тянулся каменистый, сплошь в расщелинах, улепленных мидиями и устрицами. Песочных проплешин почти не попадалось. Хэддл решил помочь мне, хотел размяться. Он предлагал зайти подальше вправо и, не дожидаясь моего ответа, пошел вперед с лопатой. Наибольшее скопление спиралевидных кружочков, с круглой пульсирующей норкой посредине, виднелось на отмели, к которой выводил незаметный с берега канал. Подлаживаясь к лопате, Хэддл стал вытанцовывать по кругу.

Для первого захода мы выбрали скопление норок по краю отмели. Хэддл с силой всадил квадратное острие в мокрый песок и вывернул первый ломоть. Черно-красный арениколид, длиной сантиметров в десять, вывалился к нашим сапогам, но оказался разрублен. Мы копнули еще раз и еще. Впустую. Арениколиды, которым свойственно с невероятной скоростью углубляться в песок, в вертикальные норы, успевали уйти глубже. Да и копать было нелегко. Под тонким слоем песка был камень. Я предложил отойти еще дальше, туда, где ребристая, как стиральная доска, поверхность песка бугрилась. Песок здесь и вправду нарос пухлым слоем, нам сразу удалось вытащить двух пескожилов, сантиметров в пятнадцать каждый. Просто копать приходилось с удвоенной энергией, и не все проворные твари успевали погрузиться в водянистый грунт.

Разобравшись, что к чему, Хэддл выворачивал песок ломоть за ломтем. Я прихлестывал следом, едва успевая разламывать цельные куски песка и собирать в ведерко черноватых жирных тварей. Нам попались даже три «тысяченожки» ― редко встречающиеся, очень подвижные червяки серо-розоватого цвета со щетинками и с подобием присоски на голове…

Донка для «серф-кастинга», как именуют этот рыболовный жанр во Франции при сочетании банальной донки со спиннингом, представляет собой два или три крючка №0 (№11,0 по российской классификации), поводками привязанных к проволочным ответвлениям, которые крепятся к рабочему подлеску, что не дает крючкам обматываться вокруг главной лески; в конце ― увесистое грузило. Поскольку запасной катушки у меня не было, мне пришлось перематывать ту, что имелась, чтобы сменить леску на более прочную, диаметром 0,40. На эту процедуру пришлось пожертвовать еще полчаса…

Я оборвал крючки и весь подлесок с грузилами почти сразу, без поклевки. Зацепам не было конца. Я не переставал терять не только грузила, но и металлические поводки с крючками. Три двухсотграммовых грузила с усиками ― позволявшие грузилу удержаться в песке, а при более сильном натяжении лески разгибавшиеся и высвобождавшие его из песка ― уже пришлось пустить в ход. У меня осталась последняя стограммовая оливка. От невезения у меня опускались руки. Да и вода стала понемногу захлестывать сапоги.

Хэддлу везло больше. Пока обошлось одним зацепом. Голубоватый «Flash Minnow» ― полуныряющий воблер без нагрудника, со смещающимся центром тяжести ― ему удалось кое-как вырвать. Он продолжал вращать катушку, как помешанный, орудуя правым кулаком и не отрывая взгляда от грязно-мутной прибрежной жижи в том месте, где ее рассекал прочный трэс, но каждый раз подхватывал крючками, не в начале, так у берега, бороду водорослей…

Шли вторые сутки, проведенные нами у воды, но улов нам только снился. От нас разило водорослями, червями, кальмарами, коньяком, прелой сапожной резиной ― всем, чем угодно, только не рыбой. Объяснение следовало искать, конечно, не только в выборе места, о чем я не переставал твердить Хэддлу, но всё же в отсутствии рыбы у берега. Причиной тому мог быть штиль, течение, гнавшее к берегу холодные слои воды, но, скорее всего ― изобилие водорослей, вынесенных к берегу большими приливами, даже если водоросли и участвуют в переработке детрита ― основной жратвы прибрежной живности, на которую охотится лаврак. Вода от детрита была слишком мутной…

В три часа дня я предложил сматывать удочки. Перекусив и подсушившись, мы могли отправиться к скалам на южном выезде из Пирьяка, в район пляжа Пуант-де-Кастелли. Мы как раз успевали к полной воде; верхняя точка прилива выпадала только на начало седьмого.

— Если бы можно было отдалиться от берега,.. ― пробормотал Джон, присев на выступ.

— Можем остаться еще на пару дней, попробуем найти лодку, ― сказал я.

— С таким ветром?.. Окажись ты за пару миль от берега, тебя пришлось вылавливать бы у Новой земли.

— Я не говорю про надувной матрас. Если уж искать что-то, то настоящий катер.

— Ты уже попытался найти Жана, ― брюзжал Хэддл.

— Есть другой метод. Можно соорудить перемет, — сказал я. ― С отливом, если установить его там, где начинается песчаное дно. Крючки окажутся на глубине, у второго берега.

— Нас арестуют! Запрещено, я уверен.

— Кто тут за тобой будет бегать, по всему берегу?.. Пройдет двенадцать часов, вода уйдет, останется сходить и проверить…

И я принялся описывать нехитрую технологию перемета. Леса могла иметь сколько угодно крючков. Оба конца можно было примотать к вбитым в песок штырям, а вдоль длины достаточно было привязать поплавки, чтобы с приходом воды наживка не елозила по дну, на радость крабам, но и не всплывала, оставалась бы в толще воды. Под поплавки годилось что угодно, те же надувные детские шарики, достаточно их немного надуть и рассадить на некотором расстоянии друг от друга. Установить перемет нужно было при отливе, как можно дальше, насадив на крючки хорошую мясистую наживку.

Хэддл извлек из кармана глянцевый проспектик и что-то сверил.

— Полный отлив в час дня, ― сказал он. ― Следующий уже ночью. В потемках будем бродить, с фонариками?

— С фонариками…

Вечером во дворике я выпотрошил на стол свой рыболовный хлам и решил вопреки всему заняться изготовлением перемета. Хэддл равнодушно наблюдал за моим копошением, но не выдержал, присоединился, и мы принялись разматывать на траве барабан с леской 0,80, для прочности сложили ее вдовое и по всей длине скрепили петлями для крючков, они же не позволяли леске раскручиваться.

Узлы на крючках Джону давались с трудом. Леска, предложенная мною под поводки, оказалось толстоватой, и при наматывании петель на цевье спиралью, главная затягивающая петелька соскакивала. Мне пришлось не один раз показывать ему, как, увеличивая первую петлю в размере, загибать ее пальцем и придерживать при наматывании витков, прежде чем расправить, пропустить конец в противоположную последнюю петельку и тут же в ушко, прежде чем всё затянуть, ― процедура была скрупулезной. Поскольку мой друг был левшой, мне никак не удавалось продемонстрировать ему последовательность жестов ни с левой руки, ни через овальное зеркало, которое я принес на улицу, сняв его со стены в прихожей…

Уже смеркалось, с поводками и крючками мы возились уже битый час, когда из-за угла, со стороны ворот, показалась хозяйка. Принаряженная, в выходном юбочном костюме, она вела за собой незнакомца, низкорослого, улыбающегося азиата в рыбацком вотерпруфе. Извинившись за неожиданный визит, мадам Риё объяснила, что должна показать гостю наш флигель и дворик, но только снаружи, не входя внутрь. Вилла предлагалась к продаже, и на нее приехали посмотреть.

В некоторой панике, будто браконьеры, которых накрыли с поличным, мы убрали с травы леску с уже привязанными крючками, освободили гостям проход.

— Прощу прощения… Рыбалка? ― забормотал азиат с необычным акцентом, до ушей улыбаясь. ― Троллинь?

— Trolling? Yes! ― подхватил Хэддл, он был рад возможности вымолвить хоть что-то членораздельное; мы стояли и глазели на них как истуканы.

Азиат кое в чем разбирался. Леску такой толщины можно было прицепить разве что в хвосте рыбацкой шхуны, промышляющей ловом акул или, уж как минимум, крупных скумбриевых. Но, к счастью, гость не настаивал на объяснениях.

— Вы американцы? ― спросил гость.

— Американцы, ― закивал Хэддл.

— Осень приятно, ― закивал азиат. ― А я китаец…

Хозяйка, от смущения готовая вылезти из кожи вон, повела гостя в обход флигеля. Тот рассматривал кусты, изучал каждую царапину на стене, что-то высматривал в карнизах, за пристройками, возле изгороди, опять в кустах, на всё с одобрением кивал, но невозможно было понять, что у него на уме.

Когда они вернулись к входу в жилую часть флигеля, я предложил им всё же войти в снимаемые нами апартаменты ― нас это нисколько не стесняло. Китаец заводил перед лицом пятернями:

— Не надо! Не надо! И так хоросо!

Под ногами у него что-то хрустнуло. Он отшагнул в сторону, и нашим взорам предстала раздавленная золотистая рыбка ― пластмассовый воблер Хэддла, из тех, что были куплены в Париже у Жана. Острыми тройниками ценнейший воблер засел азиату в подошву.

— Какая неприятность! Осень вазное! ― лепетал китаец по-французски, сюсюкая на каждом слове. ― Я понимаю… Это для вас сто-то ценное. Сто я могу сделать?

— Черт с ним, ― обронил Джон; и действительно, кого винить, если сам он по возвращении домой распустил катушку вместе с воблером прямо на траве, где всё и бросил. ― Не ваша вина. Куплю другой.

— Вы расстроены?.. Какая досада!

Мадам Риё, участливо перебегавшая глазами по нашим минам, тоже стала распинаться:

— Это я виновата, простите меня. Я… я хотела вас пригласить… если вы не против… поужинать с нами. Мы с дочерью… Да вот и месье Чу тоже остается.

— Не утруждайте себя, ― придержал я хозяйку.

— Да нет! Я не поэтому! ― вспыхнув, она окончательно смешалась. ― Нам было бы очень приятно… Сегодня Пасха, воскресенье… Ну, согласны?

Отказываться было просто невежливо. Несмотря на протесты хозяйки, Джон настоял на своем ― хотел принести хотя бы десерт и собрался ехать в кондитерскую при въезде в порт, надеясь, что из-за праздников она еще открыта в этот час. Нас ждали через полчаса…

Обе хозяйки, до странности схоже принаряженные в темное, синее, обхаживая гостей-мужчин, не переставали сновать через просторную, залитую светом, заставленную диванами и фикусами гостиную. Хэддла поили копченым ирландским виски. Он не переставал его расхваливать. Я предпочел рюмку портвейна. Китаец довольствовался газированной водой с лимоном.

Немного желтолицый и до странности слащавый в манерах, какой-то рассыпчатый, месье Чу оказался художником. Он жил в Париже, имел каморку в Круазике ― портовый городишко в двадцати километрах южнее по берегу, за солончаками, ― не то снимал там дворик под мастерскую, но временно, как он охотно о себе рассказывал, так как давно решил обзавестись в этих краях собственным жильем.

Китаец плел, улыбаясь, умопомрачительную чепуху про свою загадочную жизнь в Круазике, про то, как недавно прямо перед Круазикским портом, в открытом море, потерпело крушение рыболовное судно, ― команду так, дескать, и не выловили. Затем он стал делиться своими впечатлениями о Нью-Йорке, куда каждый год ездил навещать родню, и наконец заговорил о своем прошлой жизни в Народном Китае, где успел узнать почем фунт лиха.

Хозяйки слушали гостя как завороженные. Но нужно было встать на их место: принимать у себя за обедом человека, который в молодости был сослан на принудительные сельхозработы, в провинции Шаньдун, как гость описывал, недалеко от Желтого моря, попал там на ферму по разведению рыбы, не один год спал на лавке, просыпался под звуки маоистских маршей и вот теперь мог писать свои картины, путешествовать по миру…

Изголодавшийся американец, брызжущий слюной китаец, переживший, казалось, сам мировой потоп, хромой русский в рваных джинсах (я ушиб днем колено, а праздничной одеждой не запасся, холщовые же, более приличные брюки после моря сушились на веревке под навесом), ― обе француженки смотрели нам в рот гипнотическими взглядами, словно ничего подобного никогда еще не видели и не слышали. Мне становилось неловко перед ними.

Молодая хозяйка, скромно, но настойчиво щеголявшая перед Хэддлом своим английским, принесла на стол шипящее блюдо с мясом, и мы перешли за стол.

Во время ужина месье Чу принялся расспрашивать нас о рыбалке, путал английские слова с французскими, да видимо, и с китайскими. Названий рыб, которые он охотно склонял, из его кашеобразной речи было понять невозможно.

В ответ я всё же объяснял, за двоих, что мы просчитались погодой. То мертвый штиль, то ветер. Да и оказались жертвами медвежьей услуги. Местный рыболов пообещал договориться насчет катера, но подвел нас.

— Пожалуйста! У меня есть катер! ― вскрикнул месье Чу и даже приподнялся из-за стола. ― Поплыли… Хоть савтра!

— Рыбачить?

— Я пригласаю вас, господа! ― голосил китаец.

Джон не отрывал глаз от тарелки. Но я тоже был в некотором замешательстве. Хозяйки, как какие-то добрые феи, добившиеся своего, умиротворенно переглядывались. Сам Бог велел их гостям оказаться за одним столом!

Опять и опять нас обносили ягнятиной. Опять и опять на нас с Хэддлом сетовали за то, что мы не пожаловались на постигшие нас неприятности раньше. Они ведь тоже могли бы чем-нибудь помочь. Как-никак были местными и знали наперечет всё местное население. Наши горести они принимали близко к сердцу. Мы чувствовали себя нелепо.

— Зимой я катер дерзу в Ла-Турбале, не в Круасике, ― объяснял, сюсюкая, китаец. ― Так сто савтра… Во сколько отлив, вы смотрели? Сто там написано?

— Месье Чу, если вы серьезно, то мы… мы принимаем приглашение, ― внушительным тоном обратился к китайцу Хэддл.

— Серьесно! Серьесно! Вы думаете, сто я суцю?

— Договор дороже денег, ― сказал Хэддл, уставив на китайца упрямый взгляд.

— Вот именно! ― ликовал тот. ― Дорозе дзенег! Ну сто, договорились?

Незаметно подмигнув мне, Хэддл принялся накладывать себе в тарелку зеленый салат ― хозяйки как раз принесли на стол сыр. А затем переставили на стол с комода блюдо с виноградом, заодно был вынут из коробки Хэддлов торт ― шоколадное суфле с миндалем. Мадмуазель Риё принесла на стол коньяк, для китайца бенедиктин и стала рассказывать о безобразиях, творившихся в некоторых французских тюрьмах, почти повсеместно переполненных. Она изучала право, собиралась работать в судейских учреждениях и уже кое-где побывала во время недавней практики…

Месье Чу издалека задирижировал нам пятернями, как будто боялся, что мы не заметим его, пройдем мимо. Китаец вытанцовывал на носу катера, пришвартованного к мостику временного причала в стояночной акватории Ла-Турбальского порта.

Отличное легкое судно. Неплохой двигатель: «Ямаха-115». Рулевая колонка, ветровое стекло, сверкающие поручни вдоль бортов — всё в хромированной отделке. Такого мы с Джоном не ожидали.

В том же, что и вчера, синем вотерпруфе, в кепке с козырьком, насаженной задом наперед, с черными очками на лбу, месье Чу был вне себя от радости. Щурящиеся глаза китайца тонули в щеках больше вчерашнего.

— Сдравствуйте! Наконес-то! ― лепетал китаец, бултыхаясь на корме и за трос подтягивая пухловатой формы катер к лестнице, чтобы нам легче было перескочить на борт.

Он помог нам укрепить спиннинги. Мы рассовали по углам рюкзаки. Чу запустил двигатель. Нутро катера взвыло мощным, ровным гулом. Пирсы, портовый фарватер, а за ним и главный мол, усыпанный живыми фигурками со спиннингами ― в считаные минуты всё это осталось позади.

Чу взял к северу, в сторону знакомой нам черты берега. Он хотел показать нам хорошее место, «место сто надо», находившееся за Баядернской бухтой, ближе к Кимьяку, откуда его знакомый редко возвращался с пустыми руками, рыбача, как и мы, на спиннинг с воблером.

С моря глаз вымеривал расстояния совсем не так, как на берегу. Разброс окрестностей не казался таким необъятным, как это воспринималось с суши. Всё выглядело совсем компактным. Ощущение обострялось, очевидно, из-за скорости. Катер скользил над водой легко и плавно, хотя и получал в брюхо смачные шлепки. Однако волна шла мелкая, и после разгона качки вообще не чувствовалось.

Через пару минут Чу взял левее, направляя катер в открытое море. Прежде чем повернуть обратно к берегу, он хотел прокатить нас с ветерком, и двигатель набрал максимальные обороты.

Мы миновали Брамбельский риф. Эта обширная отмель, в небольшие приливы остающаяся под водой, помечена вехой ― торчавшим из воды шестом с елочкой из двух треугольников, повернутых уголками кверху, что предписывало огибать риф с севера.

Через пару минут, отдалившись от берега еще примерно на две мили, Чу сделал разворот и стал тыкать пальцем влево к берегу. Нужное нам место было перед скалами, где глаз улавливал белую кромку пенящегося прибоя.

Начиная от этих скал, береговая линия была для меня малознакома. Хэддл и подавно не ориентировался. С застывшим на лице оскалом, он не переставал озираться на горизонт. Месье Чу, ловя его взгляд, тоже косил глазами в сторону облаков, чему-то солидарно приклевывал головой. Скуластая мина китайца вдруг казалась одержимой.

С запада тянул ветер. И уже не бриз, как при выходе из порта, хотя, пожалуй, и не превышавший двадцати узлов. В миле от берега волна шла небольшая. Вдоль горизонта, за десятки километров от линии берега, над свинцово-серой, но всё же ярко отсвечивающей гладью океана медленно продвигалась гряда низких, в клочья изорванных облаков. Армада туч, не то сам их цвет ― это и вызывало у Хэддла беспокойство. Непогода могла пройти морем. Но с тем же успехом тучи могли заполонить залив и подпортить нам прогулку.

Примерно в трехстах метрах от берега Хэддл попросил Чу сбросить газ. Пытаясь придать катеру максимальную устойчивость, тот развернул его носом в море и, по нашим физиономиям поняв, что место нас устраивает (на большее мы и не рассчитывали), заглушил двигатель. Хэддл попросил не бросать якорь сразу. Он хотел присмотреться к течению.

На дрейфующем ходу чувствовалась качка. Чтобы мы могли занять всю корму, Чу пробрался в пустующее пространство между стойкой рулевого управления, сиденьями и ветровым стеклом и, до ушей улыбаясь, наблюдал за каждым нашим жестом, чем заставлял нас переглядываться, чему-то опять кивал, соболезновал, но словно подстегивая нас, замешкавшихся растяп, к тому, чтобы мы не тратили драгоценное время на пустую возню.

— Место сто надо… Сто надо, ― не переставал наш чудак приговаривать.

Джон нацепил глубинный увесистый виброхвост голубовато-перламутрового оттенка ― разновидность воблера с надрезанными сегментами, что очень хорошо имитирует «обрубок», раненую рыбку. С левого плеча, катапультой, он запустил воблер к югу, под углом к волне. Я дал ему спокойно провести пару раз, после чего последовал его примеру, но посылал свой золотистый «B’Freeze» в восемнадцать граммов немного в сторону, выгадывая подходящий момент, чтобы не помешать Джону при забросе.

Китаец отлично справлялся со своей ролью. Перед приездом в порт мы немного опасались, что он будет донимать нас болтовней, уж очень он был разговорчив. Но опасения оказались напрасными. Чу молча следил за нашими действиями, улыбался, иногда странно вскрикивал и бормотал что-то неразборчивое. В какой-то миг он даже полез было с советами, но мы не отреагировали, и он утихомирился.

Через полчаса мы переплыли ближе к скалам. И не успел Хэддл провести свой воблер пару раз, как его лесу крепко рвануло. От неожиданности, пытаясь сделать энергичную подсечку, он оступился к противоположному борту. Столкнувшись, мы едва не потеряли равновесие. Катер сильно качнуло. Виброхвост в тот же миг опять пошел свободно. Подсечка оказалась неудачной. Мы были в отчаянии. Схватил крупный бар, в этом не могло быть сомнений. Ни одна другая рыба не хватает поверхностный воблер в этих местах с такой силой.

Но больше всего Джон был расстроен надвигавшейся непогодой. Планы наши шли насмарку. С моря ужу вовсю несло моросью. Заметно усилился и ветер. Чувствовалась настоящая волна. Океан, сплошь до горизонта, стал черен и вдруг казался изрыт ямами. Плавные, хотя и небольшие, не выше метра, волны накатывались с короткими промежутками, и катер уже основательно мотало, а берег то и дело заслоняло от глаз прокатывающейся под нами и уходящей дальше волной. Затем мы заметили, что нас сносит к северу и всё ближе к берегу, как раз туда, где высилась стена скал. Казалось очевидным, что в таких условиях мы долго не продержимся.

Месье Чу предложил подплыть поближе к скалам, по правую сторону от небольшой бухты, чтобы не дрейфовать на открытом ветру. Джон принялся его отговаривать. Прилив был сильный. Впереди могло быть еще более сильное течение, чем под нами, ― он каким-то образом определял это по цвету воды и по вскипанию волн, которые ближе к скалам становились как бы рыхлыми, даже гребни их заворачивались.

В следующий миг, мельком взглянув на Хэддла, я с удивлением обнаружил, что на нем нет лица. Он выглядел до неузнаваемости осунувшимся, бледным, лицо его было странновато перекошенным, с теми застывшими чертами, которые безошибочно выдают в человеке морскую болезнь. Ничего подобного я, разумеется, не ожидал от него. Кто мог подумать, что он страдает этим недугом? Одежды на Хэддле было минимум, не по погоде, чем, конечно, усугублялось его состояние.

Я стянул с себя свитер. Протянул свитер ему. Но он отказался и стал запугивать меня тем, что и сам я, еще минуту, и запою другим голосом из-за того, что не оделся как следует.

Месье Чу, несмотря ни на что улыбавшийся до ушей, тоже сообразил, в чем дело, и полез в небольшой трюм, в носовой части катера. Вытащив оттуда пластиковый дождевик, он предложил его Хэддлу. Согреть это одеяние вряд ли могло, но могло защитить от ветра. Однако от пластиковой ткани потянуло таким зловоньем, такой тухлятиной, что Хэддлу совсем стало невмоготу.

— Чего не выношу, так это качки, ― бормотал он, вцепившись за бортовой поручень; он отвернулся к черной качающейся воде и стал издавать такие звуки, что внутренности у меня тоже могли вот-вот вывернуться наизнанку…

Качка усиливалась. Нас сносило всё сильнее. Программу нужно было сворачивать немедленно. Разумнее всего было, не теряя ни минуты, вернуться в порт. Чу придерживался того же мнения.

Мы сложили спиннинги. Чу запустил двигатель, развернул суденышко к волнам правым бортом, отчего нас стало мотать еще сильнее, и стал набирать скорость. Но едва мы проплыли сотню метров, как двигатель захлебнулся и стих.

С мутной улыбкой на лице, месье Чу вскрыл щиток под рулевым управлением, со знающим видом осматривал провода, а затем полез что-то ковырять в самом двигателе. Продолжая озираться на нас и по-прежнему сияя, он начинал действовать нам на нервы. Мы не знали, что думать. Катер плюхался в волнах как щепка. Нас стремительно сносило к скалам.

— У вас якорь есть? ― спросил Джон китайца.

— Есть… Есть… ― заверил тот, бестолково чертыхаясь перед трюмом и вываливая нам под ноги какую-то спутавшуюся дребедень.

Затем Чу всё же подал нам замысловатой формы железный крючище с намотанный на него веревкой, причем делал это уже не глядя, будто принимал нас за свою команду. Из-за перематывания драной мокрой пеньки мы потеряли несколько минут.

Наконец, я швырнул железяку в воду. Тросик натянулся. Якорь ухватился за дно. Судя по узлам на веревке, под нами было всего восемь-десять метров. Но не прошло минуты, как стало ясно, что катер по-прежнему несет к берегу. Я проверил тросик на натяжение. Вроде бы всё в порядке: якорь не висел. Оставалось предположить, что течение под нами стало настолько сильным, что железяку просто тащило по дну, а, скорее всего, по рифам, потому что время от времени чувствовались рывки.

В некоторой панике я попытался высвободить весло, закрепленное под бортовым стрингером. Но Джон жестом остановил меня. Грести вручную было, конечно же, бессмысленно.

— Ты ничего особенного не замечаешь? ― спросил Хэддл по-русски.

— Где? ― Я почему-то стал озираться по сторонам.

— По-моему, он нас утопить решил… этот обормот.

Вновь борясь с чем-то отвратительным, переполняющим его изнутри, Хэддл обводил взглядом уродливые, изломанные скалы, высившиеся прямо перед нами и уходящие влево вдоль всего берега, к которым нас и сносило. Жутковатая стена увеличивалась в размерах с каждой минутой.

— С чего ты взял? ― спросил я.

— Глаза… Сумасшедшие глаза. Или мне кажется?

Я взглянул на месье Чу. Он по-прежнему улыбался, но вид у него был, конечно, ненормальный и не просто ошалевший.

Он, видно, почуял неладное и ненароком тоже что-то сверял по нашим физиономиям. Джон был прав, в поведении китайца было что-то странное.

— В первую секунду, когда мы увидели его в порту, у меня тоже мелькнула мысль, ― признался я.

— Какая?

— Что он немного ненормальный.

— В психиатрии это называют синдромом Ганзера… Миморечь, мимодействия ― типичные симптомы, ― сказал Джон. ― Сумасшедший он и есть сумасшедший. Нарвались, поздравляю!

Догадываясь, что мы неслучайно переговариваемся по-русски, китаец вытер со лба испарину и просюсюкал совсем уже непонятные нам слова:

— Спасемся… Спасемся!

— Вам дом понравился? ― перейдя на французский, громко и невпопад спросил его Джон.

— Не осень… Дзенег всё равно нет, ― месье Чу словно глумился над нами.

— То есть как нет денег? Не понимаю вас… Зачем же вы приезжали дом смотреть? ― переспросил Хэддл.

— Людям приятно, когда другим нравится их дом… Особенно зенсинам, ― ответил азиат. ― Если бы осень понравился, я бы насол дзеньги. А я ситал вас, ваши книги, ― глаза китайца вкрадчиво заблестели.

— Меня? Мои книги?

Оба мы изумленно уставились на узкоглазого чудака.

— Я жил в Америке… раньше, я же вам говорил, ― объяснил Чу, вдруг без малейшего акцента. ― Вы Дзон Хаддл, писатель… Я вас узнал.

— Допустим, ― сказал Хэддл; растерянно дожидаясь от меня какой-то реакции, он добавил: ― Только что это меняет? Сейчас нас с вами несет на скалы, нужно что-то предпринимать.

— Осень рад… Осень рад, ― мямлил другой. ― Якорь не дерзит… ― Нас правда сносит.

— Что я вам и говорю… Что с двигателем? ― подстегнул Джон китайца.

— Сепуха… Ломается иногда. Но я посиню…

— У нас десять минут, не больше. А потом нас выбросит, ― пригрозил Хэддл. ― Там костей не соберешь. Вы поглядите на эти зубья!

Скалы, как и небо, окрасившиеся в зловеще фиолетовый цвет, и вправду откосной стеной обрывались в волны. От волн оставались лишь брызги и парящая в воздухе пена. Трудно было даже подумать, что из такого варева можно выбраться целыми.

— Подоздем есе, ― сказал Чу. ― Потом…

— А что потом? ― не выдержал я.

— У меня пистолет есть… Можно выстрелить.

— Какой пистолет?

— Сигнальный… Стреляет этими… ракетами.

Я взглянул на Джона. Он одобрительно мотнул головой.

— Нет, ждать больше не будем, ― сказал я.

Китаец медлил. Сняв черные очки, он улыбался и опять что-то высматривал в открытом море.

— Доставайте! ― скомандовал я. ― Где пистолет, черт побери!?

Азиат до странности легко подчинился. Он полез в носовой трюм, вытащил пластмассовый ящичек, не спеша извлек нечто огнестрельное, крупноствольное, похожее на игрушечный пистолет для малолетних, и опять тянул резину. Улыбка, расплывавшаяся на его лице, стала еще более мечтательной.

Не церемонясь, я выхватил у китайца ракетницу. В ящичке лежало несколько зарядов. Вставлялись они несомненно в дуло, переламывающееся как охотничье ружье. Я вогнал в гнездо патрон, взвел, нацелил ствол в небо, левой ладонью загородил лицо и спустил курок…

От хлопка заложило уши. Джон морщился, с отвращением ко всему косился в черно-синее небо с плывущими по нему клочьями низких туч, прорезанное ярко-красной ракетой.

— Стреляй еще раз! ― крикнул он.

От качки с трудом удерживаясь на ногах, я вставил другой заряд и пальнул еще раз. На этот раз ракета рассыпалась в небе оранжевым фонтаном. А затем, с теми же интервалами, я выстрелил еще дважды. Оставался последний патрон. Сжимая его в кулаке, я решил держать его на крайний случай ― на какой крайний, я и сам не знал.

Наш полоумный капитан тем временем закончил возню с двигателем и тоже глядел, как зачарованный, в небо, переводил взгляд на черные волны, надвигавшиеся на катер двухметровыми валами. От одного их вида в голове у меня начинало что-то раздуваться и парить. Китаец вроде бы одобрял наши действия. Но что это меняло? Скалы угрожающе увеличивались в размерах…

Мы плюхались в волнах уже метрах в пятидесяти от берега. Катер швыряло как мыльницу. Чтобы не валиться друг другу в объятия, нам приходилось хвататься руками за что придется. Сомнений не было, если уж взвешивать последние шансы, что выбросить нас должно как раз в скопление утесов, вскарабкаться на которые было бы непросто даже скалолазу, а выплыть… Но об этом и думать было жутко. И вдруг со стороны Пирьяка раздался протяжный гудок. Забыв о скалах, мы уставились в море.

Прямым курсом на нас шло какое-то судно. Нашу пальбу заметили…

Через несколько минут спасательный катер был рядом Метрах в пятнадцати от нас он развернулся к нам правым бортом. Принадлежавший морской таможне, раз в десять наверное больше нашего, с палубой, с рубкой, обсаженный антеннами, катер отгородил нас от моря.

Двое мужчин в одинаковых дождевиках что-то стали кричать нам, делая одинаковые жесты. Никто из нас не мог понять, что они хотят. Они перебежали на корму и принялись махать руками в сторону моря, что-то нам показывали. Хватаясь за борт, мы глазели по сторонам, но ничего не видели, кроме надвигавшихся метровых валов, с чернеющими между ними рвами. Затем до нас вдруг дошел смысл французской речи:

— Вы сможете остаться на борту?.. Если мы возьмем вас на буксир?!

Китаец сиял. Мы с Джоном, как ошалелые, заорали:

— Oui!

Оглядываясь то на приближающиеся скалы, то на катер, мы в свой черед замахали спасателям руками, будто боялись, что они передумают.

Спасательный катер взревел двигателями. Обдавая нас гарью, судно сделало дополнительный маневр, и нам бросили трос. Петля плюхнулась в воду, в двух метрах от нашего борта.

Схватить трос не удавалось. Не столько из-за качки, сколько от страха перед стихией, мгновенно удваивающегося, стоило свеситься за борт, который словно детские качели то взмывал кверху, то срывался вертикально вниз. От ассоциации с качелями становилось почему-то особенно жутко. Хэддл разложил коленья спиннинга и попытался уцепить трос концом. Пока он канителился, пришла короткая, высокая волна. Ему пришлось ухватиться за борт. Выроненный «Chimano» стрелой сгинул в темной пучине.

Я попытался выудить петлю руками. Хэддл вцепился в полы моей куртки в страхе, что я вывалюсь, и пытался орудовать веслом, чтобы немного развернуть корму. И мне наконец удалось трос ухватить. Сжимая его в кулаках с такой силой, что с трудом удавалось шевелить ногами, я втащил трос в нашу мыльницу, вылез на нос катера и примотал конец к леерному поручню.

— Не весите над бортом! Сядьте! Крепко держитесь! ― кричали нам с судна. ― Тут пять минут…

Нам перебросили спасательные жилеты. С панической поспешностью, словно только теперь начиная понимать, в какой переплет мы попали, мы с Джоном тут же напялили на себя жилеты и сели на дно катера. Вид у нас был несуразный, комичный. Больше прежнего осунувшийся, непохожий на себя, Хэддл вцепился руками за бортовые поручни и с нескрываемым отвращением наблюдал за китайцем, опасаясь какой-нибудь очередной выходки с его стороны.

Чу тем временем изучал застежки своего жилета, не очень-то торопился надевать его, всё так же улыбался. В физиономии его появилась какая-то новая окостенелость. Стеклянные глаза китайца, источавшие таинственный блеск, отражавшие в себе что-то неживое, потустороннее, взывали вроде бы к пощаде. Но это не преумаляло ужаса, который так и вкрадывался в душу, стоило поймать на себе его невидящий взгляд. Я был не так далек от искушения сбросить его за борт. С жилетом или без жилета ― как есть, в кепке и вотерпруфе…

Нас отбуксировали в Пирьякский порт. Здесь же предстояли объяснения ― сначала на борту спасателей, а затем в крохотном, на башню похожем здании портовой администрации.

Судно береговой охраны приплыло за нами, как выяснилось, случайно. Молодой офицер, заполнявший бумаги ― подобие опросного листа, не то настоящий протокол о задержании, ― нехотя объяснял нам, что пожарники-спасатели, на чье геройство во Франции приходится уповать утопающим вроде нас как на море, так и на суше, были подняты на ноги звонком из Пирьяка. Пальбу из ракетницы увидел с пляжа пенсионер, выгуливавший собаку. С мобильного телефона тот позвонил в диспетчерскую. В чем нам действительно повезло, так это в том, что катер береговой охраны оказался в заливе перед Пирьяком. Уже с пол сотни миль он шел в кильватере латиноамериканского сухогруза с облезлыми бортами, который вызывал у пограничников подозрения своим пиратским видом. По мере того как сухогруз огибал берег, он всё же оказался нарушителем, вошел в территориальные воды. И если бы не это «счастливое» обстоятельство, нас бы долго еще вылавливали на резиновых лодках, которыми пользуются в таких случаях местные водные спасатели.

Причина случившегося ― нехватка топлива! ― вызывала у всех полнейшее недоумение. Никто не мог понять, как нас угораздило выйти в море фактически с пустым баком. В конце концов, навигация в таких условиях просто запрещена. К этому, собственно, и сводились выяснения. Китайцу Чу, который своей блаженной миной ― миной безумца, мы с Джоном уже не сомневались в этом ― наводил на мысль, что никакие выяснения не заставят его признаться в истинной причине случившегося, потому что причина была запрятана в потемках его перепаханной роком, полоумной души, ― китайцу выходка грозила нешуточными последствиями, не только штрафом в пол тысячи долларов, но и дальнейшими разбирательствами.

И чем гуще становились объяснения Джона, чем больше он старался выгородить нас обоих, тем всё более неприятное чувство переполняло меня. Под конец Джон даже попытался уединиться со старшим офицером и его помощником в одном из соседних помещений офиса, чтобы иметь возможность спокойно растолковать им что к чему, чтобы навязать им свою версию, которой я перечил.

Согласно Джону, мы стали жертвами случайного знакомства. А «шкипер-азиат» ― человек неуравновешенный, из морской пучины якобы выловлен в состоянии делирия и конфабуляции. Однако мне казалось, что мы не просто жертвы, пострадавшие, а еще и склочники, какие-то живодеры. В конце концов, мы понятия не имели о том, что там, перед скалами, случилось. Мы могли лишь строить догадки. Вслепую вешать китайцу собак на шею ― мне казалось это постыдным. Его документы и так рассматривали через лупу…

Мы уехали домой. Но на этой почве в тот вечер мы чуть было не разругались окончательно. Джон с трудом приходил в себя. Об ужине он не хотел и слышать. Ехать куда-то одному мне тоже не хотелось. И я опять пошел перебирать на кухне запасы: варил себе макароны, пачкой которых обзавелся утром, ему же заварил крепкий цейлонский чай, раз уж он ко всему испытывал отвращение.

От впечатлений голова шла кругом. Несмотря на вечернюю прохладу, мы еще долго сидели за садовым столом в свете фонаря.

— В общем-то, странно думать, что край, последний край, был вот тут, под ногами. Стоило сделать один шаг,.. ― заговорил Хэддл. ― От одной мысли внутренности выворачивает.

— Внутренности тебе выворачивает не от этого. Но ты прав, иногда полезно почувствовать эту границу, ― поддержал я мнение. ― Чувство конечности… Что может быть более странным, если разобраться?

— Причем тут конечность? Случай, и даже если ему приписывают какие-то законы ― вот, что всем управляет! Вот что трудно переварить! ― не согласился он, на свой лад интерпретируя мои слова; его снедала обычная мания противоречия. ― Вроде всё понятно. Но это только на словах. Чувство справедливости, врожденное, инстинктивное, которое сидит в нас с пеленок, отрицает эти законы. Отсюда и вопросы. Это не просто страх. Не просто перед чем-то иррациональным.

— По-моему, наоборот. Всё расписано наперед. Ни один волос не может упасть с наших голов просто так. Но можно десять жизней прожить и не додуматься до этого. Или не заметить.

— Положиться на протекцию сил небесных, сидеть и не рыпаться?

— Каждый за себя решает. Но исходить лучше из заданного.

— Например.

— Протекция свыше… благодать, если хочешь, а чего в словах копаться? Это доступно всем. Но не все готовы это принять, ― опять стал я перечить.

Хэддл поморщился.

— Это всё равно что, не имея в кармане ни гроша, заявиться в ресторан, сесть за стол и заказать что-нибудь бесплатное, ― сказал он. ― Стакан воды, например.

Я не настаивал. Стоило смахнуть со слов шелуху, и могло оказаться, что мы говорим опять об одном и том же.

— Сильный должен сожрать слабого, даже если этого не хочет. Вот что поразительно. Вот где закономерность, ― сказал Джон. ― Игнорируя это, жить практически невозможно. Грех, само зло… о чем мы говорим? Разве не об этом?.. Получается, что всё это необходимо. Вот и объяснение. Закономерность ― в неизбежности зла, в его необходимости.

— Ничего это не объясняет, ― уперся я.

Оставаясь каждый при своем мнении, мы какое-то время просто молчали.

— Вопрос не в том, каким образом между нами происходит размежевание на сильных и слабых, а в том, что кто-то обязан расплачиваться за несовершенства, ― продолжил Хэддл, слыша себя одного. ― Это самая странная мысль, когда-либо приходившая мне в голову. С кого спрашивать? С Невидимого? Да дохлый номер! Не докричишься… Или с тех, кто был отсеян при отборе, не того оказался калибра, рожей не угодил?.. А может быть, люди низшего сорта другой участи не достойны, кроме как мыкаться с пеленок до гроба? Если так, то к чему рассусоливать? Спустить с них шкуру, и дело с концом! Раз уж мир так подл, так беспощаден. Только как всё это бессмысленно…

Он, видимо, рассчитывал на отпор с моей стороны, хотел, чтобы его поразубеждали, ― уж очень сумеречен был его взгляд на вещи, ― но я-то уже знал, что спасение мое не в словах и, может быть, не только мое…

Около десяти утра у нас в дворике появилась мадам Риё с какими-то плоскими упаковками, обтянутыми пузырчатым целлофаном.

Она стала мне объяснять, что ее позавчерашний гость, месье Чу, заехал полчаса назад и оставил каждому из нас по «сувениру». Кому какой, выбирать предстояло нам самим. Такова была его просьба. Благодушие, с которым хозяйка выполняла поручение, свидетельствовало о том, что она ничего не знает о том, что вчера произошло. И к лучшему, сразу подумал я. От одной мысли, что хоть с ней-то не придется перемалывать на словах позорную эпопею, у меня отлегло на душе.

Мадам Риё ушла. И я позвал на улицу Джона. Опасаясь какого-то очередного подвоха со стороны китайца, мы нерешительно принялись потрошить упаковку. Разделавшись с целлофаном, мы так и обомлели. Китаец передал нам по картине. Никак во искупление своей проделки. На каждой из картин внизу латинскими буквами было выведено его имя. Один холст был черным, с фактурой. Краска была нанесена на яркий грунт оранжевого цвета. По центру, внутри черного прямоугольника, выделявшегося на общем фоне более темной, блестящей лессировкой, густыми белилами и вполне искусно, каллиграфически отработанным жестом был выведен силуэт рыбы. Как впрочем, и на другой картине, хотя она и представляла собой «диптих», составленный из двух холстов, и рыб получилось две. По одной на каждой из почти одинаковых по формату половин, с идентичным сюжетом, выполненным на серо-зеленом фоне. Разница между половинами была только в том, что на левой, чуть более превышавшей в ширину правую, вдоль левого ребра холст завершался вертикальной черной полосой в шесть-семь сантиметров шириной. Правая же половина фактически изображала левую ― весь левый холст, ― отчего полоса, в уменьшенном масштабе, превратилась в черный столбик. При этом размеры рыб оставались одинаковыми.

— В глазах двоится. Надо же, расщедрился! Такой и в гробу достанет, ― забормотал Хэддл. ― Теперь возись с этой символикой.

— Рыба ― иероглиф. Квадратики ― это явно про хаос, ― попытался я найти толкование сюжетам, изучая картины с тыльной стороны. ― Пожалуй, да, попахивает потусторонним.

Мою догадку подтверждало французское название, у той и у другой картины одинаковое ― poisson mort. Мертвая рыбина? По-другому на русский язык и не переведешь.

Мы планировали выехать к обеду. Однако после утренней поездки в Ла-Турбаль уезжать мне уже не очень хотелось. Да еще и распогодилось. День обещал быть ясным, теплым. И я невольно тянул со сборами. А затем я всё же решил поговорить с Хэддлом. В конце концов, никто за нами не гнался. Почему не остаться до утра?

В ответ Джон промычал что-то невнятное ― ни да ни нет. Я отправился к мадам Риё, хотел сразу справиться насчет продления аренды. Оказалось, что после нас она никого не ждет. В считаные минуты всё было улажено, мы могли уехать, когда нам заблагорассудится…

Робкая мысль, осенившая меня рано утром, как только я проснулся, что все-таки жаль не довести до конца затею с переметом, овладела мной окончательно. Я предупредил Хэддла, что еду в бухту ставить перемет, быстро собрался и уже направлялся к машине, когда он всё же изъявил желание составить мне компанию.

К полному отливу, около часа дня, мы припарковали машину в конце спуска перед пляжем Баядернской бухты. Несмотря на разбитость ― его всё так же мутило, ― Хэддл стоически помогал мне тащить рюкзак, штыри и на этот раз даже лопату, прихваченную мною на всякий случай. Место я выбрал мгновенно ― чуть правее, у самой воды, там, где оголившийся, изрытый расщелинами берег пересекало подобие узкого пролива. С приходом воды здесь не могло не возникать течения.

С погодой вдруг действительно везло. Было солнечно и тихо. От одного вида моря, по самый горизонт переливающегося едва уловимыми розово-голубыми оттенками, в груди немело, и ноги становились немного ватными. На безветренном пляже даже чувствовалась какая-то духота. Едва мы вогнали в песчаную отмель первый штырь, как нам пришлось расстаться с большей частью теплой одежды. И тем легче было возиться с леской и крючками.

Конец перемета я прицепил к штырю. Осталось размотать его во всю длину ― вдоль края воды и камней, но так, чтобы вся конструкция развернулась под небольшим углом к линии берега. Чтобы поплавки, несколько надутых резиновых шариков величиной с грушу, могли приподнять крючки от дна, как только вода начнет прибывать, мы привязали с концов два буя ― попавшихся мне утром, когда я возвращался из Ла-Турбаля, на пляже ― и принялись готовить наживку, нарезая из свежих кальмаров белые, вытянутые к концу треугольники…

Этот последний день казался мне нескончаемым. Чтобы скоротать время, пару часов мы просидели за обедом в портовом ресторане. Хэддлу приготовили морской язык. Но кроме риса, он так и не взял в рот ни крошки. А затем каждый убивал время как умел. Я уехал пройтись по Ла-Турбальскому порту. Хэддл, приглашенный хозяйками на кофе, просидел у них почти до вечера. В начале десятого, опять не находя себе места, он сорвался, решил съездить в кафе купить что-нибудь выпить, заодно хотел позвонить домой из Пирьяка; антенны мобильной связи тогда еще не покрывали весь район, и в Пор-Эс-Тере прием был хуже некуда, связь то пропадала, то зависала. Он ушел к машине, я слышал, как он уехал. И его не было целых полтора часа…

Я не находил себе места. Уже давно было пора ехать в бухту. Отлив шел на убыль. Одевшись, я вытаптывал газон во дворе и уже не знал, что думать, когда наконец донесся шум машины и темноту над оградой раскроил свет фар.

В следующий миг силуэт Хэддла вырос во дворике. Подойдя к свету под навесом, он швырнул на траву какой-то круглый предмет, выставил на стол бутылку ― словно откуп за опоздание ― и загадочно молчал.

— Дозвонился?

— Нет, не отвечает. Не понимаю, куда она пропала.

— Это ты пропал. Ведь пора ехать. Забыл, что ли?

Дав выход раздражению, я непроизвольно упер взгляд в круглый предмет, брошенный Хэддлом в траву. В первое мгновение до меня всё же не дошло, что это был один из буев, которые мы прицепили к перемету.

— Всё оборвалось, ― сказал он.

— Что оборвалось?

— Перемет… Всё сбито в кучу. Эти поплавки, ― он кивнул на буй в траве, ― валяются на берегу.

— Ты был в бухте? Один? Мы же собирались…

Меня наконец осенило. От досады я не мог на него смотреть.

— Ехал назад и, дай, думаю, загляну. Не вытерпел.

Он скинул с себя куртку, действительно промокшую до самого верха, воткнул кулаки в карманы и уставился на меня.

— Ну, хорошо… Я не должен был туда ехать… Что ж теперь? Волком будем смотреть друг на друга?

— Ты невыносим… Представь себя на моем месте… Полнейший идиотизм! ― Во мне всё кипело.

Снисходительно ухмыляясь, Хэддл принялся расковыривать пробку на привезенной бутылке. Ободрав ее, он плеснул коньяку на дно винного стакана, предложил мне глоток, но я отказался. Чтобы взять себя в руки, я был вынужден вымеривать шагами подсыревший газон, а затем, вновь уткнувшись глазами в валявшийся буй, решил, что не должен этого так оставить.

Съездить в бухту? Но после Хэддла не хотелось садиться в машину. До Баядернской бухты можно было дойти и пешком. Берегом, ходьбы было не так много ― минут на двадцать-тридцать в одну сторону… Пришлось искать фонарик. Он оказался в машине. На всякий случай я прихватил с собой рюкзак, нож, сигареты. Демонстративно отмалчиваясь, я прошел через двор и толкнул тыльную калитку, выводившую на пляжный мостик…

На берегу было светло. В тишину лунной ночи врывался равномерный шум прибоя, доносившийся из-за бесформенной россыпи черных камней, и в этом было что-то неожиданное, даже пугающее. С отливом берег сильно обнажился. Глазам открывалась необозримая полуночная ширь. Мне показалось, что вода отошла еще дальше, чем днем. Рельеф изменился, узнать что-либо было невозможно. Водоросли на камнях в свете фонарика лоснились словно вымытые грозди винограда. И это придавало всей картине нереальный, какой-то кошмарный вид.

Направляя луч себе под ноги, я миновал песчаную проплешину. Песок здесь был твердый, как асфальт. Выйдя на оголившийся пляж Пор-Эс-Тера, я взял еще левее, чтобы приблизиться к воде и по берегу пройти к скалам, откуда уже неплохо ориентировался. Я не переставал ловить себя на мысли, что непроизвольно ускоряю шаг. От своих мыслей? Они преследовали меня неотступно.

Выходка Хэддла не укладывалась у меня в голове. Дав раздражению немного выветриться, я вдруг с леденящей ясностью сознавал, что под вопрос ставлю все наши многолетние отношения. Хотя с той же непримиримостью я констатировал, что даю волю самолюбию, а уязвимость считаю своим законным правом. С какой стати? Не слабость ли это ― возводить свою привязанность к людям в некий узаконенный статус, который должен всех на что-то обязывать? Но я попросту не знал, как реагировать. Не знал, как относиться к столь необузданному себялюбию. Ведь в нормальном, уравновешенном человеке оно действительно редко встречается в такой оголенной, уродливой форме? Но рано или поздно себялюбие срывает с себя маску. И всегда оборачивается изменой, ― это мне тоже казалось ясным как божий день. После всех наших мытарств пойти к перемету в одиночку? В этом было что-то низменное.

Даже здесь, на пляже, от мыслей, кипевших в моей голове, мне не хватала воздуха. В то же время, стоило мне попытаться взглянуть на вещи под каким-то другим углом, с новой дистанции, и я сознавал, что именно таким я знал Джона всегда. Просто закрывал глаза на то, чего не хотел видеть, воплощал на практике житейское правило: старался видеть сначала лучшее. Всё остальное авось вообще не обратит на себя внимания. Эту заповедь я не мог соблюдать почти никогда…

Я вышел на каменистый берег, разросшийся на сотни метров. Глаза вроде бы успели привыкнуть к темноте. Голое каменистое пространство выглядело озаренным не хуже, чем в вечерние сумерки, отчего в лучах полной луны казалось уже не просто черным, изрытым жутковатыми дырами, но непроходимым, прятавшим в себе что-то зловещее.

Борясь с волнением, чувствуя в груди какой-то обрыв, я стал выискивать глазами белую корягу, которой мы пометили место. Глаза уткнулись в нее почти сразу. В ста метрах правее коряга белела будто чей-то исполинский рог. Я взял левее и стал углубляться по камням в темноту, по направлению к шумящему прибою.

Под ногами попадалось несметное скопление отбросов: кроме водорослей, луч фонарика высвечивал древесные обломки, пластиковые бутылки, ошметки корабельного мусора ― нечистоты, попадающие в воду с рыбацких палуб и со сливными водами, от которых океан при сильных приливах избавляется, словно отрыгивая то, что не может усвоить. И уже через пару минут, войдя в воду и шаря лучом фонарика по поверхности лениво плещущихся, но даже не пенящихся волн, я увидел надувные шарики.

Выстроенные в ряд шарики покачивались на мутно-черной поверхности воды. Правый, второй буй был на месте. Левый исчез. И это почему-то вызвало у меня удивление, даже если я знал, что недостающий буй валяется у нас во дворике. Но перемет вовсе не был сбит в кучу. Хэддл что-то напутал.

Я сбросил рюкзак на камни и опять вошел в воду. Было мелко. Но покачивающаяся от мелких волн вода доходила до края сапог. Я постарался осветить воду чуть дальше, чтобы получше разглядеть, в каком состоянии весь перемет, и тут увидел остатки наживки: светлые куски безжизненно белели под слоем воды ― в конце концов, не черной, а прозрачной. С правого конца лески ошметки кальмара даже не были тронуты, хотя крабами здесь кишело, и это тоже показалось неожиданным.

Я сделал еще пару шагов. Леска теперь тянулась всего в полутора метрах от меня. Ведя лучом фонарика вдоль крючков, я стал продвигаться вдоль перемета, стараясь пройти к левому концу. Затем луч фонарика уперся во что-то продолговатое и темное. Глаза различали рядом бесформенный пучок ламинарии. В следующий миг, когда продолговатая тень пришла в движение, я едва не задохнулся от волнения. На крючке что-то сидело!

Пытаясь взять себя в руки, стараясь не допустить впопыхах какого-нибудь промаха, я сделал еще один шаг вперед, чтобы немного приблизиться и разглядеть, что за рыба была на крючке.

Тень в воде медленно поводила оттопыренными плавниками. На крючке сидел лаврак, без всякого сомнения, причем килограмма в три, не меньше.

Насколько прочно он держался на крючке, на глаз определить было трудно. Но риск, что лаврак может сорваться, был очевиден, у этой рыбы хрупкая губа, да и предположить было невозможно, сколько времени попавшийся сибасс уже просидел на крючке. Что если целый день?

Я достал из кармана нож, разложил лезвие, осторожно пригнулся к воде, так низко, что ощутил грудью ее ледяное, обжигающее прикосновение, и нанес резкий удар ― в конце концов, по воде, ― но лезвие всё же воткнулось в упругую массу. В следующий миг схватив рыбину за жабры, я приподнял ее голову из воды и, раня руку о крючок, застрявший где-то под жабрами, потащил лаврака к берегу вместе со всей снастью…

― Тебе пасхальный подарок! ― бросил я заготовленную реплику, застав Хэддла в гостиной, и с видом интригана показал на улицу.

Он поднялся. Мы вышли. Я открыл рюкзак и вывалил содержимое к его ногам. Хэддл присел на корточки, с брезгливым видом разглядывал серебристую рыбину, сантиметров в шестьдесят, даже потыкал в нее указательным пальцем, точно не веря своим глазам, после чего с изумлением вымолвил:

— Где ты его взял?

— В море.

— Не вплавь же гонялся за ним?

— Нет, не вплавь.

— На эту крысоловку с крючками поймал, что ли?.. Не верю!

Оставив его наедине со своим недоумением, я пошел принять горячий душ и сменить одежду, мокрую по самый ворот. И когда через четверть часа я вернулся во двор, Хэддл сидел всё там же, под навесом, в свете качающегося от ветра фонаря. Лаврак, как какой-то экспонат, лежал перед ним на расстеленном полотенце.

— Будто с картины… этого чокнутого, ― сказал он, обернувшись на мои шаги. ― Не понимаю, как он мог удержаться на крючке. Губа почти прорвана…

Я немо пристроился в шезлонге и вместе с ним любовался трофеем. Некоторое время мы сидели, будто в рот воды набрав, переполняемые разыгрывавшимися в воображении картинами проваленной рыбалки.

— Я входил в воду, по пояс. Ближе не смог. Могло накрыть волной, ― произнес он. ― А слева был виден сбившийся пучок лески.

— Водоросли… со спутавшимися крючками. Леска была целая. Урок убийственный, ничего не скажешь, ― позлорадствовал я. ― Как будто сам Бог тебе его преподнес. Рыба, Пасха… Не много ли совпадений?

Он пространно мотнул головой.

— Закон природы. Против него не попишешь… Человек, слишком сосредоточенный на себе, редко может довести начатое до конца, ― добавил я. ― Как всё компактно в мире. Как всё плотно подогнано. Яблоку негде упасть. Развернуться негде. И независимо от того, зло ты совершаешь или уже очухался, ударился в благодеяния. Результат всегда будет размытым. Удар всегда будет тупым, ватным…

Я изложил, хотя и нескладно, именно то, о чем думал дорогой, пока брел из бухты домой. Сказав главное, я сразу почувствовал, как на сердце у меня отлегло.

— Ты прав, регулятор существует. Не будь его, всё бы давно развалилось, ― подхватил Хэддл, но таким тоном, будто речь шла о чем-то абстрактном, не имеющем отношения к тому, что произошло. ― Сложить эгоизм рода людского в одно целое, и мир бы не выдержал. Зло разнесло бы его в пух и прах.

— Само по себе это не происходит. Природа неодушевленна. Кто-то должен приложить руку, ― сказал я. ― Нужен толчок, проявление воли.

— Эгоизм, если ты это имеешь в виду, идет вразрез с инстинктом самосохранения. В предельном проявлении он вреден для жизни, ― сказал Хэддл. ― Но даже в обезьяньей стае одному больше позволено и больше достается, чем другим. Почему? Да потому что так заведено в джунглях. И это противоречит твоему тезису. Так что не расстраивайся. Зло само себе пробивает дорогу. Ему не нужны исполнители.

— Поделить банан с соседом по дереву, с более слабым, чтобы он не окочурился от голода ― это одно. Броситься… ну, скажем, спасать себе подобного, в воду, в морскую пучину, да куда угодно ― это другое. Человек способен пожертвовать собой ради другого. А твои друзья, живущие на деревьях, по законам джунглей, могут пожертвовать только бананом, ― сказал я. ― Разница огромная.

— Это в твоем воображении она такая огромная, ― поправил меня Хэддл. ― Максимализм, возводимый в перл создания, грубая и глупая вещь. Проще свалить всё на кого-то, с кого спрос не велик. Но невозможно винить камень в том, что он тяжелый, а море в том, что оно большое, глубокое.

— Здесь ты прав. От таких истин слова уже вообще теряют всякий смысла. Дальше — пустота. Необъятное ничто. Повисает всё. И один ты посредине, ― пытался я призвать его к логике.

— Не было бы в вас этих крайностей, этой потребности всё вымеривать одним аршином, а потом, с пеною у рта, биться об пол головой… вас бы весь мир на руках носил, ― добавил он, глухой к моему глумлению.

— В ком, в нас? О ком ты опять?

— В русских.

Горьковатый вывод куда большее впечатление производил на него, чем на меня. Впрочем, выслушивать оскорбления молча выдержки у меня тоже не хватало.

— Так до чего угодно можно договориться… ― брюзжал я. ― Ты опять в ударе, Джон…

— В Москве меня всегда поражает одна вещь. Люди внутренне… я не скажу свободны, но раскрепощены, ― продолжал он в том же духе. ― И в то же время какая каша в головах! Что вчера, что сегодня…

— Глядя на американца, подметающего хвостом московские тротуары, у людей в Москве возникают подозрения и похуже, ― городил я уже невесть что. ― Мир одинаков. Стоит это понять ― и понимаешь практически все.

— О чем я и говорю… Одни категории! Одни хвосты повсюду!

— Хвост ― не категория.

— А ведь как просто открыть глаза! Проще, чем сравнивать наугад. Поэтому у вас всё вверх ногами. Обыкновенный труд… да вы забыли, что это такое!

— Труд-то здесь причем? Что ты опять несешь? ― вяло протестовал я. ― Одним боком планета оказалась повернутой к солнцу, как тыква на бахче, а другим попала в тень и созревала медленнее. Вот и вся премудрость. Гордиться особенно не чем. В другой раз будет наоборот. Хотел бы я знать, что ты тогда запоешь.

— Дожить бы до этого другого раза.

— У тебя кошки скребут на душе, я понимаю… После такого номера! ― я ткнул кулаком за ограду, на океан, и, кажется, просчитался стороной. ― Но ведь ты, а не я, отмочил этот номер. Я тут ни при чем. И это низводит на нет все твои высокие принципы. Мне же теперь десять лет понадобится, чтобы всё это переварить, вот здесь… ― Я ударил себя в грудь; жест был несуразный, но дискуссия становилась неуправляемой. ― И вообще… Пошел-ка я спать… А ты можешь сидеть здесь и бредить до петухов.

Но я оставался прикованным к шезлонгу. Вдруг не было сил подняться. И еще около часа мы продолжали перемывать друг другу кости…

Условия аренды не позволяли избавиться от «ауди» где попало, в любом прокатном пункте. Но можно было позвонить, договориться, доплатить в конце концов, и как ни крути, возвращаться в Париж проще было на машине. По платной скоростной трассе на дорогу могло уйти часов пять, не больше. Это казалось менее хлопотным, чем тащиться на вокзал в Ла-Боль, где мы взяли машину напрокат. К тому же пришлось бы суетиться в поисках расписания поездов, чтобы затем, по прибытии в Париж, плутать по перронам с сумками, спиннингами, а при выходе с вокзала, еще и топтаться в очереди на такси, что было почти неизбежным…

Легли мы опять далеко за полночь, и вид у обоих был, как с похмелья, помятый. К разбитости добавилась другая неприятность. Уложив вещи в машину, мы пошли к мадам Риё попрощаться, вручили ей наш вчерашний улов, а заодно картины китайца: не хотели злоупотреблять «азиатской щедростью», как выразился Хэддл, благо расщедрился всё-таки на минимум такта. Нерадивость нашу явно не одобряя, добродушная бретонка лишь хлопала глазами. Просьбу взялась выполнить, картины обещала вернуть их автору.

Выйдя от хозяйки, Джон пошел размять ноги перед дорогой ― заодно хотел попробовать дозвониться домой с ближайшего поворота. Вернувшись, он огорошил меня новостью, что дома у него опять дым коромыслом. Даже за тысячи километров они умудрялись портить друг другу нервы. Впрочем, мельком он уже что-то говорил мне и раньше насчет ссоры, которая произошла между ними накануне его отъезда.

И вот оказывалось, что Анна прилетела в Париж… Отчаявшись звонить ему, она села в самолет и, как гром среди ясного неба, свалилась ему на голову, прибыла в Париж утренним рейсом… Он только что говорил с ней. Она остановилась в том же отеле, Ги-Луи Дюбушрон, куда он должен был вернуться к вечеру и ждала нашего приезда.

Я решил не соваться с расспросами; за чрезмерную участливость мне же потом и доставалось. Каменная мина Хэддла не предвещала ничего хорошего. Дорога предстояла невеселая…

Как только местное шоссе осталось позади, и мы выехали на скоростную трассу, вчерашняя дискуссия вспыхнула от первой же искры и сразу стала накаляться, еще больше, чем накануне:

— Довольство? Тупость? Холодный пот, как только ближнему везет больше?.. От страха, что ему больше достанется? ― вопрошал Хэддл, бросая на меня разъяренные взоры и, кажется, забывая, что ведет машину. ― Зло, как червь, поедающее нас изнутри? Любование собственным пупком?.. Но скажи мне, ты что, с луны свалился?.. Вся эта мерзость отравляет жизнь людскому племени с тех пор, как оно появилось на свет!

Перепалка началась из-за пустяка, со случайно оброненного мною замечания по поводу нашей неуклюжей выходки с картинами китайца ― фактически оплеухи, нанесенной ему, и что бы мы о нем ни думали. Но, возможно, Хэддлу просто захотелось подвести черту, сорвать на мне свое настроение, испорченное из-за непредвиденного появления жены в Париже, что заставляло его перекраивать планы.

— Человек мелочен, гадлив и жалок… Здесь могу с тобой согласиться, ― продолжал он поносить все и вся. ― Поэтому наигуманнейшее отношение к хомо сапиенсу, даже к самому последнему уроду, как к разновидности, заключается в том, чтобы принимать его как есть. Без отвергающего высокомерия! Без этой мании поучать весь мир… Кому как жить и что делать… Да ведь это превратилось в излюбленный национальный спорт! Научились бы сначала чистить у себя туалеты!

— Непонятно, что ты мелешь, Джон… О чем ты опять? Какой хомо сапиенс? Какие туалеты? Что за человечество?.. Лично я не считаю себя вправе разглагольствовать от имени всего человечества! Но если на то пошло, позволь и мне уточнить кое-что… ― Я в свой черед терял самоконтроль, уже жалел о своей несдержанности, но продолжал: ― Эта страна, которую ты так возненавидел… одно непонятно, какая муха тебя укусила?.. она мало чем отличается от других. Замкнутая на себе?.. Да ради бога! Но не больше чем любая другая. Ведь ты рассуждаешь как обыватель, который никогда не высовывал носа за пределы родного околотка. Глобализация… да-да, черт возьми, глобализация!.. Она подмяла под себя всё сегодня. Мир стал одинаков, единообразен! Лично я об этом не жалею. Но можно понять и тех, кто отбрыкивается от нее руками и ногами. Не всем удается наживаться на чужой тупости… Посмотри, что происходит повсюду! Правила подтасованы! Как никогда! Заправляют всем ходячие желудки, скоты. А тот, у кого еще хоть что-то осталось за душой, боится нос высунуть. На таких скоро с собаками будут охотиться, кавалькадой. Повсюду, Джон!

Как ни старался я сдержаться, срыв всё же произошел. Хэддл, сосредоточившийся на вождении, не в пример мне вид имел вдруг шелковый, разглаженный. Не то искушал меня своим равнодушием.

— Ведь ты ездишь повсюду. Неужели ты слеп? Чем эта страна отличается от других, так это нетронутостью. Тем, что ее не успели окончательно совратить. Не всех, по крайней мере, ― продолжал я гнуть свое. ― У людей остались хоть какие-то иллюзии, первичные, здоровые представления о смысле жизни. Дышать среди наивных людей легче… Так оставь же их в покое с их иллюзиями. С одного волка не дерут две шкуры, Джон! Да и неизвестно, кто больше погрязает в иллюзиях ― сытый, обожравшийся или голодный.

— Жутко подумать, что можно жить с такой мешаниной в голове… Я бы не мог. Я бы не стал, ― забормотал Хэддл, явно не понимая ни одного моего слова.

— Не стал бы жить? Вообще, что ли?!

— Меня воротит как от иллюзий, так и от расставания с иллюзиями. Болезнь, одно слово… Страшная, неизлечимая болезнь.

— Верить в лучшее?

— Закармливать себя баснями и хлопать ушами.

— Слова… Уши как раз всё вытерпят, ты прав!

— Я предпочитаю смотреть правде в глаза, какая бы она ни была, ― бросил он, но уже в пустоту.

— Какой правде? Твоей? Чьей-то еще?

Он вывернул на левую полосу. Дав ему обогнать ряд легковых машин, гармошкой поджимавших грузовой фургон с голландскими номерами, я с безнадежностью в душе посетовал:

— Чесать языками можно до бесконечности. А правда… не знаю, что ты подразумеваешь под этим словом… она проста. Живем мы все по правилам, которые нам навязывают самые хищные, самые прожорливые. И никто не пытается этого оспаривать. Все, что идет вразрез с этими правилами ― болезнь, мания, гангрена… Но если так будет продолжаться, всё закончится окопами! Люди будут опять травить друг друга, резать на куски, варить мыло друг из друга. В нашем цивилизованном мире! И ничто их не остановит! Мир будет отмываться от своих нечистот старыми методами. Кровопусканием! Огнем!

— У тебя на всё один ответ. Окопы, кровопускание… А вокруг, конечно, стадо тупых идиотов, скоты, не понимающие, куда их гонят! Как можно делать выводы на таких примерах? Почему ты другого не хочешь увидеть? Опускаясь до таких выводов, ты становишься таким же скотом. Мир огромен. В нем есть что угодно. И свет и тьма. И грязь и чистота. Так всегда было и будет! И если ему нужно будет от чего-то отмываться, то это не зависит ни от тебя, ни от меня. Это написано на роду у него…

— Не уверен… И не нужно навешивать мне отсебятины. Я не собираюсь никого чернить, как ты, под настроение! ― бунтовал я. ― Но если уж мы с тобой не понимаем друг друга, что говорить о других? Страшно становится! Вот это страшно!..

— Послушать тебя, мир ― сплошной свинарник, стадо прожорливых скотов, тем только и занятых, чтобы набить себе брюхо, перемесить дерьмо у себя под копытами. А всё остальное?

— Что остальное?

— Всё то, что тебя окружает! ― Рукой, выпустив руль, он показал в сторону; машину сильно мотнуло. ― Я не говорю, что грязи нет. Я говорю, что нужно держаться от нее подальше. Взгляд нужно уметь отводить в сторону. На лучшее из того, что есть. На всё чистое, что еще осталось. Чтобы не впитывать ее в себя!

— Да ведь я об этом и говорю. Ты просто не слышишь меня…

Бензин в баке был на исходе. Нам нужно было заправиться. Через несколько километров кстати подвернулась автозаправочная станция, и мы свернули на стоянку. Всё было открыто, по-видимому, из-за школьных каникул ― и ресторан, и закусочная на улице.

Машина была заправлена, но я как-то побаивался в нее садиться. Я предложил остаться пообедать, чтобы до Парижа уже не делать остановок.

Мы вошли в ресторан. Там оказалось слишком людно. Вернувшись к закусочной на улице, вокруг которой тоже стояли столы, мы заказали по стейку с картошкой, графин красного вина и расположились за одним из столиков, самым крайним у туевых зарослей.

Хэддл решил еще что-то подытожить:

— Вы сами во всем виноваты, ― равнодушно заметил он. ― Если толстопузые мерзавцы по сей день вьют из вас веревки, то виноваты в этом вы сами. Нет смысла обвинять других. Вы дали им сесть себе на шею.

— Если бы ты мог что-то изменить, если бы у тебя была возможность, что бы ты сделал? ― спросил я.

Он презрительно молчал.

— Отправил бы толстопузых на мыло? Но это значит пачкать руки. Отвечать злом на зло? Я не верю в такие решения. Да и не хочу пачкать руки, даже если это грозит мне несвободой. В конце концов, либо она есть в тебе, внутри, либо ее нет вообще. Бегать за ней ― всё равно что носиться за собственной тенью.

Хэддл с брезгливым видом раздавил в пепельнице сигарету и холодно отвесил:

— Прямо разрыдаться хочется от твоего гуманизма.

В нескольких метрах от нас в шеренгу машин на стоянке встроился белый «ситроен». Из-за приоткрытых стекол доносился шум семейной ссоры. Разъяренный глава семьи в джинсах и помятом пиджаке выскочил из-за руля и бешеной прытью умахал к ресторану. Его половина, приземистая брюнетка в темном анораке, вся в слезах, с размазанной помадой, высадила с заднего сиденья отпрысков ― крохотного мальчугана, девочку лет восьми-девяти, и привела их к соседнему столику.

Рослый блондин с колечком в мочке уха, обслуживающий закусочную, принес нам бифштексы, как подошва, жесткие и пережаренные, но выяснять отношения еще и с ним не хотелось. Детям за соседним столом везло не больше. Горячих вафель с шоколадным кремом не оказалось. Взамен блондин предлагал блины. Мальчуган, в потрепанной шапке-капюшоне с отверстиями для глаз, от обиды даже разревелся. Беспомощно суетящаяся мать, да и сестра, пытались его успокоить, в унисон уговаривали, что-то обещали, но только подливали масла в огонь. Нарастающий, безутешный плач, вперемежку с визгом, разносился на весь паркинг. У нас звенело в ушах.

— Будьте любезны! Я вас могу попросить о чем-то? ― проголосила женщина, обращаясь к официанту, как только мальчик успокоился или просто выдохся. ― Вы могли бы присмотреть за ними?.. Я на одну секунду.

— Не больше минуты, мадам… А то у меня, сами видите…

— Обещаю! На минуту! А вы… вы только двиньтесь с места… Такого сегодня схлопочите! Понятно? ― пригрозила мать детям.

— Понятно! ― промычала девочка.

— Я узнаю, может там есть вафли, в ресторане, ― смягчилась мать. ― Ну, договорились?

Суетясь, мелким шагом она кинулась туда, где исчез муж. Мы с Джоном вдруг не могли притронуться к еде. Казалось глупым кромсать ножами и уплетать бифштексы на виду у детей, лишенных полдника, а может быть, и обеда. Налив мне и себе вина, Джон запускал в рот одну жареную картошку.

Малыш опять стал гундосить. С резким, невыносимым для слуха визгом он стал голосить еще сильнее, чем минуту назад. Бойкая белокурая сестра поносила его на чем свет стоит:

— Да заткнись ты, нытик! Я просто так сказала… Никто тебя не собирается брать в заложники. Никого нет, смотри… Кому ты нужен вообще, гэ на палочке?

Развернувшись к детям, Джон добродушно произнес:

— Жизнь невеселая штука, правда?.. Но что поделаешь? Не плачь! Мама сейчас вернется. Она же сказала… Скажи лучше, как тебя звать?

Мальчуган замер. Косясь на нас мокрыми глазенками, он хлопал большими ресницами и быстро дышал.

— Тебя спрашивают, как тебя звать. Оглох, что ли? ― подстегнула сестра. ― Куриная твоя голова!

Окаменевший от робости ребенок выдал едва слышимый писклявый звук.

— Луи его зовут! ― ответила сестра за брата. ― А меня Эстер.

— Луи… и Эстер? ― Хэддл был чем-то удивлен; переполняясь нерешительностью, он спросил: ― Вы, наверное, на каникулы едете?

— Нет, на похороны, ― ответила девочка.

— На похороны? Чьи?

— Бабушка умерла. Вот мы и едем ее хоронить.

Хэддл не мог чего-то увязать. Как и я, был задет за живое? Сцена была всё же пронзительной: маленькие дети и похороны, в пасхальные каникулы. В этом было что-то несуразное.

— Эй! Вас можно на секунду? ― окликнул Хэддл блондина из киоска. ― Что у вас за мороженое?.. Вы хотите мороженое? ― спросил он детей.

Блондин принес список. Шоколадное, ванильное, фисташковое, малиновое, клубничное… ― он перечислял, будто робот. Но в этот миг и появилась мать, без мужа, и с еще более зареванным лицом. Семейная ссора продолжалась, видимо, и там, откуда она вернулась.

— Мадам, вы позволите заказать для ваших детей мороженое? ― спросил Хэддл.

— Это еще зачем? ― она уставила на нас враждебный взгляд.

— Мне было бы приятно, ― пробормотал Хэддл, растерянный не меньше матери. ― У них такой грустный вид… Дети у вас очень милые, ― добавил он.

Американский акцент сделал свое дело.

— Вы хотите мороженое? ― спросила мать детей.

— Да!

— Носами не будете потом шмыгать?

— Нет!

Блондин, соблюдая нейтралитет, выполнил наш каприз, принес мороженое. Мальчугану досталось шоколадное, его сестре клубничное. Мать, до предела сконфуженная, прошла к машине, распахнула багажник и что-то перекладывала в вещах. Отвернувшись, она пыталась скрыть опять нахлынувшие слезы. А еще через минуту, откуда ни возьмись, у столов появился буянивший папаша.

— В машину, живо! За вафлями дальше остановимся, ― скомандовал он.

— Дай им доесть мороженое! Ну, что ты в самом деле? ― взмолилась мать.

— В машине доедят.

— Они же всё перепачкают!

Семейство загрузилось в машину. Глядя вслед «ситроену», который выделывал непонятные зигзаги в поисках выезда, Хэддл задумчиво проронил:

— Насколько тоскливой может быть жизнь таких людей. Всё есть вроде бы. Добротный автомобиль, дети, бабушка… хоть и умершая, но всё же… С утра до вечера одно и тоже, безысходность, жутко подумать! А имя мальчугана!.. Ты обратил внимание?

— Как тот, в Биаррице, тоже Луи, мать которого вдохновила тебя позднее? ― ответил я и, едва договорив, пожалел о сказанном.

Хэддл пропустил замечание мимо ушей, но затем, прикурив сигарету, с той же непроницаемой миной произнес:

— Мои успехи по этой части на тебя впечатление производят?

— В каком-то смысле, да, наверное… Ты хочешь сказать, что написанное правда? ― спросил я и тут же сам опешил от своего вопроса. ― Я надеялся, что ты пересолил. Я ошибся?

Мы впервые затрагивали эту тему. Вдруг поражая своей двусмысленной медлительностью, Хэддл тянул с ответом, и я решил, что вправе задать ему вопрос в лоб, недоговорки теперь исключались:

— Неужели правда? То, что ты описал?

— Боже праведный… Ты меня последним негодяем считаешь? ― удивленно вымолвил он, делая каменное лицо.

— Стало быть, нет?

Переполняясь досадой, он отрицательно замотал головой.

— Хоть за это спасибо. Должен сказать, что… когда мне попался в руки этот поклеп… не обижайся, других слов у меня нет… Ты ведь накатал что-то несусветное. Утонула девочка из-за какого-то пари. А причиной всему была якобы идиотская забава, затеянная сбродом твоих знакомых. Кстати, чуть ли не мною! Ведь русский там был только я. Правнук адмирала не в счет ― гибрид в десятом колене…

— Ты другое имеешь в виду… Я не имел права затрагивать эту тему?

— Причем здесь твои права? Но описывать таким образом ― это издевательство. Правда!.. Какое все-таки пустое и подлое слово. Когда мы с тобой употребляем его… Да тебе начхать! На правду! Важно то, что из нее удается выжать! Речь идет о человеке, которого нет в живых, ― обличал я. ― С Пенни то же самое получилось.

— С Пенни… А что получилось с Пенни?

— Джон… Я пример привожу, вот и все. Прости за откровенность. Знаю, что не должен этого говорить. Но раз ты настаиваешь, я не понимаю, как можно было бросить человека на произвол судьбы? С ребенком на руках?

На лице Хэддла проступило жестокое выражение, уже знакомое мне, которое говорило о внутреннем противоборстве с непредсказуемым, как всегда, итогом.

— У вас в крови сидит страсть к показательным процессам, ― процедил он сквозь зубы. ― Сжигает, бестия, изнутри? Устоять невозможно?.. Послушай внимательно, что я тебе скажу… Лучше быть эгоистом, но отвечать за свои поступки, чем быть губошлепом и всю жизнь валить ответственность на других.

— Ты допускаешь просчет… В самооценке, Джон. Ты впервые так опрометчив.

— Да ты хоть отдаешь себе отчет, что ты суешь нос в мою жизнь и оскорбляешь меня?

— Не по собственной воле… Я жалею от души, что оказался свидетелем! Но не могу же я после этого делать вид, что ничего не видел, валять дурака!

— Я думал, ты исключение, ― бормотал Хэддл. ― Но ошибся.

— Постарайся и ты меня понять… Порнография, в которой тебя обвиняли… всякая бестолочь, но всё же… она не в анатомических деталях, а в том, чтобы выставлять человека голым, напоказ, не думая о его достоинстве…

Одну минуту, как будто бы сдавшись, он переваривал обвинения. Мы переступили грань, это было очевидно. Но остановиться на сказанном было уже невозможно. В то же время немыслимо было и продолжать в том же духе ― на улице, перед официантом, который с недоумением выглядывал на нас из окна киоска, несомненно ломая голову над тем, что за нелегкая заставляет сегодня всех, кто не остановится перед его забегаловкой, выяснять отношения. И неслучайно, конечно, мы оставались его единственными клиентами. Наверное всех распугивали.

— Энни, когда она жалуется, что сдула оттуда, потому что дышать не могла смрадом нетерпимости, не могла выносить квадратных представлений о добре и зле… я всегда вправляю ей мозги, ― принялся Хэддл разжевывать, опять делая заход откуда-то издалека. ― Но начинаю понимать, что она имеет в виду.

— Анна не единственная. Миллионы людей уносили оттуда ноги. И не только от обиды на чьи-то квадратные представления, ― отрезал я. ― Короткая у тебя память.

— Да протри глаза! Очнись! Болезнь, изнутри пожирающая вас, называется комплексом неполноценности! Вот откуда мякина у вас в головах! Вы давно понятия не имеете, что значит рисковать честью, достоинством ради чего-то высшего! Ради попытки совершить хоть что-то полезное в этом сумбуре. В который мы попадаем с пеленок и варимся в нем до гроба… Невозможно, абсолютно невозможно чего-либо добиться, когда боишься испачкать руки!

— Не любой ценой, Джон. Я предпочитаю быть разборчивым. Хотя бы в средствах.

— Не ты, так другой, кто-то должен это делать. Пойми, наконец! Невозможно оставаться чистоплюем всю жизнь! Жаловаться, хаять всех, указывать и обвинять весь мир в прагматизме… Почему тебе в голову не приходит, что быть прагматиком и оставаться при этом честным человеком, не так-то просто? Чтобы выжить в джунглях, где давно нет ни правых, ни виноватых, но только сильные и слабые, нужен настоящий внутренний стержень! ― крыл меня Хэддл не своим голосом.

— Я не живу в джунглях.

— Все живут, а ты нет… Общество ― это джунгли! Самые настоящие джунгли!

Высказавшись, Хэддл выглядел подавленным своими выводами. Взглядом он сжигал пейзажик, просветлевший вдали, сбоку от автотрассы. И в нем опять что-то лопнуло:

— Нужно уметь носить свой крест молча! И если уж к себе уважения не хватает, из уважения к окружающим… Ведь даже несчастье… если ты этого еще не понял… это личное дело каждого.

— Крест все носят, не ты один… Твой же становится всё тяжелее, ― зачем-то травил я его. ― Эти вещи никогда никому не сходят с рук. За них всегда приходится расплачиваться.

— Чистоплюйство… Тщеславие… Гордыня и море зависти, ― продолжал он твердить свое, глухой к моим словам. ― И ты хочешь убедить меня, что однажды что-то изменится? Да надо быть безмозглым идиотом, чтобы поверить в эти россказни. Это навеки! Вы превратились в вольгус популюс. Вы бездарный, выродившийся род… А если что-то и смогли сохранить в себе, так это дар, воистину врожденный, действовать всем на нервы, шантажировать своим нытьем! Своей тоской, видите ли, по несбыточному! Но даже это возвышенное нытье кроет под собой низменный расчет. Расчет недееспособного попрошайки!..

Все самое обидное было сказано. Подобных претензий мы никогда еще друг другу не предъявляли. Но едва ли я думал об этом в ту минуту. Эти размышления преследовали меня уже позднее и очень долгое время…

Я, помнится, заплатил за обед. Блондин с колечком в мочке уха стал вдвойне услужлив, как будто бы даже сочувствовал нам: отказывался включить в счет вино, и мне было неловко перед ним.

Мы сели в машину. Я решил вести. В полном безмолвии мы проехали километров тридцать. Хэддл заговорил первым:

— Я сказал всё это сгоряча… Хотя я действительно так думаю.

— Я тоже, ― сказал я. ― Тоже сгоряча.

Я высадил его перед гостиницей на рю des Beaux-Arts. Готовясь к объяснениям с Анной, он не предложил мне войти в отель, чтобы я с ней хотя бы поздоровался. Машину в пункт проката мне предстояло отогнать самому.

А утром следующего дня ― было уже около десяти, я не хотел досаждать им раньше, ― когда я позвонил в гостиницу, мне сказали, что Хэддлы уже уехали. В Женеву. Вскоре был вынужден вернуться в Москву и я. В том году мне пришлось свернуть все свои планы. Но самое нелепое во всей этой истории заключалось даже не в том, что мы разъехались в разные концы света в беспросветно мрачном настроении и с тяжелой обидой на сердце, наговорив друг другу несусветной чепухи, а в том, что это было нашей последней встречей…

Часть третья

Смежные пространства

Кто имеет, тому дано будет,

а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет…

Прямым ходом из Вашингтона, с новой короткой стрижкой, в необычном пестром наряде, Пенни выглядела свежей и слегка распустившейся ― как ремонтантная роза, повторно зацветшая в холода. Глазам было и больно и радостно на нее смотреть…

Был уже ноябрь месяц. Встретившись в кафе, чтобы обменяться новостями, как повелось между нами с тех пор, как мы разъехались, мы сидели в залитой солнцем забегаловке для туристов возле Трокадеро. Наблюдая за тем, как она выкапывает со дна сумочки пакетики папиросной бумаги, исчирканные телефонными шифровками, и скручивает себе изящную папироску ― табачок был всё тот же, марки Данхилл, ― я утопал в хаосе своих чувств, уже не знал, так ли безвозвратно канули в прошлое наши отношения, так ли всё стало ясно и просто во мне самом.

Я проклинал себя за мимолетную слабость. Наконец-то она расправила крылья. Останься она со мной, этого никогда бы не случилось. Ради ее же благополучия я запрещал себе относиться к ней как прежде. Благо Пенни держалась подслеповато, как всегда витала в облаках и, конечно же, много и без умолку говорила…

От ее сигаретки в солнечных лучах получались красиво завивающиеся синеватые косички. Она трещала на все лады о своем новом амплуа, от которого голова у нее шла кругом. Вот уже третий месяц она занималась скупкой произведений искусства для нью-йоркских барыг, промышлявших торгами. Ей хорошо платили. Услышав, что я опять живу в переездах, Пенни стала предлагать мне ключи от своей новой квартирки, на рю де Понтьё, за Елисейскими полями. Ей всё равно нужно было поехать в Лондон на неделю, и квартира пустовала. Вновь и вновь она рассказывала о Хэддлах, с которыми виделась в Вашингтоне минувшей осенью.

В жизни Джона наступил черный период. То неуплаченные налоги. То очередная судебная тяжба, высасывавшая из него все соки. Досконально всех подробностей Пенни не знала, но по ее описаниям, Хэддл стал якобы гораздо мягче, снисходительнее и чуть ли даже не сдал. А может быть, просто не мог прийти в себя после недавней болезни (вряд ли, думал я, ведь от болезни обычно черствеют). Даже находясь в Вашингтоне, отлучившись из дому всего на пару дней, Хэддл был связан какими-то медпроцедурами, ни на день будто бы не мог прервать назначенный курс лечения. Пенни попыталась выпытать у Анны, в чем дело, но безуспешно. Вид Джона во время визита к Дакки и ее родителям, ради него он и приехал, произвел на Пенни неизгладимое впечатление. Исхудавший, с тусклыми глазами, с лысым черепом ― Хэддл стал неузнаваем. Так можно было облысеть разве что от сеансов химиотерапии…

Но разве не об этом писала Анна в письме, полученном мною примерно через два месяца после нашего непутевого паломничества в Бретань? Сразу после их возвращения из Швейцарии Джон чем-то переболел, попал в больницу и был прооперирован. Запущенный абсцесс, что-то в этом роде, но ничего серьезного, и уж тем более угрожающего его здоровью собой не представлявший. Я, естественно, не предал этим сообщениям значения. И вот теперь выяснялось, что скудные сведения были дымовой завесой…

И вскоре тайное стало явным. Скрывать действительное положение вещей было уже невозможно, да и бессмысленно. На голову Джона обрушилась болезнь века. Из-за обширного метастазирования шансы на излечение сводились к минимуму. До меня доходили слухи, что, разуверившись в официальной медицине, они искали альтернативные методы лечения. И поскольку параллельная медицина в борьбе с болезнью века не очень в Штатах поощрялась, им приходилось ездить куда-то в Мексику, в Тихуан, где находилась известная профильная клиника.

Хэддлы стоически переносили невзгоды в одиночку, не распространялись о них, но, скорее всего, берегли силы на главное. Я же не мог не терзать себя угрызениями по поводу наших раздоров в Пирьяке и, в сущности, не понимал сегодня, что там с нами произошло. Оба мы слишком изменились? Оттого что жили в разных мирах? Или нас просто бес попутал? Наверное всё же последнее. Другого объяснения у меня не было. Настроения Джона и, в конце концов, страхи, преследовавшие его на каждом шагу ― я вдруг вспоминал месье Чу, катер, пережитую нами встряску на волнах разгулявшегося океана, и мне становилось не по себе… ― страх Джона обусловливался, возможно, предчувствием или даже пониманием своего положения, уж слишком он был интуитивным человеком. Если так, то я оказался не на высоте. На сердце у меня был камень.

От Пенни и постепенно от Анны я уже знал, что жизнь Хэддлов и помимо болезни превратилась в одно сплошное мытарство. Удары обрушивались один за другим. Тут была и перипетия с дочерью Анны Катей, которая на почве юношеской влюбленности угодила в больницу, да еще и с редчайшим нервным заболеванием (избранник девочки оказался женатым ловеласом). Поджимали долги, в которые Джон умудрился влезть, как самый заурядный средний американец, да еще и спасая от банкротства фирму брата, который опростоволосился на выпуске запчастей для велосипедов. Финансовое положение Хэддлов настолько якобы пошатнулось, что Джон спускал свои авторские права за бесценок, благо на них имелся хоть какой-то спрос, и даже всерьез раздумывал ― в этом уверяла меня всё та же Пенни ― над предложением родного университета пригреть его у себя на должности «писателя-резидента», если достанет, конечно, сил, уже позднее.

Очередная операция, в результате чего он потерял большую часть легких, опять поездки в Мексику, вновь нависшая угроза потерять нью-хэмпширский дом, с которым у Джона с некоторых пор было связано всё ровным счетом ― на дом пришлось оформить ипотеку, которая давала возможность сделать заем в наличных средствах, но и это спасало лишь на короткое время, ― так и протекала жизнь Хэддлов все последние месяцы…

В начале осени, когда я находился в Москве, один мой знакомый, бывший англовед, странновато пыжась, подсунул мне газету, мною же подобранную в холле одной из московских кафе ― свежий номер «Герольд Трибьюн». В газете я и прочитал следующие строки, хотя в первый миг мне показалось, что я ошибся именем:

«Вчера в Конкорде, штат Нью-Хэмпшир, на пятидесятом году жизни скончался John Haddle, известный американский писатель…»

Ком в горле, бунтарское смятение, горечь досады на виновника, как водится, всех людских злоключений… Вряд ли я испытывал что-то душераздирающее. Всё по-настоящему неожиданное редко вызывает бурные эмоции. Чаще ступор, чувство нереальности происходящего. И тем не менее вопрошание, рвущееся наружу со дна сознания, было, пожалуй, несоизмеримым, оно не умещалось у меня в мозгах: Джона больше не было на свете? Но что тогда означает слово «быть»?

«Одна из наиболее харизматичных фигур американской контр-культуры, сейсмические волны которой сотрясают глобализованное культурное пространство всего постиндустриального мира, приверженец чистого искусства как в литературе, так и в жизни, Джон Хэддл стал не просто кумиром широкого слоя мыслящих американцев, а настоящим присяжным поверенным самого разобщенного людского меньшинства ― интеллектуальной элиты. Интересы меньшинства он и отстаивал всю свою жизнь, не взирая на трудности, нападки и обвинения. В американскую литературу конца этого века Д. Хэддл внес неизмеримый вклад, по-настоящему еще не оцененный…»

Было 29 сентября. Под вечер ― высчитав разницу во времени, но, помнится, что-то всё же напутав, ― я позвонил в Нью-Хэмпшир и попал на незнакомый женский голос… Это была Анна. Я не узнал ее.

Приняв меня до странности сухо, Анна подтвердила известие таким тоном, будто я в чем-то еще сомневался, а затем скороговоркой поинтересовавшись, где я и откуда звоню, всё же удосужилась в двух словах объяснить, как всё произошло. Джон «растаял, как лед в стакане», на второй день после очередной пневмотомии, удаления метастазов из того, что осталось от легкого после неоднократных рецидивов. Началось же всё с так и нелокализованной первичной аденомы, то есть болезнь обнаружили слишком поздно. С самого начала, еще за год, Хэддлы были в курсе того, что надежд на выздоровление очень мало.

Вскользь оговорившись об «ажиотаже», который, как она ни силилась его предотвратить, разразился в некоторых масс-медиях, Анна стала объяснять, но рассеянным, бессвязным тоном, что через пару месяцев собирается поехать во Францию, и поинтересовалась, застанет ли меня в Париже. С ходу ответить что-либо вразумительное я был не в состоянии. Я пообещал перезвонить ей. На этом она прервала разговор ― кто-то посторонний сидел и у нее в гостиной…

Подробности о последних днях и часах Джона, вплоть до самых сокровенных, припрятанных от глаз посторонних людей, сегодня известны благодаря самому Джону Хэддлу. Финальный период своей жизни Хэддл потрудился запечатлеть в своем последней романе «Жизнь и смерть Джона Ху»[10], о котором я был наслышан от Анны, и уже не только от нее, но в руки он мне попал позднее, при необычных обстоятельствах ― как, впрочем, и всем тем, кому причитался экземпляр этой необычной книги. Ибо причитался он, можно сказать, редким счастливчикам…

В изначальный замысел Джона входило будто бы написание своего рода аллегорической автобиографии. В формате повести, если подходить к этому с русскими стандартами. Затем он, однако, увлекся, дал перу волю, и текст перерос в нечто большее. Именно благодаря этому «одномерному» опусу, как сам Хэддл о нем отзывался, ему и удалось реализовать свою идею-фикс, которой он бредил не один год. А именно: написать что-то такое, что было бы пределом его личных возможностей, но право на чтение предоставив сугубо узкому кругу друзей, да еще и закрепив запрет на дальнейшее распространение издательских прав сургучовой печатью, ― чтобы написанное никогда уже и никем не было переиздано. Проще говоря, последнюю книгу Хэддла, изданную вопреки всем трудностям на собственные средства, в количестве всего сорока девяти экземпляров, невозможно было найти. Предназначалась она для избранных…

Очередная блажь? Хэддла подвело чувство меры? Настигла-таки под занавес мегаломания? Ради чего, собственно, приносились столь непомерные жертвы? Чтобы массовый читатель, чувствуя себя обделенным, рвал на себе волосы? Но делать ставку на такую реакцию было, конечно же, опрометчиво, не будучи мировым классиком или, на худой конец, спроваженным на пенсию президентом, отставным шпионом-перебежчиком, кем-нибудь в этом роде…

В художественном творчестве, а тем более когда речь идет о литературе и о пространном художественном тексте, абсолютного совершенства нет и быть не может. Как нет этого совершенства и в самой жизни. Идеального романа не существует. Совершенство в данном случае — лишь условность, которая помогает конкретному человеку в конкретной ситуации оценить свои возможности или наоборот уяснить для себя границы, преодолеть которые невозможно. Мне казалось, что здесь Джон и допустил промах. Он поторопился. Ведь со временем, проживи он еще пару лет, он, несомненно, изменил бы свой взгляд на вещи и, возможно, дорос бы до новых, более здравых или еще более радикальных выводов. Всё прежнее показалось бы ему лишь очередным этапом.

Такова была, в общих чертах, моя первая реакция. И она выражала общее мнение, если оно было вообще. Хэддл вдруг решил всем показать, где раки зимуют. Взялся вдруг продемонстрировать, на что он способен в своем порицании язв, разъедающих издательское дело и само общество: наводнение «мирового культурного пространства ширпотребом», несметным количеством штамповок и растиражированных копий, с единственной целью ― наварить побольше прибыли, в то время как само понятие «копирайт» начало превращаться в заурядный торговый знак, немного как американский доллар, давно непокрытый никаким золотым запасом. И не исключено, что всему этому вообще скоро суждено было утратить всякий смысл из-за разрастания Сети и новых методов распространения слова, да и самого образа — в его новом обличье или вообще без обличья. Но даже если допустить, что Хэддлу удалось вскрыть какой-то реально существующий нарыв, его, безусловно, занесло. Уже потому что инвестирование в «культурный товар», которому сопутствует выжимание из этого товара всех соков, не всегда приводит только к упадку, вырождению и к окончательному оболваниванию толпы, как можно было бы предположить, хватаясь за одни крайности. Интуитивно это понято всем. Как простодушному посетителю цирка с братьями-акробатами и дрессированными мишками. Так и интеллигенту с претензиями, который даже в кино сходить не может в воскресение из-за своей брезгливости к толпе и к ее вкусам.

В чем я не уверен, так это в том, что у Хэддла не было других, более веских личных причин. Больше того, я убежден, что здесь и проросло давно посеянное семя. И даже если вера в тотальное, абсолютное слово, которая Хэддлу была не чужда, с возрастом убывает в душе любого уравновешенного человека, посвятившего жизнь книгам или литературе ― убывает аналогично, наверное, вере в высшие силы, в Бога, как в доброго симпатичного дедушку, присматривающего издалека за нашим бултыханием посреди штормящего океана и время от времени сочувственно помахивающего нам ручкой, ― возврат к истокам, к первичной мере вещей неизбежно происходит с каждым, кто жил по-настоящему, а не просто жил-поживал да добра наживал, а то и попросту спал наяву, отсыпаясь перед вечной жизнью. Но рассуждать на эту тему можно было бы до бесконечности.

До упада можно спорить и о том, не является ли всё это раздуванием из мухи слона? Отсюда, мол, от преувеличения собственной значимости, и все вопрошания, все жалобы. В том числе и на устарелость юридических концепций, которыми забаррикадировалось от реальности современное авторское право и с которых кормится весь писчебумажный мир. Так называемая «презумпция собственности» ― это лишь одна из таких отживших норм и отнюдь не самая архаичная.

Но предположим всё же, что всё это насущно для судеб мира сего. Должна ли, в самом деле, кончина автора влечь за собой «прекращение» его права на изъятие «произведения» из обращения, как это прокламирует законодательство? Само осуществление этого права, может ли оно быть сколько-нибудь действенным средством в борьбе с глобальными мировыми хворями, такими, как обесценивание информации? Должна ли информация быть достоянием тех и только тех, кто якобы в состоянии оценить ее должным образом? Но всё должное ― в конце концов, абстрактный и, по сути, моральный императив. А мораль ― временна и кому-то всегда прислуживает. Если этого не понимать, тогда уж лучше сразу отдать мир на поруки спецслужбам и разведывательным учреждениям. Там-то найдут информации применение! Не проще ли, не честнее ли, если уж под сомнение ставится все, отгородиться от соблазнов полностью? Не последовательнее ли будет уединиться ото всех подальше? Хватает же на это ума у других людей. В любой стране есть глухомань, деревня монастыри, в конце концов…

Уединиться и молчать. Вместо того чтобы сочинять истории на злобу дня, имеющие прямое отношение к миру сему, а затем искушать поразевавших рты неофитов своим интеллектуальным гурманством, перебирая собственные ощущения своими же пятернями, как фортепьянные клавиши. Нет ли здесь ломанья, спекуляции?

Слухи о странном перформансе Хэддла расползались не так стремительно, как сам он, по-видимому, планировал. Некоторое брожение, молчаливое выжидание реакции от других, да и просто пожимание плечами ― это всё, что приходилось наблюдать в реакции тех, кто прежде считал за доблесть выяснять с Хэддлом отношения.

Но и этих людей можно было понять. Хэддл лишил оппонентов главного ― самого текста. А те редкие строки его последнего опуса, которые просачивались в специализированные издания ― наиболее любопытным удалось обзавестись экземпляром или копией, здесь идея Джона тоже давала течь, ― отклики сопровождались вялым рассусоливанием о том, что текст будто бы стоит той расправы, которую учинил над ним сам автор, ибо слишком «герметичен». Редко кто превозносил его. В их числе был, как ни удивительно, заклятый недруг Хэддла, Грэхем Стэмп. Он считал роман лучшим детищем Хэддла, а саму его позицию расценивал как «мужественную и безысходную».

Сам Хэддл оставался в стороне от пересудов. Его мысли уже были заняты другим. Впоследствии я слышал это и от Анны…

Мастерство, достигаемое через копирование чужих произведений, как основа преемственности в искусстве и залог его жизнеспособности, ― всё это не сложнее, чем само деление живой клетки, благодаря которому стало возможным продолжение рода человеческого, а именно так и выглядела основная идея, если попытаться свести ее к наглядной формуле, ― этому и была посвящена злополучная книга, представлявшая собой вполне традиционное по жанру жизнеописание художника. Речь шла о необычной судьбе и еще более необычном финале некого Ху ― по-английски имя так и писалось Who ― американца китайского происхождения.

Редчайшей одаренности художник копиист, Ху всю жизнь посвятил копированию картин мастеров импрессионизма. Единственный жанр, который не поддавался его кисти, были маринистские пейзажи. Поскольку жизнь и искусство были для Ху единым целым, внутренняя эволюция художника, фанатично преданного своему делу, не могла не привести его к пароксизму: собственная жизнь стала казаться Ху копией, в ином формате, чей-то чужой жизни. Профессиональное отклонение едва не привело его к умопомешательству ― на манер гражданина Кейна, героя Орсона Уэллса, который вполне мог бы быть прототипом Ху, если бы не разрыв между эпохами и характерными для них напастями. От окончательного «затмения» спасла, как всегда, другая болезнь…

Узнав, что его настигла неизлечимая болезнь, Ху принимает решение ― по логике, задаваемой автором, другого выбора ему уже не остается ― посвятить остаток жизни не просто доделыванию того, что не соответствовало его представлениям о совершенстве, а разрешению в себе главного «метафизического уравнения с бесконечным числом неизвестных».

Гонимый чувством, что обязан дойти до конца некогда избранного пути, проскочив по возможности через никчемные этапы ― такие, как воспроизведение реальности через копирование, ― Ху, живущий в Калифорнии, не перестает наведываться во Францию, теша себя уверенностью, что если разгадка и ждет его, то именно там, да и не было уже времени на обходные пути. Больной художник пересекает Атлантический океан чуть ли не ежемесячно, летает дневными рейсами, чтобы иметь возможность понаблюдать лишний раз за игрой оттенков церулеума в небе над Атлантикой, которые давно и безуспешно изучает в холстах французского мариниста Будэна. И в конце концов, чтобы не тратить последние силы на многочасовые перелеты, в Бретани, на побережье Бискайского залива, Ху приобретает недвижимость ― рыбацкую «хижину» с видом на океан. Из окон дома открывается вид на ту самую бухту и скалистый берег, изображенные на одном из холстов Будэна, над которым Ху промучился не один год ― по заказу, так и оставшемуся невыполненным.

И вот в одно сентябрьское утро, будучи уже на исходе сил, стоя перед окном с видом на океан, Ху прозревает. Вся его жизнь, проведенная в плену мелких людских страстей, прикрываемых, как положено, громкими фразами, обыкновенной нуждой и идеями, чаще всего чужими, в которые сам он никогда по-настоящему не верил, и вот теперь даже остаток жизни, «голый край, на который не хватило краски» ― всё это было ничем иным, как «абсолютизированием не абсолютного». Стремясь постичь окружающий мир через отображение, в какой-то мере машинально, с максимальной достоверностью копируя его, а затем, когда стало ясно, что и этот подход ни к чему не приведет, для упрощения решив снимать «копию с копии», сделанной кем-то до него, Ху понял главное. Бездонность мироздания, с мириадами деталей, из которых оно состоит, невозможно передать при помощи ограниченных средств и за ограниченный отрезок времени. В мире всё единично. Даже он сам ― неотъемлемая часть окружающего мира, деталь морского пейзажа, того, что простирается за окном перед его глазами. А пейзаж ― это мизерная деталь его самого.

Впервые всё сливалось в сознании художника в одну цельную картину. Время ― вот где первопричина заблуждений, вот где замаскирована настоящая яма. Ведь в действительности время ― не более чем условность. Эта условность и приводила к путанице, потому что подразумевала первичность одних вещей по отношению к другим. Стоило это понять, как стало невозможным цепляться за жизнь, измерять ее, опять же, временным аршином. Это казалось отныне бессмысленным малодушием…

Спустившись к причалу под домом, где Ху держал в небольшой бухте старенький катер, которым не мог пользоваться из-за немощи, он выплыл в открытое море, взял курс на горизонт, туда, где небесная хлябь поигрывала божественными оттенками церулеума, и на полном ходу плыл в никуда, пока в баке было топливо… Ни тела художника, ни катера так никогда и не обнаружили.

Есть ли смысл уточнять, что тема «закрашивания голых углов» выглядела недописанным эскизом. Этакий реквием, сотрясающий своды мироздания (исполняемый ныне здравствующими). Не то гимн жизни (отгремевший для ушедших в лучший мир). Дань каким-то «вечным снам», «закрашиванию». Сам подход ― злостного агностика ― к решению главного «уравнения», казался и подавно неубедительным. В поисках ответов на главные вопросы художник быстрее других понимает тщетность «литературщины» ― то есть разбавленности, свойственной искусству в его обычном, широком понимании слова.

Меня не оставляло и другое опасение, что Хэддл заодно отмочил свой обычный номер: напоследок пошутил, не устоял перед своим обычным соблазном. Не набросал ли он карикатуру на себя самого, пусть с подспудным желанием оправдаться, мало ли что потом подумают? Не откатал ли он этакий панегирик на то, во что выльются позднее, пока лишь припрятанные под сукно, его собственные фантасмагории? Предсмертные аберрации Ху по сравнению с тем, что предстояло пережить Анне ― и мне надлежало стать свидетелем ее хождения по мукам, ― были всего лишь прелюдией.

Одна подробность заслуживает здесь особого внимания. Как ни удивительно, основная часть рукописи была доведена Хэддлом до чистовика задолго до постигших его невзгод ― установить это было нетрудно, ― в то время, когда он и не подозревал, что болен и что дни его сочтены. В течение последнего рокового года в ткань повествования была вшита лишь обычная для Хэддла русская тема, выстроенная на линии полурусского персонажа. Без этого он уже не мог обойтись, подобно человеку, которому мучительно трудно, это выше его сил, расставаться со свидетелем собственных согрешений, ― я давно придерживался этой точки зрения. Но в оправдание Хэддлу будет сказано: русскому герою отводилось на сей раз не так много места, всего лишь роль этакого антигероя, змея-искусителя, ведь должен был кто-то вывести рассказчика на чистую воду.

А впрочем, повторялся Джон не только в этом. У меня буквально сразу сложилось впечатление, что он упрямо продолжает хвататься за старую тему, чтобы подправить свои былые просчеты. Позднее во мне появилось и вовсе парадоксальное чувство, что сама жизнь продолжает за него то, что сам он не успел завершить. Но уже в его отсутствие.

Месяцев через шесть после известия о кончине Джона, в марте, когда я находился в Париже, однажды запоздно мне позвонила Анна.

Был уже почти час ночи. Она только что приехала из аэропорта в гостиницу. Остановилась она, как и раньше, на rue des Beaux-Arts. А прилетела в Париж из Цюриха, куда ездила по поручению мужа: под сукно там спрятали давний издательский договор, по которому ей должны были сегодня приличную сумму. Обзвонив всю Москву, она сумела узнать мой телефон в Париже и вот ликовала. На такое везение она даже не рассчитывала.

Анна предлагала встретиться в первой же половине дня. Ей нужно было повидать меня, чтобы, во-первых, просто «потрепаться, вспомнить всё хорошее», как она доверительно предупреждала, а во-вторых, чтобы поговорить о важном деле, которое поручил ей Джон. Тон был интригующий. Но в важности рандеву я сомневался. Будь у нее ко мне серьезное дело, она разыскала бы меня заранее.

В темном, облегающем наряде, как всегда непредсказуемая, с той же яркой улыбкой, сквозь которую ― ну, да, что поделаешь? ― проглядывало явное усилие над собой, что-то незажившее, по-прежнему молниеносная в жестах, какая-то вся тревожная, всё схватывающая на лету ― Анна не изменилась ни на йоту, разве что похудела. Но худоба ей шла, как и беспомощный, немного усталый вид.

Мы сидели в кафе, заняв столик на террасе, рядом с гостиницей Регина, что напротив Лувра, куда Анна захаживала в прежние времена с Джоном. Как я и ожидал, ничего чрезвычайно важного, сверхсекретного я от нее не услышал. Решив перекусить, мы заказали что попроще: ветчину, салат, немного вина. Пока официант занимался заказом, мы разглядывали плывущий по тротуару поток уже по-весеннему одетых прохожих и вопросительно переглядывались, не зная с чего начинать. Сколько воды утекло за эти месяцы! А затем стали говорить обо всем и ни о чем. Я объяснял, что большую часть года опять провожу в Париже и опять шарахаюсь, как от огня, от тех же сомнений: не прожигаю ли я жизнь впустую, не теряю ли я здесь время?

Были новости и от Пенни. Она родила второго ребенка, опять мальчика. Никто не знал, кто отец. Но по слухам, она собиралась выходить замуж, не то уже вышла ― за англичанина, дипломата, вместе с которым отправилась в Гонконг осваивать «новую планету», как она писала в открытках.

Анна из Нью-Хэмпшира уехала. Жить там одна она не могла. А к тому же дом всё равно пришлось продать. Купил его пишущий собрат из Квебека, и Анна не очень раскаивалась в содеянном. Она была уверена, что Джон одобрил бы это решение, да и не было другого выхода: как рассчитываться с долгами? Она переехала к дочери в Лос-Анджелес, они поселились в съемной квартире, и она ни о чем не жалела.

У Анны, как всегда, закончились сигареты. Когда нам принесли кофе, она встала из-за столика и направилась во внутреннее помещение, чтобы обзавестись новой пачкой красного «Ротманса» ― в кафе имелся табачный отдел, ― я попытался было опередить ее, но она остановила меня, хотела сходить сама.

Через минуту вернувшись, Анна пыталась отряхнуть с себя то ли мел, то ли пыль, которую где-то подхватила одеждой. Весь ее шерстяной костюм цвета маренго оказался уделан светлыми пятнами.

— Под левым рукавом полоса осталась… То есть под правым, ― показал я, когда она села на стул.

Моим носовым платком Анна принялась основательно чистить жакет, но лишь втирала пятна в ткань.

— Я попрошу щетку, ― сказал я и поднялся.

— Не нужно! Ничего страшного! ― едва не вскрикнула она. ― Я тебе не успела сказать… Джинн дал мне одно поручение… Он просил… Это не пыль, это пепел.

Я сел на свое место.

— Он написал в завещании, чтобы после кремации оставшееся от него… ну, пепел… развеяли по разным местам. Повсюду, где он жил, где бывал. Ну и вот… Он столько ездил!

Секунду-две я переваривал услышанное.

— Ты хочешь сказать, что эти пятна ― пепел… от Джона? ― спросил я, не веря собственным ушам.

— Я насыпала щепотку в растение. Вон там… ― Анна повела глазами в сторону пышной шеффлеры, упругая сень которой возвышалась над массивной кадкой и загораживала тыльный витраж заведения. ― Мы здесь обедали столько раз. Он просил. Приходится носить порошок в сумке.

Как истукан, я разглядывал ее костюм, сумку, висевшую на спинке стула, дерево в кадке и наш неубранный стол. С безмолвно-грустной улыбкой Анна пристально глядела мне в глаза, взглядом умоляя не осуждать ее. В следующий миг она вынула из кармашка жакета флакончик и показала его на просвет.

И вправду сероватый порошок. С какими-то крошками, похожими на хлебные. Ни за что на свете я не смог бы предположить, что так выглядит то, что остается от человека после кремационной камеры.

— Мне года не хватит, чтобы всё объездить, ― сказала Анна. ― Прости… Я испортила тебе обед.

В следующий миг я в свой черед стал извиняться перед ней за то, что не могу перебороть в себе чувства помутнения, которое вдруг выворачивало меня наизнанку, от мысли, что моя собеседница сжимает в кулаке прах своего мужа ― все, что осталось от живого и некогда близкого мне человека.

Чтобы покончить с недомолвками и окончательно разогнать все домыслы, Анна принялась излагать всю свою невероятную эпопею, начиная с завещания, оставленного Хэддлом в ящике письменного стола, и заканчивая безумной, воистину инфернальной программой ее пребывания в Париже.

Часть пепла она должна была развеять с Эйфелевой башни, поднявшись на лифте на последнюю, третью площадку. Другую порцию праха, запаянную в металлическую капсулу, нужно было бросить в Сену, но непременно с моста Александра III, ― у Хэддла был рассказ с таким названием. В списке значились также цветочные горшки в коридорах третьеразрядного отеля, находившегося в Латинском квартале, где Джон останавливался в давние времена, еще до Анны и до меня, когда не мог разбрасываться деньгами, но там Анна успела побывать с утра, до нашей встречи: тайком и чуть не попавшись, ей удалось рассыпать пепел по цветочным горшкам на двух этажах. Как она умудрилась бродить по гостинице незамеченной, официально не проживая в ней, я предпочитал ее не расспрашивать. Но осознав вдруг, какие казусы могут скрываться за ее скованным рассказом, я думал об этом потом весь день.

Кроме того, ей предстояло побывать в Рамбуйе ― лес под Парижем. Кстати пришлась и поездка в Цюрих: постоялый двор в одном из его пригородов, зоопарк, джазовая пивная тоже значились в перечне. До приезда во Францию Анне пришлось проделывать ритуал у себя дома ― в ресторанах, кинотеатрах, библиотеках, парках и т. д.

Все это выглядело не просто невероятным и шокирующим, но в конце концов трагичным. Реальность происходящего предстала моим глазам в еще более щемящей наготе лишь тогда, когда Анна попросила меня о помощи. Джон заверил ее перед кончиной (говорить уже не мог, выписывал отдельные слова на клочках бумаги), что я был единственный, на кого она могла по-настоящему рассчитывать.

Доверие обязывало. Мороз продирал меня по спине. Хотя я и спрашивал себя, отчего Хэддл так расчувствовался в мой адрес? Надежных знакомых у него и помимо меня было хоть отбавляй. Но в чем я прекрасно отдавал себе отчет, так это в одной детали, которой Анна, судя по всему, не придавала значения ― тому, откуда в голове ее мужа взялась сама идея распорядиться о развеивании праха.

Годы назад, под Биаррицем, на эту тему фантазировала за обеденным столом Анриетта, девушка с соседской фермы. С той разницей, что Джон попросил развеять прах не там, где не успел побывать при жизни, а в тех местах, в которых бывал, знал их и, возможно, полюбил. Было очевидно, что даже в таком скорбном и, можно сказать, запредельно важном деле он не смог устоять перед своим эго…

После кафе на улице Риволи, когда Анна у меня на глазах высыпала пепел в шеффлеру, я не мог спокойно опускать руку в карман пиджака. Боялся нащупать на дне кармана подозрительные крошки. Когда мы вместе заходили в кафе, я больше не заказывал кофе, перешел на прозрачные напитки. Лимонад, белое вино, просто вода — хоть знаешь, что пьешь. Мне казалось, что это лучший способ подстраховать себя, да и ее, на случай, если у нее появится искушение подсыпать мне в чашку или в стакан щепотку содержимого флакона. Чем черт не шутит? Ведь в черной кофейной субстанции взвесь ритуального порошка оказалась бы незаметной.

Да и в самом деле, кто мог гарантировать, что при своей непомерной фантазии Хэддл не замыслил чего-нибудь в этом духе? Если уж он решил увековечить свою память столь радикальным образом ― оставив частицу себя повсюду, ― он вполне мог позаботиться и о том, чтобы друзья носили его в себе в буквальном смысле слова.

К концу недели Анна попросила меня проводить ее в Довиль. Этот приморский курортный город в двухстах километрах от Парижа был последним этапом ее паломничества во Францию. Там ей предстояло высыпать пепел на пляже, в довильском отеле Норманди, четыре звезды, где они однажды переночевали, уже в период известности Хэддла. Помимо этого ритуал надлежало совершить в рыбном ресторане, находившемся в порту прилегающего к Довилю городка, а также в захудалой гостинице Виллервиля ― так называется населенный пункт выше по побережью, на пути в Онфлёр, ― где им довелось побывать в их первый совместный приезд в эти места.

Наш разговор состоялся в пятницу. Я предложил отправиться в Довиль на следующий день, воспользовавшись выходными, причем не поездом, что не транжирить на месте деньги на такси, а на машине. Я мог одолжить ее у друзей.

Анну всё устраивало. Но она настаивала на том, чтобы поездка состоялась обязательно в понедельник. Дата тоже имела какое-то значение. В нюансы я уже не вдавался, смирившись с необходимостью выполнять все ее требования безоговорочно, спорить всё равно было бесполезно…

Сизовато-бледная дымка, нагнетавшая некоторую скованность из-за неодолимого чувства, что в спину тебя кто-то провожает взглядом, затягивала ландшафт даже в полдень. Несмотря на март, поля вдоль скоростной автотрассы тянулись сплошь зеленые, как летом. Размытые пейзажи по сторонам с контурами далеких лесных массивов и среди них островки безжизненных селений то и дело приковывали к себе взгляд. Дорожный сплин повергал в состояние какого-то безвременья, когда вдруг перестаешь понимать, куда направляешься и зачем. По мере приближения к океану особый резко-белый солнечный свет становился всё более прозрачным, немного стеклянным. И уже вскоре покатые виды прибрежной Нормандии начинали вырисовываться настолько четко, что просматривался каждый мельчайший штрих этого доступного, земного рая и с трудом удавалось избавиться от чувства полного растворения в благополучной пустоте — без смысла, без названия. Дорогой мы с Анной почти не разговаривали.

Довиль встретил нас теплой ясной погодой. Безупречно чистый бирюзовый небосвод над морем казался еще более необъятным, чем над сельской бездалью.

При въезде в город я сразу повернул направо к яхт-клубу. Мы миновали причал с белеющим лесом из голых мачт, за пирсами выехали на бульвар, тянувшийся вдоль берега и пляжей. Когда мы достигли самого его конца, я развернул машину в обратном направлении, чтобы вернуться к гостинице Норманди; ее приземистые корпуса с полосатыми фасадами и хаотичной кровлей уже остались позади.

Мы миновали отель Руаяль, на вид безжизненный, здания казино, и я припарковал машину слева от ворот Нормандии, тут же на тротуаре. Анна извлекла из сумочки кожаный несессер, выбралась на тротуар и засеменила ко входу.

Я дожидался ее уже минут десять, как вдруг увидел перед собой муниципальных полицейских, мужчину и женщину. Меня просили отъехать. Я мешал проезду и проходу пешеходов, хотя преспокойно мог припарковаться с другой стороны гостиницы, сделав небольшой кружок, — со стороны парадного входа в отель имелась стоянка.

С пеной у рта я стал доказывать, что если я выполню это требование, то разминусь со своей спутницей, которая зашла в отель всего на минуту, чтобы что-то спросить.

Препирательство обернулось бы наверное штрафом, Но Анна вовремя появилась. Сетуя на недисциплинированность водителей, полицейские перегородили движение, чтобы помочь нам вырулить на проезжую часть. Анна продолжала копошиться у распахнутой дверцы. Добросовестный полицейский укоризненно качал нам головой. Наконец, Анна заняла свое место справа от меня и, переведя дух, как только мы отъехали, рассказала, как всё произошло. В просторном холле оказалось людно, это упростило процедуру. Хотя к ней и прилип с любезностями один из служащих в тот самый момент, когда она раскупорила флакон…

От Нормандии мы свернули за угол, на рю Ош, выехали на центральную улицу Довиля, запруженную машинами, но вскоре попали к городскому мосту, за которым начинался Трувиль ― вплотную примыкавший к Довилю заштатный рыбацкий городок и заодно пестренький курорт средней руки. В конце главного бульвара, который упирался в очередное казино, я вновь припарковал машину, но на этот раз, чтобы не нарваться на нарекания, потрудился уткнуть машину капотом в тротуар на пешеходной «зебре».

Был обеденный час. На террасе ресторана, с солнечной стороны бульвара, каждый уголок был залит чем-то топленым. Попахивало почему-то медом. И за столами, выставленными вдоль тротуара, не было ни одного свободного места. Ресторанная публика буквально теснила друг друга локтями.

Мы вошли во внутренний зал, где было свободнее, и прошли к стойке бара. Анна заказала menthe-à-l’eau. Взяв с меня пример, она не первый раз заказывала в кафе эту детскую микстуру, смесь воды с зеленоватым сиропом из мяты. Не дожидаясь, она отправилась заниматься своим делом, куда-то вглубь заведения и чуть ли не в уборные. Воспользовавшись ее отсутствием, я отважился на двойной эспрессо и на всякий случай заговаривал зубы гарсону.

Когда процедура и здесь была завершена, мы вернулись к машине и уже через несколько минут выехали за черту города и по прибрежному шоссе направились в сторону Онфлёра, а точнее в приморский городок Виллервиль, в котором находилась гостиница Бельвю. Виллервиль был последним этапом нашей поездки.

Некогда рыбацкое селение, вдоль и поперек изрезанное узкими улочками, в недавнем курорт, но уже успевший прийти в упадок, Виллервиль производил унылое впечатление. Отель Бельвю, лицевым фасадом обращенный к морю, подпирал крышей небо на всхолмье. Судя по всему, отель представлял собой наиболее респектабельное заведение околотка.

Въехав в арку гостиничного двора, мы оказались на просторной автостоянке. Анна выбралась из машины, огляделась по сторонам и направилась к каменной лестнице, уводившей в густо разросшиеся садовые заросли. Внизу, с обратной стороны, видимо, и был главный вход в гостиницу.

На этот раз ждать ее пришлось дольше обычного. Теряя терпение, я вышел из машины и расхаживал по гравию, вслушиваясь в его хруст у себя под ногами. У меня было такое чувство, что я принимаю участие в ограблении. Чтобы не привлекать внимания, я решил посидеть на скамейке. И наконец Анна показалась на лестнице.

Поспешно приблизившись, она села рядом на скамью и воровским жестом отряхнула ладони.

— Всё.

— Удалось?

— Нет… Удалось, но не туда. Он просил в вазон с розами, на комоде в вестибюле. А там нет никакого вазона… Высыпала в кадку перед входом. С гортензиями.

— Ничего. Так даже лучше, ― заверил я. ― Получается, на виду. Все мимо ходят.

Анна скользнула по мне удивленным взглядом. Комментарии были, конечно, лишними. Последнее, что нам оставалось, это попасть на виллервильский пляж. Мы молча отправились к машине.

Выехав на улицу, выводившую к морю, метров через сто мы вырулили на крутой спуск к каменной набережной и попали на променад.

На торчащих шестах трепыхались от ветра пестрые флажочки. Они придавали набережной праздничный курортный вид. По темно-синему небу быстро плыли размытые облака. Небосвод казался здесь неожиданно низким. Облака едва не задевали береговые холмы. Вдали же, над самой линией горизонта, в размывах между облаками, глаз нежили бирюзовые просветы, впечатление от которых было вдвойне манящим над изрытыми серостью водами Ла-Манша.

Море простиралось перед глазами, словно перепаханная плугом пашня, светлея по краям и местами, там, где солнце прорывалось сквозь облака, приобретая зеленоватый, почти болотистый оттенок. С другой стороны устья Сены ― здесь река и вливалась в Атлантику ― просматривался Гавр с его скоплением нефтехранилищ. Плоскими, цилиндрической формы баками была усажена вся линия берега. На рейде стояло несколько крупнотоннажных океанских судов. Еще левее белели два паруса. Воздух был наполнен запахом водорослей и детрита, почти как в Бретани…

Мы припарковали машину и прошли в конец променада, где виднелся спуск к воде. Перед оградой очередного яхт-клуба ступеньки вели к пляжу, отгороженному от волн волнорезом, а чуть дальше впечатляющих размеров валунами. Спустившись на песок, мы прошли левее.

Стараясь не обращать на меня внимание, Анна извлекла из чехольчика свой флакон. И вдруг лишившись хладнокровия, она застыла на месте и беспомощно косилась на меня. На лице у нее появилась неуверенность в себе, что-то неожиданно тоскливое.

— Надо же, такое невезение! ― сказала она, надев черные очки и обведя взглядом пляж.

— Что-то не получается?

— Ветер в лицо. Попробуй брось против ветра?..

— Нужно выждать момент, ― сказал я.

— Долго ждать придется.

— Давай я попробую, ― предложил я. ― Обязательно нужно насыпать в ладонь? Или можно так, из флакона?

— Нет-нет, я сама…

Со стороны лестницы, по которой мы спустились на пляж, к нам приближалась пара с ребенком и собакой. Мы решили дать семейству пройти мимо. Однако пес, веймарский брак серебристо-серой масти, быстренько искупавшись и выбравшись на берег, подбежал прямиком к нам и стал что-то вынюхивать вокруг наших ног. Анна в ужасе задрала кулак с флаконом вверх, держала его высоко над головой и даже вытянулась на цыпочках.

Пес недовольно зафыркал, но затем, подчинившись команде хозяина, побежал за ним следом. Семейство вернулось к валунам и исчезло из виду.

Анна подвернула край брюк, откупорила флакон, насыпала порошка в ладонь, убрала склянку в карман, пересыпала пепел из левой ладони в правую и, морщась от холода, вошла в воду чуть ли не по колено.

С каким-то суеверием я следил за каждым ее жестом. Ветер и не думал утихать. С моря налетал порыв за порывом. Ей пришлось стоять в ледяной воде и ждать. Улучив удобный момент, Анна размахнулась и метнула содержимое кулака в волны.

И не рассчитала. Облачко пепла ветром сдуло к берегу. Взвесь попала мне в лицо. Отвернувшись, я пытался прочистить глаза. От жгучей рези странным образом мутнело в затылке. Но я наверное преувеличивал свои острые ощущения, их раздувало само воображение. Ведь я вполне отдавал себе, что именно попало мне в глаза. В это было как-то жутко вдумываться.

— Ужас… Тихий ужас! ― лепетала Анна, выйдя из воды и разглядывая мои глаза, пока я раскрывал пальцами веки. ― Что, даже до воды не долетело?

— Наверное, не всё. Что-то долетело. ― Мне хотелось ее успокоить.

Подступив к краю подползшей к ногам воды, я наклонился, чтобы намочить носовой платок.

— Нет-нет, соленой воды еще не хватало… Я и так очищу, ну-ка… ― приблизившись ко мне вплотную, уголком платка она стала что-то выбирать из-под одного века, затем из-под другого.

— Моя мать любила говорить: в чужом глазу каждый сучок подмечаешь, а в своем бревна не видишь, ― сказал я; сцена и вправду что-то напоминала.

— Бревна у тебя нет. Ни в левом, ни в правом, ― заверила Анна. ― Всё, по-моему. Больше ничего не вижу. Всё так же режет?

— Зачем бросать в воздух? Если я правильно понимаю, главное, чтобы растворилось в воде? ― сказал я. ― Почему не насыпать в бутылку? Я войду в воду и зашвырну ее подальше.

— Ты прав, бутылка подойдет, ― согласилась она. ― В воде ведь само растворится?

Анна повернулась лицом к морю, что-то разглядывала. Подбородок ее дрожал.

Я огляделся. Рядом с мусорной корзиной валялась пластмассовая бутылочка. Я сходил за ней, наполнил бутылочку на одну треть песком и протянул ее Анне.

Она всыпала внутрь остаток флакона, вернула потяжелевшую бутылку мне. Я разулся, прошел к волнорезу и с осторожностью влез на него босыми ногам. Заросшая мхом, холодная и бархатная, как ковер, поверхность оказалась склизкой, идти было трудно. Кое-как доковыляв до конца, почти до шпиля, за которым в волнах уже плясали буи, огораживающие пляж, я что есть силы запустил бутылку в море…

Вверху на променаде, в баре-ресторане Casino мы заказали по чашке кофе. Анна попросила себе еще и «Джек Дэниелс» без льда. Я последовал ее примеру.

— Ты же весь промок, до нитки! ― спохватилась она, заметив, что брюки на мне мокрые от бедер до низу. ― И глаза уже красные! Ты заболеешь.

— Высохнет, ― заверил я. ― Я почему-то никогда не простываю на море.

— Ну вот, теперь можно вздохнуть… ― Она расправила волосы, натянула на подбородок свитер и задумчиво смотрела в окно. ― Как мне всё это надоело, ты бы знал!

— Мотания?

— Эта история… с пеплом. Езда тоже, конечно.

Я понимающе молчал.

— Джинн просил. Не могла же я наобещать просто так… ― Она словно оправдывалась.

— Нет, конечно. Всё правильно, ― поддержал я. ― Да он и в Москве, наверное, тоже попросил рассыпать? ― спросил я.

— Не в Москве… под Калугой. У мамы на даче. В левкои вокруг беседки. Ему нравилось там высиживать часами… А тебе как будто не надоело?

— Один я бы никогда сюда не попал… Но я не жалею, ― успокоил я ее. ― Да и с погодой повезло.

Она наградила меня скептическим взглядом, и на лице у нее опять появилась уже знакомая мне тень. Нам принесли два бурбона и кофе. Вместе с виски кофе был как-то некстати.

Пригубив свой стакан, Анна сморщилась. Но в следующий миг, несмотря на синеватые щеки, лицо ее просветлело. Уставив в меня по-новому недоверчивый взгляд, она произнесла:

— Вообще ты какой-то бездомный и ни на что не жалуешься… Тебя домой не тянет? В Москву, я имею в виду.

— Где он, мой дом? Туда приезжаю, тоже чувствую себя бездомным. Сюда попадаю ― такое чувство, что уехал и входную дверь забыл закрыть… Дома у себя, на ключ. А где у себя ― непонятно.

— Всё ясно с тобой. Там лучше, где нас нет?

— Примерно так… Хотя можно утверждать и обратное.

— Если бы не Джинн, я бы никогда там не осталась, в Америке, ― сказала она. ― У меня другое чувство. Кажется, что приговорила себя к высшей мере сама, уехав. ― Анна водрузила кулаки на стол и кивала сама себе. ― А теперь непонятно, что делать. Катюшка учится. Да и как заниматься его делами оттуда, из Москвы? Каждый день то одно валится на голову, то другое.

Уставившись на группу прохожих за окном, вдруг поднявших на тротуаре настоящий гомон, все хором они над чем-то хохотали, мы некоторое время молчали.

— С долгами хоть рассчитались?

— Более-менее. Сначала был потоп какой-то. Тихий ужас… Нам повезло с адвокатом. Всё уладил. Да и денег почти не берет. Почитатель. Бывают же такие! Кстати, какая же я бестолочь! Да я же самое главное забыла! ― Анна вскинула на меня невидящий взгляд и сорвалась с места. ― Я на секунду. Дай мне ключи… Нет-нет, ты сиди, сушись, я сама…

Я протянул ей ключи от машины. Она ушла и через пару минут вернулась с какой-то книгой. Открыв ее на титульной странице, она показала мне дарственную надпись с моим именем и объяснила:

— Это та, последняя… Ну, ты помнишь.

Я повертел в руках небольшой, увесистый томик. На твердой обложке темно-синего цвета крохотными буквами было выведено только название. «The Life and Death of John Who». Без имени автора. Добротная бумага, наподобие веленевой. Книга была небольшая, чуть больше двухсот страниц.

— Это не подарок, а подношение, ― сказал я. ― Спасибо. Я сам хотел тебя попросить, но всё думал: а что если я не попал в список? Поставлю человека в дурацкое положение…

— Что ты! Он тебе первому хотел вручить. Просто не хотел посылать по почте.

Мне показалось, что она преувеличивает. Но какое это имело теперь значение?

— И чем всё закончилось? Страсти утихли? ― спросил я.

— Эта история? С мизерным тиражом? С тех пор как эту вот купить невозможно, другие книги вырывают с руками. Его книги, даже старые, стали приносить столько денег, трудно поверить! Когда его не стало.

— Да, закон подлости. Сколько энергии он тратил, чтобы прокормить себя… ― Мне хотелось хоть чем-нибудь ее поддержать.

— Вообще я так рада, ты не представляешь, что он смог это сделать… Смог осуществить эту идею до конца. Ведь странно всё, на первый взгляд? Он как освободился после этого. Хотя и жаловался. Говорил, что недоделал. Но как всегда… Все были поражены. Все, кто честно к нему относился. И ему было так легко под конец… Когда уже ничего нельзя было сделать, и он страдал… Это было ужасно… Он ведь отказался от анальгетиков. Боялся проспать свою смерть. Так он шутил… ― Помолчав, Анна добавила: ― Он меня еще кое о чем попросил. То есть тебя.

— Джон?

— Хотя, давай потом… Сейчас не хочется об этом. Потом, ладно?

Я не настаивал, хотя и сгорал от любопытства.

— Нам еще три часа тащиться до Парижа. Нет сил… даже думать об этом, ― произнесла она.

— Два, а не три.

— Всё равно… Послушай, может, переночуем здесь? И уедем утром? Там наверху, может быть, есть свободные номера?

Это был не просто каприз, я прекрасно это понимал. Эпопея подошла к концу, свой странный «долг» Анна выполнила. И мне казалось очевидным, что после всех пережитых ею приключений, да еще и затянувшихся, ей нелегко поставить завершающую точку, поэтому она и пыталась, возможно, не сознавая этого, отодвинуть развязку.

— Могу сходить узнать, ― предложил я.

— Согласен? ― оживилась она.

Свободный номер имелся всего один на третьем этаже, с ванной. Я собирался идти назад в кафе, теперь уже в полной уверенности, что нам нужно ехать без оглядки в Париж. Но краснолицый, улыбчивый хозяин, наметанным глазом определивший, что я в чем-то не уверен, окликнул меня, когда я был уже на выходе, и предложил другой вариант ― «запасной, зато экономичный». В мансарде, под самой крышей, у него имелся запертый крохотный номер. В нем собирались делать ремонт, но если я действительно нуждаюсь, он был готов сдать этот номер, в придачу к первому, с ванной, всего за сотню тогдашних франков.

Мы поднялись взглянуть на комнату. Кособокими потолками мансарда походила на мою давнишнюю квартирку на улице Муффтар, вид у комнаты был убогий. Так, наверное, выглядит изнутри скворечник, подумал я, Хотя из окошка, крохотного как амбразура, открывался вид на вечерний Ла-Манш.

Все тот же нюх подсказал хозяину, что я не знаю, как быть, и он предложил дополнительную скидку в цене за оба номера, скворечник обходился почти бесплатно…

С наступлением ночи двор гостиницы наполнился ярким лунным светом. Просматривался каждый цветочный куст. На деревьях и на зеленых оградах вырисовывался каждый сучок. По бледно-серому небосклону, как и днем, стремительно передвигались громоздкие тени облаков, на светлом фоне выглядевшие темными, как на негативе. Издали, скорее всего с Гаврского мыса напротив, доносились заунывные гудки маяка с ровными продолжительными паузами. А слева, недалеко от берега, или уже над сушей, трудно было разобраться, мерцал какой-то красный глаз. Мигание с тройными импульсами тоже подчинялось какому-то ритму. И лишь позднее до меня дошло, что это и есть, по-видимому, вход в фарватер Трувильского порта. Ничего другого в той стороне быть уже не могло. Из-за луны море даже ночью просматривалось вдаль на несколько километров…

Лежа на кровати, я всматривался в нависающие дубовые сваи отвесного потолка, почему-то прокручивал в голове эпизоды из своей жизни на рю Муффтар, вслушивался в шум прибоя, который волнообразно нарастал, опять и опять стихал, уносимый ветром в сторону, и думал о том, что всё это уже когда-то было со мной. Казалось странным думать, что только теперь, после приключений с Анной, Франция вросла в меня какими-то новыми корнями. В ее уютной миниатюрности было что-то от комнатного банзая, который, при всей своей капризности, не нуждается в глубокой почве и распускает сень, симметричную корням, тем более широкую и живописную, чем мельче почвенный слов, в которую растение посажено.

Раздался стук в дверь. Кому я мог понадобиться? Я поднялся с кровати, прошел к входу и отодвинул допотопную щеколду.

На пороге стояла Анна. Да и кто это мог быть еще, кроме нее? В белой атласной пижаме, на которую она потратилась в соседнем магазинчике перед самым закрытием, вид у нее был свежий и неожиданно домашний.

— Не спишь еще? Можно?

Я посторонился. Она вошла. И в тот же миг я с опаской поймал себя на мысли, что и это когда-то со мной уже случалось.

— Не спится, ― вздохнула она, пристраиваясь в тесном кресле, заваленном одеждой. ― Тоже бодрствуешь? ― Обняв себя за плечи, она остановила на мне загадочный взгляд, достала из нагрудного кармашка пижамы сигареты, а из бокового плоскую бутылку. ― Хочешь?

Я взял бутылку, приложился к горлышку и пошире открыл окно, чтобы она спокойно могла курить.

Она отпила глоток после меня и сильно поморщилась. Мельком встретившись взглядами, мы некоторое время молчали, стараясь пересилить внезапно охватившую нас неловкость.

— Ты о чем-то хотела меня попросить, ― напомнил я, ― то есть Джон…

— Сейчас? Нет, я не в состоянии.

Гул прибоя за окошком опять стал нарастать.

— Я могу остаться на ночь? ― спросила она, не глядя на меня. ― В этой комнате?

— Мне придется спать в кресле, в котором ты сидишь, ― помолчав, ответил я.

Не отваживаясь поднять на меня глаза, она безмолвно трепала пальцами край пижамы.

— Однажды мы уже выясняли отношения, ― добавил я, пытаясь тактично напомнить ей об аналогичном случае, когда однажды, повздорив с мужем, она напросилась ночевать ко мне на площадь Иордана. ― Получилось очень глупо, если помнишь. Сейчас и подавно.

— Что подавно? ― Она взглянула на меня с каким-то упрямством.

— Для меня всё это слишком нереально, ― выдал я первое, что пришло на ум, силясь не проронить чего-нибудь обидного. ― Мне кажется, что если я окунусь в это новое измерение, я в нем и останусь… Останусь болтаться в невесомости, подвешенным. Жить нужно в реальном мире.

— Не понимаю… Я, что ли, нереальна? Или вообще?

— Я даже не знаю, как это объяснить… Я слишком серьезно отношусь к нему. К Джону. По-прежнему. Его образ для меня неприкосновенен. Тем более сейчас. И потом, я с детства страдал нехваткой легкомыслия, ― стал я оправдываться, ― без которого…

— Ах, ты об этом… ― она громко перевела дух. ― Боже мой, как глупо! Я не это имела в виду… Просто страшно там одной. Такое чувство, что он сидит в углу и смотрит.

— Кто он?

— Да Джинн. Кто же еще?!

Она встала, поставила фляжку с коньяком на столике, просеменила босыми ногами к двери и, прежде чем исчезнуть, обронила:

— Спокойной ночи.

Минут через пять я решил всё же проведать ее. Хотелось загладить свою оплошность. Я постучал к Анне в номер, но она не открывала. Из-за двери доносились приглушенные всхлипывания.

Вернувшись в свой скворечник, я вспомнил про книгу, доставшуюся мне в кафе, извлек ее из кармана куртки и завалился с ней в постель, в этот миг еще не подозревая, какую встряску мне предстояло пережить.

Вдоль и поперек перелистав аккуратно изданный томик ― на экземпляре был проставлен №2, ― я пробежал глазами по вступительным строчкам, взглянул на последнюю страницу и пришел к выводу, что придраться не к чему. В глаза бросалась какая-то выпирающая наружу изысканность, исходившая, собственно говоря, не от содержания ― в него я пока не вникал, ― а от слога, от ритма письма. Выдержанная и отмеренная, словно метрономом, фраза выстраивалась плотной очередью. Я давно не читал по-английски серьезных текстов, язык Хэддла требовал усилий. Впрочем, усилий требовала и сама адаптация к его книжному голосу. При чтении опусов Джона в оригинале слух мне всегда резал некоторый фальцет, который я не мог не улавливать, слыша в голове его живую речь.

Теперь бросалось в глаза и другое. Ткань текста отдавала чем-то изотропным, как мне чудилось. Сюжет ― история копииста Ху ― существовал как бы сам по себе, в другой плоскости. Перечитывать страницы можно было вдоль и попрек, либо подряд, либо выборочно, не следя за развитием фабулы. Текст всё равно не приедался. Он вливался легко, как вкусная свежая вода.

Я полистал еще, и глаза уткнулись в следующие строки:

«Все, к чему ни прикасались бы мои руки, тут же рассыпалось как труха, как песок. Всё просыпалось сквозь пальцы… убывало, таяло, превращалось в ничто… Странно констатировать это сегодня, когда всё уже позади. Но так было с тех пор, как я себя помню… Так происходило с мыслями, с чувствами, с окружающим миром, с прошлым, с нью-хэмпширской природой, с женским полом… Со всем тем, что я хоть как-то умел ценить в тот или иной период моей жизни… Мир зрел быстрее, чем я. Плоть его не сгущалась, не отвердевала, не окаменевала, а разрыхлялась, стремилась к распаду… Внешнее астрономическое время, если предположить, что оно вообще существует, текло быстрее, чем то, которое я ощущал внутри себя… И я не помню минуты, секунды за всю свою сознательную жизнь, чтобы я этого не чувствовал, чтобы я не ощущал внутри себя зияния бездонной ямы. Смотреть в нее бывало жутко. И в то же время она манила к себе, всасывала в себя с какой-то неведомой и неодолимой силой… Вся моя жизнь ушла на противление этой силе. Мне самому это кажется сегодня полнейшей загадкой…»

Звучало искренне, но как-то слишком витиевато. О смысле можно было только догадываться. Я стал листать дальше, пока глаза сами не уцепились за другие строки:

«Именно благодаря своему заурядному опыту грешника я и пришел к пониманию того, что слово ― высшая форма бытия. Выше этого нет ничего в нашем земном мире. Слово ― божественный инструмент, при помощи которого можно изваять что угодно ― день, ночь, рай, ад, может быть, даже саму вечность, самого Творца неба и земли, хотя и говорят, что Он неописуем. Но в это я сознательно запрещал себе верить, чувствуя дух свой не доросшим до таких истин, неабсолютным…»

Я стал листать дальше. Глаза остановились на следующем:

«У Дэйзи были месячные. Это всегда протекало мучительно для нас обоих… настолько мучительно, что, взвесив все за и против, я не мог себе представить, как вынесу эту пытку в очередной раз. Несколько дней полного ада?! Упаси боже! В прошлый раз мы едва не перестреляли друг друга… И вдруг меня осенило: парижский заказчик уже два месяца дожидался от меня ответа. Достаточно было сообщить, когда я хочу приехать, и он купит мне билет… Но нет! Мне хотелось не просто встряски, а чего-то настоящего… И я подумал о рыбалке ― там же, во Франции…

Я позвонил в Париж. Мне сказали, что он уехал в Москву. В Москве была ночь, но я не мог отложить звонок до утра и набрал номер. К моему удивлению, мне в два счета удалось его разыскать, а затем и убедить… тоже в два счета… убедить в том, что в Бретани нас ждет самый большой прилив века… что такую рыбалку нельзя пропустить… хотя я прекрасно знал, что прилив с коэффициентом в 119, действительно самый большой в этом столетии, будет только через два года…

Наивная душа, он принялся втолковывать мне, что в такие большие приливы не рыбачат… Но я настаивал… И он естественно сдался. Мы договорились о встрече в Париже…»

Тут же предлагался портрет самого героя ― наивной души. Процесс узнавания мучителен наверное по определению, потому что заставляет посмотреть на себя глазами постороннего человека. Аналогично обескураживающее и щекотливо-знакомое чувство, родственное разочарованию, испытываешь, пожалуй, в момент примерки старенького костюма, вышедшего из моды и десять лет провисевшего в шкафу, когда вдруг лицезришь в зеркало заморыша, не способного заработать на более приличное одеяние. С этого места я вчитывался в Хэддлов опус, наиболее автобиографичный из всего им написанного — и в этом уже не было сомнения, ― с нарастающим напряжением.

«С утра до ночи мой друг чесал языком о рыболовстве, о чебаках, хватавших на кузнечика, за которыми он носился вприпрыжку с сачком по степи, разгоняя по норам сусликов, об Иртыше, вода в котором кишела рыбой, километровую ширь которого на закате переплывали гулящие коровы, а на обрывистых берегах по ночам мерцали, двоясь, волчьи глаза, и невесть о чем еще… Понимал ли он, в самом-то деле, за каким лешим я притащился в такую даль?! С наступлением темноты, после третьей или четвертой рюмки дрянного пойла ― я покупал коньяк втридорога, мотаясь за ним в ближайшее кафе, ― атмосфера кое-как разрядилась… Он больше не рассуждал о рыбалке и о смысле жизни… но стал вдруг рвать на себе рубашку, решив доказать мне, прибегая к простой арифметике, что русских сегодня не понимают, что они не заслуживают той участи, которую им уготовила мировая история… Народ, мол, хоть и поналомавший дров, способный отмочить что угодно, но всё же чистый, талантливый, а то и самый праведный на земле… В приступе патриотизма он клялся и божился, что клевета, обрушившаяся на голову его соплеменников и сами невзгоды ― не более чем происки «заговора» черных сил, заправляющих делами нашей Вселенной… Каких именно сил и чем они заправляют ― он не мог объяснить и лишь упирал в меня свои голубые глаза, прозрачные и немного дикарские, как у героя известного кинофильма про улетающих журавлей, благодаря которому никто из нас по сей день не решается, слушая весь этот вздор, встать и уйти, от души шарахнув дверью…

Закомплексованность, умалчивание о своих пороках, неприятие своего прошлого ― характерные черты не только падших людей, но и падших народов, и даже если вчера они на весь мир слыли великими… Но не объяснять же больному, приговоренному к смерти, что жизнь вообще не имеет иного исхода, чем смерть, и что, цепляясь за край, он только продлевает свои муки и теряет впустую последнее драгоценное время, отведенное ему на этом свете… Принципы, мораль, идеи ― вот то, чем не может быть сыт ни один из нас… И к превеликому благу нашему!.. Потому что они немедленно и неминуемо привели бы нас к краху…

Таков был мой гость… Мы проводили вместе уже вторую неделю, проедая мои деньги… В такси, в ресторанах, в магазинах я доставал бумажник и расплачивался, почему-то не решаясь признаться в том, что мои заработки не так уж велики… и даже уже не оспаривал своей барской привилегии платить за всё и за всех подряд… Так было проще… В конце концов, редко платит тот, кто должен или у кого больше. Скорее тот, кому легче заплатить. Закон прост, как архимедов, и он распространяется на людские отношения… Это и есть тот регулятор, который не позволяет богатому обобрать окружающих до последней нитки, бедному обнищать до утраты чувства собственного достоинства, глупому стать круглым идиотом, а человеку безнравственному ― превратиться в откровенного кровопийцу… Если бы не этот таинственный регулятор, являющийся, по-видимому, производным от хаоса и от законов, которым хаос подчиняется, мир давно бы лопнул, как мыльный пузырь, не выдержав адской совокупности людского эгоизма…»

Некоторые строки, помимо того, что они упрямо напоминали мне о наших дискуссиях во дворике пирьякской виллы и представляли собой перефразирование моих высказываний, хотя и освещали события в искаженном свете, не могли не наводить меня на печальные размышления о тщетности любой словесной аргументации в свою защиту, и сколь бы она ни выглядела неопровержимой, искренней. По большому счету словам наверное вообще никто не верит. А тем более словам, претендующим на искренность. Одна шелуха. До смысла не докопаешься. Нет, в словах нет ничего изначально тотального и абсолютного. Лишь одна утлая условность…

Возможны ли по-настоящему дружеские отношения между людьми, посвящающими себя творческим профессиям? Возможны ли настоящие, так называемые интеллектуальные отношения между мужчинами? Между людьми вообще? Вот о чем я спрашивал себя в тот миг и вот от чего вдруг приходил в отчаяние. Простых и ясных ответов не было и быть не могло. Ведь мир окружающий будет в большем выигрыше, говорил я себе, от нашей неудовлетворенности, от разочарованности в себе и даже от недоумения, которое мы можем испытывать перед самыми простыми вещами. Всё это охлаждает в нас никчемный пыл, ревность не по разуму. Ведь телячий восторг, того и гляди, подтолкнет к невоздержанным действиям. А действия приведут к неизбежным промахам…

Затем я наткнулся на самое пикантное. Передо мной было подробное описание наших совместных пирьякских приключений. Художник Ху совершал поездку на пару с русским приятелем, приехавшим его, уже больного, навестить. Здесь у Хэддла и подавно всё было полным перевертышем:

«С началом прилива оголившийся и озаренный лунным светом берег в районе Баядернской бухты представлял собой апокалиптическую картину… Зловещее нагромождение валунов, лоснившихся от какой-то слизи. Под каждым из них что-то скреблось, копошилось, пыталось выбраться на свет Божий… Повсюду протоки с черной мертвой жижей, глубину которых на глаз определить невозможно… Доносящееся со стороны океана ритмичное сопение ― словно кто-то живой прятался от глаз в этой мутно светящейся темноте. Мне даже мерещились впереди два мерцающих зеленых глаза… И ни души вокруг!.. Я не ожидал от себя ничего подобного… Не ожидал этого страха ― неодолимого, животного… И уж тем более не рассчитывал что-то выудить на адское рыболовное устройство! Ни на секунду я не верил в успех дела, даже когда уламывал этого увальня взяться за изготовление перемета…

После того как злополучная рыбина ― пятнистый сибасс более четырех килограммов весом ― был оглушен, вытащен за жабры из воды и снят с крючка, я вдруг подумал, что сегодня Пасха… Для первых христиан, которых заживо скармливали зверью, рыба являлась символом, она служила для распознавания друг друга… Было ли это совпадением?.. Нет, в совпадения я не верил… Но если всё это действительно так, то каким, спрашивается, невероятным знамением подытоживались наши дискуссии ― о добре и зле? ― перед тем, как наши отношения лопнут раз и навсегда! Как поверить в такую случайность?.. Здесь было что-то зловещее… А впрочем, в тот момент я больше переживал о другом. Как могу я заявиться домой с таким трофеем? Войти, бросить рыбину к ногам этого губошлепа?..

Будоражащий свет луны… свежий морской воздух из-за насыщенности запахами тления, исходивших от камней и водорослей, казавшийся липким… ленивое, клейкое плескание волн, несметное изобилие жизни… Я впитывал в себя каждое мгновение… И в то же время, неведомо откуда, в меня закрадывалось новое неожиданное чувство… Я знал, что часть моего существа, часть моей души будут запечатлены здесь, в этой осязаемой бесконечности, навеки вечные… Я знал, что эту мутную, неотстоявшуюся смесь восторга, экстаза, любви, страха и ненависти я испытываю в последний раз в жизни… Но даже пасхальная луна, озаряющая вечное черное небо над головой и землю под ногами, представляла собой нечто плотское в эту минуту… плотское, но более вечное, чем я сам…

Когда мы сгинем с этой земли, даже прах и пепел, в который превратятся наши останки, где бы он ни был погребен, в какую бы стену он ни был замурован, а то и просто ссыпан в яму с компостом… даже прах и пепел однажды тоже смешаются с землей и водой… Но крупица этого праха, этого пепла… пусть самая мизерная… пусть всего лишь одна молекула… рано или поздно окажется в той рыбе, которая была поймана при жизни… Время ― удел простых смертных. Для тех, кто однажды ощутил на себе дыхание истины, его не существует… Как не существует никакой мировой линии. Никаких множественных миров. Вместо этого ― вектор необратимости и бесформенная вечность… Вот поэтому, стоит однажды попасть в нее, в вечность, подобному мотыльку, плюхнувшемуся в сосуд с чем-то жидким и вязким, из нее уже не выбраться. Невидимый навсегда отгородился от нас. Не стенками сосуда, которые мы пытаемся нащупать вслепую. А самим их отсутствием… Будущее сливается с прошлым… Жизнь сливается со смертью… Время не абсолютно, оно расщепляется… В этой безысходности, в этом невидимом замкнутом круге и кроется ответ на все вопросы…»

Когда до меня дошло, что сегодня было как раз 10 марта ― та самая дата, на которую Джон Хэддл ссылался во внутреннем монологе спятившего художника Ху, — я спросил себя, случайно ли Анна оказалась в этот день в этой дыре? Получалось, что сегодня и был самый большой прилив, самый большой за последние сто лет.

С суеверной дотошностью выполняя инструкции мужа, она, скорее всего, даже не подозревала об этом. Но тогда случайно ли то, что я мучаюсь бессонницей в этой каморке? Под дубовыми сваями, напоминающими мне рю Муффтар? Случайно ли то, что я читаю эти страницы именно здесь, в Виллервиле?

Все вдруг казалось каким-то невероятным фарсом. Меня пронизывало мучительное чувство ирреальности происходящего. Вязкое обволакивающее чувство внутреннего раздвоения наполняло меня всего, с головы до ног. Как можно было всё это скомбинировать? Как мог Хэддл рассчитать всё наперед с такой точностью?

В следующий миг усомнившись во всем, усомнившись в себе самом до такой степени, что немедленное, сиюминутное разъяснение казалось мне необходимым, как воздух, я решил позвонить портье. Был уже второй час, меня могли принять за лунатика. Но выбора не было.

— Да, совершенно верно. Сегодня самый высокий коэффициент прилива, зарегистрированный в этом веке, ― сонно, но складно отрапортовал портье, долго не подходивший к телефону. ― Говорят, следующий прилив такой величины будет только в две тысячи пятнадцатом году.

Все сходилось. Даже не верилось. Я извинился за поздний звонок, косноязычно пожелал разбуженному французу «спокойного продолжения ночи», перепутав французский язык с русским, русский со своими мыслями. И как только я положил трубку, я вновь ощутил вязкое и мучительно растяжимое чувство размножения реальности, скатывания в бездну с бесчисленным количеством измерений, но теперь во сто крат усилившееся, окончательно лишающее реальность плоти, делая ее невесомой. От этого хотелось вскочить с кровати, за что-нибудь вцепиться руками, позвать на помощь.

С одной стороны, перед глазами у меня были всё те же дубовые перекрытия потолка. Вдали был слышен всё тот же вечный прибой океана, но в мыслях маячила Москва, моя новая жизнь без постоянного места жительства. И меня обуревало желание начать всё с нуля и где угодно. Если нужно ― у черта на куличках.

С другой стороны, всё было по-старому. Прежней была не только моя жизнь, но и окружающий мир, с точностью муляжа заполнявший все выемки, все пустоты реальности. Прежними оставались мои отношения с Хэддлами, сам Джон, который и был во всем этом и не был…

Я чувствовал его присутствие. Он находился где-то рядом и действительно наблюдал за всем. Теперь-то я понимал, что Анна имела в виду, попросившись ночевать ко мне в комнату. И мне вдруг показалось, что раз уж Джона нет больше в буквальном смысле слова, то он существует повсюду. Не прах, оставшийся от его кремированного трупа, от обтянутой кожей груды костей и разлагающейся требухи. А он сам, воплотившийся в вымысле, который окружал его всю жизнь, и продолжает жить своей жизнью после него, как что-то более реальное, чем он сам.

Джон Хэддл был в гостиничной каморке, в которой я дожидался наступления рассвета, будто зверь, загнанный в клетку. Он был в шуме прибоя, доносившемся со стороны океана. Он был в каждой мысли, которая приходила мне в голову. Он был повсюду. Он был реальнее, чем сама реальность. Мне казалось, что он был даже в том, чего могло не быть…

В девять утра, чувствуя себя опустошенным, но до странности хорошо выспавшись, я постучал в дверь Анны.

Ответа не последовало. Я спустился в нижний холл в полной уверенности, что застану ее в зале ресторана за завтраком, ведь с вечера мы попросили, чтобы завтрак не приносили в номера, проще казалось встретиться внизу. И когда я миновал ведущий к конторке коридор, меня окликнули.

Это был молодой портье, тот же, что и вчера. Я не был уверен, что именно он ответил ночью на мой звонок, и ограничился простым приветствием. К моему удивлению, портье пригласил меня в служебную каморку, находившуюся тут же, сбоку от входа. Он хотел мне что-то передать.

Там он и протянул мне толстый запечатанный конверт. Загадочная конспиративность, с которой всё это было проделано, что-то нелепое в самой сцене наполняли меня дурными предчувствиями.

Моя «спутница» в шесть часов утра отбыла в Довильский аэропорт, огорошил он меня, чтобы успеть на местный авиарейс.

— С чего вы взяли? На какой еще рейс?

— Она попросила, чтобы я зарезервировал ей место на рейс в Париж.

Вернувшись к ресторану, где оказались занятыми всего два столика, я сел у окна, попросил кофе и машинально наблюдал за беспробудно будничной обстановкой.

Соседние столы уже готовили к обеду. С чего теперь начинать, я понятия не имел. Распечатать конверт, переданный Анной, сразу даже не пришло мне в голову.

В конверте лежал чек на круглую сумму в двести тысяч долларов, выписанный на чье-то незнакомое имя. К чеку прилагалось подобие сертификата. Составленная на бланке французского нотариуса, бумага подтверждала подлинность подписи Хэддла. В приписке уточнялось, что возможна и другая форма оплаты, если чек по какой-либо причине не устроит получателя. Кроме того, прилагалась бумага с печатями ― дарственная на дом, что-то в этом роде. И, наконец, мне адресованное письмо. Письмо было написано по-английски и не было датировано:

Надеюсь, простишь мне эту странную форму обращения, если по какой-нибудь причине моя эпистола застанет тебя врасплох. Энни пообещала проявлять такт. Я уверен, что она делает всё так, как я попросил. Бедняжка! Представляю, как ей нелегко!

Ну вот, теперь можно спрягать глаголы в прошедшем времени. Меня уже нет. Но нет повода для расстройства, поверь мне. В конце концов, участь Д. Х., в этот час отчитывающегося за свои похождения ― там, в другом мире, ― не так уж печальна, если прикинуть. Рано или поздно всех нас ждет эта метаморфоза. И если смотреть на вещи трезво, какая разница, происходит это днем раньше или днем позже? Ну, согласись! Как же мы не любим смотреть на себя здраво.

На душе у меня спокойно. То есть, я хотел сказать, было спокойно. Вопросов нет. Туман рассеялся. И даже если приходится, увы, констатировать, что смерть, неминуемость которой всё расставляет по своим местам, не придает жизни какого-то особого смысла, не выделяет в ней никаких, казалось бы, контрастов. О нет, всё выдумки! Смысла в ней ― в смерти ― ровно столько же, сколько его было в жизни. Выводы делай сам.

Хотя разве не навязчивая идея ― постоянно рассуждать на одну и ту же тему? Смысл жизни!.. Есть ли что-то более расплывчатое? Ты, наверное, задаешься вопросом, не можешь удержаться: раз он так добивается последних объяснений, раз так нарывается на серьезный разговор, не раскопал ли он хоть что-нибудь напоследок, уже в критическую минуту?

Когда стоишь на пороге, легко быть честным до конца. Признаться, что жизнь я прожил неинтересную? Ради бога! Это так и есть, абсолютно неинтересную! Если бы не близкие, если бы не два-три человека, из-за присутствия которых, жизнь худо-бедно обрастала простым каждодневным смыслом (хоть в этом-то повезло!), она давно бы превратилась для меня в пустое времяпровождение, и я бы, конечно, укоротил все сроки. Сколько помню себя, я не переставал бороться с чувством, что все, что бы ни происходило со мной, уже однажды было. Когда протирал штаны за письменным столом, кто-то всё тряс меня изнутри за шиворот: хватит выкобениваться! Ты давно всё сказал, сколько можно переливать из пустого в порожнее! Когда мы с тобой гоняли на машине по французским дорогам, меня преследовало чувство, что мы давно исколесили всю Францию, со всеми ее захолустьями, и только транжирим деньги на бензин. Когда изменял жене, казалось, ну вот, опять тот же нос, тот же запах плоти и греха, а затем те же кисло-сладкие угрызения, достойные мазохиста. Прости за амикошонство[11]. Но ты понимаешь, что я имею в виду. Радость познания? Объяснил бы мне кто-нибудь, что это значит! Страх перед незнанием ― да, этого я боялся как огня. А с другой стороны, что там можно найти, на дне колодца? И разве знание ― не колодец, из которого в нос тебе дышит черная, сырая неизвестность, и если задуматься, какая-то ненасытная, смердящая требуха. Не это ли есть преисподняя? Бр-р… Говорят, что в средние века страх пустоты бывал плодотворен. Благодаря ему выводились целые теории. Этот страх лежит в основе изобретения насоса, при помощи которого мы по сей день гоним столб воды из-под земли. Я не преувеличиваю, это реальный исторический факт, где-то читал об этом… Вот я и культивировал в себе, как умел, тихий ужас. Иногда он приводил к чему-то продуктивному. Например, к ясному пониманию того, что если не поднатужиться, то не удастся довести начатое до конца, и жизнь, какой бы она ни была и что бы ни светило с той стороны, окажется прожитой впустую. Ведь в нашем с тобой деле нет середины. Это как восхождение на вершину горы: есть подножие, есть пик. А между ними… Да что говорить! И вот с этим были связаны лучшие порывы? Дух захватывает. Да и не верится. Ведь жизнь закончена. Она ― снизу. А вершина всё там же ― над головой, за облаками.

Так где же он ― этот проклятый смысл? Стою на пороге, а по-прежнему развожу руками. Есть ли он вообще? Такое чувство, что главное для меня только началось, что я только-только успел приготовить снасти, и вот пора уже сматывать удочки.

Сегодня конец всему этому. Песенка спета. Наступил конец всему, даже пустоте и разочарованиям. Наступило разочарование в разочарованиях. Что удивительно, в глубине души я ни о чем не жалею. Разве жизнь не жертва? И как ни тяжело ее приносить, она необходима. Для чего? Для чего-то такого, что постигаешь только в последнюю секунду… Слов не хватает, чтобы объяснить всё это как следует. Проклятье!

О деле… Во-первых, что касается Анриетты. Ты был прав, сто раз прав. Я ею воспользовался. Самым беспардонным образом. Уж избавь от подробностей. Они описаны. Где ― ты помнишь… Не буду утверждать, что мое соскальзывание в никуда началось оттуда, с Биаррица. Было бы слишком просто. Но то, что там случилось, пробороздило всю мою жизнь. Впрочем, за жизнь мы успеваем понатворить столько скабрезного, что, если задуматься, невозможно даже определить, в какой момент мы теряем право называться честными и порядочными людьми… Всё это поздно дошло до меня. Но что еще ужасней, именно это внутреннее крушение и позволило мне писать. Я не преувеличиваю. Святая правда! Зашедшему в тупик пишущему собрату я бы даже посоветовал совершить что-нибудь непоправимое. Что-то такое, о чем он будет сожалеть всю оставшуюся жизнь. Результат гарантирован!

Тебе будет передан чек. Найди способ вручить его родителям Анриетты. Если такой возможности не представится, пусть эта сумма достанется Луи, ее сыну. Это очень важно для меня. На худой конец, передай прямым наследникам. В случае затруднений обращайся к нотариусу. Координаты его на доверенности. Его услуги оплачены.

И последнее… В Калифорнии мне досталась от отца небольшая рыбацкая хибарка. В двух километрах от моря, тихое место. Домик не был занесен в наше общее имущество с Энни. Я переоформил его на тебя. Энни не против. Ты можешь вступить во владение в любой момент. Нет другого места, где бы мне писалось так легко, как там. Но ты поймешь почему, когда попадешь туда. Не теряй времени! Я почему-то уверен, что всё это исчезнет уже при твоей жизни. Мир изменится. Он будет перекроен, да так, что нашего воображения сегодня не хватило бы, чтобы представить себе, каким он станет. Это неизбежно. Скорее всего, всё потонет во лжи, в фарисействе, и выгрести на поверхность удастся немногим. Но бояться этого тоже не стоит. Потому что мир, в котором мы живем, не единственно возможная форма бытия. Есть другие, ничуть не хуже. Звучит странно. Но нет времени на разжевывания. Поверь на слово ― это так. Это самое главное, что я хотел тебе сказать.

Не унывай! Все мы пытаемся выклянчить для себя как можно больше поблажек. От непонимания, что спасение, главное спасение, в другом. Ты был прав когда-то, утверждая, что необходимо полагаться на благодать. Почему эти проверенные истины с таким трудом до нас доходят? А еще больше был прав Августин Блаженный: собственными усилиями, без помощи свыше спастись невозможно. Беда в том, что благодать дается не всем, только избранным. И не по заслугам, что естественно было бы предположить, а просто так, как высшая милость. Поэтому и бессмысленно выгадывать что-то для себя лично. Личное ― это такая же иллюзия, как время…

У тебя припасен еще один аргумент: голый рационализм к добру не приводит, скажешь ты. В этом, мол, и причина всех недоумений. Даже теперь, мол, сидишь, кукуешь на том свете, а всё тебе мало, всё не можешь угомониться, всё что-то высчитываешь и выгадываешь.

Ты прав… Это и было моим главным просчетом. Но сами мы ничего здесь не выбираем. Если врата Небесного Чертога не были закрыты для меня наглухо, то не потому, что я переборол в себе сомнения ― в их существовании, в том, что эти ворота вообще куда-то ведут, ― а потому что научился понимать, что без этого мне будет еще хуже. Потому что это казалось мне полезным, представляешь?

Так-то. Остается быть выше своих сомнений. Где эта высота? Где она?.. Не на этой земле ― это уж точно. Недаром сказано: «Возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты и в прах возвратишься…»

1996–2005

Конец романа

Примечания

1

Мир должен состоять из всего (франц.).

2

Закомплексован (франц.).

3

Взбалмошная пара (франц.).

4

Опасная связь (франц.).

5

Грэхем Стэмп, автор исследования «Джойс и конец истории», известный в США своими радикальными эстетическими взглядами, в особенности выдвинутым некогда тезисом, согласно которому американский роман и жанр романа вообще вырождается во всей мировой литературе; любителю американской литературы знаком по выступлениям на страницах еженедельника «Нью-Йоркер».

6

Дэвид Герберт Лоуренс, выдающийся английский писатель начала XX века. — Примеч. ред.

7

Недоноски (франц.).

8

Лавочники (франц.).

9

Имеется в виду Бытие. ― Примеч. ред.

10

Оригинальное название The Life and Death of John Who.

11

В оригинале по-русски. — Примеч. авт.

Content

Антигония
Роман
Вячеслав Борисович Репин

Вместо предисловия

Часть первая Зона

Часть вторая Анриетта

Часть третья Смежные пространства

Примечания